Яна Дубинянская

КУКЛА НА КАЧЕЛЯХ

Сборник

Кукла на качелях

– Мой компьютер знает все, – сказал бородатый парень в клетчатом свитере, подмигивая мне смеющимся синим глазом. И продолжил:

– Все, что касается нашей телекомпании. А это мно-ого – даже если бы он знал только то, что положено знать.

Я нервно повела плечами и подвинулась на самый край оббитого кожей дивана. Когда они, наконец, за мной придут? Может быть, они вообще обо мне забыли? Пальцы обеих рук крепко стиснули сумочку – какой закомплексованной идиоткой выгляжу я, наверное, со стороны! А если бы – снова хлопнула вертящаяся дверь, и я снова едва не вздрогнула – если бы он действительно сейчас вошел и увидел меня такую…

Я с ослепительной улыбкой повернулась к разговорчивому компьютерщику.

– А что, здесь есть что-то такое, чего ему знать не положено?

Продолжая одной рукой что-то набирать на клавиатуре, он заговорщически наклонился ко мне.

– А как же! Есть общая информация – ее он скажет каждому, кто способен клацнуть мышкой. А если речь идет о чем-то более важном, так сказать, интимном – я заношу эту информацию в секретный файл, и открыть ее сможет только тот, кто знает пароль. А пароль знают двое: я и генеральный директор компании, но, – он беззвучно засмеялся, – наш уважаемый шеф ближе, чем на пять шагов к компьютеру не подходит. Излучение, мол, или что-то в этом роде.

Я тоже рассмеялась. Двери вертелись беспрестанно, разные люди постоянно проходили через помещение с кожаным диваном и компьютером, но это уже не так действовало мне на нервы. В конце концов, телекомпания большая. А если мне повезет – а мне должно, непременно должно повезти! – ему придется видеть меня довольно часто. Может быть, мы будем встречаться в коридоре… обмениваться ничего не значащими словами… Все может быть. Но столкнуться с ним сейчас я ни в коем случае не хотела. Сейчас, когда все еще на умозрительном уровне расплывчатой надежды, которая вполне может рассыпаться в пыль, и тогда будет вообще неясно, что я здесь делаю. А он, конечно, подумает…

– Но мой компьютер ничего не знает о вас, – сказал веселый парень. – Как вы сюда попали?

Я повела глазами и лукаво, чуть иронически улыбнулась. Когда-нибудь – если все получится – я буду рассказывать Роми эту историю перед сном, как сказку. А журналистам – как легенду о чудесном счастливом случае, который может произойти с каждым из вас, как это однажды случилось со мной. Сейчас я расскажу об этом в первый раз – жаль, если он окажется единственным.

– Я сама не знаю. Меня поймали на улице, сказали, что у вас тут проводится конкурс на ведущую какой-то новой интеллектуально-творческой программы. Что у меня есть все шансы, что сегодня последний день – в общем, не дали опомниться.

Компьютерщик отвернулся от дисплея и смотрел на меня во все смеющиеся глаза.

– Здорово, – сказал он. – А что за проект, не говорили?

– Кажется, нет. Сказали, что программа будет суперпопулярной – разве это можно знать заранее?

– Ну-у, – он даже присвистнул, – на телевидении известно заранее все. Если бы вы только знали, сколько существует разных секретиков, невинных и не очень, чтобы сделать программу популярной! Мой компьютер мог бы кой-чего рассказать на этот счет. Вот, например, надо раскрутить человека, у которого, в общем-то нет никаких данных, ну скажем… Вы ведь смотрите «Шоу с Дэнни»?

Нет, я не вздрогнула и не покраснела. Все-таки три года. Было бы смешно, если бы я так и не научилась держать себя в руках. Хотя… существуют и более смешные вещи. Например – что я каждую субботу смотрю это чертово шоу, смотрю почти без звука, потому что Роми спит за тонкой стенкой, я всегда укладываю ее пораньше по субботам…

А голос у меня равнодушный и даже чуть скучающий – разве я не привыкла обсуждать с соседками «этого душку Дэнни»?

– Ну я бы не сказала, что у него совсем нет данных. Он, конечно, не красавец, но очень обаятельный, умеет общаться с людьми…

Вот так-то. Я его защищаю!

– То, что вы видите на экране – результат вложения кучи денег плюс авторитет папы д’Аржантайля. Вы, наверное, не знаете: его отец аристократ и к тому же член парламента. А посмотрели бы вы, какое брюшко у этого Дэнни. Мой компьютер…

– Вы с вашим компьютером – две старые сплетницы, – обрезала я. Мне сейчас участвовать в конкурсе, с меня хватит! Когда они, наконец, придут?

Он все время слегка посмеивался, но теперь расхохотался по-настоящему раскатисто и звонко. Все, кто в это время проходил через помещение, удивленно повернули головы.

– Ну ладно, отсмеявшись, сказал он. – Надо, в конце концов, внести вас в память. Открываю секретный файл – пароль «ник», это меня зовут Ник… вот, мой компьютер уже все знает о вас.

– То, что положено? – улыбнулась я. – Берегитесь, я могла и запомнить пароль.

И вдруг глаза Ника перестали смеяться – это были теперь глаза совсем другого человека.

– Мой компьютер знает кое-что такое, чего не откроет никому ни за какой пароль, не откроет даже мне, если у меня будут хоть чуть-чуть дрожать руки. Мой компьютер знает все… Все об этой телекомпании.

* * *

Большое зеркало занимало всю стену, противоположная стена была прозрачной и звуконепроницаемой – за ней, по моим представлениям о телевидении, находилась сама студия записи. Я сидела у зеркала на вращающемся стуле и ждала обещанного визажиста. Яркая лампа заливала мертвенно-белым светом мое лицо, и на его матовой бледности отчетливо проступали две морщинки от крыльев носа к губам, делая меня скорбной и немыслимо-усталой. И эти гладко зачесанные волосы… если бы все не так внезапно, я хотя бы вымыла голову.

Кроме меня, тут находилась юная блондиночка, очень тоненькая и очень красивая. По крайней мере лет на шесть меня моложе… У нее было розовое детское личико, длинные золотистые локоны и маленькие нервные ручки, все время что-то теребившие. Ее я должна победить. Не только ее, конечно… Я должна победить всех.

– Я так волнуюсь, – вдруг звеняще сказала блондиночка. – Представляете, я здесь совершенно случайно. Я исполняла в варьете свой номер, а ко мне потом подошли и предложили принять участие в конкурсе. А я подумала, – она накрутила на палец прядь волос, – подумала: что я теряю? А вы как сюда попали?

– Я просто шла по улице, – сказала я.

Не просто. Я шла, высоко подняв голову и напряженно всматриваясь во встречные лица, потому что где-то в этом городе живет Дэн, и нервная ломаная линия моего пути должна рано или поздно пересечь прямую. Дэн д’Аржантайль всегда и всюду шел по прямой. Он ходил пешком, потому что у каждого из д’Аржантайлей была своя шикарная машина, и еще он утверждал, что непременно прославит свое имя, собственно имя – вопреки фамилии. И ему это удалось, ему всегда все удавалось – по крайней мере, я свято в это верила до разговора с бородатым компьютерщиком. Мне почему-то казалось, что настоящий аристократ должен чуть ли не проклясть своего сына, решившего стать шоуменом, а не вкладывать влияние и деньги в его карьеру. Но, видно, времена серьезно изменились… смешно. Наверное, это действительно был он, тогда, в длинном сине-стальном автомобиле – на мгновение встретились глаза через дымчатое стекло, и я опрометью бросилась в сверкающие недра супермаркета, запрещая себе оглянуться… Потому что я была не одна, мы были вдвоем с Роми. С моей маленькой хрупко-фарфоровой Роми, у которой мои большие серо-зеленые глаза, мой прямой носик и четко очерченные губки – и фамильные д’аржантайлевские складки на лбу, когда она упрямо сводит бровки у переносицы… Это случилось, пожалуй, месяц назад… только с тех пор я ко всему не могу спокойно видеть автомобили тусклого сине-стального цвета.

А брюшко Дэн, оказывается, все-таки отрастил, – а ведь я его предупреждала!

Зеркало отразило меня – откинувшую голову назад, в щелочки сощурившую глаза, от всей души звонко хохочущую. Блондинка, над которой уже давно работал визажист, изумленно смотрела на меня распахнутыми глазами, на одном из ее верхних век соскользнувшая кисточка оставила размашистый черный след. Я снова перевела взгляд с ее отражения на свое – теперь у меня был вид раскрепощенный и победительный, я себе нравилась. Вот только морщинки от смеха стали еще глубже…

В гримерную вошли две женщины и уверенно, целенаправленно направились ко мне. В следующий момент одна из них уже густо покрыла мое лицо тональным кремом, а другая представилась режиссером будущей программы.

– Сейчас мы снимаем пробу, – говорила она. – Вы должны войти в студию, сесть за столик, поздороваться с телезрителями, представиться и немного рассказать о себе. Вы замужем?

– Нет.

– В любом случае говорить об этом не стоит. Девушка с экрана должна быть потенциальной невестой для каждого зрителя. Потом вы исполняете свой номер – ведущей нашей программы будет не просто смазливая мордашка, а яркая творческая личность. Да, я забыла, вы поете или танцуете?

Я недоуменно обернулась – визажистка едва успела отдернуть кисточку от моего лица. За стеклянной стеной уже беззвучно двигалась с микрофоном в руке красивая блондиночка. На взбитых локонами золотистых волосах у нее была надета коричневая ковбойская шляпа, из-под которой смотрели смертельно испуганные глаза с огромными ресницами. Правильно, она же поет в варьете, а я…

– Я пишу детективные романы.

Год назад один местный журнал печатал мой детектив с продолжением, в четырех номерах. На маленькой фотографии у заголовка я была сосредоточенной и красивой, и, может быть, – как мне этого хотелось! – этот журнал, хотя бы один номер, попался в руки Дэна д’Аржантайля… Но фотография была маленькой, а журнал – местным, в то время как каждую субботу на всю страну смотрел с экрана умный, ироничный, обаятельный Дэнни. Наверное, и в его обязанности входит быть потенциальным женихом каждой телезрительницы.

– Детективы? – удивленно переспросила режиссер. Ее брови сошлись на переносице, а пальцы забарабанили по моим плечам. Визажистка повязала мне на шею яркий шелковый шарфик немыслимых цветов, мое обработанное лицо тоже было слишком ярким и контрастным, резким. Я перестала себе нравиться, мной все больше овладевала тревога. Из студии – там, наверное, случайно нажали какую-то кнопку – вдруг донесся голос блондиночки, звонкий и чуть дрожащий, она пела о каком-то ковбое, и тут же звук оборвался на полуслове.

– Детективы – это оригинально, – бесповоротно решила режиссер. – Расскажете о том, как вы их пишете, потом попрощаетесь, встанете из-за столика и уйдете из студии. Вам все ясно? Пойдемте.

Я встала и бросила последний взгляд в зеркало. Вроде ничего, даже волосы под слоем лака выглядят чистыми и блестящими. Лицо в зеркале победительно улыбнулось, а потом чуть капризно сложило губки и стало моим. Все, теперь я была готова.

На двухметровом отрезке между двумя дверями нам встретилась блондинка, уже без шляпы, ее выпуклый лобик усеивали капельки пота. Режиссер одобряюще кивнула ей и попросила подождать.

Столик у дальней стенки помещения казался таким маленьким и затерянным. Низенький круглый табурет был чуть отодвинут от него, и я прикинула, где именно поместятся мои красиво скрещенные ноги. Еще посередине стола стояла вазочка с композицией из сухих цветов, а чуть ближе к краю – хрустальный бокал, и лучи прожекторов фокусировались в яркую точку на одной из его граней.

– Запись, – негромко сказала за моей спиной режиссер.

Ноги перестали быть моими, меня по-настоящему бросило в жар – нет, я не готова, не сейчас, еще несколько минут! Небольшая отсрочка – и все будет хорошо, но не прямо же сейчас, так же нельзя… Я почувствовала легкий толчок в спину и совершенно неосознанно сделала шаг вперед.

И вот я подошла к этому столику – шаг от бедра, упор сначала на носок, потом на пятку; села на низкий табурет – спину прямо, одну ногу чуть выставить вперед, а руки так свободно, словно они и не мешают, сложить на коленях… Я улыбнулась – только ни в коем случае не опускать глаз! – я представилась, я поздоровалась с телезрителями…

Мониторы многократно повторяли и увеличивали меня – сначала напряженно-неподвижную, потом улыбнувшуюся, поправившую волосы, отпившую из хрустального бокала, снова поставившую его на стол, и вот уже оживленно жестикулирующую вслед словам, которые я говорила самой себе, ведь только я одна присутствовала и царила в этой студии…

– …Когда я пишу, бывает, что я даже забываю о преступлении как таковом, и мне приходится сдерживать себя, чтобы не потерять динамичности сюжета. Ведь обычно действующие лица в детективе – просто условные шахматные фигуры, так или иначе расставленные – но я не могу так писать. Я не могу вывести на сцену человека – и не интересоваться, о чем он думает, что чувствует, что видит во сне… Каждого из своих героев я должна понять до конца, нет, даже больше: я должна слить его сознание со своим, прочувствовать изнутри все его поступки и мысли и, может быть, где-то помочь ему… Каждый из моих героев получает какую-то часть моего собственного сознания…

Хрустальный бокал долго, медленно падал, а потом, коснувшись пола, взорвался острыми, сверкающими, ослепительными брызгами…

Фантасмагория-1

Я звонко смеюсь, запрокинув голову, а в глаза светит яркое слепящее солнце, я щурю веки, но острые, как стрелы, лучи проникают сквозь черную сетку ресниц. Его слишком много, этого солнца, я хочу обмануть его, подставить спину, я прикрываю голову руками – но оно со всех сторон, оно все-таки достает мои горячие волосы… Я знаю, куда можно спрятаться – в маленький деревянный домик в самом конце детской площадки, там ему никогда меня не найти! Я умная, я снова смеюсь, я бегу – но меня окликает этот властный голос, которого надо слушаться, и я возвращаюсь. Возвращаюсь и снова начинаю раскачивать качели.

Это качели для самых маленьких, такие смешные – сиденье, как детский стульчик со спинкой, весь разрисованный цветочками. На качелях сидит кукла. Она в розовом платьице, у нее кучерявые волосы и большущие серо-зеленые глаза, она не щерит их от солнца, она же кукла. Я раскачиваю качели, потом оббегаю их с другой стороны и опять раскачиваю, это очень весело. Кукла взмахивает розовыми ручками и ножками в белых туфельках, если раскачать качели посильнее, она обязательно упадет…

Но тот человек – на нем длинный плащ, и у него голос, которого я всегда слушаюсь, и еще у него есть лицо, только сейчас его не видно из-за солнца, – он не хочет, чтобы кукла упала. Ведь, если кукла упадет, ее розовое платьице выпачкается в пыли, у нее может сломаться ручка или ножка – а эта кукла, наверное, кому-то нужна, я даже знаю, кому: она мне нужна, эта кукла. Я без нее не смогу жить – и он знает об этом.

Он откуда-то достает веревку и привязывает к верхней перекладине качелей, а потом своей большой рукой приостанавливает их и надевает на шею куклы петлю, которая завязана на другом конце веревки. Я знаю, он это делает, чтобы кукла не упала, но еще я знаю, что делать так нельзя, даже с куклами. И мне становится страшно, а он, который всегда прав и у которого есть лицо, просто сейчас его не видно – он вдруг отворачивается и уходит – черная фигура в длинном плаще на фоне ослепительного солнца. Я остаюсь одна, я не знаю, что делать, больше всего я хочу спрятаться в тот дощатый домик, но кукла смотрит на меня своими глазищами, кукла просит:

– Покатай!..

И я раскачиваю качели, сначала чуть-чуть, а потом все выше и выше, кукла смеется, солнце светит ярко-ярко… Я толкаю качели изо всех сил – и вдруг кукла соскальзывает с цветастого стульчика, но она не падает, она повисает между землей и высокой перекладиной и еще продолжает качаться из стороны в сторону…

Фантасмагория-2

Я лечу вниз, и все внутри меня сжимается в один маленький комочек, я взмываю вверх и отчаянно вцепляюсь обеими руками в деревянные перекладинки, потому что знаю, что сейчас снова задохнусь от стремительного падения. Вверх-вниз-вверх-вниз-вниз… Вниз страшнее. Наверху я вижу солнце и на мгновение зажмуриваюсь, но потом на меня снова падает эта громадная бесформенная тень. Если бы не она, не было бы так жутко. Этот человек… разве он не знает, разве ему не сказали, что я маленькая, что меня нельзя катать так высоко?!..

Качели взлетают к самому небу и падают к самой земле, к дорожке, посыпанной песком, и мелкие ракушки на глазах вырастают, темные и тусклые в густой тени. Новый толчок сотрясает все вокруг, земля и небо, как в калейдоскопе, меняются местами – и вдруг я выпускаю перекладины и взмахиваю руками в воздухе. Мои пальцы ловят солнце, пытаются ухватиться за тень, но в зажатых кулачках – ничего, кроме пустоты. Мне страшно, я хочу заплакать, потому что, когда я плачу, потом все становится хорошо, но сейчас у меня нет на это даже секунды… Я еще раз судорожно хватаю воздух и ощущаю в руках шершавое, надежное дерево.

Кошмарная черная тень надвигается на меня и становится еще кошмарнее. Я отчаянно зажмуриваюсь, и вдруг качели сотрясает дрожь, я уже не взлетаю к свету… Подбородок царапает что-то жесткое и колючее, сползая на шею, я бы сорвала, отбросила это, но боюсь даже на мгновение выпустить перекладины…

И вдруг становится светло. Я широко раскрываю глаза – и сощуриваю их от ослепительного солнца. Мир изменился, из него исчезло что-то очень плохое – я знаю, что: черная тень от черного, враждебного человека. Я вижу вдали его маленькую и нестрашную спину, мне весело, я забываю о шершавом воротнике, который давит шею, я смеюсь, я хочу снова взлететь к самому небу!

И качели начинают раскачиваться – все выше, выше! Как я могла раньше бояться, ведь это так здорово! Я разжимаю руки, я смелая, если бы еще чуть выше – я могла бы дотянуться до солнца, яркого, бело-золотого, слепящего солнца…

Я наклоняюсь вперед и уже не чувствую спинки качелей, а сиденье такое гладкое, и вдруг оно делается наклонным и скользким, с него можно съезжать, как с горки, слишком короткой горки… Я хочу снова ухватиться за перекладины, только и они выскальзывают из-под моих рук…

Резкая боль петлей охватывает шею – это правда, у меня на шее петля!!! А под ногами – пустота, и я уже целую вечность, то есть несколько бесконечных мгновений не дышу, и сейчас порвется тоненький, как травинка, позвоночник…

И я вспоминаю о девочке по имени Роми, нет, я всегда помнила о ней, ведь это я сама, нет, это часть меня, и поэтому – без меня она не может, как и я без нее. Я не умираю, мне запрещено умирать.

Фантасмагория-3

Я лежу ничком, лицом в подушку, кажется, я кусаю ее, потому что мне нечем, совсем нечем дышать. Я заставляю себя повернуть голову, вижу тусклый свет, сквозь стиснутые зубы прорывается стон, и я рывком встаю. Невыносимо душно, и я стягиваю с шеи чужой ярко-разноцветный шелковый шарфик. Я ничего не помню.

Кажется, я видела сон, страшный, фантасмагорический сон, в котором было слишком много солнца… А еще я вспоминаю прожекторы, со всех сторон направленные на меня, беспощадные, слепящие. И этот шарфик, у меня никогда не было такого шарфика, и я никогда не завязала бы его петлей вокруг шеи…

Надо сосредоточиться, надо припомнить, надо собрать воедино разрозненные пятна видений – или реальности? Но что-то мешает. Что-то, ворвавшееся в мой тяжелый сон и с тех пор ни на секунду не прекращающееся… звук.

Сколько времени звонит телефон – десять, двадцать минут? Почему он звонит, не перестает? Медленно, очень медленно я протягиваю руку…

– Алло… Что?.. Пансион?.. Простите, плохо слышно… Да, я мать Роми…

Трубка падает и мерно раскачивается, с глухим стуком ударяясь о тумбочку. Тук-тук-тук… Мои руки, отдельные от сознания, крутят пестрый шарфик, а глаза не видят ничего…

Потом я срываюсь с места, набрасываю, не застегивая, плащ, сую ноги в туфли, сминая задники… Лестничные пролеты, ступеньки, ступеньки, ступеньки… на последней я спотыкаюсь, падаю на одно колено, вскакиваю, выбегаю из подъезда прямо на дорогу, навстречу какой-то машине, может, такси, которая с визгом тормозит, едва не врезаясь в кромку тротуара… Водитель что-то кричит, я не слышу, я сама кричу, и уж он-то не может не услышать меня… Мы едем слишком медленно, быстрее!.. Я вижу за окном ажурную решетку пансиона для детей, я не жду, пока остановится машина, не жду, пока широко откроют ворота, я лечу, чтобы убедиться, что это все неправда, что это другая, не моя девочка…

…Вечность… Я выхожу из ажурных ворот – как это трудно и медленно, куда-нибудь дойти, добрести… Взгляд блуждает по серым решеткам, серым деревьям, автомобилям. Я не знаю, куда иду, я ничего не знаю, ни о чем не думаю, ничего не чувствую… Из какой-то машины выходит человек, я поднимаю глаза к его лицу, это Дэн, он подходит ко мне близко-близко… Сорванным, звенящим шепотом я выговариваю:

– Роми…

Он отвечает:

– Я уже знаю. Нам сообщили на телевидение, в отдел криминалистики… Это ужасно.

И я падаю лицом ему на грудь, я всегда знала, что когда-нибудь упаду ему на грудь лицом, я знала, что он придет… что он будет рядом, когда я никак не смогу сама…

Фантасмагория-4

Мои пальцы судорожно сжимают руку Дэна, она в перчатке, в мокрой перчатке, потому что идет дождь. На похоронах всегда идет дождь… Слуга держит огромный черный зонт над госпожой д’Аржантайль, высокой, прямой, со снежно-белыми волосами из-под черной шляпки. Господин д’Аржантайль, сухощавый, элегантный – тоже под зонтом, и только с густых волос Дэна медленно сползают капли дождя… Я встречаюсь взглядом с его глазами, с его бесконечно родными глазами, от уголков которых тоже ползут крупные капли. Своей замшевой рукой Дэн накрывает мои посиневшие пальцы – я не чувствую их, я ничего не чувствую, и я не плачу.

– Как это ужасно! Двухлетний ребенок… Каким надо быть извергом, чудовищем… нет, у меня не хватает слов! А какое горе для родителей…

– Но она… смотрите, у нее совсем сухие глаза!

Они очень далеко, у самого входа в склеп, и они не знают, как болезненно-тонко обострены все мои ощущения… Разговоры, разговоры под барабанную дробь дождя… Все эти люди, которых я вижу впервые, без спросу вломившиеся в мою жизнь и теперь распоряжающиеся ею – разве они реальны? Неподвижные фигуры, по три-четыре сгруппированные под дождем, словно грибы, я слышу, как жирная грязь прогибается под их каблуками…

– Похоронить девочку в фамильном склепе д’Аржантайлей – как это благородно с его стороны… Ведь они давно расстались.

– Да, но он все эти годы заботился о ребенке…

Ненастоящие разговоры о ненастоящих, никогда не происходивших вещах… так и должно быть. Я соглашаюсь со всем, я уже давно живу по законам фантасмагории, я не живу вовсе… Невыносимые капли барабанят по моим незащищенным плечам, прожигают черную ткань жакета, пронзают кожу – одна, другая, третья, это слишком! Моим рукам неудобно и тесно между перчатками ладоней Дэна. И еще что-то не так, мучительно неправильно – вот что: я ведь не думаю, совсем не думаю о Роми! Роми, она настоящая, ей не место в этом ирреальном мире, пронизанном дождем и шепотами. Дэн… Он сжимает мои руки, он с отчаяньем смотрит на меня, он молчит. Вот он на месте здесь, такой красивый, печальный и близкий, ведь он никогда не был по-настоящему реальным для меня…

Фантасмагория-5

Нависающая портьера ломается тяжелыми темно-бордовыми складками, такого цвета бывает только бархат. Винный отблеск на белом, покрытом светлыми волосками изогнутом запястье Дэна. Он опирается лбом на оконное стекло через жесткий сгиб руки, он не смотрит на меня… Это я смотрю на него, на запястье и густые волосы, на полоску шеи над траурным воротником – я просто не могу не смотреть, не в моих силах отвести взгляд… И главное – все это уже происходило когда-то.

– Ты должна меня понять, – голос Дэна глухо отражается от стекла. – Все, что было, все, что могло быть между нами, уже кончилось. Если бы мы даже попытались что-то вернуть, возродить из пепла, у нас бы ничего не получилось, мы только увлекли бы друг друга в пропасть. Мы слишком разные, в общем-то, чужие люди. Особенно теперь…

Это уже было, и тогда он тоже не мог взглянуть на меня, а я не могла опустить глаз. Это уже было, и поэтому то, что происходит сейчас – неправильно, фальшиво, так просто не может быть… Я должна что-то ответить ему, я отвечала тогда – но теперь это не имеет значения. Мои слова были бы таким же пустыми, как и его, как бессмысленно пуст весь этот неизвестно кем выдуманный окружающий мир…

– …Особенно теперь, когда погибла Роми. Раньше я, возможно, не понимал… но она – единственное, что нас связывало. А ты скрыла, ты украла ее у меня, как ты решилась на такое?! Ведь мы могли бы попробовать все начать сначала… но теперь уже поздно.

Бродячие слова из дамского романа. Они не имеют к нам никакого отношения, Дэн просто цитирует не к месту неизвестно кого… Вот он гневно оборачивается и в какое-то мгновение даже взглядывает на меня. Три года назад он бы этого не сделал… но три года назад не было Роми… и сейчас ее нет. Ничего не изменилось.

Я медленно отвожу взгляд, я больше не вижу Дэна, какого-то далекого Дэна, которого, может быть, и вовсе не существует… Во всем мире есть только тяжелая портьера с чуть потертым ворсом на изломе, а так – ничего. Пустота.

– Мир велик, – слова, рожденные пустотой. – Я нашел в нем свое место, неплохое место, и тебе желаю того же. Я помог тебе в трудную минуту, моя совесть чиста, но теперь я ухожу из твоей жизни. И прошу, нет, советую тебе тоже уйти из моей.

Все это уже было.

Фантасмагория-6

На столике лежит прямоугольная рамка из черной пластмассы, а рядом – фотография Роми, серьезной, хрупкой, фарфоровой Роми с большими, в упор глядящими глазами. Отдельно – рамка, отдельно – фотография. Сейчас я их соединю, и Роми больше не будет. Я знаю, почему-то я твердо знаю это – и я отказываюсь, не могу их соединить, я обманываю саму себя и весь мир, не хочу отдать мою девочку прошлому в пластмассовой рамке…

Но Роми нет. И она не умерла – ее убили. Тот, кто сделал это… я найду, я уничтожу его! Мои ногти с резкой болью врезаются в ладонь. Да, я, только я… Я способна на такое, я способна на все – кроме того, чтобы вставить фотографию в черную рамку. Все остальное в моих силах… господи, какое наваждение…

Нет, мне только казалось, что фантасмагория кончилась, что я могу мыслить, могу что-то делать. На самом деле – нет, я не в состоянии даже сфокусировать блуждающий взгляд, собрать воедино рассыпающиеся обрывки мыслей… И, может быть, это уже никогда не кончится…

Оказывается, я хожу по комнате, одеваюсь, ищу сумочку, ключи. Я выхожу из дому, пересекаю площадь, стою на остановке, сажусь в автобус. Я не знаю, куда еду… я и не должна этого знать, ведь все, что происходит – отдельно от меня, совершенно ирреально. Я схожу на конечной остановке за городом, сворачиваю в сторону от трассы, я уже была когда-то здесь… давно… совсем недавно… нет, я не имею ни малейшего представления о времени.

Я вижу красивый, такой ярко-белый особняк, но он мне не нужен, мне нужно низкое, длинное строение в глубине парка, за чугунной оградой.

– Госпожа, это частные владения, и посторонним нельзя…

– В склепе похоронена моя дочь. Не думаю, чтобы господа д'Аржантайли имели что-то против моих посещений. Я никого не буду беспокоить.

Я прохожу мимо швейцара, мимо неподвижного мраморного дога, мимо живой изгороди, мимо решетки, потом, уже под низкой крышей, мимо бесконечных рядов каменных плит с электрическими крестами… Розмари-Энн д'Аржантайль.

Я касаюсь гладкой поверхности плиты. Она не каменная, это какой-то пластик, полированный и очень легкий… я понимаю, что легкий, когда он бесшумно уходит вбок под моими пальцами.

Под ресницами Роми голубоватые тени, а вся она розовая, фарфоровая, полупрозрачная. На ее шейке стоячий воротничок белого кружева, плотный, крахмальный, и такие же манжеты на пухлых ручках, пальчики сложены на груди, Роми никогда не сложила бы их так… Я касаюсь ее гладких, теплых ручек, и Роми берет меня за палец, крепко, как всегда. И открывает широко расставленные серо-зеленые глазки, и хочет что-то сказать, но я прижимаю к губам палец свободной руки, и моя умная, все понимающая Роми только улыбается. Я наклоняюсь к ней, и она обхватывает меня обеими ручками за шею, а я, насколько возможно, прикрываю ее полой широкого плаща.

…Мы приходим домой, где на столике лежит детская фотография, а на ней, косо – черная прямоугольная рамка.

Фантасмагория-7

Роми никто не должен видеть.

Никто из тех, кто читал газеты с громадными жуткими заголовками над фотографиями детской площадки пансиона и широко раскрытых детских глаз. Никто из тех, кто случайно встречал меня на лестнице и отводил взгляд от моего белого лица под черной повязкой. Никто из тех, кто звонил мне в первые дни, совершенно не зная, что сказать. И вообще никто.

Я стою перед дверью в ту маленькую полутемную комнатку, где прячу свою дочь. Живую. У нее гладкая, полупрозрачная кожа, под которой пульсируют маленькие жилочки, и еще у нее сине-фиолетовая полоса вокруг тоненькой шейки. Я не хочу видеть эту полосу. Может быть, поэтому я стою перед дверью и не могу заставить себя войти. Я боюсь. Боюсь Роми, своей маленькой, нежной, беззащитной девочки?!

Резкий, как выстрел, звонок в дверь. Я вздрагиваю всем телом, бросаюсь прочь от двери Роми, с двух шагов возвращаюсь, чтобы обезопасить эту дверь поворотом ключа. Ведь Роми нет ни для кого, она существует только для меня… И самое страшное: я все время неотвязно допускаю мысль, что ее действительно нет, что я сошла с ума, что украла из склепа то, что когда-то было моей дочкой… нет, это не так, сумасшедшие никогда не осознают своего безумия…

– Здравствуй! Что, не ждала меня увидеть?

– Лорейн!

Да, я ее не ждала, я никого не ждала, я хочу только одного: чтобы она ушла поскорее, не приближаясь к двери в соседнюю комнату. Моя лучшая подруга… Сейчас она начнет меня утешать – и я не выдержу, я знаю, я точно сломаюсь…

– Ну, как ты тут живешь? – Лорейн говорит быстро, не оставляя места для ответа. – По-моему, неплохо устроилась, только шкаф я бы подвинула ближе к батарее. Вчера видела по телевизору твоего красавчика – он как, не объявился еще? Кстати, где твоя дочурка? Она здорова?

Я стою лицом к окну, она не видит, как отливает кровь от моего лица. Правильно, Лорейн ведь ездила за границу, она не знает… Я должна это сделать, должна решиться, пусть фантасмагория кончится, рассыплется в один момент!..

Я слышу свой голос:

– Она, наверное, еще не проснулась. Но все равно, уже время полдника…

Зачем я закрывала дверь на замок?! Ключ не хочет поворачиваться в моих дрожащих руках, дверь скрипит, в глазах Лорейн удивление… Открывается!

– Роми, малышка! Узнаешь тетю Лорейн?

Роми сидит на кроватке, глядя на нас своими серо-зелеными глазками, часто моргающими от неожиданного света. Лорейн смеется, она вынимает из сумочки шоколадку, она видит Роми – живую, мою! Я бросаюсь к моей девочке, подхватываю ее на руки, целую, отламываю кусочек шоколада и кладу ей в ротик…

И Роми кусает мои пальцы – больно, с настоящей, осознанной злостью.

Я улыбаюсь, я прячу руку за спину – Лорейн не должна была заметить. В глазах Роми зеленые искорки – странные, потусторонние. Но ведь это моя девочка, маленькая, фарфоровая, и она любит меня!

Звенящим полушепотом, медленно, словно заклинание, я говорю:

– Поцелуй маму.

Роми послушно тянется ко мне, прикасается мягкими губками к моей щеке, но не целует – втягивает в себя мою кожу, как присоска, от такого поцелуя останется след, надолго… Мне страшно, я сажаю Роми на кроватку, отрываю, отталкиваю ее от себя – что-то жуткое, чужое, враждебное…

– Что это у тебя на шейке? – слышится голос Лорейн. – Кто это сделал?

Все смещается, смешивается, переворачивается в дикой фантасмагории. Потолок, углы и стены надвигаются на меня – как и глядящий мне в грудь розовый детский пальчик.

* * *

Я проснулась поздно, яркий луч, пробивавшийся сквозь щелку между ставнями, уже дотянулся до середины комнаты. Если бы не ставни, солнце давно бы меня разбудило – и зачем это я закрыла их?

Я отдернула шторы, распахнула ставни – солнце светило ярко, по-летнему, и окно я тоже открыла. В лицо ударил свежий ветерок, душистый и довольно прохладный, так что я отошла от окна в глубину комнаты. Почему-то захотелось сделать зарядку – бывают же иногда благородные побуждения! Наклоняясь из стороны в сторону, я начала прикидывать примерный план на день: привести себя в порядок, позавтракать; сходить на рынок уже не успею, надо сразу ехать в пансион за Роми, привезти ее, накормить, а пока она будет спать, закончить ту главу, в которой убивают жену лорда. Если получится, начать следующую. Потом погулять с Роми в парке, а вечером можно позвонить редактору журнала… или не стоит, все-таки сегодня суббота. Да, если Роми пораньше уснет, включу, может быть, «Шоу с Дэнни».

Что-то в этом распорядке меня не устраивало – как если бы кто-то другой предложил его мне, совершенно не считаясь с моими собственными планами и обстоятельствами. Я пожала плечами, удивляясь несуразности этой мысли, и прошла в ванную. Душ не работал, я наклонилась над раковиной, энергично плеснула в лицо несколько пригоршней холодной воды – и взглянула в зеркало…

На меня смотрела почти незнакомая женщина, просто страшная в своей крайней степени изможденности. Серое лицо с коричневыми пятнами под выступающими скулами и резкими морщинами от крыльев носа к уголкам бескровного рта. Глаза тонули в бездонных черных провалах, волосы свешивались по краям лица тусклыми сбившимися прядями, мокрыми у лба и висков. Женщина, которая долгие недели не видела света и воздуха, пережила страшное несчастье, потеряла смысл и цену жизни… Нет, это не я!!!

Я – не такая. У меня блестящие волосы, выразительные глаза, яркое лицо, на которое с профессиональной тщательностью нанесен макияж. Я победительно улыбалась и держала в руке хрустальный бокал – где и когда это было?! Я вспомню, я обязана вспомнить, я не позволю себе снова впасть в безысходный омут фантасмагории…

– Мама, мамочка!

Голосок Роми едва пробился сквозь шум стекающей воды. Я резко закрутила кран, приотворила дверь ванной:

– Иду, девочка моя! – и схватилась за щетку, ожесточенно вонзая ее в спутанные волосы. Не могла же я показаться в таком виде своей дочери. Волосы поддавались с трудом и болью, в большом количестве оставаясь на щетке – похоже, что я уже месяц как не мыла голову. А как же я ходила на работу, например, вчера – а что, собственно, я делала вчера? Последнее яркое воспоминание – мониторы, прожекторы и хрустальный бокал, а все, что было потом, расползалось в смутное впечатление кошмарного сна…

– Мама!

Да, кстати, как Роми оказалась дома? Сегодня суббота, должна быть суббота, в другие дни я не сплю до обеда. По субботам я забираю Роми из пансиона, я как раз собиралась ехать. Но она каким-то образом уже здесь, она проснулась и зовет меня…

Я заколола волосы в бесформенный хвост на затылке, еще раз умылась, вытерла лицо махровым полотенцем, энергичными движениями пытаясь вызвать на щеках хоть какой-то румянец, и пошла в комнату Роми. Дверь почему-то оказалась закрытой на ключ, внутри было темно и душно – и я держала своего ребенка в таких условиях?! Сколько времени? В памяти снова зашевелились отблески ночных кошмаров, готовые стать воспоминаниями реальности – но я легонько прикусила губу и усилием воли заставила их раствориться. Не сейчас.

Я подошла к окну, отдернула шторы и открыла форточку. Потом обернулась к кроватке Роми и улыбнулась.

– Что-то мы с тобой сегодня разоспались. Ну-ка, давай вставать, умываться, одеваться! Как ты думаешь, с чего мы начнем: с завтрака или с обеда?

Роми засмеялась – розовая, заспанная, фарфоровая. На ее шейке виднелся едва заметный след, кожа в этом месте слегка шелушилась. Я не стала осматривать этот шрам и думать о нем – просто отметила, что он есть.

– А потом пойдем гулять в парк, посмотрим на уточек. Ну давай, спящая красавица, поднимайся скорее! Где наше платьице?

После завтрака я вымыла голову, навела косметику, стараясь смягчить выступающие скулы и синие тени пол глазами. Перед тем, как выходить, я до пояса высунулась в окно – и, поразмыслив, надела на Роми легкий джемперок и комбинезон, а сама – тонкое шерстяное платье в дырочку с укороченными рукавами.

Тогда – с прожекторами и бокалом – я была в теплом пуловере и еще оставила в прихожей свой длинный непромокаемый плащ… Да, из моей жизни непостижимо исчезли целые недели и даже месяцы, оставив по себе только черную тень ирреальности и фантасмагории. Но я разберусь во всем этом… потом.

* * *

Роми спала на моей кровати – маленькая нежная головка на слишком большой подушке. Время от времени я оборачивалась посмотреть на нее – через плечо, ведь моя спина закрывала ее от света настольной лампы. Было как-то спокойнее слышать ровное дыхание девочки здесь, рядом, тем более, что я не собиралась включать этот проклятый телевизор, и вообще сегодня была не суббота.

Передо мной лежала кипа бумаги – чистой бумаги должно быть много – и я нервно покусывала ручку, как всегда, когда не могла найти нужного, единственного для этой фразы слова. Только сейчас слова не имели никакого значения – никто, кроме меня, не будет читать того, что я напишу. А мне самой нужна только зацепка, реальное графическое оформление неясных кошмаров, происходивших – или не происходивших – со мной. Они вспоминались смутно и хаотично, и я пыталась расставлять их по порядку – начиная от разбитого бокала – и записывать как можно короче, как если бы это были главы будущего романа.

Кукла на качелях. Та же ситуация, но на качелях – я. Известие о гибели Роми. Дэн. Похороны Роми в склепе д’Аржантайлей. Еще один разрыв с Дэном. Похищение Роми из склепа. Приход Лорейн и мой страх – кульминация всей фантасмагории. Вот, кажется, примерно так.

Лорейн можно позвонить. Если она действительно вернулась из-за границы и заходила ко мне, у нее должно было сложиться здоровое, непредвзятое мнение обо всем увиденном. Нормальному человеку это должно было показаться странным: душная полутемная комната, в которой заперт на ключ маленький ребенок, изможденная женщина с нечесаными волосами и блуждающим взглядом – если я уже тогда была такой… Когда это было? Если уже давно – почему Лорейн не зашла снова? Нет, наверное, она приходила вчера, ведь после ее визита я вообще ничего не помню…

Теперь самая важная часть кошмара: смерть и воскресение Роми. Моя дочь жива – я невольно обернулась, через плечо взглянув на спящую фарфоровую головку – да, жива: мы с ней сегодня гуляли в парке, встречали множество разных людей, пожилые женщины улыбались Роми, потом она кормила уточек вдвоем с каким-то мальчиком постарше, пока я разговаривала о детских болезнях с его мамой. Теперь я не могу сомневаться в реальности своей девочки – как тогда, перед приходом Лорейн. А след на шейке Роми… он почти незаметен: бороздка шелушащейся кожи и несколько подсохших царапинок под подбородком, так пораниться она могла где угодно, например, играя с другими детьми в пансионе…

Когда мы возвращались из парка домой, я купила газету из-за бросившегося в глаза жирно-черного заголовка: «Убийцы маленькой Роми до сих пор на свободе». Но информация оказалась самой общей, из нее никак не следовало, что речь идет именно о моей дочери. А может быть, действительно… Может, два месяца назад я прочитала в газете об этом убийстве, об убийстве двухлетней девочки по имени Роми. Так, дальше… я снова невольно оглянулась и стиснула голову руками, пытаясь сфокусировать расплывчатую и нелепую мысль. Убили какую-то девочку, и это настолько потрясло меня, я настолько отождествила ее со своей дочерью, что поверила в смерть моей Роми и во все остальное… конечно же, созданное моим воображением… Проще говоря, я сошла с ума.

Конечно, я не могла вот так сразу принять эту версию, такую вероятную в своей простоте. Завтра я пойду в библиотеку, подниму подшивки газет, прочитаю все об этом убийстве. Там должна быть и фамилия Роми, и название пансиона, и, наверное, фотография… А еще я позвоню в пансион, хотя бы от имени той же Лорейн, и мне скажут… я знала, что: вот уже два месяца, как эту девочку перестали привозить к нам…

И есть еще один человек, тот, который занимал центральное место в моих безумных грезах – или же реальной фантасмагории. Дэн может точно сказать, примчался ли он к воротам пансиона, узнав раньше всех о смерти маленькой девочки, которую при жизни он ни разу не назвал дочерью. Дэну известно, хоронили ли эту девочку в фамильном склепе д’Аржантайлей, под серым дождем, в присутствии абсолютно чужих черных людей. О том, похищала ли я ее из склепа, он может и не знать, это вообще могло остаться незамеченным… Но Дэн знает, без сомнения, предлагал ли он мне – слабой, разбитой, уничтоженной – снова исчезнуть из его жизни, приводя доводы с той же логичной беспощадностью, как и три года назад.

Но звонить Дэну д’Аржантайлю я не буду.

* * *

От свежего воздуха и яркого солнца у меня закружилась голова, и, чтобы не упасть, я прислонилась виском к тяжелым резным дверям библиотеки. Потом я медленно спустилась по ступенькам и, почувствовав под неуверенной ногой твердую землю, устремилась к ближайшей телефонной кабине. Иначе я не могла.

– Алло! Лорейн? Привет, как там моя маленькая?.. Дай ей трубку, пожалуйста… Роми?! Ну как тебе у тети Лорейн?.. Рыбок покормила?.. и ходили гулять?.. Умничка моя, красавица… Веди себя хорошо, я вечером за тобой приеду… Спасибо, Лорейн… Как это не стоит, ты меня очень выручила… Счастливо, до вечера.

Стало немного легче. Голосок Роми, заливистый, как птичье щебетание, с ее только мне одной понятными словечками, звучал радостно и звонко, он был таким живым, до непостижимого живым… Роми жила, она только что разговаривала со мной, и теперь я должна была как-то увязать это с тем, что точно, неопровержимо узнала десять минут назад.

Что мою Роми убили.

Когда мне утром сказала об этом начальница пансиона – «как, разве вы не знаете? Случилась трагедия, ужасное, ужасное несчастье», – я ответила, не забывая изменять голос, что этого не может быть. В конце концов, они тоже могли заблуждаться, связав известие о смерти какой-то Роми с отсутствием в пансионе моей дочери… Я понимала, что такое объяснение высосано из пальца, но поверить в него было несравнимо легче, чем… Но потом я пошла в библиотеку и долго сидела над толстыми подшивками газет, выискивая, одну за другой, все публикации, относившиеся к этому страшному убийству, потрясшему всю страну – хотя уже в первой заметке имя и фамилия моей девочки были названы полностью, а центральная газета напечатала фотографию Роми с закрытыми глазками и жутким шрамом на шее – мертвую…

Я пошла по улице, вдоль липовой аллеи с ее медовым, одуряющим запахом – медленно, медленно. Надо было снова прокрутить в памяти все этапы фантасмагории, этого жуткого, темного провала в моей жизни. Теперь я знаю: Роми убили. Это сделал маньяк – вернее, как установила полиция, их было двое. Ее повесили на верхней перекладине качелей на детской площадке пансиона, во время тихого часа… Дежурную воспитательницу подозревали в сговоре, но потом оказалось, что она просто бегала на свидание, кажется, ее уволили… Но это неважно, это не вызывало у меня никаких ассоциаций. Что-то другое… качели.

Качели присутствовали в моей фантасмагории, в той ее части, которую я безоговорочно считала сном и продолжала считать, даже убедившись в реальности всего остального. Но теперь… теперь я не была так в этом уверена.

Кукла, которую я катала на качелях. Черный, жуткий раскачивающийся силуэт на фоне голубого неба… теперь я вспомнила, та кукла была похожа на Роми. Но ведь все это было раньше, чем мне позвонили из пансиона, а подробности убийства я узнала еще позже… Настолько вещих снов не бывает.

Кроме меня, там присутствовал человек в плаще, лица которого я так и не смогла рассмотреть. Это он надел на шейку Роми… куклы ту петлю, но ведь потом он ушел, а я осталась раскачивать качели, до тех пор, пока кукла не соскользнула с них. Да, нас было двое, как и написали потом в газетах, и, если предположить, что все это непостижимым образом было реальностью… Мои шаги все убыстрялись, я уже почти бежала, давно свернув с широкой липовой аллеи, срезая резкие повороты петляющих улиц, глядя вперед и ничего не замечая перед собой… Если так, если я действительно раскачивала все выше и выше детские качели… Это я убила Роми! «Кто это сделал?» – спрашивала Лорейн, и моя дочь в упор показывала розовым пальчиком – на меня! А я, я боялась, панически боялась ее – живую…

Я резко остановилась и пошла медленнее, опустив голову, внимательно глядя себе под ноги. Я еще не разобралась во всем, и я не отдамся снова во власть фантасмагории. Не могла же я признать безусловной реальностью тот ее фрагмент, в котором я сама сидела на тех качелях. Пожалуй, именно он был самым необъяснимым, а с другой стороны, именно он давал ключ к тому, что Роми осталась жива. Ведь и я тогда не умерла… А потом я проснулась, и мою шею сдавливал чужой разноцветный шарфик, его повязали мне на телевидении…

Телевидение. Я опять ускорила шаг в такт с новой силой заработавшей мысли. У фантасмагории были свои четко очерченные границы. Она кончилась с моим вчерашним пробуждением, распахнутыми ставнями и майским ветром. А началась – два месяца назад, на телестудии, когда я пробовалась на роль ведущей какой-то программы. Разбился бокал…

Я смотрела вниз, а теперь почему-то вскинула голову, и вдруг… Наши взгляды не встретились, они лишь черкнули друг о друга, словно высекли искру. Я должна была что-то сказать, крикнуть, а он… он должен был хотя бы оглянуться… Но он сделал вид, что не заметил меня, а я сделала вид, что поверила в это – и Дэн д'Аржантайль прошел мимо, мимо, мимо…

Нет, не сметь! Сосредоточиться, мне есть о чем думать – только о важном, о необходимом, ни в коем случае не позволять себе – о нем…

Итак, разбился бокал. Что было со мной потом? Там, на телевидении, должны знать хоть что-нибудь. Я пойду туда прямо сейчас, пока нет риска столкнуться там с Дэном. Только надо придумать легенду, к кому и как обратиться…

Я шла, ориентируясь на самый высокий в городе небоскреб с огромной тарелкой на крыше, когда вдруг поняла, кто мне поможет. Просто неожиданно вспомнился высокий бородатый парень и его компьютер, который знает все.

* * *

Стеклянные двери вращались без перерыва, выпуская небольшими партиями все новых людей. Для большинства служащих телевидения рабочий день закончился, хотя вообще-то эта махина работала круглосуточно. Я в нерешительности остановилась около аккуратно подстриженного кустика недалеко от выхода. А ведь меня могут и не пустить на территорию, во всяком случае сегодня. Что я им скажу, кто я такая? Девушка, которая еще в марте участвовала в каком-то конкурсе, а потом потеряла память и сорвалась в пропасть фантасмагории? Или бывшая возлюбленная Дэнни д'Аржантайля – «Шоу с Дэнни», вы же знаете – да, знаем мы таких, как вы, его нет, приходите завтра…

Дверь снова повернулась, из огромного здания вышла группа молодых людей, они смеялись и шутили, в их жизни никогда не было фантасмагории, и громче всех смеялся тот, что был на голову выше остальных, худощавый и нескладный, с бородой, в просторном клетчатом свитере… как хорошо, что я запомнила тогда его имя.

– Ник!

Он обернулся, и я издалека увидела, как взъехали вверх его черные брови. Он тут же что-то сказал своим друзьям, и через несколько секунд уже оказался возле меня.

– Здравствуйте, – заговорил он просто и естественно, словно мы расстались сегодня утром. – Что-то вы не заходите – болели, наверное? Вы похудели немножко.

Я посмотрела на него, потом опустила глаза и произнесла заранее заготовленную фразу:

– Мне нужно с вами поговорить.

– Хорошо, – компьютерщик мельком взглянул на часы. – К девяти мне опять на студию… а, черт с ним, не обращайте внимания. Идемте, посидим в кафе.

С этим человеком я виделась один раз в жизни, в течение десяти минут, два месяца назад. Я боялась, что он вообще меня не узнает…

Мы прошли буквально два шага и тут же свернули в маленький карманный погребок в полуподвале за деревянной дверью. Тут было довольно темно, не очень накурено и, в общем-то, уютно. Ник провел меня за крайний круглый столик, сам сбегал за двумя чашечками кофе и уселся рядом, сдвинув набок длинные ноги.

– Я все время забегаю сюда после работы, – сказал он. – Очень удобно, ведь я часто просиживаю ночи за компьютером, ночью можно полазить по сети… Потом отсыпаюсь днем.

Он подул в чашку, вызвав волны на поверхности кофе, и отпил большой глоток.

– А та передача, на которую вы пробовались… хотя вы, наверное, в курсе… нет? Проект прикрыли. Не знаю, почему – ведь в конкурс, наверное, вогнали кучу денег. Вам была очень нужна эта работа? Я мог бы прокрутить каталог, может, что-то для вас подвернется…

– Спасибо, работа у меня есть.

Была два месяца назад. Скорее всего, меня давно уволили… странно, мне даже не пришло в голову позвонить туда, все заслонили более важные вещи…

– А я читал вашу книжку, – сказал Ник. – То есть роман в журнале. Это здорово, честно. Вы сделаете себя и без этого чертова телевидения. Оно только кажется цветным и привлекательным, а на деле – очень неприятная штука. Мой компьютер фиксирует все, что происходит в компании, и иногда попадаются такие вещи…

– Ник, – сказала я, чашка кофе вздрогнула в моих руках, и несколько капель пролились на стол. – Ник…

И я разом рассказала ему все, сбивчиво, бессвязно, путаясь в жутком лабиринте фантасмагории, рассказала о качелях и ярком солнце, о пестром шарфике и телефонном звонке, о сером мире и траурной рамке для фотографии, о потусторонних глазах моей дочери и ее поцелуе… Ник смотрел на меня, его глаза были серьезны, его большая, с длинными пальцами рука накрыла и слегка сжала мою на деревянном столе. Я верила, верила ему, как никому в жизни… но про Дэна д'Аржантайля я ему не рассказала.

Я замолчала, перевела дыхание и выпила глоток холодного кофе. Ник встал.

– Пойдемте, – сказал он. – Мой компьютер поможет… я помогу вам.

* * *

И снова я присела на самый краешек оббитого кожей дивана – больше в этой узкой комнате сесть было некуда, на единственный вращающийся табурет перед компьютером привычно опустился Ник. Его широкая спина почти полностью закрыла от меня монитор. Я подвинулась чуть влево, и, угадав позади себя мое движение, Ник сам сдвинулся в сторону и развернул дисплей ко мне.

– Так хорошо?

По темно-синему экрану бежали желтоватые строчки. Не глядя, Ник периодически нажимал какую-то клавишу.

– Загружается, – сказал он. – Чертовски медленно, я всегда удивляюсь. У меня в детстве был допотопнейший компьютер, одиннадцатая модель, отказывал на каждом шагу – но зато загружался в два счета. Он и сейчас стоит у меня дома, если мама никому не отдала. Знаете, я ведь с юга. Уже года четыре как не был дома с этой работой…

– Разве у вас нет отпуска? – спросила я скорее из вежливости. Бегущие по экрану строчки гипнотизировали меня, напряженно всматриваясь в них, я пыталась поверить, что где-то здесь прячется подсказка, хотя бы маленький намек на разгадку фантасмагории…

– Есть, конечно, – руки Ника забегали по клавиатуре, словно жили своей отдельной жизнью, а он продолжал:

– Но я еще не разу им не пользовался. Глупо, конечно, но как-то не хочется пускать кого-то другого к нему, – он кивнул на компьютер. – Но это пустяки, летом точно возьму. Сразу все четыре отпуска, здорово, правда? Да, кстати: приезжайте ко мне в гости! У нас там море, скалы… Вместе с дочкой приезжайте, хорошо?

Я машинально кивнула – хотя Ник, конечно, не мог видеть этого жеста согласия. Тем временем на дисплее выстроились ровные столбики цифр, курсор пару раз пробежался по ним и остановился в самом верху одного из них.

– Вы здесь были четырнадцатого, правда, – вопросительной интонации в голосе Ника не было. Это я даже приблизительно не помнила числа, я вообще мало что помнила…

– Для начала посмотрим запись вашей пробы, – сказал Ник. – Может быть, это что-то нам даст, какую-то зацепку. А там будет видно.

Он коротко коснулся клавиши, и на экране возникла блондинка в ковбойской шляпке, на мгновение зазвенел ее высокий голосок – но в следующую секунду Ник лишил ее дара речи, а потом заставил двигаться гротескно-быстро, проматывая запись. И тут появилась я.

Ник включил звук, когда, пройдя через студию, я опускалась на табурет – слишком громко скрипнуло сиденье, даже сухие цветы на столике зашуршали – наверное, от движения воздуха. Я выставила вперед совершенно деревянные ноги, нарочитым движением поправила волосы. И вся я была какая-то слишком декоративная, ненастоящая, словно раскрашенная кукла или манекен в витрине. Стало даже неудобно, что Ник видит меня такую – хотя это, конечно же, не имело никакого значения…

Я заговорила – и чуть не передернуло от этого фальшивого, развязного и в то же время испуганного голоса. И эти надуманные, книжные фразы… боже мой, как я могла подумать, что имею какие-то данные для телевидения! А Дэн – он всегда такой обаятельный, вкрадчивый, ироничный на экране… ну когда я перестану по любому поводу вспоминать Дэна…

Я в компьютере отпила из бокала – так громко, с бульканьем. С резким стуком поставила его на столик.

– Что это было, – вдруг спросил Ник, – в бокале? Что вы пили?

– Не помню… газированная вода, кажется…

Ник остановил изображение и обернулся ко мне.

– Газировки быть не могло, она бьет в нос.

– Значит, просто вода… Ник, я не помню…

Он так старался мне помочь, а я… глазеть на себя в упоении антинарциссизмом я могла, а кроме этого… На глаза вдруг навернулись нервные, неуправляемые слезы бессильной злости на собственную беспомощность, и Ник, конечно, не мог их не видеть… Он пересел, почти не разгибая ног, на диван рядом со мной, и я опустила потяжелевшую голову ему на плечо. Краем глаза я видела, как по экрану дисплея вновь побежали желтоватые строчки, сплошные, без букв, и расплывающиеся с каждым мгновением…

* * *

– Роми!

Стремительным рывком я села – кожаный диван, Ник за компьютером и яркое солнце из бокового окна. Уже утро, я отключилась, заснула здесь, я забыла о Роми!.. Лорейн, наверное, ищет меня по всему городу, хоть бы она не напугала мою девочку, хоть бы… Позвонить, срочно позвонить!

– Ник!

Он повернул голову и улыбнулся – морщинки вокруг сощуренных глаз и белые зубы в темной бороде.

– Доброе утро. Ну и как вам тут спалось?

– Ник, мне нужно немедленно позвонить. Где здесь телефон?

Смеющиеся синие глаза сузились до щелочек, Ник беспечно махнул рукой.

– Не волнуйтесь, я еще вчера вечером позвонил. Ваша дочка передавала вам привет и обещала быть послушной девочкой. А сейчас у нас шесть утра, вы ее разбудите.

Я спустила ноги с дивана, машинально нащупывая туфли и одновременно не отрывая взгляда от лица Ника. Я ничего не понимала.

– Но как же?..

Он пожал своими широкими угловатыми плечами.

– В городе двести восемнадцать Адамсов, но Лорейн Адамс только шесть. С четвертой попытки я попал на вашу подругу – проще простого.

На прозрачном защитном экране компьютера я поймала под каким-то углом свое отражение и попыталась пригладить рукой растрепанные волосы. Так странно, а я и не помню, когда успела назвать Нику фамилию Лорейн – наверное, она проскользнула случайно, между зубами, а он запомнил, и даже не в этом дело, удивительно то, что он догадался позвонить, он не забыл о моей дочери, в то время, как я…

– Ник, я даже не знаю… Спасибо огромное!

– Да что там, – он встал и уже стоя пробежался одной рукой по клавиатуре – на экране возникла красивая узорчатая заставка, а потом он стал спокойно-серым. – Скоро начнет собираться народ, так что давайте спасать вашу репутацию. Тут есть боковой выход, он вообще-то на элементах, но мой компьютер связан со всей системой, он эту защиту запросто снимает. Идемте, я ввел пятнадцать минут.

Мы прошли через помещение, смежное с той самой студией – огромное зеркало резануло глаза отраженным солнечным светом, а в студии за прозрачной стеной было темно, наверное, она освещалась только искусственно. Я повернула голову, словно всматриваясь в темное пространство – на самом деле я просто отворачивалась от зеркала, ни за что на свете я не взгляну больше в это зеркало…

В узком коридоре тоже было темно, я споткнулась и схватилась за руку Ника. Внезапно снова всплыло, возникло из непроглядной тьмы жуткое, наползающее, неотвратимое – фантасмагория… Ведь она родилась где-то здесь, еще немного – и я перестану верить, что она закончилась. Твердые пальцы Ника, эта единственная опора в бесконечной темноте… Удалось ли ему узнать хоть что-нибудь? Он ничего не сказал, но ведь я сама все время говорила о телефонном звонке. А спросить его сейчас – нельзя, как нельзя говорить в полночь о привидениях и в доме приговоренного – о смерти… Фантасмагория затаилась где-то здесь, она только и ждет… Перестать, немедленно взять себя в руки!

Когда мы вышли на свет позади огромного здания телекомпании, на руке Ника темнели круглые отметины моих пальцев. И глаза у него были в мелкую красную сеточку, с припухшими утомленными веками, сощуренными от солнца. Снова стало нестерпимо-стыдно: человек работал всю ночь, он делает все, чтобы помочь мне, мне – боящейся обыкновенной темноты… Наверное, мне всегда будет стыдно и неловко перед этими спокойными, все время улыбающимися глазами. Жаль.

– Запись кончается раньше, чем у вас разбился бокал, – заговорил Ник так, словно мы уже полчаса развивали эту тему, и я не вздрогнула, не напряглась – просто слушала, заглядывая на ходу в его лицо. – Или он вообще не разбивался. Понимаете, по вашему рассказу выходило, что вы потеряли сознание перед камерой или что-то вроде того. Но если бы произошло что-нибудь подобное, мой компьютер бы это зафиксировал, он фиксирует все, что хоть как-то выходит за рамки. Получается, что вы отснялись и просто ушли, без всяких происшествий.

Просто ушла – в фантасмагорию. Просто сошла с ума. Удивительно, насколько отстраненно я могу это воспринимать сейчас. Просто шагая по узкой пыльной улочке, каких много на задворках широких центральных кварталов, рядом с нескладным компьютерщиком. Того, о чем он говорит, не может быть… а почему? Потому что все случившееся произошло реально, я уже доказала это себе… А теперь вот: не разбивался бокал.

– Бокал – что-то вроде спецэффекта, – продолжал Ник. – Что в нем было, не знает даже мой компьютер, но я так думаю – обыкновенная вода. И вот, как только я это допустил и начал прокручивать другие варианты, почти сразу же попал в точку. Вы слушаете?

– Да? – я вздрогнула, сбрасывая эту ненормальную отстраненность, такую же безумную, как страх в темном коридоре. Фантасмагория… нет, есть что-то реальное, зафиксированное в памяти компьютера, я должна вдуматься в то, что скажет Ник, переспросить, если чего-то не пойму, это мой единственный шанс разобраться…

– Все довольно просто. Я разложил освещение по спектру, и оказалось так, как я и думал: в двух крайних прожекторах был «восьмой луч». Вы, конечно, никогда о нем не слышали, это вещь совершенно запрещенная, даже в военной промышленности. Но на телевидении его используют довольно часто.

– Восьмой луч?

– Или восьмая составляющая спектра, это, конечно, условное название, по физике оно гораздо сложнее, не в этом дело. Понимаете, на экране можно сотворить все, что угодно, сделать неотразимым красавцем и умником любого ничем не примечательного парня. Но если снимается программа с аудиторией, режиссура и компьютерная графика посредственному ведущему не помогут. Живых зрителей надо обрабатывать, и «восьмой луч» – самая удобная штука.

– Это воздействует на психику?

– Да, что-то вроде расщепления сознания. Каждый присутствующий какой-то частью своей личности ощущает себя единым целым с шоуменом. А результат – полное взаимопонимание, самое что ни на есть раскованное общение ведущего с публикой. Чтобы это выглядело на экране, надо еще работать и работать, но живая аудитория совершенно счастлива. Страшная вещь этот «восьмой луч». Если бы его использовали, скажем, в предвыборной компании… но политики этого друг другу не позволяют. Иначе никакой политики не было бы вообще. А телевидение – это же так безобидно, на телевидении можно все…

– Но ведь я была в студии одна…

– Тем более. Это излучение, если не реализовано сразу, может сохранять воздействие на довольно длительный срок. В студии вас только облучили, а потом…

А потом ярко светило солнце, и на качелях качалась кукла, а я… нет, это была не я! Что-то вроде расщепления сознания, сказал Ник. Моего сознания – но зачем?!

– Ник, может быть… это было случайно?

Я смотрела на него в упор, и он кивнул головой – нетвердо, несмело, он отвел утомленные покрасневшие глаза, слишком честные, чтобы не быть открытой книгой. Как было бы хорошо – если бы случайно, если бы просто забыли убрать прожекторы после очередного жульнического шоу, а я по неприятному, но не настолько уж роковому совпадению попала под воздействие этого безусловно запрещенного «восьмого луча». Если бы можно было на этом поставить точку, ведь все кончилось хорошо, моя девочка жива и здорова, и летом мы с ней поедем в гости к хорошему бородатому парню-компьютерщику, веселому и честному… Слишком.

– Нет, – медленно сказал Ник. – В предыдущей записи, где девушка-блондинка, те два прожектора светили нормально. Фильтры на объектив накрутили перед вашей пробой.

Я напряглась – самая верхняя, тонкая, готовая лопнуть струна. Расщепить мое сознание. Непостижимым образом слить его с сознанием убийцы Роми – одного из двух, о которых писали в газете. Не случайно, целенаправленно… Кому-то зачем-то это было нужно, мне не важно, зачем, важно – кому. Сейчас я возьму себя в руки, я буду спокойна-спокойна, и я узнаю.

– Ник, – мой голос звучит извне, звучит твердо и почти равнодушно. – Теперь нам надо выяснить, кто был тогда на студии, кто мог это сделать. Кто имел доступ к этому «восьмому лучу», уже пользовался им, наконец… Ваш компьютер должен это знать.

И тут Ник остановился, и это получилось так резко, неожиданно, страшно. Он повернулся вполоборота, лицом ко мне, наши глаза встретились.

– Мой компьютер знает все, – сказал Ник, – но я не буду его об этом спрашивать.

– Почему?!

Медленно, раздражающе медленно Ник вынул из кармана джинсов пачку сигарет, зажигалку, закурил – а я и не знала, что он курит, да что там – я его совсем не знала… Мы стояли так близко, друг против друга, и ветерок нес клубы дыма прямо мне в лицо – и это выводило меня из себя, меня вдруг стало выводить из себя каждое его движение. Я повторила – тихо, сквозь зубы:

– Вы мне можете объяснить, почему?

– Могу, – Ник затянулся и отбросил сигарету. – Кто бы это ни был: это слишком могущественные люди, чтобы вы вступали с ними в борьбу. Вы погубите и себя, и свою дочь. Я же вижу, вы не сумеете вовремя остановиться.

– И делаете это за меня?!

Нет, я не могла спокойно смотреть на это заросшее, помятое, красноглазое лицо. Вовремя остановиться… вовремя струсить! Ну что ж, я узнала от него достаточно, больше, чем если бы докапывалась сама. И куда это мы шли по этой пыльной задворочной улочке, ведь мне совсем в другую сторону…

– Спасибо вам за помощь. До свидания.

…Стремительными, широкими, уверенными шагами я вышла к телекомпании, обогнула ее и направилась к автобусной остановке. Прежде всего – поехать к Лорейн и забрать Роми. А потом… потом я что-нибудь придумаю.

Я завернула за угол, подняла голову – и вдруг поняла, что напрасно думала последние дни, будто избавилась от фантасмагории, будто в моей жизни что-то изменилось, будто это вообще жизнь… Нет, фантасмагория продолжалась, потому что там, на нашем месте, под ажурной вывеской с часами, стоял Дэн, и он сказал:

– Здравствуй.

Фантасмагория-8

Его глаза… Я совсем забыла его глаза – а они небольшие, карие, глубоко посаженные, такие мягко-бархатные… А впрочем, у него глаза грустной собаки. У него уже совсем обрюзгшее лицо, мягкие белые щеки, даже почти двойной подбородок. И белый воротничок из-под ворсисто-серого дорогого пиджака. И тяжелая, неспортивная фигура, и чересчур ухоженные руки с ногтями, покрытыми бесцветным лаком… И брюки, легким изломом ложащиеся на поблескивающие модельные туфли.

Я оглядываю тебя с ног до головы, и я вижу тебя насквозь, Дэн д’Аржантайль. Я вижу тебя такого, какой ты есть – ни на грамм не стройнее, ни на секунду не моложе, ни на взгляд не обаятельнее. Я – отдельна от тебя, и я свободна. Я могу долго, неподвижно, целую вечность смотреть в твои бархатные собачьи глаза, чужие, не имеющие надо мной власти…

Его пальцы сплетаются, расплетаются, скручиваются жгутом – они всегда были такими подвижными и такими нежными, его белые ухоженные пальцы. Ему трудно, мучительно трудно заговорить со мной – и, наверное, поэтому я не ухожу, я жду, пока он соберется с силами, мне его просто по-человечески жаль. Я имею право на жалость, я – сильная, я – свободная.

И он говорит:

– Я знаю, ты можешь просто отказаться меня слушать, ты можешь уйти, и это будет уже навсегда. То, что произошло между нами – страшно. Мне понадобилось три года, чтобы понять, насколько это страшно – но лучше три года, чем целая жизнь. Я не знаю, как ты прожила эти три года. Наверное, я заставил тебя страдать, наверное, я разрушил какую-то часть твоего светлого, прекрасного мира, и ты перестроила его заново, ты возненавидела или даже забыла меня. Я не пытаюсь оправдаться. Я хочу, чтобы ты поняла: даже если я пытаюсь вернуть невозможное, я делаю это не ради себя самого и, может быть, не ради тебя. Ты знаешь, я общаюсь с очень многими людьми – и по работе, и по своей натуре – и нигде, никогда, ни у кого я не встречал такого союза, как тот, что соединял когда-то нас. Мы убили его… хорошо, я убил, но и ты дала ему погибнуть. Это страшно, понимаешь? Не только для нас, страшно вообще.

И я, конечно, отвечаю ему:

– Ты всегда умел красиво говорить, Дэн. У твоих слов только один недостаток – я им не верю. Может быть, я поверила бы тебе, если бы ты банально сказал, что любишь меня – и мне было бы только хуже, если бы я этому поверила. А оказывать нашим союзом услугу человечеству – заманчиво, конечно, но я уже не играю в эти игры. Наверное, то, что я говорю – слишком, извини меня, Дэн, но ты опоздал.

Он смотрит на меня, он покусывает губы, он ждет – ведь я же молчу, я не могу заставить себя сказать ему все это. Я знаю, что должна произнести именно эти слова – единственно правильные, единственно достойные. Этот человек, он же ничего не значит для меня…

Я делаю шаг вперед, и еще один, я кладу руки ему на плечи, я долго, целую секунду смотрю в его глаза, а потом прячу лицо на его груди.

Фантасмагория-9

Скрипач играет только для нас двоих, он перебирает быстрыми пальцами нити мерцающего света, и темно-бордовое вино вспыхивает алыми искрами на дне двух бокалов. Мой почти полон, а Дэн уже допил до половины. Он кладет свою белую, узкую, теплую руку поверх моей, холодной и напряженной до побелевших косточек. В его глазах – те же пурпурные отблески, и от этого они еще более теплые, его глаза… А мне холодно, моя выпрямленная спина не касается мягкой спинки стула – потому что все это неправда. И вино, и скрипка, и касание пальцев Дэна, и его улыбка… И вместе с тем это реальность, единственно возможная реальность – слишком сложно, слишком много для меня, нервный озноб пробегает сверху вниз по напряженной спине.

– Ты счастлива? – мягко спрашивает Дэн.

Да! Я счастлива. Сейчас я поверю в это… моей руке уже становится тепло. Я подношу к губам бокал – терпкое красное вино, немного света и скрипки… Я счастлива…

– Теперь все будет хорошо, – говорит Дэн. – Страшно разбить рукой стекло, но зато потом осколки сверкают, как бриллианты.

Осколки… Бокал в моей руке… В бокале ничего не было, зачем я вообще думаю про какой-то бокал? Разве существует что-то за размытыми границами мерцающего света, что-то, кроме карманного мира круглого столика на двоих, кроме человека, который всю жизнь будет вот так смотреть на меня и касаться моей руки?..

Существует. Роми.

– Роми никогда тебя не видела, – медленно, словно преодолевая напряжение, говорю я. – Она у Лорейн, поедем туда, сейчас?

Стоп-кадр. Это когда лицо живого человека внезапно превращается в маску. Останавливаются глаза, губы, даже мельчайшие, неуловимые движения мышц лица, которые делают его живым. И только по зрачкам бродят красные блики, отдельные на мертвом лице.

Я успеваю удивиться, испугаться, полуоткрыть губы не то для вопроса, не то для крика – но через мгновение лицо Дэна снова обретает подвижность, словно опять пустили пленку, и он говорит:

– Нет, я не могу… это слишком сразу, – и вдруг, резко и неожиданно для меня:

– Помнишь водопад?

Я вздрагиваю, потому что помню. Потому что это слово растворяет прошедшие годы, поднимает со дна разочарование и боль обманутого доверчивого ребенка. Дэн обещал отвезти меня на водопад – и не сделал этого, только и всего. Но вечность назад это было важно для меня, настолько важно, что потом мне было больнее вспоминать этот водопад, чем все остальное, чего Дэн не сделал, а он не сделал слишком многого… Вечность назад…

– Хочешь, поедем туда завтра? – спрашивает он так просто, но в голосе замерла внутренняя дрожь. – Завтра воскресенье, я свободен. Ты, я и Роми…

Длинную секунду он смотрит на меня, он уже знает, что я согласна, что не в моих силах отказаться от себя – прошлой, юной, верившей, что когда-нибудь так и будет… Потом он встает.

– Извини, я должен идти. У меня еще дела на студии…

Он залпом допивает вино, а мой бокал еще полон, и лучи тусклого света, и блики, и скрипка…

Фантасмагория-10

Мое отражение в длинном узком зеркале – это зеркало на одного, и я одна. Швейцар приоткрывает дверь, он смотрит на меня недоуменно: почему я не ухожу? Я медленно провожу рукой по волосам… действительно, почему?

Что-то держит меня, что-то привлекает и никак не может полностью завладеть моим вниманием. Узкое высокое зеркало, оно отражает только меня… и светящийся прямоугольник над моей головой. Экран телевизора.

Я оборачиваюсь, и, угадав мое движение, портье нажимает на кнопку пульта, прибавляя звук. И я отступаю на шаг назад, и еще на один, я касаюсь локтем холодной поверхности зеркала, потому что…

– Субботний вечер, и с вами снова «Шоу с Дэнни»!

Несколько минут я стою неподвижно, я слежу за его уверенными движениями и гибкой, сильной фигурой, за обаятельной улыбкой и большими сверкающими глазами. Просто слежу, наблюдаю отрешенно и даже без удивления. Безупречная работа компьютера, примерно такого же, как стоит на столе у Ника. Странные они, эти люди в студии, они-то должны видеть того реального человека, который только что ушел отсюда… Камера скользит по аудитории – влюбленные глаза женщин, мужчины с готовностью подхватывают реплики, брошенные в зал экранным, ненастоящим Дэном. Так забавно: я, только что простившаяся с ним – холодна, критична, а они, совсем чужие ему люди…

…Портье отшатывается назад, потому что я – вихрь, страшный, неуправляемый, способный сбить с ног, уничтожить:

– Можно позвонить?!!

Гудок в трубке, и еще один, гудок за гудком, непереносимо-медленные… Я знала – гудок – знала это уже давно. Как только увидела его под часами – гудок – нет, раньше, когда Ник говорил о шоу-программах и «восьмом луче»… Нет, я знала – гудок – с самого начала, знала, что это он, что некому кроме него… гудок, и еще…

– Алло?

– Лорейн?!

– А, это ты… я была в ванной, я вообще не хотела…

– Где Роми?!!

Голос – далекий и безмятежный:

– Твой только что приходил и забрал ее. Сказал, что свозит на водопад…

Падает трубка, и с отчаянным звоном соскальзывает со стойки телефон, и надрывно стонет, задрожав, огромное зеркало…

Фантасмагория-11

Ветер со свистом врывается в полуопущенное окно, рвет мои волосы, залепляет ими отчаянное лицо. Автомобиль несется по автостраде, и быстрее уже нельзя, и поэтому хочется кричать, но ветер бьет в лицо, перехватывает дыхание, и я только стискиваю руки, сейчас я сломаю свои пальцы… И сумерки, жесткие, давящие сумерки, закрывающие горизонт непроглядной пеленой. И ветер, холодный, резкий, пыльный…

Черный человек, спокойно надевающий петлю на пластмассовую шейку куклы. Только на самом деле она не была куклой. Она была его дочерью.

Резкий, помноженный на скорость поворот – я ударяюсь виском о край спущенного стекла, острая боль пронзает меня всю, до кончиков онемевших пальцев, все это реальность, а не дикий, кошмарный сон. Нет, не реальность – фантасмагория. Он был уверен, что убил Роми и что убедил меня, будто я сама убила ее… А потом увидел меня, идущую на телестудию, что-то подозревающую, способную что-то раскрыть… Он забил тревогу, он запаниковал, он захотел во что бы то ни стало все узнать – и встретил меня там, на нашем месте, под часами… А потом – потом я все сказала сама, я сказала ему, что Роми жива. Роми, которая по его дикому, страшному, непостижимому желанию должна быть мертвой.

Машина несется на закат, на один из тех неповторимых закатов, что каждый вечер пылают над водопадом. Над водопадам, где я не была с Дэном. Где я не была с Роми. Где сейчас…

Скрежещут тормоза, я бросаю кошелек водителю, я перебегаю перед потоком встречных машин автостраду, я бегу по камням и траве наперерез тропинкам, мои острые каблучки проваливаются в землю и скользят по щебню и валунам, я позволяю себе полусекундную остановку – сбросить туфли – я лечу, почти не касаясь мокрой земли. А вокруг непроглядные сумерки, и только впереди – ало-багровый пожар, мне нужно туда, на закат…

Негромкий, неумолимый, непрекращающийся рокот – я так внезапно начинаю слышать его, этот страшный голос водопада. Под ногой – пустота, я падаю в мокрую траву, я поднимаюсь, взбегаю на возвышенность – и вижу там, впереди, на тускнеющем фоне заката, черную плоскую фигуру мужчины с ребенком в поднятых над головой руках.

И вот тогда я кричу – беззвучно, хрипло – я уже не бегу, внешняя, посторонняя сила несет меня туда, и черный человек оборачивается мне навстречу…

* * *

Я медленно провела рукой по мокрому лбу, облепленному спутанными волосами. В траве громко звенели сверчки, накладываясь на мерный рокот водопада. В воздухе дрожали мириады мельчайших, почти неощутимых брызг, и они мягкой прохладой оседали на мои горячие щеки.

– Красиво, правда? – сказал Ник.

Закат потухал, он был уже не багряным, а бледно-лиловым, последние блестки отражались в бурлящей пене там, где разбивались струи водопада. В сгущающихся сумерках блеснула улыбка Ника, засветилось, обернувшись ко мне, фарфоровое личико Роми. Ник протянул ее мне – маленькие теплые ручки обвили шею, цепкие, настоящие, живые. Я все еще не могла выговорить ни слова, дыхание вырывалось из груди неровными хриплыми толчками.

– Но этой Лорейн Адамс я не доверил бы даже аквариума с рыбками, – сообщил Ник – так спокойно, словно между делом, как умел только он один. – Это ж надо – так просто отдать ребенка совершенно постороннему мне, и хоть бы что. Даже не спросила, куда мы пойдем, пришлось самому десять раз повторять, чтобы она запомнила. Представляю, что б вы подумали, если бы позвонили, а эта красавица ничего не знает…

Роми крепко прижалась к моей неровно вздымающейся груди – словно прислушиваясь к сердцу, которое отбивало дикий, совершенно сумасшедший ритм. Я наклонила голову и поцеловала завитки ее мягких, нежных, душистых волосков. Боже мой… Если бы Ник хоть что-то представлял себе, он ни за что бы не привез ее сюда. Зачем ему вообще понадобилось забирать Роми у Лорейн, вмешиваться не в свое дело, вынуждать меня снова испытать невозможный кошмар фантасмагории?

Хотя фантасмагория началась намного раньше. Когда Дэн…

Я попыталась перевести дыхание – но глубоко вдохнуть не могла, слишком тесно прижалась ко мне Роми. Я вдруг почувствовала острую застежку на ее комбинезоне, она больно впивалась мне в грудь… И одновременно накатила страшная, непобедимая слабость, Роми стала большой и тяжелой, а ноги, которых я совсем не чувствовала, могли подогнуться в любую секунду…

Ник шагнул вперед, взял Роми у меня из рук.

– Обопритесь на меня, вот так. Здесь мокрая трава, лучше не садиться, а т простудитесь. Сейчас выйдем на трассу, там полно такси, довезу вас домой.

Я почти не видела его – на серо-лиловом фоне сумерек перед глазами плясала сеть мелких черных точек. Я широко раскрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов, мертвой хваткой вцепившись в плечо Ника. Я должна взять себя в руки. Ничего пока не случилось. Пока. Я не имею права на слабость.

Я выпрямилась, сделала несколько шагов, а потом присела на корточки, чтобы надеть туфли. Очищая мокрые чулки от налипших листьев и травинок, я, наконец, смогла заговорить.

– Простите меня. Я чересчур перенервничала, Лорейн не сказала мне, что это вы… и я вообще переживаю, когда Роми с кем-то посторонним…

Пожалуй, получилось как-то невежливо. А впрочем, он сам первый произнес это слово. Я встала, чуть покачнувшись на высоких каблучках, и мы пошли вперед, по направлению к трассе. Ник молчал – так непохоже на него – наверное, мои слова все-таки его обидели. Надо бы хоть как-то их смягчить…

Не глядя на него, я сказала вперед, в темноту:

– Я всегда слишком волнуюсь за Роми. Мне кажется, что мы с ней – одно целое, у нас с ней общее сознание…

Это было как вспышка – яркий всепроникающий свет в огромной темной комнате. Я даже остановилась, и Ник обернулся – все ли со мной в порядке? – но в следующее мгновение я уже шла вперед, шла легко, стремительно, летяще. Само собой было сказано ключевое слово, и теперь я понимала все, абсолютно все.

Восьмой луч, позволяющий сливать воедино сознания совершенно посторонних людей. Дэн облучил на студии меня, а затем – того, кто должен был убить Роми. Хотя настоящим убийцей был он сам, тот безумец даже не понимал, что совершает – я помню, кукла на качелях. Кукла или маленькая девочка… не все ли равно, это воспоминание, став моим, должно было деморализовать меня, навсегда связать мне руки. Дэн д’Аржантайль продумал и просчитал все – кроме одного.

Ведь это была не чужая, посторонняя, отдельная от меня девочка. Это была моя Роми.

У нас всегда было общее сознание. Я и моя, только моя маленькая девочка – мы всегда были частью друг друга. Восьмой луч обострил, возвел в превосходную степень нашу внутреннюю связь, и она была куда сильнее, чем слияние сознаний с чужим, случайным человеком. Первая фантасмагория сменилась второй, более жизненной, настоящей, яркой. Я – на качелях. Роми на качелях. Я – Роми. Они не смогли убить ее, потому что я была с ней, я не позволила ей умереть. А может, не так-то легко убить двойное сознание, двойную силу, двойной запас жизни. Не знаю, как именно – но Роми осталась живой, хотя внешне, для всех умерла. А потом взяла и воскресла – боже, до чего же это все просто…

Я опустила голову и тихонько рассмеялась от огромного, несказанного облегчения. Теперь фантасмагория уже не вернется. Никогда.

– Тише, – шепнул Ник.

Я обернулась. Мы уже вышли к трассе, и фары проезжающих машин периодически освещали его лицо. И безмятежное личико Роми, приникшей к его плечу. Она спала.

– Ник, – прошептала я. – Я знаю, как это было.

Он повернул голову и вытянул шею, стараясь отодвинуть лицо как можно дальше от спящей Роми.

– Простите, из-за меня вам пришлось волноваться. Но теперь-то вы понимаете, это мог быть и он. Ваша подруга отдала бы девочку ему так же запросто, как и мне. Мне пришлось поторопиться, нельзя было рисковать.

Полоски света пробегали по его лицу – а я смотрела на него во все глаза. Он знал! Но как же так – ведь я же ни разу, ни единого разу не упомянула имени Дэна д’Аржантайля… «Мой компьютер знает все. Но я не буду спрашивать его об этом…»

Снова мелькнули фары, и глаза Ника встретились с моими.

– Как только всплыл «восьмой луч», я запросил данные по всем, кто мог иметь к этому отношение. Не смотрите так, я-то должен был знать, кто ваш враг. Я, конечно, не мог сразу быть уверен – но когда увидел вас с ним… – Ник не договорил и, придерживая Роми одной рукой, проголосовал проезжающему мимо автомобилю.

Машина затормозила где-то позади, мы с Ником развернулись и пошли к ней, ускоряя шаг. По дороге Ник прошептал быстрой скороговоркой, как нечто само собой разумеющееся:

– Завтра вы с Роми едете к моей матери. Там ему вас не достать, это точно.

Я устроилась на заднем сиденье, взяла на руки спящую Роми и взглянула через боковое стекло в темноту, туда, где приглушенно, но все-таки ощутимо рокотал водопад. Все было закономерно в происходящем, кроме одной единственной случайности: водопад. Ник зачем-то привез сюда Роми. А я – это простое совпадение – завтра я приеду сюда с Дэном.

* * *

– Здравствуй, Дэн.

Он грузными, нервными шагами мерил маленький пятачок асфальтированного пространства по чугунными витыми часами. И вздрогнул – так, будто бы не ждал меня. В глазах – мгновенный, не стертый вовремя испуг, надбровные валики сведены в напряженную морщину – точно так же их умела сводить двухлетняя Роми, и поэтому лицо Дэна вдруг показалось мне совсем детским и беспомощным.

– Здравствуй, – он улыбнулся и, подойдя, взял обеими руками мою неподвижную и послушную руку. – Ты одна? А где… наша дочь?

Пауза была слишком заметной, еще немного – и его голос бы дрогнул. Честное слово, я думала, что Дэн д’Аржантайль, профессиональный телеведущий, беззастенчивый негодяй и убийца, сможет куда лучше владеть собой. Даже теперь я ухитрялась думать о нем лучше, чем следовало бы. Смешно. Я улыбнулась и слегка пожала его мягкие холодные пальцы. Это я могла железно, безупречно владеть собой, я!

– Роми в пансионе, – сказала я беззаботно. – Мы можем заехать за ней, это по дороге. Ты ведь на машине?

– Да, конечно, – Дэн выпустил мою руку, и его пальцы стали сплетаться привычным бессознательно-нервным движением. – Это было ребячество – ходить пешком и все такое. Деловому человеку, особенно моей профессии, без автомобиля невозможно…

Я слишком хорошо его знала – Дэн сейчас меньше всего вникал в смысл своих слов. Я могла бы конспектировать его мысли. Придется заезжать в пансион… машина… могут запомнить номер… а может, лучше на сегодня?.. И страх. Дэну так и не удалось полностью стереть его со своего лица. С лица, которое еще вчера имело надо мной такую власть. Что в одну секунду бросило меня в пучину фантасмагории. А теперь вот об этом странно вспоминать. Я чувствовала себя абсолютно, противоестественно спокойной: ни страха, ни ненависти, ни презрения, ни даже азарта предстоящей борьбы. Я опиралась на руку совершенно чужого человека и не могла до конца ощутить его своим настоящим врагом.

Мы нырнули в узкую пыльную улочку – ту самую, на которой я вчера сбежала от Ника. Дэн вел меня в сторону телекомпании. Но, не доходя до стеклянно-бетонной громадины, мы свернули вправо и вышли на стоянку автомобилей.

Машину Дэна я узнала сразу. Еще издали – длинную, тускло поблескивающую, сине-стальную. Еще один жутковатый призрак моего только что закончившегося прошлого – но теперь даже это не имело для меня настоящего значения. Только воспоминание: сверкающие витрины супермаркета, недоуменные глазки Роми и бегство от единственного в мире лица в окне автомобиля… Я встретилась с Дэном глазами – он как раз открывал дверцу сине-стального цвета и принужденно улыбнулся. А ведь именно тогда он впервые увидел Роми, а до этого даже не догадывался, что она уже почти два года живет на свете. Да будет проклят тот день – так можно было бы написать в романе, сознательно стилизуя выспренность. Дэн д’Аржантайль узнал, что у него есть дочь… и решил ее убить. Почему?! Я обманула Ника, я оставила в пустой квартире Роми, я пришла сюда – потому что должна узнать. Чтобы обезопасить Роми и себя – но не только поэтому. Сейчас я холодна и спокойна, я могу иронически усмехнуться, глядя на сведенное неодолимым страхом лицо Дэна, но где-то в глубине я знаю: пока этот человек несет в себе какую-то загадку, он все еще что-то значит для меня.

Машина рванулась вперед, и Дэн отключился от меня, сосредоточился только на дороге. Распределять внимание на много объектов он никогда не умел… Боже мой, да ведь трудно даже представить человека, менее подходящего на роль телешоумена, чем Дэн д’Аржантайль! Постановка, монтаж, компьютерные эффекты, наконец, «восьмой луч» и, может быть, множество других тайных и недозволенных приемов, – вот что делает его популярность. Но почему – именно его? Удача? Древняя, как мир, совершенно случайная улыбка фортуны?

Дорого впереди была пустой и ровной, как стеклышко. Дэн сбавил скорость и обернулся ко мне.

– Ты говорила, пансион Роми по дороге. Как туда ехать?

А еще у тебя слабая воля, Дэн д’Аржантайль. И на тебя можно просто нажать.

– Дэн, – я смотрела на него в упор, глаза в глаза. – Поехали на водопад сейчас, вдвоем. Я хочу.

Я не отрывалась от его глаз, беспомощных карих глаз под фамильными складками на лбу. А Дэн лихорадочно думал о том, что все сорвалось, что поспешность может его погубить, и что теперь единственно правильное – просто отвезти меня на этот проклятый водопад, и все. Придерживая руль одной рукой, он вытер тыльной стороной ладони мелкие капельки пота на лбу. Наконец-то Дэн д’Аржантайль принял самое простое, ни к чему не обязывающее решение, и я физически ощутила, насколько ему стало легче.

…Я выскользнула наружу раньше, чем Дэн, обойдя вокруг машины, успел распахнуть передо мной дверцу. Горячее солнце стояло прямо над головой, и трава, такая влажная вчера вечером, теперь была совсем выцветшей и жухлой. Словно и не весна. И водопад – он рокотал негромко и назойливо, как не выключенный ночью телевизор, и резал глаза, многократно отражая в каждой капельке палящее солнце. Я прищурилась, заслонила глаза ладонью и почувствовала на плече руку человека, которого три года изо дня в день, из минуты в минуту мучительно представляла рядом с собой – именно здесь.

– Я люблю тебя, – прошептал Дэн.

Вот оно – о чем ты так упорно мечтала. Почти как настоящее.

Я резко обернулась, и безвольная мягкая рука Дэна упала с моего плеча.

– Почему ты хотел убить Роми?

Полмгновения – и передо мной стоял человек, казалось, навсегда потерявший способность двигаться. И лишь лицо – белое и плоское в лучах солнца, только с черными пятнами глазниц – его лицо напоминало брошенную книгу, страницы которой быстро-быстро перебирает ветер. Сотни мелких, неуловимых выражений, перегоняющих друг друга, противоречивых, взаимоисключающих. И внезапно, в самый разгар этой сумасшедшей чехарды губы Дэна шевельнулись.

– Ты… должна понять меня.

Фантасмагория-12

Капля, две, три, миллиард капель… с оглушительным грохотом низвергаются струи водопада – сверкающие, слепящие, непостижимые. И в этом сумасшедшем, перевернутом мире человек, убивавший мою дочь, говорит: ты должна понять меня.

Я отворачиваюсь – не видеть его! – я отхожу к водопаду, к обрыву, к самому краю. То, зачем я сюда приехала, вдруг делается бессмыслицей. Я не хочу знать того, что он скажет, я не хочу ничего понимать, не в моих силах понять такое…

Грохочет водопад, но я слышу дыхание – его дыхание – совсем близко, возле шеи. Он стоит у меня за спиной, кажется, в нескольких миллиметрах, он не смеет так приближаться ко мне!

Но я не ухожу, я лишь не замечаю его – только сверкание дрожащего облака брызг, только я и шум водопада. И вуаль ресниц над сощуренными глазами, и слезы – потому что его слишком много, этого ослепительного блеска… И все-таки слова – бессмысленные, ненужные, но ведь они есть, от них никак не скроешься.

– Моя жизнь, – говорит он, – она ведь не такая, как у других… у большинства людей. По твоим меркам я, может быть, и несчастный человек: я не способен потерять голову от любви, я никогда – это точно, никогда – не женюсь. Но зато я любим миллионами людей, очень разных – и одиноких, и влюбленных, женатых, многодетных – всех! И я, в отличие от этих миллионов, войду в историю. Пойми, это не мания величия, я имею право так говорить. Только не думай, что все это легко. Моя жизнь – она как пожарная лестница. Можно идти только вперед и вверх – шаг в сторону, и ты разбился, ведь падать придется с умопомрачительной высоты. Ты же всегда говорила, что понимаешь меня, так скажи: мог я позволить себе этот шаг?

Его слова уже влились в гул водопада, и вдруг он молчит – почему? Наверное, потому что в конце был вопросительный знак – что-то здесь неправильно, неужели он действительно нуждается в моем ответе?

Что ж, я отвечаю.

– Я никогда не разыскивала тебя, хотя, поверь, это было бы нетрудно. Мы с Роми не нуждались в тебе, мы не трогали твою… пожарную лестницу.

Мой голос – иронический и спокойный, он не должен дрогнуть… так почему же он дрожит и переливается слезами, почему?!

– Ты не понимаешь! – Дэн повышает голос, и я, не видя его, отчетливо представляю детски-капризные складки на его лбу. – Место на вершине только одно. Ты думаешь, я занял бы его с фамилией Смит? Карьера одиночки – это сказка для маленьких детей. За мной стоит моя семья, семья д’Аржантайль, и я не мог, – теперь голос дрожит у него, мелким, но ощутимым тремором, – я не мог показать себя недостойным этой фамилии. Если бы отец узнал… что у меня есть внебрачный ребенок… а я ничего не делаю для него…

Я медленно оборачиваюсь – круглые собачьи глаза, почти черные и влажные, он вот-вот расплачется, маленький ребенок с дрожащей нижней губой. Я должна его понять… Понять, что иначе быть не могло – только кладбище, серый дождь и чужие черные люди, готовые принять в свою семью мертвую Роми. Что богатый, знаменитый мальчик не мог поступить по-другому – только похоронить ее в фамильном склепе, а меня с красивым монологом изгнать из своей жизни в пустоту, очерченную траурной рамкой. Чтобы папа не рассердился.

И я слышу, как кто-то другой, посторонний, куда более любопытный, чем я, спрашивает:

– А сегодня… ты хотел все-таки убить нас обеих?

И он пожимает плечами. Словно я спросила, который час, а часов у него нет. Словно жизнь продолжается просто и нормально, словно мир вовсе не перевернулся.

– Я не знаю… Я не хочу знать, это мистика какая-то. Как ты ее оживила? И вообще, даже если бы… Я сразу запаниковал, но потом подумал… Это уже не имело бы смысла.

И не хватает дыхания, и уже давно потеряли смысл слова, и с какой-т неудержимой, неуправляемой силой взлетает моя рука, и плоское, невыразительное подобие лица искажается от боли, а звук этих пощечин перекрывает грохот водопада… Одна-другая, третья-четвертая, нет, я не могу находиться так близко к нему!..

Его глаза – и мои, одна сплошная ненависть. Я делаю шаг назад, и мою спину обдает холодное дыхание водопада. Почему я не могу заставить себя оторваться от этих трусливых глаз? – еще шаг…

И перевернутый мир раскалывается, разламывается надвое, последняя опора предательски уходит из-под ног, я взмахиваю руками, словно никогда не умевшая летать птица, я вижу перекошенное небо, все в сверкающих брызгах, я на миг ощущаю жгучую невесомость падения… И вдруг – мертвое кольцо, сомкнувшееся вокруг запястья.

– Не бойся, – я не вижу лица Дэна, один негромкий голос и прерывистое дыхание. – Попытайся… упереться ногами в скалу. Только не паникуй и потихоньку выбирайся… слышишь?

* * *

– Нет, Ник, я никуда не поеду.

Мы с Роми сидели на полу, и, отогнув угол ковра, строили из красных и желтых кубиков сказочный дворец для кукольной принцессы. Большой, нескладный Ник остановился в дверях, боясь неосторожным шагом разрушить наше строение. Роми тоже этого боялась и поэтому не сделала попытки побежать навстречу Нику – моя маленькая практичная девочка – а он совсем расстроился и мялся у дверного косяка, такой неприкаянный, что невольно становилось и смешно, и жалко.

– Проходи около стенки и садись на диван, вот так, – я улыбнулась, глядя, как он осторожно переставляет свои длинные ноги. – Я сейчас приготовлю кофе.

– Подожди, – Ник сел и подхватил на колени все-таки подбежавшую к нему Роми. – Я не понимаю… Я уже позвонил матери, она ждет, и я позаботился, чтобы на телевидении никто не узнал… Вам обязательно нужно ехать! – он покосился на исследующую его свитер Роми и следующую фразу произнес, старательно подбирая нейтральные, не окрашенные опасностью слова. – Я не думаю, что эта история окончилась.

– Она окончилась, Ник.

Вчера я все-таки сумела осознать и по-настоящему поверить в это. Я возвращалась домой в машине Дэна, дорога была медленной и долгой, мы молчали и не смотрели друг на друга, и между нами уже не было ничего. Никаких взаимных претензий и обязательств, никаких эмоций и никаких долгов. Эта история окончилась. Немного неожиданно, достаточно быстро и слишком просто. Как мои романы с лихо закрученным началом и легким разочарованием в конце. Разочарование… Как легко и незаметно удалось ему занять место законного облегчения, которое я непременно должна была испытать, когда поняла, что весь этот кошмар остался позади…

Потому что – фантасмагория. Жутковатый театр, в котором я была чуть-чуть больше зрителем чем героиней. Эти воспоминания никогда не станут жизненными, в лучшем случае они останутся сильным впечатлением от театрального действа. У Роми, я надеюсь, их не останется вовсе. А у Дэна… такого человека больше не существует.

Ник что-то прошептал на ухо Роми, спустил ее с колен, и она убежала в спальню. Не вставая, Ник длинной рукой осторожно прикрыл дверь.

– Пойми, нельзя быть такой беспечной. Этот человек, раз он уже решился на такое… ты отдаешь себе отчет, насколько он опасен?

Ник смотрел на меня серьезно, слишком серьезно, этот взгляд никак не подходил к его вечно смеющимся длинным глазам. Он ничего не знал, да и никогда не узнает. Ему достаточно факта: Дэн для меня больше не опасен. И я уже не опасна для него.

– Ты… действительно в этом уверена?

– Да.

Ник встал и, меряя комнату большими шагами, задел сказочное строение. Несколько кубиков со стуком откатились к стене. Он нагнулся, неловко пытаясь пристроить их на прежнее место, и, потерпев неудачу, выпрямился.

– На всякий случай запомни, – сказал он. – Мой компьютер знает все. О «восьмом луче» и не только. Если вдруг… я бы не хотел, но если так случится, что тебе понадобится… Все об этой телекомпании.

Я кивнула. Может быть, и понадобится. Для нового детективного романа.

Ник помолчал, а потом в уголках его глаз вновь возникла улыбка, но не лукаво-бесшабашная, а какая-то застенчивая, чуть ли не умоляющая.

– И все-таки… моя мать ждет. У нас же очень красивые места, море… поехали!

– О чем ты говоришь? Мне надо искать работу, придумать, куда устроить Роми, связаться с издательством… Надо как-то налаживать жизнь, ты это понимаешь?

– Мама!!!

Дверь спальни широко распахнулась. На пороге стояла маленькая принцесса – гордая и прямая, как струночка, фарфорово-белая, мечущая молнии из круглых серо-зеленых глазок под грозно и обиженно сведенными бровями. Роми гневалась – и что поделать, я была вынуждена признать, что она имела на это право.

– Маленькая моя, – я подхватила разгневанную инфанту на руки, – я помню, я тебе обещала… Ник, но только на неделю, не больше!

1998

Собственность

– Так вы говорите, что она…

Я не верил своим ушам – как не поверил глазам час тому назад.

– … жена одного из каторжников… Как, вы сказали, его зовут?

– Хгар, – лениво повторил комендант.

– Кто он такой, этот Хгар? И как случилось, что…

Разговор явно начинал надоедать коменданту, и он заерзал в кресле, поудобнее устраивая грузное неповоротливое тело. Он-то надеялся, что прибытие нового инженера станет каким-никаким развлечением и поводом для пьянки. Перед посадкой в катапультационную капсулу бортинженер отобрал у меня припасенную бутылку. Но об этом сизоносый толстяк еще не знал, – главное разочарование было впереди. Пока он всего лишь досадовал на мое неуместное любопытство.

– Если хотите, можете ознакомиться с его делом, – раздраженно бросил он. – Разбой, пиратство, несколько убийств, в том числе полисменов. Но я думал, господин инженер, вы здесь по другой части…

– Да, конечно. Но мне известно, что члены семей каторжников не имеют права… Более того, я знаю, на всей планете вообще нет женщин, даже… гм… определенной профессии.

Комендант захихикал.

– Разумеется! Тут вам не курорт, а место содержания особо опасных преступников, осужденных на пожизненные работы на урановых рудниках. Кстати, господин инженер, на Втором-лямбда перекрытия никуда к чертям… Нет, сегодня вы отдыхаете, но я бы хотел, чтобы не позже, чем завтра…

Я нетерпеливо кивнул. Надо бы, конечно, повежливее с новым начальством… тем более без бутылки. Но…

– Но ведь эта женщина самим своим присутствием несет потенциальный конфликт, разве вы не понимаете?! Она здесь давно? Как она сюда попала?

Он тяжело вздохнул, решив, по-видимому, побыстрее исчерпать тему, если не удается вообще ее закрыть.

– Проникла в общую капсулу. Года два уже как… В той партии народ попался худосочный, все поместились. Но это, вы ж понимаете, никак не ко мне. Рапорт я накатал как положено.

– Но почему вы не отослали ее назад?

Толстяк усмехнулся, показав желто-коричневые зубы.

– Отошлешь, как же. На эту планету корабли не садятся, надо бы вам знать. Во избежание побегов заключенных. Не бывает тут у нас кораблей…

Я подумал, что он не совсем прав. Ровно через месяц, по истечении испытательного срока, я имел право отказаться от контракта. И тогда за мной выслали бы катер. Маленький, двухместный, – но забрать с собой одну женщину вполне реально. И, черт возьми, я же не первый новый сотрудник, прибывший сюда за два года!

Говорят, многие отказываются. Несколько лет в полной изоляции от внешнего мира, на планете с повышенным радиационным фоном, среди самых страшных преступников Галактики – не сахар, даже за такую зарплату.

– Да и куда ее отправишь, – продолжал начальник, – никто ж не знает, откуда Хгар ее привез. Молчит, зараза. А она Всеобщий никак не осилит, все по-своему щебечет, вот и не может сказать, откуда родом. Так, наобум Лазаря отсылать… У нее же нет никого, кроме муженька. А одна пропадет, вы сами поймете, когда поближе с ней познакомитесь…

Его сентиментальное сюсюканье было явно наигранным. Возможно, хочет меня проверить – не растаю ли на месте. Дудки. Если я и завел этот разговор, то единственно потому, что меня действительно сразило наповал такое вопиющее нарушение порядка.

И меньше с тем.

– Я понял, господин комендант. Если вы позволите, я хотел бы уже сегодня осмотреть тот аварийный рудник… Второй-лямбда.

Комендант тяжело поднялся, протестующе махая руками.

– Забудьте! Он двести лет стоял и еще столько же простоит, а если и рухнет что-нибудь кому-то на башку… так только срок скостит, – толстяк загоготал над собственной шуткой, и мне пришлось тоже улыбнуться. – Завтра, приятель! Меня, кстати, Бобом зовут, так и кличут: Старый Боб… Мы тут все на «ты», как одна семья. Тебя как звать-то?

– Элберт, – представился я, пожимая потную ручищу.

Присел на корточки, расстегнул молнию левого сапога и извлек на свет плоскую, изогнутую по форме ноги пластиковую фляжку. Старый студенческий трюк – к счастью, неизвестный бортинженеру. Фляжка вмещала ровно сто пятьдесят грамм, а на вид еще меньше, – но глазенки Боба засверкали, а сизый нос красноречиво зашевелился.

Великое дело – сухой закон!

Хотя жаль, конечно, той бутылки.

* * *

Говорят, когда в первый раз засыпаешь на новом месте, надо загадать желание. Впрочем, я слышал также, что это правило касается только молоденьких незамужних девушек. Я таковой не являюсь. И все-таки.

Я, Элберт Вирри, желаю через десять лет улететь отсюда. Пусть без единого волоска на голове, – теперь ни один нормальный мужчина в Галактике не дорожит волосами, – но с круглым капиталом на счету во Вселенском банке. С тем, чтобы купить несколько крупных и богатых рудой астероидов где-нибудь в Леонидах, обзавестись техникой и повести разработки так, как считаю нужным. Еще через пару лет я стану если не мульти-, то просто миллионером – это уже не желание, а констатация факта.

Надо же – я чуть было не изложил свои идеи в университетской дипломной работе. Вот смеху было бы: высший балл за проект, который и в том, студенческом, сыром варианте стоил многих сотен тысяч универсальных единиц.

Но я не продам его ни за какие деньги. Я открою свое дело. Свое. Собственное.

И десять лет моей молодой жизни – не такая уж высокая цена.

Во всяком случае, так думаешь сейчас, откинув на подушку отяжелевшую голову, весело гудящую после вечеринки с комендантом и новыми коллегами. Сухой закон! Последний раз я набирался подобным образом еще в альма-матер, на выпускной. Моя фляга не оказалась лишней, но, похоже, тут у каждого сотрудника имеется солидный подпольный погребок. И как им удается?…

Однако утром, выбираясь из капсулы, косо застрявшей в насыпи выработанной породы, я не был таким оптимистом. Никто и не подумал меня встретить. Кое-как сориентировавшись на местности, я побрел в сторону далекого грязно-серого купола, который мог оказаться базой. Как, впрочем, и чем угодно.

Меня предупреждали: воздух на планете поначалу кажется непригодным для дыхания, но это только с непривычки. Придется привыкнуть. И к воздуху, раздирающему легкие, и к постоянному полумраку из-за пыльной взвеси, и к пейзажу, незатейливо составленному из карьеров, шламмовых гор и неопрятного запустения. Я читал, что раньше здесь была пышная, питаемая радиационным фоном растительность. Но, скажите, кто бы стал обращать внимание на все эти папоротники, хвощи и гигантские грибы – если уран тут можно добывать голыми руками с лопатой? К тому же – неплохая мысль какого-то рационализатора – бесплатными голыми руками.

И я шагал по щиколотку в пыли, и поминутно терял из виду цель, и ругался сквозь зубы, и проклинал раскуроченную планету, незнакомого пока коменданта, станцию на орбите и свои непомерные амбиции. Потом провалился в совершенно невидимую яму, доверху полную пылью. Ком колючей шерсти забил горло и носоглотку, стеклянное крошево засыпало глаза…

Надрывно кашляя, матерясь и плача, я выбрался оттуда – и вот тогда увидел ее.

Ее не могло тут быть.

Собственно, я ничего толком и не разглядел. Логично предположил, что вообще показалось, – а потом наугад, из чистого любопытства задал вопрос коменданту.

Выяснилось, правда.

Женщина, жена какого-то каторжника. А вовсе не сияющее сплетение сказок о феях, детских снов, юношеских эротических фантазий и галлюцинаций смертельно раненых воинов. Она стояла на гребне выработанной руды, такая нелепая, до смешного чужая и ненужная здесь. Светлая, манящая… Она исчезла за кручей внезапно, как и полагается болезненным фантасмагорическим видениям.

А я, идиот, чуть было не бросился догонять.

* * *

– Главное – не пробуй заводить знакомства с голомордыми, – говорил Торп, уверенно шагая чуть впереди меня. – Они – сами по себе, мы – сами по себе. Если тебе кажется, что они похожи на людей, забудь эту блажь. У них не осталось ничего, чтобы так называться.

Его голос звучал приглушенно из-за маски, закрывавшей лицо. Оказалось, здесь только каторжники никак не защищаются от радиации и пыли – за что и получили соответствующую кличку. Меня, конечно, никто заранее не предупредил. Поэтому сейчас на мне болталась запасная маска Торпа, старшего инженера, – большая на пару размеров.

Торп производил впечатление мужика, с которым можно поладить. Впрочем, ладить пришлось бы с любым напарником и непосредственным начальством. Будем считать, что для начала мне повезло.

– В первый месяц все обычно из кожи вон лезут, – негромко продолжал он. – Испытательный срок, как же! Фигня это все, Эл. Оставаться или нет – решать тебе. Нет, оно, конечно, месячишку многие выдерживают… Думают, что им море по колено, но к концу года большинство ломается, проверено на опыте. Текучка страшная. Потому-то и настоящие бабки начинают платить уже со второго года.

Систему я знал и без него. Месяц работаешь за бесплатно, год – за более чем умеренную сумму. И только потом с тобой заключают контракт на оставшиеся девять лет. Два шанса вернуться. Лазейка для слабаков.

Торпу, я уже спрашивал, оставалось около двух с чем-то лет. После чего я мог претендовать на его должность – с окладом повыше, чем у простого инженера. И, что б там не советовал старший товарищ, зарекомендовать себя с лучшей стороны стоило уже теперь.

– Боб просил меня взглянуть на перекрытия Второго-лямбда, – вспомнил я как бы невзначай. – Там вроде проблемы.

Торп поморщился – даже маска не могла этого скрыть.

– Второй-лямбда все равно вот-вот обвалится, – хмыкнул он. – И чем скорее, тем лучше. Даже не вздумай туда соваться! Старый Боб всегда так шутит над новичками. Можешь мне поверить, Эл, та развалюха ремонту не подлежит. Забудь.

– Но там же, – как-то чересчур юношески возмутился я, – работают лю…

«У них не осталось ничего, чтобы так называться».

– Если хочешь, прогуляемся, это недалеко, – предложил Торп. – в порядке экскурсии. Должен же ты знать свое будущее хозяйство. Пошли.

Через час стало ясно, что наши с ним представления о небольших расстояниях кардинально различны. Я с трудом волочил ноги. Сила тяжести на планете лишь чуть-чуть превышала привычную, но теперь я понял, что и это чуть-чуть достойно уважения. Дыхание свистело, пыль, проникшая под неплотно прилегающую маску, мерзко скрипела на зубах.

Когда мы, наконец, добрались, на руднике как раз объявили перерыв на обед. Там и тут среди бурых гор шламма виднелись небольшие кучки темных скукоженых фигур, сосредоточенно хлебающих что-то из общего на группку котла.

Не останавливаясь, мы со старшим инженером прошли мимо одного такого скопления. Каторжники не обращали на нас внимания, торопясь урвать побольше желеобразной похлебки. Только двое или трое подняли головы. Почти черные невыразительные лица, красные белки воспаленных глаз и гнилые зубы.

И тут я во второй раз увидел ее.

И теперь уж рассмотрел как следует.

Она была среднего роста, стройная, хоть и отнюдь не бестелесная, блондинка. То есть, такого цвета волос мне раньше видеть не приходилось: что-то вроде золотистой паутины под ярким солнцем… ну допустим, блондинка. Неправдоподобно белокожая – словно вездесущая пыль каким-то образом отталкивалась от ее лица, шеи и округлых рук. Широко расставленные глаза, мягкий овал щек и подбородка, короткий нос и пухлые губы.

На женщине было поношенное шерстяное платье с короткими рукавами, довольно глубоко декольтированное. На груди переливалось ожерелье из овальных мерцающих камней. В руках она сжимала объемистый полиэтиленовый сверток. Боязливо покосилась на нас и проскользнула вперед, явно высматривая кого-то среди обедающих каторжников.

Шла она босиком. И ноги выше щиколоток все-таки подернулись серым слоем пыли.

– Жена Хгара? – мне захотелось выглядеть осведомленным в глазах Торпа.

– Ага, – кивнул тот. – Понесла ему поесть. Он-то общую гадость не жрет, сукин сын!

Я проводил женщину взглядом. Это было легко, светлая фигурка искрой выделялась на общем буро-черном фоне. Вот остановилась на шламмовой круче – как вчера – вот скрылась за ней, вот снова появилась вдалеке. Остановилась, и навстречу ей поднялось что-то темное, едва различимое, большое и приземистое.

* * *

Перекрытия на Втором-лямбда действительно никак не подлежали реставрации. Что мне стало ясно с первого же небрежного взгляда. Выработку рудник давал минимальную, – тоже не обязательно быть гением, чтобы это определить. Короче, его следовало закрывать, и немедленно.

Я поделился своими соображениями с Торпом, и он расхохотался мне в лицо, тряся респиратором маски. После чего предложил накатать рапорт Бобу. Конечно, я решил ничего подобного не делать. Неохота в первый же день прослыть паникером, выскочкой и гуманистом.

Пока мы были внутри, у каторжников окончился обед, и они хмурыми стаями потянулись нам навстречу. И остановились поодаль, пропуская нас – инженеров, настоящих людей, с которыми у них не могло быть ничего общего.

– Салют, Торп! Чегой-то тебя к нам занесло?

От безликой массы отделилась невысокая квадратная фигура. Бородатый мужик шагнул вперед, протягивая коричневую ручищу с грязными ногтями и черной сеткой линий на раскрытой ладони.

И старший инженер Торп как ни в чем не бывало пожал ее!

– Привет, Хгар! Вот, показываю новичку наши развалины. Тут никого еще не придавило?

– Покамест нет, – подчеркнуто серьезно отозвался каторжник. И оба расхохотались, словно выдали дуэтом старую, но на редкость удачную шутку.

Я ни черта не понимал.

– Это Эл, – отсмеявшись, представил меня Торп. Честное слово, я чуть было не вздрогнул при мысли, что сейчас тоже придется пожимать лапу немытого чудища. Хгар оказался точь-в-точь таким, как я мог вообразить по аннотации коменданта.

«Разбой, пиратство, несколько убийств, в том числе полисменов…»

Даже еще мрачнее и волосатее.

Он окинул меня с ног до головы блестящими глазами, исчерченными малиновой сеточкой, и не подал руки. Вместо этого на прощание еще раз обменялся рукопожатием с Торпом.

«Они – сами по себе, мы – сами по себе».

– Я смотрю, вы большие друзья, – саркастически прокомментировал я через несколько шагов, – с этим… голомордым.

Торп пожал плечами и ничего не ответил. А я угодил ногой в невидимую колдобину, чуть было не свернул голеностопный сустав и потерял всякую охоту к беседам. Предстоял обратный путь, и в моих интересах было пустить в рот как можно меньше пыли.

И всю дорогу я без помех размышлял об аварийном руднике, о напарнике, о стратегии собственных действий. А между делом – и о непостижимой психологии женщин, готовых разделить пожизненную ссылку с такими вот мужьями.

* * *

– Ну так скажи, Эл: что, по-твоему… делает человека… ик… человеком? – ни с того ни с сего ляпнул Торп вечером в каптерке. Я чуть не опрокинул бутыль технического спирта.

Похоже, что закладывать за воротник здесь было принято после каждого рабочего дня. Без всякого повода. Не в моих правилах, – но можно привыкнуть. Тем более что никто особенно не следил, как часто я наполняю свою рюмку.

Старший инженер нетерпеливо повторил вопрос.

Пожалуй, стоило отослать Торпа к миллионнолетней истории вселенской философской мысли, располагавшей массой разнообразных ответов. Лично я подобными проблемами никогда не задавался. Другой профиль, извините. Так что мое мнение лучше всего выражалось идиотской гримасой с поднятыми бровями.

– Человека делает человеком собственность, – наставительно изрек пьяный инженер на одном дыхании.

– Собственность? Интересно, – мне совершенно не было интересно.

– И поэтому, – мой собутыльник едва ворочал языком, но эмоции били через край, – поэтому я всегда подам руку человеку… Да, человеку! Который сумел… ик… сумел отстоять свою собс-с-ственность, несмотря ни на что. Да, подам! И, если ты мой др-руг, не смей называть… Хгара… голомордым!

Он опрокинул очередную стопку и потянулся за бутылью. Я тоже вежливо пригубил техническую гадость и кивнул.

– Договорились.

* * *

По зрелом размышлении я все-таки написал рапорт по поводу аварийного Второго-лямбда. Но, разумеется, не Бобу, а прямиком в Центр. Я на испытательном сроке, а потому не обязан соблюдать субординацию. Впрочем, создавалось впечатление, что на этой планете никто не считает себя обязанным делать хоть что-нибудь.

Сегодняшний день я решил посвятить обходу рудников нашего участка. Наверняка удастся обнаружить немало столь же вопиющих нарушений, как и на Втором, – и мешкать с этим не стоит.

Когда я снимал со стены план участка, Торп почему-то хмыкнул. Но его скептицизм был мне до одного места. Рудники располагались на карте красивой полукруглой цепочкой, и я был намерен обойти практически все, начиная с Первого-альфа на востоке.

Неприятности начались уже по дороге.

Во-первых, никто не удосужился нанести на план грунтовой разлом в форме гигантского полумесяца или же мерзкой каменной ухмылки. Разлом пришлось обходить, и крюк получился дай боже. В пыльном полумраке я чуть было не потерял ориентировку. Развернул карту, покрутился на месте, определяя направление. И со скрежетом зубовным обнаружил, что теперь до искомого рудника топать еще минимум полчаса.

И действительно, не прошло и тридцати пяти минут, как я вышел к безобразной груде давно заброшенных развалин. Ржавый остов бывшего рудника издевательски торчал из эвереста выработанной породы.

Материться было бесполезно.

Плохо пригнанная маска натирала скулы и переносицу – и уж точно ни от чего не защищала. Я раздраженно сдернул ее. В горле запершило, но ненадолго. Если б только все проблемы ограничивались местным воздухом!..

Ладно, возьмем себя в руки. Первый-бета лежал немного в стороне от намеченного заранее маршрута. Зато уж точно работал – вчера Торп упоминал при мне это название. Стоит прогуляться туда и, пообщавшись с управляющим, скорректировать карту. Потому что насчет Второго-гамма у меня не было теперь никакой уверенности.

Я вычислил азимут и браво зашагал вперед.

Через четверть часа начал прищуриваться, вглядываясь вдаль, – что за чертовщина? – и ускорил шаги.

Через сорок минут занервничал по-настоящему.

Через час повернул назад.

Сбиться с дороги я не мог – а значит, никакого рудника под номером Первый-бета в природе не существовало. Точка на карте, нанесенная от фонаря. Для отчетности. И Торп, скотина, бессовестно врал, делая идиота из нового инженера… Что ж, на эту тему также следует написать рапорт. Там, наверху, посмеются, наверное, от души, – а затем призадумаются о чем-нибудь серьезном. О кадровой политике, например.

Внезапно на пути выросла высоченная гора сыпучего шламма. Раньше ее не было, – похоже, я слегка отклонился от курса. Выругавшись, попробовал штурмовать препятствие. Ноги немедленно погрузли по колено. Выбрался, кое-как отряхнулся и пошел – а что делать? – в обход. С таким расчетом, чтобы срезать угол и выйти сразу к следующему руднику, не возвращаясь к развалинам. Наверное, в этом и состояла ошибка…

Два часа спустя я растерянно озирался по сторонам, окруженный шламмовыми холмами и бездонными рытвинами. Воспаленные глаза уже не слезились, а пекли жгучим огнем, язык наждачной бумагой царапал нёбо. Пропыленная маска болталась на поясе, и надевать ее не хотелось. Хотелось двух вещей: оказаться у себя в каптерке или кого-нибудь убить. Лучше и то, и другое.

Какая, к черту, ревизия рудников!..

Точки на пыльной карте выстроились издевательски правильным полукругом.

Я понятия не имел, где нахожусь.

Впрочем, путь из тупика был только один – туда, откуда я пришел. Развернувшись на сто восемьдесят градусов, я двинулся назад, от злости все ускоряя шаги и совершенно не глядя под ноги.

Совсем несерьезная колдобина – не глубже лунки для гольфа. Но щиколотку резанула нестерпимая боль, и я заорал во всю глотку, благо услышать и посмеяться все равно было некому. Потом сцепил зубы и попробовал встать.

И вот тут-то стало по-настоящему страшно.

Никогда мне отсюда не выбраться.

* * *

Она смотрела на меня.

Светлые продолговатые глаза, очень широко расставленные и чуть-чуть косящие в разные стороны. Изумленно округленные губы. Гладкая белая шея. Овальные переливающиеся камни на полуоткрытой груди…

И я спросил:

– Как тебя зовут?

Какого черта? Раз эта женщина оказалась тут, раз нашла меня, надо немедленно требовать, чтобы она привела помощь. Кажется, у меня не просто вывих, а самый настоящий перелом. Повезло, ничего не скажешь. Хотел бы я знать, есть ли на этой планете нормальный врач? В любом случае, нужно как можно скорее… При чем тут ее имя?!

Она смотрела на меня. С наивным удивлением приподняла почти невидимые брови, а потом недоуменно склонила голову набок. На щеку упала прядь тонких волос цвета золотистой паутины под ярким солнцем.

Не знает языка, – вспомнил я из того разговора с комендантом. И оттуда же: она здесь уже два года. За это время можно не научиться формулировать философские мысли – но чтобы не понять элементарного вопроса «как тебя зовут»?…

И как теперь объяснить ей, что я сломал ногу и нуждаюсь в срочной помощи?!

Женщина выпрямилась, плавным движением отвела волосы с лица. Переступила с ноги на ногу, оправила на талии поношенное платье. Спокойно, с угасающим интересом, сверху вниз посмотрела на меня и…

И я остро, болезненно понял: сейчас она попросту повернется и уйдет отсюда. Навсегда.

Не своим голосом я заорал:

– Стой!!!

Слава богу, остановилась. Вздрогнула, содрогнулась, как от удара. Легкие волосы описали в воздухе дугу, косящие глаза блеснули из-за округлого плеча непобедимым ужасом. Она вскинула к лицу раскрытую ладонь жестом беспомощной детской самозащиты.

Идиот, – мысленно застонал я, – что ж ты вопишь, как резаный, она ведь убежит и оставит тебя тут подыхать. Было совершенно очевидно, что женщина до сих пор здесь единственно из-за парализующего страха, пришпилившего ее к месту.

Во всяком случае, мой первый вопрос ее не испугал.

– Как. Тебя. Зовут? – как можно четче и дружелюбнее повторил я.

Вроде бы ее лицо смягчилось. Опустилась напряженная рука, разгладилась страдальческая складка между бровями. Немного успокоившись, женщина смотрела на меня – и не понимала.

Ну что ж. Как это делалось в старых фильмах про межпланетный контакт.

Я ткнул себя пальцем в грудь и раздельно выговорил:

– Эл-берт.

И – чтобы уже совсем просто:

– Эл.

Она повела светлыми бровями и даже, кажется, улыбнулась… нет. Просто полуоткрыла и слегка развела губы для чужого, непривычного звука. Между ровными рядами мелких зубов мелькнул острый кончик языка, загнутый к альвеолам:

– Эл-л-ль…

Голос ее вызывал в памяти тот музыкальный инструмент, где маленькие молоточки бегают по тонким металлическим пластинам. Не помню, как называется.

Я бодро кивнул, радуясь, что дело сдвинулось с мертвой точки. Снова указал на себя, а затем направил палец ей в грудь:

– Я – Эл. А ты?

Черт! Опять замерла и напряглась, будто я собирался застрелить ее из пальца. Но через секунду, слава богу, расслабилась, поняла, подняла руку, коснувшись выпуклого камня у себя на груди, и сказала…

Если б я умел играть на том инструменте, с молоточками, я, может быть, и повторил бы, – окажись эта штука здесь, среди серо-бурых шламмовых холмов. А так…

Она назвалась еще раз. Теперь музыкальная фраза звучала чуть обиженно. Словно это я, последний тормоз, ничего не могу понять. Нормально?

И я произнес, насильственно вычленяя приемлемое из звенящей капели высоких звуков:

– Ле-ни… так? Лени.

Поджала пухлые губки, поморщилась, как от фальшивой ноты. Потом кивнула – и улыбнулась. Чуть-чуть, одними кончиками губ. И тут же прикрыла улыбку лодочкой ладони, как зажженую спичку на ветру.

Ну допустим. Познакомились. И что теперь?

– Лени, – заговорил я, перемешивая слова с жестами, – я ногу сломал. Нога. Видишь? Она болит. Больно. Не могу идти. Мне врач нужен. Позови кого-нибудь. Нога. Помощь. Я…

Я напряженно следил за выражением ее лица. И заметил, что проблески осмысленности в ее глазах появляются только тогда, когда я называю конкретное понятие или действие, не склоняя и не связывая слова. Любое короткое предложение или словосочетание в косвенном падеже повергали Лени в панику непонимания.

Молясь, чтоб мое наблюдение оказалось правильным, я построил фразу так:

– Нога. Помощь. Позвать. Человек.

Она посмотрела на меня в упор, сведя брови, шевельнула губами, – и внезапно метнулась куда-то в сторону и вверх, я даже не смог уловить, куда именно. Только взмах волос – золотистая паутина под ярким солнцем.

Идиот!!!

Сцепив зубы, я попробовал шевельнуться, – боль оказалась вдесятеро ощутимее, чем в первый раз. Плевать! – если я действительно хочу выбраться. Засунь свою бабью чувствительность подальше и ползи, ползи, кретин!..

В том, что женщина – как ее там? – не вернется, я не сомневался ни секунды.

Через полчаса, взмокший, покрытый черной корой бывшей пыли, я упал лицом в острое крошево выработанной породы. Я сумел проползти метров семь… или даже восемь. Я смогу. Только чуть-чуть отдохну…

– Это он? – спросил откуда-то сверху мужской голос.

Я ответил: да, я. Уверен, что ответил. Милленц же потом утверждал, что я был уже без сознания.

* * *

Там, где я очнулся, было чисто. Куда чище, чем в нашей с Торпом каптерке. Намного чище, чем я вообще привык.

Так что мне довольно долго не приходило в голову, что я нахожусь в каторжном бараке.

Человек, наблюдавший за моим приходом в себя, тоже выглядел вполне пристойно. Из рукавов потрепанной, но выстиранной куртки выглядывали узкие, интеллигентские руки с длинными суставчатыми пальцами. Вскинув глаза, я обнаружил над воротом внушающее доверие пожилое лицо, увенчанное голым коричневым черепом. Я даже подумал, что попал-таки к врачу.

– Как вы себя чувствуете? – поинтересовался он.

Я пошевелил ногой, ответившей глухим терпимым нытьем, и пожал плечами.

– Нормально.

Чуть было не прибавил «док». А было бы забавно.

– Вы, наверное, господин новый инженер, – почти без вопроса продолжил интеллигент. – Не удивляйтесь. О прибытии нового человека – из персонала, я имею в виду, – немедленно становится известно абсолютно всем. В общем-то, это единственные доступные нам новости.

Тут я должен был бы и сам догадаться – но не догадался. Без всякой задней мысли ответил:

– Вы угадали. Элберт Вирри, – сел и протянул руку.

Рука зависла в воздухе. Дурацки пошевелив пальцами, я опустил ее. Чувствуешь себя полным идиотом, какого черта?

Впрочем, интеллигент тоже порядком смутился.

– Видите ли, – забормотал он, – вообще-то моя фамилия Милленц, но меня уже восемь с половиной лет никто так не называет. Мои… гм… коллеги… зовут меня Музыкантом – приятно, хотя уже давно не соответствует истине. Но вашим коллегам гораздо удобнее употреблять термин, если можно так выразиться… «голомордый»…

Теперь-то до меня дошло. И теперь-то я разглядел и невымываемую черную грязь в его морщинах и вокруг коротко стриженых ногтей, и малиновую сетку воспаленных глаз.

Настаивать на рукопожатии я не стал. Но решил звать каторжника по имени – почему бы не порадовать старика, все-таки он, похоже, спас меня.

Хотя и стариком он, если присмотреться, не был.

– А вы тут совсем неплохо устроились, Милленц, – озвучил я свое первое впечатление. Хотя тут же, оглядевшись по сторонам из сидячего положения, передумал. Пустая коробка с несколькими нарами в ряд. Барак как барак.

Только очень уж чистый. И от этого какой-то неправдоподобно-праздничный, словно бальный зал, куда вот-вот внесут новогоднюю елку.

Каторжник улыбнулся. Зубы у него оставляли желать лучшего.

– Апартаменты Хгара – что вы хотите, господин инженер. Я живу тут уже почти полгода. Никому еще не удавалось так долго с ним ладить. Но для меня чистота – больше чем… Не думайте, что все бараки такие. За те годы, что мне пришлось… но вам неинтересно, господин Вирри.

Снова этот Хгар! Я припомнил заросшее существо там, на руднике. Местный авторитет не показался мне поборником чистоты.

Словно читая мои мысли, Милленц продолжил:

– Впрочем, Хгар тут, признаться, практически не при чем… Это все ее заслуга. Лени.

Он произнес не «Лени». На мгновение напрягшись, так, что кадык выступил на пергаментной шее, каторжник выдал горлом цепочку высоких звуков, похожих на звучание музыкального инструмента с молоточками. Очень условно похожих, конечно.

Надо сказать, до сих пор я совершенно не вспоминал о той женщине. Но тут у меня мгновенно возникла масса вопросов относительно нее.

– Кстати, где она сейчас? Это ведь она привела вас ко мне? Вы хорошо ее знаете? Кто она вообще такая? Откуда родом? Как…

Милленц часто захлопал выпуклыми веками без ресниц. Похоже, лавина моего любопытства малость сбила его с толку.

– Лени… – наконец снова воспроизвел он музыкальную фразу. – Она… нечто чудесное. Неземное, я бы сказал, – но так и есть на самом деле. Если бы я когда-нибудь стал свободен… не бойтесь, господин инженер, это только фантазии… Всю оставшуюся жизнь я бы употребил на то, чтобы найти ее планету, ее народ. Это был бы переворот во всей вселенской музыке! Вы слышали, как она поет?! Да хотя бы как разговаривает? – словно верхняя октава ксилофона, только еще звонче, ярче, выразительнее! И это целая раса! Люди, сама речь которых… и не только речь… Хгар – авантюрист, пират, в музыке ничего не смыслящий, – но и он сумел оценить эту красоту, эту гармонию…

Он говорил о ней еще долго. Рассказал, как она впервые появилась здесь два года назад из капсулы с новой партией каторжников. Как разительно изменилась после этого жизнь поселения. Луч света во тьме и так далее, – выражался Милленц очень уж заковыристо и старомодно. К тому же, о чем бы он не рассказывал, в конце концов все у него сводилось к музыке. Между делом я понял, что сам он настоящим музыкантом никогда не был – так, преподавателем, – но от разлуки с музыкой искренне страдал. Лени в какой-то степени заменила ему ее. Милленц не жалел эпитетов для этой женщины. У меня сложилось впечатление, что он мог бы продолжать свой монолог часами напролет.

– Она тоже живет здесь? – нелепость моего вопроса была очевидна, но Милленц уловил подтекст и явно смутился.

– Там, за ширмой, – он указал на поставленные ребром нары, – что-то вроде их спальни, Хгара и Лени. По эту сторону обитаю на данный момент один я. Сюда регулярно подселяют новичков, но долго они не держатся, я говорил. Предпочитают спать на полу в грязных перенаселенных бараках по соседству… – интеллигента передернуло. – Боюсь, в скором времени и меня ждет та же участь. Лени… Хгар очень болезненно относится к любым ее… контактам с кем-либо.

Поймав мой, подозреваю, откровенно насмешливый взгляд, он поспешил пояснить:

– Видите ли, я… пытаюсь учить ее язык.

– И как, получается?

Милленц вздохнул.

– К сожалению, не хватает образования… и практических навыков. Я ведь не филолог, а музыкант… бывший… а ее язык – все-таки язык, а не чистая музыка. Но я не оставляю попыток. Времени у меня много… если, конечно, Хгар не…

– Сплетничаешь обо мне, Музыкант?

Мой собеседник вздрогнул и будто вдвое уменьшился, съежился, сжался в комок. Я обернулся.

Хозяин барака стоял в дверях, небрежно опершись на косяк. В косматой бороде поблескивала ироническая ухмылка. Я вдруг удивился: как это ему удалось сохранить такую шевелюру при здешней радиации? Важный, конечно, вопрос, актуальнее и не придумаешь.

– Ты кто? – в упор спросил меня Хгар. И сам же себе ответил:

– А-а, помню. Напарник Торпа. Эд или как тебя там?

– Эл, – поправил я. И тут же прикусил язык: какой я ему, к черту, Эл, я господин инженер, в крайнем случае господин Вирри! Но вслух ничего не сказал – поздно. Конечно, надо будет поставить голомордого на место – но сейчас момент упущен.

– Господин инженер заблудился и повредил ногу, – торопливо принялся объяснять Милленц. – Мы нашли его, я и…

– Лени тобой занималась? – Хгар обернулся ко мне.

Если б еще знать, что он имеет в виду. Я не знал и только отметил, что тонкостями произношения имени жены Хгар не увлекался.

– Да-да, – поспешно ответил Милленц.

– Значит, ходить ты уже можешь, – бородач смотрел только на меня. – Вставай и пошли, я проведу. Заблудился, говоришь? И привалило же Торпу счастье! – он хрипловато захохотал.

Нет, его определенно стоило поучить правилам общения с начальством! Но я отдавал себе отчет, что действительно не найду обратной дороги без посторонней помощи. Даже липовую карту и то потерял, пока был без сознания. Так что пока я прикусил язык и тяжело поднялся с нар, с опаской ступая на травмированную ногу.

Нога уже не болела.

Совсем.

Удивляясь возможностям своего организма, я направился вслед за Хгаром к выходу из барака. Из дверного проема сделал прощальный жест Милленцу и переступил порог. В глаза и ноздри тут же ринулась вездесущая – нет, в бараке ее было куда меньше! – пыль. Я расчихался, выступили слезы, на зубах уже мерзко скрипело…

А навстречу нам, плавно покачиваясь под тяжестью двух огромных сумок в руках, шла Лени.

Поравнявшись с ней, Хгар даже не повернул головы, словно и не заметил жену. А она…

Она смотрела на меня.

* * *

Старый Боб как-то странно на меня взглянул, когда я попросил у него второй экземпляр карты рудников взамен утерянного. Но ничего не сказал и карту предоставил. Все, что он при этом подумал, озвучил Торп, у которого я вполне невинно поинтересовался, какие объекты на ней таки соответствуют действительности.

– Ты… того, это самое… – глаза старшего инженера нехорошо сузились, – брось выпендриваться, Эл. Тут свои правила, и тебе лучше их уяснить. У каждого свое дело: голомордые вкалывают, я слежу за рудниками, ты слушаешься меня. Понял?

А ведь сначала он показался мне нормальным мужиком.

Пришлось кивнуть.

– Слушаюсь, шеф. И какие будут указания?

Торп усмехнулся – со все еще враждебно прищуренными глазами. Похлопал меня по плечу.

– Пока что никаких, можешь расслабиться. Только смотри, чтобы Хгар не спасал больше твою молодую жизнь. Еще один такой случай, и каждый голомордый будет показывать на тебя пальцем и хихикать. Не говори потом, что я не предупреждал.

Я резонно возразил, что спас меня не Хгар, а его жена и Милленц. В ответ Торп лишь поморщился и посоветовал не увлекаться панибратством с голомордыми. Я хмыкнул достаточно громко и непочтительно. Напарник пожал плечами, беззастенчиво наполнил техническим спиртом мою флягу и, сунув ее в сапог, ушел «по делам». Меня они, видимо, не касались – и наплевать. Не очень-то и хотелось.

Я сел было писать рапорт насчет несуществующих рудников под номерами Первый-альфа и Первый-бета (карта прилагается), но, поразмыслив, порвал его ко всем чертям. Мелкий донос, да и только. Такое собачье рвение никому в Центре не понравится. Другое дело, если за месяц изучить ситуацию досконально и по истечении испытательного срока предоставить наверх основательный, всесторонний отчет. С отдельным параграфом по каждому руднику. И по каждому сотруднику, если уж на то пошло.

Во всяком случае, расслабляться, как советовал Торп, я не собирался. Но в конкретно взятую данную минуту делать мне было абсолютно нечего. Тесная каптерка, не убранная после вчерашней пьянки и благоухающая сивухой, селедкой и грязными носками, начинала действовать на нервы. Захотелось выйти на воздух – при мысли о воздухе я сардонически ухмыльнулся, но таки нацепил маску и направился на прогулку.

Конечно, было бы глупо шагать наобум Лазаря, рискуя снова сбиться с пути. Но из этого не следует, что теперь я стал чинно наматывать круги вокруг купола базы. Разумеется, направился я достаточно далеко, тщательно фиксируя ориентиры. Участок не такой уж большой, рано или поздно я должен был выйти к какому-нибудь руднику. Или к поселению каторжников. Может, даже к тому самому, где…

Но, честное слово, мне и в голову не приходило разыскивать ее.

Просто так получилось.

* * *

Она подошла ко мне осторожно, ступая мелкими шажками и поглядывая исподлобья светлыми косящими глазами.

Но подошла. Сама.

– Элль…

Я негромко рассмеялся – так забавно и необычно произносила она мое имя. Прикусил язык – мой идиотский смех мог показаться ей и глупым, и невежливым. Потом вспомнил, что на мне все равно надета маска.

Надо же – а она, Лени, все же узнала меня.

На ней было то же самое – наверное, единственное – шерстяное платье, то же ожерелье на груди. Полиэтиленовый сверток в руках навел меня на вывод, что она, как и в тот раз, собирается нести обед своему мужу-каторжнику. Впрочем, кажется, она не торопилась.

Больше у бараков – тут их было десять-двенадцать – я никого не заметил. Если бы заметил, это послужило бы красноречивым фактом для будущего отчета, а так… все нормально. Каторжники, как водится, работают, а жена одного из них осталась на хозяйстве. Логичнее и не придумаешь.

Куда уж логичнее.

Она стояла, чуть запрокинув голову. Абсолютная, без малейшего оттенка, белизна кожи сбивала с толку. Такое белое лицо должно бы казаться мертвенным – а ведь ничего подобного! Сияющая жизнь прямо-таки била в ней через край – вопреки вездесущей серой взвеси радиоактивной пыли. Неужели там, откуда эта женщина родом, люди совсем нечувствительны к радиации? Скорее всего так и есть – и все же мне вдруг стала очень мешать моя защитная маска.

– Элль, – повторила Лени. И защебетала, запела, зазвенела маленькими молоточками ксилофона. Так он называется, тот инструмент, – когда Милленц его упомянул, я сразу же вспомнил. Только что это мне дает?

Я беспомощно развел руками. А затем сорвал к чертям маску – толку с нее! – и выразительной гримасой дал понять: не понимаю.

Лени насупилась. Странная – за два года могла бы привыкнуть, что никто вокруг не знает ее языка. Милленц, правда, пытается учить… как мне показалось, с весьма переменным успехом.

Дурак и эгоист. Лучше бы ее обучил как следует Всеобщему.

Внезапно она плавно нагнулась и положила на землю свой объемистый сверток. Зачем? А-а, хочет освободить руки, – сообразил я. И снова частая звонкая капель – на сей раз подкрепленная жестами. Лени спрашивала о чем-то, указывая на мою ногу.

– Нога? – переспросил я.

В светлых глазах вспыхнули счастливые искорки. Лени энергично кивнула несколько раз подряд, отчего легкие пряди волос упали ей на лоб и щеки.

– С ногой все нормально, – легковесно ответил я. Кстати, с чего это вдруг я тогда решил, что сломал ее? Сломанная или даже вывихнутая так быстро не зажила бы. Ты, брат, похоже, просто перетрусил – или?…

Сквозь нити солнечной паутины лукаво щурились слегка косящие глаза. Помнится, Милленц называл ее и чаровницей, и колдуньей… что я принял за интеллигентские комплименты. А Хгар…

«Лени тобой занималась? – Значит, ходить ты уже можешь».

– Так это ты… – медленно выговорил я. – Спасибо.

Поджатые губки и брови над переносицей. Не поняла. Она знает на Всеобщем только названия конкретных предметов и действий, и то, наверное, лишь наиболее часто употребляемые… Абстрактное «спасибо» к таковым не относится – особенно в среде пожизненных каторжников.

Идея возникла спонтанно – шальная и довольно нелепая. Но почему бы и нет? У меня достаточно свободного времени. И потом, эта женщина, не работающая и не ограниченная в перемещениях, могла бы стать моим проводником по участку, который должна хорошо знать. Не говоря уже о том, что она сама будет одним из главных персонажей моего отчета. Жена каторжника, как вам это понравится, Центр?

Вот только как ей объяснить?…

– Я, – ткнул себя в грудь. – Ты. Учить. Язык.

Черт, язык – это слишком абстрактно…

– Говорить. Ты – говорить как я. Я учить. Хочешь?

Углубилась – и тут же разгладилась складка на совершенно белом лбу. Дрогнули и чуть-чуть приподнялись уголки губ. И перезвон музыкальных молоточков чисто, точно – насколько это возможно для звонкого ксилофона по отношению к тусклому человеческому голосу – воспроизвел:

– Хо-чешь, Элль!..

* * *

Наконец-то в моей жизни появился нормальный четкий распорядок. Отсутствие оного уже начинало действовать на нервы. Так уж я устроен, не терплю, когда между пальцев уходит время, которое должно до последней секунды работать на будущее. Мое. Собственное.

Теперь я поднимался рано утром под мощные раскаты Торпова храпа. Ежевечерние пьянки старший инженер как-то незаметно вынес за пределы нашей каптерки – и я не протестовал. Чтобы нормально работать, вовсе не обязательно быть своим в доску парнем и неизменным собутыльником. Обойдутся. Студенческую флягу я подарил Торпу, и он, кажется, перестал считать меня жлобом.

В общем, вставал я рано, как и любой деловой человек. Примерно на полчаса раньше, чем поднимали каторжников. И появлялся в поселении как раз после того, как надсмотрщики строили их и разводили по рудникам.

Лени ждала меня.

В барак она меня почему-то не пускала, хотя там заниматься было бы гораздо удобнее: чистота, почти нет пыли в воздухе. Обосновывались неподалеку, присев на брезент, кинутый на кучу шламма. Маску я сразу же снимал, – попробуй в маске показать правильную артикуляцию, – а вскоре и вовсе перестал брать с собой. К местному воздуху действительно привыкаешь, меня не обманывали.

Училась она весьма своеобразно.

С одной стороны очень быстро: достаточно было один раз назвать слово и с горем пополам объяснить, что оно означает, чтобы Лени с музыкальной чистотой повторила его и намертво запомнила. Но дальше накопления словарного запаса дело не шло. Связь слов в предложении оставалась для нее чем-то совершенно непостижимым. Все эти склонения-спряжения сбивали Лени с толку моментально и бесповоротно. Ей казалось, что изменение любого звука в слове должно кардинально менять его смысл. Совсем другое сознание – что я мог тут поделать?

Впрочем, мне вовсе не нужно было готовить из нее специалиста по Всеобщему. Только обучить элементарно изъясняться, чтоб можно было поскорее начать систематическую ревизию участка – с Лени в качестве проводника. Помня об этой цели, я особый упор в наших занятиях делал на географических понятиях и специальной горно-инженерной лексике. Задачка отнюдь не из легких, – так мне казалось. Пока не попробовал ввести в курс обучения простейшую, школьную терминологию по астрономии. Возникла еще одна идейка, и… Все познается в сравнении, издевательски замечали древние.

Она не понимала. Звенящей капелью точно воспроизводила многосложные слова. С короткими паузами в тех местах, где я сам запинался, – никогда особенно не дружил с астрономией. Но смысла слов не улавливала. Как остервенело ни чертил я в пыли убогие звездные карты. Как ни водил пальцем над головой, тыкая в те места, где по ночам тускло просвечивали сквозь мутную атмосферу пять-шесть самых ярких звезд. Если бы провести хоть одно занятие ночью… но это было, конечно же, нереально. Пришлось плюнуть на всю затею – по крайней мере, пока.

А идея – та самая, поданная Милленцем, – нравилась мне все больше и больше. Чертовски здорово было бы когда-нибудь, лет эдак через десять, разыскать ту планету, где разбойник Хгар отхватил себе такую вот жену.

Вот она склонила набок голову, вот вопросительно вскинула светлые, теплые, чуть-чуть косящие глаза. Улыбнулась, мимолетно провела по мягким губам острым язычком. Запрокинула белое-белое, но полное жизни лицо и металлическими молоточками вызвенела чуждое, слишком твердое и пресное новое слово. Смущенно повела почти невидимыми бровями: правильно? Маленькой рукой отвела тонкую прядь цвета золотой паутины под солнцем, упавшую в ложбинку белой округлой груди…

Я не разбираюсь в музыке. Я мало в чем разбираюсь, кроме своего непосредственного дела. Но внутреннее чутье подсказывало, что человек, первым открывший эту расу, – пожизненный каторжник Хгар, конечно, не в счет, – тот человек выиграет очень многое. Может быть, даже не стоит рисковать и ждать десять лет.

Такое открытие куда масштабнее рудных разработок в Леонидах. Как трамплин для невиданного взлета и жизненного успеха.

Как собственность.

* * *

Подошло время обеда, и Лени, взяв из барака полиэтиленовый пакет с обедом, отправилась на Второй-лямбда. Как всегда. И, как всегда, запретила мне провожать ее.

Обычно я долго следил, как ее гибкая сияющая фигурка мелькает и в конце концов скрывается среди грязно-бурых рытвин и холмов. Как-то очень успокаивало глаза. Кстати, глаза после постоянного хождения без маски, вопреки моим опасениям, не воспалились, как у голомордых. Даже наоборот – исчезли красные прожилки бессонных университетских ночей над книгами. Я подозревал, что и в этом заслуга Лени. Просто смотреть на нее – так спокойно и мягко, словно на первую зелень или аквариум с рыбками. Ей даже не нужно было «заниматься мной», как выразился бы Хгар. Или, может, она «занималась»?…

Но в этот раз я почему-то очень быстро потерял ее из виду. Стало как-то пусто и обидно, будто ребенку, которому в конце обеда не дали пирожное. Посмеиваясь сквозь зубы над таким ощущением, я, тем не менее, никак не мог заставить себя повернуться и уйти. Вместо этого подошел к двери ее барака и дернул на себя.

Она была незаперта – разумеется, зачем? Войдя, я поспешил прикрыть ее за собой, чтоб не напустить пыли в эту совершенную чистоту. Уборку Лени, вероятно, делала ежедневно во второй половине дня. Непонятно только, когда она успевала приготовить мужу обед? И из чего?

Я присел на ближайшие нары и глубоко, с удовольствием вдохнул полной грудью. И внезапно понял, что я тут не один.

Впрочем, Милленц и не думал прятаться. Чинно сидел на своих нарах и даже улыбался краешком рта, ожидая, когда я его замечу.

– Здравствуйте, господин инженер.

Черт, я чуть было не ответил на приветствие, чуть было не разулыбался, как последний…

– Почему не на работе?! Я вас спрашиваю, Милленц!

Приподнятый уголок рта опустился, улыбка превратилася в скорбную гримасу.

– Вы хотели сказать «тебя» и «голомордый», господин инженер.

Еще и издевается! – собрался было возмутиться я, но возмущения не получилось. Он ведь, если разобраться, прав: я не надсмотрщик, не фельдфебель, и нечего пытаться строить из себя такового. Но и не обращать внимания на подобное вопиющее нарушение дисциплины… Какой черт меня дернул зайти в барак? Ну и идиотское же положение…

Сквозь стиснутые зубы я пробормотал:

– Я просто интересуюсь, как случилось, что вы оказались здесь, в то время, как…

Милленц пригладил лысый коричневый лоб – жестом, каким поправляют длинные волосы.

– Просто я не пошел сегодня на работу. Не захотел, господин инженер, и не пошел. Конвойные не слишком тщательно нас пересчитывают, откровенно говоря, я сильно сомневаюсь в их математических способностях… Мы, голомордые, выходим на работу совершенно добровольно, ведь кормят нас, если вы не знаете, только на рудниках. Но иногда… разумеется, далеко не каждый день… мне легче остаться без пищи, нежели идти в эту какафонию, в эту грязь… Не каждый день, нет.

Он, вероятно, ждал, чтобы я прослезился. Слава богу, логика у меня работает нормально.

– Ну, голодным вы не остаетесь, Милленц. Лени ведь подкармливает вас, правда?

Воспаленные глаза вскинулись с чуть ли не суеверным ужасом.

– Лени?!

Страх не помешал ему старательно воспроизвести ее имя.

– Что вы, господин инженер, ни в коем случае, – Милленц вздохнул. – Она берет продукты со склада на заброшенном руднике и кормит исключетельно своего мужа. Запасы на складе не вечны… и это, если хотите, собственность Хгара. Человек должен уважать чужую собственность, это ведь, в сущности, дает ему право называться человеком. Что очень важно, когда других прав практически не осталось.

Я глядел на него во все глаза. Вот уж не ожидал услышать от каторжника такое оригинальное развитие филисофии старшего инженера Торпа! Честное слово, надо будет их познакомить. И послушать исторический диспут о собственности как определяющем факторе…

– Лени…

– Что? – я недоуменно поднял голову. Милленц сглотнул, как всегда делал при переходе с музыкальной фразы ее имени на нормальный Всеобщий язык. Только как-то более напряженно и судорожно.

– Вы приходите к ней каждый день… то есть я думаю, что каждый. Обучаете ее, говорите с ней… Вы хоть понимаете, что вы делаете?!

Его глуховатый интеллигентский голос вдруг скакнул до пронзительного фальцета. Я уж точно ничего не понимал. Милленц перевел дыхание и продолжал уже ровнее:

– Она… совершенно необыкновенное существо. Она способна привязаться к человеку с такой бесхитростной и непобедимой силой, что… Вот Хгар. Вам, наверное, трудно поверить, как, впрочем, и мне… но она очень любила его. Я много думал… Я представляю себе это так: на ее планету прилетел человек со звезд, храбрец, авантюрист… В общем, он был другой. Непохожий на остальных, резко выделяющийся из толпы. И она пошла за ним в абсолютную неизвестность, ведь ее народ, судя по всему, даже не знает космических полетов. А потом… Ей, наверное, многого пришлось насмотреться, пока этого бандита не поймали и не отправили сюда. И тем не менее она пошла за ним даже на пожизненную каторгу. Она и сейчас любит его, но…

Я молчал. Почему он считает, что все это должно меня интересовать? Я готовлю из Лени проводника – пока что по участку, а если получится, и малость подальше, – но не более. Какого черта я вообще сижу здесь и слушаю бредни отлынивающего от работы голомордого?!

Милленц осекся под моим взглядом. Но через пару секунд таки заговорил снова:

– Она здесь одна. Одна женщина среди орды грубых, немытых… вы понимаете. Но никто не смеет ее тронуть, потому что она – собственность Хгара. Кто-то еще хочет чувствовать себя человеком, другие просто боятся… Он защищает ее и имеет на это право. А вы? Вы сумеете ее защитить? Вы… станете защищать ее?!

Ничего себе!

– Милленц, – мое терпение норовило вот-вот лопнуть, – перестаньте нести ерунду. Почему это я должен от кого-то защищать Лени? Я всего лишь занимаюсь с ней языком. Как, между прочим, и вы.

Он вздохнул.

– Я – такой же, как все. Обыкновенный голомордый…

Я встал. Пора кончать этот бессмысленный треп.

– Да, кстати, Милленц, – бросил я, остановившись у порога. Просто очень уж не хотелось выходить наружу. – А вы почему здесь? За что вам дали пожизненную каторгу?

Каторжник тоже поднялся на ноги. Снова нелепым движением пригладил, словно прическу, коричневую лысину. Сглотнул, прокатив кадык по тощей шее.

– Я написал песню, – запинаясь, выговорил он. – У нас… там, где я жил… сделовало быть осмотрительнее, прежде чем писать такие песни…

– В общем, за убеждения, – подытожил я. – Я так и думал. До свидания, Милленц. И приходите завтра на рудник. Пообедать.

* * *

На груди у нее было ожерелье из полупрозрачных овальных камней, мерцавших наподобие опалов. В какой-то момент я присмотрелся к нему поближе и увидел, что это не совсем ожерелье. То есть, совсем не. Выпуклые камни просто лежали на белой коже, не связанные между собой и никак не закрепленные.

– Камни, – полюбопытствовал я. – Не падать. Держаться. Как?

Лени на секунду свела брови, а затем широко, счастливо улыбнулась, поняв вопрос. Еще на мгновение мимолетно нахмурилась, думая над ответом.

– Жизн-нь, – наконец вызвенела она. – Я. Жить. Камни. Не падать, Элль…

Стало интересно. Материальная сила жизни, способная удерживать на теле… все, что угодно? Меня бы не особенно удивило: жизнь в Лени действительно казалась осязаемой, сверкала, била через край. Или же только эти «опалы»? Может быть, они как-то связаны с ее организмом, являются его частью, чем-то вроде индикаторов жизненной энергии?… Или я вообще не так понял, – возможно, Лени имеет в виду что-то абстрактное, легенду или древний обычай своего народа… а камни все-таки каким-то образом укреплены на коже?…

Я протянул руку.

Выпуклая, как линза, поверхность была прохладна, однако теплее воздуха, теплее любого предмета вокруг. Кончики пальцев меленько закололо, это ощущение оказалось слишком приятным, чтоб вот так сразу убирать руку. А затем я почувствовал и тепло, мягкое и спокойное. И лишь мгновением позже заметил, что пальцы соскользнули с гладкого камня на кожу… что это уже пальцы обеих рук… и что они медленно двигаются по ее груди в стороны и вниз, сдвигая края шерстяного платья…

Я резко отдернул руки.

Во всяком случае, хотел отдернуть. Правда хотел.

Короткий музыкальный перезвон, и поверх легли маленькие ладони Лени, тоже теплые, мягкие, упругие, живые. И она что-то говорила на своем языке, быстро-быстро бегали молоточки, подбираясь к самой высокой октаве, и я, конечно же, ничего не понимал, – кроме того, что она не хочет меня отпускать…

Совсем некстати вынырнул в памяти Милленц, его длинное интеллигентское лицо, его укоризненные глаза в красную сеточку. Должна была еще вспомниться какая-то его конкретная фраза, – но не вспоминалась… и слава богу.

– Элль, – ее высокие груди вздрагивали под моими ладонями, а ее губы старательно, ученически воспроизводили чужие, трудные слова. – Я. Ты…

Она забыла глагол – а может, и не знала, с чего бы это вдруг я вздумал учить ее такому… Может быть, кто-то другой – но не я. И подсказывать ей я тоже не стал.

И все-таки, высвободив, опустил руки.

Пыльная пустота щекотнула кожу, и я сжал кулаки.

– Лени, – противный мне самому менторский голос. – Я. Ты. Учить. Говорить. Всё! – судорожная трусливая пауза. – Ты. Хгар…

Заткнитесь, черт бы вас побрал, Торп и Милленц! Мы с ней не проходили того понятия, что вы, доморощенные философы, имеете в виду. Незачем ей знать таких длинных и оскорбительных слов…

– … Жена.

Она отступила на коротенький шаг назад.

– Хгар-р…

Даже это грубое имя она произнесла чисто и звонко, короткой раскатистой музыкальной фразой. Несмотря на потухшее в один миг лицо, на умершую улыбку. На две мерцающие, словно камни на ее груди, огромные капли в уголках косящих глаз…

И почему-то меня остро, болезненно поразило, что она может плакать.

Капли все набухали, росли – вдвое, втрое, впятеро крупнее обычных женских слез, – и внезапно прорвались, побежали на щеки тонкими переливающимися ручейками…

Можно ли пройти мимо, когда посреди широкой улицы горько и беззвучно рыдает покинутый, потерянный ребенок?!.. Разумеется, можно: вокруг ведь много других взрослых людей, а ты, как назло, торопишься, не станешь же ты опаздывать на важную встречу лишь потому, что какой-то ребенок…

Но здесь я был один. И, как назло, никуда не спешил.

Только взять ее лицо в ладони. Только вытереть слезы – ничего больше! Но в кармане нет белого батистового платка, а рукав защитного костюма подернут серым слоем пыли…

Горько-соленый вкус. Как у слез любого ребенка… любой женщины…

Ее руки сомкнулись за моими плечами, она снова о чем-то звенела бессвязным ксилофонным полушепотом, и не пускала, и целовала, и все еще всхлипывала. И обволакивало плотное, осязаемое тепло, и покалывали мелкие иголочки от овальных камней на трепещущей груди…

Жизнь. Если бы не эта непостижимая, материальная, сокрушительная сила ее жизни, я бы, может быть… даже скорее всего…

«Она способна привязаться к человеку с такой бесхитростной и непобедимой силой, что…»

Снова, к черту, Милленц! Но сегодня он пошел-таки на работу – во всяком случае, там, в бараке, его точно не было.

Я проверял.

* * *

Испытательный срок близился к концу – а я не только не накатал отчета, но и до сих пор не ориентировался в расположении рудников. Оставалось лишь надеяться, что Торп не врал и этот самый срок – всего лишь психологическая проверка на прочность. Что мне самому решать, улетать или оставаться. Что тут страшная текучка кадров и потому берут на работу всех. Что… Черт, как много, оказывается, можно придумать оправданий, когда…

Время. У нас с ней было слишком мало времени, чтобы размениваться на глупости вроде обхода рудников. Я даже перестал заниматься с Лени языком… кому она нужна, эта идиотская горно-инженерная терминология! Нам вполне хватало слов… мы вообще могли бы без них обойтись.

Она встречала меня сбивчивой звонкой капелью, и светлым сиянием распахнутых глаз, и теплым замком маленьких пальцев, сомкнувшихся на шее, и солнечной паутиной волос, и щекотным покалыванием иголочек жизни на груди…

И я подхватывал ее на руки – а она почти ничего не весила, как ребенок, – при том, что ее нельзя было назвать худенькой и бестелесной. И, как ребенок, она прижималась щекой к моей щеке, и я целовал ее мягкие губы. Шел к бараку и целовал, целовал и нес ее…

Я привык считать себя опытным мужчиной, – только достаточно серьезным, чтобы уделять слишком много внимания таким вещам. Но то, что происходило теперь между нами, было далеко за границами моего опыта. Далеко за пределами всего слышанного либо прочитанного, далеко за гранью подростковых эротических фантазий и совсем недавних случайных снов…

Вечерами, будучи скептическим и рациональным, я твердил себе, что точно так же она занимается любовью со своим Хгаром. И что именно так, наверное, все это делают, – там, на ее родной планете. Которую таки не мешало бы разыскать, и надо бы завтра уделить часик-другой астрономическим терминам… Но она встречала меня, смотрела на меня, бежала ко мне… И становилось ясно, что накануне я попросту строил из себя циничного идиота. То, что я чувствую сейчас, то, что испытаю через несколько минут, – уникально, ни с кем и никогда во Вселенной не случалось и не случится ничего подобного…

Любить. Я все-таки научил ее этому слову, мелкому и расхожему, как медная монета. И созданному для музыкального перезвона маленьких металлических молоточков…

Лени. Я пытался хотя бы правильно выговорить ее имя.

Она смеялась. Улыбка пряталась за сеточкой золотой паутины под ярким солнцем.

Элль!..

А потом внезапно оказывалось, что все кончилось. Что ей пора идти. Что я не могу даже проводить ее – только смотреть, как сияющее пятнышко мелькает, удаляясь, среди серых и бурых круч.

И день заканчивался.

До вечера оставалось еще много пустых, ненужных часов. Я понимал, что должен бы употребить их на что-то полезное. Вникнуть, наконец, в дела, обойти рудники – с кем угодно, да с тем же Торпом, он бы не отказался, если хорошо попросить… И каждый день я давал себе слово, что завтра поступлю именно так. Но сегодня… Каждое «сегодня» слишком несло на себе ее отпечаток, и я не мог позволить другим, посторонним впечатлениям смазать его, наслоившись сверху.

И бродил вокруг базы: праздный блаженный идиот с блуждающей улыбкой на голом лице. К счастью, мои коллеги предпочитали пьянствовать под крышей. Бедняги!

Единственная женщина на всей планете!..

Моя.

* * *

Старший инженер Торп праздновал свой день рождения.

Никогда б не подумал, что наша каптерка способна вместить столько народу. Никогда б не подумал, что столько народу в принципе наберется у нас на участке. Впрочем, Торп, кажется, созвал коллег чуть ли не со всей планеты. Широкая душа! – а мне оставалось лишь смириться. Дни рождения, к счастью, случаются достаточно редко.

Ни о каком столе, разумеется, не могло быть и речи. Даже наши с Торпом койки пришлось поставить ребром и прислонить к стене, чтобы вся толпа смогла разместиться на полу. Посреди каптерки Торп расстелил квадратный кусок защитного полиэтилена. Импровизированную скатерть инженер щедро уставил вскрытыми банками консервов и всевозможными емкостями с чем-то горючим. По мере прихода гостей эта выставка все пополнялась и пополнялась. Вечеринка обещала быть веселой.

Какие-то здоровые небритые парни, явно охранники с рудников, приволокли Торпу самый настоящий тортик. Со свечками! Свечек было восемь, что навело меня на закономерный вопрос, сколько же моему напарнику лет.

– Восемь, – серьезно подтвердил Торп.

Он был еще почти трезвый.

– Тост! – провозгласил из угла уже порядочно нализавшийся Старый Боб. Приподняв на коленях свое грузное тело, он возвысился над толпой с граненым стаканом в руке. – Сегодня наш Тор-рп, отличный парень и настоящий др-руг, в кругу своих др-рузей, отличных пар-рней, празднует свой… раз… два…

– Восьмой! – вразнобой подсказали с разных сторон.

– Восьмой день р-рождения! Так пусть остальные два он отпр-разднует так же весело и с такими же отличными пар-рнями! За тебя, Торп!

Каптерка взорвалась овациями, а затем на несколько секунд наступила сосредоточенная тишина выпивки и закуски.

Я вспомнил: мне еще в универе рассказывали об этом местном обычае. Человеку здесь столько лет, сколько он успел отслужить по контракту. Выходит, я еще сущий младенец, – независимо от возраста. Может быть, поэтому Торповы гости держались со мной так, словно меня вообще тут не было. За весь вечер никто не обратился ко мне ни единым словом, даже закуску не просили передать. На меня и не смотрели – если не считать пары искоса брошенных взглядов, которые я случайно перехватил. Эти взгляды мне совсем не понравились… да ну, что за идиотская мнительность! После двух стаканов пристойного джина я совершенно уверился, что собутыльники ничего против меня не имеют. Просто… просто по их понятиям я сопливый несмышленыш. Если даже Торпу всего восемь!..

Я опасался, что вечеринка плавно перетечет во всеобщий ночлег вповалку на полу нашей каптерки, и уже собирался мужественно перенести и это. Но где-то после полуночи гости один за другим начали прощаться, выпивать на посошок и растекаться по домам. Большинство держались на ногах на удивление твердо. Я б так не сумел.

С сознанием полной беспомощности я взирал на разгром, оставшийся после ухода последнего гостя. Ни моральных, ни физических сил на уборку не было. Наверное, все-таки уже утром… Торп же и не думал задаваться подобными вопросами. Тяжело поднявшись с корточек, он добрел до стены и резким движением опрокинул на место свою кровать. Под одну из ножек попала чья-то забытая фляга, однако именинника это не смутило. Подрубленной колодой Торп повалился на шатающуюся койку. Но, как ни странно, не захрапел моментально, а с интересом наблюдал за моими жалкими попытками освободить место для кровати.

– Брось, Эл, – лениво посоветовал он. – Завтра повыгребаешь. Перекинь ее, всего-то делов…

Я послушал доброго совета. Но проклятая койка не желала становиться ровно, хотя под ножками – пришлось проверить все четыре! – ничего не застряло. Тихонько матерясь себе под нос, я к тому же был вынужден выслушивать бредни напарника, которого спьяну потянуло не в сон, а на лирику.

– Еще два годочка… Не страшно, восемь-то уже отгрохал… Интересно, сколько там на счет накапало… надо бы подсчитать. В том году считал, но курс… чтоб его… то вверх, то вниз. Говорят, плохая примета денежки заранее считать… Ты в приметы веришь, Эл? Правильно, и я не верю. Почему б не подсчитать, все-таки удолвет… удовлетворение…

– А что ты потом сделаешь с деньгами? – поинтересовался я, засовывая под ножку кровати перегнутую пачку из-под сигарет.

Торп потянулся, пружины ответили натужным стоном.

– Ферму куплю, – с готовностью откликнулся он. – Подводную, на Океане. Матери… Мамка у меня всю жизнь под водой… то туда наймется, то сюда… все чтоб меня поднять… А теперь вот я ей – собст… собс-с-сную…

Койка встала более-менее ровно. Я клацнул выключателем и лег, сбросив куда попало одежду. Утром все равно предстоит грандиозная уборка.

– Собс-ственную, – мечтательно и протяжно донеслось из темноты.

– Спи, – сдержанно предложил я.

– Ты не втыкаешь… – похоже, его было не так-то просто остановить. – Собственность – это… Ты не обижайся, Эл, но я скажу… Ребятам очень не нравится, что ты… спишь с женой Хгара.

Одна за другой прошли несколько минут гулкой тишины. Потом Торп заворочался, скрипя пружинами, устроился поудобнее и все-таки захрапел, раскатисто, мощно и с тонким присвистом.

А я все смотрел во тьму, совершенно трезвый, с нелепо полуоткрытым ртом.

* * *

На следующий день я не пошел к ней. И через день – не пошел.

Но откуда?! Каким образом могла просочиться информация, я ведь… А впрочем, я не особенно соблюдал конспирацию. Почему-то априори решил, что на этой планете никому нет ни до кого дела, а уж тем более до меня. Идиот!!! Если тут никто не считает нужным работать, то что им остается – кроме сплетен и слежки за новеньким?!

На третий день после Торпова дня рождения я натянул маску и отправился на рудник. На Второй-лямбда – ближайший, даже судя по карте, и уж точно реально существующий. К тому же я вроде бы помнил туда дорогу. Если уж за мной шпионят, пусть видят, что я занимаюсь делом.

Двоих охранников, игравших в домино при входе на территорию, я сразу узнал, несмотря на маски, – эти самые парни и принесли тогда торт. Я приветственно поднял руку, поздоровался… никакой реакции.

Нормально?

Даже если они не идентифицировали меня как Эла Вирри, – не у всех же такой острый глаз и такая хорошая память, – но даже если… Видно же: я не голомордый, я из персонала, я их коллега!.. И тут что-то кольнуло и заставило прикусить губу.

Разумеется, они опознали меня.

«Ребятам не нравится»… «не обижайся, Эл»… «собственность»…

Какая, к чертям собачьим, собственность! Просто завидуют, гады. Что вполне можно понять: десять лет без бабы – невеселенькая перспектива. Но ведь никого же не заставляют! Сами завербовались, и бабки гребут соответствующие. А о том, что женщина на этой планете равнозначна неминуемому конфликту, я говорил Старому Бобу еще в день приезда. И я же теперь виноват! – как вам это понравится?!

У каторжников начался обед. Грязно-серые фигуры повыползали наружу, сгруппировались кучками, от каждой отделился один и прошествовал куда-то вглубь рудника, – как я понял, за котлом похлебки. Можно подумать, что эти голомордые постоянно лопают, – зло подумал я. И вдруг остановился.

Перегибаясь вбок под тяжестью огромного котла, навстречу мне шествовал Милленц собственной персоной.

Слава богу, я в маске. Если еще ссутулиться, изменить походку… в общем, он не должен бы меня узнать!..

А впрочем, что за паника? Разве я не был обязан подать Бобу рапорт насчет халатности конвоиров Второго-лямбда, не пересчитывающих как следует голомордых перед отправкой на рудник? Это мой непосредственный долг. Я на испытательном сроке, мне здесь работать, в конце концов!

– Господин инженер!

Проклятый интеллигент поставил котел на землю и широко улыбнулся, сверкая нездоровыми зубами. Черт!

– Удивительное везение, господин инженер. Я давно хочу переговорить с вами. Вот только… – он беспомощно покосился воспаленными глазами на котел. – Ну да ничего. Отнесу бригаде и сразу же вернусь к вам. Подождите две минуты, господин Вирри, прошу вас!

Подхватив свою ношу, – серое варево опасно подплеснуло к самому краю, – немолодой каторжник на удивление резво заспешил к угрюмым толпам. Ну и что теперь? Торчать тут, как последний идиот, в ожидании рандеву с голомордым? Лично у меня не было никакого желания с ним беседовать. Даже если он не догадывается, кто положил конец его голодному безделью в пустом бараке… И с какой целью.

Хотя, наверное, догадывается. И о том, и о другом.

Я направился дальше своей дорогой. Медленно. Пусть никому не придет в голову, что я спасаюсь бегством. Я инженер. На мне маска. Я не якшаюсь ни с голомордыми, ни с их женами. Я пришел, чтобы осмотреть…

– Боже мой, а я уже боялся, что вы ушли. Спасибо, господин инженер!

Задыхающийся Милленц вырос передо мной, как фонарный столб перед пьяным водителем. Как он, черт возьми, успел? Как это я настолько стормозил?!

– Не волнуйтесь, господин инженер, я буду по возможности краток, – от его интеллигентского стиля меня прям-таки передернуло. – Речь, как вы уже, наверное, поняли, пойдет о…

Дернулся и завибрировал кадык на неземной музыкальной фразе.

– … Лени.

– Короче, – бросил я, не разжимая губ под маской.

Милленц засуетился.

– Да-да, конечно, я понимаю, вам неловко в обществе… гм… голомордого… Через несколько дней заканчивается ваш испытательный срок, ведь правда, господин инженер?

Его анонсированная краткость вконец вывела меня из себя.

– При чем здесь?!..

Я двинулся было вперед, но он стоял передо мной нерушимо и фанатично, словно на колее поезда с атомным оружием.

– Вы можете вызвать катер и улететь отсюда.

Что?!!..

– Вы можете забрать ее с собой…

– Вы в своем уме, Милленц?!

Какой, к чертям, «Милленц», какое «вы»! Ты в своем уме, голомордый?!!

Я все-таки резким движением обогнул его и зашагал уже не туда, куда собирался, – просто куда глаза глядят, все убыстряя и убыстряя темп, едва не срываясь на бег. Как меня угораздило вообще связаться с этим психом?

Он не отставал, мелкой трусцой семеня рядом, и торопливо бормотал в такт шажков:

– Я прошу вас, улетайте, увезите ее, господин инженер… я прошу… я очень прошу… Вас не было всего три дня, а она… Она уже не может без вас!.. И… вы же сами все понимаете… С вами здесь она тоже не может…

Перед глазами возникла стена колючей проволоки, а несколькими метрами левее любители тортиков продолжали лупить по доске фишками домино, поднимая столбики пыли.

Со всех ног я бросился к выходу.

Охранники подняли головы. Удивление на их физиономиях запросто читалось сквозь маски. Я молнией прошмыгнул мимо, оставив по ту сторону ограды голомордого интеллигента с его бессвязными мольбами, переходящими в громкий надрывный кашель.

* * *

Шламмовая насыпь показалась мне достаточно высокой. Конечно, с вышки меня можно было разглядеть – но какого черта, спрашивается, следить с вышки за инженером?!

Я откинулся на спину и попытался глубоко вздохнуть – не самая лучшая идея, от пыли моментально запершило в горле, несмотря на маску. Но этот Милленц порядочно потрепал мои нервы! Надо потребовать, чтобы его перевели на другой участок. Довольно странное требование со стороны инженера, – а что прикажете делать? Мне здесь работать, в конце концов!..

– Надо же – Эл! – внезапно послышалось над ухом, и я чуть было не взвился пружиной. – Что, поработать захотелось?

Я поднял голову подчеркнуто медленно, лихорадочно обдумывая, как бы осадить наглеца. Если сейчас позволить так называемым коллегам сесть на голову, последствия придется пожинать все десять лет. Пусть кого-то не устраивает моя личная жизнь, это не…

Хгар.

Широко расставив ноги и ухмыляясь в нечесаную бороду, он возвышался надо мной тяжелой квадратной громадиной. Захотелось встать – помнится, мы с ним были примерно одного роста. Но каторжник покровительственно махнул волосатой ручищей и непринужденно опустился на шламм рядом со мной.

Мое красноречие, наконец, обрело реальную форму:

– Моя фамилия Вирри. Я инженер.

Хгар заржал так, словно в жизни не слышал ничего смешнее.

– Да знаю, знаю, – выдавил он сквозь раскаты хохота. – Разумеется, господин инженер! Только не будь таким занудой, господин… Бирри. Не бойся! Торп ведь без всяких штучек – а ребята его уважают, потому как нормальный мужик. И ты освоишься.

Интонации у него были прямо-таки отцовские. Взрослый мужчина, закаленный в боях и победах, поучает несмышленого юнца. Снисходительно делится опытом, взывает к авторитетам и не забывает подбодрить. Нормально?

Я попробовал возмутиться – но все возмущение, похоже, без остатка досталось Милленцу. Вместо этого уголки моего рта начали идиотски подергиваться. Я не сразу понял, в чем дело: но через мгновение, осознав комизм ситуации, тоже гоготал во всю глотку, – пожалуй, погромче Хгара.

Если б он только знал! Если б знал!..

Потом я вдруг подумал, что не хотел бы оказаться вот так бок о бок с Хгаром – который бы знал. Смех натужно заерзал и застрял в горле.

– Я видел, ты базарил с Музыкантом, – небрежно бросил Хгар.

Он уже не смеялся. Ни одной смешинки не зацепилось в косматой бороде. Зловеще блестели на темном лице глаза в красную сеточку. Лени могла бы им «заняться», – машинально отметил я.

Лени. А вдруг?..

Знает?!!..

– Вы, смотрю, подружились, – вел он дальше как ни в чем не бывало. – Он музыкант, ты инженер… Умным людям есть о чем поболтать, правда?

– Не болтаю с голомордыми, – огрызнулся я.

И тут же прикусил язык. Если он действительно знает и ведет сейчас непонятную игру, – надо быть поосторожнее. Постараться не выводить его из себя. До поста пару десятков метров, в случае чего помощь может запоздать. Да и сомнительно, чтобы те ребята по первому зову поспешили спасать меня… от справедливой мести мужа, оскорбленного в священном чувстве собственности.

От каторжника.

Какого черта он спокойно гуляет по эту сторону колючей проволоки?!

Хгар не обиделся на мои слова – во всяком случае, на вид. Беспечно хлопнул меня по плечу грязной лопастью ладони.

– Будь проще, Эл, и к тебе потянутся люди! – возгласил он. – Кстати, Музыкант говорил тебе, за что его посадили?

Я кивнул с неразборчивым мычанием. Хгар изумился:

– Что, неужели говорил?

Нет, похоже, все-таки не знает. Иначе не стал бы так долго муссировать отвлеченную тему.

И все равно – надо потихоньку отступать. И отметить для отчета, что некоторые каторжники свободно передвигаются по территории. Кстати, можно бы доложить и Старому Бобу, насчет Милленца он ведь принял меры…

– Он, наверное, наплел тебе про запрещенную песенку, – продолжал Хгар. – Он всем так говорит, и многие ведутся, не ты один, – он выдержал недлинную паузу. – А на самом деле наш Музыкант в один прекрасный день застукал свою половинку с кем-то в постели. Нанесение тяжких увечий, повлекших за собой смерть… то бишь две смерти.

В бороде сверкнула легкая, мечтательная усмешка.

– Интересно, чем он их… нанес эти тяжкие увечья…

Я молчал и почему-то никак не мог заставить себя двинуться с места.

Знает.

– Ладно, Эл, мне пора, – совсем другим тоном, по-деловому бросил каторжник, вспрыгнув на ноги. – Я сказал ребятам на посту, что только жену немного провожу и к окончанию обеда вернусь, а сам заболтался тут с тобой. И кто мне поверит? – ты ведь у нас не болтаешь с голомордыми…

Я тоже встал, и тут…

Земля содрогнулась. Шламмовая насыпь, на которой мы только что сидели, поползла, обрушиваясь ступеньками, и засыпала нас почти по колено. Со стороны рудника донесся нарастающий гул и грохот, и только потом – дикий пронзительный крик людей.

Воспаленные глаза Хгара расширились.

– Обвалился, – прошептал он одними губами в глубине бороды.

* * *

Мне больше не к кому было прийти.

Некому рассказать.

Не перед кем заплакать.

В ее косящих глазах было изумление, и вспышка счастья, и внезапное осознание катастрофы, о которой она еще не слышала. Заострившееся лицо, тени под скулами и беспорядочные пряди цвета золотистой паутины в серых сумерках. И неуместный, а потому не заданный вопрос: «Почему ты не приходил?!»…

Потом я спрятал лицо на ее груди. Мелко покалывали иголочки от овальных опалов.

Была громадная продавленная яма, словно след колоссальной ноги на подсохшей корочкой глине. Были звериные вопли из-под обломков и струйки шламма, медленно стекающие в щели и полости. Была чья-то рука с багрово-черными ногтями – из-под монолитной бетонной плиты. Был истерический хохот тех, кто по воле случая оказался в тот момент на поверхности…

Я мог бы сделать так, чтобы этого не было, Лени! Я должен был… это моя работа… мое конкретное задание, да, Старый Боб ведь говорил тогда, в первый день… А я – даже не попытался. Я махнул рукой и принял навязанные мне правила игры. Никто ничего не делает, никто ни за что не отвечает… Потому что мы имеем дело не с людьми.

Лени, они смеялись, те парни у входа! Какой аврал, какие спасательные работы, ну, задавило пару сотен голомордых… Ты знаешь, надсмотрщиков на руднике, оказывается, тоже назначают из числа каторжников… знаешь?.. а я не знал. А потом кто-то вспомнил… И спросили у меня, но когда я уходил, он был в каптерке, он спал еще, Лени!..

И мы искали, мы три часа искали его! Потому что он свой, он хороший парень, старший инженер Торп… А тела голомордых сбрасывали в одну кучу: и мертвых, и почти мертвых… Да, Лени, и я тоже. Он был моим напарником, я во что бы то ни стало должен был поскорее его найти…

Через три часа. И не я… Меня даже не позвали опознать – его многие знали в лицо, у него день рождения был три дня назад, все они пили за… Восемь лет. Оказалось, ему было двадцать семь… всего на четыре года меня старше… А я думал – минимум лет на пятнадцать…

Через восемь лет, Лени, я тоже стану таким, как он… как он был. Я тоже буду каждый вечер выпивать литр технического спирта. Я тоже буду смеяться над новичками, которые хотят закрыть аварийные рудники. Может быть, меня будут называть хорошим парнем. Может, мне удастся не попасть под истлевшие перекрытия как раз в тот момент, когда… И самое главное: я сумею убедить себя, что человека делает человеком не что-нибудь, а собственность! – иначе попробуй жить здесь и чувствовать себя таковым…

Да, Лени, когда мы уходили, под завалами еще… да, крики… но уже совсем тихо. А что я мог поделать – один?! Я могу только…

Мой испытательный срок заканчивается… уже через три дня. Они пришлют запрос, и я могу – да, могу! – ответить, что отказываюсь здесь работать. Катер одноместный, но… я уже думал об этом… в самый первый день. Как только увидел тебя.

– Я. Ты. Катер. Лететь. Космос. Далеко. Навсегда. Я. Ты. Любить. Лени…

Она поняла. Мне казалось, она поняла все, что я говорил ей, до единого слова.

Я поднял голову с ее груди – и влился в необозримые светлые глаза, полные слез и счастья, слегка косящие в разные стороны…

* * *

Комендант вызвал меня к себе.

Комендант, а не Старый Боб. Вызвал сухо, официально, коротким приказом по внутренней связи. Я медленно поднялся с кровати и все понял в тот момент, когда ноги коснулись заплеванного пола.

Вчера здесь поминали Торпа. Буйная вечеринка, почти ничем не отличавшаяся от той, именинной. Тосты за хорошего парня и множество консервных банок и емкостей из-под спиртного, которые я не нашел в себе мужества убрать с вечера. А теперь в этом уже нет никакого смысла.

«Господин инженер, на Втором-лямбда перекрытия никуда к чертям… Я бы хотел, чтобы не позже, чем завтра…»

«Старый Боб всегда так шутит над новичками».

Коменданту придется как-то оправдываться перед вышестоящим начальством за катастрофу на руднике. Придется назвать виновного – и этого виновного он уже нашел. Вернее, подсуетился заранее, точно зная, что авария рано или поздно произойдет. Конечно, нельзя было предвидеть, что дело кончится настоящей человеческой жертвой, но…

Так или иначе, во всем виноват новый инженер. Проявивший преступную халатность, проигнорировавший порученное ему задание. Виноват некий Элберт Вирри, и он готов понести соответствующее наказание.

Я оделся, прополоскал рот, пригладил волосы перед осколком зеркала для бритья и вышел в коридор. Да, господин комендант, я готов. Я ко всему готов…

… – Разрешите?

– Заходи, Эл.

Он сидел в том же кресле и точь-в-точь в той же позе, что и в день моего прилета. Словно я, только что прибыв и получив инструкции, вернулся в комендантский кабинет за каким-то вопросом. А весь этот сумбурный месяц испытательного срока мне попросту почудился, пока хлопала дверь.

– Завтра заканчивается твой срок, если я не ошибаюсь?

Да нет, похоже, не почудился…

– Да, господин комендант.

Он поморщился и заерзал в кресле. Тоже как тогда.

– Я сейчас занимаюсь делами Торпа, – негромко заговорил он после паузы. – Надо снять деньги с его личного счета и отправить родственникам. У него осталась мать, но вчера сообщили, что она переехала… ну да ладно, разыщем, это не проблема.

– Распорядитесь купить ей подводную ферму на планете Океан, – неожиданно для себя самого предложил я. – Торп… можно сказать, что такова была его последняя воля.

Старый Боб не удивился. Кивнул и сделал отметку в блокноте.

– Торп был отличным профессионалом, Эл. Хоть и прилетел сюда зеленым мальчишкой, без всякого образования. А теперь вот мы остались без старшего инженера…

Почувствуй полноту своей вины, приятель. Из-за тебя погиб не просто хороший парень, а еще и отличный профессионал.

– Сегодня с утра я перебирал кандидатуры ребят с нашего участка. Полная труба, Эл. Нет, конечно, если разобраться, можно было бы… но все-таки.

Я удивился. Что за фокусы: обсуждать кадровую политику с без пяти минут арестантом?

– Так вот, когда они выйдут на связь насчет тебя… завтра, да?… Я попробую их уломать, чтобы тебя не мурыжили еще год, а сразу дали нормальную ставку. У меня не хватает людей, черт возьми! – они наверху должны бы понимать. Где это видано – чтобы старший инженер зарабатывал вдесятеро меньше простого, я тебя спрашиваю?!

Я не подпрыгнул до потолка, не грохнулся в обморок и даже не расплылся в счастливой улыбке. Просто стоял и спокойно смотрел на него, будто не ждал ничего другого, кроме подобного предложения.

– А ты ведь толковый парнишка, Эл. Сразу включился в процесс… Этих конвоиров давно пора было прижучить, чтобы как следует голомордых считали. И Второй-лямбда ты хотел закрыть, Торп, земля ему пухом, рассказывал…

Что ж, спасибо, дружище Торп! И нахохотались же все тогда, наверное, над твоим рассказом…

Надо было как-то отреагировать. Сморозить какую-нибудь несусветную глупость, приличествующую случаю.

– Я постараюсь оправдать ваше доверие, господин комен… то есть Боб.

* * *

Если бы только отсидеться в каптерке, пока не придет запрос. Потом, когда решение бесповоротно окажется позади, будет, наверное, легче.

Пыль, мерзко скрипящая на зубах, – а ведь за последние недели я почти перестал было замечать ее. И опустошенный пейзаж унылой фантазии художника-ипохондрика. И почти непроницаемое давящее небо, и повышенная тяжесть, с каждым шагом накапливающаяся в ногах…

Надо идти.

Накидка из золотой паутины под солнцем – на моем плече. Запрокинутый тонкий профиль и плавная линия шеи. И тихая-тихая музыка в такт моему рассказу о цветах и звездах, о космическом корабле и далекой, голубой с зеленым, планете, о морском побережье и осеннем лесе, о мороженом и карусели, о церковных витражах и белых платьях с длинной фатой… «Еще! Говорить, Элль…»

Она должна понять. Черт возьми, да мало ли что я мог наобещать ей – тогда, в состоянии страшного стресса?! Разве ж можно было принимать все это всерьез?

Неистребимая пыль, где-то внутри выпадающая в гадкий осадок.

«Говорить, Элль…»

Какого черта?!!

Я ведь не бросаю ее. И я успею рассказать ей еще тысячу сказок о том мире, куда она рано или поздно попадет. Вместе со мной. Но не нищим парнем с инженерным образованием и массой невостребованных гениальных идей, – а миллионером, владельцем сети рудников на Леонидах, ведущим разработки по уникальной системе. Собственной.

Десять лет – звучит жутковато, я понимаю. Но, если Старый Боб выбьет для меня зарплату старшего инженера уже сейчас, я могу уволиться через год. Не слишком честно – но вы уж извините. Деньги, конечно, не бог весть какие – однако сойдет за минимальный начальный капитал. А мой проект стоит лишь запустить, и уже через несколько месяцев прибыли начнут исчисляться порядками…

Кстати, за год можно по-настоящему разобраться, насколько мы с Лени подходим друг другу. Было бы неразумно брать на себя ответственность за женщину, с которой знаком меньше месяца. Ведь, не будем себя обманывать, речь идет не просто о женитьбе, а именно о полной ответственности, как за малого ребенка…

«Она одна пропадет, вы сами поймете, когда поближе с ней познакомитесь…» – сказал месяц назад комендант. И был прав, черт побери!

«Она уже не может без вас!..»

А это чьи слова, назойливые, как зубная боль? А-а… ну да, конечно. Голомордый Милленц-Музыкант за полчаса до смерти. Я, правда, не видел его тела, но не сомневался, что он погиб. Нелепый интеллигент, сующий нос в чужие дела, – такие всегда погибают, как только представится случай. И теперь никогда не узнать, загремел ли он на каторгу за двойное убийство из ревности или все-таки за убеждения…

Выживают такие, как Хгар.

«И с вами здесь она тоже не может…»

Это еще почему? Неужели я не сумею нейтрализовать какого-то голомордого, пусть покойный Торп и считал его за человека? И вообще, пора кончать с его абсурдным авторитетом, завязанным на королевской – для этих мест! – собственности.

Она уже не принадлежит тебе, Хгар.

И с сегодняшнего дня я, страший инженер Вирри, лично прослежу, чтобы ты жил в обычном бараке, вкалывал вместе со всеми на руднике, не гулял в рабочее время и кормился из общего котла. И это никому не покажется несправедливым: ты ведь не сумел отстоять свою хваленую…

Пыль на зубах. Пакостная пыль…

А если у Боба не выйдет договориться с Центром, и первый год я, как положено, буду работать за гроши? А потом какой-нибудь завистник накатает рапорт о том, что некий Элберт Вирри, вопреки всем правилам, живет тут с женщиной?!..

«И с вами здесь она тоже не…»

Я сам не могу быть с ней – здесь. Законы того места, где ты работаешь, надо уважать: и официальные, и неписаные. Мне уже чуть ли не объявили бойкот – а что будет дальше? Это в среде голомордых владелец единственной женщины становится общепризнанным авторитетом. У людей все по-другому.

Но улетать, увозить ее, как умолял полоумный Милленц… Ставить бесповоротный крест на шансе, на карьере, на собственности!.. Нет, нормальный человек подобные варианты даже не обсуждает.

«Говорить, Элль…»

Кто заставлял ее слушать, что я там говорю?!!

Я мог бы запереться в каптерке и выйти только тогда, когда меня вызовут на связь. Мог бы! И кто посмеет утверждать, что я был бы неправ, если бы сделал именно так?!

Но я иду к ней. Я скажу ей – сейчас, когда еще не поздно все изменить. Я дам ей возможность посмотреть на меня неземными светлыми глазищами, косящими в разные стороны. Разрешу обнять и прижать к груди, где мелко покалывают продолговатые камни жизни. И, может быть…

Даже больше: я спрошу ее, что же мне делать.

Она должна понять. Должна подсказать именно то, единственное, что я давно знаю и сам…

Пыль. Серая завеса перед слезящимися глазами.

– Элль?!!..

* * *

Она смотрела на меня.

Светлая сияющая фигурка на фоне черной полуоткрытой двери барака. Только что собиравшаяся войти туда, застигнутая, полуобернувшаяся. Несколько золотых прядей-паутинок еще хранили в воздухе движение полета.

В следущее мгновение она бросилась ко мне.

И защебетала, запела ксилофонными молоточками, быстро-быстро, сбивчиво, взволнованно. Я невольно поморщился. Неужели так трудно запомнить, что со мной имеет смысл говорить только на нормальном языке? Я никогда не делал ни одной попытки разобраться в ее музыкальном щебете, я не покойный Милленц, в конце концов!

– Замолчи! – довольно резко одернул я ее. Впрочем, глагол в повелительном наклонении все равно был для нее пустым звуком. – Надо поговорить. Я. Ты. Говорить. Важно.

Куда там! Она продолжала чирикать с удвоенной скоростью, она схватила меня за руку и пыталась потянуть куда-то за собой. Нежные пальчики впивались в кожу, как железные клещи.

– Лени! Ты будешь меня слушать или нет?! Я. Ты. Не… – поднятое ее босыми ногами облако пыли достигло моего лица и нырнуло в носоглотку. Все тело сотряс приступ надсадного кашля.

Полуослепший от слез и окончательно выведенный из себя, я крепко обхватил тонкое запястье и поволок ее за собой, не оборачиваясь и не интересуясь, успевает ли она переставлять ноги. Зайдем в барак, где хотя бы можно дышать, я сообщу ей обо всем, выслушаю ее, – если изволит высказаться на Всеобщем, – и уйду. Сеанс связи уже совсем скоро.

Черт возьми, да неужели я был готов приговорить себя к целой жизни такого вот запредельного музыкального визга?! Высота этих звуков давно перевалила за самую верхнюю земную октаву.

Я втащил ее в барак и захлопнул дверь. И глубоко вдохнул, с наслаждением очищая горло.

Полумрак здесь был еще гуще, чем снаружи. Я перевел дыхание, вытер слезы, сморгнул несколько раз.

И только тут увидел его.

Бородатая фигура тяжело поднялась со скрипнувших нар. Блеснули в полумраке воспаленные глаза и неожиданно белые, здоровые зубы.

– Ну наконец-то, Эл. Опаздываешь.

Запястье Лени в моей руке стало холодным и мелко-мелко задрожало. Она сделала короткий шаг вперед и робко звякнула одним-единственным молоточком.

Хгар ответил нечленораздельным ревом, в котором непостижимым образом тоже угадывалась ксилофонная мелодия.

… И я не успел – ни вмешаться, ни понять, ни предотвратить.

Я ничего не успел.

Только смотрел на хаотичные картинки сумасшедшего калейдоскопа.

Вот Хгар нагнулся и выпрямился, вот его рука оказалась продолженной чем-то массивным и длинным. Вот метнулась вперед Лени, подняв над головой скрещенные руки, отчаянно всхлипнул пронзительный ксилофон. Оружие Хгара взлетело вверх, темная косая полоса перечеркнула его лицо, на котором уже не было белого пятна жуткой ухмылки, одни сосредоточенные глаза. И треск. Сухой натужный треск, с каким ломается толстая тяжелая доска, с огромной силой натолкнувшись на преграду…

Лени упала вперед, ему на руки. И Хгар опустил ее на пол аккуратно и бережно.

Собственность…

Что-то маленькое и круглое, подпрыгивая, подкатилось к моим ногам.

– Иди, – по-прежнему насмешливо, но каким-то сорванным голосом выговорил Хгар. – И не говори, что я был неправ.

Я наклонился и поднял то, что лежало у ног. Гладкое, овальное и выпуклое, как линза. Обыкновенный камень. Может быть, опал.

Я сунул его в карман и взглянул на часы.

До сеанса оставалось один час двадцать четыре минуты.

2001

Козлы

Пролог

Черный горизонтальный зрачок поперек желтого глаза.

Ухмыляющийся зрачок.

Мерно ходит из стороны в сторону нижняя челюсть, и в такт ее движению покачивается белесая клочковатая борода. Зеленый стебель укорачивается на глазах, втягиваемый внутрь бездонной пасти, замаскированной все той же равнодушной ухмылкой. Зубы мелькают походя, вскользь – когда отвисает на мгновение бородатая губа.

Старательные, педантичные зубы.

Он делает вид, что совершенно случайно зашел на тропинку. Что может в любую минуту сойти с нее, потянувшись за молодой веточкой, которая по всем законам физиологии должна интересовать его больше, чем…

Но может и не сойти.

– Прочь! Пошел, кому говорю!

Мало металла в голосе. И не те слова – мать гоняет этих животных как-то по-другому, особым междометием… вспомнить бы!…

Презрительные желтые глаза с черной поперечиной.

Человеческие воля и дух сильнее. Не отводить взгляда, снова прикрикнуть железным хозяйским тоном, шагнуть вперед. Он должен отступить. Попятиться, освободить тропинку… Перестать ухмыляться, в конце концов!

Свалявшаяся шерсть на коротком отрезке между широкими основаниями грязно-бежевых шершавых рогов. Где-то там, над покатой крышкой черепа дремлет – или притворяется, что дремлет?! – темный нечеловеческий астрал. От которого можно ожидать всего, что угодно…

Травинка скрылась в пасти. Склонилась голова с немигающими глазами, борода черкнула по земле, а рога на мгновение оказались направленными прямо в живот. Крепкие зубы подцепили новый пучок травы. Жухлой, топтаной, жесткой.

Но зато – не сходя с тропинки.

Что ж, уступает тот, кто умнее. Кто разумнее. Человек.

Шорох в кустах – тех самых, со вкусными молодыми ветвями. Напролом, безжалостно круша эти ветки, из кустарника выбирается… Черный, и от этого еще более дьявольски желтоглазый.

И еще двое так неслышно, незаметно подошли слева… Нет, не двое!..

А сзади?!!!..

Нет, оборачиваться нельзя. Они только и ждут, чтобы он обернулся, ударился в панику, побежал. Именно предвкушая его бегство, они наклоняют головы, примериваясь к удару гофрированными рогами, переминаются с ноги на ногу – у всех у них лысые коленки, а острые копыта облеплены землей и травинками… И непрерывно жующие челюсти. И ухмылки, ухмылки…

Но человеческий разум сильнее?!..

Один человеческий разум.

Их шажки почти незаметны, но кольцо неумолимо стягивается, и уже бьет в нос острый, мерзкий, отвратительный запах. Со всех сторон совсем близко – плоские лбы с крутыми выростами рогов. И целое ожерелье желтых глаз, перечеркнутых злорадными зрачками.

Если бы – один на один…

Если бы…

Глава первая

Козел Твердолобый!

Можно подумать, кто-то догоняет его долбаную прикладную математику! – ну, кроме Коробова, в группе не без урода. А так все сдавали по шпорам, причем человек пять – по моим. Полночи писала, и вот такусенькими буквами! Могла и глаза посадить. Но ему-то что, гаду…

Олька пришла вообще нулевая. У нее свадьба летом, так она в книжки и не заглядывает, а по любому поводу заявляет во всеуслышание, что главное для женщины – удачно выйти замуж. Твердолобому она, понятно, этого не сказала, мямлила что-то про интеграл – совсем не в тему, судя по тому, как Коробов хихикал. А потом вообще замолкла и только смотрела на препода красивыми глазами. Может, и всплакнула слегка, со спины не видно. Короче, Вась-Ильич сказал, что, хоть это и не в его правилах, но, раз у девушки скоро свадьба… Всем раззвонила, стерва, знала, что делает!

Трояк – ни за что. Совсем ни за что!

А я накатала такие классные шпоры! Взяла билет, села на последнюю парту, быстренько отыскала, что нужно, – если шпоры действительно хорошие, можно все найти за две секунды. С задачей посложнее, конечно, но больше двух баллов за нее снимать нельзя, это все знают. Так я на четыре и не претендовала, очень оно мне надо!

Все потому что я пошла сразу после Ольки, а Твердолобому нужно было показать, что халявы не будет. Я отвечаю, а он смотрит из-за очков своими мелкими глазками, как у кабана, – выискивает, к чему бы прицепиться. Фигушки! Я ж по двум разным книжкам писала. Так что он уже совсем было повелся и попросил переходить ко второму вопросу, и тут…

Я всегда так делаю, это на счастье. Когда сажусь отвечать, закидываю ногу на ногу, а на второй вопрос перекидываю ногу. Как в «Основном инстинкте». Твердолобому оно, конечно, по фиг, – он, между нами, кажется, вообще импотент, – но примета есть примета, всегда помогает.

Не всегда.

– Постойте. Что это у вас на колене?

Не знаю, как он успел заметить, оно могло только на полсекунды мелькнуть, никак не дольше! А еще косит под близорукого… козел старый. А там ничего особенного и не было, только самые основные формулы. Нормальные преподы, кстати, разрешают в открытую ими пользоваться. В триста седьмой они даже над доской висят, – а вторая группа, между прочим, там и сдавала. И это, по-вашему, честно?!

Я собиралась все это ему выложить, можно было и слезу пустить – Олька, разумеется, так бы и сделала. Но я-то не Олька. И, когда я подняла глаза и взглянула ему в морду…

Брылы, как у бульдога, рот безгубой щелью, вдавленный по бокам лысый лоб, а сама лысина прикрыта вязаной шапочкой – в июне!!! – и еще эти равнодушно-никакие кабаньи глазки за толстыми квадратными очками… Ну да все его знают. Так вот, я взглянула ему в морду и сразу поняла, что «уд» мне все равно не светит, – хоть реви в три ручья, хоть доказывай, хоть умоляй, хоть разденься перед этой образиной.

И я ответила вопросом на вопрос:

– Василий Ильич, а куда это вы смотрите?

Первым захохотал Коробов – он у нас вообще быстрее всех соображает. Громко, басом, – наверное, и в коридоре было слышно. А за ним уже потихоньку захихикали все. Потихоньку – потому что плавали в прикладной математике не лучше меня. Но захихикали, – потому что… надо было видеть в этот момент твердолобовскую физиономию, вы бы поняли.

Он хотел что-то сказать: невидимые губы несколько раз дернулись, – но передумал, а только быстро черкнул по зачетке, захлопнул ее, швырнул на край стола и только тут выговорил:

– В деканат за бегунком.

Лысина его в тот момент была бордовая. Та часть, что виднелась из-под шапочки.

А в зачетке оказалась дыра вместо точки после «неуд». На три страницы! Зачем там вообще ставить точку, спрашивается?..

Сначала я решила, что по фиг. Когда вышла из аудитории, народ, как всегда, сгрудился вокруг – узнать, что там было. Я выложила всю историю в лицах и хорошо прикололась вместе с нашими. Даже приподняла юбку и продемонстрировала, за что два, – и пацаны согласились: есть за что. И самое смешное, все ведь знают, что Твердолобый импотент! – а туда же, на коленки пялиться!

– Плюнь, Лизка, – посоветовала Олька. – Главное для женщины – удачно выйти замуж. Пошли в буфет. Бегунок не убежит.

Это она просто так сказала – а получился прикол. Все прям-таки выпали, и Анька Кривенко, шестерка, высунулась из аудитории: «Василий Ильич просит не шуметь!»… Ненавижу!

А потом мы сидели с Олькой в буфете, и она знай себе болтала про свое платье и какая у жениха машина, – а я слушала, хлебала противный столовский кофе, и на душе становилось мерзко. Конечно, главное для женщины… уж точно не прикладная математика, но об этом легко рассуждать, когда у тебя «уд» в зачетке и впереди целое лето со свадьбой впридачу. А я… Если Твердолобый пошлет на осень, батя меня прибьет. И это не шутки, он и в самом деле до сих пор… особенно когда налижется… А если я и осенью не сдам?!.. Нет, о таких страшных вещах лучше не думать. Не думать! Не думать, кому сказала!!!..

Короче, я подорвалась как раз на середине Олькиных самых что ни на есть откровений «между нами, девочками» и поплелась в деканат.

– Твердовский? – Марь-Игоревна поцокала языком и потрогала волосатую бородавку над губой. – Что-то он сегодня разошелся…

Наши все еще толпились в коридоре, и я узнала, что Твердолобый успел отправить за бегунком шесть человек – не считая меня – и даже Коробову поставил четыре. Никто уже не прикалывался, наоборот, – смотрели на меня исподлобья и на вопросы отвечали не больше, чем двумя словами. Как будто это я виновата, что он такой козел.

И стало совсем хреново.

* * *

Трель телефонного звонка прошила голову электрическим разрядом – от виска к виску. Боги, яду! – требовал Понтий Пилат. Какого, проклятье, яду…

Василий Ильич потянулся, не вставая, через весь стол и, приподняв трубку, бросил ее назад на рычаг. Невыносимая трель оборвалась. Но легче не стало. Голова была словно зажата в тисках, и добросовестный столяр медленно закручивал их потуже. Даже три дня назад, во время последнего приступа, начавшегося еще на экзамене, доцент Твердовский не чувствовал себя так плохо…

Хлопнула дверь, отозвавшись в мозгу глухим ударом. На кафедру вбежала ассистентка Милочка – визгливое, вульгарное юное существо, по-летнему облаченное в коротенькое платьице на бретельках. Головная боль на секунду затаилась в предвкушении нового шквала, подкрепленного свежими силами извне. Доцент съежился, втупившись невидящим взглядом в конспект. Боги, пусть она помолчит!.. Боги, яду…

– Мне сказали, вы с завтрашнего дня уже в отпуску, – безжалостно защебетала Милочка, и шквал всей мощью обрушился на измученные извилины. – Боже, какая везуха! А мне сидеть в приемной комиссии. Но зато потом – в Ялту! Славик уже взял путевки. Кстати, говорят, в августе-сентябре отдыхается лучше, уже не такая жара, а сейчас, передавали, температура воды двадцать шесть градусов! Впрочем, кому что нравится. Вы ведь тоже на море собираетесь, мне сказали?..

Он старался не слышать ее – и не слышал, только неясные ассоциативные образы прорывались сквозь боль к изнуренному сознанию. Температура воды… на глубине она никогда не бывает чересчур высокой. Шерстяной свитер под гидрокостюмом… длинное копье подводного ружья… косяк рыбы, одну из которых… вот эту…

– … и, говорят, совсем недорого. Вам нехорошо, Василий Ильич? У меня таблетка есть, сейчас…

Он встряхнулся и сжал руками виски. Это все жара, нужно собираться и поскорее уходить. Да, по дороге не забыть закинуть ведомости в деканат… Возможно, на улице полегчает. Хотелось снять шапку, но от сквозняка может стать еще хуже…

Таблетка? Какая таблетка, только Кузьмич способен ему помочь. Перед отъездом надо обязательно зайти к нему на сеанс, а лучше и записаться на индивидуальный прием. Хорошо, что выплатили отпускные, – на абитуриентах в этом году удалось заработать в общей сложности меньше трехсот долларов, а Кузьмич как раз поднял ставку до двадцати пяти… святому человеку тоже надо на что-то жить. В гривнях это получается…

Простейшее арифметическое действие едва не повергло его в болевой шок. Боги, яду… какие, проклятье, боги!..

Снова зазвонил телефон, но Милочка сняла трубку раньше, чем трель превратилась в орудие пытки.

– Алло? Сорвалось, – недовольно сообщила она, кладя трубку обратно. – Ладно, Василий Ильич, я побежала, а если будут меня спрашивать… вы ведь еще здесь?

– Нет, я уже иду, – сдавленно буркнул он.

– А-а. Ну ладно. Счастливого вам отпуска!

Ассистентка унеслась, напоследок припечатав мозги дверным хлопком. Твердовский выждал с полминуты, потом медленно поднялся и принялся собирать со стола бумаги, беспорядочно укладывая их в разинувший пасть дипломат. Беспорядочность претила, но разобраться во всем этом не было никаких сил. Вырваться, уйти отсюда!.. как можно скорее…

Скрипнула дверь – осторожно, робко и пронзительно.

– Василий Ильич…

Боги!..

Но резкой боли не последовало – лишь тупое, тягучее отвращение, которое заставило его несколько секунд помедлить над раскрытым дипломатом, прежде чем повернуть тяжелую многострадальную голову.

За порогом кафедры, словно не решаясь его переступить, переминалась на месте какая-то студентка. Длинноногая, на высоченных каблуках, в мини-юбке и кофточке с глубоким вырезом. Крутые формы, крашеные волосы белыми перьями, веснушки на щеках и абсолютная бессмысленность во взгляде. Пожизненная прогульщица, наверное, – Твердовский ее не помнил.

– Что вам нужно? Я ухожу, – он опустил крышку дипломата и аккуратно, потише, защелкнул оба замка. Поправил шапку, чуть отодвинув со лба ее колючий шерстяной край. Взял дипломат со стола и направился к двери.

Девица шагнула навстречу, споткнувшись на пороге.

– Я… по бегунку, – наконец выдавила она.

Пришлось остановиться – студентка загораживала дорогу, глядя на преподавателя сверху вниз тупыми карими глазами. Мигрень притаилась в висках, готовая к новому взрыву.

Это было уж слишком. Сегодня Твердовского с самого утра осаждали студенты – в основном из той злополучной третьей группы первого курса физиков, на экзамене которой начался прошлый приступ. Кстати, может быть, именно на тех великовозрастных недоумков голова среагировала и в этот раз. А что, теоретически вполне возможно: сумма темных и слабых астралов, осознающих свою ущербность и определенно желающих ему зла… надо бы поделиться своими соображениями с Кузьмичем. И, если святой человек согласится с его выводами… Неужели придется бросить работу в университете?! Из-за дикого стада несовершеннолетних козлов?!..

Он с ненавистью в упор взглянул на вошедшую студентку. Запрокидывать голову не хотелось, поэтому взгляд воткнулся в ложбину между ее крупными, как средних размеров дыни, грудями, колышащимися в вырезе кофточки. Гадость!

– Я принимал по бегункам с десяти утра, – негромко отчеканил он. – А сейчас я ухожу. Я в отпуску. Меня уже здесь нет. Придете осенью.

Она залепетала что-то почти нечленораздельное и совершенно абсурдное. До пяти утра готовилась… проспала… соседка по комнате в общежитии унесла ключи… сломался трамвай… сломался каблук… забыла сумочку с зачеткой… вообще отключили трамвайную линию… не пускали в корпус без студенческого, который в библиотеке, а книжка потерялась…

Твердовский старался не слышать ее, как недавно Милочку. Не получалось. Не помогала даже медитация на тему подводной охоты – усилия, прилагаемые для этого, только всколыхнули наново головную боль. И сквозь пульсирующие волны упрямо прорывались нелепые, но тем не менее зримые и осязаемые проблемы этой вульгарной невезучей девицы. Зачем? За что?!..

А главное, она по-прежнему загораживала ему проход. Мелькнула мысль просто взять ее за плечи и физически отодвинуть с дороги, но это было бы мало того, что непристойно – противно. Кожа на ее покатых плечах поблескивала от пота. Твердовского передернуло.

– На осень, – с безнадежным отвращением повторил он.

Зазвонил телефон, и на этот раз его пронзительная трель прозвучала счастливым шансом избавиться хоть ненадолго от навязчивого бубнения студентки. Доцент жадно схватил трубку.

– Алло?

– У тебя там что, Смольный? – зарокотал жизнерадостный бас младшего брата. – Два часа не могу дозвониться! Когда идешь в отпуск?

Твердовский покосился на студентку. Она умолкла и начала робко шмыгать носом, но уходить явно не собиралась. Со слегка театральным достоинством он произнес:

– Я в отпуску с сегодняшнего дня. Прямо сейчас выхожу из кабинета.

Сашка засмеялся. Его чувства юмора Василий никогда как следует не понимал.

– Да ладно, останься на две минуты. Долго болтать не буду, все-таки межгород. Мы доехали нормально, если тебя интересует. Ты когда думаешь к матери?

– Завтра, – не подумав, ответил он. Нет, напомнила боль, завтра необходимо пойти на сеанс к Кузьмичу. – Послезавтра.

– Привези ей мешок сахару, грядет сезон варенья, – без ценных указаний Сашка, разумеется, обойтись не мог. – И еще, Вась, она тебе не скажет, но ей уже очень тяжело самой по хозяйству. Пока мы там были, Маришка ей помогала, и дети тоже. Ты уж, Вась, как-нибудь… или найми кого-то. Только не жди, что она попросит, ты же знаешь маму. Она думает, что двужильная. Еще и коз ко всему завела…

Василий слушал со все нараставшим раздражением. Это похоже на брата: звонить из Москвы за бешеные деньги и нести полную ерунду. Какое хозяйство? Какие козы?

– … А вообще она тебя ждет – не дождется. Последние дни только и было слышно: Васенька, Васенька… Я завидовал! В общем, я на тебя надеюсь. Уходить, как ты любишь, на целые дни со своим чертовым аквалангом, а потом подкидывать ей по пять кило рыбы на реализацию было бы свинством с твоей стороны, слышишь, Васька? Мать у нас одна. Ну ладно, пока, Маришка меня уже бьет в спину… слушай, ну больно же!.. Бывай.

Короткое пиканье методично загнало в голову одну за другой несколько иголок, и Твердовский поспешил повесить трубку. Над самым ухом раздались судорожные всхлипывания. Он поднял глаза.

Студентка успела подойти почти к самому столу, и теперь полубеззвучно рыдала в полуметре от преподавателя. Черные от туши слезы образовали круги под глазами и дорожки на щеках, а по переносице она уже размазала разноцветное пятно из обильной косметики. Увидев, что телефонный разговор окончен, девица снова полила на Твердовского смешанный со слезами нескончаемый поток своих несчастий, от которого не было спасения.

Маленький городок, где почти ни у кого не осталось работы… беспробудно пьянствующий отец… полсвиньи из бабушкиного села за поступление на физический… все-таки полтора человека на место… мама так радовалась… замуж в Киеве… младший брат, его тоже надо пристроить, пока не начал курить травку… а бабушка недавно умерла… батя прибьет, если на осень… все выучила, вы только спросите… ведь до пяти утра…

Он поморщился. Хоть бы она умолкла!.. хоть бы на несколько минут…

– Давайте зачетку.

Поток прервался мгновенно, словно в ней одним резким движением закрутили кран. В тишине напомнила о себе голова – тихонько, деликатно. Почти терпимо.

– Берите лист бумаги и садитесь.

Девица воззрилась на него с ужасом и изумлением. Похоже, она думала, что он поставит ей экзамен просто так, за красивые заплаканные глаза. Твердовский даже усмехнулся. Такого за все годы преподавательской работы он не делал никогда. И не сделает.

Он раскрыл дипломат и, недолго порывшись, отыскал нужные бумаги.

– Вот, тяните билет. Ваше счастье, что я еще не сдал ведомости. Как будете готовы отвечать, скажете… – он покосился на раскрытую зачетку, – Елизавета.

Как загипнотизированная, она вытянула из предложенного ей веера крайний слева билет, посмотрела на него, опустилась на стул, глядя мимо Твердовского сумасшедшими карими глазищами. А потом внезапно уронила голову на скрещенные руки и громко, истерически разрыдалась.

* * *

Разревелась, как идиотка.

Просто день выдался на редкость дурацкий, с самого утра. Сначала Витка с ключом, потом трамвай, потом каблук, – босоножки совсем новые, месяца не походила! Уже тогда хотелось зареветь, – а ведь проверить, с собой ли зачетка, я догадалась чуть ли не подходе к универу… и трамваи не ездили!..

Твердолобый назначил по бегункам на десять, я думала себе подтянуться часикам к двенадцати, чтоб он уже хотел уходить и особенно не спрашивал… а вышло к половине третьего. На скамейке перед универом сидел Коробов с пацанами из первой группы, увидел меня и посоветовал поторопиться, а то… Умный совет, в его стиле. Лучше бы предупредил, что там ментура на входе. Хотя что б я сделала? Мой студенческий… ментам и Твердолобому я врала, что в библиотеке, – а на самом деле Лариска выпросила его съездить домой: свой она, видите ли, посеяла. Клялась, что в понедельник вернется… стерва! И можно подумать, мы с ней хоть капельку похожи!..

Перед ментами я еще так-сяк держалась, хотя про библиотеку они, кажется, не поверили. Зато, уж не знаю почему, сразу повелись, когда подошел Коробов и сказал, что я из его группы. Он такой, его все слушаются. У нас полкурса в него влюблены… дуры, конечно. В общем, я проскользнула мимо ментов и полетела вверх по лестнице. Между вторым и третьим этажом вспомнила, что забыла спросить, пересдал ли Коробов на пять. И спасибо сказать тоже забыла.

Перед кафедрой Твердолобого я остановилась, вынула зеркальце, привела себя в порядок, пару раз глубоко вдохнула и сказала себе, что все будет нормалек. Не зря ж я зубрила три дня эту долбаную прикладную… Не совсем же я тупая, в самом деле!

Не знаю, что на меня там нашло. Но я не могу!.. не могла… У него глаза, как зубоврачебная машина. И бульдожьи брылы, и рот перекривленный, как глиста… «Меня уже здесь нет. Придете осенью»…

И все равно не стоило так идиотски реветь перед ним, и умолять, и рассказывать про бабушку… Ему же все по фиг! На все плевать с высокого дерева, кроме этой его математики, извините, прикладной, которую я всю ночь… Но в билете, который он мне подсунул, вообще не было ни одного слова из учебника! Он их сам, наверное, сочиняет из головы, из-под шапочки своей… Козел!!!

– Елизавета, – тусклый, никакой, мерзкий голос. – Успокойтесь, Елизавета…

Ненавижу, когда меня так называют!..

Я подняла голову. В глазах все расплывалось и слегка двоилось. Увидела две одинаковые головы на чересчур широких плечах. Обе в очках и вязаных шапочках…

И внезапно мне стало все по барабану. На осень – ну и пусть. Мало ли что может случиться до осени. Война, например, или конец света. Или я выйду замуж за крутого. Или Твердолобый, – он же у нас, понимаете, в отпуску! – вот пойдет купаться и утонет… и на его место возьмут нормального препода. А бате можно ничего и не говорить, зачетки ведь все равно забирают. И вообще не ехать домой на каникулы, а остаться в Киеве и поискать работу, раз уж не светит стипендия…

– Вы умеете управляться по хозяйству?

А видок у меня, наверное, еще тот. Тушь турецкая, ей много не надо, чтобы поплыть. А я еще кулаками сопли по щекам размазывала, как маленькая… Ну что, достанем зеркальце и будем наводить красоту – прямо при Твердолобом?

– Я вас спрашиваю, Елизавета!

Что он у меня такого спрашивал, я в упор не слышала. И не надо! Пусть подавится своей прикладной математикой! Но все-таки переспросила:

– Чего?

Он поморщился и, цедя слова сквозь зубы, принялся перечислять:

– Готовить, мыть посуду, убирать квартиру… то есть дом… стирать… Еще у матери сад, огород и эти, как их… козы.

Стало интересно. Неужели Твердолобый наконец совсем свихнулся?

– Козы! – я шмыгнула носом. – Да год пожить в общаге – и что тебе козы, что свиньи… А наш блок недавно ректорская проверка признала лучшим по чистоте!

Не знаю, зачем я это ляпнула. И мыслях не было перед ним выпендриваться, честное слово! Тем более, что лучшим признали не наш блок, а соседний, где Лариска с Городилиной и три пятикурсницы, которые уже выселились. Но ляпнула же!.. и так и осталась сидеть с раскрытым ртом, как полная идиотка… Или все-таки достать зеркальце?

– Вот что, – Твердолобый придвинул к себе мою зачетку, и я разом забыла и о зеркале, и обо всем на свете. – Завтра… нет, послезавтра я еду в Крым, к матери. Она живет в деревне у моря, там очень красивые места. Моя мать – старая больная женщина, ей трудно по хозяйству самой, а тем более обслуживать меня… Поработаете месяц, а там посмотрим. Тридцать гривень вас устроит? Плюс питание. И дорога туда и обратно.

Он помолчал и добавил, поднимая ручку:

– Я ставлю четыре – вы, кажется, готовились.

Я опять шмыгнула носом и провела рукой по глазам, размазывая остатки теней, – если там еще что-то оставалось. Честное слово, я ни секунды не думала о том, о чем первым делом подумали вечером девчонки в общаге.

… Витка расхохоталась и ехидно протянула, что начинает уважать Твердолобого – похоже, не такой уж он и конченый импотент. Лариска, возвращая здорово помятый студенческий, заметила, что он мне и не понадобится: уж доцент-то расщедрится на СВ за полную цену. Зеленые абитуриентки из села, которых подселили на места пятикурсниц, просто хихикали не в тему, не понимая, о ком и о чем речь. А Олька, которая в общаге давно не жила, а забежала попрощаться перед свадьбой, сообщила, – без нее не знали! – что Василий Ильич с первой женой в разводе, уже лет десять, так что вполне может считаться свободным мужчиной…

Так вот, я думала совсем о другом.

О том, что четыре по прикладной в нашей группе только у Петрова, Столярчука и Аньки Кривенко, если не считать Коробова. О том, что тридцать гривень – это даже больше, чем повышенная стипендия. Что бате можно будет наврать насчет практики на производстве, а маме, если получится, рассказать все как есть… И еще о том, что я в своем родном городе никогда и близко не видела ни одной козы… И моря тоже никогда не видела, разве что по телевизору…

Но я не говорила Твердолобому, что согласна. Он сам почему-то так решил.

Вернул зачетку, которую я, не раскрывая, спрятала в сумочку. Я всегда так делаю, – хоть и очень хотелось проверить, вправду ли он поставил «хорошо». Вась-Ильич расписывался в ведомости, не глядя на меня.

И как раз в тот момент мне захотелось встать и уйти, как если бы я просто пересдала экзамен – и гудбай. На вокзал за билетом, в общагу за вещами, и – «доченька вернулась»! В первый день дома все тебе рады. Дармоедкой, шлюхой и кой-кем покруче становишься лишь на второй день, а то и на третий…

Твердолобый выпрямился, и его глазки за толстыми очками уткнулись в меня. Примерно в подбородок.

– Завтра в девятнадцать ноль-ноль я жду вас у кинотеатра «Русь», – бесцветно отчеканил он. – Не опаздывайте.

Я вылупилась на него, ни черта не понимая. В кино-то зачем? С опозданием возникли подозрения на ту самую тему… ну, с чего девчонки прикалывались. А с другой стороны, почему бы и не сходить на халяву? И если он там руки начнет распускать в темноте, будет самое время послать его по известному адресу, козла, вместе с его мамой и ее козами!.. В следующем семестре он у нас не читает.

Я хотела спросить, какой фильм, интересно же. Но Твердолобый встрял, только я рот успела открыть:

– Там выясним, подходите ли вы, Елизавета.

Глаза у него в тот момент были совершенно сумасшедшие.

* * *

Огромный холст афиши кинотеатра «Русь» изображал квадратномордого мужика, перечеркнутого наискось оранжевой надписью «Крепкий орешек». Нижнюю часть букв и тела человекообразного монстра закрывали аккуратно расклеенные в ряд бумажные черно-белые интеллигентные плакаты.

«КУЗЬМИЧ, потомственный подольский колдун. Лечение болезней, снятие порчи и венца безбрачия, работа с энергиями космического и божественного происхождения, кармическая диагностика. С благословения Православной церкви».

На второй слева афише воздевшему руки святому человеку пририсовали изогнутую саблю и торчащие в стороны усы поверх настоящих. На художества хулиганов, надругавшихся над соседним плакатом, Твердовский предпочел не смотреть.

У девицы могла оказаться черная аура, нечистая карма или что-нибудь похуже… слава Богу, он вовремя вспомнил вчера об этом, несмотря на головную боль. Сегодня, кстати, голова уже отпустила, но Василий Ильич все равно чувствовал себя совершенно разбитым. Сейчас, когда до сеанса оставались считанные минуты, он ощутил знакомое покалывание в ладонях: нетерпеливо и самопроизвольно открывались каналы, жаждущие принять поток свежей космической энергии. Скорее бы!.. он снова взглянул на часы.

Студентки – ее имя вылетело из головы – до сих пор не было, хотя он назвал ей конкретное время: девятнадцать ноль-ноль. Это раздражало: Твердовский не выносил малейшей непунктуальности. Впрочем, по приезде в Мысовку он собирался сразу же сдать девушку на руки матери, а уж мама способна в кратчайшие сроки вышколить кого угодно. Во всяком случае, его, Василия, это уже не будет касаться. Главное – проверить ее на тьму-свет, кармическую чистоту и по прочим параметрам, что может квалифицировано проделать только Кузьмич. Собственно, ради этого и пришлось нанимать домработницу здесь, в столице, – хотя на месте было бы, наверное, и проще, и дешевле.

Тем временем народу прибывало. При входе в кинотеатр двое бородатых Кузьмичевых послушников радушно встречали вновь прибывших, изымали у некоторых фотоаппараты, диктофоны и прочее бесовское снаряжение, а затем подробно рассказывали, как пройти в зал, где состоится сеанс. Хотя большинство посетителей были здесь не впервые – некоторых Твердовский даже знал в лицо. Наплыв знакомых лиц слегка обеспокоил его: многие из них, скорее всего, захотят после сеанса индивидуально пообщаться с Кузьмичем, возникнет очередь… А вдруг святой человек, энергетически обессилев, примет лишь часть желающих? Такое случалось. Озабоченный, Василий Ильич вынул бумажник и, заглянув в большое отделение, на глаз оценил его содержимое. Чтобы оказаться в начале очереди, надо будет сделать пожертвование сверх обычных двадцати пяти долларов…

Он поднял глаза – и увидел ее.

Бессмысленно озираясь по сторонам, девица стояла у толстой тумбы, сплошь заклеенной изображениями Крепкого орешка и прочей непотребщины, через дорогу от кинотеатра. Создавалось впечатление, что пришла студентка уже достаточно давно. Указание ей было дано совершенно однозначное: «у входа возле афиш», – Твердовскому и в голову не приходило, что его можно так нелепо истолковать. Теперь придется переходить улицу – не махать же призывно руками и не кричать же во весь голос… к тому же он не помнил, как ее зовут.

Юбка на ней была вызывающе короткая, а губы – малиновые, как спелый арбуз.

Все тело протестующе застонало, когда он двинулся прочь от места, где находился святой человек и прихожане уже рассаживались в преддверии сеанса. Теперь лучшие места, конечно, окажутся заняты. А если между ним, Василием, и Кузьмичем стихийно образуется стена темных астралов, способных аккумулировать и перехватывать энергию?! Он ускорил шаги и, почти подбежав к девице, рванул ее за руку:

– Идемте! Уже пять минут восьмого!!

Она вскрикнула – тонко и приглушенно. Видимо, не заметила, как он подходил, и по-настоящему перепугалась, мимоходом сообразил Твердовский. Его пальцы охватывали влажную горячую кожу чуть ниже локтя – осознав это, доцент с брезгливостью отдернул руку. Девица шарахнулась – посреди проезжей части; пронзительно взвизгнули тормоза автомобиля.

Все это не имело значения!..

Успокоился Василий Ильич только тогда, когда послушники при входе приветливо сообщили, что Кузьмич задерживается, зал пока закрыт, но можно проходить в вестибюль, где, кстати, продается соответствующая литература. Всю литературу Твердовский приобрел уже давно. Его внимание переключилось на студентку.

– Сотрите это безобразие, – негромко бросил он и спохватился, всего на несколько сантиметров не донеся обвиняющий палец до ее раскрашенных губ. – Вы пришли на сеанс к святому человеку, а одеты, как…

– Но я же не знала! – решительно отозвалась девица, и Твердовский вздрогнул: до сих пор она удачно изображала совершенно бессловесное существо. – Я думала, мы идем в кино, вы же сказали, что в кино. Я и оделась, как в кино, мне же никто не говорил про вашего святого, про какой-то сеанс. А что это будет? Тот колдун, да? Что плакатики висят? А вы…

О чем она спрашивала еще, он не слышал. Из боковой двери показалась приземистая бабулька с красной повязкой поверх рукава вязаной кофты и неторопливо засеменила ко входу в зал. Там, где кончался вязаный рукав, мирно позвякивали ключи.

Стараясь не совершать резких движений, – зачем привлекать внимание? – Василий Ильич пристроился в хвост за престарелой ключницей. На девицу он не оглянулся, уверенный, что у той хватит ума держаться рядом. Впрочем, сейчас это было не суть важно. Нетерпение захлестнуло щекотной волной, открытые энергетические каналы на ладонях горели огнем. За дощатой дверью с надписью «голубой зал» отчетливо слышалось негромкое покашливание Кузьмича, готового начать сеанс.

Рассеявшиеся по вестибюлю небольшими группками посетители сообразили, наконец, что зал открывают, и разношерстной ордой рванулись ко входу. Создалась толчея; вскрикнула какая-то женщина; Твердовскому наступили на ногу. Бабушка с ключами явственно пробормотала «свят-свят-свят» и отступила вбок, спрятавшись за приоткрытой створкой.

Несколько человек, уверенно работая локтями, проникли в зал раньше Твердовского, но его любимое место оставалось свободным. Во втором ряду, почти посередине, под номером восемь, – восьмерка была его числом. Не успел он сесть, как оказались занятыми и места справа и слева. Второй ряд, в отличие от первого, любили многие.

На мгновение вспомнив о студентке, Василий Ильич поискал ее глазами – и обнаружил на другом конце зала, в самом дальнем углу. Арбузные губы пламенели даже отсюда. Хоть бы не двинулась к выходу сразу после сеа… додумать эту мысль не получилось.

Всколыхнулась правая кулиса, и публика разом затихла.

На сцену вышел Кузьмич.

В длинной, до колен, домотканной рубахе с вышивкой по вороту и подолу он напоминал Иисуса Христа и одновременно Григория Распутина. Волнистые пряди волос спадали на плечи, аккуратно подстриженная рыжеватая борода вилась колечками. На груди висел массивный православный крест. Кузьмич называл себя колдуном, но такое определение коробило Твердовского.

Святой человек!..

– Мир вам, братья и сестры, – зазвучал его мягкий всепроникающий голос. – Кто пришел с миром, тому воздастся. Кто пришел в болезни, тот исцелится. Кто верует, тому Бог дарует энергию, данную космосом. Закройте глаза!

Закрыл. Во тьме под веками замерцали синусоиды и концентрические круги, а затем лимонным силуэтом на темно-лиловом фоне возникла сияющая фигура Кузьмича. Теперь они были – один на один во Вселенной.

– Воздымите ладони!

Его руки взметнулись над головой мгновенно, без малейшего зазора после слов святого человека. Несколько томительных минут, на протяжении которых Кузьмич объяснял другим, – темным, непосвященным и совершенно лишним! – как открывать навстречу космосу энергетические каналы. А его, Василия, каналы, уже распахнутые, словно алчущие рты, вибрировали, изнывая в нестерпимой жажде…

И вот пространство пронзила вспышка ярчайшего света, и огненные потоки ударили в раскрытые ладони, заструились по телу невыносимо восхитительным теплом. Космическая энергия, живая и живительная, омывала и пропитывала каждый сосуд и нерв, каждую клетку усталого организма. Голова, еще минуту назад тяжелая, перегруженная ненужным темным шлаком, стала легкой, как пушинка, прозрачной и чистой, как линза точного прибора. Миллионы микроскопических иголочек приятно покалывали кожу, заодно очерчивая контуры земного тела, – иначе оно бы полностью растворилось в сверкающем эфире. И мягкими оболочками приникали к нему астральные тела – Василий пока научился различать четыре, но знал, что их гораздо больше. И победительным пурпуром светилась его мощная аура, – подобной, наверное, нет ни у кого из присутствующих в зале… если не считать самого Кузьмича.

Гордыня, укоризненно одернул себя Твердовский. Эта внятная и земная мысль безжалостно свидетельствовала о том, что волшебный процесс подпитки космической энергией завершился.

– Откройте глаза.

Кузьмич опустил руки; широкие рукава рубахи упали следом, прикрывая жилистые предплечья. Со своего места во втором ряду Твердовский видел, что на изборожденном морщинами лбу святого человека блестят крупные капли пота. Воистину каторжный труд – быть посредником между Богом, космосом и сонмом недостойных, собравшихся здесь… Лишь подлинный подвижник способен на такое. Причем совершенно бескорыстно: общие сеансы Кузьмич проводил бесплатно, а небольшую, видит Бог, мзду брал только за индивидуальную работу… и святому надо на что-то жить.

Кузьмич заговорил.

Его речь полилась плавно и вольно, порожденная союзом могучего интеллекта и тончайшей души. Каждое слово было откровением; вечные истины блистали новизной, а взрывные артефакты воспринимались как нечто давно знакомое и родное. Назвать это лекцией либо проповедью было бы кощунством. Возможно, именно так говорил со своей паствой сам Христос… хотя кто знает: может, даже ему такое было не под силу.

Вот Кузьмич слегка возвысил голос: если бы сейчас он просто попросил Василия пойти на смерть, тот пошел бы, не задумываясь. А если бы… Боже, если б он только позволил… поцеловать край своей вышитой хламиды!..

А потом и это счастье кончилось, просочилось последними каплями, обнажив дно. Время сеанса истекло. И, практически без всякой команды – было разве что неуловимое движение правой руки святого человека – зал поднялся, как один человек, все воздели руки над головами и зааплодировали, ритмично раскачиваясь из стороны в сторону. То были не просто аплодисменты: каждый хлопок плотнее запечатывал каналы, чтобы не допустить утечки энергии, чтоб ее хватило надолго, на целую неделю…

А мне – на месяц, – подумал Твердовский, истово, до боли вбивая друг в друга ладони. Эта мысль потянула за собой на ниточке ряд прочих: мама, Сашкин звонок, козы… и вышла на глупую девицу, находившуюся, он помнил, где-то в последних рядах. Сейчас, в момент просветления, думать о земной грязи было особенно неприятно… но что поделаешь? Вдруг у нее и в самом деле нечистая карма или черная аура?!..

Жестом, известным лишь посвященным, он подозвал послушницу Аллу, помогавшую Кузьмичу вести мирские дела. Алла внимательно выслушала Твердовского, приняла пожертвование и сделала пометку в записной книжке. Его очередь к Кузьмичу оказалась четвертой.

Теперь нужно было перехватить девицу, пока ее не угораздило сбежать из зала.

* * *

Было самое время потихоньку пробираться к выходу – эти ненормальные вовсю раскачивались и хлопали в ладоши. Ну и дает Твердолобый! Косит, понимаешь, под умного доцента, а сам…

Хорошо еще, что я села сзади, хотя запашок добрался и сюда. Либо я полная дура, либо точно так же воняет у нас в общаге на седьмом этаже по пятницам, когда пацаны собираются у Вовчика драп покурить. Комендантша их раньше гоняла, пока не скинулись ей на шампусик и коробку конфет.

Тут, в кино, одной бутылкой явно не обошлось!..

В общем, я понимала, что пора делать ноги. Но очень уж любопытно было поглядеть на Твердолобого по обкурке.

Он как раз показался вдалеке, в проходе между рядами, – шапочка на затылке, галстук на боку. Умереть – не встать! И даже стало его жалко: еще не дойдет до дому, бедняжка, под машину выскочит или что-нибудь такое, по обкурке же запросто. Андрей из девятой общаги, где кибернетики живут, в феврале так и замерз в парке на лавочке. Тоже к Вовчику ходил…

Твердолобый в проходе озирался вокруг безумными глазами – надо же, и очки куда-то заныкал! Я, так и быть, решила его окликнуть:

– Василий Ильич! Вы не меня ищете?

Когда он, пробравшись сквозь толпящийся народ, подбежал и схватил меня за руку, квадратная оправа уже торчала у него на носу, а галстук болтался довольно ровно. И выражался Твердолобый более-менее, слова почти не растягивал. Так что это, похоже, был не драп, а какая-то штука полегче.

– Куда вы пропали?! Святой человек не станет ждать! Идемте, и сотрите же, наконец, эту вульгарную помаду!

А вот это фигушки! Чтоб я ходила по городу со стертой помадой?!.. Перебьется твердолобовский святой.

Тут до меня дошло, что мы идем к тому самому колдуну, который махал на сцене руками и что-то болтал про космос, а когда все позакрывали глаза, отходил побазарить со своей барышней – худенькой, в черном платье, как у монашки. Колдуна я как следует не разглядела: зрение у меня так себе, очки носить облом, а линзы дорогие… Так что посмотреть на него вблизи было бы интересно.

Мы с Твердолобым поднялись за кулисы, где уже собралась порядочная толпень: в том числе и старушки, и мамаши с маленькими детьми, и даже один дяденька в инвалидной коляске. Я прикинула: если колдун тратит на прием каждого по десять минут, нам здесь кантоваться часа три. Сразу как-то расхотелось на него смотреть…

Но оказалось, что очередь не живая, а вроде как по записи: барышня в черном выглядывала из-за двери и называла фамилии. И Твердолобого она вызвала уже минут через пять. Никого пропускать вперед он, понятно, не стал.

В комнате, куда мы вошли, ничего колдовского и в помине не было. Обычная подсобка, какие есть в любой конторе. В кинотеатре она, правда, оказалась не совсем такая, как везде. На обшарпанных дощатых полках лежали круглые коробки от фильмов, затянутые паутиной. Одна стена залеплена выцветшими фотками, – наверное, актеров, – но я никого не узнала. Еще был шкаф со старыми толстенными скоросшивателями, а больше ничего.

Колдун сидел на низкой потертой кушетке, расставив колени, – вышитый подол рубахи провисал между ними наподобие гамака. Из-под подола торчали голые волосатые икры, а на ногах у святого были домашние тапочки, один из которых просил каши. Я всегда сначала смотрю мужикам на ноги, а потом уже на все остальное. Но тут вообще было не на что смотреть. Тощий, мелкий, заросший, и мыться можно бы почаще!..

– С чем пришел, раб Василий? – спросил колдун, сводя на переносице лохматые брови. – Головная болезнь одолела?

Я взглянула на Твердолобого: он пялился на святого с таким восхищением, словно тот без шпаргалки оттарабанил все формулы по прикладной математике. Что правда, то правда: препод у нас явно больной на голову.

– Одолела, Кузьмич, – запричитал он совершенно не своим, тонким голоском. – И мне кажется, это не просто боль. Только что окончилась сессия… Студенты неспособны выучить простейшие вещи, а вместо этого объединяют против преподователя, то есть меня, свои астралы, и… Как ты считаешь, Кузьмич, такое возможно?

– Все возможно под луной, – с готовностью отозвался Кузьмич. – В происках темных сущностей корень болезни твоей.

На твердолобовской физиономии обожание смешалось с детской обидой и неуверенностью.

– Но что мне делать? – робко проговорил он. – Уходить из университета? Их ведь все больше с каждым годом. Плюс контрактники, а они вообще… Я пытаюсь устанавливать духовную защиту, как ты учил, но сил не хватает… так много драгоценной энергии уходит на бессмысленную борьбу… Кузьмич?!!

Я старалась запомнить каждое слово из их базара и заранее представляла себе, как буду пересказывать его в лицах вечером в общаге. «Объединяют астралы… драгоценная энергия»… Супер!

– Не бойся их, – примирительно прогудел колдун. – Что их слабые темные потуги? Просветленный человеческий разум сильнее. Я дам тебе святой оберег, – он совершенно развратно стрельнул сальными глазками в мою сторону. И даже подмигнул.

А я как раз начала задумываться о своей роли в этом балагане. Действительно, чего ради Твердолобому понадобилось меня сюда приводить?

И вдруг почувствовала чьи-то холодные руки на шее – и чуть было не заорала. Но оказалось, это всего лишь барышня в черном – ну вот, похоже, ей колдун и подмигивал. Она повесила мне на шею какой-то кулончик на цепочке. Я тут же взяла его в руки – не стоять же столбом, как последняя идиотка! – и рассмотрела: ничего, красиво. Изогнутая черная змейка в янтаре.

– Оберег оградит тебя от чужих астралов, увеличит троекратно духовную защиту твою, исцелит болезнь головную… Ежели переутомляться не будешь и вина пить неумеренно, – скороговоркой подстраховался хитрый Кузьмич. Я усмехнулась.

А вообще, не поняла юмора: обращался он к Твердолобому, так какого черта было вешать цацку на меня?

– Не буду, – серьезно пообещал Вась-Ильич. – Я в отпуску с сегодняшнего дня. Завтра еду к матери, в Крым. Там свежий воздух, море, подводная охота, это очень успокаивает… Вот только энергия, накопленная сегодня… как бы она не иссякла за месяц… А, Кузьмич?

– Оберег не даст, – заверил колдун. – Отроковицу, чай, с собой берешь?

Он снова подмигнул – на этот раз точно мне.

– Как зовут тебя, раба?

– Лиза, – не стала скрывать я, хотя насчет «рабы» стоило бы высказаться. Глазки колдуна заблестели сильнее, и я даже пожалела, что не стерла помаду. Назло этому козлу.

– Да, кстати, – заторопился Твердолобый, – мне нужен твой совет, Кузьмич. Я действительно хочу взять с собой эту… Лизу, чтобы она помогала моей матери по хозяйству…

По ухмылке в бороде Кузьмича было видно, что он не верит ни единому слову.

– … но я не уверен, насколько эта девушка подходит… Пожалуйста, посмотри ее карму, ауру, астральные тела…

Колдун вздохнул и поднялся со скрипнувшей кушетки. Он глядел прямо мне в глаза, вскинув бороденку. И как именно, спрашивается, он собирается проверять… тела?

Мое единственное тело под колдуновским взглядом начало покрываться пупырышками. Конечно, если этот недомерок вздумает меня щупать, я сумею с ним справиться, заеду как следует в одно место под хламидой… А вдруг черная барышня ему поможет?.. и сам Твердолобый?!.. Все втроем – как-то слишком. К тому же у него есть какая-то гадость вроде драпа… Какого черта я впуталась во все это?!!!

– Карма чистая, – раздался резкий женский голос за спиной, и я вздрогнула, как идиотка. – Аура светлая, средней амплитуды, астральные тела отчетливы, но пассивны. Ваше время подходит к концу, Василий Ильич.

– Да? – Твердолобый, видимо, не доверяя барышне, умоляюще смотрел на Кузьмича. – Можно брать ее с собой?

И тут колдун ухмыльнулся как следует, показав почти все свои желтые подпорченные зубы. И плюхнулся, слава богу, назад на кушетку. Перед этим, конечно, нырнул взглядом за мою верхнюю расстегнутую пуговку, – но за такое под хламиду еще не бьют.

– Нужно, раб Василий, – весело заявил он, затем спохватился и грозно свел брови. – Отроковица носит твой оберег, так и держи ее подле себя. Все, счастливого отпуска. Разберись с рабой Аллой.

Твердолобый кивнул, вынул кошелек и, тщательно отсчитав, протянул барышне в черном три зеленые бумажки. Я близко стояла и разглядела как следует. Десять, еще десять и пять баксов!..

За такие бабки мог бы купить себе новые тапочки, гад! – ни с того ни с сего разозлилась я на Кузьмича. А потом сообразила, что злюсь не на него, а на Твердолобого, жлоба, чтоб его…

Мне – тридцать гривень. За месяц!!!

– И пятьдесят долларов – оберег, – бесцветно сказала Алла.

Твердолобый смутился.

– У меня нет с собой, – забормотал он. – Где вас найти завтра, только, пожалуйста, в первой половине дня, вечером поезд…

Барышня принялась объяснять, но я ее не слушала. Скосив глаза, я разглядывала желтый камушек на своей груди, аккурат над расстегнутой пуговкой. Взять его снова в руки было почему-то боязно.

Полсотни баксов за такую штучку! И Твердолобый, жлоб Твердолобый, – платит. И, если разобраться, дарит этот кулончик мне. Вот о чем стоит рассказать в общаге! – ну ее, всю ту чепуху с кармами и астральными телами… Девчонки обалдеют. И пусть обломается Олька со своим женихом на «Жигулях»…

Я тогда уже знала, что поеду с Твердолобым в Крым. Не потому, конечно, что пятьдесят баксов… и не за тридцать гривень… и даже не за четыре по прикладной.

Но ведь я – его оберег.

Как он без меня?

Глава вторая

И все-таки Твердолобый… я бы сказала, кто.

Сам ехал в СВ, и к тому же классным фирменным поездом: вечером отправление, а назавтра к часу уже в Симферополе. А мне взял на какой-то долбаный дополнительный состав, который кружит по всей Украине, тащится как сонный, стоит по часу в каждом мерзком городишке, и так целые сутки, даже больше! Типа лето, сезон, напряженка с билетами, – так я и поверила этому жлобу.

И плацкарт, разумеется. И жара…

Короче, в Симферополь я приехала уже никакая, а надо было еще добраться до твердолобовской Мысовки. На вокзале ко мне мигом подскочили таксисты, штук восемь, а один ничего мужик, жгучий брюнет, татарин, наверное. Я представила себе: а вот поехать бы, с ветерком, в приятной компании! – а потом подрулить под хату к Твердолобому и показать ему счетчик. Но потом подумала, что с этого козла станется списать в счет моего заработка. Или вообще откажется платить – и как я буду рассчитываться с татарином? Мужик он ничего, но не до такой же степени…

Я отмахнулась от таксистов, забросила на плечо свою древнюю спортивную сумку и поплелась на троллейбусную станцию. Твердолобый перед отъездом объяснял мне, что и как, но толку от его объяснений оказалось чуть. В кассах никто и не слыхивал ни про какую Мысовку. Я была злая, как черт. Хотелось плюнуть на все и уехать, как приехала, – но на какие шиши, спрашивается? В общем, влипла я конкретно.

В конце концов один водила сказал, что вроде бы знает про такую деревню, она в стороне от Ялтинской трассы. Он меня высадит, но платить, как до Ялты. Я не стала ругаться, – денег на троллейбус Твердолобый дал, ровно четыре рубля пятьдесят копеек. Сволочь!..

Оберег со змеей болтался у меня на груди поверх футболки. Цепочка – девчонкам в общаге я искренне наплела, что она золотая, и многие повелись, – после ночи в поезде сильно потускнела, особенно в тех местах, где соприкасалась с голым телом, и к тому же оставила на шее мерзковатый зеленый след. Может, хоть янтарь настоящий… А вообще – ну и что, если Твердолобого кинули? Даже приятно. Он же…

– Отдыхать приехали, девушка?

Я решила не оборачиваться. Клеится какой-то идиот, – ну и по барабану! Небось не тащился двадцать шесть часов в долб… дополнительном, извините, поезде! Лично у меня вообще не осталось никаких желаний: ни знакомиться с кем-то, ни даже спать. Так что я просто уставилась в окно – тупо, конечно, но что еще делать в троллейбусе?

– Вы, я вижу, здесь впервые, – развивал треп мой сосед. – Впервые, да? А вот мы с ребятами уже четвертый год каждое лето ездим в Крым. Мы из Москвы, из политеха. Сдаем сессию – и сюда, с палаткой, дикарями! А вас как зовут? Вы извините, я торможу слегка, все-таки двое суток в общем вагоне…

И я соизволила повернуть голову.

Парень был чернявый, вроде бы высокий, – хотя сидя не очень-то определишь, – худой, с длинным носом и почти с усами. Чем-то он смахивал на Коробова… ну и пусть, я же не из тех, кто от него торчит, – от Коробова, я имею в виду… Да ладно, нормальный парень. В растянутой футболке, драных джинсах и с рюкзаком на коленях. Можно и потрепаться в дороге, почему бы и нет?

– Лиза.

– А меня Олег. А это Кирилл и Петька, – он махнул рукой куда-то назад, но уж на Кирилла с Петькой я точно не собиралась оборачиваться. Только глянула в проход и сообразила, что груда рюкзаков и сумок между сиденьями явно прикатила из Москвы с этими ребятами. Внезапно куча шевельнулась. Ничего себе! Непонятно, как я не заметила его раньше – огромнейшего рыжего пса с ушами-лопухами и языком набекрень.

– Это Граф, – тут же объяснил Олег. – Но он в плохом настроении: его даже в общий не пустили, ехал в тамбуре от самой Москвы, представляешь? А Граф такого обращения не терпит, он ведь у нас дворянской породы…

Вот собак я люблю. Особенно больших, лохматых и «дворянской породы». С таким псом я была согласна дружить, а заодно, так уж и быть, с его хозяином.

А он оказался очень даже прикольный, в смысле Олег. Рот у него не закрывался! Троллейбус катил по трассе, сбоку мелькали названия населенных пунктов, а потом они же, только перечеркнутые красным наискосок. К самой дороге подступали заросли каких-то кустов – то с розовыми листьями, то с желтыми цветами, – дальше пробегали невысокие темно-зеленые сосны, взбираясь на склоны холмов, а еще дальше вставали горы, светлые и обрывистые. А Олег все это комментировал, – вообще было непонятно, откуда он столько всего знает. Что желтые кусты – это дрок, а розовые… не помню, что-то вроде «скумбрия»… нет, скумпия! Что деревня Верхняя Кутузовка – это где Кутузову в бою выбили глаз, а вот проехали фонтан, в котором ему промывали рану, а дальше еще будет Нижняя Кутузовка. Что гора называется Демерджи, они с Кирюхой и Петром туда лазили, там Долина привидений, а еще тут проезжала Екатерина Вторая, и во-он там, на горе, ее голова. Никакой головы я так и не увидела, хоть Олег и прилип к самому стеклу, показывая пальцем куда-то вдаль и прижимаясь ко мне всем телом… черт его знает, может, и не специально. Еще он все время твердил, что ни в коем случае нельзя пропустить Ангарский перевал. Я только собралась спросить, что это такое, как пацаны сзади заорали во всю глотку, к ним присоединил голос дворянин Граф, и стало ясно, что мы не пропустили! – только б еще узнать, чего именно.

В общем, было очень здорово и весело. Я даже забыла, что должна напомнить водиле про Мысовку. Мы проехали Алушту, и теперь за окном то и дело мелькало море. Синее-синее. Сверкающее так, что глазам больно. Только все время за деревьями, по кусочку, – а так хотелось поскорее посмотреть целиком. Я же никогда его не видела…

– А ты вообще докуда едешь? – спросил Олег. – До самой Ялты?

– Ой, – спохватилась я. – Нет, не совсем. Тут деревня в стороне от трассы… надо сказать водиле. Мысовка.

– Петь, сообрази, – бросил за спину Олег, и его приятель, пошатываясь, двинулся между сиденьями к кабине. – А у тебя там кто, бабушка?

– Ага, – зачем-то соврала я. – И еще дядя. Двоюродный.

А что, разве не прикол: Твердолобый – мой дядя! Я даже хихикнула вслух, до того стало смешно. Олег не обратил внимания, потому что мы и без того все время прикалывались.

– А там классные места? – продолжал он допытываться. – Дикие?

Я чуть было не ляпнула, что не знаю, но вовремя прикусила язык. Как это не знаю, – если у меня там бабушка и дядя, извините, двоюродный? Я, по идее, с детства должна здесь тусоваться.

– Дичайшие! – протянула я. – Скалы и джунгли. На три километра редкую козу можно встретить, и больше никого.

– Кир, ты слыхал? – Олег привстал, выглядывая в окно. – Слушай, Лиза, супер! Мы сейчас с тобой и сойдем. А что, нам же все равно, где падать, лишь бы места были классные. До чего же здорово начинаются каникулы в этом году… правда, Граф?

Граф негромко согласился.

Вернулся Петька и сообщил, что если б мы и дальше спали, проехали бы эту самую Мысовку как миленькие. В доказательство троллейбус затормозил. Олег подорвался и, выхватив у меня сумку, повесил через плечо. Потом оказалось, что у него еще две такие же сумки, только раза в три побольше, и гигантский рюкзак – это не считая того рюкзачка, что лежал на коленях. Так что парень он был неслабый. И правда высокий, мне не показалось.

Водила матюкался, пока мы слезали, – не укладывался в график, и вообще, наши базары, вопли и лай по дороге успели его достать. Не успел Граф сигануть со ступенек, как троллейбус укатил, и мы остались на трассе. На узкой обочине из мелких камушков. С одной стороны кипарисы и море, с другой – виноградник. И никакой таблички с надписью «Мысовка» или даже «Мысовка», перечеркнутая наискосок.

– Куда теперь? – спросил Олег почему-то у меня. А, ну да, конечно…

Но я не знала, куда теперь, и призналась в этом, ничего не объясняя.

– Надо ловить аборигена, – сделал он, в общем-то, правильный вывод.

Петька и Кирилл покидали на землю сумки и рюкзаки и бодрым шагом почесали в противоположных направлениях. Рыжий Граф, – черт, и здоровая же псина! – помотал лохматой головой, определяясь, кому из них составить компанию. Определиться не смог и рванулся в третью сторону, прямо поперек виноградника.

– Сейчас сориентируемся, где твоя Мысовка, – успокоил меня Олег, и я вправду успокоилась. Мы присели на обочину и стали ждать возвращения Кирюхи, Петра и Графа.

И тут я представила себе, что бы было, если б я не встретила в троллейбусе этих ребят, если б они не решили сойти вместе со мной… Стояла бы сейчас одна на трассе, как идиотка, и не представляла бы себе, куда податься дальше. А между прочим, уже серьезно шло к вечеру…

Твердолобый. Я ему скажу!..

* * *

За зиму резина слегка ссохлась и в местах сгибов пошла микроскопическими трещинками, потому Василий натягивал гидрокостюм осторожно, стараясь не совершать резких движений. На следующий сезон придется покупать новый… но это лето старый футляр еще послужит. Толстый свитер собрался на животе неудобной складкой, но поправлять его Твердовский побоялся.

– Вода перемешивается, – напарник, местный рыбак Энвер прищурил щелочки черных глаз. – Косяки к берегу идут. Везучий ты, Ильич.

Море было морщинистое и полосатое: синяя полоса, фиолетовая, изумрудная, зелено-коричневая. Небо подернулось легкой дымкой и казалось почти белым. Сухие травинки на скале кололи ступни даже сквозь шерстяные носки. Василий сунул ногу в ласт и присел на корточки, застегивая его.

Вот это достойно называться жизнью. Настоящей жизнью настоящего мужчины – добытчика, охотника, рыбака. Жизни, в которой нет места ничему мелкому, темному и подлому. Где никто не подстерегает за углом, не терзает голову телефонными трелями и не объединяет против могучего, а потому ненавистного интеллекта слабые и коварные астралы…

Он встал и подставил плечи Энверу, водрузившему на них многокилограммовую громадину акваланга. Скоро эта тяжесть исчезнет, потеряв в весе столько, сколько весит вытесненная вода… как можно вытеснить воду из моря, старик Архимед? Твердовский иронически усмехнулся, и наивный Энвер с готовностью улыбнулся в ответ во всю ширь крепких желтых зубов, подавая ему подводное ружье.

Василий подошел к самому краю скалы. Невысокий обрыв под острым углом уходил в море; подводные камни, отчетливо видимые сквозь прозрачную воду, шевелили отростками зеленых, бурых и красноватых водорослей. Казалось, что камни поднимаются чуть ли не до самой кромки воды, – на самом деле глубина здесь была порядочная и расстояние до ближайшего из них составляло четыре-пять метров. Он повернулся к морю спиной. Шевельнул плечами, поправляя ремни акваланга, надвинул на лицо маску, пахнущую резиной, зажал во рту загубник и, оттолкнувшись от края земли, свободно упал назад.

Море обрушилось на него апофеозом танцующих воздушных пузырьков, в их сверкающем рое терялись верх и низ, и прошло несколько секунд, прежде чем перед глазами выступил из сине-зеленого пространства монолитный край скалы, изрытой временем, облепленной мелкими мидиями и мохнатыми водорослями. Изнутри подводный мир выглядел далеко не таким ярким, как с берега сквозь толщу воды, – даже водоросли казались скорее грязно-серыми. Мимо прошмыгнула стайка коричневых рыбок; еще одна, зеленоватая, приникла к выступу скалы. В маленький известняковый кратер нырнул крошечный краб. Мидии ритмично приоткрывали, словно рты, черные створки.

Скудная прибрежная жизнь не интересовала Твердовского. Сориентировавшись относительно береговой скалы, он оттолкнулся от нее и мощными профессиональными гребками поплыл прочь.

Аквалангом долго не пользовались, и воздух имел неприятный затхлый привкус, поддерживаемый старой резиной загубника. Капля воды просочилась под маску и проползла мимо глаза и щеки, – надо было затянуть потуже, запоздало подумал Василий.

И все-таки ему было по-настоящему хорошо. Он был свободен. Он принадлежал лишь самому себе.

Мать за завтраком умоляла его сегодня – «только сегодня, Васенька!» – остаться дома. Вспоминать попытки ее плаксивого шантажа было неприятно, и все-таки они вспоминались, тупо и навязчиво, едва не отравляя удовольствие. Но, в конце концов, ему не в чем было себя упрекнуть. Вчера, взяв на вокзале в Симферополе такси, он добрался до Мысовки уже к трем часам. Перекусил, не забыв десять раз похвалить материн фирменный суп с фрикадельками. Потом, разумеется, отправился на пляж, – да она сама разве что не выгнала его из дому, непрестанно повторяя, до чего же нравилось купаться Сашенькиным деткам. Вновь его ткнули носом в счастливую семейную жизнь брата, – Василий уже подзабыл этот ее извечный пунктик, – но чего не простишь родной матери!.. тем более в день приезда.

А весь вечер он посвятил исключительно ей. Сидел в тесной летней кухне за скрипучим столом, накрытым слежавшейся где-то в сундуке яркой скатертью, едва просвечивавшей сквозь мутную клеенку. Пережевывал третью или четвертую, если считать от момента полного насыщения, плюшку, – «полночи пекла, Васенька, как ты любишь!» – вяло размышляя, действительно ли раньше мать готовила вкуснее или ему просто так казалось. Вежливо и сдержанно отвечал на все расспросы, хотя они большей частью касались то его зарплаты, то отношений с женщинами, – что, грубо говоря, было вообще не ее дело. Сам заботливо спрашивал ее о здоровье – она, разумеется, не замедлила излить на голову сына поток жалоб: неприкрытый энергетический вампиризм. Впрочем, это ведь его мать…

И вдруг в самом разгаре задушевного общения она резво вскочила на ноги – как раз на фразе «ноги уж не носят, Васенька»… от иронической улыбки он удержался. Выяснилось, что «за всей этой болтовней» мать забыла загнать в хлев коз!!! Именно так, со множеством восклицательных знаков, оно и прозвучало. Создавалось впечатление, что на козах и только на козах держится не только ее хозяйство, но и весь мир.

Василий остался за столом и, воспользовавшись ее отсутствием, скормил недоеденную плюшку двум на редкость наглым трехцветным котам. Подождал еще немного, но мать не возвращалась. Сказывалась дорожная усталость, и он решил отправиться спать, чтобы с утра пораньше уйти на море с аквалангом. Перед сном, пробираясь между грядками к дощатому заведению на том конце огорода, он слышал, как мать покрикивает вдалеке, а противный хор нестройного меканья отвечает ей…

Первое, что он увидел, проснувшись рано утром, была огромная, чуть ли не литровая кружка на прикроватной тумбочке, до краев полная козьего молока. Парного, тепловатого, на удивление мерзкого… к сожалению, рядом не было котов. Зато у кровати стояла мать, давным-давно поднявшаяся на ноги, уже утомленная, помятая. Инквизиторски зорко проследила, чтобы он выцедил все молоко до капли, а затем… Затем начался собственно шантаж, но думать об этом сейчас не хотелось.

… Прямо в маску влипли голубые щупальца корнеротой медузы, и Твердовский отпрянул. Взвилась вверх стайка пузырьков; медуза соскользнула с маски, вильнув куда-то за спину. Но впереди маячили на разной глубине еще несколько студенистых куполов, и Василий поплыл медленнее, выбрасывая руки вперед разгребающими движениями. Этих тварей он не мог терпеть с детства. То, что сейчас его тело закрывал герметичный гидрокостюм, не смягчало физиологической гадливости. Впрочем, тут присутствует и позитивный аспект, – попытался успокоить себя Твердовский. Медузы идут к берегу: верный признак того, что вода действительно перемешивается, как утверждал Энвер, а значит…

Вот он показался неясной тенью сквозь толщу воды – косяк рыб, крупных, черных, похожих на небольшие торпеды. Скорее всего, кефаль, – решил Твердовский. Черной, она, конечно, казалась только против света… и целиться с такой позиции было неудобно. Он поплыл наперерез косяку, стараясь двигаться как можно сдержаннее. Однако опасения спугнуть рыбу вскоре показались даже забавными: косяк все не кончался, вытянувшись в овальную фигуру, напоминающую кита.

Действительно большой косяк. Действительно большая удача.

Теперь от него, охотника, требовалось лишь быть собранным, хладнокровным и разумным. Никакой пальбы в белый свет! – он привык математически выверять каждый выстрел. Выбрать конкретную рыбину, которая падет его жертвой. Спокойно, как в тире, прицелиться… нет, не в нее, а в то место, где она окажется через ту долю секунды, что потребуется на полет заряду подводного ружья. И, разумеется, сделать поправку на преломление света в воде. Именно из-за него, преломления, и промахиваются обычно новички, ничего не смыслящие в точных науках.

Миниатюрная острога пробила рыбину под хребтом, возле жабер. Притянутая за леску, кефаль оказалась значительно меньше, чем могли бы подумать все те же новички, не подозревающие об оптических эффектах моря. Твердовский же не был разочарован. Деловито спрятав бьющуюся рыбу в садок у пояса, он снова зарядил ружье. Новые жертвы проплывали мимо. Вот эту… нет, следующую… прицелиться…

… Он поднялся к поверхности и выбросил надувной оранжевый буй – сигнал Энверу, который по уговору должен был рыбачить с лодки в этом районе. Ждать пришлось довольно долго, и Твердовский заволновался – он всегда нервничал, когда запас воздуха в акваланге становился меньше получасового. Замелькали мысли о нехорошей ухмылке Энвера перед его, Василия, погружением, вообще о непостижимости мусульманской души… Овальная тень от лодки накрыла аквалангиста; но мысли остались.

– Как улов, Ильич?

Твердовский взобрался в накренившуюся лодку, в один момент став тяжелым и неповоротливым. Сорвал маску, выплюнул загубник, и свежий морской воздух, прочистив легкие, с лихвой компенсировал издержки перехода из стихии в стихию.

– Как улов? – повторил Энвер, добродушно сверкая желтыми зубами.

Василий с гордостью приподнял садок у пояса, где судорожно вздыхали пять крупных серебристо-полосатых кефалей. Надо срочно отцепить его и опустить в воду…

Улыбка рыбака стала деревянной… или все-таки показалось?

В мокрой сетке на дне лодки шевелились несколько бычков и, кажется, морских собачек, – все, что удалось наловить Энверу на удочку и четыре закидушки. Лов сетями в это время года запрещен… а ведь у татарина большая семья и нет другой работы, кроме продажи на базаре этой самой рыбы. И что он должен думать о богатом киевлянине, праздном отдыхающем, который ради удовольствия вылавливает у него под носом роскошную кефаль?..

Энвер приналег на весла, на его коричневых руках выступили рельефные клубки мускулов. Твердовский подвинулся на самый край кормы, пытаясь построить из скрещенных рук энергетическую защиту, – очень мешал садок, который приходилось держать опущенным за борт. Может быть, предложить рыбу Энверу?.. но кто знает, не воспримет ли он такой подарок как насмешку, – реакцию мусульман невозможно предугадать… И у всех у них черные ауры, так говорил на одном из сеансов Кузьмич.

Как он, Василий, мог об этом забыть?!

Больше никогда… Никогда!..

… – Завтра в это же время, Ильич? – спросил рыбак, по колено в воде швартуя лодку к берегу. Твердовский выпрыгнул, поскользнулся на круглых подводных голышах, поросших пленкой невидимых водорослей, больно ушиб ногу. Морщась, взвалил на плечо акваланг, ласты и злополучный садок с рыбой. У Энвера что-то не получалось, он вполголоса ругался по-татарски и, кажется, не ждал ответа.

Поднимаясь по крутой горной тропе к Мысовке, Твердовский вдруг вспомнил о Лизе. Кажется, так ее зовут… ту девицу, которая должна приехать сегодня. Может быть, уже приехала. Хоть бы уже…

С ней святой оберег. Оберег защитит.

* * *

Когда я отыскала эту самую улицу Ленина, три, было уже темно, как у негра в заду. Олежка с друзьями никак не хотели меня отпускать в такую темень одну. Пришлось наплести им, что бабка у меня суровая, как в позапрошлом веке, а в деревне только покажись с парнями – обязательно кто-нибудь ей стукнет. Так что ребят удалось спровадить еще у околицы Мысовки. Олег сказал, что они постараются упасть с палаткой где-нибудь поближе, и пообещал меня найти.

Жестянка со здоровенной цифрой «три», над которой горела малепусенькая лампочка, торчала на плетеном заборе высотой мне по шею. Из-за забора что-то хрипло гавкало. Я вспомнила, – Городилина как-то рассказывала в общаге, – что по селам принято на ночь спускать цепных псов погулять, и они бегают по улицам дикими стаями. Нет, вообще-то я люблю собак…

Я постучала в жестянку. Подождала пару секунд и постучала еще. Ноль на массу. Хотя псина во дворе разрывалась вовсю.

Ну и что теперь? Так и ночевать под калиткой?..

И тут с того конца улицы послышались, приближаясь, всякие разные звуки. Топот, звяканье бубенчиков, шаги и жутковатое пронзительное меканье. И шепелявый старушечий голос, который негромко покрикивал:

– Белый-Белый-Белый!.. Красотка-Красотка-Красотка!.. Машка-Машка-Машка!.. Дымок-Дымок-Дымок!..

Вот так, каждое слово по три раза. Я сразу сообразила, что это гонят стадо каких-то домашних животных. Но все равно до ужаса перепугалась, когда мне в ноги ни с того ни с сего ткнулась теплая и твердая голова. Сильно ткнулась, с разбегу! Хорошо хоть, безрогая… потому что еще козленок.

Бабка, покрикивая, подходила все ближе, я уже различала ее черный силуэт на темно-синем фоне, окруженный беспорядочно мечущимися козами. Когда поравняется с калиткой, – решила я, – надо будет спросить, здесь ли живут Твердовские и дома ли они… а если не здесь и не дома, то попроситься переночевать. Где я в такой темнотище буду искать Олега с его палаткой?..

Стадо прибыло ко мне раньше, чем престарелая пастушка, – и пришлось отскочить от забора в непролазный мрак. Один козел, громадный и лохматый, выставил рога в мою сторону и совсем оторвался было от коллектива, когда бабуля троекратно окликнула его, Бусика. Ничего себе Бусик! Я на всякий случай отступила еще на пару шагов и тут заметила, что старушенция дальше не идет, а колдует над засовом той самой калитки!

Возвращаться туда было боязно.

– Тетенька! – позвала я, перекрикивая нестройное меканье. – Скажите, а Твер…

Она обернулась, и я так и замолчала с раскрытым ртом.

Лампочка над номером дома очень неплохо подсветила сбоку ее лицо. Темное, сморщенное, с обвисшими брылами по бокам невидимых губ, с малюсенькими кабаньими глазками и нависающим лбом. Да-да. Только черный платок вместо вязаной шапочки.

– А ты кто такая?! – гавкнула твердолобовская мать. – Иди, иди отсюда! Развелось тут…

Ничего себе…

Нет, я понимала, что нужно подойти к ней и нормально объяснить, кто я такая и откуда, – но там же толпилось стадо во главе с громадным Бусиком! Орать через всю улицу как-то не очень… и до бабки, ясно, все равно не дойдет. Но почему Твердолобый ей не сказал?.. Кто он после этого?!..

Я тупо стояла посреди пыльной ухабистой дороги имени Ленина. Последние козы одна за другой ныряли за калитку. Сейчас Твердолобиха ее захлопнет – и все.

Она как раз это делала, когда я вдруг завопила не своим голосом:

– Вась-Ильи-и-и-ич!!!

Старуха обернулась. По вытянутой шее было видно, что она старается меня разглядеть. В щель недозакрытой калитки протиснулся великовозрастный козленок, резво шмыгнул в сторону, и бабка погналась за ним, причитая «Цыган-Цыган-Цыган».

И тут появился Твердолобый.

Кажется, он опознал меня сразу, несмотря на темень и близорукость. Бросаясь вперед, столкнулся с Цыганом, подпрыгнул на полметра, сдавленно взвизгнул, – а в следующую секунду потными лапами шарил по моей груди.

Вот тут я вконец офонарела. Так, что даже не издала ни звука.

Звук издала Твердолобиха.

– Васенька?!!..

– Где вы пропадали, Лиза?! – между тем сварливо начал Твердолобый. – Я думал, вы уже не приедете. Я начинал волноваться! Я…

Волновался он! Дал бы денег на такси, раз такой нервный! Я разозлилась и совсем уже созрела двинуть его по лапам, но он вовремя убрал их сам. В шею больно врезалась цепочка, и я сообразила наконец, что именно Вась-Ильич искал за воротом моей футболки.

Оберег. Твердолобый истово стискивал змейку в кулаке, – а что я при этом извернулась буквой «зю», его, понятно, не заботило.

– Васенька… – еще раз ахнула над ухом старуха.

Ее сынуля соизволил, наконец, меня отпустить.

– Познакомься, мама, – сказал он, – это Лиза, она будет помогать тебе по хозяйству. Я нанял ее на месяц. Работящая девушка!

Ага, ухмыльнулась я. Послушали бы вы моего батю – насчет «работящей девушки»! Кабаньи глазки Твердолобихи с подозрением блеснули в темноте. Похоже, она и сейчас за милую душу с ним бы согласилась.

Впрочем, все это было мне тогда по барабану. Желаний у меня имелось ровно два. Надо объяснять, каких?

… Нормальную еду Твердолобиха зажала: они, мол, с Васенькой уже поужинали. Расщедрилась на чашку козьего молока и пару черствых плюшек. Молоко я с детства ненавижу – любое, кроме сгущенки! – но прожевать плюшки без запивачки не получалось. Старуха тут же отправилась дрыхнуть, Твердолобый давно храпел на весь дом: качать права было не у кого, а лазать по чужой хате в поисках воды я не решилась. Так и завалилась спать – голодная и злая.

Козлы они все!..

Постелили мне, как было торжественно объявлено, в мансарде, – а вообще-то на чердаке. Шерстяное одеяло в прорехах, без пододеяльника, с вечера показалось чересчур теплым для лета. Но под утро я заледенела так, что боялась шевельнуться, только стучала зубами и безуспешно пробовала подоткнуть под себя края дырявой шерсти. И уже не спала, когда снизу послышался скрип ступенек, охи, вздохи и причитания.

Но все равно: вот так сдергивать с человека одеяло!!!..

– Вставай, – скомандовала Твердолобиха. – Я пошла доить, а ты натаскай воды, возьми в сенях таз с очистками, сделай пойло, принеси в хлев. Вернешься, вымоешь везде полы, пока Васенька не проснулся. Дальше я скажу, что делать. Поняла?

Я хлопала глазами и не могла различить в предрассветной мгле ее лица.

Где-то прокукарекал петух.

* * *

Свежий ветерок с моря не понравился Твердовскому с самого утра, когда тюлевые занавески на маленьком окне его спальни взметнулись к потолку и осели на цветочных вазонах. Завтракая в летней кухне, он с тревогой поглядывал за окно: по картофельным грядкам бродили ритмичные волны. Среди ботвы маячила согбенная фигура Лизы, собиравшей колорадского жука. Белые перья ее крашеных волос тоже неприятно трепались по ветру.

И все же он не сдался. Водрузил на плечи акваланг, ружье и рюкзак с гидрокостюмом и снедью. Мать, как всегда, в последний момент вспомнила о каких-то забытых пирожках, и пришлось опускаться на корточки, чтобы не снимать с плеч громоздкое сооружение. Краем глаза он видел, что она засунула в рюкзак еще и пакет крупных персиков. Через десять минут они превратятся в мерзкое желе, и хорошо, если сок не пропитает насквозь кальсоны и свитер… но Василий промолчал.

Теперь, когда он вышел к морю, ничего другого не оставалось – только вынуть эти персики и, сощелкивая по ветру клочья мохнатой шкурки, зло набивать рот сладкой сочной мякотью.

Самые худшие опасения оправдались.

От берега до горизонта резали глаза сверкающие спины громадных волн, увенчанных белыми гребнями. Подножие Медведь-горы тонуло в полосе прибоя. А над скалой, с которой он обычно – еще вчера! – начинал погружение, периодически взрывались высоченные веера пенных брызг.

Пять баллов минимум, – с немой досадой оценил Твердовский. Сбросив рюкзак, акваланг и ружье на жухлую траву, он все-таки подошел к краю обрыва. Там, где вчера четко вырисовывались под водой очертания камней, сейчас бурлил немыслимый водоворот из пены и бурых обрывков водорослей. Василий запульнул туда персиковой косточкой: она исчезла быстрее, чем он смог уследить. Тем временем подкатила очередная волна; он был уверен, что успеет отскочить, но брызги взлетели на этот раз особенно высоко, и холодный водопад окатил Твердовского с ног до головы.

Погружения сегодня не будет. Он уже давно понял это – но повторил себе снова и снова, мазохистски усмехаясь. Если бы хоть Энвер согласился вывезти его в море на лодке… вряд ли. Рыбацкие скорлупки нынче тоже обсыхают на берегу…

Тут он вспомнил о своих вчерашних подозрениях относительно Энвера. Сейчас они уже не казались настолько зримыми – во всяком случае, сильно уступали в реалистичности пятибалльному шторму. Кто знает, может, и не у всех татар черные ауры и враждебные астралы… Кузьмич мог бы проверить рыбака и сказать, безопасно ли общение с ним.

Ну почему здесь нет Кузьмича?!..

Уже во второй раз – за три дня разлуки – он остро, болезненно ощутил отсутствие святого человека. Такое случалось и в Киеве – но там успокаивала мысль о том, что очередная встреча уже близка… возможна! Теперь же с обратным знаком действовала сама ее невозможность.

Впервые Василий почувствовал это вчера, когда день клонился к вечеру, мать капала на мозги насчет женитьбы, козье молоко кисло в огромной кружке, а Лизы все не было.

Твердовский не до конца понимал мотивы, побудившие Кузьмича не отдать святой оберег лично ему, а повесить на шею этой недалекой девицы… но, несомненно, мотивы были. Возможно, девушка особенно восприимчива к потокам космической энергии, или ее астральные тела напрямую связаны с Источником… И где же она?!!

С наступлением темноты его отчаянная тоска по Кузьмичу, святому оберегу и Лизе – он уже не разделял эти три понятия – достигла апогея. Мать в сотый раз восхваляла Сашенькину Мариночку, и Василий физически ощущал, как вытекает его энергия, просачиваясь сквозь бреши в каналах. Уход матери, властно призванной проклятыми козами, тоже не принес облегчения. Твердовский мучительно бродил взад-вперед по пустому дому, не находя себе места и наступая на хвосты котам. Где?!!..

Она пришла.

Теплая янтарная капля в ладонях. Теплая живительная струя во всем земном теле, веером расходящаяся по астральным телам. Теплое дыхание на лице… стоп. Дыхание уже принадлежало не оберегу.

С утра Василий не встречался с Лизой, лишь мельком видел ее издали пару раз, – мать быстро нашла применение новой рабочей силе. Но потребности во встрече у него и не было – ни утром, ни теперь. Лиза – не Кузьмич, и даже святой оберег не заменит в полной мере святого человека. Будь он здесь, – наверное, он сумел бы справиться и со штормом. Ведь все в мире подчиняется одним космическим законам…

Твердовский с тоской взглянул на море: кажется, шторм еще и усиливался. Надо бы занести домой ружье, гидрокостюм и акваланг – но возвращаться не хотелось. Лучше сразу двинуться на пляж, благо провизии, которую дала с собой мать, с лихвой хватит до самого вечера. Да, так он и сделает. Спустится в свою бухту, со всех сторон окруженную скалами, – тихое, нетронутое, почти никому не известное место. И можно будет много часов подряд лежать на мелкой горячей гальке, глядя в небо и медитируя под мерный рокот волн… Взвалив на спину снаряжение, он направился вперед по тропе, проходившей вдоль моря по краю обрыва.

Бухту мало кто знал еще и потому, что скалы нависали над ней под острым углом, пряча от глаз значительную часть пляжа. Во второй половине дня его быстро накрывала тень – лично Василию это нравилось, его кожа не любила солнца. Проникнуть туда можно было только с моря или же по узкой каменистой тропке слева. Совершенно незаметной, а для нетренированного человека – даже опасной.

Кстати, с аквалангом и ружьем туда и не спуститься, – запоздало подумал Василий. Надо было все-таки забежать домой… но он ведь уже практически пришел!

И вдруг остановился на полушаге.

Из-за каменного козырька скалы улетал по ветру длинный шлейф дыма. Тут же Твердовский ощутил и запах: острый дух туристских шашлыков. И одновременно по слуху ударили приглушенные шумом прибоя собачий лай и железные аккорды тяжелого рока.

Медленно, обреченно подошел к самому краю и заглянул вниз.

Они развели костер между двумя покатыми валунами, на которых Василий обычно сушил плавки – камни покрылись несмываемой черной копотью. Жарили мясо – и не на шампурах, а, судя по запаху, на прутьях из реликтового можжевельника. Уже откупорили бутылку, осколки которой скоро перемешаются с галькой. Беспорядочно разбросали по пляжу какие-то яркие коробки, пакеты, пивные жестянки, разрозненные предметы одежды, полотенца, маски и ласты, книги, магнитофон и бог знает что еще. И, кажется, расположились здесь надолго: из-за нависающей скалы виднелся треугольный край оранжевой палатки.

Два молодых, наглых, омерзительных дикаря. Один светловолосый и коренастый, другой тощий и рыжий, оба белокожие, только-только приехавшие откуда-то с севера, – чтобы испоганить отпуск ему, Василию. Переведя взгляд к морю, он заметил еще одного: высокий чернявый парень плескался в полосе прибоя, испуская радостные вопли, если волна сбивала его с ног. Рядом с лаем носилась по берегу огромная рыжая псина.

Твердовский с ненавистью усмехнулся: он помнил, что дно в этом месте сплошь утыкано острыми камнями – купаться здесь можно только в спокойную погоду. Посмотрим, как ты завопишь, когда тебя швырнет о камень головой, козел!..

Парню, видимо, надоело барахтаться, и он вскарабкался на небольшую скалу у берега; об нее веерами разбивались волны. Запрокинул лицо, ловя солнечные лучи, увидел Твердовского и помахал ему жестом веселого оккупанта.

Тот скрежетнул зубами. Делать здесь было явно нечего. Пора уходить!..

– Эй, дядя! – донеслось снизу. – Вы из Мысовки, скажите пожалуйста?!

«Ска-а-ажите па-а-ажа-алста»! Василия передернуло: он терпеть не мог этот мерзкий московский акцент, – между прочим, прорезавшийся в последнее время и у Сашки. Разумеется, отвечать зарвавшемуся юнцу, беззастенчиво захватившему чужую территорию, он не собирался.

Но тот не смутился – таких не смутить ничем на свете, – и орал дальше как ни в чем не бывало:

– Там вчера к одной бабуле внучка приехала! Классная такая девчонка, блондинка, супер!.. вы не видели?! Может, знаете, где она живет?.. в смысле ее бабка?! И еще у нее там дядя в деревне, двоюродный!..

Твердовский поправил ремни рюкзака и акваланга, резавшие плечи, и зашагал прочь.

– Ее Лиза зовут! – все еще пытался докричаться наглый юнец.

А вроде бы редкое имя, машинально отметил Василий.

… Валяться на общедоступном пляже, где летом скапливались родственники и квартиранты всей Мысовки, у него не было никакого желания. Оставалось вернуться домой, бросить вещи, а потом, наверное, выйти на трассу и съездить в Ялту. Вообще-то Твердовский не выносил суеты курортных городов. Но, так или иначе, пройтись хотя бы раз по ялтинской набережной придется. Осенью предстоит отчет об отпуске перед коллегами, а всяческие милочки ничего не смыслят в прелести диких мест и подводной охоты… Что ж, сегодня самый подходящий день. Безнадежно испорченный – в сущности, вычеркнутый из отпуска…

А ведь он может оказаться не последним, вдруг осознал Василий. Если шторм продержится еще неделю, две… Если нахальные захватчики обосновались в бухте не на выходные, как он все еще отчаянно надеялся, а на целый месяц…

Стало тоскливо и даже страшно. Аккуратно, предупреждающе отозвалась глубоко в затылке тупая боль.

Кузьмич!!!..

Тропинка круто поднималась по склону – подсохшая было рубашка вновь повлажнела от пота – и вдруг вышла на относительно ровное место. Твердовский перевел дыхание. Захотелось сбросить с плеч груз и передохнуть, но это было бы совершенно нецелесообразно. Василий снова поправил ремни и решительно двинулся дальше. До околицы Мысовки оставалось максимум четверть часа пути. Если бы не буйная крымская растительность, уже виднелись бы крайние дома…

Он вовремя заметил веревку, натянутую поперек тропы, а ведь еще пару секунд – и мог бы споткнуться. Что за идиотские шутки?!

В кустах послышался шорох. Нет, не шорох! – кто-то с шумом ломился оттуда, круша и ломая ветки. Веревка дрогнула, заизвивалась грязной худющей змеей.

Василий непроизвольно отступил на шаг.

Прямо перед ним выбрался на тропинку громадный, весь в космах свалявшейся серой шерсти, бородатый и желтоглазый козел.

* * *

Это называется – рабство, да! И никак иначе.

Глаза у меня слипались, и я б не удивилась, если бы прямо сейчас грохнулась со стремянки. Прямо на голову Твердолобихе: надеюсь, старуха бы окочурилась. Но, с другой стороны, о ее чугунную башку можно и спину сломать… и я из последних сил держалась за перекладину левой рукой. А правой срывала и срывала бесконечные персики с пушистой шкуркой.

– Осторожнее! Аккуратней снимай, кому говорю! Ты ж мне весь урожай перемнешь своими когтищами, дура безрукая!..

Персики аппетитно выглядели и вкусно пахли, но все до единого переходили в скрюченные лапы хозяйки и ложились в корзину. В самом начале я специально посильнее надавила на один, прорвала кожицу ногтями, – и что, вы думаете, бабка позволила мне его съесть? Фигушки! Сама схрумала за милую душу.

А сейчас мне уже было по барабану. Только бы не загреметь, в самом деле, со стремянки…

До персиков были помидоры – сорок кустов, под каждый из которых надо было вылить два литра воды, и к тому же окучить. До помидоров – бесконечные ряды картофельной ботвы и жестянка с бензином для колорадских жуков. Восемь полных жестянок!.. и еще одна где-то на треть. До жуков надо было стоять у раскаленной печки и следить за бабкиными пирожками для любимого Васеньки. Первый противень у меня, конечно, вчистую сгорел. Твердолобиха долго ругалась, а потом разрешила мне позавтракать этими пирожками… пардон, этим углем. До пирожков я драила полы по всей хате, в том числе в подвале, в летней кухне и на чердаке. До полов таскала воду: десять ведер, а до колодца полкилометра, не меньше, причем мимо исключительно злобного цепного пса. А еще раньше…

– Ты что, заснула там?!

– Больше не дотянуться! – огрызнулась я, и, кстати, это была правда. Но по другую сторону дерева ветки ломились от персиков. И таких нетронутых деревьев оставалось еще четыре штуки…

– Ну так переставь стремянку, или вообще не соображаешь?!

Я полезла вниз.

И тут Твердолобиха взглянула в небо и всплеснула руками.

– Уже и обед скоро! – я приободрилась от ее слов, но, как оказалось, совершенно напрасно. – Васенька может вернуться, а его и кормить нечем… Я пошла варить, а ты марш на тот конец огорода, там две грядки мака – прополи, только аккуратно, смотри у меня!

Я прыснула. Конечно, все было хреново и ноги не держали, – но вот это прикол так прикол! Может, у нее еще и конопля растет?

Твердолобиха вытаращила свои мелкие глазки. До нее, понятно, не дошло, чего это я.

– И не вздумай мне тут персики рвать, – гавкнула она напоследок, подхватывая корзину.

Я не стала ждать, пока старуха скроется из виду. Прямо за ее спиной пригнула ближайшую ветку и, не заботясь о целости шкурки, отодрала два здоровенных фрукта. Фиг тебе, бабуля! И надкусила сразу оба; по рукам и подбородку поползли потоки сока, а рот плотно набился шерстью. Их, блин, еще и чистить надо…

Размахивая растопыренными липкими пальцами, я добрела до конца огорода, где в буйной зелени действительно проглядывали сиротливые лиловые цветы и несколько сухих маковых коробочек. Местные наркоманы были бы разочарованы. А, собственно, что мне до местных наркоманов?..

Я сама, похоже, влипла по самое что ни на есть. Старуха запрягла меня намертво, уже не слезет. Можно, конечно, в один прекрасный момент послать ее подальше, самыми красивыми словами! – но тогда плакали мои тридцать гривень. И не только: если я выскажу Твердолобихе четверть того, на что она напрашивается, меня попросту вышвырнут на улицу. Ни о каком обратном билете речь, понятно, и не зайдет. А у меня ни копейки денег… ну, почти. Добраться домой точно не хватит. Да и дома, кстати, не намного лучше… Твердолобый, козел, разве мы так договаривались?!..

А сам еще и слинял неизвестно куда. Я его и не видела сегодня. Продал меня в рабство – и поминай как звали…

Тут я вспомнила Олега. Вот кому сейчас здорово! Купается, наверное, в море, или на солнышке жарится, или лазит по берегу с ребятами и Графом, – а что, они же отдыхать приехали, а не вкалывать на стервозную старуху. А может?.. я машинально обломила коробочку мака и раздавила ее в пальцах. Зернышки посыпались в траву.

А почему бы и нет? Взять да и сорваться к Олежке, предварительно сообщив твердолобовскому семейству все, что я о них думаю. И жить с ребятами в палатке, они точно не будут против. Я могу даже готовить еду и с удовольствием обнесу подчистую вот этот самый персиковый сад. Плевала я на тридцать гривень! – когда еще получится по-настоящему отдохнуть на море? А Олег очень даже симпатичный. И он обещал меня найти…

И до сих пор не нашел, – подсказал мерзкий голос с отчетливыми твердолобовскими интонациями. Кто он тебе, этот Олег? Пару часов потрепались в троллейбусе, да? Парень давным-давно забыл о твоем существовании, идиотка! У него свои планы на лето, и благотворительность в них не входит. Мало тут в Крыму барышень, у которых и бабок куры не клюют, и купальники сногсшибательные, и вообще…

– Лиза!!!

И я рванулась вперед по непрополотым маковым грядкам.

Между нами была металлическая сетка, огораживающая тыл твердолобовских владений. Высокая – мне по шею, а ему по грудь. Олежка вцепился в сетку руками и потянул на себя, словно хотел опрокинуть ко всем чертям.

– Я тебя весь день ищу! Представляешь, ни одна зараза в деревушке не знает, к кому приехала самая потрясающая девчонка на побережье. Я и на пляже был – думал, ты там. А мы с ребятами классное место открыли, просто супер!..

Он болтал – а я стояла такая счастливая, какой не была, наверное, уже лет сто. И молчала. Только прошептала тихо-тихо:

– Олежка…

– Слушай, Лизка, а что ты тут делаешь в огороде? Пошли к нам! Кирюха мидий наловил, собирались жарить, когда я вернусь. Ты жареные мидии ела? Вкуснотища! Давай, выходи, я тебя здесь подожду. Это у вас мелкая лохматая псина во дворе гавкает?.. я ее боюсь!..

Он засмеялся над собственным приколом, а я взялась за ржавую сетку со своей стороны. Коснулась его рук, сухих и теплых.

Не знаю, чего меня дернуло обернуться. Шестое чувство, наверное. И не подвело!

Твердолобиха пока еще не шла сюда, а стояла под персиковыми деревьями – не иначе как плоды пересчитывала, сволочь! И не было сомнений, что она вот-вот направится по мою душу. А грядки-то до сих пор не прополоты. И Олег…

– Олежка, – зашептала я. – Тут бабушка идет, а она очень строгая, я тебе говорила. Если увидит меня с парнем, то вообще одну со двора не выпустит, честное слово! Как в позапрошлом веке. И еще я сегодня обещала ей помочь по хозяйству, так что давай завтра, хорошо?

Он расстроился, сразу было видно. И я от этого стала еще счастливее – несмотря на Твердолобиху и беспросветное рабство. Что-нибудь придумаем, разве нет?

Старуха двинулась в нашу сторону.

Пожав напоследок Олежкины пальцы, я отскочила от сетки и добавила скороговоркой:

– Только сюда не приходи. Встретимся… там, где ты мне вчера сумку отдал, идет?

Не сказать, чтобы я четко помнила то место. Но ничего, завтра разберемся.

Олег помахал мне на прощание и исчез. Подошла Твердолобиха, осмотрелась и следующие пятнадцать минут орала диким голосом насчет непрополотых грядок и какая я дура. Потом заметила на земле косточку от персика и вопила на эту тему еще минут десять. И пусть ее – я все равно не слушала, разглядывая ржавые следы у себя на ладонях. Мне было о чем подумать.

Конечно, теперь я не пошлю старуху на три этажа и не пойду к ребятам просить приюта, как беглая рабыня. Нет, пусть Олежка продолжает думать, что я очень даже приличная барышня с родственниками у моря. Будет больше уважать. Другое дело, что я не позволю этой стерве запрягать меня с утра до вечера. У меня завтра свидание, в конце концов!

– Зинаида Ивановна, – кротко и вежливо спросила я, когда старушенция выдохлась, – а где сейчас ваши козы?

Твердолобиха уставилась на меня, как козел Бусик на новые ворота.

– Пасутся, – неуверенно ответила она. – За околицей, как на море идти, я их там завсегда привязываю… А тебе зачем?

– Зинаида Ивановна!!!

Моему ужасу не было границ.

* * *

Черный горизонтальный зрачок поперек желтого глаза.

Ухмыляющийся зрачок…

Глава третья

Тюль на окне висел неподвижно, как мертвая прошлогодняя паутина. День обещал быть безветренным, теплым и серым, пригретым невидимым солнцем из-за густой вуали облаков. Нет, не обещал – уже был таким, потому что утро давно кончилось.

Самая лучшая погода для подводной охоты…

Твердовский привстал с кровати и рывком задернул вторую, льняную занавеску. В комнате наступили сумерки. Ни за что!.. Никакая сила не заставит его выйти и снова испытать ТОТ кошмар…

Дорога к морю была перекрыта и запретна. Навсегда.

И вчера он снова – уже в четвертый раз – весь день бесцельно бродил по Ялте. Вокруг медленно двигалась пестрая, шумная, праздная толпа; он выставил тройную духовную защиту, оградив себя от воздействия мелких, суетных, беспорядочных астралов. Палило солнце; на море покачивались облезлые яхты и мятые пластиковые бутылки. Пальмы и магнолии почти не давали тени.

По обеим сторонам набережной шла бойкая торговля шляпками, шлепанцами, книгами, тропическими раковинами и разнообразной бижутерией. У столика с претенциозной надписью «Эзотерическая роза» Василий приостановился. Бородатый еврей в соломенной панаме сунул ему прямо под нос связку оберегов на веревочках; Твердовскому почудилась черная змейка в янтаре, и он отшатнулся от наваждения.

Настоящий оберег он теперь видел до боли редко. Мать куда-то отсылала Лизу на целые дни, а к расспросам сына относилась так настороженно, что он зарекся после первой же попытки. Только после ужина девушка наконец появлялась и подходила к столу собрать грязную посуду. Василий пытался разглядеть овальную каплю, спрятанную под футболкой. Иногда – если мать выходила из кухни – лихорадочным движением нащупывал святой оберег сквозь ткань, и немного энергии пульсирующими толчками прорывалось в каналы. Лиза ничего не говорила.

А вчера он пропустил и этот момент. Преступная слабость – но он не мог больше смотреть на материнские дубовые пироги и тушеную капусту. Дождался вечера в Ялте, зашел в ресторан «Тихая пристань» и долго предавался чревоугодию… Смертный грех.

Ужин, как оказалось, стоил ему дороже, чем индивидуальный сеанс у Кузьмича. Твердовский попробовал ругаться с официантом: он, доцент прикладной математики, не мог ошибиться в расчетах! Щуплый парень молча раскрыл меню на последней странице и указал пальцем на расценки за сервировку стола и обслуживание. У него были водянистые зеленые глаза, выдававшие нечистую карму. Василий установил духовную защиту; она ненадежно прогнулась внутрь.

Расплатившись, он вышел на улицу. Уже стемнело, набережная покрылась разноцветными огнями и неоновыми узорами, повсюду грохотала примитивная музыка. Толпа стала вчетверо гуще, она наползала на Твердовского, как единое темное, хищное существо. Множественные астралы, днем разрозненные и равнодушные, теперь были организованы и враждебны, – он чувствовал это всей кожей, всей аурой! Защита липкими ошметками поплыла вниз, расползаясь, как от кислоты. Ужас, что он испытал тогда, бегством спасаясь с набережной, был ни с чем не сравним…

Только с ТЕМ ужасом.

Хотя ТОТ ужас был гораздо сильнее…

Поездок в Ялту больше не будет. А это значит – оставаться здесь, в комнате, пока не придет мама. Она не заставит себя долго ждать – Василий знал это точно. Последний раз так было позавчера. Она сядет в скрипучее кресло и заведет бесконечный и бессмысленный разговор о его заработках, о женитьбе, опять о деньгах… И тонкой, но непрерывной струйкой потечет к ней его энергия. Сегодня у него даже нет сил сделать эту струйку как можно тоньше…

Неужели мать всегда была такой? – тоскливо думал Твердовский. Вроде бы нет. Раньше – хотя тогда он, конечно, не понимал, – она щедрым потоком отдавала собственную энергию им с Сашкой. Чтобы получили образование, поселились в больших городах, стали уважаемыми людьми… А как искренне она поддерживала его, Василия, когда он готовился к защите диссертации! И когда разводился, наконец, с Любой…

Догадка была такой внезапной и очевидной, что он дернулся на кровати; загудели пружины, погребенные под необъятным пуховиком. Да, иначе и быть не могло.

Это они, ТЕ животные, поработили его мать! Это для них она выкачивает энергию из собственного сына – их астралы завладели ею настолько, что ни о каком сопротивлении не может быть и речи. Теперь она – их союзница, и встреча с ней ничуть не безопаснее новой встречи с ними, ТЕМИ…

Твердовского передернуло. Что делать, если сейчас – вот сейчас! – она войдет сюда?!..

Разумеется, скрипнула дверь.

Он не сделал ничего. Разве что поплотнее вжался седалищем в бездонную перину.

– Ой, а вы здесь? Я не знала!

Что-то звякнуло, и он рискнул поднять глаза.

В светлом прямоугольнике открытой двери плавный силуэт Лизиной фигуры казался плоской картинкой из театра теней. Композицию дополняла перевернутая трапеция ведра с тряпкой на ручке.

– Мне осталось вымыть пол в вашей комнате, – пояснила Лиза. – Я думала, вы уже ушли.

Она передвинула ведро и закрыла дверь. И сразу стала объемной, округлой, настоящей. Но оберега Твердовский не мог разглядеть; истово, чуть не оборвав струну, он отдернул оконную занавеску.

Лиза была не в джинсах и футболке, – как все время, что он ее видел со дня приезда в Мысовку, – а в кокетливом желтом сарафанчике, очень коротком и очень открытом сверху. Такие платья всегда раздражали Василия – но сейчас!..

Янтарная капля святого оберега открыто светилась из мягкой ложбинки груди – там, где треугольной выемкой заканчивался сарафан. Свободный, живой – оберег сверкал, излучая энергию даже на расстоянии. Но на расстоянии Твердовский оставался недолго. Он не помнил, как вставал, как подходил к ней… просто камень лег в ладони, алчущие распахнутыми каналами. И живительные потоки полились по земному телу, и взметнулась пурпуром ожившая аура, и с облегчением вздохнули воспрявшие астральные тела…

– Василий Ильич, – сказала Лиза, – вы бы попустили… больно.

Что?..

Твердовский перевел дыхание и разжал руки. Святой оберег скользнул обратно в ложбинку, а Лиза принялась энергично растирать шею, одной рукой придерживая на весу волосы.

– Может, я вам его отдам? – предложила она. – Если он вам так нужен… А то как вцепитесь, а цепочка в шею. Мне не жалко, а вы все-таки за него деньги платили…

Ее слова доходили до него с небольшим опозданием, прорываясь сквозь дымку эйфории. Василий безмятежно кивнул, чувствуя себя способным сотворить такую мощную духовную защиту, что ее не пробьет ни один враждебный астрал. И лишь когда Лиза, перебросив скрученные в жгут волосы на грудь, принялась искать застежку цепочки, он спохватился и дернул ее за руку.

– Вы с ума сошли! Эту вещь надел вам на шею святой человек!

Лиза глянула на него испуганно, исподлобья.

– Барышня надела, – уточнила она. – Так я вымою полы?

Твердовский отпустил ее руку.

– Это одно и то же, – он зашагал по комнате, наткнулся на ведро и резко двинулся в противоположную сторону. – Поймите, Лиза, вы не при каких обстоятельствах не имеете права передавать святой оберег другому человеку. Даже мне! Такие предметы… как вам объяснить… могут творить свое предназначение только в руках… гм… на человеке, который… У Кузьмича были причины отдать эту вещь именно вам, и теперь вы не имеете пра…

– Подвиньтесь, – раздался снизу ее голос. Василий осекся и несколько секунд молча наблюдал, как она заползает на четвереньках под кровать. Снаружи заходила ходуном ее обширная задница в зеленых почему-то трусах. Задница не имела отношения к оберегу; разглядывать ее было неприятно.

– Ну, вот и все, – Лиза выпрямилась и швырнула тряпку в ведро. – Мне уходить пора. А вы так и будете дома сидеть, Василий Ильич?

Он кивнул было; мимолетно подумал о матери, о толпе на ялтинской набережной, о заказанной раз и навсегда дороге к морю… В самый последний момент запретил себе вспомнить о ТОМ кошмаре…

И вдруг – озарение.

– Куда вы идете, Лиза? В сторону моря?

Она кивнула.

– Подождите меня во дворе. Я быстро, только переоденусь и уложу гидрокостюм. Не уходите одна!

Как ему раньше не пришла в голову эта мысль – простая и стройная, как доказательство классической теоремы? Если рядом будет святой оберег, он, Василий, сможет беспрепятственно пройти мимо ТЕХ. Сумма их жалких темных астралов, разумеется, бессильна против оберега. Они беспорядочно отступят, потупив желтые глаза и поджав хвосты… Ведь кто они такие? – всего лишь стадо козлов…

Девушка ждала у самой калитки, искоса поглядывая на беснующегося, как всегда, цепного пса. Твердовский галантно пропустил ее вперед, и она придержала створку, пока он протискивался наружу со своим громоздким снаряжением. Ветра и солнца по-прежнему не было. Идеальная погода для подводной охоты…

… Лиза шла по тропинке впереди него. Она сильно загорела и с ног до головы усеялась россыпью веснушек. Волосы у нее выгорели и теперь смотрелись не белыми перьями, а переливчатой светлой волной. Между разметавшихся по плечам прядей проглядывали желтые бретельки от сарафана и еще пара зеленых – от купальника, догадался он. Куда это она идет?

– Вам здесь нравится? – спросил неожиданно для себя.

Она кивнула. На загорелой шее под волосами блеснула цепочка от оберега.

– Мать не слишком загружает вас работой?

Теперь Лиза помотала головой; волосы совершили в воздухе полукруг.

Василию хотелось говорить с ней. Говорить!.. и слышать ее голос – сильный, звонкий, беспечный. Способный заглушить темный ужас, разрастающийся внутри, зыбкий, жуткий, расшатывающий исподволь такую твердую и надежную духовную защиту…

ТЕ были уже близко. Он почти различал веревку поперек тропы.

Твердовский не выдержал. Не чувствуя тяжести снаряжения, он забежал вперед Лизы и судорожными пальцами схватился за оберег. Вспомнив в последний момент ее жалобы, не стал тянуть кулон на себя, а сам склонился над мягкой ложбинкой между большими загорелыми грудьми. В ложбинке скопились мельчайшие бисеринки пота; они приятно влажнили сухие кончики пальцев.

Он поднял, наконец взгляд.

Карие глаза Лизы смотрели удивленно и сочувственно. Она виновато улыбнулась.

– Вы идите, Василий Ильич. Я здесь остаюсь.

Едва шевельнул пересохшими губами:

– Зачем?..

Лизины брови взъехали на середину лба.

– Как – зачем? Я тут коз пасу.

* * *

Поначалу я их боялась, особенно Бусика.

Еще было несколько козлов помоложе и помельче, не таких страшных, но гораздо более наглых. Так и норовили втихаря зайти сзади и залезть мордой под юбку – козлы, иначе и не скажешь. Козы – те просто паслись себе, а так ноль на массу. А козлята вообще прелесть. Подбегают, тычутся в ноги – мол, гладь их, ласкай, чеши между будущими рожками! Как щенки.

… Идея родилась – просто супер! Я и не знала, что я такой гений. Сочиняла прямо на ходу, будто песню: «Как, Зин-Иванна, неужели вы не слышали? В «Крымских известиях» об этом сколько раз писали!»

Четвертушки газеты с таким названием я видела на гвоздике сами понимаете где – а Твердолобиха повелась, как миленькая.

«… Шерсть вывозят в Турцию, а мясо тут продают, на стихийных рынках. И до сих пор эту банду поймать не могут! Так главный начальник милиции обратился к гражданам, чтобы не оставляли своих коз без присмотра…»

Старуха стала ахать и причитать: как же так, а хозяйство, что ж теперь будет… А я помалкивала, ждала, пока она сама догадается. Она и догадалась. Правда, стерва, распорядилась, чтобы я с утра прибирала всю хату, дорожки вытряхивала, полы мыла, посуду полоскала после завтрака… ну, воду носить само собой… Зато потом – к козам, и глаз с них не спускать!..

А дальше главное – засесть поближе к тропинке и подождать, пока мимо протопают

Твердолобихины сексоты. Я их вычислила в первый же день: две бабки из соседних домов и старик-татарин, возвращавшийся с рыбалки, – всегда примерно в одно и то же время. Когда они появлялись в поле зрения, я начинала мелькать между кустами, покрикивая «Цыган-Цыган-Цыган» или «Машка-Машка-Машка». Трудно, что ли? И пускай себе стучат!

Самое обидное, что нельзя было рассказать обо всем этом Олегу с ребятами. Вот бы прикололись!.. Но никак нельзя.

Олежка. Каждый раз, когда я выходила за калитку, меня прямо жгло изнутри – так хотелось плюнуть на всех этих коз и прямо сейчас побежать, полететь туда, где сверкали синие лоскутки моря за деревьями. Олежка… У него кожа полопалась на плечах, а губы были сухие и соленые-соленые…

Олежка. Мой Олежка…

Но сегодня надо было обязательно выждать лишних минут двадцать, потому что за мной увязался Твердолобый. Если заметит меня на берегу – капец. Я сосредоточенно попыталась подсчитать, сколько ему надо времени, чтобы дойти до моря, нацепить свой баллон и нырнуть под воду. Оттуда-то он фиг чего увидит…

На тропинку выбрался огромный косматый Бусик и уставился на меня. У этого козла всегда был такой вид, будто он чего-то замышляет и заранее ухмыляется. Если честно, я до сих пор его побаивалась.

Вообще, конечно, неплохо, что Твердолобый пошел со мной. Если теперь его мамаша начнет сомневаться, что я честно пасу коз, он лично может подтвердить. Непонятно только, почему он так дико перепугался, когда я ему об этом сказала. Вытаращился, словно на привидение, рот перекосился, а лысина стала серая, как у немытой статуи. Кстати, только сейчас обратила внимание – здесь он шапочку свою не носит. Еще простудится, бедный, голова-то к теплу привыкла… Короче, рванул по тропке, как на рекорд, только я его и видела. Наверное, уже добежал и нырнул… даже скорее всего.

Олежка!

Пришлось сделать крюк, чтобы обогнуть Бусика. И только потом – полететь.

… Олег уже высматривал меня, стоя на большом камне в нескольких метрах от берега, – только оттуда тропинку и видно. Помахал мне – и как прыгнет в море! Внутри у меня все оборвалось. Просила же его никогда так не делать!.. Там же камни под водой…

И только через пару длиннющих минут он выбрался на берег, и Граф, подпрыгнув, положил передние лапы ему на плечи, а Олежка дружески столкнул его и, не вытираясь, бросился под свод скалы, где скрылся из виду. Я улыбнулась. Я знала, что вот-вот его мокрая голова, а затем и все остальное, покажется из-за обрыва, который ребята по приколу называли тропой. Лично я ни за что бы не согласилась сама по ней спуститься, я не альпинист и не камикадзе!..

Мы поцеловались наверху – долго-долго, и никто на нас не смотрел, только небо и чайки. Потом Олежка помог мне сойти по «тропе» в бухту – с ним я ничего не боялась. И уже внизу поцеловались еще раз – на глазах у Кирилла, ловившего рыбу на закидушку, Петра, мечтавшего над раскрытой книжкой, и Графа, который скакал вокруг и ждал своей очереди целоваться со мной.

– Не жарко сегодня, – сказал Кирюха.

– Ага, – подтвердил Петька. – Солнца нет, загорать не в кайф.

Красно-коричневая кожа Олега подсыхала, и на ней высыпали мелкие пупырышки «гусиной кожи». Он зябко передернул плечами. Я подхватила с гальки полотенце и накинула на него; Олежка тут же его сбросил, заявив, что ему не холодно, а если бы и да, он бы со мной совсем по-другому грелся. Ребята засмеялись, и я тоже, и Граф расхохотался совсем по-человечески, и мы с Олежкой опять поцеловались, и было здорово, здорово, здорово…

– Есть идея, – объявил Олег. – Погода не супер, так что поехали в Ялту!

– Принято, – Петька захлопнул книжку.

Кирилл молча принялся сматывать леску.

Олежка подхватил меня на руки.

– Сейчас мы с Лизунчиком окунемся – и айда!

Но я завизжала, вырвалась, спряталась за палатку и оттуда сообщила, что купаться не буду. Ну его, обязательно затянет с головой под воду, оно мне надо? Мы же едем в город, а там полным-полно отдыхающих барышень, всех из себя, и я тоже хотела быть красивой. Самой красивой!

Мы оставили Графа на хозяйстве, а сами поднялись на трассу, стопорнули маршрутку и через десять минут уже были на набережной. Кирюха с Петром переглянулись и чуть ли не хором выдали, что знают здесь классную пивную и отчаливают туда, а нас не зовут, потому что Олег все равно пиво не уважает, а девушкам вообще вредно. Я и глазом моргнуть не успела, как они уже исчезли в толпе. Народу, кстати, тут было, как на Крещатике в праздничный день. И вообще, все вокруг выглядело одним сплошным праздником – ярким, пестрым, непутевым, молодым, замечательным!

– Идем, Лизун, покажу тебе Ялту! – сказал Олежка.

И мы шли по набережной, взявшись за руки, и он рассказывал, что давным-давно древние греки приплыли сюда и закричали «Ялос! Ялос!» – по-ихнему «берег». Что на этом вот корабле снимали фильм «Остров сокровищ», а сейчас там ресторан, дико дорогой. Что в парке сидят художники и рисуют портреты, но к ним лучше не подходить, потому что такую красавицу, как я, просто на части разорвут. Что на постаменте памятника Горькому написано, как он, Горький, гордится новыми русскими, – спорим, правда? А у памятника Чехову в руке бутерброд! После «новых русских» я и на это повелась, но оказалось – прикол, а на самом деле у Чехова записная книжка…

Потом гуляли в обратную сторону, забрели в джунгли аттракционов и игровых автоматов и остановились пострелять из пейнтбольного пистолета. Олег никуда не попал, а я попала и выиграла картонную кепку с надписью «Рогань». И нацепила ее на Олежку, хоть он и кричал: ни за что такое не надену! А потом сказал, что тоже хочет мне чего-нибудь подарить.

И мы пошли мимо рядов, на которых продавали всякие ракушки, сувениры, украшения – супер! И Олег спрашивал, чего я хочу, а я всего хотела, глаза разбегались, ну как тут выберешь? Тогда он отправил меня на лавочку и пошел искать сам. И через пять минут принес янтарные сережки с черными змейками, как специально в набор к моему оберегу! Сказал, что кулончик там тоже был, – но цену не спрашивал. А было бы интересно, на сколько кинули Твердолобого… хотя ну его!

Я проголодалась, и Олежка купил нам по обалденной пицце, никогда такой не ела! Мы примостились на парапете у самого края набережной; совсем близко покачивались яхты, за ними носились туда-сюда водные мотоциклы, а вдалеке маячили точечками катамараны – водные велосипеды.

– Хочешь прокатиться?

Я хотела. Все равно, на чем.

За катамаран брали десять гривень в час – и Олег заплатил сразу за два! Я еще раньше поняла, что он при бабках, но чтобы при таких!..

Нет, не подумайте, я не Олька. Мне, если разобраться, оно по барабану… просто, если есть деньги, много чего становится простым и возможным. Уже не так важно, что он в Москве, а я…

Мы нажали на педали, и сзади вспенилась вода под красными лопастями.

– Ну, Лизка, поднажми!

Я поднажала, хотя ноги заболели в первые же две минуты. За нами летели брызги, море рассекалось, как сине-стальная ткань, прохладный стоячий воздух превращался в теплый ветер, а впереди шел большой белый корабль, и мы могли запросто, вот прямо сейчас его догнать!

У Олега, наверное, и квартира своя есть – я до сих пор не спрашивала, зачем? А если он даже с родителями живет, снимем комнату подешевле. Универ я брошу за милую душу, для женщины это не самое главное. А работу в Москве найти легко, не зря же все гоняют туда на заработки. Поженимся мы, конечно, не сразу: пусть Олежка сначала закончит свой политех. Ему еще год остался, совсем немного…

Навстречу попадались другие катамараны, и я махала им обеими руками, и нам махали в ответ. Мимо проплыла яхта, там сидела компания молодых ребят, и они тоже вразнобой поприветствовали нас – меня и парня, которого я люблю.

Ноги совершенно одеревенели, я поджала их на сиденье. Педали с моей стороны продолжали вертеться, хотя крутил теперь только Олег. Правда, он тоже подустал: теперь за спиной не бил фонтан брызг, а только слабо пенилась стальная вода. Я собралась было предложить ему поворачивать – мы уже заплыли дальше всех, едва ли не в открытое море. Набережная превратилась в узкую пеструю полоску, – только громаднейший игровой павильон в виде египетской пирамиды так-сяк выделялся на ней желтым треугольничком.

И тут Олежка сам убрал ноги с педалей.

Стало тихо-тихо. Маленькая волна плеснула в борт, и наш велосипед чуть-чуть качнуло. Олег притянул меня к себе и начал целовать. Круглая штучка на конце рычага управления уперлась мне в живот, но я почти не чувствовала этого. Его губы были соленые и шершавые…

– Давай, – шепнул Олег.

Я не поняла. То есть, я поняла сразу. Только я не…

– Ты что, Олежка, мы же перекинемся…

– Не перекинемся, это катамаран. Давай, мы далеко заплыли, никто не увидит…

– А вдруг перекинемся?!

– Лизунчик, глупая…

Он привстал, и нас закачало так, что я действительно перепугалась. Ну и что, что катамаран?

– И вообще, тут неудобно. Рычаг этот… Отстань, Олег…

– Лиза!..

Он обиделся. Я знала, что он обидится, – но я так не могла. Не потому, что боязно и несподручно… вообще. С Владом-кибернетиком могла – хотя, если честно, удовольствия ноль на массу. И с красавчиком Шклярским с восьмого этажа… с ним довольно классно было. И с ним – да, в порядке вещей: девчонок из комнаты, и «давай». Но Олежка…

С ним у нас все должно быть по-другому… Чтобы двуспальная кровать и пододеяльник с вышивкой. Чтобы маленькая лампа под узорчатым абажуром. Чтобы ни единого слова, потому что и так все понятно. И чтобы потом положить голову ему на плечо и так и спать до утра… И чтобы – всегда.

Олег нагнулся, зачерпнул горсть морской воды и бросил себе в лицо. Потом фыркнул и замотал головой, очень похоже изображая Графа. Я улыбнулась.

– Вообще-то ты права, Лизун, – он старался говорить весело. – Не очень-то тут и разгонишься, еще бы потонули с тобой в порыве страсти. Знаешь что? Ребята до вечера в Ялте зависнут, это однозначно. А мы с тобой пока…

Я кивнула. В конце концов, я не полная идиотка: целая ночь и вышитый пододеяльник у нас будут еще не скоро. А в палатке у моря очень даже романтично, разве нет? Олежкины ресницы слиплись черными стрелами с белыми наконечниками из соли, а глаза чуть ли не умоляли. Мужчины – они такие. Им обязательно нужно… и сразу.

И я ведь его люблю…

– Черт, и на фига мы эту калошу на два часа взяли?

… Ноги ну совсем не держали, набережная так и ходила из стороны в сторону, хотелось посидеть на лавочке минут десять. Но Олежка торопился, хотя до вечера было еще о-го-го. Я кульком висела на его руке, мокрой от пота.

– Сейчас на маршрутку сядем – и мигом приедем, – подбадривал он. – А там дорога все время вниз, это же не то, что на гору выдираться. Лизунчик! Ну посмотри на меня!

Я остановилась и посмотрела.

– Ты – супер! – сказал Олег. – У меня такой девчонки еще не было. Ни в одно лето.

* * *

Сквозь толщу воды, еще мутноватой после недавнего шторма, внизу угадывались очертания больших темных камней, поросших водорослями. Светлую полоску песка между ними пересек, двигаясь боком, крупный краб. В полуметре от маски проплыла стайка мелких рыбешек. То и дело попадались небольшие прозрачные блюдца медуз-аурелий.

В садке у пояса было пусто. Ни одной настоящей рыбы Твердовскому сегодня не встретилось – за несколько часов блуждания под водой. Море словно вымерло – а может быть, умерла его удача. Впрочем, одернул он себя, верить в какое-то там везение – язычество, недостойное человека с ученым званием и четвертой ступенью астрального просветления.

Возможно, сегодняшняя неудача в охоте – не случайность, а кармическая предопределенность. Ведь именно здесь, вдали от берега, в бирюзовой глубине, он получил возможность по-настоящему разобраться с самим собой. Впервые с момента приезда сюда отдаться вольной медитации, очиститься от темных астральных наслоений, высвободить из-под гнета пурпурную ауру. И увидеть, наконец, свет…

Свет. Сноп невидимых глазу лучей – изнутри янтарной капли с черным иероглифом свернувшейся змеи. Из влажной ложбинки между загорелых грудей в россыпи веснушек…

А он, Василий, испугался. Ударился в темную панику, когда узнал… когда подумал, что и она заодно с ТЕМИ. Что они, эти дьявольские животные, которые, объединив свои звериные астралы, запросто поработили его мать и едва не уничтожили его самого – что они дотянулись липкими астральными нитями и до нее, носительницы святого оберега. Опутали, притянули, заставили служить себе, заманить его, чудом спасшегося врага, в ловушку. Чтобы снова окружить, злорадно ухмыльнуться ожерельем желтых глаз, сгрудившись вокруг во главе со своей союзницей…

Он вообразил себе это настолько четко и зримо, что не мог ни секунды оставаться на месте. Знал умом, что ему все равно не уйти, если они и вправду… но бежал. Бежал, не чувствуя тяжести снаряжения и дорожной пыли, и собственное свистящее дыхание отдавалось в ушах зловещим пронзительным «ме-е-е»…

Святой оберег простит ему эту минуту слабости. Оберег все понимает – потому простит. Такие мгновения страха, недоумения и неверия знакомы всем, даже библейским пророкам. И если он, недостойный раб, на секунду усомнился… Что ж, он будет молить о прощении. Не разглядел, не осознал…

Лиза, обретающаяся в такой опасной, такой тесной близости с ТЕМИ – тоже кармическая предопределенность. Святой оберег не способен на ошибку, поражение или предательство. Значит, только так возможно защитить его, Василия, от их сатанинских козней. И ему ничего… почти ничего не угрожает, пока девушка с янтарным кулоном на шее бесстрашно находится в их вражеском стане. То есть стаде…

Как она сказала?

«Я тут коз пасу…»

Пастырь. Добрый пастырь, сдерживающий в узде врагов рода человеческого. Проклятых, ненавистных козлов!..

… А вот охоты сегодня не будет. Косяк кефали ушел, наверное, далеко в море… впрочем, какое значение имеет материальная причина? Надо возвращаться.

Теперь, когда он не сотрудничал больше с Энвером, возвращение было достаточно долгим и сложным делом. Во-первых, предстояло сориентироваться – относительно почти невидимого солнца – и четко определить направление пути, чтобы не подплыть к берегу там, где он представляет из себя неприступную скалу. Выходить из воды на общественном пляже Твердовский тоже не хотел. Оставалась небольшая бухточка на востоке – с глинистым дном и каменистым берегом, непривлекательная для отдыхающих, но удобная для аквалангиста. Но для того, чтобы безошибочно попасть туда, придется произвести несколько контрольных подъемов на поверхность… до чего же он терпеть их не мог!

Когда Твердовский выбрался, наконец, на берег, уже начинало смеркаться. Над горизонтом на синем еще небе появилась маленькая прозрачная луна, не претендующая пока на собственную дорожку. В далекой Ялте зажглась цепочка цветных огней; почему-то казалось, что там сейчас очень хорошо…

Не просушивая, он свернул и сунул под мышку гидрокостюм. Зло стряхнул воду с пустых ячеек садка для рыбы. Рюкзак был спрятан под камнем на скале, откуда Василий начинал погружение; теперь придется туда возвращаться. А ведь иначе он мог бы зайти в Мысовку с востока, совсем другой дорогой, не мимо ТЕХ…

Все равно. ТЕ ему не страшны.

Он верил в это, пока шагал по тропинке вдоль моря, внимательно глядя под ноги и лишь время от времени вскидывая глаза навстречу стремительно чернеющему небу, где почти полная луна всходила все выше, становясь объемной и желтой. Верил, когда утрамбовывал гидрокостюм, шерстяные носки и кальсоны в рюкзак; свитер Твердовский снимать не стал, вечер был довольно прохладный. И убеждал себя, что верит, ступая на ту самую тропу…

А может, подождать еще на берегу? Пускай мать заберет своих козлов, загонит их в хлев! В котором часу она это делает?.. уже, наверное, скоро…

Василий совсем было решил так и поступить; даже присел на теплый камень у обрыва. На небе появились редкие звезды, маленькие и тусклые из-за облачной вуали. С моря доносился чуть слышный ритмичный плеск.

И внезапно тишину взрезали скрежещущим железом какофоничные аккорды. Не так близко – если бы близко, Твердовский, наверное, оглох бы. Он сразу понял, откуда эти звуки: так развлекались молодые дикари, оккупировавшие его бухту. И тут же до него донеслись и их голоса: нестройно, зато во всю глотку, трое парней заорали искаженные до неузнаваемости английские слова. Вслед за ними зашлась в истошном лае собака.

Пьяные в дым, тоскливо подумал Василий. Надрались, козлы…

А если их потянет на подвиги? Если вылезут из бухты, ухитрившись не сломать себе при этом шеи, если в поисках приключений на свои пьяные головы набредут на одинокого путника у тропы над самым обрывом?!..

И некому будет его защитить…

Лиза!!!

«Отроковица носит твой оберег, – напомнил вдохновенный голос Кузьмича. – Держи ее подле себя…»

Как можно было попрать, пустить побоку завет святого человека?!

Василий резко сорвался с места и стремительно зашагал вперед, на ходу поправляя ремни рюкзака и акваланга. Лиза там, впереди, где громоздятся черными клочьями силуэты отдельных кустов, сливаясь дальше в неровную и глухую, как тупик, стену. Там, во тьме, пронизанной враждебными астралами, сверкает непобедимой силой святой оберег. Там ужас… ТОТ ужас… но там и спасение. Лиза!..

… Влажная ветка колючего куста с размаху хлестнула Твердовского по лицу, и он не сдержал крика. Остановился; сердце колотилось, как колеса скорого состава, свитер стал душным и тяжелым. В нос ударило острым духом пропотевшей шерсти.

И вдруг Василий осознал: это – ТОТ запах!..

Шорох. Сквозь ветви кустарника ломились знакомые безжалостные копыта.

Натянулась коварная струна веревки поперек тропы.

Ухмыльнулся из тьмы горизонтальный зрачок…

– Лиза-а-а-а!!!..

* * *

Серый, смазанный, никакой день превратился в серые сумерки. Потом в темно-серые. Потом потихоньку наполз вечер…

А я все топала и топала по бесконечному шоссе. Неимоверно длинному – если плестись от самой Ялты пешком. Конечно, рядом то и дело останавливались тачки, но от этого только становилось противнее и муторнее на душе. Послать по известному адресу – и тащиться дальше, дыша бензином и пылью, волоча на ногах неподъемные гири… И еще маленький, невидимый, но тяжеленный камень где-то внутри.

… «Что я такого сказал?! – крикнул Олег, догоняя меня. – Лизка, ты чего? Что я сказал?! – Отстань!»

Резко передернула плечами, сбросила его потные руки, пошла быстрее. И ни разу не обернулась! Конечно, я думала, что он меня снова догонит. И, если бы догнал… разумеется, остановилась бы, простила, разрыдалась бы у него на плече – я же идиотка. Боже, ну почему я такая идиотка?!..

Но он отстал. Правда отстал.

И даже не подумал, как я буду добираться до Мысовки – без копейки в кармане. Ясно, что не подумал. Ему же на меня плевать с высокого дерева… Он каждое лето заводит себе тут по девчонке – прямо на месте, а что? – не так накладно. Из тех наивных дур, что ведутся на метр девяносто, красивые глаза и трепотню про голову Екатерины и Чехова с бутербродом. Которым купи безделушку, покатай на катамаране, – а там и «давай». За милую душу! А потом – конец лета, «было здорово, приезжайте еще»… Один троллейбус и разные поезда.

А ты – размечталась про Москву, про свадьбу и вышитый пододеяльник. Идиотка! Идиотка, идиотка, идиотка!!! Кому ты вообще нужна? Ну, вспоминай: хоть раз в жизни ты была нужна кому-то больше, чем на полчаса в постели? Да что там… если собственные предки поспешили выпереть тебя из дому сразу после школы, бабкиной свиньи не пожалели – лишь бы доченька поскорее перестала мозолить глаза. Глядишь, за пять лет и приглянется какому-нибудь лоху…

Никому на свете. Задаром. Даже с доплатой!..

Уже совсем стемнело, когда я добрела до акации с развилкой, откуда надо было сворачивать вниз, чтобы попасть в Мысовку. Само собой, никто не гарантировал, что это именно та акация, а не какая-нибудь другая. Еще заблужусь, сломаю шею на этих кручах со скалами и обрывами… запросто. Или местные бомжи нападут, изнасилуют и прикончат… а кому какое дело?! Кто меня станет искать – Твердолобиха? Кстати, если со мной и не случится ничего, а просто заплутаю в темноте и вернусь к утру, она меня и то выставит на улицу. Скажет: проваливай, шлюха, к своему хахалю.

Олег. Олежка…

А ему по фиг. Он, конечно, сразу же отправился к Петру с Кирюхой на пиво, там сболтнул между делом, что я оказалась с приветом, – и забыл. Может, уже склеил себе другую дурочку, – поумнее меня, без претензий на пододеяльник с вышивкой…

Мужики – они все такие. Сунул, плюнул, и вся любовь, – как Витка говорит по любому случаю, ей по жизни не везет с мужиками. Все – сволочи и козлы.

Но, если это правда… если действительно все до единого… Как тогда люди вообще женятся, детей заводят, внуков? Причем не какие-то психи нестандартные, – а многие, почти что все?! Олега тоже когда-нибудь окольцуют. Сейчас ему двадцать… так до двадцати пяти точно. И какая-то дура будет просыпаться рядом с ним каждое утро. И складывать в тумбочку этот долбаный пододеяльник…

Почему – не я?!

Потому что я – идиотка недоделанная, как уже было не раз доказано. Можно сколько угодно твердить, что никто на свете никому не нужен, – фигушки. Это я никому не нужна. Только я… Разве что Твердолобому приспичит подержаться за свою цацку, за «оберег святой». Потому что киевскому старикашке-колдуну захотелось приколоться. Неплохой прикольчик вышел, ничего не скажешь!..

Между кустами мелькнула пара-другая огоньков, а потом кустарник поредел, и я вышла к околице. Похоже, все-таки Мысовки – вряд ли тут двадцать деревень на квадратный километр. Прямо передо мной в маленьком окошке светился желтый квадратик света, и женская фигура прошла там за тюлевой занавеской. У людей есть свой дом, уютный и теплый. И муж, наверное, есть… хотя кто его знает. Дом на Ленина-три с виду тоже ничего, – а живет там старая одинокая Твердолобиха, у которой вся жизнь прошла, и остался пшик. Только и радости, чтобы Васенька пирожок съел да чтоб козы доились…

Я остановилась на полушаге, чуть не запахав носом.

Козы!!!

Вот сейчас старуха придет забирать их – а меня там и близко нет. И все, капец. В лучшем случае – опять беспросветное рабство от рассвета до полуночи. А в худшем… я ведь ее здорово напугала козьей бандой, на совесть!.. Может и вышвырнуть за порог, ни черта не заплатив, – и что тогда? У меня тут, в Крыму, нет никого. Ни одной живой души…

Понеслась вперед, как сумасшедшая, – удивительно, как не загремела во весь рост посреди дороги. Спасение было одно: прибежать на козье пастбище раньше Твердолобихи. «Добрый вечер, Зин-Иванна, все козочки на месте, Бусик хорошо себя вел. Ничего особенного не случилось…»

Да, не случилось! Правда. Ничего особенного…

Я летела напрямик через деревню, и собаки всей Мысовки провожали меня нестройным лаем. Ноги не чувствовались совершенно, но я точно знала, что стоит остановиться – и сразу отзовутся и педали катамарана, и километры по шоссе, и пузыри под хлястиками босоножек…

И все-таки споткнулась – уже на тропинке.

Темнота, тепловатая пыль и острый камень в левой ладони. Попробовала подняться; ноги не гнулись, и я даже испугалась, что переломала кости. Да нет – всего лишь стесала до крови колени, в последний раз такое было в третьем классе… И еще извазюкала в пыли единственное приличное платье. Идиотка! А под ноги смотреть – слабо?

Слабо. В так называемом лунном свете едва белели мои собственные руки. Одна из них сама собой нашарила что-то в пыли на тропе. Веревка. Какой привязывают коз. Значит, они еще здесь… ура.

Радости не получилось. Слишком хреново устроен мир, где надо радоваться грязной веревке. Сиди теперь, жди Твердолобиху, репетируй честные глаза и соответствующее выражение морды лица. А завтра, пожалуй, можно будет и вправду ни на шаг не отходить от старухиных козлов. Некуда отходить…

Ногу дернуло судорогой – так неожиданно, что я чуть не заорала. И внезапно где-то совсем рядом раздался дикий, оглушительный, душераздирающий вопль.

Секунда тишины – и жуткий, негромкий треск ломаемых веток и шелест листьев прямо над головой.

Передернувшись, как от электричества, я вскинула голову. Прямо надо мной нависала темная, косматая, душная громадина. Переминались у самых глаз тощие ноги с лысыми коленками. Сверху призрачным белесым клином ходила из стороны в сторону клочковатая борода. Тускло блеснули глаза – как всегда, злорадные, словно замышляющие что-то исключительно мерзкое.

– Бусик, – проговорила я тонким дрожащим голосом. – Бусик-Бусик-Бу…

Козел наклонил морду; на острые концы рогов накололась, как яблоко, почти круглая луна. И – двинулся на меня.

И тогда я вскочила и ринулась бежать. Мимо тропы, мимо веревки, сквозь кусты, сквозь шипы на лице… Волосы и платье клочьями оставались в кустарнике. Прочь!!! Сквозь боль в ногах и во всем теле, сквозь темный, жаркий, неуправляемый ужас…

… Горячие руки на плечах. Всё. Я была уверена, что умру.

– Лиза… Боже мой, Лиза…

Шелестящий нечеловеческий шепот. Лицо впечаталось в шерсть грубой вязки, колючую, пропахшую потом. Объятия – словно кольца вязаного удава. Который хочет не просто слегка придушить – раздавить. Глоток воздуха – снова стиснулось кольцо – чуть слабее – обжигающие пальцы шарят по груди…

– Лиза… ты… со мной…

И тут я его узнала. Нет!!! Резко, с отчаянной силой развела руки в стороны; отодрала, разорвала на две части шерстяного удава. Козел Твердолобый!..

Отскочила на шаг. Лихорадочно нашарила на груди уже мокрый от чужого пота янтарный кулон.

– Подавитесь!.. Слышите? Забирайте его себе и целуйтесь с вашим святым оберегом! Мне – надоело. Я…

Истерика, рыдания, слезы в три ручья. Я – никому не нужна. Даже Твердолобому. Дешевая цацка с набережной – да, а я…

– Лиза!!!

Снова кольца – уже на запястьях. Железные, не вырваться. Я все-таки попыталась – рванула его на себя; потеряла равновесие, упала в колючую траву, на острый камень под спиной…

Лицо – так близко, что не различить черт. Так, что глаза сливаются в один длинный глаз. Так, что шепот ощущается на щеках горячим влажным дыханием.

– Лиза… я не понимал… теперь знаю… Ты – мой оберег…

– Пустите!..

– Я люблю тебя… Я хочу, чтобы…

– Вась-Ильич, вы…

– Говори мне «ты». Говори «Вася»…

И – еще ближе. Губы – на губах, потом на глазах, на волосах, на шее… Это все неправда. Это – потому что змейка в янтаре. Олежка так и не спросил, сколько она там стоила, в Ялте…

Олежка.

«… Ни в одно лето».

– … чтобы мы были вместе – всегда. Всегда, понимаешь?!..

– Я не…

Не смогла договорить – навалился сверху, душный, пульсирующий, тяжелый… Уже без шерстяного свитера.

Тепло. Как тепло…

– … моей женой.

И снова – пальцы на груди. И жгучие губы… Прямо на груди, не в ложбинке, не там, где… И вообще, кажется, он давно перекрутился за спину, этот святой оберег…

– Всегда…

Глава четвертая

В предрассветном полумраке его лицо было серьезным и сосредоточенным. Как будто решал математическую задачу, а вовсе не спал. Сонными казались только ресницы – пушистые, мягкие… Как это я не замечала, что у него такие густые ресницы? Наверное, из-за очков.

Вася. Вася…

Вслух не получилось. Тронула за плечо и прошептала просто:

– Просыпайся… ну просыпайся, а?

Он заворочался, недовольно забурчал; пришлось легонько его потрясти. Открыл глаза и непонимающе уставился на меня.

Как будто вот-вот спросит: где я?.. и кто ты вообще такая?

– Лиза… ты что? Рано ведь еще…

– Светает, – объяснила я. – Сейчас твоя мать придет меня будить. Представляешь, что будет, если?..

Он сел; застонали пружины древнего матраса. Поежился, накинул на плечи шерстяное одеяло с прорехами: уголок, в который куталась я, выскользнул из рук. Холодище пронизал насквозь, кожа моментально подернулась пупырышками – но отвоевывать одеяло назад или придвинуться поближе к Твер… Васе, черт, Васе, Васе!.. было как-то неудобно.

– Ну и что? – он зевнул.

Я пожала плечами. Вчера вечером, когда мы лежали в жухлой траве, а Твердолобиха тройными причитаниями собирала вокруг себя козье стадо, попутно поминая меня последними словами, он тоже порывался так и выйти к ней вдвоем. Ну и что?

Но по зрелом его размышлении я выбралась на тропинку одна. И, помогая старухе гнать стадо к дому, предположила невинно, что Василий Ильич, наверное, вот-вот вернется… За ужином Твердолобиха разливала мерзкое молоко, я расставляла тарелки, коты путались под ногами, а он… Вася… Что ж, любая разведка была бы им довольна.

Только через час, когда бабка захрапела, он осторожно, стараясь не скрипеть на ветхих ступеньках, поднялся ко мне на чердак…

И был прав. Кому нужны Твердолобихины вопли на ночь глядя?..

– А вообще-то ты права, – он встал, бросил мне одеяло и зябко, поспешно накинул махровый халат. – Кому нужен скандал с самого утра? Да это и унизительно: быть застигнутым, как мальчишка…

Я молча кивнула. Вася обернулся от чердачного люка:

– Сегодня я официально объявлю матери, что мы собираемся пожениться – так будет гораздо лучше.

И вдруг быстрыми шагами вернулся ко мне и поцеловал… не оберег. Меня.

… Все утренние дела перещелкались, как семечки; когда я с ведром и тряпкой добралась до Васиной комнаты, он еще спал. И снова – собранный и сосредоточенный, как на экзамене. Наверное, эта его прикладная математика и во сне не дает ему покоя… бедненький.

Я не буду разрешать ему столько заниматься, это ж рехнуться можно. Научу расслабляться перед сном… еще как расслабляться! И первым делом после свадьбы распущу его идиотскую шапочку, перед людьми же стыдно. А еще не буду и близко подпускать его к этому Кузьмичу, приколисту долбаному… хотя бы в интересах семейного бюджета. И вообще, хватит нам на всю жизнь одного святого оберега…

– Лиза…

Он уже не спал. Он смотрел на меня. Как смотрят на огонь в очаге или, скажем, на копилку с деньгами… на что-то такое, от чего спокойно, надежно и тепло.

На меня.

Я присела на край его кровати. Честное слово, просто присела на край!..

… – Где мать? – спросил потом Вася, счастливо откинувшись на подушку.

– В огороде, – отозвалась я. – Подвязывает помидоры. Кажется, это надолго. Доверила мне покормить тебя завтраком, а потом – к козам.

На слове «козы» его лицо слегка дернулось; я прикусила язык.

– Да? – он встал, залез в шкаф в поисках одежды. – Послушай, Лиза, у меня есть идея. Сейчас я приведу себя в порядок, а ты пока собери нам этот завтрак с собой, и пойдем на море. Ты не обязана смотреть ни за какими… козлами, – закончил с трудом и с отвращением.

В целом идея мне понравилась. Конечно, лучше бы он сначала сказал Твердолобихе… то есть своей матери о нашей свадьбе – сейчас, а не когда она будет злая на меня из-за этих самых коз… Ну да ладно.

– Хорошо! – и я чмокнула его в щечку. Нормальные щеки, кстати: и с чего это я взяла, что они похожи на бульдожьи брылы? Ну да, а еще мне раньше казалось, что Твердолобый импотент!..

– Ты почему смеешься?

– Просто.

… Прямо перед нами было море, огромное-огромное, бирюзовое, а вдали темно-синее, по нему ходили небольшие волны. Мы расстелили газету «Крымские известия» у самого края скалы, и я покрасивее разложила на ней продукты. Честное слово, тут даже Твердолобихины ватрушки казались дико вкусными, не говоря уже о яйцах вкрутую, картошке в мундирах, огурцах, помидорах, персиках и инжире! А запивать я взяла просто бутылку колодезной воды. Никакого молока! Ни капельки!

– Штормит немного, – сказал Вася. – Ничего. Для погружения вполне нормально. Помоги, – он протянул мне акваланг, и я чуть не уронила его себе на ноги. Ничего себе бандура!

Пришлось все-таки поставить баллон на землю, пока Вася натягивал свитер, кальсоны, носки, а поверх всего черный резиновый футляр – как он объяснил, это штука называлась «гидрокостюм». Еще надел маску – такие же я видела у ребят, мне даже давали в ней поплавать… вдвоем с Олегом… по фиг, по фиг, по фиг!..

– Я долго охотиться не буду, шторм может усилиться, – маска зажимала ему нос, и голос звучал гнусаво: «шторб божет». – Ты сходи пока на пляж, позагорай… Я тебя потом найду.

«Потоб дайду», – примерно так это прозвучало, но я сдержала смех и со всей серьезностью помогла ему водрузить на плечи акваланг. Похожий на ходячий экскаватор, Вася попятился к обрыву и перекинулся спиной вперед.

Сквозь рябую пленку воды я видела, как он перевернулся и поплыл прочь от берега, напоминая уже не экскаватор, а настоящего аквалангиста из команды Кусто. Вот вернусь и расскажу девчонкам!.. это вам не старые «Жигули».

Отходы завтрака, завернутые в «Крымские известия», сиротливо серели под маленьким кустиком, и ветер шелестел газетным краем. Я посмотрела на сверток со смешанными чувствами: и брать с собой неохота, и оставлять среди нетронутой природы стыдно. Не то чтобы очень, но… все-таки я невеста университетского преподавателя, доцента. Я должна вести себя культурно.

А куда выкинуть?..

– О, Петь, смотри, Лизка! Привет.

– Салют, Лизун!

Я обернулась.

На тропинке, как живые, стояли коренастый блондинистый Петька и рыжий худющий Кирилл. Кирюхины малиновые плечи, отметила я, облезли уже почти до мяса, а у Петра на голове торчала картонная кепка «Рогань».

Не сказать, чтобы я была рада их видеть.

– Привет, – вежливо, и не больше.

– Как жизнь? – Петька стащил кепку с головы. – Вы с Олегом, я так понял…

Кирилл тюкнул его локтем под ребро – больно, наверное. Петр заткнулся.

– Ты на пляж? – Кир шагнул вперед.

Я кивнула.

– Так пошли к нам, – предложил он. – Серьезно, Лиз! Там сейчас классно, солнце, волны как раз чтобы прыгать…

А вот это ни за что. Помотала головой и, чтобы не стоять, как идиотка, потянулась за свертком с мусором.

– … И Граф по тебе скучает, – добавил Кирюха мне в спину.

Нет.

– Спасибо, ребята, – я выпрямилась с газетным свертком в руках и очень ослепительно улыбнулась. – Мне тут надо мусор выкинуть… Не подскажете, куда?

– А что там? – вдруг заинтересовался Петька. – Если пищотходы, то Граф слопает за милую душу! Подарочек ему будет. Пошли, Лизка!

… Я в детстве очень хотела собаку… большую и лохматую.

А батя не позволял.

* * *

Большая рыбина мягко тыкалась головой в пояс. Уплыть в сторону сетки садка она уже пробовала… Глупая одинокая рыба, отбившаяся от родного косяка.

Твердовский плыл к берегу. Все-таки сегодняшняя погода внушала определенную тревогу; если чересчур увлечься, могут возникнуть проблемы с выходом из моря. Грех алчности наказуем, – а охота сегодня, без сомнения, удалась. Дело ведь не в количестве пойманной рыбы. Эта одиночка потребовала от него, Василия, куда больше точности и хладнокровия, чем если бы он перестрелял половину косяка… бездумного стада…

Странно… он поплыл медленнее. Почему-то эта мысль не приходила раньше в голову. Рыба – добыча; она мелькает сквозь толщу воды, словно мишень в тире, и думаешь только о прицеле и коэффициенте преломления… Но ведь и кефаль – живое существо, Божья тварь, наделенная аурой и астралом. Конечно, рыбий астрал очень слаб; но если их целый неисчислимый косяк?!..

Надо узнать, сколько стоит прокат гидрокостюма и акваланга. Облегченного, для женщины. Никакой косяк кефали ничего не сможет поделать против святого оберега. Правда, Лиза никогда не плавала с аквалангом… ничего, можно обучить.

Лизу придется обучить многому. Невозможно представить, чтобы рядом с ним, ученым и преподавателем, постоянно находилась девица с такими вульгарными манерами. Косметика, прическа, манера одеваться, – все нужно менять, и менять радикально. И, конечно, совершенно недопустимо, чтобы она оставалась его студенткой… пусть не его лично, а коллег, что еще хуже. Перевести в аспирантуру после первого курса нереально… значит, из университета Лиза уйдет вообще.

Что ж, тем больше времени она сможет уделять домашнему хозяйству. Наконец-то ему – доценту Твердовскому! – не надо будет каждый вторник и пятницу по часу стоять над раковиной, набитой жирными тарелками, а по субботам замачивать в тазике недельный запас носков… Слава Богу, теперь это вычеркнутое из жизни время он сможет отдать математике.

А сколько и времени, и денег сэкономится, если ужинать дома, а не в «Домашней кухне»! Впрочем, об этом думать рано, – он ведь еще не имел возможности проверить, насколько хорошо Лиза умеет готовить. Высокой миссии кормить его, Васеньку, мать, видите ли, не доверяла никому. Ладно. Эту кефаль – рыбина дернулась, словно ее астрал действительно перехватил поток его мысли, – он отдаст именно Лизе, в качестве экзамена. Что бы там не подумала и не высказала по этому поводу мать…

Подводные камни внизу уже вырисовывались отчетливо, казалось, что, опустив ногу, можно черкнуть по ним кончиком ласта. Иллюзия – но, так или иначе, берег близко, пора бы произвести контрольный подъем. Через четверть часа, не позже, он, Василий, выберется на берег. Надо разыскать Лизу, а затем занести домой кефаль… И заодно сообщить матери о предстоящей женитьбе.

Твердовский злорадно усмехнулся, и несколько пузырьков воздуха, просочившись мимо загубника, полетели к поверхности. Мама будет деморализована – мягко говоря. Одним махом он лишит ее возможности гарантированно тянуть из него энергию. Тема «мужчина не должен жить один, сынок…» окажется закрытой раз и навсегда. Хотелось бы знать, как скоро мать придумает новую: что-то вроде «неужели ты не видишь, сынок, что она тебе не пара…»?

Он поднялся к поверхности, вынырнул, сдвинул маску на лоб. Тут же в лицо ударила волна, точно подгадав под вдох, и в носоглотке болезненно засаднило от попавшей туда горько-соленой воды. Василий выругался. К тому же, как оказалось, он взял слишком далеко вправо: теперь, чтобы попасть в бухточку, нужно было сделать солидный крюк.

Мать, между прочим, способна сориентироваться довольно быстро. Даже тогда, с Любой… не прошло и недели со дня их свадьбы, как мама начала намекать Василию на необходимость развода. А ведь первая жена Василия была не провинциалкой-первокурсницей, а подающим надежды молодым ученым… кажется, она защитилась года через два после того, как они таки развелись. «Она тебе не пара, Васенька, пойми…»

Больше всего его бесило, что Сашкина Марина – они поженились на год раньше – понравилась матери! Впрочем, младшему братцу всегда везло.

Одиннадцать лет назад. Трудно судить: возможно, мама и была права. Тогда она еще не присасывалась к энергетическим каналам родных сыновей. Тогда она могла мыслить логично и здраво, опираясь на опыт собственной нелегкой жизни. Тогда ее словами и поступками не управляли ТЕ животные…

… да попросту козлы!..

Прямо под аквалангистом на дне угадывались в песке овальные очертания камбалы-глоссы. Твердовский навел было ружье, но передумал. Мелкая. И потом, что может быть проще, чем подстрелить камбалу, распластанную на песке?.. Не стоит.

Не стоит прямо сейчас говорить матери о свадьбе. Теперь, когда он припомнил ту эпопею одиннадцатилетней давности… Незачем повторять все сначала. У Лизы нет шансов быть одобренной как невеста, этот факт не нуждается в доказательстве. А значит, будут и слезы, и требования, и банальный шантаж. Мать может. Она и не такое может…

А любую конфликтную ситуацию козлы непременно используют в своих целях. По сравнению с атакой, которую они поведут на него через разгневанную мать, прежнее планомерное высасывание энергии покажется комариным укусом. Конечно, святой оберег оградит и спасет, – но зачем подвергать его лишним испытаниям?

Будет гораздо лучше ничего пока не менять. То есть, разумеется, он теперь ни на шаг не отпустит Лизу от себя. Но для матери можно создать иллюзию, что девушка, как и прежде, работает по хозяйству и пасет… да, именно их, козлов. А о свадьбе, которая все равно состоится в Киеве и не раньше, чем через пару месяцев, просто сообщить открыткой или телеграммой… многие так делают.

Левый ласт действительно зацепился за подводный камень. Василий снова вынырнул; да, чуть-чуть левее – и он в бухте.

Но мама не простит. Когда поймет, что девушка-домработница, с которой она особенно не церемонилась, на самом деле была невестой сына… Узнай мама об этом сейчас, она бы возмутилась – но на расстоянии, тем более по прошествии времени ей станет мучительно неловко и стыдно. Нет, с его стороны было бы подло так поступить с ней. Другое дело, если мать вообще не узнает об их браке… Но такое невозможно – разве что?..

Твердовский выплыл на мелководье. Можно было уже вставать – но на воздухе снаряжение многократно тяжелело, и потому он плыл до последнего, уже буквально полз по дну. Глинистый грунт бухточки размывался под его коленями, мутя кристальную воду. Над головой прокатывались уже довольно ощутимые волны.

Разве что… А собственно, зачем устраивать какую-то свадьбу с уведомлением родственников и знакомых, с непременным застольем – иначе сочтут скрягой, – с кольцами и прочей дребеденью? Да и сам по себе поход в загс с заявлением, оплатой абсурдных услуг, месячным сроком унизительной проверки и сакраментальным штампом в паспорте… Василия передернуло от воспоминания. Кому это нужно?

Он резко поднялся. Волна мягко шлепнула пониже акваланга, подгоняя к берегу.

Лизе он объяснит. Двое людей вполне могут жить вместе без всякой загсовой официальщины. Особенно если их связывают такие узы, как истинная любовь и святой оберег.

И самое главное, едва не выпущенное из виду! Прежде, чем идти на такой шаг, он должен непременно посоветоваться с Кузьмичем. «Держи отроковицу подле себя», – говорил святой человек. Но, возможно, он имел в виду вовсе не…

Твердовский выбрался на берег и освободился от снаряжения. Солнце стояло в зените; шторм и в самом деле усиливался. В металлическом садке билась на воздухе серебристая кефаль. Он погрузил на плечи рюкзак, акваланг и ружье и, помахивая уловом, зашагал вверх по тропинке.

Проходя над пляжем, Василий методично осмотрел каждый квадрат яркой подстилки на серой гальке и каждую голову, торчащую из воды. Сегодня тут скопилось немало народу, но Лизы не было. Выходит, она так и осталась ждать его на скале, с которой он начал погружение. Чувство, сопроводившее эту мысль, поразительно походило на настоящую нежность. Он даже удивился себе.

Лиза…

… Ее не было – но Твердовский не сразу позволил себе в это поверить. Может, она просто присела на корточки, а изгиб тропы срезает горизонт. Может, даже легла позагорать. Может, отлучилась на минутку, мало ли… а может…

Ее не было.

Василий в растерянности огляделся по сторонам. Огромное побережье, бескрайнее море. Широкий мир, в котором человеческой пушинке ничего не стоит бесследно затеряться. Где теперь искать ее?..

Он попытался настроить астрал на тонкие реальности. Святой оберег, этот мощный очаг, лучащийся энергией… он должен был сверкать, подобно маяку! – но не сверкал. Или он сам не мог выйти на нужный тонкий уровень? Он, давно познавший четвертую ступень просветления и приближающийся к пятой!

Нет, объяснение могло быть лишь одно. Кто-то блокировал призывное излучение оберега. Чужие ауры, враждебные астралы…

Козлы.

Они бессильны, ведь Лиза все равно где-то рядом, и святой оберег защитит его, несмотря на их жалкие темные потуги. Возможно, она сейчас именно там, в их стаде – да-да, скорее всего! Стоит на страже, нейтрализует страшную опасность, – юная девушка с янтарной каплей меж смуглых веснушчатых грудей…

И снова накатила нежность. И теплые энергетические волны щекотно побежали к низу живота… Василий смущенно огляделся по сторонам. Слава Богу, в пределах видимости никого не оказалось.

Однако – что теперь делать? Сонная кефаль мертвым грузом оттягивала садок. Если рыба еще хотя бы с полчаса полежит на солнце, она неминуемо протухнет. Он собирался занести ее домой… да, но вместе с Лизой! Хотя, раз девушка сейчас пасет козлов, дорога свободна и безопасна…

А вдруг – нет?

Эта мысль прошила сознание уже тогда, когда Василий, свернув с тропы, вьющейся вдоль моря, ступил в тень ближайшего кустарника. Нет, до пастбища еще далеко… Идти или не идти дальше по этой тропинке – вот в чем вопрос.

Ответить на него Твердовский не успел.

Задрожали листья, закачались ветки. Зашелестело, зашуршало, затрещало изнутри. Темный ужас шпилькой приколол к месту; Василий и не пытался бороться с параличом. Он просто беззвучно твердил себе: нет, такого никак и никогда не может быть…

Козел проломился сквозь кусты и выбрался на тропу. Огромный, косматый, знакомый.

С коротким обрывком веревки на шее.

* * *

Когда Петька помогал мне спускаться, картонную кепку «Рогань» сдуло ветром с его головы. Она прокатилась по верхушкам скал, повисела пару секунд на ветке чахлого можжевельника, а потом желтой летающей тарелкой спланировала в море. И волны очень быстро справились с ней.

Я усмехнулась. Грустно и зло.

Олег в позе орла сидел с книжкой на высоком камне, похожем на постамент для памятника. Я твердо решила туда не смотреть. Я пришла к ребятам, к Петру с Кирюхой. Принесла подарочек лохматому Графу. А почему бы и нет, скажите?

Пес кинулся ко мне со всех ног, галька так и брызнула по сторонам. Через секунду его лапы были у меня на плечах, а теркообразный язык с энтузиазмом избавлял лицо от косметики; я зашаталась и завизжала.

Мне здорово и весело. Граф, лапочка… ну перестань же!

– Ты попала, Лизка, – прокомментировал Кирилл. – Соскучился!

Сквозь графские нежности я одним глазом покосилась на тот самый камень. Олег читал, не обращая внимания на наше веселье. Лопатки крыльями выпирали на его скукоженной спине. Ну и читай себе! Не очень-то и хотелось.

– Волны – супер! – сказал Петька. – Раздевайся, Лиз, и айда купаться! Джентльмены, отвернитесь!

Я уже взялась за молнию на джинсах – купальник на месте, джентльмены могут и не отворачиваться – и остановилась на полширинке. А ободранные коленки? А жуткий синяк на бедре?.. и что, прямо так и раздеваться?!

А вот так. По фиг!

– Поскользнулась, упала, – пояснила я ребятам. – Только что не гипс.

Прикол вышел так себе, но Петька с Графом оценили и расхохотались. Кирилл тоже улыбнулся и рассказал, как в прошлом году разозлил одну барышню и потом месяц ходил с исполосованной физиономией.

– Бывает!

Олег на камне завозился и повернулся в профиль. Какой у него длинный все-таки нос… кошмар. И снова втупился в свой детектив, шелестящий страничками на ветру, – поинтереснее, наверное, моих коленок. Вот и замечательно!

И мы с ребятами и Графом наперегонки бросились в воду. Высокая волна катилась прямо на меня; я с визгом подпрыгнула, оттолкнувшись от скользкого подводного камня. Как будто взлетела! Потеряла равновесие, ухватилась за Графову шерсть; вынырнув, пес забавно зафыркал, крутя головой. Кирюха с Петром наперегонки поплыли в море, а мы с Графом остались плескаться у берега. И правда, супер!

… – А я замуж выхожу! – объявила я, когда мы повылезали на берег и распластались на горячей гальке. Громко и радостно, как и положено сообщать такую весть.

– Да ну? – восхитился Кир. – За миллионера?

– Ну, не совсем, – я стала серьезна, очень серьезна. – Он доцент, преподает в универе прикладную математику.

– Где ты его нашла? В Ялте?

Я хотела было ответить – и осеклась. Надо хорошо подумать, чтобы ответ не противоречил версии о том, что Твердолобый… то есть Вася… что он мой дядя. Поразмыслив, вдохновенно начала плести свою историю: некий препод целый год домогался моей любви, – но я не такая, и он страдал без взаимности. И вот, когда я уехала к бабушке, понял, что не может без меня, и прислал телеграмму с предложением. И я, хоть и не дала пока ответа, разумеется, согласна…

Девчонки в нашей общаге выпали бы в осадок. Да любые девчонки выпали бы…

– И сколько ему лет? – лениво поинтересовался Петька.

Мужики. Одно слово – мужики…

А правда, сколько? Я попыталась представить себе Васино лицо; прикинула на глаз.

– Ну, лет сорок… сорок пять… Пятьдесят где-то.

Пацаны хором присвистнули.

– Такой пожилой папик?

Я резко поднялась с гальки, содрав с колена размягченную морем корочку. Граф ткнулся в живот мокрым носом; я оттолкнула его. Меня оскорбили!

– Если хотите знать, – мой голос взвился над обрывом, – он в сексе – супер! Не то что некоторые сопляки… малолетки недоделанные! – еще громче. И никаких взглядов в сторону высокого камня, похожего на постамент…

Кирюха приподнялся на острых локтях. Его глазенки за веснушчатыми облезлыми щеками превратились в щелочки.

– А ты откуда знаешь, Лизун? Ты ж ему вроде еще не дала… в смысле ответа?

Петька переломился пополам, словно ему заехали под дых. Пару секунд беззвучно катался по гальке – ну точно заехали! – и только потом взорвался диким, сумасшедшим хохотом. Кирилл смеялся негромко, но тоже от души. И во всю глотку, перекрывая рокот и плеск волн, захохотал-залаял предатель Граф.

Ненавижу!!!

Я рывками подобрала с земли джинсы, футболку и босоножки. Ноги моей!.. Спотыкаясь, устремилась к тропинке: как-нибудь влезу, не переживайте! Крупная обжигающая галька впечатывалась в подошвы. Палец врезался в большой пористый камень, и я зашипела от жуткой боли; черт, кажется, и кожу содрала…

Хохот за спиной не умолкал. И чего ради я вообще повелась и пришла к этим…

И вдруг – резкое, грубое, мужское:

– Да заткнитесь вы, козлы!

… Я сбросила с плеч его пальцы. Два раза подряд… Но он снова догнал и обнял – в третий раз. Теплые сильные руки с запахом солнца… И жаркий шепот, щекочущий шею:

– Лиза… ну Лиза… Я их поубиваю, честное слово!.. Я люблю тебя. Правда, люблю!.. Я сам козел был, я знаю. Ну что сделать, чтобы ты… Слушай, мы тут грот открыли… там, за скалой. Пошли, покажу! Ты ж меня простила?.. простила, да?

Горячая красно-кирпичная грудь – надежная, как скала среди волн.

Олежка…

Шершавые-шершавые губы вкуса морской соли.

* * *

Немигающие желтые глаза. Дьявольский гипноз черных горизонтальных зрачков. Ухмылка торжествующего зла…

Козла.

Человеческий разум сильнее, – лихорадочно внушал себе Василий. Особенно разум, восходящий к пятой ступени просветления… Установить тройную духовную защиту. И, преодолев оцепенение, отважно двинуться вперед, прямо на него…

Козел наклонил голову – белесая борода, крепкие зубы и гофрированные основания рогов. И, мотнув обрывком привязи, шагнул навстречу. Словно принимал вызов на поединок.

Поединок?!..

Нет. Василий остановился. Вскинул глаза и несколько раз отчаянно сморгнул, прогоняя наваждение. Нет!!!

Они шли. Шли неровным, нестройным, неисчислимым стадом. Черные и грязно-белые, рогатые и безрогие, взрослые и детеныши. У каждого на шее болтался, будто в насмешку, кусок оборванной веревки…

Козлы. Враждебная туча, сотканная из суммы темных астралов. Неудержимая и сокрушительная, как лавина…

Внезапно, словно под током, дернулась сонная рыба в садке.

Они приближались.

* * *

Скала нависала над нами. Волны прокатывались по ногам, захлестывая грот, разбивались в его конце, – и брызги тоже возвращались к нам, отраженные каменной стеной.

– Лиза, – жарко шептал Олежка. – Лиза, Лиза, Лиза… Лиза…

Его руки никак не могли справиться с застежкой моего купальника. Очень простая застежка… вот она отскочила к дальней стене грота, коротко звякнув о камень. Купальник жалко… нет, не жалко… нет…

Холодные брызги на груди. Горячие пальцы. Обжигающие губы…

Олежка!..

Боже мой, как я люблю тебя… Не могу высказать, ну не бывает таких слов, что я поделаю… Только целовать – всюду, куда достанут губы, и ласкать, и прижимать к себе так крепко, что…

… вонзается в кожу янтарный кулон на груди.

Как стыдно… Старый, толстый, маленький, лысый. Ненормальный, поведенный на дешевой цацке. Нет, я не могла, этого не было, не было!.. Не верь, Олежка, если кто-то когда-нибудь тебе скажет. Я люблю тебя, тебя одного… я… сейчас я докажу…

– Возьми, Олежка… Это тебе. Возьми!..

– Ты чего? Зачем?..

– Возьми!!! Я люблю тебя.

Проскользнув сквозь ушко, струйкой стекла в море оборванная цепочка. Между двумя дрожащими пальцами – черная змейка в янтарной капле.

* * *

Василий не бежал. Пока не бежал. Смотрел им в глаза – в ожерелье глаз! – не мог не смотреть. Надеялся… все еще надеялся на чудо.

«Оберег оградит тебя от чужих астралов, увеличит троекратно духовную защиту твою…» Так говорил святой человек, который не мог ошибаться. Если даже он ошибся – в мире нет ничего, чему можно верить…

Лиза. Неважно, где она сейчас… Не рядом.

Козлы не спеша подходили все ближе, слаженно распределяясь полукругом. Василий отступил на шаг назад. Еще на шаг…

Не бежал. Пока не бежал…

Она еще могла прийти. Встать перед ним, излучая ослепительное сияние из ложбинки на груди. Обратить их в бегство. Спасти.

Главный козел вышел вперед, ритмично двигая бородатой челюстью. Ухмыльнулся, оглядывая жертву, у которой не осталось ни одного шанса на спасение. Стадо выстроилось веером, ожидая последнего приказа.

* * *

– На фига оно мне?..

Я хотела ответить – не знала, что именно, но хотела. Чтобы понял, осознал, снял с меня хотя бы половину этой немыслимой тяжести… Но мы уже снова целовались: губы, языки, слова, дыхание, – все сплелось и растворилось, расплавилось, не имело значения… Волны унесли мой купальник; скала до пояса была мягкой и шелковой от водорослей, а выше – просто мокрой и шершавой…

– Лиза… Лиза… Лиза…

На моих пальцах – его кожа и морские брызги… больше ничего. Олежка, ты взял оберег?.. ты его не потерял?! Кажется, я слышала маленький всплеск воды… или показалось? Нет, это невозможно… в сплошном плеске волн о скалы…

– Я люблю тебя…

* * *

Черные зрачки в желтых злорадных глазах. Словно изогнутые змейки в янтаре.

Беспардонный, уверенный в своей победе и власти, козлиный вожак потянулся мордой… к рыбе, все еще трепыхавшейся в садке.

И тогда Василий побежал. Отчаянно, из последних выдыхающихся сил, не догадываясь бросить рюкзак, ружье или хотя бы эту кефаль, неизвестно почему заинтересовавшую козла…

Они оставили ему только один путь к отступлению… к бегству. Они просто не знали об этом пути.

Он бежал. По тропе, извивавшейся вдоль моря, – туда, где невидимая непосвященным тропка спускалась вниз, в его бухту. Умеют ли козлы лазать по скалам?.. кажется, да, умеют. Но, так или иначе, у него будет несколько секунд форы… чтобы надеть акваланг.

Начал спускаться – осторожно, не первый год он изучал эту коварную тропу. Козлы подошли совсем близко, окружили, смрадно дыша в спину, сверля желтыми глазами, пронизывая щупальцами астралов…

Он знал, что ни в коем случае нельзя оборачиваться.

Он обернулся.

* * *

Олег в последний раз прижал меня к себе, впился мне в губы, – и я не могла ни вырваться, ни крикнуть… ничего не могла…

И только потом он спросил:

– Что это было, Лизка?

Я несколько раз беззвучно, как рыба, поймала губами воздух. Я знала, ЧТО это было. Знала!!!

Думала, что закричу так, что посыплются в море скалы.

Прошептала почти неслышно:

– Ищи его… что ж ты стоишь… человек… сорвался…

Олег смотрел на меня тупыми, довольными глазами. До него не доходило.

– Ныряй за ним!!! – голос наконец-то прорезался. – Ищи! Ребят позови!! Вдруг он еще жив?!!..

… Я сидела на берегу, на гальке, у самой кромки воды. Закутанная в полотенце, похожая, наверное, на стог сена. Края полотенца намокли, как гири, – их то и дело захлестывали волны. По этой же причине Кирилл и Граф сидели чуть выше. Кирилл и Граф, как и я, не умели нырять… А Олег и Петр ныряли – до сих пор, хотя в этом уже не было смысла. Все равно потом вызовут спасателей с аквалангами, и они найдут… тело.

Его тело.

Нет, – безнадежно уговаривала себя, – с чего это ты взяла, ты ведь физически не успела бы разглядеть, пока он падал?!.. даже если бы смотрела…

– Нашел! – крикнул, выныривая, Петька. Поднял руку над головой. Металлический садок с большой серебристой рыбой…

Вот и всё.

Надо будет зайти к Твердолобихе за вещами – потом, после того, как ей скажут. Занять у Олега денег на билет… Ну да это все мелочи. Главное – взять у ребят маску и, хоть расшибись, найти на дне полузатопленного грота янтарный кулон с черной змейкой…

– Пошел! – цыкнул Кирилл у меня за спиной.

Я обернулась.

Черный безрогий козленок доверчиво тыкался в морду изумленного Графа. Поодаль резво скакали сверху вниз еще несколько коз и молодых козлов, помахивая обрывками веревок на шеях. Сами сорвались или как? – равнодушно подумала я. Неважно… да что теперь могло иметь значение?..

Без малейших усилий козы спускались по каменной мешанине, которую кто-то по черному приколу назвал тропой.

Вожак Бусик остался наверху, на настоящей тропе.

Эпилог

Троллейбус показался на шоссе – довольно близко, вынырнув из-за серпантинного поворота. Я поспешно шагнула вперед и подняла руку.

– Напиши мне, хорошо? – заторопился Олег. – Адрес не потеряла? А зимой по-любому пересечемся, мы с ребятами думаем в Киев…

Троллейбус затормозил и раздвинул переднюю дверь.

– Не забудешь?!

Я закинула сумку в салон. Поднялась на ступеньку. Олег остался внизу – маленький, словно пришибленный. Ненастоящий – как и все эти виноградники, кипарисы и синие кусочки моря между ними. Да, со стипендии надо обязательно вернуть ему деньги… Нащупала мятую бумажку в кармане.

– Не забуду.

2001.

Content

Яна Дубинянская
КУКЛА НА КАЧЕЛЯХ

Кукла на качелях

Собственность

Козлы

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Эпилог