Дмитрий Шишкин

За холмом

Глава I. Поехали!

Это был обычный старый провинциальный вокзал. Грязный, замызганный, вонючий. Всё вокруг уже изменилось, но здесь дыхание ушедшей эпохи ощущалось повсюду. Запах, непонятно какой и откуда, – такой бывает только на вокзале. Что-то в нём было техническое, дизельное, выхлопное, химическое, что-то сгоревшее, что-то сгнившее. Казалось, будто прямо здесь, в стене или под полом, был замурован умерший тепловоз со своим грузом и пассажирами. Тяжёлая безвкусная и бессмысленная лепнина на потолке и стенах дополняла букет ощущений.

Люди бродили тоже какие-то… с грузом прожитых лет на плечах и печатью былых времён на лицах – озабоченные и суровые. Одни неусыпно следили за сумками – как бы чего не спёрли, другие нервно вышагивали взад-вперёд, будто это приблизит час посадки, третьи безостановочно что-то ели. Не исключено, что часть уникального вокзального запаха именно они и производили.

Многие были одеты экзотически: треть мужчин в пёстрых стёганых халатах, женщины, в такой же примерно пропорции, встречались в хиджабах, часто очень модных, современных расцветок, а лица их были украшены излишне ярким, кричащим о неяркой жизни макияжем. Но основная часть местных была одета во что попало. В целом читалась приверженность спортивному стилю, иногда странно выраженная. Если молодёжь выглядела в основном так, будто одни идут на тренировку, а другие с неё возвращаются – в спортивных костюмах, кроссовках, со спортивными рюкзаками и сумками, то люди постарше мужского пола могли сочетать со спортивной курткой строгие брюки, а женского – с нею же длинную, в пол, юбку. Особо креативные граждане этого независимого от любых модных явлений государства могли носить спортивные штаны с туфлями или кроссовки с платьем.

Меньшая часть мужчин была в серых европейских костюмах. Непонятно, кто и когда ввёл моду в этой жаре носить костюм и почему непременно серый, но эта традиция незыблемо соблюдалась всеми, кто имел какое-то отношение к власти либо хотел иметь. Эти мужчины вооружались пухлыми папками или портфелями из натуральной или поддельной кожи – видимо, по мере действительной принадлежности к власти. Что уж там внутри таилось – было неведомо, потому что на людях эти папки и портфели никогда не раскрывались. Все документы и прочие необходимые вещи носились в карманах пиджаков и брюк, отчего те сильно топорщились. Но сильнее всего топорщились пиджаки в районе таких же обязательных, как папка или портфель, животов. Надеть костюм, если на тебе нет пуза, считалось, наверное, чем-то за гранью приличий. Ни одного человека, по крайней мере, в костюме и без пуза наши путешественники не встретили.

Ах да, наши путешественники. Это была молодая семья: мальчик лет десяти, папа и мама. Одеты в почти одинаковые джинсы, футболки, лёгкие куртки – типичные туристы. Папа и мальчик – в кроссовках, мама – в удобных лёгких туфлях на низком каблуке. Взрослым лет по тридцать, может, с небольшим. Папа уставший, судя по всему, перманентно. Наверняка в двадцать планов было громадьё по покорению мира, но судьба распорядилась иначе: женитьба, рождение сына, работа клерком в банке. Мама – бухгалтер. Самая скучная из всех работ: радость случается раз в квартал, когда сходится дебет с кредитом. Но жизнь ещё не закончилась, она надеется даже на молодого любовника, не такого, как уставший муж, и хорошо бы творческой профессии. Чтобы был креативный, весёлый, романтичный и чтобы была большая любовь. Не такая, как сейчас – уставшая. А у папы любовница уже есть. Такая же скучная, как он. Они идут после работы к ней домой и молча занимаются сексом. Он мечтает о своём, она – о своём. Вот и вся любовь.

А сын у них другой. У него в глазах радость и любопытство.

Имён у них не было: просто никто никогда не слышал, чтобы они обращались друг к другу по именам. И мама, и папа называли друг друга одинаково. В зависимости от ситуации: заей, зайкой, иногда солнцем или солнышком и уж совсем редко – золотом или золотцем. Хотя, как упоминалось выше, следов от их прежней любви практически не осталось, но привычки оказались сильнее чувств и переживаний. А в последнее время к этим ласковым прозвищам всё чаще добавлялись новые, ругательные. Чередование «имён» в пылу ссоры могло шокировать любого стороннего наблюдателя, но таковых не было – интеллигентная же семья! А сына звали «сыном», «моим мальчиком», ну и выше перечисленными заячьими «именами», солнечными и золотыми.

Этот городок был не целью поездки, а всего лишь промежуточным пунктом. Поэтому неприятности с несменными трусами-кошельком, вонючим вокзалом и пузатыми, беспрестанно потеющими в серых костюмах местными то ли чиновниками, то ли аферистами – всё это было неизбежной жертвой ради будущего насыщенного впечатлениями отдыха в древних городах. Сыну о них уже были прочитаны длинные лекции, правда, несколько сумбурные. Папа валил в молодую и всё впитывающую голову всю информацию подряд, которую частично вспоминал, а большей частью так же – несвязанными кусками – находил в интернете. Но сын благодарно слушал. Когда-нибудь в его голове всё разложится по полочкам, а пока что там была каша. Страшно интересная каша.

Папа с мамой растерянно жались ближе к стенам, таща туда за обе руки и сына, думая, что так труднее будет вытащить у них деньги и документы. Деньги лежали частично у папы в портмоне, распиравшем передний карман джинсов, частично – у мамы в сумочке, а большая часть была зашита в потайные кармашки у папы на трусах, а у мамы – в лифчике. Здесь, как им рассказали перед поездкой, банковские карточки имели хождение только в столице, да и то в самых дорогих, для заезжих миллионеров, местах. Документы везла мама, которая папе не доверяла, но забыла застегнуть сумочку, когда расплачивалась за кофе и бутерброды в вокзальной забегаловке. Они стояли и озирались, прижавшись к стене, косясь то по сторонам, то на информационное табло. Мама перекинула сумочку на живот, чтобы надёжнее за сохранностью бдеть, и в этот момент заметила, что она раскрыта.

– Заяц! Нас ограбили! – заорала она шёпотом (женщины как-то умеют это делать).

Муж взглянул в широко распахнутые глаза надоевшей давно супруги, хотел ругнуться, но, вспомнив о присутствии сына, фальшиво улыбнулся.

– Ты уверена? Проверь всё хорошо, с-с… солнце моё.

– Да куда уж увереннее, сумка открыта! Ты что, думаешь, что я придумываю? Вот смотри же – сумка открыта, нас ограбили!

– Ну, тогда не ограбили, а обворовали, – невозмутимо ответил грамотный муж. – Ограбили – это когда из рук вырвали, а если тайно – то обворовали!

– Да ты вообще, что ли?! – визг жены становился всё громче и уже начинал привлекать внимание окружающих. – Ты понимаешь, что мы остались без документов в чужой стране, да ещё в такой заднице, куда ты, милый заяц, умудрился нас с сыном затащить?! – она начала мелко трястись и немного успокоилась только после того, как, чуть отвернув голову в сторону, яростно прошипела: «Козёл!».

– Ну поищи же, хватит орать! – муж тоже начал выходить из себя. – Поищи в сумке, может, просто ты забыла закрыть или вытащили только деньги.

Женщина присела на корточки, к ней присоединились муж и сын. Все втроём начали сосредоточенно копаться в сумочке. За этим действом с особенным интересом наблюдала троица, выглядывавшая из-за одной из ближайших колонн. Трое местных мужчин: один в полосатом традиционном халате, двое в серых костюмах. «Традиционный» был ничем не примечателен, как сотни таких же вокруг: упитанное лоснящееся бритое лицо, мягкие кожаные сапоги на ногах, тюбетейка. Из тех, что в костюмах, один был с жиденькой папочкой из кожзаменителя, местами облезшего, на лицо тощий, но с непременным пузиком. Костюм был видавший виды: брюки пузырились в районе коленей, а локти и лацканы пиджака были засалены настолько, что окончательно потеряли первоначальный цвет и отливали рыжим как раз в цвет волос своего обладателя, веснушек, густо усыпавших всё его лицо, и жиденькой бородёнки. Второй в костюме был явно главным в этой компании: и пузо выдающееся, и усы блестящие, ухоженные, и костюм практически новый, и портфель из хорошо выделанной коричневой кожи. Густые чёрные брови главного всё время находились в положении «я недоумеваю, вы кто такие?».

Победный возглас путешественников совпал с громким, монотонным и совершенно непонятным даже для знающих местный язык объявлением по вокзальному радио. В сумке обнаружились документы и деньги, а в тарабарском объявлении – знакомое слово, их станция назначения. Папа попытался отобрать документы себе, но мать вырвала дорожное портмоне из его руки движением, скорости которого позавидовал бы любой фокусник или карточный шулер, закинула его в сумку, одновременно закрыв её на молнию. Отец семейства обречённо пожал плечами и потянулся к чемоданам. Путешественники суетливо похватали багаж и бросились к путям. За ними поспешила и троица подозрительных местных.

Поезд оказался под стать вокзалу. Будто со всей страны собрали самые старые и раздолбанные вагоны, чтобы окончательно вогнать в тоску любого иностранца, решившего поглазеть на те древности, что, несмотря на их почтенный возраст, жемчужинами блистали на фоне окружающего убожества. А может, таков и был замысел – оттенить, так сказать, достопримечательности ещё ярче, но вряд ли, конечно, так можно было специально сделать.

Мальчику всё было нипочём. Он нёсся в ещё более вонючий, чем покидаемый вокзал, вагон, словно на самую лучшую в мире карусель. Мама была сама брезгливость, особенно в тот момент, когда пришлось схватиться за поручень. Папа смиренно тащил чемоданы и старался ни о чём не думать. Когда они скрылись в узком смрадном тёмном чреве вагона, к проводнику подскочили трое преследователей, о чём-то с ним быстро пошептались, сунули в руку мятую купюру и юркнули следом.

Дикторша по вокзальному радио что-то оттарататорила, тепловоз незамедлительно дал гудок и выпустил густое чёрное облако дыма, вмиг окутавшее полперрона, поезд дёрнулся и начал быстро набирать скорость. Лихие джигиты-проводники заскакивали на ходу, умудряясь при этом затягивать в вагон и самых бедных несговорчивых «зайцев», торговавшихся за безбилетный проезд до последнего, вместе с их пухлыми клетчатыми китайскими сумками.

* * *

«Рыжий этот странный. У всех рыжих лица добрые, они как будто отдельная солнечная раса. А у этого лицо подонка и бандита», – тягостные мысли омрачили лицо нашего путешественника. Он шёл в туалет купейного вагона, продираясь через ряды прильнувших к стёклам в проходе «зайцев». А рыжий пассажир настолько заинтересованно разглядывал иностранца, что умудрился броситься в глаза среди десятков таких же, как он, «любопытствующих», чего-то выглядывавших в окнах, пялившихся на пейзажи, которые видят по сто раз на дню, как будто именно за этим они пришли в вагон, в который у них нет билетов.

– Кто последний? – путешественник был несколько обескуражен, открыв дверь и увидев возле туалета очередь из пяти человек.

– Я буду, – буркнул важный усатый мужчина в сером костюме и с толстым портфелем.

Он показался нашему герою знакомым, будто приходилось видеть его ранее.

– Я покурю тогда в тамбуре, скажете, что я за вами?

– Хорошо, брат, скажу. Иди, кури, – важный повелительно махнул рукой.

Путешественник протиснулся в тамбур. В сизых клубах дыма стояли, сидели и даже лежали на огромных клетчатых сумках люди. При этом собственно вышедших покурить была едва ли треть. Остальные пользовались тамбуром, как купе. Судя по запаху, нужду они справляли там же, в этом лязгающем металлическими деталями двух сцепленных вагонов переходе. Это было даже мило с их стороны: они не создавали очередь в туалет для легальных пассажиров и тех, кто заплатил больше проводникам за право ехать вместе с «чистыми».

Мужчина достал сигарету, внезапно перед ним появилась услужливо зажжённая кем-то сбоку зажигалка. Он закурил, протёр глаза от выступивших из-за едкого дыма слёз и повернул голову, следуя за продолжением руки. Вот и профиль в облаках дыма. Это был рыжий.

Путешественник слегка отпрянул, испуганный своим открытием. Рыжий сам не курил, но зато широко улыбался незнакомцу, без тени стеснения демонстрируя гнилые зубы в полной красе.

– Куда едешь, отдыхай-шмандыхай, как тебе, хорошо, всё хорошо, красиво, кушаешь хорошо? – рыжий тараторил без остановки и без интонаций, используя всё своё знание чужого языка и все подобострастные ужимки, которые он сам, очевидно, считал обаятельными.

Путешественник отстранился от наседавшего незнакомца, насколько позволили спины и локти вокруг.

– Спасибо, всё хорошо.

Но так легко отвертеться не получилось, рыжий явно рассчитывал на знакомство и задушевную беседу.

– Тебе скучный, наверное, ты с жена, с сын, мужчина скучно такая компания, – глаза рыжего постоянно бегали сразу во всех направлениях, по всем стоявшим вокруг, по лицу, лбу, волосам, шее, рукам собеседника, и никогда не останавливались на его взгляде. – Ты играешь, может, хочешь играть, мы с друзья карты играем, очко, ази, преф, всё играем, будешь играть?

«Та-да-да-дам», – заиграла торжественная и тревожная музыка в мозгу курящего туриста. «Надо же, как ты быстро прокололся-то», – подумал он и настороженно улыбнулся.

– Я благодарю вас за приглашение, но я совсем ни во что не играю, – он старался быть очень вежливым, его предупреждали, что местные – народ диковатый и запросто за обидное слово могли воткнуть нож между рёбер. Особенно осторожным надо было быть в выборе слов, учитывая, что говорит он на малопонятном для многих из них языке. И даже улыбаться нужно было осторожно, потому что и улыбку в некоторых обстоятельствах могли счесть за оскорбление.

Он развернулся и настолько быстро, насколько позволяла толпа, бросился к туалету. Рыжий проводил его до двери, что-то продолжая тараторить, но дальше не последовал за ним.

Важный мужчина с солидными усами и брюшком встретил путешественника недовольным выражением упитанного лица, затем на секунду бросил взгляд ему за спину, ещё более сдвинул брови.

– Ну что, покурил?

– Покурил, – послушно отчитался мужчина, внезапно, с крайне неприятным холодком по коже, ощутив себя не то в офисе, не то в школе – так уж подал себя важный попутчик.

– А у нас нельзя курить в поездах! – под бровями важного разгорался огонь.

– К-как? Вы же сами… Там же полно… – турист всё больше превращался в пойманного за руку полицейским нарушителя, бесправного, безвольного и заранее во всём виноватого.

– Ну, кому можно, а кому и нет. Это наша страна, наши люди могут много что делать, мы между собой договоримся. А ты же иностранец, ты что же, наши порядки не уважаешь?

Ожидающие очереди разом повернулись к беседующей парочке спинами, делая безучастный вид.

«Да уж, выдавливать из себя раба по капле никак не выходит, – мысленно усмехнулся путешественник, и ему сразу полегчало, отпустил гипнотический страх перед пузатым дядей в костюме. – А вдруг разводит? Кто он такой вообще? И рыжий сразу отстал…»

– У тебя документы-то в порядке? – «начальник» решил развивать наступление, судя по всему.

– А вы на каком основании… – робко начал «качать права» представитель офисного народа, но важный его жёстко пресёк.

– Документы, говорю, давай! – яростно рявкнул он.

В туалет решительно расхотелось. Расхотелось вообще всего. «К чертям эту страну с её древними городами, молодежью в трениках и этими пузатыми портфеленосцами!» У туриста начала подбираться жидкость к глазам. «Вот какого, спрашивается, хрена я должен сейчас пресмыкаться перед этим созданием?»

– А вот, видел? – путешественник неожиданно ткнул фигой почти что в самый нос толстому.

Кровь не просто пульсировала внутри, она буквально била в голову, в виски, в горло, в губы так, что грозила отправить внезапно осмелевшего во второй раз в жизни героя в нокаут. В первый раз так и кончилось, когда в школе хулиганы доконали его, он взорвался, что-то кричал, матерился, махал руками, а потом случилось потемнение и частичная потеря памяти. Может, его вырубили противники. Но он запомнил то предшествующее потере сознания ощущение свободы, пусть на мгновения. Оно пьянило больше всего на свете. И это был какой-то луч надежды. И сама потеря сознания была спасением, потому что это оказалось очень легко и совсем не страшно. Он очнулся – а всего этого ужаса уже нет вокруг. Он лежал на асфальте с выпотрошенными карманами, но свободный, уважающий себя человек.

И сейчас адреналина плеснуло в организм столько, что он бы не почувствовал и нескольких ударов ножом. Его глаза налились кровью, он был сильнее, чем когда-либо в жизни, и физически, и духовно. Как крыса, брошенная на съедение удаву, забившаяся в угол, понявшая, что нечего терять и готовая к атаке, способная растерзать врага острыми зубами. Такие случаи действительно бывали в зоопарках мира, и наш герой о них, конечно же, читал – он вообще был весьма образованным человеком, но в тот момент, понятное дело, ему было не до таких околонаучных воспоминаний. Лицо свела гримаса, губы не слушались (непонятно, зачем организм такое делает с человеком, готовым к битве, может, чтобы мягкие ткани стали твёрже и меньше травмировались?). Но и об этом не мог думать представитель офисного планктона, выбравший смертельную битву. Он просто через резиновые губы прогудел:

– Останавливай поезд, вызывай полицию, или милицию, что там у вас. Посмотрим, что ты за гусь.

Теперь испугался уже толстый. Гусь он был ещё тот. И милиция первым с поезда сняла бы его самого вместе с дружками, за последние два года наездившими в поездах таким образом лет на двадцать отсидки.

– Э-э! Спокойно-спокойно! Я тебе чё? Я чё? А ты чё? – словно споря с воображаемым собеседником, засуетился он. – Не груби мне! – перешёл на визг. – Я оченна… – приобрёл сильный акцент, – уважаемый человек я!

Нашего начало отпускать. Вместе с этим пришёл и страх. Весь адреналин спрятался куда-то в суставы и заставил дрожать тело. Тряслось всё: колени, локти, челюсть… всё! Глаза осоловели, во рту стало сухо, а голова чуть гудела изнутри и покачивалась в такт поезду: «тук-тук, тук-тук». Могло стошнить.

Он, не говоря ни слова, повернулся к двери в вагон, напоследок одновременно победно, прощально и грозно посмотрел на толстого. Открыл дверь и, не оборачиваясь, бросил максимально презрительно, но уже заметно дрожавшим голосом (дрожь, впрочем, не выдавала страха – точно так же дрожит голос у максимально заряженного на бой человека):

– Ладно.

И ушёл.

Он ушёл безусловным победителем. Пьянящая эйфория хлынула на него, как только он закрыл за собой дверь купе. Что-то похожее он испытывал, когда соскользнул в обрыв по мокрому снегу и, лавируя меж острых камней, съехал безо всяких повреждений на дно оврага. Но в этот раз ощущение было на порядок сильнее. В мозгу взрывался большой фейерверк в честь нового героя нашего времени.

Жена слегка остудила этот праздник величия:

– Ничего себе ты писаешь. Час, наверное, прошёл.

Сын хихикнул, ему это казалось всё очень смешным.

Муж глубоко вздохнул, упоение как ветром сдуло.

В дверь вежливо постучали.

Наш ещё минуту назад «герой» дёрнулся всем телом.

– Кто?! – истерично спросил он.

– Я, – слащавым голосом ответили из-за двери.

– И… И что вам надо?

– Чай. Чай я принёсля. И шербет. Угощать вас, наше гостеприимство. Даром, даром, угощать.

– Может, проводник? – спросила жена. – Ну открой, что сел!

Муж послушно открыл. На пороге стоял местный в пёстром халате, держал на вытянутых руках поднос с дымящимся чайником, пиалами и сладостями в чашке.

– О-о-о, давай! – радостно заорал сын.

«О, как зассали! Наверняка толстый прислал его!» – с удовлетворением отметил про себя отец, а вслух как бы обречённо сказал:

– Ну, давай… А от кого это?

– Всем, всем! – радостно закивал лоснящейся головой пёстрый. – Так положено, гостеприимный страна!

Взяли угощение, поставили на стол. Пёстрый удалился спиной назад, как выдрессированный слуга. Выпили чаю, поели сладостей.

Первым упал мальчик, хотя пил меньше всех. Сидел, сидел, а потом просто завалился на бок. Мать дёрнулась к нему, попыталась крикнуть, но голоса не было. Руки были такие вялые, что трудно было их поднять, не то что схватить упавшего ребёнка. Во взгляде женщины читалась паника, но полностью осознать свою беспомощность она не успела – свалилась рядом, головой вперёд. Юбка обнажила крепкую ещё попу, слегка подтянутую шёлковыми, телесного цвета трусами. Муж вперил взгляд прямо туда, в места, не тронутые им уже больше месяца, открыл было рот, чтобы что-то сказать, да и заснул с приоткрытыми глазами – чудная офисная привычка. Он так умудрялся спать на совещаниях, а иногда, не успев выйти из рабочего образа, засыпал так и дома, пугая жену.

Мальчик был скорее в бреду – в голове смешались причудливые картинки и звуки. Стол ехал прямо на него, потом внезапно изгибался, как змея, и полз наверх. «Давай-давай!» – неслось откуда-то чужим голосом. Потом вдруг голос родной, давно уже не виданной бабушки: «Иди чай пить!». Что-то сиреневое наползло на глаза, как будто сверху стекал густой тягучий ежевичный сироп с радужными разводами. Голосов становилось больше, они тараторили на непонятном языке и друг друга как будто не понимали. Потом его словно кто-то трогал. Потом послышались понятные слова в этом многоголосье: «Всё! Всё, говорю! Мёртвый, много сыпаль. Шайтан!» Потом звук потасовки, ругань непонятная. «Выноси! Надо прятать! Скинем, скинем!» Мальчик резко взмыл в воздух, голова откинулась назад, сиреневая пелена ушла, сменившись чёрной, в голове ухнуло, и он отключился.

Глава II. День первый. Аллея героев

Что-то кололось. В руки, в ноги, в шею. Кроме того, болело всё тело, будто его провернули в мясорубке. Ныло в боку, болели локти, лоб. Такое в последний раз было пару лет назад, когда он упал с качелей, раскачавшись до полурвоты…

И он качался. Ощущал, что лежит, но при этом мерно раскачивается, как будто едет куда-то или плывёт. Глаза открывать было страшно. Рядом кто-то беспрестанно бормотал. И вокруг ещё были люди, чужие, и их было много, он это слышал и чувствовал.

Какая-то травинка попала прямо в нос, начала невыносимо щекотать. Он чихнул и открыл глаза. Раздались испуганные крики, а положение его тела вмиг изменилось – ноги ухнули вниз, раздался глухой стук.

Мальчик пытался понять, где он и что происходит. Он был в гробу. Но теперь не лежал, получается, а почти стоял – потому что люди, нёсшие гроб у ног, в испуге от его «воскрешения» отпрянули, а те, что несли часть с головой, толком ничего не поняли, но испугались тоже, руки их обмякли, но ношу удержали.

Гроб был старым и прогнившим, от него несло сыростью и землёй. Для удобства мертвеца, или, скорее, чтобы тело ребёнка хоть немного виднелось над гробом, его забили сеном. Оно, получается, и кололось.

Ребёнок с трудом поднял руку, толпа шарахнулась, начали раздаваться восторженные стоны. Жутко растрёпанная, устрашающего вида девушка грохнулась оземь. Мальчик присмотрелся – все вокруг были страшные. Очень. С перекошенными лицами, у кого один глаз был больше другого, у кого зубы торчали вперёд, у кого-то головы были неестественного размера или формы. И одеты были подобающе: в одинаковых не то робах, не то пижамах из домотканой грубой ткани светло-коричневого цвета. Сразу вспомнились фильмы про зомби и ходячих мертвецов, расхотелось вообще выбираться из этого гроба. Гроб – волне себе безопасное и удобное место.

– Ты жив? – раздался голос сверху.

Мальчишка извернулся, закинув голову назад. Над ним стоял пожилой дядька, скорее даже дед, хотя точно возраст было не определить из-за почти чёрной, загоревшей на солнце и обветренной кожи. Он выгодно отличался от своих попутчиков. У него были правильные черты лица, красивая седина и прямой нос, который особенно понравился мальчику. У папы нос был картошкой, а у этого – как в исторических книжках про испанских конкистадоров. Мальчик всегда сомневался, что у всех конкистадоров были одинаковые носы, но в книжках рисовали именно так, а он был воспитанным и с книжками спорить не привык.

Он открыл рот, но не смог произнести ни звука. Во рту, оказывается, сильно пересохло, губы отодрать друг от друга удалось с трудом.

– Ну конечно же, ты жив! Зачем я это спросил? – дед, кажется, был вполне удовлетворён беседой с самим собою. – Ты меня понимаешь?

– Да, – голос был настолько слаб, что мальчик сам его испугался.

Задние гробоносцы вежливо опустили прогнивший ящик на землю. Мальчик попытался встать. Тело ныло безумно, он приподнялся на локте. В передних рядах грохнулась ещё одна уродина.

– Дядя, – тихо позвал самый мелкий из семейства «зайцев».

– Да?

– Они понимают по-нашему? – он красноречиво обвёл глазами толпу страшных людей.

– Нет, почти никто. Их не учат, они говорят по-своему… – дед задумался на секунду, – вернее, по-нашему. Это примитивный язык, если ты захочешь, ты его скоро выучишь.

– Почему примитивный?

– Когда-то, очень давно, на нём писались стихи и книги, учебники и научные трактаты. Потом решили избавиться от иностранного влияния, начали со всех заимствованных слов. В итоге наукой стало возможно заниматься только на иностранных языках, искусство изучать – тоже. А сейчас нам и вовсе не разрешено много думать, у нас нет литературы и науки, нам не о чем разговаривать. Поэтому и слов мало. Они нам не нужны. Язык деградировал.

– А почему они такие уроды?

– Моя внучка тоже понимает нас.

– Где она?

– Вот! – дед подвинул прямо к лицу собеседника девочку, такую же уродливую, как и остальные.

Она смотрела огромными на маленьком, перекошенном природой, лице глазами и, казалось, не понимала ничего.

– Прости.

– Не за что! Им не с кем себя сравнивать, все такие. Так что это – норма. Это я, такие старики, как я, и ты выглядим ненормальными, – дед секунду поколебался. – И твои, видимо, родители.

– Мама! Папа! Где они, где? – мальчик вскочил, буквально выпрыгнул из гроба.

– Они живы. Это пока всё, что я могу тебе сказать.

Старик громко что-то скомандовал на незнакомом языке, уродливая молодёжь, кроме его внучки, стала расходиться, прихватив с собою пустой гроб. Мальчик осмотрелся. Всё вокруг было не менее странным, чем жители этого чудного места.

Они стояли посередине широкой и длинной улицы некогда, видимо, большого города: дорога была мощена камнем, и он почти весь был целый, хотя очевидно, что за мостовой очень много лет никто не ухаживал. Треснувшие и рассыпавшиеся булыжники встречались довольно часто, хотя общего вида, надо было отдать должное древним строителям, это особо не портило.

По обеим сторонам дороги виднелись полуобвалившиеся трёх– и четырёхэтажные дома. Жилыми выглядели только первые этажи, перед которыми брусчатка была расковыряна, и на месте этих раскопов росли овощи и зелень. Дорога шла с небольшого пригорка, из-за которого не видно было её начала, и вела неизвестно куда – дальше всё заросло кустами. Деревьев вообще нигде не было видно. Иногда встречались пни. Вдоль дороги стояли столбы. На каждом третьем висел почерневший от времени громкоговоритель, а на натянутых между столбами проводах было развешано бельё.

Но самое интересное было не это. Вся обочина была уставлена памятниками. Конными, в рост, бюстами. Их было не счесть. Некоторые выглядели очень старыми и сделаны были на совесть, красиво, из мрамора и гранита. Другие были поновее, подешевле и пострашнее: уже из песчаника, бетона или гипса, кони были непропорциональные, лица – чрезвычайно грубые, а фигуры – геометрические. Ещё хуже выглядели самые свежие: они были слеплены из глины, некоторые – из необожжённой, и уже разваливались, что их даже красило, настолько убого они смотрелись.

– Дядя? – немного окрепнувшим голосом спросил мальчик.

– Я тут, – ответил седой незнакомец.

– Это кто? – мальчик развёл руками.

– Это герои.

– Почему у них такие суровые лица? Они все хотят в туалет?

Дед хмыкнул. Неожиданно в беседу вмешалась его внучка.

– Ты очень плохо всё понимаешь! Это – герои! Ты понимаешь? Герои! Они не могут улыбаться!

– Почему? – мальчик растерялся.

Внучка седого дядьки была чуть старше его, но выглядела как дурочка, при этом явно собиралась поучить его жизни.

– А где ты видел героев со счастливыми лицами? Как может герой радоваться, если ему, чтобы совершить подвиг, приходится убивать других людей? – девочка была настроена решительно.

– Разве обязательно убивать, чтобы стать героем? – мальчик хлопал глазами, как маленький, хотя давно считал себя большим.

– Понимаешь, – дед решил сгладить нараставший конфликт между воспитанными в разных культурах детьми, – героем можно стать и спасши кого-то. Но тогда ты станешь героем на один день. Потому что это скучно, на следующий день все про этот поступок забудут и памятника никто не поставит. Запоминаются только самые интересные геройства. А чем больше людей погибло – тем история интересней и геройство больше, понимаешь?

– Не понимаю!

– Ладно, пойдём. Ты будешь жить у меня, пока всё не разрешится.

– Пока что не разрешится?

– Тут всё непросто, ни о чём не спрашивай, умоляю тебя, это ничему не поможет. Твои папа и мама живы, они здесь, но ты их не сможешь пока увидеть. Совет старейшин должен решить вашу судьбу. Но не переживай, ты со мной теперь, я о тебе позабочусь.

Они пошли по этой старой дороге: пожилой, но очень годный мужчина, его слегка искорёженная природой внучка, бойкая, живая, с прямыми ногами и таким же прямым умом, и наш мальчик. Все трое держались за руки. Начинался закат. Большой холм, нависший над городом, возвышался точно на западе, поэтому заходившее солнце село прямо на его вершину, словно насадившись на еле заметную днём, а сейчас ярко высвеченную красно-оранжевым шаром мачту, венчавшую эту возвышенность. Холмы поменьше сплошной грядой опоясывали город и тянулись вдаль и слева, и справа, покуда видел глаз.

Глава III. День первый и полвторого. Замок

Путешественница очнулась на шёлковой простыне. Она с трудом приподняла голову, чтобы оглядеться. Простыня местами расползалась от старости, но была чисто выстирана и аккуратно выглажена. Наволочка на подушке и покрывало тоже были шёлковыми, как и ночная рубашка на женщине. И это был настоящий, самый дорогой шёлк, который она когда-либо видела в жизни. Более того, всё это было вышито золотом.

Женщина еле двигалась, всё тело болело, но любопытство придаёт «слабому полу» поистине невиданную силу. Она досконально изучила постель, ощупала вышивку и пришла к выводу, что золотые нити тоже настоящие, таких не делают уже лет сто, и вышивка ручная. Вещи наверняка были антикварными, над ними корпели когда-то златошвейки, про которых она читала только в сказках.

Комната, в которой она проснулась, тоже напоминала о детских сказках, скорее всего, это был зал настоящего замка. Витражные окна, старинная дубовая кровать с балдахином, огромные резные двери, золочёные канделябры и гигантских размеров люстра под высоким потолком. И кругом – картины, картины, картины в массивных позолоченных рамах.

Позолоты и прочего великолепия вокруг было так много, что «мушки» в глазах, и без того прыгавшие от нестерпимой ломоты в голове, только ускорили бег.

– О боже! – выдохнула она.

Голова закружилась, женщина потеряла равновесие и ухватилась за первое, что попало под руку. Это был широкий шёлковый шарф, свисающий сверху, с бахромой на одном конце и большим позолоченным колокольчиком для вызова прислуги на другом.

Тотчас в комнату заглянула служанка в фартуке и чепце белого цвета – тоже, как из книжек или исторических фильмов, правда, внешности не сказочной: её огромная нижняя губа свисала до подбородка. Девушка хлопала глазами, не зная, как себя вести с незнакомкой, затем произнесла какие-то странные гортанные звуки с вопросительным выражением.

Испуганная путешественница подтянула ноги к груди, натянула покрывало по самые глаза и прильнула к спинке кровати.

– Где я?

Служанка исчезла за дверью.

Минуты через три послышались тяжёлые шаги. Дверь отворилась с такой лёгкостью, будто была из картона. В комнату вошёл тучный человек в блестящем выше всякой меры парчовом халате. Голова его была абсолютно лысой, да ещё и натёрта, очевидно, каким-то масляным снадобьем, отчего сверкала. Блестели и его глаза, глубоко посаженные и на заплывшем лице практически пропавшие, выдавали себя они только этим влажным мерцанием.

– Ага! – плотоядно протянул блестящий толстяк.

– Где я? Кто вы? – женщина ещё крепче вжалась в резную спинку кровати, в кожу впились все завитушки витиеватого узора.

– Я тебя купил! – толстяк уставился на неё масляным взглядом, изучая реакцию, довольно ухмыльнулся.

Путешественница судорожно сглотнула. Из глаз одновременно выкатились две одинаковые слезы. На лицо падали лучи света сквозь витраж, и одна слеза получилась синяя, а вторая – красная. Всё золото комнаты сразу заиграло в них. Толстяк залюбовался.

– У нас, конечно, цивилизованная страна. Рабов нет, – решил поправиться он на всякий случай. – Но вы – пришельцы, попали сюда с неизвестными целями. Кто вы, что вы, как с вами поступать – это решит Совет старейшин. А я пока заплатил, чтобы ты осталась у меня. У меня на тебя есть планы.

Толстяк подмигнул и довольно затрясся и захрюкал, смеясь, отчего его лицо задрожало волнами.

– Вы? А где мой сын? Мой муж? Мы вместе попали сюда? Где они? Где мы? – слёзы уже высохли, а в голос женщины стали возвращаться властные нотки.

– Но-но! Ты не знаешь, как со мной надо говорить! Я самый богатый человек в этой стране! И я теперь – твой господин. И от меня зависит, останешься ли ты жить вообще и как ты будешь жить. Я не вхожу, конечно, в Совет старейшин, но я присутствую там незримо, сразу в нескольких лицах, понимаешь? Деньги делают чудеса. Я главный волшебник здесь! – он вновь затрясся в отвратительном смехе всеми жировыми складками и, вытерев парчовым рукавом сползшую с губ слюну, продолжил: – И тебе следует быть со мной обходительной. Ты ладная женщина, у нас таких больше не бывает. Если тебе повезёт, родишь мне или моему сыну детей. Нам нужны здоровые дети. Будешь жить лучше всех.

Толстяк остался удовлетворён испуганным видом затихшей пришелицы, он обернулся к двери, сделал шаг. Задумался на пару секунд и добавил, чуть повернув к ней голову:

– А если ты о мальчике, который был вместе с вами, так он умер. Теперь тебе точно надо подумать о новых детях.

– Как умер? Мой сын умер? – женщина скинула покрывало и приподнялась на руках, пристально, не мигая, глядя на парчовое чудовище.

Замок сотряс дикий крик. «Как… как… как…» – отражалось ото всех стен, звенело в хрустальных люстрах, витражах, золочёных колокольчиках. Толстяк закрыл уши руками и недовольно поморщился.

– Да замолчи ты! – голос его звучал так буднично, что должно было ещё более разъярить нашу путешественницу, но она действительно замолчала, судорожно комкая в руках остатки только что разодранного в клочья покрывала, потому что иначе она могла не услышать важную для неё информацию. А сейчас любая информация о сыне была для неё важнейшей в жизни.

– Других нарожаешь, делов-то, – богач удивлённо хмыкнул. – А мальчик сразу мёртвый был, когда вас пастух откуда-то в Совет старейшин привёз. Вы, взрослые, выдержали, а он мелкий, хрупкий. Вы упали откуда-то, говорят, что с неба, но я не верю… Совет всё выяснит, конечно. А я тебя сразу забрал, заплатил, кому надо, и забрал. Что тебе там пропадать? Будешь лучше в богатстве жить, такая красавица. А мальчика пастух обещал похоронить сегодня же.

– А муж? – выдавила из себя путешественница.

– А что тебе муж? Тут он тебе не муж: нигде записей нет, обряда не было. Забудь о нём. Совет старейшин на днях решит вашу судьбу, будут слушать Великий голос. Но голос очень тихий и непонятный – они ещё потом совещаются, трактуют его. А Совет мой практически, – богач воровато оглянулся, видимо, были у него всё же сомнения, – решит, как мне выгоднее будет.

Женщина разрыдалась, потом внезапно вскочила, потерянно огляделась по сторонам и принялась что-то лихорадочно искать, переворачивая постельное бельё, заглядывая даже под ковры на полу.

– Где, где моя одежда? Я должна быть на похоронах! Как вы могли хоронить моего мальчика без матери?! – кажется, она впадала в безумие.

– Ляг ты! – грозно окрикнул толстяк, решительно подошёл к ней и с силой швырнул на кровать. – Я не знаю ничего, найдут пастуха мои люди, всё узнают.

– Я должна, я должна! Я должна там быть, я должна увидеть моего мальчика! – сквозь рыдания причитала мать, всё ещё пытаясь встать, но силы её уже покинули.

– Я сделаю для тебя это. Но ты должна вести себя хорошо!

Толстяк вышел, недовольно хлопнув тяжёлой дверью, люстра закачалась.

Весь день и всю ночь обезумевшая мать то наполняла старый замок криками, то затихала неподвижно надолго. В такие моменты прислуга каждые полчаса заглядывала проверить, не наложила ли пленница на себя руки. В уродливых служанок летели канделябры, картины, подушки, осколки венецианского зеркала в человеческий рост, разбитого голыми руками. Пол был залит кровью, шелка и ковры измазаны. Кровью же из своих изрезанных рук написала она стене напротив кровати, освобождённой от антикварной мазни, имя сына. Когда в последний раз она называла его этим именем? Сколько раз не купила ему желанные игрушки? Когда он улыбался ей в последний раз? Каким он мог вырасти? Почему? Почему? Почему?

От еды и от питья она отказывалась и к утру была похожа на многолетнюю узницу темницы. Вся в засохшей крови, с впалыми глазами и чёрными кругами под ними, в разорванной сорочке, без сил лежащая в неестественной позе на полу – такой она предстала перед вызванным богачом доктором.

Врач был из молодого поколения, уже с признаками вырождения на лице. Язык иноземный он знал кое-как, только в той мере, чтобы листать медицинский справочник, оставшийся со старых времён. Прочесть ему там удавалось едва ли треть. Толстые надбровные дуги и жёлтые торчавшие клыки придавали ему зверский вид. Кроме того, доктор был горбат и хромал на одну ногу, которая была короче второй. В руке у него был небольшой потёртый саквояж с сохранившимися от прежних докторов медицинскими инструментами (он оставил только простейшие, предназначение которых удалось узнать) и старыми лекарствами. Из нового с собой доктор носил лишь куски ткани для перевязки, спирт и какие-то травяные настои, что делали ему старушки с окраины, сохранившие рецепты народной медицины.

Доктора сопровождал сам богач. В этот раз он был не в домашнем. На нём был ярко-синий шёлковый сюртук и бордовые плюшевые штаны. На голову был водружён иссиня-чёрный парик, намазанный чем-то блестящим, на каждом пальце руки блистал перстень с камнем.

Доктор подсел к обессилевшей женщине, нащупал пульс, найдя его с четвёртой попытки. Что-то пробубнил богачу на их, полном непривычных то гортанных, то тягучих звуков, языке.

– Я без тебя вижу, что она живая, давай помогай ей! – прикрикнул на него толстяк и многозначительно посмотрел в лицо женщине, демонстрируя, очевидно, заботу.

– Я давать ей нюхать нашатырь! Она будет живая-живая! – с жутким акцентом и запахом изо рта ответил врач и полез в саквояж.

Толстяк, как будто извиняясь, что было ему несвойственно и что делал он так неуклюже (очевидно, впервые за многие-многие годы), обратился к пленнице:

– Это лучший врач в стране. Других нет. Были другие, пятеро. Причём трое из них – потомки пришельцев, которых здесь оставили, когда остальных выгоняли и казнили. Но вот вышла история там… – богач замялся, поглядывая искоса на доктора, видимо, оценивая, что тот сможет понять и потом разболтать. – В общем, Совет старейшин обвинил их в заговоре. Все пятеро не смогли вылечить дочку самого старого и уважаемого члена Совета.

Врач в это время откупорил, наконец, пузырёк и сунул женщине под нос. Нашатырь был выдохшийся, но действие всё же оказал: она скривилась и отвела голову назад, заставив себя чуть приподняться на локтях, закашлялась. Доктор потянулся за ней, намереваясь заставить дышать вонючей жидкостью и дальше, но толстяк отвёл его руку.

– Давай там снадобья свои!

Врач суетливо начал звенеть колбочками с народными настоями, готовя пациентке какое-то пойло.

– Вы узнали? – хрипло спросила женщина.

– Есть у меня для тебя новости! – хитро улыбнулся толстяк и подмигнул ей. – Доктор уйдёт, к этому приступим, а пока делай всё, что он говорит.

Женщина послушно выпила снадобье, омыла руки, лицо, дала обработать раны спиртом, не проронив ни звука. Пока доктор неуклюже обтирал её раны куском не очищенного от семян хлопка, смоченного в спирте, она смотрела на него задумчиво. Потом вдруг резко села, прищурилась и спросила:

– А это вы моего мальчика осматривали? Кто-то же решил, что он мёртв?

Врач несколько секунд переводил в уме её речь, потом осклабился и кивнул.

– Я-я! Я смотрел. Мёртв был совсем. Пульс нет.

– Так вы и у меня сейчас еле-еле пульс нашли! – глаза женщины осветились изнутри надеждой, на щеках появился румянец.

Она резко повернула голову к богачу, а вытянутым пальцем ткнула доктору прямо в нос:

– Он же не понимает ничего, он же самозванец, а не врач! Он мог ошибиться! Срочно, срочно найдите моего мальчика! – она сорвалась в истерику. – Откопайте его, если закопали, срочно! Это надо сделать прямо сейчас! Найдите его! Он жив, он жив! Я это чувствую!

– Уходи, – буркнул толстяк доктору и кивнул на дверь.

Тот поспешно, задом, удалился, собрав в охапку саквояж и склянки, что не успел сложить.

Женщина встала на кровати на колени, заломила руки:

– Я умоляю!

Толстяк рывком развязал шнурок, державший его бордовые лоснящиеся штаны:

– Я всё сделаю, но сначала ты!

– Прошу вас, потом, я обещаю, я всё сделаю, но нельзя терять ни минуты!

Толстяк отправился к выходу, путаясь в упавших штанах, что-то крикнул в коридор на своём языке и плотно прикрыл дверь.

– Всё, сейчас всё сделают. Давай!

Женщина сорвала с себя шёлковые, испачканные в крови лохмотья, легла на спину, раздвинула ноги и крепко зажмурилась.

Толстяк, слава богу, пыхтел не долго, но едва не выдавил из неё душу – его огромные в обхвате руки совсем не держали тушу. Закончив, он довольно отвалился в сторону, буквально скатился с кровати, надел штаны и, завязывая шнурок на необъятном поясе, громко сказал:

– А теперь мой сын.

Дверь тотчас открылась, и на пороге появился довольно стройный по сравнению со своим отцом молодой человек в столь же шутовском одеянии: на нём были ярко-лимонные шаровары и зелёный камзол, вышитый серебром.

Женщина открыла глаза, приподняла голову, вопросительно посмотрела на толстяка и заплакала.

– Ну а что? – удивлённо раскинул руки он. – Нам нужны дети. Здоровые нормальные дети. Сейчас такие не рождаются: половина сразу умирает, половина из оставшихся – в первые годы. Все уроды. Мы уже несколько поколений женимся на двоюродных сёстрах, нас вообще всего около пяти тысяч человек, все всем родственники, все перемешались… Или это месть за наши грехи и убийства, как старики говорят – не знаю. Но нам нужна свежая кровь. В себе я не очень уверен, надо использовать все шансы. Дети всё равно будут считаться его, – он кивнул на сына, – так что давай, исполняй свой долг до конца.

Путешественница разрыдалась, согнулась пополам и попыталась прикрыться лоскутами разорванных ею вчера простыни и покрывала.

– Кстати, мы всё выяснили. Твой сын жив.

Женщина сначала выпрямилась, как струна, потом приподнялась, пристально глядя на толстяка. Она хватала ртом воздух, но ничего не могла сказать.

– Потом всё узнаешь. А сейчас дело.

Толстяк вышел, к женщине приблизился его сын, на ходу скидывая с себя одежду. Он попытался её поцеловать, открыл рот. Краем глаза она успела заметить, что на его верхней челюсти зубы росли в два ряда, тут же обмякла и свалилась на спину без сознания. Сынка богача это не остановило.

Когда всё было закончено, служанки отвели её помыться, переодели и накормили. В комнате тем временем уже навели полный порядок. Её там уже ждал толстяк.

– Твой сын у пастуха. Но увидеться ты с ним пока не можешь: Совет постановил, чтобы вы все не общались между собой, пока не будет закончено разбирательство вашего дела. Сейчас спи. Тебе надо выглядеть хорошо – к закату придёт мой придворный художник, будет делать твой портрет. Ты будешь украшать этот дом вечно!

Женщина заснула мгновенно, как только за толстяком закрылась дверь. Это были самые длинные сутки в её жизни.

Глава IV. День первый. Бегемотик

Главе семейства путешественников повезло больше всех, он практически не получил травм, когда их выкидывали из поезда грабители – в этот момент состав совершал крутой вираж и сильно скинул скорость, и мужчине посчастливилось упасть на тюк хлопка, видимо, потерянный в этом месте одним из грузовых поездов. Он начал приходить в себя ещё в тот момент, когда их везли в предрассветном сумраке, закинув, как мешки, на лошадь. В голове шумело не только от прихлынувшей крови – отравили какой-то гадостью, которую его, привыкшая к алкогольному яду, печень довольно быстро переработала, но не до конца.

Потом его куда-то волокли, о чём-то совещались, опять грузили… Ясность ума стала возвращаться, когда его начали раздевать. Пелена медленно сошла с глаз, он увидел перед собою двух служанок неопределённого возраста и довольно страшненьких. Они как раз стягивали с него трусы. Мужчина засмущался, прикрыл свои сокровища, чем вызвал у прислуги сначала недоумение, а потом тихие смешки. Та, что была старше и бойчее, что-то ему сказала по-своему, махнув рукой, засмеялась. Он понял, в общем, и безо всякого перевода: мол, нашёл чем удивить.

Вдруг короткими вспышками начали возникать воспоминания, он вцепился в свои уже стянутые до колен трусы мёртвой хваткой, вызвав очередной взрыв смеха у служанок. Мужчина судорожно ощупал бельё и тихо застонал: кармашек с деньгами был вырван «с мясом», бабушкин фокус не удался… Он обречённо распрощался с одеждой, которую тут же унесли, и проследовал за служанками в помывочную. Ни баней, ни ванной, ни душем это место назвать было нельзя. Это была именно помывочная: пустая комната с деревянными решётками на каменных полах и парой скамей, на которых стояли большие чаны с горячей и холодной водой. Женщины принялись его мыть, как он не сопротивлялся и не демонстрировал самостоятельность. Потом одели в какое-то подобие пижамы из хлопковой ткани желтоватого цвета.

Соображал он всё ещё слабо, да и поговорить было решительно не с кем – никто из встречавшейся на пути прислуги (а её в большом доме оказалось довольно много) не понимал ни слова на его языке. Неопределённость почему-то совсем не терзала – любопытство, видимо, затмило все остальные потуги мозга. Откровенно говоря, выглядел со стороны он ровно как дебил: ходил и озирался с пустыми глазами и приоткрытым ртом (яд действовал на все мышцы угнетающе, он и ноги-то еле переставлял). Впрочем, мужчина хорошо вписался в обстановку – все встреченные им люди выглядели примерно так же, хотя и были, надо полагать, здоровыми.

Его отвели на второй этаж в крайнюю по коридору комнату. Она была довольно просторной. Все окна были зарешечены самыми безобразными решётками, какие только можно представить. Они были словно собраны из ободов для бочек – ржавые и разноразмерные куски железа были между собой где склёпаны, где просто прикручены кусками металла потоньше. Даже наш криворукий банковский менеджер способен был сделать решётку лучше, что он про себя с удовольствием и отметил.

За окном виднелся некогда, видимо, довольно чудный, но сейчас практически заброшенный городок. Домов было много, почти все высотой от двух до четырёх этажей, но едва ли в трети из них угадывалась жизнь. Город был пустынен, на улицах не наблюдалось ни одной живой души и ни одного деревца. Он был больше похож на декорацию к постапокалиптическому фильму. Напротив окон возвышался словно сошедший со страниц учебника по истории средневековый замок. Он был ухожен настолько, что выглядел как игрушечный. Его башни венчали разноцветные флажки.

Не увидев больше ничего интересного, мужчина с удовольствием лёг на кровать и тут же заснул.

Проснулся он уже к закату от голода. Вернее, от запаха еды, который и напомнил организму о необходимости подкрепиться.

Никого в комнате не было, но перед кроватью стоял передвижной столик с глиняным горшочком, из которого шёл пар, глиняной тарелкой с нарезанными овощами и зеленью и здоровым, в половину обычной магазинной булки, куском домашнего хлеба и небольшой хрустальной вазой, которая тут, кажется, считалась большим бокалом и была наполнена красным вином. Мужчина набросился на этот одновременно и ужин, и обед, и завтрак. В горшочке была тушёная баранина с рисом. Было ли всё это вкусным, осознать он толком не успел, поскольку проглотил нехитрые яства со скоростью своего любимого шредера, способного уничтожить целый сейф документов за считаные минуты (этим шредером восхищался весь банк, а руководство попросило на всякий случай себе ключи от кабинета, чтобы иметь к нему круглосуточный доступ).

Мужчина решил немного пройтись. Вид из окна его огорчил: ещё с утра безупречный замок – единственная, пожалуй (кроме еды, разумеется), выдающаяся вещь в этой дыре – был испорчен. Окно напротив зияло разбитыми витражами, а пробоины были наспех заткнуты тряпками.

Путешественник направился к двери. Она оказалась заперта. Его посетили нехорошие предчувствия. Это вообще были, пожалуй, первые проблески мысли за время его присутствия в городке: до того он как-то ни о чём не думал, просто проживая непонятные жизненные мгновения. Эта способность была ещё одним приобретением последних лет, облегчающим существование банковского клерка.

– Эй! Есть кто живой? – крикнул он в небольшую щель между толстой дверью и наличником.

Послышался удаляющийся топот – кто-то чесанул прямо от двери вдаль по коридору.

Он пожал плечами, подошёл к столу, вытряхнул из вазы в рот оставшиеся капли вина и сел в раздумьях на край кровати.

– Что-то как-то не то, – изрёк он самую глубокомысленную фразу из возможных.

Философские терзания прервал жуткий шум – дверной замок, видимо, тут использовался нечасто, при открывании он заскрипел так, что напомнил нашему герою про тяжкие будни узника замка Иф.

В комнате появился франт лет двадцати-двадцати пяти. На ногах у него были лаковые туфли моды примерно начала двадцатого века, а может, тогда и произведённые, просто сохранившиеся в бабушкином сундуке. Брюки были чрезвычайно узки и сильно полосаты, причём довольно консервативную серую полоску перемежали разноцветные: малиновая, лимонная, салатовая и бирюзовая. Снизу штанины были подхвачены атласными лентами: на левой ноге – красной, а на правой – зелёной. Пояс был или от смокинга, или вовсе от костюма тореадора – широченный, ярко-красный, тоже атласный. К широкой белой шёлковой рубашке зачем-то был приторочен плюшевый сиреневый воротник, а сверху был надет зелёный бархатный жилет с нагрудным накладным карманом канареечного цвета, и из него торчал огромный пурпурный платок. Всё это безумное количество разноцветных тряпок у молодого человека сочеталось с надменным выражением лица. Мужчина встал, приветствуя посетителя, и непроизвольно с силой провёл ладонью по лицу, будто пытаясь смыть с глаз этот цветовой кошмар. Но кошмар не исчезал, он приблизился вплотную. Любопытный франт в упор разглядывал иноземца – досконально, с головы до ног. При этом, опустив голову, обнаружил тщательно скрываемое уродство: аккуратно уложенные в причёску «под Битлз» («Интересно, а знают они про Битлз?» – успел подумать путешественник) длинные чёрные волосы рассыпались и обнажили карликовые, как у бегемота, уши, торчавшие нелепыми трубочками, причём, чуть ниже положенного для ушей места.

– Я рад приветствовать тебя! – торжественно произнес «Бегемотик» (как его сразу же про себя окрестил наш клерк), и сразу стало очевидно, что язык он учил специально, по книжкам. – Ты упал с неба?

– Нет, но я совсем не понимаю, где я и как здесь оказался. Помню только, что меня кто-то вёз на лошади.

– Это пастух, он вас нашёл.

– Значит, здесь же и моя семья? Моя жена, сын, где они?

– Здесь. Но где – тебе не надо знать и спрашивать.

– Почему?

– У нас не принято задавать лишних вопросов. Так решил Совет.

– Какой Совет? – мужчина виновато потупился. – Извини, если это лишние вопросы, но ты должен меня понять: я оказался чёрт знает где, один, потерял семью, не знаю, какой сегодня день…

– Мы не ведём счёт дням.

– Как это? – банковский клерк был в ужасе.

– А какой в этом смысл? Этот обычай давно отменили, потому что как ни считай, всё время получается что-то не то – планы не сбываются. Поэтому мы отменили календарь и отменили планы. Мы просто ждём новых сезонов года и решений Великого голоса.

– Какого голоса?

– Великого. Нашей страной управляет Великий голос из-за холма, мы – избранные. А повеления Великого голоса трактует для народа Совет старейшин, собрание самых заслуженных и мудрых людей… – Бегемотик гордо подбоченился и вытянул вверх подбородок. – Кстати, мой отец – член этого Совета.

– Ясно, – обречёно выдохнул мужчина. Его мозг пытался самоотключиться, как в банке на самых дурацких совещаниях, когда несли примерно такую же ересь. Только недюжинным усилием воли путешественник вернул себя в реальность. Тут же он осознал, что всё это время, пока он боролся с собственным сознанием, франт ему что-то увлечённо рассказывал.

– …поэтому счастье в нашей благословенной отчизне ниспадает на её жителей справедливо, в зависимости от социального положения, заслуг предков и чистоты крови до двенадцатого колена. Я и сам чувствую дыхание высшей справедливости и нескончаемую мудрость Великого голоса, со временем я займу место отца в Совете, а сейчас старательно учусь, чтобы отличаться от низших слоёв не только яркой одеждой, но и ярким умом.

– Ага, – стремясь поддержать разговор, кивнул мужчина, – очень похвально, просто замечательно, особенно про чистоту крови. Слушай, а точно никак нельзя разузнать про мою семью? Я же места себе не найду и говорить ни о чём с тобой не смогу, всё время про них буду думать…

Франт немного поколебался, но перспектива лишиться интересного собеседника была более пугающей, чем нарушение запрета, о котором никто и не узнает.

– По решению Совета вас разделили, чтобы вы не могли между собой общаться до того, как вас решат допросить.

– Допроси-и-ить? – глаза путешественника округлились.

– Ну да. Необходимо определить степень вашей опасности для нашего государства.

– Да какой, на хрен, опасности? Особенно от ребёнка? Пацан вас чем напугал?

– Пацан?

– Ну, сын мой, мальчик. Отдайте его матери или мне.

– Это решит Совет. Он сначала посовещается сам, потом допросит вас по очереди, а потом вынесет предварительное решение и запросит утверждения у Великого голоса – такие у нас процедуры, так велит Великий устный закон!

– У вас что-нибудь не великое есть? – наш заметно раздражался.

– Тсс! – франт приложил палец к губам. – Так нельзя. За святотатство может последовать незамедлительная расправа, такие преступления наказываются без разрешения Великого голоса, так установлено Великим устным законом, одобренным Великим голосом.

Путешественник ругнулся. Франт, ясное дело, ничего не понял, но интонация ему не понравилась, он недовольно скривился.

– За твоим мальчиком присматривает пастух, не переживай. Сначала вообще решили, что мальчик умер, но пока ты спал, пришло известие, что он жив. Ему разрешили остаться у пастуха.

– У пастуха? И почему же мне не переживать?

– Пастух – уважаемый в народе человек, хотя и низкого происхождения. Он бывший учитель, много знает… – франт на секунду задумался о некоем несовершенстве мироздания, позволившем какому-то пастуху знать больше, чем ему, чистому до двенадцатого колена. – Очень много.

– Если говорить с ним нельзя, то хоть посмотреть-то на него можно?

Бегемотик застыл в замешательстве. Он и правда не знал, как быть в ситуации, отдельно не оговорённой Советом старейшин, ведь про «посмотреть» речи не шло. Обычно в таких случаях в их стране было принято перестраховываться. Если, например, Совет сказал, что такому-то человеку нельзя разговаривать неделю, ему отрезали язык, потому что то, что он потом должен заговорить, Совет не постановлял. Тут, по идее, раз нельзя им общаться, то и встречаться нельзя – вдруг они о чём-то договорятся знаками, кто знает хитрые уловки этих пришельцев? Но, с другой стороны, этот иноземец замучит его расспросами и не будет общаться на важные темы, не расскажет ничего о мире там, за холмом…

– Возможно, я смогу это устроить, но только с одним условием: вы не должны встретиться взглядами, иначе это может быть расценено Советом как общение. Ты просто на него посмотришь и всё, идёт?

– Идёт! – неожиданно легко согласился мужчина и протянул Бегемотику руку.

Тот с удивлением посмотрел на протянутую незнакомцем ладонь, потом что-то выкопал в памяти из чужеземных книжек, просиял:

– А, так у вас принято закреплять договор! Да?

– Ну да, да, – путешественник потряс в нетерпении ладонью.

Франт опасливо её пожал, потом достал из кармана пурпурный платок и тщательно протёр свою ладонь, нисколько не смущаясь собеседника, – про это, видимо, в книжках ничего написано не было.

Глава V. День второй. Кровавые истории

Пастух ни секунды не сомневался, можно ли выводить мальчика на улицу. Совет сказал ясно и чётко: нельзя допустить, чтобы семейство между собой общалось до допросов. Старик понимал всё точно так, как было сказано, и не придумывал лишнего. Из-за этого, в общем-то, он и стал пастухом. Овцы на него не могли донести.

Перед рассветом он привычно выгнал отару в степь, оставил на попечение собак и вернулся домой дожидаться пробуждения гостя. Когда мальчик проснулся, они позавтракали сыром и хлебом, выпили чай и решили прогуляться по городу.

Пастух жил на самой окраине, где жались друг к другу жалкие неприглядные хижины. Дальше стояли только кошары, небольшая конюшня и псарня.

– А где твои овцы?

– Они не мои, это овцы горожан.

– Ну какая разница, ты же за ними присматриваешь. Так где они?

– Пасутся.

– Сами?

– Собаки присматривают, чтобы они не разбежались и не потерялись.

– А если украдут?

– Тут некому красть.

– У вас такие честные люди живут?

– Нет, просто всех чужаков давно уничтожили или прогнали, а наши сограждане исправно докладывают Совету о любых явных или возможных преступлениях соседей.

– Как уничтожили? Убили?

– Да.

– А за что?

– Бывает так, что людей просто убивают, потому что они – другие.

– Не бывает так! Должна быть какая-то причина!

Старик остановился, обернулся.

– Видишь, во-о-он вдалеке видны обгоревшие развалины? Там был городок. Чужой. Мы жили рядом столетиями. Но однажды у нас появился Великий вождь, и он велел этот городок и всех его жителей – мужчин, женщин, стариков, детей – уничтожить. Потому что, как сказал вождь, они оказались врагами, просто долго маскировались. Это и была причина.

– А кто убивал?

– Все.

Пастух замолчал и долго шёл, погружённый в мрачные воспоминания, мальчик его не тревожил.

– К тому времени это был единственный оставшийся населённый пункт чужих. Остальные племена в нашей долине уже были уничтожены, а наш народ научился убивать без сомнения и дрожи в руках. А эти чужие были очень мирные, и к ним никаких претензий никогда не было, поэтому и зажились тут.

– А к другим были?

– У людей всегда друг к другу много претензий. Ты действительно хочешь узнать эту грустную историю?

– Конечно! Ты очень интересно рассказываешь и ты добрый. Ты мог бы быть учителем, я бы у тебя с удовольствием учился!

– А я и был учителем.

– А почему перестал?

– Я не сам. Видишь ли, учитель – это важная должность, он формирует сознание будущих граждан страны. А все важные должности в нашей стране должны занимать прямые отпрыски членов Совета старейшин.

– Почему?

– Так решил Совет.

– М-м-м, – мальчик не смог сказать ничего внятного, но очевидно было, что ответ его не устроил.

– Понимаешь, мы подходим к началу той истории, что я хотел тебе рассказать. Сейчас ты спрашиваешь про конец истории. Он тебе будет непонятен, но я всё равно расскажу его, потому что дети нетерпеливы. Ты выслушаешь и поймёшь, что надо слушать с начала.

– Хорошо.

– У нас была Большая война. Наши предки избавились от всех пришельцев (так у нас называют таких людей, как твоя семья – из далёких стран), потом от других племён здесь, а потом и от всех внутренних врагов. Пока шла священная война, не было времени на образование. Тем более что оно было у нас на языке тогдашнего врага. Когда война закончилась, выяснилось, что выросло целое поколение людей, которые не могли ни читать, ни писать, ни считать. Стало очевидным, что всё, что ещё осталось, скоро разрушится. Решили вернуть образование. Но тогда обнаружилось, что практически не осталось людей, способных обучать. Ведь все учебники были на языке пришельцев. Тогда Великий вождь, который правил тогда нашей страной, постановил, что все испытания закончились и мы должны построить новый порядок. Отныне все жители нашей страны были поделены на людей чистой крови и помешанных (это те, у кого в роду до двенадцатого колена был пришелец или человек из другого племени). Людьми чистой крови были признаны вождь, вся его семья и семьи его приближенных. Самое забавное, что к тому моменту мы все уже были родственниками – после войны и чистки нас осталось слишком мало. Тем не менее случилось то, что случилось: для всех семей были составлены официальные родословные, их заперли в секретной комнате в здании администрации Великого вождя, а комнату опечатали. Отдельно – чистых, отдельно – помешанных. Отныне образование на языке пришельцев и все важные должности были доступны только людям чистой крови, а помешанные признавались людьми низшего слоя и им предписывалось получать образование на нашем деградировавшем, ставшем примитивным языке, у которого даже нет письменности. Детей низшего слоя постановлялось учить только три года самым общим вещам: иноземному алфавиту, чтобы могли читать вывески и ценники, сложению-вычитанию и другим азам математики, чтобы могли понимать приказы хозяев, ну и каким-то знаниям об окружающей природе, чтобы ничего не испортили, что им не принадлежит.

– А ты сам какой крови?

– Обычной, красной! – засмеялся старик. – Но они решили, что я низший слой.

– А кто они?

– Была целая комиссия по разделению. А возглавлял её отец самого богатого сейчас человека нашей страны. Улавливаешь связь? Оттуда и богатства. Многие просто покупали себе нужную родословную.

– А ты?

– Во-первых, у меня не было денег, потому что деньги после войны были только у тех, кто не стеснялся грабить и мародёрствовать. А во-вторых, я думаю, что на самом деле низший класс – это покупать себе какую-то эфемерную «чистоту» крови!

– Ну и что дальше?

– Учить детей «высшего слоя» кому-то надо было ведь. Вот они и взяли меня: из них нашлось слишком мало годных для этого, а меня хорошо обучили родители, тоже бывшие учителя. Но со временем «чистокровных» стало возмущать, что их детей учит такой плебей, как я. Кроме того, им не нравилось, чему я их учил и как. И это ещё не всё: образование вновь стало престижным, учителям стали отдавать большие дома, отобранные в своё время у пришельцев, им стали нанимать прислугу, предоставлять на пропитание много скота… В общем, эти должности захотели многие, но не было тех, кто реально мог обучать.

– Ну так почему же тебя выгнали?

– Сын одного из членов Совета сказал, что он уже готов быть учителем.

– А он был готов?

– Нет.

– А почему же ему поверили?

– Так устроен этот мир, мальчик. Здесь принято говорить такие слова, в которые не верят не только окружающие, но и сам говорящий. Но все при этом согласно кивают. Это такая как бы игра, и в ней такие правила. Вернее, многим участникам кажется, что всё не по-настоящему, а на самом деле пока они так играют, всё вокруг меняется. Ставки в этой игре очень большие: свобода, независимость и сама жизнь. Но им это непонятно, потому что они увлечены игрой. А когда начинают понимать – уже поздно. За это время игра вышла на новый виток и правила изменились, но они не могут сказать об этом потомкам – их уже никто не поймёт и никто не поверит, потому что все привыкли не верить и думать, что это игра. Такой замкнутый круг, понимаешь?

– Ой, как всё сложно. Но про игру я понимаю. Как будто прятки, да? Все прячутся и не знают, что игра уже закончилась?

– Да, так и умирают в своих норах, куда залезли во время игры.

Мальчик пригорюнился. Ему было ужасно жаль этого умнейшего и добрейшего из дедов. К тому же мальчик устал.

– Ты обычно так мало говоришь, а сейчас так длинно.

Пастух звонко, по-детски рассмеялся.

– Да, ты прав, мне здесь совершенно не с кем поговорить, а в тебе я нашёл интересного слушателя и собеседника, прости. Хорошо, я потом тебе расскажу нашу историю, когда мы спокойно будем сидеть дома и пить чай, а ты будешь готов слушать.

Из-за угла выбежала орава детей. Мальчик уже привык к уродству местных и перестал его замечать. Дети были как дети – чумазые, весёлые. Они остановились, почтительно поклонились пастуху и о чём-то его спросили на их языке, указывая пальцами на его маленького спутника. Дед коротко ответил, дети в ужасе бросились врассыпную.

– Чего они испугались?

– Они спросили, кто ты такой, а я ответил, что ты – из-за холма.

– И чего же они испугались? – настойчиво повторил мальчик.

– Понимаешь, весь этот мир, что знаком им, их родителям, их дедушкам и бабушкам – он лежит здесь, у этого кольца холмов. Даже внутри этого мирка есть много запретных зон. Это разрушенные деревни и города врагов, как тот, что ты видел вдалеке. А то, что за холмами – это табу, вечный строгий запрет. А этот холм, самый большой, считается тут священным. Он отделяет наш мир от того, незнакомого и враждебного. И на холм могут подниматься только члены Совета старейшин, чтобы слушать Великий голос.

Мальчик вытаращился – таких сказок давненько ему не рассказывали, да он, вроде, уже и большой для сказок.

– Я думаю, что тебе придётся мне очень многое рассказать, я ничего не понимаю, – юный путешественник скуксился и готов был заплакать, он-то считал себя уже практически взрослым, а тут…

– А ты не расстраивайся. Того, что у нас происходит, не понимает и большинство взрослых, которые здесь живут. А уж если рассказать твоим маме и папе – они поймут ещё меньше, чем ты.

– Почему это? – обиделся за родителей мальчик.

– Потому что у взрослых есть сформировавшиеся представления о мире. И если что-то в эту картину не вписывается, они отказываются в это верить. Мозг просто отрицает ту информацию, что не соответствует составленным им клише. У тебя была такая игрушка в детстве, где есть прорези квадратные, круглые, фигурные и туда надо запихнуть соответствующей формы детали?

– Где-то дома видел…

– Вот так устроен мозг у взрослых. У него круглые прорези для информации, и ты туда не запихнёшь квадрат, пока не обломаешь ему края. А у детей мозг гибкий, туда помещается всё.

– А почему нельзя ходить в разрушенные города врагов?

– Старейшины боятся, что люди найдут там старые книги, уцелевшие в пожарах, или картины и узнают другие версии истории, проникнутся симпатией к уничтоженным врагам, начнут их жалеть.

– Разные версии истории?

– Ну конечно! У истории много версий, так было всегда и везде. Ты сейчас у себя в школе изучаешь версию нынешних победителей, а завтра ими могут стать другие – и история сильно поменяется.

– Но как же так? Вот меня родители, например, возили в прошлом году в Рим. Там стоит Колизей. Он там стоит две тысячи лет, ты представляешь! И сколько бы победителей не сменилось там, Колизей остаётся Колизеем и история у него одна.

– Ты был в Риме? – название города пастух произнёс с придыханием, и в его глазах, единственном живом месте на обветренном и обожжённом лице, на секунду проявилась зависть. – С ума сойти! Для меня это словно другая вселенная, а ведь мы живём с тобой на одной планете!

Старик шёл потрясённый, слегка покачивая головой, словно сам с собою вёл оживлённый спор. Мальчик внезапно испытал жалость к пастуху, погладил по руке и заглянул в глаза.

– Ну, может, ещё съездишь когда-нибудь.

Дед засмеялся.

– Нет. Я никогда не буду в Риме. Но зато Рим есть во мне, – он ткнул пальцем в свой морщинистый лоб. – Кстати, о Колизее. Это просто здание, памятник. И в свете нашего разговора нужно рассмотреть – памятник чему. По замыслу создателей и по замыслу сегодняшних правителей, заинтересованных в том, чтобы их история выглядела красиво и пышно, это памятник династии Флавиев: красивой, победоносной истории Рима, бесконечному празднику в его стенах. Ты же эти картинки видел, когда смотрел на Колизей? Блеск Рима в период его расцвета, отсветы солнца на бронзовой броне отважных гладиаторов, нарядные одежды и драгоценности патрициев-зрителей в первых рядах?

– Блеск! – согласился мальчик.

– А ведь Колизей сам по себе – памятник переписывания истории. Его построили на месте пруда в парке Нерона, в его «Золотом доме», гигантском дворце. Стёрли до основания дворец прежнего, «плохого» императора, засыпали пруд и поставили памятник новому, «хорошему» императору. Чтобы народ там предавался развлечениям и вспоминал строителей – Веспасиана и Тита – добрым словом.

– Но я про Нерона тоже знаю, – упрямился молодой собеседник.

– Ты знаешь о нём как о плохом императоре, убийце, узурпаторе и сумасброде, так?

– Ну да, а разве это не так?

– Так, конечно. Но история в действительности не пишется чёрными и белыми красками, как потом преподносится в учебнике. Если бы ты увидел роскошный дворец Нерона и огромный сад, который мог украсить город лучше очередного амфитеатра, пусть и колоссального, ты бы уже начал сомневаться: а так ли плох император, который оставил после себя такую величественную красоту?…

– Возможно, – мальчик задумался.

– Но и это ещё не всё, – не унимался старик, который никогда не увидит Рима. – Колизей – это ещё и памятник победы Флавиев над восставшей Иудеей, памятник разрушенному Иерусалиму и Второму Храму. Памятник, между прочим, сооружённый пленными иудеями, которых увезли с родной земли, и на средства, награбленные в том же Храме. Когда ты смотрел на него, ты видел строителей-невольников, жестоко истязаемых надсмотрщиками? Умирающих от голода жителей осаждённого Титом Иерусалима? Убивающих своих жён и детей защитников Масады?

– Нет! – у мальчика от обиды наворачивались слёзы. Он не хотел смотреть на величественный памятник в Риме и видеть умирающих от голода иерусалимцев.

Старик покосился на него, приобнял за плечи и умерил ораторский пыл.

– А в Средние века в полуразрушенном и растащенном на стройматериалы здании Колизея был завод по производству селитры. Ты представляешь, какая от него шла вонь на весь центр Рима? – пастух хохотнул и задорно подмигнул мальчику. – И это, мой дорогой, история только одного здания. Куда интереснее истории народов. Пожалуй, они всегда больше похожи на сказки, чем на историю.

– Эх, – вздохнул лишаемый детства человек.

Пастух потрепал его по волосам.

– Извини меня, я слишком много лет ни с кем не мог поговорить. Для меня ты на самом деле упал с неба, как тут про вас болтают.

Глава VI. День второй. Розовая вода

Ближе к закату путешественницу разбудили. Служанки притащили груду жутко вонявших нафталином вещей: старинные платья, шали, шёлковые чулки и принялись на неё примерять. Переводчика к этим кутюрье не прилагалось, поэтому все попытки женщины выбрать наряд самостоятельно разбивались о бесконечное щебетание и размахивание руками толпы девушек в одинаковых серых платьях и белых передниках.

Одели её в итоге по всем канонам местной моды, то есть хуже не придумаешь. Из приличного – только нижнее бельё, и то потому, что его демонстрировать художнику не полагалось. Оно точно так же воняло нафталином, поскольку было сделано явно век назад и хранилось для особых случаев. Всё остальное было по местным меркам, как она уже стала понимать, прекрасным. Туфли – ярко-жёлтые, чулки – зелёные, платье – васильковое. Но это вполне приличное старое платье чем-то не устраивало новых хозяев, посему к нему пришили красный воротник, а на подол – три ленты розового цвета. Израненные руки прикрыли перчатками канареечного цвета с белыми кружевами. Волосы прибрали и вплели в них две атласные ленты – зелёную и малиновую. Лицо напудрили обычной мукой, накрасили губы соком каких-то ягод, а брови и ресницы подчернили сажей. Довершил композицию набор массивных золотых украшений общим весом килограмма в два: серьги в виде огромных колец, которые вполне могли бы порвать мочки ушей, тряхни она слишком резко головой, браслеты на обе руки, колье, больше напоминавшее ошейник. Уродливые перстни, походившие на мужские, по счастью, оказались ей слишком велики.

Закончив экзекуцию, служанки выбежали, забрав не пригодившееся барахло.

Женщина заметила у стены новое зеркало, почти такое же, как то, что она разбила. Подошла, замерла на минуту.

– О боже! Я выгляжу, как последняя портовая проститутка! – начала она обычный женский сеанс самоуничижения, опустила плечи и горько ухмыльнулась отражению. – Впрочем, кто я теперь и есть, только порта не хватает и матросов.

Окно ещё не успели починить, только заткнули обрывками простыни дырки в витражах.

– Интересно, где они возьмут в этой дыре цветное стекло на замену? Они ведь даже одежду носят старинную, наверняка новую не могут сами сделать, – путешественница пыталась отыскать в витражах самые прозрачные, не искажающие картинки стёкла. – Хоть бы поставили обычное, прозрачное, я бы на улицу нормально посмотрела… Боже, кажется, я начинаю привыкать разговаривать сама с собою!

Она попыталась выдернуть тряпки из витража, но побоялась разорвать о края стекла перчатки. И все же поиски окна в мир увенчались успехом: самым прозрачным оказалось небольшое красное стёклышко ближе к подоконнику. Наша путешественница нагнулась и прильнула к нему.

Городок был так себе. Вообще не факт, что здесь кто-то ещё жил – на красных улочках меж красных домов не видно было ни одного красного человечка. Хотя трёхэтажный дом напротив походил на жилой. Он был ниже и беднее замка, ставшего ей тюрьмой, но выглядел вполне респектабельно. Сквозь красный фильтр угадывалось, что дом выложен белым мрамором, его окружал высокий каменный забор. Выбивалось из общего ансамбля только одно окно, как раз напротив её щели в мир – оно было закрыто решёткой.

– Никак богатства там прячут… А может, и провинившуюся прислугу держат, но почему тогда на втором этаже? Нет, наверное, богатства, – вслух говорила она довольно громко – кого ей здесь стесняться?

Оживлённым выглядел только двор самого замка. Там был небольшой садик, и в нём копошились двое слуг. Один подрезал кусты, второй убирал мусор.

– Эх, как же им хорошо!

– Кому? – раздался ненавистный голос толстяка за спиной.

Она вздрогнула: настолько увлеклась видами из окна, что не услышала, как открылась дверь. Резко выпрямилась и обернулась, отчего серьги совершили опасный вираж, она их прихватила руками и прижала к шее.

Толстяк, сменивший синий сюртук на розовый, стоял в комнате не один, из-за его плеча выглядывал субтильный тип лет сорока пяти-пятидесяти с узкой испанской бородкой и усами как бы под Дали, но сильно до оригинала не дотягивавшими ни по длине, ни по закрученности. Голова типа была украшена малиновым беретом, а резко редевшие к берету виски отчётливо указывали на лысину под ним.

– Людям, которые работают на природе, – ответила женщина, – им не надо ни о чём думать, ни о чём жалеть, ничего выбирать. Они просто стригут кусты, наслаждаются запахом свежесрезанной зелени и видом своей работы.

– Эти люди получают у меня еду раз в день, – ухмыльнулся богач.

– Но почему?

– Чтобы были худее. Если они будут толстыми, то вытопчут всю траву. Раньше я пытался отправлять стричь кусты детей, но они ничего не умеют, а если их хорошенько учить, они от побоев быстро умирают… – толстяк развёл руки, словно говоря: «Ну ты же видишь, я и так сделал всё, что мог».

Женщина училась ничему здесь не удивляться. Она не без труда сделала каменное лицо и прошла к туалетному столику у окна, степенно присела на стул, максимально выпрямив спину, а руки сложила на одном колене, как видела когда-то в фильмах – там так делали дамы из высшего общества.

– Это художник? – она кивнула за спину богача.

Толстяк схватил типа в малиновом берете за рукав его чёрного, с фиолетовыми цветами и блёстками сюртука, и выставил перед собой. Потряс чуть-чуть, словно ставил ровнее, и сопроводил всё это коротким, сверху вниз, движением руки в воздухе, будто демонстрировал редкое животное на выставке.

– Художник! – радостно и торжественно объявил он.

Тот кивнул, нервно сглотнул и быстро-быстро заморгал.

– Вы его тоже кормите раз в день? – спросила женщина, становившаяся в последней попытке протеста грубее.

Толстяк растерялся («И это уже во второй раз», – с удовольствием отметила про себя она). Художник снова сглотнул. Женщина улыбнулась.

– Худоват он у вас, – пояснила она, окинув фигуру типа скептическим взглядом.

– Он мне не слуга, – едва не краснея от неловкости, взялся объяснять толстяк.

– Ой, да ладно! – она махнула рукой и манерно закатила глаза. – Вам же тут все прислуживают, вы и про Совет что-то такое говорили…

Богач аж подпрыгнул, тяжело задышал, словно ему перехватили горло.

– А, не говорили? – путешественница получала явное удовольствие от возможности поиздеваться над этим индюком, но приличия старалась соблюсти: судьба её была в его руках, как ни крути. – Ну тогда ладно, мало ли чего женщине послышится!

Художник всем своим видом демонстрировал отсутствие интереса к беседе, что-то высматривая на потолке. Толстяк пускал молнии из свинячьих глазок.

– Ну так что, будем делать портрет? – демонстрируя легкомысленность, сменила тему женщина.

– Как изволите! – художник неожиданно резво сделал шаг левой ногой вперёд, выгнулся в поклоне и махнул беретом, обнажив плешь.

– О! Так он у вас и разговаривать умеет? – захлопала в ладоши путешественница.

– Надо тебя снова доктору показать, не помутился ли у тебя рассудок! – богач сурово сдвинул брови, отчего парик потешно съехал чуть назад.

– Ха-ха-ха, – манерно изобразила она смех, – нет, что вы, моей психике тут ничего не угрожает. Ну разве что кроме этого наряда. Нельзя ли мне вернуть мою одежду? У вас тогда точно появится хоть один нормальный портрет! – и она показала взглядом на картины, уже развешанные слугами по местам, с которых смотрели суровые предки толстяка, надо полагать, выряженные в такие же петушиные одеяния.

– Чем вам не нравятся портреты? – отчаянно изображая французский акцент, фальшиво грассируя и расставляя невпопад, когда о них вспоминал, ударения на французский манер, вмешался в беседу художник. Он, очевидно, впитал в себя всё, что смог найти в книгах про художников: все эти эспаньолки, береты, поклоны и французский акцент (как же он его мог представить по книгам-то?!).

– Да всем! – отрезала женщина, но потом сжалилась над испуганным, как ребёнок, художником. – Наряды мне не нравятся и выражения лиц. А так нормально. Разве это вы всё нарисовали, тут, вроде, старое?

– Писали, – твёрдо поправил малиновый берет. – Писали эти картины мои предки. У нас династи!

– О-о-о! Династи-и-ия! Я раньше слышала только про династии ремесленников и крестьян, не думала, что у художников тоже дар в семье передаётся.

– А у нас так! – художник явно собирался всерьёз обидеться и надул губы.

– Тебе не отдадут одежду, пока её не проверит Совет, – встрял в разговор толстяк. – Всю вашу одежду увезли в здание Совета, её изучат и потом, может быть, вернут.

– Изучат? Изучат нашу одежду? Мои трусики будут изучать в вашем великом Совете?

– Великие у нас голос и устный закон, а Совет – просто Совет старейшин, – строго поправил её богач.

– Хорошо, наше нижнее бельё будут изучать ваши старейшины в вашем невеликом Совете?

– Так тоже не говори. У нас принято всё называть своими именами. Просто говори – Совет старейшин, не надо ничего прибавлять к нему, а то что-нибудь убавится от тебя.

Женщина испустила не то стон, не то вой.

– Что же вас так тревожит? – художник виновато улыбнулся толстяку, как будто испрашивая право на разговор с его пленницей, потом обернулся к ней с милейшей улыбкой. – В этот мир попали странные вещи из другого мира, они могут представлять опасность, их надо как следует изучить!

Женщина закатила глаза. Подумав пару секунд, она решила, что этот художник ей понравился больше всех остальных местных, кого она повстречала, и надо бы с ним подружиться. Тем более что гримаса у него была презабавнейшая. Она улыбнулась заранее и затем уже с этой улыбкой повернула голову к посетителям.

– Ну и прекрасно! Я готова позировать.

Сделав ещё одно усилие, она заставила себя бросить на толстяка игривый взгляд.

– Вы же покажете мне моего ребёнка?

Очередь тяжело вздыхать перешла к нему. Он повернулся к выходу, сделал пару шагов, остановился, ещё раз вздохнул, махнул рукой, повернул голову вполоборота.

– Хорошо. Но ты продолжаешь вести себя правильно! Договорились?

– Ну а куда мне деваться? – устало, уже без капли волнения или возмущения ответила она.

Толстяк ушёл довольный. Сразу, как он скрылся за дверью, забежали три служанки и поставили посередине комнаты мольберт, холст на раме и толстенный кожаный саквояж.

– Где я должна позировать? – спросила она, когда служанки так же стремглав удалились.

– Ваш господин просил изобразить вас на этом ложе. Но на это ложе на закате падает мало света. Сдвинуть его мы не сможем. Поэтому вы садитесь на стул у стены напротив, а ложе я потом допишу.

Художник учтиво поставил стул под картинами. Взгляд его упал на разводы крови на стене под ними, которые слуги не решились смывать с древних обоев, и без того давно утративших первоначальный цвет. Он замер, в восхищении разглядывая пятна. Так прошло минуты две.

– Это восхитительно! – он захлёбывался от переполнявших его эмоций.

– Что? Моя кровь на стенах?

– Так это вы? Вы написали это?

– Да. Я написала там имя моего сына.

– Это чудесно! – художник снял берет, смял его в руках, отошёл к самой кровати и оттуда продолжил любоваться стеной. Потом он в три прыжка, вновь продемонстрировав невиданную для его тщедушного сложения прыть, подскочил к стене, спешно снял все картины, аккуратно составил их на полу в сторонке, вернулся к ложу, сел на край и заплакал, глядя на открывшееся ему полностью творение.

Женщина тоже присела на край кровати.

– Чудесно, чудесно! Это самый восхитительный образец экспрессионизма, который мне доводилось видеть! – выдохнул он, вытирая беретом глаза и нос. – Что вас на такое вдохновило? Тут такая экспрессия!

– Смерть моего сына. Мне сообщили вчера о смерти моего сына.

– Смерть сына! О-о-о! Чудесно!

– Что тут чудесного? Вы в своём уме?! – женщина не удержалась и пихнула художника в плечо, отчего тот едва не слетел с кровати.

– Ох, простите, простите меня! – он грохнулся перед ней на колени, всё так же заламывая берет и внезапно теряя «французский» акцент. – Я не хотел задеть ваши материнские чувства! Я ведь об искусстве, об экспрессии! Это так сильно!

– Вот у вас самого есть сын?

– Простите меня, я виноват! Я лишь восхищался вашим трудом!

– Ладно, – обиженно ответила она.

Художник радостно вскочил, нацепил берет обратно, закрывая плешь. Путешественница ему устало улыбнулась.

– Понимаете, я ведь тоже пишу кровью! – он вновь обрёл возможность изъясняться как настоящий художник. Произнося последнее слово, он так тщательно грассировал, что получилось зловеще.

– Что-о-о? – женщина испуганно притянула руки к телу.

– Нет-нет! Не все картины! И только своей. На заказ я обычно пишу портреты маслом, – он махнул рукой в направлении снятых им со стены картин. – Вот примерно такие. А когда у меня есть вдохновение, я пишу для себя, для истории, пишу в моей мастерской. Мало кто видел эти картины, но вам я покажу, если ваш господин позволит.

– И что же вы пишете для истории?

– Впечатления, экспрессию. Я объединяю импрессионизм и экспрессионизм. Это впечатляюще! Я вам покажу! Я покажу, даже если не разрешит ваш господин! Я найду возможность! – художник скакал по комнате и размахивал руками, забыв про свой возраст.

– Вы такой милый! – впервые за время, проведённое в этой стране, очень искренне и нежно улыбнулась путешественница. – А почему же кровью?

– Потому что история пишется только кровью! – он мигом преобразился из увлечённого и смелого подростка в побитого жизнью дядьку с сумасшедшими глазами. – Ни одно событие, где не пролилось ни капли крови, истории не меняет. Поэтому только кровь может отразить всё важное, что происходит.

– О боже! Но ведь в жизни происходят и другие, добрые события! Неужели они не заслуживают того, чтобы их отразить в искусстве?

– Вот вы родите (а я уже получил заказ от вашего господина), я напишу ваш портрет с ребёнком. Это доброе событие, но я его напишу, используя, кроме красок, кровь.

– В этой стране уже куча людей ждёт, когда я рожу! – она возмущённо сверкнула глазами в сторону тут же съёжившегося художника. – Но ведь бывают добрые события без крови!

– Бывают, я не спорю. И их я тоже пишу, когда у меня соответствующее настроение. Но поскольку они ничего в нашей жизни не меняют, это скоротечные и бесполезные события. Их я пишу розовой водой. Она прекрасна при нанесении, она пахнет. Но всё это временно и быстро проходит, как и сами радости жизни: запах исчезает, вода высыхает. И у меня остаётся чистый холст.

Пока они болтали, закат уже сгустился. Художник спохватился, взял кусок графита и начал быстро делать наброски на холсте.

– Заказчик очень любит такой закатный свет, мне ему не объяснить, что он длится очень коротко, я не успеваю работать!

Порисовав несколько минут, сколько подарил ему закат в этот день нужного света, он сделал горестную физиономию и начал собираться.

– Мне нужно будет только на наброски минимум неделю. Вам придётся потерпеть, позировать в одной и той же позе, в одном и том же месте, в одно и то же время. Потом я уже буду пытаться обходиться без модели, многое доработаю по памяти, а в финале мы будем давать нужную краску на холст, и вам надо будет опять неделю позировать.

– Ничего, мне это даже в радость, – женщина грустно улыбнулась.

– Я был бы, конечно, счастлив работать с вами в моей мастерской, я там имею возможность выставить какой угодно свет благодаря моим цветным стёклам и зеркалам, – вздохнул художник, – но, увы, ваш господин этого не разрешает.

Она пожала плечами.

– Да, я тут пленница, меня никуда не выпускают. Меня Совет постановил заточить, как я понимаю.

– Все решения Совета старейшин испокон веков, то есть с того времени, как этот Совет появился, оглашаются прилюдно на центральной площади! – у «француза» смешно вздёрнулись вверх кончики усов. – А насчёт вас они ничего не оглашали!

– Интересно… – женщина повела бровью.

Художник подошёл поближе, нагнулся к ней и заговорил почти шёпотом:

– Я думаю, всё дело в том, что этот господин хочет вас тут держать в своё удовольствие, а Совет традиционно прислушивается к его желаниям, – он на всякий случай оглянулся. – А секрет в том, что многие члены Совета должны очень крупные суммы денег ему, ведь он – самый богатый человек в нашей стране!

– Да, – женщина кивнула, – он мне и сам хвастался.

– Я бы очень хотел помочь, я вижу, что вам здесь не по душе… И эта грустнейшая история с вашим сыном… – он вновь сдёрнул с головы берет и заломил его. – Вообще-то я отлично знаком со всеми членами Совета, они все и их семьи – мои постоянные клиенты! – сказал художник не без гордости.

Потом походил по комнате, о чём-то натужно раздумывая, усы его двигались вверх-вниз, а берет в руках оказался совершенно измочален. Он проникся настолько искренней симпатией к этой женщине, какой не испытывал никогда в жизни к чужим людям. И абсолютно рядовые события из жизни его страны вдруг открылись для него в новом свете. Наступил тот самый момент прозрения, который мгновенно губит жизнь каждого творческого человека, который решает вдруг, что образ его жизни крайне порочен и низок, а он должен вместо угождения низким вкусам заказчиков нести в мир свет и добро, менять его своим талантом. Художник выпрямился, мгновенно став выше ростом, и как будто надулся. На глазах нашей путешественницы рождался бунт креативного класса этой несчастной и забытой богом страны.

– Хотя они, конечно, видят во мне лишь обслугу, – продолжил после раздумий художник дрожащим от волнения голосом, будто продолжая внутренний спор, – дают дурацкие советы по всем вопросам, в которых они ни капли не смыслят! Ни один из них не стоит ведь и моего мизинца, но они вольны всё решать! Они недооценивают меня, особенно этот богач, считающий, что купил весь мир на корню… Это крайне несправедливая система, но это не тупик, нет. Кто ещё может менять порядок вещей, как не мы, творческие люди? У кого ещё хватит на это ума и смелости? А самое главное, у нас есть движитель – моральные качества, в то время как у них они давно изжиты, а есть лишь жажда наживы и стремление сохранять власть любой ценой.

Человек с малиновым беретом в руках накрутил уже себя до героического состояния. Напрочь исчезла вся «иностранность» в его языке, что, очевидно, бывало у него лишь в минуты редкого по силе душевного волнения.

– Я думаю, я переговорю со всеми членами Совета, включая должников вашего господина, – художник, похоже, принял самое важное в жизни решение. Он раскраснелся от гордости за себя, в голосе появилась сталь, перебиваемая иногда истерическими нотками. – На самом деле они все его не любят. Его не любят вообще все в нашей стране. Но члены Совета его ещё и боятся. А знаете, что случается, когда нелюбовь соединяется со страхом?

– Что же?

– Ненависть. Тогда хотят смерти, искренне жаждут этого. Думают постоянно о предмете своей ненависти, иногда чаще, чем о себе. Я ненависть пишу чёрной краской. Самой чёрной из всех. Я пишу человека, а потом начинаю постепенно закрашивать его чёрным – в зависимости от того, сколько в нём ненависти. Так вот что я вам скажу: когда я забываюсь, я совсем порчу работы. Мне был заказан большой холст со всеми членами Совета, и я его, забывшись, закрасил полностью.

– Я вас не совсем понимаю…

– Я попробую дать им повод реализовать их самые гнусные фантазии по поводу этого человека. Чтобы спасти вас. Это не самый красивый поступок, но если он продиктован гуманными соображениями, я думаю, он будет мне прощён! Мы будем оперировать их же ненавистью по отношению друг к другу, добиваясь своих, добрых целей!

Женщина, будучи не в состоянии сдержать чувства, бросилась к подарившему надежду художнику на шею, прижала к себе его голову и поцеловала в лысину. Он ещё более зарделся, стал точно, как перезрелый помидор. Быстро собрал свои вещи и, уже стоя в дверях, махнул ей на прощание.

– Я, конечно, боюсь обмануть ваши надежды, это всё не так быстро, ведь их двенадцать человек, и не так просто. Но я сделаю всё.

Он поклонился так резко, что с головы слетел только что на неё взгромождённый несчастный берет. Художник быстро его подхватил и убежал, не оглядываясь.

Глава VII. День второй. Предчувствие праздника

Следующее утро и день в доме члена Совета прошли для путешественника в полном безделье: Бегемотик лишь заглянул немного поболтать утром, а потом умчался по своим важным делам. Из комнаты его не выпускали, так что оставалось лишь пялиться в окно да валяться на кровати, размышляя о бренности бытия и разглядывая интерьер «карцера».

Ближе к вечеру в дверь постучали и, не дожидаясь разрешения, вошли. Мужчина с недоумением посмотрел на двух служанок, но потом спохватился: «Ну конечно, чего им ждать моего ответа, если они его всё равно не поймут!» Дежурно им улыбнулся. Служанки почему-то испугались. Наверное, здесь улыбаться слугам было не принято, а может, и женщинам вообще. «Ладно, учту», – подумал он, сделал лицо посуровее и встал им навстречу с кровати.

Служанки принесли одежду. Видимо, она принадлежала Бегемотику – размеры у них примерно сходились, – соответственно, вещи были безвкусны и вычурны. Повезло только с обувью: боясь не попасть в размер, ему выдали мягкие кожаные сапоги без каблуков, очевидно, какие-то местные традиционные, не сочетавшиеся с одеждой европейского кроя моды, как минимум, вековой давности.

Он жестами прогнал служанок, порывавшихся его одеть, после чего оделся сам. На ноги кое-как натянул не то настолько узкие брюки, не то лосины – блестящие, пурпурные с красным отливом. Над ярчайшим жёлтым ремнём с огромной золочёной бляхой, усыпанной самоцветами, пышными рюшами красовалась синяя шёлковая рубаха, похожая на цыганскую эстрадную. Большого зеркала в комнате не было, поэтому оценить себя во всей красоте никак не представлялось возможным. Но мужчина чувствовал, что должен произвести в местном обществе неизгладимое впечатление. «Эти молодцы, видимо, ограбили театральный гардероб», – он ухмыльнулся и надел последнюю деталь – красный бархатный, расшитый золотом камзол, от которого отчётливо пахнуло морем, порохом и пиратами. В окно падал багряный закатный свет, придавая окружающему пространству ещё большую театральность.

– Карамба! – внезапно завопил мужчина, скорчил страшную рожу и встал в стойку с воображаемой саблей.

В этот момент дверь открылась, и на пороге появился франт, который тут же сделал шаг назад и так уставился, что стало ясно: спектакль, без сомнения, удался. Мужчина смутился, вытянулся по струнке и подмигнул Бегемотику.

– На пиратский костюм похоже, у меня что-то подобное в детстве было на новогоднем празднике.

– Это лучшие вещи, – обиделся франт, – я тебе отдал свои, чтобы ты выглядел как человек на семейном ужине, куда мы тебя решили пригласить.

– Отличные вещи! – путешественник продемонстрировал большой палец. – Но ты бы мог себя не утруждать, а отдать мне мои, я как-нибудь перебьюсь.

– Твои на досмотре в Совете.

– Ого! А что ищут, оружие-наркотики? – мужчина улыбнулся.

– Ты напрасно надсмехаешься, это разумная процедура. Ты же помнишь из истории, как чуму разносили блохи и вши?

– Боже упаси! – мужчина нарочито размашисто перекрестился. – Откуда же на нас вши? Но, впрочем, ладно, ваше право – ищите. Кстати, а что у вас насчёт бога? В кого вы верите?

– У нас нет бога! – молодой человек так экспрессивно тряхнул шевелюрой, что стал на секунду похож на пламенного революционера.

Путешественник ожидал от него услышать что-нибудь про опиум для народа, борьбу с поповщиной и ликвидацию безграмотности трудящихся. Но тот лишь пригладил волосы обратно, чтобы скрыть бегемотовые уши и продолжил: – Бога нам пытались насаждать колонизаторы-пришельцы, но мы его изжили вместе с ними. Теперь у нас есть только Великий голос, который заботится о нас, и он в отличие от бога реально существует!

– Чего же вы тогда боитесь эпидемий, раз о вас такая персональная забота? У вас вакцинация-то есть?

Франт хмыкнул.

– Вакцинации нет. Её тоже принесли с собой колонизаторы. Да, действительно, тогда пропали многие болезни, но ведь они появлялись с новыми людьми – соседями, пришельцами. Мы сделали мудрее – убрали всех чужих людей. Вместе с этим нам стали не нужны и вакцины. И непонятно ещё было, что там на самом деле кололи нашим людям. Было подозрение, что так нас порабощали.

– Какая чушь! Но ведь нельзя полностью оградиться от мира! Всё равно нужны контакты, а значит, нужны и вакцины!

– Как это нельзя? – молодой человек недоумевал. – Вот же, мы живём. Вы первые чужие тут за десятилетия! Поэтому ваше появление так всех взбудоражило. Совет боится, что можно ждать больших бед!

– Ты серьёзно? Вообще никаких контактов с внешним миром? Это невозможно представить, не может так быть в современном мире!

– Как видишь, может, – не без гордости заявил Бегемотик. – Мы так живём очень давно. Были, конечно, сначала определённые трудности, но благодаря мудрому руководству Великого голоса и разумным толкованиям Совета старейшин мы их преодолели, и наше государство движется неуклонно по пути прогресса к процветанию!

– Да какое государство?! – путешественник почти бесновался. – За окном полуразрушенная большая деревня! Я не знаю, может, вы где-то прячете свои города, но ведь здесь, как я понимаю, столица? И в ней, я заметил, на электрических проводах бельё сушится, а света нет! Свечи стоят в вашем процветающем государстве! Куда вы дели электричество? Изгнали вместе с пришельцами?

Франт обиделся, полуобернулся, подсознательно закрываясь плечом от наглого пришельца.

– Да, у нас стабильное суверенное государство! – сказал он с вызовом. – Даже если его нет на картах в этом вашем мире за холмом, нас это не интересует. Нам лишь надо, чтобы к нам не совались. Зачем нам эта морока с официальными представительствами, через которые нам будут навязывать чуждые нам какие-то якобы международные принципы права и прочую колонизаторскую ахинею? Мы закрыли эту историю для себя раз и навсегда. Мы не хотим, чтобы к нам вернулись пришельцы и отобрали у нас наше великое счастье! Представляйте наше государство таким, каким вы его когда-то знали, думайте о нас что хотите, а мы о вас вовсе не думаем и прекрасно без вас обходимся! – он говорил так горячо, что волосы вновь растрепались и обнажили его уродство. – А электричества у нас нет после Большой войны. Оно, рассказывают старики, действительно очень удобно, и когда-нибудь наша земля родит великих инженеров, которые вновь смогут его добывать. Но пока электричество – удел избранных. Оно есть у Совета и применяется для сакральных целей.

– Для каких целей? – путешественник сморщился.

– Сакральных. Для того, чтобы слышать Великий голос. Они ходят иногда на холм, на который для всех остальных людей путь закрыт, берут с собой специальный прибор, через который и слышится голос, чаще всего сопровождаемый невиданной по красоте музыкой. А чтобы прибор работал, ему нужно электричество. Они его производят сами, своими руками – у них есть специальная машина с ручкой.

– Сакральная динамо-машина! – мужчина сел на кровать, обхватив голову руками. – Удел избранных… – он бормотал, словно в бреду, затем опустил руки и взглянул на Бегемотика пристально, пытаясь найти в его глазах живую мысль и к ней уже апеллировать. Так ты говоришь, они слышат голос через какой-то прибор?

– Ну да. Правда, прибор очень древний, поэтому голос слышен плохо, с шумами, обычно удаётся услышать лишь обрывки нескольких фраз.

– Это же радио! Они там, на холме, слушают радио, потому что сюда, в низину, волны не доходят! – мужчина засиял, довольный открытием, и ожидал того же от франта.

– Какое радио? – Бегемотик подозрительно сжал губы и наморщился.

– Ты же говоришь, что читаешь книги, неужели ты не читал ничего про радио?

– Я встречал это слово, но книжек про радио отдельно у нас нет, я не знаю, что это.

– Ага… А у вас все книги сохранились, что были до этого вашего счастливого освобождения?

– Многие сожгли: те, которые представляли опасность для нашего общества и несли вред.

– Ясно. Ну так запомни: там, за холмом, есть много радиостанций, они передают на большие расстояния очень много разных голосов: музыку, новости. А у людей есть приёмники, такие вот небольшие приборы, как у вашего Совета. И эти приёмники ловят эти радиоволны и преобразуют их в слышимый нам сигнал. Понимаешь?

Франт испуганно отпрянул.

– Ты на что это намекаешь?

– Я не намекаю, я тебе говорю как есть: ваш Совет ходит на холм, потому что только там можно поймать радиоволны, которые не могут пересечь возвышенности. Там, на холме, я заметил мачту – это наверняка старая антенна, и при её помощи сигнал транслировался на эту долину. А раз нет электричества, значит, оборудование там не может работать, поэтому тут радио не послушаешь.

– И в чем же ты видишь обман? – сощурился Бегемотик.

– А я не говорю об обмане, я говорю тебе об истинном положении вещей. Нет тут ничего сакрального, понимаешь? Я не знаю точно и потому не буду тебе говорить, что они не ловят сигналы от какого-то конкретного человека, который именно им адресует послания. Может быть, и так, конечно. Но, тем не менее, они просто ловят там радиоволны и потом эти сообщения доносят до населения. Вот вся их великая деятельность.

Реакция франта оказалась неожиданной: он рассмеялся звонко и искренне.

– Ну и что? Какая разница, как они слышат этот голос и почему именно на холме? Да, для нас важен этот холм, потому что он – символ нового устройства нашего государства. Потому что он отделяет нас от чуждого нам мира. Потому что на нём к нашему Совету обращается Великий голос. Вот и всё. Кого волнует, каким прибором они пользуются? О нём вообще никто и не знает, это я тебе рассказал, потому что я тоже избранный и отец мне показывал его в здании Совета. А так-то… Да, у нас есть Великий устный закон. Ха-ха. Никто тут не знает почти, но существует два устных закона: тот, что для всех, и тот, что используется старейшинами и передаётся в этом кругу от отца к сыну. На то он и устный закон. Великий голос? Да, он управляет нашей страной. Вернее, отдаёт указания. Но вопрос ведь в том, как их трактовать! Вот старейшины, в том числе мой отец, этим занимаются. Они очень в этом преуспели.

– То есть не особо-то и важно, что этот голос вам говорит?

– В общем, да. Ведь Голос только отдаёт распоряжения, и не было ещё ни разу, чтобы он проверил их выполнение. Какое ему дело до нашей дыры? То есть он нам доверяет! А какие возможности даёт такое безграничное доверие?

– Ну, наверное, приятно, когда тебе доверяют, это даёт свободу, возможность сделать всё хорошо…

– Эх ты, чудак. Ты бы погиб здесь. Доверие даёт возможность сделать так, как тебе выгодно.

– То есть обмануть?

– Честно говоря, мы не используем слово «обман», есть слово «выгода». Если кто-то такой беспечный, что полностью тебе доверяет – значит, он даёт тебе право сделать так, как тебе нужно. Это такой негласный договор. Так что мы Великий голос не обманываем. Он к нам благоволит, позволяя трактовать себя.

– А ты не так прост, каким мне показался…

– Ещё бы. Мне предназначено стать одним из руководителей этого государства. А ты кто у себя там, за холмом?

Мужчина замялся.

– Да, в общем, никто.

Бегемотик понимающе и сочувственно покачал головой.

– И при других условиях я бы с тобой и вовсе не разговаривал. Но мне надо развиваться, учиться ещё, поэтому ты мне интересен. А многие к вам настроены весьма враждебно. От вас одни проблемы в перспективе. Вы узнаёте здесь то, чего нельзя знать никому там, за холмом. Но здесь, вероятно, вы могли бы пригодиться. Есть мнение с вашей помощью разбавить немного нашу кровь, избранных. В большой тайне, потому что мы все чистой крови. А это значит, что вы будете вечными пленниками. И это ещё хороший для вас вариант, между прочим.

Мужчина нервно сглотнул, почему-то об этом он не задумывался ранее. А теперь, когда Бегемотик сбросил маску дружелюбного ботаника, ему стала открываться вся безысходная «прелесть» положения его и его семьи.

– Так что имей в виду, – продолжил франт, – в моём лице ты нашёл здесь свою удачу. Далеко не все так благожелательны к тебе, как я. Так что мой тебе совет: будь осторожен в выражениях, а лучше вообще помалкивай, а то что ты ни скажешь, так выходит какая-то крамола. Сейчас мы пойдём на семейный ужин, ты удостоен очень большой чести – на ужине будет мой отец. Помни, что во многом твоя судьба и судьба твоей семьи – в его руках. Я тебя умоляю, не сглупи. Забудь то, о чём мы говорили с тобой, забудь про эти твои догадки, радио-шмадио! – в этот момент мужчина явственно ощутил, как от Бегемотика пахнуло шаурмой, а во рту его заблистали золотые зубы, точно как у восточного продавца в киоске возле дома. – Держи язык за зубами, если ты хочешь эти твои зубы и язык сохранить. Ты даже не представляешь, какие жестокие у нас бывают наказания за святотатство!

– Святотатство?

– А как ты хотел? Я же тебе сказал: холм, Великий голос – это сакральное. И Совет в чём-то тоже сакрален, потому что он причастен к этим великим тайнам. А всё, что за холмом – это запретная зона. Там ничего как бы нет, хотя, конечно, мы все понимаем, что там что-то есть. Но это не обсуждается, потому что оттуда только зло. Поэтому ничего особенно не рассказывай и тем более не вздумай хвалиться, что якобы у вас там что-то лучше, чем у нас. Иначе ты вызовешь ярость отца и потом всего Совета. Ты понял меня? – Бегемотик мгновенно превратился из глупого ученика в сурового наставника, путешественник смиренно молчал.

– Может, мне и вовсе не ходить на ужин?

– Нет, так нельзя. Уже сказано, что ты будешь, отец согласился. Да и все хотят на тебя посмотреть. Сейчас уже вся страна о вас только и говорит! Хотели в тайне сохранить, да разве с этими болтливыми слугами получится? Теперь, пожалуй, придётся о вас сообщить в газете…

– В газете? У вас есть газета? – удивлению мужчины не было предела, будто ему рассказали про летающую тарелку, спрятанную в сарае.

– Ну конечно. Я же сказал тебе, у нас полноценное суверенное государство. Конечно, есть газета. Раньше было две, по количеству наших политических партий, но поскольку они всё равно писали одно и то же, их решили слить.

– Политических партий? У вас есть политика?

– Слушай, хватит тебе так удивляться, будто ты попал в какое-то дикое племя. Всё у нас есть.

– И чем же занимаются эти ваши политические партии, если всем руководит Совет старейшин, в котором, как я понимаю, места наследуются?

– В партии входят те, кто не вошёл в Совет старейшин, но принадлежит к людям чистой крови.

– И за что же они соревнуются? Ведь политика – это соревнование!

– Они соревнуются в проявлении любви к Совету старейшин. Между ними идёт поистине бескомпромиссная борьба. Низкопоклонники – это самая старая партия – считают, что членам Совета надо кланяться в ноги, а целовальники отстаивают право граждан на целование им рук.

– Хм… И это всё?

– Нет, почему всё. От целовальников хотела отделиться радикальная фракция, которая требует права целовать членам Совета ноги. Но её пока запретили.

– Почему?

– Народу нужна интрига, перспектива дальнейшей политической борьбы.

Путешественник понимающе поцокал языком и, наконец, встал с кровати. Пригладил руками пиратский камзол, проявляя одновременно решимость и покорность, то есть решимость действовать согласно поручениям. Именно это, как он понял, было главной доблестью в этой стране.

– Ну что, пойдём на ужин?

– Да, уже все должны были собраться. Помни: много не болтай, отвечай только на поставленные вопросы и сам от себя ничего не додумывай и не прибавляй.

Они спустились на первый этаж, где в огромной столовой, из-за изобилия свечей напоминавшей церковь, собралась семья члена Совета. Семья была большая. В свете свечей играли яркими бликами драгоценности женщин. Их было так много – и женщин, и драгоценностей, что у путешественника зарябило в глазах. Он застыл на пару секунд, привыкая к освещению, затем огляделся.

Во главе длинного стола стоял самый настоящий резной трон из чёрного дерева, слева от него разместились десять женщин, справа сидели два мальчика-подростка с такими же причёсками, как и у Бегемотика – видимо, эти уши были их наследственным уродством. Трон пустовал.

Франт жестом пригласил гостя-пленника присесть. Путешественник двинулся медленно, стараясь по пути разглядеть всех членов семьи. Матрона в бордовом бархате и мехах сидела первой слева от трона, наверное, это была супруга члена Совета и, соответственно, мать Бегемотика и двух парней, глазевших на гостя. Затем сидели ещё две какие-то тётки в мехах – наверное, сёстры хозяйки. Потом шли в ряд по старшинству дочери и, видимо, племянницы, разодетые в разноцветные тряпки. Одна была страшнее другой: носатые, ушастые, рябые, с бородавками на лице, с отвислыми подбородками, две косые, а одна и вовсе одноглазая.

«О боже! – вдруг мелькнула у путешественника мысль, – а ведь он говорил что-то о разбавлении их избранной крови! Это они меня спаривать собрались? С этими?!» Дрожащей рукой путешественник отодвинул тяжеленный стул и тут же на него упал, поскольку ноги отказались его держать. Женщины пожирали его глазами, а одноглазая облизнулась. Мужчине становилось хуже с каждой секундой.

Спасли его звуки шагов и тяжёлого дыхания, раздавшиеся из-за плюшевых портьер за троном. Домочадцы вскочили, ему тоже пришлось встать, правда, не без труда. Дыхание перешло в кашель и харканье тяжело больного человека, из-за портьеры показалась толстая рука в пурпурном шёлковом рукаве и, блистая огромным жёлтым бриллиантом в перстне, сдвинула ткань в сторону. Ещё через полминуты глава семейства показался весь.

Он был тучен, заметно горбился, голова его была седа, а вот лохматая неопрятная борода, наоборот, черна, как смоль. Лицо было изрыто одновременно огромными оспинами и глубокими, словно вырезанными резаком морщинами, отчего терялись какие-либо его черты. Только большой, в рытвинах, нос выделялся. Губы его были бледны настолько, что светились в полумраке ярким пятном. Одет глава был на удивление довольно прилично по сравнению с остальными членами семьи: на нём был лишь пурпурный балахон, напоминавший не то мантию, не то рясу, чёрный шёлковый шнурок на поясе и чёрные мягкие сапоги на ногах – почти такие же, в какие обули и путешественника. Сходство со священником придавала массивная длинная золотая цепь на шее, свисавшая до самого пояса, на ней болтался круглый золотой медальон с отчеканенным на нём неумелым мастером изображением холма с антенной.

Хозяин дома с интересом оглядел гостя с ног до головы и протянул ему руку ладонью вниз. Путешественник засуетился, схватился за пальцы, чуть согнулся в полупоклоне и мелко потряс сановную кисть. Сзади раздался тихий стон Бегемотика. Мужчина обернулся на звук, в это время член Совета выдернул свою ладонь, недовольно что-то бормоча, и протянул её в сторону сына. Франт резво подскочил, чуть оттолкнув плечом путешественника, согнулся пополам и прильнул к руке губами. За ним выстроилась очередь, то же самое проделали сначала «битлы»-подростки, затем женщины в той очерёдности, как сидели. Бегемотик оттянул путешественника за подол в сторону и яростно зашептал ему в ухо:

– Почему ты не поцеловал ему руку? Мой отец покровительствует целовальникам, неужели так трудно догадаться?!

– Ну-у-у… – попытался оправдаться мужчина, но франт его и слушать не захотел.

– Тсс! Теперь тебе будет очень трудно добиться расположения отца. Ох, в какой же ты переплёт можешь попасть! И, может быть, так скоро, что я не успею тебя как следует расспросить! – в голосе Бегемотика чувствовались обида и подступавшие слёзы.

– Садитесь, приступим! – неожиданно сильным басом объявил член Совета, но, присев, опять захрипел и отхаркнул в некогда белую, но теперь застиранную до желтизны кружевную салфетку.

Слуги, до того прятавшиеся в темноте у стен столовой, бросились к столу подавать первое.

– Пожалуй, с нашим… эээ… нежданным визитёром мы побеседуем позже, – пробасил глава семейства, откинувшись на спинку деревянного трона, – что-то у меня нет сейчас настроя.

Бегемотик больно пнул под столом ногу путешественника.

– Пожалуй, мы свидимся теперь с ним только в здании Совета, на допросе, как положено, – продолжил хозяин и повернул голову к нашему мокрому и полумёртвому от страха зайцу, мстительно сверкнув из глаз отражением свечей. – И что-то мне подсказывает, что допросы могут не затянуться надолго, а Великий голос может приказать сжечь его на центральной площади.

Носатый горбач скривился в улыбке, будто произнесённые слова доставили ему массу удовольствия. Путешественник вдруг расхотел есть.

– Понимаешь, – обратился непосредственно к нему член Совета, – в нашем мире очень легко допустить ошибку, но практически невозможно её исправить. Наш мир суров, но справедлив, выживают лишь самые благодетельные и умные.

Семейство одобрительно загудело, ожидая конца выступления и разрешения приступить к поеданию дымящегося в тарелках супа. Носатый ещё раз ухмыльнулся, одобрительно всем кивнул, взял тарелку за края и, без использования ложки, за раз, всё содержимое в себя влил. Тот же фокус повторил за отцом и его наследник, правда, с меньшим успехом – облил свой бархатный жилет. Остальные ели как обычно – ложками, но в большой спешке, стесняясь того, что заставляют главу семейства ждать.

Мужчина сидел, в сомнении зависнув над тарелкой: «Съесть, как член Совета и его сын-преемник? Но вдруг это не смягчит их сердца, а, наоборот, разозлит: мол, я пытаюсь продемонстрировать, что ничем им не уступаю? Или есть как женщины и подростки? Вдруг это здесь позорно, и я окончательно упаду в их глазах и не буду заслуживать ни симпатии, ни снисхождения? Вообще не есть? Сочтут за оскорбление, наверняка! Эх, была не была, что мне терять? Выпью суп, как они». Взял и выпил так же виртуозно, как и носатый, хотя никаких тренировок не имел. Оглянулся по сторонам, ожидая реакции. Но им, как оказалось, вообще никто не интересовался. Женщины отчаянно стучали ложками, подростки уже их облизывали, наследник чистил салфеткой драгоценный жилет, а главный ковырялся в носу.

– Кхм, – кашлянул член Совета, и вмиг установилась тишина, – пора приступить ко второму! – и что-то гаркнул на своём языке.

Слуги бросились убирать посуду и расставлять горячее, а старейшина встал с трона, зашёл за спинку и облокотился о неё для пущего удобства.

– У меня для вас важное сообщение. Как всегда, вы узнаете его одними из первых в нашей стране! – пророкотал он. – Как вы заметили, меня не было в городе с самого утра – мы с другими членами Совета ходили на холм.

Женщины подобострастно ахнули, будто им только что предъявили свидетельства какого-то чуда.

– Великий голос вновь снизошёл к нам и был в этот раз сопровождаем крайне приятной музыкой, а также очень понятен и чист. Нам, как видите, даже не пришлось всю ночь сидеть в здании Совета, расшифровывать и толковать послание. В блокнотах каждого из нас оказались записаны одни и те же слова.

По столовой вновь пронёсся восторженный шум, одноглазая захлопала в ладоши.

– И вот, моя дорогая семья, рад вам объявить, что на завтра Великим голосом, что засвидетельствовано и подтверждено единогласным решением Совета, назначен праздник!

Все вскочили и начали яростно аплодировать и восхвалять в самых изысканных выражениях мудрость и всеблагость Великого голоса. Внезапно одна из служанок уронила со страшным грохотом серебряный поднос. Член Совета не вздрогнул, только повёл глазом на провинившуюся, и её тотчас увели два довольно крупных прислужника.

Остальная часть ужина прошла в полной тишине, лишь откуда-то из-под пола периодически доносились отчаянные вопли служанки, в эти моменты старейшина морщился и жестами просил прислугу в комнате чаще ходить вокруг стола с подносами в руках, что, надо признать, действительно скрадывало эти жуткие крики.

Глава VIII. День третий. Овца-убийца

После вечернего похода за овцами на самый край здешнего света у мальчика отваливались ноги, а голова сама собою падала на грудь – он никогда так не уставал ни дома, ни в поездках. Так что спалось сладко. Тем более что пастух сделал ему очень мягкую и удобную постель из невесть откуда взявшегося у него тюка с чистейшим хлопком. Вообще, дома у него было много дивных вещиц, целый склад. Мальчику были любопытны все эти тюки, свёртки и сломанные, будто сброшенные с высоты деревянные ящики, но толком разглядеть их не было сил.

Утром пастух его насилу растолкал. На столе стоял необычный для этого дома завтрак: на яркой парадной посуде – сладкие булочки, творог, посыпанный сахаром, и ягоды.

– Ого! – мальчик, забыв про умывание, бросился к столу, но увидел укоризненный взгляд деда и, понурившись, пошёл к умывальнику на улице.

– Сколько сладостей! – вернувшись, он начал с ягод и запихал их себе в рот так много, что трудно было не то что говорить, но и жевать.

– У нас сегодня праздник, с утра глашатаи обходили город – на центральной площади члены Совета сделали об этом сообщение, – пастух любовался аппетитно завтракающим мальчиком, сам к еде не прикасаясь.

– Круто, – сквозь набитый рот промычал мальчик, – а что за праздник, в честь чего?

– У нас все праздники в честь Великого голоса, который их и дарует нашей стране.

– Как это? То есть у вас нет каких-то определённых праздников? – мальчик уминал творог, заедая его булочками. – Постоянных?

– Нет. У нас вообще нет ни времени, ни дат. Здесь время остановилось очень давно.

Мальчик перестал есть.

– Поэтому и праздников нет постоянных, только тогда, когда Совету старейшин о них объявит Великий голос.

– Вот это да! Как это – «остановилось время»?

– Ну вот так. Часы у нас отменили, тем более что всё равно все старые часы давно сломались, а ремонтировать их некому. Примерное время и так видно по солнцу. А выяснять точное время по солнечным часам никто из Совета не умеет, а другим они не доверяют, боятся, что народ начнёт их обманывать, чтобы меньше работать. Даты нам тоже ни к чему – есть времена года.

– А как же вы определяете, когда надо идти на работу, в школу?

– Очень просто: работают все от рассвета до заката. А люди чистой крови – пока не устанут.

– А почему о праздниках нельзя заранее предупредить? Люди могли бы выспаться и не вставать с рассветом!

– Потому что члены Совета ходят слушать Великий голос на холм, а это путь неблизкий, хотя и кажется, что холм рядом и не так уж велик. На дорогу туда-обратно у них уходит целый день, а после заката они занимаются толкованием того, что услышали. Ночью же у нас очень темно, ты видишь, что у нас нет электричества, а жечь костры для того, чтобы провести собрание, слишком расточительно. Поэтому собрание Совет проводит рано утром на площади, где и объявляет о том, что приказал Великий голос. Он говорит всегда разное и неожиданное. Может повелеть наказать кого-то из горожан и разделить его имущество между членами Совета, а может сказать, чтобы все жители страны танцевали до заката, до полного изнеможения… После этого глашатаи разносят новость по городу.

Мальчик продолжил трапезу.

– А зачем глашатаи ходят по городу? Я видел у вас на столбах громкоговорители! – интерес пересиливал в нём голод, даже несмотря на то, что он сильно соскучился по сладкому.

– Я же тебе говорил, у нас нет электричества. А громкоговорители без него не работают. Они использовались последний раз во время Большой войны. Тогда ещё электричество было. Сначала мы получали его в достаточном количестве с электростанции, что находится на самом краю долины, где раньше пришельцы добывали нефть, на Крайнем Западе, – и он махнул рукой в противоположном холму направлении.

Мальчик чуть не поперхнулся.

– Но, дядя, ты же учитель! Запад – за холмом, именно там закат. А там, куда ты показал, наоборот, восток!

Пастух засмеялся.

– Я тебе расскажу, только ты не говори своим родителям, когда их увидишь, а то они сойдут с ума. Мы-то все уже привыкли, и по-другому говорить – значит нарушать Великий устный закон. В общем, так: ещё когда только начиналась Большая война, Великий вождь сказал, что все проблемы и беды – с Запада. И мы победили всех на западе, кроме того городка, развалины которого ты видел – он был нашим союзником. Но война не заканчивалась. Мы начинали воевать с соседями и с востока, и с юга, и с севера. Победив одних, мы тут же затевали войну с другими. Люди недоумевали, ведь им твердили, что именно Запад – безусловное зло. И тогда Великий вождь разъяснил, что Запад – понятие абсолютное, он окружил нас, стремясь подчинить и уничтожить. Там, – он вновь махнул рукой на восток, – Крайний Запад, потому что земля круглая, и если ты отправишься в путешествие вокруг планеты, следуя на запад, ты придёшь сюда с этой стороны.

– Ну ладно, – мальчик принял важный вид, – допустим. А как же север и юг?

– Да запросто, – вновь рассмеялся старик, – поскольку они целиком подчинены Западу, это Северный Запад и Южный Запад. Понятно?

Ребёнок набычился. Старик хохотал, потом резко посерьёзнел.

– Пока ты здесь, постарайся это запомнить, потому что иначе говорить опасно. А потом сразу забудь.

– Забудешь такое, как же, – мальчик засунул остатки булочки себе в рот и запил овечьим молоком прямо из кувшина. – Ты правильно сказал, что не надо маме и папе рассказывать. Они бы не сошли с ума, они бы посчитали вас всех сумасшедшими!

– И в этом была бы большая доля правды! – старик ему подмигнул. – Но не вздумай говорить об этом здесь с кем-нибудь, кроме меня!

– Да я всё понимаю, я же не маленький! – поважничав немного, он тронул пастуха, убиравшего со стола, за рукав. – А ты не договорил про электричество…

– Точно. Ты очень благодарный слушатель. Так вот, там пришельцы добывали нефть. Основную её часть они гнали по трубе за холмы на продажу. А часть перерабатывали и сжигали на электростанции, и вырабатываемого ею электричества было так много, что хватало всем и на всё. У нас даже ночью в любой деревне было светло, кругом стояли фонари… – дед собрал со стола всю утварь. – Пойдём посуду мыть.

Они вышли на улицу, где пастух принялся мыть посуду чёрным зольным раствором, а мальчик – ополаскивать чистой водой.

– Но вот война добралась до тех мест, – продолжил пастух, глухо позвякивая керамикой, – трубу-то уже давно к тому времени взорвали, а нефтеперерабатывающий завод и электростанция ещё работали.

– Зачем взорвали трубу?

– Воевали, вот и взорвали. Всё взрывали, что принадлежало пришельцам и что нельзя было унести с собой. К тому же при помощи этой трубы, как говорил Великий вождь, нас обкрадывали.

– А обкрадывали?

– Я не знаю, я тогда был слишком мал. Может, и обкрадывали, но свет в домах и на улицах был.

– Ясненько, что дело тёмненько, – впервые пошутил мальчик и сам же заливисто рассмеялся. – Так моя бабушка постоянно говорит.

– Это точно. В общем, в итоге бои дошли до тех мест на Крайнем Западе, и электростанцию, и завод, и всё оборудование на нефтяном месторождении взорвали тоже, но уже сами оборонявшиеся, когда поняли, что проигрывают.

– И тогда пропало навсегда у вас электричество, не смогли починить?

– Да, тогда уже не было у нас таких специалистов, повыгоняли да поубивали. Но свет, тем не менее, ещё какое-то время был. Правда, уже мало было электричества, хватало только на жизненно важные объекты. У подножия холма (это была территория того самого союзного городка, который отсюда видно) стояла резервная дизельная мини-электростанция размером с большой сундук. В домах и на улицах свет пропал. Но эти громкоговорители работали. Они нужны были для предупреждения жителей об атаках врагов.

– И? И что потом?

– Ну ты же сам видишь, – пастух махнул рукой в направлении обугленных развалин.

– Почему вы начали войну? – мальчик насупился, словно обвиняя этого конкретного старика, а в голосе послышались прокурорские нотки.

– Овца всему виной.

– Овца-а-а? – протянул он и сморщил лицо.

– Пойдём-ка в дом, я дам тебе нарядную одежду, праздник же. Потом погуляем по городу. В центр ходить не будем, там тебе проходу не дадут, да и меня отругают, что тебя на общее обозрение вывел. У нас тут, на окраине, площадь есть. Ну как площадь – пустырь. Там раньше были дома врагов народа, их снесли и землю посыпали солью, чтобы ничего не росло. Там у нас, жителей хибар, свои праздники.

– Нет, расскажи сначала про овцу! – заупрямился малец.

– Хорошо, я расскажу. Ты будешь одеваться, а я буду рассказывать.

Мальчику достались красные шаровары и ярко-синяя футболка. Она выглядела вполне современно, была новая и сшита аккуратно, как на фабрике. Он натянул праздничную одежду на себя в считаные мгновения, сел напротив старика, который, похоже, и не собирался менять свою, похожую на пижаму, домотканую одежду, и требовательно на него уставился.

– Давным-давно у нас в городке пропала овца… – дед задумался, потом замотал головой из стороны в сторону, – нет, я не так начинаю. Придётся всё же рассказать тебе с самого начала, как я пытался вчера.

Мальчик согласно кивнул. Пастух поднялся, взял его за руку, и они вышли на улицу.

– Пойдём гулять, по пути расскажу. Иди рядом со мной, ни к кому особого внимания не проявляй – люди у нас диковатые, откровенно говоря. Они будут все на тебя глазеть. А общаться с ними тебе нежелательно, у всех на виду, по крайней мере. Хотя ты и так не сможешь – вы же друг друга не поймёте.

Мальчик опять кивнул, а пастух хлопнул себя ладонью по лбу.

– Ох же я старый идиот! Совсем забыл! – и скрылся в доме.

Через пару минут он появился с двумя голубыми флажками в руках, один протянул гостю. Мальчик сделал шаг назад и спрятал руки за спину.

– Я же тебе сказал, я не маленький! – он критически окинул старика с ног до головы, задержал взгляд на этих флажках в его руке. – Да и ты. Особенно ты по-дурацки смотришься.

Старик широко улыбнулся. Давно он так не улыбался, мальчик добавил радости в его жизнь.

– Глядя на тебя, я вспоминаю своё детство, спасибо тебе! Мне так же тяжело было принимать местные порядки, особенно учитывая, что родители мои были весьма образованны и помнили ещё прежнюю жизнь… – на глаза старика навернулись слёзы, но он продолжал улыбаться. – Но взять флажок тебе придётся. В праздник у нас все должны ходить с флажками по улицам и даже дома, когда руки не заняты чем-то другим.

– Но почему? – упорствовал маленький диссидент.

– Потому что если человек без флажка, значит, он не разделяет общее счастье и достоин наказания. Что за наказание, никто не знает, но тех, кто выходил на улицу без флажка, больше не видели… Также не приветствуется нетрадиционный цвет флажков, мужчинам следует ходить с голубыми, а женщинам – с розовыми. С белыми флажками – символами чистоты – могут ходить только люди чистой крови, да и то не все, а те, кто состоит на государственной службе. Был у нас случай: один чудак вышел на улицу с чёрным флажком – его отправили лечиться в психиатрическую клинику, поскольку только умалишённый мог выйти с чёрным флажком, это ведь так глупо, когда все ходят с голубыми, розовыми и белыми.

– У вас есть психушка?

– В каждом уважающем себя государстве должна быть психлечебница. Иначе люди, которые думают не так, как все, перестанут уважать это государство, и, значит, оно уже перестанет быть уважаемым. И это инакомыслие может быть заразным. Тут, видишь ли, в чём дело: нормальность – это состояние большинства. То есть если ты в чём-то от большинства отличаешься, то ты уже ненормальный.

– Но вот ты, например, очень тут от большинства отличаешься…

– А меня и пытались пару раз в психлечебницу упечь.

– Ого! И как же тебе удалось оттуда выбраться?

– Люди заступались каждый раз. Многие ещё меня уважают, а кто-то и боится.

– Боятся? Тебя? – мальчик был шокирован.

– Да, так тоже бывает. Если человек непонятен, это вызывает опасения. Но грань между тем, чтобы от тебя захотели раз и навсегда избавиться, и тем, чтобы тебя решили от греха подальше вообще не трогать, очень тонкая. Здесь должна быть ещё некоторая неразрешимая загадка.

– Тайна?

– Да, тайна, легенда, которая бы пугала.

– Расскажи мне!

– Перестань меня путать! – рассмеялся пастух, вручая мальчику злосчастный флажок. – Мне уже много лет, и я не могу так хорошо помнить нить разговора, как ты. Об этом я расскажу тебе позже, а пока давай остановимся на нашей истории.

– Давай! – радостно согласился мальчик, успев выторговать себе ещё и новый рассказ на будущее. Помахивая флажком, он шагнул навстречу празднику вслед за стариком. – Ты остановился на овце.

– Да… овца… – дед мгновенно почернел лицом. – Овца была потом. А сначала здесь был почти рай. У нас жило много разных племён, это была густонаселённая и процветающая долина. Тут очень хороший климат: холмы защищают от всех ветров и воды достаточно, потому что мы в низине. Кроме того, в районе холмов много полезных ископаемых. Они и заинтересовали пришельцев, так мы называем таких, как ты, людей из далёких стран. Пришельцы принесли много нового, и всё это новое было на непонятном нам языке, мы его выучили и стали в целом ничем пришельцам не уступать. Вообще, сейчас о них мало уже кто помнит. Да и память так устроена, что объективной картины не даёт: кто-то запомнил в основном только хорошее, как мои родители, например. Они хотели видеть лучшее и передали эти воспоминания мне. А вот большинство людей запомнили о пришельцах только плохое: несправедливость, обиды, неравенство…

– Почему запомнили плохое?

– Это поощряется. Новым властям выгодно, чтобы в бедах винили кого-то из прошлого и кого-то издалека – тех, кто не сможет ответить на обвинения. Пришельцев нет много десятилетий, но до сих пор можно свалить все беды на них. Мы могли воспитать несколько поколений учителей, врачей, инженеров. Мы могли построить новую справедливую и живущую в достатке страну. Но у нас рушится всё с каждым днём сильнее. Это рождает в людях уныние и злость. И надо эти негативные чувства на кого-то перенаправить. В бедных районах нет ни водопровода, ни канализации, ни нормальных дорог, я уже молчу про электричество, которого нет повсеместно. Кто виноват? Пришельцы! Это они так задумали много-много лет назад, и никому не под силу это изменить…

Мальчик понимающе улыбнулся.

– Ну и потому, – продолжил старик, – что плохое лучше помнится. У нас в стране есть художник, который пишет историю кровью – в буквальном смысле. Он так и говорит: «История пишется только кровью». И, в общем, он прав.

– И при чём тут овца?

– У кого-то из наших украли овцу. На краю этого города. А рядом было поселение пришельцев. Они любили селиться рядом и дома строили так, как на их родине: я думаю, им было жутко печально, что они живут так далеко от родины. Вот они и пытались сделать такую маленькую свою родину на нашей земле. Но никто в обиде не был, они очень много для нас сделали: у нас появились школы, электричество, машины, медицинские клиники, красивая одежда, университет… – пастух вдруг улыбнулся воспоминаниям, причём не своим собственным, а переданным ему родителями. – И вот в том районе пропала овца.

– А кто пас овец?

– Никто не пас, только собаки. Я же тебе говорю, это место было похоже на рай. Овец просто отпускали в долину под надзором собак. А собаки никогда никого не кусали. Всё было так, как будто все между собой договорились жить праведно.

– А ты не придумываешь?

– Может, и так. Это бывает, когда история превращается в легенду.

– Почему история превращается в легенду, это же было не так давно?

– Когда нет историков, тогда живут только легенды. Как у нас – если нет конституции, тогда есть устный закон.

– И что там с овцой?

– Она пропала.

– И?

– Она пропала не просто так, а в том месте, где жили пришельцы.

– И что, это повод для войны? – мальчик начал раздражаться.

– Ненависть – повод для войны. А я тебе сейчас рассказываю, как эта ненависть рождалась, – пастух вдруг застыл, глядя на флажок, потом стыдливо спрятал его за спину. – Конечно, ненависть не возникает на пустом месте. Люди держатся вместе, когда чувствуют общую для них угрозу. Это обыкновенное животное стадное чувство. Мы должны, невзирая на противоречия между нами, на наше несходство, поддерживать друг друга, если есть общая для нас опасность. Эта угроза возникает очень редко, но именно ради этого случая мы все держимся вместе. Но когда, как кажется, угроза миновала, большие общества сразу же распадаются – на города, деревни, нет смысла кому-то помогать, кого-то слушаться. Так случилось и в нашей стране…

– Ну! Ну! Зачем ты всё время останавливаешься, ты думаешь, что я маленький дурачок?

– Я останавливаюсь не из-за тебя, а из-за себя. Мне это рассказывать гораздо тяжелее, чем тебе слушать. Для тебя это всего лишь увлекательная история, а я здесь живу!

– Извини.

– Ничего. Но не прерывай меня.

– Хорошо, – мальчик покорно склонил голову и махнул флажком.

– В общем, овца пропала, и поскольку она пропала рядом с поселением пришельцев, все заподозрили в краже именно их.

– А они что?

– Они сказали, что если пропала овца, нужно проводить следствие и искать конкретного виновного, и кем бы он ни был, к какому бы роду ни относился, наказывать именно его, а не его сородичей. И тем более не подозревать всех подряд, не разобравшись.

– А следствие было?

– Конечно. Оно ничего не выявило. Ни овца, ни её останки не были найдены. Но все наши стали думать, что овцу украли пришельцы, подкупили следователей, с ними её разделили и съели. А над нами смеялись.

– Почему?

– Потому что так устроено наше общество: никто не мог представить, что следствие было объективным.

– Почему?

– Потому что каждый следователь обязан отдавать деньги старшему следователю, тот – начальнику участка и так далее. Вплоть до губернатора. Тогда нами правил губернатор. При такой системе, понятно, что каждый следователь должен где-то добывать деньги, иначе его уволят. Так у нас сложилось исторически с момента прихода пришельцев и вместе с ними больших денег. Здесь никто не привык зарабатывать деньги сам, понимаешь? Эти деньги свалились нам на голову. Поэтому основная задача нашего государства была – их распределять. В такой ситуации каждая низшая должность рассматривалась как возможность перераспределения денег, распределённых на самом верху. Ведь любая система строится на копировании в пирамиде низшими высших: «Они там распределяют деньги, значит, мы тоже должны». Но от внимания высших это не ускользало: они пытались хотя бы часть перераспределённых внизу денег вернуть себе, потому что считали, что низшие слишком уж жируют и стремятся догнать по роскоши их самих, а это уже покушение на особый статус избранных.

– Ты же говорил, что у вас был рай, а пришельцы его ещё и улучшили.

– Пришельцы принесли достаток. Да, соглашусь, в этом они преуспели и нас облагодетельствовали. Но у нас сложилось своё устройство: было много племён, и те, кто первым наладил контакты с пришельцами, решили, что они избранные. Они распределили все важные должности между своими родственниками. Некоторые из пришельцев, а также наши, кто читал много книг, пытались вмешаться и объяснить, что для того, чтобы государство было устойчивым, система должна быть выборной, чтобы к власти приходили всегда самые успешные и умные, то есть чтобы система была самоорганизующаяся. Но наши смеялись в ответ, потому что у них и так всё было хорошо. Как, впрочем, и у главных из пришельцев – их тоже всё устраивало. Пока добывались нефть и другие ископаемые…

– А потом?

– Потом нефть стала иссякать, пришельцы потеряли интерес к нашей стране. Постепенно многие уехали сами, остались только те, кто здесь нашёл родину, те, кому некуда было ехать. Жизнь ещё теплилась, но доходы уменьшались, что и спровоцировало конфликты в дальнейшем. А главным пришельцам где-то далеко за холмом не было уже дела до этого места и до своих сородичей – они сделали вид, что этой страны не существует. А вот наши руководители подняли головы. Больше ничто не сдерживало их: богатств от пришельцев становилось всё меньше, и, естественно, обострилась конкуренция за те ресурсы, что оставались. Их какое-то время контролировали пришельцы, которые не уехали, но наши поняли, что их никто больше не поддерживает.

– Поэтому появилась овца?

– Да, овца появилась в нужный момент, ты прав. Вполне вероятно, что пропавшие овцы были и раньше, но именно в тот момент овца стала значить очень много.

– И что же дальше было? – мальчика, кажется, утомили философские отступления старца, который уже переставал казаться мудрым и больше походил на нудного.

– Всех, кто подобно тебе искал другие возможные причины пропажи овцы, жестоко наказывали как предателей и трусов, не желающих бороться с пришельцами. Люди на улицах перестали с пришельцами здороваться. Их стали обзывать «овцекрадами», а они обижались и обзывали наших «овцеозабоченными». Кое-где стали возникать и драки. В это время наш Великий вождь объявил, что овцу, скорее всего, украли именно пришельцы. Хотя он и не был категоричен, наши это поняли как окончательный вывод следствия. В драках убили сначала одного пришельца, потом другого. Те начали ходить по улицам с оружием. В итоге, естественно, при очередном нападении они убили одного нашего. И вот тогда началось…

– Что началось?

– Вакханалия, погромы, массовые убийства…

– Это ужасно!

– И это, мальчик мой, было ещё только начало.

– Что же было потом?

– Сначала враждовали с оставшимися пришельцами, видя в них корень проблем, которые всё множились. Когда уехали последние оставшиеся в живых после погромов, воевать вроде бы стало не с кем, но жители долины вспомнили о древних и непреодолимых различиях между ними самими – ведь здесь, как я говорил, жили потомки нескольких племён. Они стали враждовать между собой. Разразилась страшная война всех против всех, менялись союзы, рушились дома и фермы, заводы…

– Тут тоже виновата была овца?

– Овца стала спусковым крючком для ненависти. Потом уже имела значение только она. Люди так накачали себя злостью, что бросались с ножами на всех, кто казался им опасен. А опасными воспринимались все, кто думал иначе, разговаривал иначе, одевался иначе. Причины находились, в них никогда нет недостатка, когда есть желание воевать. На Крайний Запад, например, мы напали потому, что оттуда сократились поставки нефтепродуктов и электричества. Наш Великий вождь назвал это сознательным вредительством. Но ведь поставки сократились потому, что убили и выгнали всех специалистов-пришельцев! Это сейчас кажется очевидным, а тогда никто об этом просто не подумал. Когда включается ненависть, как впрочем, и любовь, мозг человека становится жалким и примитивным, он все события вокруг видит сквозь призму ненависти или любви, не способен на анализ и вообще размышления о чём-то, кроме непосредственно этого объекта.

Мальчик поёжился, будто от холода.

– Но почему любовь тоже? Разве убивают из-за любви?

– Любовь и ненависть – это чувства одного ряда, просто противоположные. У человека отключается критическое мышление, и он становится очень уязвимым, им можно манипулировать, он слеп и глух. Есть, правда, между этими чувствами разница существенная. Человек, безумно влюблённый, легко может стать безумно ненавидящим. Но от ненависти к любви дорога куда сложнее. Ненавидящий человек уже с большим трудом может прийти к любви.

– А вот эти ваши предки, которые убивали всех подряд, они кого-то любили?

– Да, они любили Великого вождя.

– Хм, – мальчик вновь передёрнулся, – и получается, что эта любовь к одному человеку привела к ненависти к тысячам других?

– Выходит, что так. Всех тогда сплотила ненависть. Это чувство проще вызвать, чем любовь. Ненавидеть может каждый, кто отказывается думать, а чтобы любить, этого недостаточно. Это подтверждают и последовавшие события…

– А что потом?

– Когда мы победили все другие племена, включая наших самых надёжных союзников, радости не было предела. Мы же сплачивались именно для этого! Мы думали, что, когда победим, наступит счастье. «Мы победили всех!», «Мы всех убили и остались одни, теперь счастье принадлежит только нам!» – так кричали люди. Но счастье не наступило. И тогда вдруг выяснилось, что враги, мешающие хорошо и счастливо жить, ещё остались, просто их теперь не так легко найти, они не живут в отдельных городах и деревнях, которые достаточно сжечь дотла. Теперь они прячутся среди нас. И потому, что нас осталось мало, врагов внешних всех победили, а жить стали ещё хуже, стало понятно, что эти внутренние враги – самые опасные. Один внутренний враг стоит десятерых, сотни внешних врагов! И у нас начались чистки.

– Чистки? – мальчик наморщил лоб.

– Да, чистки. Мы начали чистить наше общество от внутренних врагов, врагов народа. То есть никакой всеобщей любви так и не появилось, а ненависть, которая взращивалась по отношению к инородцам, теперь так разрослась в обществе, что победители стали ненавидеть друг друга! – старик болезненно скривился. – Ты бы знал, что тут происходило. Такого не было даже на войне. Они пытали, сжигали заживо. Именно тогда вырубили все деревья. На отопление нам хватает и тех дров, что мы получаем, разбирая старые брошенные дома.

– А что же ваш вождь, почему он не стал спасать свой народ?

– Во-первых, именно он и начал чистки, – пастух нехарактерно для него мстительно ухмыльнулся. – А во-вторых, в процессе выяснилось, что дети вождя – тоже враги народа.

– Как это? – мальчик уже привык к местным порядкам, но эта новость никак в них не вписывалась.

– А вот так. У нас наступил голод. Все продукты, какие были, собирались в одном амбаре, ключи от которого были только у Великого вождя, а потом уже централизованно распределялись. И вот в какой-то момент выяснилось, что продукты пропадают. Кто-то сдал несколько мешков морковки, которые нашёл в развалинах вражеских селений. А когда распределяли пайки, там не оказалось никакой морковки вообще. Начался бунт. Тогда и сформировался Совет старейшин – самые влиятельные семьи провели расследование и установили, что Великий вождь стал стар и немощен, не мог уследить за ключами, а ключи у него брали его сыновья, лазили в амбар и воровали продукты. В итоге сыновей сожгли заживо на главной площади на самом большом костре, какой у нас когда-либо делался. Его сложили из остатков деревьев: последние в городе росли как раз вокруг дома вождя, он жил в том замке, в котором сейчас живёт главный богач. Сам же вождь, смотря на эту экзекуцию, свихнулся. Старейшины заперли его в замке, где он вскоре и умер, хотя болтают, будто его отравили или задушили, но это уже не имеет никакого значения, его судьба была предрешена.

Тем временем они дошли до площади, вернее, как и анонсировал пастух, до пустыря. Пыль стояла столбом – здесь собралось огромное для этого обычно безлюдного города количество народа. Кто-то приплясывал, помахивая флажками, кто-то устроил посреди этой площадки для народных гуляний показательные выступления по борьбе, катаясь прямо в пыли, кто-то вырядился по-скоморошьи и пытался публику смешить. Публика была благодарная: видимо, праздниками и возможностью выйти среди бела дня на улицу людей здесь радовали нечасто.

Завидев пастуха с мальчиком-пришельцем, толпа мгновенно окружила их. Люди молча глазели, но пастух властным жестом заставил их вести себя скромнее. Многие показательно отвернулись, хотя все ближайшие искоса продолжали поглядывать на них, утратив всякий интерес и к борьбе, и к лицедеям.

К толпе на скорости приблизился крайне забавный экипаж: четвёрка лошадей была впряжена в… старинный автомобиль. Он был прекрасен по местным меркам, блистал лакированным бордовым кузовом, везде, где возможно, украшен золотом, а на крыше его в золочёном кресле, неизвестно как закреплённом, сидел возница в ярко-красной ливрее, обвешанной разноцветными аксельбантами.

Толпа, как по команде, обернулась на это необычное зрелище. Возница хлестал кнутом что есть мочи, загоняя лошадей до пены, лишь бы быстрее промчаться мимо низшего класса.

В промелькнувшем автомобиле, как показалось мальчику, он увидел мать, прильнувшую к окну, непривычно разряженную, но и секунды ему хватило, чтобы узнать родные черты. Из удалявшейся машины на конной тяге как будто донёсся её крик, протяжный и отчаянный – она так никогда не кричала, но голос был её.

Мальчик встал как вкопанный, мир вокруг него превратился в крутящееся мутное изображение. По щеке поползла слеза, пробивая себе дорожку в густой пыли, покрывшей лицо.

Он очнулся от настойчивых, до крика, призывов пастуха, теребившего его за плечо:

– Что с тобой, ты меня слышишь?

– Там… Там… Мама. Там была моя мама!

– Что ж… – старик задумался, – вполне может быть. Ведь это экипаж местного богача, я тебе о нём рассказывал. Твоих родителей, скорее всего, поселили у знатной семьи: в тюрьме их держать не за что, гостиницы, у нас, понятное дело, нет, а в бедную семью не отправишь, потому что им будет видна наша нищета.

Пастух ухмыльнулся и пнул подлетевший к его ноге самодельный кожаный мяч, неровный, явно набитый изнутри всяким тряпьём. Раздался радостный вопль местных детей, игравших мячом прямо среди толпы взрослых.

– Хоть раз в десятилетия выпал повод им застесняться. Уже поэтому спасибо вам за неожиданный визит! – старик лукаво подмигнул мальчику и потянул его ближе к себе, уводя с дороги.

– Они возвращаются?! – мальчик радостно вскрикнул и попытался вырвать руку из ладони пастуха.

Вдалеке вместо удалявшегося столба пыли появился приближающийся, и уже виднелись лошади, неспешно направлявшиеся к «площади». Через пару минут стало понятно, что мальчик ошибся – это был другой экипаж. Вдвое меньше лошадей тянули машину поскромнее: старинный чёрный лимузин, отделанный серебром, с изогнутыми крыльями и фарами на бампере. Возница, чьё кресло уместили на капоте между фар, тоже был одет скромнее: в линялую синюю ливрею с одним-единственным аксельбантом, когда-то, вероятно, золочёным, а сейчас облезлым.

Приблизившись к толпе, экипаж замедлился, словно люди, сидевшие в нём, кого-то высматривали. Автомобиль поравнялся с пастухом и мальчиком, в окне проявилось какое-то оживление. Мальчик таки вырвался от пастуха и подбежал ближе. Через окно ему активно махал руками отец, а кто-то, сидевший за ним, пытался его утихомирить, хватал за руки и тянул за шиворот назад. Ребёнок бросился к экипажу со всех ног, раскрыв объятия и зычно закричав: «Па-па-а-а!». Но возница стеганул лошадей, и мальчик ещё долго бежал в клубах пыли, не видя ничего вокруг, пока не упал на дорогу навзничь, как и бежал, широко раскинув руки. Он лежал, хватал ртом дорожную пыль и громко рыдал, сквозь слёзы выдавливая из себя немудрёные слоги: «па», «па», «па»…

Пастух поднял его, как пушинку, развернул в воздухе и крепко, не опуская на землю, прижал к себе.

– Не плачь, мой родной. Ты их ещё увидишь. Получается, их тоже разделили по разным семьям, это печально. Но вы все встретитесь в Совете, вас туда должны вызвать на допрос, чтобы выяснить, как вы тут очутились.

– А ты? А тебя? – мальчик продолжал всхлипывать. – Ведь ты же нас нашёл, откуда мы знаем, как здесь очутились, зачем нас допрашива-а-ать? – он снова заревел в голос.

Вокруг собиралась любопытная толпа, всем было уже не до праздника, тут развлечение было куда необычнее и интереснее.

– Меня не позовут, – уверенно ответил пастух. – Я же тебе говорил, их не интересует истинное положение вещей, они хотят услышать то, что уже сами себе придумали.

Глава IX. День третий. Этический кодекс

С утра женщину опять насиловали. После завтрака к ней зашёл богач, расспросил из вежливости, как ей еда и ничто ли не беспокоило ночью, на ходу снимая безразмерные штаны. Она попыталась сопротивляться, но он напомнил ей, что на сегодня запланировано свидание с сыном, она обмякла. Обещания художника, конечно, дали ей надежду и пробудили к жизни, но цепким бухгалтерским мозгом она привыкла взвешивать только факты, а факты были против неё и этого милейшего дядьки в малиновом берете…

Потом был его сын. Она даже перестала плакать, или просто слёзы кончились.

После её, как и вчера, привели в порядок служанки и одели в кучу пахнувших нафталином ярких вещей. Сегодня с утра её основным нарядом было пурпурное с серебром платье с пышным кринолином и тремя нижними юбками под ним. Вчерашняя же одежда предназначалась для вечера, чтобы позировать в ней художнику.

Когда служанки, сделав своё дело, убежали, на ходу распихивая по карманам остатки местной «косметики» (явно собираясь их в буквальном смысле прикарманить), дверь распахнулась, вошёл богач. Он уже сменил утренний домашний «наряд». Его пиджак, покроя примерно конца девятнадцатого века, напоминал сценический костюм самого пошлого из эстрадных певцов – блистал золотом, а все края были обшиты драгоценным камнями. Брюки были неожиданно скромными, чёрного цвета, но местные кутюрье вшили в них фиолетовые атласные лампасы. Венчал это произведение искусства белый парик, судя по всему, когда-то принадлежавший судье.

Женщина с кривой ухмылкой почти минуту рассматривала толстяка, потом не выдержала и в голос рассмеялась. Она уже стала привыкать вести себя развязно, отбросив все комплексы и предрассудки.

Толстяк обиженно поджал губищи.

– Почему ты смеёшься? Надо мной?

– Над твоим нарядом, – она неожиданно для себя перешла с насильником на «ты». – Он смешон.

– Это чем ещё? – богач закрутился вокруг себя, как кот, пытавшийся поймать хвост.

– У нас это считается безвкусием, это некрасиво.

– Поэтому вас и поубивали здесь, уродов, – толстяк натурально оскалился, как старый перекормленный ободранный волк.

– В смысле?

– Тут таких умных и красивых, как ты и твои мужчинки, было полно. Их давно перерезали, как свиней, – богач был разозлён явно не на шутку.

– Давно? – путешественница, как все женщины, готова была пустить слезу по незнакомым ей людям, если об их судьбе расскажут достаточно ярко.

– Давно-давно, – злость не отпускала толстяка, он разговаривал с трудом, сквозь зубы. – Много десятилетий назад. Вы здесь первые пришельцы после этого. Кстати, наша Великая война с пришельцами и затем с их пособниками началась из-за женщины. Наверное, такой же прекрасной, как ты. У нас был Великий вождь, и вот он возжелал жену одного из главных пришельцев. К ним уже было достаточно претензий, так что ему не составило труда убедить всех жителей долины подняться против них, изгонять и убивать. Меж тем он первым делом разгромил дом этого человека, убил там всех, а эту женщину забрал себе.

Толстяк неожиданно заулыбался – ему эта история очень нравилась. Женщина, как и предполагалось, заплакала. Служанкам пришлось возвращаться и заново её подкрашивать, выглядели они очень недовольными и не боялись это демонстрировать в присутствии хозяина.

– А что это они сегодня так подчёркнуто немилы? – спросила путешественница, когда служанки ушли.

– А праздник сегодня потому что, выходной.

– А что за праздник?

– Просто праздник. Периодически Великий голос сообщает нашему Совету старейшин, что настало время праздника, тогда людям дают возможность отдыхать и веселиться. Служанкам тоже положено, конечно, но кто же будет ухаживать за нами? Я им даю относительный выходной.

– Как это, относительный?

– Во-первых, я их не бью и не ругаю в такие дни, – толстяк заломил один палец на руке, задумался, а потом убрал руки за спину. – Ну и уже им хорошо.

– Значит, сегодня они чувствуют себя свободными людьми, а завтра снова станут обходительными?

– Конечно, улыбаться будут, как миленькие, никому не хочется получать кнута за постную рожу.

– Да, повеселеешь тут у вас, – женщина ухмыльнулась.

Толстяк взял её за руку и повёл вниз. По пути она немного осмотрела дом – он весь был выполнен всё в той же стилистике средневекового замка, только сильно испорченной позже добавленной «роскошью». Потолки и стены были щедро усыпаны лепниной, и всё, что только возможно, было покрыто позолотой – от этой самой лепнины до балясин на лестнице. Стену гигантского холла, высотою метров в пять, украшали картины в массивных золочёных рамах. Картины были вывешены неравномерно, от пары снизу к большому скоплению наверху под потолком. Наверное, это было родовое дерево. Венчалось оно портретом самого толстяка, на котором, впрочем, узнать его было трудно: с картины смотрел человек вдвое тоньше, с волевым и вполне симпатичным лицом.

Они вышли во двор, и там она вновь позволила себе в голос рассмеяться, рискуя навлечь гнев хозяина её судьбы. А как иначе отреагировать на открывшееся зрелище? Её пытались усадить в ретроавтомобиль, запряжённый лошадьми! В этот раз она смеялась так искренне и мило и даже пару раз в порывах смеха прижалась к груди толстяка, что он растаял и хихикнул в поддержку.

– Я понимаю, ты удивлена, что такая роскошная машина не ездит сама, а запряжена лошадьми?

– Да, это очень необычно! – она никак не могла перестать смеяться, это была хорошая разрядка после свалившихся на неё испытаний.

– Понимаешь, топливо у нас есть, можно заставить машину ездить на спирте, например, – толстяк поймал себя на мысли, что он уже в третий раз был вынужден оправдываться перед пришелицей, ещё немного, и такое войдёт в привычку, и неизвестно, кто кого поработит. – Просто у неё очень сложный механизм, а новые детали нужного качества негде взять. Мы пытались наладить своё производство из старого металла, но всё ломается через пару дней. Поэтому все владельцы автомобилей собрались и решили сделать вот так – роскошные экипажи на лошадиной тяге, чтобы все в один день, и никому не было обидно. Но людям мы сказали, что печёмся о чистоте воздуха, чтобы машины не коптили.

– А вы находчивые.

– Да, это я предложил! – толстяк надулся, как павлин, выпятил вперёд нижнюю губу и грудь и как будто вильнул задом (скорее всего, он так пытался удержать равновесие, качнувшись из-за перераспределения жировых масс).

– Куда поедем?

– Сына твоего смотреть. Я же обещал. Я – человек слова! – богача ещё больше раздуло, казалось, что он вот-вот лопнет.

Женщина запрыгала от радости, как девочка, и юркнула в чрево старинного «Роллс-ройса», некогда могучего, а сейчас старого и больного, в ранах: все сгнившие на корпусе места были заделаны полосками золота, а протёртая кожа в салоне была замаскирована парчовыми накидками.

Они поехали через казавшийся заброшенным город. В окне мелькали одинаковые картинки: дома от двух до четырёх этажей (все верхние этажи разваливались), сохнущее на проводах бельё и ни одного дерева.

– Почему вы не сажаете деревья? У вас совсем нет тени, много пыли, да и фруктов же хочется!

– Люди боятся, что когда появятся деревья, вновь наступят чистки. Попытки посадить деревья были, но каждый раз, когда удаётся вырастить хоть один саженец, его уничтожают неизвестные злоумышленники.

– Каких таких чисток боятся люди?

– Чисток людей.

– Я не понимаю.

– Ты, наверное, из счастливого края… – толстяк задумался на секунду, а потом спохватился, поняв, что сказал лишнее. – В смысле, вы там, наверное, очень беззаботные… То есть вообще-то мне неинтересно, и никому тут неинтересно, какие вы там. Вас для нас просто нет.

– Но я-то есть! – женщина со всей женской хитростью лукаво улыбнулась и положила руку на грудь богача. – Ты же хочешь, чтобы я стала матерью твоих детей, почему ты не можешь быть со мною честен? Ты веди себя, как у вас положено, при них, при этих, – она махнула рукой в направлении окна, – а мне-то что врать?

– Я не вру! – толстяк вёл себя точно как шестилетний ребёнок: такая возможность для откровенности была притягательна, но и пугала. Он отвернулся к окну, борясь с самим собою – важным и влиятельным, решающим подчас судьбы всей страны взятками членам Совета. Но обычное человеческое любопытство взяло верх. Он повернулся к пленнице.

– А у вас что, никогда не было чисток?

– Каких чисток? Я не понимаю о чём речь.

– Чисток общества от предателей.

– А… в этом смысле… – женщина задумалась, вспоминая, и погрустнела. – Да, конечно, были. У всех, наверное, были, так устроено человечество. Но у нас они были очень давно, из памяти уже стёрлись.

– Ага! – торжествующе взвыл толстяк. – Были! Конечно же, они были у всех! Но у вас, наверное, уже выросли новые деревья, поэтому вы и перестали их бояться!

– При чём тут деревья?

– Как при чём? Деревья используются для костров, чтобы сжигать врагов народа.

– А, так вот в чём дело! Нет, у нас врагов народа расстреливали, вешали или обезглавливали, в разные времена по-разному. А сжигали на кострах только ведьм. Ну и Джордано Бруно, еретиков, как он…

– Да-да, припоминаю. Наш художник – начитанный человек. Он мне рассказывал про этого вашего Бруна, очень глупый был, правильно сожгли.

– Это почему ещё?

– У него была возможность изобразить раскаяние, попросить прощения и дальше заниматься, чем ему хочется, но в тайне. А он выбрал тупое упрямство. И художник ему симпатизирует, – толстяк затрясся в мелком смехе. – Нищий идеалист, таким он и останется, хотя происходит из известной и влиятельной семьи, мог бы жить хорошо, ворочать большими делами.

Женщина не ответила, отвернулась.

– А ты что, им сочувствуешь? Этому вашему Бруне и этому идиоту художнику? – богач продолжал радостно покряхтывать, и у него по губам поползла слюна. – Сразу видно, что ты тоже из низших слоёв. У всех нищебродов одно оправдание – честь какая-то, принципы. А на самом деле вы просто не знаете, что такое управление людьми и большими состояниями. Тут всё по-другому. Надо быть изворотливым, и тогда ты будешь успешным. А у кого не получается, те и придумали эти ваши честь, непокорность и прочую ахинею. Те, у кого есть сила, играют ею и делают что хотят. А те, у кого силы нет, придумывают равные права, терпимость, прочий бред и кругом об этом кричат. А на самом деле единственная их возможность иметь какие-то права и защиту – это подчиняться сильным. Вы смешны. Вас стегают кнутом, вас берут в рабство, вас жгут на кострах, а вы считаете себя в этой битве, где вы просто мясо, честными победителями! – он зашёлся смехом, захрипел, покраснел и едва не помер, как казалось со стороны.

– Бруно поставили памятник спустя триста лет после его казни, о нём знает каждый школьник у нас, и даже ты знаешь о нём! – женщина внезапно закипела. – А ты, великий и могучий, боишься деревьев!

– Ну да, деревья опасны, – толстяк удивлённо на неё посмотрел. – У нас есть легенда, что когда вырастет первое дерево, так сразу начнутся новые чистки. Я живу в доме бывшего Великого вождя, он и его семья были выше всяких законов. Но его сыновей всё равно сожгли на деревьях, что росли вокруг замка. Деревья опасны. Людей жгут только на них, так принято. Важно положить дерево ветвями вниз, а стволом вверх, к голове сжигаемого – так передаётся очищающая сила огня, к корням. У нас много ещё материала, который горит. Вот эти дома обваливаются, потому что люди оттуда вытаскивают всё деревянное – оконные рамы, двери, полы и балки перекрытий – для отопления зимой. Но жечь на них людей нельзя, нет смысла. У разного материала разное предназначение. Пока нет деревьев, нам ничего не грозит.

– Боже, какой ты наивный в своём самолюбовании! – женщина брезгливо скривилась. – Если тебя захотят сжечь, тебя сожгут хоть на твоих коврах. Надо делать так, чтобы было не за что жечь, а не так, чтобы не на чем жечь!

– Ой! – толстяк отмахнулся. – Ты утомила меня, ещё поучи давай. Ты кто такая здесь? Твоя жизнь висит на волоске, а не моя! Я здесь управляю даже невыросшими деревьями, а ты не можешь управлять собственным чревом!

Дальше они ехали молча. Город становился всё беднее, кончились двухэтажные дома, да и одноэтажные постепенно превращались в хибары, дорога стала похожа на полосу препятствий – здесь уже не хватало каждого второго булыжники в мостовой. Впереди показался большой пустырь, заполненный кучей народа с голубыми и розовыми флажками в руках, люди веселились. Толстяк кого-то заметил в толпе, прислонился к трубке в салоне, что вела к возничему и служила средством связи, что-то скомандовал на своём языке. Экипаж ускорился, поднимая облака пыли.

– Смотри в окно, сейчас увидишь сына. Он с высоким седым стариком, – скомандовал толстяк, а сам демонстративно отвернулся.

Женщина прильнула к стеклу. Через мгновение она увидела старика, он сильно выделялся из толпы, хотя одет был так же, как и все: в напоминающую традиционный китайский костюм самодельную одежду из хлопка, штаны и рубаху, но зато был рослым и осанистым, с явной печатью интеллекта на лице. Рядом с ним… Рядом был её сын! Живой и здоровый, правда, весь в ссадинах. Мальчик выглядел довольным и активно общался со своим спутником. Они обернулись, как и вся толпа, которую она сейчас вообще не замечала, на несущийся экипаж, и где-то на секунду, как ей показалось, они встретились с сыном взглядами. Она кричала, рыдала, царапала стекло, но экипаж удалялся всё дальше, и где-то вдалеке ярким красным пятном праздничных шаровар виднелся её самый родной человек на свете. Она вглядывалась до последнего, а потом без сил упала на сиденье. Толстяк попытался погладить её волосы, успокаивая, но она взревела и оттолкнула его руку. Мимо промелькнул другой экипаж на основе старинного чёрного «Бьюика», где к окну так же, как она несколько минут назад, прилип её некогда любимый, а в последнее время чаще ненавистный и презираемый муж, но женщина его уже не увидела.

Вечером опять пришёл художник. Он зашёл понурый, и всё у женщины сразу опустилось: плечи, руки, уголки рта, сердце… Она словно стала меньше за секунду.

– Ничего не выходит, да?

– Нет-нет! – замахал руками художник, стараясь прикрыть ими унылое лицо. – Я продолжаю над этим работать! Просто… просто…

– Вас никто не слушает, да?

– Нет! – его лицо покрылось малиновыми пятнами в цвет бессменного берета. – Как они могут меня не слушать? Кого ещё им слушать, чтобы хоть немного знать, что происходит в стране, прислугу? Их они считают за скотину, а я – из старой известной семьи! Это я настоящий аристократ, а не они! Им это, конечно, неприятно, но ничего не поделаешь, где-то внутри они это знают и с этим согласны!

– Да погодите вы! – женщина начинала злиться. Пустым бахвальством художник напомнил ей мужа, рассказывавшего вечерами, какой он замечательный и лучший в банке специалист, вместо того чтобы добиться повышения зарплаты. – Делу-то это как поможет? Есть ли у меня хоть какая-то надежда вырваться отсюда?

– Понимаете, они боятся. Они боятся остаться в одиночестве, если выступят против богача. Они хотят быть уверены, что выступят против него подавляющим числом в Совете. Но для этого нужно время. Нужны переговоры, нужно убеждение.

Женщина горестно вздохнула и уселась на стул, позировать. Художник бросился за ней, делая в воздухе какие-то хватательные движения, словно пытаясь задержать уходящую от неё надежду.

– Аргументация, понимаете…

– Что аргументация? – тон её изменился, она вновь стала резка, как при первом знакомстве.

– Она слаба… – художник сдёрнул берет и мял его в руках, как провинившийся школьник. – Тут никого особо не удивляет, что он вас удерживает. Тем более, как они говорят, он же не закрыл вас в темнице, не мешает вашему общению со мной, например, со слугами. Он вас даже вывозил сегодня в город…

– Ах, они уже и про это знают?

– Конечно, им известно всё, что касается условий содержания вашей семьи.

– Всё? – женщина в ярости вскочила. – Точно всё? А то, что они меня здесь насилуют, шантажируя моей судьбой и судьбой моего сына, им известно?!

По щеке художника сползла слезинка, он максимально аристократично выхватил грудной платок и стёр её.

– Мадам, я сожалею, но этим здесь никого не удивишь. Это естественно. Я думаю, когда он требовал вас разместить в его замке, это с самого начала предполагалось… – вдруг он замер, затем лихорадочно расправил берет и криво напялил его на голову. – Погодите-ка! Как понять – «они»?

– Они. Он и его сын, по очереди, каждый день! – женщина побледнела, это было видно сквозь слой белил и румян, села опять на стул с каменным лицом. Ей вдруг стало неловко перед этим незнакомым, по сути, человеком.

– О-о-о! – этот дуралей обрадовался так же искренне и непринуждённо, как и вчера, когда восхищался её реакцией на смерть сына. – Это же меняет всё дело!

Женщина закрыла лицо руками и пробубнила сквозь ладони:

– Боже! Да что вы за человек такой?

Художник галантно подскочил к ней, тронул за плечо.

– Это меняет, меняет! Теперь у них не будет никаких сомнений! Это противоречит нашему этическому кодексу людей чистой крови, который входит в наш Великий устный закон! Отец и сын не могут сожительствовать с одной женщиной!

– Да что вы говорите!? – в голосе женщины было столько издёвки, что художник попятился. – Даже не думала, что у вас тут… У этих вот… Может быть этический кодекс. И что же их вдруг насторожило в таком сожительстве?

– Тут всё просто, – он развёл руками, искренне недоумевая, как такая умная женщина не понимает очевидных вещей. – Во-первых, тогда будет непонятно, от кого у неё дети. Это для людей чистой крови серьёзный вопрос, поскольку касается прав наследования. А во-вторых, у нас очень плохая медицина. И сожительство с одной женщиной ставит под угрозу здоровье сразу и отца, и сына: если она больна, она заразит их обоих, и они могут умереть, не оставив больше потомства, это может быть конец династи!

– А, ну тогда понятно… – женщина приняла серьёзный вид и картинно кивала. – Тогда конечно, это этическая проблема.

– В том-то и дело! – «француз» радовался так исступлённо, что не обратил ни малейшего внимания на иронию модели. – Это совершенно, абсолютно меняет картину! Это достойный повод обратить против него всю мощь Великого закона и испросить для него кары у Великого голоса! Они его сожрут, выплеснут всю накопившуюся в отношении этого богатея ненависть! Заодно, конечно, списав все свои долги перед ним! – завершая спич, он заговорщицки и весело подмигнул.

Непонятно, откуда в этом жалком теле и интеллигентной душе было столько ярости, но она полыхала в глазах художника ещё долго, постепенно слившись с багряными лучами закатного солнца. Наброски его были ни к чёрту – раз шесть он всё стирал и начинал заново. Женщина послушно позировала, к ней вернулись силы и улыбка.

Глава X. День третий. Прописные истины

Праздничный день начался в доме члена Совета старейшин раньше, чем в городе: пока другие ждали извещения о решении Великого голоса устроить гулянья, здесь уже вовсю украшали коридоры, лестницы, гостиную и столовую флажками. Занесли и в комнату нашего путешественника целую гирлянду из голубых тряпок, и пока он спросонья хлопал глазами, служанки повесили её от окна до двери. На прикроватную тумбочку положили стопку чистой одежды. Сегодня, получается, праздничной. От повседневной эти яркие театральные шмотки отличались вручную пришитым кантом по всем краям. Кант не был однородным – он состоял из шёлковых тряпочек разных цветов, отчего сходство с клоуном было полнейшее.

Сходив в туалет (благо хоть канализацию и водопровод в этих домах сумели сохранить), он осторожно побрился впервые в жизни опасной бритвой, умылся и ещё добрых полчаса, одевшись, крутился перед зеркалом, растерянно себя разглядывая.

За этим занятием его и застал сын старейшины.

– Сегодня у нас праздничный завтрак. Но ты вчера плохо себя зарекомендовал, поэтому отец тебя не пригласил. Завтрак тебе подадут в комнату.

– А у нас принято по утрам здороваться, здравствуй! – несмотря на вчерашние угрозы и пережитые часы мучительных размышлений и страхов, настроение у мужчины было удивительно хорошим.

– А у нас не принято. Мы разговариваем только по делу. К чему эти лишние, ничего не значащие слова?

Настроение стало потихоньку выравниваться, приспосабливаясь к окружающей среде, то есть портиться.

– Ну хорошо, беру своё пожелание обратно.

Бегемотик обречённо махнул рукой.

– Вчерашний опыт тебя ничему не научил. Так ты долго не проживёшь.

– Я так понял, у вас тут и без того не модно долго жить. Так что причины найдутся… Ты, кстати, вчера начал рассказывать о вашей Большой войне, а можно поинтересоваться, почему вы так невзлюбили пришельцев?

– Ну… – франт замялся, – там очень много всего, а мне уже пора торопиться к завтраку.

– Коротко хоть!

– Если коротко, то тут много полезных ископаемых, а самый главный из них – нефть. Пришельцы появились, наладили её разработку. Сначала все были очень рады: деньги и всякие блага цивилизации сыпались на эту долину как из рога изобилия. Потом добыча стала падать. И начали появляться вопросы: почему мы должны поровну делиться доходами со всеми проживающими в долине племенами? не слишком ли много забирают себе пришельцы, ведь эта земля и её богатства – наши? Потом, когда добыча сократилась почти вдвое, пришельцы внезапно сократили нашу долю от прибыли почти в два раза, жадные ублюдки. У нас случился переворот. К власти пришёл Великий вождь, это был очень красноречивый человек, он мог убеждать. За ним пошли и простые люди, и элита. Он сместил губернатора, поставленного пришельцами, убрал всех его ставленников, поменял законы, стал вешать за любые преступления. А самое главное – он заставил пришельцев под страхом смерти их семей, которые он взял в заложники, вернуть прежние условия. Чуть позже он потребовал, чтобы все важные должности на нефтяном и других месторождениях заняли его люди, а не пришельцы. На удивление, добыча упала ещё сильнее, кое-где вообще в пять-десять раз. И вот тогда он окончательно раскрыл глаза народу на происки чужаков: он обвинил их в саботаже, что они специально вредили! Наш народ начал их убивать. Кое-кто сумел бежать…

– А добычу-то наладили?

Глаза у Бегемотика забегали, он попытался что-то невнятное промычать в ответ, но наш путешественник настойчиво смотрел прямо на него.

– Нет. Она совсем прекратилась. Проклятые пришельцы всё там уже добыли, – он встретился глазами с гостем-пленником, опустил их в пол. – А вообще, там официальная, скажем так, причина войны была в другом. Овца наша пропала.

– Овца?! – мужчина едва не подпрыгнул, сменить тему у сына члена Совета всё-таки получилось.

– Да, овца. Овца у наших пропала на территории пришельцев. Народ возмутился, и начались погромы. Потом, правда, когда уже со всеми было покончено, овца нашлась, вернее, её останки нашлись на нашей помойке, в центре города почти, – Бегемотик мерзко, как больной конь, заржал. – Её никто не пытался съесть или забрать шкуру – просто убили и выкинули.

– То есть война была на пустом месте? – в голосе мужчины прозвучали гневные нотки.

– Почему же на пустом. Не на пустом, я тебе уже рассказал, – франт надменно посмотрел на путешественника, ничего не понимающего в большой политике.

В комнату постучали и, как обычно, не дожидаясь ответа, зашли две служанки с завтраком, глянули по-собачьи на сына старейшины, тот повелительно кивнул, они накрыли стол и убежали.

– Мне тоже пора на завтрак. Сейчас с отцом решим вопрос о твоём расписании на этот день.

– Приятного аппетита! – мужчина согнулся в полупоклоне и махнул изящно, как мог, рукой.

Бегемотик фыркнул и вышел, ничего не ответив.

После завтрака он вернулся уже в праздничном наряде, глянув на который, путешественник убедился, что он сам одет ещё неплохо. Блестящий серебряный фрак был усыпан бесчисленным количеством фальшивых бриллиантов, сверкавших так, что в глазах рябило, как при выходе на свет после многочасового сидения в тёмном подвале. К этому ещё прилагались золотого цвета штаны, салатовый цилиндр и белоснежные, очевидно, только что натёртые какой-нибудь меловой пастой, туфли.

– Да… празднично выглядишь!

– Спасибо! – франт привычно склонил голову, не выказывая никакого беспокойства по поводу тона собеседника.

– Ага! Значит, комплименты у вас говорить-таки принято? – обрадовался мужчина.

– Конечно. Восхвалять людей чистой крови у нас обязательно. Ну а мы между собой говорим приятные слова тем, кто старше, богаче или выше по положению.

Бегемотик решил немного ещё порисоваться и крутанулся вокруг своей оси, да так неуклюже, словно и был настоящим бегемотом. Одной рукой он зацепил висевший на стене безвкусный натюрморт, тот накренился и слетел с гвоздя. Франт бросился его ловить, да напоролся плечом как раз на тот самый гвоздик. Раздался треск рвущейся ткани, почти мгновенно слившийся с нечеловеческим воем, изданным сыном большого чиновника. Костюм был испорчен безнадёжно – на плече болтался целый клок, сияние померкло. Франт скривил по-детски своё важное чистокровное лицо и был готов зарыдать. Путешественник сочувственно поцокал языком. Приложив неимоверные усилия, Бегемотик всё же сдержал эмоции, повздыхал немного, снял фрак, осмотрел внимательно.

– Придётся сегодня идти в сиреневом. А этот надо восстановить, жаль его, это самая необычная вещь в моём гардеробе, а гардероб у меня, я тебе скажу, один из лучших в стране, если не самый лучший! – он торжествующе оглядел гостя с ног до головы, но потом жалобно всхлипнул.

– Зашить же можно, там не так и много порвалось… – попытался влезть с советом мужчина, но тут же, натолкнувшись на гневный взгляд франта, поспешил заткнуться.

– Я что, какой-то нечистокровный, что ли, помешанный? Или обнищавший? – праведный гнев Бегемотика был так силён, что на голове начал подпрыгивать цилиндр, и путешественник стал переживать за судьбу и этой детали гардероба. – Чтобы сын члена Совета ходил в зашитых одеяниях?!

– Да как же ты его ещё восстановишь?

– К пастуху придётся ехать, может, что-то найдётся для вставок на плечи.

– К пастуху?

– Конечно, больше не к кому. Только у него бывают необычные вещицы, ткани разные… Вот эти каменья, например, – он приподнял полу фрака, вновь ослепив мужчину, – я достал у него.

– Это не каменья, это стразы… Я уже совсем перестаю что-то у вас тут понимать. Разве пастух не пасёт скот?

– Стразы? Интересное слово, ни разу нигде не читал и не слышал, надо запомнить. А пастух пасёт, конечно, на то он и пастух. Но он также и необычный человек, я тебе как-то говорил.

– Ну да, ты говорил, что он образованный, что-то типа того. Но при чём тут ткани, вещицы?

Франт воровато оглянулся по сторонам, приблизился к путешественнику и зашептал ему почти в самое ухо:

– Он совсем, вообще необычный. Говорят, только ты никому не говори… Хотя все так думают. Но говорить нельзя – это тайна, слухи… В общем, есть мнение, что пастух – единственный, кто был за холмом и оттуда вернулся.

– С необычными вещами, что ли? Я ничего не понимаю! А что, из-за холма никто не возвращается? Там запретная зона, но туда кто-то всё же ходит?

– Ходят. Туда уходят умирать. У нас здесь давно практически никто не умирает: когда человек чувствует приближение смерти или самостоятельно решает расстаться с этим миром, он идёт за холм.

– Зачем, почему?

– Холм – сакральное место. И всё, что за чередой холмов – территория табу, запрета. Эта тайна сопровождает человека всю его жизнь. Конечно же, мысли о том, что же там, за холмом, волнуют каждого, кто способен на раздумья. И покидая этот мир, человек в буквальном смысле отправляется в мир иной. Здесь находят смерть только те, кого она застала неожиданно. Ну и члены Совета старейшин – они не представляют и минуты, которую должны прожить, уже не обладая властью.

– А пастух этот, стало быть, вернулся? Как вы это поняли?

– Тише, тише! Дело в том, что он знает очень, слишком много! Больше, чем можно почерпнуть из книг, которые у нас сохранились. Его отправили пасти скот, чтобы он меньше общался с простым народом, да и мы стараемся его избегать, потому что лишнее знание может разрушить наши устои, наш размеренный и стабильный быт. Но у него ещё есть вот эти необычные вещи. Он неохотно ими делится, только за особые услуги.

– Довольно странно это слышать от тебя, сына могущественного человека… Насколько я успел понять, тут ни имущество, ни жизнь человека, а тем более простолюдина, не особо-то ценится…

– Я понял тебя. Да, конечно, его пытались изолировать, скажем так, насовсем. Или хотя бы провести обыск и посмотреть всё его необычное имущество. Но каждый раз у него находились покровители из Совета. У него почти ко всем есть подход. Всем что-то от него надо. И простой народ за него стоит горой, если тронуть – это чревато бунтом. Потому что он многим помогает, используя свои тайные связи с влиятельными семьями, оказывая нам услуги в обмен на прощение каких-то проступков черни. Ну и плюс к этому… – Бегемотик замялся.

– Ну?

– Откровенно говоря, есть опасения, что у него до сих пор есть и какой-то контакт с тем миром… Ну ты понимаешь – с миром, откуда исходит Великий голос.

– То есть вы просто боитесь его убить или посадить в тюрьму, забрать его имущество, потому что думаете, что за него может прийти месть со стороны этого вашего голоса или пришельцев?

Франт сделал несколько шагов назад, к двери, посмотрел на путешественника зло и испуганно одновременно, как загнанная в угол крыса.

– Мы никого не боимся. Но главное наше качество, которое позволило выжить в Великой войне, а затем, преодолев некоторые перегибы, процветать, благодаря мудрости Совета старейшин, – наша способность приспосабливаться и не делать необдуманных, рискованных поступков, подходить к решению вопросов взвешенно и разумно.

– Мне так не показалось, судя по вашей истории.

– Ты же видишь, мы живём, как хотели. Мы всем управляем. Мы победили всех.

– Да, но как живёте…

– Так, как хотели! – металлическим голосом отчеканил сын члена Совета.

– Вопросов больше не имею! – развёл руками мужчина. – А какие на сегодня планы, уточнил у отца?

– Да, – расслабился довольный сменой темы Бегемотик, – сейчас переоденусь, и мы поедем в редакцию газеты. Отец разрешил сделать про вас статью.

– Ух ты! Но мне же, наверное, подготовиться надо? Какие-то там вопросы…

– Не переживай! – ухмыльнулся франт. – Они там знают, как делать газету, это наши люди. Что бы ты ни сболтнул, выйдет так, как нужно. Вообще не уверен, что тебя будут о чём-то спрашивать, мы просто тебя покажем, они сделают снимок и сами напишут что надо.

Когда подали экипаж из старого, практически антикварного «Бьюика» с впряжённой в него двойкой коней, украшенный полосками серебра вместо облупившихся хромированных деталей, наш герой только сдержанно улыбнулся, пробормотав: «Ну я что-то такое себе и представлял». Залез безропотно в салон, трогательно застеленный коврами, и принялся разглядывать окрестности. Сегодня в городе было оживление: по улицам куда-то направлялись большие компании людей, все с флажками в руках.

– Слушай, я впервые вижу у вас людей на улице. А где они все по обычным дням?

– Как где? Работают! – удивился Бегемотик.

– Ну не все же! Есть ведь дети, домохозяйки, старики…

– Все должны работать. Если человек ходит при свете дня на улице – значит, он бездельник и заслуживает наказания! Труд у всех разный: кто-то в полях, кто-то в мастерских, кто-то в учреждениях, а кто-то дома.

– Но ведь дома люди могут отдыхать и бездельничать, укрывшись от лишних глаз…

– Могут. Но этого же никто не будет видеть. Значит, и нарушения Великого устного закона, предписывающего всему обществу неустанно трудиться, нет.

– То есть как это? А если я украл что-то, и никто не видел, или убил кого?

– В этом случае есть пострадавшие, значит, есть преступление. А если ты бездельничаешь, твоё преступление – против общества труда, и оно в том, что ты своим бездельем можешь развращать остальных, в этом основная опасность. Потому что побочная опасность – что ты станешь беден и не сможешь кормить семью, она по тебе же и ударит, это никого уже не волнует. Но если никто не видит, что ты бездельничаешь, получается, что и преступления против общества нет. Есть преступление против самого себя, и ты сам себя же и караешь.

– Глубоко!

– Наши законы мудры, я не устаю этого повторять, а ты всё время сомневаешься.

Ехали недолго. Экипаж остановился у неприметного двухэтажного здания, чьё важное государственное значение выдавал только лозунг над входом: «Великий голос – наш рулевой, Совет старейшин – наша мудрость!».

– Ёмко! – похвалил путешественник.

В редакции на удивление было пустынно, никакой беготни репортёров между кабинетами, никаких криков и бешеного стука клавиатур или что тут у них – наверное, печатных машинок. Совсем не так представлял себе будни газеты наш банковский клерк. Это вообще была первая редакция, которую он посещал в жизни, и сравнивать, в общем-то, было не с чем, разве что с кино, но в кино ведь всегда привирают…

Они зашли в кабинет главного редактора на втором этаже, причём сын члена Совета открыл дверь ловким пинком. Из-за громадного стола выглядывала маленькая лысая голова уставшего от жизни человека. Увидев вошедших, человек фальшиво улыбнулся и встал, раскинув руки как бы для объятий. Объятия тоже оказались фальшивыми: пока он шёл в своём на удивление сером в этом мире ярких одежд костюме мимо бесконечного стола, видимо, должного компенсировать его собственные скромные размеры, руки опустил. Подошёл, всё ещё держа на лице подобострастную маску, слегка поклонился Бегемотику, потом повернулся к чужаку и медленно, словно засыпая, моргнул. Видимо, это было приветствие. Путешественник улыбнулся во все зубы и наклонился, чтобы мелкому редактору, чей взгляд упирался ему прямо в грудь, было видно его радушие.

– Как вы тут? – подчёркнуто покровительственным тоном спросил франт.

– Благодаря заботам мудрейших и знатнейших старейшин, наши дела идут прекрасно, трудимся на благо нашего вечного общества! – ласково вылил ушат липкого словесного мёда редактор.

Бегемотик, преобразившийся с момента входа в это здание в точную, но уменьшенную копию своего гиперважного папаши, по-хозяйски прошёлся по кабинету, оглядывая стены, мебель, потолок так, будто собирался это всё купить и искал какие-то шероховатости и скрытые дефекты.

– Так-так-так… – задумчиво, но очень чётко сказал он.

Редактор вжал и без того не особо выдающуюся голову в плечи. Видимо, он подозревал, что «так-так-так» на самом деле означает, что что-то не так.

– Трудимся, значит… – Бегемотик продолжал напускать чиновничьего пустого бреда, призванного подчеркнуть его статус и продемонстрировать, что голова его каждый момент забита важнейшими мыслями о процветании не только этого конкретного предприятия страны, но и всех остальных, вместе взятых и каждого по отдельности.

Редактор вежливо, но многозначительно вздохнул (не исключено, что именно так здесь выпрашивали себе прибавку к жалованью).

– Ну ладно, времени у нас мало: дела, дела… Зовите репортёров.

– Сей момент! – серый маленький человек не только сказал это по-лакейски, но так же и двинулся к двери – спиной, не теряя из виду важного сына важного человека.

Когда он вышел, мужчина вполголоса обратился к сыну члена Совета:

– А ты или твой отец – владельцы газеты, получается?

– Нет. Не совсем. Газету финансирует Совет. И чтобы не было разногласий никаких, обид всяких, после того как две газеты объединили в одну, решили так: в газете будет двенадцать страниц, по числу членов Совета. И каждый из членов Совета курирует одну из полос – так эти газетчики страницы почему-то называют, ну и нас приучили. То есть куратор распоряжается, какие туда поставить новости и статьи. Эти двенадцать полос по очереди меняются, опять же, чтобы соблюсти равенство: если у тебя на этой неделе была первая страница, значит, на следующей неделе будет вторая, а тот, у кого была двенадцатая, получит первую.

– Понятно: свобода, равенство, братство!

– Ты юродствуешь, я читал про Великую французскую революцию. Но, как ни удивительно, ты прав, все три лозунга для Совета подойдут. Но только для Совета.

– Получается, у газеты двенадцать главных редакторов? Каждый – над одной страницей, а этот редактор не совсем и главный?

– Получается, так. Но кто-то же должен вычитывать тексты, слова там грамотные ставить, руководить журналистами, всеми этими техническими сотрудниками…

«Как, должно быть, трудно ему жить, если двенадцать начальников, да ещё и их отпрыски!» – подумал путешественник и немного проникся к серому жалостью. В банке у него самого было в общей сложности пять начальников, но не параллельно, а все по вертикали. Бардака, конечно, тоже хватало, но хотя бы понятно было, какая из дурацких идей – главная. А этому вообще не позавидуешь. Вслух он сказал:

– М-м-м, разумно-разумно!

«Я, кажется, начинаю интегрироваться в их общество!» – мелькнула вновь шальная мысль, но путешественник её прогнал, махнув рукой перед носом, будто эта мысль была мухой.

– А как же читатели? Нравится им газета, покупают? – продолжил он задавать неуместные вопросы.

– Читателям нравится! – и хотя говорил сын члена Совета всё тем же отсутствующим начальственным голосом, в этот раз, как показалось путешественнику, промелькнули нотки не то сарказма, не то издёвки. – Потому что читатели – это и есть члены Совета, а также те, кому потом они передают газеты почитать.

– Не понял… Тираж газеты – двенадцать экземпляров?

– Почему двенадцать? Тринадцать! Один же – в архив. А зачем больше печатать? Раньше были тиражи массовые, когда две газеты было – они между собой так как бы состязались. От этого были одни проблемы, потому что, гоняясь за дешёвой популярностью у широких слоёв, ничего не значащих для государства, они забывали об интересах тех, кто, собственно, государством управляет. Да и потом, большой расход бумаги, краски, а это всё добывается у нас с большим трудом. Кучу людей приходилось кормить в типографиях, распространителей. Мы это всё оптимизировали. Двенадцать начальников – двенадцать читателей. Все очень довольны.

– Мудро! – в этот раз мужчина восхитился почти искренне, а Бегемотик в ответ торжествующе хмыкнул, мол, «ещё бы!».

В кабинет вошла шумная компания: фотограф с огромной треногой и доисторическим фотоаппаратом с объективом на кожаных мехах, журналист с блокнотом, его помощник со вторым блокнотом, ещё четыре человека (судя по всему, просто любопытствующие сотрудники редакции) и сам редактор. Они принесли с собой гвалт. Громче всех вёл себя фотограф: он ругался на качество фотопластинок (такие наш путешественник видывал в книжках и в кино), сделанных местными умельцами, на отсутствие химикатов для вспышки, на журналистов, что всё время вертятся у него под ногами, на редактора, что никогда не ценит его самоотверженного труда, и даже на власти. Видимо, это был единственный фотограф в стране, поэтому его явную диссидентскую наклонность все просто игнорировали, продолжая разговаривать между собой на другие темы.

– Так, кто тут, этот? – фотограф бесцеремонно ткнул пальцем в сторону путешественника.

Редактор испуганно глянул на франта, но тот и глазом не повёл, он тоже изо всех сил не замечал фотографа и его выходки. Убедившись в безопасности ситуации, газетчик утвердительно кивнул человеку с треногой.

– Давайте его на улицу, пока свет хороший. А то магний вы добывать разучились, а вечерние съёмки требуете! Вы думаете, если вы свои убогие тексты при свечах пишете, значит, и снимок выйдет?! – голос фотографа ещё долго слышался в коридоре, куда его активно начал выпихивать редактор при помощи свиты.

К пришельцу же с одного бока подкрался журналист с блокнотом, а с другого – его молодой помощник. Журналист взял путешественника панибратски под локоть и тихонько потянул к выходу, слащаво скалясь.

– Давненько у нас? Как вам наш холм? Как город, нравится? А девушки наши хороши? – он говорил это скороговоркой, судя по всему, повторяя давно зазубренный и никогда не пригождавшийся тут какой-то местный ускоренный курс по искусству интервью.

Путешественник открыл рот, но в спину ему властно крикнул Бегемотик:

– Не говори с ними без меня. Вернётесь сюда, тут поговорим, при мне и редакторе!

Но нашего смелейшего офисного работника разве остановишь? Как только они оказались за дверью, он повернул голову к писаке и с крайне скорбным выражением на лице сказал:

– А девушки у вас, прямо скажу, так себе.

Журналист зацокал языком, качая головой из стороны в сторону, изображая досаду и расстроенные чувства. К чему относилась эта досада – то ли к явному хамству непрошеного гостя, то ли к действительно скверным внешним данным местных девиц, было непонятно. В этой недосказанности, наверное, и заключалось его тайное искусство.

Фотограф поставил модель под плакатом, восхваляющим Великий голос и Совет старейшин, потребовал улыбнуться и так стоять, потому что кассета с фотопластинкой у него всего одна, а новую ему изготовят только на следующей неделе, и поэтому нечего тут вертеться и моргать, надо уважать его труд, а то повадятся сюда шастать пришельцы, на всех пластинок не напасёшься. Под это мерное жужжание речевого аппарата фотографа улыбалось, действительно, хорошо. Мужчина покорно застыл с самым дебильным выражением на лице, которое когда-либо фиксировали камеры. Фотограф немного поколдовал над диафрагмой, поелозил фокусировочным мехом, виртуозным движением руки снял крышку с объектива, сделал в воздухе полукруг, одному ему известным способом считая доли секунды, закрыл объектив и почти моментально упаковал фотоаппарат в исходное положение. После этого он утратил всякий интерес к происходящему, словно пришельцев он видывал по сотне в неделю, схватил пожитки и напролом, опустив голову и зацепив штативом редактора (не исключено, что специально), ушёл через толпу обратно в здание.

Редактор посмотрел ему вслед с отеческой любовью, едва не всплакнул и, глядя на увлечённого этими наблюдениями пришельца, пояснил:

– Он у нас гений. Мастер своего дела. Золотой человек. Злоупотребляет, правда, у себя в лаборатории техническим спиртом, очень уж большой расход у него. Давно бы выгнали другого, но он такой – один!

Путешественник понимающе кивнул. Всё-таки что-то общее между их такими разными странами было.

Редактор отвёл его обратно в кабинет, запустив туда ещё журналиста с помощником, любопытствующих оставил за дверью. Они расселись за столом. Редактор, испросив взглядом разрешения у сына члена Совета и получив одобрительный кивок, громко покряхтел, обозначая серьёзность момента и начало беседы.

– В нашей истории случилось знаменательное событие. Как его трактовать, нам скажет мудрый Совет старейшин, а наше дело – выполнить свой профессиональный долг и рассказать об этой трактовке и самом событии.

Журналист со стажёром мелко и быстро закивали, словно у них случился тик.

– Открытость нашего Совета просто поразительна и безгранична, – продолжил редактор, постоянно глядя на Бегемотика, улавливая малейшую его мимику, чтобы вовремя сориентироваться, если вдруг начнёт болтать лишнее. – Один из пришельцев живёт в семье члена Совета, и нам соблаговолили его предъявить, более того, разрешили сделать с ним интервью. Заметьте, коллеги, эта честь нам выпала ещё до того, как его допросят в Совете!

Журналист с помощником, продолжая трясти головами (что они делали под любые слова редактора, когда его взгляд мельком скользил в их сторону), зааплодировали, а стажёр восторженно взвизгнул.

– Но я бы попросил вас, – вмешался в разговор Бегемотик, – не задавать вопросов, которые будут звучать на допросе: как они сюда попали, с какой целью и так далее!

– Разумеется! Конечно! Понятно! – наперебой взялись заверять его сотрудники редакции, усилив тремор голов.

Журналист схватил блокнот, резким движением руки перелистнул страницу, сделал хищное лицо, сузил глаза и, потрясая карандашом, начал декламировать «вопрос»:

– Вы впервые в нашей стране. Скажите, насколько вас поразило совершенство аппарата государственного управления, позволяющего добиться социальной стабильности и выдающихся экономических успехов за столь короткое время после обретения суверенитета?

Мужчина замер и некоторое время не мог моргать.

– Ясно! – обрадовано сообщил корреспондент и что-то чиркнул в блокноте, пока его помощник активно строчил что-то в своём. – Действительно, трудно подобрать вот так сразу достойные слова восхищения.

– Э-э-э, – попытался что-то вставить путешественник, но это никого за столом не заинтересовало.

– Вы обратили внимание, в каком идеальном состоянии находится район города, в котором вы проживаете и развитие которого курирует член Совета, проявивший к вам гостеприимство?

– Ну-у…

– Да, да! Это просто блестящий пример заботы о городе! Наверняка вам в ваших городах не приходилось такого видеть!

– Это точно, – легко согласился пришелец.

– Прекрасно! Великолепно! – приговаривал журналист, продолжая что-то чиркать, пока от возбуждения не сломал грифель карандаша. Он протянул обломок помощнику, тот отдал журналисту свой карандаш, а этот принялся тут же точить.

– Скажите, – не удержался мужчина от того, чтобы не испортить это идеальное интервью, – а моих жену и сына пригласят сюда? Почему я один на вопросы отвечаю?

– Тебя достаточно! – отрезал Бегемотик. – Тем более что ты живёшь у нас и в газету ты попадешь на нашу страницу.

– Да-да! – кивнул редактор. – В прежние времена мы, конечно же, поставили бы материал о вас на первую полосу… – он вдруг съёжился под грозным взглядом сына члена Совета, замялся и продолжил уже не таким уверенным голосом. – Но сейчас, благодаря благословенному Совету и его мудрым решениям, мы не обязаны гнаться за сенсациями и прочей дешёвой популярностью. Сейчас мы поставим материал о вас на полосу уважаемого члена Совета, в этом номере она пятая. И в прежние, не такие благословенные, как сейчас, времена мы в глупой погоне за любовью публики, конечно же, приложили бы все усилия, чтобы сделать снимок всей вашей семьи, разместили бы его таким огромным… – глаза редактора мечтательно закатились, а руки сами собой раскинулись над столом, изображая воображаемую вожделенную, но недосягаемую огромную фотографию. – Но сейчас уровень развития нашего общества достиг такого культурного апогея, что мы ставим важные государственные вопросы во главу угла. Поэтому ваш снимок мы сделаем, как и положено, в два раза меньше снимка члена Совета и, как и положено, поставим его в подвал полосы, посвятив верхнюю часть важнейшим делам многоуважаемого старейшины, направленным на укрепление стабильности и усиление процветания нашего прекрасного края.

Редактор выдохнул, отчего-то залился краской и прижался к спинке стула, обхватив себя руками и нахохлившись, как замёрзший воробей.

– А можно посмотреть вашу прекрасную газету? – путешественник успел перебить уже открывшего рот журналиста.

– Конечно! – вновь ожил редактор, позабыв предварительно глянуть на Бегемотика. Он щёлкнул пальцами, и стажёр стремглав вылетел за дверь.

– Только давайте не затягивать! – недовольно распорядился франт. – У нас есть ещё мероприятия на сегодня, – покосился взглядом на путешественника, – и это в твоих интересах в первую очередь.

Мужчина кивнул. Увидеть сына, конечно же, хотелось сильнее всего. Он за последние дни даже по жене стал скучать, на чём с удивлением себя поймал вчера перед сном. К тому же здесь он своё любопытство почти полностью удовлетворил.

Пока стажёр тащил подшивку газет, журналист успел задать ещё пару бессмысленных высокопарных вопросов-выступлений, не требовавших, по большому счёту, никаких ответов от респондента. Он послушно мычал в ответ, кряхтел и разнообразно кивал.

Стажёр, пыхтя, припёр толстенную подшивку и плюхнул её на стол. Мужчина вскочил, все остальные тоже встали и столпились над кипой испачканной краской бумаги, будто видели её впервые.

Бумага была самодельной, толстенной и с прожилками плохо обработанных волокон – она бы прекрасно подошла для обёртки цветов. Краска на ней держалась плохо и местами уже облупилась и отлетела, хотя сверху был, надо полагать, последний номер.

В глаза бросился заголовок верхней статьи: «БУДЕМ С ХЛЕБОМ!» и под ним подзаголовок, также прописными буквами – «ПО МУДРОМУ РЕШЕНИЮ СОВЕТА СТАРЕЙШИН СЕЛЬЧАНЕ НАЧАЛИ СЕЯТЬ ПШЕНИЦУ». Он посмотрел ниже – абсолютно все тексты в газете были набраны прописными буквами, отчего жутко пестрило в глазах.

– Странно, у вас других шрифтов нет, почему все буквы заглавные?

Редактор на пару секунд задумался и застучал пальцами по столу, соображая.

– Понимаете ли, – отвечал он так, будто его кровно оскорбили, – мы уважаем каждую букву в наших текстах! Каждую, без разницы, где она стоит и какая должность или какое название с неё начинает писаться! Это понимание пришло к нам не сразу, конечно, но мы дошли до такого равенства самостоятельно, отказавшись от прежних, оскорбительных и зловредных правил, навязанных нашей стране пришельцами!

– Ага, раньше, значит, вы всё-таки писали и строчными, и прописными?

– Писали, – мрачно признался редактор и почему-то опустил голову, словно ему было сейчас безумно стыдно за содеянное в молодые годы. – Бывало и так, что одну важную должность мы писали с прописной, а другую, по невежеству и легкомыслию, свойственному нашей несерьёзной и поверхностной профессии, – со строчной. Мы каждую неделю исправляли ошибки, добавляя в правила новые исключения…

Он согнулся ещё сильнее, точно человек, бичующий себя, на его лице отразилась боль.

– Понятно! – радостно вскрикнул путешественник, научившийся разбираться в местных реалиях. – То есть на вас постоянно кто-то обижался за то, что не писали их должности с прописных, вы в итоге махнули рукой и решили сделать все буквы в газете заглавными?!

Редактор потупил взор, а Бегемотик зыркнул на пленника.

– Пожалуй, мы поедем. Вы уже закончили? – зло сказал франт.

– Да-да! – с очевидным облегчением разом согласилась редакция.

И они уехали. Бегемотик был слегка раздражён, заново подобрел лишь после обеда в ресторане, принадлежащем его отцу. Их отвели в отдельную кабинку, чтобы не смущать других посетителей, пожиравших пришельца жадными взглядами, накормили до отвала и расстелили мягкие цветастые матрасы на кушетках – отдохнуть после сытной еды.

– Интересно, а как питаются мои жена и сын? – вдруг забеспокоился мужчина.

– Не переживай. Твоя жена живёт в доме самого богатого человека этой страны, а сын – у пастуха, у него всегда всего полно… – франт размяк и сочувствующе посмотрел на путешественника. – Соскучился по ним, да?

– Очень.

– А у меня пока нет семьи. Отец уже долго ищет мне подходящую пару… – разоткровенничался Бегемотик. – А я бы тоже хотел жену и детей.

– Ну ничего, какие твои годы.

Сын чиновника вздохнул.

– Здесь трудно найти невесту, подходящую по всем критериям. Хотелось бы на представительнице знатной семьи жениться, но семьи членов Совета уже давно все в близком родстве, очень большой риск родить уродцев. Брать в жёны девушку помешанной крови нельзя. А если из семей чистой крови, но не влиятельных – так слишком большая для них честь, отец никак не может решиться кого-то так облагодетельствовать…

– Да, нелегко тебе.

– Поехали! – Бегемотик, как оказалось, плакал. Он вскочил и, пряча лицо, выбежал на улицу.

Экипаж пронёсся по городку, не оставив шансов зевакам что-либо разглядеть. Лишь однажды кони замедлили шаг, чтобы дать возможность путешественнику увидеть сына. Мальчик был в растерянности и выглядел таким несчастным и беззащитным… Отец рванулся к нему, но экипаж ускорился, подняв облако пыли. У мужчины защемило сердце и не отпускало до самого вечера.

Они вернулись домой и заперлись в его темнице с Бегемотиком, который притащил огромный сосуд с вином. Мужчины молча напились.

И потом ещё долго путешественник не мог уснуть, ворочался, вспоминая лучшие годы семейной жизни, то плача, то улыбаясь.

Глава XI. День четвёртый. Свидание

Утром мальчик проснулся рано – пастух ещё не успел отогнать отары. Его разбудил шум в той части хижины, где старик хранил загадочные тюки: он активно там копался, подсвечивая себе факелом. Потом, найдя что-то нужное, затушил в висевшем на стене ведре с водой факел и исчез за дверью. Оттуда послышался приглушённый разговор двух мужчин, затем пастух вернулся со свёртком в руках.

– Кто приходил?

– Сын одного важного человека.

– Вы чем-то менялись?

Старик усмехнулся:

– В общем, да, можно и так сказать.

– А что это у тебя в руках?

– Твоя одежда. Они её вернули, ничего опасного не нашли.

– О, клёво! – мальчик сел на лежанке. – Не подумай, что мне не нравится та одежда, что ты мне дал, просто моя мне привычнее.

– Ты очень вежливый мальчик, даже спросонья, – опять улыбнулся пастух, – конечно, твоя удобнее и мягче, наши ткани слишком грубые. А что такое «клёво»?

– Это значит «очень хорошо».

– Здорово! Значит, у вас появляются новые слова, я такого не знаю… – старик пожал плечами и добавил грустно: – А у нас только исчезают.

Он протянул свёрток мальчику, но в руках у него белело что-то ещё.

– А это что?

– А это посмотрим при свете. Только аккуратно, надо будет потом вернуть. Это сегодняшняя газета и в ней есть статья про твоего отца.

– Ого! – мальчик окончательно проснулся и бросился к газете, не собираясь дожидаться рассвета.

Пастух снова зажёг факел, установил его в подставку возле стола, и они вместе сели изучать местную прессу. Старик открыл газету на нужной странице. Мальчик прикоснулся к фотографии отца и нежно её погладил кончиками пальцев, по щекам поползли слёзы.

– Не плачь, вы увидитесь совсем скоро.

– А я и не плачу! Просто глаза из-за факела защипало! – ребёнок отвернулся и украдкой вытер слёзы.

Заметка была совсем небольшой: в ней перечислялись достижения этой славной страны и то, какое восхищение они вызвали у пришельца, попавшего сюда волею судьбы, а вот злой или доброй волей – вскоре должен был решить Совет старейшин, услышав Великий голос.

– Странно, – пробурчал мальчик.

– Почему странно?

– Мой отец не мог этого сказать. Он никогда не хвалит никакую власть. Он хвалит только отели, где бесплатно дают алкоголь, и футболистов, когда они забивают голы. А поскольку у вас отелей нет… А футбол у вас есть?

– Нет. Давно запретили как чужеродную игру, принесённую сюда пришельцами… Только вот мальчишки из людей помешанной крови сами мячи делают да гоняют иногда безо всяких правил.

– Ну вот. А поскольку ни отелей, ни футбола у вас нет, мой папа ничего у вас похвалить не мог!

Старик рассмеялся.

– Мальчик мой, наша газета пишет не то, что кто-то сказал или что-то произошло, а то, что кто-то должен был сказать или что-то должно было произойти. И не имеет никакого значения, говорил он на самом деле это или нет и случилось ли ожидаемое событие.

– Как это? То есть газета как бы отдельно, а то, что на самом деле – отдельно?

– Вот именно. В газете та реальность, которую хотят видеть её издатели, а это наш Совет старейшин. У нас раньше было две газеты, и часто получалось так, что описанная в них реальность отличалась. Совет старейшин решил, что так быть не может – реальность ведь одна. И зачем их пытаться свести с ума, рассказывая разное об одном и том же событии или человеке. И они упразднили лишнюю газету, так что теперь полный порядок: газета пишет, что всё происходит так, как они думают, должно происходить.

– Но ведь так нельзя! На самом деле получается, происходит всё не так, как они думают?

– Часто получается так. Но эти порядки сложились уже очень давно. И они думают, что это будет вечно.

– Ничего вечного не бывает!

– Верно. Особенно в таких условиях. Но им этого не объяснить. Они как бы попали в такую воронку, из которой не выбраться, их будет засасывать всё глубже и глубже. Они сами создали её, а в итоге стали пленниками придуманных ими условий и условностей.

– Ты сказал, что совсем скоро я увижу папу… – как всегда внезапно сменил тему мальчик.

– Да, мы договорились с этим человеком. Твой отец живёт в их доме.

– Почему он тебя слушается?

– Он не слушается меня, мы с ним договорились.

– Как? Потому что тебя все уважают?

– Не совсем. Уважают меня в основном простые люди, за то, что я им помогаю, как могу. А у таких людей, как этот визитёр, уважение и услуги надо покупать.

– Как это – покупать уважение? Разве так можно?

– Есть люди, которые верят только в такие отношения. Для них уважаемый человек тот, который чем-то обладает. Уважение таких людей можно только купить. Вообще, по идее, никакого уважения от них и не требуется, но мне это нужно, чтобы помогать другим людям.

– И за что ты купил наше свидание с отцом?

– У меня есть всякие чудные вещи, я делюсь ими неохотно, но местным влиятельным людям они очень нужны, они готовы многое за них отдать.

– Это вон там, в тюках?

– Да.

– А откуда у тебя они?

– Я нахожу их за холмом.

– За холмо-о-ом?! – мальчик аж подпрыгнул. – Но ты же говорил, что это запретная зона, что никто не может ходить на холм, кроме членов Совета?

– Говорил. Но это же не объяснишь овцам. Им надо что-то есть, а здесь быстро кончается трава. За холмом же хорошие пастбища, не тронутые никем. Овцы любят траву. А куда овцы – туда и я.

– А что там, за холмом?

– Ничего особенного, просто степь, трава.

– Почему же ты не расскажешь об этом всем? Почему они боятся всего, что за холмом?

– Они так решили, это их граница дозволенного. А рассказывать кому-то, когда не спрашивают… Зачем же я буду навязывать людям разговоры, которые им неинтересны?

– И часто ты там бываешь?

– Часто. Как только наши ближайшие пастбища овцы пощиплют и потопчут, вожу их туда, это ведь намного ближе, чем гнать их на Крайний Запад.

– И далеко ты заходишь?

– Я пасу только до железной дороги.

– Там есть железная дорога?!

– Почему ты удивлён? Там я вас и нашёл.

– Точно! Последнее, что я помню, это как мы ехали в поезде и нас какой-то дядя попил чаем…

– Судя по всему, вас обокрали и выбросили из поезда. Вам повезло, там дорога делает сильный изгиб, и поезд замедляется. Мне хорошо знакомо это место – все мои находки я делаю именно там. На товарных составах орудует шайка воров. Они забираются на вагоны, вскрывают их и скидывают всё, что попадётся под руку. Потом приезжают на дрезине и подбирают, что им нужно. А что не забирают, беру я, здесь всё пригодится.

– Подожди, так, значит, мы точно так же можем отсюда уйти? – мальчик застыл от неожиданного открытия.

– Ну конечно! Только вот надо вызволить твоих родителей.

– А почему ты нас подобрал?

– Вы были без сознания, могли умереть или вас могли загрызть волки. Я хотел вас выходить у себя и отвезти обратно. Но, на беду, по дороге домой нас заметил кто-то из местных, доложил в Совет.

– Волки? – это слово мальчик произнёс с придыханием, волков он видел только в зоопарках и по телевизору, у него покрылась мурашками спина от осознания того, что он мог вот так запросто встретиться с ними в дикой природе.

– Да, там их полно. Причём они очень агрессивные и привыкли нападать на людей.

– Волки-людоеды? – глаза мальчика стали похожи на «блюдца» мультяшного персонажа.

– Именно. Туда, за холм, у нас по традиции уходят люди, готовящиеся умереть. Старые, слабые и больные. Они – лёгкая добыча для волков, в степи много скелетов лежит.

– Всех-всех убивают и съедают?

– Нет, не всех. Скелетов я видел гораздо меньше, чем людей, которые, как мне известно, туда ушли. Бывает, уходят и здоровые люди, которые просто отчаялись здесь жить. Они идут за холм, чтобы увидеть другой мир и умереть.

– Но их скелетов ты не видел?

– Да. Возможно, они уходят за железную дорогу. Вдаль.

– А там что?

– Я не знаю, зачем мне дальше ходить? Моим овцам хватает травы и до дороги.

– А почему ты думаешь, что скелеты, которые ты видел там, – это останки именно ваших людей?

– Люди отсюда уходят как на праздник – они берут с собой флажки. Там возле каждого скелета флажки: голубые, розовые и даже белые, чиновничьи.

– И что же, ни один человек оттуда не вернулся? Это правда?

– Правда. Кроме меня. Человек, хоть одной ногой почувствовавший свободу, больше никогда не захочет сойти с этой дороги. Кто же вернётся из-за холма сюда?

– А ты почему возвращаешься каждый раз?

– Потому что я и так свободен и меня там ничего не удивляет. Для меня это просто территории – долина, холмы, степь. Я знал о том, что находится за холмом с самого детства, для меня никогда эта земля не была запретной. А здесь я живу, здесь моя судьба и мой народ, каким бы он ни был.

Мальчик задумался, да так глубоко, что его стал одолевать прерванный сон.

– Ложись, поспи! Я отгоню овец, а потом мне предстоит трудный день. Если всё пойдёт как задумано, ты сможешь увидеться с отцом. А может, и с матерью. Их сегодня будут вызывать в Совет на допросы, а тебя решили не допрашивать, поскольку ты ребёнок и можешь насочинять. Но на самом деле я думаю, они решили тебя не звать, поскольку ты живёшь у меня.

– Как же я их увижу, если меня туда не зовут?

– Мы постараемся что-нибудь придумать. Я уже наладил контакты с художником, что общается с твоей мамой, а сегодня вот сам объявился и сын члена Совета, у которого в доме живёт твой отец. Всё складывается неплохо, если не считать, что Совет настроен к вам крайне агрессивно. Нам надо будет спешить. Тем более что эти воришки, о которых я тебе рассказывал, появляются на железной дороге не каждый день. Оправить вас в ваш мир я смогу только с ними – вы же не запрыгнете на движущийся поезд!

Пастух вновь направился к свалке нужных вещей, что-то там ещё откопал, закинул мешок на плечо и направился к двери.

– Ты поспи ещё. Я вернусь не скоро, никуда не уходи. На столе под белым полотенцем – завтрак, под красным – обед. А поужинаем, я надеюсь, мы уже вместе.

Мальчик послушно кивнул, залез в постель, успел услышать удаляющийся цокот копыт, затем лай собак вдалеке и, успокоенный обещаниями старика, мирно засопел.

* * *

Этим утром вещи были возвращены и обоим взрослым путешественникам. Радости их не было предела, тем более что теперь можно было отказаться от помощи слуг при одевании. Правда, женщина, осмотрев бельё, не нашла в лифчике заветного кармашка с припрятанными деньгами – судя по всему, грабители их основательно обыскали, прежде чем выбросить с поезда.

Бегемотик, отдав мужчине одежду, долго переминался с ноги на ногу, не уходил. Потом, наконец, решился заговорить.

– У тебя там в кармане куртки интересный мешок с ручками из какого-то странного материала, вроде бы не ткань… Ты не подумай, я не обыскивал ничего, это в Совете мне сказали.

– Мешок? – путешественник спросонья ничего не мог понять и наморщил лоб.

– Мешок. Из интересного материала. И там… – франт сконфузился, – там… рисунок. Очень реалистичный. Женщина.

– Дай-ка сюда куртку, – мужчина порылся в карманах и вытащил на свет мятый пластиковый пакет, его он припас для того, чтобы выбегать на станциях в магазинчики за пивом. С пакета озорно подмигивала полуголая модель. Он расплылся в улыбке. – А-а-а, вот это, да?

– Да-да! – Бегемотик опять покраснел. – Я понимаю, что это наверняка очень ценная для тебя вещь. Но… Ты… Не могли бы мы с тобой договориться на какой-нибудь обмен?

Мужчина уже дёрнулся отдать пакет широким жестом Бегемотику, но вовремя спохватился, вспомнив его слова о правилах в этой стране, где всё измеряется только выгодой.

– Ну, я тебя, конечно, уважаю. И хотя это действительно очень ценная вещь, большое искусство, я мог бы тебе её отдать. Но мне не нужны твои вещи, мне нужна твоя услуга. Организуй мне нормальное свидание с сыном!

Глаза у франта по-детски заблестели от предчувствия счастья. А может, и не по-детски, а вполне себе по-взрослому, алчно: он ведь уже заключил сделку с пастухом в обмен на чудесные переливающиеся всеми цветами радуги вставки на плечи своего блистательного фрака. Теперь же он мог получить за одну и ту же услугу дополнительный бонус.

– Я сделаю это для тебя! Более того, может быть, удастся организовать встречу всей вашей семьи!

Теперь обрадовался путешественник, что, конечно же, не ускользнуло от цепкого взгляда сына члена Совета.

– Но тогда ты мне добавишь ещё шнурки! – Бегемотик кивнул на кроссовки, стоявшие у кровати, зашнурованные довольно грязными, но всё ещё яркими зелёными шнурками.

– А я как ходить буду? Другие дашь вместо них?

Бегемотик тут же нагнулся к туфлям и спустя считаные секунды протянул мужчине кожаные новые сыромятные жгутики.

– Ладно, – он взял обновку и, изображая на лице все страдания жизни, очень медленно и чуть не плача расшнуровал кроссовки. – Держи предоплату. Но пакет – потом.

– Пакет?

– Вот это высокохудожественное изделие. Оно называется у нас пакетом.

– Странно, не очень похоже, – Бегемотик в задумчивости вертел драгоценные грязно-зелёные куски синтетики в руках, а мысли его были уже где-то совсем далеко.

Очнувшись, он сунул шнурки в карман, подмигнул путешественнику и направился к двери, напоследок пригласив его на общий завтрак, поскольку отец семейства поел в одиночестве чуть свет и уехал на работу. Сегодня в Совете был важный день – рассмотрение дела пришельцев.

В доме члена Совета всегда всё было степенно и неспешно. Но сегодняшний темп всё равно поразил: за завтраком Бегемотик, казалось, вообще никуда не торопился, он явно решил переплюнуть отца по грациозности движений: делал всё так медленно, будто спал на ходу, говорил нараспев, как специально. Завтрак в итоге растянулся часа на полтора, если судить по всё ещё продолжавшим «тикать» внутренним часам путешественника.

А вот в доме богача царила такая суета, что она больше походила на панику. С рассветом на этаже, где томилась в заключении пленница, начался бесконечный топот: служанки носились по коридорам, громко переговариваясь. Несколько раз они бесцеремонно заглядывали к ней, пристально смотрели, ничего не предлагали, ничего не делали, а просто закрывали дверь и вновь куда-то мчались, как стадо коров. Наконец они немного угомонились и принесли завтрак. Женщина только приступила к еде, как в комнату ворвался бледный как смерть толстяк. Глаза его безумно вращались, а кулаки были сжаты так крепко, будто он что-то ценное только что украл и в них прятал. Кажется, именно хозяин дома был причиной общей паники. Хотя он и старался говорить ровно, без эмоций, истеричные нотки то и дело прорывались.

– Сегодня к полудню мы должны быть в Совете.

Пленница молча кивнула, непроизвольно съёжилась и вжалась в спинку стула – от толстяка по утрам она ожидала только очередного насилия. Но ему было сейчас не до этого.

– Почему-то вызвали на допрос не только тебя и меня как твоего… – он помычал, подбирая слово, – как твоего патрона, скажем так, я же за тобой наблюдаю. Они зачем-то вызвали ещё моего сына и, что вообще ни в какие ворота, всех служанок, обслуживающих этот этаж! – тут богач по-свински взвизгнул.

Женщина никак не могла проглотить кусок творожной запеканки, который отправила в рот как раз перед появлением толстяка.

– Это уму непостижимо! Что они хотят? И тебя сопровождать приказали не мне, а художнику! Этот хмырь, наверное, что-то им наплёл! Как они могли? Против меня? С моей руки ели… А этот рисовальщик? Да кто он такой!

Толстяк выбежал из комнаты, не закрыв за собой дверь, через считаные секунды вернулся:

– Ты смотри там! Ничего не болтай! Смотри мне! – он показал кулак, хлопнул дверью и бегом удалился. От его топота, казалось, сотрясалось всё здание.

В растерянности женщина доела завтрак и приблизилась к двери. Она была не закрыта. Выглянула – никто её не сторожил, а бегавшие по коридору служанки не обращали на неё ровным счётом никакого внимания. Она осторожно, будто шла по минному полю, спустилась вниз. Никто не предпринимал никаких действий, чтобы её задержать, у неё даже мелькнула мысль: не воспользоваться ли моментом и дать дёру? Правда, неизвестно, куда бежать… В холле, к своему изумлению, она заметила художника. Тот преспокойно восседал в одном из кресел и задумчиво разглядывал генеалогическое древо толстяка, очевидно, его собственной работы, а может, кого-то из их династии.

– Господин художник! – женщина бросилась к нему, как к родному.

Он вскочил с кресла, лицо расплылось в широчайшей улыбке, он снял берет и помахал им в воздухе.

– О, как я рад видеть вас! Я приехал сюда пораньше проследить, чтобы они вас никуда не дели!

– А что, могли куда-то деть? – приблизившись, пленница взяла обе руки художника и сжала их, не то выражая признательность, не то ища защиты.

– Люди, правящие этой страной, подчас непредсказуемы… – лицо художника наполнилось скорбью. – А их коварство не знает границ. Я тут посижу, вы собирайтесь.

– А я собрана! – радостно заявила женщина.

Художник оторопел, а она рассмеялась.

– Да-да, это моя обычная повседневная одежда, я в ней сюда попала.

– Но она совсем не яркая! Так не пристало выглядеть такой красавице, как вы! Да ещё в штанах! – художник так переживал, разве что лицо не закрыл от стыда за собеседницу.

– Нет-нет! Как раз эта одежда весьма хороша, а ваша вызывает у меня раздражение, такую носили у нас сто лет назад, а то и больше!

Художник замялся, теперь ему неловко стало за отечество вообще и за местную моду в частности.

Мимо с необычайной для такой туши скоростью промчался богач в сопровождении сына и целой свиты слуг. Он успел на лету грозно глянуть на художника с пленницей и что-то невнятное пробормотать. Отец с сыном водрузили свои тела в роскошный экипаж, слуги проводили их поклоном, а потом поплелись следом.

– Что-то они рановато, – художник в задумчивости почесал берет. – Наверное, он хочет перед собранием Совета каждого его члена по отдельности выловить. Поедемте-ка тоже туда не спеша.

Они вышли, художник махнул рукой, и к ним подъехала удобная небольшая повозка, запряжённая парой лошадей.

* * *

Перед зданием Совета было людно, что само по себе было нонсенсом: солнце стояло уже высоко, а кучи людей праздно шатались вокруг либо пытались проникнуть в здание. Перед входом стоял экипаж богача и ещё двенадцать автомобилей, запряжённых лошадьми, – на них приехали члены Совета. Практически одновременно с коляской художника подкатило нечто, больше похожее на цыганскую кибитку: ярко-красный фургон, испещрённый разноцветными орнаментами. Это был экипаж сына члена Совета.

Муж и жена столкнулись лицом к лицу. И хотя не виделись они всего несколько дней, казалось, прошла вечность. Ещё недавно они бы многое отдали, чтобы не видеть друг друга хоть какое-то время. А сейчас стояли, не в силах сделать и шага, не сводили друг с друга глаз и оба плакали. Рядом в растерянности суетились сопровождающие – художник и сын члена Совета. Они бегали от двери к двери, переминались с ноги на ногу на месте, будто приспичило по нужде. Разводить в стороны несчастных супругов было совестно, но вроде бы и не положено было им никакое свидание. А с другой стороны, никто особо и не смотрел на них, экипажи скрывали их от любопытной толпы людей, под всякими благовидными и не очень предлогами явившихся в Совет, прослышав про суд над пришельцами.

– Я скучал по тебе, – наконец выдавил из себя мужчина.

Женщина молча приблизилась к нему и пальцами провела по его мокрым щекам, по губам, шее. Разрыдалась и упала в объятия. Художник с Бегемотиком, не сговариваясь, заслонили их спинами от возможных любопытных взглядов со стороны здания Совета.

– Я была иногда несправедлива к тебе, – подняв голову, прошептала жена.

– Иногда? – он улыбнулся, продолжая хлюпать носом.

– Ну, заяц! – она шутливо хлопнула его рукой по груди и заулыбалась в свою очередь. – Ты опять? Ну хорошо: я часто была несправедлива к тебе, так же, как и ты ко мне!

Они уткнулись лбами, глядя друг другу в глаза. Франт ухмыльнулся, но как-то плаксиво, а художник и вовсе уже давно сморкался в роскошный платок и заливался слезами.

– Боже, как я тебя любила! Ты чуть не разрушил… Мы чуть не разрушили это! Ты бы знал, как я была счастлива, когда мы только начали жить вместе! – она шептала с такой же безумной скоростью, как обычно выдавала ему рабочие новости о где-то-там-с-кем-то-поссорившихся-подругах-и-купленных-ими-обновках, но сейчас эта трескотня не раздражала, да и не трескотня это была, а настоящая песня любви, ласкающая слух, гревшая сердце и действовавшая точечно на слёзные железы. – Я хотела танцевать каждую минуту. Я писала твоё имя на запотевшем зеркале в ванной. Я пела твоё имя. Ты был таким… Ты был всем для меня.

Они разрыдались вместе и довольно громко, уронив головы друг другу на плечи. Бегемотик приблизился, всем видом показывая стеснение, хотя на него никто и не думал смотреть, легонько постучал пальцем по плечу путешественника и галантно покашлял. Мужчина, не оборачиваясь, раздражённо дёрнул плечом, но рыдания прекратил.

– А сейчас?

– Да. Опять, – ёмко ответила женщина и, подняв голову, посмотрела на него с прищуром. – А ты?

Он молча поцеловал её в губы, потом мелкими поцелуями стал осыпать всё лицо и, дойдя до уха, прошептал:

– Я тебя люблю! Я тебя всегда любил… Прости меня!

Со стороны Совета резко усилился шум толпы. Кажется, любопытных начали разгонять.

– Где пришелец мужчина? – прозвучал гнусный голос.

Художник с Бегемотиком разом кинулись к их подопечным и растащили их по сторонам. Парочки обошли каждая свой экипаж и вышли на площадь, на приличном удалении друг от друга, будто только здесь появились.

Секретарь Совета, плюгавенький кривоногий мужичок в дрянных засаленных красных панталонах и синем сюртуке, с огромным горбатым носом, занимавшим половину лица, и злыми глазами, блиставшими из-под лохматых, растущих клочьями бровей, оторопел. Пару секунд он хлопал тонкими засохшими губами, не сумев произнести ни звука, но потом всё же пришёл в обычное орущее состояние.

– Да как вы… Да как… Кто? Я же… Вам же… – судя по всему, обсценная лексика в этой стране давным-давно была запрещена и забыта, но её необходимость явственно ощущалась. Более того, она как-то сама собою угадывалась в этом красноречивом монологе секретаря, но самое главное – его все понимали!

– Понимаете, господин секретарь Совета, – начал оправдываться Бегемотик, – мне действительно отец сказал, что нам необходимо явиться раньше, чем приведут на допрос женщину. Он сказал, как только мы полностью увидим солнце…

– Ну и что? Что тебе непонятно было? – секретарь брызгал слюной.

Наш путешественник впервые увидел столь отважного человека, не ставившего ни в грош сына члена Совета. Судя по всему, «золотой молодёжи» он видел столько, что уже устал всех уважать за их родителей.

– Всё понятно, господин секретарь Совета! Но дело в том, что я приехал так, как мне и приказано было папенькой…

– Ты что, совсем дурак? – всё-таки кое-какая ругань тут была позволена. – Сейчас почти полдень, женщину привезли вовремя, ей в полдень и назначалось! Весь Совет сидит ждёт тебя с этим пришельцем! Твоего отца чуть удар не хватил от волнения!

– Ваши слова оскорбительны, господин секретарь Совета. Я абсолютно прав, ведь полностью солнце я смог увидеть лишь недавно – солнце от нас закрывает замок, и восходит оно над ним ближе к полудню!

– О-о-о! – секретарь схватился за голову. – Всем же понятно, что «когда солнце станет полностью видным» – это значит, когда совсем рассветёт, хоть где твой дом находится! И тебе твой отец прочит место в Совете! Это конец времён, это катастрофа! Куда катится этот мир? Этой стране придёт конец!

– Сдаётся мне, любого другого тут бы уже за такие слова распяли или как там у вас модно казнить… – шепнул Бегемотику путешественник.

– На его блажь закрывают глаза, – отмахнулся франт, но говорил тоже еле слышным шёпотом. – По сути, он всего лишь слуга, хотя и чистой крови, и должность как бы уважаемая. Но на самом деле он прислуживает Совету, выполняет много всякой чёрной работы, которую не доверишь постороннему. И чтобы он лучше работал, все изображают, что уважают его. Это гораздо эффективнее, чем ему чем-то грозить или больше платить. За эту эфемерную значимость он готов работать хоть сутками.

Секретарь тем временем выговорился, придя в себя, с любопытством разглядел пришельцев, презрительно сплюнул, увидев на женщине джинсы, и начал командовать:

– Так, вы оба, – он ткнул пальцем сторону Бегемотика и путешественника, – мигом в комнату заседаний Совета. А вы, – в сторону женщины с художником он мягко махнул ладонью, – должны будете пройти в отдельную комнату рядом, я дам вам мальчика, он вас проведёт. И ни в коем случае оттуда не высовывайтесь! А то тут налетели эти обнищавшие чистокровки, сплетники, проходимцы, мошенники!

– Почему он говорит «чистокровки» и обзывает их? – опять шёпотом поинтересовался мужчина у провожатого.

– Это большой класс нашего общества. Люди из семей чистой крови, которые не смогли найти места в жизни. Такие оборванцы, как те журналисты, которых ты видел, да и как сам этот секретарь, – с нескрываемым презрением в голосе ответил Бегемотик. – В Совет с поручениями посылают только людей чистой крови, вот тут как раз они и пригождаются. По сути, они такие же слуги, как и помешанные. Но людям смешанной крови путь в Совет заказан, они тут появляются только в случае, если их вызывают на допросы. И то их всегда допрашивают по двое, потому что один голос человека чистой крови приравнивается к двум голосам людей с помешанной. А сегодня, получается, эти гонцы-прислужники прознали, что можно поглазеть на пришельцев, вот и выдумали себе предлоги для визита в Совет, поэтому он и называет их мошенниками.

– Что вы там бубните? – секретарь взбеленился. – Идите уже, вас там заждались! И ты, пришелец, слишком ехидно смотришь – сделай лицо поскромнее, думай о смерти, она ходит рядом с тобой!

Глава XII. Дорога домой

Разогнать полностью толпу любопытствующих граждан не удалось, поэтому их впустили в коридор, где они тут же создали организованную очередь (эта привычка, видимо, закрепилась в обществе ещё со времён голода после Большой войны) и практически без давки и суеты разглядывали в глазок двери невиданных пришельцев.

Первым на допрос вызвали мужчину. Все были на него злы за ожидание, хотя очевидно было, что он никак не мог быть виновен в опоздании.

Здание Совета по всем признакам было когда-то театром. А сам зал заседаний – зрительным залом. Ступенчатые ярусы, правда, давно снесли, но стулья для наблюдателей и участников разбирательств всё равно расставили полукругом. Длинный стол для членов Совета стоял на сцене, которую демонтировать не стали, на ней даже сохранился занавес. Секретарь Совета сидел в углу сцены за небольшим столиком и вёл протокол заседания, скрипя по бумаге настоящим гусиным пером.

Сегодня в зале кроме мужчины с сопровождающим его Бегемотиком было ещё несколько людей, одетых по местным меркам очень богато. Это были такие же любопытствующие, как и за дверью, но уважаемые члены общества.

Совет чем-то напоминал «Тайную вечерю», только здесь все были разодеты в костюмы, похожие на средневековые. Основная одежда на всех членах Света была такая же, как и на отце Бегемотика – разноцветные, но не броские мантии. И у каждого на шее такая же толстая золотая цепь с медальоном, на котором был отчеканен холм. И эти скудные наряды они уже согласно местным нравам украшали кто как мог: у кого шапочка интересная, у кого перстенёк.

С левого края стола сидел сухощавый седой старик в бордовой мантии и алой шапочке, похожей на кардинальскую. Рядом с ним расположился толстенный дядька неопределённого возраста в тёмно-зелёном балахоне, необъятный настолько, что знакомый уже нам член Совета по сравнению с ним был просто худышкой. Он был украшен множеством цепей, усыпанных камнями и больше напоминавших женские ожерелья. Потом – тёмно-синяя мантия и лысая голова, следом – серая с жемчужным отливом мантия на высоченном ушастом сухом старике. За ним следовал мужчина лет сорока, тоже в шапочке, но больше похожей на корону, цвет которой не угадывался, настолько много было сверкающих камней, а мантия была кирпичного цвета. Посередине сидели отец Бегемотика в пурпурном и, очевидно, старейший из старейшин, на ладан дышащий, перманентно спящий дряхлый старичок с жидкой седой бородой, он был в чёрном. Справа от него – мужик крестьянского вида: широкоплечий, с окладистой, ровно стриженой рыжей бородой, усыпанный веснушками, в яркой оранжевой шляпе с широкими полями и болотного цвета накидке. Потом следовал совершенный юнец: тощий, костлявый, запуганный какой-то, видимо, от постоянного общения со старшими коллегами. Он был одет в фиолетовую мантию и канареечного цвета берет, а пальцы были усыпаны огромными перстнями, доставшимися явно от отца – они постоянно соскальзывали, отчего юноша держал кулаки всё время сжатыми. Завершали композицию справа человек в бежевом (вылитый «исусик» с тоненькой бородкой, щуплыми усами, мелкими и где-то красивыми чертами лица) и красномордый здоровяк в коричневом, одетый настолько скромно, что походил на монаха-отшельника. Последним сидел по-настоящему колоритный персонаж. Мантия на нём была новая, не выстиранная и не выгоревшая, ярко-жёлтая, а сам он, как бывает с людьми в броской одежде, был невзрачным уродом, жертвой близких межсоветных связей: один глаз у него был с детства заплывшим на пол-лица, рот кривой, а нос смотрел вбок, как бы указывая на остальной Совет.

– Откуда ты явился и зачем? – задал вопрос патриарх в чёрном и тут же уснул.

– Я турист, путешественник… – начал объяснять мужчина, но его никто слушать не собирался.

– Ты шпион? – взвизгнул жёлтый.

– Или ты – посланец Великого голоса? – прогремел зычным басом коричневый.

– А может, ты вообще не человек, а просто знак? – удивил всех бежевый «исусик».

– Я… я… – мужчина растерялся.

– Мне кажется, тут всё ясно, – старый знакомый в пурпурном сделал паузу и немного почавкал толстенными губами, наслаждаясь всеобщим вниманием. – Они специально заброшены сюда целым семейством, чтобы размножиться и нас истребить. Великий вождь, помнится, предупреждал всех, что пришельцы могут вернуться и что они очень хитры и коварны.

– Может, послушаем его, всё-таки? – неожиданно призвал всех к разуму тёмно-зелёный. Из-за своих размеров, видимо, он обладал неким авторитетом.

Все замолчали и уставились на пришельца.

– Понимаете, я вообще не знаю, как мы тут оказались…

– Ха-ха! – натужно засмеялся болотный. – Ну ясно же, что врёт. Зачем его вообще слушать?

– Нас опоили в поезде отравой, мы потеряли сознание! – продолжал бороться путешественник.

– В поезде! – заржал жёлтый, тыкая пальцем в сторону допрашиваемого. – В поезде! Вы слышали?

– Поездов не существует! – поправил путешественника «исусик».

Мужчина собрался поспорить, но его ткнул локтем в бок Бегемотик.

– Есть, конечно, вариант их оставить, – вступил в разговор бордовый, полностью игнорировавший присутствие чужого на этом празднике власти, – как и предлагалось, использовать для улучшения породы. Но держать взаперти, никому не показывать и контактов с местными не допускать.

– А мальчик? – поинтересовался фиолетовый юнец, глаза его возбуждённо забегали, а отцовские перстни на руках загремели в мелкой тряске.

– Твой папаша сдох, потому что ему очередной мальчик откусил причиндалы, так и ты туда же? – кирпичный в короне едва себя сдерживал, видно было, что это вековая вражда между влиятельными семействами.

– Тихо-тихо! – умиротворяюще поднял руки серый ушастый старик. – Мальчик кому мешает? Пусть растёт, потом пригодится.

Мужчина не выдержал:

– Да кто вы такие, чтобы решать судьбу моего сына?

– Кто это? – внезапно проснулся чёрный.

– Пришелец. Дерзит, – пояснил пурпурный.

– А… – успокоился патриарх и снова заснул.

– В общем, так! – решил поучаствовать в обсуждении лысый в тёмно-синем и принялся читать с бумажки заранее приготовленную речь. – Ты признаёшься, что прибыл сюда с семьёй, чтобы замаскироваться под путешественника и в сговоре с пастухом устроить здесь переворот, революцию и хаос, изменить государственный строй нашей суверенной страны, подвергнуть сомнению руководящую роль Великого голоса и значимость всемерной поддержки Великого голоса Советом старейшин, а также его мудрость и взвешенность в принятии решений?

– Пастух ни при чём! – опротестовал жёлтый урод и любовно посмотрел на свой новенький наряд.

– Пастух ни при чём! – тихо, но слышно для всех в зале произнёс Бегемотик. – Прости, папа, что вмешиваюсь.

– Пастух ни при чём! – хором повторили ещё человек пять из Совета, самые модные.

Внезапно поднял голову чёрный патриарх. Он оглядел зал и Совет ничего не понимающим, мутным взором, хлопнул рукой по столу.

– Увести! Будем разбираться! Справедливость восторжествует! – и вновь уткнулся носом в золотую цепь.

Мужчину с Бегемотиком вместе увели через секретный задний ход, чтобы исключить контакт с любопытствующей толпой в коридоре. Перед дверью комнаты, куда их вели, они ещё раз столкнулись с женщиной и художником. Супруги встретились глазами. Мужчина едва сдерживался, чтобы не заплакать. Женщина, проходя мимо под контролем надсмотрщиков, ласково коснулась его головы.

В комнате пленник первым делом раскрыл окно и, обнаружив за ним решётки, проверил их на прочность.

– Ты это оставь! – махнул рукой франт. – Отсюда сбежать нельзя. Да и некуда тебе. Успокойся, жди, смирись.

– Как? Как смириться?! – путешественник наконец дал волю слезам. – Они же не собираются слушать! Как защититься? Как защитить моих жену и сына?

– Успокойся. Надо сидеть и ждать. Пастух обещал что-нибудь придумать.

– Но что, что может сделать пастух против всей этой системы? – мужчина забыл обо всех приличиях и мерах предосторожности и откровенно орал.

– Если будешь бесноваться, я вызову охрану и скажу, что ты свихнулся! – Бегемотик был невозмутим. – Сядь и сиди, жди. Другого варианта у тебя пока нет, не трать силы.

В Совете тем временем начали допрашивать женщину. Сначала пригласили только её с сопровождавшим художником, а богача с сыном и прислугой оставили ждать в коридоре, среди глазеющей на них толпы, что само по себе было для толстяка оскорбительно. От нервов он начал жевать шёлковый шейный платок.

– Ты кто этому пришельцу? – начал стальным голосом допрос необъятный тёмно-зелёный.

– Жена, – она произнесла это слово с гордостью, сама от себя не ожидала.

– Ты любишь его? – неожиданно перешёл на романтику бежевый.

– Да! – она отвечала, как партизанка на допросе, с вызовом.

– Есть сведения, что ты совокуплялась с тем человеком, в чьём доме жила, – с любопытством глядя на неё, вставил ремарку болотный «крестьянин».

– Да! – она даже не собиралась плакать. – Но это было насилие, я не хотела!

– И с его сыном? – вкрадчиво спросил серый.

– Да! – и выкрикнув это, она всё же зарыдала.

– А зачем ты их соблазнила? – прогнусавил тёмно-синий.

Женщина разревелась в голос, схватившись обеими руками за лицо. Художник раскраснелся.

– Я протестую! – он топнул ногой. – Это не допрос, а травля!

– Это кто? – спросил опять неожиданно для всех проснувшийся чёрный.

– Где? – растерялся пурпурный.

– Там, – патриарх ткнул пальцем в пространство и опять потерял к внешнему миру всякий интерес.

Пурпурный пожал плечами, огляделся и решил больше ничего не предпринимать – он был мудр. А художника, в общем, пронесло. Путешественница продолжала громко рыдать.

– Я думаю, ладная женщина, пригодится. Пусть рожает! – бордовый всё так же продолжал делать вид, что, кроме Совета, никого в зале нет.

– От кого она пусть рожает? – возмутился кирпичный. – Если она спала и с отцом, и с сыном? Как мы будем определять отцовство? Это возмутительное нарушение наших традиций и этического кодекса!

В зале раздались аплодисменты, в том числе хлопали в ладоши жёлтый, коричневый, болотный, зелёный и бежевый члены Совета, а пурпурный важно кивал. Вместе с самим кирпичным было большинство. Богач тем временем смотрел в замочную скважину, и его прошиб холодный пот.

– Не понял, – переспросил серый, – значит, ты спала и с отцом, и с сыном, и с обоими по их принуждению?

– Да! – женщина уже выпрямилась и вытирала остатки слёз рукавом.

– Очаровательно! – прошептал фиолетовый, и его перстни снова загремели.

– Казнить! – вдруг заорал жёлтый и привстал.

– Казнить, я согласен! – поддержал невозмутимым голосом бордовый. – Это вопиющее нарушение Великого устного закона, это никому не дозволено. А некоторые, считая, что благодаря богатству стали выше других, выше закона и Совета, пренебрегают элементарными мерами предосторожности. Это возмутительно и непростительно.

– Кого казнить? – удивился чёрный, который, оказывается, не спал.

– Богача казнить, – пояснил пурпурный, проведя пальцем по шее. – Ваши же дети ему тоже должны?

– Да… припоминаю… – старик сморщил и без того морщинистый лоб. – Конечно, он жуткий преступник, да, было дело, он вымогал деньги. Он жуткий человек, его надо казнить, если есть основания, я согласен!

– Сжечь, я думаю! – предложил кирпичный.

– Так не на чем жечь! – возразил зелёный. – Жечь по традиции надо на деревьях. Это сакрально и важно!

– Как это не на чем? – удивился бежевый «исусик». – У него в доме, как все знают, есть генеалогическое древо. Чем не дерево? Тем более что все эти картины прекрасно горят, там и деревянные рамы, и холсты, и масло…

Совет растерянно переглядывался. Раздался страшный грохот – это богач ломился в закрытую дверь и отчаянно из-за неё что-то кричал.

– Кажется, бунт… – пробормотал патриарх и многозначительно посмотрел на секретаря Совета.

– Сей момент! – вскочил тот и бросился к чёрному ходу.

Через считаные секунды грохот утих и сменился приглушёнными удалявшимися проклятиями.

– Давайте соблюдать порядок! – внезапно вскочил серый. – Надо доказать. Слова пришелицы ничего не значат!

– Давайте докажем! – согласился болотный. – Пригласите сюда свидетелей.

В зал поочередно по двое стали заводить служанок. Все они на своём языке что-то одинаково щебетали, беспрестанно кланяясь. В конце концов решили допросить художника.

Бордовый нахмурил брови и строго произнёс:

– Всё так?

– Так! – поклонился художник.

– Давайте голосовать! – предложил коричневый.

Одиннадцать против одного фиолетового проголосовали за казнь.

– Единогласно! – объявил кирпичный, и никто ему не возразил.

Патриарх встал и неожиданно громогласно и нараспев, словно актёр в древнегреческом театре, объявил:

– Совет старейшин считает преступление данных отца и сына невиданным и нарушающим священный Великий устный закон, в частности его этический кодекс для людей чистой крови. Данное преступление относится к внутренним и не подлежит утверждению у Великого голоса, который свою волю давно уже выразил, утвердив Великий закон. Наказание Совет выносит единственно верное: казнь через сожжение, дабы очистить их тела от их безумных помыслов! Имущество казнённых Совет справедливо разделит, слугам приказывается оставаться на своих местах.

– А что будем делать с пришельцами? – спросил неопытный фиолетовый юнец.

– Великий голос спросим, на основании наших уже утверждённых мыслей: либо казнить немедленно, либо оставить для размножения! – брезгливо ответил ему кирпичный. – Но это будет только завтра утром.

– Приставьте пока к домам, где они содержатся, охрану! – распорядился тёмно-зелёный и тут же наткнулся на гневный взгляд пурпурного. – Ну… Кроме дома нашего коллеги, разумеется.

Женщина хотела что-то сказать, но лишь открыла рот, как мгновенно побледнела и завалилась на бок, её еле успел поймать художник. Вокруг столпились зрители, кто помахивал платком, кто вроде как придерживал, но на самом деле все спешили просто насмотреться на иноземку, которую, вероятно, никогда больше в жизни не увидят. Художник рычал на них и пытался отпихивать единственной более-менее свободной конечностью – левой ногой.

Совет тем временем удалился через чёрный ход, и на выручку художнику подоспел секретарь. Он грозно прикрикнул на любопытствующих, те покорно попятились.

– А куда же её? Ко мне? – художник растерянно озирался по сторонам. – Никаких ведь не было распоряжений на её счёт.

– Ну раз вас назначили сопровождающим на заседании Совета, значит, вам её и доверили пока что, – согласился секретарь. – Увозите. И помните, что несёте ответственность. Я сейчас в протокол добавлю. Завтра, как они вернутся с холма, мы вас вызовем для окончательного решения.

Женщина начала потихоньку приходить в себя, художник положил её руку себе на плечи, крепко обхватил ниже груди и маленькими шажками повёл прочь из зала. В коридоре они столкнулись с путешественником и Бегемотиком. Мужчина бросился к жене, выхватил её из рук художника, она вновь разревелась. Любопытные окружили их плотным кольцом, в коридоре образовался затор, через который тщетно пытались прорваться назначенные тёмно-зелёным надсмотрщики. Через открытые двери было видно, как члены Совета вышли откуда-то сбоку и направились к экипажам, продолжая на ходу бурно что-то обсуждать, размахивая руками. А посередине площади стояли, привязанные к столбам, богач и его сын с завязанными глазами и ртами. Вокруг них суетились служащие Совета, все в одинаковых красных робах, надетых по случаю торжественной казни, – они обкладывали столбы картинами из замка.

Вдруг откуда-то сверху раздался странный шум – шипенье, потом пульсирующий треск. Казалось, что звук нисходит с небес. Все замерли и замолчали, над городом повисла гробовая тишина, прерываемая только этими неведомыми звуками. Через мгновение многие стали понимать, что источник шума – испокон веков молчавшие громкоговорители на столбах. Вокруг здания Совета их было вывешено достаточное количество, работали не все, но действовавших хватило, чтобы создалось ощущение, что звук вездесущий, всепроникающий и всемогущий, раз не был подвластен даже Совету.

– Люди и Совет! – шум преобразовался во властный голос.

У некоторых подогнулись колени, а из дома напротив здания Совета отчётливо донёсся звук разбившейся посуды, настолько тихо было на площади. Члены Совета вертели головами, заглядывая друг другу в глаза и обмениваясь немым вопросом. Но ответа не было ни у кого. Пожалуй, впервые за десятилетия Совет оказался в таком же положении, как и вся микространа.

– Пришельцев повелеваю отпустить туда, откуда они пришли, не чиня им никаких препятствий и вреда! – продолжил голос и повторил всё это на местном языке, чем вверг толпу «чистокровных» в полную прострацию, постепенно преобразующуюся у кого-то в ужас, у кого-то в настоящий религиозный экстаз. – Да будет так!

Из динамиков донеслась ещё пара прощальных щелчков, и они опять затихли, как молчали десятилетиями.

Толпа в коридоре здания Совета потеряла всякий интерес к пришельцам и рванула на площадь. Надсмотрщики немного поколебались и бросились туда же. Изо всех окрестных домов в самый центр города шли и шли новые люди, теперь уже и низшего сословия. Члены Совета мгновенно оказались полностью окружены разношёрстной толпой.

Кто-то решил не ждать особых указаний начальства и самолично поджёг кострище вокруг богача и его сына. Картины занялись очень быстро, сквозь высокие языки пламени доносились приглушённые кляпами предсмертные вопли. Толпа возликовала и заулюлюкала.

Члены Совета, почувствовав нарастающую опасность, попытались рассесться по своим экипажам, но толпа, пока никем не управляемая и повинующаяся лишь какому-то смутному внутреннему голосу, молча встала на их пути, ничего более не предпринимая.

– Люди! – зычно заорал со ступеней Совета мужчина средних лет, лысоватый, одетый скромно, в одежду из простеньких тканей, местами линялых, но зато разноцветных, что выдавало в нём члена чистокровного класса. – Это же был Великий голос! И он говорил со всеми нами! Это значит, что Совет больше не является избранным! Это значит, что избранные теперь – все мы!

Толпа загудела, а во взглядах членов Совета появился никогда не посещавший их ужас.

Новоявленный вождь осмотрел ликующую толпу, заполнившую уже всю площадь и всё продолжавшую прибывать, обнаружил, что в большинстве она уже состояла из людей «помешанной» крови. Он перешёл на странную смесь местного и языка пришельцев. Для путешественников это звучало примерно так: «Гыр-гыр-гыр демократия, бла-бла равенство, тыгыдынь свобода для всех!». Гул толпы усиливался, и звуки ликования сменялись угрожающим рёвом, по спине женщины побежали мурашки. Вокруг места, где собрались экипажи членов Совета (самих старейшин уже было не разглядеть), возникла какая-то свалка – не то властителей этого маленького мирка уже били, не то собирались бить. С громким треском обвалился один из столбов для казни, перегоревший у основания, толпа на мгновение расступилась, дав ему упасть, а потом налетела на труп, обвязала его ноги откуда-то взявшейся верёвкой и с гиканьем потащила по улицам.

– Вот же мерзкий выродок! – не выдержал Бегемотик, который всё это время смотрел на происходившее на площади стеклянным взглядом.

Он бросился к выходу из здания Совета, к ступеням, с которых выступал оратор.

Его остановил, схватив за плечо, путешественник:

– Ты с ума сошёл? Ты куда, тебя там разорвут!

Франт резко повернулся, медленно обвёл пришельцев и художника пьяными от бушевавшего внутри бешенства глазами, потом полез в карман, вытащил связку ключей, отстегнул один и протянул мужчине.

– Вот, это было на экстренный случай… Кто же думал, что он будет такой… Там, ближе к выходу, видишь, ниша в стене и стоит куча хлама, бочка старая?

Мужчина кивнул и взял протянутый ключ.

– Отодвинь бочку, убери хлам, там будет щель в стене. За ней – пустая тёмная комната небольшая, иди на ощупь по стене слева, потом далее после угла, пока не наткнёшься на деревянную низкую дверь, она высотой тебе примерно чуть ниже груди. Открой её, там подземный ход. Он выведет вас на пустырь, спрячетесь в кустах. Туда обещал подъехать пастух. Ждите его там, он отвезёт вас к сыну.

– А ты?

– Я не могу бежать. Я сейчас наведу порядок! Я не знаю, что это был за фокус с голосом, но что бы это ни было – это ничего не меняет в нашей жизни! Ни-че-го! А этот клоун, возомнивший себя трибуном – незаконнорождённый сынок члена Совета, того, что в сером. И строит сейчас из себя человека из народа! Я сейчас поставлю его на место! Ишь! Его папаша пристроил учителем, так ему мало… Шансов нет никаких в высшее общество влезть, так он выдумал! – Бегемотик, преобразившийся во льва, раздувал ноздри и рвался в бой.

На его руках повисли путешественник и художник, но они не смогли удержать тщедушного, в общем-то, молодого человека. Он, таща за собой обоих, двинулся к выходу, и они отцепились.

– Стой! – в последней попытке крикнул мужчина. – Они заведены, агрессивны, ты погибнешь!

– Это всего лишь толпа нищих неудачников! – зло бросил через плечо франт и вот уже оказался на ступенях и раскинул руки, призывая к вниманию.

– Стойте! Кого вы слушаете? – срывающимся голосом закричал он.

– О! А это же сынок члена Совета! – донеслось из компании друзей нового вождя, толпившейся здесь же.

– Точно! Его же прочили в Совет! Сам прибежал! – подхватил гнусавый голос слева от дверей.

– Держи его! – скомандовал лысоватый предводитель.

– Да вы понимаете, что вы идёте против Великого закона? Вы нарушили несколько его положений! – Бегемотика уже ломали и рвали на нём нарядную одежду, его голос доносился из-за спин бунтарей всё глуше и глуше, с перерывами. – Это бунт! Вы преступники! Вы сами выносите себе пригово… – голос оборвался, и слышны были лишь глухие удары и учащённое дыхание избивавших его людей.

Супруги и художник метнулись в спасительную нишу, с поразительной скоростью расчистив путь и найдя в кромешной темноте нужную дверь. Подземный ход был очень низким, но они умудрились нестись по нему со всех ног, согнувшись едва ли не пополам.

– Берет! Мой берет! – вдруг взвыл художник.

– Да тихо ты! То есть вы! – огрызнулся мужчина на ходу. – Не отставайте! Потеряли, что ли? Бросьте его, жизнь важнее!

Сзади вновь послышался топот художника, правда, теперь он всю дорогу бежал, беспрестанно всхлипывая и что-то бормоча.

Троица выбралась на поверхность у того самого пустыря, где проходили вчера народные гулянья «помешанных». Подземный ход заканчивался в полуподвале разрушенного старого дома, далее шли густые заросли засохшего бурьяна и каких-то колючих кустов. Художник, изорвавший о них свой драгоценный и, видимо, единственный нарядный сюртук, стал окончательно похож, во-первых, на бомжа, а во-вторых, на самого несчастного бомжа на свете.

Компания устроилась поудобнее, насколько это было возможно в зарослях, и муж с женой стали наперебой утешать ранимого спутника. Длиться это, судя по размякшему и довольному уделённым ему вниманием художнику, могло вечно, но длилось часа два, пока на пустыре не появился пастух. Он серьёзно подготовился: прибыл на открытой повозке, запряжённой парой лошадей, к ней был привязан ещё осёдланный конь, а рядом бежали два огромных волкодава.

Беглецы встали, отряхнулись.

– Вот чёрт! – ругнулся мужчина, хлопнув себя по груди.

– Что такое? – забеспокоилась жена.

– Пакет. Я забыл отдать этому парню пакет!

– Что за пакет? – удивился художник.

– Пластиковый обычный пакет для покупок, – путешественник достал его из внутреннего кармана куртки и таким, как был – смятым в комок, продемонстрировал. – Я обещал его отдать за то, что организует встречу с сыном…

– Вот жук! – засмеялся подошедший пастух. – Это же ты про сына члена Совета говоришь, у которого жил?

– Да.

– Он от меня уже получил награду – какой-то невиданный материал для одежды.

– Да и не понадобится ему ничего больше, – безо всякого сожаления в голосе добавил художник.

– Возьмите вы! – мужчина развернул пакет и продемонстрировал девицу.

– Да-а-а… – художник с видом знатока пристально осмотрел изображение в мельчайших деталях, пригнулся, чуть не уткнувшись в пакет носом. – Очень, конечно, интересный портрет… Очень реалистично написано, и техника какая-то новая, совсем не видно следов кисти… – он автоматически протянул руку к воображаемому берету, но ничего, кроме лысины, не нащупал, расстроился и, чтобы зря не пропадала уже поднятая вверх рука, махнул ею. – Но я не могу принять этот дар. Иначе я буду выглядеть как мародёр в этой ситуации.

– Ясно… – мужчина помрачнел, его не отпускала мысль о неотданном долге и потерянном навсегда парне, с которым они почти сдружились. – А вам не надо? – он протянул пакет пастуху.

Тот лишь ухмыльнулся в ответ:

– Нет, спасибо, у меня всякого добра хватает. А что там у вас случилось?

– О! О! Сначала все услышали Великий голос! А потом! Потом! – художник начал припрыгивать перед пастухом, словно обезьяна, помахивая обеими руками. – Бунт! Бунт! Революция!

– Заработали громкоговорители на столбах, – решил пояснить путешественник. – Все бросились на площадь. А там уже жгли двух человек на кострах. Толпа стала бесноваться, кричать о своей избранности… В общем, мне кажется, они там перебили весь этот ваш Совет.

– Хм… – пастух нахмурился. – Ладно, поехали скорее в таком случае. По дороге расскажете… – подумал пару секунд, стал ещё суровее и спросил: – А кого сожгли?

– Да, там… – отмахнулась женщина, – богача и его сынка.

– У которых вы жили? – спросил пастух.

– Да. Их Совет засудил.

– Хм… И за что же?

– Вы же знаете наш Совет! – вмешался художник, увидев смущение женщины. – Нашли повод разделить имущество богача и долги не отдавать!

– Интересно… Нужен был веский повод, он был человек влиятельный.

– Повод был веским! – непривычным для него, не терпящим возражений голосом сообщил художник.

Пастух пожал плечами и отправился отвязывать коня, но потом, поняв, что никакой беседы по пути тогда может не получиться, передумал и сел на повозку, куда уже успел залезть мужчина.

Женщина двинулась к ним, но её придержал за локоть художник, нагнулся к уху:

– Вы не хотите рассказывать мужу? А если вы и впрямь понесли от кого-то из них?

– Нет, это невозможно. У меня там, – она красноречиво опустила глаза, – стоит специальная маленькая штучка, не позволяющая забеременеть, спираль.

Художник покраснел.

– И ничему не мешает?

– Ничему! – залилась краской в свою очередь женщина.

– Почему же вы сразу не сказали этим, что вы не можете понести? Может, они бы вас и не тронули?

– Они?! – женщина вскипела. – Да они бы прислали этого криворукого коновала! Чтобы он ковырялся во мне своими руками и этими варварскими инструментами, искалечил меня?!

– Тише, тише, я вас умоляю! Я всё понял!

– Вы с нами? – спросила женщина, взяв художника за руки.

– Да, пожалуй… – он засмущался. – Я проводил бы вас.

Они залезли на повозку, и пастух хлестанул лошадей, отправив их вскачь. Пару минут ехали молча, пастух погрузился в свои мысли.

– Пожалуй, это и не важно, голос их подвигнул на бунт или что-то бы случилось другое… – заговорил он, ни к кому не обращаясь. – Правы были, выходит, члены Совета, которые испугались вашего появления как дурного для них знака. Равновесие было зыбким очень давно, любое неожиданное явление, случай могли его пошатнуть. Нет страшнее людей, готовых годами терпеть унижения. Именно таких людей надо бояться, они бьют в спину бывшим любимым хозяевам, они способны на самые гнусные подлости и самую страшную жестокость…

– Постойте, а этот голос, – мужчина, всё время крепко обнимавший вновь обретённую супругу, повернул голову к пастуху, – это вы как-то сделали?

На своего возничего обернулись и женщина, и художник.

– Да, – спокойно ответил он, будто не сотворил только что величайшего чуда, какое когда-либо видела его страна. – Эти громкоговорители соединены с мини-электростанцией, что стоит у подножия холма. Я её давно нашёл. Я, знаете ли, единственный, кто из местных посещал эти запретные места, разрушенные поселения бывших врагов. Ну, не считая членов Совета старейшин, но они ходят только на сам холм. А мне было всё там любопытно, я находил много интересных и нужных вещей. А эту вещь я увезти к себе не мог, поскольку она хоть и не очень большая – меньше этой повозки, но очень тяжёлая. Когда соседний город разрушили, в ведении которого были эти объекты на холме, электростанция была почти новой. И там сохранилась огромная ёмкость с топливом, почти полная цистерна. Это всё никому не было нужно, потому что машина сломалась и не было никого, кто бы в ней разбирался.

– А вы разбираетесь? – ахнул художник.

– Не сразу, но разобрался. Нашёл нужные книги, изучил устройство. И оказалось, что попросту с неё сняли ремень один: видимо, когда жители городка поняли, что проигрывают, они не успевали её основательно сломать, просто вывели из строя. Я сделал нужный ремень, и оказалось, что она работает. И все эти годы я проведывал эту электростанцию, периодически смазывал её…

– Но почему вы не сказали никому? – опять удивился художник.

– Но меня никто ведь и не спрашивал! Да и кому она была нужна? Все научились обходиться без электричества. Да и вырабатывает она его так мало, что хватило бы разве что только для семей членов Совета…

– Тогда я вас понимаю! – художник благодарно прижал руку к груди.

– Постойте, ну ладно электричество… – вмешался в разговор путешественник, – но ведь нужен был ещё и передатчик – голос-то откуда?

– С холма, – всё так же спокойно ответил пастух.

Художник схватился за сердце, но спросить ничего был не в силах.

– Там есть всё: и приёмная аппаратура, и передающая. Всё старое, конечно, и большинство вышло из строя. Но кое-что удалось восстановить. Там во время войны был наблюдательный пункт, и именно оттуда подавался сигнал тревоги в наш город, если приближались враги. И эта дизель-электростанция именно для него и была сделана, как резервная. А когда разрушили основную электростанцию в долине, она стала единственной. В общем, вот эту радиорубку я и использовал.

– С ума сойти! – выдохнул художник. – Это восхитительно! Значит, вы поставите эти научные достижения на службу нашему обществу, когда у нас наступит новая жизнь?

– У нас не наступит новая жизнь, – грустно улыбнулся пастух. – Раз они вновь начали с погромов и убийств… Эти люди просто хотят сменить одних вождей на других, они не знают другой жизни и не умеют жить по-другому.

– Да, кстати, новый вождь там, кажется, уже появился, – заметил мужчина.

Старик пожал плечами:

– Значит, здесь всё как в замкнутом круге.

– Но вы могли бы этот круг разорвать! – не унимался художник.

– Боюсь, что я уже не в силах… – пастух помолчал, потом повернулся к путешественнику. – И вас я очень прошу, никогда сюда не возвращайтесь, а когда попадёте обратно в ваш мир, никому ничего не рассказывайте о нашей стране.

– Но почему?

– Потому что когда люди узнают, как мы тут живём, они захотят нас спасти. А нет ничего хуже, чем иноземцы, пытающиеся кого-то спасти. Они сделают ещё хуже. Дайте нам самим вымереть!

Вскоре они домчались до дома пастуха. Хижина наполнилась счастливыми детскими криками. Мальчик поочерёдно вис на шее то у мамы, то у папы, взрослые ревели и лезли целоваться, пастух с художником деликатно стояли в сторонке и тоже втихомолку роняли слёзы.

Когда воссоединившееся семейство немного успокоилось, художник попросил несколько минут, чтобы сделать им прощальный подарок. Рассадил всех у окна, в которое уже падали закатные красные лучи, залез в бездонные, как казалось, карманы сюртука и извлёк из них походный набор: кусок бумаги, несколько кусочков графита, маленькую кисть и перочинный нож. Отложил графит в сторону и внезапно полоснул ножом по своей левой ладони под дружный испуганный возглас пришельцев. Затем быстро, пока не запеклась кровь, начал макать в сжатую ладонь кисть и рисовать.

Как и обещал, он не затянул время. Через несколько минут он гордо протянул лист семье. С него смотрели три бурых человекоподобных пятна. Примерно так же рисовал и мальчик, но у него хватило такта восхищённо ахнуть. Взрослые зааплодировали. Счастливый художник, весь в слезах, откланялся и удалился. Он будет вспоминать это приключение до конца своих дней и каждый день дописывать портрет женщины, который так никогда и не закончит.

Пастух тоже приготовил сюрприз. Порывшись в импровизированном складе, он вернулся с сумкой женщины.

– Вот, ваша?

– Да-а-а! – радостно закричала женщина. – Где вы её взяли?

– Где-то в километре от того места, где я вас нашёл, валялась возле рельсов.

О, как она радостно прыгала, когда нашла в сумке в целости и сохранности всю косметику! К радости жены присоединился и муж, когда там же обнаружились документы. Цел был даже кошелёк, правда, выпотрошенный.

– Из-за денег не переживайте, вам помогут добраться домой! – успокоил старик.

Потом он усадил гостей в повозку и отвёз их к полуночи за холмы, к железной дороге. И эта поездка стала для семьи впечатлением более сильным, чем сумасшедшие дни в сумасшедшей стране. В ярком лунном свете они ехали под жуткий волчий вой и грозный лай сопровождавших их собак среди разбросанных по степи скелетов, многие из которых так и продолжали сжимать праздничные флажки.

У железной дороги они дождались мотодрезины вагонных воров. Те пошушукались с пастухом, ударили по рукам. Начали поторапливать путешественников, поскольку свой груз они уже успели собрать. Долгого прощания не получилось. Мальчик ревел и цеплялся за старика, отец еле его оторвал и, крепко прижав к груди, сел с ним вместе на дрезину. А женщина упала на колени и бросилась целовать старику руки, пока он не отбился и не вскочил на коня.

– Прощайте! – он махнул рукой и отвернулся.

– Прощайте! – хором заплакала семья.

Воры завели мотор на дрезине, заглушив все эти сантименты, и тронулись в путь.

– Вот, вам старик сказала передавать! – старший протянул мужчине небольшую пачку денег. – Мы довозить вас до ближайшей станции, там вы сами. Этих денег должно хватить.

– Чем же мы сможем вам отплатить? – смутился мужчина.

– Ничего не надо! Со стариком мы договорилася обо всёма, мы его знаем. Спите, он сказал вам надо отдыхать.

– Может, пакет возьмёте? – мужчина вновь достал «сокровище».

Вагонные воры дружно рассмеялись.

– Старик говорила, что вас тут сильно потрепало! – отсмеявшись, сказал старший. – Ох, сильно! Спите, отдыхайте!

Они проснулись возле вокзала, на лавочке, заботливо накрытые старым пледом. Этим же утром они уехали и никогда сюда больше не возвращались, как и обещали старику. О реальности всего произошедшего им напоминал только кусок бумаги с бурыми кровавыми разводами, заботливо вставленный ими в рамку и размещённый на самом почётном месте в их жилище.

Content

Дмитрий Шишкин
За холмом

Глава I. Поехали!

Глава II. День первый. Аллея героев

Глава III. День первый и полвторого. Замок

Глава IV. День первый. Бегемотик

Глава V. День второй. Кровавые истории

Глава VI. День второй. Розовая вода

Глава VII. День второй. Предчувствие праздника

Глава VIII. День третий. Овца-убийца

Глава IX. День третий. Этический кодекс

Глава X. День третий. Прописные истины

Глава XI. День четвёртый. Свидание

Глава XII. Дорога домой