Николай Старинщиков

Прокурорская крыша

Я по смерть кормить тебя буду!

Я лучше зипун свой последний продам,

Пойду в кабалу, а тебя не забуду,

И крошку с тобой разделю пополам.

И. С. Никитин. «Порча»

Глава 1

Какой-то умник сказал, что старого человека болезни не беспокоят. В старости их, мол, становится слишком много, чтобы переживать по каждой в отдельности. Это он, конечно, загнул от незнания предмета. Болезни еще как беспокоят.

Александр Сергеевич повернулся на другой бок, скрипя кроватью, и тяжко вздохнул. Сна – ни в одном глазу! А еще говорят, что можно привыкнуть к одиночеству.

Сергеич поднялся и стал бродить в потемках по квартире, пользуясь светом снаружи. От кровати – к окну. От окна – в коридор, оттуда на кухню.

Однако бродить вскоре тоже надоело. Сергеич у окна остановился, прижавшись коленями к теплой батарее. Весна за окнами. На темном асфальте блестит вода. Лушников любит этот сезон. Скоро он уедет на дачу до самой осени. Квартиру сдаст под охрану и будет жить себе на вольном воздухе. В сельской местности вернется здоровый сон, голова перестанет кружиться. А Тамара Борисовна станет к нему приезжать. Непременно… Поскольку летом в городе лучше не жить – экология здесь никуда не годится. Вот опять голова закружилась, а в груди как бы замерло…

Сергеич уцепился рукой за форточку и с трудом отворил. Болезнь привязалась к нему с самой осени. И, что характерно, определить не могут в больнице, что за слабость такая у него в организме. Врачи говорят, что это надолго. На всю оставшуюся жизнь, хотя и не смертельно. До ста лет можно прожить с таким недугом – для того и лекарства существуют, чтобы поддерживать человека.

Лушников устал думать, его вдруг потянуло в сон.

«Слава тебе, господи! – подумал он, боясь спугнуть сонливое состояние. – Кажись, усну…»

Он вернулся к кровати, лег на бок. Укрылся. И сон снова незаметно и крепко овладел телом.

Во сне Лушников снова летал над бесконечными джунглями, а позади у него сидела его жена – Лушникова Ирина, живая и здоровая. Сергеич удивлялся: каким образом она там разместилась, если самолет одноместный?

В воздухе кружил противник. Это были самолеты с американскими звездами. Санька Лушников, молодой лейтенант, летал над Вьетнамом. Без документов в карманах…

На этот раз его подбили. Самолет, увеличивая скорость, пошел штопором в землю.

Ирина вцепилась ему пальцами в плечи и кричала изо всех сил:

– Чем ты раньше думал, старый дурак?! Нежели тебе до сих пор не понятно?!..

После падения Александр Сергеевич долго соображал. Тишина. Будильник щелкает электрическим механизмом. В квартире все тот же полумрак.

Лежа на полу, ощупал лицо. Так жаль, что кончился полет. Ирина была рядом – рукой дотянуться можно…

Сергеич опять забрался на кровать, отвернулся лицом к ковру, подтянул одеяло и тут же задремал. Теперь без сновидений.

Проснулся поздно. В голове снова стоял вчерашний гул, словно трактор работает за углом. На самом деле никакого там трактора нет – проверено неоднократно.

Долго лежал, пялясь в окно и все больше наливаясь шумом. Потом опустил ноги с кровати, сел и задержал дыхание: этот простой прием помогал когда-то снижать давление и устранять головную боль.

В квартире душно. Встать бы да открыть все до одной форточки, но голова не дает покоя. Даже шею напрячь нет сил – словно три дня пил беспробудно. А ведь бывший летчик. На здоровье никогда не жаловался… Вот она, старость. Хоть бы сына увидеть еще разок. Но от него ни ответа, ни привета. Может, и в живых давно нет…

Дверной звонок прервал тягостные размышления. Сергеич обрадовался. Кому-то понадобилось придти. Выходит, не все потеряно.

За дверью стояла Тамара Борисовна – миниатюрная, худощавая, хищная. И живая. Прямо пульсирует вся, как одноклеточный организм в период деления.

Лушников поддернул штаны и посторонился. Проходите, пожалуйста. Кучерявый пушок на голове пригладил пятерней.

– На улице-то сегодня! Ой! Прямо прелесть! – лепетала Тамара. – Что у тебя со лбом?!

– С кровати упал…

– С кровати? – Тамара загадочно улыбнулась. Руки проворно бегают по сумкам. – Уколемся для начала… Потом прогуляемся…

Однако бывший летчик-истребитель от укола отказался, молча подняв кверху обе руки. И без того голова кружится, а тут еще эти лекарства. Надо потерпеть.

Сели обедать. Или, может быть, завтракать. Лушников покосился в сторону часов на стене.

– Что? – поймала его взгляд Тамара.

– Середина дня, – тяжко вздохнул Сергеич.

Со вчерашнего дня у него оставалась нетронутой печеная курица. Лушников специально ее приготовил, надеясь, что Тамара Борисовна придет ночевать, но та не пришла. Сделала вечером ему инъекцию и ушла, сославшись на занятость, и не вернулась. Спросить бы, в чем причина «прогула», да разве же спросишь? Не жена. Хотя оба считают, что живут гражданским браком вот уже почти год. Заблудшая овца. Александр Сергеевич сильно ее жалеет: Тамара живет в бывшем общежитии – без прописки, без ордера, на птичьих правах. И еще, говорит, дочь у нее где-то имеется.

– Устала тоже. Легла отдохнуть – и уснула, – бормотала она. – Проснулась – утро. Прости старушку…

Так и сказала, хотя намного моложе Сергеича. На вид ей лет сорок.

Сергеич снисходительно качнул головой. Достал из холодильника бутылку водки, распечатал и налил в рюмки – воскресенье все же.

– Ты все-таки подумай насчет договора, – взялась «старушка» за давнюю тему.

– Потом…

Сергеичу надоели уговоры. Опустив голову, он смотрел теперь в рюмку. Прозрачная жидкость вздрагивала.

– Сейчас уже многие заключили договоры… – продолжала Тамара. – Ты же не один такой будешь у них…

– Мелко плавают, – ворчал Сергеич. – Встанут на ноги, тогда и посмотрим.

– … каждому по телевизору, ежемесячная добавка к пенсии и полное освобождение от платежей, – перечисляла Тамара. – Подумай только.

Лушников нетерпеливо мотнул головой. Уже подумал. И протянул руку со стопкой.

– Может, хоть голова перестанет шуметь… – сказал он. – С воскресеньем…

И торопливо задрал кверху лицо вместе с рюмкой, потом вернул пустую на стол и сморщился, блуждая глазами по столу. Чем бы таким закусить, чтобы не больно жирно, но чтобы вкусно. Наткнул на вилку огурец и принялся жевать. Быстрая как молния мысль пронзила насквозь. Сколько осталось еще таких вот упругих огурчиков в жизни испробовать? Хорошо – банок десять. Или, может быть, бочку… А если нет?! Если отмерено ему совсем ничего? Надо подумать над предложением Тамары Борисовны. Все-таки она медицинская сестра. С хирургом когда-то работала, пока из Средней Азии на Среднюю Волгу не переехала…

– Я подумаю, – твердо пообещал он. – Как это называется? О пожизненном содержании с иждивением?… А я, значит, иждивенец буду…

– Ну да!

– Понятно…

Тамара закусывать не торопилась. Явно где-то накормили. Где – не скажет, хоть пытай. Черт дернул связаться. Не может без нее теперь Александр Сергеевич. Прилип.

– Ешь, говорю, курицу, – велел хозяин. Он взял в руки длинный нож. Отпилил ножку и протянул.

– Кушай. Ноги ведь еле носишь…

Однако та продолжала все ту же тему:

– Ты только представь себе… Никаких проблем. Подписал бумажку – и гуляй себе на здоровье. Раз в месяц к тебе приходят, деньги приносят, уколы делают.

– Серьезно, что ли?

– В зависимости от медицинских показаний…

Тамара попробовала ножку: сообразил целиком птицу в духовку засунуть. Женщина бы до такого не додумалась.

Выпили еще по рюмке, закусили и принялись собираться.

– Странно, – удивлялся Лушников. – Голова больше не кружится… Выходит, сто грамм – самое лучшее лекарство.

– Это пока, – возражала Тамара Борисовна. – Потом хуже будет. К тому же, если превысить дозу…

Тамара принялась развивать похмельный вопрос. Сергеич внимательно слушал. Гражданская жена – все-таки медик. Кто, кроме нее, может подсказать. Придется подчиниться и жить согласно рецептам.

Они выбрались из квартиры на улицу и пошли по тротуару среди прочих прохожих.

Бывший летчик во все ноздри дышал весенним воздухом. Лицо порозовело.

Они повернули в сторону магазина «Полянка» и встретили по пути старого знакомого и родню Ваню Гирина. Сергеич остановился, несмотря на холодный взгляд молодой супруги.

– Как живешь, Иван? Не летаешь больше на своем вертолете?!

Естественно, Ваня давно не летал. Это была всего лишь шутка.

Иван протянул крепкую руку:

– Давно тебя не видел, – и уставился вопросительно на женщину.

– Тамара Борисовна, – улыбнулся Сергеич. – Моя супруга.

– Когда ты успел?! – удивлялся Гирин. – И ничего не сказал!

– Да мы это… Без росписи.

– Тогда понятно. А ты слышал, может? Этот, Уляхин который… Николай… Кажется, с катушек съехал полковничек. Квартиру придумал на меньшую обменять. Чтобы, говорит, меньше платить. Ну?… Не дурак ли?!.. И жена у него согласилась…

Тамара Борисовна незаметно придавила Лушникова пальцами у локтевого сгиба. Стоять неохота человеку.

– Не работаешь? – продолжал спрашивать Гирин.

– Какой там! – Александр Сергеевич отрицательно качнул головой. – Сам еле хожу, а ты говоришь – работа…

– Сын-то хоть пишет? – допрашивал бывший товарищ.

– Нет, – добросовестно признался тот. – Не пишет уже чуть не год. И концов найти не могу. Надо бы запрос в округ послать, да все некогда. Болею. Голова кружится.

– То-то я смотрю на тебя – зеленый ты. – Гирин внимательно взглянул на друга. – Бледный. Какой у тебя диагноз?

Ответ оказался удручающим: «Опущение всего организма».

Гирин оттопырил нижнюю губу. Интересный диагноз. Старухам обычно такие ставят. Специально. Чтобы не приставали к людям с расспросами. Надорвались по молодости – к чему теперь вопросы!..

– Ты больше гуляй, – учил вертолетчик Гирин. – На свежем воздухе. Нагружай большие мышцы тела…

– Какие?

– Ноги!.. – воскликнул Гирин. – И таблетки жрать перестань! От них у тебя все дела! Понял?!

Лушников мотнул головой. Вроде бы понял.

Гирин даже смотреть не хотел в сторону Тамары Борисовны. В квартиру вцепилась – не оторвешь. Сказать бы об этом Лушникову, да разве же он поверит. На тридцатник подцепил себя моложе и доволен, маразматик.

– А вы кем работаете? – обернулся он все же к даме.

– Медсестрой…

Гирин получил ответ, скомкал губы и опустил книзу глаза, неторопливо соображая.

– Вот оно что, – проговорил. – Медсестра, значить? Это для него хорошо. – И к Сергеичу: – Это как раз для тебя…

И пошел прочь, тряся головой и все больше удивляясь. Это ж надо! Молоденькую отхватил.

– Кто такой? – спросила Тамара Борисовна поникшим голосом. – Что ему нужно?

– Кто его знает… – Лушников пожал плечами и шагнул дальше.

Возле газетного киоска он опять притормозил. Конвертов купить бы. Письмо не во что положить для сына.

– Чего тебе? – Тамара вновь уцепилась в локоть.

– Конверты… – произнес Сергеич тоскующим голосом. Однако Тамара его осадила. У нее дома целая пачка… Зачем ему деньги тратить.

– Принеси тогда. Письмецо хочу написать… – оживился Лушников.

Тамара не ответила – лишь прижалась грудью к его руке и вновь отпрянула. Разговор на уровне жестов. С Ириной у Сергеича было все по-другому. Та старалась говорить языком. Она давно разыскала бы сына. Сынок тоже хорош: появился в прошлом году на годины матери, увидел, что отец связался с какой-то медичкой, и с тех пор о нем ни слуху ни духу. А ведь Александр Сергеевич не встречную-поперечную нашел себе тоже. Медицинского работника. Ирина тоже была медиком. Первая. Родная жена.

Сделав крюк вокруг квартала, они вернулись к дому, остановились у подъезда. Под ложечкой у Лушникова сосало. Проголодался. Голова не шумела, хотелось жить и даже творить на благо общества.

– Я почему вчера не пришла-то, – вспомнила Тамара. – У меня же дочь со внуком приехала. Вот такие дела… – Она опустила голову. – Даже не знаю, как теперь помещаться будем в комнате… Она ведь решила, что здесь будет жить. Неудача у нее вышла в жизни.

Сергеич оживился при этих словах: – А ты совсем перебирайся ко мне! Жить будешь у меня, а они там пусть кувыркаются…

Тамара кивнула, продолжая смотреть под ноги. Задала дочка задачу: решай, мама, а она будет рядышком сидеть и посматривать, когда за нее решают.

– Пора мне… Жрать небось хотят…

– Нет, ты погоди! – встрепенулся Сергеич. – А вещи-то?… Я помогу. С дочерью за одно познакомлюсь…

– Потом как-нибудь. А вещи не надо пока трогать. До вечера.

Она шагнула от подъезда. Ее ждали дела.

– Конверты не забудь.

Тамара остановилась. Удивленно посмотрела Сергеичу в лицо.

– Позабыла совсем… Обязательно принесу… И на почту отнесу, а ты пиши пока.

Она развернулась и, не оглядываясь, пошагала к себе домой, на соседнюю улицу, оставив Сергеича одного размышлять о смысле жизни и мужском одиночестве. Там у нее теперь своя родная кровинка.

Вот и скажите в таком случае, думал Сергеич, может такая жизнь человеку понравиться или нет?! Только что было их двое – и вдруг вновь одиночество нахлынуло. Может такая ситуация удовлетворять человека? То-то и оно! Потому и стремился Сергеич вырваться из нее. Сын вот только не хочет понять. Уехал к себе на остров и молчит. Гордый…

Лушников вошел в подъезд. Дом у него был старинной застройки, располагался в центре города. Метровой толщины стены, высокие потолки. И не шумно, потому что в стороне от транспортного потока. Эту квартиру боевому летчику выделил областной военкомат, когда командир эскадрильи ушел со службы и вернулся в родной город.

Когда это было? Вьетнам. Семидесятые. Потом был север, а еще позже – юг. Везде удалось побывать Сергеичу – письмо сыну вот только не успел дописать.

Он отворил квартиру. Скинул куртку, ботинки и прошел на кухню. Прогулка пошла на пользу. Можно и стопку выпить. Почему нет, если делать нечего и пенсия позволяет?

Но пить он не стал, решив вначале взяться за письмо. Присел к письменному столу, взялся за ручку, задумался. И тут снова стала кружиться голова. Но это же просто поразительно – только что все было прекрасно, и вдруг крыша поехала. Значит, действительно дела плохи. Нельзя ни есть, ни пить. Ничего нельзя. И мыслить здраво тоже нельзя.

Неужели против этого нет никаких лекарств? Съел, например, таблетку долларов за сто, но чтобы сразу полегчало. Тамара говорит, что такое лекарство давно разработано. Надо лишь слегка поднапрячься финансово. Иначе так и будешь страдать от ослабления всего организма.

Добравшись до дивана, Сергеич лег, остатками сознания понимая, что ночью опять не будет сна. Бессонница и хождение по квартире опять обеспечены. Если, конечно, Тамара Борисовна снова не придет. Она будто бы слово знает какое-то. Пошепчет. Даст воды кисленькой выпить – и бессонницы как не бывало. Но если и это перестанет помогать, Сергеич сядет на хлеб и воду. Этот метод непременно поможет…

Подумал – и словно в яму провалился.

Глава 2

– Берешь группу – и в дозор!.. Об остальном позже поговорим! Нашел тоже время…

Начальство отводило глаза. Опять некого послать в тайгу, кроме майора Лушникова. Самое сейчас время на тропинках сидеть, а народу в отделе – шаром покати.

Лушников хмурился: он согласия своего не давал, чтобы в лесу служить безвылазно. Для того и рапорт подан, чтобы его рассмотрели, наложили должную резолюцию. Лушников дальше пойдет, если опять откажут. Он своего добьется, потому что ему много не надо. Ему нужен всего лишь перевод в другое место службы. Он устал. Ему надоело. Он скоро сам на медведя походить будет.

– Продукты на три дня… – продолжал начальник отдела. – Боеприпасы. Бронежилеты… Сядете и будете ждать. Сведения точные… Костры не жечь! – Начальник взглянул искоса и добавил: – А потом и рапорт подпишем… Удачи тебе, майор. О задании знаешь лишь ты да я. Учти этот факт и держи язык за зубами.

Лушников промолчал. Взглянул тоже искоса. В течение года не может добиться перевода – хоть увольняйся.

Подполковник продолжил, вставая:

– Вот она у меня где, эта подпольная бригада, – чиркнул себя ладонью под подбородком. – Так что на счет припасов не скупись. Сам знаешь: где три дня – там и десять. А то и…

Закончить ему не дали. Дверь отворилась, и в кабинет вошел заместитель по оперативной работе. Тоже подполковник. Из Южно-Сахалинска недавно перевелся. Из молодых, но ранний. С наскока норовит задачи решать. Явный претендент на должность начальника отдела.

Лушников молча встал. Разрешите идти? И вышел, не говоря больше ни слова.

Вся остальная часть дня была истрачена на сборы. В группе все те же четверо оперативников. Лушников в качестве старшего, пятым. И еще трое: охотовед, егерь и помощник прокурора из природоохранной прокуратуры. Целое отделение набралось. Восемь человек.

Они собрались в гараже у охотоведа Чурикова. Прикидывали, хватит ли припасов. Думали с пятого на десятое. Пришли к убеждению, что с неделю на припасах выдержать можно, и решили на ночь ехать, чтобы уж точно никто в пути не заметил. В канистрах бензин и вода. Двести километров на север, а там – залечь. Чтобы уж точно…

«Уазик» долгих два часа монотонно гудел асфальтовой дорогой. Потом дорога сменилась. Проселок. Лога и овраги. В низинах по-прежнему лежит снег. Только бы не застрять. Но бог миловал – нигде не сели. Миновали две деревни и один крупный поселок. Прошли еще километров двадцать, пока не уперлись в непролазные пихтовые дебри. Здесь и решили остаться до утра, спрятав микроавтобус между косматых пихт.

В ста метрах от машины выставлен парный пост.

– Кто следующий на смену?

– Прянишников…

Чайник, поставленный на переносную печь, вскипел за пятнадцать минут. Собрали походный столик, нарезали хлеба, открыли тушенку. Сделали бутерброды и принялись ужинать, прихлебывая из походных кружек заварку. Лампочка в потолке едва светила от запасного аккумулятора.

Прянишников с Замалетдиновым закончили ужинать и взялись за автоматы, собираясь уйти в темноту. Те, что стоят сейчас у тропы, тоже хотят есть.

Водитель выключил свет в салоне.

– На тропу не выходите, – напомнил Лушников. – Следы не оставляйте.

– Сами тут не кричите, – ласково огрызнулся Прянишников, – а то раскричитесь – не остановить будет… И дверцами не гремите… И светом не балуйте…

Напрасные слова. Об этом все давно знают: на свет или на звук может пуля прилететь из карабина или из автомата. Либо могут обойти стороной. Тогда точно будут напрасны старания.

Смена вернулась к машине. На одежде крупинки снега. Подсели к печке и принялись ужинать при свете крохотной лампочки.

Лушников лежал на боковом сиденье. Помощник прокурора напротив. На поперечном сиденье еще один. И двое на полу, подстелив кошму.

«Только бы не упустить на этот раз, – думал Лушников. – Самое здесь место, где встреча для нас неизбежна… Главное – застать их врасплох…»

– Как вы думаете, Николай Александрович, – подал голос помощник прокурора. – А если они не пойдут этой дорогой? Тогда что?…

– Тогда и мы снимемся, – скрипнул в ответ Лушников.

Присутствие прокурорского «ока» приносило одно беспокойство. На кой ему сдалось надзирать за законностью?

– Не пойдут, – буркнул полусонно охотовед. – Нет здесь другого пути…

И вновь тишина. Задача группы – быстро выйти к лощине при получении сигнала по рации.

Ночь тянулась бесконечно долго. Лушников то дремал, то ходил к посту, всматриваясь в окрестности через прибор ночного видения. Возвращался и снова дремал в один глаз, пока под утро не уснул тяжелым сном: спал в обнимку с медведицей. Та умудрилась лизнуть его мокрым языком и сильно сжала в порывах ласки. Стиснула так, что кости в плечах окончательно занемели.

Майор велел себе проснуться. И вроде бы уже дважды просыпался, однако это был снова сон. Чудно было майору. Надо всего лишь подняться, но нет сил, чтобы справиться с самим собой. Словно думаешь вынырнуть из толщи воды и не можешь. Душа немеет, бьется в железных тисках, но ничего не может поделать.

И все-таки Лушников проснулся, сбросив с себя гнетущее наваждение и разминая затекшее плечо. Тишина. Сумрак. Дизельная печь по-прежнему работает. Топливо убавлено, но в салоне тепло.

Вынув из бокового кармана рацию, майор нажал кнопку вызова.

– Как оно?… – тихо спросил.

– Все так же, – ответили ему. – Без изменений.

– До связи…

Проговорил и снова задремал, потом вздрогнул, потому что пискнула рация.

– Семеро в тайгу направляются… Со стволами… Что будем делать?

– Замрите… Нам нечего им предъявить.

– Вас понял. Пропустить. – И вдруг снова голос: – У них собаки… Что делать?!

– Покажи ей кинжал. Если лайка – должна понять. За других не ручаюсь.

Лушников, чавкнув автоматным затвором, дослал патрон в патронник. Помощник прокурора проснулся.

– С добрым утром, господа…

– Ага… С добрым… – ответили ему сквозь зубы:

Охотовед вытащил из кобуры табельный пистолет. Егерь обнял нарезной карабин.

– Мимо прошли, – остановил их Лушников. – В лес двигают…

– Ну?…

Майор не торопился. Если уж брать, так с поличным. И если стрелять, то из-за угла. Желательно из кривого еврейского ружья. Жаль, нет таких пока что на вооружении в МВД.

Где-то далеко лаяла с надрывом собака. Ей вторила басом вторая. Надо ждать. Все равно туда не успеть – только шум зря поднимется.

– Как обстановка? – снова спросил он по рации. – Прошли?

– Проходят… Собак подзывают… – прошептали в ответ.

Вскоре на посту произошла смена. Оба оперативника поднялись в машину, шмыгая носами.

– Скачет передо мной, зубами щелкает, а я за деревом спрятался, – торопился один. – Глаза горят – того и гляди цапнет. Показал ей кинжал: она облизнулась – и убежала, стерва…

– Вот и ладненько, – сказал Лушников мог. – Осталось дождаться, пока с грузом назад не пойдут.

– К вечеру разве что… В потемках… – проскрипел помощник прокурора.

– Не так скажите, – оживился егерь. – В копчике у браконьера засвербит – он и днем побежит.

День прошел в напрасных ожиданиях. Снова пили чай. Ходили на пост, вполголоса разговаривали, спали. Выпавший ночью снег, потихоньку растаял.

Под вечер майор Лушников, прихватив с собой снайперскую винтовку и мегафон, решил еще раз осмотреть район. Вышел из машины и двинулся вглубь тайги. Приблизился к косогору, но опускаться в лощину не стал. Охотничья тропка опускалась ко дну громадного мокрого лога и поворачивала по его дну направо. Рядом с тропой журчал ручей. Он был неплохо виден среди редких лиственниц. Другая сторона лога заросла кедровником.

Шагая вдоль склона, в одном месте спугнул зайца. Тот порскнул вдоль лога и скрылся из виду. Сорока в отдалении зашлась истошным криком. Вероятно, заметила беглеца и решила поиздеваться вдогонку. Либо это мог быть человек. Лушников затаился, припав к дереву, но так никого и не дождался. Все та же тишина, холод и безветрие.

Потом обошел густой подлесок, делая крюк и удаляясь от косогора, и снова вышел к лощине, оказавшись в тылу у поста наблюдения. Оперативники сидели в небольшом углублении, под пихтой. Среди зарослей виднелись их спины. Подчиненные его не заметили. Вероятно, увлеклись разговором. Лушников наступил на валежину, хрустнул сучком, пугая молодых лейтенантов. Те быстро обернулись. На лицах страх. Затылками ощутили оплошность.

Майор нырнул к ним в укрытие. Окурки. Пепел. Горелые спички. А ведь те, что неделями бродят по лесу, могут почуять дым.

– Один смотрит вперед – другой назад. Хоть лежа, хоть стоя… – произнес вполголоса Лушников. – Тогда вас не застанут врасплох.

Ребята молча соглашались. Лица синие. Застыли без движения.

– Идите в машину, погрейтесь, – велел майор. – Я один посмотрю. С часок. Потом по графику.

Оперативники поднялись и пошли в полный рост к базе.

Тихо под пихтой. Мягко. Прошлогодняя паутина висит неподвижно. Внизу темнеет меж деревьев сырая тропинка. Век просидишь здесь и ничего не дождешься, если опять кто-то предупредил вольных стрелков. Такое уже было. Дважды. И трижды будет. И четырежды. Время такое…

Сутки минули, как Лушников с командой торчит в лесу. Глаза сами собой слипаются в усталой дреме. Место для наблюдения хреновое. Тропинку вдали совсем невидно. Все здесь плохо. И майор тоже плохой. Одичал Николаша в лесу…

Сорока опять всполошилась, прогнав полусон. Неспроста.

«Караул!!! – орет дурным голосом птаха. – Опять люди идут! Кусты топчут! Сейчас пальнут в белобоку – спасайся кто может!..»

Бестолочь лесная. Что видит, о том и кричит. Не заяц и не медведь – это точно. Николай припал к оптическому прицелу – и никого не увидел, пусто на тропинке. Вплоть до дальнего изгиба. А сорока меж тем орет: «Натаскала сучьев себе на гнездо – того и гляди растащат эти, которые на двух ногах!..»

Лушников перехватил винтовку у ствола под ремень, отполз от косогора. Затем поднялся и двинулся в полный рост, уходя все дальше от базы. Потом сообщил по рации об отходе, велев подготовиться и ждать. Говорил вполголоса.

Вскоре он уперся в поперечную ложбину и сразу увидел среди редких высоких осин внизу нескольких человек. По привычке стал считать. Полтора десятка набралось. Каждый тащил на себе мешок, оружие. Лучшего места для задержания не придумать. Редкий лиственный лес. По весне без листвы и оттого светлый и просторный.

Майор пригнулся к земле, отошел от ложбины и стал монотонно проговаривать в микрофон. Видит стольких-то. В таком-то облачении. Двигаются из леса и скоро будут. Велел своим разделиться на две группы и выходить к логу с двух сторон. Рассеяться и ждать.

Кажется, его поняли. Рядом на косогоре раскидистая пихта. Лушников осторожно вполз под дерево, затаился, снова выглянул: цепочка людей внизу молча тянулась мимо.

– Как оно? – снова шепнул он по рации.

– Стоим, – ответили ему. – Никого пока что не видим…

– Прянишников – за старшего. Выстраивайтесь подковой и ждите. Я нахожусь у них в тылу.

Проговорил, выполз из-под пихтовой лапы и стал опускаться в лог. Медленно, обходя заросли и стараясь не задевать ветки. На нем пятнистая ношеная форма цвета прошлогодней травы. Серое с зеленым. Но те, что внизу, тоже не луком шиты.

Когда достиг дна, мужики с мешками на спинах покачивались уже далеко впереди, поднимаясь в верховья лога. Хорошо идут. Торопко. Сразу видно, привыкли к большим переходам.

Ручей ворчал. Лушников нашел узкое место и перепрыгнул через него. Быстро миновал пустынное пространство и пошел вдоль тропы, прижимаясь к противоположной боковине, прячась среди деревьев и не упуская из виду группу. Следовало сокращать расстояние, оставаясь незамеченным.

Тропинка поднималась кверху. Лог почти что закончился. Майор припал к прицелу, бросив перекрестье прицела по верху косогора. И тут же увидел, что на него смотрит в бинокль Прянишников.

Лушников поднял большой палец к небу и упер себе в грудь. Пора. Майор выходит из укрытия.

Он так и сделал. Вышел из-за дерева, поднося ко рту мегафон. Устройство громко кашлянуло – путешественники с мешками остолбенели.

– Всем стоять на месте! – пронеслось вдоль ложбины. – Гарантируем безопасность и справедливое разбирательство! Оружие положить на тропинку, отойти всем вперед! На сотню шагов!

Вот он – фактор неожиданности. Тот самый момент, когда из противника можно лепить фигуры. У тех секундное замешательство. Мешки повались с плеч.

Однако испуг быстро прошел. Один из путников бросился вперед, надеясь, что впереди никого нет. Потом развернулся, передергивая затвор. Торопливая очередь хлестнула по кустам, сырой земле и близкому косогору. Потом еще раз. С деревьев сыпалась хвоя.

Лушников вжался в землю у корневищ вековой пихты, ловя автоматчика в перекрестье прицела. Стрелок стоял во весь рост, раскорячив ноги. Для устойчивости.

Майор совместил перекрестье с человеческой развилкой и медленно, не дыша, выбрал слабину спускового крючка. В плечо толкнуло отдачей. Стрелок взмахнул руками и упал навзничь, задрав ноги. Его словно ударило невидимой кувалдой в середину груди. Винтовка пристреляна под обрез мишени: целишься в крестец – попадаешь в грудь. Как все винтовки. Майор подумал об этом, глядя на лежащего стрелка, и нисколько того не жалел. Обстоятельства не располагали к теплым отношениям.

Остальных это однако не отрезвило. Выстрел прозвучал лишь один, значит, и мент один. Дурачок какой-нибудь. Из молодых. Природу собрался охранять от разграбления.

Вразнобой и зло клацнули затворы. Лушников успел откатиться в низину. «Путешественники» знали, куда стрелять: в пихту словно били ломом.

Майор вынул рацию.

– Что скажет прокуратура?

– Он не может. Его слегка задело. Остальные в порядке.

– Тогда огонь на поражение. Меня видите?…

Его видели. Почти сразу же сверху ударили из нескольких стволов, сразив особо неистовых, – кому в ногу, кому в грудную клетку. А кого и в самую верхнюю кость…

Вольные стрелки моментально одумались. Кричат изо всех сил, да их не особо-то слушают. Не работают уши в суматохе боя. А может, решили всех под пулю поставить. И еще говорят, что лежачего не бьют. Бьют. Еще как. И плакать не дают.

– Не стреляйте! Поговорим! – орал один, стараясь за всех.

Его не слышали. Точно уши ментам заложило. Еще двоих положили, когда те кинулись со стволами на косогор.

– Лежать! – орет в логу мегафон. – Не двигаться…

Но те и не думают. О другом мечтает каждый теперь. Как бы живым выбраться из мясорубки. Землю ласкают. И почти уж мертвы, потому что не понимают: успела прошить их невидимая пуля или еще нет.

– Ползком! Кверху! – ревет опять мегафон. – Без команды не вставать!..

Счастье – это когда пули не жужжат. Браконьеры побросали оружие – и на полусогнутых к райской вершине, виляя задницами, проваливаясь коленями в сыром мху. Кто достигнет первым, тот живее всех живых окажется.

Однако первый ошибся, потому что попал под раздачу: помощник прокурора Заседателев, раненый по касательной в руку, бросился к тому первым, вопя по-звериному, – и с разгону вонзился ботинком в физиономию.

Пленник не возражал: лучше так. На худой конец – задницей на костер, чем с прошитыми насквозь мозгами!

Прокурору не мешали, и тот быстро устал. Сказывался стресс и ранение. Взбил мужику тело поверх костей и отошел, часто дыша и свирепо оглядываясь.

Живых окружили, держа под прицелом. Прянишников распорядился надеть им наручники, заведя руки за спину.

Из лога поднимался Лушников Николай. Осторожно, приглядываясь, обошел вокруг тех, что остались лежать. И двинулся дальше. Двое раненых, остальные трупы.

Прянишников с Замалетдиновым собирали оружие, носили кверху. Остальные оставались в оцеплении. После этого, собрав оружие, стали перевязывать раненых. Сдохнут – туда им и дорога. Самим бы живыми остаться. После боя не до сантиментов.

Водитель – по совместительству санитар – щупал пульс у сраженного наповал браконьера, держа в руке пистолет. А тот вдруг дернулся с ножом в руке, норовя зацепить прапорщика. Зря он это сделал – выстрел из пистолета его опередил. Остальные на самом деле оказались мертвы.

Майор сел на поваленное бурей дерево. Винтовка между ног, прикладом в траву. Глаза бы не видели такую жизнь. Теперь точно застрянешь опять на полгода, пока с этой тягомотиной разгребут. Допрашивать будут все кому не лень – как да почему.

Рядом опустился помпрокурора с опухшими кулаками.

– Что у тебя с рукой? – спросил Лушников, поворачиваясь.

Осмотрел. Рана оказалась незначительная, словно на острый сучок краем правой руки наткнулся. Повыше запястья. Майор вынул из кармана индивидуальный пакет, вынул шприц и ввел человеку лекарство.

– Два в одном, – усмехнулся он, – против заражения и против стресса.

Наложил повязку и после этого успокоился.

Заседателей пригладил рыжие волосы, плюнул под ноги. Потом достал пачку сигарет с зажигалкой и протянул.

– Угощайся, Александрыч…

Они закурили, глядя в низину.

– Теперь я понял, как на самом деле бывает, – тихо сказал Заседателев и замолчал.

Группа захвата действовала ритмично. Без беготни. Двое беспрестанно наблюдали за пленниками. Те сидели на земле, согнув спины. В отдалении от них лежали громадные рюкзаки. Остальные сотрудники занимались оружием. В перчатках. Разряжали стволы и складывали рядом с машиной.

– Кажется, все здесь… – произнес Прянишников, садясь рядом и блуждая глазами по лесу. – Бой записали на видео… Что дальше?

– Доложу шефу, а этих сейчас допросим… – И к Заседателеву: – Как вы на это смотрите?

Тот смотрел положительно. Допросить в обязательном порядке, пока в себя не пришли. И мешки перетрясти. Главное – определить, кому и что принадлежит.

Взялись за первый мешок. Развязали. Волосы шевельнулись на голове у майора: мешок был набит медвежьими лапами. В другом то же самое. В третьем – шкура дальневосточного леопарда.

Помощник прокурора вскочил и метнулся к задержанным, но Лушников его удержал. К чему теперь лишнее кровопусканье.

– Суки, гориллы! – орал Заседателев. – Их всего тридцать штук осталось в природе! – Как вас после этого называть?! Чей мешок?!

Пленники смотрели в землю.

– Дальневосточный леопард… Чей мешок, спрашиваю?!

Нашел дураков, чтобы ему просто так отвечали.

– Ничего. Разберемся… – Помощник угрожающе понизил голос. – Последнего мамонта – и того в лоскуты порвете… Рассказывай, кот помоешный!.. – Он ткнул носком ботинка в задницу одному. – Куда делась опергруппа?! Зимой?! Где наши люди?!

Однако тот молчит, словно валун. Молчат и остальные. Вместе им всем теперь хорошо. На миру и смерть красна.

Заседателев обернулся к Лушникову, отвел в сторону и зашептал растерянным голосом.

– Чо делать-то будем?

– Импровизировать… Только ты не задавай лишних вопросов…

Тот понял с полуслова. Время не ждет. Оно уходит безвозвратно, и с каждой секундой приходит в себя браконьер.

Лушников подошел к задержанным.

– В молчанку сыграть надумали? – спросил. – Ну, молчите тогда… Но я должен вас предупредить: сейчас будет море крови… Океаны страданий. Потому что я за себя не ручаюсь. – И к Прянишникову? – Где у нас?…

– Что?… – не понял тот.

– Сыворотка правды.

– Так это – в машине же всё лежит… Но у нас нечем ее разбодяжить!

Лушников обвел местность взглядом, уперся в ручей с мутной весенней водой.

– Нечем, говоришь?! Разбавить?! – крикнул он. – А это у нас что?! Не вода?!

– Надо бы вскипятить… Дело в том, что бактерии…

– Обойдутся! – оборвал его майор. – Несите мне хоть из лужи. Разбавим и вколем сразу по кубику, запишем показания… – И к задержанным: – Кто не сдохнет – тот, без сомнения, останется жить. Некогда нам кипятить! Тащите этого первым!

Майор ткнул пальцем в мужика с разбитой рожей. Не везет человеку. Опять под раздачу попал.

– Чо я-то?… – хрюкнул тот, но ему не ответили. Мужика подхватили за перехваченные за спиной руки, дернули кверху – тот вскочил и сам побежал, норовя обогнать конвоиров и стараясь уйти от боли в плечевых суставах.

– В другой раз не задавай глупых вопросов, – сказал ему вслед Лушников.

Мужика подвели к задней дверце машины, вновь приподняли ему руки – пленник сам внутрь заскочил.

Браконьеры насупились, пригнулся к земле. Оперативники, не торопясь, принесли из машины огромных размеров шприц и набрали из ручья воды. Таким устройством крупный рогатый скот врачуют, но ментам, как видно, наплевать на здоровье задержанных. Менты… Им же все равно, козлам… В них же стреляли… Теперь они отыграются…

Допрос при помощи шприца оказался не долгим. Минут пять ушло всего. Зато допрашиваемый выбрался из машины и брякнулся на колени. Во рту кляп. Мужика подняли и повели в другую сторону, в распадок. Там расстегнули наручники, завели руки вокруг матерой березы, снова замкнули и быстро вернулись.

Пленники пристально наблюдали за происходящим. Безотказно действует сыворотка. Вон как Серёньку продернуло, что даже с копыт соскочил.

– Чо вы ему рот-то законопатили? – спросил самый смелый.

– Покусать себя может… От сыворотки…

– Возьмите меня – я сам расскажу! – не выдержал один.

Просьбу удовлетворили. Подняли и повели.

Оставшиеся сверлили добровольца глазами. Интересно было, как с ним поступит полиция. Оказалось – гуманно. Рот оставили свободным. Однако к дереву все-таки прикрепили.

Помощник прокурора лично орудовал. Оперативник записывал показания на камеру. Протокол велся только по самому основному – когда, в каком месте и в присутствии кого совершали то или иное действие. Опергруппу отдела полиции, оказывается, подкараулили зимой, когда та шла по следу. Потом продолбили в реке прорубь и сунули трупы под лед – оттого и не нашли никого, что течением унесло в океан.

К машине подвели следующего и продолжили допрос. Браконьер оказался податлив и говорил, косясь на огромный шприц с мутной жидкостью. Бывший охотник Сережа, как образец неудачника, теперь лежал на земле возле дерева. Его выворачивало наизнанку. Изо рта шла пена. Другой мужик, пришпиленный дереву, просил оказать тому помощь.

От него отмахнулись. Отстаньте, не до вас.

Остальные, дожидаясь своей очереди, спрашивали, что происходит с их другом.

– Пеной исходит… – ответил оперативник.

– Не имеете права.

На того, который это произнес, пристально посмотрели, и тот притих. Нашел время права качать.

Допрос закончили, после чего приступили к более тщательному осмотру и описи вещей – мешков. Развязали их все, вытряхнули содержимое. Шкуры дикий животных. медвежьи лапы для переброски в Китай. Говорят, если съесть суп из медвежьих лап, то станешь великим и могучим. Это по китайским поверьям, разумеется.

В одном мешке нашли еще один мешочек. Брезентовый. Набитый желтым металлическим песком. В тайге все есть – и шкуры и золото. Надо лишь уметь искать. Вот только охота и мытье золота как-то не вяжутся между собой. Золото могли прибрать к рукам, забрав у кого-то другого. Как не забрать, когда мимо носа плывет. А косточки бывшего владельца лежат теперь где-нибудь под корягой в болоте.

Закончили с осмотром, составили протоколы. Дали подписать понятым – егерю и охотоведу, которых трясло от случившегося: встреча в логу оказалась кровавой – едва ли не половина браконьеров осталась лежать в логу. Лучше бы им всем там остаться. От тех, что остались в живых, жди теперь удара в спину. Хоть через десять лет, хоть через двадцать. Известное дело – месть. Знакомое дело – тайга. Говорят здесь ласково, словно бы нехотя. Но кирпич за пазухой держат. Не быть больше здесь спокойной жизни. Выбраться бы только из леса – и бежать. Пересечь Урал и жить где-нибудь в Европе.

Не пересечь и не жить. Чтобы переехать, средства нужны немалые. Придется теперь самим ходить при оружии и жать на курок в ожидании лучшей жизни. Ведь говорят же, что был порядок в здешних местах. И медведей ради одних только лап не добывали…

Наступили сумерки. Машины из отдела так и нет. И труповозки нет.

Задержанных пришлось свести в одно место. Каждый из них о собственных показаниях молчит. Одним лишь оперативникам известно, как вели себя задержанные на допросе. Шприц помог. И грязная вода. И еще неуемная настойчивость прокурорского работника – тот с трудом писал раненой рукой, но крепился.

– Можешь не стараться, – бормотал он, когда очередной задержанный садился перед ним к раскладному столику. – Сейчас ты нам все расскажешь… – и косился в сторону шприца. Тот лежал на сиденье, блестя толстой ветеринарной иглой. – Сыворотка правды… Она любому развяжет язык…

До шприца дело, конечно, не доходило. Его и не думал никто применять – вид этого ветеринарного инструмента действовал безотказно.

На ночь думали занять круговую оборону. Задержанных собрать кучнее – сами по бокам. Но тут подошел грузовой автозак, а за ним зеленый обшарпанный «Уазик», и браконьеров заставили таскать трупы товарищей и класть в «Уазик». Мужики не сопротивлялись, о гражданских правах больше не вспоминали. Живым бы остаться под стволами. Тем более что раненый прокурор напрямую теперь говорил, что зря, мол, жизнь подлецам сохранили – вот тебе и прокуратура.

К ночи погрузились и тронулись в обратный путь, едва соображая. Усталость давала о себе знать. Прошли первую деревню – бывший леспромхоз – пустынно кругом, ни души на улицах. Темнота стоит в окнах. Кругом развал и запустение. Зато за поскотиной заметили группу людей с ружьями, среди которых были и женщины. Толпа расположилась серединой дороги, насуплено таращилась в сторону машин.

Помощник прокурора замер. Намечалась очередная бойня.

– Приготовиться, – приказал майор. – Гранаты… Без остановок! Даже если будут стоять на дорогах.

Машины двигались на пониженных передачах.

Впереди продолжали стоять, потом поняли: не остановятся перед ними. Отступили на обочину, пятясь и не скрывая оружия. Машины идут мимо толпы. Внутри – зловещая темнота. Тронь ее – и тебя самого потом закопают.

Лушников облегченно вздохнул. Проскочили. Дальше дорога пойдет лучше. Скорость будет выше. Даст бог, не догонят. Не хочется больше стрелять. Тем более в женщин.

Глава 3

Александр Сергеевич таял на глазах: лицом осунулся, глаза ввалились – один нос торчит посреди лица. Сегодняшний день был такой же, как и вчерашний. Никаких изменений в лучшую сторону. От сына тоже никаких вестей, хотя Тамара Борисовна чуть не каждый день бегает на почту и отправляет ему заказные письма. Квитанцию принесет, покажет – и снова в карман. Квитанции, говорит, нужны ей для отчета, поскольку Александр Сергеевич теперь на обслуживании в ООО «Небесные дали». Впрочем, наносит от этих далей могильной близостью. Обслуживают, правда, неплохо. Стараются. А что они еще могут, если кирдык пришел мужику. Ведь не могут они мозги заменить!

Лушников устал от копаний в мозгах. С трудом поднялся с кровати и пошел в полусогнутом состоянии на кухню. Здесь он выпрямился, уставился в передний угол и стал молиться суровому богу. Лик у боженьки посветлел, по белым щекам пробежала волна.

Александр Сергеевич удивился: почему щеки белые у Христа? И откуда волны? Потом до него дошло, что с глазами у него не в порядке. Он прищурился и стал внимательно смотреть. Старая закоптелая икона стояла на самом верху кухонного гарнитура, в углу. Она от Ирины досталась. А той – от ее родни, от Гириных. Сегодня Ирина опять летала с Лушниковым, но не над джунглями, а над болотом. И громко спрашивала:

– Чем ты раньше-то думал?! Нежели до тебя не доходит?!..

Александр Сергеевич после таких вопросов сразу проснулся и долго не мог уснуть. Слишком уж темные получались вопросы, непостижимые. Словно подсказать что-то хочет Ирина, хотя Александр Сергеевич и без подсказок знает, что дело швах: за каких-то полгода его свернуло в вопросительный знак. Аппетита нет. Голова шумит. То у него беспробудный сон, а то вдруг блуждание по комнатам. Диагноз – старческая болезнь. Дистрофия мозгов…

Квакнул квартирный звонок, и Александр Сергеевич вздрогнул. А ведь раньше не дрожал, по первому сигналу бежал к самолету, садился и взлетал.

Он развернулся и пошагал из кухни двери, бормоча под нос, чтобы его подождали. На углу он едва не упал – слегка занесло.

– Кто? – спросил Сергеич тусклым пещерным голосом.

– Не бойся! Я свой! – бойко ответили из-за двери. Кажется, Гирин.

– Сейчас открою. Ключи потерял…

Проговорил и снова надолго пропал. Гирин ждал, смотря на часы.

– Уснул там, что ли? – снова спросил, приплясывая у двери. – Обоссышься с тобой, пока ждешь!

Дверь отворилась. Гирин нетерпеливо толкнул ее, отодвинул с пути хозяина и побежал в туалет, не оглядываясь. Закончил дело и выполз из туалета со счастливым лицом. Потом прошел в зал, сел в кресло, откинул ноги. Нисколько не изменился. Крепкий, низенький, кругленький. Обычный майор-вертолетчик. А что ему будет, если он теперь не летает.

Александр Сергеевич, шаркая башмаками, проследовал мимо и сел напротив. Мимо дивана не промазал – и то хорошо.

Гирин недовольно хмыкнул: виделись вроде недавно, а кажется, что вечность прошла. Только за этот срок может так измениться человек – один нос и уши остались от «истребителя».

– Как ты живешь, Иван Иваныч? – просипел ослабленным голосом Александр Сергеевич.

– Лучше ты скажи, – перебил его Гирин, – как твои дела?… Все так же?… Вижу-вижу. Значит, собрался на списание. И сынок, выходит, не пишет… А ты ему сам-то писал?!

Гирин нарочно говорил громко. Казалось, Лушников плохо слышит.

– Какой я писатель… Тамара пишет…

– Кто такая?! – прикинулся Гирин.

У Александра Сергеевича на лице мелькнуло подобие улыбки: «О гражданской жене позабыл, а еще друг называется…»

– Филькина у нее фамилия, – напомнил Сергеич. – Медсестра из поликлиники. Живем с ней…

– Да что ты говоришь! – усмехнулся Гирин..

Гирин с досады махнул рукой. Виделись как-то раз: идут под ручку. Парой. Гусь да гагара. Брак по расчету, а не супружество это.

– Она у тебя хоть ночует когда? – спросил напрямую Гирин.

– Раньше ночевала… – признался Лушников. – Теперь нет. Укол сделает, посидит немного… Дела у нее тоже, дочь приехала…

Гирин с трудом смотрел на товарища. Был человек – и не стало. Одна видимость сохранилась пока что.

– Почему он не пишет, Колька-то? Неужели ему не стыдно?

– Не знаю, не могу сказать…

– А может, он до сих пор не в курсе?! А ну, взгляни сюда! Что ты глазами-то ерзаешь?! Что сотворил с квартирой?! Пожертвовал?!.. А медсестра?!.. Какую она роль играет у них?!. Тоже не можешь сказать?!

– Не могу…

– Ясненько!.. А чем тебя потчуют?

– Чего?

– Чем, говорю, лечат тебя?!

Александр Сергеевич не знал. Как и всех. Таблетками и уколами. Разве он виноват, что внезапно захворал.

– Можешь не оправдываться… – Гирин оттопырил нижнюю губу, живо соображая. Надо принимать меры: для начала – связаться с сыном. А потом и к подружке этого несчастного можно приглядеться как следует. Но только с участием близкого родственника – сына.

– Дай мне его адрес – я ему сам напишу! – потребовал Гирин. – Что-то здесь не то… Не может он молчать…

– В живых, может, нету. Тамара говорит…

– Наскажут тебе – ты только слушай!

– Не трогай мою жену! – окрысился вдруг Сергеич.

– Пошел-ка ты знаешь куда?!.. – Гирин подпрыгнул на месте. – Ирину твою знал, а эту не знаю, и знать не хочу! Адрес Николашин гони! И телефон, пока я в психушку не заявил…

Напрасно просил Гирин. Ничего не сохранилось у старого перца. Гирин перевернул вверх тормашками всю макулатуру – нет писем от крестника. Словно не писал никогда.

– Интересно! – негодовал Иван Иваныч. – И тебя это вроде как не смущает…

– Сам не могу понять, – трясся над бумагами Александр Сергеевич. – Вроде здесь всю жизнь были.

– Напряги мозги! – орал Гирин. – Как можно забыть адрес сына?!..

Оказалось, тот переехал в другой город, и адрес сам собой выветрился из головы. Область все та же – Сахалинская. А город, кажется, Кыш. Александр Сергеевич ничего не мог больше вспомнить. Как отшибло. Даже фамилию стал свою забывать.

– Ладно, пойду. Засиделся я у тебя, – подытожил Гирин. – А ты сиди и вспоминай. Кыш, значит, говоришь? Ну, ладно. Хотя бы так.

Гирин пожал Сергеичу руку и двинулся к выходу. У двери остановился, ткнул пальцем хозяину в грудь:

– На твоем месте я бы подумал – стоит ли употреблять эти лекарства? Особенно в твоем теперь положении. Ты же у них вроде нахлебника…

– Как это?

– А так, что какой им с тебя теперь толк… Так… Одна маята…

Александр Сергеевич выкатил глаза.

– А ты бы как думал?! – продолжил Гирин. – Рады они, что ли, еще одному иждивенцу?!

Лушников жал плечами.

– Вот и я думаю, что не рады. Так что уже ты постарайся… Чтобы раньше времени в ящик не сыграть, а я тем временем Николая буду разыскивать…

– Как же ты будешь его искать?

– Не о том думаешь, Саня… Неужели тебя учить надо тоже – взял и подарил им квартиру. Совсем, видать, кукушка съехала… Да ночью-то не открывай – пусть даже супруге этой… Тьфу! Язык не поворачивается сказать.

Кажется, Гирин знал, о чем говорил. Александр Сергеевич затворил за ним дверь на все замки, приплыл на полусогнутых в зал и принялся думать, сидя на диване. Что-то быстро срубила его болезнь. И, что особо характерно, в сон постоянно тянет. Он говорит об этом врачихе, но та утверждает, что это возрастное, от годов. Она и слушает-то его вполуха – кому он нужен, старый пенек с глазами. Сдохнет – никто о нем плакать не станет. Сам виноват, что один остался. Врачиха работает с Тамарой Борисовной. Они обе обслуживают старичков и будто бы находятся в штате ООО «Синие просторы».

Александр Сергеевич поймал себя на мысли, что ошибся. Не «Синие просторы», а «Небесные дали». Общество с ограниченной ответственностью. Он им квартиру – они ему услуги. Обещали добавку к пенсии, медицинский патронаж, телевизор. И копию договора обещали подвезти. Впрочем, договор Лушникову не к спеху. И телевизор тоже не к спеху. У него свой хороший. Но ведь там одна сплошь реклама: «Настает дачный сезон, а у тебя артрит! Купи немедленно «нестарит»!

Одна надежда оставалась у Лушникова – Весна! Она давно набрала обороты. Сергеич надеялся, что скоро непременно уедет на дачу. Почему-то казалось, что именно там вернется к нему бодрость – надо лишь дышать свежим воздухом и трудиться в меру сил. Даже от лекарств, без которых теперь невозможно уснуть, можно будет избавиться. Узнать бы, что за лекарства ему прописали, да не у кого. Нет у него знакомых, сведущих в этом деле. Одни военные вроде Гирина.

Он посмотрел на круглые настенные часы. Три часа. Филькина должна опять подойти. Лушников вдруг удивился: почему-то нет к ней больше былого трепета. Потому и называет ее про себя Сергеич теперь по фамилии – Филькина. Придет, хвостом вильнет – и снова за порог. Словно у нее семеро по лавкам.

Кажись, опять скребется за дверью. Сергеич напряг слух. Встал и пошел к дверному глазку. Действительно, стоит. В сумках роется. Лекарство, по-видимому, забыла.

Но Сергеич ошибся. Филькина вынула из сумки сотовый телефон и тихонько пошла от двери коридора, давя кнопки. Затем вжалась ухом в трубку и произнесла фразу, от которой мурашки побежали по спине: Сергеич успел тихонько отворить дверь и слушал, стоя на сквозняке.

– Я на объекте… – бормотала под нос Тамара. – Иждивенец, повторяю, давно созрел!..

Последнюю фразу она выкрикнула, вероятно, от наплыва чувств.

Вот оно! Иждивенец! Нахлебник!.. Ваня Гирин, выходит, как в воду смотрел.

Сергеич тихо опять прикрыл дверь и защелкнул замок. Ничего он не слышал. Тамара, отвернувшись лицом к лестнице продолжала чирикать. Синичка. Она думает, ее никто не заметил. Какова шельма!

За дверью вновь послышался шорох. Потом прозвенел квартирный звонок над дверью. Как удар колокола над головой. Лушников не знал, что делать. Пригрел змею на груди. Придется впустить. С минуту подождал, потом кашлянул:

– Кто там?

– Всё те же, Сашенька…

Сергеича передернуло: подружка думает – нашла себе дурачка! Открыл дверь на цепочке и пристально посмотрел. Сделал вид, что озабочен долгим отсутствием. Не для того договаривались, чтобы бросать в одиночестве.

– Как ты? – сказала Филькина. А в глазах холод открытый сквозит.

Лушников прошел в комнату и сел на диван. Виду не подает, что слышал разговор. Он и про телефон-то впервые узнал. И она еще говорит, что концы с концами едва сводит.

Филькина села на краешек стула. Опять ей некогда. Укольчик в жопу – и бегом по асфальту. Дочь с ребенком одна тоже. Варить надо, стирать.

– Знаешь, мне тоже некогда, – сухо произнес Александр Сергеевич.

– Ты что это, Сашенька! Разве же можно тебе?…

– Нет!

– Что с тобой, Шуронька… Шура…

Но тот был неумолим. Некогда ему тоже сегодня, решил в баньку сходить, попариться…

– Тогда подпиши бумагу, что отказываешься от инъекций! – тявкнула Филькина. – Чтобы никто не отвечал!..

– Вам надо – вы и подписывайте. Где квитанция об отправке письма?

– Какого?! – удивилась Филькина и глядит святыми глазами. Словно впервые слышит.

Сергеич выкатил на нее глаза, молча разинув рот.

– Ты не веришь мне, что ли?! – спохватилась Филькина.

– Не надо, Тома… Дай мне квитанцию, чтобы я знал. Почему мне не отвечает никто?

– Это ты у него спроси. У сына… у своего.

– Приедет – спрошу.

– Ага! Приедет он тебе! Жди!..

Лушников тихо радовался. Змею пригрел, а та тихой сапой дела творит. Тепличное растение. Синичка тощая. Клювиком щелк-щелк. Крылышками порх – и полетела! К себе в гнездо.

– Не будешь писать, что ли, расписку? – напирала та.

– Не обязан…

– Ветеран хренов…

– Вот как ты запела! Именно! Заслуженный ветеран всех войн и народов. А ты можешь идти – не мотай мне нервы, невеста хренова!..

Разругались в пух и прах. Впервые за истекший год.

Тамара Борисовна подхватила на ходу в коридоре сумки и выскочила из квартиры, хлопнула дверью. Та отскочила от косяка и осталась в таком положении.

Хозяин подошел. Выглянул в пустой коридор и снова закрыл на одну лишь защелку. Он не собирался быть долго в доме. Он еще себя покажет. Бегают тут со шприцами, а он им должен заднюю часть свою подставлять.

От ссоры у него даже появился аппетит. Давно надо было поругаться. Подошел к холодильнику. Вынул оттуда колбасу. Налил себе стопку. Тут же тяпнул, не садясь за стол, отрезал большой кусок колбасы и пошел с ним по квартире, косясь по углам. Он еще покажет себя.

Потом собрался, взял паспорт, наградные документы, договор на телефон, и пошел на улицу. По пути зашел к Гирину. Тот оказался дома. Составить компанию не отказался. И через полчаса они уже очутились в ООО «Электросвязь».

Разговор у Гирина с дамой за стеклянной перегородкой оказался короткий. Если не вернете самовольно переставленный телефон – завтра же уйдут четыре «телеги». Одна в суд, другая в прокуратуру. Третья – Президенту страны. А четвертая – прямиком в Гаагский суд. Почему так? А потому, чтобы неповадно было больных фронтовиков обижать. Нашли себе под силу.

Дама за стеклом морщила лицо. Странно ей это слышать, потому что не может такого быть, чтобы телефонную точку перебросили какой-то Тамаре Борисовне. Но обещала помочь. Прямо сейчас же.

– Телефон имеется. Провода есть, а разговора никакого нету, – утверждал Лушников. – Вот мои документы.

И протянул в окошко квитанции об оплате и договор.

– Самовольство какое-то. Разберемся сегодня же, дедушка. Идите домой.

– Спасибо, внучка…

Развернулись и гордо пошли к выходу. Гирин – с сознанием собственного величия. Лушников – ругая себя за тот день, когда познакомился с Тамарой Борисовной и согласился через одного монтажника самовольно перекинуть телефонную точку. Медсестре позарез нужен был телефон на новой работе. Чего мужик не сделает, если женщина просит.

– Я их поставлю в позицию! – хмурил брови Гирин. – Моду взяли командовать!.. Идем ко мне, оттуда будем звонить, потому что под ними же не мокнет. Их если не тревожить – долго история протянется.

Вернулись к Гирину в квартиру. Два раза всего позвонили. А на третий им сообщили, что зря расстраивались. Телефонную пару кто-то перекинул случайно – вот связи и не было. Можете пользоваться.

Друзья довольны. Хоть маленькая, но победа. И двинули теперь в квартиру Лушникова. По пути тот сознался, как в действительности дело было. Пожертвовал телефон для подружки. Слезно просила.

– Подари еще чего-нибудь. Тебе же ничего теперь не надо. У тебя же никого нету, – ласково ворчал Гирин.

И Александр Сергеевич окончательно раскололся. Поведал о сотовом телефоне и разговоре на лестничной площадке. Двойную игру играла с ним шельма.

– Сейчас так… – соглашался Гирин. – Ты ему палец – он тебе по локоть откусит…

Пришли. Первым делом проверили связь. Телефон работал исправно. И даже вроде как лучше сделалась слышимость. А Филькина пусть мобильником наслаждается. Откуда у нее деньги на крутой мобильник взялись? От сырости, что ли?

Гирин подвел черту:

– От сырости одни мокрицы заводятся. Давай тяпнем. Обмоем тебе обновку. Есть у тебя, а то я сбегаю?…

И пригляделся в лицо друга. Бледный как смерть. Нос и уши. Но в духе нормальном.

Сергеич достал початую бутылку. Нарезал колбасы. Вынул огурчиков, рыбку из банки – и тут вспомнил, что не пил еще сегодня лекарство, а вспомнив, привычно потянулся к подоконнику, собираясь проглотить чуть не горсть розовых таблеток. Он даже рот успел разинуть, да Гирин опередил его, уцепившись мертвой хваткой в запястье.

– А ну дай сюда! – потребовал он. – У тебя есть аннотация?…

– Была где-то… – Сергеич бросился искать бумажку, но не нашел. Оказалось, нет у Лушникова ничего.

– Трескает за обе щеки и радуется! – ворчал Гирин. – Извини, но так дело у нас не пойдет…

– Нет, но как же?

– Для чего тебе это надо – можешь ты объяснить?!.. Не можешь… А я могу: залечили тебя.

Лушников озадаченно хлопал глазами.

– Болит у тебя голова? – подсказывал Гирин.

– Нет…

– Тогда в чем дело?

– По привычке.

Гирин разозлился даже, убирая себе в карман подозрительные таблетки.

– В аптеку зайду, спрошу, – пояснил он. – А Тамаре этой скажи, что пользуешься, если будет звонить. Впрочем, куда она денется, – задумался он. – Непременно позвонит…

Лушников наполнял рюмки.

– За весну, – бормотал он. – И за лето. Чтобы на дачах все росло.

– Принеси мне договор – я почитаю, – попросил Гирин.

Лушников замер с открытым ртом: нет у него никакого договора. А ведь он хорошо помнит, что подписывал бумагу, что квартира после этого уходит другой стороне… Он все помнит.

– Дурак, – приласкал его Гирин, чокаясь и поднося рюмку себе ко рту, – тихонько, беззлобно. Выпил и сморщил лицо, планируя. Сейчас они закусят, потом позвонят крестнику. На то Гирин и крестный отец, чтобы тревожиться.

Неторопливо, с расстановкой прикончили бутылку и подались в зал.

– Какой, говоришь, город-то. Кыш?

Гирин придвинул к себе телефон. Поднял трубку, крутанул диск.

– УВД Южно-Сахалинска, пожалуйста…

Положил трубку и стал ждать. Хоть там и ночь теперь, но дежурная часть должна работать. Хозяина квартиры разморило: сидит на диване, опустив безвольные руки и дергая головой в полудрёме.

– Приляг, – велел Гирин. – Я разбужу, если что…

Сергеич лег на диване и вытянул ноги. Хорошо на свете жить, когда у тебя никаких проблем. Прикрыл глаза усталыми веками и тут же уснул. И не слышал, как Гирин разговаривал по телефону с оперативным дежурным Сахалинского ГУВД. Как требовал, чтобы сообщили место службы майора Лушникова. Как просил и доказывал, ссылаясь на крайнюю необходимость – болезнь отца. Ему обещали принять все меры. И даже продиктовали номер телефона управления кадров, но сделать что-то еще там не могли: на острове было раннее утро. До начала работы – целых три часа.

Гирин поблагодарил дежурного, положил трубку и тоже вытянул ноги, развалясь в кресле. Узнать бы, где служит крестничек, а потом позвонить тому прямо на службу. Что же ты, Николашенька, отца позабыл, не пишешь?!

Время едва тянулось. Гирин поднялся и включил телевизор, сразу убавив громкость. Шел какой-то сериал. Питерские оперативники ловили бородатого бандита. Тот, вылупив глаза, несся от них через мост. Навстречу ему выскочили из-за угла еще трое в штатском. Заметив их, беглец метнулся в обратную сторону.

– Попался… – ехидно заметил Гирин, в то время как бородатый не думал останавливаться. Он думал прорваться, прибавив скорости. И прорвался бы, не угоди он навстречу оперативнику: тот предплечьем бац по горлу – беглец и упал…

– Ой-ей-ей! – Увиденное отдалось у Гирина в пятках. – Счас колоть будут, пока горячий… Жаль, меня рядом нет…

Дождавшись, пока закончится фильм, Гирин вновь стал крутить скрипучий диск. Три часа прошло, пока фильм вместе с рекламой смотрел. Несколько раз повторил набор и все-таки дозвонился. На острове быстро поняли, о чем идет речь, и просили подождать.

– Есть такой, – радостно сообщили. – Записывайте место работы…

Гирин записывал. Город Ныш Сахалинской области. Есть такой населенный пункт на карте необъятной родины.

– Не Кыш, а Ныш… Именно… Понял вас…

– И телефончик тоже запишите. Дежурная часть… Записали? Всего вам хорошего. Звоните, если что… Всегда рады помочь.

Вскоре Иван Иванович говорил с крестником.

– Дела наши, – говорил он напрямую, – идут так себе. Короче говоря, попал под влияние местного фактора. Не так болен, сколько ему тут диагнозов понаставили. Без Ирины ему хреново… Попал, короче, под пресс. Что делать-то будем, крестничек?

Николаша отвечал немногословно и однозначно. Он словно чувствовал, что с отцом непорядок, потому и занялся переводом на материк. Рапорт о переводе подписан. Через неделю должен покинуть остров. Под конец он попросил, чтобы крестный о переводе молчал пока что.

– Поглядывай за ним, дядя Ваня, – наказывал тот. – Очень тебя прошу!

– Как скажешь… – обещал Гирин и добавил, глядя на тощую фигуру: – Спит, так что будить я его не буду. До скорого!..

И отключился. Недолго осталось ждать. Приедет – прочистит этому мозг… Ружейным маслом…

Глава 4

Начальник районного отдела полиции Гаевой Алексей Иванович проводил оперативное совещание, собрав почти всех оперативников у себя в кабинете. В совещании участвовал также следователь Ким Ли Фу.

Гаевой нервничал. Опять убийства. Одним выстрелом в голову. Как сказал следователь, строго в репу, без контрольного выстрела.

Старший опер Драница взял со стола снимки и стал рассматривать. Оба покойника находились в позах, как их застала смерть. Хозяин квартиры и какая-то женщина. Мужчину словно бы не кормили полгода, прежде чем лишить жизни.

– Издевательство над мумией… – сухо добавил следователь. – Он бы сам скончался.

– Не факт, – сказал Драница. – Тощие обычно долго скрипят. Выходит, кто-то сильно торопится…

– Возможно, – согласился Ким. – Так что вот вам мое постановление о розыске подозреваемого и работайте. Я на вас надеюсь, Петр Данилович… Распишитесь, пожалуйста, в копии.

Ким говорил без малейшего акцента. И даже лучше, чем некоторые русские люди. Это был обыкновенный русский тип, только с характерным восточным лицом. Его и звали в основном по-русски – Леней либо Леонидом Федоровичем.

Драница щелкнул шариковой ручкой, чиркнул закорючку в копии постановления и двинул ладонью бумажку по столу следователю.

Начальника отдела Гаевой заметно нервничал. Подполковнику до пенсии не так далеко, но разве же при таких обстоятельствах до нее доживешь.

– В общем – опять у нас пруха!.. – вздохнул начальник. – Голимая мокруха и глухари. С чего мы начнем? Есть предложения?

– Пока нет, но мы постараемся, – брякнул Драница. – Соберемся отдельно, обсудим…

– А-а! – сморщился Гаевой, оглядывая сотрудников. – Обещать с перепугу все мы горазды… Казанцева! А где у нас Голещихин? Порошин, Скворцов? Летают опять где-то? Что говорит экспертиза? Люткевич? Он же у нас специалист по раскрытию. Не выходя из кабинета, говорят, раскрывает преступления.

– Было… Два раза…

– Вот и найдите мне его. За одно и этих пригласите. Через пять минут снова собираемся. Поговорим, подведем итоги. Все свободны пока. Ищите мне их. Ли ФУ прошу задержаться. Садитесь сюда поближе…

Минут через тридцать «высокое совещание» вновь собралось. Теперь в полном составе, за исключением начальника отдела розыска. Вакантна его должность пока что. Драница исполняет обязанности начальника отделения, но не видно от него отдачи. Инертен. Ему одному нравится, чем руководить и направлять.

Гаевой обвел присутствующих взглядом поверх очков – на этот раз все собрались.

– Прошу тишины. – Алексей Иванович снова сморщил лицо. – Повторяюсь, мы имеем обыкновенных двух глухарей. Двойное убийство. Без этих самых. Без жестокостей и мордобития. Умертвили хозяина и, как видно, его подружку Анну Степановну. Она в соседнем доме живет. Иногда, говорят, заходила – полы там помыть, сготовить старику. Может, еще зачем…

Проговорил и сверкнул глазом в сторону Казанцевой. Та опустила нос к столу.

– Об остальном нам мало известно. В общем, у старика у этого, кроме квартиры, ни кола ни двора. Тысяч нет ни на сберкнижке, ни под матрасом… Хорошо искали?

Криминалист Люткевич кивнул за всех:

– Искали, но не нашли.

– И если мы примем во внимание этот факт, а так же то, что обе жертвы не имеют на себе признаков пыток, то можно сделать вывод, что их просто убили. Без корыстных на то побуждений.

– Совершенно верно, – согласился Люткевич. – Нет ни следов борьбы, ни следов обыска квартиры. Ничего там не искали, а то бы обязательно оставили следы рук.

– И ног… – тихо добавил Драница.

– Может, и ног. От них тоже следы бывают. Даже в первую очередь. Если присмотреться пристально, то каждый поймет, что ходит по земле, а не по воздуху.

– Может, не будем препираться? Вы лучше скажите, в чем причина убийства. Как эксперт. Можете высказать свои соображения?

Люткевич не смог. Откуда ему знать. Он лишь исследует факты.

– Когда у нас будет начальник отделения? – спросил Драница. Словно за этим только и пришел к начальству в кабинет.

– Будет! – встрепенулся подполковник. – Будет вам и начальник! Будет вам и новая зарплата…

Подполковник Гаевой, как обычно, иронизировал. Им о деле толкуешь, а они все о разном. Пришлось вновь хвататься за утерянную было нить совещания. Убийство! Что за ним стоит?! Кто исполнители?! Кто заказчики?! Не может такого быть, чтобы к человеку пришли в квартиру и просто так положили двоих. Может, собирались одного лишь старика оприходовать, а женщина из спальни, например, вышла. На шорох. Из любопытства. Так и есть, поскольку раздета. Без платья. В одной ночной сорочке.

– Где у нее платье? – удивился Гаевой, глядя на снимок. – С собой утащили, что ли? На платья кидаться стали?… Что-то не верится…

– В спальне осталось, – пояснил следователь Ким. – И нижнее белье там же.

– О! А я что говорил? Что за убитый? Проверили? Чем раньше занимался, прежде чем стать одиноким и немощным? – и снова взглянул на фото и пробормотал: – Немощный с виду, а бабку у себя пригрел. Впрочем, это дела не меняет. Дело серьезное и не требует долгой раскачки. Что наработали с момента?

Оказывается, ничего. Никакой зацепки. Одинокий мужчина. Никаких богатств, кроме пенсии и квартиры.

Подполковник медленно встал из-за стола и пошел вдоль кабинета. Продолговатое помещение располагало к подобным прогулкам. Гаевой ходил и раздумывал. Как это понимать, что никакой зацепки? А одиночество? А квартира?

– С кем потерпевший общался, кроме подруги? – остановился он возле стола. – Пробовали узнать? Кому отходит его квартира? Была ли приватизирована?… Ищите, кому это было выгодно. Вот на что надо делать упор – на выгоду. Думаю, вы меня поняли. Отправляйтесь. И связь держите со следователем. Все свободны…

Гаевой сел в кресло. Поднял трубку, прижал к уху, потом стал нажимать кнопки, не глядя на подчиненных.

– Товарищ полковник? – спросил он. – Гаевой беспокоит… Докладываю по поводу уголовного дела по факту убийства… За прошедшие сутки…

Народ вышел от начальства и рассосался по рабочим местам. Ким Ли Фу – к себе в следственный отдел. Криминалист – в лабораторию. Остальные собрались в кабинете Драницы.

– Короче, – медленно проговорил тот, щуря глаза. – Кто такой этот дед, мы и так знаем. А вот квартирой его действительно надо заняться. Кто пойдет в домоуправление?… – он покосился в сторону закрытой двери и произнес: – Однозначно, Гнедой туда не пойдет…

Гнедым за глаза называли начальника отдела, о чем Гаевой вряд ли догадывался.

– Значит, туда пойдет Алый, – продолжил Драница и хлопнул себя в грудь ладонью. – Подумал и опять продолжил, с расстановкой: – Голещихин сходит в департамент по регистрации сделок с недвижимостью… Скворцов двинет в бюро технической информации. Остальные остаются на месте. На всякий случай. Казанцева и Порошин… Вперед и с песней. Песня – «В путь». После обеда, ближе к трем, снова встречаемся. Подводим итоги, кто чего накопал. Действуем энергично, иначе с нас шкуру спустят с живых…(взгляд в сторону двери)… И Гнедой, и те, что наверху. Кстати, говорят, гнедой и алый, это почти что одно и то же.

Проговорил и взялся за телефонную трубку, косясь в широкое настенное зеркало. Дал бог рыжим на свет родиться.

Подчиненные вышли из кабинета. Петр Данилыч вначале позвонил в расчетно-кассовый центр, чтобы узнать, к какому домоуправлению относится квартира погибшего. Потом вышел и сел на служебный «Уазик». Остальные поехали на общественном транспорте, им было не по пути.

Прибыл по нужному адресу. Здание в два этажа. На первом расположен магазин, на втором контора по приему денег от населения по коммунальным платежам. Драница вошел в бухгалтерию. Так и так. Погибшего знаете?

Бухгалтерия отвечать не торопилась – ходят тут всякие. Пришлось вынимать удостоверение и совать под нос. Лишь после этого процесс несколько оживился. Две тетки тут же полезли в папки, достали списки.

– Документы имеются, – бормотала женщина. – Но белее точные сведения содержатся в паспортном столе… Имеется отметка, что квартира недавно приватизирована. Полгода всего прошло… И что, говорите, с ним? Скончался?… Ах, вот оно что… Надо же так… Взяли и застрелили. За что хотя бы?…

– Мне справку с места жительства.

– Это вам надо в паспортный… Там и отметку сделают, что квартира приватизирована.

Драница пришел к паспортистам, взял справку, спрятал в папку и подался опять вниз. Надо бы с соседями как следует побеседовать, да не очень-то в последнее время полицию жалуют. Говорят сквозь зубы, критиковать норовят. И такие менты. И сякие. Обворовались… И, что характерно, ничего им против не скажешь – так оно и есть. Теперь многое на слуху.

Сев в машину, Драница направился к месту происшествия. Дверцу у машины закрыл на замок и двинул по ступеням вверх, поскольку лифт в доме давно не работал. Ободранные стены. Кривые перила. Прокуренный воздух. Поднялся на нужный этаж и уперся в общую стальную дверь. Именно за этой перегородкой помещалась квартира, в которой лишили человека самого дорогого. На косяках с двух сторон темнели две кнопки. Драница нажал на кнопку в соседнюю квартиру.

Звонок внутри молчал. Постучал кулаком – на стук послышался голос старухи:

– Чего? Кто такие? Нету никого – приходите завтра…

– Ага! Только этим и занимаемся, что ходим завтра! – чертыхался Драница. – Выгляни хоть на секунду!

Но старуха уже отчалила от порога. Звонок в ее квартире не работал, так что надо было опять стучать либо идти к другой двери.

Драница отошел, надавил на кнопку у другой двери, услышал мелодичный сигнал. Потом раздался женский голос из-за двери.

– Мне бы спросить… Вот мое удостоверение, – бормотал Драница. – Можно через цепочку.

Но его впустили внутрь. Есть еще непуганые в этой стране.

– Дядю Митю? – переспросила дама. – Конечно, знаем… Недавно убили, которого… Ну как же. Один жил все время. А потом как сума сошел. Взял и привел себе молодую. Я, говорит, не могу надеяться на произвол судьбы… Кто еще к нему ходил, не знаем. Может, кто и ходил, да разве же за ним кто наблюдал. Медсестра какая-то из больницы приходила. Уколы делала…

– Медсестра? Уколы?…

Драница взялся за ручку двери. Премного благодарны. Вы нам очень помогли – и вышел, оставив у дамы визитку с телефоном. Вдруг на ум что взбредет – все-таки ведь соседи. И вообще – связь с полицией надо поддерживать.

Сел в машину, задумался. Мотив ревности полностью отпадает. Тетка Анна была не в том возрасте, чтобы строить любовные интриги. Ее квартиру осмотрели еще вчера и ничего интересного не обнаружили.

Через час Драница прибыл на базу, продолжая думать над преступлением. Если человек беден, но его убили, значит, он обладал тайной. Если, конечно же, опять не ревность.

Подъехали остальные оперативники. Сели в кабинете у Драницы. Прикинули, у кого чего набралось. Голещихин, ворча, докладывал первым.

– На каждую бумажку – запрос подавай. Расплодились… Бюрократы…

– Успокойся… Квартира приватизирована.

– Знаю! – брюзжал тот. – Пришлось тоже наехать!..

У остальных было примерно то же, включая Скворцова. По сути, втроем они ездили в три организации, чтобы узнать об одном и том же.

– Говорят, потерпевший стоял на учете… – произнес Драница.

– Наркоман, что ли?

– Уколы делать ему ходили. Раз так, то без учета не обойтись. Надо бы прозондировать этот вопрос, что у него за болезнь.

Казанцева оживилась:

– Звонила какая-то… Но со мной говорить отказалась.

У Драницы на столе пропищал телефон. Тот поднял трубку и замер, слушая.

– Понял. Спасибо, что позвонили… – сказал он и положил трубку.

Оперативники напряженно молчали.

– Приезжали какие-то, – сообщил Драница. – Квартирой интересовались – почему да как? Потом сели в машину и смылись. Вот номер.

Он чиркал ручкой в блокноте.

– Надо проверить, кому принадлежит мотор…

Казанцева торопливо подсела к монитору. Автоматический поиск владельца автомобильного транспорта. Минута – и сведения на дисплее.

– Вам и карты в руки, Света, – улыбнулся Драница. – Отправляйтесь вместе с Порошиным… Спросите у них, для чего приезжали… Может, это родня, и они приезжали насчет похорон…

Оперативники тут же отправились выполнять поручение. Драница взял в руки бумажку с данными владельца автомашины, набрал по стационарному телефону всего две цифры 09 и, продиктовав адрес владельца крутого, попросил сообщить номер квартирного телефона. Пусть пробегутся ребята, а он попробует их обогнать. Сидя в кресле.

Записал номер телефона и принялся снова звонить.

– Полиция беспокоит… Так точно… Никак нет. Только исходя из соображений защиты. Вопросов всего два: для чего заходили, и кем вам приходится убитый? Потому что дело, сами понимаете, хохотать хочется. Два трупа – третий намечается.

И сразу почувствовал, как человек встрепенулся, забеспокоился. Приезжал, говорит, чтобы на квартиру взглянуть – все-таки центр, а квартиры в центре ценятся. Откуда адрес узнал? Так это же просто. Обратился в агентство недвижимости. Записывайте…

Драница записал номер риэлтерского агентства. Связь прервалась. Трубка опять заняла свое место. Драница закончил записывать информацию. Зря только погнал обоих. Так все и было, как этот обрисовал только что.

– А квартиру-то уже продают. Слыхали?…

Скворцов с Голещихиным удивились: не успели покойники остыть, как на квартиру охотники объявились.

Драница снова поднял трубку.

– Полиция беспокоит. Старший опер… Всего один вопрос – кто действительный продавец и, естественно, адрес этого продавца. Откажетесь говорит, через десять минут приедем в гости – у нас времени нет антимонии разводить… Ага… Правильно вы нас поняли… Записываю… «Дали небесные»… Вот даже как! Записал. Большущее вам спасибо. Просто огромное!.. Понял вас. Никому не скажу, что от вас получил информацию…

Драница вернул трубку на место. Кашлянул и расплылся в довольной улыбке. Пусть эти ездят, а он их все равно обогнал. Никак не научатся с помощью телефона работать.

– «Небесные дали»… Не слыхали про такое? – спросил он.

Оказывается, про данное ООО оперативники слышали впервые.

– Надо проверить у них лицензию, – рассуждал Драница. – Может, они мертвыми душами торговать начнут, а мы и не в курсе.

– А если наследники объявятся? И вообще, может, он был женатый…

– С какого перепугу?! Пусто у него в паспорте!

За разговорами, звонками и просто мыслями вслух прошел час. Казанцева и Порошин, посланные на розыск «покупателя», возвратились ни с чем, сели вдоль приставного стола, недовольно блестя глазами. Съездили, называется.

– Короче, слушайте. – Драница обвел глазами присутствующих. – Для всех повторяю. Продавец квартиры – это некое ООО «Небесные дали». Не кажется ли вам, что это подозрительно?

Оперативники заговорили. Кто во что, однако быстро пришли к одному: подозрительно. Хотя и слишком уж очевидно. Может выйти, что «Дали» отношения никакого к убийству не имеют. В качестве одной из версий можно принять к сведению. За неимением других.

– Посмотреть надо, кто в этой фирме начальник, – планировал Драница, глядя на часы. – Потихоньку. Так, мол, и так. Следы не успели остыть, а вы продаете. Каким это образом? И пусть для начала предъявят свои права на квартиру. Не нравятся они мне, хотя я их ни разу не видел пока что…

Он поднял трубку и, глядя в блокнот, набрал номер.

– С кем я говорю? Вас-то мне и надо. Квартиру, говорят, продаете? А можно взглянуть?… Нет, вы нас не так поняли. В агентство мы уже обращались. Теперь с вами хотелось поговорить… Кто?… Убойный отдел… Может, слышали про такой?

Оказалось, что слышали. И даже рады были бы увидаться с молодыми людьми, хотя не понятно пока что, по какому поводу.

Драница выкатил глаза:

– Вы дураками-то не прикидывайтесь. Пустили в продажу квартиру, хозяин которой убит. Ах, вот как, не он хозяин?!.. Вы меня удивляете. И не знали, что он убит?! Тогда ждите нас – приедем со всеми бумагами.

Кинул трубку. Самое время проверить – с яичком ли курочка?

– Света на хозяйстве – остальные за мной. Отдохнули, надеюсь…

Группа села в «Уазик» и направилась в ЦКГБ. Подъехали к главному корпусу, проехали мимо основного хода, завернули за угол и остановились. Стрижки у всех короткие. Пистолеты торчат под предплечьями – то ли менты, то ли бандиты. И размашистым шагом – на высокое крыльцо.

Драница распахнул дверь приемной и вошел первым. Остальные за ним. Нависли над секретаршей. Где начальство? Только что звонили, договаривались.

– Никто мне не докладывает, – мямлит девушка. – Кто я здесь? Пешка!.. – и тут же в слезы. Влага так и брызжет по щекам.

– Не нравится мне это, – бормочет Казанцева. – Давай секретаря арестуем – все хоть какой-то результат будет… – и смотрит в лицо холодными бабьими глазами.

– От вас как позвонили, Бачкова выскочила – и бежать, – плачет секретарь. – При чем здесь я…

– Чем вы занимаетесь? – спросил Драница.

– У нас фирма…

– Понятно, что не курятник. Какой род деятельности?

– Благотворительность, – с трудом выговорила девушка. – Социальная защита населения.

Драница собрал губы в кучу. Ни разу о таком не слышал.

– Мы недавно открылись, – пояснила секретарь. – До этого документы согласовывали…

– Кто начальство? – спросил Драница.

Секретарша поджала губы, потом снова их разлепила. Оказалось, в формальных начальниках числится та, что сбежала. Людмила Николаевна Бачкова. Бывшая медсестра. Но в действительности здесь командует Гноевых Борис Валентинович – кандидат медицинских наук.

– Почему же она убежала?!

Голос у Драницы грохотал.

– Думаю, решила позвонить учредителю… Мало ли чего.

– А здесь что ей не звонится? Стесняться надумала?

Девушка пожала плечами.

Опер Скворцов, быстрый и легкий, подсел к девушке и принялся успокаивать. По спинке ладонью гладит, визитку протягивает. С вензелями, на собственные средства заказанную.

Девушка взяла бумажечку и свою подает. Взаимно. Девушку Катей в детстве назвали.

– А вас, значит, можно просто Валентин?

– Для близких друзей и для вас – просто Валя…

Входная дверь отворилась, в проеме образовалась полная дама лет пятидесяти с огненно-красными волосами на голове. На ней был такого же цвета пиджак и серебристая юбка из чертовой кожи.

– К вам пришли, – оживилась секретарь, указывая в сторону молодых людей, включая девушку.

– По какому вопросу? – напряглась Людмила Николаевна.

– Это мы вам сейчас объясним, – сказал Драница, расправляя плечи.

– Тогда проходите…

Бачкова шагнула в сторону, пропуская гостей к себе в кабинет, и вошла последней. Она прикрыла за собой дверь, прошла к столу и села в просторное, как и сама, кресло. Гости расселись на диване напротив.

– И так! Я вас слушаю! – Хозяйка кабинета пыталась ухватить быка за рога.

Драница откинулся на спинку дивана. Бросил ногу на ногу.

– Вопрос, конечно, интересный. Как так получилось, что у человека дырка в голове, а его квартиру назначают в продажу? Можете объяснить?

Кресло скрипнуло. Бачкова собиралась с мыслями.

– А что, собственно, произошло? – спросила она. – Мы совершенно не в курсе. Получили сведения о кончине и решили дать объявление… В этом, по-моему, нет ничего незаконного. Это соответствует принципам нашей деятельности…

Драница оживился:

– Вот-вот! Как раз об этом хотелось бы услышать. О принципах…

Бачкова поджала губы, поправила прическу, убирая прядь красных волос с лица.

– Мы недавно организовались, – стала она рассказывать, глядя на поверхность стола. – Предприятие создавал кандидат медицинских наук Гноевых… Борис Валентинович… Он и сейчас там работает…

– Где?

– На медицинском факультете университета. Заместителем заведующего кафедрой… Иногда бывает у нас, но не часто. Так. Бумажки подписать. А я у него на подхвате, так сказать. Технический директор.

– Понятно…

– Но вас интересует, вероятно, сфера нашей деятельности? Задача наша непростая. Всем известно, какое у нас положение со стариками. Не жизнь, а существование. Вот Борис Валентинович и решил, что надо помочь им, чтобы хоть под старость лет им пожить в человеческих условиях…

– В человеческих? – неподдельно удивился Драница.

– Именно. Наш девиз: «Жить – припеваючи». С этой целью Гноевых получил лицензию на занятие предпринимательской деятельностью. Именно в этой сфере. Конечно, сделать это было довольно сложно. Знаете, как у нас обычно бывает?… Согласования, хождения по кабинетам. Одни очереди чего стоят. Кругом спрашивают, почему это вдруг вы решили? Всем почему-то кажется, что можно лишь торговать либо плести корзины. Вот. Видали таких?!

Бачкова улыбнулась и продолжила рассказ:

– Разработали договор. Пожизненное содержание с иждивением… В нем у нас все подробно расписано, как по полочкам… Предмет договора. Срок действия. Права и обязанности сторон… – она задумалась и продолжила. – Нас консультирует адвокат Решетилов – знаете такого? Анатолий Семенович…

Драница кивнул. Ну как же! Еще бы не знать пройдоху.

– Кроме того, – с умным видом продолжала Бачкова, – нас курирует председатель районного суда Скрепкина Валентина Петровна. Так что в этом смысле у нас как бы существует юридическая поддержка – у нас всё по закону.

– Все это замечательно, если бы не одно обстоятельство. Убит именно ваш клиент. Может, вы нам подскажете, с чего это вдруг?

Бачкова развела руками. Не по адресу обратились. Она бы рада, но она ведь не служит государству. Документы показать разве что – это можно.

Она обернулась к закрытой двери и крикнула:

– Екатерина! Зайди сюда!

Секретарь вошла.

– Покажи уставные документы… Договоры с клиентами и так далее. Ну, ты знаешь, а поехала.

– Нам бы скопировать некоторые… – напомнил Драница. – Сами понимаете, уголовное дело…

– Естественно, – вскинула брови Бачкова. Поднялась и подошла к сейфу. – Надеюсь, изымать ничего не будете?

Драница обещал. Нет к тому оснований.

– Надо же как бывает, – дернула та плечами. – Был человек, а теперь его нет.

– Двоих…

– Что вы сказали?

– Двоих нет. Его вместе с подружкой убили… Жили-были дядя Митя и тетя Нюра…

– Вот даже как?… Понятно.

Драница опустил ногу на пол и сцепил руки. Дверь отворилась, в кабинет вошел мужчина лет сорока. Серые волосы. Застенчиво улыбается. С извинениями, что заставил ждать.

Бачкова обернулась, по-рыбьи разевая рот. Сам директор пожаловал, а ведь не обещался, когда по телефону переговаривались.

– Борис Валентинович, товарищи из полиции…

– Вижу. Какие проблемы?

– Как всегда. – Драница хлопнул себя по коленям. – Ищем убийцу. Или даже нескольких. Вы должны знать, ведь вам звонили…

– Да, конечно… Я в курсе, что убили. А мы тут при чем? Наша фирма занята социальными проблемами. Думаю, это не вызывает каких-то вопросов. У нас лицензия. Уставные документы. Отношения сугубо договорные. Гражданский кодекс, надеюсь, никто не отменял?

Гноевых явно нервничал. Секунда – и он запоет о невозможности заниматься бизнесом, о давлении со стороны государства. И Драница решил спросить о главном. Неумный вопрос. Глупее в подобной ситуации придумать невозможно.

– Откуда доход предполагается? – спросил он напрямую и смотрит в сторону директора кристально-чистыми глазами и ждет, наивный.

На него посмотрели. Улыбнулись. Благодать для предпринимателя, если вокруг такие дебилы. Петр Данилович Драница это без переводчика понял.

– В уставе об этом четко сказано… – промямлил снисходительно директор. – Дайте им почитать.

– А в договоре? Можно нам посмотреть?

– Безусловно… – Гноевых посмотрел в сторону замершей секретарши. Смерил ее взглядом и распорядился: – Можете идти, Екатерина. – Дождался, когда та уйдет, и снова продолжил: – Конечно, если взглянуть искоса на наш бизнес, то получается, что мы вроде как ничего не производим, а доход получаем. Хотя и думать тут не о чем. Все в пределах допустимого. И дохода тут круглый нуль. Так себе. На зарплату разве что. Остальное налоги съедают…

Вновь песня о старом, о наболевшем. Налоги так высоки, что легче удавиться. Драница понимающе кивает: он полностью согласен и даже сочувствует.

– И все же, вернемся к главному вопросу, – сбрасывает он с себя минутную слабость. – У нас два трупа и никаких свидетелей. Осталась квартира, которую ваша организация собирается продавать. В соответствии с этим возникает вопрос…

– В договоре все сказано… – обрывает его вялым голосом Гноевых.

– Вам известно, как жил потерпевший? Может, у него были враги? Ведь вы собирались за ним ухаживать.

Ответ заставил Драницу вздрогнуть.

– «Небесные дали» вообще-то не обязаны этим заниматься. На то есть специальные органы.

Холодно сказано. Сухо и даже безжалостно по отношению к покойным… А ведь сказавший эти слова – врач. Клятву когда-то давал. Как видно, забыл давно…

Задав еще несколько вопросов, Драница поднялся. Визит мало что дал. Обычная реакция обывателя на чужое несчастье.

…Алексей Иванович Гаевой вечером не выдержал. Как с цепи сорвался, покраснел и давай гавкать на подчиненных. Работайте, пробивайтесь! Короче говоря, девятый вал. Свалил с больной головы на здоровую, и все это через пень колоду, словно бы дни его отныне сочтены.

– Ни за что не поверю, что нельзя преступление раскрыть! – надрывался он. – Глядеть надо, ядреный корен! И помните: человек бывает жаден, тороплив и завистлив! Нет одинаковых людей! Все разные! И все торопятся!..

– Как голые в баню… – шепнул Скворцов, но подполковник услышал.

– Совершенно с вами согласен, товарищ Скворцов, – сказал он. – Как в баню. При этом теряют вещи и оставляют следы. Так что смотрите под ноги… И кверху заглядывайте – может, увидите. Ага… Так… Еще чего накопали?

– У них были договорные отношения с убитым, – сообщил Драница. – Ему вроде как помогли приватизировать квартиру. Подарили телевизор, доплачивали к пенсии…

– Так… – Гаевой оживился. – А сколько их там работает? Трое?… Двое носилки несут, третий – мух отгоняет? Хорошо устроились. И зацепится там не за что… Другую версию давайте! Как это?! Бытовую! Может, пил старичок?! А мы до сих пор не знаем… Как то есть нет, когда бывает сплошь да рядом?! Мне вас, что ли, учить! Дохода у них пока что не было. Это точно. А если был? Проверьте сделки по квартирам за истекший период. Думаю, с того самого момента, как они на свет появились. Дали эти синие.

– Небесные…

– Вот именно. Я и говорю… Знаете притчу о бесплатном сыре?… Так что давайте, действуйте. О каждом результате немедленно мне докладывайте. Благотворительность… Но это же сказки!.. Али-Баба какая-то! Сыр для голодного… И что, есть любители, капитан Драница?

Тот сморщил брови. Упустил момент. А Гнедой не упустил – вот что значит опыт.

– А?! Сколько у них договоров?! Можете мне сказать?!

Подчиненные не могли. Давно стемнело. Хотелось домой.

– Алексей Иваныч…

– Надо точно знать, кто, когда и на каких условиях заключил договор с этой конторой. Как это у них называется? Договор пожизненного содержания с иждивением? На вечные времена?

– На срок жизни, – поправил Скворцов.

– Так что действуйте завтра с утра. На свежую голову. Это дело там! На контроле у начальника УВД. – Гаевой показал пальцем в потолок. – И я на вас надеюсь, товарищи офицеры. Изучайте юридические особенности подобных сделок. Надо посмотреть, что из себя представляет договор. Встречайтесь со специалистами, вникайте. И докладывайте… Параллельно ведите другую версию. Пьянство. Супружеская неверность. Внебрачные дети. Либо, может, старые долги… – Гаевой поднялся из кресла. – Все свободны…

Оперативники приставили стулья на место и вышли.

Стрелки больших часов на стене в кабинете начальника полиции упирались в цифру девять.

Выходя из кабинета, Гаевой вдруг подумал о Решетилове. Лет двадцать назад тот попал на скамью подсудимых за мошенничество – тот еще махинатор был: под обещание оправдательного приговора он сдирал с клиентов приличные бабки… Теперь он прилип к этим Далям. И председатель суда Скрепкина туда же к ним затесалась. Интересная парочка получалась…

Глава 5

Адвокат Решетилов с утра прыгнул в машину и пошел скакать среди луж, распугивая брызгами прохожих. Он всегда был глумлив по отношению к закону. Временами ему казалось, что закон специально придумали как бы с двойным дном. Впрочем, он не был далек от истины. И тем гордился.

Вот и здание ЦГКБ, обнесенное по периметру высоким забором из толстых стальных прутьев. Анатолий Семенович на воротах притормозил. Показал охраннику «фак» – средний палец, повернутый кверху. Шлагбаум судорожно дернулся кверху, и адвокат проехал на территорию. Его здесь знали теперь как облупленного, со всеми перезнакомился. Даже со сторожами, у которых песок из штанин сыплется. Решетилова жизнь научила: не будешь крутиться – тебя самого наденут на вертел и поджарят вместо шашлыка.

Конечно, это дичь. Никто его теперь не поджарит. Адвоката Решетилова многие знают. Даже в других регионах, включая крупные республики и даже столицу.

Повернув за угол здания, он припарковал машину, включил сигнализацию – и метнулся ступенями кверху. Заскочил в контору. Куртка нараспашку. Гноевых и Бачкова оказались на месте.

Решетило поздоровался за руку с Гноевых, брякнулся на диван и раскинул ноги. Возбужден. Лицо черное. Кудри с проседью. Самоуверенный тип сорока с лишним лет. Наверняка из цыган, потому что уж очень походит. И потянулся за сигаретами. Никому нельзя курить в помещении – ему можно. Специально для себя оговорил особые требования, когда договор с Гноевых заключал.

– Тут такое дело, – начал учредитель.

– Сейчас. – Адвокат прилип к зажигалке. Недавнее бухалово не скрыть – лицо припухло от вчерашней попойки. Раскурил сигарету, сразу наполнив помещение дымом, и расправил уши. Говорите, а он будет слушать.

Гноевых принялся по порядку рассказывать.

– Так-так, – иногда вставлял Решетилов, слушая. – Ну, это понятно…

Гноевых закончил. Сообщил все, что знал, и даже приврал, дабы придать сочности и колорита своему рассказу.

– Корыстный мотив, сказали, просвечивается… Лицензию, говорят, отберем…

– Ну, это они мелко плавают пока что. – Адвокат вскинул кривые брови. – Разделение властей для того и существует, чтобы мешать таким вот… Клиент сам плывет в руки – что нам делать прикажешь? Сидеть сложа руки, когда чуть не каждый готов обманываться?…

С ним молча соглашались.

– Изменения в обществе идут необратимые, – продолжал адвокат. – Одни менты с тех пор не изменились… Им бы только вцепиться и держать…

Бачкова мало знала о Решетилове, но этого было для нее достаточно. «Короче, его поперли оттуда, потом посадили, – рассказывали знающие люди об адвокате. – Вот он и злится на ментов теперь… Десять лет отбуцкал за мошенничество…»

Бачкова ушам не верила, но ей популярно объяснили: «Мошенничество, причинившее значительный ущерб потерпевшему, – это от трех до десяти по старому кодексу…» Клиент дом продал, в долги залез, чтобы оправдательного приговора добиться. Адвокат обещал вырвать его из лап правосудия. Он никому не отказывал, действуя по принципу: «Несите бабки – и вам будет счастье». Но подзащитного осудили, он получил на полную катушку, после чего его родня поднялась на дыбы! Дело дошла до прокурора, защитника взяли в оборот, осудили – и в лагерные палаты на долгий срок…

– «Написано пером – не вырубишь топором…» – долбил Решетилов. – А? Как вам? По-старинному звучит, но, извините, по-другому не могу. Договор дороже денег. Никто его не тянул подписывать. А что с ним случилось, так мы за всех не ответчики. Пусть ищут и привлекают. Но если, допустим… – он собирался с мыслями, – пойдет молва, что, мол, так и так, покойники, дескать, у них, так мы тоже кое-чего умеем. Иск вчиним – успокоятся. Предъявим требования о причинении морально вреда, о возмещении убытков. Еще чего-нибудь придумаем. Допустим, не взыщем, но по судам затаскаем. А это, извините меня, не каждому нравится. Впрочем, встречаются иногда субъекты… – он задумался, – как на работу в суды таскаются. Им только дай спектакль посмотреть. Но основной массе это ни к чему. В том числе и полиции. Не плачьте раньше времени, ребята…

Закончив повествовать, Решетилов кинул сигарету в пепельницу и за другой полез. Словно вконец решил отравить помещение.

Гноевых демонстративно вертел носом, но терпел. Адвокат делал вид, что не замечает. Пусть переносят его запахи. Меньше вызывать станут по пустякам. Моду взяли: «Приезжайте, Анатолий Семенович. Вопросов, знаете ли, тьма накопилась…» А приедешь к ним – загадки решать заставляют. Ребусы. Конкретнее надо быть, господа…

– Все поняли? Разобрались, откуда у верблюда гонор?… Тогда я поехал, – неожиданно решил он. – В суд надо заскочить, то да се… Пока.

Вскочил. Махнул рукой на прощание – и только его и видели. Словно и не было вовсе Решетилова. О недавнем визите только дым напоминает.

Гноевых бросился к окну и распахнул настежь. Легкие требовали свежего кислорода. Кандидат медицинских наук специализировался по легочным заболеваниям и не понаслышке знал, что такое прокуренные помещения.

– Все поняла? – спросил он Бачкову. – А то я с утра не способен к восприятию.

– Хрен его знает. Вертит как этим самым по губам. – Людмила Николаевна была женщиной резкой и не стеснялась в выражениях. – Выходит, что нет пока что оснований к волнению. Кажись, так. Исками в случае чего можно защититься. Тот еще пройдоха.

…Решетилов тем временем уже летел назад – к воротам ЦГКБ. Через секунду он будет на трассе, а еще через каких-то сорок минут – совсем в другом городе. Процесс там у него уголовный. В «больничку» поневоле пришлось заскочить, в силу договорных отношений с кандидатом наук. Деньги все-таки платит. И немалые.

Хотел уже было скакнуть через ворота, надавил на газ, но не тут то было: стальной полосатый шлагбаум вдруг упал сверху, ударив по декоративной решетке радиатора.

Шлагбаум! Железяка хренова! Всю зиму торчал, как у того новобранца, и вдруг упал. Адвокат выскочил из машины – и к будке. Глазами по стеклам. Дверцу к себе: закрыто. Замок висит. Напрасные хлопоты. С кого спросить, если там никого?! Подшутил, значит, кто-то.

Обернулся и тут увидел: кренделяет себе пятнистая фигура от приемного покоя с бутылкой воды под мышкой. И ни грамма не торопится. Подошел. Глаза выкатил.

– Здорово, Семеныч… Давно не заходишь… – и руку тянет.

– Счас как дам! – вместо приветствия разразился адвокат. – Где тебя хрен носит?! Почему пост оставил?! Не видишь, что здесь произошло во время твоего отсутствия?! Говори! Отвечай!..

Охранник спрятал руку в карман. Не хотят здороваться – не надо. И словно бы вспомнил:

– Ты мне из кабины палец показывал, но я не понял. Скажи на словах.

– А пошел бы ты, старый перец. Мне некогда… И моли бога, что радиатор цел остался…

– Я не виноват. К главному врачу обращайся. Он здесь за все отвечает… И перед крутыми, и перед такими, как ты…

Охранник подошел к шлагбауму, поднял его в вертикальное положение, вставил стальной шкворень в проем.

Решетилов хлопнул дверцей, рванул колесами по асфальту – только клочья импортной резины полетели в разные стороны. С шелестом любит ездить, а тут остановиться пришлось. Вырвался на Врача Михайлова улицу и полетел вдоль нее, виляя между дырами в асфальте, словно он юркий велосипедист.

Повернул на улицу 40 лет Октября и тут притопил педаль до пола, взглядывая на часы: время уже действительно поджимало. Процесс могли отложить, а он обещал, что будет вовремя. Долетел, подпрыгивая на кочках, до шоссе. Осталось повернуть налево и пойти прямиком. Теперь без остановок.

Светофор однако не торопился. Он покраснел весь от беспрестанной работы. Решетилов дернулся с места от нетерпения, словно пытаясь инстинктивным рывком подогнать время. Еще раз дернулся и снова остановился как раз на пешеходном переходе. Обойдут, кому надо. Вот, идет тоже один, словно он лом сглотнул – еле движется… За угол машины уже заступил… В руке держит посох за середину. Значит, тот ему не нужен…

И тук вдруг вспыхнул зеленый. Этот цвет лишал всех рассудка, потому что машины бросались вперед, игнорируя тех, кто попадал на пути. Пусть себе стоят. И если попадут под колеса тех, что следуют позади, то никто не виноват. По воздуху пусть летают. Дорога существует для автомобилей.

Адвокат тронул машину, подгоняя пешехода, и сам того не заметил в спешке, как задел пешехода бампером в колено.

Пешеход остановился. На лице не изумление и страх, как обычно, а негодование. И не торопится вовсе. Встал как вкопанный и стоит, разворачиваясь. Палку перехватил, переступил на месте, не давая проехать, и с размаху опустил свой гладкий полированный предмет как раз напротив водительского лица, сразу лишив обзора. Все стекло покрылось мутной сеткой морщин. И еще раз. Потом еще…

Анатолий Семенович не считал, сколько. Такое у него было впервые. И, вероятнее всего, только с ним одним такое случилось. Причем впервые за всю историю автомобиля.

– Козлина! – неслось снаружи. – Вылезай, сука! Сейчас я из тебя отбивную сделаю!.. Протез, падла, сломал!..

Решетилов давил на кнопки мобильного телефона. Кинуть бы машину назад, да нельзя – транспорт позади напирает.

Надавил наконец все кнопки и проблеял:

– Пацаны, выручайте… На перекрестке Гоголя и Димитровградского шоссе… Мозги грозят выбить.

Пацаны коротко ответили:

– Через минуту будем…

Адвокат отключил мобилу, живо осмелел, даже принялся тявкать в ответ через боковое стекло. И тут же раскаялся. Калека развернулся и съездил по боковине – стекла брызнули прямо в висок, что даже уклониться не успел. Вот как бывает – прямо на перекрестке инвалидом человека делают. Расскажи – не поверят. Вот так тросточка у этого! Не легонький посох, а кол березовый, крученый, со стальным набалдашником. Специально для разбивания стекол придумано. Ходит, бросается под колеса. Потом колет стекла. И ничего с него не возьмешь, с инвалида. Только убивать. Ну, ничего. Не долго уже осталось. Сейчас пацаны приедут. Они ребра пересчитают… И зубы за одно… Сам козел!

И спросил напоследок:

– Ты хоть знаешь, на кого ты пасть разинул?!..

Инвалид, слава тебе Господи, выдохся. Уделал машину как бог черепаху и успокоился. Только бы не ушел. Тронулся было через дорогу, но его притормозили. Вовремя ребята подоспели. Под локти и к своей машине ведут.

– Не дрыгайся, – шипят пацаны.

А инвалид и не думает дрыгаться. Только ворчит слегка да волками тамбовскими обзывает.

Решетилов улыбнулся, предвкушая долгое и томительное разбирательство. Опять в каком-нибудь затхлом сарае растянут по стене и начнут задавать глупые вопросы. Его заранее покоробило от их содержания.

Однако рано он стал улыбаться. Какой-то тип, с сумкой через плечо, подскочил и руки к инвалиду протянул. Стоял до этого в толпе. Пялился. Мало ли пеших сейчас в городе. Вот и этот стоял. Видел историю с самого начала и потому хохотал во весь рот, что даже гланды краснели. А теперь лапки протянул и отобрал инвалида. За себя спрятал. Видно, дошло до него тоже, кто подъехал. Поэтому сразу, без лишних вопросов, самому главному братку кулаком в нос – у того кровь фонтаном!.. Паренек согнулся вдвое. Теперь это не боец. И даже не свидетель. Поливает асфальт кровушкой, когда надо голову кверху поднять и стоять, глядя в небо, пока кровь не уймется.

Решетилов сжался в машине. Как он метко их щелкает. И не боится. Самого могут пристрелить или на перышко посадить. И посадили бы, да у того пистолет вдруг образовался в руке. Выстрел – машина у ребят села на одно колесо. Второй – целиком передком опустилась.

Парни вне себя. Трясет, как при пожаре. Нашли на задницу приключения. И не знают, что делать. Слишком крутой мужик попался. И даже обрадовались, когда тот пушку на них наставил и лечь приказал. Лицом вниз. Слава богу. Выходит, не бандит, как и сами. Мент. Бандит давно прикончил бы и ушел в обнимку с инвалидом. Шампанское пить.

Инвалид никуда не торопится. Так и шьет за этим вприсядку. Связать помог. Потом к Решетилову. У того оборвалось все внутри. Найдут очевидцев. Скажут, даванул инвалида на перекрестке, тот и вошел «в кому». И ничего не помнит. Так что посадить надо опять Решетилова. Тем боле что уже был судим. Вот она, судьба…

– Кто ты? – спросил мужик, глядя исподлобья. – Гони документы…

Пришлось показать удостоверение водителя и адвоката. Анатолий Семенович смутно надеялся, что бордовая книжечка может помочь.

– Вот мы какие… – Мужик рассматривал удостоверение. – Никого видеть не хотим… Хочешь жить, адвокат?

Тот торопливо кивал. Кто же не хочет…

– Тогда вытряхивай стекло и дуй отсюда по-доброму. Согласен?

Опять кивок.

– Ждем. У тебя три секунды… Раз!

Решетилов дернулся на сиденье. Уперся руками в разбитое стекло и выдавил. В норматив уложился. Потом выскочил из машины и стащил стекло на обочину, намереваясь оставить здесь же.

– В багажник с собой забери! – приказал мужик. – Не надо здесь пакостить…

Решетилов торопливо соглашался. Как он мог сразу не догадаться, что гадить нельзя по обочинам. Отворил заднюю дверцу, подобрал осколки и уложил позади. Все до стеклышка собрал.

– Теперь по коням…

Решетилов полез в машину, косясь на розовую ручку пистолета, торчащую из-под ремня. Все-таки бандит, кажись, попался… Не мент все-таки…

– Тогда я пошел? – спросил он.

– Естественно. Документы потом вышлю… Не переживай.

Анатолий Семенович тронулся с места и пошел галопом. Жаль, крыльев нет, не то взлетел бы. На пятой передаче вышел к транспортной развязке и тут понял, как его вжимает в сиденье встречным потоком воздуха через освобожденное от стекла пространство.

Прошел через развязку. Принял вправо, остановился, посмотрел на часы. Попал, называется, в уголовный процесс. Чуть на собственные похороны не поспел, ей богу. И тут же закаялся впредь торопиться. Вынул трубку и стал набирать номер.

– Алле! Суд?!.. Такая вот история. Дорожное происшествие. Еле в живых остался. И все остальные живы. Так что вы без меня как-нибудь там, либо еще раз откладывайте… Да… Ничего не поделаешь… Без стекол стою…

Он развернулся и пошел в обратном направлении. За квартал до злополучного перекрестка свернул направо. Только бы снова не попасть на глаза бандиту.

…Инвалид со случайным спасителем потолклись еще с минуту в районе перекрестка, бросая косые взгляды в сторону связанных братков и отправились пешком прочь. Народ от удивления пялил глаза. Связали и бросили несчастных ребятишек. На земле на сырой лежать принудили. Простыть ведь могут.

– Эй, вы куда?! – крикнул один смелый дед.

На него махнули рукой. Не твое дело. Любопытный нашелся.

Подошли к улице 9-го Мая, двинулись вдоль дороги. Хромой инвалид ковылял рядом, слегка отставая и опираясь на палку. Кажись, действительно искурочили ему механизм.

– Представь себе, – говорил инвалид, – видеть перед собой никого не хотят. Вот я и не выдержал.

– Видел, – отвечает случайный попутчик. – У обочины стоял. Решил переждать… Что у тебя с ногой?

– Ампутация после Афгана… Не приходилось бывать?

Попутчик отрицательно качнул головой. Не приходилось.

Инвалид покосился, глядя со стороны на попутчика: в других местах, по всей видимости, точно бывал мужик. Это же очевидно. Жесткий мужик с больной душой…

– Орловская группировка… – повторял инвалид. – Козел вызвал…

– Может, в полицию надо было?

– Пусть полежат пока. Одумаются, может… А тебе – еще раз спасибо.

Он остановился, хрустя протезом, и протянул руку.

– Казанцев моя фамилия… Володей зовут. Капитан в запасе.

– Майор Лушников. МВД.

– А по имени?

– Николай…

Вот и познакомились. Владимир хрустнул помятым протезом.

– По паре капель ради знакомства?…

Лушников не возражал. Только что с поезда – и сразу на спектакль. Это, извините, тоже не каждый день бывает.

Повернули направо, углубились в квартал и вскоре вышли на параллельную улицу. Все те же старинные дома. Вошли в кафе «Светлана» и заказали целиком бутылку.

– Пол под ногами до сих пор ходит, – удивлялся майор. – Неделю в дороге провел. Вначале автобусом, потом паромная переправа, и дальше поездом. Самолетом – слишком дорого. Как вы живете здесь? Расскажи…

Выпили по стопке, закусили.

Казанцев стал рассказывать. Жена служит в полиции. Опером в «убойном отделе». Сам дома сидит, по хозяйству. Кому он нужен с одной ногой. Перестройка, говорят, прошла, но где-то далеко, минуя город. Братки рыскают по всем углам. Вроде на убыль пошел у них бизнес, но что-то не верится. Хотя бы по сегодняшнему случаю если судить. Прискакали. Глаза стеклянные выкатили и смотрят, не мигая, словно удавы на кролика. Будто не решили еще для себя, с чего начать его есть – с головы или…

– Зато потом до них быстро дошло. Ушлый народ. Сообразительный… – закончил инвалид, наливая в рюмки. – А ты как сюда попал?… Хотя… можешь не говорить…

– Отец здесь живет. Перевестись собираюсь, но не знаю, получится ли.

Казанцев мгновенно вдохновился. Опер – он везде нужен, так что должно получиться. Надо только хотеть.

Потихоньку добили бутылку и поднялись. Вышли на улицу.

– Ты мне звони, – требовал Казанцев, записывая телефон в записную книжку. Выдрал листочек и протянул.

Лушников взял бумажку и сунул в карман. Продиктовал номер отцовского телефона. Задумался на секунду. Придется снова пускать здесь корни. Пять лет провел в Омской академии. Сразу после средней школы. Потом еще почти десять лет – на острове. И даже заметить не успел, как четвертый десяток пошел.

Протянул руку. Пока. Был рад познакомиться. Поправил тяжелую сумку с ремнем через плечо и пошел пешком вдоль улицы, глядя по сторонам.

– Звони! – крикнул позади инвалид.

Лушников согласно кивнул, не оглядываясь.

Глава 6

Лушников Николай двигался в сторону дома. Пешком. Специально решил пройтись, радостно вдыхая бодрящий весенний воздух. Ранний апрель будоражил кровь. В данном районе мало что изменилось за последнее время. Те же дома стоят. Те же троллейбусы. Вывески только сменилось. Их стало слишком много. Огромные, похожие на паруса, рекламные плакаты на одной ноге. По всей стране шагают эти монстры, так что ничего удивительного. Все верно. Вместо дорожных знаков – рекламные объявления.

Приблизился к дому и стал смотреть со стороны, встав у витой чугунной решетки. Отец не догадывается, что сын приехал. Если, конечно, Гирин не проболтался. Надо внезапно зайти. Застать, так сказать, врасплох за семейным счастьем. Ведь говорят, что отец нашел себе спутницу жизни и теперь безмерно рад.

– Хорошо тебе! – кричал как-то по телефону. – Ты молодой! Вскочил и побежал, куда тебе надо, а я?! А мне надо жену! Чтобы хоть кто-то мог кружку воды подать!..

Кажется, подали. По словам старого вертолетчика, до ручки дошел старикан. Ноги едва таскает. Так что вовремя приехал домой Николаша.

Вошел в подъезд. Во времена Брежнева жили здесь лишь партийные деятели, включая второго секретаря обкома Сверкалова. Случайно к ним затесался летчик-истребитель. Дом расположен близко к центру и в тихом месте. «Ни шуму, ни гаму, ни пыли, как говорится, вокруг…»

Затертое зеркало. Дворник тетя Вера с метелкой наперевес.

– Приехал, Коля? А твой-то… – и махнула рукой. – Не буду говорить – сам увидишь. Не бросай его больше. А то он больно самостоятельный сделался…

Лушников прошел мимо, поднялся широким лестничным маршем на второй этаж и нажал на кнопку двери, собираясь сказать: «Не ждали? Зато о вас всегда помнили и надеялись снова увидеть…»

К двери никто не торопился. Пришлось давить еще несколько раз. До тех пор, пока за дубовой дверью не послышалось шевеление.

– Кто? – раздался старческий голос.

У Лушникова в груди оборвалось. Постарел папаша. Голос дряблый, дрожащий.

– Я это, папа. Твой сын Николай…

Произнес вроде бы достаточно громко, но ответа не последовало. Специально встал перед глазком, чтобы отец различил его.

Не выдержал ждать и опять позвал:

– Открой, папа. Это я. Твой сын Николай… Что с тобой? Неужели не узнаешь? Вот он я. Стою перед глазком двери…

Молчок. Ни шороха больше за дверью. Возможно, упал от счастья за дверью и лежит, дрыгая ногами в предсмертных судорогах.

Вот так номер. Придется идти к крестному и там уж решать, что делать дальше.

Развернулся и пошагал в обратном направлении, согнувшись под тяжестью сумки. Обнял отца, называется! Кому скажи – засмеют.

Вышел из подъезда и прямиком к Гириным. Только бы те тоже дома оказались. Иначе вообще некуда будет податься. Хоть на вокзале ночуй.

Шел и молил бога. А когда пришел к Гириным, обрадовался. Сидят дома оба с женой. Обедать планировали. Крестный бросился обнимать. Сам чуть не по пояс крестнику.

– Иван Иваныч…

– Ничего, Колька! Мы их того… Не убьем, так утопим… Проходи, раздевайся. И ботинки скидывай. Вот тебе тапочки…

Вынул из-под шкафа тапки и положил рядом.

– Как живем? – продолжил говорить. – Весело живем, между прочим. Только что газету читал. Со смеху чуть не скончался. Вот, слушай…

– Отстань! Устал он, с дороги… – бормотала тетка Настасья.

– Нет, пусть вникает. – И начал читать: – «Внимание! В новый ресторан «Владимир» (Новый город) приглашаются на конкурсной основе повара и официанты с именем Владимир, не старше сорока трех лет, обязательно лысые. Девиз ресторана: «В нашей еде вы не найдете ни одного волоса!» Резюме и фото по адресу… Адрес электронный. Или вот еще: «Требуются сотрудники – до двадцати семи лет. И так подряд. Только до такого возраста. А если мне, допустим, двадцать восемь – тогда что мне делать?! В петлю?!..

Гирина с трудом отобрала у мужа газету и стала сама читать.

– Где тут про лысых-то?… – Углубилась в чтение. – А ты хоть смотрел дальше-то?! Тут же латинскими буквами написано – первое апреля, кажись…

– Все равно эта жизнь для ненормальных… Был дома?

– Не открыл, – ответил гость. – Спросил: «Кто?» и, по-моему, отошел от двери.

– Он теперь такой. Он может… Такие у нас теперь дела. Надо бы лучше, да не получается. В общем, дела ниже среднего. Короче говоря, попал под влияние наш истребитель. Не так болен, сколько ему диагнозов наставили. Понятное дело – один себе, без матери, попал под пресс. Что делать будем, крестничек?

– Мне бы в квартиру попасть…

– Говорю, не переживай раньше времени. Попадем! У него эта была, скорее всего, вот он и постеснялся открыть. Или, может, ему не дали. Не будем гадать.

Гирин пронзительно взглянул на жену, и та быстро ушла на кухню.

– Тетка Настасья! Соловья баснями не кормят… – пустил ей вдогонку муж.

– Знаем… Ждите.

– Сплошь и рядом один беспредел и мошенничество… – Гирин присел на диван. – Договоры пекут как блины… Сегодня ты собственник – завтра уже никто. Это же видно невооруженным глазом.

Майор запаса Гирин знал, о чем говорил. Хотя бы взять того же кума. Подмахнул подпись под договором и теперь не знает, что ему делать.

Хозяйка быстро накрыла на стол. Бутылку в середку поставила. Рюмки хрустальные приготовила.

– Это ты правильно сделал, Коля, – говорит, поправляя поредевшие кудряшки. – Вовремя ты поспел…

Хозяин распечатал бутылку. Наполнил рюмки.

– За твой приезд. И за удачу, чтобы разобраться удалось. Подняли… Потом пойдем. Ешь. С дороги все-таки…

Пообедали, быстренько собрались и пошли к Александру Сергеевичу, на ходу строя планы. Сейчас как придут, как начнут враз говорить, так он сразу поймет. Что был неправ. Что заблуждался. Нельзя торопиться было с женитьбой. Вот – приехал же сын. Подпишут рапорт о переводе, и будет жить в этом городе у отца.

Пришли, постучали в дверь и не получили ответа. Дворник тетя Вера вошла в просторный вестибюль.

– Нет там никого! – крикнула снизу. – Увезли вчера в больницу.

Поднялась и остановилась, глядя по очереди на всех.

– Вчера, говорят, увезли на скорой. Спросите у соседей-то.

А те сами на стук выползли. Двое супругов Тыжных. И подтвердили: так и было! Подъехала машина и забрала. Куда увезли? А кто его знает! В больницу, само собой…

– Вот и попал в квартиру…

Лушников хмурится. Лечь бы. Отдохнуть. Забыться после долгой и трудной дороги со множеством пересадок. Но не тут то было. Такое ощущение, что его поджидали и сделали все, чтобы не позволить войти в квартиру. Из-под носа увели родителя. Еще неизвестно, где тот сейчас находится. Да и жив ли вообще?…

– Ну, что… – Гирин тоже хмурился. – Нечего стены подпирать. Идем к нам. От нас и позвоним… Чо ж… Будем искать. И на том спасибо… Хоть какая-то информация.

Вернулись к Гириным. Куда звонить? С чего начать?

– Дай, я буду звонить, дядя Ваня… – попросил Николай. Положил перед собой блокнот, ручку и придвинул телефон.

– Скорая?… Куда доставили вчера?… В ЦГБ?… В какое отделение?…

Вскоре стало известно все. Лежит в отделении общей терапии на седьмом этаже. Номер палаты такой-то.

Лушников записал и поднялся.

– Съезжу…

Однако Гирины не отпустили. Вместе сходят. Посмотрят в глаза его бестолковые. А пока надо хоть часок отдохнуть – все равно там неприемные часы пока что.

Отвели племянника в комнату и уложили на кровать, плотно прикрыв после себя дверь.

– У него же пол под ногами играет…

– А вечером сходим.

Вечером быстро собрались, вышли из дома и сели на троллейбус. Только бы больного в другое место не перевели. Прибыли, поднялись пешком на седьмой этаж и обратились к сестре. Нельзя ли увидеть такого-то. С диагнозом непонятным.

– Как это? – медсестра ухмыльнулась. – Разве же так бывает?

Посмотрела в список.

– Сердечная недостаточность у него. Так что сами к нему идите. По одному… Не может он сам ходить.

Лушников вдруг снова вспомнил: кто-то вместо отца находился в квартире. Кто? И вновь сказал об этом Гирину. Тот лишь повел плечами. Потом поговорим.

Втроем, не обращая на протесты медсестры, прошли в указанную палату. И вздрогнули, увидев запавшие глаза и обострившийся нос. Мумия египетская, и та краше бывает.

– Саня, – заскрипел Гирин, устремляясь вперед, – что она с тобой сделала?!..

Но «мумия» вдруг отворила глаза и вполне ясно спросила:

– Кто? Как вас понимать?…

– Вот. – Гирин обернулся. – Опять провалы в памяти. А ведь недавно еще вполне соображал. Что с тобой случилось? Как ты сюда попал? Мы же с тобой договаривались…

– Ну…

– Вот и Настя не даст соврать. Иди сюда, Анастасия… Посмотри. Не нос, а шило. Скажи, Саня, что молчишь?… Как ты?… Можешь говорить?… Сын к тебе приехал…

Александр Сергеевич перевел взгляд.

– Коля… – тихо произнес.

Поднял безвольную кисть и тут же опустил. Не было сил держать. И не было сил радоваться. Просто смотрел на сына и понимал, что где-то в закоулках ума теплится родственное чувство.

– Вот как мы, – проговорил снова, вздрогнув голосом. – Сил… нету. Чтобы встать…

Николай присел рядом на край кровати, взял отца за руку. Тот с трудом отворил глаза, посмотрел и снова опустил тонкие веки.

– Как ни приду к нему, спит, – говорил Иван Иваныч. – Всю дорогу во сне в последнее время. Ему и есть-то некогда… Выпьет горсть таблеток и на боковую. Что за таблетки хоть пил?

– А… – едва шевельнул пальцем Сергеич. – Тамара приносила. Ими только и живу. Вот, пять принесла…

– Поняли теперь?! – встрепенулся Гирин, – Разве же я вру?!..

Александр Сергеевич отворил глаза и ткнул пальцем в тумбочку. Посмотрите, если не верите.

Сын потянул на себя верхний ящичек и наклонился. Сунул руку, чтобы найти там таблетки, и ничего не обнаружил, кроме аспирина в жестком пластиковом пакете.

– Были… – Отец не сдавался. – Утром приносила целый бутылек. Перед вами опять была…

– Такие, что ли? – Гирин сунул руку в карман пиджака и достал оттуда бумажный сверток. Развернул. Высыпал на ладонь. Аккуратные розовые таблетки в глазурованной оболочке.

«Мумия» скосила глаза и облизнулась, глотая слюну.

– Они самые. Как бы их употребить.

– Обойдешься, – сухо заключил Гирин. – Я пошутил. Именно. Похожие, да не те. Мне против кашля недавно выписывали.

– Я тоже кашляю, – «Мумия» хитрила, не желая сдаваться. Но друг был упрям.

– Тебе нельзя – мозги заклинить могут. Что даже фамилию свою не вспомнишь. Понял?

Кажется, дошло. Кивнул одними глазами и опять закатил их под веки. Обиделся, как ребенок.

– Мы тут тебе принесли, – сказала Настасья. – Ты ешь, пожалуйста. Хоть через силу, но не лежи. Ходить надо, аппетит нагонять…

Поговорили еще. Больше сами с собой, чем с больным.

Тот не хотел больше открывать глаза. Измочалил весь организм с гостями этими. Тихо дернул кистью, дав понять, что могут идти, и отвернул лицо к окну.

– Папа, – спрашивал сын. – Где ключ от квартиры? Мне негде ночевать… Слышишь меня?

Отец молчал. Впал в забытье и летал себе где-то опять в облаках.

Николой посмотрел на часы. Пожалуй, сиди. Кроме мозолей, ничего здесь не высидишь. Встал и вышел из палаты. Родня за ним. Тетка в слезах.

В коридоре у окна остановился, поджидая Гирина.

– Что за таблетки, дядя Ваня.

Тот подошел:

– Видал, как уцепился за эти сиреневые. Пришлось соврать, – раздул ноздри Гирин. – Тут как дело было: зашел – он вне себя. Давай мне уши тереть насчет таблеток. Мы тяпнули с ним. Он покушал хорошо и уснул. Я цоп их – и в карман. Думаю, проверить надо. И таскаю до сих пор в кармане.

Мимо торопилась девушка в белом халате.

– Можно вас на минутку? – позвал Николай.

Та с готовность подошла.

– Слушаю вас…

– Можете вы сказать, что это за таблетки? – спросил он. – Хотя бы примерно. А то таскают тут одному. Он и старается.

Девушка напряглась. Почему она должна отвечать?

Лушников вынул удостоверение, развернул. Майор полиции такой-то.

– Кроме того, – продолжил. – Хотелось бы уточнить назначения. Что ему прописали?

– Идемте со мной, – позвала та. – На дежурном посту вам ответят.

Подвела и сказала:

– Помоги товарищу из полиции… У него вопрос по его компетенции…

Другая девушка в белом халате и удостоверение спрашивать не стала. Обычная безалаберность. Взяла в руки медицинскую карту больного и стала читать. Ничего необычного. Рядовые мероприятия, связанные с выводом организма из голода. Подкормка сердечной мышцы.

Лушников слушал. Потом разжал ладонь.

А вот такие лекарства ему предписаны? – тихо спросил.

Медсестра внимательно посмотрела на розовые таблетки. Смяла губы и качнула отрицательно головой.

– Насколько я понимаю, это мощные таблетки, применяемые в психиатрии. Подавляют желание бодрствовать, успокаивают. Я бы их не советовала… Но лучше вам обратиться к лечащему врачу – он же заведующий, как раз сегодня дежурит. Пройдите в ординаторскую…

И показала, куда нужно пройти.

Лушников двинулся вдоль коридора. Гирин с теткой за ним. Вошли внутрь. Человек лет тридцати, мужского пола, что-то быстро писал. Лишь кивнул, даже не взглянув на вошедших. Затем закончил писать.

– Извините. Прошу садиться…

– Скажите…

Лушников протянул ему горсть таблеток. Врач уставился на них, словно это был цианистый калий, и ему предлагали его испробовать на язык.

– Моему отцу выписывали это снадобье?

– Ну что вы… – доктор даже не спросил фамилию больного. Он и так знает, поскольку эти штучки в лечебной практике его отделения вообще не употребляются.

– У нас, извините за выражение, не психушка… – добавил, улыбнувшись.

Врач откинулся назад, сверля глазами вошедших.

– Не беспокойтесь. Вот мое удостоверение.

Доктор внимательно прочитал текст, взглянул на фото, а потом в лицо Лушникова.

– У нас еще вопрос: что будет со здоровым человеком, если его кормить этими пилюлями?

– Трудно сказать, – начал вслух думать доктор. – Скорее всего, если давать их в больших дозах, это приведет к апатии, а затем к истощению организма. В принципе, возможна и смерть. Как, вы говорите, его фамилия?

Лушников назвал. Доктор ухватился пальцами себе за нос.

– Интересный случай, – проговорил. – Как раз у него истощение сердечной мышцы. Откуда это у вас?

– Случайно изъяли, – сказал Гирин. – К нему ходит знакомая. Гражданская жена, как принято сейчас говорить. Кстати, она тоже работает медсестрой. Нам бы хотелось, чтобы вы усилили контроль. Филькина Тамара Борисовна – слышали о такой?

Лицо у доктора дернулось вбок. Слышал, конечно. Но теперь эта дама у них не работает. В частной больнице какой-то трудится. Проговорил и замолчал.

Лушников придвинулся к нему.

– Вы представляете, что происходит? Догадываетесь? Нет?… Я прошу не пускать ее больше к вам. Как это сделать – ваша проблема… Хотя бы до завтра.

Доктор молча и часто кивал. Хорошо, что предупредили… А то бы не знал, от чего тот несчастный страдает.

– И прошу вас пока не распространяться. Я вам верю, ни в чем не подозреваю, но если с отцом что-то случиться… – Лушников опустил глаза. – Думаю, все будет хорошо, доктор. Но если у него снова окажутся эти таблетки, я стану думать, что их ему дали вы…

Майор поднялся и протянул руку. Полиция надеется на современную медицину.

Спустились с седьмого этажа. Лушников вышел из больницы сам не свой. С какой ноги танцевать? Голова кругом идет.

– Может, живого-то не будет до завтра, – бормочет, часто моргая, тетка Настасья. – У них же здесь тоже мафия одна. Что хотят, то и делают…

– Ничего. Только бы эта жена, прости господи, не опередила.

– Ой, – вспыхнула Настасья. – Она это – как ее? Переезжая сваха – так раньше-то называли. Трепать юбками специалистка. Так что можно обходиться без китайских церемоний. Бедна как церковная крыса – вот и вцепилась в Александра Сергеича… У нее ведь и дочь еще имеется. Вертится на языке, а вспомнить не могу, как зовут.

– Киркина Надежда, – подсказал Гирин и стал уговаривать: – Бросил бы ты якорь здесь, Коля, потому что, как это говорят-то? Двуликий Янус, а не человек это. Наводит тень на плетень. Забери его, пока у него совсем акции не упали. Ее от земли не видно, а все туда же… Липнет, как пиявка, к чужому телу…

– Села обоим на голову. Конечно, не дом терпимости устроила. Но все-таки не понятно как-то… К тому же, причем эти таблетки?! Она что?! Доктор, что ли, чтобы их назначать, холера?…

Сели в троллейбус и поехали назад, изнывая про себя. Приехали, подошли к подъезду, смутно догадываясь: стоят две штуки женского пола и поглядывают святыми глазами в наступающих сумерках. Ждут специально. Потому что это им позарез надо – иначе бы стали они здесь тереться!

– А мне Саша и говорит, – принялась тараторить Тамара Борисовна. – Сына во сне видел. Должен, говорит, на днях приехать. Здравствуй, Коля.

Шагнула навстречу и протянула руку. Волна жалости прокатилась по спине у Лушникова. Зря, может, думал ерунду всякую. Дочь тоже руку протягивает. Этакий жест приближения.

– Идемте к нам, – пробормотала. – Посидим…

– Извините, мы тоже устали, – стала отказываться тетка Настасья.

Гирин соглашался. Почему не пойти к человеку, если тот приглашает.

Развернулись и пошагали в другую сторону. К дому, где жили Филькина и Киркина. Говорят, у них когда-то была квартира. Большая. В Средней Азии. Теперь у них всего лишь одна комнатка в общежитии.

Вошли. Посредине комнаты стоит стол. Обычная посуда. Несколько бутылок, включая почему-то шампанское. Настасья поморщилась – грозу хотят от себя отвести. Те еще селедки обе.

– Садитесь, – командует хозяйка. – Мужчины, открывайте водку, вино. Наливайте дамам…

Ей вроде бы даже весело. В глазах скачет огонь. Сергеич в больнице, а дама сердца у него веселится.

– Как твоя работа, Николай? – смело спрашивает Киркина. – Все служишь?

– Как вам сказать… Нас теперь принято больше ругать.

– Ешкин кот. Какие бы вы ни были плохие, но вы хорошие…

Она улыбалась…

Отсидели в гостях часа полтора и засобирались домой.

Тетка Настасья вдруг заговорила:

– Приехал, а в дом попасть не может. Разве же это нормально? У кого ключи-то?

– Разве же вы не спросили? У Александра Сергеевича? – Киркину с Филькиной бросило в жар. Заговорили враз. – Разве же нам известно. У него были все ключи, потому что нам чужого не надо.

– И это… Я еще хотела сказать про таблетки…

– Какие еще таблетки?

– Не давайте ему больше, а то он совсем не ест ничего.

Вот так! Начистоту, прямо и вывалила. Как из корзины.

Тамара Борисовна моментально надулась. Не было никаких таблеток, а если и были, то это какая-то ошибка.

– У каждой ошибки есть фамилия, имя и отчество, – закончила Гирина. Она знала, о чем говорила.

Встали и вышли из жилища, сухо поблагодарив. Так и не поняли, для чего их приглашали. Надеялись, что хоть вопрос с ключом от квартиры прояснится, да куда там. Не видели и не знают ни одна ни о чем.

Глава 7

А утром, как только рассвело, Филькина кинулась в больницу. Слава богу – своих людей у нее хоть пруд пруди. Как только перебралась, сразу принялась заводить знакомства – кому шоколадку дешевенькую, кому семечек горсть, кому чего – оно и накопилось со временем. И Сергеич этот, который сейчас в больнице лежит, тоже посильно участвовал в этом процессе. На его деньги покупались те шоколадки и семечки. И духи с колготками.

Тамара Борисовна торопилась. Надо было до смены дежурств исхитриться, перехватить зяблика и слегка вправить ему мозги. За одно и поговорить не мешало бы, прояснить – куда его клонит в настоящий исторически значимый момент. Ей и самой стало в последнее время казаться, что старик сделался вроде слегка как умом тронутый. И без того богом убитый, а тут к нему сынок припожаловал. Вместе они таких дела наковыряют, что потом бульдозеров не сковырнешь. Видали таких! Вчера ключи от квартиры надумали просить… Не было пятнадцать лет – так нет, явился… Где поставить чемодан?! И если не принять срочных мер, то действительно – это получится Синичкин труд. Все старания насмарку.

Поздоровалась на вахте, уверенно шагая в белом халате, подошла к служебному лифту и попросила доставить ее до седьмого этажа. Изжога у нее почему-то с утра – потому и нельзя много ходить. А то бы она не стала беспокоить по пустякам.

Пожилая дама понимающе кивала. Почему не подвести, если лифт для того и создан, чтобы возить. Исключительно персонал и неходячих больных.

Поднялись на этаж. Тамара выскочила из просторной кабины и поскакала на высоких каблучках за угол. Только бы своих застать кого.

Подбежала к посту.

– Ой! Так торопилась, – принялась тараторить. – Думала, не успею, чтобы вас застать. Как тут мой-то?

– Кто? Ах, этот… У которого дистрофия?

– Вот именно…

– Лежит себе. Потихоньку отходит и даже хотел кушать.

Филькина, топчась как на углях, посмотрела на часы – вроде как время поджимает.

– К нему запретили… – опередила девушка.

– Да я быстро – одной секундой! – крутнулась на месте Тамара. – Только туда и обратно. Хоть взгляну да в лоб поцелую…

Медсестре пришлось согласиться. Как откажешь? Знают немного друг друга…

Тамара белым пятном проскочила по коридору и скрылась за дверью палаты. Подошла, присела на край кровати.

Александр Сергеевич хлопал глазами. Выспался и начинал соображать.

– Как ты? Все лежишь? – произнесла стандартную фразу Тамара. – А я одна там воюю. Кончились у тебя таблетки?… Вот тебе еще упаковка. Спрячь, а то ведь они находят и все лишнее выбрасывают. У них же предписание… у медиков…

Достала из кармана упаковку и сунула тому под одеяло, почувствовав леденистое прикосновение руки. Хиреет на глазах организм. Не много, видать, осталось тому сопротивляться. Еще пара глубоких «затяжек» – и каюк «истребителю». Просто уснет и не проснется. И сведений об истинной причине гибели никаких. Официальный диагноз: остановка сердечной мышцы на фоне истощения. А что бы вы хотели – жил один, питался через раз да к тому же пил. Естественная смерть большинства алкоголиков.

– Коля приехал, – радостно проблеял Сергеич, блестя глазами. – Приходили вчера…

– Знаю, – оборвала его Тамара. – А ты и обрадовался. Ты что же думаешь, пришли твоим здоровьем заниматься? Ошибаешься. Им твоя «сталинка» нужна – вот что!

Двинула головой по сторонам – что-то разошлась, лишнего говорить стала, однако снова продолжила прежнюю линию.

– «Не делайте из ребенка кумира» – может, слышал? Иначе он вырастет и потребует жертв. Вот он и приехал, дитятка твой.

– Он и раньше всегда приезжал. По месяцу жил, бывало… И по полтора.

– И что из того?! Ему деньги нужды твои и квартира. Пропишется к тебе, а самого в дом-интернат сдаст. Это у них теперь в моде, у молодых.

– Знаю…

– Ну, вот. Раз знаешь, тогда и думай. Ключ у меня просил, а как я дам, если я не хозяйка.

– Что ты наделала!.. – Лушников ощетинился. Вскинулся головой кверху. – Как ты могла! Ведь он же мне сын…

– А мне он никто. Он же меня первой и вышибет вместе с дочерью, а ведь мы с тобой все-таки жили…

Она прикусила язык. Надо было сказать: не жили, а живут до сих пор, и еще долго будут делить супружеское ложе. Подумала и сморщилась.

– Что с тобой?…

– Голова что-то кружится. Побегу. Яблоки вот возьми… Апельсины. Выздоравливай поскорей.

Сунула пакет в тумбочку и поднялась. Вовремя успела. Спустилась вновь с помощью лифта, одарив старуху-лифтершу обезоруживающей улыбкой.

– Она словно гипноз знает, – бормотала ей вслед женщина.

А та приняла в раздевалке свою куртку и тут заметила: от входа шагает, размахивая ногами, словно циркулем, сын Лушникова. Филькина отвернулась и медленно побрела в сторону женского туалета. Действительно, вовремя смоталась с седьмого этажа. Ей точно бог помог. А если не бог, то кто?…

Дернула на себя ручку, вошла в кабину и притаилась. Приходится вертеться. Потому что если ты не будешь крутиться, то тебя саму навертят на стальной пруток.

Майор Лушников поднялся ступенями на седьмой этаж и уперся в закрытую дверь. Не пройти. Стукнул в стекло, вызвав неудовольствие медицинского персонала: трое девушек в белых халатах как с цепи сорвались. Пришлось удостоверением осаживать и разъяснять популярно – не навещать пришел, а вопрос медицинский решать, а это совершенно разные понятия. Тары-бары разводить некогда. Человек едва ноги волочит, хотя и в твердом рассудке. Есть точные сведения, что ему навязывают ненужное и вредное для здоровья лекарство.

Барышни в халатах не верили. Что-то уж больно на криминал смахивает. Не может такого быть.

– Может! – холодно произнес Лушников. – Особенно если к таблеткам приучить, когда вы без них жить не можете. Мне вам, что ли, объяснять.

– Заведующий запретил пускать.

– Между прочим, по моей же просьбе. Так что отворяйте калитку… Так точно… Именно я и говорил с ним вчера.

Дверь отворили.

– Был у него кто-нибудь?

– Откуда нам знать…Мы только заступили…

– Ведите к больному. Осмотрим при вас. И заведующего пригасите, если еще не сменился…

Заведующий оказался на месте. Обычное явление, когда врач, отдежурив сутки, вновь остается на месте. Заработать всем хочется.

– Мне кажется, что к нему приходили, – сказал майор. – Со спины успел заметить…

– Надо было остановить, – доктор усмехнулся.

– Каким образом? Она в туалет заскочила. В женский, естественно… И словно застряла там.

– Понятно. – Доктор качнул головой. – Идемте. Спросим у людей.

Вдвоем они прошли по коридору в палату и остановились у кровати больного. Тот разлепил тонкие веки. Сонная пелена застилала глаза.

Майор дернул на себя ящик тумбочки – пусто. Подхватил одеяло и тут же заметил, как рука у отца дернулась к бедру. Перехватил ладонь и без труда разжал пальцы.

– Эх, папа. Ты прямо как ребенок.

– Отдай сюда… Это мое…

– Ты не знаешь, что делаешь!

Подключился доктор:

– Сами себя губите, больной…

– Успел, сглотнул уже? – спросил майор.

Отец отвернул голову. Говорить сил нет, а эти пристают. Спать хочется… И зевнул, обнажив желтые зубы.

– Бесполезно с ним теперь разговаривать, – сделал вывод доктор. – Идемте в ординаторскую, там решим, что нам дальше делать…

Развернулись и вышли, вполголоса разговаривая. Успела, выходит, передать. Но не могло ведь такого быть, чтобы никто ее не видел. Выходит, что кто-то помог. Снизошел до положения.

Вошли. Сели. Что делать – не ясно. И домой в таком положении отпускать нельзя – крякнуть может посреди дороги.

Врач не хотел брать на себя ответственность. А майор и не настаивал. Куда он его повезет, если сам пока что в гостях живет.

– Сейчас я его оформлю, – решительно заявил сын. – Он у меня век помнить будет. Готовьте направление и заключение о необходимости содержать в изоляции. Он же у нас военный. Летчик-истребитель в прошлом. Майор… В Корее воевал…

Попросил разрешения позвонить и поднял трубку.

– Гарнизонный госпиталь, пожалуйста…

Доктор ткнул пальцем в стекло на столе, указывая номер. И Лушников стал звонить. Должен быть выход из ситуации. Иначе не видать больше отца.

Дождался, пока ответят, и стал излагать ситуацию.

Жил-был майор. Служил по всему Союзу… И даже в Корее… Сын на далеком Сахалине. Умерла жена, и тут у него началось – то вкось то вкривь. Зависимость от лекарств… Короче говоря, если не посадить под замок, точно умрет во сне…

В госпитале переваривали ситуацию. Обычно в таких случаях направляют в наркодиспансер, но больной не наркозависимый.

– Терпеть и ждать уже нет никакой возможности, потому что сегодня опять под одеялом нашли упаковку. Принесла одна…

– Хорошо, везите! – решили там. – Со всеми документами… Прием до шести вечера…

Лушников посмотрел на доктора. Нужна машина, одеяло. Сопровождать будут сами родственники.

Тот соглашался. Избавиться бы, действительно, не то наживешь себе на лысую голову.

Отца собрали, положили на носилки и выкатили к лифту без одеяла.

– Быстро мне одеяло, – хмуро проговорил сын. – Забыли, что ли?…

Одеяло принесли и закрыли с головой. Из ординаторской принесли направление. На двух листах. А также и карту больного.

– Поезжайте… с богом. – Врач жал оперативнику руку. – Машина ждет внизу. Там вам тоже помогут. И сестра сопроводит.

Тронулись в путь. И через сорок минут уже были в гарнизонном госпитале. Однако в приемном отделении госпиталя произошла неудача. Тетка лет пятидесяти отказалась было принимать больного. Направление ей не понравилось.

– Я оставлю его на улице, и ты будешь отвечать, – раздельно, по слогам произнес Лушников. И дама в халате тут же передумала. Она сообразила, что лучше сидеть в халате и в госпитале, чем лежать на кровати и в женском отделении следственного изолятора. За неоказание помощи страждущему. Понятно, что могут и не посадить, а вдруг!

Деда занесли в отделение. За руки и за ноги сняли на кушетку и переодели в стандартную амуницию госпитального образца.

– Это вы заберите с собой, – отдали узел с бельем. – Всего хорошего. Звоните. Часы приема… Кто еще к нему может придти?… Никто. Вот и хорошо. Значит, только вы, товарищ майор?… А жена?… Понятно.

Александр Сергеевич лежал на кушетке, скрестив на груди руки, словно собираясь представиться.

Сын подошел, пожал ему кисть. Двое санитаров вновь переложили его на каталку и направились в коридор.

Лушников вышел на улицу и отправился на остановку. Отец теперь находился в надежном месте. Едва ли пропустят к нему теперь посторонних. По крайней мере, в медицинском направлении прямо об этом сказано.

С узлом в руке и полный намерений, добрался на автобусе до теткиной квартиры. Отца пристроил. Теперь он займется собой. Гирин сидел на кухне и читал Евангелие. Раньше он любил все больше исторические хроники и мемуары, а в последнее время переключился на нетленные рукописи.

– Сколько бы ни было миру времени, а Евангелие сохранится, – любил в последнее время он повторять.

Увидел Николая, спросил о состоянии кума.

– Вот даже как, – удивился. До сих пор, выходит, не успокоилась. И нас вчера к себе приглашала – тоже, выходит, с каким-то интересом…

– Выходит, что так. Упаковку под одеялом у него опять нашел. Ну, ничего. В госпитале ему будет теперь хорошо. Там его выходят. Надо самому определятся тоже…

Гирин довольно шмыгал носом, соглашаясь. Правильно мыслит крестник.

– Однако что делать – не знаю. Может, подскажешь, дядя Ваня?

Тот дернулся в кресле. Подсказать? Почему нет! Тут и думать особо не надо. Вдвоем идут в магазин и дело, как говорится, снова в шляпе. Инструмент только взять надо. И стал развивать идею: надо всего лишь вскрыть квартиру, врезать в нее другой замок. Или, лучше, два. Ключ от гаража должен лежать в квартире. Это не проблема. Как сказал один герой, бить надо быстро, но больно. Свое возвращаем, потому и бояться не надо. Остальное в рабочем порядке. Наверняка, договор по поводу передачи квартиру лежит в квартире. И вообще, пока жив отец, живо и его дело.

– Не имели эти деятели право брать у человека собственность, пока у того сын имеется, – закончил говорить.

Тетка Настасья накрывала на стол. Накормила и выпустила обоих из квартиры. У Гирина в руках сумка. Набор инструментов. Дрель.

– А ключ она тебе не отдаст. Нет… – говорил на ходу Иван Иваныч. – Не для того брала. Не для того «замуж» выходила, чтобы сдаваться без боя. Я таких штучек знаю. Их тут развелось в последнее время – только и смотрят, где бы сесть поудобнее и впиться.

Добрались до квартиры и стали чесать затылки. Как бы так сделать, чтобы поменьше навредить двери. Дядя Ваня нажал на всякий случай на кнопку. За дверью раздался мелодичный звук, но никто не открыл.

– Дайка, дядя Ваня, гвоздодер…

Лушников вставил в проем между косяком и дверью стальное жало и повел в сторону. Гирин в этот момент вставил в щель толстую стамеску. Перекинули гвоздодер поглубже и надавили уже вдвоем – иссохшее дерево щелкнуло и дверь отворилась.

Никто не вышел на площадку. Лишь шорох почудился Лушникову за соседской дверью. Люди знали его и потому, вероятно, не хотели беспокоить своим присутствием.

Вошли внутрь. Наскоро обошли квартиру, вернулись к двери и кое-как закрыли на дверную задвижку.

Лушников задумался. Пошел по квартире в поисках газет. Нашел целую кипу. Потом вышел из квартиры и заглянул в почтовый ящик – и оттуда вынул еще пару штук.

– Что ты хочешь? – теребил его Гирин. – Что ты задумал?

– Дверь стальную поставлю, – ответил тот.

Сел к телефону и принялся крутить скрипучий диск. Обзвонил несколько организаций и быстро с одной из них столковался.

– Прямо сейчас и жду вас, – сказал и положил трубку.

Обернулся к Гирину и продолжил:

– Давно надо было сигнализацию поставить.

– У них же нечего было тащить, у Ирины…

– Зато нажал кнопку – и к тебе через минуту приедут.

Гирину нечего было против этого сказать. Можно и поставить, если деньги водятся. Крестник все-таки начальником отделения служил до этого. Опер. И на Востоке деньги всегда платили.

Примерно через полчаса в дверь позвонили. Николай приблизился к дверному глазку: на площадке стояли двое парней.

– По поводу замера, – доложили они.

Вошли и стали замерять дверной проем. Высота. Ширина. Какой материал для хозяина наиболее предпочтителен? Можно под мрамор, без горючих материалов снаружи.

– Именно такую и хотите? Будет исполнено. Утром ждите – у нас как раз имеется задел. Взгляните на фото.

Лушников стал разглядывать глянцевые картинки и без труда выбрал.

– Попрошу именно с утра, – напомнил. – Потому что после обеда не будет времени.

Парни мялись у двери. Если особая спешка, то фирма могла бы пойти навстречу и поставить прямо сейчас. С незначительной доплатой, конечно.

Лушников согласился с предложением, потому что больше всего в жизни тяготит неопределенность.

Работники вышли на улицу. У одного в руках сотовый телефон. Из окна видно, как тот вынул его, набрал номер и поговорил с кем-то. Минут сорок прошло, как рядом с ними остановилась «Газель» с крытым кузовом.

Работники вынули стальные косяки. Затем дверь. Потом сварочный аппарат. Подняли все это на второй этаж и приступили к двери.

Будь рядом отец, у того сердце не выдержало бы видеть, что творят с его «дубовой» дверью – треск стоит. Дверь сняли с петель. Оторвали боковые накладки и разобрали косяки. На все ушло не больше получаса.

Конечно, умели раньше двери делать, но в данном случае дверь оказалась вовсе не дубовая, как говорил отец, а обычная сосна.

Прикинули к проему косяки из широкого уголка. Пробурили отверстия в кирпичной кладке, забили стальные штыри и приварили их к косякам. Зачистили абразивным кругом. Потом вставили в шарнирные отверстия стальные шарики, подняли дверь и навесили. На шариках тяжелая дверь ходит без усилия. Проемы заполнили пеной, дождались, когда она подсохнет, срезали аккуратно ножичком, покрасили по местам сварки и по пене. Потом еще раз проверили работу обоих замков. Все работало отлично. В квартире теперь была та самая дверь, защищенная от возгорания.

Еще раз проверили работу замков, и назвали сумму. Лушников вынул из бумажника деньги, протянул. Взамен получил полный набор ключей. Он здесь надолго поселился, потому обустраивается основательно.

Рабочие положили деньги в карман и протянули сертификат качества с условиями гарантии. Звоните. Фирма всегда рада помочь. Развернулись и вышли. На все ушло не больше час.

– Дверь мы сами уберем, – сказал им вдогонку Гирин. Как будто те собирались ее забрать. – Она еще нам послужит. – И добавил, развивая мысль: – У Сергеича на даче совсем плохая висит…

Лушников не обращал внимания на стариковский бред. Вновь скрипел диском. Двери «дубовые». Дачи. И еще земля, на которой ничего не растет, если не поливать и не удобрять. Время только зря тратят.

– Пришлите ко мне представителя – договор хочу заключить. Именно. Работы – всего лишь одна дверь.

Иван Иванович напрягся – опять куда-то деньги надумал тратить. Но приставать с расспросами не стал. Пристроил разобранные косяки в углу. Туда же поставил дверь. Не разбрасываться же материалом готовым, который еще сгодится.

Опять звонок в дверь. Представитель вневедомственной охраны с монтажником.

– Вызывали? Тогда мы приступим…

Те быстро оценили объем работ и принялись стучать молоточками. Один другому помогают. Повесили над верхней частью двери разъемный контакт, отвели от него провод – и к телефонному. На стену укрепили пластиковую коробочку с крохотной красной диодовой лампочкой. Если присмотреться снаружи, будет виден через глазок. Специально некоторые устраивают в пределах видимости. Квартирный вор знает, стороной обходит, исключая неопытных и диких.

– У вас дверь на массу тела будет реагировать, – стали разъяснять. – Надо лишь кому-то больше обычного задержаться или, например, прислониться, как будет подан сигнал… Все понятно? Тогда подпишите договор. С вас сумма…

Лушников протянул требуемую сумму и взял взамен экземпляр договора. Дорогая дверь оказалась. И охрана тоже.

– И вот вам еще список паролей на месяц вперед. Но только вы не теряйте и никому не передавайте. Пользуйтесь…

И тоже развернулись и вышли. Лушников удивился – никто даже паспорта у него не спросил. Те, что двери ставили, вроде как не обязаны, ну а эти-то, что за сохранность чужого имущества отвечают, должны были бы поинтересоваться. И хорошо, что не спросили. Он здесь даже не прописан. Зато никто сюда теперь не войдет. Разве что в форточку, через окно?

Гирин бродил по квартире, заглядывая во все углы. Не нашел ключей ни от квартиры, которые стали теперь бесполезными, ни от гаража.

Лушников присоединился к нему. Заглянул в сервант – те всегда в нем лежали. Теперь их там нет. Вернулся к вешалке, приподнял ее за «рога» и сунул пальцы за деревянную опору – со стороны стены висят два гаражных ключа. В нише небольшой. Год назад отец показывал этот тайник. Будто чувствовал.

Закрыли квартиру и вышли на улицу. Гаражи, всего несколько штук, построенные в одну линейку с задней части школы, располагались в ста метрах от дома. Во дворах когда-то давно решили построить гараж для секретаря обкома Сверкалова. И еще нескольким построили. За одно уж. Зато никто потом не тыкал в глаза секретарю, что он чиновник и ему все можно.

Вошли в гараж. «Волга» стоит на месте. Пылью покрылась, но ни грамма не поржавела. Благодаря вытяжке, устроенной под потолком. Николай открыл дверь, забрался в кабину. Машина прошла всего десять тысяч километров. Не ездили на ней старики. Разве что на дачу иногда.

Посидел с минуту и снова вылез. Аккумулятор, конечно, сел. Энергия в нем едва теплится. Отвинтил барашки, вынул батарею из гнезда и поставил на зарядку. Подлил дистиллированной воды. Замерил плотность. Потом посмотрел на дату изготовления и присвистнул. Восемь лет свинцовому изделию – вот он и теряет энергию.

– Он его еще по прошлому году собирался зарядить, – сказал Гирин.

Пустили взгляды по полкам. Тоскливо без хозяина.

– Ну, чо… Пошли, может?…

– Конечно, пошли… Не ночевать же здесь.

Закрыли гараж, вышли на центральную улицу, купили в магазине продуктов и развернулись снова к дому. Поднялись в квартиру, вошли на кухню.

– Только бы приказ на перевод подписали… – говорил Лушников. – Вдруг не подпишут.

– Куда они денутся, – успокаивал Гирин. – Меня тоже один раз мурыжили. Потом подписали. Рапорт-то подписан… То-то и оно… Тем более сейчас. В период цветущей демократии. Хе-хе-хе… Булькай, а то я истомился. Ты это правильно сделал. И дверь. И сигнализацию. Правильно. Одобряю. Твое гнездо – тебе и утеплять. А с этим, – он покосился на икону, – мы разберемся…

Крестный жевал корочку хлеба и поперхнулся, когда мелодично прозвенел сигнал у двери.

– Сиди, – кашляя, сказал он. – Я сам спрошу…

Поднялся и подошел к двери.

– Да!.. Слушаю вас внимательно…

– Откройте немедленно! – глухо раздавалось с другой стороны. Кричала женщина. Голос визглив. – Какое вы имеете право?! Я вас спрашиваю?!

– Кто ты такая? Я что-то не разгляжу… – с сарказмом отвечал бывший вертолетчик. – А-а, так это ты, Матрена Дорэмидонтовна. А это я. Ваня Гирин. Квартиру теперь охраняю…

«Матрена» требовала открыть.

– Никак нет!.. – Гирин был спокоен. Как Нильский крокодил. – Не могу я вас пустит. Ни даже на секунду, потому что теперь отвечаю… Вот именно… Так точно… Никак нет. И вообще, отваливай, пока я кнопку не нажал, у меня сигнализация теперь – быстро тебя заметут.

– А у меня вещи там!.. Пусти, негодяй!

– Какие? – закатил глаза Гирин. – Перечисляй. Лифчик с трусами? – Он хохотнул. – Сейчас я тебе их в пакетике выдам. Через цепочку. – Потом взялся за нос: что-то не то сболтнул. Какое он имеет право. И стал исправляться: – Лифчик тебе Александр Сергеевич по почте вышлет.

Лушников понял, кто такая Матрена. Филькина Тамара. Без малого, мачеха.

– Сейчас я к нему схожу – он с вами разберется. Как раз время свиданий в больнице – вот и поговорим с ним. Жди звонка.

«Матрена» нашла в себе наглости угрожать.

– И ты жди…Повестку с кладбища…

И отошел величественным шагом. Он теперь здесь тоже не один. У него, может, теперь племянник в органах завелся.

– Видал, угрожать вознамерилась…

Лушников вышел к телефону и набрал номер.

– Как там у вас новенький? Лушников его фамилия. У него дистрофия… Как вы говорите?… Кушает?… Вот и хорошо. Только не пускайте к нему никого из посторонних, иначе опять на «колеса» сорвется – не может без сонных таблеток.

И отключился. Теперь можно и самим расслабиться.

– Может, останешься, а то мне как-то не по себе? – спросил Лушников.

Гирин согласился. Надо только позвонить Настасье. Предупредить, чтобы «икру не метала».

Они уже сидели за столом и выпивали, когда раздался телефонный звонок. Филькина была вне себя.

– Какое имели право увозить человека! Немедленно сообщите, где он сейчас находится!.. Наверняка, в нечеловеческих условиях.

И вновь стала грозить: отольются вам чужие слезы…

По телефону говорил с ней Гирин. Сжился с ролью охранника на общественных началах и не хотел с ней расставаться.

– А ты какое имела право, хотел бы я спросить? – интересовался он, – чтобы не давать нам ключи?… Ах, вот оно как. Шура тебе разрешил?… Ну, так он сам не имел на то никаких прав… Потому!.. Невменяемый дурачок потому что!.. Слыхала про таких?!.. Вот, как раз он и есть. И все документы, которые он подписал, теперь не имеют силы… В том числе и те, что наверняка у тебя, и о которых ты пока что молчишь!.. Не звони больше! Не беспокой…

Кинул трубку, переводя дыхание.

– Нет, ты понял… Напирает, как будто ей тут должны… Узнать бы, что этот успел натворить.

– Завтра съезжу к нему, попробую поговорить, – обещал Лушников.

Еще через час, когда уже наступили сумерки, в квартиру кто-то опять позвонил. Лушников подошел к двери и посмотрел: на лестничной площадке стояли двое человек. Один в штатском – другой в полицейской форме.

– Слушаю вас внимательно, – произнес майор, не открывая двери.

– У нас заявление. И нам надо вас опросить… Вы захватили чужую квартиру.

– Извините, я хочу отдохнуть. А завтра сам к вам приду. В какой кабинет придти? Положите повестку в почтовый ящик. И можете быть свободны… квартиру вам не открою.

Двое потолклись на площадке и пошли вниз с поникшими. Не удалось с налета войти.

На улице к ним подошли еще двое. Мужчина и женщина. В даме Лушников узнал Тамару Борисовну. Мужчина тоже казался знакомым.

– Видал?!.. – воскликнул Гирин. – Успокоиться не может. Ментов притащила… Думает, что они всесильны. Ошибочное заблуждение…

Глава 8

Отцовская «Волга» завелась без проблем. Аккумулятор, поставленный вечером на зарядку, накопил энергию и легко крутил вал. Без машины вообще не обойтись. Особенно в положении, как у Лушникова, – то надо заехать к отцу, то потом в отдел кадров по поводу перевода, заскочить в магазин.

Гирин остался в квартире. Сказал, что будет прикрывать тыл. И велел не сомневаться – никого не пустит за дверь. С учетом охранной сигнализации шансы у крестного довольно внушительны.

Майор прибыл в местное УВД, показал служебное удостоверение и прошел в отдел кадров. Народ толпится перед дверью к начальнику. У заместителя – никого. Решил обратиться к заместителю. Потянул на себя дверь и вошел в кабинет через узкий тамбур.

За широким столом сидел офицер в форме армейского образца. Подполковник внутренней службы.

Лушников доложил, что прибыл в отпуск, что в прошлый свой приезд просил о приеме на службу переводом, и что рапорт по месту службы и здесь, в области, согласован. Вынул необходимые документы, паспорт, удостоверение, выписку из личного дела, послужной список, и протянул.

Подполковник принял их, указал на стул и стал читать. Лушников сел.

– Где остановились? – спросил подполковник.

– У отца. Жильем обеспечен…

Назвал адрес.

Подполковник записал в блокнот и произнес:

– Есть вакансия, соразмерная с вашей должностью и званием. Пойдете? В вашем же районе… Это ведь так хорошо, когда работа рядом. Я, например, через весь город езжу. Устал. Надоело.

Проговорил, как лучшему другу, и откинулся на спинку кресла.

Лушников согласился. Прямо сейчас туда и поедет.

– Тогда сделаем резолюцию.

Подполковник придвинул к себе исписанный рапорт и наложил свежую резолюцию. Конкретную, по существу дела. Не оставляя простора для маневра и чиновничьего произвола.

«Тов. Гаевой А.И.! Полагаю, на должность начальника отделения УР в соответствии с вакансией».

И размашисто расписался.

– Поезжай, майор. Но только не тяни. Охотников в начальники в наше время – хоть отбавляй.

Лушников вышел из кабинета. Конечно, должность, которую предлагают – не из сладких. Но это его должность. Он к ней привык. И здесь сработается. И к людям тоже привыкнет.

Сел в машину, чтобы тут же направиться в гарнизонный госпиталь. Тепло в машине, хотя с утра дула поземка, и снег носило по асфальту. Времени одиннадцатый час. Только бы Сергеич его не подвел.

«Папаня, дорогой, – думал Лушников. – Как мог ты подумать, что сын тебя бросит. Что же это придумал ты?…»

У ворот на площадке скопилось множество автомобилей. С трудом припарковав свою темно-серую «Волгу», он вошел внутрь красного кирпичного здания. Спросил, где находится больной Лушников, затем предъявил служебное удостоверение. Женщина пристально посмотрела ему в лицо, сверила с фотокарточкой.

– Что-то не так? – удивился майор.

– Приходили тут двое к нему – тоже с удостоверением. Адвокат и медицинская сестра. Пришлось пропустить.

– Где у вас заведующий? Назовите его кабинет.

И кинулся в указанном направлении. По описанию, которое только что сделала женщина, опять приходила Филькина.

– Убить ее, что ли, – подумал на ходу, вздрагивая от внезапной мысли.

Потом развернулся и пошел в сторону стационара. К начальнику госпиталя сегодня еще можно успеть. Нашел палату. Вошел. Действительно, вначале надо взглянуть на этого кролика подопытного, а потом уж идти к начальству…

Отец лежит поверх одеяла, глазами блестит. Увидел сына, обрадовался.

– Во сне тебя видел – в больницу ко мне приходил…

И тянет руку.

Поздоровались.

– Я у тебя действительно был. Потом сюда перевез…

– Значит, заспал и не помню. Как ты? Все на острове служишь?

– В отпуске. Оформляю перевод. Рапорт только что подписали – вот, еду на собеседование…

Отец еще больше обрадовался. Молодец. Давно надо было. А остров Сахалин без Лушниковых не погибнет.

– Я же это… – сын задумался на секунду, – в квартиру не мог попасть. Пришлось двери ломать.

– Сломал?…

– А то как же. И новые двери поставил. Стальные…

Александр Сергеевич посмотрел в потолок и произнес:

– А ведь ключ-то действительно у нее. У Тамары. Не могу поверить, что держит до сих пор у себя.

Сын положил пакет с продуктами: яблоки, виноград, орехи. Как раз для ослабленного организма.

– Расскажи о себе, папа…

– О себе?… – Сергеич шевельнулся. – Плохо здесь одному. Пришла сегодня опять. Навестила. Тут, конечно, не как в ЦГБ. Тут контроль. Что попало тут не разрешают. Хотела таблетки сунуть, так эти как налетят. В общем, скандал получился. Чуть не силой вытолкали… Женщину…

– Ты с ней расписан, что ли? Или, может, договор заключил?…

Отец улыбнулся. Ни то и не другое. Выдержал. Сергеич не дурак, чтобы подобные погрешности допускать. Сергеич умный. Конечно, были поползновения, чтобы квартиру подарить организации. А те обещали вроде как пенсию повысить, телевизор преподнести. Ну, и, соответственно, помощь какую предоставить – уколы там делать, если придется когда. Но выдержал. Потому что помнил, что есть, кому после себя оставлять.

Александр Сергеевич опустил глаза. Потом вновь поднял и посмотрел в глаза сыну. Не все рассказал. В ЗАГС таскала недавно. Думала за него замуж выйти, но там возьми эти и заяви – срок, дескать, должны выдержать, как все остальные. Потому что разница в возрасте. На смех, что ли, сказали?… Как бы то ни было, велели через шесть месяцев приходить, а заявление приняли. Конечно, это ее не успокоило. Все-таки она ведь женщина. Уговорила подписать завещание… На квартиру, гараж и машину. Но ты не обижайся, сынок. Я все равно думал, что ты приедешь и переделаю на тебя.

– А ты доживешь хотя бы до вечера? – напрямую спросил Николай. – За тобой охотятся как на таежного глухаря.

– Как это? – не хотел понимать отец. – Я все-таки живой человек…

– Ага… Живее всех живых. Ты думаешь, для чего тебя таблетками пичкают? Чтобы ты спал беспробудным сном. И чтобы однажды не проснулся. Поверь, никто не определит, от чего летчик-истребитель умер. «От переутомления всего организма», – скажут.

Александр Сергеевич задумался. Улыбка слетела с лица. Ваня Гирин о том же говорил. Да и сам чувствовал, что спит мертвым сном, а выспаться никак все не может. Даже поесть некогда… Исхудал…

Вздрогнул. Взял сына за руку:

– Надо же что-то делать…

Тот посмотрел на часы. В данном положении единственный способ – новое завещание. Можно через медицинское учреждение оформить, но лучше нотариуса пригласить.

– Где у тебя паспорт, папа? Нет же ничего дома – ни одного документика…

Отец сунул руку под матрас и достал оттуда пластиковый пакет. Сын удивился – нашел, где хранить документы. Оказалось, там у него паспорт и свидетельство на квартиру. А также на гараж и машину. Как у того бродяги, у которого все с собой.

Сын взял пакет с документами и поднялся с кровати.

– Жди меня, папа. За нотариусом сейчас съезжу. И будь, пожалуйста, в здравом уме, а то он не станет регистрировать документ.

Отец слабо махнул рукой. Какой тут! Дошло до верблюда!..

Николай вышел из госпиталя, сквером прошел до угла и вошел в здание. Метров триста всего. Даже машина не потребовалась. В нотариальной конторе сидели две дамы. Тосковали. Время к обеду, а к ним почему-то никто не пришел пока что – клиентов нуль. Они быстро поняли, в чем дело, и не позволили, чтобы их долго уговаривали.

– Выход к постели больного стоит… Желательно сразу подготовить бумаги.

Лушников протянул им документы. Нужна доверенность на машину вот от этого господина, а также завещание на всю недвижимость – квартиру, баню и огород. Проговорил и улыбнулся – нет у отца ни бани, ни огорода. Зато есть дача.

Нотариус ознакомилась с документами. Потом спросила, согласится ли отец подписать. Лишь после этого передала их для подготовки документов помощнице и выпроводила посетителя в коридор. Ждите. Вас позовут.

Минут через двадцать его позвали. Протянули для ознакомления документы.

– Внимательно читайте, – говорила нотариус. – Нет ли в них ошибок. На фамилии, в основном, смотрите. Кто и кому…

Ошибок не было. Нотариус собрала сумочку. Положила в нее принадлежности и надела куртку. Потом бросила взгляд на часы.

– Жди, я недолго. Потом пообедаем…

…Отец сидел в постели, читал документ. Буквы прыгали. Уловил основное содержание – и то хорошо. Главное, что сын приехал и сам взялся за дело.

– Правильно написано? – спросила нотариус.

Сергеич качнул головой.

– Верно. Где подписать?

Пристроился на тумбочке и стал выводить фамилию, имя и отчество. Потом расписался. То же самое проделал в доверенности на машину и распрямил спину.

– Где еще расписаться?… – Улыбнулся.

– Достаточно, Александр Сергеевич, – произнесла нотариус. – Больше нигде не нужно. Ваша воля отражена теперь на бумаге. И все с вашей волей отныне должны будут считаться. Начиная от мирового судьи, кончая… – она ткнула пальце в потолок, – президентом… Если вопросов нет, то я пойду. С вас причитается…

Получила деньги, встала и вышла из палаты.

– У меня к тебе, папа, просьба. Ты должен теперь сказать, что имеется завещание – тогда тебя оставят в покое и не будут больше донимать. Скажи ей, чтобы не рисковать больше своим здоровьем и жизнью. Ведь она будет думать, что квартира, случись что, станет принадлежать ей. Ты понимаешь, о чем я?…

Кажется, отец понимал. Завещание, выданное на имя Филькиной, могло спровоцировать ее на крайний шаг. Это же так очевидно. Она торопится. И если будет знать о новом завещании, то поймет безуспешность собственных действий.

– Все понял, папа?

– Все…

– Тогда я поехал. Может, будут звонить, так ты не забудь, о чем я тебе говорил. Не забудешь?…

Старший Лушников обещал. Голова у него теперь светлая. Утром завтракал. И все помнит…

Сын вышел из палаты и направился к кабинету начальника госпиталя. Приблизился к двери, но та оказалась запертой. Снаружи висит резная дощечка с часами работы и приема желающих. Дернул неподатливую дверь еще раз и глазами снова на доску – в неурочные часы попал. Неприемный день у начальника учреждения. Придется звонить, у телефона нет приемных часов.

Вышел. Сел в машину и поехал к новому месту службы. Почему-то казалось, что его обязательно должны принять на службу. Зря, что ли, ехал такую даль? У него и денег-то нет, чтобы назад ехать. По старому месту службы сданы все дела. Обходной лист подписан. Нужен лишь приказ о зачислении на новое место службы, чтобы окончательно исключить из числа сотрудников и переслать личное дело. Трудное это дело – перевод.

Прибыл в РОВД. Вошел в подъезд. Навстречу попался какой-то китаец невысокого роста. Тот стрельнул словно бы припухшими глазами и пошел дальше по своим делам.

Начальство оказалось на месте. Круглолицый рыжеватый подполковник. Явный кандидат в пенсионеры. Лушников представился. Подполковник блеснул глазами. Махнул рукой: присаживайся поближе.

– Слыхал, – проговорил. – Мне уже звонили. Но что-то вы долго, уважаемый…

– Отец в госпитале лежит…

– Ах, вот оно что. Ну, ничего. Бывает. Что с ним?… Подремонтироваться, значит, решил?… Давайте ваш рапорт.

Разгладил на столе бумагу и стал внимательно читать. Закончил читать – стал говорить

– Я, конечно, рапорт сейчас подпишу, – произнес. – Но хотелось бы все же знать, чем вы занимались на острове. А то ведь некоторые так много знают. Они настолько в этом уверены, что их начинает распирать от собственного величия. Самоуверенность… И, как результат – вверх колесами на ровной площадке… Конечно, это к вам не относится… Рассказывайте. Я вас слушаю.

Кажется, он хотел раздавить кандидата – сразу и навсегда. Чтобы у того даже иллюзий никаких не оставалось – ни в отношении поблажек, ни в отношении прошлых заслуг.

– Понимаете, есть в природе место, куда нас неотвратимо тянет…

– Как лосей на соленую глину, – подхватил начальник РОВД.

– Вот и у меня. Пятнадцать лет жил на стороне, а теперь вот решил возвратиться. А на острове я был в той же должности. Начальник отделения розыска. Занимались всем подряд. Начиная рыбой и кончая медвежьими лапами. Браконьерством, то есть. Недавно взяли большую группу…

– Так это про вас, кажись, показывали в новостях недавно?… Медведей жалко… Для чего-то им лапы понадобились…

– Для переправки за границу. Говорят, если съесть суп из медвежьих лап, то станешь грозным и могучим.

– Вот оно что… Поверье, значит, такое…

– Так точно.

– А образование – академия Омская? Понятно. Высшее юридическое. Специальная школа. Всю жизнь на острове. У нас, конечно, своя специфика. У нас здесь все медведи двуногие. И лоси попадаются. – Подполковник улыбнулся. – Но, думаю, понять нас будет не сложно. В отпуске, значит, сейчас?… Тогда оформляйтесь и ждем с распростертыми объятьями. У нас, как и вас, все те же проблемы. «Глухарики» тоже висят. И на ковер нас вызывают. Недавно убили двоих – так и не раскрыты. Зацепиться не за что…

Начальник склонился и торопливой рукой сделал надпись на рапорте:

Не возражаю. Гаевой А.И. 04.04.04 года.

Потом встал и подал руку.

– Алексей Иванович… Остальное – в рабочем порядке…

И снова улыбнулся. Оформляйся, ступай, майор…

Этим же днем майор Лушников сдал рапорт в отдел кадров. Подполковник вложил документы в папку. Посмотрел на календарь.

– Отпуск, значит? – проговорил. – Хорошо. Отдыхайте. О приказе вас известят…

Лушников вернулся домой. Поставил машину в гараж и поднялся в квартиру. Двери отворил все тот же Гирин.

– Хоть бы позвонил, – обиженно пробурчал. Потом стал спрашивать: – Как у тебя дела? Поступил?… А этот наш как, благотворитель, который в госпитале? Нормально, значит?… Ну, и хорошо. Давай выпьем тогда за успех операции.

Из спальни вышла тетка Настасья. Для поддержки пришла. Сидела дома одна, соскучилась, и решила проведать. Дверью довольна. Успехами племянника – тоже. Одним недовольна осталась – настойчивостью бабьей. Уж ладно бы муж был ей Александр Сергеевич. Видали, как вцепилась. Вот бы узнать, какую она там жизнь вела в Средней Азии.

– Не ругай человека. Она беженка… – пробормотал Гирин.

– Ага… Знала я одну такую. Не успела приехать – смотрю: у нее уже мужик появился. Потом другой. В Москве сейчас с дедушкой с каким-то живет… А тому в субботу сто лет скоро…

– Вроде бы все меры принял, – снова стал рассказывать племянник. – Новое завещание сделали. Оказывается, от договора, который ему хотели навязать, он отказался, а завещание подмахнул…

– Чего не сделаешь в супружеском угаре…

– И не расписаны они. Отказали пока что в Загсе… Кушает… Говорит. Ему бы вес еще набрать… Меня узнал. Сказал, что во сне вчера видел.

– Все у него в голове перевернулось…

Лушников подошел к телефону и стал крутить диск.

– Мне начальника госпиталя… Ах, это вы. Дело такое, что требует вашего вмешательства.

– Кто говорит? – спрашивал начальник.

– Лушников. Сын одного летчика-истребителя, который лечится у вас от дистрофии… Вот именно. Я бы попросил вас усилить контроль… Дайте распоряжение, чтобы никого больше не пропускали…

Начальник оказался из тех, что не желал схватывать налету. Кроме того, кажется, надышался демократических веяний, и это дурно на него повлияло.

– Каждый больной имеет право принимать гостей и быть принятым… И папа ваш тоже… Несмотря на то, что у него с головой что-то слегка.

– Ничего у него нет. Лечащий врач подтверждает. Ему лишь нельзя идти на контакт с посторонними. У него дистрофия, а его пичкают таблетками, чтобы он спал.

– Это бывает полезно…

Лушников удивился: действительно, дурак, кажись. Слов простых понять не может… Извинился и положил трубку.

– Наливай, дядя Ваня…

Глава 9

Мужик подбежал и встал рядом. Его трясло под дождем. Тамара Борисовна еще раз взглянула на него и отвернулась.

– Зонтиком не угостите?… А то промочит меня насквозь, – вдруг спросил тот. Находчивый оказался субъект.

Тамара секунду думала, потом подвинула в его сторону средство от дождя. Может встать «под крышу».

– Вообще-то я вор-домушник, втираюсь в доверие к пожилым женщинам…

Тамара Борисовна вздрогнула. Давно с ней не стояли так близко и не вели себя так независимо. Конечно, человек шутит. Надо же о чем-то говорить, когда идет проливной дождь.

– Уколов, – представился «квартирант». – Илья Николаевич. Можно просто Илюша. Вы меня просто выручили… Большое вам за это спасибо.

– На здоровье… – отвечала Филькина, внутренне холодея. Дождь скоро кончится, и неожиданный знакомый может пропасть навсегда.

– Сколько сажусь на этой остановке, а вас вижу впервые, – продолжал Уколов. – Вы приезжая?

Оказалось, что дама местная, и этот факт развеселил его. Значит, говорил Илья, можно еще раз встретиться.

«Зачем откладывать! – хотела крикнуть Тамара. – Когда можно прямо сейчас – ко мне домой и завалиться в постель! Тем более что дочери с внуком нет. Никого дома… Ну! Попросись, дурак!.. Скажи, что ты простудил горло и хочешь выпить горячего кофе…»

Она обернулась к нему грудью и в упор посмотрела в лицо. Недвусмысленно. Бог послал человеку женщину, так что не надо теряться. Хватай и тащи ее к себе в пещеру.

– Может, прогуляемся? – спросил Человек.

– Замерзла, – ответила Женщина.

– Тогда, может быть, погреемся где-нибудь?

– Это можно… Дома как раз никого…

У Человека внутри внезапно вдруг все поднялось и тихо заныло. Все-таки правильно придумал Бог.

Они сели в подошедший троллейбус и поехали по направлению к центру. Потом вышли и побрели под дождем, прижавшись друг к другу. Тамара Борисовна никого не боялась. Пусть смотрят. Кто ей такой Александр Сергеевич, чтобы она заживо зарывала свой сексуальный талант. А в том, что она талантлива, Тамара была абсолютно уверенна. Только она одна может испытывать бури чувств.

Пришли в квартиру. Отворили одну из комнат, вошли и сразу же повалились в кровать, сдирая друг с друга одежду. Больше всего мешали брюки. Наконец освободились от этой придумки цивилизации и торопливо соединились.

Тамара Борисовна принялась в постели стонать, в две руки царапая ногтями Уколова за заднюю часть. Она вела себя так, словно для нее только что наступил звездный час. Сейчас или никогда.

И спектакль удался на славу. Уколов свалился рядом, как ствол подрубленного дерева. Господи помилуй. На сексуальную маньячку, кажись, наскочил. Однако в этом что-то есть. Не забыть ему больше этого сексуального состязания. И надо будет обязательно повторить свой поход.

Он так и сделал. На большее его не хватило. Изношенный все-таки организм. Трижды сидел в колонии, в том числе в помещении камерного типа. А это, как ни крути, тюрьма в тюрьме. Режим как в гестаповских застенках.

– Кем ты работаешь? – интересовалась Тамара.

– Осеменителем…

Это ее рассмешило. Хотя Илья не обманывал. Он действительно работал в Пригородном совхозе на должности по искусственному оплодотворению коров.

– Кроме смеха… Есть такая должность, – разъяснял Уколов.

– А в город зачем приехал?

Это походило на допрос, но Уколов все же ответил: по цивилизации соскучился… Одни коровьи хвосты перед мордой – поневоле впадешь в уныние.

Тамара стала рассказывать о себе. У нее тоже брат сидел, когда они жили в Средней Азии. Два раза попадался. Потом полиция от него отстала – вроде как с мафией связался. Там же одни крутые, в мафии. Разве же с ними полиция может справиться. Вот бы такого же мужика найти, как ее брат. Только мигни – пойдет и решит проблему. За ножик сидел.

Уколов встрепенулся – и сам тоже за ножик…

И пошутил:

– Кого зарезать надо – ты только скажи.

– Да есть тут один. На ладан дышит… Хотя дело того стоит…

Проговорила и притворно замолчала. Тайна, она всегда заманчива.

– Кто с тобой живет? – оживился половой партнер. – Одна?

– Дочь, – осадила его Тамара. – С внуком. Но есть вариант, что появится квартира почти что за миллион. Старинная. Здесь же рядом, в центре города.

Илья слушал, наматывал на ус. Когда говорят, лучше не прерывать. Изобрази из себя скучающего, тогда тебя попытаются заинтересовать.

И Тамара старалась. Чуть не все сведения выложила по поводу своего бывшего гражданского мужа. Кроме, естественно, приехавшего недавно сына. Боялась отпугнуть нечаянным сообщением. Потом как-нибудь можно объяснить.

Тамара перестала перебирать факты «супружеской» жизни. Устала. Полежала с минуту, закрыв глаза, и спросила:

– Кофе хочешь?

– Хочу, – ответил Илья.

– А виски?…

И виски Илья хотел. Почему нет, когда тебя угощают. Только бы гонорею не подцепить или другую симпатическую болезнь. Однако на то не похоже. В комнате порядок. Воздух чистый, не прокуренный.

Тамара поднялась. Накинула на голое тело халатик и пошла к холодильнику. Достала бутылку, колбаски копченой, лимон. Две рюмки вынула из шкафчика. Откупорила и бутылку и наполнила рюмки.

– За знакомство, Илюша? Буду надеяться, что не в последний раз тебя вижу.

– О чем ты говоришь! – Илья раздул ноздри. – За кого ты меня держишь…

– Тогда за нас!..

Тамара подняла рюмку. Посуда тоненько тенькнула, соприкасаясь, и жидкость пошла в желудок. Хорошая вещь – виски. Лучше всякого вина. И этот гусь тоже хорош. Давно ей такого не доставало…

Уколов Илья закусывал, когда в квартиру вдруг позвонили.

– Кто?! – Встрепенулся гость, шипя по-змеиному. – Муж?!.. Любовник?!..

Вскочил и стал быстро одеваться. Куда его привели?! Разделают вместо барана и пустят на пирожки.

Тамара вышла в коридор, а через минуту возвратилась.

– Напрасно переживал. Свои…

В дверном проеме стоял мужчина сорока с лишним лет и самоуверенно смотрел сверху вниз на сидящего Уколова. Лицо черное, с красноватым отливом. По черным кудрям – стальная проседь.

Хозяйка отступила, разводя руками.

– Прошу знакомиться… Анатолий Семенович, адвокат. – И в сторону Уколова: – Илья Николаевич.

Она хотела сказать: «Осеменитель», но вовремя раздумала. Решетилов мог не понять шутки. Он и без того не хочет понимать. Стрижет глазами – того и гляди голова покатится к ногам.

Однако бывший мошенник улыбнулся, увидев бутылку с виски и рюмки.

– Хорошо живем… – проговорил, протягивая руку.

– Жизнь – хоть в бубен бей, – осклабилась Тамара. – За душой ни копейки… Директор обещал выдать сегодня, но обещанного у нас долго ждут. Слушай, Решетилов, дай взаймы до получки. Отдам! Как получу, так сразу и рассчитаемся. На хлеб денег нету…

Решетилов сел в кресло. Нога на ногу. Виски лакают, а хлеба нет. Кому эта гонит…

Тамара опустилась напротив. Гость Илья жался за крошечным столиком.

– Поговорить надо, – сказал Решетилов и посмотрел в сторону гостя. – Вопрос серьезный, требует взаимных усилий. Короче говоря, клиент сорвался, и шеф сильно расстроен.

– Какой? – спросила Тамара.

– Она еще спрашивает! – вслух удивился адвокат. – Тот самый! Фамилию называть не буду. Летчик-истребитель, который. Истрачено столько средств…

– Не смеши мои тапочки, Решетилов. Каких средств? Это мой муж. Ну!.. В больнице лежит теперь. При чем здесь фирма!..

– А при том, что на него имели виды. Возлагали надежды. Старались, а он ушел. Ты его упустила. Договор так и не подписали, а ведь он же бредил, что с ним договор заключен…

– Разберусь как-нибудь!.. Моя проблема! – огрызнулась Тамара, бросив взгляд в сторону Уколова.

Решетилов дрыгал от нетерпения ногой.

– Короче, мы тут с шефом прикинули… Если клиент сорвется – не выплыть нашему кораблю в бушующем поре…

Тамара ухмыльнулась – нашел тоже сравнение. Корабль! Челнок дырявый на самом деле. Сами втроем управляют – и они же еще угрожают. Заехали в пучину, и кто-то им виноват.

– Ладно, я что-нибудь придумаю, – решила она согласиться и взялась за бутылку: – Может, выпьешь?

Но тот отказался. За рулем.

– Сделал, что ли, машину?… А права?… Так и не выслали?

– По временным езжу… Скоро новые выдадут, а тот бандит наверняка куда-нибудь скрылся или запил.

– Какой он хоть из себя?… Высокий, говоришь?… Здоровый… Никогда таких в природе не видела. А ты-то куда смотрел. Тебе палкой по окнам колотят, а ты сидишь…

Достала из шкафа на всякий случай третью рюмку и наполнила все три. Кого ему бояться, адвокату! У него все гаишники знакомы и все начальники МРЭО. Та еще рыбина.

– Ладно… – Решетилов поднял рюмку. – Я поехал, а ты принимай меры.

Выплеснул в себя рюмку и захрустел апельсином, наливаясь на глазах краской. Поднялся. Кажется, все сказал. А этот, что рядом сидит, ни черта не понял. Хлопает глазами, как суслик. Так и должно быть в их фирме. У них не организованная преступная группа. У них фирма официальная.

– Где у тебя дочь? В деревню опять уехала? Ну, оставайтесь тогда, а я пошел. Проводи…

Тамара пошла за ним следом по длинному коридору.

У дверей замешкалась с ключом, и Решетилов быстро поймал ее двумя пальцами за нос.

– Голову отверну, если надумаешь мозг е…

Но вовремя остановился, убрав руку: из комнаты выглянул Уколов Илюша. Нашла себе тоже – ни уму ни сердцу. Отвернулся и вышел, хлопнув дверью. Буря, а не мужик. Опять с Гноевых что-то затеяли. А говорить не хотят. Лишь вокруг да около. Потому и мечтает Тамара собственную сделку провернуть.

Илья подошел сзади, обнял за плечи.

– Кто таков?…

– Ты же слышал. Адвокат…

– А на самом деле?

– Мошенник! – зло произнесла Тамара. – Тюрьма по нем плачет. Видал, как он поет?… Сделка у них сорвалась! Виноватых теперь ищут!.. И без меня не могут, козлы. Идем…

Они вернулись в комнату. Две других комнаты были закрыты и опечатаны. Квартира, как и все общежитие, готовилась под выселение для последующей приватизации.

Тамара закрыла дверь на ключ и бросилась на грудь Илье. Короче, выручай ее Уколов. Иначе крышка ей придет без него.

– Можно две таких квартиры купить в Новом городе, – сказала напрямую. – Вместо одной, что наклевывается у нее в центре…

Уколов сразу согласился: разве же можно от подобных предложений возражать, когда бабки сами в руки плывут. Прижать полудохлого старика не стоит никаких проблем. Подумают, сам задохнулся. Удивительно не то, что умер, удивительно то, как до сих пор в живых оставался.

– Я согласен, – вновь повторил. Подумал и вновь сказал задумчиво: – Существует проблема, мимо которой нельзя просто так пройти.

– Какая? – поспешно спросила Тамара.

– Оплата моей работы…

Удивительно: он считает это трудом. Тамара не могла не поморщиться. Ухватила себя за щеку – только бы не заметил.

– Ты имеешь ввиду, конечно, деньги? – выдавила она из себя.

– Ты правильно меня поняла…

– Но сейчас у меня нет!..

Тамара отпрянула, теряя к нему интерес, и отвернулась к окну.

– Сейчас никто не настаивает, – продолжил Уколов. – Но обычно выдают расписку… Этого будет достаточно.

Тамара улыбнулась. Расписка – никчемная бумажка, к тому же написанная от руки… Кто поверит «осеменителю»?! Даже в суде! Там нужны договоры!.. Нотариально заверенные…

Где у нее лежат все бумаги-то?… Подошла к шкафу, протянула руку и достала оттуда целый ворох бумаг. Села за столик и стала писать, поставив заглавие посредине.

Расписка.

Я, Филькина Тамара Борисовна, 1964 года рождения, проживающая по адресу… паспортные данные… обязуюсь выплатить Уколову Илье Николаевичу…

Она задумалась. Сколько же ему пообещать? Указать небольшую сумму – Илюша может заподозрить в заведомом обмане. Скупость может сыграть злую шутку. Скупердяй платит дважды – не зря кто-то подметил. А не спросить ли ей об этом напрямую?

– Сколько ты просишь? – произнесла деревянным голосом.

– А сколько будет стоить половина дома? Я так понимаю, что ты можешь вообще ничего не получить. Так что думай сама. Тем более мы же с тобой всегда теперь будем вместе… Ты мне нравишься…

И Тамара продолжила писать:

Четыреста тысяч рублей в течение двух месяцев текущего 2004 года…

Затем под текстом еще раз поставила дату, размашисто расписалась и в скобочках расшифровала свою подпись:

(Филькина Т.Б.)

Хрена лысого получит от нее Илюша. Придурок уколотый. Кто же такой бумажке поверит? К тому же, сегодня он живой, а завтра его уж и нет. Либо сама Филькина уехала в другое государство – куда-нибудь в Среднюю Азию. Говорят, там теперь опять нужны русскоязычные специалисты. Мониторинг проводить… на хлопковых полях…

Тамара не понимала, что такое «мониторинг». Однако ей виделись вышки с часовыми среди бескрайнего поля.

Откинулась на спинку стула и протянула расписку. Можешь забрать, если ты такой неверующий.

Тот с умной миной на лице принял документ. Аккуратно свернул и сунул во внутренний карман висящей на спинке стула куртки.

– Будем работать, – произнес. – Но только не сегодня. И не завтра… Вопрос требует изучения. Подход. Отход. Фиксация…

Он улыбнулся, широко обнажив чистые белые зубы. Улыбка выглядела холодной, и Тамаре стало не по себе.

– Кроме того, – планировал Уколов, – предстоят расходы: транспорт, покупка униформы и так далее…

«Вот, что значит, мужик», – подумала Тамара, и радостные предчувствия снова залили сердце… Кажется, существует уже даже план, если про униформу помянул. Выходит, что процесс пошел. Тамара обязательно развернется. Только так и надо действовать – быстро, напористо. Иначе в этом мире затопчут. Пройдут, как стадо баранов, и не заметят.

– Как ты думаешь действовать, Илюша? – прошептала Тамара, вновь прилипая к его груди.

Он снисходительно улыбнулся и ничего не сказал. Есть сферы, о которых лучше молчать. Пусть остается в неведении – может, у него фирма своя. По устранению физических объектов.

Глава 10

Опять утро. Отпуск. И дни бегут один за другим. С островом Сахалином теперь ничего не связывает, кроме воспоминаний. Дела решены. Можно валяться хоть до обеда. Светлые окна и тишина…

Его хотели лишить угла, но чужой план провалился. Однако можно ли почивать на лаврах? Достаточно вспомнить, о чем говорил начальник госпиталя. Тот говорил обо всем. И даже чуть ли не о праве наций на самоопределение. Зато о праве больных «истребителей» на защиту государства промолчал. А ведь наверняка чудо военной медицины спит и видит себя генералом. В белом халате…

«Вот он, результат демократии. Однако еще в позапрошлом веке утверждали, что лишь деспотия соответствует гению русского народа», – усмехнувшись, подумал Лушников и стал подниматься с кровати.

Гирин спал. Тетка Настасья возилась на кухне. Доносился звук воды и тихое звяканье посуды.

Посмотрел на часы и пошел в туалет. Быстро побрился, умылся, решив после завтрака сразу же ехать к отцу. Нельзя пускать дело безопасности на самотек. Кроме того, хотелось взглянуть в глаза тому гению, который говорил, что каждый человек вправе на общение. Даже если человек – шизоид откровенный. И ведь даже внять не хотел, что ситуация требует всего лишь внимания, чтобы в ней разобраться. Кто он в таком случае, этот медик погонах? Неделя прошла, а встретиться с ним так и не удалось.

Лушников Николай торопливо позавтракал. Взял документы, ключи и отправился к гаражу. У него накопилась куча вопросов, которые хотелось непременно задать чиновнику, даже без надежды на ответ.

К госпиталю приехал в десятом часу. Вошел в здание с центрального входа. По всей вероятности, существовал еще один «вход-выход» либо даже и не один. Через которые сновали на задворках различные службы, включая слесарей и санитарок. Надо было проверить это предположение.

Николай показал удостоверение и пошел коридором к знакомой палате. Отопление уже отключили, в помещении ощущалась прохлада. Вошел в палату, ловя взглядом знакомую фигуру. И не поймал. Пусто на постели. Одеяло откинуто. Подушка примята.

– На процедуры пешком отправился, – пояснили сзади. – Ноги тренирует…

Голос показался знакомым. Лушников обернулся. На кровати сидит одноногий тип.

– Володя…

Тот шевельнул культей, собираясь встать.

Лушников протянул для приветствия руку. Узнал инвалида, который с помощью инвалидной клюки недавно «вставлял» окна в машине одного адвоката. Инвалидная клюка – это весомый аргумент в опытных крепких руках.

Взял стул и сел напротив, соображая: госпиталь – то самое ведомство, где и должны лечить таких вот.

– Чо не звонишь? – спрашивал тот. – Я тебе несколько раз пытался тоже, но все напрасно. То ушел, то скоро должен подойти. Дед какой-то отвечал.

– Дядя…

– А сюда какими судьбами? У тебя же другое ведомство…

Лушников стал быстро рассказывать. Сосед по палате, что на процедурах, – его отец. С дистрофией лежит… Дистрофия – результат внезапной женитьбы.

Казанцев понимал с полуслова. Вечная проблема всех стариков. И даже не удивился, услышав о притязаниях на квартиру. Проблема известная: могут и голову открутить – только дай волю.

– Так что нет никакой уверенности, – говорил Лушников, – что его оставят в покое…

Инвалид упирался руками в кровать и качал головой – ни перед чем не остановятся.

– Таблетками, говоришь, потчует? – хмуро спросил.

Лушников вынул упаковку, высыпал на ладонь.

– Понятно, – взглянул тот. – Присмотрю за ним тут, но ты обо мне молчи… Какая, говоришь, из себя?… Около сорока?…

И снова качнул головой. Невысокая и стройная… Светловолосая. Ищет места под солнцем. Торопится. Потому что потом будет поздно – участки займут.

Он опустил голову, выдвинул из-под кровати ногу с пустой штаниной и обнажил посинелый обрубок.

– Видал, что с култышкой мне сделал? Бампером, козлина, заехал… Ну, ничего… Сойдутся еще наши дорожки.

– Надо было полицию вызвать.

Но тот махнул рукой:

– Он хоть и причинил вред, но я все равно доволен. А тебе спасибо, что выручил.

Лушников улыбнулся, вспомнив битву человека и машины на перекрестке. Мимо того события невозможно было пройти, потому что оно было достойно и писательского пера и журналистского объектива. Пешеход был прав, потому Лушников и вмешался. И благодарности здесь ни к чему.

– Отдал ему права?… – спросил Казанцев. – Не отдавай. Я бы из них вермишель сделал. Видал, братков вызвал?… Крутой… А за отцом я твоим присмотрю. По ночам у меня все равно бессонница.

Казанцев опустил штанину. Потом продолжил:

– Протез, сука, германский сломал – в ремонт пришлось отдавать… Теперь прыгаю на костылях, будто кролик.

– В суд его надо было…

– Обойдусь. Долги я свои взыскал – стеклышки и рихтовка тоже не мало стоят.

Просторная дверь палаты вдруг отварилась, и вошла медсестра под ручку со старшим Лушниковым.

– Здравия желаем! – произнесла она.

Отец улыбался. Каких-то несколько инъекций – и нет больше в нем тягучей отрешенности. Жизнь снова интересует человека. Появился аппетит и желание действовать.

– Сынок…

Лушников поднялся. Взял отца под руку.

– Я сам… Я еще сильный…

– Ну, разговаривайте тут, – сказала сестра и вышла.

Отец продолжал бормотать. Всю задницу искололи. И под лопатку умудрились воткнуть. И под капельницу кладут каждый день. Так что у него времени совсем не остается, что даже газету некогда дочитать…

– Как там дела? – спросил. – Ну, в целом?… Не приходила?…

Беспокоит, свербит старая душевная рана. Забыть негодяйку никак не может.

– Нет, пока… – ответил сын. – Не приходила.

Он кашлянул и многозначительно посмотрел в сторону Казанцева. Палата на двух больных. Конечно, не идеальное место, чтобы тихо отправить человека в мир иной, однако и сюда проникнуть могут. А медики напишут какую-нибудь ерунду в заключении: умер, например, от запора – вот и радуйся после этого.

– У меня тоже все нормально, – сказал Николай. – Жду приказа, а пока отдыхаю…

– Это хорошо, – бормотал отец. – Служить надо. Глядишь, подполковника присвоят.

Человек жил старыми понятиями: солдат спит – служба идет. И ведь сам когда-то служил – по лезвию ножа, бывало, съезжал. Куда все ушло?… Забыто?… Стерлось из памяти?… Выветрилось другими проблемами?… Квартиры едва не лишился, и самого чуть на доски не уложили, но, похоже, так и не понял человек. Вероятно, это маразм.

– Так и летаешь, папа, во сне? – спросил Николай.

– Летаю, сынок. Но, ты знаешь, – он округлил глаза. – Повадилась мать со мной. Позади. А ведь истребитель-то одноместный. Вот какие сны, сынок. И все время спрашивает: «Не понял до сих пор, что ли?» А я и не знаю, о чем…

Зато сын понимал, о чем. О том самом. О главном. Ворон ловит отец, по верхушкам смотрит, когда надо под ноги больше глядеть, чтобы в люк не свалиться. Подобрал себе жену – чуть не сыну ровесница. Это ли не верхоглядство?! Матери было видно с той стороны.

– Как там Настасья с Иваном? – спросил отец. – Из штанов не выпрыгивают?… Ну и ладно… Только бы меня не ругали. А то ведь я тоже как понесу по кочкам – мало не покажется…

Сын опять удивился. Вот это заворотил! И, вероятно, сам поверил. По кочкам он понесет. За то, что от смерти спасают.

– Передавай привет и скажи, что у меня все хорошо. Вес набираю. Сто грамм… за сутки. И что долго не задержусь… И что с головой у меня теперь хорошо. Осознал, короче говоря, скажи, мол… А за тебя я рад, сынок. Вдвоем легче нам будет…

Отец опустился на подушку и глубоко вздохнул.

– Хреново мужику одному оставаться, – сказал. – Лучше первому уйти. Женщина – она приспособленней. Ей это вообще, видать, на роду написано, а у нас – видел, как получилось…

Сын молча соглашался. Слегка заносит, конечно, папашу – «по кочкам он пронесет». Но это пройдет. Некоторую невоздержанность можно списать на действие медицинских препаратов. Только бы чужие пилюли больше не употреблял.

Майор сидел вполоборота к отцу. Окна находились позади. Прикрытая дверь – впереди. Дверь вдруг резко распахнулась, и в помещение в белом халате вошел мужчина – круглый, как мячик. Светлая растительность разбегалась вокруг лысины. За ним важной походкой шагала горная козочка по имени Тамара Борисовна. На высоких каблуках. Стройная и молодая. Личико пудрой краснокирпичной обмахнула, чтобы сделаться вдвое моложе.

– Вот! Прошу! Можете здесь беседовать! Никаких, как видите, проблем! – гордо объявил лысый, упираясь взглядом в Николая. – А вы кто такой будете?!

– А вы? – хмуро проговорил майор.

– Начальник госпиталя! – словно на плацу объявил вошедший. – Кто вы такой и что вы здесь делаете?!

Разговор приобретал дурной оборот. Тамара применила свой дар внушения и поставила все вверх ногами. Умна!

– Я вам звонил, – ответил Лушников. – И вы мне ответили. Однако разговор у нас и не получился. Но раз уж госпожа Филькина здесь, прошу привлечь к участию и третью сторону, то есть отца. И пригласить лечащего врача.

– Для чего?! Никого это не касается! – Тамара Борисовна топала ножками.

Начальник учреждения заметно смутился – попал в затруднительное положение, как тот индюк.

– Хорошо. – Он развернулся, подошел к выходу и подозвал медсестру. – Пригласите сюда лечащего… Кто у нас тут?…

Медсестра убежала, не ответив.

Через минуту в палату вошел доктор лет тридцати. Зафиксировался у проема и стал сверлить глазами пространство.

Николай поднялся:

– Майор Лушников, – представил сам себя. – А это мой отец. Теперь скажите, какая у вас специальность.

– Терапия, – ответил доктор.

– Хорошо. А теперь можете нам сказать, в каком состоянии мой отец? С поведенческой точки зрения? Может быть, он психически больной?

Врач наклонил голову набок. Вопрос, конечно, неожиданный, однако никаких у больного отклонений не обнаружено.

– Тогда скажите, для чего ему прописали вот эти лекарства?

Лушников вынул упаковку и протянул ее доктору.

Доктор взял коробочку и стал читать, близоруко щурясь. Потом задумчиво проговорил:

– Никогда таких лекарств не выписывал, поскольку они противопоказаны по многим позициям. Во-первых, они сильно влияют на поведение. Во-вторых, меняют суточный режим сна. Ведут к потере веса.

И так далее. И тому подобное…

– Достаточно, – прервал доктора начальник.

– Теперь я хочу спросить у больного. – Лушников обернулся к отцу. – Кто тебе дал их, папа?

– Она! – выкрикнул тот, тыча пальцем в сторону Тамары. – Она давала их мне! Всегда! Как придет, так и сунет… Мне и сейчас их снова охота, потому что привык…

– Слыхали? – произнес Николай и снова обернулся к отцу. – Теперь скажи им, папа, хотел бы ты, чтобы к тебе приходила Тамара Борисовна? Как скажешь, так и будет. И я не стану больше помехой…

Отец дернул головой, уцепился руками в кровать и громко произнес:

– Нет! Без нее мне теперь лучше!..

Николай развел руками:

– Кажется, все слышали. Одного не пойму – для чего был весь концерт, когда и так было ясно…

– У нее документы – как я мог отказать! – Шарообразный начальник приплясывал возле койки. – Окажитесь сами на моем месте…

Николай промолчал, дожидаясь решения.

– Думаю, вам лучше сюда больше не приходить, – проговорил начальник, глядя в сторону Филькиной.

Тамара дернулась. Кинулась к бывшему мужу, однако Николай опередил. Встал на пути.

– Вы у меня ответите! – пригрозила та.

– Интересно, перед кем и за что? – удивлялся в углу безногий инвалид.

Посетительница обожгла его напалмом из собственных глаз и выскочила за дверь.

Начальник госпиталя крутил лысиной. Видал за службу всяких, но чтобы таких – впервые. Не женщина – прямо вампир какой-то.

– Вошла и давай жаловаться… – оправдывался он. – Протянула завещание…

– Да разве же это документ? – принялся разъяснять Николай. – Тем более что он отменен другим завещанием… Мне кажется, что вы дадите указание, чтобы эту особу в ваше учреждение больше не пропускали. Могу я надеяться?

Начальник обещал:

– Идемте ко мне в кабинет и все обсудим – какие при людях беседы…

– Поправляйтесь, товарищи офицеры, – проговорил он и вышел из палаты, развевая расстегнутым халатом. – А вас попрошу ко мне… Нет, попрошу-таки… Если не затруднит…

Хитрый тип попался. По лысине видно. Подвел к кабинету, открыл и пропустил Николая впереди себя.

– Располагайтесь…

Лушников понял: чиновник не хочет ссоры и общественной огласки. И, вероятно, боится возмездия со стороны Тамары.

Сели. Рука у начальника скользнула в мебельную стенку. Бутылка долгоносая, темная, и пара рюмок.

– Так и приходится крутиться. То эти тех. То те этих. А мы между ними. Не возражаете?

Лушников отказался. За рулем.

– А я выпью. Нервы. Скажите, пожалуйста… Пришла и словно в душу наплевала. Говорит: «Сводный сын пристает – требует сексуальной близости…» Вы представляете?!.. «Всю, говорит, зиму под подол мне заглядывал…»

Лушников не верил своим ушам. Сказанное свидетельствовало о серьезности намерений – попробуй докажи обратное. Однако документы у него были все с собой, в том числе и билеты. Он вынул их из паспорта и протянул подполковнику.

– Недавно приехал… – проговорил. – И, кажется, вовремя. Сами видите, что с отцом. Прочитали?… Так что приставать в зимний период, извиняюсь, не мог по техническим причинам – расстояние слишком большое. Но теперь понимаю, что тяжко придется… Боюсь я за отца… Она ведь считает себя наследницей.

– А разве же это не так? Она мне показывала завещание…

– Говорю, оно аннулировано другим завещанием, более поздним. Надо бы ей сказать, чтобы успокоилась…

Лушников развернул завещание и тоже протянул медику.

– Вот оно как. Выходит, что так бывает на свете, а я почему-то не верил… – бормотал тот.

Офицер повертел в руках бутылку с коньяком, разглядывая этикетку, и снова убрал в нишу.

– Тирский Андрей Николаевич, – представился он. – Подполковник медицинской службы.

И еще раз попросил извинения. Бывают в жизни огорченья.

Лушников вышел от начальника заведения, направляясь по коридору в противоположную от выхода сторону. Как и предполагал, в госпиталь можно войти со двора – там имелись запасные двери, больше похожие на двустворчатые ворота. Охрана, само собой, отсутствовала.

Майор развернулся и пошел в обратном направлении. В коридоре вновь столкнулся с начальством. Пришлось извиняться: направление перепутал. Вышел из госпиталя, подошел к машине и громко выматерился. Ну, не твари ли! Все четыре колеса оказались полностью спущенными. И, что еще более угнетало, сбоку у покрышек виднелись проколы. Ножом кто-то постарался.

Рядом стояло еще несколько автомашин. Лушников обошел их, осматривая колеса. Ни одной машины не тронули, кроме его серой «Волги». Именно его машина больше всех кому-то «понравилась». Кому – вопрос особый, не требующий большого ума. Однако не станет Филькина орудовать ножом – за углом постоять разве что, посмотреть. Отсюда вывод: не одна приезжала. Настроена твердо, просто переполнена решимостью. Выходит, что следует ждать еще какой-нибудь пакости.

Николай Александрович развернулся и пошел назад в госпиталь, спиной чувствуя невидимый взгляд. Спрятались где-нибудь за аллеей и похохатывают. Вошел опять в кабинет к начальнику, стал рассказывать историю. Тот не поверил, бросился по коридору проверять. Лушников за ним. Вновь подошли к машине.

– Как видите, никто мне их пока что не заменил… А ехать надо…

– Действительно, вас преследуют. Что будете делать?

Лушников точно знал, что: вызывать полицию и осматривать машину. Вероятность задержания негодяя очень мала, зато будет зафиксирован факт, на который можно потом сослаться. Быстро не побежишь. Здесь не тайга. Здесь медленно надо ходить.

Вынул сотовый телефон и позвонил в РОВД. Группу на осмотр места происшествия. Все четыре колеса пробиты. Нет людей? А какое ему дело! Будет ждать… Время пошло…

Проговорил и отключился, продолжая смотреть на Тирского. Как минимум, после осмотра понадобится машина, чтобы отвести колеса в ремонт, а затем привезти назад. Нет еще такого сервиса, чтобы еще и колеса доставляли. Начальник госпиталя обещал помочь. В госпитале Уазик старенький для подобных мероприятий имеется – отвезти-привезти. В гараже стоит. И там же водитель.

Группа прибыла через полчаса. Стандартные вопросы: застрахована ли машина, кому принадлежит, кто мог проткнуть колеса? И еще: имеются ли враги?

А у кого их нет? Тем более у таких людей, как майор полиции? Вынул удостоверение водителя и протянул для ознакомления. Затем паспорт. И под конец служебное удостоверение, окончательно обескуражив следователя.

У того живость появилась в движениях. Достал протокол осмотра места происшествия и принялся проворно писать. Оперативник организовал присутствие понятых – материал должен быть стопроцентным. В течение получаса закончили осмотр и, естественно, ничего не нашли.

– Ткнули, вынули и ушли… – бормотал следователь. – Здесь и не должно быть ничего. Подпишите…

Понятые расписались. Лушников тоже. Протянул следователю заявление и попросил взамен расписку, как и полагалось.

Следователь выдал, поставив роспись…

Домой Николай возвратился к трем часам. Нервы измотаны. Руки и колени испачканы. Спасибо Тирскому – машину с водителем выделил. Нормальный мужик оказался, не оправдал худших ожиданий.

Гирины смотрели во все глаза и ушам не верили. Чтобы женщина и вдруг такое натворить! Это надо с головой со своей не дружить, чтобы с ножиком на колеса кидаться.

– А ты говорил, что можешь жить один. Видал, что придумала?! – У Гирина шевельнулись раздутые ноздри. Не человек – хищник тоже. – Нельзя тебе одному пока что! Порвет на себе кофточку, синяков наделает и побежит в суд – спасите несчастную беженку!..

– Запросто… – подтвердила тетка Настасья. – От сексуального насилия…

– Так что уж мы лучше у тебя поживем. Пока ты окончательно не оперился… Привет, значит, передавал?… И отказался от нее?… Значит, не все потеряно. Соображать начинает…

Гирин искренне радовался. Долгое время оба товарища служили в соседних частях. И жены у них оказались родными сестрами. Так что было у них что вспомнить и за что бороться.

Лушников допивал чай, когда прозвонил телефон. Николай вышел с кухни и поднял трубку. Говорили из областного УВД. Приказ подписан. Следует прибыть в отдел кадров для ознакомления.

– Сейчас же прибуду, – сказал майор. – Если честно, то мне надоел этот отпуск…

Положил трубку, допил чай и стал собираться. Куртку на плечи и за двери.

Гирины были довольны. Отпуск человека расхолаживает. Отдохнуть, в крайнем случае, можно потом. Зато дело, считай, будет оформлено. Плохо человеку жить без поддержки. На работе, хоть какая, а поддержка. Служба – это таже жизнь, только экстремальная…

С назначением на должность поздравлял все тот же заместитель. Подполковник внутренней службы. Пожал руку и рекомендовал сегодня же предстать перед начальником РОВД. Начальство должно знать своих подчиненных. А по поводу отпуска можно решить в рабочем порядке. Какой это действительно отдых в апреле. Приехал-уехал. Туда-сюда. Одни нервы, короче говоря.

Проговорил. Нагнулся к ящику стола и вынул оттуда новенькое служебное удостоверение. Попрошу расписаться в получении… А старое удостоверение сдать. Как ни прискорбно, оно отслужило свой срок и подлежит уничтожению.

Принял документ и проговорил, напутствуя:

– В следующий раз документы можно будет получить в обычном порядке – в окошечке. По коридору и направо… Удачи тебе, майор…

Лушников развернулся и вышел. Как-то все враз у него определилось – и колеса проколотые, и назначение на службу. Наверно, так и должно быть – то черная полоса, то светлая.

Вышел из УВД. Сел в машину и пошел на восточную окраину города. Ближе к дому и ближе к месту работы. Действительно, в этом что-то есть, когда работа и дом расположена не так далеко друг от друга.

Глава 11

Капитан с вечера дремал, лежа в кровати, но с наступлением ночи, сон покинул его. Дремоты ни в одном глазу. Как ни ворочался, не мог уснуть Казанцев. Со стороны города не доносится ни звука. Лишь свет уличных фонарей проникает сквозь неплотные шторы.

Опять повернулся на другой бок, но сон не идет. Покурить снова сходить, что ли, думает он. Недавно привезли протез. Культя поджила, и стало возможным прогуливаться по территории. Казанцев исходил вокруг госпиталя всю территорию – прилегающий сад и спуск от Волжского косогора. Прогулки помогали. Сон среди ночи был нормальный. Но сегодня опять его нет. Не следовало с вечера ложиться в кровать и давить «на массу».

Осторожно, стараясь не хрустеть кроватной сеткой, опустил обе конечности с кровати. Нащупал рукой стоявший рядом протез и сунул в него культю. Не попади он тогда со взводом на минное поле, быть бы капитану давно майором. Или подполковником. После того события присвоили лейтенанту сразу капитана, минуя промежуточное звание, и отправили на инвалидность. Вот тебе и армейский спецназ. Всего один неосторожный шаг. Всего один дурной приказ. Идти вперед!.. Не смотря ни на что!..

Застегнул пряжки. Взял в руки самодельный посох, сигареты с зажигалкой, и двинулся в туалет. В последнее время снова стало тепло. Форточка настежь открыта. Госпиталь порядком надоел. Пора отсюда потихоньку двигаться. Дед Лушников – и тот мечтает на днях покинуть богоугодное заведение. Набрал, говорит, чуть не десять килограммов. На лице действительно появились щеки, а во взгляде появилась добродушная снисходительность.

Темнота в коридоре. Лишь слабо светит на стене синяя дежурная лампа, да девчонки в белых халатах на медицинском посту смотрят из-под настольных ламп сонными глазищами.

Казанцев приблизил два пальца к губам, показал сигаретную пачку и прошел мимо. Вошел в туалет. Отлил для начала из мочевого пузыря, затем достал сигарету и прикурил, сразу затягиваясь. Не будь той мины, служил бы спецназовец до сих пор.

Подошел к зарешеченному окну, положив на подоконник самодельное изделие из свилеватой карельской березы. Легкое и прочное. Для себя делал, после того как сломал магазинный посох. Ручка к палке подогнана через сверление и поставлена на эпоксидную смолу. Невозможно сломать. А по бокам у ручки, тоже на эпоксидный клей, поставлены в углубления конические пятаки из нержавеющей стали. Благодаря чему и рассыпались стекла у того автолюбителя.

Спецназовец знал, для чего делал свой посох. Кроме инвалидной клюки, не на что больше надеяться в его состоянии. Внизу у посоха приспособлен тонкий наконечник из резины от танковых катков. Износу нет, и не скользит по асфальту.

Володя поднял посох и стал осматривать. Ни одной царапины действительно после того сражения не осталось. А все потому, что пятаки с выступом помогли. Надо лишь ухватиться вовремя за нижнюю часть и действовать. Как молотком. Двумя руками. И не бояться. Должны знать, куда лезут! На инвалида!..

Капитан не был пугливым, однако поступать так заставляла действительность. Тому была масса примеров – пляски молодежи над поверженным телом, глумление над слабым инвалидом… Не над ним, конечно. Это было бы слишком…

Не хотелось даже думать, когда над тобой глумятся. Тем более пляшут…

Докурил сигарету и потянулся за другой. Жена днем приезжала. Говорила, что начальника нового назначить собираются. Свежую метлу. Надсмотрщика или погоняло. Чтобы по кабинетам не сидели, бегали сломя голову. Работа у нее тоже не из приятных. Приходит, порой, вся измотанная, словно на ней там воду возили. Но чтобы сказать, что изменяет ему, нет никаких оснований. Не похоже. Совместные ночи тому свидетели. Не для того армейская медсестра выхаживала капитана, чтобы выходить за него замуж, а потом бросать. Не похоже. Из Афгана когда вернулись, бывший прапорщик двинула напрямую в полицию. В инспекцию по делам несовершеннолетних не взяли – образования маловато оказалось, а вот в уголовный розыск – пожалуйста. Самое место для женщины. Теперь она старший лейтенант. Нервы бы только свои берегла, не растрачивала…

Докурил сигарету, притушил под краном, опустил в урну. Развернулся и пошел назад. Кажись, уснет теперь. Настоялся, наговорился сам с собой, расслабился.

Девчонки на посту валяются головами под лампами. Рядом с открытыми журналами и недочитанными книгами.

Тихонько прокрался мимо, страшась скрипнуть протезом. Посох за середку держит в левой руке – для чего только брал, если опорой этой почти не пользуется! Подошел к палате и стал отворять дверь, слегка подымая кверху. Скрипучая, зараза, попалась. Но при подъеме не скрипит.

Бесшумно открыл и замер: в полумраке застыл какой-то тип. В полусогнутом состоянии. В белом халате. Лушникова разглядывает, а сам в карман к себе лезет. Стетоскоп, вероятно, достать собрался, чтобы сердце послушать. Но почему-то без света.

Извлек. Тонкий блестящий предмет. Осталось лишь сделать короткий замах.

Капитан позади громко кашлянул.

Мужик вздрогнул и оглянулся. И ничего не понял: что-то мощное и невидимое метко клюнуло в лоб откуда-то сбоку. Удар оказался ужасным.

Дед не слышал глухого падения. Нож выпал и лежал рядом.

Казанцев нагнулся, подобрал лезвие и бросил себе под одеяло. Торопливо пробежался по телу, обыскивая. Пусто. Даже щиколотки проверил, а также в подмышках и в позвоночной впадине. В карманах тоже оказалось пусто, за исключением какой-то бумажки, сложенной вчетверо и порядком затасканной.

Казанцев торопился: из раны во лбу сочилась кровь, набегая лужицей на полу. Связать бы, да некогда. Пощупал пульс – тенькает. Плоская кость во лбу, разумеется, треснула. И тут заметил, что окно приоткрыто. Шпингалеты отведены. Нужно лишь дернуть на себя створку, перевалиться через подоконник, и ты на свободе.

Не выпуская из рук посох, Казанцев шагнул в коридор. Вошел к медсестрам на пост, поднял трубку и стал крутить диск. Медсестры обиженно дули губы. Капитан тряхнул перед ними пальцем: молчите, как бы хуже не было.

Трубку долго не брали. Минут, может, пять. Потом дежурный УВД ответил и стал бормотать, что целесообразнее было бы звонить непосредственно в дежурную часть РОВД, однако сообщение принял. Наконец, разобравшись, в чем дело, тут же пообещал прислать сотрудников.

Казанцев, гремя клюкой о пол и щелкая протезом, быстро пошел в палату. Медсестры, выкатив глаза, шли позади. Отворили двери и остановились, пораженные: окно настежь открыто, тонкая штора отсутствует, а вторая, более плотная, отведена в сторону. Лушников спит, задрав нос. На полу темнеет пятно.

Смотался ночной гость. Опомнился и пошел вскачь… На четырех вдоль цоколя, если конечно, не лежит где-нибудь под забором…

Медсестры тряслись, глядя на кровь.

– Притащите использованный шприц – надо собрать для анализов…

Шприц принесли. Казанцев с трудом набрал в него стынущую кровь. Завернул в газету и велел медсестрам об изъятии крови молчать. Мало ли кто к ним наведывался. Может, шпион какой. Полиция приедет – пусть занимается сама по себе.

Девчонки во всем соглашались, откуда им знать, как следует себя вести в подобных ситуациях. У полиции дел по горло – станут они заниматься всерьез. Еще неизвестно, чья тут кровь…

Минут через десять по коридору, грохоча обувью, прошла целая группа сотрудников в форменной одежде. Вошли в палату, зажгли свет и включились в разговор. Где тот тип, ради которого их вызывали? Ушел? Вот незадача! Но действует неписанное правило: нет трупа – нет убийства… Посмотрели на раскрытые окна, сорванную занавеску и лужицу крови. Кажись, для госпиталя подобная утрата не является значительной, так что нет оснований возбуждать уголовное дело даже по признакам кражи… А то что в палате якобы находился человек, так это мало ли случаев в жизни бывает. Ошибся номером, например…

Лушников проснулся и пялил спросонья глаза.

– Но здесь же кровь, – напомнил Казанцев. – Хотя…

Он осекся. Вовремя вспомнил, кто виновник кровопролития. И тут же подумал – не лучше ли промолчать. Еще неизвестно, как все обернется. И сел в угол, демонстративно отвернувшись к двери – насильно мил не будешь.

Группа отошла в коридор, деловито озираясь. Стекла в госпитальных окнах целы. Трупака, похоже, не предвидится. Потерпевших тоже вроде нет. Осталось снаружи посмотреть, не валяется ли там бездыханное тело. После этого спокойно можно ехать на базу и писать рапорт о списании в архив данного случая, как не имевшего место быть в отечественной истории.

Быстро вышли наружу и в составе всей группы, из пяти человек, вскоре появились под окнами, светя фонариками. Оттуда махнули руками – можете спать спокойно. Пусто кругом.

Вот и вызвали помощников. Девчонки косились в сторону Казанцева, словно это он устроил в палате дебош. Конечно, не он сам, но без него явно не обошлось. И кровь вроде как не чужая, и окна сами собой раскрылись – вот что ночь делает с усталыми головами.

Капитан закрыл окна на шпингалеты. Поднялся на подоконник и задраил наглухо форточку. Через нее как раз и проникли. Словно специально момент выбрали. И пожарная лестница тоже словно специально рядом с окном проходит. Все одно к одному. И если разобраться, то вся жизнь целиком из одних случайностей. Попал именно туда, где мина лежала. Не попади он тогда – сейчас на двух скакал бы.

Медицинские сестры удалились к себе на пост. Дежурный врач почему-то вообще не приходил. Казанцев откинул одеяло, взглянул на изъятый нож и снова прикрыл. Ошибки нет никакой. На простыне лежал стилет – кинжал с острым и тонким лезвием.

Дед лежал на боку, отвернувшись к окну. В помещении сумерки. Пусть спит себе и ничего не ведает. Большие знания ведут к расстройству нервной системы. Надо и самому спать. Хорошо, что хоть не сказал никому, что сам только что орудовал здесь, словно кувалдой. Память, словно та же кувалда, ожгла его. Бумажка! Свернутая вчетверо! Для чего-то она лежала у того в кармане! И тот носил ее с собой! И до сих пор она лежит себе в кармане нечитанная…

Опять встал, сунул ногу в протез и пошел в туалет, косясь в сторону поста.

– Спите… – зашипели на него потревоженные халаты.

– Выспишься с вами… Вперед ногами унесут…

Вошел в туалет, закурил. Затем вынул бумажку, развернул и стал читать. Интересный выходил документ.

Расписка.

Я, Филькина Тамара Борисовна, 1964 года рождения, проживающая по адресу… паспортные данные… обязуюсь выплатить Уколову Илье Николаевичу… Четыреста тысяч рублей в течение двух месяцев текущего 2004 года.

(Филькина Т.Б.)

Стояла подпись и дата. Расписка была свежей. Недельной давности документ.

Кто-то по ней рассчитывал в будущем получить целую кучу денег. Уж не тот ли самый субъект, у которого она как раз оказалась. В противном случае, для чего ее носить у себя в кармане?

Прочитал, свернул и опять положил в карман. С утра надо срочно выйти на связь с Николаем – слишком климат делается непригодным для житья. Этот климат опасен для здоровья охраняемого и самого охранника. Филькина… Где-то уже слышал Володя эту фамилию. Простенькая с виду, но с претензией на исключительность.

Бросил окурок в унитаз и пошел назад. Сел на кровать. Нагнулся и спрятал узкий ножик под нижний ящик тумбочки. Откуда Казанцеву знать, как он туда закатился! Отстегнул «ногу» и повалился спать. Что-то морить под утро стало часового. Пост сдал… Он тоже слабый человек… до мозга костей. Однако не верит он в случайности. Их не бывает в жизни…

Глава 12

Начальство. Какое оно все разное. К одному, например, на козе не подъехать. Другой, смотришь, прямо рубаха парень. Первые – это те самые, про которых нередко говорят: «Как страшно далеки они от народа…»

Гаевой Алексей Иванович – нечто среднее между ними. Круглолицый. Рыжеватый. Подпольная кличка пока неизвестна. Встретил майора Лушникова сдержанно, по-деловому. Приказ, значит, вышел?… Это хорошо. Отпуск решил прекратить – тоже не плохо… Вот, значит, прямо завтра с утра и просим на оперативное совещание. Так оно лучше будет. Все равно рабочий день закончился и в отделе сейчас никого. Завтра, значит, нам о себе и расскажете.

И вот оно утро. В зале оперативных совещаний собрался народ.

– Товарищи офицеры!

Плечи колыхнулись и поднялись.

– Прошу садиться…

Гаевой быстро прошел к столу на возвышении, где уже находились все его заместители. Оперативный дежурный встал у трибуны и стал докладывать об истекших сутках.

– Всего по району зарегистрировано преступлений… Из них два грабежа и один разбой. Люди сидят в камерах. Материал собран.

– Хорошо, продолжайте…

Дежурный продолжил. Сообщил об оперативной обстановке, затем приступил к разбору «полетов». Все службы сработали хорошо. Следственно-оперативная группа выезжала без задержек. Транспорт работал исправно…

– Что-то я не понимаю! – перебил Гаевой. – Значит, мне померещилось!.. И никто мне вчера не докладывал, что возникла трудность с отправкой оперативно-следственной группы. Оперативника Порошина не могли найти…

Рядом с Лушниковым бормотали:

– Ну, Гриня… Ну, композитор…

Дежурный, майор Чайковский, мялся. Трудно при всех признавать, но было такое дело. Разыскивали одного…

Гаевой искал глазами виновника.

– Где он? Здесь? Пусть выйдет и скажет…

Сосед рядом с Лушниковым поднялся.

Гаевой вдохновенно продолжил:

– Молчалин ты наш… Скажи хоть слово… В чем дело? Почему дежурный вас искал?

– Не знаю… Я ему доложил, что отошел по делу…

– Садитесь, Порошин!.. Потом разберемся. И вы, Чайковский, присаживайтесь… – Гаевой снова пустил взгляд в зал. Нашел Лушникова и кивнул. – Хочу представить вам нового сотрудника. Майор полиции Лушников Николай Александрович! Перевелся к нам с острова Сахалин. Должность начальника отделения УР по раскрытию тяжких преступлений против личности… Закончил Омскую школу. За плечами десять лет конкретной работы.

Лушников поднялся.

– Посмотрите на него, а то потом скажете, что своих не узнаете… Оперативный состав прошу собраться после собрания в моем кабинете. Остальные могут разйтись по рабочим местам…

Народ встал и двинулся к выходу. Странная прихоть – собирать весь личный состав в тесном и душном помещении с одним единственным выходом. Будь он начальник, Лушников отменил бы подобные сборища. Риск огромный. С улицы на второй этаж можно забросить гранату. К тому же – потеря времени. Каждый должен заниматься своим делом. А собираться можно один раз – под Новый год.

Это было его субъективное мнение. Лушников всегда об этом мечтал. Должно же когда-то закончиться время торжественных маршей и многотысячных собраний. Настал черед кропотливой работе. Наверно, он ошибался…

Вошел в кабинет к начальнику РУВД. Оперативный состав в сборе. Здесь же сидит дежурный Чайковский. Истомился. Ему бы домой бежать и спать завалиться – вторые сутки торчит на ногах. А они ведь не железные. Но не может уйти. Не всю еще кровь с него выпили. То Гнедой. То еще кто-нибудь…

– Садитесь, располагайтесь, – торопил начальник. – Сели? А теперь приступим еще раз. Где у нас Порошин? Здесь? Скажи, вольнодумец ты наш! Когда это прекратится, чтобы дежурный искал нас? Чтобы послать группу на выезд, никто никого не должен искать. Нажал кнопку – и группа уже поскакала. Не так ли, скажи?!.. Где ты был вчера? Имей ввиду – ты дежурил от службы и не должен был покидать помещение…

– Увлекся… – Порошин стоял. – Разговорился у входа в отдел с одним информатором – так и так, пацан один снова пошел по наклонной. Решил сходить – тут же через дорогу. Пришел. Сидит, курица мокрая, глазами хлопает… Пацана нет – сама дома, плачет. Пришлось уговаривать, обещать…

– Грехи не отпускал ей?… Нет?… – Начальник заметно успокаивался. – Говорят вам – не можем мы всех заменить… Не наша это задача. А что сходил – правильно сделал. Знать хотя бы будешь. Хорошо. Разобрались. Впредь не допускать срывов…

Кивнул обоим – можете быть свободны. И посмотрел в спину дежурному тягучим взглядом: как мы стремимся запустить ежа в штаны друг другу, прибежал вчера вечером, глаза выкатил – оперативника нигде не найду, принимайте срочные меры.

Дверь закрылась. Оперативный состав в сборе.

– Значит, так, – начал опять Гаевой и посмотрел в сторону Драницы. – Дела сейчас передай, кабинет освободи для Николая Александровича. Введи в курс дел по нашей территории. Так… И основное, пока не забыл… По факту убийства старика со старухой я с вас не слезу. Докладывайте…

Драница, сидя, стал перечислять результаты, которых отделению удалось достичь. Сделали то и сделали это. Туда тоже съездили, но пока что результат нулевой. Ни орудия убийства не обнаружено, ни подозреваемых. С одной фирмой ведется работа, однако тоже пока безрезультатно. Скорее всего, не имеет она отношения к данному факту.

– Понятно… – вздохнул начальник. – Теперь еще об одном… По поводу курения. Имейте ввиду, просто так это я не оставлю. Эти горы окурков в коридорах и по кабинетам на вашей совести. Нормативная база есть – существует закон, запрещающий курить в общественных местах и на рабочем месте, так что прошу исполнять…

Проговорил и покосился в сторону Лушникова. Мог не напрягаться. Лушников если и курит, так лишь в экстремальных ситуациях, когда нервы надо успокоить. Как, например, в тайге, когда лапы медвежьи обнаружили.

– Хотелось бы, – тихо продолжил Гаевой, – чтобы Николай Александрович рассказал нам о себе… Чтобы, как говорится, раз и навсегда восполнить пробел… Вы ведь не местный?… А у нас здесь свои условия… Специфические…

Начальник ошибался. Местный. Лушников поднялся и стал рассказывать. Мать с отцом поженились в шестидесятом. Несколько лет еще поездили по Союзу, пока окончательно не осели. Здесь и родился майор Лушников. И вырос здесь же. Так что, получается, город ему родной. Потом он уехал учиться, потом распределение и остров Сахалин. Остров, как остров. Рыбодобыча. Лес. Тайга. Медведи. Служил в должности начальника отделения в небольшом РОВД, где больше всего досаждало браконьерство – незаконная добыча пушнины и рыбы. Приходилось элементарно сидеть в засаде и ждать. Недавнее задержание оказалось особо трудным.

Еще сказал, что приехал жить к отцу. Жильем обеспечен, но пока не зарегистрировался. Квартира трехкомнатная. Есть сестра. Живет в столице. Замужем. Давно живет своей жизнью и в эти края не приезжает.

Кажется, все рассказал.

– Ну, что ж… Вполне достаточно, – проговорил подполковник. – Скромно, но обо всем. Жильем обеспечен – а это главное в нашей жизни. Телефон дома тоже есть. А мобильник?…

Лушников кивнул.

– Вот и хорошо… А жена?… Как у вас с этим делом – забыл я спросить?

– Была. – Майор поднял взгляд к потолку. – Но мы расстались… Сказала: живи на свою зарплату, а я на свою… Предпринимательница. Детей у нас не было…

– О! – Гаевой подскочил к кресле. – Расстраиваться по поводу детей не рекомендую… Дело это наживное… Как мозоль на большом пальце.

Народ засмеялся. Обстановка приобрела неформальный характер. Майор начинал нравиться – ничего не утаил.

– У нас как большая семья, – проговорил подполковник и добавил: – В которой действует патриархат… Мнения старших уважают… Или нет? Может, мне показалось?

– Уважают, Алексей Иванович, – сказал Драница.

– Раз так – ступайте к себе и вводите в курс дела своего шефа. И прошу ко мне со всеми вопросами, без утайки… Рад за вас, что вы так думаете…

Оперативники поднялись и потянулись к выходу. Лушников шел рядом с Драницей. Вошли в кабинет со скромной табличкой: «Начальник ОУР». Черная пластиковая дощечка с заполненными бронзовой краской буквами. Помещение тоже скромное – корове не развернуться. Стол. Старое кресло. Сейф. Окно. У стены – ряд простеньких стульев.

– Компьютер тоже имеется, но он один на все отделение, – пояснил Драница. – В кабинете оперативников стоит… Света Казанцева на нем работает… в основном. Замужем… Мужик без ноги – в Афганистане потерял конечность…

Лушников молчал. У него пока что задача довольно скромная: молчать и впитывать информацию. Какое-то время начальство в связи с этим будет его терпеть, потом начнет требовать отдачи. Известная история. Не первый раз Лушникова переводят.

– Ну, здесь вроде бы закончили. Учетные документы все в сейфе. Там же и агентурные. Прошу…

Капитан Драница протянул ключи. От кабинета и от сейфа. В одной связке. И встал у двери. Должность старшего оперуполномоченного его устраивает. В начальники он не стремится. Обыкновенный рябой капитан, каких, может быть, тысячи на российских просторах.

Вышли из кабинета и направились к подчиненным. Вошли в просторный кабинет, заставленный столами впритык тыльными сторонами друг к другу. В углу светится экран монитора. Дама лет тридцати, в брюках и кофте, сидит за ним спиной ко всем остальным и давит на кнопки.

«Носатенькая, – отметил про себя Лушников. – А муж у тебя курносый. И голос скрипучий. С надрывом…»

Расселись, кто где смог и стали вести осторожный разговор по типу: а раки в Греции есть? Но только тут вместо Греции выступал остров Сахалин.

Лушников отвечал. Все там есть. Особенно бандиты. И перешел на дела местные. Убили, говорят недавно двоих?… Вот бы на материалы взглянуть. Много наработали?

Драница стал доводить до нового шефа обстоятельства дела. Жили-были старик со старухой, и была у них избушка. В виде просторной квартиры. И в один прекрасный момент Бабу Нюру и деда Митю обнаружили с огнестрельными дырами в головах. Пирожков и Шилова их фамилии. Но дело не в этом. Не усели их схоронить, как выяснилась, что квартира назначена к продаже. Оказывается, дед успел заключить на свое имя договор о пожизненном содержании с иждивением. Старуха у него не была прописана. Они вообще не зарегистрированными оказались – отсюда разница в фамилиях.

– А вы уверены? – перебил Лушников. – Фамилии разные, но брак мог быть. Многие не хотят расставаться со своими фамилиями. Некоторым кажется это предательством – в том числе и женщинам… Так что надо проверить не только регистрацию, но и супружество. И взять в работу нотариальные конторы, поскольку, возможно, имеется еще один документ. Завещание.

Оперативники внимательно слушали. Этот вопрос они упустили. И если имелось завещание, то убийство старухи становится объяснимым. Она не просто свидетель. Она помеха. Юридическая препона, через которую невозможно перешагнуть. На нее обязательно нужно реагировать.

– Любая контора может удостоверить завещание. Как они там пишут-то?… Личность установлена, дееспособность проверена? Зарегистрировано в реестре и взыскано по тарифам?…

У Драницы блестели глаза: упустили момент, на отсутствие штампа в паспортах понадеялись. Но при чем здесь брачная регистрация, когда в отношении собственности могло быть оставлено завещание. Однако если существовал договор между Пирожковым и фирмой, завещание недействительно. И Петр Данилович произнес в слух свои сомнения.

– Очень может быть, – согласился Лушников. – Однако рано об этом судить. Нужно установить – имеется ли оно вообще. И если имеется, то обратить внимание на дату его подписания. И если мы установим, что, например, завещание было подготовлено незадолго до гибели их обоих, то можно сделать сразу несколько выводов…

Оперативники напряженно слушали.

– Во-первых, – продолжал Лушников, – фирма сама подстроила убийство, поскольку сама изначально заинтересована в гибели второй стороны договора. Разве не так, если встать на их позицию?… Во-вторых, Пирожков наверняка собирался расторгнуть договор с фирмой, поскольку не мог не понимать, что только таким способом он обеспечит свое завещание. В-третьих, договор мог возникнуть позже того, как было удостоверено завещание. И случиться могло такое лишь в результате элементарного правового невежества или заблуждения со стороны потерпевшего. Мы можем лишь предполагать, какие беседы вели с погибшим деятели из фирмы. И если мы установим, что завещание существует, то не можем мимо этого факта пройти.

– И что это даст? – спросила Казанцева.

– Практически – ничего. Это всего лишь косвенное доказательство. При чем одно. Но если у нас будет несколько подобных доказательств, в совокупности это даст нам перевес. Кто займется поиском завещания?

Народ враз заговорил. Завещание могло быть в квартире у бабы Нюры. А это значит, надо искать в ее квартире, значит, новый обыск. Плохо искали, что ли?

Лушников взглянул в сторону Драницы. Тот понял сразу и громко произнес:

– Орите поменьше! Сократы… Розыск начнем с контор. И, прежде всего, с той, которая ближе всего к месту жительства. Договоры у нас имеются… Ксерокопии тоже, так что есть с чем сравнивать… Посмотри, Света, в компьютере телефончики…

– И Загс из внимания не упускайте. Это будет еще одним косвенным доказательством, поскольку супругам не нужны завещания… Таким образом – Загс, нотариальная контора, договоры. А также свидетели, подтверждающие намерения обоих потерпевших выйти из договора. Только множество косвенных доказательств позволит нам сделать точный вывод. Но, может быть, существует другая версия?

Лушников обвел взглядом присутствующих.

– В принципе, мы так и думали, – произнес Драница. – И Гнедой в курсе… Тьфу ты!..

Петр Данилович покраснел, что даже рябая сыпь стала невидимой. Начальничью кличку выболтал.

Лушников поспешил на помощь:

– Гнедой – это, насколько я понимаю, Гаевой Алексей Иванович? И что он говорит?

– Соглашается, – ответил Драница. – Идею с Загсом и по поводу завещания мы, конечно, упустили из внимания. Сейчас я этим делом займусь непосредственно.

Он отвернулся и посмотрел в спину Светлане Казанцевой. Как там насчет Загса и ближайших нотариальных контор? Та кивала головой и щелкала клавиатурой одновременно. Пять секунд спокойно не дадут поработать.

– Копия договора, говорите, имеется? Можно взглянуть? – попросил Лушников.

Драница нырнул в общий сейф, вытащил оттуда несколько листов бумаги и протянул Лушникову. Тот бегло прошелся глазами по документу, не углубляясь в конкретное содержание. Предмет договора. Срок его действия. Права и обязанности сторон. Форма, размер и стоимость пожизненного содержания. Насколько известно, должны быть еще несколько разделов. Наиболее важных. Таких, как изменение и прекращение договора, а также форма и размер пожизненного содержания. Без этих положений – не договор это, а сапоги всмятку. Широкая натура у обеих сторон. Одни обещают на словах, вторые рады им верить. Главное, посулить человеку блага, и дело в шляпе. Под шумок работает фирма. Под прикрытием безудержной рекламы из кухонных репродукторов… Обязанность выплачивать ренту на срок жизни получателя, но так ли это на самом деле?…

Звонок мобильника заставил майора вздрогнуть. Пока что лишь двое знали его номер в этом регионе. Лушников вынул трубку из кармана. Звонил Казанцев. Возбужден. Вкратце рассказал о случившемся и просил приехать, потому что слишком неординарным получалось событие. И просил не говорить об этом жене. Информация может повредить ее психическому здоровью.

Лушников поднялся и вышел, ничего не сказав. Не может он посвящать подчиненных сотрудников в собственные дела. И рисковать здоровьем отца тоже не может. Позже когда-нибудь расскажет. И то не всем. Слишком это личное. И слишком неоднозначно. Могут не понять…

Он вышел из РОВД, сел в машину и полетел в сторону госпиталя. Через полчаса он был на месте.

Действительно, могут не понять. Тем более что Володя Казанцев, инвалид с протезом, слегка схитрил. Не выдал полиции ни нож, ни расписку. Неизвестно, чем он думал, когда прятал у себя под одеялом колющий предмет, под общим названием холодное оружие. И кровь изъял для чего-то. Конечно, это явный прокол, и все же большое спасибо ему за это. За то, что не спал. Не будь его рядом, лежать бы сейчас старшему Лушникову в анатомическом театре. Вовремя капитан из туалета вернулся.

Николай и Владимир сидели в саду. Александр Сергеевич оставался в палате. Кажется, до того так и не дошло, что же на самом деле ночью случилось. Не верилось старику, что на него могло быть совершено покушение. Как-то чересчур просто. Сергеич никому не должен, даже не обещал, исключая, конечно, Тамару.

Надсаженный мозг опять не хотел верить, чтобы женщина могла организовать покушение.

– Вот, посмотри… В кармане у него лежала. И ножичек тоже забери, – Казанцев вынул из кармана расписку. – Мне это ни к чему.

Николай взял из его рук пластиковый пакет. Теперь уже нет никаких сомнений, что ночной визит в больничную палату – дело рук Тамары Борисовны. Но доказать это будет проблематично, потому что время упущено. Любой адвокат скажет, что доказательства не имеют юридической силы, поскольку предоставлены почти через сутки. И любой судья с этим доводом согласится: нельзя было утаивать доказательства. Их вообще, может, позже подкинули, и нож, и расписку.

– Нельзя ему тут залеживаться… Считай, что это просто везение. Я бы, например, ушел… Опасно… И вообще надоело…

Казанцев посмотрел по сторонам. Палата для обоих самое опасное место теперь…

Поговорили и решили, что надо старика из больницы забирать. Встали. Было бы желание, а причина к выписке всегда найдется. Вернулись в палату и взялись вдвоем за Сергеича – сколько нагулял жира, как настроение, и есть ли желание поехать домой. Ехать предполагалось немедля. С учетом стабильного улучшения всего организма… И Сергеич согласился. Бока можно и дома отлеживать. Уколы ему недавно отменили, анализы хорошие. Пора, действительно.

Решив так, отправились втроем прямо к начальнику госпиталя.

Тот на дыбы:

– А лечащий врач для чего существует?!

Но дед нашелся. Вытаращил глаза на медицинского чиновника и тоже сказал. Вроде того, что не подопытный кролик, чтобы страхи ночные терпеть.

Тирский все же вызвал лечащего доктора. Принимай решение – твоя прерогатива. Тот лишь пожал плечами и удалился.

Выписались оба. Безногий инвалид и Лушников. Переоделись в цивильное, сели в машину «Волга» и поехали к себе в район.

Сергеича высадили дома, чуть не под руки подняли в квартиру и сдали Гирину под охрану. Кум обещался за ним следить. Вскидывал косматые брови и удивлялся, слушая рассказ о ночном нападении.

Николай взялся за ручку двери. Все-таки он занятой теперь человек, и ему пора на службу. Кузнецов за ним, сел в машину. Приехал в РУВД и следом за Лушниковым в «Убойный отдел» – все-таки у него там жена работает. Вошел. Жену расцеловал. С каждым за руку поздоровался. Свой человек.

Скоро на работе знали подробности ночного покушения. Увы, шила в мешке не утаить. И опять народ удивлялся, хотя давно привык и не к такому.

– Надо же! В лоб получил и смылся…

– Надо думать, на том не остановятся…

Все понимали, в какое положение попал у них начальник, и слегка журили старика Лушникова. Говорили осторожно. Стараясь не задевать родственные чувства. Расслабился, деда, на старости лет. Теперь ему наука будет: нельзя с молодыми связываться.

– А по поводу киллера надо больницы все обзвонить, – решил Петр Данилович. – Очень может быть, что лежит где-нибудь… с трещиной во лбу…

Глава 13

Уколов Илья Николаевич действительно лежал, но только не в больнице, а в квартире у Тамары Борисовны. Примчался среди ночи с залитым кровью лицом и тут же упал. Прямо на пороге. Потому что истощился. Хотя до этого несся во весь опор.

Тамара с большим трудом, волоком, перетащила тяжелое тело через порог, обмотала голову куском простыни и бросилась звонить Решетилову. Анатолий Семенович спросонья долго не мог понять, чего от него хотят. Оказалось, на него надеялись и желали получить чуть ли не медицинскую консультацию.

– Спятил совсем народ! – выругался адвокат, поднимаясь с постели.

Жена повернулась на другой бок. Во сне громко всхрапнула и проснулась, тараща глаза.

– Куда тебя понесло?

– Не твое дело. Спи…

Пешком Решетилов пришел к семейному общежитию и вошел в подъезд. Вахтер не хотела пускать. Адвокат сунул ей под нос бордовую книжечку и пошел по ступеням, шевеля плечами.

Женщина позади качала головой – то окровавленные бегают, то корочками машут перед лицом. Общага и есть.

Тамара поджидала у входа. Сразу же отворила и тут же захлопнула за ним квартиру. Хорошо, что хоть соседей дома никого. На север удалились.

Решетилов вошел в комнату, уставился стеклянными глазами на безжизненное тело и покачал головой. Кажись, нажила себе проблему. Не следовало пускать в квартиру – пусть подыхал бы на площадке. Анатолий Семенович узнал субъекта.

– Что с ним случилось?

– Сама пока что не знаю… Одни догадки…

– Говори!

Филькина пальцем поманила адвоката за собой в коридор, а оттуда на кухню. Села за столик и стала тихо рассказывать. Речь шла о том самом деле, о котором сами недавно толковали. Жил-был дед. Девяносто лет. Конечно, на самом деле ему не столько, поменьше будет, но все равно. В общем, тот самый тип, который решил ускользнуть. Вот и решила она, что пора принять срочные меры…

– Дура… – произнес Решетилов… – Безмозглая. Готовь сухари…

Филькину передернуло. Но Решетилов был прав. Не на много ошибся его юридический мозг. Так оно и сесть, если она послала в госпиталь первого попавшего.

– И он тоже дурак. Недоразвитый, – продолжил Анатолий Семенович. – С чего это он вдруг. Из спортивного интереса, что ли, решил или как?

Тамара Борисовна замерла с разинутым ртом. Из корыстных побуждений кинулся, расписку тому подмахнула.

– Бумажке поверил, – с трудом проговорила она и ехидно улыбнулась.

Зато не верил своим ушам адвокат Решетилов. Это какой идиоткой надо быть, чтобы подобными бумагами разбрасываться. Как ни говори, а документ. С виду убогонький, потому что прост по форме, зато по содержанию – стопроцентное доказательство. Долговая расписка. Обязательство. Кроме того – косвенное доказательство умысла на совершение преступления.

Тамара сникла. Упрямый мозг не хотел верить.

– А как бы ты думала. Теперь вы с ним повязаны. Ты и она – близнецы-братья. Или сестры. В общем, только по-немецки можно выразить. Гешвистер, одним словом. Это когда брат и сестра…

Лицо у Тамары пламенело. Зря, получается, впустила к себе.

– Что же теперь мне делать?

– Не знаю!

– Может, его в окно? Или за дверь, на площадку?…

«Дура! Идиотка!.. – других слов Решетилов не находил. – Прищемила себе хвост и теперь готова пойти на серьезное преступление…»

– Что ты молчишь? – продолжала та. – Бывают же выходы из безвыходных ситуаций. Ты же у нас адвокат…

Решетилов посмотрел на нее и ничего не сказал. Его поразила только что мелькнувшая мысль. Быстрая, как молния. А не выкинуть ли ее самое?

Он отвернулся к окну. Конечно, не сделать ему этого. Да и не к чему? Этот, что в коридоре лежит, может, давно в себя пришел. Выздоровеет и еще пригодится в жизни.

Адвокат шагнул в коридор. Отворил дверь в комнату: Уколов лежал в том же положении.

– Есть у тебя лекарства?

Филькина напряглась. Имеется кое-что. Обезболивающее, а также для сна. Антибиотики…

– Ну, так воткни ему для начала… Кровопотеря, кажись, незначительная. Я так думаю, что у него сотрясение мозга.

Уколов дернул рукой. Убрал с глаз край простыни и посмотрел снизу вверх. В мутных глазах двоилось. Удивительно, как при таком зрении тропинку не потерял.

– Что с тобой случилось? – спросил его Решетилов. – Можешь нам рассказать?

Уколов кивнул, продолжая молчать.

– Расскажи нам еще раз, Илюша, – елейным голосом попросила Тамара.

Тот пробежался взглядом по потолку и произнес:

– Как клюнет между глаз, так что и не помню совсем ничего…

– Кто и где? – наплывал адвокат.

Уколов смотрел затравленно. Сказать, что был в госпитале, – до утра не доживешь. Кому они нужны дополнительные свидетели-недобитки.

– Молотком, кажись… Иду. Никого не трогаю. Из-за угла вываливаются двое. Дай закурить… Все карманы выворотили…

Рассказ пришелся по вкусу, и жертву разбоя стали неподдельно жалеть.

– Где тебя носило? – спрашивала Тамара. – Ты же должен быть в совхозе…

– А я и был. Деньги получил… Потом решил навестить, но выехал под вечер…

Действительно. Бедный. С самого вечера, получается, валялся где-то в кустах с разбитой головой.

– Тогда тебя надо в больницу…

– Не надо!

– Ты же умрешь…

– Не умру!

Уколов повернулся лицом вниз, уперся руками в пол и поднялся. Видали? Вот он каков! В карманах вот только пусто. Выгребли.

Тамара развела руками.

– Дай лоб хоть тебе осмотрю.

Сняла простыню. Достала бутылочку с перекисью водорода и смыла вокруг раны запекшуюся кровь. Чем это его действительно угостили? Словно бы сам на что-то напоролся. Вероятно, так и есть. Залил шарики и пошел молодость вспоминать…

– Тошнит? Голова кружится?…

– Есть маленько…

– Пройдет… Ложись на постель.

Уколов даже обрадовался. Улыбнулся через силу и лег на кровать. Наверняка только что беседовали на кухне, как с ним поступить – на котлеты изрубить или проще обойтись. Из окошка выкинуть.

Подумал и содрогнулся. Подсунул бог знакомство. Заклятые друзья теперь с Филькиной на всю жизнь. И он, глупец, согласился. Обрадовался, четыреста тысяч на горизонте замаячили. Надо всего лишь убрать старика – и деньги твои. Но это же все равно, что попасть в штаны обоими ногами сразу – вот что значит все это поганенькое дело.

Тамара еще раз осмотрела рану. Кость вроде цела, а в остальном зарастет как на собаке. И воткнула Илюше в задницу одноразовую иглу.

– Расслабься. Тебе сейчас станет хорошо. Потом ты уснешь и будешь спать до обеда… Все рассказал нам? Менты к нам не придут?…

Уколов вытаращил глаза: за кого его принимают! Судьба расписки была ему пока что неизвестна.

…Уколов действительно, проспал до двух часов и проснулся от страшной головной боли. Словно перед этим бурил головой канавы. Тамары в комнате не оказалось.

Где-то шумела, не прекращаясь, вода. С трудом опомнился ото сна и сразу вспомнил о расписке. Куртка висела на стуле. Протянул руку, сунул в нагрудный карман. Пусто. Сунул в другой – тоже пусто. Все карманы облазил и не нашел заветный документ. Однако точно помнил, что расписка лежала внутри.

Поднялся с кровати и уставился в угол, отчетливо понимая, что ни одной путной мысли в голове у него нет. Выходит, пока лежал, расписку у него спокойно вытащили. И теперь никто ему не обязан. Даже сорока копеек.

Уколов утер ладонью лицо – даже в жар бросило. Но если он скажет об этом Тамаре, а она расписку не брала, тогда выходит, что брали другие. Пока без памяти валялся больничной палате. Илью Николаевича вдруг стало морозить. И то и другое одинаково опасно сейчас для него. И те, и другие могут приложить к нему руки.

Благополучного исхода из сложившейся ситуации не предвиделось. Лучше пока молчать и ни о чем не спрашивать. Можно продолжать жить, как жил до этого. Если, конечно, гигантская сосулька с крыши на голову не упадет, несмотря на лето, и не прикончит окончательно.

С кухни донесся мужской голос и женский смех. Приглушенный. Словно рыдание сквозь марлевый кляп. Веселятся себе до сих пор. Интересно, что их вместе связывает – адвоката и госпожу Филькину. Водят разговоры вокруг да около, и ничего из этих разговоров не понять. Тамара – умная кошка. Но Илюша не хочет быть мышкой.

Уколов начинал соображать. Единственный выход – это снова лечь и закатить глаза.

Он лег и отвернулся к стене. И сразу услышал, как к комнате кто-то идет. Вошли. Остановились.

Уколов отчетливо застонал. Это ему не стоило больших трудов, поскольку голова действительно раскалывалась. Потом отворил глаза.

К нему подошли и остановились. Два голубка. Она – в махровом халате и волосах, закрученных на бигуди. Он – в брюках, одной рубахе и тапочках на босу ногу. Купаться, вероятно, в душ ходили. Дуэтом. Придется до конца прикидываться и ничего не замечать.

– Ой-ой… Головушка моя…

До него вдруг дошло, что если к Филькиной до сих пор не пришли из полиции, значит, расписка так и не попала в их руки. А ведь там ее адрес записан. И данные паспорта. Выходит, что потерял. Так и есть, пока брел «на автопилоте».

Уколов смотрел в потолок, не зная, что делать, – то ли плакать, то ли смеяться. Лучше впасть в ступор. Выпучить глаза и смотреть. Как та корова, которую осеменяют принудительно.

– Живой?

– Ага…

– Тошнит?

– Да нет вроде… Башка вот только шумит…

Адвокат сел рядом, раскинув ноги циркулем. Волосы кудреватые с проседью приглажены. Сыроваты пока что. Точно, дуэт исполняли только что, пока он лежал. Вот и надейся после этого на женский пол.

«Зонтиком не угостите?…» – «Ой, да с превеликим удовольствием…»

Уколов вздохнул, лаская себя изнутри. Это он правильно сделал, что о расписке промолчал.

– А раз не тошнит – может, это… – Решетилов хлопнул себя пальцем по горлу. – Коньячок в холодильнике стынет. Будешь?

Илюша стал подниматься. Опухшую лобную часть беспрестанно ломило. Казалось, если выпить, то сразу все и пройдет. Допустим, сразу стакан целиком.

Пришли на кухню. Сели. Уколов вспомнил, что завтра суббота, и что в понедельник ему удастся с божьей помощью придти в себя и оказаться на работе. Таким образом, оставалось обзавестись лишь освобождением на нынешний день. В совхозе у них строго – могут прогнать с работы.

– Повестку бы мне на сегодня. – Он тяжко вздохнул, глядя на запотевшую коньячную бутылку.

– Это мы сделаем, – пообещала Тамара.

И посмотрела в лицо адвокату:

– Да, Анатолий Семенович?

Тот кивнул и сказал, что повестка вообще-то не проблема, вот только за последствия не ручается. Встал и вышел в коридор. Вернулся с черной папкой в руках. Расстегнул ее, вынул оттуда скромную повестку от местного участкового.

– Скажешь, мол, находился по поводу грабежа… С утра и до ночи. И лоб свой покажешь… Зеленкой намазанный…

Уколов соглашался. Других выходов у него нет. Только один. Который ему предлагали. И поглядывал на пустой пока что стакан.

Решетилов взял со стола бутылку, хрустнул пробкой, отвинтил и стал разливать. Больному налил полстакана. Себе и Тамаре в рюмки.

– Пей… Тебе надо в себя придти. Оно пройдет – только этого надо хотеть.

Уколов соглашался, хотя знал отлично: лапшу вешает, мозги желает запудрить. Чтобы не думал Илюша об их отношениях с Тамарой. А он и не думает. Ему бы выбраться из ситуации, а там он в гробу видал обоих.

Илюша прицепился губами к стакану, бросил глаза к потолку и залпом выпил. Но крякать не стал. Нет у него такой привычки. Лишь сморщился и стал елозить глазами по столу – закуски шаром покати. Пара яблок. Кусок хлеба. И еще рыбий хвост. Зато в мусорном ведре валяется пара пустых банок из-под консервов и пустые пачки супа «Ролтон».

Кувыркались, пока он на кровати прохлаждался. Потом питались, запивая коньяком. Эх, люди. Хомо сапиенс называются.

– Никто не приходил? – спросил Уколов.

– С какой стати? – удивилась Филькина, взглянув Илье в глаза.

– Да так, – промямлил тот, упрямо глядя в сторону ведра. – Боюсь. Вдруг проследили…

Чуть не проговорился действительно. Придти могут, если знают адрес. А адрес в расписке.

– Не бойся, Илья – грабители сами тебя теперь боятся, – произнес адвокат с видом знатока. – Они сейчас деньги твои пропивают. Если уже не пропили…

Сунул корочку хлеба себе в рот и вновь потянулся за бутылкой. Наполнил стакан и рюмки.

– Нечего раньше времени переживать…

Снова выпили и слегка закусили. Тамара вытащила из холодильника остатки салата, положила немного Илье и вновь убрала.

Сидят, переглядываются с адвокатом и ни слова по делу. Словно не существовало никогда проблем с неким стариком Лушниковым.

Уколов в который уже раз ругал себя за тот случай, когда познакомился с Тамарой. Конечно, сам не святой, но чтобы в госпиталь лезть напролом, – это и присниться никогда не могло.

Еще раз взглянул мельком Тамаре в лицо, чтобы окончательно убедиться. И сразу понял: пусто у нее внутри. И в кармане пусто. Свистит в кулак чертова кукла. И если пообещала в долг по расписке, так это она сгоряча или по незнанию.

Уколов доел салат и поймал себя на мысли, что, кажется, засиделся. С раннего утра в гостях. Голова перестала кружиться, и можно тихонько делать ноги.

– Пойду…

– Тебя же никто не гонит, – деланно возмутилась Тамара. – Хочешь – сиди, а не хочешь – ложись и спи. Я прослежу…

– Нет. Дело не в этом, – отказался Уколов. – Боюсь, как бы в совхозе не хватились… Там если кому втемяшится – в розыск могут объявить… Особенно мамаша. Та еще учительница.

– Вот оно что, – сразу согласилась Тамара. – Тогда ладно. Езжай. Дать тебе денег?

Она еще спрашивает! Уколова чуть не затошнило от такого вопроса.

Филькина посмотрела на него вскользь и потянулась за кошельком.

– На вот… Возьми полсотни…

Илья Николаевич встал и пошел к двери, не оглядываясь. В коридоре остановился у зеркала и посмотрел на себя. Хорошо, хоть лоб зеленкой не намазала, а то сверкал бы как светофор.

Взялся за ручку и вышел вон. Пусть сидят и думают себе: ушел такой-сякой немазаный. Всю жизнь ему тот колышек инвалидный перестроил…

Замок щелкнул. Гость ушел.

Адвокат с Филькиной сидят себе вдвоем и молчат.

Адвокат первым проговорил:

– Думаешь, будет молчать? И обо мне, говоришь, не в курсе?…

Филькина вновь подтвердила:

– Совершенно не в курсе. И молчать будет. И никуда не пойдет. С чем ему идти? Не с чем!..

Глава 14

Хорошо, когда есть кому душу излить. Людмила Николаевна Бачкова всего лишь бывшая медсестра, зато теперь – заместитель директора ООО «Небесные дали». Волосы крашеные, красные. И сама она выглядит как-то пурпурно – словно Октябрьская революция. Организм у нее что вдоль, то поперек. А уж любит себя – это надо слышать. «Хорошего человека, – любит повторять, – должно быть много…» Типичное оправдание бесшабашному ожирению.

Тамара пришла к ней с отчетом от поликлиники – с ООО у них договорные отношения, села у стены напротив и неожиданно пустила слезу. Как получилось, что слеза выскочила, – сама не знает.

– Что с тобой, Томочка? Может, тебе водички?…

Та отхлебнула из стакана, растерла ладошкой тушь по щеке и тяжко вздохнула.

– Расскажи, ну… – просила Бачкова.

И Филькина стала рассказывать. Жил-был дед. С ним у Тамары неожиданно завязались любовные отношения. Дед взял и оставил Тамаре завещание на квартиру. Это он в порыве чувств, по-видимому, совершил поступок, а тут сына черти к нему принесли. Конечно, сынок все планы переломал. Папу взял под неусыпный контроль, словно над тем нависла опасность. Но не это главное.

Филькина задержала дыхание и потом продолжила. Даже говорить стыдно. Короче говоря, принудил этот сынок вступить с ним в половую связь. Иначе, сказал, выкинет из квартиры.

Высказалась и посмотрела в упор святыми глазами.

Квадратный организм у Бачковой колыхнулся.

– Так это же…

– Вот именно, – согласилась Тамара.

– Изнасилование и шантаж, – продолжила замдиректора.

Тамара потупила глаза. Так и есть. Оно самое. Но что она может – беспомощная слабая женщина?!

Бачкова вскипела. Необходимо действовать! Нельзя сидеть сложа руки!..

Филькина с сомнением качнула головой. Ее же растопчут, потому что этот половой жеребец – полицейский работник. У него же все схвачено. Приехал в отпуск. Заберет отца и снова уедет. А квартиру, может, продаст – кто их теперь знает. Ей бы на месяц хотя бы избавиться от него, а там само собой все станет на свои места. Рассосется. Не верит Тамара, что разлюбил ее дед.

Бачкова поднялась. Подошла к холодильнику и вынула оттуда бутылку водки и пару просторных стопок, похожих на стаканы. Налила обе до краев.

– Выпей, Тома. Помогает…

И сама, не дожидаясь ответа, подняла водку и выплеснула себе в рот. Казалось, она не глотала, и водка сама собой затекла.

Тамара последовала примеру. Очистила апельсин и стала закусывать.

– Ты только это, – говорила Бачкова. – Ты не мякни… Мы его укатаем. Он у нас будет сидеть. Ты только мне верь.

Филькина торопливо кивала.

– Один момент потребуется. Или, точнее, два, – Бачкова задумалась. – И то и другое вместе. Ты же медицинский работник – учить тебя, что ли?!

Подошла к открытой двери и прикрыла. Чтобы секретарь не слышала.

– Хорошо, если у тебя, например, будут синяки на привычных местах, а также и белье испачканное. Понимаешь, чем?…

Еще бы Тамаре не понимать. Поддержки вот только нет, а одной ей тяжко.

– Если есть и то и другое, то надо действовать. Когда он тебя?… Сегодня, говоришь?… А ну покажи…

Филькина задрала юбку и сняла панталоны вместе с колготками. Видели, люди добрые.

– Ой, какие хорошие! – воскликнула Бачкова. – Да за них за одних – посадить и не выпускать!.. Вон какие синячищи наделал…А белье где?… В сумочке, говоришь?…

У «жертвы» сексуального нападения все оказалось при себе – и кровоподтеки, и трусики. Те самые, которыми утиралась. Вынуждена была. Налетел, как медведь, у нее и ноги подкосились. И сами собой раздвинулись. Зато синяки остались.

Бачкова облизнулась. Все складывалось хорошо. Осталось заявление написать. Она достала из стола несколько листов бумаги и протянула Тамаре.

– Пиши… Не должны мы прощать таким идиотам… Прокурору Заволжского района города Волгошуйска! От Филькиной Тамары Борисовны, проживающей…

Жертва сексуальной атаки царапала ручкой бумагу. Только бы сегодня же забрали негодяя, чтобы не видеть его больше на свободе.

– Очень коротко пиши, – продолжала учить Бачкова. – Тот-то и там-то… Во столько-то часов с применением физического насилия совершил со мной половой акт. Прошу привлечь к уголовной ответственности… Дату поставь и подпишись.

Филькина подчинялась, разыгрывая роль послушной ученицы. Она без Бачковой знала, как следует поступать при подобных делах, но в данном случае она приобретала еще одного свидетеля. Не откажется дать показания, в каком подавленном состоянии находилась Тамара Борисовна.

Бачкова с трудом дождалась, пока Тамара не допишет заявление, взяла в руки и стала вслух читать. Огненные локоны вздрагивали в такт чтению.

– А теперь идем… Тут рядом…

Пришли в суд. Поднялись на третий этаж и вошли в кабинет к председателю районного суда.

Василиса Прекрасная оказалась на месте. Выслушала сбивчивый рассказ Бачковой и побежала по кабинету. Совершенно, блин, мент одичал. И тут же обещалась помочь. Приведут мента арестовывать – непременно вынесет постановление, не задумываясь, потому что слишком уж много негативных примеров.

Потом подняла трубку и позвонила прокурору, чтобы тот без проволочек принял двух дам и дал бы своим подчиненным необходимые указания.

– Все. Идите. Прокурор вас ожидает… – и ласково подморгнула обоими глазами. Не судья, а настоящая Василиса Прекрасная.

Обе женщины, сопровождающая и жертва обездоленная, вышли в коридор.

– Ты потом ей должна будешь, – произнесла Бачкова. – За так, думаешь, тут стараются…

Тамара понятливо молчала.

Перешли из одного подъезда в другой и оказались в помещении прокуратуры. Прокурор Зудилов действительно был на месте. Внимательно прочитал поданное ему из рук в руки заявление и выпустил ртом струю воздуха, раздув щеки.

Не глядя на посетительниц, нажал кнопку на пульте.

– Попрошу ко мне…

Вошел молодой человек. Прокурор протянул ему бумагу и указал пальцем на обеих женщин.

– Этих тоже возьми с собой. Действуйте быстро… Вам все ясно?

Следователь молча кивнул.

– В таком случае, ближе к обеду жду вас с подозреваемым и постановлением на арест.

Приговорил длинную фразу и снова уткнулся в бумаги, дав понять, что разговор исчерпал себя…

Профессиональный юрист – не дай бог к нему в руки попасть, особенно если этот юрист – следователь или судья. Зачерствелый, словно краюха ржаного хлеба. Такой специалист больше похож на кусок асфальта, не способного гнуться. Он может только рассыпаться под давлением обстоятельств. Таким и был прокурор Зудилов.

Когда-то это был ясно мыслящий молодой человек. Ум его быстро воспринимал события и давал им точную оценку. Но позже ясность почему-то отошла в сторону, и стали появляться затмения. Не так часто, но все же они были…

…Майор Лушников был рад, что все в их семье обошлось. Казалось, наконец-то улеглись страсти вокруг квартиры, что жизнь стабилизировалась. Но как он был наивен! Оказывается, рано майор торжествовал победу: самого упрятали в следственный изолятор. Кто бы мог подумать! А ведь запрятали. Убрали с пути, чтобы не мешал. И только тут, находясь в камере изолятора, он понял, что такое слабый пол в состоянии азарта.

Азарт – это что-то наподобие малярии. Это страшнее малярии. Однажды познав это чувство, невозможно потом от него отделаться. Вероятно, Филькина знала это лучше других. Еще живя в Средней Азии, она, возможно, думала, что только в состоянии задора удастся выйти из трудного положения. Не могла не думать.

Теперь думал арестант. Напряженно думал. Долго. И самое лучшее, что умудрился выдумать, – это взять и покончить с собой. Чтобы больше не думать.

Он так и сделал бы, если бы родине, допустим, грозила опасность. В данном же случае грозили ему одному. Это и не угроза была, а нечто непонятное. Демонстрация огромного несмазанного и бездумного механизма, способного только лишь к перемалыванию.

Следователь прокуратуры Чибриков принес в их отделение судебное постановление об аресте одного из сотрудников. Принес, минуя начальство, бросил майору на стол вместе с постановлением о задержании и тут же вышел – некогда заниматься формальностями.

Лушников, белея, прочитал постановление до конца.

– Оставьте. Будет исполнено, – проговорил он сухо. Чибриков, скорее всего, принял его за другое лицо. Либо решил прикинуться, что не узнал.

Майор вышел из кабинета и направился к начальнику РОВД. Гаевой оказался на месте.

Николай вошел и протянул ему постановление. Алексей Иванович нацепил очки и стал читать. А прочитав, положил на стол, слабо соображая.

– Ничего не понимаю… Можешь ты мне объяснить? Или, может, так все и было?…

Лушникову пришлось вкратце объяснять. Было дело, но совершенно не в той плоскости. Отца спасал. Ребята могут подтвердить.

Алексей Иванович поймал непослушным пальцем клавишу пульта.

– Войдите все ко мне. Да! Немедленно! Жду!..

«Убойный отдел» вошел и рассеялся вдоль стола.

– У нас тут такое дело, – начал Гаевой. – Николая Александровича обвинили в изнасиловании. Имеются сведения, что с применением насилия к потерпевшей. Вот, сам пришел с постановлением. Что вам об этом известно?…

Это как удар грома в ясную погоду. Удивительно, но такое явление, оказывается, иногда происходит. Взялись коллективно читать бумагу. А там черным по белому написано: с применением физического насилия и так далее. Выходит, что на основании медицинского освидетельствования готовили документ. Потерпевшая вот только не внушает доверия. Та самая, Филькина Тамара Борисовна, о которой сами недавно услышали от Лушникова.

– Странно… – произнесла Светлана Казанцева. Она не хотела верить. – Насколько я помню, отца вашего хотели самого в госпитале убить. Володя рассказывал…

Произнесла и осеклась, глядя в сторону начальника РОВД.

– Говори, Света, – потребовал тот. – Не тяни… Видишь, что у нас творится…

Но Лушников их перебил:

– Можно мне самому?

Получил разрешение и стал медленно говорить. Вспомнил, как до этого долго не получал от отца писем, – тот не отвечал даже на телеграммы. Как приезжал год назад в отпуск и сразу понял, откуда дует ветер. Потом рассказал о том, как долго не мог попасть в квартиру к отцу. Ничего не забыл. Кончил рассказ тем, как увез отца из госпиталя домой.

Начальник РОВД внимательно слушал.

– Что же ты ничего не сказал мне сразу? – удивленно спросил он. – Видишь теперь, что они с тобой сделали?…

Подполковник снова взял в руки постановление и стал читать. Читал и не видел выхода из положения. Хоть вдоль его читай – хоть поперек. От этого не становится оно другим.

Начальник хмурился. И синяки у нее на бедрах. И трусики она, порванные, со следами спермы предоставила.

– Чья сперма? – спросил неожиданно.

– Не знаю, – ответил Лушников и добавил: – Одно могу сказать, что не моя.

Начальник крякнул. Как ни верти, а исполнять постановление все равно придется.

– Придется, – снова сказал он. – Придется тебе, Коля, пойти к ним самому. А мы тут подумаем без тебя. Я бы, например, не стал на их месте торопиться, но, как видно, давит кто-то на них – вот они и торопятся.

Лушников встал и направился к двери.

– Послушай меня, – сказал начальник. – У них там тоже ад кромешный в прокуратуре, так что не спорь особо. А постановление обжалуй.

– Понял, – проговорил Лушников.

… И вот уже две недели прошло, как сидит он в камере. Не торопятся решать его судьбу те, кто остался на воле. Ни следователь, ни прокурор, ни судебно-медицинский эксперт. А ведь обещали, что как только так сразу. То есть, как появятся отрицательные результаты, так сразу же освободят его из-под стражи. Истинно выходит, что «проблемы негра шерифа не волнуют».

За истекший срок Лушникова лишь однажды допросили в качестве подозреваемого и провели очную ставку с госпожой Филькиной. Та вела себя так, словно была жертвой «холокоста». И даже чуть не кричала на следователя, впадая в истерику.

– Откуда мне было знать, что надо подробно запомнить случившееся…

Подумаешь, если факты не совпадают по времени чуть не целые стуки. В следующий раз она обязательно запомнит.

Майор удивлялся. Чувствовалась чья-то школа. И приводил собственные доводы. В то время, о котором утверждает потерпевшая, Лушников находился совершенно в другом месте. Проверьте, пожалуйста, господин-товарищ следователь.

Прошли долгих две недели. За это время успели назначить судебно-биологическую экспертизу, дождаться ее результата, который ничего не дал, и назначить повторную. Результат первой экспертиза прост, как совковая лопата. «Данных, подтверждающих отрицание подозреваемым своего участия в преступлении, экспертизой не добыто… Вещество, представленное на экспертизу является спермой…»

Лушников удивлялся безмерности человеческой глупости. Он и не спорит, что на трусах чья-то сперма. Вопрос в том – чья она, поскольку та может быть чьей угодно. Даже собачьей.

Двойственное и размытое заключение экспертизы. Следователю оно тоже не понравилось. Оттого тот и назначил повторную экспертизу, по-другому изложив одни и те же вопросы. И добавил еще два: когда известная субстанция попала на женский предмет белья и, каков ее возраст в историческом смысле? Может, ей в субботу будет ровно сто лет.

Лушников осунулся. Курит. Сокамерники, все сплошь бывшие менты, косятся в его сторону. За изнасилование попался майор. И не верят, что это не так.

Разговор с отцом мог дать положительный результат. Перед отправкой в следственный изолятор ребята изловчились и устроили с отцом встречу. Сели в кабинете у начальника РОВД, но Сергеич смотрит, словно лось-соперник. Будто все так и было. Дурак. Сам голову в петлю сует.

До майора сразу дошло. Удалось женской особи столкнуть двух самцов. Это надо обладать поистине сатанинским провидением.

Когда-то не верилось, что от тюрьмы да от сумы – это не про таких, как он сам. Только за тюремными стенами становится понятным, что на самом деле это не теорема даже, это аксиома. Ведь говорят же, что лес рубят – щепки летят. И щепка по фамилии Лушников отлетела в следственный изолятор.

Интересно, о чем говорят в городе. Наверняка прошла молва: «Менты девушек насилуют…»

Майор взял в руки Волгошуйский «АргументЪ» и стал читать «Светские сплетни». Чего тут только нет. «Избираться – дело нервное, а это, как известно, отражается на внешности… По слухам кандидат Бабешкина Г. Ф. позволила себе пластическую операцию, сделав себе подтяжку лица. С помощью дорогостоящей процедуры ей удалось помолодеть лет на десять, а учитывая, что делала она ее по блату и не выезжая из города, то еще и неплохо сэкономила…»

И тут же помещался рисунок: упершись ногой в спинку кресла, нарисованный «доктор» тянул Г.Ф. за волосы, отчего у той глаза лезли из орбит, и обнажались зубы. Перетяжка лица называется.

Далее прошлись вдоль и поперек по 1-му заместителю губернатора Шпанову. «Явился в компании двух смазливых девиц на телестудию «Волгошуйск-эфир» и забубнил про очередные достижения. И тут обнаружился конфуз. Заместитель так торопился к телезрителям, что, как говорится, забыл застегнуть ширинку… Эфирное время закончилось. Шпанов эффектно поправил положение и посетовал, что не успел рассказать что-то безумно важное про мазут…»

Вот еще интересная газетенка. «Газета нашей Родины», называется. Эта групповой снимок поместила. Губернатор. Мэр. И еще кто-то третий. В матросских бушлатах и тельняшках. С громадными булыжниками на шее.

Дальше читать Лушникову не удалось. Отворилась дверная «подворотня», и контролер казенным голосом произнес стандартную фразу:

– Лушников! На выход в следственный кабинет!.. – И добавил: – С вещами… Повторную экспертизу оглашать будут…

Сокамерников передернуло. Выходит, верно говорил, что не виноват. С вещами в следственный кабинет не вызывают. Пока, майор. Даст бог, свидимся…

Лушникова спустили на первый этаж. Ввели в следственный кабинет. Следователь прокуратуры Чибриков улыбался.

– Присаживайтесь… Будем писать… Знакомьтесь с заключением эксперта, а так же вот с этими бумагами.

Лушников пробежался глазами по тексту. Два постановления. О прекращении уголовного преследования и освобождении из-под стражи. И ободрал взглядом следователя.

Тот понимал без слов и заблаговременно расплылся в улыбке.

– Ну, а как бы ты поступил, будь на моем месте? – спросил. – Позволил бы гулять на свободе? То-то и оно… Зато для тебя же лучше – никто не может теперь сказать, что ушел от ответственности… что менты из прокуратуры тебя отмазали… Стопрцентно.

– Ты же следователь! Ты же процессуально независимый!..

– Ага, ты еще где-нибудь об этом скажи. Расписывайся. Не твоя сперма на бельишке оказалась. Радуйся, майор…

И улыбнулся плотоядной улыбкой.

– Как там отец – не в курсе? – спросил Николай.

Следователь пожал плечами. Жив, кажись, пока что… Если не умер…

Глава 15

Александр Сергеевич рвался на дачу. Удержать его от такого шага никто не мог.

– Вот ты какой у нас, – ворчал Гирин. – У меня такое ощущение, что над тобой проводили эксперимент. Может, ты объелся трансгенных продуктов? Нет?… Тогда что-то другое…

– Хочу на природу.

– Тебя же там найдут! – не сдавались оба супруга Гирины. – И воткнут! Причем так, что ты все ей подпишешь!..

Сергеич снисходительно качал головой, без стыда эксплуатируя образ надменности. Гирин опять не узнавал его. Какой однако несговорчивый тип этот Лушников. Заносчивый. Не успел в себя после таблеток придти, и вот его понесло.

– Сказал – бесполезно! Значит, бесполезно… На хрен ее, блин, пошлю и полетит, – продолжал он. – Она же уже пыталась. В тот же день, как только Николая забрали… Нет!.. Даже не уговаривайте… Там мне будет спокойнее. Все-таки на природе, на свежем воздухе. Может, хоть маленько забудусь. А на этот счет вы не думайте. Ничего я ей не подпишу больше. Я сыну верю. Да и не мог он просто физически. Он же на ваших, говорите, глазах был все время…

Пришлось Гириным согласиться. Да кум и без их согласия все равно уехал бы.

– Печку там протопи для начала… Продуктов с собой возьми…

– Давно бы так, – облегченно вздохнул тот. – Иди, заводи машину… Отвезешь…

Гирин вдруг спохватился:

– На счет чего это она опять просила? Чего ей подписать, говоришь, надо было?…

– А! – махнул рукой Сергеич. – Все о том же. Но я разговаривать с ней не стал.

Гирин с Лушниковым собрались и после обеда выехали. Через пять километров свернули в сторону Учебного хозяйства сельскохозяйственной академии. Сделали крюк и выехали вновь к Волге.

Дача у Лушникова располагалась впритык к селу Городищи.

С Гириным увязалась его собака. Овчарка по кличке Цезарь с замашками волка. Собака приехала на дачу и назад не захотела возвращаться. Она и раньше тяготела к сельской местности. И Гирин и Лушников подозревали, что животному полюбилось охотиться на мелких грызунов.

– Опять мышковать хочешь, Цезарь? – проговорил Сергеич. – Ох, ты мой милый пес…

Овчарка облизнулась, словно бы соглашаясь с выводами человека: совершенно точно подметил товарищ Лушников.

Гирин помог куму. Растопили вдвоем печь, подмели в доме. Солнце между тем двигалось к закату. Пустынно на дачах. Рановато приехал Сергеич. Через неделю разве что появится еще кто-нибудь.

Ставни с окон снимать не стали. Достаточно того, что на мансарде их нет. Зато с наскока непрошеный гость среди ночи внутрь не проберется.

На соседней линии громко разинула глотку ворона. С другого конца в отдалении ей ответил такой же голос. И снова тишина и пустынность. Через разгороженный соседский участок пулей выскочил серый комок и пошел наискосок через дачи на длинных ногах.

– Заяц! – крикнул Гирин.

Цезарь кинулся было за ним, но быстро передумал. Вернулся.

Еще постояли немного, впитывая в себя чистый воздух. Странное состояние. Глушь и безлюдье. Хотя кругом вроде бы строения и должен быть бы народ.

– Ну, чо? Я поехал тогда? – произнес Гирин, словно бы спрашивая разрешения.

– Поезжай, Ваня… – ответил Сергеич жалобным голосом. – А я в случае чего позвоню… По сотовому…

И достал из кармана мобильник сына.

– Заряжать не забывай, – напомнил кум. – А то пронадеешься.

Он шагнул назад к машине.

– Может, оставить тебе технику? – вдруг снова предложил.

– Нет, поезжай, – решительно отказался Сергеич. – Какой сон, когда под окнами тачка. Только и прыгай с кровати, выглядывай…

– Тогда я поехал… Идем, Цезарь!..

Овчарка дернулась, но осталась на месте, виляя хвостом. И ехать бы надо, и на даче вольной жизнью пожить охота.

Гирин сел в «Волгу», развернулся задом и пошел к выходу из садоводческого товарищества. В зеркале заднего вида все еще стояли и не шевелились кум и собака. Маячили позади, пока Иван Иванович не вышел на шоссе.

Гирин тихонько ехал, глазея по сторонам и ругая себя. Позабыл спросить, знает ли Филькина про дачу. Потом вспомнил: как же не знает, когда Сергеич брал шельму с собой отдыхать прошлым летом. Получается, что знакома ей дорожка, и здесь достать может егозливая натура.

Лушников проводил глазами товарища, вошел в домик и поднялся на мансарду. Со стороны деревни тянулась тонкая полоска дыма. Траву жгут. Над рекой краснело кирпичное здание старой церкви. Метров пятьсот всего до нее. Лучи вечернего солнца пронзали колокольню насквозь.

Сергеич внимательно присмотрелся: в пустынном окне вдруг мелькнула крохотная фигура. Выходит, снова сорвали дверной замок и стали там лазать. А ведь висит табличка: «Памятник архитектуры 18-го столетия».

«В бинокль, что ли, взглянуть», – подумал, от нечего делать? Поднял со стола старый обшарпанный прибор и приблизил к лицу. Показалось. Птица промелькнула, а ему уже чудится.

Цезарь насторожено тявкнул на улице. Одним лишь нутром. Скорее всего, почуял вдалеке человека. Просто так он вообще не лает. Причем очень редко.

Лушников устал стоять и присел на стул к подоконнику. В той стороне, где стояла церковь, еще золотился закат. Небо отливало голубизной, зато в противоположном окне небо уже налилось сизой мглой. Спать бы лечь, да не хочется. Думы одолевают. Сомнения не дают покоя. Что будет с сыном? Неужели не вернется, позволит себя законопатить?

Нет, все-таки торчит кто-то на колокольне. Снова поднял бинокль и увидел двоих типов. Сидят себе по сторонам от проема и поглядывают, как дятлы из дупла. Бомжи или любители острых ощущений. Купили бутылку на двоих и залезли повыше. Чтобы никто не мешал наслаждаться.

Сергеич быстро опустил бинокль, встал и вместе со стулом углубился внутрь помещения. Заметить могут, как стеклышки блещут, а это садоводу пока что ни к чему. Сел и снова кинул взор изнутри помещения – все хоть какое-то развлечение человеку. И снова отвернулся: надоело. Сидят напротив друг друга и наверняка байки травят. О том, как поп упал с колокольни. Сам вдребезги, а калошам хоть бы что.

Потом встал и спустился книзу.

Кобель бродил вдоль забора, нюхая прошлогоднюю траву и беспрестанно отмечаясь. Задерет ногу и тут же опустит. Все «чернила» себе издержал, но никак не успокоится. Потом развернулся, понюхал воздух и с тихим рыком давай драть землю задними ногами, оставляя когтистые следы.

– Закругляйся, – сказал ему Сергеич. – Завтра продолжишь…

Цезарь перестал сердиться, улыбнулся и сел, глядя в сторону Волги. Собака – не кошка. Хозяина не бросит… В том их и отличие.

Лушников снова вошел в дом. Затем медленно вышел и также неспешно, озираясь по сторонам, вывел из-за спины громадный обрез. Ружье без приклада. Стандартный ствол двенадцатого калибра. Двинул в сторону плоский рычажок, переламывая двустволку, и посмотрел через стволы в сторону угасающего заката. Внутри, естественно, Мамай прошел – почистить бы. Но некогда. Потом как-нибудь. Засунул в каналы пару зеленых патронов и снова сложил. Затем опустил ствол книзу, уперев в деревянный настил рядом со стопой. Ночевать без оружия Сергеич вряд ли надумал бы. Оружие принадлежит ему лично как члену общества охотников и рыболовов. Когда-то давно приклад попал в костер, порядком обгорел, и его пришлось обрезать. В остальном – оружие не изменило своих параметров, так что это и не обрез вовсе. И претензий к нему, начни полиция проверять у него оружие, не предъявить.

К ночи с реки потянуло сыростью. Пора закрываться и на боковую.

Сергеич дождался, пока Цезарю не надоест мозолить глаза по округе и тот не войдет наконец в дом, потом закрыл дверь изнутри на стальную задвижку. Поднялся на мансарду. Темно. Свет включить, что ли? Подошел и щелкнул выключателем.

Старая трехрожковая люстра под сводчатым потолком ударила светом. Слишком ярко. Через окно с тонкой тюлевой шторой человек виден как на ладони. Зато пусть все знают, что Сергеич приехал.

Сел на кровать. Двустволку поставил рядом к стене, широкий патронташ положил рядом с собой на стул. Все-таки рановато в этом году надумал ночевать.

Цезарь лег в углу на круглую вязаную подстилку, положил голову на лапы. Затем судорожно вздохнул и закрыл глаза. Собаки тоже умеют мечтать. Завтра он будет рыскать полями, собирать на себя репьи и, возможно, поймает того зайца, который скакал по дачам. Наверняка обглодал где-нибудь садовое дерево, подпустил мерзавчика.

Лушников вновь поднялся, собираясь выключить слепящий свет, и остановился, посмотрев через окно. Ничего не видно действительно. Лишь на косогоре привычно темнеет остроконечный силуэт.

Сергеичу даже показалось, что он опять видит на колокольне двоих субъектов. И, чтобы удовлетворить любопытство, взял в руки бинокль и подошел к окну. Не получится при свете, надо было выключить.

И в этот момент на колокольне вдруг дернулся странный и тусклый выхлоп. В ту же секунду стекло в окне звонко тенькнуло, позади тяжело ударило в кирпичную кладку, и донесся звук выстрела.

Ноги у деда подкосились.

Тир, гадство, устроили – по живым людям стреляют.

Сергеич лежал на полу и не шевелился. Мозг слабо соображал. Если стреляли с колокольни и попали в окно, то каков при этом вид оружия? Как минимум, винтовка. А в худшем случае – с оптическим прицелом. В худшем – для Сергеича. Повезло ему, потому что в рубашке родился. Либо стрелок попался поганый. Торопился и в последний момент дернул спусковой крючок либо не учел боковой ветер. Остается надеяться, что палить больше не станут. Слишком это глупо – стрелять по кирпичной стене, надеясь через нее добить до человека.

Мозг начинал соображать. Если человек продолжает лежать, то выходит, что не в состоянии подняться. Стрелявший не мог с точностью разобрать, каков результат выстрела. Занавеска тюлевая ему в этом мешала. Надо лежать и не двигаться. Чтобы даже тень в помещении случайная не скользнула.

Цезарь испуганно нюхает воздух, вскочив на передние лапы.

– Лежать, – шепчет, умоляя, Лушников. И начинает понимать, что выстрела больше не будет. Пока он лежит – он жив.

Покосился назад: двустволка прижалась к стене, патронташ все так же на стуле. Сергеич подползет и возьмет их, но пока не до них ему. Окинул взглядом помещение. У противоположного окна стоит зеркало. И зеркало, и окно могут подсказать о его присутствии. Наверняка чей-то глаз прилип сейчас к оптическому прицелу и беспрестанно заглядывает через окно в мансарду.

Сергеич так и продолжал бы лежать, может, но вдруг понял, что и это опасно. Опасно вообще находиться в этом закрытом помещении. Лучше уйти и наблюдать со стороны, из темноты. И он пополз, бороздя биноклем по полу. Сначала к стене. Потом развернулся и вдоль нее по-пластунски приблизился к боеприпасам. Оглянулся. Он точно знал, что по прямой не видно его с колокольни. Снял со стула патроны, ухватил ружье за ремень и пополз прямиков к выходу.

Ступени. На лестнице обернулся и позвал Цезаря. Тот вскочил и, тихо и недовольно проскулив, миновал пространство под окном. Сергеич сполз на ступени и только после этого прикрыл дверь на мансарду, потом стал спускаться в потемках вниз. У входной двери замер, напряженно вслушиваясь. Накинул армейский бушлат, надел шапку и патронташ. Приблизился к столу, выдвинул ящик и взял оттуда охотничий кинжал в ножнах. Вернулся к двери, потянул дверь на себя, освобождая задвижку, и двинул в сторону. Перехватил ружье на перевес и осторожно двинул стволом дверь. Только бы не скрипела, зараза.

Вышел, прикрыл за собой дверь и стал удаляться огородом. На задах остановился. Поднес бинокль к глазам. Кому-то кажется, что в бинокль ночью ничего не видно. Еще как видно. Только был бы свет. Хотя бы немного. Вспыхнул свет зажигалки, и видно лицо. Прикуривают. Рядом еще двое стоят. Один, бородатый, жмется к стене. Второй смотрит на него. Причем так, словно тот ему должен. Удар кованным прикладом в голову – и бородатый свалился. Не видно больше его. Вероятно, лежит под подоконником, исходя от боли. Значит, что-то не поделили либо никем друг другу не приходятся. Случайные встречные. На колокольне только что познакомились.

Лушников нащупал в кармане тонкий плоский фонарик. Цезарь в сумерках блестел маслянистыми глазами.

– Рядом, Цезарь…

Кобель подчиняется шепоту. Не отстает. Человек идет вдоль забора, и Цезарь рядом с ним. Идут нога в ногу. Ноздря в ноздрю. В затылок не дышат, и вперед не торопятся. Обошли вокруг дач и вышли к опушке леса. Березы вперемешку с осинником. Малорослый и густой сосняк. Широкий проем, а впереди неясные очертания сооружения. Храм. Бездействующий и старинный. Можно только в России встретить такое, чтобы построить и потом навеки забыть.

Ружье висит у Сергеича на манер автомата. Ремень через плечо. Стволы в руках. Параллельно земле. Можно стрелять, не целясь.

На колокольне вспыхивают и тухнут огоньки сигарет. Крошечные, почти не заметные издалека, но вполне достаточные, чтобы на время притупить зрение самим курильщикам. Чуть в сторону – и не видят у обоих глаза. Сергеич точно об этом знает – не пальцем, между прочим, тоже деланный. Само собой, опал телом из-за собственной безалаберности. Мурашки бегают по спине от страха и слабости, но останавливаться Сергеич не намерен. У него, может, инстинкт истребителя вновь открылся. Ведь летчик-истребитель, это не только летчик, но еще и стрелок. Охотник. Лупануть снизу из обоих стволов по шарам – и пусть разбираются потом. А что?! Дуплетом?! И тихонько ускрести назад к себе.

Он подошел к коряжистой сосне. Положил ружье у основания мощного сука. Жаль, приклада нет. Трудно без него целиться. И все же поймал продолговатое окно наверху, посадил одну из фигур себе на мушку и стал плавно выбирать слабину крючка. Выбрал, но не выстрелил. Он и не собирался. Для того и предохранитель не снял с бескуркового ружья. Слишком до колокольни далеко. Больше ста метров будет. Кроме того, не уверен пока что Сергеич, кто стрелял в него на самом деле. Что именно отсюда – нет ошибки, но кто – это вопрос, который едва ли удастся выяснить. И не стрелок он по церквам.

Опустил ружье, вновь двинулся к темневшей впереди открытой настежь двери. Сделал полсотни шагов и обмер: с колокольни смотрели сразу две фигуры. Большая и маленькая. Физиономии белеют.

– А давай, пустим его отсюда!.. Пусть летит, будто он голубь мира…

Голос раздается по-весеннему отчетливо. Но второй голос не согласился. Пробормотал что-то невнятное, и вновь наступила тишина. Обе фигуры отошли к другой стороне.

Сергеич продолжил путь. Темный проем впереди казался спасительным. Конечно, то, чем Сергеич занят – это все от начала и до конца самодеятельность. Наказывать надо за подобные поступки, и он это знает, но поделать ничего не может. Мог бы позвонить домой или, например, в полицию и заявить о происшествии. Но это до него не дошло. Зато сейчас вспомнил. Пенек и есть. С глазами…

Ступенями крыльца поднялся к проему, вошел и замер, вжимаясь в угол и уже ничему не удивляясь. Надо привыкнуть к темноте. Решив поступить именно так и во что бы то ни стало, остается лишь действовать. Те, кто стрелял с колокольни, могли быть обыкновенными хулиганами, о которых плачет местная районная каталажка. Значит, залезли на колокольню, потом залили шары и давай стрелять для развлечения. Но чтобы стрелять с такой точностью, нужна снайперская винтовка. И боеприпасы. Кроме того, с какого-то боку у них наверху третий, которому бьют прикладом. Возможно, даже по зубам.

Цезарь стоял рядом и нюхал воздух, наплывавший из глубины здания. Пахло свечами, ладаном и мышами. Стойкий запах. Столько лет прошло после закрытия церкви, а до сих пор не выветрился. Лушников шагнул в боковой проем, нащупал ногой ступени и стал подниматься. Цезарь следовал рядом, задевая Лушникова за ногу. Кругом абсолютная темнота. Прошли двумя лестничными маршами, осторожно ступая и приближаясь к чердачному помещению. По ступеням лежат крошки битого кирпича. С одной стороны тянется стена, с другой – перила.

Поднялись на чердак. Сверху угадывается слабый размытый свет. Там колокольня. Сергеич точно знает. Приходилось бывать когда-то. Осталось всего лишь три лестничных марша. Двое бубнят наверху. Заискивающе звучит голос третьего. И, кажется, среди них женщина. Говорит так, словно она истина в последней инстанции. Четко и однозначно.

– Заткни ему рот, чтобы не бормотал. Надоело слушать…

Мужик как-то странно всхлипнул и замолчал. Доносится лишь сопение. Это даже неплохо, когда так громко свистят ноздрями. Значит, нет насморка, и человек не задохнется от недостатка воздуха.

– Уходим… – снова раздался женский голос.

Интересно, сколько ей лет.

– Надо проверить, – сказал молодой мужской голос.

– Естественно… – Женщина согласилась. – Проверим и после этого сразу уходим.

Наступила минутная тишина. Потом замычал мужик.

– Не ори. Ничего тебе мы не сделаем… Шагай.

Сергеич пятился. Опустился назад, к потолку, шагнул на него с лестницы. Вильнул под нее, нагнувшись. Присел и затаился, чувствуя на лице липкую паутину. Не хотелось встречаться сразу с тремя на узкой церковной лестнице. Пусть даже если один из них – пленник. А может, и не пленник вовсе, а не поделили между собой что-то.

– Шагай, пока я тебя снова не угостил… – ворчит мужик.

В ответ испуганное мычание. Значит, не друг. Не товарищ и не брат, если так с ним обходятся. Лушников удерживал руками собачью морду. Дернется и начнет лаять. Тогда остается только одно – стрелять из своей фузеи.

Те шли сверху вниз, скрипя деревянными сухими ступенями. У самой головы. За шиворот сыпалась пыль.

Лушников терпел. Дождался, пока спустятся с чердака, вышел из укрытия и стал подниматься на колокольню. Забрался. Присел на колени и стал осматривать крошечную площадку.

Гильзу не нашел. Лишь несколько окурков валялось и мятая газета. Намусорили. Газету свернул и сунул себе в карман. Потом выглянул через западный проем, стараясь разглядеть их внизу. Вот они вышли. Двое в темных матерчатых масках. У одного из них в руках продолговатый предмет в чехле. Третий связан, припадает на ногу. Позади него стоит охранник, широко раздвинув ноги. Упасть боится. Гигант. Хотя даже отсюда видно, что у него рост – метр с шапкой. Откуда только такие карлики берутся. Так бы, кажется, и пожалел из ружья картечью, чтобы впредь не рождались таки. Маленькие. Въедливые. А ведь наверняка настрогает себе подобных.

Сергеич с трудом дождался, пока трое теней исчезнут среди деревьев, и стыл быстро спускаться. Цезарь на этот раз шел впереди.

Спустились и пошли прямиком – через сады, перелезая через ограды, подныривая под колючую проволоку. Идти вкруговую не было времени.

Подошли к своей даче с другой стороны и стали смотреть вдоль линии. Темнота. Ничего не видно. А ведь те хотели что-то идти проверять. Наверняка Сергеича.

Лушников не знал, что делать. Либо наблюдать за дачей со стороны, либо войти внутрь и закрыться изнутри. Неужели станут штурмовать здание.

Наконец не выдержал и пошел вдоль линии с ружьем наперевес. Цезарь шел рядом, шевеля ушами и норовя тявкнуть. Однако сдерживался, тихо ворча. Тонкий собачий слух улавливал далекий шорох шагов.

Линия кончилась, а тех все еще не было видно. Повернули за угол и едва не столкнулись. Мужик без маски и с кляпом во рту стоял на коленях, пытаясь говорить. Разговор через нос не получался – раздавался лишь жуткий, нечеловеческий мык обреченного. Напротив него раскорячился коротышка с винтовкой в руках. В маске. Третий стоял в отдалении с пистолетом в руке – тускло блестел металл.

Клацнул затвор. Винтовка дернулась, прилипая к плечу. И в этот момент раздался пронзительный, на всю округу, призывный звук мобильника. На поясе у Александра Сергеевича.

Человек вздрогнул. Обернулся вместе с оружием, ловя в темноте невидимую цель, но Лушников опередил. Его сильно толкнуло назад, потом еще раз, на секунду ослепив торопливым пламенем. Ружье без приклада едва не выпало из рук.

Коротышка валялся в кювете, тряся коленями и мелко вздрагивая. Винтовка лежала с ним рядом.

Лушников упал на землю, закатился за угол забора. Переломил ружье, вынул пустые гильзы и вставил другие. Ружейной отдачей больно ударило в глаз. Плыли огненные круги, и было плохо видно.

Тот, что стоял в отдалении успел подхватить винтовку и теперь уходил метрах в ста. Третий, кого только что хотели прикончить, лежал боком на земле. Без признаков жизни. Скорее всего, в него попала одна из картечин, угодив в жизненно важный орган. Всего одна. И лишила жизни. Тогда как другой может быть жив.

Сергеич поднялся и пошел в их сторону. Остановился и стал рассматривать. И сильно обрадовался, заметив, что бородатый, косматый мужик неопределенного возраста, живой. Крови не видно. Глаза блестят. Второй лежал все в той же позе и не шевелился. Затих.

Лушников не стал щупать у него пульс. Включил фонарик и насветил в его сторону: повреждения, не совместимые с жизнью.

Неутешительный вывод. Только что человек был полон жизни, мечтал, и теперь ему уже ничего не надо.

Цезарь стоял в метре от него и осторожно нюхал воздух.

Сергеич вернулся к другому. Нагнулся и дернул кляп. Дыши, дядя. Наслаждайся жизнью.

– Кто таков? – спросил, продолжая светить.

Того трясло, будто он только что выполз из холодильника.

– Ядов, – с трудом проговорил мужик и стал рассказывать.

Обычное дело. Зовут Санек. Бомж городской. Решил по весне двинуть в сельскую местность, поскольку трава давно проклюнулась, а в городе жить стало невыносимо – то менты, то пацаны молодые, которые под крутых косят. С неделю прошло, как перебрался, и стал жить в старой церкви под чердаком. А сегодня пришли двое. В масках оба. Он и проснулся, выполз из укрытия. Себе же хуже сделал. Сначала хотели с балкона сбросить, потом передумали. Обещали отпустить, но опять передумали. Остальное дяденьке, должно быть, известно.

Сергеич нагнулся, обыскал бродягу и велел пересесть спиной к забору. Предупредил, что нужен как свидетель, и что если тот вздумает бежать, то Сергеич тоже передумает и лишит жизни. На этот раз безо всяких проблем.

Бомж соглашался, часто хлопая глазами и кивая. Дураку понятно – такое бывает только раз в жизни, чтобы выручали в самый последний момент. Темная борода вздрагивала. В носу у бедняги хлюпало и свистело. Он самозабвенно высморкался и вытер пальцы о забор. Еще бы умыться вдобавок, выпить и закурить. Ничего больше в жизни не надо…

Мобильник снова запищал, не переставая. Лушников вынул его.

– Здравствуй, папа… Воздухом дышишь? – Спрашивал сын.

Отец обрадовался: в тюрьме вроде сидит и вдруг его голос по телефону.

– Ага, дышу… Освободили, значит, – вот и слава богу… Приезжай срочно сюда. Иначе без тебя мне кирдык. Прикончил тут одного… Не спрашивай! Приедешь?… Вот и хорошо… Жду…

И отключился. Повесил ружье через плечо, повел взглядом вдоль темного забора. Отдохнул тоже, кажись, называется.

Бомж сидел в прежней позе. Санек знал свое дело туго: нельзя с дедушкой спорить. Карлика наповал. И его, в случае чего, рука не дрогнет… Одного понять невозможно бродяжьему сердцу: чтобы женщина и могла стрелять из винтовки. Своими глазами видел. Короче, не баба, а конь с яйцами. Хотя со стороны и не подумаешь…

Глава 16

Николай вывел машину из гаража. Гирин сидел с ним рядом. Поедет и все, заявил, потому что никто ему не указ. Тетка Настасья осталась в квартире. От собственного жилья совершенно, можно сказать, откачнулись. На все согласны – лишь бы на эту квартиру лапы не наложили. Негде будет племяннику жить потом.

– Убил, говоришь, кого-то? – опять спрашивал Гирин и снова не верил своим ушам. – А ведь ему говорили. Не езди, старый дурак! Повремени. Там сейчас одни бандиты на дачах – вот и получил свое… Теперь припаяют…

Племянник больше молчал. Сам только что тоже из изолятора выбрался. Приехал, хотел отца обнять, а тут свои новости – на дачу упорол.

Выехали. Шоссе. Лесопосадка вдоль дороги. Колхозный свинарник и, наконец, дачи. Темные стекала в строениях. Ни единого огонька. Громадное поле, заставленное домиками. Странное поселение, в котором никто не живет.

Повернули налево и разу остановились. У забора сидит мужик. Рядом стоит отец. Собачьи глаза светятся из соседнего огорода. В канаве, раскинув конечности, лежит труп с изуродованным лицом.

– Чем ты его, папа?…

– Под картечь подвернулся, сынок, – ответил тот и стал рассказывать. На этот раз не с пятого на десятое, а словно только что вернулся с полета. Четко и быстро.

– Придется группу вызывать. Дай-ка сюда телефон…

Набрал номер и стал ждать. Ответили через минуту. Говорил оперативный дежурный. Ничего не трогать. Оставить все как есть.

Группа прибыла через час. Следователь, оперативник, эксперт и местный участковый. Затем съездили в садоводческую контору и привезли двоих взлохмаченных сторожей. Чем не понятые! Осмотрели недвижное тело. Сфотографировали при вспышке. Потом отправились в домик к Сергеичу. И там тщательно все сфотографировали, описали и составили схему. Откуда пуля залетела. Куда ударилась. Потом отправили участкового в церковь и велели светить оттуда фонарем. Тот подчинился. Пошел было один.

Следователь велел отправляться и оперу.

Дождался, когда на колокольне мелькнет вдалеке тонкий лучик, и припал к месту удара пули о стену. Не обманывает старик. Светлая точка проходит точно через отверстие в стекле. Оттуда и вели огонь. Осталось пулю достать из стены.

Закончили осматривать домик – поехали к храму. Подобное дело не ждет промедлений. Поднялись на колокольню и ничего не нашли. Только несколько окурков да заплеванный пол. Карлик плевался. Курнет и плюнет. Но все равно сделали несколько снимков. Окурки изъяли, затем спустились книзу и стали ходить возле входа, светя фонарями.

– Вот она! – радостно сообщил следователь и позвал к себе эксперта. Снова вспышки. Протокол осмотра. Можно ехать назад. Гильзу нашли.

Впереди мелькнул фарами чей-то «Уазик». Вероятно, кто-то разыскивает группу. У трупа остановились. Оказывается, труповозка подоспела. Вовремя. Следователь выписал сопроводительный документ.

– Можете ехать… Постановление об экспертизе вам подвезут… Интересный тип… Настоящий квазимодо.

Те, что приехали на микроавтобусе, хмуро молчали. Носилки под труп. Подняли и торопливо сунули через заднюю дверь. Им это наплевать, кого возить, Квазимоду или какого другого великана. На том свете все равны.

Микроавтобус тронулся и уехал. Сделана лишь часть дела. Уголовное дело не терпит половинчатости.

– Ну что, господа, – подвел черту следователь. – Попрошу к нам в отдел. Надо всех допросить, установить личности и так далее. Но в принципе, у меня пока что нет сомнений относительно происшедшего. Поехали, майор.

Прибыли в РОВД, проведя еще чуть не час в дороге. Потому что как ни верти, а все-таки происшествие случилось в сельской местности. Не важно, что из дачного окна город виднеется. Следователь лично допрашивал участников происшествия. Каждого по отдельности. Бомжа Ядова – в особенности. Тот еще тип. Выскользнуть может.

– Ружьецо у вас, Александр Сергеевич, конечно, интересное, – высказался следователь.

– Но это же не обрез!

– Понятно, что нет… Зачем приклад-то отпилили?

– Говорю, в костер попало по молодости – и того…

Следователь расплющил губы. Подумал.

– Охотно верю. Но придется его тоже изъять… До принятия окончательного решения. А также и патроны. Таковы правила. Баллистическую экспертизу назначим…

Александр Сергеевич со всем соглашался. Домой только бы отпустили.

И следователь отпустил всех. Почти что под утро.

Гирин и Лушниковы сели в машину. Ядов Санек стоял у крыльца, царапая бороду.

– А ты чо стоишь? – спросил Сергеич. – Поехали с нами. Не чужой все-таки… теперь…

Ядов согласился. Он человек не гордый, если приглашают. Сел в машину и сразу наполнил салон запахами пота и костра. Специфический запах. Партизанский.

Гирин повел носом, косясь в Санькину сторону. Сразу ясно – домой такого нельзя. Ни под каким предлогом. Настасью вырвет.

Приехали в город. Принялись Сашку расспрашивать. И сразу поняли, что жить тому негде. Круглый социальный сирота. Ни общества у него нет, ни государства, ни семьи.

Николай решил за всех. Пусть Санек поспит пока в камере – как раз мимо полиции едут, а днем что-нибудь придумаем.

– Согласен, Саня? – спросил бродягу. – На свежую голову – как и что…

Тот пожал плечами. И майор крутанул баранку налево. Заехали во двор. Вышли вдвоем и пошли в дежурку. Дежурил Гриша Чайковский. Увидел косматую физиономию и замахал руками: нечего делать, у него здесь не ночлежка.

Майор Лушников демонстративно вынул трубку. Упрашивать не привык. Особенно тех, кому по штату положено мозгами шевелить.

Композитор напрягся.

– Не ночлежка, говоришь? – произнес Лушников. – Кто твой начальник?…

– Что ты надумал?

Майор молчал.

– Ладно, заводи…

Давно бы так. Лушников прошел в дежурку вместе с Ядовым. Взял лист бумаги и стал писать рапорт. Доставил такого-то. По признакам бродяжничества. Содержать до получения «визы» в приемник-распределитель.

Протянул бумажку дежурному. Потом обернулся к Ядову, пожал руку.

– В любом случае, жди меня. И визитку возьми. И вот еще пачка сигарет…

Санек воспаленно блестел глазами. Никуда не денешься, коли велят. До завтра, так до завтра. Хотя, фактически, до сегодня уже.

Лушников вышел из дежурки. Композитор теребил в руках рапорт. Командуют все кому не лень. Не успел сам освободится – бродягу за собой тащит. Под утро. Когда и мозг-то совсем не работает.

Чайковский оторвался от стула. Встал. Взял ключ от пустой камеры и сунул Саньку внутрь. Не обыскивая. Не царское это дело.

…Лушниковы с Гириным прибыли к гаражу. Поставили машину. Ворота запахнули изнутри. Безмолвствуя. Сергеич молчал больше всех, хотя в душе у него кипела буря.

– Ну, и что с тобой делать, – первым прервал молчание Гирин, глядя на племянника. – Ты посмотри, что этот тип удумал. Воздуха свежего захотел… Надышался?!

Сергеич молчал. А что тут скажешь, когда в коленях до сих пор трясет.

Сын подключился:

– Там же бандиты одни в садах. Решили пострелять по живым мишеням…

Сергеич повел плечами. Так и есть. Разве же он спорит. Сел в старое кресло и полез в стол. Достал оттуда пухлую бутылку с продолговатым горлышком. Может, хоть ругать меньше станут.

– А рюмки-то? – кашлянул Гирин.

– Ты, Ваня, совсем уже… – тихо окрысился кум.

Нашел, о чем спросить. Гараж у Сергеича укомплектован. Согласно инструкций…

Опять нагнулся. Вынул рюмки. Банку тушенки. Хотя смотреть не хотел на нее после сегодняшнего. Отвинтил пробку и неспешно наполнил рюмки.

– За что пьем-то? – язвительно поинтересовался Гирин. – За возвращение с того света?… Эх-эх!.. Саня-Саня…

– Да ладно вам. – Сергеич поднял рюмку. – Дошло теперь до меня.

– Вот. Это правильно…

– Но что же это такое, скажите вы мне? Человек не должон туда ездить?…

– Правильно мыслишь. Туда ты больше не ездец.

– И не ходун, – прибавил сын. – Один, по крайней мере…

Сергеич вздохнул с голосом. Цезарь посмотрел на него и облизнулся.

– За тебя, сынок, – сказал Лушников. – Хоть тебя, наконец, отпустили.

Они подняли рюмки и стукнулись ими. Выпили и поставили пустые стекляшки на стол, не желая закусывать. Изуродованный горбун до сих пор стоял в глазах.

– Ты мне скажи, – вдруг спросил Николай и посмотрел в глаза отцу. – Филькина до сих пор не знает, про твое завещание? Ну, что переделал ты его?…

– Да нет, – ответил тот.

– И на колокольне, говоришь, бабий голос слышал?

– Да вроде, как… – подтвердил отец. – Но, может, это мне показалось.

Он задумался. Бродяге Саньку тоже, стало быть, показалось. Не может баба подобными делами заниматься. Выходит, что голос у человека бабий. Такое часто бывает в жизни.

Сын согласился. Случается. Сплошь и рядом, что даже оторопь берет. Морда мужичья. С усами. А голос писклявый. Даже, между прочим, у певцов у некоторых приходится слышать…

Закусывали иссохшей ржавой коркой. Налили снова, и выпили теперь за Сергеича. Удивлялись. Стрелял ночью и не промахнулся, попал.

– Это от страха, – говорил тот. И гладил припухшее веко. – Не ходун я теперь действительно. Отдачей ударило. К утру будет приличных размеров синяк.

– Тебе же не глазом ходить… – Гирин шевельнул косматыми бровями. Укусил корочку и задумался. Приехали, чтобы пустить пулю с колокольни по светящемуся окну? Слишком это просто. Выходит, что Сергеич, перед тем как уехать, пел всем подряд в уши, что на «фазенду» собирается. Та еще птица. Надо спросить.

Спросил, да толкового ответа не получил. Не помнит Сергеич, кому говорил, однако поездку в секрете не держал. И говорил многим. Так что, по всему выходит, квартирные дела опять дали о себе знать. Тем более что, по его же словам, Филькина до сих пор считает себя наследницей по завещанию. Вот где надо копать. Пока этот эмансипированный тип ноги не протянул.

Николай глядел на часы.

– Идемте, ребята, спать, – проговорил он. – К девяти мне надо на службу.

– А ты что думаешь обо всем этом? – бормотал Гирин. – Скажи хоть слово. Ты же опер. Самого упрятали… Прощать, что ли, собрался?

Ничего тот не собрался. Отрицательно качнул головой и встал. Потом. Все разговоры и выводы позже. Прощать он никому не намерен. И по сегодняшнему случаю тоже примет меры. Покойник у них в наличии. А это уже кое-что.

Мужики потянулись следом. Вошли в квартиру и повалились спать. Настасья спросонья пыталась расспрашивать, но бесполезно.

– Спи. Завтра расскажем. Если не забудем…

Та тряхнула русыми колечками и отправилась в спальню. Хорошо, квартира трехкомнатная. Места всем хватит.

…Утром Николай вскочил с постели, как курсант-превогодок. И тут же прижал кнопку будильника. Умылся, побрился и на кухню. Всего лишь чашка кофе – вот что ему сейчас нужно. Ни о чем не хотелось думать. Надо прибыть и доложить Гаевому. Прибыл для дальнейшего прохождения службы. Вчера освобожден. Обвинение рухнуло.

Все так и было бы. Но когда он уже подъезжал к РОВД, ему показалось, что за углом мелькнула знакомая физиономия. Его словно током прошило. Выпустили Ядова. Точнее, дали пинка, и тот пошел на бреющем полете по ближайшим задворкам.

Пришлось крутить баранку направо и нырять в узкий проулок. Ядов идет впереди. Сгорбатился, словно крюк железный проглотил. Лушников принял вправо и притормозил. Открыл дверцу, выпадая в проем.

– Садись… Чо ты ушел-то?… Обиделся, что ли?…

– Попросили меня, – угрюмо ответил Саня. – Этот, который брать не хотел…

Бродяга сел в машину. Тронулись и, не доезжая метров триста до РОВД, вновь остановились.

– Идем, пообедаешь…

Лушников двинулся в кафе «Три богатыря». Отворил дверь и пропустил впереди себя бродягу.

– Садись…

Подошла размалеванная тощая дама неопределенного возраста. Чего посетители с утра желают? Может, водочки? Или все же коньячку?

Шельма прокуренная. Глядит, словно ей уже задолжали. И пошла в обратном направлении с разочарованным видом: заказали всего лишь сто граммов, зато на закуску курицу.

Притащила минут через десять полстакана и бледную ножку на бумажной тарелке. Поставила на стол. Прошу расплатиться. Курица стоит столько-то. Водочка столько-то.

Лушников сунул ей сотню и отвернулся.

– Ешь, Саня. Не смотри ты на них…

Дама отошла к кассе. Прошуршала там кнопками для вида. Затем пошла назад. Сунула из рук в руки горсть медных монет – вот вам и вся сдача.

Ядов выпил залпом водку. С курицей расправился в течении секунд. Икнул и полез за спичками – в зубах поработать слегка.

– Сиди…

Лушников встал и подошел к кассе. Присмотрелся к ценам. Прикинул в уме, на какую сумму его накололи, и вынул мобильник. Набрал цифры и поднес к уху.

– Майор Лушников… Ага, вот именно… Из «Трех богатырей» беспокою. Контрольная закупка. Так точно…

Тощую с накрашенными подглазьями заштормило. Кровь волной ударила снизу вверх, и голова поначалу не знала, что делать. В то время как губы продолжали работать, выдавая информацию, как вышедший из строя телеграфный аппарат: это совсем не то, что думают господа… здесь же одни копейки… Хотя, с другой стороны, с бору по сосенке, а нищему, как говорится, целая рубаха…

Лушников не хотел удивляться. «Любите его, как он любит вас…» – учат у нас друг друга, вспоминая о боге. И не любят у нас никого, кроме себя самого, обожаемого. Ни соседей, ни того, кто наверху и смотрит оттуда за всеми.

– У вас обсчет примерно наполовину. И невыдача товарного чека.

– Бумагу в кассе заело… Сейчас мы исправим положение.

– Не беспокойтесь… Мы поможем вам. И ничего не трогайте. Кто вас проверяет?… Знаем такого… А мы его проверяем. Так точно. Документы приготовьте пока что… К стати, как ваша фамилия?…

Вера Шабулина – вот как ее зовут. Кассирша извивалась, словно рептилия на раскаленном песке. Случайно у нее это. И впервые. Потому что торопилась. Предприятие терпит убытки. Соответственно, заработков никаких. Ну, как прикажете жить бедной бабе?!

Николай Александрович оказался неумолим. При чем здесь чужой кошелек, спрашивается.

– Ну, чем я могу вам доказать… – говорила та.

– А вам и не надо. Это мы обязаны доказывать…

– Двое детей. Обе дочери нигде не работают. Учатся пока что…

Кассирша сунула руку под прилавок и вынула оттуда газетный сверток. Майор не верит ей на слово, так, может, хотя бы поверит в это. Внутри лежала пачка денег.

Саня Ядов стоял поодаль и хлопал глазами. Интрига достигла своего предела. Майор позвал его к себе.

– Видели, что мне предлагают? А теперь надо оформить материал. Обман покупателя с попыткой дачи взятки. Нескромное преступление надо сказать – на восемь лет тянет…

Звуки человеческого голоса вышибли из нее остатки разума. Кассирша отказывалась верить в происходящее. Но это был не сон. Оказалось, это была липкая трясина, в которую женщина наступила по собственной воле – из желания поступить так, как тебе хочется, и действовать нахрапом. Подвело, кажется, устоявшееся чувство. Либо, может, мало предложила. Но у нее и нет больше. Держала сумму на всякий случай.

А майор теме временем подошел к двери и закрыл ее на крюк, повесив табличку другой стороной. «Закрыто» – значится на ней. Вернулся к столику, вынул из папки какие-то бланки и принялся быстро писать. Вкратце. Самую суть. Потом принялся задавать кассирше вопросы. Из дверей за прилавком выглядывал испуганный мужик. Повар. Директора пока что не было. Он у них приходил ближе к обеду.

Майор закончил писать. Подал листы для прочтения кассирше. Потом спросил, правильно ли написано. Шабулина сказала, что правильно. Расписалась в протоколе и объяснениях. Гражданский мужик тоже расписался. Он, получается, штатский, никакого отношения к полиции не имеет. Лучшего свидетеля не придумать.

– Потом ко мне подойдете, как освободитесь, – распорядился майор. Голос его не допускал и тени сомнения. Вера точно знала, что придет к нему, как только организует для себя подмену.

– Вот вам повестка… – продолжил тот.

От слова «повестка» у Веры снова закружилась голова, в груди сделалось слабо, и она заплакала неподдельной слезой. До этого ей казалось, что перед ней обычный мент – так себе, эксплуатирует образ надменности и неподкупности. Оказалось, что все по-другому. Угодила на того самого, которым еще в далеком детстве пугали.

– И попрошу не шутить, – закончил тот.

Вера часто кивала и терла глаза. Прямо сейчас и придет. Позвонит, чтобы срочно подменили. Железо куют, пока не остыло.

Нечаянные посетители, Лушников и бомж, развернулись и пошли к выходу. Как нарочно, никого в заведении, кроме них. При посторонних, глядишь, Вера была бы осмотрительнее. Или наоборот?…

Глава 17

В «Убойном отделе» кипели нешуточные страсти. Драница, Голещихин и Скворцов изо всех сил кололи какого-то типа лет сорока. У того среди лба внушительная шишка, напоминающая зажмуренный глаз циклопа.

Увидев начальника и двоих неизвестных, старший опер Драница стал докладывать, глядя на мужика. Уколов Илья Николаевич. Трижды судимый.

Лушников быстро взглянул еще раз. Чистые белые зубы. Худощав, скуласт, волосы темно-русые. Глаза серые. Роста среднего. Разводит руками, как рак по песку клешнями: не того, дескать, взяли, ребята.

Беседа по душам прекратилась. Какой уж тут разговор при посторонних.

– Пусть посидят пока, – произнес Лушников. Указал на стулья и вышел. Придется перед начальством оправдываться, почему задержался.

Гаевой оказался на месте. Увидел вошедшего Лушникова, быстро встал и шагнул из-за стола навстречу.

– Поверь, Коля!.. Очень рад тебя видеть снова… Често. От всей души… Садись. Коньяк будешь?

Лушников вскинул глаза.

– Ах да… Ты же на службе… А мы тут работаем… Да… По той самой расписке. Негласно, конечно. Ну, понимаешь ты, мы не верили. Все это бред какой-то. Изнасиловал. Синяки наставил. Что ты думаешь делать?

– Вникать в работу. Знакомиться. Людей своих заводить…

– Вот, это ты правильно. Аппарат нужен. Предлагай. Я подпишу. А по этому делу ты не прощай. Иск ей вчини. За клевету и прочее. Моральный вред, короче, с нее запроси, чтобы помнила… Сдери с нее покров святости. Ты ведь тоже не лыком шит… Собаку съел – тебе и карты в руки. Будешь курировать целое направление. Отказа не примаю. Теперь ты у нас волк, понимаешь, травлёный… Действуй…

Алексей Иванович еще хотел что-то сказать, но зазвонил аппарат УВД, и он, сморщив лицо, махнул рукой. Иди. Занимайся, майор…

Вот и все напутствие после тягостных ожиданий в следственной камере. А он бы чего хотел. Жизнь. Тем более не просто какая-то, а ментовская. Ее и жизнью если можно назвать, и то лишь со значительными ограничениями. Со временем кличку какую-нибудь прилепят тоже, и будет ходить по отделу какой-нибудь, например, Робин-Гуд. Мент, подвергнутый судебным гонениям.

Лушников подошел к своему кабинеты – словно бы век целый отсутствовал. Открыл ключами дверь, вошел. Раскрыл запертые форточки. Вот он и возвратился.

Однако думать и мечтать не пришлось. Дверь отворилась. Драница его разыскивал.

– Тут какая-то женщина вас спрашивает, – проговорил капитан и пропустил вперед себя Веру Шабулину.

Зубы у Веры буквально плясали. На ее глазах на мужика только что надели наручники, хрустнув металлом, и отвели куда-то. Может, в тюрьму. Туда, где метровой толщины стены и витые решетки, как в крепостях бывают старинных. Страхи-то какие. Ни разу в суде не была, а тут вдруг не повезло. Кому не скажи… И она решилась сделать отчаянный шаг.

– Николай Александрович… Ну, что вы хотите? Что я могу для вас сделать?

Лицо у нее перестало дрожать и слегка заалело. Но майор не понял или прикидывался. О чем это она?

– Ну, как вам сказать. Может, хоть это…

Нельзя не понять. Предлагалась постель. Взамен на его совесть. Возможно, не лично с Верой, но с кем-то еще.

Лушников опустил голову, обнял ладонями лоб. Что с народом стало? Предохранители полетели? А может, их и не было никогда? Но что она скажет, если ей самой предложат более крутой вариант? Озлобится? Побежит искать защиты в Гаагском суде?…

Но спрашивать надо. И предлагать. И упрашивать. И пугать карами Уголовного кодекса. Восемь лет лишения свободы за дачу взятки по второй части статьи 291. Хороший вариант? Он ничего не придумывает. Лишь констатирует факт.

Потом убрал ладони со лба, положил их перед собой на стол, отвернулся к окну. Но, может быть, дама желает сама поработать? Не в области торговых отношений, а совершенно иной, потому что похищенный рубль можно вернуть либо снова заработать, а вот жизнь человеческую не вернешь.

Вера внимательно слушала. Попалась, кажись, на крючок. Однако продолжала молчать. Язык не поворачивался перечить. То, о чем говорил майор, было так близко и понятно, что нечем было возразить. Жизнь у человека и впрямь одна. Не совсем понятно только, чего от нее хотят. Негласной работы? Агентом? Но у нее есть работа…

Вера туго соображала. Не жизнь, а сплошной базар. Кругом одна реклама: купи меня, не то я продамся другому. С другой стороны, если не согласиться – вовсю маячит на горизонте пансионат строгого режима. Хоть так, прикинь, хорошо, хоть эдак. Одно ясно – так низко она еще не падала. Как-то все удавалось в последний момент при падении изловчиться. Несомненно, это похоже на шантаж. И майор Лушников, вероятно, не идеальный опер, но нельзя же быть всем сразу, и Вера согласилась. Она будет у него на связи. Но лишь по делам, связанным с тяжкими преступлениями против личности. Шабулина на это согласна. Может, хоть частичка ее труда будет ТАМ замечена.

Она взглянула в потолок. Там висела люстра с одинокой лампочкой.

Майор торопливо заполнил бланки. Вера подписала. Дала подписку о неразглашении. Мотнула головой, соглашаясь с тем, что никто о ней не должен знать, кроме майора Лушникова и ее самой.

– Так я могу идти? – вяло спросила она. – И могу надеяться?

Лушников вскинул глаза. Естественно! Сгреб со стола бумаги об обмане покупателей и бросил на самое дно сейфа. При случае Вера может сказать – таскают, мол, за мнимый обман, а она ни сном ни духом.

– Еще вопрос, – вспомнил Лушников. – Одного безработного к месту определить. На работу устроить.

Вера напряглась. Не того ли, который бородатый? Оказалось, что не ошиблась. Бродяга – участник каких-то боев. Пока воевал, жена продала и квартиру и мебель, потом смылась вместе с дочерью в неизвестном направлении. Дочь бомжу оказалась неродная.

Шабулина задумалась. Этот майор – специалист вопросы задавать. В самый неподходящий момент. Вакансия в кафе, естественно, имеется. Требуется грузчик. Но бродягу отмывать надо вначале, отстирывать, отглаживать. А для этого, как минимум, еще одна вакансия потребуется – чисто семейная.

– Жалко мужика, – проговорил Николай Александрович.

Вера качнула головой. Понятно, что жалко. И что жить тому по-человечески надо, тоже понятно. Хоть бери его и к себе веди. Слегка глуповат, кажись. К тому же, где гарантия, что не обберет в один прекрасный момент и не смоется.

– Не должен, – сказал майор.

И посмотрел серыми глазами. Насквозь продрал.

И Вера опять согласилась. Действительно, кажись, к мастеру в лапы попалась: чуть на голгофу не отправил, потом сразу простил, к себе взял, а тут еще и мужика приурочил. Шабулина вынула из сумочки косметичку, посмотрелась в зеркало. Ну и физия. Мешки под глазами. Нос обострился. Вот что делают с людьми обстоятельства.

– Значит, я могу идти? – снова спросила.

– Всего хорошего. Через час к вам подойдут…

Вера ушла.

Следующим был господин Ядов. Сто грамм сделали свое дело. Сидя на стуле в кабинете у оперативников, бродяга дремал. Разговор в кабинете у Лушникова занял всего минут десять. Санек сразу понял, куда клонит майор. Речь шла о его трудоустройстве. Вторым был вопрос о помощи полиции в ее священной борьбе.

Санек и рад бы устроиться, да как же он может поступить на работу, если у него нет своего угла. Кавказ сыграл над ним злую шутку. Ни семьи, ни угла. И никто не поверит, главное. Сотрудничать – это можно.

Майор был немногословен. Ступай туда, где завтракал. Ждут. Зовут Вера. Фамилия – Шабулина. И помни, что можешь понадобиться.

Лушников заполнил бланки и придвинул для подписания.

Ядов подписал и поднялся. Ему бы еще телефончик майорский. Если можно…

Лушников чиркнул на листке номер служебного, домашнего и сотового телефона и протянул.

Саня свернул крошечный листочек в трубочку и засунул себе в подкладку пиджака.

«Ядов еще покажет себя, – решил Саня. – Хоть какие-то, но деньги будут. Лучше журавль в небе сейчас, чем утка под кроватью в старости…»

Толкнул дверь и вышел.

Николай Александрович убрал агентурные дела в сейф. Начало заложено. Конечно, и кроме них есть аппарат. Зато эти свои. Родные. Те самые, с которыми ты от нуля начинаешь работу. Не мог он пройти мимо Санька Ядова. Ночевки на колокольне к хорошему не приводят…

Интересно, как идут дела у Драницы. Вошел в кабинет – дым висит пластами. Не помогает даже открытая настежь половинка окна. Уколов Илья Николаевич пускает струи в обе ноздри. В глазах абсолютная уверенность, что действия оперативников незаконны. При чем здесь расписка? И при чем шишка на лбу? Шишка оттого, что корова копытом лягнула. Он же этим работает…Осеменителем… А расписку у него украли. Давно, между прочим. Задремал в автобусе, ее и свистнули.

Оперативники действуют осторожно. Два нападения на отца их непосредственного шефа. И оба раза на чужой территории. Так что не очень-то разбежишься. Моментом схлопочешь служебное несоответствие или со службы вылетишь. И рады бы активнее помочь, да не могут. Поговорили и решили отпускать гада на свободу, взяв обязательство являться по вызову.

Уколов задрал голову. Так он и дал подписку. Адвокат Решетилов не напрасно перед этим консультировал. Ясно сказал, что прав не имеют. В глазах у Илюши словно бы написано: «Мышиной беготней всё и закончится… Пройдет время, вспомнят и скажут: когда это было?! Вот именно! При царе Грохе!.. Так что нечего тревожить историю…»

Трижды судимый Уколов взялся за дверь и вышел.

– Что будем делать, мужики? – Драница распахнул вторую половинку окна. Надышал этот.

Мужики молчали.

– Не простой Илюша. Нет, не простой. Сердцем чую…

– А никто и не спорит, – согласился Скворцов. – Только как доказать, что это именно он был в тот раз?

– Опознанием, а потом очной ставкой, – сказал Голещихин. – Света Казанцева обещала привести своего капитана Вову. Видали у этого рог на лбу?! Корова, говорит, лягнула… Кому он уши трет!..

Выговорились и стали смотреть втроем на Лушникова. Какие будут указания, согласно сложившейся диспозиции?

Вместо указаний, Лушников стал рассказывать подробности вчерашней истории. Повторил все, о чем рассказывал с вечера по телефону Дранице. Это они правильно подметили, что два нападения и оба на одно и то же лицо. Значит, кто-то стремится во что бы то не стало добиться результата. Лишь чистая случайность отвела от беды – ветер или рывок при спуске ударника.

Драница вслух прикидывал. С учетом того, что нельзя производить дознание своими силами, придется пока подождать. Либо хотя бы опознать гада со стороны, не официально. Им не нужна официальность. Казанцев опознает – в госпитале видел того. У него хорошая память. Военная. В спецназе служил все-таки.

Драница взглянул на часы. Одиннадцатый час, а Светланы с Казанцевым все нет. И покосился в сторону Лушникова. Интересно, как отнесется новая метла к опозданиям сотрудников. Но тот словно не замечал отсутствия двоих сотрудников. Порошин опять тоже отсутствовал.

Светлана вошла. На нее посмотрели, но ничего не сказали. Мало ли бывает причин. Веки припухшие, лицо мятое, словно бы ночь не спала.

– Ждете? – спросила. И сразу ответила: – Не дождетесь.

– Как это? – удивился Драница. – Ты же обещала.

– А я тут при чем, если человек дома не ночевал?!..

Не ночевал… Тоже фокус. Безногие, выходит, иногда тоже не ночуют дома.

Казанцева отвернулась. Вынула платок и прислонила к глазам.

– Совершенно непостижимо, – проговорила себе в угол, в сторону темного монитора. – У него это впервые. К вечеру не придет – надо искать. Убитых не обнаружено? Слушали ориентировки? Хоть что-нибудь?…

Сослуживцы стали ее убеждать. О плохом даже и думать не стоит. Придет еще капитан. А куда он денется-то?! Встретил, может, друга детства – вот и вспомнили, как пешком под стол ходили.

– Нет, не придет. Сердцем чую… Зря он махал своей палкой в последнее время. Словно отбиться от кого-то хотел. Вот и отбился, может…

Звонок по внутренней связи заставил всех напрячься. Драница поднял трубку красного аппарата, молча выслушал и опустил в гнездо.

– По коням, мужики. Покойник в лесопосадке… Признаки сожжения трупа.

– Где? В лесопосадке? Так это, может, не наша территория? – стрекотал Скворцов.

– Обрадовался! – оборвал его тот. – Наша! Не доезжая до пограничного столба потому что. Уже все без нас выяснили… Светлана Аркадьевна остается. Лёня Порошин подъедет – отправляй его к нам! Голещихин и Сорокин со мной. С нами едет Ким Ли Фу.

Казанцева схватила папку. Не останется она.

– Я тоже с вами, ребята, – решил Лушников. – Территория огромная. Придется прочесывать местность…

Вышли к дежурной части. Столпились у окна. Из лифта вышел тот самый китаец, которого Лушников видел в первый приход в РОВД. Оказывается, это следователь Ким Ли Фу. Специализируется по раскрытию убийств. Подошел, поздоровался со всеми за руку.

Лушникову тоже подал руку и представился:

– Леонид Федорович… Для своих можно просто Лёня… Куда едем? В посадку? Где машина?

Транспорт подали к подъезду. Сели в полицейский микроавтобус и пошли, виляя по задворкам к Димтровградскому шоссе.

Света Казанцева ни на кого не смотрела. Отвернулась к окну и наблюдала, как бегут по бокам тополя и березы, и чувствовала себя вдовой. Дурацкое состояние. Обычная бабья слабость. Всего лишь мысли, не имеющие ничего общего с реальностью.

Вот и прибыли. Громадный стальной обелиск, покрытый алюминиевыми листами. Памятник застойному периоду, который постоянно растаскивают на металлолом и вновь восстанавливают. Метрах в ста от него тянется вдоль дороги полоса леса. Березняк вперемешку с тополями и кленами.

– Заходим от начала, – проговорил Ким.

Полоса оказалась довольно широкой. Развернулись поперек и пошли цепью вдоль. Метров сто прошли всего, как наткнулись на затухшее кострище, поперек которого лежал сильно обгоревший труп. Света кинулась первой. На руки смотрит. Кольцо обручальное ищет. Но нет там никакого кольца. Да и не было, может, никогда.

Отошла, встала к березе, отвернувшись и уперев локоть в корявый ствол. Едва ли можно будет опознать этого несчастного. Какие у человека приметы? Зубы, на которые никто толком не глядит, кроме него самого? Шрамы, которые теперь уничтожены? Либо вещи… Те самые… Которые прибыли вместе с ним и, возможно, утеряны во время борьбы.

Светлана отошла от березы и стала ходить кругами вокруг кострища. Оперативники бродили тут же. Судебный медик и эксперт-криминалист занимались трупом. Снимали на видеокамеру. Осматривали и снова снимали.

Сорокин поддел ногой обгоревшую палку с поперечным сучком, собираясь отбросить с пути.

– Дай сюда! Стой! – крикнула Света и кинулась к нему со всех ног. Ухватилась руками в обугленное дерево и стала рассматривать. В ту же секунду уродливая гримаса исказила ее лицо.

– Что с тобой, Света?…

Оперативники бросились к ней.

– Вот она! Его палка!.. Видите пятаки?!.. Сохранились… С обеих сторон. Остроконечные…

Она выронила головешку и подошла к почернелому огневищу.

– Вовонька!.. Володя!..

Только тут обратили внимание на то, что у трупа вместо ноги торчит обгорелый металл. А еще говорят, что трудно идентифицировать…

Глава 18

На Заволжское кладбище въехало сразу два катафалка. Развернулись и встали. Остальной транспорт, полицейские машины вперемешку с гражданским транспортом, а также несколько автобусов, остановились на площадке у ворот, не въезжая.

Народ вышел из машин и потянулся через широкие ворота. У Светы Казанцевой хоронили мужа. Лушников с группой был здесь же. Взяли с собой видеокамеру с телеобъективом, чтобы снимать издалека с приближением. Посадили за нее криминалиста Люткевича. Задача у него простая – снимать всех подряд, кто будет присутствовать. Ведь говорят же, что убийцу тянет на похороны своей жертвы. Идиотский, конечно, довод…

Однако на кладбище были все свои. Никого постороннего. Зато метрах в ста хоронили еще кого-то.

Лушников подошел к Люткевичу и попросил камеру. Приник к окуляру, стал рассматривать.

Съемка велась из машины, поставленной за оградой на возвышении, и видимость была отвратительной. Странное чувство охватило майора. Лица знакомые. Особенно у женщины, которая все время прячется за пушистой вербой. Словно понимает, что ей нельзя себя показывать. Придется подойти ближе и посмотреть, кто такая эта дама.

Он выбрался из машины и с камерой в руках направился в обход ограды. Приблизился с другой стороны, обойдя угол. Пролез через дыру в железной решетке и пошел между могил. Лесистая местность скрывала передвижение.

Наконец выбрал себе место. Тоже на возвышении. Встал за толстой сосной, упер объектив на развилку и принялся рассматривать людей, беспрерывно снимая. И узнал даму, хотя та и плакала неподдельными слезами. Лицо опухшее. Филькина Тамара Борисовна тоже кого-то оплакивала. Явно не мужа своей подруги. И даже не любовника. Так плачут по кровной родне.

Мужик, что стоял рядом, скромно молчал, утирая платком собственный нос. Черное лицо, заметно припухшее. От пьянки припух, адвокат Решетилов. Тот самый, водительское удостоверение которого до сих пор лежит у Лушникова в сейфе. Кудрявые волосы с проседью.

Самоуверенный тип сорока с лишним лет был явно расстроен и вращал головой, словно сыч. Судя по машине, на которой ездит, дела у него идут неплохо. Потому и приехали к нему тогда ребята из какой-то бригады, чтобы наказать строптивого инвалида. Проучить строптивца не удалось. Поэтому адвокат затаил на него нешуточную злобу, учитывая, что документы ему так и не вернули. Придется брать его на заметку и осторожно работать. Скользкий тип. Проверить по всем каналам, в том числе по уголовным делам, в которых он принимал участие в качестве защитника.

Снова грянул военный оркестр, и Лушников прекратил съемку. Обернул камеру куском материи, пошел к могиле Казанцева. Успел вовремя. Бросил горсть земли в яму и отошел. Рабочие торопливо стали работать лопатами. Вскоре обозначился бесформенный бугорок.

Света стояла чуть в стороне и наблюдала с тоской в глазах.

Холмик подровняли. Установили памятник, затем ограду. Торопливо.

– Земля все равно осядет… Придется снова потом подправлять… – говорили.

Света кивала. Слезы устали капать, и глаза теперь стали сухими.

Драница заметил шефа, посмотрел в его сторону тягучим взглядом. Тот ответил слабым поклоном.

Сошлись у выхода.

– Видел двоих, – сквозь зубы произнес Лушников. – Но не рядом с нами, а у другой могилы – хоронили тоже кого-то… Ничего не пойму пока что… Потом поговорим. Молчи…

Драница сжал ему локоть. Понял. Потом.

Сели в автобус и направились в снятое по этому поводу кафе. В пути молчали. Не до того, чтобы на ходу строить предположения. Люткевич ехал позади всех на служебных «Жигулях».

Народу было человек сто. Или двести. Кого тут только не было! И с кем только не был знаком капитан Казанцев! Был даже какой-то старенький генерал в лампасах.

Оперативники выпили по стопятьдесят и отправились на службу. По пути заскочили в магазин, взяли еще. Сели в общем кабинете и добавили. Иногда можно себе позволить, тем более в такой день.

Опять говорили. Тяжело теперь будет Казанцевой… Считай, с того света вытащила, когда его ранили, – и вот, поди ж ты. Кому-то помешал инвалид. Неужели тому, кто в госпиталь наведывался? Но если так, то надо опять брать того за… И с размаху об стенку,… Пока скорлупа не посыплется…

– Того самого! Осеменителя!..

Вот она, идея! Вовремя клюнула! Единственный свидетель, способный опознать Илюшу Уколова, теперь лежит в земле. Получается, Уколову одному выгодно устранение инвалида.

Лушников изо всех сил старался молчать. Водка расслабила волю. Сказать всем, при каких обстоятельствах познакомился с капитаном, значит, подставить себя под удар. Не время пока что. Казанцев тоже молчал. Даже супруге своей не рассказывал о том случае. Дойдет и до Уколова очередь, и до Филькиной с Решетиловым. Однако Уколова пока что не надо трогать. Кто-то желает направить полицию по ложному следу. Есть над чем подумать. Филькина неподдельно рыдала. О ком? Что связывает их с адвокатом Решетиловым?

Часам к четырем, не придя к чему-то общему и едва не разругавшись между собой, личный состав «Убойного отдела» разошелся по домам. Одно было ясно для всех – кого-то маленького хоронили, некрупного…

А следующим утром оперативников пригласил к себе Гаевой.

– Сели?… А теперь скажите мне, какие у нас успехи? Растем помаленьку? Глухариков разводим… для разнообразия…

Драница елозил глазами по гладкой поверхности стола. Голещихин, согнувшись, ковырял ногтем у торца.

– Владимир Иванович! Оставьте в покое стол! – потребовал подполковник, часто моргая. – Лучше скажите, что будем делать?

– Можно мне? – попросил Лушников.

Подполковник согласно кивнул, и майор стал излагать суть вопроса. Гаевой страдальчески морщил лицо. Надоело слушать одно и то же. Однако терпел. И даже оживился, когда Николай дошел до вчерашней встречи на кладбище.

– С этого и надо было начинать! Опять Филькина, говорите?! Интересно!.. Установите, кого они там закопали… И вообще, надо взять их под наблюдение – где работают, чем занимаются в свободное от работы время? Может, они маньяки по совместительству.

– Не похоже…

Гаевой усмехнулся. Шуток не понимают.

– А с исками как у вас дела? Нельзя прощать. Нет… Действуйте… Это хорошо, что на пленку их сняли обоих. Пусть объяснят потом… Однако… – Он задумался. – Я бы не стал торопиться. С поличным взять бы, но как?… С поличным за убийство… Это что-то новое. Ни разу не удавалось такое? Посредством, допустим, провокации…

Оперативники мялись. О чем-то другом – приходилось слышать, но чтобы в подобной области – слышат впервые.

– И я не слышал, – усмехнулся Гаевой. – Однако подумать надо.

Проговорил откровенный бред и замолчал. Выдохся. К двум часам ехать в управление с докладом, а докладывать-то и нечего. По-прежнему в нераскрытых числятся прошлые два убийства в квартире. И еще одно прибавилось. Мужей у сотрудниц убивать стали.

– Можете работать. И докладывайте, как только будут результаты, – проговорил и снова сморщил лицо.

Оперативники встали и потянулись в коридор. Всем отделением. Казанцева отсутствовала. Гаевой отпустил ее еще на три дня. Светлана могла бы взять отпуск, но отказалась. Дома у нее живут пока что родители. Приучают к мысли жить в одиночестве. Помогают снова смотреть на мир. Говорят, тоска должна пройти. Время – оно всё лечит. И всех. Даже шизофреников.

Гуськом втянулись в кабинет к Лушникову. Расселись напротив стола на стулья вдоль стены. Приготовились записывать в блокноты умные мысли и наставления.

– Слыхали? – спросил Лушников, улыбаясь. – Надо узнать, кого они там закопали… Кто поедет? Вопрос простой – кого хоронили вчера на кладбище? Вплоть до предоставления документов. Божья коровка живет по адресу…

Драница поднял руку:

– Я съезжу…

– Езжайте вдвоем.

– Скворцов Валентин со мной поедет…

Лушников согласился и снова продолжил:

– Нужно также проверить алиби Уколова. Вплоть до минут. Где был и чем занимался в день убийства Казанцева… Кто поедет в племсовхоз?

– Голещихин поедет…

Лушников посмотрел на него. Еще не всех по имени отчеству запомнил.

– Хорошо, Володя. Отправляйся с Порошиным. Я остаюсь на хозяйстве. Если что, сам выеду на место происшествия… Тьфу, тьфу…

Отвел руку в сторону и постучал, не глядя, по стальному сейфу.

Порошин быстро поправил:

– Надо по дереву, Николай Александрович, – и стукнул себя казанками в лоб, неожиданно рассмешив всех остальных, кроме себя.

Голова у Порошина Лёни, оказывается, деревянная.

– Свяжусь с сельским РОВД, – продолжал Лушников. – Узнаю, как дела по факту покушения на отца. Возможно, ими установлена личность убитого. Кроме того, имеется морг и госпиталь. К ним тоже есть вопросы. Соблюдайте осторожность, себя не афишируйте. По коням, ребята!

Оперативники вышли. Через минуту вошел заместитель начальника РОВД по оперативной работе. Он же – начальник криминальной полиции. Сел напротив. Завел разговор. О том, о сем и ни о чем. Крутит вокруг да около. На оперативке не присутствовал. Словно отношения не имеет к делам «Убойного отдела». А все по тому, говорят, что Гаевой лично решил руководить этой структурой.

Крутнулся пару раз на стуле и снова вышел, не дождавшись от Лушникова хотя бы слова. Слава тебе, Господи. Лушников пододвинул к себе телефон. Набрал номер.

– Аллё… Черепановский РОВД? Из Заволжья вас беспокоят… По делу о покушении на убийство Лушникова… Кажется, вы приезжали на осмотр… Именно…

Результат разговора оказался нулевым. Сельские оперативники так и не установили личность погибшего.

Морг по телефону сообщать какую-либо информацию отказался.

– Будь вы хоть маршал, – ответили оттуда. – Приезжайте с бумагой, и будем после этого говорить. А так – извините… Откуда нам знать, кто вы такой… Мало ли у нас карликов поступает! Разве мы обязаны всех помнить…

Лушников согласился. Опустил трубку. Остался госпиталь. К господину Тирскому Андрею Николаевичу тоже есть вопрос. Неужели и этот сошлется на что-нибудь? Кругленький. Лысый. Подполковник. Служит себе потихоньку в богоугодном заведении. Информацию об инвалиде Казанцеве могли узнать оттуда.

– Андрей Николаевич?! Заволжская полиция приветствует вас! Как поживаете?… Как дети?… Как служба?… Лушников говорит…

Оказалось, у подполковника все на высшем уровне. Одно смущало подполковника – Лушникова не помнил. Пришлось рассказать о летчике-истребителе и его сыне. У которого колеса проткнули. Все четыре.

Подполковник вспомнил с большим трудом. Вероятно, у него каждый день прокалывают колеса.

– Чем обязан? – вынужденно спросил Тирский.

– Помните капитана? – спросил Лушников. – Того, что лежал вместе с моим отцом?

Тирский неопределенно хмыкнул. У него много лежит капитанов.

– Схоронили вчера, – сообщил Лушников. – Но я не об этом хотел сказать. Хотелось спросить, интересовался ли кто-нибудь его личностью за этот период? Если да, то кто и когда?

Тирский молчал. Лушников представил, как по лысине у того набегают торопливые капли пота.

– Личность – это, в смысле, фамилия?… – наконец спросил он.

– Вы правильно угадали… А также имя и отчество. И еще дата рождения и место жительства. Последнее – в особенности.

– Задали вы мне вопрос, – расстроился Тирский. – Но если вам надо, то придется подождать. Трубочку положите – я вам сам перезвоню. Через полчасика. Надо спросить. Может, запрос был какой-то… Либо по телефону тоже спрашивали…

Лушников опустил трубку и принялся ждать, поглядывая на часы. Прошло пятнадцать минут, и телефон прозвенел. Говорил подполковник Тирский. Оказывается, был официальный запрос. С нарочным присылали. И нарочному же выдали бумагу со всеми данными. Мировой судья запрашивал. Болдырев его фамилия.

– Большое спасибо…

Лушников попрощался и опустил трубку. И тут же набрал телефон 09, попросил номер судебного департамента. Записал, снова набрал номер и вступил в разговор с чиновником.

Тому явно не хотелось говорить. Требовалась информация, однако тот не имел представления, почему он должен ее выдавать первому поперечному.

– Встречному, – поправил Лушников. – И не первому, а майору Лушникову. Речь идет об убийстве человека, в отношении которого поступил запрос от мирового судьи Болдырева. Причем за день до преступления…

– Вот оно что! – в голосе чиновника зазвенел металл. – Тогда вам надо бы знать одну вещь.

– Какую?…

– Судьи Болдырева нет в нашем городе. Ни в мировых, ни среди федеральных судей. А среди мировых – там вообще одни женщины работают…

– Странно… Но существует запрос. С печатью и фамилией…

Лушников говорил сам с собой. В телефонной трубке звучал сигнал отбоя. В сердцах он бросил трубку. Но ведь приходил же кто-то в госпиталь! Интересовался. И даже получил на руки выписку из истории болезни со всеми данными и адресом.

Майор не поверил чиновнику. С майором, возможно, говорил совершенно посторонний человек. Снова набрал 09 и попросил Заволжских мировых судей. Записал. Перезвонил и после телефонного разговора понял, что нет в природе Волгошуйской области мирового судьи мужского пола. И фамилии подобной тоже нет. Это не удивляло. Это бесило, выводило из себя. Некто явился в госпиталь и спокойно получил о человеке всю информацию. У кого-то явный опыт в подобных операциях. Кроме того, у этого человека имелась печать либо бланк официального должностного лица. Интересно, какие у мировых судей печати? Надо узнать.

Снова позвонил. Представился. Ему объяснили. Сколько судебных участков, столько и судей. У каждого судьи своя печать, которая отличается лишь номером участка. Еще сказали, что всего по Заволжскому району образовано двенадцать участков.

Лушников поблагодарил разговорчивую секретаршу и отключился.

Двенадцать участков. Столько же печатей. В каждом кабинете. Учитывая столпотворение, какое творится обычно в судах, нетрудно сделать вывод, что чьей-то печатью просто воспользовались, улучив момент. Либо вообще похитили. Впрочем, какое это имеет теперь значение, если человека нет. Это лишь подтверждает тот факт, что за Казанцевым специально следили. Затем перехватили в каком-то месте, посадили в машину и вывезли за город. Окончательный результат известен. И вновь все как-то сходится к одному. К покушению на отца. Ведь в госпиталь проникли с единственной целью, чтобы убить. И на даче пули свистели… На него все опять замыкается. И если, допустим, убили, Казанцева, то с единственной целью – убрать свидетеля. Он мог опознать Уколова.

Лушников откинулся на спинку кресла. Теперь капитан никого не опознает. Надо было Казанцеву в ту ночь еще раз приложиться палочкой к ночному визитеру. По крайней мере, сам был бы жив до сих пор, Володя…

…Первыми прибыли Драница и Скворцов Валентин. Вошли в кабинет, стали докладывать.

– Филькина Тамара Борисовна, 64 г.р., медсестра, – перечислял Драница. – Трудится в частной больнице. По виду – заблудшая овца. Постоянно стремится к тому, чтобы ее жалели. Живут сейчас с дочерью, Киркиной Надеждой, и внуком Эдуардом. Такое впечатление, что обе, дочка и мама – два сапога пара. Причем оба на левую ногу. Не хвалят обеих почему-то в общежитии. Скользкие и подвижные, словно пиявки. Говорить лично не пришлось, потому что никто на стук не открыл. Информация получена чрез администрацию общежития. Похорон среди жильцов не было. Они вообще впервые слышат, чтобы у Филькиной кто-нибудь умер…

– Оттуда по своей инициативе съездили в морг, – продолжил Скворцов, – и переписали всех покойников, поступивших и выданных за истекшие трое суток. Записали и тех, кто имел к ним хоть какое-то отношение.

– После обеда можно заняться, – произнес Драница, кладя на стол список.

Лушников качнул головой: позабыл еще об одном месте. Очевидный прокол, в котором виноват сам. Придется исправлять.

– Поезжайте на кладбище… Возможно, там получите информацию… – тихо промолвил.

Драница не возражал. Но придется разделиться. Одному туда, другому работать по списку. На кладбище едет опять Драница. У него служебная машина. Скворцов остается на месте и работает на телефоне. Хоть бы какую-то информацию для начала получить.

– Личность Казанцева узнали через госпиталь. – Лушников посмотрел в записи. – Предоставили запрос мирового судьи Болдырева. Но у нас нет такого судьи…

К вечеру оперативники вновь собрались. Подъехали и Голещихин с Порошиным.

– Короче, – доводил до сведения всех остальных Драница. – Как звали покойника, никто не знает. Нет у того ни имени, ни фамилии, ни отчества. Возраст приблизителен. Пришлось снова заехать в морг – там и подсказали. Зато известно, кто его хоронил. Ни за что не догадаетесь…

– Филькина… Она же была на кладбище и даже плакала. Не может посторонний человек плакать…

– Ответ неверный. «Небесные дали» его хоронили. Это у них так называемая благотворительная акция. Гроб и все такое за их счет. Поминальный обед…

Порошин изумился больше всех:

– Для чего это им было надо?! Его все равно схоронили бы!.. За счет государства…

– И при чем здесь слезы, граждане? – высокопарно произнес Голещихин. – Как-то не идут они к неустановленной личности. Понятно, каждого жалко человека. А тут взяли бездомного бандита, схоронили за свой счет и даже пустили слезу. Или я, может, неправ? Тогда объясните мне…

С ним согласились. И объяснять ничего не стали. Абсолютно прав, товарищ Голещихин.

– Нужен запрос по прежнему месту жительства, – произнес Лушников. – Узнайте, где жила раньше и пошлите.

– Завтра же займусь, – обещал Драница. – Придется опять идти в общагу. Но может, кто-то другой знает?

И отвернулся, пряча глаза. Тонкий намек на старшего Лушникова.

– Знает, но приблизительно, – ответил майор. – Все его знания ограничиваются Средней Азией…

Лушников замолчал, потом вновь проговорил:

– До сих пор не пойму, чем она его приворожила…

Открыл свои записи. Неутешительный результат. Одни пока что впечатления. Тем не менее, можно точно сказать, что за Казанцевым специально охотились. Испугались, что тот может опознать, поэтому решили убрать. Чтобы не мозолил глаза. Не может такого быть, чтобы капитан пошел, допустим, прогуляться по улице и там наскочил опять на кого-то с инвалидной клюшкой.

Глава 19

Интересно, кто мог такой бред придумать, что Уляхин Николай с катушек съехал. Причем вместе с женой. Потому что якобы решил поменять квартиру на меньшую. Дунули, воздух испортили, а настоящей правды не знают. Здоров пока что подполковник МВД, чего и вам желает. Не надо выдавать желаемое за действительное.

Он сидел в квартире у Лушниковых. Нога за ногу. Откинув на спинку дивана сухощавую фигуру.

Цезарь бродил по квартире, косясь на старого «попугая». Не выдержал, все же приблизился, нюхнул носок кожаного ботинка и поспешно отошел. Ворванью пахло от начищенной кремом обуви. От брюк цвета морской волны тянуло нафталином. Никогда не испортится «попугай». Моль его не скушает.

Цезарь его недолюбливал, потому что Попугай даже краем уха не вел при виде грозной собаки. Мало того, норовил читать мораль, глядя в собачьи глаза, отчего у Цезаря бегали по спине мурашки и заживо мерли блохи.

– Цезарь, ты меня не бойся, – бормотал высокомерный дед с клювовидным носом. – Я тебя не съем. Я тебя на потом оставлю… хе-хе-хе…

В печенку смотрит, стервец. Пришел к Николаю, расселся и сидит. Про собственную квартиру речи ведет. Не продавал, не продает и продавать никогда не будет. Пока что в уме. Вот уж если крыша поедет – тогда уж. И то у них на этот счет с женой договор, чтобы сразу заявить во всеуслышание, что, мол, у такого-то с головой не в порядке. Недееспособен, короче говоря.

Подполковник с летчиком знакомы с давних времен. В школе вместе когда-то учились. Потом судьба их развела. Одного в военное училище МВД – второго в летное. И в Волгошуйске снова свела, выделив квартиры в соседних домах. Начнет, бывало, подполковник рассказывать, как они лесных братьев из земляных схронов выковыривали, Колька тут как тут. Слушает в оба уха.

Уляхин старается изо всех сил. И про министерство обороны возьмет и заденет краем.

– Они там шагают, – говорил Уляхин, – а мы воюем. Вот и подумай, где интереснее – в МВД или в армии

Вероятно, потому и пошел в свое время Коля Лушников в школу МВД. Чтобы просто воевать. Без этой самой. Без шагистики, чтобы.

Отец и сын живут теперь одни, не считая Цезаря. Гирины вчера съехали. Успокоились: у Сергеича теперь есть на кого надеяться, а они сами чуть от собственного жилья не откачнулись. Но велели держать в курсе всех дел и звонить непременно при первом же подозрении на ползучую болезнь. В помощь оставили Цезаря.

Уляхин в курсе любовных похождений товарища. Молодец, Сергеич! Так их, чтобы другим неповадно было. И по поводу обстрела на даче тоже в курсе.

Сергеич оправдывается. Откуда он мог знать, что именно на квартиру глаза разинули, а не на него самого?! Пока пуля не просвистела, не понял. И до сих пор не знает, что делать. Органы, кстати сказать, тоже не знают.

Уляхин опять вскипает, потому что опять разъяснять приходится. Обычное это для «курносого» дядьки поведение.

– Полиция – это не органы! – орет он. – Вот я, допустим, служил в органах, поэтому не надо путать. У нас и подготовка была, допустим, другая и возможности…

– Ага… – ухмыляется «истребитель», – танки с самолетами… хе-хе…

– Не могу сказать, но пушки были.

– Под названием «ТТ»…

Уляхин побагровел. Клювовидный нос еще больше изогнулся, а глаза заблестели.

– Коля, скажи хоть ты этому дятлу! – щелкнул зубами подполковник. – До него никак не дойдет…

– Да, папа, – произнес тот. – В то время органами называли структуры НКВД. Хотя, если разобраться, полиция тоже являлась государственным органом.

– Понял?!.. Нет, ты понял?!.. Или опять до тебя не доходит?!.. НКВД – вот что имелось ввиду под органами!.. – орал бывший гэбэшник.

Он вскочил и пошел по залу. Рад, что своя все-таки взяла. Пробежался раза три от окна к двери и снова сел, разинув рот. Надо было по рукам ударить, поспорить. На бутылку, хотя Уляхин редко пьет. Здоровье теперь не то, чтобы рисковать. Снова закинул ногу на ногу и стал расспрашивать – каковы перспективы уголовного дела.

Выслушал и скис. Разве же это перспективы, если практически одно и то же дело разбросано по разным районам. Кроме того, Филькина вообще может быть не при чем. Мало, что ли, таких случаев бывает? И Уколов может быть не при чем. Стечение обстоятельств, одним словом. Одни пока что подозрения, которые даже косвенными уликами не назовешь.

– Собирай пока что сведения, – подвел черту подполковник. Потом медленно обернулся к товарищу детства и произнес: – А ты сиди дома и не высовывай нос. Понятно тебе?

– Так точно!

Истребитель показал широкие зубы.

– Серьезнее, понимаешь… – крякнул Попугай. – С тобой не в бирюльки играют. И по улицам не шарахайся. Сейчас бандит пошел не тот, что раньше, допустим. Сейчас могут и похитить. Воткнут, допустим, иголку в седалище – все расскажешь. Потом найдут со струной на шее и посинелой головой.

Дядя Коля умышленно нагнетал страсти.

– Однако по поводу нового завещания я бы пока не стал распространяться, – продолжил он, опираясь руками в поверхность дивана. – Дело в том, что это обстоятельство, допустим, может потом пригодиться, поскольку, чует мое сердце, с серьезным противником мы сошлись на узкой тропинке. Молчи. Ни с кем ни в какие разговоры не вступай и на улицу ни шагу.

Подполковник снова покосился в сторону товарища.

– Вспомни еще раз. Подумай. Может, привез из Кореи пуд золота и скрыл? От нас от родных? А что? Бывали варианты. Выпал на парашюте…

– У них, кроме риса…

– …знаю, – перебил Уляхин, – один бронепоезд! Хе-хе… Их шеф по земному шару на нем катается. Так что я бы не советовал… по улицам шастать. Утащил национальное достояние – теперь прячешься!..

Александру Сергеевичу надоело слушать бредни «старого попугая». Сходил на кухню, принес из холодильника бутылку водки и поставил на стол. Воскресенье все-таки.

Попугай округлил глаза:

– Мы люди не гордые – мы и на кухне можем… Особенно если из мелкой посуды, наподобие тазика.

– Уж ты извини, – остановил его друг. – Чтобы потом не говорил – на кухне потчуют…

Уляхин еще больше вытаращил глаза, дернув губами.

– Чтобы в залах, допустим, гостей встречать, надо прислугу иметь… хе-хе…

Достали грибков, колбаски нарезали, хлебца. Рыбку копченую распластали.

– Нельзя мне… – покосился на рыбу Попугай. – Печенка не позволяет. А бывало, допустим, сидишь в лесу. Неделю безвылазно. Один сухарь ржавый останется. Тут и поневоле на подножный корм перейдешь… Десять лет воевать после войны пришлось. А?…

Но все молчали. Лучше пропустить по пять капель для начала. Да песенку спеть. На сопках Манчжурии называется. Выпили по рюмке и стали закусывать.

– Раньше народ проще был, – говорил подполковник. – И преступник, допустим, под стать ему. Но лесные братья – это было нечто. Склады. Базы. Вооружение и обмундирование. Настоящие бои в лесах. И никто об этом до сих пор толком не знает. Скрывали от народа правду… Взять нашу хотя бы армию, что в Советском Союзе существовала. Это же тоже организация была. Потом она распалась. А ведь у нее тоже структуры были. Где те люди? Снайпера, например? Разведчики?

Понесло Попугая. И не свернуть с намеченного пути.

– Так что ты думать должен, Николай, прежде чем шаг ступить… Понятно тебе? Жди момента, когда можно будет ударить. Но ударить именно в тот момент, когда вся конструкция должна будет обязательно рухнуть. А про иски свои забудь. Несерьезно это. Не по-мужски. Если эта красавица в чем-то действительно замешана – она опять появится. Всплывет. Оно же не тонет…

Майор соглашался. Нельзя торопиться.

– Чует мое сердце – плачет об ней пансионат строгого режима. Как бы ее на свет божий вывести? – Уляхин задумался. Потом продолжил: – Для этого на три аршина под землю смотреть надо. Это ведь надо – от горшка три вершка, а тоже туда же. Квартиру ей подавай. Умна… Как же ты так поддался, Сергеич? Неужели не видел сразу, куда она метит?

Сергеич скромно промолчал, глядя на товарища. Чешет себе языком и пусть. Откуда было знать, что все так получится.

– Задать бы ей чесу, чтобы летела, – бормотал подполковник и вдруг резко добавил: – Вот что значит чужим умом жить! Божья коровка… За горло брать надумала…

Квартирный телефон прервал его рассуждения. Николой поднял трубку, выслушал и стал собираться.

– Куда ты? – спросил Уляхин. – А мы?

– А вы сидите. Налить вам?

– Что случилось-то? – Уляхин подскочил на месте.

– Потом расскажу. Кажется, опять кого-то нашли. С признаками насильственной…

Подполковник снова сел. Раньше все-таки было намного проще. Во всяком случае, по выходным не убивали.

Николай быстро собрался и подошел к столу.

– Может, посидишь без меня, дядя Коля, пока меня нет?

Подполковник с готовностью согласился. Махнул рукой, провожая майора – тот может быть совершенно спокоен. Встал, подошел к двери и закрылся позади Николая на цепочку. Чтобы воры обоих не украли.

– Смешного, допустим, ничего нет. – Уляхин знал это абсолютно точно. Откроют двери, пока люди спят, тюкнут по головам – и поминай как звали прославленных кавалеров. – Сейчас ты бодрствуешь, а через пять секунд тебя, допустим, в сон потянет после рюмки… Наливай!..

Лушников подчинялся. Взял в руки бутылку и стал наполнять рюмки. Какой-то дурак мог придумать, что Уляхин Николай решил продать свой квартиру. И Лушников сразу поверил. Наверняка Тамара и придумала. Больше некому. Чтобы показать, что не все такие недоверчивые, как Сергеич. Слава богу, сын вовремя приехал – не дал осуществить коварные планы.

– За тебя, подполковник…

Уляхин сморщил иссохшее лицо.

– За нас обоих, майор.

Поднял рюмку и плеснул в себя ядовитую жидкость. И еще больше сморщился. Как он ее раньше пил, понятия не имеет. Яд и есть. Прямо голимый. И чтобы заесть, взял с блюда кусочек рыбы. Что уж теперь говорить о печени, если водку сосут сидят.

– Включи телевизор, Саня, – попросил Уляхин.

Тот протянул руку, взял с тумбочки пульт и нажал кнопку. «Самсунг» быстро разогрелся и стал показывать региональные новости.

«На пустыре ранним утром, – говорила, захлебываясь, ведущая, – обнаружен полуобгоревший труп мужчины лет сорока. Документы отсутствуют. Причины гибели устанавливаются…»

По лицу ведущей не было понятно, скорбит она или радуется. По губам сквозила улыбка: бомж какой-то, вероятно, нашел свой конец – туда ему и дорога.

– Вот и еще одна могила на нашем кладбище прибавилась. Растем помаленьку, – проговорил Уляхин и закашлялся. Вынул свернутый платок, утер губы.

– Все там будем, – проговорил Лушников. – Вот ушел у меня Николай. А кто его знает, как у него сложится сегодня на работе. Когда жил от меня далеко, я о нем почему – то не беспокоился.

– Нормально у него будет. Только ты сам теперь тоже смотри – народ, допустим, ушлый пошел…

За разговором да за телевизором бутылку эту старые друзья быстро оприходовали. Уляхин стал смотреть телевизор, надоели разговоры на вольные темы. Хозяин пересел на диван, лег, чтобы лишь ноги вытянуть, и незаметно задремал.

…Майор Лушников прибыл в дежурную часть, следом за ним приехал Драница. Остальных дома не застали. Оперативно-следственная группа только что выехала. Сели в машину Драницы и тоже поехали к месту происшествия. Кому-то понравилось жечь трупы. Причем в самых неподходящих местах. На виду у людей практически. На этот раз покойника обнаружили в парке «Прибрежный». В позе боксера. На бетонной плите с двумя круглыми отверстиями посередине и грудой головешек. Сгоревшее деревянное сооружение оказалось местным сортиром.

– Обычная поза, – бормотал эксперт. – Влияние повышенной температуры… Судя по предварительным данным, на момент возгорания был умерщвлен… Абсолютно точные сведения. Потому что на голове имеется два входящих пулевых отверстия, а выходные намного больше – вынесло полголовы.

Подошел Порошин. У него суточное дежурство. Подал руку, здороваясь.

– Никаких сведений о личности. Свидетелей тоже никого. Имеется лишь один сторож, который не мурлычет.

– Пьяный, что ли?

– А хрен его знает! Такое впечатление, словно объелся чего-то. На роже рубцы от подушки. Вон он сидит на лавочке…

Подошли втроем к сторожу. Остановились напротив, глядя в заспанное лицо. Не должны так долго сохраняться следы. Подсели с двух сторон и стали вести неторопливую беседу. Кого видел накануне, чем среди ночи занимался, и почему так случилось, что ничего не может сказать?

Тяжелый случай: мужик ничего не помнил. Даже как оказался в этих местах, вначале не мог объяснить. Потом лишь дошло до него, что работает сторожем и обязан следить за порядком. Однако перегаром от него не пахло.

– Веди, показывай свой кабинет, – проговорил Лушников.

Подняли под руки и повели асфальтовой дорожкой мимо бездействующих каруселей. Навстречу торопился мужик лет сорока. Лысый и небритый. В спортивной одежде. Встал поперек дорожки, вопросительно глядя и перегораживая путь.

– Чо ты хочешь, мужик? – искренне изумился Порошин.

– Я не мужик! – воскликнул тот. – Я директор!

– Вот оно даже как! – опять удивился Порошин. – Тогда объясни полиции, откуда у тебя образовался покойник? Можешь сказать?

Директор вращал глазами и вел разговор о своем. Покойники не его стихия. В парке до сих пор почему-то бездействуют все аттракционы – вот о чем болит голова. Могут ему сказать, почему в парк не пускают людей?

– Доход, значит, беспокоит… – констатировал Драница. – Документы приготовьте свои. А мы их сейчас поглядим. Есть у вас?… Устав. Свидетельство. Разрешение. Лицензии… И все остальное. Кому парк принадлежит? Городу? Или гражданину по фамилии Орлов?

– Орлов тут не причем, – ответил директор. – Хотел взять себе парк, но ему отказали. Мэрия Волгошуйска не позволила.

– Ну, еще позволит. Еще не вечер. Браткам надо уступать…

Директор заблестел глазами. Страшные темы менты затрагивают. Лучше держать язык за зубами.

– Где контора?

– Там…

– Веди, начальник…

Пришли в небольшой бетонный домик. Здесь же и комнатка сторожа. Принялись осматривать и ее. Возможно, кто-то к сторожу заходил. Либо сторож изнутри кого-то видел.

– Вспоминай. Может, тебя угощали?

Мужику лет шестьдесят. Высокие лобные залысину. Волосы стрижены коротко. Гладит себе лоб, глядя в пол. Старается вспомнить, но там по-прежнему пусто. Взглянул в бок: взгляд попал на пустую пивную бутылку, и тут же вспомнил. Приходили двое. Лет под тридцать. Прокатиться на каруселях хотели. Но он отказал. Обычно полиция еще дежурит по двое человек, а в этот раз никто не пришел. Катать, естественно, сторож никого не стал – энергия отсутствовала. А выпить пивка не отказался. Помнит, что из последних сил тянул из стакана липкую жидкость. Потом наступил безусловный провал.

Он снова провел ладонью по лицу, разглаживая рубцы.

– Уволю, – бормотал из кабинета директор.

– Не имеешь права, – отвечал сторож. – Сначала разобраться надо…

Оперативники вышли из помещения, глядя под ноги. Вот она жизнь: никому ничего не надо. Убили человека, и всем до лампочки.

Лушников сошел со ступенек, а Драница задержался. Ступень деревянная заинтересовали человека.

– Что там, Петя? – спросил Порошин.

Тот молча нагнулся, сунул руку под толстую половицу и вынул блестевшую в темноте стекляшку. Приблизил к глазам и стал разбирать буквы.

– Не по-русски написано… Та-ва-зе-пам… Вот. Тавазепам. Видали. У кого-то наверно кончились, ее и выкинули. За ненадобностью. Посмотри, Лександрыч.

Лушников взял из рук старшего опера бутылочку и присмотрелся – точно такая же тара, как и в случае с его отцом. И название лекарства такое же. Невозможно забыть подобное название. Вызывает повышенную сонливость, потерю памяти, беспокойство и паранойю.

– Надо сообщить следователю, – проговорил Лушников. – Пусть изымут, как положено, и приобщат к делу. Жаль, руками трогали. А этого… – Он ткнул пальцем в дверь конторы. – Надо срочно направить на судебно-медицинскую экспертизу.

Драница вернулся, чтобы позвать за собой сторожа. Директор парка изо всех силы пытался возражать. Сторож обещал стоять двое суток, поскольку некому было его подменить, а тут вдруг вмешалась грубая сила и ломает устоявшиеся отношения. Драница сказал директору пару ласковых, и тот замолчал.

– Что ты ему сказал? – удивился Порошин.

– Ничего, – ответил тот, выходя наружу. – Обещал на машине прокатить… Но он не захотел.

Сторожа сопроводили к машине. Повторили следователю его рассказ, и тот торопливо написал направление. Сторожа посадили в машину и увезли, надеясь, что это мероприятие даст хоть какой-то результат.

Подошедшая труповозка забрала покойного. Группа все же оставалась на месте. Решили еще раз прочесать парк, покопаться в золе, заглянуть во все щели и опросить жителей близлежащих домов.

Самым близким домом была десятиэтажка, построенная в виде опрокинутой буквы «П». До нее было добрых триста метров. Опросили всех жильцов, квартиры которых выходили в сторону парка. И ни один из них не сказал что-нибудь вразумительное. По ночам они вообще не глядят в окна.

Опрос привел к убеждению, что деревянное сооружение подпалили во второй половине ночи, когда народ вовсю спал. Но для чего это было надо – тащить человека в парк, когда с ним можно расправиться в другом месте?

Оперативники ставили себя на место преступников – а как бы они поступили, доведись им оказаться в подобной ситуации? И понимали, что вряд ли поехали бы сюда специально, чтобы устроить костер. Подобные действия могли иметь случайный характер. Встретили, например, того же бомжа и стали над ним издеваться по причине пьяного состояния. Потом пристрелили и решили подпалить, чтобы никто его не узнал. Но для чего? Обычно подобное совершают с одной целью – обезобразить труп и сделать его опознание невозможным. Вот и весь вывод.

Ничего в парке больше не нашли. Понятые изнывали от беспрестанного блуждания по лесу. Наконец Ким Ли Фу решил сворачиваться. Сели в машину и вернулись на базу. На месте их поджидал Гаевой. Ободрал взглядом, словно оперативники лично плодили преступников, и велел собраться в его кабинете.

Выслушал доклад, задал пару вопросов и отпустил по домам. Завтра с утра соберутся опять. Странное убийство. Второе за короткий срок. Можно было бы заставить «Убойный отдел» работать до вечера. Или до утра, пока семь потов не сойдет. Пока не научатся работать… Либо не разбегутся по теплым местам… Но Гаевой так не поступил.

– Копайте везде, где можно, – сказал напоследок.

Лушников пришел домой и нажал на кнопку звонка, так как ключи оставил в квартире и теперь не мог в нее ворваться. Звонил раз пять, долго не отпуская кнопку. Наконец за дверью раздалось шуршание, и дверь отворилась. В проеме маячили мятые физиономии.

– Спите, что ли?

– Никак нет…

Глава 20

Скворцов, быстрый и легкий на ногу, вспорхнул и полетел. Скворец и есть. Не понятно только, где летал и с чьих рук клевал. На этот раз, вытаращив глаза, прилетел в госпиталь и в ординаторской приземлился.

Валентина Петровича в этом заведении словно бы специально ждали. Тут же переправили в архив. Туда якобы и приходил нарочный.

Старший лейтенант снова вспорхнул и полетел по лестнице на чердак. У скромной дверцы остановился, вежливо постучал, а услышав разрешение, вошел. Старший лейтенант такой-то. Протянул удостоверение.

Дама средних лет на закате сексуальной мобильности вопросительно на него посмотрела. И невольно улыбнулась, заметив бесшабашность и легкую придурковатость во взгляде.

– Что интересует доблестную полицию?

Скворцов хотел было рассказать историю о злодее, который охотится на инвалидов, но вовремя передумал. Рассказ мог оказать на даму неизгладимое впечатление, и та могла в результате испуга замкнуться.

– Историю болезни никак не можем перехватить. То одному надо, то другому, – придумал он второпях. – А ведь дело не ждет. Сроки. Прокурор, между прочим, по головке не погладит. Потому решили обратиться к вам. У вас, говорят, тоже лечился. Казанцев. Судья какой-то, говорят, забрал историю, и теперь концов не найти. Не помните, какой из себя был? Болдырев его фамилия…

Еще бы его не помнить. Архивистка нахмурилась, вспоминая. С такой шишенцией среди лба нельзя не запомнить. Не шишка, а рог, похожий на прикрытый глаз циклопа.

– Улыбчивый такой? – помогал вспоминать Скворцов. – Зубы блестящие, ровные. Худощав, скуласт, волосы темно-русые. Глаза серые. Роста среднего… – все перебрал, что помнил. Словно по ориентировке читал.

– Совершенно верно… Он самый. Забрал под расписку целиком всю историю. Ему, говорит, по делу понадобилось.

Женщина полезла в сейф за распиской. Вынула пачку бумаг и стала листать.

– Вот она… Можете сами убедиться.

Валентин Петрович бросил взгляд. По бумаге разбежались каракули гражданина Уколова. Старший лейтенант помнил почерк Ильи Николаича. Есть о чем доложить начальству. С запросом в госпиталь приходил Уколов. Обращался в архив. Ему там и выдали. Архивист запомнила его по травме на лбу. Рогатый приходил…

– Знаете, – замялся оперативник. – Мне перед прокурором отвечать. Не выдадите ли ксерокопию этого документа. Пусть разбираются меду собой. А я вам уплачу за труды.

Вскоре на руках у Скворцова была ксерокопия с надписью «Верно» и подписью главврача. Именно тот человек приходил в архив, кого подозревают в настоящее время. Осталось сегодня же съездить за ним в племсовхоз и привезти к себе в РОВД. Правда предъявить в качестве обвинения, пока что опять будет нечего. Хищение документа, который фактически ничего не стоит. Подложное требование? Но что это даст, если корысти не усматривается? Можно надавить. Посадить на «Полиграф», если согласится, и допросить с пристрастием. И все? Пожалуй, что так. Убийство Казанцева ему не пришьешь. Даже если алиби у того не будет. Однако побеседовать есть о чем. Валентин Петрович не побрезговал бы осеменителем.

Сел на автобус и почти через час оказался наконец в отделе. Предъявил ксерокопию Дранице. Тот побежал к Лушникову. Собрались все вместе в Овальном кабинете. Притащили неофициальный протокол допроса господина Уколова. Собственной рукой писал, негодяй, будучи полностью уверенным в собственной недосягаемости. И просчитался. Почерк в протоколе и на ксерокопии полностью совпадал. Даже к Люткевичу не ходи.

Однако для полной уверенности решили все-таки пригласить старшего эксперта-криминалиста. Позвонили ему в кабинет: не будет ли капитан любезен зайти на пять секунд. По деликатному вопросу.

Через пять секунд технический специалист оказался в проеме двери. Улыбается. Новый велосипед только что изобрел. Глянул на обе бумаги и тут же заявил. Полная идентичность почерка в обоих текстах. Несмотря на то, что некоторые буквы по-разному написаны. Но это у него врожденное. Привычка такая – писать и так и эдак. Но если выносить письменное заключение, часа два потребуется.

Криминалиста поблагодарили. Нет смысла пока что назначать экспертизу – самого надо бы вначале найти.

– Тогда я пошел, – и капитан выскочил за дверь. Что без него в РОВД делали бы?

Старший опер Драница рассуждал вслух. Не взять негодяя сейчас – он завтра еще что-нибудь натворит. Есть доказательства: в госпитале был, забрал на Казанцева историю болезни; потом Казанцев погиб; еще одно доказательство прямо на лбу помещается – нужно лишь опросить всех его подшефных коров. А если серьезно, то надо ехать в совхоз, задерживать гражданина Уколова, а заодно поговорить с людьми по поводу травмированного лба.

– Сам поеду, – закончил рассуждения Драница. – Со мной Голещихин и Сорокин. Выйдем на связь через дежурную часть, по рации.

Извлек из нагрудной кобуры пистолет. Вынул магазин, передернул затвор и снова поставил на предохранитель. Затем вернул в гнездо магазин.

– Идемте, ребята. Берите оружие и по коням…

Проговорил, папку под мышку и за дверь. Остальные следом. Время не ждет. Как раз на работе застанут Илюшу.

Казанцева сидела за компьютером. Слушала, но не проронила ни слова. С тех пор, как потеряла мужа, стала инертной на службе. Плохо соображает. Ловит себя на мысли о бесполезности работы. И часто вздрагивает. Ничего не осталось после спутника жизни, кроме памяти. Детей нет. Есть только память.

Лушников вышел к себе в кабинет. Порошин отдыхает после суточного дежурства. Тишина в Овальном кабинете. Только столы и пустые стулья говорят о том, что здесь недавно находились люди.

Казанцева готовила новый запрос в Среднюю Азию. Филькина Тамара Борисовна. Чем занималась? Какова причина выезда в Российскую Федерацию? Впрочем, какая может быть причина, если беззастенчиво гнали под зад коленкой Старшего Брата!.. И все-таки надо повторить запрос. И снова потом повторить через неделю. Хоть на один из них, да ответят.

Телефонный звонок заставил ее вздрогнуть. Казанцева подняла трубку и удивилась, взглянув на часы: больше двух часов прошло, как выехали ребята.

– Слушаю…

Говорил Драница. Звонил из совхозной конторы. Три дня прошло, как пропал Уколов. Поехал в город и с концами. Мать в расстроенных чувствах. Осталось поговорить с рабочими, начальством и можно возвращаться на базу.

– Хорошо, – ответила Светлана. – Передам руководству.

И положила трубку. Обычная рутина. Съездили напрасно. Скоро вернутся.

Но прошло опять больше двух часов, прежде чем раздался шум на лестничной клетке. Казалось, кого-то ведут.

Вошли в кабинет. Усталые от дороги. Возбужденные.

– Ни черта не понятно – то ли смылся, то ли…

Драница ухватился за телефон. Торопливо набрал номер.

– У вас пока что?… Как его?… Посмотрите еще раз. Внимательнее, пожалуйста. Палец на левой ноге… Среди неопознанных числится… Так сходите, а я подожду! Работа у вас такая – ходить и считать.

Драница никогда не был застенчивым – будь он хоть перед патологоанатомом, хоть перед академиком.

– Пропустили? Четыре всего?… Оставьте пока за собой. Завтра проведем опознание… – и положил трубку.

В кабинет вошел Лушников. Драница доложил. Уколов из деревни пропал. Три дня, как его не видели. Мать сообщила особую примету: на левой ноге отсутствует мизинец. Младенческая недоразвитость. Сохранился незначительный рудимент. С утра надо организовать опознание. Кажется, труп будет опознан. Но если это Уколов, то какова была его роль в этой истории. Убрали, чтобы не затенял пространство?

Впрочем, до утра еще надо дожить. Мать-старуха обещала с утра подъехать. И если она с точностью опознает Уколова, то опять выйдет, что нитка оборвана. Вторая по счету.

…Как полагали, так и произошло. К середине следующего дня Ли Фу производил в морге опознание. Старуха ревела. Ее было жаль. Однако следователь задал главный вопрос.

– По каким приметам вы признаете в нем труп своего сына?

Старуха перечислила. Все совпало. И основную примету назвала и обрисовала. Пальчик на левой ноге. Почти отсутствовал. С рождения у него так…

Следователь подробно записал. Понятые расписались. Расписалась и несчастная мать. Страшнее не придумать испытания, чем хоронить родителю своего ребенка. Хотя бы и не совсем удачливого. Человек – не блин. Вновь не переделать.

Ким Ли Фу расписался в протоколе последним и тихо объявил:

– Опознание окончено…

Сел в машину и вернулся на базу. Вошел к оперативникам и поделился сведениями. Покойник опознан. Уколов Илья Николаевич.

– Теперь нам не узнать, кто стоял за ним, – тихо сказала Светлана.

– Но давайте еще раз прикинем. – Лушников бороздил ручкой по клочку бумаги. – Конечно, не хотелось бы выпячивать личное, но иначе не выходит. Помните, с чего все начиналось? С моего отца. Казанцев Володя оказался нечаянным свидетелем. И не только им. Он оказался преградой на пути к исполнению преступного замысла. Подвело нас то обстоятельство, что Володя скрыл от полиции нож и не рассказал, как все было на самом деле. Преступник ушел. Нам точно известно, что это был Уколов, хотя официального опознания так и не было произведено. Далее. Этот деятель забирает в госпитале карту стационарного больного, в которой основными для него были лишь сведения о месте жительства Казанцева. После этого Володя сразу же гибнет. Вскоре после этого гибнет и сам Уколов. Вопрос: кому это было надо? Не ему же самому… Приехал в парк «Прибрежный», чтобы поджечь себя в сортире?

Оперативники молча слушали.

– Мы упустили еще один момент, – продолжил Николай. – Уколов нам заявил, что когда ехал в автобусе, у него украли расписку на четыреста тысяч рублей, выданную гражданкой Филькиной, и что он понятия не имеет, как та могла оказаться в госпитале. Но нам-то известно, как было на самом деле. Володя Казанцев вытащил ее из кармана Илюши Уколова. Нужно было лишь соединить все эти нити в одну, чтобы понять. Но мы не смогли. Не могли, исходя из чисто процессуальных соображений. А Уколов к тому времени уже был уверен, что опознать его никто не сможет. Обратите внимание на дату выдачи медицинской карты. В тот день она уже была у него на руках, и оставалось лишь убрать Казанцева. Для этого Уколову очень хотелось оказаться на свободе, которую мы ему и предоставили. Таким образом, вместо полноценного подозреваемого мы имеем теперь лишь его расписку, а также документ, выданный Филькиной. Спрашивается, за какие такие услуги или товары Филькина обязалась выплатить ему огромную сумму денег? Уколов наверняка был уверен в том, что деньги будут ему обязательно выплачены. Он не кажется глупцом. Платежеспособность кредитора казалась ему реальной. Ему могли обещать эту сумму за выполнение каких-либо услуг. Возможно, выплата денег была связана с наступлением каких-либо жизненных обстоятельств. Мы может только догадываться, каких именно…

Лушников чиркнул по листу ручкой.

– У меня есть все основания верить рассказу Казанцева. В госпиталь приходили убить моего отца. С той же целью стреляли с колокольни. Это не совпадения и не простое хулиганство. С этой же целью пытались и меня устранить, используя судью Царапкину. Все эти обстоятельства я изложил на бумаге и собираюсь послать прокурору области, поскольку районный меня не устраивает. Но не это главное. Для нас основное – это раскрыть два тяжких преступления. Определить, кто за этим стоит. Понятно, что Филькину с Уколовым связывали четыреста тысяч рублей. Но кто мне скажет, кто стоит за ней самой?

– «Небесные дали», – хмуро произнес Порошин.

– С чего это ты взял, Молчалин ты наш? – промолвил Драница.

– Они хоронили квазимоду. Между прочим, я вам сразу на это указывал. Для чего это им было надо?! Его все равно схоронили бы! За счет государства… Теперь спросите сами у себя: с какой стати это им понадобилось?

– Из любви к ближнему! – воскликнул Голещихин.

– Ага… Как раз про это – не надо, Володя. Из любви к дальнему – куда ни шло…

У Порошина оказалось свое предположение. Хоронили кого-то своего. И если отказались давать показания, то это еще ни о чем не говорит. Хотя, если разобраться, никто и не отказывался. Ведь сказали же, что благотворительную акцию провели.

Лушников поднял руку:

– И снова мы сходимся к одному. К вопросу о Филькиной. Не кажется ли вам странным, что дорожки опять пересеклись? Стрельба по окнам на даче. Покойник, которого хоронит посторонняя организация, с которой Тамара Борисовна находится в договорных отношениях. Совпадение?

– Вряд ли, – ответил за всех Драница. – Когда совпадает дважды, я начинаю верить. Когда совпадает трижды – я в этом уже убежден. Хотя вера и убеждение для меня это одно и то же. Но что же нам делать? В рамках этих двух уголовных дел вряд ли можно еще что-то придумать, кроме как таскать к себе в кабинет и колоть. Пока не расколются, или пока нас самих не отправят этапом.

Данный вариант никого не устраивал. Вспомогательный аппарат весь давно ориентирован на сбор любой информации. И все бесполезно. Никто до этого не видел ни хромого ни с шишкой на лбу.

– Должен же быть выход из положения, – тихо проговорила Светлана Казанцева. – Мне кажется, нам помогла бы операция… Какая-нибудь игра на уровне старческого маразма.

– Что ты имеешь ввиду? – оживились оперативники.

– Ну, не знаю. Бывает же в фильмах, когда преступника прямо ведут…

– В нашем случае это не поможет, – сказал Лушников. – Это ничего не даст, может лишь спугнуть раньше времени. Открыто мы тоже не можем работать. Мы можем лишь подыгрывать. На том же инструменте…

Лучше бы он вообще ничего не говорил. Из угла раздался всхлип: Казанцева лежала грудью на столе, плечи у нее вздрагивали.

Лушников вскочил. Подошел к ней и остановился.

– Поймаем мы их, Света, – тихо проговорил. – Вот увидишь. Есть соображения. Сейчас сразу же иду к начальнику.

Проговорил и вышел, ничего не сказав о планах на будущее. Оперативники продолжали оставаться на местах. Мелочь в виде заявлений о незначительных преступлениях, которая накопилась в столах, никого не интересовала. Поймать бы действительно тех, кто Светланкиного капитана угрохал, тогда и за мелкоту приняться можно.

Сидели еще примерно час, излагая версию за версией. И как ни вертели, к одному все так и сходилось – вывернется Тамара Борисовна, потому что серьезно зацепиться опять не за что, кроме препарата Тавазепам. В крови у сторожа обнаружили. Оттого сторож и валялся до утра в своей будке. Могли и самого поджечь, да не смогли, потому что бетон кругом. Да и заперто изнутри оказалось. Так что, как ни верти, а еще один труп может со временем образоваться.

– Предупредить бы… – проговорил Драница.

– О чем это ты, Петр Данилович?

– Сесть вместо него, допустим, в будку и сидеть, пока те не придут… – бормотал тот. – Потом пушку в кадык, лапы в браслеты… Сейчас… Возвратится наш шеф – ему и озвучим.

Но прошло еще полчаса, а Лушников не возвращался. Драница сбегал к нему в кабинет, и никого там не нашел, кроме запертой и опечатанной двери.

– Вот это номера, – проговорил, возвращаясь в Овальный кабинет. – Опять его нет на месте, а кабинет опечатан. Может, опять его повязали? И мы еще о чем-то думаем!.. Когда товарищей из-под носа воруют…

Стоит посреди кабинета, ноги циркулем, и словно в театре декламирует. «Свободу Анжеле Девис!..»

Дверь распахнулась. Начальник РОВД собственной персоной.

– А что здесь все сидите? Делать, что ли, нечего?…

Глазами дергает по углам. Словно бы потерял кого-то.

Странно оперативникам сделалось. Был у них непосредственный шеф и куда-то пропал. Высказали новость начальнику. Ждут, что тот удивится. Но тот словно бы не слышит. Развернулся опять к двери и у порога вдруг остановился.

– Начальник, говорите? Лушников, что ли? Так я его в командировку послал – некого больше… А вы отправляйтесь. Один на хозяйстве – остальные в поле. Здесь ничего не высидите. Вперед и с песней. Песня «В путь»…

И вышел, ни слова не сказав о существе командировки. Разве же станешь самого Гнедого расспрашивать? Станет он говорить!

– Послушайте все сюда! – проговорила Казанцева. – «Мозаика» пишет. Объявление! Хотим создать собственную патронажную службу. «Небесные дали»…

Оперативники умолкли.

– Видали, как развернулись. Не стоят на месте, как некоторые… – Глаза у Казанцевой заблестели. – Развиваются. Выходит, что средства у них имеются…

– Так старухи же подыхают, – хмуро подсказал Порошин. – Потому и развиваются… Для того и структуру свою создают, чтобы на поток дело поставить.

Ему как обычно не верили. Слишком грубое предположение. Ничем не подтвержденное. Могут пальцем покрутить у виска в прокуратуре.

Глава 21

Гноевых не хотел с ней разговаривать. Понятное дело, что крокодиловы слезы льет. Прямо утопает вся в воде. Глотает слезы и давиться. И все для того, чтобы поверили Тамаре Борисовне. Она ведь всю душу вкладывала в любимое дело, и вдруг ей указали на дверь. Где же в таком случае справедливость? Нет ее в жизни, а она так надеялась…

– Борис Валентинович, неужели же ничего нельзя больше сделать? – канючит она. – У меня же опыт. Сегодня же подам заявление и рассчитаюсь из этой частной поликлиники – только бы вы меня взяли к себе. Я человек надежный. Справлюсь.

Кандидат медицинских наук оказался неумолим. Извините, было время, теперь на предприятии другие планы. Собственная патронажная служба.

– А вам, – тихо вздохнул, – мы больше не можем доверять. Вы не оправдали надежд, клиента упустили. Мало того, у меня такое впечатление, что вы ходили по лезвию ножа.

– Как то есть по лезвию? – не поняла Филькина.

– Вы склонны к риску и незаконным действиям, – разъяснил ей директор. – Поэтому нам лучше расстаться.

Вот оно как. Просто и незатейливо. А ведь когда-то Тамара была нужна, чтобы бегать задрав хвост по клиентам.

Она с трудом выбралась из глубокого кресла. Кажется, привела все аргументы, согласно которым ее должны были бы оставить на предприятии. Однако шеф привел ей свои. То похороны малопонятной родни, то манипуляции с лекарствами, то судебные тяжбы с полицейскими работниками. Это предприятию ни к чему. Лучше расстаться.

Тамара Борисовна молча распрямилась, прожигая директора тяжелым взглядом, – отольются Бореньке женские слезы. Бегала по району как угорелая кошка, и теперь ее же за ворота.

Кровь ударила в голову – веревки вить из себя не позволит.

– Хорошо тогда, – проговорила многообещающе и сузила глаза. – Тогда я пошла.

Вскинула голову и вышла, словно грациозная лань. И не лань даже. Угнетенная невинность. Душу вкладывала в дело, однако не оценили – на дверь указали.

Спустилась по ступеням с крыльца и оглянулась, ловя взглядом красочную табличку с наименованием учреждения. Выходит, она что-то неправильно поняла, когда слушала инструктаж Решетилова. Вышла, как говорится, за пределы допустимого. Отказались от услуг частной клиники, в которой сама работала, а также и от нее самой, не взяв в собственную службу патронажа. Это ли не плевок…

Весь день провела как на горячих углях. Из рук валилось все, к чему бы ни притронулась. И сильно обрадовалась, увидев за окном одинокую стройную фигуру. Личность слегка клонило кпереди. И возраст у фигуры почтенный. Но как много их связывает, что даже сразу и не вспомнишь. Чуть ли не любовь образовалась когда-то. Два года тому назад, кажись. За окном внизу маячил летчик-истребитель. Пенсию ВВС получил, и теперь не знает, куда потратить. Тысяч восемь отвалило ему государство – вот он и бродит.

Тамара Борисовна приоткрыла створку, высунулась по грудь и радостно кивнула, заметив, что за ней тоже наблюдают. Лушников ответил тем же. Тот еще кобель. Сразу видно, молоденькую ищет себе вдовец.

Филькина еще раз кивнула и призывно махнула рукой. Но дед отрицательно качнул головой: хлеб за брюхом не ходит. Лучше сама спускайся.

Тамара Борисовна собралась в течение нескольких секунд. Здоровенный куш сам плыл к ней в руки. Выходит, случилось что-то у старого селезня, вот он и приплыл. Под защиту любимой женщины.

Выскочила из подъезда и бросилась чуть ли не в объятья. Старик, правда, не торопился. Гордость выдерживал.

– Поздравь меня, – сказала Тамара. – Я безработная, – и стала рассказывать о своих злоключениях. Старалась изо всех сил и, кажется, превзошла себя. Старик опять ее жалел. Понять вот только никак не мог, что значит безработная, если частную поликлинику никто не трогал. Просто отказались от ее услуг в ООО «Небесные дали». Но это вовсе не беда. Стаж-то все равно идет.

Тамара фыркнула. Кому он нужен – стаж, когда нужны деньги.

Лушников стал терять интерес к проблемам бывшей подружки. Тем более что Тамара Борисовна тоже не лыком шита – гадила в свое удовольствие, без зазрения совести и чуть со света не сжила.

– Сома тоже ловить желаю, – проговорил Сергеич. – На родину хочу съездить. Тут рядом совсем, недалеко… Недавно фильм посмотрел в записи. «Участок» называется. Несколько серий. У нас тоже там речка есть. И сом. Грома-а-дный! С усами…

– А я?! – Тамара округлила глаза. – Я тоже рыбачить хочу…

Лушников мельком взглянул ей в глаза. Ну не наглость ли?! Но говорить опять ничего не стал. По всему видно – любит шельму. Хоть такой, хоть эдакой. Сердцу не прикажешь.

– Сынок опять собрался в чужие края. Пока, что в командировке в длительной, а потом, говорит, уеду… На три месяца направили – Чечню охранять от бандитов.

– Кого?

– Говорю, Чечню…

– Серьезно, что ли?…

Тамара отказывалась верить. Взяли и отобрали у отца родную кровиночку. Хоть бы кости там свои сложил, чтобы не мешать чужому счастью.

– А что же ты в гости не приглашаешь? – Упрямство так и перло у Филькиной из груди.

– Не могу, – проговорил Лушников. – Охрану оставил. Собака конвойная. И двое конвойных. Гирин с Уляхиным. И с ними же повариха. Настасья. Еле вырвался.

– Как же ты в деревню собрался, если тебя охраняют?

– Сбегу, – весело сказал Сергеич. – Как сейчас сбежал, так и потом сбегу. Продуктов вот припасу, машину подделаю – и вперед. А можно и без машины.

Тамара соглашалась. Лучше без машины – куда такая обуза. Бензин, керосин, обслуга… Да вдруг еще колесо проколет по дороге.

Лушников внимал доводам, на лету ловил ценные мысли и улыбался. Предвкушая рыбалку. Всю жизнь мечтал. С самых, можно сказать, курсантских годов. Крохотная деревенька. Нагорная Дубровка в Западной Сибири. Всего полста километров от Ушайска. Зато кругом одни дебри. Ни проехать, ни пройти. На вертолете разве что.

Тамара сложила губы трубочкой и раскрыла глаза: надо же, как далеко собрался рыбачить. И не боится один потеряться.

– У меня сотовый телефон теперь, – проговорил «истребитель». – Звони, если соскучишься…

Вынул листок с номером телефона и протянул.

– По всей стране звонить можно, – расхвалился, – сынок специально для меня сделал.

Тамара смотрела на Лушникова и не понимала. Заговариваться стал совсем. То рядом у него деревня. То вдруг в далекой тайге. Так где же на самом деле? Оказалось, в Крестовых Городищах. В том же само месте, где у него дача стоит. Однако недавно дед попал под обстрел и теперь боится в тех местах снова показываться.

– Хулиганье! – проговорил, выразительно глядя. – Пустили пулю из поджига. Пришлось потом самому с ружьем выходить. Одного свалил – другой сам убежал.

– Как же ты мог. – Филькину передернуло. – По живому человеку стрелять…

– А он? В меня пальнул и смыться хотел.

Лушников раздул ноздри. Из-за таких вот и вынужден теперь в городе торчать, выхлопными газами дышать. Каждый подобный вдох ровно вдвое сокращает жизнь. Или втрое.

– Так, может, хоть позвонишь, когда на рыбалку поедешь? – спросила она.

– Куда же я позвоню? У тебя же телефона теперь нету…

– Я, может, тоже куплю себе на днях.

– Вот и звони сама. Думаю, дня через два меня здесь точно не будет. Сома хочу ловить – сил нету никаких, как заразила меня картина. И этот участковый особенно. Который на родину приехал.

Точно. Все перепутал. Филькина жалостливо посмотрела Сергеичу в глаза. Страшные провалы в памяти. Абсолютное невнимание. Нельзя в таком виде одному ходить.

– Женился бы да жил себе с какой-нибудь… – тонко намекнула. – Раз со мной не захотел.

– Увы, Тамара. – Дед поднял кверху нос. – Кроме тебя мне уже никого не надо. Если ты не возражаешь, пойду я. Страдать потихоньку в одиночестве. Звони, как только приобретешь… как ее… мобилу…

Развернулся и зашагал, припадая на обе ноги. Щемит, значит, сердце у человека, если под окнами оказался. Конечно, не в том возрасте, чтобы серенады под окнами петь, но способен поддержать в трудную минуту. Военная пенсия к тому располагает.

Филькина вернулась домой, сняла куртку и села перед зеркалом. Чем не красавица. И сексуальна, говорят. Но нет в жизни счастья. Хотя бы с тем же дедом. Приехал сынок, и все напрочь исковеркал. А ведь она тоже достойна лучшей доли. В детстве мечтала о принце в золотой короне. На деле оказались одни алкоголики.

Лушников не выходил из головы. Собирается ловить сома. Дурак. Какие теперь сомы, когда в прудах одни лягушки квакают, тараща глаза от натуги. А ведь там действительно имеется речка. В Волгу впадает. Кругом густая лесистая местность. Речка глубокая, омут на омуте – вот его и потянуло. Прошлым летом не раз ночевали на даче, и Лушников словом не обмолвился, что родом из той самой деревни, которая рядом стоит. Значит, не приходилось.

Она встала и подошла к шкафу. Вынула дочерин сотовый телефон с зарядным устройством. Потом достала из сумочки записную книжку и стала набирать номер.

– Алле. Нотариус? Хотелось узнать, не отменено ли завещание?

Ее успокоили. Завещание до сих пор в силе.

Следующим был звонок Лушникову. Дыхание у Тамары было глубоким. В самую трубку.

– Саша… Я тут подумала и решила, что не могу без тебя. Может, простишь меня? Просто так? Возьми и прости, как прощают только очень щедрые люди…

В самую точку попала. В тот самый момент, когда никто не мешал. Опять ей везло.

– Тамара, – промямлил Сергеич. – Ты же знаешь, кто ты для меня на самом деле. И если бы не обстоятельства…

– Какие? Разве же не ясно, что мы сами их для себя создаем, будто из глины вылепливаем?… Конечно, это опять всего лишь наши мечты. Но мечты не сбываются сами по себе – их надо догонять.

Проговорила и удивилась. В ней неожиданно проснулся философ.

– Если решишься ехать, то дай знать. Я непременно с тобой. Хочу все бросить и начать новую жизнь. С нуля.

– Хорошо, но смотри! Чтобы никому! – пробурчал Лушников и отключился. Пошел принимать те самые таблетки, сказал, которые остались от Тамары.

А к вечеру Александр Сергеевич снова пропал из дома. Вышел на пять минут прогуляться и где-то запропастился. Шум подняли опять те же Гирины. Уляхин Николай подключился к ним на более позднем этапе. Часа через два, когда те окончательно выдохлись. Уляхин пришел, уселся на скамью у ворот рядом с супругами Гириными и стал громко костерить человеческого самца за половую невоздержанность. Того самого, которого Адамом зовут.

Народ шел мимо и удивлялся. Некоторые останавливались. Молва моментально разнеслась по округе. Опять, кажись, понесло дядю Саню Лушникова. В родные края на дачу собрался. Сома ловить. Именно только его. В Крестовые Городищи. Собрал припас и тихонько смылся. Ничему не научила человека жизнь. Сома ему подавай. Как бы сам на корм не ушел к усатому…

Народ жалел старика. Ополоумел, выходит. На улице без фуфайки не обойтись, а этого понесло. Была бы Ирина жива – разве же она ему позволила бы. Надо идти к его молодой жене и хоть той рассказать. Говорят, живет в общежитии не так далеко.

И ближе к ночи, как раз после бразильского «Клона» собрались трое старушек и зашагали асфальтовой тропинкой.

Пришли, позвонили в дверь. Тамара вышла, заспанная. Выслушала сообщение и вновь развернулась к двери.

– Какое мне дело теперь до него, – хрипнула голосом. – Чо хочет, то пусть и делает. Нашли тоже ровесницу…

И скрылась за дверью.

Женщины качнули головами и развернулись. Среди них была и Гирина Настасья.

– Видали штуку? Словно бы он ей никто…

Пришли к дому.

– Придется опять караулить квартиру, – произнесла Анастасия. – Как будто у нас своих дел нету…

Постояли с часок, удивляясь и ругая одинокого бездумного человека, и разошлись. Наверно так и должно быть у одиноких. Через пень колоду…

Глава 22

Александр Сергеевич жил на даче четвертый день.

– Никому я не нужен, – жаловался он соседям. – Сын уехал в командировку. Гражданская жена, с которой жил до этого, тоже бросила. Знать не хочет. А все из-за чего? Из-за квартиры. Я ведь все подписал ей. Казалось бы, что еще надо человеку!..

Соседи кивают, повиснув на городьбе.

– В меня же здесь стреляли, – вдруг вспоминает Лушников. – С улицы из пистолета. А может, из пугача из какого. До сих пор по судам таскают, потому что пришлось с ружьем отбиваться…

Народ снисходительно слушает, но по глазам видно – никто не верит. Слишком уж экзотический случай. Сам еле ходит – об воздух держится, а послушать, так у него чуть не война была в начале апреля. Хотя дырка все же в стекле виднеется. Аккуратная. Словно из рогатки камушком пробили.

Лушников бродит по саду, косясь в сторону колокольни. Точно известно, что двери забиты на толстые гвозди. Но где гарантия, что их снова не вытащили. Залезут опять и пальнут по седому котелку.

Но тихо вроде в той стороне. Да и народ теперь живет кругом. Понаехало всяких. И хромых и кривых. Роются. Носы морозят на ветру. Смотрят слезящимися глазами и планы на урожаи строят. Когда лучшим вариантом было бы совсем другое: засеять весь участок газонной травой и ходить по ней до самой осени босиком. А помидоры с огурцами в магазине купить.

В обед явился из города господин Уляхин. Вылупил глаза и давай прилюдно ругаться, чтобы, дескать, ехал домой. Лушников больше молчал. На конституцию больше напирал. Где хочет, там и живет. И с кем хочет. Остальные ему не указ. Жаль, не едет к нему Тамара Борисовна, а то бы они сообразили вечерком на двоих. Танцы под луной и под шашлыки с водочкой. Тамару снова взяли к себе на работу. Так что некогда ей разъезжаться теперь.

Ничего не добился подполковник НКВД. Плюнул и уехал назад. Все с той же сумкой в руках. Продуктов оставил придурку и назад покатил. Все-таки вместе когда-то учились. Разве же бросишь одинокого.

Лушников проводил товарища до самой остановки, посадил в автобус и стал возвращаться. Дачи стоят на возвышенности. Кругом лес. Но если подняться на крышу – город Волгошуйск виднеется. Напрямую – километров десять всего. Оттого и связь по сотовому телефону превосходная. Александр Сергеевич периодически включает сотовый телефон на подзарядку. Вдруг Тамара надумает поговорить, а до него не дозвониться.

Завернул за угол и вздрогнул, услышав в кармане торопливый трезвон.

– Шура. Ну, как ты?

– Да живой пока что… Хожу.

Говорила Филькина. Накануне обещалась приехать, но опять у нее что-то срывается. Однако Сергеич должен надеяться, потому что не сегодня, так завтра обязательно. Проговорила и снова в отключку. Ни здравствуй, ни прощай.

Сергеич опустил телефон в карман и двинул к даче. Солнце опускалось за Волгу, наливаясь кровью. Должно быть, к ветру и еще большему холоду. А дров на даче осталось полтора полена. Придется опять обогреватель включать. Вошел внутрь и прикрыл за собой дверь. Потом поднялся на мансарду, снял с гвоздя потертый бинокль и стал смотреть в сторону церкви. С другой половины дома, не выходя из темного угла.

Тишина внутри. На улице тоже ничего не слышно. Лишь лай отдаленный раздается. Наверняка народ думает: один себе живет, никого не боится. А ведь все не так. Боится. Жизнь у него тоже одна. И прожить ее хочется до конца.

Быстро темнеет весной. Народ, что приезжал с утра, последними автобусами уехал. Опять та же пустынность, что и вчера была, и позавчера… Недолго ему уже осталось. Всему бывает конец.

Вновь бросил бинокль к глазам, прежде чем уйти вниз. Поужинает, потом поднимется и включит свет. Потом опять спустится вниз и будет долго еще сидеть внизу, глядя в сумерках из темного окна.

Хотел опустить бинокль, но задержался – фигура на колокольне мелькнула в проеме. Присмотрелся: локоть торчит из-за косяка. В темной одежде. Ошибки нет никакой. Наконец-то!

– Может, ты тоже видишь? – проговорил Сергеич.

– Вижу, – тихо донеслось с чердачка.

Под самой крышей мансарды вдоль конька оставлено треугольчатое помещение. Снизу под ним сам потолок. С боков крыша. С торцов забрано досками. Одна из досок слегка отведена в строну – ветром словно бы оторвало. Или гвоздь пожалели, когда прибивали.

– Будем ждать, – донеслось сверху. – Ляг в углу за трубой и молчи…

Сергеич подчинился. Кинул на пол матрас и сел, бороздя взглядом пространство. Неужели опять по его душу пожаловали. Это как насолить надо кому-то, чтобы за тобой беспрестанно охотились. Может, действительно, эхо необъявленной войны?

Зашуршала рация. Для чего только взяли с собой. Если один шорох от нее.

– Виктор, слышишь меня?… Кажется, кто-то там появился. Будем ждать. Через полчаса начинаем. Ровно в девять…

На чердаке лежал сын Сергеича. Четвертые сутки кряду. И еще двое томились – в пустующем домике рядом с церковью. Сергеич был вынужден согласиться на предложение. Хуже нет, когда тебя самого ведут. Лучше уж тебе руководить событием. Надо лишь подойти вдоль стены к выключателю и нажать кнопку. У окна в ту же секунду будет высвечиваться фигура мужчины. С улицы не видно, кто там сидит за тюлевой занавеской. Все рассчитано. У Николая оружие. Снайперская винтовка Драгунова. У него и документ оказался соответствующий – снайперскую подготовку прошел на острове.

– Давай, папаня, – скомандовал сверху сын. – И сразу уползай книзу.

Сергеич скользнул вдоль стены. Нажал выключатель и поспешно шагнул на лестницу – внизу стены толще. Только бы сын под огонь не попал. Лушников просился сам лечь вместо него, но тот не согласился. Тебе, сказал, в микроскоп смотреть, а не в оптический прицел.

Скрепя сердце пришлось согласиться.

Сергеич стоял на лестнице. Спустился на две ступени вниз и смотрел через открытую дверь в пространство мансарды, видя лишь противоположную стену.

– Ложись! – раздалось сверху.

Почти сразу же стеклянная пыль мелькнула из-за двери от окна, ударив в сидящего на стуле «человека», а от реки донесся ослабленный расстоянием хлопок выстрела. Почти не слышимый. Так звенят испорченные глушители. И в ту же секунду на чердаке тяжело ударило, и сквозь щели посыпалась пыль.

Со стороны церкви опять хлопнуло, чиркнув где-то выше. По чердаку. Вероятно, засекли огневую точку. Сын почем-то больше не стрелял. Сергеич кинулся кверху. Манекен лежал с перебитой головой. Клочья ваты торчали в разные стороны. Вскочил на приставленную к стене лестницу, отворил узкий люк и нырнул в узкое и душное пространство.

– Где ты, Коля?…

Сын молчит. Лежит на спине, запрокинув голову, в стороне от винтовки. Откатился в бок.

– Коля…

– Сделай снайпера, папа…

Сергеич опустился рядом. Поднял винтовку, припадая к прицелу, и стал торопливо искать мишень. Как когда-то на полигоне. Вместо нее на колокольне сидел человек. Виднелась лишь голова. На лице опять та же маска. Рядом винтовка с набалдашником.

– Бей левее, перекрестьем в плечо, – проговорил сын.

Отец не стал переспрашивать, почему так, а не иначе. Положил перекрестье точно в подоконник – туда, где должно было бы быть именно левое плечо, и поймал мягкий спусковой крючок. Выбрал слабину и задержал дыхание. И даже не понял, что выстрелил. Только увидел, как «мишень» скрылась за подоконником.

Конечно, виновата в том была пуля. Человек лежал на колокольне и больше не поднимался. С боков к церкви приближались двое оперативников в штатском, скрываясь за домиками. Они поглядывали вверх, целясь из автоматов.

Сергеич вскочил на ноги, уцепился в тело сына и подтащил к люку. В темноте не видно, куда его ранило. Черная куртка под ним разбухла. Он мычал, пытаясь, что-то сказать еще.

– Сейчас, – торопился отец. – Мы вместе… Помоги только мне спуститься… Давай. Я первый, а ты за мной. Время, сынок! Напрягись!

Нырнул ногами вперед, закрепился на лестнице и подхватил на себя сына.

В голове поплыли круги. Сын лежал на спине у отца. Только бы не соскользнул вниз.

Сергеич осторожно перебирал ногами. Достиг пола и тут же повалился под тяжестью, но не уронил. Как раз на кровать угодил. С трудом выскользнул из-под тела и стал срывать одежду. Рубаху второпях разорвал – пуговицы летели по сторонам. С трудом снял сырой рукав.

Пуля угодила в плечо, прошла навылет. Кровь торопилась истечь из слабого тела – хоть пробкой затыкай. Сергеич схватил со стола аптечку, вынул тюбик с иглой, снял предохранительный колпачок и воткнул сыну в ягодицу. Потом выдавил содержимое. Все без остатка. Противошоковое. Затем ввел препарат для свертывания крови. Он точно знал его название. Лишь после этого уцепился за бинт. Сорвал упаковку и стал мотать через подмышечную впадину. Марлевая повязка не хотела держаться. Сползала. Содрал с сына остатки рубахи. Торопливо кинул бинт под обеими подмышками, завязал на груди, после этого стал закрывать рану, вращая упаковку вокруг плеча. Оборот. Нырок под петлю, оборот вокруг марлевого жгута, подтянул и к спине. И там тоже самое. Упаковка под марлевый жгут, снова оборот вокруг марли, чтобы не скатывалось, и в обратную сторону. Только так можно закрепить повязку. Только так она не сползет. Это было нечто, напоминающее повязку «чепчик», накладываемую на голову, с двумя лямками до подбородка. Бинт быстро кончился. Порвал вторую упаковку и стал мотать крест накрест, временами закрепляясь петлей за жгут. Израсходовал и вторую упаковку. Уцепился за лейкопластырь и, открывая куски липкой материи, закрепил бинт по краям. Кажется все. Потеря крови. Лицо бледное. Сколько же сын потерял крови?

Боже! Сергеич вздрогнул. До сих пор не вызвал скорую. Выхватил телефон и набрал 03.

– Огнестрельное ранение… Дачный участок в районе села Городищи… Раненый Лушников, год рождения… Вызвал отец…

Диктовал данные. Всем нужны почему-то в первую очередь сведения о больном, а не о месте его нахождения. Вот она, система. Насквозь административная.

С трудом дождался, пока ему не ответят, что выезжают. Отключился и снова набрал номер. Теперь звонил в дежурную часть Заволжского РОВД. Им быстрее приехать, чем сельским. Тем более что свои сотрудники там действуют, не чужие. Ответил начальник РОВД Гаевой. И тут же сказал, что выезжает лично.

Скорая и полиция прибыли в одно и то же время. Гаевой вбежал в дом и кинулся к сыну. Медики хмурились, отстраняя руками посторонних.

– Дайте исполнить профессиональный долг…

Быстро измерили давление. Воткнули в вену иглу с длинным шлангом и подняли кверху емкость.

– Что-нибудь применяли? – спросил доктор.

Сергеич показал тюбики. Врач понимающе качнул головой. Правильно сделали, потому что вовремя. И повязка вполне нормальная.

Сына положили на носилки. Двое сотрудников подхватили их и понесли к выходу. Медсестра торопилась рядом, стараясь держать капельницу выше тела.

– Я с вами!

Сергеич метнулся следом.

– Вам надо остаться, – потребовал Гаевой…

– Алексей Иванович…

Тот не хотел понимать.

– Это же мой сын…

Подполковник оказался неумолим:

– Раненому могут помочь только врачи. Не надо им мешать. Расскажите нам, что здесь случилось…

Рация в машине громко пропищала, и голос торопливо сообщил.

– Церковь оцеплена – что будем делать?

– Ждать! – крикнул подполковник, обернувшись к Дранице. – Передай им… без меня не начинать.

Сергеич торопливо рассказывал, как было дело. Скорее всего, снайпер понял, что за ним наблюдают. Николай тоже стрелял, но не попал. Вероятно, винтовка оказалась непристреляна.

– Понятно… Будьте на месте. – Гаевой торопился. – Не следует вам туда пока что ходить. Мы вас позовем позже. Возможно, там будет бой. Нам еще не известно, сколько там на самом деле человек. Возможно, там целая банда…

Проговорил и прыгнул в «Волгу». Остальные сели в «Уазик» Драницы. Хлопнули дверями и поехали вдоль линии, разрывая темноту фарами. Как быстро стемнело. А ведь когда возникла перестрелка, было еще светло.

Сергеич вошел в дом и поднялся на второй этаж. Снова взял в руки бинокль и стал наблюдать в сумерках за строением. Когда-то давно в эту церковь ходили молиться. Сергеич не помнил. Этого не было на его веку. Церковь к тому времени, когда он стал себя помнить, уже была закрыта. Крепкое кирпичное здание отдали вначале под склад, потом и вовсе о нем позабыли, и здание стало ветшать. Стальную крышу со временем истрепало ветром, а на сырой стене проросло деревце неизвестной породы.

В бинокль почти ничего не видно. Вспышки фонарей. Людские фигурки. Только бы сын выкарабкался у Сергеича. И только бы это у него было в последний раз.

Сергеич с фонарем поднялся на чердак и, ухватив рукой винтовку, стал пятиться назад, не распрямляясь. Узко в помещении. Доски ощетинились гвоздями.

Лушников сунул ладонь под ворот рубахи – почему-то саднило загривок, и провел по мокрому телу. Вынул ладонь – вся в крови тоже. Значит, на гвоздь наткнулся. Некогда замечать было.

С биноклем на ремешке и винтовкой в руках спустился на первый этаж, вышел на улицу. Затворил дверь на замок и пошел вкруговую к храму. Все равно ему не откажут. И в лоб не стукнут. У него все-таки сын сегодня пострадал – должны понимать. Цезарь прыгал рядом, поскуливая, и словно бы тоже торопил.

Обошел сады с северной стороны и вышел на проселочную дорогу. Справа лес и река. Слева сады. Вдалеке колокольня маячит. Гаевой так торопился, что даже не спросил про винтовку. И другие никто не спросили. Выбило у всех из памяти.

Лушников подошел к пустынному перекрестку. Остановился. Потом сошел с дороги и сел у обочины в траву. От бугра тянуло холодом, и он снова встал. Не сезон валяться пока что. Приблизил винтовку к глазам: так и не поставил оружие на предохранитель. А ведь военным был человеком когда-то.

Глубоко вздохнул и пошел в сторону реки. Сошел с дороги на тропку и вскоре, виляя меж деревьев, вновь оказался на опушке. Метрах в ста от строения. Приземистая сосна все так же стоит впереди, раскинув темные сучья.

Сергеич подошел к дереву и положил в развилку ствол оружия. Словно бы специально для стрельбы приспособлено место. Прильнул к окуляру. Видно как на ладони, хотя и темно. Народ застыл вокруг. Машины стоят по углам. Лица белеют в кустарниках. Однако внутрь входить никто не торопится. Нарваться можно либо на пулю, либо на растяжку.

Стены. Деревцо на стене. Над самым входом. Дверей с боку не видно. Возможно, они изнутри прикрыты и даже заперты. Зато видно все здание. С углами и выступами.

С углами и выступами. Сергеич внимательно присмотрелся. Казаться в последнее время стало. Рябь в глазах после проклятых лекарств. И с этим поделать нельзя ничего. Физические законы. Рождаются дети. Крутится земля.

Ни хрена ему не показалось. Повел прицелов влево и тут увидел на уровне карниза неясный силуэт. Кто-то двигался к углу от купольного перекрытия. Лежа и очень медленно. В черной одежде и шапочке, закрывающей лицо. Голова поднялась, и Сергеич понял, что это маска. С узкой щелью для обоих глаз. Та самая, которая недавно смотрела в его сторону с колокольни.

У Лушникова взмокла спина. Улита ползла в правильном направлении – здесь образовывался угол, так что со стороны входа, если смотреть вдоль стены, ничего не видно.

Церковь – своеобразное сооружение, со множеством внешних углов и перепадов поверхностей, так что этот, что прилип к карнизу, рассчитал верно. Только до этих вот не доходит пока что. Собрались кучами и токуют, словно бы глухари.

– Очнитесь, мужики, – зашептал Сергеич. – Что вы делаете!..

Поздно взывать к совести. От карниза торопливой змеей юркнула книзу веревка. Туда, где сплошные заросли бузины и мелкого сосняка. Где годами некошеная трава.

Набрать бы номер Гаевого, узнать бы – может, послал кого наверх, и это его человек ползает наверху. Но Улита уже прилипла к веревке. На руках толстые рукавицы. Секунда – и она скользнет книзу. Еще секунда – ищи ветра в поле. Поздно звонить и вести разговоры. Да и с какой стати полиция станет ползать по крышам с прорезями для глаз.

Улита медленно разворачивается ногами к краю. Фигура гибкая. Стоит на четвереньках. Наверняка боится, что железо вот-вот хрустнет под тяжестью. Но, видать, не хрустит, раз эти не шевелятся. И, выходит, промазал Александр Сергеевич, когда стрелял с чердака.

Короткая винтовка предусмотрительно заброшена за спину. Чтобы не мешала при спуске. Черный глушитель, словно полено, маячит у головы. Не ошибся, Сергеич.

Лушников уже почти не дышал, когда палец нажал на крючок. Но выстрела не последовало. Старый перец! С предохранителя снять забыл! Убрал предохранитель и снова нажал. В плечо сильно ударило. Улита дернулась, как на раскаленной сковороде, потянула с себя винтовку и опрокинулась на крышу спиной.

Сергеич терял время, однако не торопился. Сделал поправку и стал долбить по крыше. Пока не прекратилось шевеление на карнизе. Улита обмякла. Ноги в ботинках сорвались с покатого края и свисли. Винтовка скользнула книзу, зацепившись ремнем на водосточном желобе. Игра окончена.

У церкви внизу все валялись в зарослях. Гремят затворы. Ревет рация. Самое время звонить. Сергеич вынул мобильник.

– Алексей Иванович!.. Это Лушников беспокоит… Тело лежит на карнизе. Наблюдаю за ним. Нахожусь у опушки леса. Ориентир – низкорослая разлапистая сосна. Полагаю, нет необходимости ждать утра.

– Дверь изнутри заперта… – ответил Гаевой. – Поджидаем саперов.

– Понятно. Я ухожу с точки и скоро буду…

Еще раз взглянул в прицел на карниз. Метнул взгляд вдоль по крыше. Никого больше там не видно, кроме распростертого трупа. Только темные ржавые купола. Снял винтовку из развилки и пошел в обход. Лесом. Стараясь выйти в сторону паперти – к основному входу. Издали несколько раз просигналил фонарем. Приблизился. Подошел к Гаевому и протянул винтовку.

– Там, – махнул рукой. – Ноги свесил с карниза…

Начальник РОВД подозвал Драницу.

– Обойдите вокруг… Посмотрите там.

– А внутрь можно войти с другой стороны, – продолжил Сергеич. – С боковой. Помню, дверь там едва держалась…

Проговорил и двинулся первым. Некогда ему рассуждать.

Гаевой следом за ним. Подошли. Тронули кованную дверь – ходит на петлях. Махнули из темноты водителю. Подогнали машину и зацепили тросом внушительную ручку. «Уазик» на пониженной передаче натянул трос.

Внутри у косяка что-то отчетливо хрустнуло. Дверь отворилась. Порошин и Голещихин, в бронежилетах и с автоматами, шагнули внутрь, сразу же спрятавшись за косяками. Остальные стояли по углам, под решетчатыми окнами. Огонь мог внезапно скосить каждого.

Но пусто кругом в церкви.

Голещихин с Порошиным подошли к главному входу. Выдвинули кованный шпингалет и отворили обе створки дверей.

Еще пятеро сотрудников вошли внутрь, свернули с паперти в боковую дверь и стали подниматься по лестнице на чердак. Затем поднялись на колокольню. Пусто кругом.

Перелезли через подоконники и ступили на грохочущую кровлю, шагая по коньку, самой вершиной. Приблизились к центральному куполу и тут увидели внизу человека. Лежит, свесив ноги, странным образом прилипнув на самом краю.

Голещихин спустился книзу. Осмотрел в свете фонаря. Голова вроде цела, грудь тоже. На человеке темная одежда. Куртка, брюки и черная вязаная шапочка, закрывающая лицо. Продолговатая прорезь для глаз.

– Пульс, Володя, пощупай, – подсказал сверху Порошин.

Пульс на руке не прощупывался. Глаза закрыты. Дыхания нет. Но это может быть ошибкой. Уцепился за маску, стянул целиком с лица и даже присвистнул. Порошин двигался сверху.

– Чо ты, Володя?…

– А ничо, Леонид Степаныч. Смотри сам…

Пощупал шейную артерию и распрямился.

– Старые знакомые, кажись…

Порошин опустился ниже. Развернулся и посветил фонарем. И хмыкнул, удивляясь. Светловолосая медсестра. Заблудший одноклеточный организм, который наждался в сострадании.

– Куда ж тебя занесло…

– Не трогай ничего. – Голещихин ступил кверху. – И смотри, чтобы не свалилась. А я пойду, крикну им, чтобы эксперт поднимался с аппаратурой. Надо же… – Он не верил глазам. – Нашла себе смерть в таком месте…

Выбрался коньком к колокольне, перебрался внутрь, а затем свесился с подоконника и крикнул вниз.

– Эксперта сюда пошлите! Где там Люткевич бродит?!

Потом обернулся к остальным, что стояли тут же рядом.

– Ступайте книзу. Чердак еще заодно осмотрите. Да этот пусть видеокамеру не забудет. И еще… О главном забыл. Понятых притащите.

Ребята напряглись. Оттуда здесь понятые!

– Сторожей позабыли?! Вот вам и понятые. Бегом, ребята… Время не ждет. И доложите Гнедому… Гаевому то есть…

Участники операции сошлись у машин. Закурили. Хорошо, что все так закончилось. Дед, что рядом с Гнедым стоит, постарался за всех.

Подполковнику о чем-то прошептали на ухо. Гаевой кивнул и боком снова двинул ко входу. Потихоньку. Незаметно. Вроде как и не собирается идти наверх и смотреть. Ступил на крыльцо и тут понял, что не ускользнуть ему от Лушникова. Промолчал. Стал подниматься, соображая: увидит, кто там лежит, и брякнется сверху.

Поднялись. На колокольне тянет ветром. Стоят оперативники. На видео снимают. Подошел Голещихин. Взял Александра Сергеевича под локоть и произнес:

– Нельзя вам туда…

Лушников понимающе кивнул. Скользнул взглядом в проем и стал спускаться. Зря только поднимался.

Примерно через час, после того как в присутствии понятых был составлен протокол осмотра, труп снайпера с трудом перетащили к колокольне. Затем, обернув куском брезента, спустили вниз. Положили у входа на траву. Брезент с лица слетел. На лице так и застыло выражение проворства. Филькина по-прежнему куда-то стремилась.

Лушников наконец увидел ее. Тамара Борисовна. Бывший летчик-истребитель качал головой. Никогда не думал встретить ее именно здесь. Кого угодно, но только не ее. Четко исполнял просьбу сына – ходил и распускал слух, что собирается ехать ловить сома. Надеялся увидеть кого угодно, но даже краем сознания не думал, что клюнет такая рыба.

– Странно, – бормотал он. – Снайперская винтовка. Маска с прорезью. Откуда у нее все это? Веревка… Это же надо уметь. А ведь она слабая женщина…

Ад кромешный на сердце. Александр Сергеевич отошел. Вынул сотовый телефон и стал звонить в скорую помощь.

– Куда был доставлен Лушников?… Отец беспокоит.

Ему ответили. В ЦГБ. В хирургическое отделение.

Сергеич набрал номер. Ждал, пока трубку не взяли.

– Больной жив, – ответили ему. – Операция продолжается. Все зависит от его выносливости. Утром понадобится кровь… Для переливания…

Гаевой стоял рядом и слышал разговор.

– Соберем утром отдел, – тихо произнес. – Думаю, найдется сходная группа… Вашу дачу тоже придется осматривать, Александр Сергеевич. Требование закона…

Лушников не возражал. Понятное для него это дело. Тем более что там до сих пор лужа крови и стреляные гильзы валяются.

– Эх, Тамара! – Он вновь мотнул головой. – Выходит, ты у нас не только сестра медицинская, но и снайпер. Кто же ты на самом деле? Может, ты…

Он не закончил. В груди у него вздрогнуло, губы искривились, и глаза заблестели.

Гаевой обнял его одной рукой и повел к своей машине.

– Брось, Сергеич. Я говорил с хирургом – обещали принять все меры… Важные органы не задеты.

– Ничего… Ничего… – бормотал летчик. – Сейчас пройдет. Вот она, жизнь, подполковник… Прямо сплошная казнь… Что же вы дальше намерены делать, Алексей Иванович?

Подполковник открыл заднюю дверцу машины.

– Поднимем архивы, – ответил. – Проверим по месту работы. Есть ряд вопросов, которые нужно срочно решить…

Дождался, когда Сергеич сядет к нему. Закрыл дверь и вновь отошел, оставив того одного. Лушников откинулся на спинку сиденья, вытянул ноги. Хоть бы ночь скорее проходила.

«Нашла, что искала…» – вдруг подумал отстраненно.

Он хорошо помнил последнюю встречу. Тамара сверкнула глазами, услышав о его планах. Тогда он не придал значения этому блеску. Теперь понятно, отчего так сияли глаза. Узы крови ее не связывают. При случае и она может удрать штуку. Она была абсолютно уверена, что случай наступил – сына черт в командировку унес. Пока этот ушами хлопает, она и сделает.

Ум за разум заходит.

Со старика взять больше нечего, кроме его недвижимости. Это единственное, которое на что-то годится.

Вновь покосился в сторону скорбного свертка на траве. Не напрасно сын говорил – филигранная работа требуется, чтобы такую мразь изловить. Кто же мог предвидеть, что все так и случится. Установил лишь то, что отца поили наркотическим веществом «Тавазепам». Вызывает потерю памяти, беспокойство, паранойю. А ведь Сергеич так верил ей. Одному ему известно, как…

Глава 23

К оперативникам в «Овальный кабинет» временами заходили сотрудники. Казанцева отвечала одно и то же. Ранен. Лежит в реанимации. Для переливания требуется кровь.

Сама рано утром ездила в ЦГБ и сдала там свою норму, так как группа крови оказалась одинаковой. Хотела навестить Николая, но ей не позволили. Какие могут быть свидания, когда человек ничего не соображает – пластом лежит.

Казанцев Володя тоже лежал, когда потерял ногу.

Коллеги интересовались результатом полицейской операции, качали головами и снова уходили. Не верилось, что стрелком оказалась обычная женщина.

– Где же она винтовку взяла?! – говорили одни.

– Разве ж это теперь проблема, – отвечали другие. – Может, у нее мужик воевал и прихватил с собой.

– И что теперь делать? – спрашивали третьи. – Неужели же так и оставить? Наверняка у нее есть сообщники. Смотрят со стороны и радуются.

– Да уж точно не горюют…

С утра во всех местных СМИ прошла информация «о бандитке со снайперской винтовкой…» По версии СМИ получалось, что женщина, потерявшая веру в добро и справедливость, взяла в руки оружие. Информация была явно заказной. СМИ могли получить ее из любых рук, в том числе от прокурора. О тяжело раненом сотруднике полиции говорилось вскользь. Получил ранение. Находится на излечении в ЦГБ.

Обо всем рассказали. Даже о том, что в течение длительного времени между полиционером и погибшей якобы существовали неприязненные отношения.

Казанцева слушала радио, читала газеты. Оказывается, совсем немного требуется, чтобы опорочить человека. При наличии финансов необходимо лишь сильно этого захотеть.

Гаевой, вероятно, тоже читал газеты и слушал радио. Вбежал в Овальный кабинет.

– Где все?

Потом вспомнил. Сам же отпустил их под утро – измотались парни.

– Читала? Парашу по кругу пустили…

Подполковника слегка трясло.

– И что теперь делать? – спросил он.

– Как обычно. Анализировать. Кому-то выгодно представить все именно так… Но нам-то известно, что неприязнь здесь не при чем. В основе лежала корысть.

Казанцева задумалась, потом вновь продолжила:

– Выходит, основанная структура оказалась нетронутой. Кому-то хочется, чтобы все поверили в эти бредни. Я тут сидела эти дни, перебирала события и вот к чему я пришла. Есть кто-то, кто очень жесток. И мне кажется, что далеко ходить не надо. Ответ лежит на поверхности. Филькина работала в частной клинике. Надо посмотреть, чем это учреждение занимается.

Гаевой хмыкнул.

– И что это даст?

– Дело в том, что Лушников планировал мероприятия, но все так и повисло в связи с последними событиями.

– Понятно. Будем разрабатывать клинику. И этих нет никого – хоть самому отправляйся.

Начальник РОВД сел за свободный стол, обнял лицо ладонями. Вторые сутки торчит на ногах. Утром отдохнуть бы тоже, но не вышло. Занялся отбором доноров. Потом отвечал на звонки сверху, долго и нудно говорил с прокурором Зудиловым – тот грозил проверкой. Как ни верти, а четыре убийства, и они не раскрыты до сих пор. А именно: убийство в собственной квартире пожилой четы – Пирожкова и Шиловой, затем Казанцева и чуть позже Уколова. Трупы последних сильно обожжены. Скорее всего, с целью придать им статус неопознанных. Лишь совершенная случайность позволила их опознать.

Если послать в поликлинику Казанцеву, но та может упасть среди дороги – кровь тоже сдавала. Домой бы идти ей, но сидит у компьютера. Следы ищет.

В голове шум и немота. Покой нам только снится. Подполковник вздрогнул, когда дверь хрустнула. Драница. Следом вошли Порошин, Голещихин и Скворцов. Лица мятые.

Гаевой оживился.

– Петр Данилович. Что ты об этом думаешь? Есть соображения?… Нет?… Продолжайте разрабатывать Филькину, хоть ее нет в живых… По месту работы и жительства. Агентов напрячь… Старика Лушникова расспросите.

– На квартиру претендовала…

– Ну, допустим, это понятно. А те двое, которых в квартире нашли? Огнестрела два пожилых?… Кто у нас по ним проходил?…

– Благотворительная организация. Юридическое лицо…

Гаевой подскочил, словно ужаленный.

– Ага! Благотворительная… Смотря для кого! Как их зовут-то?!.. Напомните мне!

– «Небесные дали».

– Вот! Я так и знал! Вертится на уме название! А вам не кажется, что название у них вызывающее?! Словно в душу хотят наплевать?

Оперативники молча хмурились.

– Кто они вообще такие, чтобы так себя называть?! – восклицал Гаевой. – И при чем здесь благотворительность, если эти господа существуют только за счет того, что клиенты регулярно мрут?! А?… Что?!.. Упустили момент?!.. А ведь я говорил… что надо бы их проверить… – Он понизил голос. – Дед Лушников тоже упоминал, что эта Филькина и эти самые «Дали» каким-то образом связаны.

Он поднялся и подошел к двери.

– Пойду, анальгину съем. А вы тут подумайте. Может быть, в этом что-то есть… А может, и нет.

И вышел, оставив одних.

– Действительно, – проговорил Драница. – Сходить надо в эту частную поликлинику, где она работала. Кто пойдет?

Оперативники молчали.

– Скворцов хочет?… – сделал вывод Драница. – Давай, Валентин. Слетай. У тебя быстро получается. Ты у нас легкий на ногу. Узнай, какую функцию она там выполняла. Попутно установи, в каких отношениях эта клиника с «Небесными далями»?

Скворцов взял из стола потертую кожаную папку и вышел из кабинета.

Оставались «Дали». Как-то все не удавалось вплотную заняться ими.

– Придется туда самому. Но вначале позвонить…

Драница поднял трубку и стал крутить диск.

– Куда я попал? А можно увидеть начальство?…

Оказалось, нельзя. Все очутились во внезапных разъездах. И директор и заместитель. Один секретарь на месте. Екатерина Станиславовна.

Драница вспомнил это юное создание. Самое время ехать и разговаривать по душам.

– Будьте на месте, – распорядился, оглядев Овальный кабинет. – Отдыхайте пока…

Взял папку и тоже вышел. К юридическому лицу накопилось много вопросов.

Девушка Катя оказалась на месте. До конца рабочего дня оставался еще целый час, и она не могла покинуть свой пост. Пожилые граждане имеют право знать, поэтому надо отвечать на звонки. Одни и те же вопросы – как и почему производятся выплаты, и, главное, каков их размер. Почему-то никого не интересовало, откуда берутся деньги.

Она помнила Драницу. Тот приходил в связи с насильственной кончиной двоих стариков – мужчины и женщины.

– Что вас интересует? – первой спросила Катя и улыбнулась.

Петр Данилович ответил тем же. Девушка просто создана для того, чтобы идти на контакт. Природная разговорчивость была ее неотъемлемой чертой.

– Говорят, у вас работала Филькина? – вслепую спросил Драница.

– Немножко не так, – ответила секретарь. – Работала частной поликлинике, а с нами у них были договорные отношения. Получается, что вроде у нас… Они больше с Бачковой контактировали. Потом мы от услуг отказались. Решили собственную патронажную службу организовывать.

– Понятно, – произнес капитан. Лицо покойницы стояло пред глазами. – Может быть, вам известно о кончине…

– Да, слышала, – перебила она. – Привезли ночью. Ничего, между прочим, не вижу странного. Что искала, то и нашла, представьте себе…

Секретарь откинулась на спинку стула и стала рассказывать. Дело было не так давно. Сидит она, Катя, никому не мешает. Приходит Филькина к Бачковой и давай рыдать: якобы Лушников ее изнасиловал. Потом дверь прикрыли, чтобы никто их больше не слышал, и состряпали уголовное дело.

– Как их после этого назвать! – закончила она. – Просто подлые бабы, извиняюсь. О покойных плохо не говорят, но здесь дело совершенно отдельное.

Драница с ней полностью согласился. Просто подлость и гнусность, когда творят за спиной.

– С частной поликлиникой договор расторгли, а Филькину взяли к себе, – продолжила секретарь. – Напрямую работать, от нашей фирмы… Число клиентов растет… Но я бы, например, будь я старуха, не стала обращаться. И сюда на работу тоже не пошла бы, если бы было другое место. А старики – они же просто готовы обманываться… Даже не понятно, отчего это происходит…

Девушка оказалась предельно откровенной. Скорее всего, ее здесь обидели, и она решила выговориться.

– И эти, – она показала глазами в сторону директорского кабинета, – ушли только что, как только вы позвонили. Сказали, что некогда им. Чтобы я лгала в их пользу…

Возможно, она так и продолжала бы говорить, а Драница слушать. Однако всему бывает конец. На пороге возник Скворцов.

– Какими судьбами? – сообразил спросить старший инспектор, натянуто улыбаясь. – Давно не виделись…

– Валя… – поднялась со стула секретарь. – Капитан Драница интересуется медсестрой.

– Ты ему не сказала? – спросил Скворцов и обернулся к старшему инспектору, часто моргая. – Хотели давно сказать, но все некогда. Теперь говорим. Через месяц свадьба… Приглашаем весь «Убойный отдел»…

Драница покрылся испариной. Принародно находят себе невест и назначают свадьбы, а он абсолютно не в курсе.

– Молодцы. И давно вы?

Оказалось, с того момента, как в первый раз увиделись. Тогда Скворцов и Драница приходили по поводу документов.

– Тогда я пошел… – проговорил Драница вымученно.

Бросил взгляд на настенные часы. Конец рабочего дня. В следующий раз, если уж приходить сюда, то надо действовать без предупреждений, чтобы наверняка застать руководство. Впустую у него как-то все получается в последнее время. А вопросов накопилось к фирме море. Например, с какой стати решили хоронить того коротышку-квазимодо? Говорят, что по просьбе Филькиной. Опять странно. До ненормального. Будь Николай Лушников на ногах – подсказал бы, как дальше действовать.

Молодая секретарша и Скворцов остались вдвоем. Старший лейтенант не думал увидеть здесь Драницу, потому и шел смело. Без пяти минут молодожен.

Капитан вышел с территории больницы, сел в «Уазик» и поехал в РОВД. Надо было хоть что-то доложить Гаевому.

Алексей Иванович был на месте. Лицо осунулось. Беспрестанно пьет кофе и боится, что из УВД пришлют в помощь бригаду – заранее известно, что от помощи будет как от козла молока. Будут совать нос во все щели, напрягать сотрудников и строить версии, проверять которые придется ему же. Версия – одна смешнее другой. Долгий опыт тому свидетель. Главного, впрочем, никто отрицать не может: Филькина показала свое настоящее лицо, ранив Лушникова. Другая пуля попала в манекен. При этом сама пыталась скрыться. Других следов, кроме ее пальчиков, на оружии не обнаружено. Ее это винтовка. Ни один суд не усомнится.

– Завтра надо сходить к Николаю, – проговорил подполковник.

– Как он?

– Заверили – будет жить. Находится пока что в реанимации. Да это и лучше. За ним будут хотя бы приглядывать. У входа поставил парный пост – мало ли чего.

Алексей Иванович снова уцепился за голову. Потом за чашку с кофе.

– Вам надо отдохнуть, – сказал Драница.

– Свободен, капитан…

Вот и весь доклад.

Драница вышел из РОВД. Загнал машину в гараж и пешком отправился на остановку троллейбуса. События последнего месяца по-прежнему не отпускали от себя. Складывалось впечатление, что остальные преступления так и не будут раскрыты, за исключением покушений на обоих Лушниковых.

Завтра утром будет виднее, потому что на свежую голову легче думать. Завтра они поедут к Николаю. Жаль, что сегодня нельзя было.

Утро выдалось солнечное. Драница торопился на работу в приподнятом настроением. Опять казалось, что преступность – явление временное и когда-нибудь с ней будет решительно покончено.

Прибежал в РОВД – и в зал заседаний. «Убойный отдел» весь на месте. Вошел Гаевой. Махнул рукой и сел первым за стол. Оперативный дежурный стал торопливо зачитывать суточную сводку: неизвестный наехал на мужика, когда тот переходил дорогу с коробкой в руке, и с места происшествия скрылся. Двое подростков проникли в склад готовой продукции, однако были задержаны подразделением вневедомственной охраны. Изъято техническое средство – пожарный багор. И так далее. И тому подобное. Без признаков насильственной смерти в собственной квартире обнуржен престарелый труп. Бывший инвалид. Участник прошлой войны.

Драница не выдержал:

– Подробнее, пожалуйста! С кем жил и кто его обслуживал. Не интересовались?!.. А кто у нас должен?!..

– Так он же сам по себе. По истечении срока годности, – подсказывали с боков. – Ты чо, Петя? Совсем, что ли?…

Дежурный Чайковский торжествовал. Нашлись за его голову заступники.

Гаевой хлопнул ладонью по столу. И, найдя глазами Петра Данилыча, кивнул тому – позже по данному вопросу.

Оперативное совещание закончилось. Гаевой пригласил к себе оперативников, а также и дежурного. Как обычно. Таково правило.

Расселись. Дежурный положил перед собой материалы проверок.

– По истечении срока, говорите? – Начальник РОВД протянул руку.

Дежурный торопливо выбрал из кипы нужный материал и протянул, ехидно улыбаясь. Дед помер, а эти кадило раздули. Короче говоря, престарелый старичок. Стоит ли беспокоиться.

– Интересно. Сколько ему?… – проговорил Гаевой. – А старуха где у него?… Плохо, что не определились. В следующий раз лично заставлю материал дорабатывать. Можете отдыхать… Вы полагали, что материал мы спишем в архив?…

Дежурный съежился. Больше не повторится. И двинулся на выход к двери.

Гаевой завизировал материал, протянул Дранице.

– Зарегистрируй лично. Проверь. Может, он тоже клиент «Небесной канцелярии». Если так, то нам есть о чем задуматься. В первую очередь надо решить вопрос с экспертизой. Ступай к Ким Ли Фу. Пусть выпишет постановление. Позвоните в морг, чтобы не торопились выдавать. Кстати, осмотреть бы тоже надо. Поезжай с ним вместе. Пусть все дела бросит. Скажи – я лично просил.

Драница вышел.

Следователь Ким находился у себя в кабинете. Шил дело огромной иглой, предварительно протыкая шилом отверстия. Дело зажато в деревянный станок. Слушает Драницу и шьет, потому что слишком уж некогда. Надо сдать эту кипу ко времени. Однако быстро вник в суть разговора. Бросил шило и стал собираться. Папку в зубы и пошел следом. Постановление по дороге заполнить можно.

Сели в машину Драницы и вскачь к ЦГБ, гремя колесами по асфальтовым кочкам. Прибыли вовремя. Патологоанатомы еще пили чай. Дома с утра у многих не было аппетита.

Следователь сел за столик в углу и торопливо заполнил бланк. Под конец вписал несколько вопросов: когда умер, в каком состоянии внутренние органы и не имеется ли признаков отравления или удушения. Подписал и протянул секретарю. Та передала его толстому мужику с косматой головой и волосатыми толстыми руками.

Мужик вопросительно уставился в сторону Кима, желая получить разъяснения.

– Пока что одни подозрения, – развел тот руками. – Возможно, инъекция повышенной дозы снотворного либо какого-то другого вещества.

Мужик молча кивнул. Допил чай из большой фаянсовой кружки, икнул и отправился в соседнее помещение.

Вернулся через полчаса и сообщил новость. В области локтевого сгиба имеется характерный след инъекции. Ярко выраженный. Следов несколько. Скорее всего, уколы производились регулярно. Некоторые следы малозаметны. Окончательный результат будет часа через два, а письменное заключение и того позже, так что лучше не ждать…

Выговорился и снова вышел, прошуршав позади себя внушительным стальным запором.

Ким с Драницей вышли из помещения на вольный воздух. Отошли к забору. ЦГБ серой глыбой застыла в пятистах метрах.

– Может, сходим к Николаю?

– Это ты верно придумал…

Оперативник и следователь шагнули на тропинку и пошли наискосок через просторный двор. Молодые березки стоят без листьев. Холодно пока что в Волгошуйске.

Прошли через вахту. Поднялись на второй этаж – и сразу налево, к широкой двустворчатой двери с надписью «Реанимационное отделение». Двое сержантов устремились навстречу. Куда! Не положено!

Почему нельзя, когда можно. Вынули документы и протянули обоим. Читайте.

Дежурный врач оказался более лоялен. Проходите, если назрела необходимость. Тем более что больной пришел в себя и может давать показания.

Драница радовался, искоса поглядывая на Кима. Восточные веки Ли Фу не выдавали настроения.

Вошли следом за доктором и у массивной кровати с множеством кронштейнов остановились. Николай лежит себе. Поглядывает из-под одеяла. Приглашает садиться.

Протянули по очереди руки, здороваясь.

– Шли мимо и решили заскочить. Как ты?…

Лушников повел бровями:

– Терпимо. Но было хуже…

Мужики подтащили стулья. Сели.

– Мы к тебе вроде как для беседы, чтобы эти не ерепенились, – прошептал Драница, косясь в сторону медицинского поста.

– Вы первые, не считая звонка отца…

Он двинул под одеялом рукой и вынул оттуда мобильный телефон.

– За кровь спасибо. Казанцевой – особенно… Не знаю, сколько пролежу.

– Не торопись… Поправляйся…

Лушников облизнул губы. Вероятно, у него была повышенная температура.

– Теперь вы все знаете. И я тоже знаю.

Мужики понимающе соглашались.

– И что вы об этом думаете?

Мужики пожали плечами. Слишком много всего пришлось на месяц апрель.

– Есть мнение: против нас работает крупная рыба. – Лушников слабо улыбнулся. – И еще есть мнение, что так просто нам их не взять… Только с поличным. Как мелкого карманного воришку. В трамвае. За руку… И чтобы кошелек не успел выбросить жертве под ноги.

Он остановился. Повел взглядом по помещению. Кроме этих двоих никто его больше слушает.

– Вопрос в том, кто эта рыба, – продолжил он. – Надо проверить по месту работы. Возможно, удастся установить хоть какую-то связь… Достаточно вспомнить, в каком состоянии был мой отец, когда я приехал сюда. Она же его буквально заколола инъекциями.

– Теперь ее нет…

– В этом вы правы. – Лушников шевельнулся. – Думаю, долго здесь не залежусь. Во всяком случае, не намерен. А вы подумайте над этим, что я вам сказал.

Глава 24

Народ в ближайшей округе опять удивлялся.

– Слыхали, а еще говорят, что он умный. Какой же он умный, если дурак. Правильно про него говорили. Еще с весны. Продаться решил с потрохами!..

Ругали Уляхина Николая. Не успел выпроводить жену, как тут же взялся направо и налево разбрасываться собственностью. Кому стул, кому кресло. Бутылок полон дом – сами видели. А тут, говорят, еще решился договор подписать, чтобы его содержали. Вывод простой: хочет сделаться абсолютным иждивенцем.

Попугай никому ничего объяснять не собирался и вел себя грубо. Пошли к такой-то бабушке. Он ни перед кем не должен вести отчет. Нашли тоже мальчика.

Действительно, никто ему теперь не указ. Ни Гирины. Ни Лушников – герой корейской войны. Ни даже сам Лушников Николай, которого недавно выписали из больницы. К Николаю в больницу ходила Казанцева. Посидит и уйдет. Хоть какие-то надежды у человека, потому что тот молод. А у Попугая? Кому он теперь нужен, если жена бросила. Да и какая это жена, если они не расписаны вовсе. Живут двадцать лет без свидетельства о браке. Вспорхнула и улетела к дочери. Зато вместо нее у бывшего работника органов двое хороших друзей появилось. Мужик с бабой. Надо сбегать в магазин – пожалуйста. Бутылку раздавить – тоже. Только «мани» отстегивай. Про них никому не известно – даже тем, кто от «организации» к нему наведываться обязан.

Попугай повел носом. Кажется, пахло из мусорного ведра. Подошел к нему, отворил крышку и плюнул внутрь – не ошибся. Пакостная жизнь человечья на самом деле. И человек подстать собственной жизни. Озлел. Некоторые совсем опустились, как сейчас опускается он сам, вторые включили повышенную передачу и летят, не разбирая пути. На морде у этих, последних, безразлично-брезгливое выражение, а в глазах загадочный блеск. Но куда летят, если самих того и гляди поймают и насадят на черешок. Вместо совковой лопаты.

Уляхин распрямился и отошел от ведра. Вероятно, такой же запах по всей квартире – любой человек учует. Особенно если тот со свежего воздуха. Поэтому надо бы вынести ведерко, пока пакость какая-нибудь не завелась.

Попугай взглянул на ведро с крышкой и отвернулся. Раздумал выносить. Вышел в зал, шагнул через порог на балкон и зафиксировался у ограждения, уперев локти в раму и поставив ноги на ширину плеч.

По улице бродит редкий народ. Место здесь такое. Элитное и тихое. Без транспортного шума. Самые в этой зоне дорогие квартиры в городе. Стены чуть не метр толщиной. И район престижный. Так что не напрасно народ богатый сюда стремится. И хрен с ним. Пусть. Жилья на всех хватит. И если Уляхин подписал договор, так это на весь срок жизни. Пока живет – ему причитается и помощь и уход. Что он теряет? Ничего. Тогда почему всех это так волнует? Может, потому что помнят его еще в офицерской форме? Когда мыслил он трезво и логично? Он и сейчас не потерял здравость рассудка. Голова вот стала только пошаливать…

Попугай вздрогнул, услышав звонок в двери. Мелодичный. Наподобие придавленной кошки. Жены идея была повесить такой.

Он подошел к двери и посмотрел в глазок: в коридоре стояла моложавая тетка лет сорока. В белой куртке и кожаной косынке. Моду взяли кожу на голове таскать. Придется открывать.

Женщина быстро вошла, бросив с порога профессиональный взгляд в лицо хозяину. Уляхин не упустил этого выражения – оценивающего и воровато-беззастенчивого. Попугай пока что в своем уме: сразу видно – воздух в квартире этой не нравится. Взяла бы тогда ведерко, да выкинула по пути. На то они и патронажная служба.

Тетка прошмыгнула в зал. Бросила взгляд по сторонам, сморщила личико – ну и бардак развел. Однако молчит. Вынуждена терпеть, потому что не для того сюда послана, чтобы мораль читать, а чтобы помощь оказывать.

– Как мы дышим? – спросила заинтересовано. – Все так же? С перерывами? Таблетки пьете, которые вам прописали? А то давайте я вам все же сделаю инъекцию…

– У меня без вас всю изрешетили, – кашлянул Попугай. – Так что мне каждый укол – это хуже, чем через линию фронта. Хотите, чтобы я показал?…

Женщина «не хотели». Вынула пластиковую баночку и водрузила осторожно на стол, словно хрустальную вазу поставила.

– Пустую, пожалуйста, верните мне назад…

Ожидая, она уперла палец в стол. Сама неприступность каменная и холодная, что, кажется, тронь и замерзнешь немедленно.

«Где они такой экземпляр откопали? – неожиданно подумал Уляхин. – Она же всех стариков распугает…»

– Как мы себя чувствуем? – снова спросила дама. – Болит у нас голова? Говорите, не молчите…

Ответ старика был утвердительный. И нервы шалят. То сон, то бессонница. И хуже того, в последнее время стала сниться женщина лохматая. Голая вся. Ходит в лаптях, а на руках когти.

– А говорите, что регулярно употребляете. Выпейте при мне…

Женщина откинула огненно-красные волосы и полезла руками в баночку. Достала таблетку и двинулась к хозяину, раскинув руки, словно сплошной живой квадрат – что в ширину, так и в длину.

Старику пришлось согласиться. Принял из дамских рук на язык таблетку и стремглав кинулся на кухню запивать. Сунул рыло под кран, сразу зашуршав водой, потом присосался к крану. Глотнул пару раз и распрямился: красная тетка стоит позади. Наблюдает.

Старик показал ей язык. Та ничего не поняла. Дразнить намерился, что ли, дятел?

– Что-то у меня от них язык сводит, – пояснил Уляхин Попугай. – И в голове непонятность одна. Я бы сказал, тяжелый случай амнезии всего характера…

Настолько все запуталось, что он уже и не помнит, кто он теперь на самом деле – то ли Попугай, то ли Николай. Пробормотал и уставился даме между грудей мутными глазами. По всему видно – тот еще тип был по молодости.

«Ни одной юбки, чай, мимо не пропустил», – подумала Бачкова и не отвернулась, позволяя рассматривать себя. От фигуры не убудет. Вот бы захомутать себе. Он же как ребенок теперь на самом деле. В маразм старческий впал. Ему только дай клюв сунуть, он уже твой. Вроде бы все так, но невозможно. Не для того она ходит сюда, чтобы шашни с клиентами разводить. Директор узнает – голову вместе с титьками отвернет.

Развернулась и пошла к двери.

– Вы еще телевизор мне обещали, – крякнул позади Попугай, утирая мокрые губы. – И говорили, что в квартире будут убираться.

– Ну… – неопределенно ответила та.

– И прибавку к пенсии… – продолжать наезжать пернатый. – В договоре у меня все написано. А то ведь возьму и передумаю. Вы со мной лучше не шутите.

Огненно-рыжая развернулась. Синие глаза обожгли Уляхина изнутри.

– И вообще мне непонятно, почему вы сами ко мне ходите, – продолжал рассуждать Попугай. – Вы же технический директор все-таки, а мне нужна медсестра. Я думал, мне молоденькую пришлют.

– Вот он чего! – нервно всхлипнула Бачкова. – Молоденькую захотел, дедушка?! Это надо подумать. Моего возраста не подойдет тебе?

Дед хищно улыбнулся:

– Кроме смеха. По молодости, знаешь, какой я был? С некоторых, между прочим, чешуя летела. Вот какой я был…

– Гигант, в общем, половой, – согласилась Бачкова. – И неожиданно предположила: – Вдруг вы навредите кому?… Так что надо подумать сначала.

Взгляд ее вильнул деду между ног и отскочил в сторону.

Уляхин хотел сказать, что с некоторых «чешуя» летела в его собственном служебной кабинете, но замдиректора могла испугаться. Пусть себе думает в меру собственной испорченности. Про «чешую» это он лишнего, конечно, сболтнул.

– Вы меня извините, – продолжил он, встав рядом. – Одиночество никого не красит. От меня даже друзья все отвернулись. А что я могу? Квартира, видите, какая у меня. Три комнаты. Сталинка. Центр. А в семейной жизни не везет. Старуха не выдержала – ушла. Хочу, говорит, вольной жизни. Чтобы, говорит, по ночам меня никто не донимал.

Бачкова качнула головой. Еще раз бросила на деда сомнительный взор и взялась за ручку двери.

– Всего хорошего. Таблетки не забывайте употреблять. От них вам счастье будет…

– А я и чувствую. Как выпью, так и летаю по комнате, – подтвердил дед. – Откуда все берется…

– Вот видите. А на счет вашей просьбы мы подумаем. И по поводу остальной части договора, которая пока что не исполнена, – тоже должны решить. Фирма слов на ветер не бросает. Так что вы не сомневайтесь.

Толкнула дверь и вышла.

На лестничной площадке остановилась, ловя себя за левую грудь. Слов нет никаких, чтобы описать этот смрад в квартире. Быстро, однако, рехнулся дед. Прямо на глазах гаснет у него психика. А еще через какое-то время станет этот тип похожим на ребенка. Перестанет реагировать на время суток. Ведь перестал же убирать в квартире. И, что характерно, ничего поделать никто не сможет. Старость. Выход один, и он лишь под крышкой гроба. Ничего, кстати, странного: все там будем. Кому ни скажи, каждый с этим соглашается, так что не надо лохматить бабушку.

Людмила Николаевна спустилась по широким мраморным ступеням в просторный вестибюль и вышла на улицу, чуть не столкнувшись с какой-то дамой. Тощая, с накрашенными подглазьями, лезет напролом в подъезд. Где-то Людмила ее видела, но где – не припомнит. На лавочке бродяга сидит. Бородатый, косматый. Неопределенного возраста. Нигде от них спасу нет.

Бачкова вырулила к тротуару, села в машину и громко хлопнула дверью.

– Вези меня, Анатолий Семенович, к другому объекту. Ох! Сил моих больше нет!..

Решетилов включил передачу и пошел потихоньку с одного переулка к другому. Адвокат с некоторых пор стал подрабатывать в фирме водителем. Юридические услуги его почему-то вдруг стали невостребованными. Чувствуется, кто-то стремится подмять его под себя. Конкуренты. Да он и сам не хочет больше скакать с процесса на процесс. Лучше уж с этой фирмой работать. Юрист-водитель – это даже интересно.

– Не понял, – сказал, едва слушая, Решетилов.

– Это надо видеть, говорю!.. Гадючник в квартире устроил!.. И еще говорит, чтобы мы у него убирались…

– Так мы же убираемся. Раз в месяц выгребаем лопатами – пусть говорит спасибо. Зато никто потом не скажет, что мы работаем с нормальными людьми…

Бачкова согласилась с его доводами:

– Нас самих после этого назовут ненормальными. У меня такое впечатление, что он гадит теперь по углам. Забудет про унитаз и навалит где-нибудь. Разве же за ним уследишь!..

Она замолчала. Поправила волосы и отвернулась к окну.

Следующей оказалась старуха лет восьмидесяти. Та забывала, как ее зовут. Раньше помнила, теперь забыла. О детях тоже ничего абсолютно не помнит. Идеальная мишень для мошенников в области недвижимости. Однако поговорить до сих пор любит.

– Здравствуйте, проходите, – говорит она вежливо. – Присаживайтесь. Но что-то я вас не помню. В прошлый раз была другая. Худенькая такая. Тамара Борисовна, кажись, зовут.

– Это же когда было! – Бачкова смотрит на нее, разинув рот. – Целый месяц прошел, как вас другие обслуживают…

– Ах, да! Вы совершенно правы, – быстро та соглашается. – Простите, пожалуйста, старушку. А как вас зовут?…

«Да какая тебе разница, рухлядь ты старая. В субботу сто лет, а все туда же, в знакомые метишь…» – чуть не вырывалось у Бачковой. Смотрит на клиентку снисходительно и называет свое имя и отчество. Потом протягивает бумажку, где компьютерным принтером выбито: «Бачкова Людмила Николаевна».

– Это не тот ли Бачков, который…

– Не тот и не другой, – прерывает поток Бачкова. – И не третий. Нас здесь вообще никогда не жило.

Старуха между тем, оказывается, живет здесь уже не в одном поколении. И прадеды жили на этих территориях, и деды, и внуки. Да только в разных местах все теперь. Кто там, а кто и не там. Трудно сказать, конкретно где, учитывая, что старуха всю жизнь учительствовала. Оттого и память плоха. От беспрестанного напряжения коры головных полушарий. Плоскостопие извилин теперь у нее.

Бабушка отошла от двери и села на диванчик в просторной прихожей. Мужа у нее тоже теперь нет. Одна. Кто и где живет, один бог знает.

Бачкова еще раз для верности потянула ноздрями воздух. Уловила отдаленный запах старушечьего жилища – выходит, что хозяйка квартиру проветривать пока что не забывает. Эта еще поживет, потреплет нервы в свое удовольствие.

– Таблетки у вас не закончились? – запела о своем Бачкова. – Употребляете? Регулярность для вас должна быть на первом месте. Не забываете, пожалуйста.

– Что ты, милочка, – проблеяла старушка. – Уж это-то я не забуду… Мне телевизор заменить бы, потому что тот, который вы мне привезли, не идет. Кинескоп весь черный, как это… у негра задняя часть. Как, впрочем, и передняя…

Хозяйка хихикнула.

– Где мои семнадцать лет? – Неожиданно спросила. И тут же ответила: – Убей, не помню…

Она откинулась на спинку дивана и принялась разглядывать пальцы. Потом проговорила:

– Вот, опять позабыла. Как зовут вас, позабыла. А ведь только что помнила. Наполеона помню. Гитлера тоже. Шикельгрубером звали. Сталина помню, а вас нет. Бычкова, что ли…

Людмила Николаевна поправила. Вынула из дамской сумочки таблетки и поставила перед старухой на стол.

– Пустую принесите мне!

– Так она же еще не закончилась…

– Не важно. Несите. Мы сейчас в эту остатки пересыплем. Мне для отчета требуется.

Хозяйка повиновалась. Принесла с кухни пластиковую баночку и протянула «начальнице».

Та быстро пересыпала остатки таблеток в новую, убрала пустую емкость в сумку и поднялась, взглянув на часы.

– Засиделась я у вас. А меня ведь еще ждут несколько человек.

Поправила прическу – и за дверь. Только ее и видели. Одинокий человек вновь остался один. Но что может поделать Бачкова, если не она придумала такую жизнь. Кто-то другой виноват, что существует подобная несправедливость. Один родится, растет и становится под конец матерым. Второй на глазах дряхлеет и превращается в немощного старика, за которым нужен уход. В старину эту функцию выполняли дети. Теперь дети все больше ускользают от своих прямых обязанностей. Вот и появляются на белом свете бабы Глашы, деды Шуры и прочие другие…

Бачкова машинально взглянула вдоль улицы и ничего не отметила про себя, кроме двух одиноких лиц разного пола. Ходят и заглядывают по мусорным бакам. Бутылки ищут, скорее всего, а ведь тоже когда-то имели недвижимость. Теперь они могли бы рассчитывать на помощь благотворительной организации под названием «Небесные дали».

Решетилов покорно ждал. Куда мадам пожелает ехать?

Мадам желала в офис. Устала. Надо отчитаться перед директором. Нашел тоже девочку. Вместо медицинской сестры с некоторых пор эксплуатирует.

Приехали в ЦГБ, обогнули вокруг громадного пристроя из красного кирпича и у бетонных ступенек остановились. Прибыли. На табличке золотистыми буквами выведено: ООО «Небесные дали». Гноевых лично название придумал. Под тонким руководством адвоката Решетилова А.С. Если скрупулезно подойти, станет понятным, кто на самом деле в организации директор. Другое дело, что разбираться некому. У Гноевых с Репетиловым все схвачено. До такой степени, что цепенеют скелеты у некоторых любопытных. Таких, например, как любопытные менты из Заволжского РОВД.

Решетилов выбрался из машины и пошел позади технического директора, буравя взглядом квадратную фигуру. Даже намека на талию не предвидится. Зато волосы сделала огненно-красными. Гноевых зовет ее не иначе, как красавица ты наша. Но сегодня вновь послал вместо медсестры. Проветриться. А Решетилова прикрепил к ней водителем. Следят друг за другом – это же так очевидно. Гноевых за технической директрисой, а та за ним. Один Решетилов за ними обоими. С дуру согласился тогда с Филькиной съездить в Крестовые Городищи. Под самый вечер приехали. Филькина – шельма оказалась баба! – взяла в руки сверток и подалась в сумерках к церкви.

Ушла и с концами. Тот час тянулся, словно сутки. Потом с колокольни раздались неясные хлопки. Затем одинокие выстрелы со стороны дач и торопливые очереди из автоматов Калашникова совсем рядом.

Анатолию Семеновичу сделалось так страшно, что остальное он помнил отрывисто. Торопливо ловил пальцами ключ зажигания и все не мог поймать. Потом давил на газ, колотясь на заросших кочках. Позже стало известно, что Филькину привезли в труповозке. Пришлось хоронить за счет предприятия. Со старого места работы помогли одними соболезнованиями. Недолюбливали Тамару на работе.

Гноевых сидел в кабинете. Кивнул лысиной и снова уставился в бумаги. Смотрит, кому из клиентов и сколько исполнилось, кому и как должны, щелкает калькулятором.

Потом поднял глаза:

– Съездили, рассказывайте…

Бачкова подобралась. Поправила через платье лямку лифчика и стала подробно излагать. Ситуация в пределах допустимого. Правда, тот, который ведет разгульный образ жизни, окончательно опустился. Короче говоря, есть опасение, что может загреметь в Карамзинскую психбольницу.

Гноевых внимательно слушал. Допустить, чтобы человек попал в лечебное учреждение, значит, подставить учреждение под очередной удар. А ведь оно существует для того, чтобы оказывать помощь бедным и одиноким. Другое дело, что этот старикан вовсе не бедный, хотя и одинокий. Пенсия у него раз в пять побольше будет, чем у некоторых социальных пенсионеров. Так что если начнут разбираться… То опять же ни к чему не придут. Потому что и военный пенсионер может рассчитывать на помощь по договору пожизненной ренты с иждивением. Об этом в Гражданском кодексе прямо написано.

Директор встал, подошел к двери и прикрыл ее плотно, лишив секретаршу любимого занятия – подслушивать служебные разговоры.

– Значит, опустился, говоришь, окончательно? А лекарства? Употребляет?

Он вернулся в кресло и продолжил говорить.

– Страшная вещь – старость. Здесь никто не может помочь. Все разговоры о достигнутом – чушь собачья. Это я вам как ученый-медик говорю. Нет пока что в природе лекарства от старости.

Решетилов с Бачковой слушали, переводя дух. Надоел. Умудрился защитить кандидатскую в области геронтологии и рад.

– Лучшее средство от перхоти, – продолжал директор, – это гильотина. Так, к сожалению, и в нашем случае. По-моему, спорить с этим бесполезно…

Решетилов с Бачковой опять согласились. Молча. Работодатель всегда прав. Тем более что у этого нового русского кругом все схвачено. Начиная от прокурора района и кончая председателем федерального районного суда Царапкиной Валентиной Петровной. Та пудрит мозги и тем и другим. И одинаково никого не боится. Нельзя в отношении судей вести оперативное наблюдение, вот она и старается изо всех сил, пока новый президент судейский иммунитет под самое некуда не обрезал.

– Сорок дней скоро будет Филькиной, – проговорила Бачкова и нахмурилась. – Нельзя забывать… Все там будем.

Решетилов оживился:

– Старалась все-таки тоже для предприятия…

– Уже сорок дней?! – удивился Борис Валентинович. – Ужас прямо какой-то… А что с ней на самом деле случилось? Ясно, что пулевые ранения, но оттуда они взялись? И синяк на правом плече – величиной с каблук, будто она перед этим стреляла…

– Кто ее знает, – уклончиво ответил Решетилов. Он был просто уверен: не подошло еще время рассказывать о том случае, когда несся на внедорожнике сломя голову по темному лесу. Брякнешь лишнего – даже лучшему другу, например, – и сам уже сидишь в местном «обезьяннике». А рассказывать много есть о чем. Накопилось неожиданно.

Глава 25

На амбулаторном долечивании Коля Лушников долго задерживаться не стал. Съездил несколько раз в поликлинику УВД и вышел на работу, таская в кармане не закрытый еще бюллетень. Не думал, что так все случится. Надеялся, что удача не покинет его. И когда по нему вдруг ударили с колокольни, откатился в сторону, в самый карниз. И это спасло. Потом что по тому месту, где только что лежал, еще несколько раз ударило. От досок летели щепки. Одна из пуль ударилась снаружи в печную трубу и с воем ушла в сторону. Снайпер просто издевался теперь над домиком, будучи уверенным в полной победе.

Позже Лушников помнил смутно. Не думал, что так получится. Но больше всего не думал о том, что за ним станет ухаживать Света Казанцева. Старший лейтенант. Высокая и стройная. В первый раз, когда Лушников только что прибыл с острова, ее нос показался ему довольно длинным. Конечно, вовсе не клюв, как, допустим, у бабы-яги…

Светлана Аркадьевна пришла, чтобы навестить больного, и села у кровати. И незаметно просидела до вечера в одноместной палате.

Они говорили. Вначале о майорском здоровье, потом о службе. А чуть позже о личной жизни. Но совсем немного. Отец у Николая недавно звонил на остров, надеясь вызвать в бывшей снохе хотя бы чуточку сострадания. Потом рассказал о разговоре сыну. Николай надеялся – вот-вот ему позвонят на мобильный телефон. И не дождался. Штормило, вероятно, на острове. И свалило ветром все передающие антенны. Однако была ведь еще и почта. И проводной телеграф существовал. Бывшая жена не желала знать своего бывшего мужа. Так что наличие в прошлом жены разговору нисколько не мешало.

Теперь Коля сидит целыми днями в кабинете с овальными углами и лепной штукатуркой. Водительское удостоверение, что отобрал в первый же день по приезду на родину у мужика на перекрестке, так и лежит в столе. Пытался разыскать через адресную службу УВД, но пусто оказалось в банке данных. Живет такой деятель, но по другому адресу. Обратился туда – тоже напрасный труд. Жил, да сплыл в неизвестном направлении. Короче говоря, блуждающий форвард получился. В ГАИ тоже ничего конкретного не могли сказать. Не их дело разыскивать автовладельцев.

Об изъятом удостоверении Лушников молчал. Слишком ненормальной получилась тогда развязка. С применением огнестрельного оружия. Причем сам он тогда имел на этой территории слишком хлипкий статус – отпускник. Теперь у него статус оперившегося мента. Посидеть на нарах тюремных успел, в перестрелке побывал. Осталось раскрыть преступления, чтобы окончательно закрепиться. Но для этого надо получить оперативную технику для постоянного пользования. Именно. Ту самую, что поступила недавно для оперативного наблюдения за объектами наблюдения. Крохотные системы, позволяющие записывать изображение и звук. Нужно лишь удачно разместить такую штуку в помещении или снаружи и веди потом наблюдение, сидя в машине. Нужно лишь выйти на объект и сесть тому на хвост. Однако с теми данными, что в «Убойном отделе» сейчас накопились, сильно не прыгнешь. Пусто пока что. Одни трупы и ноль сведений. Одно понятно, что госпожа Филькина была связана с Уколовым. Тот в свою очередь вышел на Казанцева. Но Филькина мертва, и дело вроде бы можно закрывать, поскольку цепочка заканчивалась на ней. Одно бескопокит по-прежнему: согласно наблюдениям оперативников, остававшихся в секрете недалеко от церкви, на дорогу из зарослей на большой скорости вырвалась машина и пошла в сторону шоссе. Выходит, что Филькина приезжала не одна. Кто-то ей помогал. И это верно, потому что без машины только идиот какой-нибудь мог бы рискнуть, но не Тамара Борисовна.

Лушников поднялся и вышел к себе в кабинет. Сел за стол и продолжил рассуждение. Если гибнет главный герой, то это не значит, что все остальные уходят вместе с ним.

Майор открыл папку и вынул оттуда постановление Ли Фу о розыске лица, впрыснувшего несчастному старику повышенную дозу препарата. Оттого он и окочурился. Результаты исследования указывают на его следы. А старик – еще один клиент «Небесных далей». И Филькина работала там же. В тот день она приходила к старику и быстро ушла. Соседи видели ее. Однако это опять ничего не дает, поскольку подозреваемая мертва. Осталось лишь предприятие, в котором она успела отработать всего два дня. Предприятие, о котором никто по-прежнему ничего не знает, кроме того, что оно призвано облегчать людям жизнь.

Дверь скрипнула. Вошел Гаевой. Встал у окна и стал смотреть вниз. Во взгляде все та же озабоченность, словно потерял дорогую вещицу и никак не может найти.

– Я что думаю, – проговорил, не оборачиваясь к Лушникову. – Мы идем как бы с конца. А надо с начала. С убийства старика Пирожкова и его сожительницы Шиловой надо нам начинать. Нас смутило то обстоятельство, что оба убиты выстрелом в упор из пистолета. И мы все подумали, раз два огнестрела, значит, это дело рук обычных бандитов, решившихся на грабеж, либо заезжих гастролеров. И при этом упустили другую сторону, которая сама напрашивалась. В тот момент против тебя возбудили уголовное дело, и мы расстроились. Не до того нам было, чтобы строить версии…

Начальник РОВД отвернулся от окна и уставился Лушникову в глаза.

– А теперь представь такую ситуацию. Убийство старика Пирожкова произошло из-за того, что тот решил расторгнуть договор и подготовить завещание своей супруге. Помнишь, согласно показаний соседей, у них были хорошие отношения. Женщина была моложе. Кроме того, известно, что женский пол живет дольше, вот он и решил завещать ей квартиру. Но чтобы это сделать – ты же сам говорил об этом, – ему было нужно расторгнуть этот рабский договор. Кроме того, помнишь, закон предусматривает очень жесткие рамки его исполнения. Ведь мы не знаем, чем в тот момент занимались и о чем думали оба старика. Может, они ходили на консультацию к адвокату.

– Вполне вероятно…

– Вот видишь! – Лицо подполковника покрыла резкая сетка морщин. – А что такое юрисконсульт на частном предприятии – это, по-моему, всем известно. Работает и думает в рамках хозяйских пожеланий. И вообще – что, значит, юрист? В одном месте мух гонять. Во втором человеческие судьбы решать. Кроме того – нам теперь точно известно – в твоем аресте не последнюю роль сыграли прокурор Зудилов и председатель суда Василиса Прекрасная. Слышал о такой? Я не считаю, что она, допустим, бегает со шприцем по району и делает уколы всем под ряд. Это было бы только смешно. Но правовое прикрытие обеспечивает. Поэтому я прошу тебя взять их тоже к себе под колпак. Терять нам нечего. Мне все равно скоро на пенсию – надо же после себя хоть что-то оставить. Не хочу я больше терпеть, чтобы в районе все оставалось по-старому. Надоело. Конечно, это только мечты. Но мечты не сбываются сами по себе – их надо подгонять…

Лушников внимательно слушал.

– Порода у нас такая – легавая… – продолжал подполковник. – Бегать и нюхать воздух. И пусть о нас слагают небылицы… Сесть на хвост прокурору Зудилову и Василисе Прекрасной – вот о чем я мечтаю больше всего. Как ты на это смотришь? Согласен со мной?

Он словно бы проверял через Лушникова собственную точку зрения на происходящее.

– Представь себе, – напомнил он. – Слепили уголовное дело, которое яйца выеденного не стоит. Мне кажется, им хотелось либо нас запугать, либо устранить что-то очень важное. Оказывать протеже в таком деле – это надо без мозгов быть… Либо через чур зависимым… Так что поезжай.

– Куда? – удивился Лушников.

– Возьми в УВД один экземпляр аппаратуры и возвращайся назад. Будем потихоньку смотреть. Писать на пленку. Чтобы потомки помнили… В УВД там есть такая насадка, что можно действовать издалека. Недавно нам выделили. Эксперту и всем остальным пока ни слова. Только ты и я будем знать. Тем более что тебя в районе мало кто знает. Транспорт у тебя свой имеется. Понимаешь, не хотелось бы, чтобы потом обо мне говорили: «Укатали сивку крутые горки…»

Лушников посмотрел на часы. Середина дня. Так что можно съездить на склад и возвратиться до окончания работы в прокуратуре и суде.

– Не торопись. – Гаевой словно бы понял его мысли. – Размотать клубок не так просто. Но это наш долг. Кроме того, все может обернуться ложным подозрением, и нам придется рыть в другом месте. Пока что надо копать в этом. Наблюдай. Пиши на пленку. Для всех остальных ты пока что на больничном листе. Долечиваешься… И помни: Гноевых является зятем прокурору района Зудилову. Хотя он этот факт тщательно ото всех скрывает…

Лушников поднялся и вышел следом за подполковником. Опечатал кабинет. Странно повел себя сегодня Гаевой. Словно бы на равных разговаривал. Надо быть осторожным, потому что еще неизвестно на чью мельницу подполковник воду льет. И отказать совершенно невозможно. Надо исполнять распоряжение, больше похожие на рекомендации…

В пятом часу вечера он подъехал на своей машине к ООО «Небесные дали» и остановился, заглушив двигатель. Рядом стоял точно такой же автомобиль, как и тот, у которого расхлестали чуть не все стеклышки – березовым колышком из карельской березы со стальными коническими набалдашниками.

Радостная волна ударила в груди и прокатилась снизу вверх. Номер был тот самый: Лушников его непроизвольно запомнил. Адвоката Решетилова машина. Этому юристу до сих пор не нужны ни водительское удостоверение, ни адвокатское. Почему вдруг не нужны? Потому и не нужны, что не нужны. Давно восстановил, потому что. И если не стал о факте разбития стекол заявлять, так это право каждого. Хочет – плачет навзрыд, хочет – смеется до упаду. Лишний раз светиться не хотел – вот он ответ.

Лушников тоже не хочет. На лице сетка морщин. На груди орденские колодки всех войн, начиная с тридцатых годов. Полный кавалер общества «Небесные дали». А то, что не заходит в контору, так это тоже дело каждого. Не решил пока что для себя, стоит ли связывать свою дальнейшую жизнь с этой организацией.

Наконец решил. Выбрался из машины – задом наперед. Включил сигнализацию и пошел по ступеням кверху. Поднялся и стал задыхаться. Для чего делают так высоко – целых пять, кажись, ступеней. Толкнул дверь. Изнутри на него дохнуло нафталином.

«Моль, вероятно, завелась», – автоматически отметил мозг.

– Можно к вам? – проговорил Лушников, ища глазами стул.

Нашел и сразу на него повалился боком. Ноги откинул. Рот разинул. Вытянул платок, встряхнул и стал утирать обильный пот. Слабость старческая, видите ли, и пот почему-то холодный. Так что жить осталось при таком раскладе – два понедельника.

Потянул ноздрями прокуренный воздух, снова отмечая: «Ну, и гадючник развели… А ведь могли бы воздержаться от дурных привычек…»

Секретарь записала стариковские данные, сунула в руку квадратную бумажку и указала на дверь. На ней висела табличка:

«Директор ООО «Небесные дали»

Гноевых Борис Валентинович

кандидат медицинских наук

в области геронтологии»

Лушников поднялся и вошел внутрь. И сразу же задохнулся. Неподдельный кашель стал трепать его тело.

– Как дыхну никотином, так сразу и кашляю, – проговорил, снова падая на диван. Участник боев за Халхин-Гол и озеро Хасан не обязан ждать приглашений.

Откинулся на спинку, снова отбросил ноги и стал сверлить глазами народ. Квадратная баба сидит с боку с красными волосами. Прямо впереди – моложавый мужик лет сорока. Среднего роста. Лысоват. Сразу видно, что это и есть КМН, то есть кандидат медицинских наук в области геронтологии. Он же и руководитель ООО, потому что третий, что сидит у открытого ока, Решетилов Анатолий Семенович, адвокат. Кудряв, волосы с проседью. Лицо черное, опухшее – скорее всего, от вчерашней пьянки. Самоуверенный тип сорока с лишним лет. Лушников точно знает, что у того судимость в прошлом за мошенничество – лично запрос в информационный центр делал.

Лушников крякнул, прочищая горло. Посмотрел в потолок – убогий светильник казенного типа смотрит сверху. Сразу видно – в аренду взяли помещение и тратиться на обустройство не хотят.

– Слушаем вас внимательно, – проговорила крашеная. – С чем вы к нам явились?

Лушников удивился. И снова неподдельно: «Что значит с чем явились?»

– В смысле, чем вы располагаете?

У «деда» отпала челюсть. Жестко работает троица. Сразу быка за рога берут.

– Пока что ни с чем, – ответил, тряся пальцами, – я пока что узнать – как и что… Может, вы сами расскажете, а я послушаю.

Бачкова торопливо принялась рассказывать об условиях договора пожизненного страхования, искусно обходя опасные места и «водовороты». Помощь они, конечно, оказывают, но все зависит от того, какова стоимость квартиры. Может, это исторический замок. В таком случае речь может идти о крупных суммах. Рассказала, ни словом не упомянув о возможности расторжения договора. Она была абсолютно уверена, что держит судьбу за хвост.

Директор с Решетиловым молчали, изучая «клиента» со стороны и словно бы примеряясь, с какой стороны к тому ближе подступить. Наскочишь на чьего-нибудь папашу, потом ходи и оправдывайся, что ты не верблюд.

Оказалось, нет у деда детей. И жены тоже нет.

– Один как перст, – проговорил Лушников, утирая платком сухую глазницу. – Хотелось бы под старость пожить в свое удовольствие…

– Военный? – вдруг спросил Решетилов.

Ответ оказался отрицательным. Всю жизнь на заводе «Володарского» отработал.

– Конечно, никто не верит, что мне девятый десяток давно идет, – добавил Лушников и стал подниматься. – Голова что-то кружится… – проговорил. – На вольный воздух охота.

– Как с вами связаться?! – пыталась остановить его Бачкова.

Слова прозвучали бесполезно. Потенциальный клиент в буквальном смысле уплывал из офиса.

– Это я хорошо зашел, – бормотал под нос Лушников и дергал от изумления головой. – Никто не верит, что девятый десяток идет…

К нему подскочили сзади, обступили, цепляясь за локти. Нельзя же так сразу покидать собеседников, не вежливо даже. Разговор только начался, а клиент уже уходит. Так не бывает. Кроме того, на него потратили время, слушая…

«Дед» оказался неумолим. Вежливо, но настойчиво отстранился и вышел. Его не сопровождали.

В машине Лушников прослушал запись: ничего в ней нет особенного. Не считая исторической встречи со старым знакомым, адвокатом. Сидит себе. Поглядывает на всех с высоты своего величия. Теперь у Лушникова фотографии всех троих, а также и этой машины.

«Явный фигурант по делу», – подумал майор о Решетилове и вынул мобильник.

– Алексей Иванович?…

Услышал знакомый голос и стал докладывать.

– Вот он где окопался! – воскликнул подполковник. – Хорошо его помню: кличка – Садам Хусейнович. И рыжая, говоришь, у него? А директором геронтолог?!.. Понятно… Держи меня в курсе и продолжай наблюдение…

Майор завел машину. Отъехал немного от «объекта» и у около приемного покоя вновь остановился, включил устройство, автоматическую настройку и стал прослушивать разговор. Из крохотного микрофона доносилось отчетливое шуршание. Словно в кабинете перелистывали громадный альбом из мелованной бумаги, и толстые негнущиеся листы шуршали, не желая изгибаться.

– А хорош мерзавец сорвался с крючка, – проговорил Решетилов.

Это был именно его голос. Гноевых молчал. Зато Бачкова не выдержала, заставив Лушникова убавить громкость.

– Насадим и этого! Все равно он к нам придет!.. Не сорвется!..

– Вы бы как-нибудь вежливее, господа, о клиентах, – поправил подчиненных директор. – Они же, как малые дети… Мы тоже будем такими же…

В его голосе ощущался явный сарказм.

– Людмила Николаевна, – вновь произнес он. – Насколько я понял, на подходе две персоны? Или я, может, ошибаюсь? Тогда поправьте меня…

– Откуда я могу знать! – громко произнесла та. – Все в руках божьих!

Она была явно глуховата либо невоспитанна, потому так громко говорила.

– Иной дедок нас с вами переживет, – добавила она.

– Я не это имел ввиду!.. Вы же понимаете!

Директор, кажется, начинал терять терпение.

– Я просто имею ввиду, имеются ли опасения, – развил он мысль, – и насколько процесс пошел далеко.

Бачкова хмыкнула.

– Об этом вам лучше самому судить. В следующий раз, думаю, можете сами наведаться и взглянуть. Тут не так далеко.

Бачкова назвала адреса обоих клиентов.

Лушников улыбнулся: аппаратура исправно записывала информацию.

Далее Бачкова назвала еще один адрес. Но данный клиент, заявила она, пока что не внушал опасений. Со стороны слушать – обыкновенный треп специалистов-медиков, уставших от работы. Они давно привыкли к ней и очерствели.

Все так и было бы, если бы не насмешливый тон разговора.

– Думаю, в этом месяце мы выкрутимся, а в следующем нас ожидают финансовые проблемы, – продолжал Гноевых. – Патронаж, как ни странно, требует тоже затрат.

– Кстати, клиенты тоже, – вспомнила Бачкова. – Один, например, напомнил мне о соблюдении условий договора. У самого песок сыпется и верхом и низом, крыша слегка поехала, но телевизор ему подавай, несмотря на то, что свой стоит… Однако рано пока что. Чует мое сердце: способен к анализу…

Она снова назвала адрес.

Решетилов усмехнулся. Приглушенно. Значит, сидит все так же в углу.

– Людмила Николаевна, неужели, у вас есть сердце? – спросил он.

Намекает на ее уродливую толщину, словно бы сам красавец неотразимый. Но эта хороша, потому что проговорилась. «Рано пока что… Чует мое сердце – способен к анализу…»

Это ли не код для майора Лушникова. У Лушникова Николая тоже есть сердце, и оно способно чувствовать. Пусть, не шифр прозвучал только что, но и не простое слово. Это уже за рамками даже для зачерствелых напрочь медиков. Речь о каком то сроке. Если сейчас рано, то, вероятнее всего, когда-то будет можно…

Разговор в микрофоне быстро перешел к тому, что служебное время закончилось, и Бачкова прямо об этом заявила. Она не корова сидеть безвылазно на работе. Поднялась, скрипнув натруженным креслом.

– У меня тут коньяк остался, – ласково проговорил геронтолог Гноевых.

– Пейте сами его, а я пошла. У меня еще дел непочатый край. В магазин надо сходить. Это вам хорошо – вы мужики.

Лушников удивлялся близости отношений. Коньяк пьют. Технический директор Бачкова показывает директору зубы, но ее терпят. Выходит, что связывает людей очень много.

Николай запустил двигатель и тихо тронулся с места.

«А может, и ничего их не связывает, – произнес сам себе. – Первый раз, что ли, такое случается. Словам могут быть даны самые разные объяснения… Но тогда причем здесь это – способен к анализу… Значит, кто-то все еще может контролировать ситуацию?… И это конторе не выгодно?…»

Глава 26

Скворцов Валентин Петрович с удостоверением опера в кармане летел на свидание с любимой женщиной. Он пролетел мимо машины Лушникова и даже не посмотрел на номер автомобиля. Все его существо было занято другим – вопросом о предстоящей встрече. Этот вечный вопрос свел с ума ни одно поколение светлых умов.

Скворец пролетел остаток пути и на крохотном крыльце приземлился.

Навстречу вышла Людмила Николаевна в огненно-красных волосах и белой рубахе. Увидела жениха, снисходительно кивнула и улыбнулась. Словно она знала слово, от которого зависела вся остальная жизнь Валентина Петровича.

Оперативник поправил одежду, провожая взглядом тяжелую женскую фигуру, отряхнул пыль с брюк и взялся за ручку двери. Но открыть не успел, потому что дверь сама бросилась ему навстречу. Оттуда вывалились директор Гноевых и его ближайший помощник Решетилов.

– Рыжая потаскуха, сводня… – бурчал адвокат на ходу, и сразу замолчал, увидев Скворцова.

Геронтолог Гноевых снисходительно улыбался.

– Какие люди!.. И без охраны, – бормотал он бредятину. – А Катенька, между прочим, вас давно поджидает…

Директор – сама любезность.

– Не забудьте закрыть контору и сдать дежурному на пульт. Я на вас надеюсь… – И добавил, скорчив глупую мину на лице: – Что бы мы делали без нашей доблестной полиции…

От обоих несло свежим коньяком. Только что выпили и решили удалиться, чтобы не мозолить глаза.

Оперативник не стал дожидаться, когда эти двое отъедут на машине адвоката. Вошел внутрь и обнял будущую подругу жизни. Свадьба не за горами. Кажется, ничто не может помешать в намерении соединить свои жизни в одну.

– Чем мы сегодня займемся? – спрашивал Валентин, напирая.

Секретарша молча смотрела на него снизу вверх и пятилась к столу, пока не уперлась в его гладкую поверхность. И про себя подумала, что лучшего места им не найти, чем этот скромный кабинетик. Можно выпить кофе и даже поужинать. У нее для этого имеется припас в холодильнике. Ведь говорят же, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок.

– Может, хочешь есть? – спросила Екатерина.

Глупее не могла придумать, потому что если Скворцов чего и хотел, так это одного: как мужчина, он хотел секса. Он любил свою избранницу, и она отвечала ему тем же. Оба они были уверены в скорой свадьбе и уже давно азартно отдавались друг другу, надеясь на преданность.

Стол. Гибкая спина. Грудь. Так бы, кажись, и не отлипал от нее никогда Валентин.

– Дверь!.. – Катя округлила глаза, ловко выскальзывая из объятий. Подошла к двери и заперла ее изнутри, повернув до конца круглую ручку. Теперь даже ключом не открыть снаружи. Потом они вошли в директорский кабинет. Заветный диван манил к себе.

– Может, разобрать его? – подумал Скворцов.

– Не разбирается… – напомнила Катя. – Если бы можно было, разве же я не знала бы. Его хотели один раз пылесосить, и не смогли разобрать. Заклинило что-то. Давай, как обычно… Сейчас простынку постелю…

Она вернулась к себе в «предбанник». Нагнулась у стола в поисках простыни, принесенной с утра. Та лежала под кипой газет.

Катя уже распрямлялась, когда услышала грохот в директорском кабинете. Так падают с лестниц или шкафов. Точно так же гремят диваны.

Вошла и остолбенела. Диван оказался разобран. Причем обе его половинки, сиденье и спинка, лежали на полу.

– Говорю тебе – он же не разбирается… – испуганно бормотала девушка. – Теперь нам обоим достанется.

– Да ладно… Будут тут…

Скворцов помнил о главном. Взял из рук Кати простыню и застелил мягкую горизонтальную поверхность.

– Пусть считают это аварией на производстве, – пробормотал он, увлекая за собой любимую. – Кроме того, они тебе сами задолжали… Платить надо вовремя…

…Часа через два они вновь сидели на стульях. В приемной. И пили кофе. А сломанный диван ждал их в директорском кабинете, словно немой укор человеческой егозливости.

Допив кофе, старший лейтенант уверенной походкой направился к дивану. В его жизни было два случая, когда ломались диваны, и Валентин их легко ремонтировал. Нужно лишь определиться с рычагами по торцам. У этого дивана, кажись, не было ни рычагов, ни пружин.

– Откуда они его притащили? – Удивлению опера не было предела. – Он же на ладан дышит. Хорошо, что это с нами случилось, а не с клиентом каким-нибудь. Ущемил бы себе, например, срединную часть!..

Девушка смеялась. Ей было хорошо с любимым человеком.

Оперативник стоял рядом и натурально чесал затылок. Всей пятерней. Не мог он предполагать, что вся эта конструкция странным образом съедет, а ведь всего-то сделал ничего – потянул на себя слегка. Придется вновь его укладывать на деревянное основание.

Наклонившись, он приподнял сиденье за край и тут же услышал, как внутри что-то тяжело прошуршало. Так могла звучать тяжелая банка с фамильными драгоценностями или половинка кирпича.

– Слышишь? – прошептал оперативник. В голосе звучал неподдельный интерес.

Он сложил половинки вместе, как складывают раскрытую книгу, и приподнял за другую сторону.

Катя ему помогала. Опять тот же характерный звук. Не пружина. Не гайка какая-нибудь, а тяжелый увесистый предмет. Может, даже молоток, который забыли рабочие во время обтягивания мебели тканью.

Скворцов оглядел обе половины с нижней стороны и, кроме ровной древесноволокнистой плиты, ничего не обнаружил. Ни трещин каких-нибудь, ни накладок. Даже отверстий для вентиляции там не было предусмотрено.

– Посторонний предмет сюда попасть не мог… – рассуждал опер.

Катя просила бросить бесполезное занятие. Можно положить, как есть, и уйти со спокойной совесть. Тем более что они за диваны не отвечают. Однако оперативник не хотел слушать, продолжая осматривать ткань. Заинтересованно. Разве что швы пока что еще не обнюхивал, и шерсть по хребту у него не вздыбилась по причине ее отсутствия.

Валентин опустился на колени:

– Смотри сюда. Видишь?

В месте изгиба двух половин ткань отошла, и образовалось отверстие. Скворцов просунул в него руку и стал осторожно опускать все глубже, часто моргая. Гладкая поверхность волокнистой плиты. Пружины. Пальцы вдруг уперлись в твердый прохладный предмет.

Ни с чем нельзя спутать эту холодную неподатливость метала. Один к одному – железо. Уцепил пальцами и осторожно потянул наружу. Подтянул кверху и застрял рукой в отверстии, как тот бабуин с плодом манго в руке. Разжать – значит, выронить и снова тянуться, обдирая руку в узком пространстве.

Пришлось опускать. Стальное изделие прошуршало вниз. Оперативник расстегнул пряжку ремня на собственных брюках и стал вынимать его, не отвечая на вопросы Екатерины.

– Что там? Ну, почему ты не скажешь?…

– Молчи… – шипел в ответ Валентин.

Сунул пряжку в дыру. Следом пошла рука, увлекая ремень. Нащупал знакомое отверстие и вставил в него стальной язычок пряжки, свободной рукой поддерживая ремень в натяжении.

После этого вынул руку и стал вытягивать ремень, словно это была рыболовная снасть. В отверстии показалась красно-коричневая рукоять, прочно повисшая узким отверстием под карабин на ременном язычке. Оперативник перехватил ее пальцами и, наконец, вытащил.

– Что это? – снова спросила Катя.

Скворцов не торопился отвечать. Строго посмотрел невесте в глаза. Долго. Потом ответил.

– Стандартный пистолет «Макарова».

Вынул обойму и добавил:

– Снаряженный одним магазином и патронами… которые надо считать.

Удерживая двумя пальцами за самый край рукояти, зачем-то понюхал ствол, потом положил перед собой на стол.

– За поверхность затвора, кажется, не брался… – у него лихорадочно блестели глаза. – Где у нас, Катенька, телефон? Не трогай!..

Катя испуганно отдернула руку от оружия.

Оперативник вновь засунул руку в отверстие и стал ощупывать в самом низу. Однако там оказалось пусто. Ни дополнительной обоймы, ни патронов россыпью, ни в коробках. Да больше и не гремело перед этим, как будто, кроме оружия.

У Кати в сумочке сотовый телефон. Она вынула и протянула его Валентину. Не доверяет она теперь директору, и с его служебного телефона звонить не советует. Села в кресло напротив, сложила руки на коленях: провела время, называется, парочка голубков.

– Кому ты хочешь звонить? – спросила она. – Помнишь, я тебе говорила? Гноевых и ваш прокурор Зудилов – родня.

– Не наш он, – ответил Валентин. – И мне он не родня…

Оперативник замолчал. Потом задумчиво произнес:

– Если тебя хвалит враг, значит, ты сделал глупость… Правильно говорил старичок Август Бебель. А я-то думаю – что он передо мной рассыпается? «Какие люди и без охраны…» А кому звонить, так пока и не знаю. Нас же с тобой и обвинят потом. А этот отвертится. Не клал, скажет, туда и отвечать не обязан. Известная песня…

– Долго нам здесь нельзя, Валя…

Пронзительный звонок директорского телефона заставил окаменеть. Могли звонить из вневедомственной охраны – срок сдачи объекта давно миновал. Либо мог сам названивать, Гноевых.

– Собираем диван и быстро уходим, – решил Валентин. – Нас вообще здесь не лежало.

Они подхватили диван и опустили на деревянную раму с боковинами.

– Как тут и было… – бормотал Валентин. – А съехал он оттого, что оказался оторванным от основания. Система Брежнева. Сейчас такие не выпускают…

Подхватили вещи: Катя дамскую сумочку, оперативник потертую кожаную папку – и к выходу. Осталось сдать офис под охрану. И только бы их не заметили, потому что отвертится гад, а их потом по судам затаскают. Никто не поверит, что трахались, и пистолет сам собой выпал из дивана. Но должен же быть выход. Он где-то рядом.

Катя набрала номер пульта централизованной охраны и назвала пароль. Проверила систему охраны и получила «Добро».

Открыли дверь, толкнув от себя, и шагнули за порог, сразу столкнувшись на крыльце с пожилым гражданином. На дороге стоит серая «Волга».

– Что трубку не поднимаете, – ворчит дед и щерится, как молодой. Все зубы в целости. Протянул красную корку Валентину и заставил читать знакомым до боли голосом.

Под ложечкой у Скворцова тоскливо заныло. Кажется, попались. Кругом одна порука. Шило и мыло. В кармане неизвестно чей пистолет. Бог знает, где он был до этого засвечен. Вот она, судьба.

– Лушников я, – шипит дед. – Неужели не можешь узнать?

Глаза у Скворцова обрадовано сверкнули. Это же надо так себя изуродовать, чтобы узнать не могли. Хотя, если присмотреться, знакомые черты все равно проступают.

– Не напрягайся, – решил за него Лушников. – И можешь не докладывать: я в курсе. Где пистолет?… Пальцами брал?… Попробуем действовать нестандартно.

И покосился в сторону перепуганной девушке:

– Можно ей доверять, Валентин Петрович?

Вместо Скворцова ответила Катя. Торопливо и обиженно. Можно, конечно. В глазах удивление: дяденьке откуда-то известно про пистолет. Она помнит этого посетителя. Под вечер приходил. Посидел на диванчике, развалясь, и в курсе всех дел неожиданно стал. Даже о пистолете.

– Потом, голуби мои, расскажу. А сейчас нам пора уходить. Нужна консультация начальства. Думаю, с нами согласятся…

Втроем они сели в машину, выехали с территории больницы и около парка вновь остановились.

Мужчины вышли, оставив Катю одну, и стали переговариваться в нескольких метрах от машины. Потом они возвратились. Пожилой вступил с ней в разговор. Девушка должна позабыть о сегодняшнем вечере. Даже об этих сумерках. Не было ничего. Вдвоем со Скворцовым они только что посидели в конторе, послушали музыку, выпили кофе и ушли. На какое-то время ей лучше уехать в отпуск, например, на остров Сахалин. В связи с принятием наследства внезапно умершего дядюшки. Но основное, о чем нужно твердо помнить, это то, что ничего не было. В особенности дивана. К нему и близко никто не приближался. Не сидели на нем, не разбирали, и пистолета не видели…

– А если вдруг обнаружат пропажу? – спросила она.

– Пистолет будет сегодня же возвращен. А мы постараемся держать обстановку под контролем. Нужно лишь ваше согласие…

– Я буду рядом с тобой, – сказал Валентин и поцеловал при свидетеле. – Можешь мне верить. Без тебя нам не обойтись. Вернее, без твоего молчания.

– Хорошо… Я попробую сыграть, – обещала Катя.

– Вот и хорошо!

«Дед» обрадовался. Запустил двигатель и пошел прямиком по улице Врача Михайлова. Потом повернул на 40 лет Октября и напротив РОВД остановился.

Здесь он вынул из кармана сотовый телефон и стал набирать номер. Ему ответили быстро. Говорил какой-то Первый. Катя удивленно смотрела в глаза Скворцову, но тот был сам удивлен не меньше. Не было таких позывных в РОВД.

– Будем ждать. – Лушников отключился. – Есть хотите?

Народ есть не хотел – сыт по горло приключениями, а также выпитым без меры кофе и съеденными бутербродами с ветчиной.

– А я хочу, – произнес снова майор. – Ребра подвело. Сидите пока. Забегу в кафе на минуту.

– Осторожно, Александрыч, – напомнил Скворцов.

Но тот уже шагал к торговому центру.

Минут через двадцать вернулся и сел в машину. Вскоре рядом притормозила служебная «Волга» начальника РОВД.

Лушников пересел в машину к подполковнику и стал докладывать. Сообщил о том, что удалось услышать через дистанционную систему. Потом плавно перешел к истории с пистолетом. Возможно, директор Гноевых не имеет к оружию никакого отношения, но кто-то ведь спрятал пистолет в диване. С другой стороны, можно всю жизнь гадать, пока не будет проведено исследование оружия. Причем быстрое. Потому что времени на все – одна ночь всего.

Подполковник Гаевой слушал, не перебивая, и под конец потянул носом. Действительно, времени совсем мало. Так что надо ловить эксперта Люткевича и тащить в кабинет. В каком бы он состоянии ни был.

– Думаю, ночи ему хватит, – решил начальник, беря в руки микрофон рации. – Неужели до сих пор его не подняли из дому…

Дежурный ответил, что Люткевич давно в РОВД и ждет в лаборатории. Задними воротами заехал, поэтому его никто не заметил.

– Что будем делать с девушкой? – спросил Гаевой. – Было бы лучше, если она уедет… К дяде или тете. Или, допустим, в свадебное путешествие…

– Исключено, – сказал Лушников. – У них скоро свадьба. Гноевых, Решетилов и Бачкова среди приглашенных.

– Тогда пусть отправляется… на Сахалин. Устрой им вызов телеграммой?… По поводу дяди… И этого надо рядом пристроить, Скворцова, – он покосился в сторону Лушниковской «Волги», – в качестве личного охранника. Жених и невеста. Оптимальное прикрытие. Тут даже придумывать ничего не надо. Либо пусть спрячутся на какой-нибудь даче и не появляются…

Так и решили. Лушников пересел в свою машину. Въехали через задние ворота на территорию РОВД и торопливо пошли кверху, оставив молодых в одиночестве. Дверь лаборатории оказалась на запоре.

Постучали. Люткевич отодвинул в сторону стальную полосу металла и отворил дверь. Обычная практика, заведенная самим руководством: в лаборатории находятся вещественные доказательства, так что не надо искушать судьбу. Пропустил обоих и снова закрыл, косясь на моложавого деда. Но спрашивать ничего не стал: наличие рядом с ним начальства снимало ненужные вопросы.

– Времени у нас, Евгений Фролович, очень мало, – начал подполковник. – Подготовить официальное заключение невозможно, поскольку изымалось наспех, без оформления, и требует возврата. Нам нужно лишь подтвердить факт… Либо его опровергнуть. Есть подозрение, что из этого пистолета убиты двое…

Лушников вынул из толстой папки пистолет с обоймой и патронами в прозрачном пластиковом мешке.

– А с чем будем сравнивать?…

– С пулями, изъятыми в квартире Пирожкова, – сказал Гаевой. – Помнишь, старика со старухой убили в начале марта?… Пирожкова с Шиловой?…

Люткевич помнил. Принял из рук Лушникова пистолет, закрепил рукоять в стационарном зажиме и стал обрабатывать кистью.

По всей поверхности проступили отчетливые следы пальцев.

– Вот и лапки у нас появились, – бормотал старший эксперт. – А их с чем будем сравнивать.

– Есть тут один. Я больше чем уверен – его следы… – ответил Гаевой.

Пригласили оперативного уполномоченного Скворцова. Поиграть на «рояле». Люткевич раскатал валиком по стеклянной пластине черную пасту, затем по очереди, прокатывая каждый в отдельности палец по черной поверхности, переносил отпечаток на дактилоскопическую карту.

Прокатывал и бормотал:

– А ты как у нас думал… Все до единого… Чтобы полностью исключить…Сомнений никаких быть не должно…

Скворцов сопел, сверкая глазами.

– Мыло дашь?…

Эксперт обещал. Был у него где-то обмылок хозяйственного.

Закончили с оперативником и отправили назад к машине – невесту охранять. Чтобы не убежала раньше времени. А то возьмет и передумает на ходу.

Лишь после этого Люткевич приступил к изучению канала ствола. Пистолет оказался чистым. Такое ощущение, что из него вообще не стреляли. Абсолютно никаких отложений. Так что по составу пороховых газов определить тип боеприпаса оказалось невозможным. Зато оставалось фотографирование канала ствола под большим увеличением. Эксперт произвел съемку. Изготовил снимки. Затем вынул из папки снимки поверхностей пуль, изготовленные по делу Пирожкова и Шиловой, и стал их изучать. Пули застряли в трупах. На экране монитора было видно, как совмещаются две поверхности, испещренные поперечными полосами.

– Взгляните сами, – предложил капитан. – Абсолютная идентичность. Полное совпадение полос канала ствола и следов на изъятых пулях. Подобное возможно как один к миллиону, учитывая громадное увеличение и точность измерения.

– А поточнее нельзя? – спросил Гаевой, улыбаясь.

– Если быть точным, то я написал бы в заключение, что из этого пистолета произведены выстрелы данными пулями. Другого вывода просто быть не может, потому что нет такого количества тождественных образов. Хотя, могут быть исключения, в которые я не верю… Что будем делать дальше? Насколько я понял, вы собираетесь оружие возвращать?

– Ты правильно понял, – ответил Гаевой. – Однако мы считаем, что его надо вернуть в небоеспособном состоянии. Что ты можешь предложить как криминалист? Есть соображения?

Люткевич шевельнул плечами. Предложить всегда можно, но вначале надо подумать. Патроны. Пистолет. Можно привести оружие в негодность, убрав ударник. Но тогда невозможно будет доказать вину обвиняемого: ни один эксперт не даст заключение, что из этого пистолета кого-то убили. Несмотря на то, что пуля на самом деле вылетала именно из этого ствола. Суду потребуется исправное оружие. Это истина, против которой не пойдет никто.

Он говорил банальные вещи. Начальник РОВД соглашался.

– Выходит, Николай, что мы должны его возвращать в исправном виде… – Гаевой напрягся. – Без какой-либо уверенности, что никто не пострадает…

– Я не сказал о патронах, – напомнил Люткевич. – Патроны можно оставить эти же, предварительно выварив. Но я не советовал бы. Гарантии тоже нет. Я бы удалил из них порох… В обойме отсутствуют два патронов. Те самые, что находились в магазине до выстрела. Значит, других боезапасов у преступника нет, иначе он дополнил бы магазин.

Гаевой хлопнул в ладоши. Точно. Одна голова хорошо, а три еще лучше! Правильно заметил эксперт!

– Так и решим, – проговорил. – Подсунем ему пустышки.

Люткевич вставил патрон в массивное приспособление и без труда, вращая рычагом, извлек пулю. Вынул патрон, высыпал в баночку порох и вставил на место пулу. После этого обжал дульце гильзы на другом приспособлении. На все ушло с минуту. Обработал таким образом все шесть патронов. Взял в руки увеличительное стекло и стал их рассматривать. Осмотром остался доволен – ни царапин, ни погнутостей.

– Прошу… – указал ладонью. – Можете снаряжать. Но вначале наденьте перчатки. Дайте, я сам…

Он был в перчатках. Быстро снарядил магазин. Обтер фланелевой тряпочкой следы с пистолета и обоймы, вставил в рукоять и затем опустил в мешочек.

Все трое оказались довольны. Оставалось надеяться, что патроны в последний момент не заменят, и выстрела не произойдет, что данный пистолет вообще никогда больше не выстрелит, оставшись в положении вещественного доказательства, а затем будет уничтожен за ненадобностью.

Глава 27

…С утра секретарша Катя неподдельно ревела у себя на работе. На далеком острове внезапно умер родной дядюшка. Месяц миновал, как родственник ушел из жизни. Участвовать в похоронах не удалось по причине далекого расстояния. Однако теперь выяснилось, что дядя оставил наследство – громадный каменный дом, баню, погреб и огород, а также гараж на две машины. Он вообще был богатый у Кати. И одинокий. Короче говоря, бобыль. Все до последней капли Катеньке завещал. Надо было ехать, пока жив был, но предки словно ватой уши позабивали. Знать никого не хотели, потому и Катю от себя не отпускали и сами не ездили, когда тот был тяжело болен. Нет теперь у Кати дяди…

Бачкова поила Катерину сердечными каплями и просила не реветь. Слезами горю не поможешь. Тем более что случилось давно – месяц успел пройти.

– Так что вы меня отпускайте. Нельзя мне с наследством тянуть… У него там жена какая-то объявилась – то ли гражданская, то ли вообще какая-то не такая… Двоюродная…

– А где у тебя телеграмма? – вышел из кабинета директор. – А ну дай почитать, чо там пишут? Соседи, говоришь, прислали?…

Взял в руки бумагу на официальном бланке и стал водить по ней оловянными глазами.

«… просим срочно прибыть для решения юридических вопросов» – заканчивалось в документе с печатью узла связи.

Директор Гноевых думал. Придется подыскивать замену. Сморщил лицо, словно ему сулились дать взаймы без возврата, а потом отказали. Сузил глаза и снова подумал: «Везет же тоже людям. Каменный дом у этой образовался. До этого пусто было, а тут вдруг поперло – причем внезапно и в таком количестве, что даже дух захватывает. Правда, наследство на задворках российского государства, а все равно хорошо…»

– Пиши заявление и мне на подпись, – выговорил с трудом и вернулся в кабинет, оставив женщин одних. Слезы лить – это не по его части.

– Представьте себе, Людмила Николаевна, – продолжала сопеть в мокрые дырки Катя. – Еще этот братец пятиюродный… Вчера прихожу, а тетка сидит и плачет: спасите его оттуда, а то он подохнет – воду возить на нем будут на зоне.

Бачкова оживилась:

– Попал, что ли?

– Сидит… Под следствием. А эти квартиру готовы продать, только бы его оттуда вытащить…

– Квартиру, говоришь?! – Глаза у Бачковой полезли из орбит. – А сами-то куда пойдут, если продавать собираются?

– У них две, – ответила Катя. – Одну продадут – в другой сами жить будут. После смерти бабушки в центре города осталась…

Бачкова улыбалась. Сидеть можно за что угодно. В том числе за какую-нибудь ерунду. Вероятно, и плакать не из-за чего, а эта ревет, слезами опять исходит.

– После бабки, говоришь? И что за квартира?… Небось, какая-нибудь хибара?

– Ничего подобного. Квартира трехкомнатная… Сталинка… Метровые стены… Они уже и покупателя нашли. Тот деньги притащил, только бы другому кому не продали.

– И что?

– Деньги теперь у них есть, но дальше все вдруг застопорилось – не знают, к кому можно было бы обратиться. Может, вы знаете? Чтобы надежно… Не знаете?

Бачкова знала, однако пока ничего не сказала. Лишь снова многозначительно улыбнулась и села напротив, блестя глазами.

– Ну, какой он выйдет оттуда? – продолжала Катя.

– Трехкомнатная?… И за сколько они ее продали?

Оказалось, около восьми сот. Вполне нормальная цена для «сталинки». Бачкова удивлялась: и с этой суммой люди готовы расстаться, не моргнув глазом.

– Есть один человек, – наконец проговорила Людмила Николаевна. Нога на ногу. Взгляд в окно и больше ни слова.

– Значит, можно надеяться? – наступала Катя. – Выходит, не все потеряно?…

Бачкова шевельнулась:

– Как его фамилия?… За что сидит?…

Опустила ногу с колена. Взяла из стопки лист и стала записывать подробные данные. Закончила чиркать, продолжая смотреть в листок.

– Людмила Николаевна, когда будет известно? – сморкалась Катя. – Я бы прямо сейчас позвонила им и сказала. Чтобы знали и сумму приготовили…

«Приготовили!.. Сумму!.. – Бачкова моментально нахмурилась и дернула губами. – Быстрые все…»

– Молчи… Узнаю, потом сама скажу.

Встала со стула и ушла к себе в кабинет. До Кати доносился ослабленный дверью говор. Бачкова отсутствовала минут двадцать. Потом вернулась с веселой улыбкой на лице.

– Хорошо все-таки иметь знакомых во всех сферах… – произнесла, закатывая глаза.

Катя напряженно молчала.

– Представь себе, Катенька что ты мама, а твой сын сидит…

Катенька представила.

– А теперь ответь мне: сколько бы ты не пожалела?…

– Ой, да господи! – вспыхнула Катя. – Разве же можно о деньгах говорить, когда…

– Вот именно, – согласилась с ней Бачкова. – И я не пожалела бы… Поэтому пусть всю сумму приготовят. Потому что по мелочам даже говорить никто не хочет. Так и сказали, что не надо это им, если по пустякам… Есть люди, которые неприкосновенны и готовы всегда помочь…

Катя торопливо кивала.

Бачкова посмотрела на нее искоса: волоокая дева глупа как пробка. На таких и держится достаток умных людей. Что значит юрист? В прокуратуре мух гонять?… Либо в суде над делами бумажными заживо сохнуть? А тут и себе польза, и другим… Тем более что обвинение, как выяснилось, яйца выеденного не стоит. Вину еще доказать надо. А каждое доказательство по-разному толковать можно.

Но ничего подобного Бачкова не сказала. Лишь подумала, снова глянув вскользь в лицо секретарши.

– Как же мне дальше быть? – наседала та. – Для этого же человека знать надо. А я никого не знаю… Абсолютно… Да мне и не дадут на руки такую сумму…

Бачкова опять стала утешать. Ничего страшного, если вопрос уже решенный.

Секретарша заново кинулась на грудь. Слезы так и журчат из глаз у дуры.

– Ладно, ладно, – хлопает ладошкой по плечам ей Бачкова. – Не надо плакать. И благодарить заранее тоже не надо. Отпустят его на свободу, тогда и благодарить будешь. Ступай теперь. Бери свою тетку или кто там вместо нее будет, и приезжай к зданию… Понятно?… Не надо с этим делом тянуть… Все поняла?… Больше никого не бери. Только вдвоем…

Катя вновь просветлела. Сунула в руки Людмиле заявление на отпуск без содержания, схватила сумочку и наискосок к двери. Действительно, тянуть никак нельзя, потому что сделают из дальнего родственника на зоне ездовую собаку.

– Катя, – остановила ее Людмила. – Своему деятелю – ни слова. Скворцову, то есть…

Секретарша обещала. Не такая она дура, чтобы разглашать каждому. Толкнула дверь и скрылась, не оборачиваясь.

Бачкова ее понимала. Надвигалась середина дня, и следовало спешить.

Однако на сборы у Кати ушло два с лишним часа. Людмила уже стала думать, что это был пустой у них разговор. Поговорили и разошлись. И деньги, что вдруг замаячили на горизонте, куда-то уплыли в другое место. Не будет их никогда. И никогда не было. Показалось Люсе. Поэтому, когда вдруг раздался требовательный звонок мобильника, она встрепенулась, схватила трубку и торопливо ответила.

– Слушаю!.. Никаких проблем!..

За деньгами она хоть куда прискачет. Отключила телефон, закрыла кабинет и вышла из офиса, не говоря ни слова директору. Она где-то здесь. Рядом. По территории ЦГБ решила пройтись – кости вышла слегка поразмять.

Однако сама села в троллейбус и через две остановки снова вышла. И даже радостно улыбнулась, заметив напротив торгового центра знакомую фигуру. Катерина оказалась одна. Либо денег ей не доверили, либо решилась одна идти, и деньги в дамской сумочке – вон как бок отпирает.

Подошла, утирая пот со лба.

– Ну, как ты? – спросила. – Идем?

Та вместо ответа хлопнула ладошкой по сумочке.

– Деньги принесла? – вновь спросила Бачкова. – Покажи, а то я не верю…

Катя обернулась по сторонам, придвинула к груди сумочку и раскрыла. Внутри лежали плотными рядами зеленоватые пачки в банковских упаковках.

– Только бы освободили Саньку, – завела она старую песню.

– Обещал сегодня рассмотреть, – соврала Людмила. Потом добавила, развивая мысль: – Войду я одна. С деньгами. А ты постоишь в коридоре.

Катерине оставалось лишь соглашаться и надеяться на торжество справедливости. Не виноват родственник. Не заслуженно к нему так…

Бачкова взяла у нее из рук сумочку и, бросив взволнованный взгляд вдоль улицы, ступила к подъезду прокуратуры. Вошли внутрь. Поднялись на нужный этаж. Присмотрелись – пустынно в учреждении. Две бабки сидят у одной из дверей да трое наголо стриженных подростков толпятся у выхода.

Бачкова шагнула к обитой черным дерматином двери. Взялась за ручку и скрылась в темном тамбуре, плотно прикрыв за собой дверь. В темноте торопливо рванула на себя клапан сумки, запустила руку и вытащила на ощупь несколько пачек. Кажется, четыре. Ровно половину, получается, и положила себе в карман бордового пиджака. Закрыла сумку на замочек и только после этого дернула на себя внутреннюю дверь, попав под конец в просторное и светлое помещение.

Прокурор Зудилов сидел за широким письменным столом, сгорбившись над бумагами. Поднял на вошедшую глаза и молча указал ладонью на стул.

– Зря вы по телефону по таким вопросам, – проговорил он. – Могли бы вначале придти…

– Понимаете, человек уезжает…

Зудилов качнул головой. Потом отвернулся вместе с креслом к окну, встал и пошел к двери.

Бачкова смотрела ему вслед. Лысина по середине. Красная. Натруженная, словно он перед этим головой пахал. Даже жалко стало человека.

Прокурор вернулся в кресло и тупо уставился в стол. Словно муж на свидании с бывшей женой: жили вместе немало, а сказать нечего.

Бачкова сообразила. Дернула к груди сумочку, раскрыла и достала оставшиеся пачки. Собрала в одну, протянула. Их оказалось четыре: ровно поделила Люся.

Зудилов молча принял, метнул взгляд на достоинство купюр и швырнул в стол, как кидают канцелярские принадлежности. Молча, не думая. При этом ни один мускул не вздрогнул у него на лице. Привык человек к своей должности. Давно сидит и ничего не боится. Настолько все в его системе отлажено, что дальше просто вредно мыслить.

– Значит, можно надеяться? – задала Бачкова наивный вопрос.

– Почему нет? – удивился прокурор. – И почему только надеяться?…

Взгляд у него вновь заблудился среди бумаг на столе. Было среди них и дело маленького человека, за которого только что уплатили. Прокурор вынул это дело из вороха. Молча показал пальцем в корочку и отложил в сторону. Дело на контроле у него самого. И снова кивнул. Многозначительно.

«Можете идти со спокойной совестью», – читалось во взгляде.

Бачкова поблагодарила. Встала и направилась к выходу. Своей рукой отворила запор английского замка и вышла в пустой тамбур, чувствуя некоторую обиду за банальность происходящего. Прикрыла за собой дверь и двинулась в потемках к внешней двери. Всего шаг – и ты в коридоре. Наугад толкнула перед собой двери и вывалилась наружу в объятия секретарши.

– Как ты?… Страшно, небось?…

Верещит, дура… Рядом типы какие-то. Улыбаются сквозь зубы. С боков зажали, пройти не дают. Засада!..

Поняла Людмила. Да поздно. Дернулась назад и прочно застряла в объятиях двоих мужиков. Еще несколько таких же стоят рядом. Среди них узнала капитана Драницу. Убойный отдел… Мамочка дорогая…

Прокурорскую дверь отворили вновь, и пошли внутрь гурьбой, увлекая за собой Людмилу и секретаршу.

– Куда лезете! Здесь вам не стойло! – рявкнул со своего места прокурор, на глазах багровея. – Бороться надумали – отправляйтесь на стадион…

Однако слова прокурора больше ничего не значили. И он сам не был уже прокурором. Старый юрист вдруг подумал: «Ошибся, кажись, навсегда». Вскочил и метнулся к окну, желая тут же выброситься на твердую мостовую, но ему не дали. У подоконника ловко поймали за локти, перехватили и слегка свели за спиной запястья.

– Нас учили этому в школе для легавых… – сухо и размеренно проговорил Драница. – Поэтому попрошу не шевелиться, гражданин Зудилов.

– Вы за все ответите! – продолжал тот угрожать, садясь в кресло. – Сполна, между прочим!..

– Шакал охотится на детенышей антилоп, а мы на шакалов, – сказал сам себе Драница, приближаясь к столу.

Следователь Ким Ли Фу громко объявил:

– Понятые, приступаем к осмотру! Подозреваемому предлагаем выдать все полученное…

Зудилов покрылся пятнами.

– Что находится в вашем столе? – спросил Ким.

Однако прокурор решил молчать. Отвернулся и блуждал взглядом в заоконном пространстве.

– Тогда мы приступим… Попрошу встать из-за стола и нам не мешать. Драница! Личный досмотр, пожалуйста.

Прокурора молча подняли за локти. Быстрые руки побежали по карманам. Ничего, кроме носового платка у того внутри не нашли. Зато в столе оказались четыре пачки российских рублей тысячными купюрами. Вероятно, для прокурора это была мизерная сумма, учитывая нынешний курс доллара. Однако это была сумма, равная половине стоимости квартиры.

Бачкова, сидя, ерзала в углу. Несчастный стул скрипел под бременем тяжелого тела. Падение четырех пачек рядом с ее ногами было почти не заметным, однако Ли Фу услышал. И понятые приметили. Зафиксировала это и видеокамера эксперта Люткевича. И все расценили это, как попытку избавления от вещественного доказательства. Деньги подняли и сразу спросили у мадам, не ей ли они принадлежат. Но та наотрез отказалась от них. С какой стати! Подкинул, может, кто…

Изъятое упаковали в заранее приготовленные плотные конверты и скрепили печатями. На картоне красовались подписи следователя и понятых. Следователь закончил составлять протокол осмотра и дал его подписать понятым. Затем предложил прочитать прокурору и поставить подпись. Но тот отказался читать и тем более подписывать.

Следователь продолжал задавать вопросы – камера снимала.

– Скажите, для чего к вам приходила гражданка Бачкова?

Прокурор смотрел непонимающим взглядом.

– Что, значит, приходила… – выдавил он из себя. – Она и сейчас здесь. Надо ей было – вот и пришла.

– Часто вы с ней встречались?…

– Ты правильно догадался: встречались… до изнеможения… Потому что это не запрещается.

Прокурор встал со стула и направился к двери. Не доходя остановился, взялся за ручку и произнес тоном не терпящим возражений:

– А теперь попрошу – вон из моего кабинета! Пошутили и хватит!

– Вы задержаны, – тихо произнес Ким, часто моргая восточными веками. – Как лицо, только что совершившее преступление… Не надо сцен, юрист…

Драница подошел к Зудилову, взял за локоть и силой развернул к стене. Наручники зло захрустели на нежных запястьях.

Всех троих, включая секретаршу Катю, вывели из кабинета прокурора и коридором повели этажом ниже. Благо, все три организации находятся в одном здании.

По пути выскочил из своего кабинета прямо на лестничную площадку заместитель прокурора и вытаращил глаза: оперативники из «убойного отдела» ведут под конвоем живого прокурора. Неужели, этот успел прикончить кого-то, пока они чаи гоняли с помощником?

– В чем дело? – спросил он Драницу.

– Ничего страшного, – ответил за того следователь Ким. – Всего лишь взятка. Сообщите своим наверх, что в районе нет больше прокурора. И передайте, чтобы в вашем ведомстве не вздумали темнить: журналисты ожидают пресс-конференции.

Заместитель развел руками. Конечно, он сообщит своим – туда, куда нужно. Прокурору области Малышеву, например.

Заместитель исполнил, что от него потребовали, потому что не прошло и получаса, как в кабинет следователя влетел прокурор области. Оставил дверь нараспашку. Подошел к столу и протянул руку Ли Фу. Прокурор области такой-то. Затем развернулся в сторону Зудилова и добавил:

– Хочу лично надзирать за производством следственных действий. Вы его уже допросили?… И какие у нас материалы?…

Прокурору вкратце доложили.

– Вот даже как?… А можно я посмотрю? Не ради любопытства, конечно…

Ему протянули протокол осмотра, включили видеозапись. Заключение эксперта по поводу денег уже тоже лежало на столе.

Прокурору области потребовалось всего пять минут, чтобы понять, что дело серьезное и заднего хода у этого дела не может быть.

Он уставился на Зудилова:

– Что ты можешь сказать?

– Я просил адвоката! – воскликнул тот.

– Они все улетели на луну… – ухмыльнулся его бывший начальник.

– Вы не можете так отвечать!.. – продолжал упорствовать Зудилов. – Вы сами прокурор и не можете мне отказать в защите!..

– А никто и не отказывает, – спокойно ответил Малышев. – Просто никого нет пока под рукой. А ты расскажи нам без адвоката… Облегчи душу… Зачем тебе адвокат – ты же сам юрист и понимаешь, что деятельное участие в следствии будет судом учтено.

Зудилов неожиданно принялся часто моргать. И вдруг завыл, заскулил по-собачьи, некрасиво, со слезами и мокрым носом.

– Тьфу ты!.. – Прокурор области резко шагнул к двери. – Продолжайте следствие, – и скрылся за дверью.

– Что вас интересует? – сморкался Зудилов. – Я все подпишу… А от защитника я отказываюсь…

– Меня интересует Василиса Прекрасная, – произнес Ким и уставился восточными припухшими веками Зудилову в самую душу. Как следователь, он только что получил от прокурора области благословение и мог себе это позволить.

– Василиса П…

Зудилов словно не понимал, о ком шла речь. Потом до него дошло. Ведь это председатель суда. Непотопляемая Василиса! Глыба! О которую не один порядочный человек разбился. Тварь под названием Новая Вечная Гармония. «Судья не может быть привлечен к уголовной ответственности иначе как в порядке, определяемом…»

– Мы ждем, – напомнил Ким. – Что вы можете нам сказать об этом человеке? Говорят, у нее особый взгляд на юриспруденцию… Отличный от других…

Губы у прокурора дернулись.

– О да! – вырвалось у него из груди. – Совершенно даже особый. Даже не взгляд, а какое-то поветрие. Это словно пир во время чумы. Я всегда с ней спорил…

– А потом согласились?

– Пришлось уступить. Майор Лушников – ее рук дело. С ее подачи хотели с ним разделаться…

Глава 28

Безнадежно глух тот, кто не хочет слушать, но подполковник Уляхин не страдает этой особенностью – он шагает в ногу со временем. Появилась возможность на чужом горбу, допустим, в рай въехать – он и едет. Заключил договор на срок жизни с организацией и в ус не дует, поскольку та деньги исправно чехлит – к пенсии прибавка внушительная. Он эти деньги направляет в нужное русло. В основном на горло, конечно.

Господа Гирины вне себя от подобного поведения: совершенно человек вышел из колеи. Напялил обмундирование, шинель и лазит по квартире. Шинель сидит на нем как на корове седло, портупея сбилась, пристяжные, времен войны, погоны с краповыми просветами топырятся в разные стороны, как крылья у плотоядной птицы. Дед специально такие себе приспособил на шинель: пришитые, более позднего времени, отпорол, сделал на плечах поперечные шлевки и нацепил. На ногах у него хромовые сапоги. Начищенные. Блестят. Темно-синие брюки-галифе с краповыми полосками разлетаются на стороны изогнутыми боками.

Гирины вместе с Лушниковыми, отцом и сыном, пришли с утра и запели старую песню: как ему только не стыдно да как не совестно, старому дураку.

– Погляди на себя в зеркало, на кого ты походишь!..

Однако тому хоть бы что – хоть кол на голове теши: на кого надо, на того и смахивает – это, между прочим, его собственное дело – никто не может вмешиваться в его личную жизнь.

Попугай никому ничего объяснять не собирался и вел себя грубо. Пошли к такой-то бабушке, нашли тоже мальчика…

– У тебя руки с похмелья трясутся! Посмотри сам! – указывал растопыренными пальцами Гирин. – Алкоголик! Сдохнешь! А твое имущество достанется государству.

– Ошибаешься, – тихо поправил его Уляхин. – Одной частной организации. Которая, между прочим, исправно платит мне рупь. И я этим рублем довольный…

Проговорил, нос задрал кверху и подошел к столику, заваленному посудой. Выбрал бутылку, опрокинул горлышком вниз, дожидаясь, пока остатки алкоголя вытекут в ребристую емкость. Уцепил узловатыми пальцами граненый стакан и залпом выпил. Крякнул, а потом надолго зажмурил один глаз, уставив другой в лицо Николаю Лушникову.

Николай шмыгнул носом и ничего не сказал. Опустил глаза книзу. А что он скажет, если он подполковнику во внуки годится.

– Скажи ему хоть ты, – чешутся с боков Гирины.

– Да! Скажи… – подхватывает отец.

– Вот этого вот не надо! – Глаз у подполковника открылся, стакан возвратился к столу. – Не надо меня учить, как на свете обитать.

– Помрешь! Раньше времени! – Гирина скрипнула на стуле. – Уйдешь в могилу, а те будут только радоваться…

– Ну и что, – посмотрел на нее мутными глазами подполковник. – Кажись, пожил уже – надо и на покой.

– Не знаю, не по-божески это как-то, – не соглашалась Гирина. – Такую квартиру мог бы сыну или, допустим, внукам подарить. Ведь есть же у тебя где-то, говоришь…

Уляхин вслух задумался:

– Вероятно, где-то есть. Но очень далеко… За границей теперь уж, в Западной Украине. Когда мы в лесу стояли…

– Вот и поговори с ним. У него вообще уже крыша едет, – сказал опять Гирин. – Теперь еще Украину приплел.

– А ты бы как думал, – тихо всхлипнул Уляхин. – Везде судьба носила…

– Нет, правда, дядя Коля, ты бы воздержался маленько, – произнес Лушников Николай, не отрывая глаз от пола. – Ведь ты же знаешь, что в таких случаях бывает. Кстати, соседи теперь тоже наверно все знают, что пьешь…

– Имею право! – Нос у подполковника снова взметнулся кверху. – Не смейте мне говорить, что это не так! Читали Конституцию?! И что в ней написано?! Запрещают?! Нет?! Тогда вас никто не задерживает…

Проговорил и тоже уставился в пол. Вот он каков – за дверь выпроваживает! Попугай и есть!

Народ поднялся. Пусть пеняет потом на себя. Его по-хорошему предупреждали.

Столпились у двери, оглядываясь на одинокого, как столб, подполковника, и взялись за ручку. Пока, ненаглядный ты наш.

Вышли втроем. Лушников Николай почему-то задержался – вероятно, решил произнести заключительную речь. Потом вышел на улицу, пряча глаза: майор полиции, а ничего с пьяницей сделать не может.

– Может, его в психушку… – высказала предположение Гирина.

На нее покосились, но ничего не сказали. Можно бы и туда, но был бы толк. А можно и в наркологический диспансер – самое подходящее место для дурачка. Хватит, действительно, нервы народу тратить. Есть и еще один вариант, учреждение, с которым Попугай заключил свой дурацкий договор. Заключил, словно ему денег мало. Военная пенсия ему не нравится – добавки, гад, захотел.

– Они же меня самого чуть по миру не пустили… – припомнил Александр Сергеевич.

– Зато ты у нас женился. На молоденькой, – тряхнула кудряшками Гирина. – Хорошо с молодыми?… Чуть сына своего не лишился…

Александр Сергеевич отвернулся от подъезда к огромному тополю с чирикающими в его кроне воробьями. Словно не слышал слов, сказанных в собственный адрес. Всякое бывает в жизни, так что не надо…

Четверо гостей развернулись и пошли к себе домой. Нагостились, называется: даже чаем, попугайская морда, не угостил. Хлещет в три глотки с присвистом и не приставай!

Попугай дождался, глядя из окна, пока гости не уплывут из поля зрения и громко произнес:

– Отзовитесь, горнисты!

Шкаф в прихожей заскрипел и наружу вывалился, пропахший нафталином, бородатый тип. Утер с лица пот, распрямился. Косматому только в шкафах и прятаться.

– Ну как оно, Санек? – спросил Попугай. – Очко жим-жим?…

Бородатый предпочел не отвечать. Кашлянул в кулак и пошел в зал, встряхивая на груди мокрую клетчатую рубаху.

– У нее, у этой Гириной, прием одинаковый. – Уляхин шел следом. – Это такой ход у нее – воспитывать. Гирина своего вырастила – теперь за меня взялась. Ей кажется, что я совсем уже.

Бородатый продолжал молчать. Сел к столу и продолжил трапезу, прерванную перед этим внезапным звонком в дверь. Соорудил себе бутерброд из ветчины и стал поглощать, запивая газированной водой. Дед глядел на него в оба глаза, собираясь что-то сказать.

– Может, чаю? – спросил.

– Не надо. Мы привыкшие, – отказался бородатый.

– Бодливой корове бог рог не дает, – произнес хозяин. – А бодаться охота… Она думает, что у меня всего одна извилина. Даром что сама прочла за свою жизнь лишь справочник по геморрою. И этот… Сука кровожадный… Спит и видит…

Бородатый жевал, сопя в две дырки и слушал. Может, и сказал бы слово, да занят.

– Вечно чего-нибудь ждем – то революции, то второго потопа. Не нравится мне ждать, – бормотал Уляхин. – Чует мой клюв – пора шевелить рогами…

Подполковник внутренней службы вспоминал давно забытые жаргонизмы. Он подошел к журнальному столику, сел в кресло, придвинул к себе телефон. Потом водрузил себе на нос очки, поднял трубку, послушал и принялся тыкать корявым пальцем в блестящие кнопки. Он еще не совсем того, чтобы вдруг сразу нате вам.

– Я это! – вдруг заговорил он быстро, громко и размеренно. – Договор хочу расторгнуть! Который на срок жизни! Что значит не могу?… Что значит не имею права?… Как вас следует понимать?! Буквально или переносно?… Ах, вот даже как… Выходит, что он на срок жизни и назад ходу нет никакого?… Понятно.

Ответы были удручающими.

– Но я на этом не успокоюсь, – продолжал подполковник. – Завтра пойду к новому прокурору – пусть там мне объяснят. А вам сроку всего лишь до вечера. Присылайте агента – будем разговаривать. Разочаровался я в вас. Тем более мне уезжать надо…

Фирма не сдавалась.

– А мне вообще по хрену, кого пришлете – хоть юриста, хоть тракториста, – вышел из себя Уляхин. – Только не забудьте, что времени у вас нет.

Закончил говорить и быстро положил трубку.

Потом обернулся к бородатому:

– Вере своей звони. Пусть с работы не опаздывает. Живите теперь – вместо сына с дочкой, если у вас трудности с жильем…

Проговорил и мигнул хитрым, вдруг налившимся зеленью, глазом. Бородатый вдруг понял, что вовсе не выцветшие у деда зрачки – это только вначале казалось. При первом знакомстве.

Уляхин снова поднял трубку. Звонок на мобильный телефон сыну давнего товарища не повредит.

– Алле. Это я… Тот самый, который… Нерв у меня больше не выдерживает, так что с этим делом хочу покончить. Короче говоря, в услугах фирмы больше не нуждаюсь… Позвонил этим только что, от услуг отказался… А как же, конечно, я молодец. Другого выхода не вижу… Думаю, там поймут… Куда они денутся, должны сообразить… Я ведь тоже не пальцем деланный…

Решетилов сидел в кабинете у Гноевых, когда раздался звонок. «Главный Геронтолог области» поднял трубку, стал говорить и сразу покрылся пятнами. Потом побледнел, словно бурая водоросль. Анатолий Семенович сразу понял, что у Бориса Валентиновича надумал соскочить с крючка очередной клиент. Наслушаются всякой ереси по телевизорам, а потом названивают.

Гноевых бросил трубку и снова покраснел. Квартира в самом центре города неожиданно уплывала из рук. Казалось бы, дело в предприятии только что пошло в гору, но кому-то взбрело в голову заронить в чужую душу искру сомнения. Как холодной водой окатил из ведра, мерзавец. Однако директор знает себе цену и просто так не отступит. С клиентом надо работать. Естественно, что теперь это придется делать самому. Потому что нет у него больше отчаянной помощницы Бачковой – по делу о взятке сидит вместе с тестем на нарах в следственном изоляторе. Того как глухаря взяли. Натурально впихнули в руки тысячными рублевыми купюрами – тот и схватил от жадности. Теперь всем известно, что тесть у Бориса сидит – знакомые лица отворачивать стали. Зато раньше, бывало, на ходу подметки рвали. Хитер был лис. На кой хрен наживку клюнул – совершенно не понятно. Может, от старости соображать перестал?

«Но выходить из себя тоже не надо, как и хоронить заживо, – подумал о себе Гноевых, косясь в сторону Решетилова. – Иначе из седла быстро вышибут. Хорошо этому. На холостяцкую ногу живет. Ни жарко ни холодно человеку…»

Но тому оказалось как раз жарко. Быстро понял, что у шефа фирма идет ко дну. Решетилов и раньше, бывало, хватал на лету информацию. И сейчас быстро понял. Так что делать хорошую мину при плохой игре вовсе не собирался – дело надо решать.

– А давай его кокнем, старого пенька, – вдруг предложил он. – Он же в НКВД раньше служил. О нем же никто не заплачет… А? Как ты думаешь по этому поводу?

Проговорил и сквозь землю не провалился. Видать, устал в узде ходить, на маневры захотел.

Борису сидеть бы да помалкивать, но он вдруг ответил согласием, слушая отзвук словно бы чужих слов в кабинете. Казалось, Решетилов видел его насквозь. Вероятно, о многом догадывался юридический выкидыш, но не мог пока что облечь в словесную форму. Некоторые, например, ресторан Мандалай открывают. Средства Коробаева продают: Постин, Моросин, Суматон. А этого тянет туда, где знойнее. Где деньги просто так лежат – только руку протяни и возьми себе, сколько унесешь.

– Он наверно укололся – слишком быстро говорит, – сказал Гноевых, стараясь вызвать в памяти образ старого подполковника. – Вбил себе в голову! Прописант долбанный…

– Вот и я про то же самое… Не может он отказываться от договора. Он же читал бумагу, когда подписывал… Сейчас у меня переходный период, так что я весь твой, Боря.

Умолк на секунду, потом ни к селу ни к городу спросил, есть ли еще варианты. Ведь сам же знает, что нет, так для чего спрашивать, душу выворачивать…

Звонок в дверь заставил старого гэбиста вздрогнуть, несмотря на то что перед этим позвонили по телефону и предупредили, что придут решать вопрос «по существу дела». Распространяться о «существе» не стали, лишь осторожно спросили, нет ли у деда в квартире посторонних. Подполковник напрягся, торопливо вспоминая моменты – все ли предусмотрел. Так ли все гладко на самом деле, как в начале ему казалось. Не так это просто в действительности – из договора выскочить. Обоснований почти никаких. Не станут те выходить за просто так. Скажут – возвращай бабки, пенек осиновый. А у него денег тоже в обрез. Остается лишь надеяться на то, как было первоначально задумано. Остается полагать, что все так и будет, как он вначале наметил.

Подполковник встал, оглядел стол, просторный зал. Над сводчатым проемом, ведущим в другую комнату, все еще покачивались тонкие стекляшки разноцветных бус, висящих на крепких нитях. Дождался, пока те перестанут качаться, и двинулся открывать дверь. Присмотрелся для начала сквозь дверной глазок и констатировал факт: за порогом стояли двое. Один походил на кандидата медицинских наук Гноевых.

– Входите, пожалуйста, – проговорил подполковник, распахивая настежь дверь. – Прямиком в зал – можете не разуваться. Ковров не держим, а паркет можно и натереть.

Пропустил обоих в квартиру. Зачем-то выглянул в коридор, и только после этого снова закрыл дверь.

Решетилов смотрел на старого пенсионера снисходительно, с высоты своего юридического образования и профессионального опыта. Старый конспиратор выглядел комично: человек думает, что поймал рыбу и способен ее съесть.

– Проходите, садитесь, – шелестит он в ногах у гостей, скрипя хромом.

Те сели, раскинули ноги в разные стороны, лица натруженные утирают. Затем быстро вспомнили, для чего пришли и стали без промедления наезжать. Однако дед оказался тоже не простым. Голова болит, а помощи можно сказать никакой.

– Голова… – пробормотал Гноевых. – Голова болеть не может – она же кость!

– Болит! Вот вам и кость!.. – вскрикнул голосом тропической птицы Уляхин. – Ломит вторую неделю. В вашу фирму звонил, но все бесполезно, так что давайте… Я уже решил – разойдемся, как в море корабли. И с питанием никакой подмоги, а ведь говорили, что будете оказывать помощь.

– И что?…

– Ну, как же: «Пельмени на плите, плита в пельменной…!» – вот и вся ваша помощь. Так что я не согласен.

– О чем это вы?…

– Впиндюрьте кому-нибудь теперь свой договор… В рот мне чих-пых!

– Ты краски-то не сгущай, – налился темной кровью Решетилов. – У нас тоже люди работают и знают… Чо ты хочешь, дед? Хочешь из договора сойти? Но так не бывает… Это не трамвай. Ты же сам подписывал и должен знать – там черным по белому написано: не имеешь права расторгать договор. На тебя деньги потратили, и ты, получается, у нас теперь иждивенец. Нахлебник, по-другому…

– Драть мои старые костыли! – Подполковник вскочил с диванчика. – Кто нахлебник?! Я?! Здорово мыслите… Еще не поймали, а уже ощипали…

Гноевых опять пошел пятнами. Наверняка внутри у того бушевала целая буря страстей. А ведь врач тоже и мог бы, кажись, держать себя в норме. От внимания подполковника это не ускользнуло.

– Голова, говоришь? – прошептал Гноевых – Если хочешь, можем сделать инъекцию – недавно из заграницы поступили несколько ампул. Но лекарство дорогое. Можно сказать, что это новый дефицит в нашей стране.

– Не-е, – отказался дед. – Никаких инъекций. Я для себя давно решил, так что только разрыв всех отношений. Только это меня успокоит.

– Но тебе придется проигрывать.

– Это ничего, – махнул ладошкой тот. – В суде разберемся как-нибудь. Говорят, у них там недавно поветрие случилось, и некоторых смыло начисто, хе-хе… Будто с обрыва.

– Теряешь, старик, остатки. – Решетилов побагровел. – Это был твой последний шанс. Смотри сам…

Договаривать не стал. Лишь выразительно посмотрел в сторону Гноевых и моргнул обоими глазами, тяжело, с упором, как моргают от усталости.

Уляхин не заметил, как в руках у директора вдруг образовался пистолет – из-за пазухи, кажись, вытащил. Дед попятился, запнулся и сел на диван, напротив столика. Темный зрачок пистолета замер, заглядывая в душу. Гноевых большим пальцем снял пистолет с предохранителя и снова прицелился.

«Значит, еще до этого на убийство решились, если патрон загодя дослан, – подумал Уляхин, рефлекторно падая в бок. – Значит, решились…»

Капсюль в патроне приглушенно хлопнул, но это даже отдаленно не напоминало выстрел, и затвор не отбросило назад. Гноевых передернул затвор – негодный патрон покатился по полу, и снова нажал на курок. Потом еще несколько раз. Золотистые патроны с тупыми пулями шлепались на пол.

Звук стального устройства вызвал в старике усмешку. Рука скользнула в карман, сразу нащупав ребристую ручку, и потянула наружу тяжелый дареный «ТТ» с памятной гравировкой.

Пистолет у бедра, готовый в каждую минуту плюнуть огнем. Смотрит прямо в лицо директору. Борис Анатольевич отказывался понимать: жертва целилась ему прямо в лоб, а свой пистолет раз за разом делал осечки.

Сознание отказывало Геронтологу, зато Адвокат чувствовал себя превосходно. Он не видел себя на краю пропасти или пойманным с поличным. Пистолет – очередная блажь престарелого идиота, у которого руки с похмелья дрожат. И вообще это может быть всего лишь игрушка, зажигалка.

Он взял из рук Бориса пистолет, и двинулся к дивану – надо лишь опустить тяжелый металл на голову полудохлому иждивенцу, и все будет опять в порядке. Приблизился и завис над телом. Дело решали какие-то доли секунды.

Удар автоматного патрона, применяемого в системе «ТТ», сломал Решетилова пополам и бросил на пол. Несчастный юрист ухватил себя обеими руками за живот и замолчал.

– Что ты с ним сделал, – шевелил ватным языком Гноевых.

– Сядь на место и не шевелись, – вместо ответа приказал старик. Потом вдруг спросил, хищно улыбаясь: – Хочешь, я тебе дырку в голове просверлю?

Борис не хотел. Черный ствол действовал угнетающе.

– Что придумал? – вновь шевельнулся у него язык. И до слуха в этот момент вдруг донеслось, как скрипнула входная дверь, и зашуршали бусы над входом в другую комнату. Одновременно.

Гноевых затравленно оглянулся к спальне и увидел там бородатую физиономию. Рядом стояла женщина с обведенными синей краской веками. Позади громко кашлянули, так что пришлось снова обернуться: в коридоре стояли сразу несколько человек и осторожно заглядывали в зал.

Уляхин поднялся с дивана. Вынул обойму и передернул затвор. Патрон покатился по полу. Он поднял его и вставил в магазин. Потом протянул оружие Лушникову.

– Обыщите обоих, – тихо промолвил. – Этому скорую… Может, останется жить… Понятые, подойдите ближе, пожалуйста.

Старик знал, о чем говорил.

Гноевых не верил своим глазам. До него с трудом доходило, что его без затей заманили, а потом взяли на деле, от которого отвертеться будет невозможно. Взяли, как недавно тестя. А ведь чувствовал: тучи собираются. И все равно сунул голову в петлю. За компанию. Для очистки совести. А этот, что прокуратуру обнес недавно, стоит, улыбается. Как пить дать, информаторов своих припахал, науськал, теперь дырку под новую звездочку колоть себе будет. У них так…

Рывок у Бориса получился молниеносный, как в фильме. Раньше он видел, что от преследования можно запросто уйти. Тестю не удалось: слишком тяжел на подъем оказался, разжирел. Борис на лету вскочил на диван и, оттолкнувшись со всех сил ногами, полетел плашмя в оконное стекло, пряча лицо руками. Однако вывалиться наружу не смог – скорость достаточную не набрал, чтобы выбить два толстых стекла, внутреннее и наружное. И сразу осел, бороздя лицом о бесчисленные осколки.

Кровь брызнула из раскромсанной физиономии.

– Артерии, гад, перережешь! – вскрикнул дед. – Держите его!

Бориса ухватили за шиворот, как блудливого кота, и вернули на место, за стол. На лице мелкие прилипшие к изрезанному лицу и горлу осколки. Из нескольких ран струилась, наплывая за ворот рубахи, кровь. На руках позади щелкнули наручники.

– Не беспокойтесь, – учил дед. – Не сдохнет. Чуток дурнина сойдет и схватится – это вам не вены и не аорта.

Лушников однако вызвал скорую помощь. Через пять минут прибыла бригада в белых халатах и увезла несчастного прыгуна – врач решил, что нужно сшивать кожу. Рядом с задержанным неотступно следовали капитан Драница и старший лейтенант Порошин. Нельзя отпускать «голубя» в свободный полет.

На полу в скрюченной позе под звон стекол тихо скончался самоуверенный тип сорока с лишним лет. Глумлив по отношению к закону. Наверняка из цыган. Лицо черное, опухшее от пьянки. Кудряв с проседью. Судимость в прошлом за мошенничество.

– Решетилов Анатолий Семенович, адвокат, – проговорил следователь Ким Ли Фу, развернув вынутое удостоверение. – Понятых попрошу ознакомиться, – и протянул удостоверение. – Видите?

Понятые видели. Их трясло и знобило обоих от внезапности происходящего. Кое-кто кое-кому вбил только что осиновый кол, а они при этом почти что нечаянно попали в свидетели. И, что характерно, выкрутиться из подобной ситуации не было никакой возможности. Впрочем, лихорадило в основном Веру Шабулину. Бородатый сожитель, казалось ей, вел себя уверенно. Нечистая сила толкнула Веру связаться.

Под конец покойника осмотрели. Составили протокол и дали понятым расписаться. Вера ткнула ручкой в бумагу и написала знакомое: ВШабла…

Для обоих только что начинался длинный и изнуряющий путь, называемый уголовным процессом, о котором они могли только догадываться, – путь с очными ставками, допросами и снова со ставками, с бесконечной болтовней об одном и том же и насмешками адвокатов.

Эпилог

Если хочешь рассмешить бога – расскажи ему о своих планах. Ведь как точно кто-то подметил. Наблюдательный человек оказался. А другой, по имени Марк Твен, сказал: «Никогда не надо поступать дурно при свидетелях».

Наркотическое вещество «Тавазепам». Вызывает потеряю памяти, беспокойство, сонливость, паранойю. Подобное вещество применяли в отношении Лушникова Александра Сергеевича, когда тот вдруг решил заключить договор на срок собственной жизни. Разбогатеть надумал с помощью нехитрого приспособления под названием договор пожизненного содержания с иждивением.

Суд идет вторую неделю. Народу в зале как сельдей в бочке.

– Сорвать с них маску – вот что нужно сделать! – ворчит Уляхин. – Чтобы остальным неповадно было… Короче, выколотить дурь из головы…

Народ горбатился: сколько можно тянуть-то! Процесс давно всем надоел, поэтому собирались каждый день как на похороны.

Председатель суда Скрепкина вела дело. Василиса Прекрасная. Пудрить мозги и тем и другим для Василисы Прекрасной давно стало делом обычным.

Допрашивали Саню Ядова. Тот толком не мог объяснить, каким образом оказался в квартире у отставного подполковника.

– Никак не вспомнишь, боец невидимого фронта?!.. – неожиданно вырвалось у судьи. Однако бывший бомж вдруг собрался с мыслями и вопросительно произнес:

– Что значит как?! Выходит, я не имею права в гости придти к хорошему человеку? С подругой жизни, например… Квартиру снять хотели, а тут – вон оно как…

У Сани чистое выбритое лицо и прекрасный темно-серый костюм – хоть снова иди на службу прапорщиком по найму.

– Тогда объясните суду по порядку…

Ядов объяснил. Четко. По-военному. По его словам выходило, что господин, который сидит на скамье подсудимых, передергивал затвор, прицеливался и стрелял в товарища полковника. Потом кинулся в окно и распорол себе всю морду – сами посмотрите, гражданин судья.

Судья и так видела, без напоминаний. Вся физия у бывшего директора в клочьях, заросла синими шрамами.

– Подтверждаете показания? – спрашивают у Гноевых.

Тот по-прежнему молчит. Ни слова по существу дела – словно язык себе откусил под самый корень. За него наемный юрист отдувается – адвокат Фогель Василий Абрамович. Дотошливый до всего. Въедливый, как птица Феникс. Поет изо всех сил, стараясь усыпить всех, включая прокурора. Однако напрасны старания. Не усыпляется прокурор и все остальные, хотя всем надоел процесс. Скорей бы уж. Ученой бы головой да на неструганую плаху этого геронтолога.

– Отделается, небось, гражданской казнью… – шипит сквозь зубы Гирин. – С разламыванием шприца над головой…

… Допросив последнего свидетеля, выслушав защиту, обвинение и последнее слово подсудимого, суд удалился в совещательную комнату. И через час вышел: приговор, как видно, заранее у Василисы Прекрасной готов был. Остановившись за столом, волоокая отправительница правосудия принялась громко объявлять приговор.

Народ замер.

– …приговорить к лишению свободы сроком на десять лет. – Василиса посмотрела в потолок и добавила: – Условно. С испытательным сроком…

Народ молча разинул рот, переваривая услышанное. Десять лет лишения свободы условно – это как?

– …лишить права заниматься врачебной деятельностью сроком на пять лет, – прыгали под потолком слова.

Народ недовольно загудел. Произвол.

Председательствующая в дискуссию о нормах права вступать не стала. Торопливо разъяснила права на обжалование приговора, развернулась и гордо пошла вон из зала в сопровождении секретаря и помощника. Ей всерьез казалось, что Юстиция (в переводе – справедливость) сделала свое дело. Ведь от рук подсудимого, как ни верти, не погиб ни один человек. Ну, была, конечно, попытка – убить холостыми патронами – и что с того?!

Пересекла коридор и уже взялась за ручку двери, когда вдруг услышала позади какое-то волнение и вполне отчетливый сталистый хруст. Это могли быть наручники, и судья торопливо оглянулась – для кого это они там хрустят?

Подсудимый стоял в окружении людей в штатском, среди которых находился следователь с характерной восточной физиономией. Монгол. Или китаец. Ким Ли Фу. И торопливо читал осужденному с листа.

Судья Скрепкина облегченно вздохнул. Не за ней приходили. И ехидно улыбнулась.

– Валентина Петровна! Как же так?! – верещала позади одна из родственниц Гноевых. – Мы так надеялись… И приговор вроде хороший – почему вы молчите?!

Судья дернула плечом, освобождаясь от женских рук, и скользнула за дверь. Секретарь с помощником плелись следом. Вошла и в приемной остановилась, удивляясь наличию посторонних в «предбаннике». Глянула в сторону секретаря у двери, но та почему-то прячет глаза.

В груди и под ложечкой у Василисы знакомо дернулся старый огонек страха, когда-то безжалостно ею подавленный – неужели за ней?! Кишка у них тонка – судей арестовывать. Решение о возбуждении уголовного дела в отношении федерального судьи принимается Генеральным прокурором, который сидит не здесь, а в далекой Москве. Да и принимает он такое решение лишь на основании заключения коллегии судей и с согласия соответствующей квалификационной коллегии суда. А ведь там все свои сидят пока что. Через этот «железный занавес» даже Генпрокуратуре пробиться не так-то просто. Тем не менее, один из «неприкасаемых» вскоре предстанет перед судом и будет наказан как простой смертный. В другом городе, конечно, не здесь. Говорят, что это только «первая ласточка» в тотальной зачистке властных структур страны. Говорят, что в самое ближайшее время «клуб неприкасаемых» будет просто-напросто закрыт. Беда…

Судья покраснела и высморкалась в платок. Одного из них где-то далеко взяли под стражу, но Василиса Прекрасная, не убоялась очевидной тенденции и взяла на лапу крупную сумму. И приговор вынесла – словно плюнула в лицо самой Фемиде. Не глядя. Все равно у той глаза завязанные. А ведь какой юрист была вначале – дотошный и справедливый…

Все эти мысли пугливой ласточкой мелькнули в голове и погасли.

– Кто такие? – выкатила глаза Скрепкина. И к секретарю: – Получишь у меня нагоняй…

Взялась за ручку прекрасно отделанной двери кабинета и вошла внутрь. Она подошла к столу, переводя дух: надо же, вошли и сидят. Подняла трубку – звонок прокурору района не повредит.

– Я что хотела спросить, – гундосо запела она. – У меня приговор сегодня состоялся… Вот именно, с освобождением из под стражи! А вы откуда знаете? Ах, да! Успели доложить…

Прокурор удивленно хмыкнул: на то его недавно и назначили, чтобы быть в курсе дел всего района.

– Так вот, – продолжила Скрепкина. – Они же его опять взяли. Прямо у зала заседаний… Я конечно, понимаю, что это не нарушение, но здесь же все-таки суд, а не полицейский участок… За что они его? Можно мне узнать?

Оказалось, что можно. Новое обвинение поспело – в убийстве двоих престарелых,

Пирожкова и Шиловой. Дяди Мити и тетки Анны. Экспертиза слегка задержалась. Но теперь точно известно, что обоих убили из пистолета, изъятого у кандидата медицинских наук. Потому и взяли его, чтобы не смылся раньше времени и чтобы других дел не натворил.

– Вот оно как, – вздохнул судья.

И положила трубку, не прощаясь… И опустила усталые глаза к столу. И не поднимала, когда к ней снова вошли. А когда подняла, то люди из «предбанника» уже стояли рядом с ней.

– Спокойно, Валентина Петровна. И, пожалуйста, без глупостей. Ваши руки, чтобы вы не натворили над собой безобразия.

Один из оперативников отточенным движением ухватил ее за ладони, сводя руки вместе. Второй быстро накинул на запястья наручники и хрустнул металлом.

Мужчина средних лет в сером костюме вынул из папки лист и стал зачитывать постановление об аресте. Звучала ее, Царапкиной Валентины Петровны, фамилия. Только тут она признала в читающем нового прокурора области. Из недавно назначенных.

Ноги у Василисы Прекрасной подкосились, и она попыталась сесть во вращающееся кресло, но не попала в него, и чуть было не упала на пол. Однако ей не дали. Подхватили. Отвели от стола и усадили на ряд стульев, стоящих вдоль стены.

– Понятых попрошу быть внимательнее, – произнес прокурор. – Заседателей тоже прошу быть внимательными. Осмотреть стол…

Из стола стали вынимать поочередно ящик за ящиком и осматривать. Вынули наконец один, и в его глубине под кучей исписанных бланков обнаружили пластиковый пакет. Тот самый, который Скрепкина получила перед вынесением приговора.

Из пакета посыпались серые банкноты, которые все почему-то называют зелеными. Одну из купюр вложили в специальный прибор, и понятые увидели яркое слово «Взятка», написанное от руки, с большой буквы. Писавший, по-видимому, уделял этому слову слишком большое значение.

– Дайте мне закурить, – устало произнесла Скрепкина. – Иначе буду молчать, и вы от меня ничего не добьетесь…

Ей не отказали. Протянули сразу несколько пачек.

Волоокая Василиса Прекрасная ухмыльнулась, кривя губы, выбрала одну и потянулась к огню. Раскурила, затянулась дымом и только после этого качнула головой. Надо же такому было с ней случиться. Выходит, что не ошиблась, когда услышала этот характерный звук металла.

Не ошиблась Василиса.

– Я одного до сих пор не пойму, – сказал подполковник Гаевой, – почему я, например, Гнедой, а Драница Петр Данилыч – Алый? Хотя мы оба слегка рыжие? А? Не знаете? Вот и я не знаю.

Он опустил взгляд в бумаги:

– Иди, отчитывайся, – вымолвил он, снова подняв глаза в сторону капитана Драницы.

– Чо я рыжий, что ли? – огрызнулся Драница.

– Выходи, брюнет ты наш. Какие у нас надежды насчет…

Капитан Драница не торопился. Какие могут быть надежды, когда чистый «глухарь» и Лушников Николай Александрович в отъезде. Однако выручила Света Казанцева.

– У нас ответ пришел вчера, Алексей Иванович, – произнесла та. – На запрос, который мы посылали еще весной. Интересная, между прочим, выходит картина.

Начальник отдела заинтересованно замолчал.

– Поздно, конечно, пришел, – продолжала Света. – Но подтвердил наши подозрения: госпожа Филькина Тамара Борисовна служила в армии. Снайперша. Имела брата-коротышку. Выходит, его-то и схоронили «Небесные дали» по ее же просьбе. А мы думали, о ком она так рыдала…

Алексей Иванович вскинул кверху рыжие брови.

– Вот даже как?

И замолчал, бороздя взглядом по столу. Кто бы мог подумать, что именно так все и выйдет. Никто заранее не знал, что коротышка окажется братом преступницы, а та – бывшим снайпером, и что Казанцева выйдет замуж за Лушникова.

Фамилию вот только старую себе почему-то оставила Светка.

Начальник провел ладонями по лицу, словно смывая с себя наваждение.

О чем это он только что спрашивал? Сидят и молчат себе.

– Так как у нас насчет того «глухаря»? – наконец вспомнил Гаевой и пристально уставился в сторону капитана Драницы.

«Скорее бы уж Лушников возвращался со своего Сахалина, – подумал рябой капитан. – Он там в свидетелях прохлаждается. А мы тут отдувайся за всех…»

Content

Николай Старинщиков
Прокурорская крыша

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Эпилог