Карл Май

― ПО ДИКОМУ КУРДИСТАНУ ―

Глава 1

СМЕРТЬ СВЯТОГО

Навестив вождя курдов-бадинан, мы возвращались. На вершине холма, последнего на нашем пути, откуда вся долина поклонников дьявола[1] полностью предстала перед нами, мы заметили вблизи дома, принадлежащего бею, огромную кучу хвороста. Езиды усердно набрасывали сверху все новые и новые ветки. Пир Камек стоял тут же и время от времени швырял в кучу кусочки горной смолы.

— Это его жертвенный костер, — сказал Али-бей.

— Что же он принесет в жертву?

— Я не знаю.

— Может быть, какое-нибудь животное?

— Только язычники сжигают животных.

— Тогда это, может быть, фрукты?

— Езиды не сжигают ни зверей, ни фруктов. Пир не сказал мне, что именно он сожжет, но он великий святой, и все, что бы он ни сделал, не будет грехом.

Хотя с противоположного холма все еще были слышны ружейные салюты подходящих паломников, а в долине по-прежнему раздавались ответные выстрелы езидов, я уже заметил, когда мы спустились, что вряд ли эта долина сможет вместить большее число людей. Мы оставили своих лошадей и отправились к гробнице. Около дороги к ней располагался фонтан, обрамленный каменными плитами. На одной из них сидел Мир Шейх-хан и беседовал с несколькими паломниками, которые как своими позами, так и почтительным отдалением от Мира явно выражали благоговейное к нему отношение.

— Этот фонтан священен, и только Мир, я и священники могут сидеть на этих камнях. Поэтому не гневайся, если придется постоять! — сказал мне Али.

Мы приблизились, хан подал рядом стоящим знак, и они подвинулись, чтобы дать нам пройти. Он приподнялся, прошел несколько шагов навстречу нам и протянул руки.

— Со счастливым возвращением! Занимайте место по мою правую и левую руку.

Он указал бею на место слева, так что мне оставалось лишь одно. Я уселся на священные камни и при этом не встретил ни у кого из присутствующих ни малейшего неодобрения.

Как же сильно отличалось их поведение от встречающегося обычно у мусульман!

— Ты говорил с вождем? — спросил хан.

— Да. Все в полнейшем порядке. Ты уже что-нибудь сообщил паломникам?

— Нет.

— Тогда пора собирать людей. Отдавай приказ!

Али-бей поднялся и ушел.

Когда я беседовал с ханом, среди паломников стало заметно оживленное движение. Женщины и дети оставались на своих местах, мужчины же, напротив, строились вдоль ручья, а вожди отдельных племен, кланов и поселений образовали около Али-бея круг, и он сообщил им о намерениях мутасаррыфа[2] Мосула. При этом царили такое спокойствие и порядок, как на европейском военном параде, в противоположность той шумной неразберихе, которую обычно мы привыкли встречать в армиях восточных стран.

Спустя некоторое время, после того как вожди оповестили своих людей о приказах бея, собрание организованно разошлось и каждый отправился на то же самое место, которое он до этого занимал.

Али-бей возвратился к нам.

— Что ты им приказал? — спросил хан.

Али-бей вытянул вперед руку, указав на группу людей, человек примерно в двадцать, поднимающуюся той же тропою, которой мы недавно спускались.

— Смотри, это айранские воины Хаджи Джо и Шура-хана, которые очень хорошо знают эту местность. Они идут навстречу туркам и предупредят нас об их приближении. На направлении к Баадри у меня тоже стоят посты, и поэтому практически невозможно застать нас врасплох. До наступления ночи осталось еще три часа, этого хватит, чтобы отправить все ненужное в долину Идиз. Мужчины сейчас отправятся, Селек покажет им дорогу.

— Они возвратятся к началу священнодействия?

— Да, безусловно.

— Тогда пусть идут.

Спустя некоторое время мимо нас потянулось длинное шествие людей, ведущих животных и несущих с собою разный скарб. Они двигались к гробнице, постепенно исчезая за нею. На скалистой тропе над гробницей они появлялись снова, и можно было наблюдать их долгий путь наверх, к высокому и частому лесу.

После я должен был с Али-беем отлучиться. Было обеденное время. Затем ко мне подошел башибузук[3].

— Господин, я должен тебе кое-что сказать. Нам грозит великая опасность! Эти люди дьявола уже полчаса смотрят на меня своими страшными глазами. Похоже, что они хотят меня убить.

На болюке-эмини[4] была турецкая форма, и поэтому я очень легко мог объяснить поведение езидов, которым угрожали турки. Впрочем, я был убежден, что с ним ничего не случится.

— Это ужасно! — сказал я. — Если они тебя убьют, то кто же будет подвязывать хвост твоему ослу?

— Господин, так они же и осла заколют! Ты разве не видел, они уже зарезали почти всех своих быков и овец!

— Твой осел и ты тоже в безопасности. Вы же одно целое, вас не разлить водой.

— Ты мне это обещаешь?

— Я тебе это обещаю!

— Мне было страшно, когда тебя здесь не было. Ты снова уходишь?

— Нет, я остаюсь здесь. Но на всякий случай я приказываю тебе быть постоянно здесь, в доме, и не расхаживать среди езидов, иначе мне будет просто невозможно защитить тебя.

Он ушел почти успокоенный — герой, которого ко мне приставил мутасаррыф для моей же защиты.

Я поднялся на площадку к шейху Мохаммеду Эмину.

— Хамдульиллах, возблагодарим Господа, что ты пришел! — сказал он. — Я тосковал по тебе, как трава по ночной росе.

— Ты постоянно был здесь, наверху?

— Да, меня никто не должен узнать, а то меня выдадут. Что нового ты узнал?

Я сообщил ему все. Когда я закончил, он указал на лежащее перед ним оружие.

— Мы подготовим им достойную встречу!

— Тебе не понадобится твое оружие.

— Разве я не должен защищать себя самого и моих друзей?

— Они достаточно сильны. Или ты хочешь попасть в лапы туркам, от которых ты еле ушел, или, может, ты желаешь получить пулю или нож в сердце, чтобы твой сын и дальше томился в плену в Амадии?

— Эмир, ты говоришь, безусловно, как умный, но не как храбрый человек.

— Шейх, ты знаешь, что я не боюсь никакого врага, и это не страх говорит во мне. Али-бей потребовал, чтобы мы держались подальше от сражения. Он, кстати, убежден, что до боя дело совсем не дойдет. Я думаю так же.

— Ты считаешь, турки сдадутся без сопротивления?

— Если они этого не сделают, их просто перестреляют.

— Турецкие офицеры ни на что не годятся, это правда, но солдаты смелы. Они будут штурмовать холмы…

— Пятнадцать сотен против каких-то шести тысяч?

— А удастся ли их окружить?

— Удастся.

— Тогда, значит, мы вместе с женщинами должны идти в долину Идиз?

— Ты — да.

— А ты?

— Я останусь здесь.

— Аллах керим! Зачем? Это равнозначно смерти!

— Я не верю в это. Я под защитой падишаха, у меня есть рекомендации мутасаррыфа, и еще у меня есть болюк-эмини; уже одного присутствия его достаточно для моей надежной защиты.

— А что ты хочешь здесь делать?

— Не хочу, чтобы случилась беда.

— Знает ли об этом Али-бей?

— Нет.

— А Мир Шейх-хан?

— Тоже нет. Они узнают об этом в свое время. Мне понадобилось немало усилий, чтобы убедить шейха одобрить мой замысел. Наконец-то мне удалось это сделать.

— Аллах-иль-Аллах! Дороги человека запечатлены в Коране, — сказал он.

— Я не хочу уговаривать тебя отказаться от своего замысла. Я просто останусь с тобой!

— Ты? Так дело не пойдет!

— Отчего же?

— Я тебе уже растолковал, что я не подвергаюсь опасности. Тебя же, если узнают, ожидает другая участь.

— Конец человека запечатлен в Коране. Если я должен умереть, то я умру, и все равно, произойдет это здесь или там, в Амадии.

— Ты нарочно ввергаешь себя в беду, но забываешь, правда, что ты и меня вместе с собой вмешиваешь в это дело.

Мне казалось, что это был единственный способ справиться с его упорством.

— Тебя? Как это так? — спросил он.

— Если я здесь останусь один, меня защитят мои фирманы, а если они застанут рядом со мною тебя, врага мутасаррыфа, убежавшего пленника, я лишусь этой защиты. И тогда мы пропали, и ты и я.

Он смотрел в раздумье вниз. Я видел, что в нем все противилось уходу в долину Идиз, но дал ему время принять решение. Наконец он неуверенно, вполголоса сказал:

— Эмир, ты считаешь меня трусом?

— Нет, конечно. Я хорошо знаю, что ты смел и бесстрашен.

— Что подумает Али-бей?

— Он думает так же, как и я; так же считает и Мир Шейх-хан.

— А другие езиды?

— Твоя слава им хорошо известна, они знают, ты не убегаешь от врага. Уж на это ты можешь положиться!

— А если кто-то будет сомневаться в моем мужестве, ты оградишь меня от этого? Ты скажешь при всех, что я ушел вместе с женщинами в долину Идиз по твоему приказу.

— Я буду это говорить везде и всем!

— Что ж, ладно, я сделаю так, как ты мне предлагаешь.

Покорившись своей судьбе, он отодвинул от себя ружье и обратил свое лицо к долине, уже начавшей покрываться вечерней тенью.

Тут как раз возвратились мужчины, ходившие в Идиз. Они шли разрозненной цепочкой и, добравшись до долины, разошлись на наших глазах в разные стороны.

Со стороны святой гробницы донесся оружейный залп, одновременно с этим к нам взобрался Али-бей и сказал:

— Начинается великое таинство у гробницы. При этом еще никогда не присутствовал чужой, но Мир Шейх-хан дал мне разрешение от лица всех священников пригласить вас быть вместе с нами.

…Из глубины гробницы раздался крик, и кавалли подняли свои инструменты. Флейты заиграли медленную жалобную мелодию, а такт задавали легкие удары по тамбурину.

При завершении пьесы Мир Шейх-хан вышел из здания наружу, сопровождаемый двумя шейхами. Один из них нес деревянный пульт, похожий на пюпитр, его поставили в центре двора. Другой нес маленький сосуд с водой и еще один, открытый и круглый, где находилась какая-то горящая жидкость. Оба сосуда установили на пульт, и к нему подошел Мир Шейх-хан.

Он сделал знак рукой, и музыка заиграла снова. После вступления мелодию подхватили священники, запев гимн в один голос. К сожалению, я не мог записать его содержания — на это обратили бы внимание окружающие, так что дословный текст не сохранился в моей памяти. Гимн пели по-арабски, и призывал он к чистоте, вере и бдительности.

После этого Мир Шейх-хан выступил с короткой речью перед священниками.

Я пошел искать Халефа, которого хотел взять в качестве сопровождающего. Он сидел на платформе дома рядом с болюком-эмини. Они беседовали возбужденно и оба быстро, прыжком, поднялись на ноги и подошли ко мне.

— Ты пойдешь со мной, Халеф, туда, вверх, на холм, там можно увидеть, как освещается вся долина!

— О эмир, позволь мне идти с тобой! — попросил Ифра.

— Не имею ничего против. Вперед!

Там, внизу, в долине, огонь горел на огне. Тысячи светящихся точек пересекались, скакали и скользили, танцевали, перемешиваясь стремительным потоком; маленькие, совсем крохотные глубоко внизу, и чем ближе к нам, тем крупнее. Святилище прямо-таки сверкало в потоках света, обе башни стремились вверх, в сумрак ночи, как пылающие обелиски. К этому добавлялись и летящие к нам наверх смутные смешавшиеся человеческие голоса, которые часто перекрывались громкими и близкими криками ликования. Я мог бы часами наблюдать и слушать эту какофонию и испытывать при этом небывалое наслаждение.

Скоро нашли Селека. Ему дали лошадь, и он взял с собой оружие. Халеф тоже должен был ехать с нами. Я полагался на него больше, чем на кого-нибудь другого. Через двадцать минут после того, как я в первый раз увидел эту «звезду», мы уже мчались по дороге на Айн-Сифни. На следующем холме мы остановились. Я всмотрелся в сумерки, лежащие перед нами, и наконец опять различил вспышку. Я обратил внимание Селека на это.

— Эмир, это не звезда, но это и не факелы. Они давали бы более широкий свет. Это фонари.

— Я должен подобраться к ним как можно ближе. Ты хорошо знаешь эту местность?

— Я тебя проведу; я знаю здесь каждый камень и каждый куст. Двигайся вплотную ко мне и держи лошадь покрепче.

Он свернул направо от ручья, и мы пустили наших лошадей рысью по камням и валежнику. Это была дьявольская скачка, но уже примерно через двадцать минут мы яснее различили несколько огней. Спустя еще четверть часа огни исчезли за горным хребтом, возвышающимся на нашем пути. Мы доскакали до него и теперь могли отчетливо видеть, что перед нами двигалась длинная цепь огней. Кто там двигался — с того места, откуда мы смотрели, нельзя было понять. Тут же мы, правда, заметили, что цепочки внезапно пропали и уже больше не появлялись.

— Там что, стоит еще один холм?

— Нет, здесь равнина, — отвечал Селек.

— Может, овраг или долина, где могут спрятаться эти огни?

— Нет.

— Или лес?..

— Да, эмир, — прервал он меня. — Там, где исчезли огни, находится маленькая оливковая роща.

— Вот оно что! Ты останешься здесь с лошадьми и будешь ждать нас. Халеф отправится со мной.

— Господин, возьми меня с собой, — попросил Селек.

— Нас тогда выдадут лошади.

— Мы можем их привязать!

— Мой вороной слишком ценен для того, чтобы его можно было оставлять без надзора. И, кроме того, ты не умеешь как следует подкрадываться. Тебя тотчас же услышат и увидят.

— Эмир, я смогу подползти незаметно!

— Успокойся! — сказал Халеф. — Я тоже однажды думал, что сумею заползти в дуар[5] и увести лучшую лошадь, но, когда мне пришлось это делать перед глазами эфенди, мне стало стыдно, как ребенку! Но утешься, ведь Аллах не собирался сделать из тебя ящерицу!

Мы оставили ружья и пошли вперед. Уже стало настолько светло, что можно было в пятидесяти шагах различить силуэт человека. Где-то через десять минут перед нами возникли темные точки, увеличивающиеся с каждым нашим шагом. Это была оливковая роща. Когда нам оставалось минут пять-шесть до рощи, я остановился и напряженно прислушался. Не было слышно ни малейшего звука.

— Иди прямо за мною, чтобы мы оттуда выглядели как один человек.

На мне были только штаны и куртка темного цвета, на голове феска со снятым тюрбанным платком, так что меня не так-то просто было заметить на темной земле. Как, впрочем, и Халефа.

Беззвучно мы скользнули к роще. Тут послышался шум надламываемых сучьев. Мы распластались и медленно поползли дальше. Треск веток становился все громче.

— Сучья собирают, хотят, наверное, зажечь костер.

— Нам это на руку! — прошептал Халеф.

Скоро мы были уже у края рощи. Фырканье лошадей и мужские головы стали уже различимы. Мы лежали вплотную к кустарнику. Я показал на него и тихо произнес:

— Спрячься здесь и ожидай меня, Халеф.

— Господин, я тебя не покину, я с тобой…

— Ты меня выдашь, потому что в лесу беззвучно ползти труднее, чем в открытом поле. Я тебя только затем и взял, чтобы ты прикрыл меня при отходе. Лежи здесь, даже если услышишь выстрелы. Если я тебя позову, беги как можно быстрее ко мне.

— А если ты не придешь и не крикнешь?

— Тогда через полчаса проползи немного вперед и посмотри, что со мною случилось.

— Сиди, если они тебя убьют, я их всех уничтожу!

Я выслушал это заверение и отполз. Не успев еще отдалиться от Халефа, я услышал, как кто-то громким, повелевающим голосом крикнул:

— Зажигай, зажигай огонь!

Этот человек находился примерно в сотне шагов от меня. Таким образом, я мог беспрепятственно продолжать ползти. Через некоторое время я услышал потрескивание пламени и одновременно заметил светлое мерцание, проникавшее через гущу деревьев и освещавшее землю прямо возле меня. Это, естественно, значительно затруднило мое предприятие.

— Клади камни вокруг костра! — Это был тот же самый командирский голос.

Приказу не преминули тотчас же последовать; мерцание пропало, и я теперь мог продвигаться вперед. Я переползал от одного ствола к другому и пережидал за каждым, удостоверяясь, что меня не заметили. К счастью, эта предосторожность была излишней; я находился отнюдь не в американских дебрях, и эти ходившие прямо передо мною наивные люди, кажется, не имели ни малейшего представления о том, что кому-то могло прийти в голову их подслушать.

Так я продвигался все дальше, пока не добрался до дерева, чьи корни пустили многочисленные отростки, и я рассчитывал найти за этими корнями достаточно надежное укрытие. Это было предпочтительнее также потому, что недалеко от дерева сидели двое мужчин — двое турецких офицеров, которыми я и хотел заняться.

Предприняв меры предосторожности, я уютно, по-домашнему, устроился за корнями и теперь мог обозревать все поле действия. Снаружи, перед этой маленькой рощицей, стояли четыре горные пушки, точнее говоря — две пушки и две гаубицы, на краю рощи паслись около двадцати привязанных мулов, требующихся для транспортировки орудий. Обычно для одного орудия нужны четыре-пять мулов один несет ствол, один — лафет и два или три — ящики с боеприпасами.

Неподалеку удобно устроились канониры, растянувшись на земле, они тихо беседовали друг с другом. Оба офицера хотели выпить кофе и выкурить по трубке, для этого и развели они костер. Над ним на двух камнях стоял котелок. Один из этих героев был капитаном, другой — лейтенантом. Я лежал так близко к офицерам, что мог слышать все, что они говорили.

Мне было вполне достаточно того, что я узнал, поэтому я начал продвигаться назад, сначала медленно и осторожно, затем все быстрее. При этом я даже приподнялся от земли, чему Халеф немало удивился, когда меня увидел.

— Кто это, сиди?

— Артиллеристы. Идем, у нас нет времени.

— Мы что — пойдем, выпрямившись во весь рост?

— Да.

Скоро мы добрались до наших лошадей, сели на них и повернули обратно.

Путь до Шейх-Ади мы одолели теперь, естественно, быстрее, чем в прошлый раз. Там царила та же самая оживленная жизнь.

Я услышал, что Али-бей находился около святилища, и встретил его с Мир Шейх-ханом во внутреннем дворе. Полный ожиданий, он подошел ко мне и проводил до хана.

— Что ты видел? — спросил он.

— Пушки!

— О! — сказал он испуганно. — Сколько?

— Четыре малые горные пушки.

— И что они намереваются делать?

— Они должны подвергнуть бомбардировке Шейх-Ади. Когда пехота нападет со стороны Баадри и Калони, долину будут расстреливать оттуда, снизу, от ручья, артиллерией. Неплохой план: оттуда, в самом деле, можно охватить огнем всю долину. Им нужно было только переправить незаметно пушки через холмы. Это им удалось, они воспользовались мулами, с их помощью можно всего лишь за один час доставить пушки от их лагеря до Шейх-Ади.

— Что нужно делать, эмир?

— Немедленно собери мне шестьдесят всадников и несколько фонарей, и тогда не позже чем через два часа у тебя будут и орудия, и канониры. Всех турок доставят сюда, в Шейх-Ади!

— Ты заберешь их в плен?

— А как же!

— Господин, я дам тебе сто всадников!

— Хорошо, давай сейчас же восемьдесят и скажи им, что я жду их внизу у воды.

Я ушел и застал Халефа и Селека еще у лошадей.

— Что собирается делать Али-бей? — спросил Халеф.

— Ничего. Мы сами сделаем все, что нужно.

— В чем дело, сиди? Ты смеешься! Мне понятно выражение твоего лица, так мы идем за пушками?

— Конечно! Но мне нужны пушки и не нужно пролитой крови. Потому мы возьмем еще восемьдесят всадников.

Я послал Селека с десятью воинами вперед и, немного поотстав, последовал с остальными за ними. Добравшись до возвышенности, на которой Селек тогда ждал нас, мы не увидели врага и спешились. Нескольким воинам я приказал стоять в охране, десять остались с лошадьми. Без моего ведома они не могли отлучиться от стоянки. Мы поползли к роще. На необходимом расстоянии от нее сделали остановку, и я один пополз дальше. Как и прежде, я добрался беспрепятственно до дерева, под которым недавно лежал. Турки разделились на группы, лежали вместе и болтали. Я же надеялся, что они будут спать. Их солдатская бдительность и ожидание недалекого боя не давали им забыться. Я насчитал тридцать четыре человека, включая унтер-офицера и двоих офицеров, и после этого возвратился к своим.

— Хаджи Халеф и Селек, приведите сюда своих лошадей! Вам следует объехать по дуге рощицу. С другой ее стороны вас остановят турки. Вы скажете, что едете на торжество в Шейх-Ади и заблудились. Таким образом отвлечете от нас внимание османов. Все остальное — наше дело. Идите!

Остальные по моей команде построились двумя рядами, чтобы окружить рощу с трех сторон. Я дал необходимые указания, после чего мы залегли и поползли вперед.

Я, естественно, продвигался быстрее всех. Я приник к своему дереву за пару минут до того, как раздалось громкое цоканье копыт. Костер турок еще горел, поэтому я мог достаточно хорошо обозревать все пространство. Оба офицера, пока меня не было, должно быть, лишь курили и пили кофе.

Потом раздался стук копыт. Лейтенант приподнял голову.

— Едут! — сказал он. Капитан тоже прислушался.

— Кто это может быть? — спросил он.

— Это два всадника — слышу по цокоту.

Они встали, солдаты последовали их примеру. В свете костра показались Халеф и Селек. Капитан пошел им навстречу, обнажая саблю.

— Стой! Кто вы? — окликнул он их.

Турки окружили Халефа и Селека. Мой маленький Халеф смотрел вниз на офицеров с таким выражением лица, что я заключил: турки произвели на него такое же впечатление, что и на меня.

— Я спросил, кто вы? — повторил капитан.

— Люди!

— Что за люди?

— Мужчины!

— Что за мужчины?

— На лошадях.

— Проглоти вас дьявол! Отвечайте как следует, иначе отведаете розог! Итак, кто вы?

— Мы езиды! — отвечал Селек уже не таким нахальным голосом.

— Езиды? А! Откуда?

— Из Мекки.

— Из Мекки? Аллах-иль-Аллах! Там что, тоже есть поклонники дьявола?

— Если быть точным, то пятьсот тысяч.

— Так много? Аллах керим! На его поле среди пшеницы много выросло и сорняков! Куда вы едете?

— В Шейх-Ади.

— Ага, вот я вас и поймал. Зачем вам туда?

— Там идет большое торжество.

— Это я знаю. Поете и танцуете со своим дьяволом и молитесь при этом на петуха, выведенного в джехенне[6]. Слезайте! Вы мои пленники!

— А что мы такого сделали?

— Вы — сыны дьявола. Вас нужно сечь, пока вам тошно не станет! А ну, вниз, вниз!

Он кинулся к ним, и их силой стащили с лошадей.

— Сдать оружие!

Я знал, Халеф никогда не сдаст оружия. Даже в такой ситуации.

Халеф сверкнул очами и осмотрелся; я поднял голову достаточно высоко, чтобы он смог меня увидеть. Теперь он знал, что я вне опасности. По непрекращающемуся шороху позади меня я понял, что мы их окружили.

— Наше оружие? — спросил Халеф. — Послушай, юзбаши[7], позволь нам кое-что тебе сказать.

— Слушаю.

— Это мы можем сказать только тебе и мюльазиму[8].

— Меня это не интересует!

— Это важно, очень важно!

— Ну что?

— Слушай!

Халеф прошептал ему что-то на ухо, и это мгновенно возымело свое действие: капитан отступил на шаг назад и посмотрел на Халефа. На его лице выразилось почтение. Позже я узнал, что хитрец ему шепнул: «Это касается вашего кошелька».

— Это правда? — спросил офицер.

— Так точно!

— Ты будешь об этом молчать?

— Как могила!

— Поклянись мне.

— Как нужно мне клясться?

— Клянись Аллахом и бородою… О нет, вы же езиды. Тогда клянись дьяволом, которому вы поклоняетесь.

— Хорошо! Пусть знает дьявол, что я ничего об этом никому не скажу.

— Но он тебя разорвет, если ты скажешь неправду. Давай, мюльазим, пошли вместе.

Четверо мужчин подошли к огню. Я различал каждое слово из их разговора.

— Теперь говори! — приказал капитан.

— Отпусти нас! Мы тебе заплатим!

— Сколько вы заплатите нам за вашу свободу?

— А сколько ты требуешь?

— Пятнадцать тысяч пиастров за каждого.

— Господин, мы бедные паломники. Столько у нас нет.

— Сколько же у вас?

— Пятьсот пиастров мы могли бы дать.

— Пятьсот? Парень, вы хотите нас надуть.

— Может, найдется и шестьсот.

— Вы даете двенадцать тысяч пиастров, и ни монетой меньше. Клянусь Мохаммедом. Больше не уступлю. А не желаете, я прикажу вас сечь, пока вы сами мне их не отдадите. Вы сказали, у вас есть способы сделать ваши деньги невидимыми. Значит, денег у вас много. Ну а у меня найдутся способы сделать ваши деньги видимыми.

Халеф сделал вид, что испугался.

— Господин, может, немножко подешевле?

— Нет уж.

— Тогда нам придется тебе их отдать.

— Вы мерзавцы. Я вижу теперь, что у вас много денег. Ваша свобода будет стоить не двенадцать тысяч пиастров, а вы нам дадите столько, сколько я потребовал сначала, — пятнадцать тысяч пиастров.

— Прости, господин, это слишком мало.

Капитан посмотрел на Халефа с удивлением:

— Что ты имеешь в виду, парень?

— Говорю: каждый из нас стоит больше пятнадцати тысяч пиастров. Разреши нам дать тебе пятьдесят тысяч!

— Ты что, рехнулся?

— Или сто тысяч.

Пекарь-юзбаши надул беспомощно щеки, перевел взгляд на костлявое лицо лейтенанта и спросил его:

— Лейтенант, что скажешь?

С трудом закрыв рот, тот признался чистосердечно:

— Ничего, абсолютно ничего!

— Я тоже ничего не скажу! Эти люди, должно быть, чудовищно богаты. — Потом он снова повернулся к Халефу: — И где у вас деньги?

— У нас здесь есть человек, который за нас заплатит. Но увидеть его тебе не удастся.

— Огради нас Аллах! Ты говоришь о дьяволе?

— Позвать его?

— Нет, нет, ни за что! Я не езид и не умею с ним говорить! Я умер бы от страха!

— Тебе не будет страшно, потому что этот шайтан придет в облике человека. А вот и он!

Я поднялся из-за дерева и двумя быстрыми шагами преодолел разделяющее нас пространство. В ужасе они кинулись бежать: один направо, другой налево. Впрочем, мой вид им, очевидно, показался не очень страшным, ибо они тут же остановились и безмолвно уставились на меня.

— Юзбаши, — заговорил я с ними, — я слышал, о чем вы говорили вечером и сегодня утром. Вы говорили: Шейх-Ади — гнездо разврата!

Тяжелый вздох был мне единственным ответом.

— Вы говорили, Аллаху следовало бы разгромить и раздавить всех немусульман.

— О! О! — только и было слышно.

— Дальше вы говорили, что перестреляете этих злодеев, мошенников, нечистых, бесстыжих собак и захватите много трофеев!

Мюльазим был полуживым от страха, а юзбаши мог только стонать.

— Потом вы хотели, чтобы вас повысили по службе, что позволило бы курить ширазский табак.

— Он знает все, — трусливо произнес капитан.

— Да, я знаю все! Я переведу вас! Ты знаешь куда?

Он затряс головой.

— В Шейх-Ади, к нечистым и бесстыжим, которых вы хотели убить, а теперь я заявляю вам то, что вы недавно говорили этим двоим: вы мои пленники!

Солдаты не могли взять в толк все происходящее, они стояли, тесно сбившись в кучку. Знак, которым я сопроводил мои последние слова, произвел свое действие. Езиды выступили из-за деревьев и окружили солдат. Никто из турок и не думал оказывать сопротивления. Все были ошарашены. Только офицеры догадались, что на самом деле происходит, их руки метнулись к поясу.

— Стоп, только без стрельбы! — окрикнул я их и вытащил револьвер. — Кто схватится за оружие, будет мгновенно расстрелян.

— Кто ты? — спросил капитан.

Он прямо-таки обливался потом. Мне было немного жаль этого доброго и честного Фальстафа[9] и дрожащего рядом с ним Дон-Кихота.

Все их мечты о повышении в чине пошли прахом.

— Я вам друг и поэтому не хочу, чтобы вас расстреляли офицеры. Сдайте ваше оружие!

— Но нам оно нужно.

— Зачем?

— Чтобы оборонять орудия!

Беспримерная наивность! Я громко рассмеялся. Потом успокоил их:

— Оставьте ваши страхи, мы сами будем охранять пушки!

Мы еще немного попрепирались, но потом все же они протянули оружие.

— Что вы сделаете с нами? — задал вопрос встревоженный юзбаши.

— Это зависит от вашего поведения. Может, вас убьют, может, помилуют, если будете послушными.

— И что мы должны делать?

— Самым первым делом без утайки ответить на мои вопросы.

— Спрашивайте.

— Здесь появятся еще солдаты?

— Нет.

— Вас действительно столько, сколько здесь?

— Да.

— Тогда миралай[10] Омар Амед не очень умный человек. В Шейх-Ади находятся несколько тысяч вооруженных людей, а он посылает против них всего три десятка с четырьмя пушками. Он должен был бы послать как прикрытие минимум алая-эмини[11] с двумястами пехотинцами. Он понадеялся, что езидов так же легко захватить и убить, как мух. Какие приказы он вам отдал?

— Мы должны, не привлекая внимания, доставить орудия к воде.

— А потом?

— А потом подниматься, пока до Шейх-Ади не останется полчаса ходьбы.

— Дальше!

— Там мы должны ждать, пока он нам не пришлет гонца. Затем продвинуться вплоть до долины и обстреливать езидов ядрами, картечью и гранатами.

— Ну что же, продвинуться до долины я вам разрешаю, даже дальше, вглубь долины. Правда, стрелять мы поручим другим.

Что случилось, то случилось, ничего не поделаешь, и, как истинные фаталисты, турки спокойно вручили свои жизни судьбе. Их собрали вместе и приказали ждать езидов. Орудийные части погрузили на мулов и под прикрытием отправили в долину. После этого мы вскочили на своих лошадей.

За полчаса до долины Шейх-Ади я велел оставить пушки и двадцать человек, чтобы перехватить на этом месте гонца, ожидавшегося от миралая.

Прямо у входа в долину нам встретилась большая толпа. Слух о нашей маленькой экспедиции уже распространился между паломниками, и здесь собрались люди, чтобы узнать о результатах экспедиции. Поэтому в долине прекратили стрельбу, так что везде царила глубокая тишина. Перестрелка была бы слышна, если бы между нами и турками завязался серьезный бой.

Первым, кто подошел ко мне, был Али-бей.

— Наконец-то ты здесь! — воскликнул он, явно успокоенный, и добавил озабоченно: — Но без пушек! И без воинов!

— Успокойся, ни один человек не пропал, и никто не ранен.

— Где они?

— С Халефом и Селеком по ту сторону долины, я их оставил там вместе с орудиями.

— Зачем?

— Этот юзбаши рассказал мне, что миралай пошлет гонца на то самое место, где сейчас стоят пушки. Потом они бы выступили вперед и начали бы обстреливать Шейх-Ади гранатами, ядрами и картечью. У тебя есть воины, умеющие работать с орудиями?

— Таких предостаточно!

— Тогда пошли их туда. Они обменяются с турками одеждой, возьмут в плен гонца, потом сделают залп из пушек. Это будет для нас верным знаком того, что враг уже близок, а его самого склонит к преждевременной атаке.

— А что ты сделаешь с пленными?

— Я их отошлю прочь и прикажу охранять.

— В долине Идиз?

— Нет. Это место никому, кроме езидов, нельзя видеть. Просто здесь есть маленькое ущелье, где можно малым числом воинов охранять большое число пленных. Идем!

В его доме меня ожидал обильный ужин, причем обслуживала меня жена Али-бея, который сам не ужинал, поскольку отправился распоряжаться переодеванием пленных и отводить их в тайное ущелье. Обученные езидские канониры натянули на себя турецкую форму и скоро ушли к орудиям.

Звезды уже поблекли, когда Али-бей пришел ко мне.

— Ты готов отправляться, эмир?

— Позволь остаться здесь.

— Ты хочешь сражаться?

— Нет.

— В таком случае присоединиться к нам и посмотреть, храбры ли мы?

— Я буду не с вами, я останусь в Шейх-Ади.

— Господин, как можно!

— Я думаю, что мне нужно поступить именно так.

— Тебя убьют!

— Нет, я нахожусь под защитой Аллаха и мутасаррыфа.

— Но ты ведь и наш друг, ты взял в плен артиллеристов, это будет стоить тебе жизни!

— А кто расскажет это туркам? Я останусь здесь с Халефом и башибузуком. Так я принесу вам больше пользы, чем если бы я находился в ваших рядах.

— Может быть, ты и прав, но при стрельбе тебя могут ранить и даже убить.

— Не думаю. Я сумею позаботиться о себе и не подставляться вашим пулям.

Тут отворилась дверь и вошел мужчина. Он был из охранников, расставленных Али-беем.

— Господин! — начал он докладывать. — Мы отступили, ибо турки уже в Баадри. Через час они будут здесь.

— Возвращайся и скажи своим, чтобы они постоянно наблюдали за продвижением турок, но ни в коем случае им не показывались.

Мы вышли из дома. Мимо нас тянулись женщины с детьми и исчезали за святилищем. Тут прибежал еще один запыхавшийся гонец и доложил:

— Господин, турки уже давно покинули Калони и двигаются лесами. Через час они будут здесь.

— Расположитесь по ту сторону первой долины и отступайте с появлением турок. Наши будут вас ждать наверху.

Мужчина побежал назад, а бей ушел на некоторое время по своим делам. Я стоял около дома Али-бея и смотрел на людей, двигающихся мимо меня. За женщинами с детьми шли длинными рядами мужчины, кто пешком, кто верхом, они не сворачивали за святилищем, а взбирались на холмы по направлению к Баадри и Калони, чтобы освободить для турок долину.

Чувство, которое я испытывал, глядя на эти темные фигуры, было довольно своеобразным. Огни в долине постепенно гасли, и только гробница за обеими башнями устремляла прямо в ночное небо свой силуэт, похожий на раздвоенный язычок пламени.

Я был один. Люди бея разбежались. Болюк-эмини спал вверху на платформе, а Халеф еще не вернулся. Вдруг я услышал стук копыт. Это прискакал Халеф. Он спешился. Тут снизу до нас донеслись два грохочущих удара.

— Что это было, Халеф?

— Падают деревья. Али-бей приказал их валить, чтобы снизу закрыть вход в долину и защитить таким образом пушки от захвата турками.

— Умно сделано! Где остальные из тех двадцати?

— Они остались по приказу бея у орудий. Он откомандировал к ним еще тридцать человек для прикрытия.

— Значит, всего полсотни человек? Да, этим количеством можно противостоять атаке.

— Где пленные? — спросил Халеф.

— Их уже увели под охраной.

— А эти воины идут в бой?

— Да.

— А мы?

— Остаемся здесь. Мне любопытно увидеть лица турок, когда они поймут, что попали в ловушку.

Эта идея так захватила Халефа, что он даже не ворчал из-за того, что мы остаемся. Он, наверное, подумал, что остаться здесь, возможно, опаснее, чем присоединиться к сражающимся.

— Где Ифра? — спросил Халеф.

— Спит на платформе.

— Он действительно соня, сиди, поэтому его капитан приставляет к нему осла, орущего всю ночь. Он уже знает что-нибудь из того, что произошло?

— Не думаю. Он и не должен знать, насколько мы были замешаны во всем, ты понимаешь?

Тут опять возвратился Али-бей забрать коня. Он не скупился на упреки, которые, правда, ни к чему не привели, и ему пришлось меня покинуть. Он сделал это, сердечно желая, чтобы со мной не произошло ничего плохого, и многократно заверяя, что велит расстрелять все полторы тысячи турок, если они причинят мне какой-нибудь вред. Напоследок он попросил меня положить большой белый платок, висящий в комнате, на платформу дома, который он сможет увидеть сверху. Так он поймет, что со мной ничего не случилось. Если платок уберут, то это должно означать, что я в опасности, и он тотчас же вмешается.

Наконец он сел на коня и ускакал последним из всех солдат.

Рассветало, на фоне светлого неба уже можно было различить отдельные сучья деревьев. Конь Али-бея, быстро удаляясь, все глуше и глуше стучал копытами. Меня покинул даже мой переводчик, и вот я совсем один, не считая обоих моих слуг, в этой долине, в которой живет таинственный и до сих пор для меня непонятный религиозный культ и о которой столь много шумят по всему свету.

Я вошел в дом и подошел к платформе. Вверху были слышны голоса: Халеф и Ифра беседовали.

— Совсем один? — спросил Ифра.

— Да.

— Куда же пошли остальные, их было так много, тысячи?

— Кто знает!

— А почему они ушли?

— Убежали.

— От кого?

— От вас.

— От нас? Хаджи Халеф Омар, я не понимаю, что ты говоришь!

— Тогда я скажу тебе это яснее: они убежали от твоего мутасаррыфа и твоего миралая Омара Амеда!

— Почему же?

— Потому что миралай идет захватить эту долину.

— Аллах акбар, а рука мутасаррыфа могущественна! Посоветуй же мне, должен ли я оставаться с вами или сражаться за миралая?!

— Ты должен остаться с нами.

— Хамдульиллах, как хорошо быть вместе с эмиром, которого я должен охранять!

— Ты? Когда это ты его охранял?

— Всегда, с того момента, как он находится под моей охраной!

Халеф рассмеялся и сказал:

— Да, ты как раз для этого подходишь! Знаешь ли ты, кто на самом деле охраняет эмира?

— Я!

— Нет, я!

— Разве не отдал сам мутасаррыф его под мою охрану?

— А разве не сам он, эмир, приказал мне его защищать? И кто здесь больше значит, сиди или этот никудышный мутасаррыф?

— Халеф Омар, попридержи язык! Я могу передать это мутасаррыфу!

— И ты считаешь, я тогда испугаюсь? Я, Хаджи Халеф Омар бен Хаджи Абул Аббас ибн Хаджи Дауд эль-Госсара!

— А меня зовут Ифра, я из смелых башибузуков, меня произвели за героизм в болюка-эмини! О тебе заботится один человек, обо мне же — целое государство, которое называют Османским!

— Хотел бы я знать, что тебе от этой заботы?

— Я тебе сейчас это растолкую! Я получаю месячное жалованье 35 пиастров и ежедневно 2 фунта хлеба, 17 лотов[12] мяса, 3 лота масла, 5 лотов риса, лот соли, полтора лота приправ, включая мыло, растительное масло и смазку для сапог!

— И за это ты совершаешь героические поступки?

— Да, и очень много, и очень смелые!

— Хотел бы я посмотреть на них!

— Что? Ты этому не веришь? А как я тогда лишился моего носа, которого у меня больше нету? Это, знаешь, было при стычке друзов и маронитов[13] в Ливанских горах. Нас послали туда навести порядок и заставить их уважать законы. А тут как-то в одном сражении я, как бешеный, кручусь, отбиваясь от нападающих. И тут один мой противник вознамерился отрубить мне голову. Я хотел отступить от удара и шагнул назад, и вместо головы удар пришелся по… Ох!.. Что это было?

— Пушечный залп!

Халеф был прав, это был залп пушек, не давший малышу добраться до конца своего интересного рассказа. Кстати, это был сигнальный залп, его произвели наши артиллеристы, чтобы дать нам знать, что ими взят в плен адъютант миралая. Оба слуги тотчас же поспешили ко мне вниз.

— Сиди, выстрелы! — воскликнул Халеф, взводя курки своих пистолетов.

— Из пушек! — добавил Ифра.

— Хорошо! Приведите сюда животных и разместите их во внутреннем дворе!

— И моего осла?

— Да. Потом заприте дверь!

Сам я пошел за белым платком и разостлал его вверху, на платформе. После этого я добыл несколько одеял и улегся на них так, чтобы снизу меня нельзя было заметить. И оба слуги неподалеку от меня нашли себе место, только чуть позднее.

Между тем уже стало так светло, что можно было довольно хорошо различить происходящее вокруг. Туман начинал подниматься клубами в долине, но огни и свечи святилища все еще горели, так что глазам было больно.

Прошло пять, десять минут, полных ожидания. И вот по ту сторону склона заржала одна лошадь, потом другая, и затем ответила еще одна, уже по эту сторону.

— Они приближаются! — сказал Халеф.

— Да, они идут! — подтвердил Ифра. — Господин, а если они нас примут за езидов и выстрелят?

— Тогда ты выпустишь наружу своего осла, и они сразу признают, что ты здесь.

Впрочем, это еще была не кавалерия, ржавшие лошади принадлежали офицерам. Иначе бы был слышен конский топот. Но постепенно появился шорох, усиливающийся с каждой секундой. То были шаги большого числа приближающихся людей.

Вот донеслись и голоса от гробницы, и через две минуты мы различили маршевое размеренное топанье строевой колонны. Я глянул вниз. В долину опускались примерно двести арнаутов[14], атлетически сложенные, со зверскими лицами. Их вели алай-эмини и два капитана.

За ними шла орава башибузуков, рассыпающихся по всем кустам, они разыскивали невидимых обитателей долины. Затем следовала маленькая кавалькада офицеров: два алай-эмини, два бимбаши[15], один каймакам[16], несколько колагаси[17] и во главе всего отряда — длинный, тощий человек с чрезвычайно грубым лицом, в богатой, блещущей золотом униформе командира полка.

— Это миралай Омар Амед! — сказал Ифра голосом, проникнутым уважением.

— А кто этот штатский возле него? — спросил я.

Там, сбоку от полковника, скакал человек с чрезвычайно выразительными чертами лица. Я знаю, не должно сравнивать человека с каким-нибудь существом из животного царства, но ведь на самом деле есть определенные человеческие физиономии, непроизвольно напоминающие каких-нибудь зверей. Я видел лицо, в котором было что-то от обезьяны, от бульдога, от кошки. При определенном строении лица я тотчас думаю о быке, осле, сове, ласке, слоне, лисице или медведе. Независимо от того, френолог ли человек или физиономист, он заметит, что и манера держать тело, походка, манера выражения, весь образ действий такого человека обладают определенной долей сходства с поведением того животного, о котором напоминает его физиономия.

Лицо же этого человека имело в себе что-то от хищной птицы, точно как у ястреба-перепелятника.

— Это макредж — судья из Мосула, поверенный в делах мутасаррыфа, — отвечал болюк-эмини.

Что же нужно было этому макреджу здесь? Только я предался мыслям по этому поводу, как опять раздался орудийный залп и потом еще один. За ними последовали хаотичные вопли, визжание и стоны, и я услышал топот, как будто множество всадников приближались сюда галопом. Офицерская кавалькада остановилась как раз под моим наблюдательным пунктом.

— Что это было? — крикнул миралай.

— Два орудийных залпа! — ответил макредж.

— Крайне правильно! — насмешливо заметил полковник.

Офицеру вряд ли пришел бы такой ответ в голову! Но, Аллах, что это?

Арнауты, совсем недавно гордо маршировавшие мимо, возвращались в беспорядке, с воплями, они бежали, многие среди них были ранены, лица искажены ужасом.

— Стоять! — прогремел полковник. — Что происходит?

— Нас обстреляли картечью, алай-эмини и еще один капитан убиты, другой остался там лежать раненный.

— Покарай их Аллах! Стрелять в своих собственных солдат! Я всех их засеку до смерти. Насир-агаси[18], проскачи вперед и просвети этих псов!

Этот приказ был направлен одному из колагаси, адъютантов, находившихся в сопровождении полковника, тому самому, которого я застал врасплох у ручья у Баадри и которому я опять помог обрести свободу. Он пришпорил своего коня, но спустя незначительное время снова вернулся.

— Господин, это не наши, а езиды стреляли! Они сегодня ночью отняли пушки у нашего юзбаши.

Полковник грязно выругался.

— Этот мерзавец заплатит мне за все! Где он?

— В плену со всеми своими людьми.

— Значит, сдался без сопротивления?

В ярости он с такой силой вонзил своему коню шпоры в бока, что тот поднялся на дыбы. Потом полковник спросил:

— Где эти езиды, люди дьявола, эти гяуры[19] из гяуров? Я хотел захватить их, бить кнутом, убить, но ни одного не видно. Они исчезли? Их найдут. Но прежде верните мне орудия! Люди из Диярбакыра подошли, пусть они идут вперед, а эти собаки из Киркука — за ними!

Колагаси поскакал назад, и пехота из Диярбакыра сразу же пришла в движение. Полковник со своим штабом посторонился, и пехота зашагала мимо них. Дальше я ничего не видел — долина делала здесь поворот. Но не прошло и минуты, как опять загремел орудийный залп, затем второй, третий, четвертый… Потом все то, что уже было прежде, повторилось: живые и легко раненные бежали, оставив мертвецов и тяжело раненных на волю судьбы… Полковник двинул своего коня в их гущу, раздавая удары направо и налево саблей, повернутой плашмя.

— Стоять, вы, трусы! Стоять, а то я своею собственной рукой пошлю вас в джехенну! Агаси, драгунов сюда!

Адъютант заспешил прочь. Бежавших становилось все больше, и все больше башибузуков приносили сообщения, что они нашли все здания пустыми!

— Разрушить жилища, все сжечь дотла и разыскать следы! Я должен знать, куда делись эти неверные!

Вот и пришло мое время, если я вообще мог принести пользу.

— Халеф, если со мной случится что-нибудь плохое, убери этот белый платок. Это сигнал для Али-бея!

Сказав это, я выпрямился и сразу был замечен.

— А! — крикнул миралай. — А вот и один из них! Спускайся вниз, ты, сын собаки, я хочу задать тебе один вопрос!

Я кивнул и отошел назад.

— Халеф, ты запрешь за мною дверь, никого не впускай без моего позволения. Как только я крикну твое имя, открывай дверь!

Спустившись вместе с ним, я вышел из дома. Дверь закрылась за моей спиной. Офицеры сразу образовали около меня круг.

— Ты, червь, отвечай на мои вопросы, не то я велю тебя зарезать! — приказал мне полковник.

— Червь? — спросил я спокойно. — Возьми и прочти!

Он сверкнул на меня гневно глазами, но все-таки схватил подписанный величайшей рукой фирман. Увидев печать, он прижал пергамент ко лбу, но, правда, только слегка и презрительно, и пробежал текст глазами.

— Ты франк?

— Немси.

— Это одно и то же! Что ты тут делаешь?

— Я приехал изучать обычаи езидов, — ответил я, принимая важную бумагу у полковника.

— К чему это? Какое мне дело до этого? Ты был в Мосуле у мутасаррыфа?

— Да.

— У тебя есть его разрешение присутствовать здесь?

— Да, вот оно.

Я подал ему вторую бумагу, он прочел ее и вернул мне.

— Это все верно, но…

Он отошел; по ту сторону склона загремели пушечные выстрелы, одновременно мы услышали копыта галопирующих лошадей.

— Шайтан! Что это там вверху?

Этот вопрос наполовину был обращен ко мне, поэтому я ответил:

— Езиды. Ты окружен, сопротивление не имеет смысла.

Он приподнялся в седле.

— Пес! — рявкнул он на меня.

— Возьми обратно это слово, миралай! Скажешь это еще раз — и я уйду!

— Нет, ты останешься!

— Кто меня здесь удержит? Ты можешь задавать мне любые вопросы, но знай, я не привык подчиняться какому-то миралаю. Теперь ты знаешь, под чьей защитой я стою, а если и это не подействовало, я сумею защитить себя сам.

— A-a!

Он замахнулся, намереваясь меня ударить.

— Халеф!

Громко выкрикнув, я протиснулся между лошадьми, дверь открылась, и, едва я протолкнулся внутрь, в деревянную дверь с визгом вонзилась пистолетная пуля. Миралай стрелял в меня.

— Это в тебя, сиди! — озабоченно сказал Халеф.

— Идем наверх!

Поднимаясь по лестнице, мы услышали какофонию из криков и конского топота, а уже стоя наверху, успели увидеть исчезающий за поворотом долины драгунский арьергард. Чистейшее безумие — гнать их на орудия, которые можно было бы заставить замолчать простой атакой стрелков с горных склонов. Миралай еще не уяснил себе всю ситуацию, ему повезло в том, что Али-бей хотел сохранить людские жизни: ведь вверху около святилища и на тропах, начиная с середины горы, турки стояли так густо, что любая пуля, пущенная езидами, унесла бы с собою не одну жизнь.

Пушки снова загрохотали. Хорошо пристрелянные картечь и гранаты могут произвести ужасающее опустошение среди всадников, и это подтвердилось слишком скоро, поскольку вся нижняя часть долины покрылась отступающими всадниками, бегущими драгунами и лошадьми без наездников.

Миралай оцепенел от ярости и ужаса. К нему наконец пришло сознание того, что должно поступать иначе.

Он заметил меня — я смотрел вниз — и махнул мне рукой. Я приподнялся.

— Спустись, мне нужно тебя расспросить.

— И опять стрелять в меня?

— Я стрелял не в тебя.

— Ну ладно, тогда спрашивай, а я буду отвечать тебе сверху, ты будешь слышать мои ответы так же отчетливо, как если бы я был внизу. Но, — при этом я кивнул Халефу, он меня сразу понял, — видишь ли ты этого человека? Он мой слуга, у него в руке ружье, и он держит тебя на мушке. Если хоть один из вас направит на меня оружие, он тебя застрелит, миралай, и тогда я скажу то же самое, что и ты: «Стреляли не в тебя!»

Халеф встал на колено у самого края платформы и направил ружье на голову полковника. Тот переменился в лице, не знаю уж, из-за страха или злобы.

— Убери ружье! — крикнул он.

— Не уберу.

— Послушай, у меня здесь почти две тысячи солдат, я же тебя раскрошу!

— А у меня только один он, но я могу одним кивком отправить тебя за своими отцами!

— Месть моих солдат будет чудовищной!

— При этом многие из них погибнут, прежде чем им удастся проникнуть в дом. Кстати, долина оцеплена четырьмя тысячами воинов, которым проще простого за полчаса стереть тебя в порошок.

— Сколько, ты сказал?

— Четыре тысячи. Взгляни на холмы! Ты не видишь там головы? Вон спускается сюда мужчина, он машет своим тюрбанным платком, это, несомненно, посланник бея из Баадри, который будет вести с тобой переговоры. Предоставь ему надежное сопровождение и прими должным образом; от этого будет только польза!

— Меня не нужно поучать! Пусть только придут эти бунтовщики! Где все эти езиды?

— Давай я тебе расскажу! Али-бей, прослышав, что ты собираешься напасть на паломников, разослал своих гонцов вести наблюдение за войсками в Мосуле. Детей и женщин переправили в безопасное место, бей ничем не пытался тебе помешать, просто покинул долину и запер ее. Он далеко превосходит тебя по числу воинов и еще по тому, что касается территории. У него твоя артиллерия со всеми боеприпасами. Ты пропал, если не поведешь себя с его посланником дружеским образом!

— Благодарю тебя, франк! Сначала я переговорю с ним, а потом уже с тобой. У тебя паспорт и фирман мутасаррыфа, но ты все-таки действуешь вместе с их врагами. Ты предатель и не уйдешь от наказания!

Тут насир-агаси, адъютант, придвинул свою лошадь к полковнику и сказал ему несколько слов. Миралай указал на меня и спросил:

— Это был он?

— Да. Он не принадлежит к нашим врагам, а случайным образом их гость, к тому же спас мою жизнь.

— Хорошо, мы поговорим об этом потом. Теперь — к тому зданию!

Они поскакали к храму Солнца, спешились перед ним и вошли.

Между тем парламентер, прыгая с камня на камень и через ручьи, прибыл в долину и тоже зашел в храм. Выстрелов не последовало, царила тишина, нарушаемая только шагами солдат, которые из верхней части долины, где они чувствовали себя посрамленными, передвигались вниз.

Наверное, прошло больше получаса. Из здания опять появился парламентер, правда, его вели связанного. Миралай тоже появился у входа в здание, огляделся, увидел разложенный костер и указал на него. Подозвали десяток арнаутов, они взяли парламентера в кольцо и потащили к куче дров. Там несколько арнаутов его держали, другие вскинули ружья — готовился расстрел.

— Стойте! — крикнул я полковнику. — Что ты хочешь делать? Он посланник и, значит, личность неприкосновенная!

— Он такой же бунтовщик, как и ты. Сперва он, потом ты — теперь мы знаем, кто напал на артиллеристов!

Он кивнул, затрещали выстрелы, человек был убит. Тут произошло то, чего я никак не ожидал: сквозь ряды солдат проскользнул какой-то человек. Это был пир Камек. У костра, рядом с убитым, он опустился на колени.

— А, второй! — крикнул полковник и подошел к нему. — Поднимайся и отвечай мне!

Дальше я ничего не слышал, расстояние было слишком велико. Мне были видны только торжественные жесты пира и гневные — миралая. Потом я заметил: первый протянул руки к дровам, и спустя секунду взметнулся первый язычок пламени. Меня пронзила догадка. Великий Боже, так он говорил об этом, о такой жертве, такой каре, мести убийце своих сыновей и жены!

Его схватили и отбросили от костра, но уже было слишком поздно гасить пламя, которому давала пищу древесная смола. Меньше чем через минуту оно превратилось уже в яркую огненную свечу, поднимавшуюся высоко к небу.

Пир стоял, окруженный и удерживаемый десятком рук; миралай, казалось, хотел покинуть это место. Но вот он повернул обратно и подошел к священнику. Они поговорили, полковник — возбужденно, пир — с закрытыми глазами, спокойно. Внезапно он их широко раскрыл, сбросил двоих людей, сдерживающих его, и вцепился в полковника. С богатырской силой поднял его; два прыжка — и он уже перед костром, еще один — они исчезли в пламени, сомкнувшемся над ними. За завесой огня угадывалось еще какое-то движение, оба посвященных смерти в пламени костра боролись друг с другом: один — чтобы спасти свою жизнь, второй — чтобы, умирая, не отпустить врага.

Мне показалось, как будто при суровейшем зимнем морозе я рухнул в воду. Значит, именно поэтому был этот день важнейшим в его жизни, как он, священник, мне сказал! Да, пожалуй, день, когда покидают эту жизнь, в самом деле, важнейший в жизни. И эта чудовищная месть миралаю была тем последним словом, которое его рука должна была занести в ту книгу, где запечатлена кровавая история езидов, презираемых и преследуемых! И значит, этот огонь и был той стихией, в которой должно было быть погребено его тело и которому он хотел отдать свое платье?

Ужасно! Я закрыл глаза. Больше я ничего не мог видеть, не хотел знать. Я пошел вниз в комнату и улегся на подушки лицом к стене. Снаружи было некоторое время удивительно тихо, потом снова послышались выстрелы. Меня это не касалось. Если мне будет грозить опасность, Халеф меня наверняка предупредит. Перед глазами у меня стояла только картина: длинные белые волосы, черная развевающаяся борода и блестевшая золотом униформа исчезают в зловонном зное костра. Боже мой, как ценна, как бесконечно дорога человеческая жизнь, но все же, все же…

Так прошло довольно много времени; наконец стрельба прекратилась и я услышал на лестнице шаги. Вошел Халеф.

— Сиди, ты должен идти на крышу!

— Зачем?

— Тебя требует офицер.

Я встал и снова отправился наверх. Одного взгляда хватило мне, чтобы уяснить положение дел. Езиды уже не занимали возвышенность, они, скорее, постепенно спустились вниз. За каждым камнем, каждым деревом или кустом прятался езид, чтобы из этого безопасного положения посылать свои смертоносные пули. В нижней части долины они даже, прикрываясь орудиями, достигли подошвы горы и устроились в кустарнике у ручья. Не хватало малого: если бы орудия можно было поднять немножечко выше, они смогли бы несколькими залпами уничтожить всех турок.

Перед домом стоял насир-агаси.

— Господин, не хочешь ли ты еще раз с нами поговорить? — спросил он.

— А что вы можете мне сказать?

— Мы хотим послать к Али-бею человека, а так как миралай — пусть Аллах отправит его в рай — убил посланца езидов, то никто из нас не может идти. Сможешь ли ты это сделать?

— Да. Что мне им сказать?

— Каймакам тебе прикажет. Теперь он руководит всеми, он в том доме. Иди туда!

— Прикажет? Ваш каймакам не должен мне ничего приказывать. То, что я делаю, я делаю добровольно. Пускай каймакам придет и скажет мне то, что он должен мне сказать. Этот дом ждет его, но только его и, самое большее, еще одного человека. Кто сверх этого приблизится, того я велю застрелить.

— Кто кроме тебя еще в доме?

— Мой слуга и один хавас[20] мутасаррыфа, башибузук.

— Как его зовут?

— Болюк-эмини Ифра.

— Ифра? Со своим ослом?

— Да.

Я засмеялся.

— Так ты и есть тот чужеземец, который освободил арнаутских офицеров от тяжелого наказания и заслужил дружбу мутасаррыфа?

— Да, это я.

— Подожди немного, господин. Каймакам сейчас придет.

Мне пришлось на самом деле недолго ждать; из храма на той стороне выступил каймакам и подошел к моему дому. За ним шел макредж.

— Халеф, открой им и проводи в комнату. Затем ты снова закроешь дверь и вернешься сюда. Если хоть еще один незваный гость подойдет к дому, стреляй в него!

Я пошел вниз. В дом вошли двое мужчин. Оба были высокими чиновниками, но это меня не беспокоило, поэтому я принял их сдержанно и только кивнул им, чтобы они присели. Они устроились, и я спросил их без особой доброжелательности в голосе:

— Мой слуга вас впустил в дом. Он сообщил вам, как нужно меня называть?

— Нет.

— Меня здесь называют хаджи эмир Кара бен Немси. Кто вы — я знаю. Что вы можете мне сказать?

— Ты хаджи? — спросил макредж.

— Да.

— Значит, ты был в Мекке?

— Естественно. Видишь, на моей шее висит Коран и маленькая бутылочка с водой из Земзема?

— А мы думали, ты гяур…

— Вы пришли, чтобы это мне сказать?

— Нет. Мы просим тебя пойти с нашим поручением к Али-бею.

— Вы мне дадите надежное сопровождение?

— Да.

— Мне и моим слугам?

— Да.

— Что я должен ему сказать?

— Что ему следует сложить оружие, смириться перед мутасаррыфом и вернуться к былому послушанию.

— А потом? — спросил я, желая узнать, что они еще придумают.

— Тогда наказание, которое ему определит губернатор, будет милостивым, насколько это, конечно, возможно.

— Ты макредж Мосула, а этот человек — каймакам и командующий войсками. Он должен давать мне поручения, а отнюдь не ты.

— Я состою при нем как доверенное лицо мутасаррыфа. — Этот человек с ястребиной физиономией стукнул себя при этом сильно в грудь.

— У тебя есть письменная доверенность?

— Нет.

— Тогда ты стоишь так же мало, как и остальные.

— Каймакам свидетель, он подтвердит.

— Только письменная доверенность узаконивает твои права. Иди и принеси ее. Мутасаррыф Мосула допустит представлять его интересы лишь знающего человека.

— Ты меня хочешь оскорбить?

— Нет. Я хочу лишь сказать, что ты не офицер, ничего не понимаешь в военных делах и значит, здесь не посмеешь и рта раскрыть.

— Эмир, — крикнул он, метнув на меня разъяренный взгляд.

— Мне тебе надо доказать, что я прав? Вы здесь блокированы, так что никто из вас не уйдет, нужно только полчаса, а то и меньше, и вас — беспомощных — смешают с землей. И при таком положении дел я должен советовать бею сложить оружие? Да он примет меня за сумасшедшего. Миралай, да будет к нему Аллах милосерден и милостив, своей неосмотрительностью подвел к краю гибели полторы тысячи храбрых воинов. Каймакаму же выпадает теперь почетная задача вызволить их из этой беды, если ему это удастся, он поступит геройски, как хороший офицер. Но с помощью высокопарных слов, за которыми прячутся коварство и страх Каймакам не справится с этим. Я должен говорить только с ним. В военных делах решает только воин.

— И все же ты вынужден будешь выслушивать и меня!

— Интересно, почему?

— Здесь идет речь о делах, касающихся закона, а я макредж!

— Будь хоть кем хочешь! У тебя нет полномочий, и поэтому все с тобою ясно.

Этот человек был мне отвратителен, но мне и в голову не пришло бы высказать свои чувства, даже поведи он себя по-другому и не имей он вины за нынешние события. Почему вообще присоединился этот судья к экспедиции? Уж, наверное, только затем, чтобы после поражения езидов дать им почувствовать в рамках могущественного закона превосходство по силе турок-османов.

Я обращался теперь только к каймакаму.

— Что мне сказать бею, если он меня спросит, почему вы напали на Шейх-Ади?

— Мы хотели схватить двух убийц, к тому же потому, что езиды не платят регулярно хараджа[21].

— Он сильно удивится подобным причинам. Убийцу вы должны искать у вас самих, это он вам докажет, а харадж вы могли получить другим путем. А что мне сказать ему о твоих теперешних решениях?

— Скажи ему, пусть он мне пошлет человека, с кем я могу обговорить все условия, на которых я отступаю!

— А он меня спросит об основаниях твоих условий?

— Именем мутасаррыфа я требую вернуть наши орудия, денежную компенсацию за каждого мертвого или раненого, и еще я требую выплатить сумму — я ее еще определю — в качестве контрибуции, иначе мы все здесь подожжем.

— Аллах керим! Он дал тебе рот, очень хорошо умеющий требовать. Тебе не нужно больше ничего мне говорить, достаточно и этого, все остальное ты можешь передать Али-бею сам. Я сегодня иду к нему и сам принесу вам ответ либо пошлю гонца.

— Скажи ему еще, пусть он отпустит наших артиллеристов и компенсирует им за испытанный страх!

— Я сообщу ему и это, но я опасаюсь, он потребует также и от вас возмещения за это ваше неожиданное нападение. Теперь мне все ясно, я отправляюсь; хочу вас, правда, предупредить: если вы принесете вред Шейх-Ади, бей вас не пощадит.

Я поднялся. Он тоже вышел из комнаты. Я позвал Ифру и Халефа вниз седлать животных. Это не заняло много времени. Мы покинули дом и вскочили в седла.

— Ждите здесь, я скоро приеду!

После этого я сперва проехал немного вниз по долине, чтобы посмотреть на то, как поработали пушки. Последствия были ужасающими, картина смягчалась только тем, что езиды забрали раненых турок, чтобы оказать им помощь. Все выглядело бы иначе, если бы нападение туркам удалось! Я отвернулся, хотя победители обрадованно кричали мне что-то из окопов, взял Халефа и Ифру с собой и поскакал вверх по ручью, чтобы добраться до дороги на Баадри; я полагал, что именно там находится бей.

Проезжая мимо храма, я увидел стоящего перед ним каймакама со штабом. Он кивнул мне, и я подъехал к нему.

— Скажи шейху, что он должен заплатить за смерть миралая!

— Я полагаю, макредж Мосула прилагает огромные старания, чтобы выдвинуть побольше требований, и я думаю, что и бей потребует значительную сумму за убитого парламентера. Но я все равно передам ему твои слова.

— У тебя с собой башибузук?

— Как видишь!

— Кто тебе его дал?

— Мутасаррыф.

— Он тебе еще нужен?

— Да.

— Нам он тоже нужен.

— Тогда добудь приказ губернатора, предъяви его мне, и я отдам тебе башибузука.

Я поехал дальше, мимо меня шли одни мужчины, все с мрачными лицами. Руки некоторых тянулись к кинжалам, поэтому меня сопровождал насир-агаси — до тех пор, пока я не оказался в безопасности. Затем мы простились. Прощание было коротким, время торопило.

— Эфенди, мы увидимся снова? — спросил он.

— Все ведомо Аллаху, и это тоже. Нам же это неведомо.

— Ты мой спаситель, я тебя никогда не забуду и приношу тебе свою благодарность. На случай, если мы с тобой когда-нибудь увидимся, скажи мне, могу ли я служить тебе?

— Огради тебя Господь! Может быть, я тебя увижу снова уже как миралая, тогда пусть у тебя будет под началом лучший кисмет[22], чем у Омара Амеда.

Мы подали друг другу руки и расстались. Он тоже попался мне в такое время, когда я меньше всего думал о нем.

Буквально через несколько шагов, чуть выше, мы встретили за кустом первого езида, который осмелился настолько глубоко продвинуться в долину, что, начнись битва снова, он стрелял бы наверняка. Это был сын Селека, моего переводчика.

— Эмир, ты цел? — крикнул он, увидев меня, и вышел навстречу.

— Да. У тебя с собой книга пира Камека?

— Нет. Я спрятал ее в таком месте, где ей ничего не сделается.

— Но если бы тебя убили, она бы пропала!

— Нет, эфенди. Я сообщил нескольким верным людям, где она лежит, и они бы сказали тебе.

— Где бей?

— Вверху, на утесе. Оттуда лучше всего просматривается вся долина. Позволь, я проведу тебя туда!

Он повесил ружье через плечо и пошел вперед. Мы добрались до вершины, и было интересно видеть сверху все засады, где сидели, стояли, лежали и примостились на корточках езиды, готовые по знаку своего предводителя возобновить сражение. Отсюда было еще лучше видно, чем снизу, что турки давно проиграли бы, если бы им не удалось договориться с противником. Здесь я стоял с Али-беем, наблюдая пресловутые «звезды». Сейчас, всего лишь несколькими часами позже, было совершенно ясно, что эта маленькая секта, рискнувшая принять бой с войсками верховного правителя, стала победителем.

Мы скакали по левому склону дальше, пока не достигли скалы, немного выдававшейся над краем долины. Здесь со своим штабом, состоящим всего из трех босых езидов, сидел бей. Он обрадованно подошел ко мне.

— Благодарение Всемилостивому, что он сохранил тебя живым и здоровым! — сказал он сердечно. — Пришлось пережить что-нибудь неприятное?

— Нет, а то бы я подал тебе сигнал.

— Иди сюда!

Я спешился и последовал за ним на скалу. Оттуда открывался хороший вид на святилище, дом бея, орудийную батарею за укреплениями и оба спуска в долину.

— Видишь белое пятно на моем доме? — спросил он.

— Да, это шаль.

— Если бы она исчезла, по моему знаку пять сотен моих людей под прикрытием пушек, которые сдерживали врага, штурмовали бы долину.

— Благодарю тебя, бей. Со мной ничего не случилось, разве только что миралай один раз выстрелил в меня, впрочем, он промахнулся.

— За это он заплатит.

— Он уже заплатил за это.

Я подробно рассказал ему, что произошло, и также сообщил ему то, что сказал мне, прощаясь, пир. Бей слушал внимательно и взволнованно. После завершения моего рассказа он сказал лишь: «Он был героем».

Затем он погрузился в глубокое раздумье. Через некоторое время он как бы пробудился и переспросил:

— Что ты сказал?.. Они убили моего гонца?

— Да, они его казнили, расстреляли.

— Кто отдал этот приказ?

— Кто же еще, как не миралай.

— О, если бы он еще был жив! — сказал он.

— У меня было предчувствие, что с ним что-нибудь произойдет.

— Я ему говорил, что снова прикажу атаковать, если он не вернется через полчаса. Я отомщу за него. Сейчас дам сигнал подготовиться к серьезной битве.

— Подожди, мне ведь еще нужно с тобой поговорить. Каймакам, который сейчас командует, послал меня к тебе.

Я поведал ему о моей беседе с полковником, лейтенантом и макреджем. При упоминании последнего бей мрачно сдвинул брови, но выслушал меня спокойно до конца.

— Итак, этот макредж снова здесь! О, теперь я знаю, кому мы всем этим обязаны. Он страшнейший враг езидов, он ненавидит их, он вампир, кровосос, он же и представил то убийство таким образом, что это дало основание для нападения и вымогательства контрибуции. Но моя миссия отправилась в Стамбул и пойдет там к Анатоли кади аскери[23], верховному судье, чтобы передать ему письмо, которое мне написал пир Камек. Они оба хорошо знали друг друга, и пир долгое время был его гостем. Так что он умеет отличать ложь от правды и поможет нам.

— Всем сердцем желаю тебе этого. Но кого ты пошлешь к каймакаму? Здесь нужен очень способный человек, иначе в два счета обведут вокруг пальца.

— Кого я пошлю, спрашиваешь ты? Никого я не пошлю, ни одного человека. С ним говорить буду я сам. Я командир над своими людьми, он — предводитель своих, и только мы должны все решить. Но я все-таки победитель, а он побежденный, так что пусть он ко мне идет!

— Вот это дело!

— Я буду ожидать его здесь. Обещай ему беспрепятственное продвижение по нашей местности, но, правда, если через тридцать минут он не явится сюда, я велю начать обстрел, причем стрелять до тех пор, пока ни одного турка не будет в живых.

Он подозвал своих адъютантов и переговорил с ними, после чего двое из них удалились. Один из них взял белый платок, снял свое оружие и пошел вниз — той же тропой, по которой я только что поднимался; другой пошел по краю холма и потом вниз направо к месту, где стояли пушки.

Затем Али-бей отдал приказ нескольким езидам, дежурившим неподалеку, соорудить для нас палатку. В то время как они выполняли его поручение, я заметил, что укрепления внизу разбираются. Сквозь возникшую брешь вперед вдоль ручья к езидам протаскивали пушки, которые укрепили у подножия горы. Там было много разных обломков скал, которые вместе со срубленными на скорую руку деревьями образовали новое укрепление.

Через двадцать минут после ухода езидов приехал каймакам в сопровождении трех турецких солдат. Сбоку от него скакал макредж. Это было крайне неумно с его стороны, что можно было легко понять по ироничным взглядам бея, которые он бросал на макреджа.

Все вошли в только что сооруженную палатку и опустились на ковер. Гостей принимал я. Трое солдат остались стоять перед палаткой, двое других вошли в нее.

— Салам! — это было первое слово каймакама.

Макредж не поздоровался. Как начальник, он ожидал, что первым его поприветствует бей идолопоклонников. Тот же не обратил внимания на макреджа, не ответил на приветствие полковника, лишь указал на ковер и сказал:

— Каймакам, ты можешь сесть!

Исполненный достоинства, последний занял свое место, а макредж уселся сбоку от него.

— Ты нас попросил к тебе прийти, — начал офицер. — Почему же ты сам не отправился к нам?

— Ты ошибаешься! — отвечал Али-бей с серьезным видом. — Я тебя ни о чем не просил, а только поставил в известность, что я перебью картечью всех турок, если ты не явишься. Разве это похоже на просьбу? Дальше ты спрашиваешь, почему я к тебе не пришел. Если я направлюсь из Шейх-Ади в Мосул, то сам посещу тебя и не буду требовать, чтобы ты ко мне приходил. Ты же пришел из Мосула в Шейх-Ади и, должно быть, знаешь законы вежливости, которые повелевают самому тебе приходить ко мне. Впрочем, твой вопрос побуждает меня разъяснить тебе обстановку, при которой мы будем с тобой общаться. Ты являешься слугой, чиновником большого господина мутасаррыфа. Ты офицер, который может при благоприятном стечении обстоятельств командовать полком; я же, напротив, свободный князь курдов и командир всех моих воинов. Поэтому не думай, что твой чин выше, чем мой.

— Я не слуга…

— Молчи. Я привык, чтобы меня слушали и не мешали мне закончить речь. Запомни это, каймакам. Ты вторгся в мою область, не имея никаких прав на это и не предупредив заранее, как вор, как вооруженный грабитель. Грабителя я ловлю и убиваю по своему усмотрению. Но, поскольку ты слуга большого господина мутасаррыфа, я хочу, прежде чем это сделать, мирно с тобой переговорить. То, что ты и твои люди еще живы, объясняется тем, что я мягок и снисходителен. А теперь скажи, кто к кому должен приходить: ты или я?

Каймакам сделал удивленное лицо, ибо он никак не ожидал таких слов. Он раздумывал, что можно ответить, но тут макредж, ястребиная физиономия которого дергалась от ярости, взял слово:

— Али-бей, как ты смеешь! Ты называешь нас ворами и убийцами. Нас! И забываешь при этом, что мы здесь сидим в качестве представителей падишаха и генерал-губернатора! Поберегись, иначе ты об этом пожалеешь!

Бей спокойно повернулся к офицеру.

— Полковник, кто этот сумасшедший?

Каймакам сделал испуганный жест.

— Укороти свой язык, Али-бей! Этот эфенди занимает пост макреджа в Мосуле.

— Ты шутишь! Настоящий макредж должен владеть своими чувствами и разумом. Макредж из Мосула подговорил мутасаррыфа к военному походу против меня, поэтому он бы никогда, если он не сумасшедший, не посмел прийти ко мне, ведь он должен знать, что его ожидает!

— Я не шучу! Он в самом деле макредж.

— Вижу, что ты не бредишь и не пьян, поэтому я тебе верю. Правда, учти, я требовал к себе только тебя одного!

— Он пошел со мной как представитель и посланник мутасаррыфа.

— Это возможно, поскольку это ты мне говоришь, но можешь ли ты это мне доказать?

— Я говорю, а следовательно, доказываю это!

— Здесь это не считается. Я доверяю тебе, но любой другой, который придет ко мне в такой или подобной ситуации, должен уметь доказать, что у него есть право и задание вести со мной переговоры. Иначе он подвергается опасности, что я с ним поступлю так же, как вы обошлись с моим первым посланцем.

— Макредж никогда не подвергается такой опасности!

— Я докажу тебе обратное.

Он хлопнул в ладони, тотчас же вошел езид, приведший каймакама.

— Ты обещал каймакаму надежную охрану?

— Да, господин.

— Кому еще?

— Больше никому.

— И тем троим солдатам, там, снаружи, тоже нет?

— Нет, и макреджу тоже.

— Этих троих увести, они пленные, и этого человека, выдающего себя за макреджа Мосула, возьми тоже с собой. Он виноват во всем, в том числе и в убийстве моего парламентера.

— Я протестую! — крикнул каймакам.

— Я сумею защититься и отомстить, — пригрозил макредж и вытащил кинжал, торчащий из-за пояса.

В тот же миг Али-бей вскочил и с такой силой впечатал ему кулак в лицо, что он свалился на спину.

— Пес, ты смеешь в моей же палатке обращать против меня оружие! Прочь, увести его!

— Стойте! — повелительно сказал каймакам. — Мы пришли договориться, с нами ничего не должно произойти!

— Мой посланец также был у вас для переговоров, тем не менее вы его убили, казнили как предателя. Увести этого человека!

Езид, присутствующий в палатке, схватил и увел макреджа.

— Тогда и я уйду! — пригрозил каймакам.

— Иди. Ты целым доберешься до своих воинов, но, прежде чем ты к ним придешь, многие из них будут убиты. Эмир Кара бен Немси выйдет на скалу и поднимет правую руку в знак того, что должна начаться канонада.

— Постой! — быстро повернулся ко мне каймакам. — Вы не смеете стрелять.

— Почему же не смеем? — спросил Али-бей.

— Это было бы убийством: мы ведь не можем защититься.

— Это не было бы убийством, а только наказанием и расплатой. Вы хотели на нас напасть, когда мы и понятия не имели о ваших планах; вы пришли с саблями, ружьями и пушками, чтобы нас перебить, перестрелять. А когда ваши жизни в наших руках, когда мы вас встретили как подобает, вы говорите, что тот, кто выстрелит, будет убийцей! Каймакам, не заставляй меня смеяться над тобой.

— Ты освободишь макреджа!

— Он должен расплатиться за убийство парламентера.

— Ты его убьешь?

— Может быть. Здесь решает то обстоятельство, насколько мы поймем друг друга.

— Что ты требуешь от меня?

— Я готов выслушать твои уступки.

— Уступки? Мы пришли сюда, чтобы ставить требования!

— Я тебя уже раз попросил, не будь смешным! Скажи мне сначала, почему вы на нас напали?

— Среди вас есть убийца.

— Я знаю, что ты имеешь в виду, но я тебе скажу кое-что: ты дезинформирован — не двое наших убили одного вашего, а совсем наоборот: трое ваших — двоих наших. Я заранее позаботился о доказательствах — скоро староста местечка, где все это произошло, прибудет сюда вместе с членами семей убитых.

— Ну, это другое дело!

— То же самое, только макредж его исказил. Ему не придется больше этого делать. Но даже если бы было так, как ты говоришь, все равно это вовсе не повод, чтобы нападать на нашу область.

— У нас еще есть второе основание.

— Какое же?

— Вы не заплатили харадж.

— Мы заплатили. А что ты вообще называешь хараджем? Мы свободные курды, что мы платим, то мы платим добровольно. Мы заплатили подушную подать, которую каждый немусульманин должен внести, чтобы освободиться от военной службы. Однако вы хотите еще и харадж, а это есть не что иное, как уже уплаченная подушная подать! Но даже если вы были правы и мы должны были бы мутасаррыфу один налог, разве этого достаточно для того, чтобы на нас нападать? Разве может он нападать в этом случае на Шейх-Ади, где сейчас находятся тысячи людей, не имеющих никакого отношения к Мосулу и соответственно ничего ему не должных? Каймакам, мы с тобой оба знаем, чего, собственно, от нас хочет губернатор: денег и трофеев. Ему не удалось ограбить нас, поэтому не будем больше говорить о его «основаниях». Ты и не юрист, и не сборщик налогов, поэтому я могу обсуждать с тобой только то, что касается твоего военного задания. Говори, а я послушаю.

— Я должен потребовать от тебя уплаты хараджа и выдачи убийц, в противном случае по приказу мутасаррыфа обязан разрушить Шейх-Ади и все поселки езидов и убивать каждого, кто только окажет сопротивление.

— И все забрать, что только имеется у езидов?

— Все!

— Так звучит приказ губернатора?

— Именно так.

— И ты его исполнишь?

— Насколько возможно!

— Исполняй же!

Али-бей поднялся со стула, давая понять, что переговоры закончены. Каймакам сделал движение, желая удержать его на месте.

— Что ты хочешь сделать, бей?

— Ты хочешь разрушить деревни езидов и ограбить жителей, я же, глава езидов, сумею защитить моих подданных. Вы, не предупредив, вторглись ко мне, оправдывая это лживыми причинами, вы хотите жечь и палить, грабить и убивать, вы позволили убить моего посланца. Все это деяния, направленные против прав народов. Из этого следует, что я не могу вас рассматривать как воинов, вы — грабители. А грабителей просто пристреливают на месте. Ясно? Возвращайся к своим! Пока что ты под моей защитой, а скоро окажешься вне закона.

Он вышел из палатки и поднял руку. Артиллеристы, должно быть, заждались этого знака. Тут же прогремел пушечный залп, потом еще один.

— Господин, что ты творишь? — кричал каймакам. — Ты нарушаешь перемирие, пока я еще у тебя здесь!

— Разве мы заключили перемирие? Разве я не сказал тебе, что у нас все ясно друг с другом? Слышишь? Это картечь, а это гранаты, те же самые выстрелы, которые предназначались нам. Теперь все это для вас. Аллах свершил свой суд. Он наказывает грешников тем же самым, чем те согрешили. Ты слышишь крики своих людей. Иди к ним и прикажи разрушить наши деревни!

Третий и четвертый выстрелы произвели необычайный эффект. Это можно было понять по дикому вою, раздавшемуся из долины.

— Остановись, Али-бей! Дай знак прекратить огонь, чтобы мы смогли вести дальнейшие переговоры!

— Ты знаешь приказ мутасаррыфа, я — свой долг. Все решено!

— Мутасаррыф отдавал свои приказы миралаю, не мне, и это мой долг не дать перестрелять моих людей, когда они беззащитны. Я должен попытаться их спасти.

— Если ты хочешь, то я готов возобновить переговоры.

Али-бей развернул чалму и махнул полотном, потом снова зашел в палатку.

— Что ты требуешь от меня? — спросил каймакам.

Бей задумчиво поглядел в землю, затем ответил:

— Не на тебя я гневаюсь, поэтому я тебя пощажу, но, впрочем, любое окончательное соглашение, к которому мы могли бы прийти, было бы гибельно для тебя, потому что мои условия для вас больше чем неблагоприятны. Исходя из этого, я буду договариваться лишь с мутасаррыфом, ты же свободен от ответственности.

— Благодарю тебя, бей!

Каймакам оказался весьма неплохим человеком. Он был рад, что этому делу придали такое направление, и поэтому его благодарность исходила от чистого сердца.

— Условие, естественно, есть, — продолжил Али-бей.

— Какое же?

— Ты рассматриваешь себя и свои войска как военнопленных и остаешься с ними в Шейх-Ади, пока я не заключу соглашение с мутасаррыфом.

— На это я пойду, ибо сумею за это ответить. Во всем виноват миралай, он действовал слишком неосторожно.

— Значит, ты сдаешь оружие?

— Это позор для нас!

— Имеете ли вы право как военнопленные держать при себе оружие?

— Я признаю себя военнопленным только в том отношении, что я остаюсь в Шейх-Ади и не пытаюсь вырваться с боем отсюда, пока не узнаю, как распорядится мутасаррыф.

— Прорыв привел бы вас к гибели, он уничтожил бы все.

— Бей, я хочу быть до конца честным и признаю, что наше положение очень плохое, но разве ты не знаешь, на что способна тысяча человек, доведенных до отчаяния?

— Я знаю. Тем не менее ни один из вас не прорвется.

— Но и не один из вас падет в бою! И учти, у мутасаррыфа в распоряжении еще линейный и драгунский полки, большая часть которых осталась в Мосуле. Прибавь к этому помощь, которую он может получить из Киркука и Диярбакыра, из Сулимании и других гарнизонов. Прибавь артиллерию — и ты признаешь, что хоть ты и господин в этой ситуации, но недолго им останешься.

— Следует ли мне отказаться от победы, не пользоваться ею лишь потому, что позднее меня могут разбить? Пусть мутасаррыф приходит со своими полками, я дам ему знать, что это будет стоить вам жизни, в случае если он меня еще раз атакует. А если у него в распоряжении есть еще силы, то я тоже могу этим похвалиться. Ты знаешь, что достаточно одного моего знака, чтобы поднять против мутасаррыфа такой смелый народ, как курды. Но я люблю мир, война мне претит. И хотя я собрал здесь езидов из всего Курдистана и граничащих провинций и мог бы поднять факел восстания, я этого не делаю. Я хочу пока оставить тебе и твоим воинам оружие, но я обещал одному моему союзнику пушки.

— Кто этот союзник?

— Ни один езид не предаст друга. Итак, ты сохраняешь свое оружие, но отдаешь все боеприпасы, и за это я тебе обещаю позаботиться о провианте, который тебе необходим.

— Если я отдам боеприпасы, это все равно как если бы у тебя было мое оружие!

Али-бей улыбнулся.

— Ладно, оставь у себя и боеприпасы, но я тебе скажу лишь одно: когда твои люди проголодаются и ты у меня попросишь пищу, я буду ее менять лишь на ружья и пистолеты, сабли и коней. Значит, поэтому вы и не военнопленные, мы просто заключаем с вами перемирие.

— Вот как? На это я могу пойти.

— Как видишь, я снисходителен. Теперь выслушай мои условия. Вы останетесь в долине Шейх-Ади без связи с внешним миром, воздерживаясь от любых военных действий против меня, вы уважаете наши святыни и наши дома. В святыни вы не должны входить, в дома же — только с моего разрешения. Перемирие продлится, пока вы не получите приказа от мутасаррыфа. Но этот приказ вам отдадут лишь в моем присутствии, любая попытка бегства, даже одного человека, любое действие, противоречащее нашей договоренности, сразу же отменяет перемирие. Вы должны сохранить ваше теперешнее положение, а я — мое. За это я тебе обещаю воздерживаться от любых военных действий до указанного момента. Ты согласен?

После короткого размышления и нескольких несущественных дополнений и замечаний каймакам принял условия. Он с пылом ходатайствовал за макреджа и требовал его выдачи, но Али-бей остался непоколебим. Принесли бумагу, я набросал договор, который оба подписали. После этого офицер возвратился в долину, причем ему разрешили захватить с собой тех троих солдат.

Теперь Пали, гонец бея, ждал приказаний своего начальника.

— Ты не напишешь письмо мутасаррыфу? — спросил меня бей.

— Напишу. Только что ты ему хочешь сообщить?

— Теперешнее положение его войск. После скажи ему, что я желаю вести с ним переговоры, что ожидаю его здесь или же могу встретиться с ним в Джерайе. Встреча состоится послезавтра в первой половине дня. Можешь так написать?

— Да.

Несколько минут спустя я сидел в палатке и писал письмо губернатору, который наверняка при чтении не будет иметь ни малейшего представления, что оно составлено его протеже. Писал я, держа бумагу на колене, справа налево. Не прошло и получаса, как лошадь, несшая Пали, умчалась в сторону Баадри.

Езидский праздник был неожиданным образом расстроен, но никто по этому поводу особо не сожалел, все радовались, что удалось отвести несчастье, грозившее людям в Шейх-Ади.

— Во что теперь превратится праздник? — спросил я Али-бея. — Османы будут еще несколько дней там, внизу, а езиды так долго не захотят знать.

— Я устрою им праздник больший, чем они ожидают, — ответил он. — Ты еще помнишь дорогу в долину? Скачи туда и приведи Шейх-хана и шейхов с кавалли. Мы посмотрим, нельзя ли найти останки пира Камека, чтобы похоронить их в долине Идиз.

Двигаясь вниз по холму, мы имели возможность созерцать несколько странную, но полную жизни картину. Тысячи детей и женщин обосновались там, внизу. Тут же паслись лошади. Люди говорили тихо, чтобы не выдать свое присутствие. Около воза сидел Мир Шейх-хан со своими священнослужителями.

— Святилище сохранилось? — таков был первый вопрос, заданный ханом.

— Все в полной сохранности.

— Была слышна стрельба. Много ли пролилось крови?

— Пострадали только турки. Из наших погибли двое, но не в сражении.

— Кто они?

— Саррадж[24] Хефи из Баазони и…

— Хефи из Баазони? Такой набожный, усердный и смелый человек. Погиб не в сражении? Как же это случилось?

— Бей послал его парламентером к туркам, и они его расстреляли. Я был при этом и ничего не мог сделать.

Священники склонили головы, сложили руки и молчали некоторое время. Только Мир Шейх-хан сказал глубоким и серьезным голосом:

— Он прошел превращение. Солнце не будет больше светить ему здесь, но он гуляет под лучами высшего солнца в той стране, в которую и мы попадем. Там нет ни смерти, ни могил, ни воли, ни бед, там вечный свет и наслаждение, — он с Богом!

Было трогательно наблюдать, как смиренно приняли они весть о смерти друга, не проронив ни одного плохого слова в адрес убийц. Эти священники хоть и горевали, но искренне поздравляли покойника с превращением.

— А кто другой? — спросил Хан.

— Тебя это сильно опечалит.

— Настоящий мужчина не должен испытывать ужаса перед смертью, ибо смерть — друг всем людям, конец греха и начало блаженства. Так кто это?

— Пир Камек.

Тем не менее они все содрогнулись, как от внезапной боли, но ни один не проронил ни слова. И теперь первым заговорил Мир Шейх-хан:

— Святой превращен. Этого возжелал Бог! Расскажи нам о его смерти.

Я сообщил им все, что я видел, со всеми возможными подробностями. Глубоко потрясенные, они выслушали меня, и после этого хан попросил: «Братья, давайте помянем его!»

Они опять низко опустили головы. Молились ли они? Не знаю, я заметил только, что у некоторых в глазах стояли слезы…

Только спустя длительное время их благоговение уступило место обычному настроению, так что я опять мог с ними говорить.

— Меня, кстати, послал Али-бей с заданием привести вас к нему. Он хочет попытаться найти останки святого, чтобы сегодня уже их похоронить.

— Да, эта задача очень важна. Останки пира не должны лежать там же, где кости миралая!

— Я опасаюсь, что мы найдем лишь пепел.

— Все равно. Давайте поспешим!

Мы — вместе со священниками и кавалли — отправились обратно в долину. Факиры же остались для присмотра за долиной Идиз. Когда мы прибыли к палатке бея, расположенной выше над долиной, тот разговаривал с человеком, которого он посылал с вопросом к каймакаму, не разрешат ли турки езидским священникам обследовать кострище. Офицер ответил утвердительно, поставив только условие, чтобы они не имели при себе оружия.

Я спросил, можно ли мне присоединиться, и незамедлительно получил согласие. Чуть-чуть не забыли взять с собой самое главное: сосуд, который примет в себя останки святого. Когда бея спросили по этому поводу, то он дал понять, что думал и на этот счет.

— Мир Шейх-хан, ты ведь знаешь, что знаменитый горшечник Рассат из Баазони сделал моему отцу Хусейну-бею урну, которая должна была принять его прах, когда уже будет пора удалить останки из могилы, чтобы не осквернить их, не смешать с пылью рассыпающегося гроба. Эта урна — настоящий шедевр знаменитого горшечника и, пожалуй, достойна принять в себя святой прах. Она стоит в моем доме в Баадри, и я уже послал за нею гонцов, которые принесут ее раньше, чем вы обследуете кострище.

Это объяснение все решило, и, таким образом, вся процессия пустилась в путь. Мы прошли мимо батареи и достигли того места, где святой принес и себя, и своего кровного врага в жертву. Мы увидели громадную кучу пепла с торчащими концами несгоревших бревен. Перед ней лежал расстрелянный парламентер. Огонь костра опалил его одежды, но пощадил тело. Нам пришлось выполнить достаточно неприятную работу — отнести его тело в сторону от костра.

Пепел остыл. В домах, стоящих поблизости, мы взяли необходимые инструменты и начали осторожно, дюйм за дюймом, устранять верхний слой пепла. Это делалось очень тщательно, прошло много времени, пока не прибыл на муле езид с урной. Формой она походила на опрокинутый абажур, совсем как у наших светильников. На ней находилась крышка, увенчанная сверху изображением солнца. В этом сосуде были также выжжены несколько слов на языке курманджи и какое-то изображение.

Мне казалось невозможным выделить останки святого из горы пепла, но, впрочем, мои опасения были напрасны. Когда убрали большую часть пепла и уже почти вплотную приблизились к земле, то обнаружили две бесформенные глыбы. На них и направили все свое внимание священники. Им что-то было непонятно, и Мир Шейх-хан кивком подозвал меня к себе.

Это была совсем не легкая задача, точно изучить эти предметы. При этом нужно было прикрывать рот и нос. На самом деле то были два трупа, наполовину обуглившиеся и уменьшившиеся в росте на треть.

— Вот и покойники, — сказал я.

— Но кто из них кто?

— Ищите священника.

Мне хотелось посмотреть, насколько проницательны эти люди. Они очень старались разрешить этот кажущийся им сложным, но, на мой взгляд, достаточно легкий вопрос.

— Их невозможно различить, — сказал вконец растерявшийся хан. — Нам нужно либо отказаться от оказания должной почести праху священника, либо мы вынуждены прах обоих положить в урну. Прах друга и врага, святого и нечестивого. Или ты предложишь что-нибудь получше, эмир Кара бен Немси?

— Предложу.

— Что?

— Положить в урну останки только одного пира.

— Ты же ведь слышал, что мы не можем отличить их от останков миралая!

— Но ведь это совсем не трудно! Вот это тело святого, а то — тело турка.

— Откуда ты это узнал? Какие у тебя доказательства?

— Доказательства неопровержимые. Пир не имел при себе никакого оружия, на миралае же была сабля, кинжал и два пистолета. Вы видите пистолетные стволы и лезвие ножа? А вот из-под тела выглядывает острие сабли. Следовательно, это был миралай.

Езиды удивились: как им в голову не пришла столь простая мысль. Они поддержали мои выводы и принялись за дело: переносить останки пира в урну.

Тем временем каймакам с несколькими офицерами стоял рядом и наблюдал. Ему оставили труп его начальника, а мы отправились обратно на холм. Там бей попросил у хана дать указания относительно ритуала погребения.

— Нам придется провести его завтра, — отвечал хан.

— Почему?

— Пир Камек был самым набожным и мудрым человеком среди всех езидов. Его надо похоронить должным образом. Я распоряжусь, чтобы ему соорудили гробницу в долине Идиз. Все это будет готово не раньше завтрашнего утра.

— Тогда тебе не обойтись без каменщиков и плотников?

— Нет. Это будет простое сооружение из скальных глыб, не требующее раствора. Каждый мужчина, каждая женщина и каждый ребенок должны принести по своим силам камень для постройки, так чтобы каждый из собравшихся паломников смог поучаствовать в строительстве подобающего памятника.

— Но мне нужны воины для охраны, — возразил Али-бей.

— Они будут меняться, и у тебя будет всегда достаточно людей в распоряжении. Давай посоветуемся, каким мы все-таки сделаем это сооружение…

Меня это уже не касалось, и я пошел навестить моего переводчика, который должен был дать мне манускрипт покойного. Он держал его внутри полого ствола чинары, мы расположились вблизи него, и я мог беспрепятственно предаться своим филологическим упражнениям.

Так прошел день. Один за другим зажглись сторожевые огни на возвышенностях, окружающих долину Шейх-Ади. Турки никак не смогли бы уйти, даже если бы каймакам попытался использовать эту ночь для прорыва вопреки своему обещанию. Ночь прошла без происшествий, а утром возвратился Пали. Скорость и выносливость его хорошего коня значительно укоротили дорогу между Шейх-Ади и Мосулом, заставляя верить, что дорога эта не так уж и велика. Я провел ночь в палатке бея и на рассвете еще находился там, когда в нее вошел посланец.

— Ты встречался с мутасаррыфом? — спросил его Али.

— Да, господин, поздно вечером.

— Что он сказал?

— Сначала он впал в ярость и хотел засечь меня до смерти. После этого он послал за офицерами и за своими советниками, долго с ними совещался. Только потом мне разрешили возвратиться в палатку.

— Так ты не присутствовал на совещании?

— Нет.

— Что же за ответ он дал тебе?

— Он ответил письмом к тебе.

— Дай его мне!

Пали вытащил послание, запечатанное печатью наместника, Али-бей открыл большой конверт и взглянул внутрь. В нем лежало послание и еще маленькое письмо. Он показал мне и то и другое.

— Прочти их, эмир! Мне крайне важно узнать, что решил мутасаррыф.

Меньшее по размеру письмо, составленное писцом наместника, было подписано последним. Наместник обещал быть следующим утром в Джерайе с десятью охранниками и ставил условие, чтобы такое же число людей сопровождало и Али-бея. Он надеялся на мирное разрешение конфликта и просил передать каймакаму вложенный в конверт письменный приказ, который заключал очень миролюбивое указание: до дальнейших приказов прекратить любые военные действия, пощадить Шейх-Ади и обращаться с езидами как с друзьями. Затем следовало примечание — прочесть и соблюсти приказ со всей точностью.

Али-бей кивнул, удовлетворенный.

После маленькой паузы глава езидов выразил все обуревавшие его чувства.

— Мы победили и при этом проучили мутасаррыфа. Он долго не забудет это, понимаешь ли ты, эмир? Каймакам должен получить письмо, а утром я уже буду в Джерайе.

— Зачем давать знать об этом каймакаму?

— Так нужно, ведь приказ направлен ему.

— Но это совершенно излишне, он же уже обещал исполнить то, что ему здесь повелят.

— Он это сделает уж совсем точно, если узнает, что такова и воля мутасаррыфа.

— Я должен тебе признаться: этот письменный приказ будит во мне подозрение.

— Почему?

— Потому что он излишен. И как странно звучат последние слова, что каймакам должен прочитать приказ… со всей точностью.

— Это должно только убедить нас в добрых намерениях мутасаррыфа и побудить каймакама к совершенному послушанию.

— Но это же само собой разумеется, и именно потому мне кажется, что приказ более чем излишен.

— Это письмо не принадлежит мне, губернатор доверился моей честности, и каймакам получит письмо.

Получилось так, как будто само провидение благоволило этому намерению бея, ибо тут же в палатку вошел езид и доложил ему.

— Господин, снизу, от долины, к нам скачет всадник.

Мы вышли и спустя короткое время узнали в приближавшемся человеке каймакама, который проскакал к нам без всякого сопровождения.

— Приветствую тебя! — сказал, спешившись, каймакам, сначала обратясь к бею, затем ко мне.

— Добро пожаловать! — отвечал Али. — Что привело тебя ко мне?

— Нужда моих воинов, у которых нет и куска хлеба. Это было произнесено без долгого вступления и обрамляющих слов. Али улыбнулся.

— Я ожидал этого. Но ты же помнишь, что я обещал дать хлеб только в обмен за оружие.

— Да, ты говорил так, но, быть может, ты все-таки возьмешь деньги?

— Бей езидов не отступается от однажды сказанного. Тебе нужна пища, а мне нужны оружие и боеприпасы. Мы обменяемся и так принесем себе обоюдную пользу.

— Ты забываешь, что мне самому нужны оружие и боеприпасы.

— А ты забываешь, что и мне необходим хлеб. У меня здесь собраны многие тысячи езидов, и все они хотят есть и пить. А для чего тебе нужно оружие? Разве мы не друзья?

— Только до окончания перемирия.

— Да нет, может быть, и на более долгий срок. Эмир, я прошу тебя прочитать ему письмо губернатора!

— От него пришло письмо? — быстро спросил офицер.

— Да, я посылал гонца, он только что вернулся. Читай, эмир!

Я прочел письмо, которое еще держал в руках. Мне показалось, что я заметил некоторое разочарование на лице каймакама.

— Так, значит, между нами наступает мир?

— Да, — отвечал бей. — И ты будешь относиться к нам по-дружески. Как тебе особо повелевает мутасаррыф.

— Особо?

Он приложил к этому письмо, и я должен отдать его тебе.

— Письмо? Мне? — воскликнул офицер. — Где оно?

— Оно у эмира. Дай ему письмо!

Я уже хотел протянуть письмо, но суетливость каймакама заставила меня изменить решение.

— Позволь мне прочитать его!

Я прочитал, правда, только до последнего примечания, возбудившего во мне подозрения. Но он спросил:

— Это все? Дальше ничего не написано?

— Еще две строки. Слушай!

Я дочитал до конца и, читая, встал вполоборота к каймакаму, чтобы видеть его лицо. Только на одну секунду раскрылись его глаза больше, чем обычно, но уже по одному этому я с уверенностью мог определить, что это предложение содержало еще какой-то нам непонятный намек.

— Это письмо принадлежит мне. Покажи его, дай!

Произнося эти слова, он так быстро рванулся ко мне, что я едва успел отвести руку в сторону.

— К чему такая поспешность, каймакам? — спросил я его, поворачиваясь к нему. — Разве в этих строках присутствует что-то настолько важное, что заставило тебя потерять самообладание?

— Ничего, здесь совсем нет ничего важного, но все-таки это письмо мое!

— Мутасаррыф послал его бею, и от него зависит, отдать письмо тебе или только ознакомить с содержанием.

— Но разве я тебе не сказал, что письмо полагается получить мне?

— Так как тебе это письмо столь важно, несмотря на то, что содержание ты уже знаешь, то, я думаю, мутасаррыф разрешит мне еще раз хорошенько разглядеть бумагу?

Мои подозрения еще больше укрепились. Более того, они вырисовывались в некое предположение. Я посмотрел бумагу на просвет, при этом ничего странного не увидел. Затем прощупал ее, понюхал, но безуспешно. Потом повернул ее так, чтобы на нее упали лучи солнца. И вот тут-то я различил несколько только искушенным взглядом заметных мест, которые были почти того же цвета, что и бумага, но тем не менее походили на какие-то письменные знаки.

— Ты не получишь бумагу! — сказал я каймакаму.

— Почему?

— Здесь есть строки, сделанные тайнописью, я должен их обследовать.

У каймакама лицо пошло пятнами.

— Ты ошибаешься, эфенди.

— Я это четко вижу!

Чтобы его подразнить, я прибавил:

— Эту надпись я прочту наверняка, если подержу бумагу под водой.

— Держи, держи! — отвечал он с видимым удовлетворением в голосе.

— Ты выдал себя спокойствием, с которым ты произнес эти слова. Поэтому я не буду опускать бумагу в воду, а подержу ее над огнем.

Я попал в точку: это было заметно по неудавшейся попытке каймакама подавить страх, промелькнувший на его лице.

— Ты сожжешь письмо при этом! — предостерег он.

— Не беспокойся! Эфенди с Запада, наверное, умеет обращаться с такими вещами.

Бей был удивлен:

— Ты на самом деле полагаешь, что письмо содержит скрытое послание?

— Если ты зажжешь огонь, я смогу тебе это доказать.

При всем этом присутствовал Пали. По знаку бея он собрал сухие сучья и зажег пламя. Я присел рядом на корточки и со всей осторожностью поднес письмо к пламени. Тут же ко мне подскочил каймакам и попытался вырвать его у меня. Я, ожидавший этого, так же быстро уклонился в сторону, и он упал на пол. Али-бей тут же придавил его коленями к земле.

— Остановись, каймакам! — крикнул он. — Ты вероломно притворялся; сейчас ты пришел ко мне, не заручившись, как прежде, моей защитой, поэтому я беру тебя в плен.

Офицер сопротивлялся насколько мог, но нас ведь было трое против него, к тому же на помощь пришли и другие езиды, стоявшие неподалеку. Его разоружили, связали и отправили в палатку.

Теперь я мог закончить свой эксперимент. Пламя прогрело бумагу настолько, что она чуть не загорелась, и тут стали очень четко видны слова, стоящие на полях.

— Али-бей, ты видишь, я был прав!

— Эмир, ты волшебник!

— Нет, но я зато знаю, как сделать эти надписи снова видимыми.

— О эфенди, твоя мудрость очень велика!

— Но ведь мутасаррыф тоже понимает это волшебство. Есть вещества, из которых готовят чернила, которые на бумаге исчезают, и только еще одним средством можно их вынудить снова стать видимыми. Наука, знающая эти средства, называется химия. Ею у нас больше занимаются, чем у вас, и поэтому у нас есть лучшие средства, чем у вас. Мы знаем много видов тайнописи, которую очень сложно обнаружить. Ваши же настолько просты, что не требуется особенно много ума, чтобы невидимые слова сделать видимыми. Ну-ка, угадай, чем написаны эти строки?

— Скажи!

— Мочой.

— Быть не может!

— Если написать мочой зверя или человека, то надпись исчезает по мере того, как она сохнет. Если же потом подержать бумагу над огнем, строки чернеют, и ты можешь их прочесть.

— И что же здесь написано?

— «Я приду послезавтра, чтобы победить».

— На самом деле? Ты не ошибаешься?

— Здесь четко написано!

— Хорошо, тогда давай мне это письмо!

Он несколько раз в большом возбуждении прошелся туда-сюда, потом остановился передо мной.

— Это предательство или нет, эмир?

— Это вероломство.

— Может, мне уничтожить этого мутасаррыфа? Все в моих руках!

— Тебе придется потом иметь дело с падишахом.

— Эфенди, у русских есть пословица, она гласит: «Небо высоко, а царь далеко». Так же и с падишахом. Нет, я одержу победу!

— Ты прольешь много крови. Не говорил ли ты мне недавно, что любишь мир?

— Это так, но его должны мне предоставить! Эти турки пришли лишить нас свободы, имущества и жизней. Несмотря на это, я их пощадил. Но вот они снова плетут заговор. Разве я не должен обороняться?

— Должен, но не с помощью сабель!

— Чем же еще?

— Этим письмом. Иди с ним к мутасаррыфу, покажи ему, и он будет разбит наголову.

— Он мне устроит засаду и возьмет в плен, если я приду утром в Джерайю.

— Кто тебе мешает то же самое сделать с ним? У тебя больше шансов захватить его в плен: он ведь не знает, что тебе уже известны его намерения.

Али-бей смотрел в задумчивости некоторое время на землю перед собой, потом ответил:

— Я посоветуюсь с Мир Шейх-ханом. Ты поедешь со мной в долину Идиз?

— Поеду.

— Прежде, правда, я кое-что предприму, чтобы эти люди внизу не могли нам никак навредить. Не ходи со мной к палатке, оставайся лучше здесь.

Почему я не должен был сопровождать его до палатки? Его рука лежала на кинжале, а глаза сверкали решимостью. Не хотел ли он мне помешать предотвратить необдуманный поступок?

Полчаса я стоял снаружи один и все это время слышал гневные и возбужденные голоса. Наконец Али-бей вышел. В руке у него была записка, которую он протянул мне.

— Читай! Я хочу услышать, нет ли здесь чего-нибудь неподходящего.

Письмо содержало короткое и сдержанное указание командирам немедленно передать все оружие, а также боеприпасы езидов тому, кто предъявит этот приказ.

— Нет, все верно. Но как ты этого добился?

— Иначе я бы незамедлительно казнил его и макреджа и начал обстрел. За час мы бы с ними управились.

— Значит, теперь он в плену?

— Да, его вместе с макреджем караулят.

— А если люди каймакама не смирятся?

— Тогда я осуществлю свою угрозу. Оставайся здесь до моего возвращения, и ты увидишь, уважают ли меня турки.

Он отдал еще несколько приказов и спустился вниз к батарее. Спустя десять минут все езиды были в полной боевой готовности.

Глава 2

ДОЯН

После той ночи в долине Идиз Али-бей поскакал в Джерайю, демонстративно сопровождаемый всего лишь десятью людьми. Но еще перед отбытием он послал перед собою достаточное число воинов в окрестности Бозана.

Мутасаррыф прибыл действительно с таким же сопровождением, но прежде Али-бей разузнал через своих разведчиков, что между Шейх-ханом и Расул-Айни стянуты значительные воинские силы, которые уже в тот же самый день должны были проследовать в Шейх-Ади. Получив такие вести, он просто окружил мутасаррыфа и взял его в плен. Чтобы снова добиться свободы, тот вынужден был отказаться от всех коварных планов и пойти на мирные предложения Али-бея.

Вследствие этого возобновился прерванный езидский праздник. Его встречали с невиданным ликованием.

После окончания праздников я хотел было отправиться в Амадию, но узнал, что Мохаммед Эмин подвернул себе ногу в горах, и поэтому мне пришлось ждать три недели его выздоровления. Это время не пропало даром и позволило мне поближе познакомиться с курдским языком.

Наконец Хаддедин прислал гонца, сообщившего, что он готов к отправлению, и я поднялся с раннего утра, чтобы забрать его от предводителя курдов-бадинан. Сердечно попрощавшись с езидами, я пообещал на обратном пути заехать к ним на несколько дней. И хотя я протестовал против сопровождения, Али-бей не преминул доставить меня хотя бы до курдов-бадинан, чтобы лично попрощаться с Мохаммедом Эмином.

Так что теперь мы находились на холме восточнее Шейх-Ади и предавались размышлениям. Перед нашим мысленным взором протекали события последних недель. Что принесут нам последующие дни? Ведь чем дальше к северо-востоку, тем более дикими окажутся горные народы, не знающие земледелия и живущие лишь грабежами и животноводством.

Али-бей, должно быть, прочитал эту мысль на моем лице.

— Эмир, тебе предстоит тяжелый и опасный путь, — сказал он. — Как далеко ты хочешь подняться в горы?

— Пока лишь до Амадии.

— Тебе придется ехать дальше.

— Почему?

— Получится или нет у тебя попасть в Амадию — в любом случае тебе придется спасаться бегством. Та дорога, которую должен выбрать сын Мохаммеда Эмина, чтобы попасть к своим хаддединам, известна, и поэтому ее наверняка закроют. Как ты поскачешь дальше?

— Соображу по обстоятельствам. Мы можем ехать на юг и по реке Большой Заб или уйти от преследования на лошадях вдоль течения Акры. Можно также поехать на север, переправиться через горы Тиджари и Мара-нан-даг, а потом через реки Хабур и Тигр, чтобы через соляную пустыню попасть в Синджар.

— Тогда мы тебя больше никогда не увидим!

— Господь управляет мыслями и деяниями человека, все предоставлено его воле!

Мы поскакали дальше. За нами следовали Халеф с башибузуком. Мой вороной прекрасно отдохнул. Раньше он ел лишь финики и должен был привыкать к другому корму, но мне показалось, что он стал даже немного крупнее и сильнее, так что мне пришлось грубее давать ему шенкеля. Мне было даже интересно — как он покажет себя, если потребуется преодолевать снежные курдистанские горы?

Уже вскоре мы прибыли в Бадинан к курдам, которые приняли нас с гостеприимной беззаботностью. Мохаммед Эмин уже собрался в дорогу, и после беседы, курения и роскошной еды мы снялись с места. Напоследок Али-бей подал нам всем руку, в глазах у него стояли слезы.

— Эмир, ты веришь, что я тебя люблю? — спросил он, растроганный таким отношением к себе.

— Я знаю это и тоже с грустью расстаюсь с тобою.

— Ты уходишь, а я остаюсь, но мои мысли будут тебя сопровождать, мои желания будут пребывать в следах твоих ног. Ты попрощался с Мир Шейх-ханом, а он дал благословение мне, с тем, чтобы в момент расставания я передал его тебе. Да будет Господь с тобой, и пусть он останется с тобой во все времена и на всех дорогах! Пусть его гнев падет на твоих врагов, а его милость озарит твоих друзей! Ты ступаешь навстречу великим опасностям. Мир Шейх-хан обещает тебе свою защиту. Он шлет тебе этого мелика-тауза[25], чтобы он послужил тебе талисманом. Это знак, по которому тебя будут узнавать как нашего друга. Любой езид, которому ты покажешь этот талисман, пожертвует для тебя своим добром и даже жизнью. Возьми этот дар, но не доверяй его никому больше, он предназначен только для тебя одного! А теперь прощай и никогда не забывай любящих тебя!

Он обнял меня, потом быстро вскочил на коня и ускакал без оглядки. Мне показалось, что вместе с ним я лишился частицы сердца. Большой, очень большой подарок сделал мне через Али-бея Мир Шейх-хан!

Сколько копий сломали востоковеды по поводу существования мелика-тауза! И вот этот загадочный знак лежит у меня в руке. То был знак безграничного доверия, которого удостоил меня хан, и, само собой разумеется, я должен был воспользоваться этой фигуркой лишь в крайнем случае.

Она была из меди и представляла собой птицу, расправляющую крылья, чтобы взлететь. На нижней части было на языке курманджи выгравировано «хем-джер», то есть «друг» или «спутник». А шелковый шнурок служил для того, чтобы вешать талисман на шею.

Бадинаны хотели поехать с нами, хотя бы ненамного. Мне пришлось позволить им это, с одним, правда, условием: у деревни Калахони, которая лежит на расстоянии четырех часов езды от Шейх-Ади, они повернут обратно. Дома в ней были почти полностью из камня и висели, как громадные птичьи гнезда между виноградниками, высоко над руслом реки Гомель. Они выглядели очень прочными благодаря огромным каменным блокам, служащим порогами и уголками зданий.

Вскоре мы попрощались с бадинанами и поскакали дальше вчетвером.

По крутой дороге, уготовившей нашим верховым животным немало препятствий, мы достигли деревеньки Бебози, лежащей на вершине довольно высокого холма. В ней мы увидели католическую церковь — ее жители принадлежат к обращенным халдеям. Приняли нас очень радушно, и мы получили бесплатную еду и питье. Они предложили мне проводника, но я от него отказался, и мне описали дорогу до следующей деревни так подробно, что мы просто не могли заблудиться.

Дорога вела нас сперва вдоль холма через лес из карликовых дубов и потом опускалась вниз в долину, где лежит деревушка Хелоки. Здесь мы сделали короткую остановку, и я принялся за башибузука.

— Болюк-эмини, послушай, что я тебе скажу.

— Я слушаю, эмир!

— Мутасаррыф из Мосула дал тебе приказ позаботиться обо всем, что мне может понадобиться. До сих пор ты не принес мне никакой пользы; отныне ты приступаешь к исполнению своих обязанностей.

— Что мне делать, эфенди?

— Мы останемся на эту ночь в Спандаре. Ты поскачешь вперед и позаботишься, чтобы к моему прибытию все было готово. Ты понял?

— Сделаю все как скажешь, эмир! — отвечал он мне с достоинством. — Я поспешу вперед, и вся деревня будет встречать тебя с ликованием. — Он пнул пятками в бока своему ослу и затрусил прочь.

От Хелоки до Спандаре недалеко, но, когда мы подъезжали к курдскому селу, уже начиналась ночь. Название села произошло из-за большого числа тополей, которые там стоят, — ведь «спидар», «спиндер» и «спандер» на языке курманджи означают «серебристый тополь». Мы спрашивали, где находится жилище киаджа, но ответом нам были лишь свирепые взгляды.

Дело в том, что я спрашивал это по-турецки; когда же я повторил вопрос по-курдски, люди моментально сменили гнев на милость. Нас привели к большому дому; мы спешились и вошли в него. В одной из комнат мы услышали громкий разговор. Я остановился и прислушался.

— А кто ты есть? Ты пес, ты трус! — орал кто-то гневно. — Ты башибузук, скачущий на осле. Если для тебя это честь, то для осла — позор: он ведь везет парня глупее, чем он сам. И ты еще пришел, чтобы меня отсюда прогнать?

— А кто же ты, э-э? — отвечал мой храбрый Ифра. — Ты головорез, мошенник. Твой рот — рот лягушки, твои глаза — глаза жабы. Твой нос похож на огурец, а голос у тебя как у перепелки! Я болюк-эмини, а кто ты?

— Парень, сверну тебе шею, если ты не замолчишь. Какое тебе дело до моего носа? У тебя его вообще нет! Ты говоришь, твой повелитель — великий эфенди, эмир, шейх с Запада. Стоит только взглянуть на тебя, как сразу узнаешь, кто же он. И ты собираешься меня отсюда гнать?

— А кто твой повелитель? Тоже великий эфенди с Запада, как ты говорил? Вот что я тебе скажу: на всем Западе только один-единственный великий эфенди, и это мой господин. Запомни это!

— Послушайте, — прозвучал третий голос, серьезно и спокойно. — Вы сообщили мне о двух эфенди. У одного послание консула франков, подписанное мутасаррыфом. Оно имеет силу. Но другой состоит под защитой падишаха, у него есть послание от консула, он также имеет право на диш-парасси[26] от мутасаррыфа. Оно имеет еще большую силу. Он будет жить здесь у меня, другому я прикажу приготовить место для сна в другом доме. Один получит все бесплатно, другой же все оплатит.

— Не потерплю! — зазвучал голос арнаута. — С обоими нужно обращаться одинаково.

— Слушай, я здесь незанум — начальник и повелитель. Как я скажу, так и будет, и никакой чужак не будет давать мне указаний. Понял?

Я открыл дверь и вошел вместе с Мохаммедом Эмином.

— Добрый вечер! Ты хозяин Спандаре?

— Я, — отвечал сельский староста.

Я указал на болюка-эмини.

— Он мой слуга. Я послал его к тебе, чтобы попросить твоего гостеприимства. Что ты решил?

— Ты тот, кто состоит под защитой мутасаррыфа и имеет право на диш-парасси?

— Это я.

— А этот мужчина тебя сопровождает?

— Он мой друг и спутник.

— С вами еще много людей?

— Вот этот болюк-эмини и еще один слуга.

— Добро пожаловать в мой дом! — Он поднялся и протянул нам руки. — Присаживайтесь к моему огню и чувствуйте себя как дома. Вы получите достойную вас комнату. Как дорого ты оценишь свой диш-парасси?

— За нас обоих и слугу я не беру с тебя ничего, но башибузуку ты дашь пять пиастров. Он доверенный мутасаррыфа, и у меня нет права лишать того, что ему принадлежит по закону.

— Господин, ты снисходителен и добр. Благодарю тебя! Да прибудет тебе всего, что нужно для твоего счастья. Но позволь мне удалиться на некоторое время с хавасом!

Он имел в виду арнаута. Тот мрачно слушал нас и затем разразился бранью.

— Я никуда не уйду! Я тоже отстаиваю право своего господина!

— Ну и оставайся! — просто сказал незанум. — Если твой господин не найдет жилища, это будет твоя вина.

— Кто эти мужчины, говорящие, что они состоят под защитой падишаха? Не арабы ли они, которые в пустыне грабят и крадут, а здесь, в горах, тиранят господ?..

— Хаджи Халеф! — крикнул я громко.

Вошел маленький слуга.

— Халеф, этот хавас смеет нас оскорблять. Если он скажет еще хоть слово, которое мне не понравится, — он твой.

Вооруженный до зубов арнаут смотрел сверху на Халефа с явным презрением.

— И я побоюсь этого карлика, я, который…

Дальше он ничего не сказал, он попросту не мог этого сделать, лежа на полу, придавленный коленями моего маленького Халефа. Левой рукой тот охватывал шею хаваса, правой вытаскивал кинжал.

— Можно, сиди?

— Пока нет, но скажи ему, что он — труп, если состроит еще хоть раз недружелюбную гримасу.

Халеф отпустил его, и арнаута подняли с земли. Глаза у него гневно блестели, но что-либо предпринять он уже не осмеливался.

— Пошли! — повелел старосте арнаут.

— Ты хочешь, чтобы я тебе показал жилище? — спросил староста.

— Пока да… Но когда прибудет мой господин, я пошлю его сюда, и тут уж решится, кто будет спать в твоем доме. Он также рассудит спор между мной и этим арабским слугой!

И они вместе ушли. Пока старосты не было, компанию нам составил один из его сыновей. Вскоре нам передали, что там, где мы будем спать, уже все готово.

Нас привели в покои, где для нас были сооружены два устланных коврами ложа. В середине покоев стоял сервированный стол. Скорость приготовления и все убранство заставляли предполагать, что староста не принадлежит к бедным жителям этого села. Его сын сидел с нами, не принимая, однако, участия в ужине, — этим нам оказывалось уважение.

Жена старосты и одна из его дочерей прислуживали нам. Сначала подали шербет. Мы пили его из симпатичных фарфоровых чашек, что здесь, в Курдистане, большая редкость. Затем нам подали вальквапамази — пшеничный хлеб, поджаренный в меде; к нему, правда, предложили финдику — салат из фисташковых листьев, который не совсем подходил к пшеничному хлебу.

Затем следовал молодой визин — козлиное жаркое с рисовыми клецками, плавающими в собственном бульоне, к этому еще бера аш — печенье, жесткое, как мельничные жернова, крайне соответствующее своему названию. Два маленьких жарких как продолжение ужина показались мне довольно аппетитными. Они были прожарены до румяной хрустящей корочки, мне подумалось, это голуби. Это была на самом деле изысканная еда, правда, с несколько непривычным вкусом.

— Это, наверное, кевук — голубь? — спросил я молодого человека.

— Нет, это летучая мышь.

Гм! Неожиданный гастрономический изыск! Вошел староста. На мое приглашение он подошел и присоединился к нам; на протяжении всего времени на жестяном подносе горела, благоухая, ароматная мастика. Теперь, когда появился хозяин дома, нам подали главное блюдо. Это было квапаме — баранье жаркое со сметаной, рисом и луком. Когда мы основательно наелись, начальник махнул рукой. Тотчас же принесли закрытую крышкой миску, которую он принял с важным видом.

— Угадай, что это такое? — спросил он меня.

— Покажи!

— Это блюдо, которое ты не знаешь. Его готовят только в Курдистане, где живут сильные и мужественные мужчины.

— Ты интригуешь меня!

— У того, кто съест это, силы удвоятся, и он не побоится больше никакого врага. Понюхай!

Он немного приоткрыл крышку, так, чтобы до меня донесся аромат.

— Это жаркое есть лишь в Курдистане? — переспросил я.

— Да.

— Ты ошибаешься, я уже не раз ел такое мясо.

— Где?

— У урусов[27], у других народов, особенно еще в одной стране, называемой Америка. Там этот зверь много крупнее, а также значительно и опаснее, чем у вас.

Когда мы зажигали сильный, грубый и только чуть-чуть ферментированный табак из Келекова, снизу донесся громкий разговор. Староста вышел посмотреть, что там происходит, и, поскольку он не закрыл дверь, мы могли слышать каждое слово.

— Кто это? — задал он вопрос.

— Чего он хочет? — спросил кто-то по-английски.

— Он спрашивает, кто ты? — отвечал третий, тоже по-английски.

— Как по-курдски «я»?

— Бен.

— Хорошо! Бен! — ответил немедля тот хозяину.

— Бен? — спросил он. — Как твое имя?

— Что он хочет? — спросил тот же самый громыхающий голос, который был мне настолько знаком, что я от удивления вскочил на ноги.

— Он спрашивает, как вас зовут!

— Сэр Дэвид Линдсей! — закричал он, задрав голову.

В следующий момент я уже был внизу, рядом с ним, в коридоре. Да, вот он стоял передо мной, освещенный пламенем очага. Высокий серый цилиндр, вытянутый череп, широкий рот, голая сухая шея, широкий воротничок, в серую клетку галстук, в серую клетку гамаши, в такую же серую клетку брюки и жилет и такой же сюртук, а также серые от пыли сапоги. В правой руке у него была знаменитая кирка для осквернения остатков древности.

— Мистер Линдсей? — закричал я.

— Well, а-а, кто есть это? О! Это вы?

Он широко распахнул глаза и еще больше рот и уставился на меня ошарашенно, как на человека, воскресшего из мертвых.

— Как это вы здесь, в Спандаре, сэр? — спросил я, не менее удивленный, чем и он.

— Я? На коне!

— Естественно! Но что вы здесь ищете?

— Я? О-о! Гм! Вас и Fowling bulls[28]!

— Меня?

— Да! Буду рассказать! Но прежде ссориться!

— С кем?

— С мэром, сельским бургомистром, — ужасный человек!

— Почему?

— Хотят не иметь англичан, хотят иметь арабов! Где этот?

— Он здесь, — отвечал я, указывая на старосту, между тем уже подошедшего к нам.

— Ему ссориться, ругать! — велел Линдсей рядом стоящему переводчику. — Делай quarve[29]! Делай scold[30], громко, много!

— Разрешите, сэр, я возьму это в свои руки, — сказал я. — Оба араба, по поводу которых вы так злитесь, не помешают вам. Они ваши лучшие друзья.

— Ага! Где есть?

— Один из них я, а другой — Мохаммед Эмин.

— Мох… Ага! Эмин… Ага! Где есть?

— Вверху! Идемте наверх!

— Well! Да! О-о, необычайно, immense[31], непонятно!

Я без церемоний протолкнул англичанина по узкой лестнице вверх и не пропустил туда ни переводчика, ни арнаутов, хотя они хотели пройти вслед. Появление длинной фигуры в клетчатом одеянии вызвало у курдских дам немалый ужас: они ретировались в отдаленный угол комнаты. Только Мохаммед Эмин, обычно серьезный человек, громко засмеялся, увидев темный кратер, образованный открытым ртом англичанина.

— Ого! Добрый день, сэр, мистер Мохаммед! Как дела? Как вы здесь оказались?

— Машалла![32] Откуда вы, инглис[33]? — спросил Мохаммед.

— Ты знаешь его? — спросил меня хозяин дома.

— Знаю. Он тот самый чужестранец, что послал впереди себя хаваса, чтобы остаться у тебя. Он мой друг. Ты уже нашел для него жилище?

— Если он твой друг, он должен остаться в моем доме, — ответил староста.

— У тебя есть помещения для стольких людей?

— Для желанных гостей места всегда предостаточно. Пускай он располагается за столом и вкусит пищи!

— Садитесь, сэр, — сказал я Линдсею, — и расскажите нам, что навело вас на мысль покинуть пастбища хаддединов и приехать в Спандаре.

— Хорошо! Но сперва надо позаботиться о слугах и лошадях.

— Слуги сами позаботятся о себе, для чего же они здесь.

— А лошади?

— Ими займутся слуги. Итак, мистер?

— Было tedious! Ужасно скучно!

— Вы не копали?

— Много, очень много.

— И нашли?

— Nothing, ничего, совершенно. Ужаснейше!

— И что еще?

— Тоска, страшная тоска!

— О чем?

— О вас, сэр!

Я засмеялся.

— Надо же, кто-то тосковал обо мне!

— Хорошо, очень хорошо, да! Fowling bulls! Не находить, вы не здесь — я прочь.

— Но, сэр, мы ведь решили, вы должны были остаться там до нашего возвращения.

— Нет терпения, не выдержать!

— Было же достаточно занятий!

— С арабами? Тьфу! Меня не понимать!

— У вас был толмач!

— Прочь, ушел, удрал.

— Ага! Грек убежал? Он же был ранен!

— Дыра в ноге снова зарос, негодяй рано утро прочь!

— Тогда и правда вы не могли удовлетворительно объясняться. А как вы нашли меня?

— Узнал, вы хотели в Амадию. Пошел в Мосул. Консул дать паспорт, губернатор подписать паспорт, дать вместе толмача и хаваса. Шел в Дохук.

— В Дохук? Зачем таким путем?

— Быть война с людьми дьявола, не мог проходить. Из Дохука в Дулию, из Дулии в Мангайш. Потом сюда! Вас найти. Очень хорошо, роскошно!

— И теперь?

— Остаться вместе, испытать приключения, копать! Клуб путешественников-археологов, Лондон, да!

— Хорошо, мистер Линдсей, но у нас сейчас другие дела.

— Что?

— Вы ведь знаете причину, по которой мы едем в Амадию!

— Знаю ее. Хорошая причина, смелая причина, приключение! Мистера Амада эль-Гандура достать. Я при этом!

— Я думаю, вы нам не особо пригодитесь.

— Нет?! Почему?

— Вы же говорите лишь по-английски.

— Иметь толмач!

— Вы его тоже хотите посвятить в тайну? Или вы уже проболтали?

— Ни слова.

— Это хорошо, сэр, иначе мы были бы в крайней опасности. Я должен вам открыто признаться, я желал видеть вас позднее.

— Вы? Меня? Well! Прочь! Думал, вы друг мой! Так нет, следовательно, прочь! Поеду в… в… в…

— В ад, иначе просто некуда! Само собой разумеется. Но вы слишком заметны!

— Что же мне делать?

— М-да, крайне неприятное дельце! Отослать назад я вас не могу, здесь оставить — тоже нет, значит, я должен вас взять с собой, и в самом деле, по-другому не получается!

— Хорошо, очень хорошо!

— Но вы должны быть похожи на нас.

— Похожи? Хорошо, буду это!

— Вы прогоните своих толмача и хаваса.

— Должны прочь, к черту, да.

— Эту одежду снять!

— Снять? Ага! Куда?

— Прочь, совсем прочь. Вы должны одеться как турок или курд.

Он глянул на меня с ужасом, совсем как если бы я потребовал от него приняться пожирать самого себя. Впрочем, положение его рта было вполне пригодно для такого действа.

— Как турок? Как курд? Ужасно!

— Иначе не пойдет!

— Что надеть?

— Турецкие шаровары или черно-красные курдские штаны.

— Черно-красные! Ага, хорошо, очень ладно! В черно-красную клетку!

— Как вам угодно. Так как вы одеваетесь? Как турок или как курд?

— Курд.

— Тогда вы должны быть в черно-красном. Это курдские любимые цвета. Значит, курдские штаны, жилет, рубашка поверх штанов.

— Черно-красная?

— Да.

— В клетку?

— Ради бога! От шеи прямо до щиколоток. Дальше сюртук или пальто сверху.

— Черно-красный?

— Да.

— В клетку?

— Естественно! Дальше тюрбан, очень крупный, огромный, такой, какой носят благородные курды.

— Черно-красный?

— Да.

— В клетку?

— Ради бога! Дальше пояс, носки, башмаки, оружие.

— Черно-красные?

— Ничего не имею против!

— И в клетку?

— Вы можете себе хоть все лицо покрасить в черно-красную клетку.

— Где купить эти вещи?

— Тут я сам в растерянности. Базар мы найдем лишь в Амадии. Может, здесь есть торговец, все-таки Спандаре большое село. И у вас много денег, не так ли?

— Много, очень много. Надо все оплатить?

— Сейчас спрошу. — Я повернулся к начальнику: — Есть ли здесь портной?

— Нет.

— Тогда не найдется ли человек, который может сейчас поскакать в Амадию и достать для этого чужестранца платье?

— Да, но базар откроется лишь утром и платье прибудет слишком поздно.

— А есть ли человек, который бы одолжил нам платье до приезда в Амадию?

— Ты мой гость, у меня есть новый шерстяной костюм, я тебе его охотно одолжу.

— А тюрбан?

— Здесь нет никого, у кого были бы два тюрбана, но шапку ты можешь достать легко.

— Что за шапка?

— Я дам тебе кулик — шапку из козьего войлока, она ему подойдет.

— Какой у нее цвет?

— Она красная с черными краями.

— Тогда я тебя прошу достать все это до завтрашнего утра. Ты дашь нам человека, его услуги мы оплатим, а костюм мы ему возвратим в Амадии. Но я хотел бы, чтобы об этом не говорили!

— Мы оба будем молчать, и я, и мой посланец!

Принесли ужин для англичанина — то, что мы не доели; остаткам, правда, был придан новый вид. Англичанин, как оказалось, был настолько голоден и ел с таким аппетитом, что мы не успели заметить, как между его длинными, широкими, желтыми, блестящими зубами исчезла большая часть блюд. Я с удовлетворением увидел, что ему подали и то маленькое жаркое, принятое мною за голубей. Англичанин не оставил на тарелке ни малейшей косточки, съел все. Потом, между прочим, ему еще подали деревянную, изящно сделанную тарелку, где лежало милое блюдо, имевшее форму бифштекса и испускавшее такое благовоние, что у меня самого снова разгорелся аппетит, хотя я уже довольно обильно поужинал против моей обычной привычки. Я был бы не я, если бы не поинтересовался, что это такое.

— Сидна, что это за красивое блюдо? — спросил я женщину, обслуживающую англичанина.

— Это чекирдже — саранча.

— Как это готовят?

— Саранчу жарят, размельчают и кладут в землю до появления запаха. После этого я жарю это тесто в оливковом масле.

Тоже недурно! Я задумал непременно донести этот крайне важный рецепт до моего доброго мистера Fowling bulls.

В то время, когда он еще ел, я сошел вниз, чтобы посмотреть на лошадей. Они были в хорошем состоянии. Около них стояли Халеф, драгоман[34], болюк-эмини и арнаут, оживленно споря, спор они, правда, тут же оборвали при моем появлении.

— В чем дело, Халеф? — спросил я.

Он указал на арнаута.

— Этот человек позорит твое имя, сиди. Он грозил убить тебя и меня за то, что я по твоему приказу бросил его на землю.

— Пусть он болтает! Сделать он ничего не сделает.

Тут арнаут положил руку на пистолет и закричал:

— Заткнись, парень! Или ты хочешь встретиться со своим слугой в джехенне уже сегодня?

— Успокойся, пес! Ты просто слеп! — отвечал я ему по-албански. — Разве ты не видишь опасности, которой себя подвергаешь?

— Какой? — спросил он озадаченно.

— Эти пистолеты плохо стреляют! — Я указал на его оружие.

— Почему?

— Потому что я лучше стреляю! — Одновременно в моей руке появился револьвер, направленный на арнаута.

Я был достаточно знаком с жестокостью этих арнаутских солдат, чтобы самому легкомысленно относиться даже к такому простому случаю. Арнаут не ставит жизнь другого человека ни в грош. Он спокойно укладывает человека из-за глотка воды и склоняет затем с тем же спокойствием собственную голову под топор палача. Мы оскорбили этого хаваса, значит, он способен на выстрел. Тем не менее он отнял руку от пистолета и удивленно спросил:

— Ты говоришь на албанском?

— Как слышишь.

— Ты албанец?

— Нет.

— Кто же еще?

— Я немец, но умею разговаривать с такими, как ты.

— Ты только немец? Не маджар, не рус, не серб, не туркчин? Катись к дьяволу!

Он молниеносно поднял пистолет и спустил курок. Не следи я за стволом его оружия, эта пуля прошила бы мою голову, но я пригнулся, и пуля просвистела мимо. Прежде чем он смог выстрелить во второй раз, я подсек его и прижал руки к телу.

— Мне его застрелить, сиди? — спросил Халеф.

— Нет. Вяжите его.

Чтобы завести ему руки назад, мне нужно было на миг их отпустить. Это он и использовал, вырвался и рванул в сторону. В следующий момент он исчез между деревьями, разделяющими дома. Все, кто был рядом, поспешили вслед, но скоро вернулись ни с чем. Выстрел же привлек внимание остальных.

— Кто стрелял, сэр? — спросил Линдсей.

— Ваш хавас.

— В кого?

— В меня.

— O-o! Ужас! Почему?

— Из мести.

— Настоящий арнаут! Он попал?

— Нет.

— Его застрелят, сэр, тотчас же!

— Он убежал.

— Well! Пусть бежит! Нет вреда!

В этом он был, по меньшей мере, прав. Арнаут в меня не попал, зачем же жаждать крови? Назад он наверняка не вернется, и коварного нападения также, очевидно, не следовало опасаться. Теперь англичанину не нужен был ни драгоман, ни арнаут, ведь он меня нашел, поэтому первому заплатили за службу и отпустили с указанием, что он может покинуть завтра утром Спандаре и вернуться в Мосул.

Оставшееся вечернее время мы провели в живой беседе с курдами, закончившейся танцем. Его специально устроили для нас. Во дворе четырехугольной формы, окруженном низкой крышей, собрались все присутствовавшие мужчины. Здесь они лежали, сидели на корточках, а то и стояли, опустившись на колени, в живописных позах, в то время как примерно два десятка женщин собирались во дворе для танца.

Они образовали двойной круг, в середине стоял один танцор, размахивающий копьем. Оркестр состоял из флейты, какого-то подобия скрипки и двух тамбуринов. Танцор дал знак, что можно начинать, громким криком. Его искусство танцевать состояло из разнообразнейших движений рук и ног, которые он делал, не сдвигаясь с места.

Женский круг подражал его движениям. Я не заметил, что в основу этого танца положили какую-то мысль или идею, тем не менее, эти женщины, двигающиеся при неясном факельном освещении, с их угловатыми тюрбанными шапками, с которых падали вниз длинные, через спину завязанные паранджи, представляли собою любопытное зрелище.

По окончании этого простого танца мужчины выразили свое удовольствие громким бормотанием, я же вытащил браслет и вызвал к себе наверх дочь начальника, прислуживавшую мне при еде и находившуюся сейчас среди танцовщиц. Браслет был из желтых стеклышек и почти неотличим от дымчатого, полупрозрачного янтаря, который на Востоке так редок, любим и дорог. У немецкого ювелира я заплатил бы за него от 50 до 70 пфеннигов, здесь же я мог доставить человеку радость, которую оценят гораздо дороже.

Девушка подошла ближе. Все мужчины слышали, что я захотел ее увидеть, и знали — речь идет о вознаграждении. Я должен был постараться не посрамить своих воспитателей, обучавших меня восточной вежливости.

— О, подойди, ты, любимейшая из дочерей курдов-мисури! На твоих щеках сверкает отблеск зари, твой лик так же мил, как и сумбула, чашечка гиацинта. Твои длинные кудри благоухают, как аромат цветов, а твой голос звучит как пение соловья. Ты дитя гостеприимного радушия, дочь героя и станешь невестой мудрого курда и смелого воина. Твои руки и ноги обрадовали меня так же, как капля воды, приносящая утешение жаждущему. Возьми этот браслет и вспоминай меня, когда будешь его надевать!

Она покраснела от радости и смущения и не знала, что отвечать.

— Я принадлежу тебе, о повелитель! — шепнула наконец она одними губами.

Это распространенное приветствие курдских женщин и девушек по отношению к благородному мужчине. Староста был так обрадован тем, что его дочь наградили, что он даже забыл о восточной сдержанности и потребовал дать ему подарок, чтобы его получше рассмотреть.

— О как чудесно, как дорого! — воскликнул он и дал посмотреть браслет другим.

Браслет пошел по рукам.

— Это янтарь, такой отличный, роскошный янтарь, какой и султан не носит на своей трубке! Моя дочь, твой отец не может сделать тебе такие подарки к свадьбе, какие тебе дал этот эмир. Его рот испускает мудрость, с волос его бороды сочится доброта. Спроси его, разрешит ли он тебе его поблагодарить, как дочь благодарит своего отца?

Она покраснела еще больше, чем прежде, тем не менее, спросила:

— Ты мне позволишь, господин?

— Позволяю.

Я сидел на полу, поэтому она ко мне наклонилась и поцеловала меня в губы и в обе щеки. После этого она спешно ушла. Я не удивился такому способу выражения благодарности, поскольку хорошо знал, что курдским девушкам разрешено приветствовать поцелуем даже просто знакомых.

По отношению же к вышестоящему такое поведение могло быть расценено как оскорбление. Поэтому, собственно, я удвоил мою доброту, позволив этот поцелуй. Это тут же отметил и староста.

— Эмир, твоя милость озаряет наш дом, как свет солнца согревает землю. Ты щедро наградил мою дочь, чтобы она тебя вспоминала, так позволь, чтобы и я одарил тебя, чтобы ты не забыл Спандаре.

Он склонился над краем крыши и выкрикнул во двор слово «доян», то есть «сокол». Сразу раздался радостный лай, открыли какую-то дверь, и я заметил, что стоящие внизу освобождали дорогу какому-то псу, чтобы он смог по лестнице добраться к нам наверх. Миг спустя пес уже ласкался со старостой. Это была одна из тех самых ценных, желто-серых и необычайно больших и сильных борзых, которых в Индии, Персии, Туркестане и вплоть до Сибири называют слюги. Курды именуют эту редкую породу тази. Она настигает самую быструю газель, нагоняет порой даже дикого осла и джигеттая — кулана, мчащегося со скоростью ветра, не боится ни пантеры, ни медведя. Я должен сознаться, вид этого зверя восхитил меня безмерно. Он как пес был так же драгоценен, как мой вороной заслуживал этой оценки, будучи лошадью.

— Эмир, — сказал мне начальник, — собаки курдов-мисури знамениты далеко за пределами наших гор. Я воспитал несколько псов, которыми гордился, но ни один не сравнится с этим. Он твой!

— Староста, этот дар настолько ценен, что я не могу его принять, — отвечал я ему.

— Ты хочешь меня обидеть? — спросил он меня мрачно.

— Нет, этого я не хочу, — отступил я, — я желал только сказать, что твоя доброта больше моей. Позволь мне тогда принять пса, но разреши мне также дать тебе эту флягу!

— Что это? Персидское благовоние?

— Нет, я ее купил возле бейталлы[35] в священном городе Мекке, и в ней вода из колодца Земзем.

Я снял ее с шеи и передал ему. Он был так поражен, что не смог даже взять ее. Я положил ее ему на колени.

— О, эмир, что ты делаешь! — выдохнул он наконец. — Ты принес в мой дом самый великий дар, какой Аллах только дал земле. Ты серьезно мне ее даришь?

— Бери ее, я охотно дарю ее тебе!

— Да будь благословенна твоя рука, и да пребывает постоянно счастье на твоей тропе. Подойдите сюда, люди, и дотроньтесь до фляги, чтобы доброта великого эмира смогла и вас осчастливить.

Фляга пошла по рукам. Большей радости и быть не могло. Когда восторги начальника улеглись, он обернулся ко мне:

— Господин, теперь этот пес твой, плюнь ему три раза в рот и возьми его сегодня под свою одежду, когда пойдешь спать, тогда он тебя никогда не покинет!

Англичанин все это наблюдал, не совсем понимая происходящее. Он спросил меня:

— Земзем раздарил, мистер?

— Да.

— И правильно! Вода есть вода!

— А знаете, что я за это получил? Эту собаку!

— Как? Что? Невозможно!

— Почему нет?

— Слишком драгоценна. Знать собаки! Этот стоит пятьдесят фунтов стерлингов.

— Еще больше. Тем не менее он принадлежит мне.

— Почему?

— Потому что я подарил дочери местного начальника браслет.

— Ужасный парень! Колоссальное счастье! Сперва лошадь от Мохаммеда Эмина, совсем не заплатить, а теперь борзая! Я несчастен напротив. Ни одного крылатого быка не нашел. Ужасно!

Мохаммед тоже восторгался псом, и я даже думаю, что он немного завидовал мне. Да, нужно сознаться, мне везло. Незадолго до того, как идти спать, я отправился проведать лошадей. Там меня нашел староста.

— Эмир, — сказал он негромко, — можно я спрошу?

— Говори.

— Ты едешь в Амадию?

— Да.

— И еще дальше?

— Пока не знаю.

— Здесь кроется какая-то тайна?

— Ты так думаешь?

— Я предполагаю.

— Почему?

— С тобою араб, он не совсем осторожен. Он откинул рукав своего одеяния, и я увидел татуировку на его руке. Он враг курдов и враг мутасаррыфа, он из хаддединов. Я не ошибся?

— Он враг мутасаррыфа, но не курдов.

Этот человек был честен, я не мог лгать ему. Во всяком случае, будет лучше довериться ему, чем сказать неправду, которой он не поверит.

— Арабы — постоянные враги курдов, но он твой друг и мой гость, я не выдам его. Я знаю, что ему надо в Амадии!

— Скажи что?

— Много дней тому назад воины мутасаррыфа проводили здесь пленного араба. Они останавливались у меня. Это был сын шейха хаддединов, он должен содержаться под стражей в Амадии. Он был похож на твоего спутника, как сын на отца.

— Такое часто случается, разные люди бывают необычайно схожи.

— Я знаю это и не хочу выспрашивать у тебя твою тайну, только одно хочу сказать: будешь возвращаться из Амадии, останавливайся у меня, днем или ночью, тайно или открыто. Я приму тебя даже с тем молодым арабом, о котором я говорил.

— Спасибо тебе!

— Ты не должен благодарить. Ты дал мне воду священного Земзема. Я защищу тебя в любой беде и опасности. Если же твоя дорога проляжет в другом направлении, ты должен исполнить одну мою просьбу. В долине Бервари лежит замок Гумри. Там живет сын знаменитого Абд эль-Суммит-бея. Одна из моих дочерей — его жена. Передай им мой привет. Я дам тебе один знак, по которому они узнают, что ты мой друг.

— Я сделаю это.

— Поведай ему любую свою сердечную просьбу, они охотно ее исполнят, ибо ни один добрый и честный курд не любит турок и мосульского мутасаррыфа.

Он вошел в дом. Я знал, чего добивался этот честный человек. Он догадался, что мы намереваемся сделать, и хотел оказаться мне полезным. Теперь я пошел спать, взяв с собой борзую. Проснувшись на другое утро, мы узнали, что драгоман англичанина уже покинул Спандаре. Он пошел дорогой на Бебози.

Я спал с Мохаммедом Эмином в одних покоях, англичанин же получил другую комнату. Утром, когда он к нам вошел, то был встречен звонким хохотом. Трудно себе представить тот вид, который был у доброго мистера Линдсея. С шеи до ног он был полностью одет в черные и красные цвета, правда, не полностью в клетку, а на высокой и острой голове сидела курдская шапка, как перевернутый мешок из-под кофе, с нее свисали длинные ленты, как щупальца осьминога.

— Доброе утро! Почему смеяться? — серьезно спросил он.

— От вашего чрезвычайно забавного вида, сэр.

— Это радует меня!

— Что у вас под мышкой?

— Здесь? Хм! Пакет, я думаю!

— Это и я вижу. Я имею в виду, что в нем?

— Моя шляпная коробка.

— А!

— Туда я положил шляпу, гамаши и сапоги.

— Все это вы можете оставить здесь!

— Здесь? Почему?

— Вы хотите тащить с собой эти бесполезные пустяки?

— Бесполезные? Пустяки? Ужасно! Понадобятся они мне все-таки опять!

— Но не сразу, наверное.

— Мы вернемся сюда?

— Вряд ли.

— Ну вот! Коробка едет со мной! Само собой!

Широкое одеяние болталось на его тощем теле, как старое полотенце, повешенное на чучело. Но это его отнюдь не беспокоило. Он величественно занял место около меня и сказал победно:

— Теперь я курд!

— Настоящий и правоверный!

— Чудесно! Отлично! Роскошное приключение.

— Только одного еще недостает.

— Чего же?

— Вы не умеете говорить по-курдски.

— Может, научиться?

— Этого нельзя сделать так быстро, и, если вы не хотите нам навредить, вы вынуждены принять одно из двух возможных решений.

— Какие это решения?

— Или вы немы…

— Нем? Глух? Отвратительно! Не пойдет!

— Да, немы, даже глухонемы.

— Сэр, вы сошли с ума!

— Спасибо! Тем не менее или вы притворяетесь немым, или даете обет.

— Хорошо! Недурно! Буду дать обет! С какого времени он действует?

— Сразу же после того, как покинем Спандаре.

— Отлично! Согласен!

После утреннего кофе нас снабдили еще питанием на дорогу, и затем мы взобрались на своих коней, простившись со всеми домочадцами и со всеми собравшимися, кроме самого хозяина. Староста же заранее приказал седлать коня, чтобы проводить нас немного.

За Спандаре была очень тягостная дорога, ведущая нас к горам Тура-Гара. Нужно было иметь ноги серны, чтобы пройти по этой скалистой тропе, но нам удалось без особого затруднения добраться до вершин. Здесь староста остановил свою лошадь, достал из седельной сумки пакет и сказал:

— Возьми это и передай мужу моей дочери, если ты, конечно, доберешься в Гумри. Я обещал ей персидский платок, а ее мужу для его лошади уздечку, такую, как у курдов из Пир-Мани. Передаешь им эти вещи, и они узнают, что ты мой друг и брат, и примут тебя так же, как если б это был я. Но ради твоего же блага я желаю тем не менее, чтобы ты еще раз снова ко мне вернулся. — Он указал на следовавшего за нами всадника. — Этот человек возвратит мне костюм этого чужестранца. Ему ты можешь отдать пакет, если не сможешь поехать в Гумри. А теперь расстаемся! Алейкум салам ва рахмет алла! Да пребудут с тобою мир и милосердие!

Мы крепко обнялись. Он подал и другую руку и поехал обратно.

Глава 3

В КРЕПОСТИ

По долине, в которой было очень много дубов, так напоминавших мне мою родину, спешили мы навстречу нашей цели.

— Можно говорить? — тихо спросил меня Линдсей.

— Да. Ведь нас сейчас никто не слышит.

— А курд, следующий за нами?

— Не обращай на него внимания.

— Well! Деревня называется Спандаре?

— Да.

— Как вам там понравилось?

— Весьма и весьма. А вам, сэр?

— Роскошно! Хороший хозяин, добрая хозяйка, приличная еда, красивый танец, великолепный пес!

Произнося последние слова, он взглянул на бежавшую рядом с моей лошадью борзую. Из осторожности я привязал ее веревкой к стремени. Кстати, собака уже подружилась с лошадью и, казалось, уяснила четко, кто стал ее хозяином. Она внимательно поглядывала на меня снизу вверх своими большими, умными глазами.

— Да, — отвечал я. — Все было прекрасно, в особенности еда.

— Отлично! Даже голубь и бифштекс!

— Хм! Вы в самом деле полагаете, что это был голубь?

— Нет? Не голубь? Все равно это был голубь, я знаю!

— Не голубь!

— А что же?

— Это зверь, которого зоологи прозвали латинским именем Vespertilio murinus, или myotis[36]. Я не зоолог и не знаю латинского языка! Обычно этого «голубя» называют «летучая мышь».

— Летучая…

Он запнулся на этом слове и в ужасе раскрыл широко рот. Даже нос от этого пострадал — его кончик побелел.

— Да, это была летучая мышь. Вы съели летучую мышь.

Он остановил лошадь и уставился в небо. Наконец я услышал громкий щелчок: рот снова закрылся, и мне стало ясно, что к англичанину вернулась способность облекать свои мысли в слова.

— …мышь!

Этим маленьким словом он завершил начатое словосочетание. Затем он наклонился ко мне, свесившись с лошади, и схватил меня за локоть.

— Сэр!

— Что?

— Не забывайте о почтении, должном оказываться каждому джентльмену!

— Я был недостаточно почтителен к вам?

— И весьма, скажу я вам!

— Насколько?

— Как можете вы утверждать, что сэр Дэвид ест летучих мышей!

— Летучих мышей? Я говорил лишь об одной.

— Все равно! Одна или несколько, это все равно оскорбление. Я требую удовлетворения, сатисфакции! Well!

— Считайте, она у вас уже есть!

— У меня? Как это?

— Вы получите сатисфакцию, которая вас полностью удовлетворит.

— Какую? Не знаю никакой.

— Я тоже ел летучую мышь, как и Мохаммед Эмин.

— Тоже? Вы и он? A-a!

— Да, я также принял ее за голубя. Когда же я поинтересовался, мне сказали, что это была летучая мышь.

— У летучей мыши же есть кожица.

— Срезали.

— Значит, все это на самом деле правда?

— На самом деле.

— Не шутка, не розыгрыш?

— Всерьез.

— Ужас! О-о! Получу колики, холеру, тиф! О-о!

Он скривил такую мину, что ему нельзя было не посочувствовать.

— Вам плохо, сэр?

— Очень! Yes!

— Могу я помочь?

— Чем же?

— Гомеопатическим средством.

— У вас оно есть? Мне становится действительно дурно!

— Какое средство?

— Симилиа симилибус.

— Опять зоология, латынь?

— Да, латынь: подобное подобным. А по зоологически это саранча.

— Что?

— Да, саранча.

— Против дурноты? Мне нужно ее съесть?

— Вы не должны ее есть, вы ее уже съели.

— Я ее уже… Я?

— Да.

— Глупости! Невозможно! Когда?

— Вчера вечером.

— A-a! Объяснитесь!

— Вы сказали, что бифштекс оказался очень хорошим.

— Очень! Невероятно хорошим! Well!

— Это был не бифштекс.

— Не бифштекс? Я англичанин! Был бифштекс!

— Не было! Я спрашивал!

— А что же было?

— Поджаренная в оливковом масле саранча. Мы называем этих деликатесных прыгунов соломенными лошадьми.

— Соломенными…

Снова, как и прежде, слово застряло у него в горле, но в этот раз он совладал с собой и крепко сжал губы.

— …лошадьми!

— Да, вы ели соломенных лошадей.

— A-a! Ужасно! Но я их не распробовал!

— Разве вы знаете, как они выглядят?

Он сделал руками и ногами движение, как будто хотел повернуться на лошади вокруг собственной оси.

— Нет, никогда не видел.

— Я уверяю вас, это была действительно саранча. Ее жарят и растирают, потом кладут в землю до получения ею особого вкуса, как говорят французы haut gout[37], и тушат в оливковом масле. Я попросил уже этот рецепт у жены старосты и точно знаю, что говорю.

— Ужас! У меня ведь будут желудочные колики!..

— Вы удовлетворены моей сатисфакцией?

— И вы тоже ели кузнечиков?

— Нет.

— Нет? Почему нет?

— Мне их не подавали.

— Только мне?

— Только вам одному, наверное, это почетная награда вам, сэр!

— А вы знали?

— Сначала нет, но, когда вы ели, я спросил.

— Почему же вы не сказали мне сразу?

— Вы же наверняка что-нибудь такое сделали бы, что оскорбило бы нашего хозяина.

— Мистер, я протестую! Это же коварство! Злодейство! Злорадство! Подерусь с вами, буду боксировать или…

Он прервал речь, ибо раздался выстрел и пуля вырвала клочок ткани из моего тюрбана.

— Быстро на землю и спрячьтесь за лошадьми! — приказал я.

Одновременно я спрыгнул с коня. Спешил я не напрасно: раздался второй выстрел, и пуля просвистела прямо надо мной. Одним движением я отцепил поводок от ошейника собаки:

— Взять!

Пес издал короткий тявкающий звук, будто хотел сказать, что он меня понял, и стрелою помчался в кустарник.

Мы находились в ущелье, склоны которого густо поросли молодыми дубами. Даже пробираться сквозь них было опасно, можно было бы попасть под пули противника. Защитившись корпусами наших лошадей, мы прислушались.

— Машалла! Кто это может быть? — спросил Мохаммед Эмин.

— Арнаут, — ответил я.

Тут мы услышали крик и следом за ним — громкий, призывный лай собаки.

— Доян взял его, — сказал я спокойно, насколько это было возможно в этой ситуации. — Болюк-эмини, иди туда и приведи его к нам!

— Аллах-иль-Аллах! Эмир, я не пойду, их там может быть десять или даже сто, и тогда я пропал!

— …и твой осел остался бы сиротою. Ты трус. Следи за лошадьми. Пошли!

Нам не пришлось долго продираться сквозь чащу. Я не ошибся — то был арнаут. Собака не стояла рядом, а лежала на нем в таком положении, которое заставило меня поразиться необычайнейшему уму Дояна. Арнаут успел вытащить кинжал, чтобы защититься им от собаки, так что псу нужно было решить несколько жизненно важных задач. Поэтому он потянул его вниз и так уложил на правую руку, что арнаут не мог ею двигать. При этом Доян удерживал его за шею зубами, хоть и легко, но все же так, что арнаут при малейшем движении оказался бы на том свете.

Сначала я отобрал у трусливого арнаута кинжал, затем вынул из-за пояса пистолет, — второй, уже отстрелянный, валялся на земле: арнаут уронил его при нападении собаки.

— Назад!

Услышав команду, пес отпустил его. Тот поднялся и схватился непроизвольно за шею. Я сказал ему:

— Слушай, ты хотел нас убить! Может быть, мне тоже убить тебя?

— Сиди, прикажи, и я повешу его! — попросил Халеф.

— К счастью, он ни в кого не попал. Отпустите его!

— Эмир, — сказал Мохаммед, — он дикий зверь.

— Он уже выстрелил в меня, но у него не будет возможности это повторить. Проваливай, подлец!

В мгновение ока тот исчез между кустами. Пес моментально рванулся за ним, но я его удержал.

— Сиди, нам нужно идти за ним. Он арнаут, а потому опасен для нас всегда.

— Опасен? В Амадии, что ли? Если он туда отправится, я подам на него в суд.

У Мохаммеда и у англичанина нашлось много веских возражений, но я уже повернул к лошадям и взобрался на своего вороного. Пес бежал за мною без зова. Я заметил, что мне не нужно его привязывать. Впоследствии это неоднократно подтвердилось.

К полудню мы добрались до маленькой деревни под названием Бебади, выглядевшей весьма убого, населенной, как мне показалось, несторианами. Мы сделали там короткий привал, и нам пришлось приложить немало усилий, прежде чем мы получили в дополнение к нашей еде по глотку шербета.

Теперь перед нами лежала кеглеобразная гора, на ней и находилась Амадия. Мы скоро до нее добрались. По левую и правую руку от дороги мимо нас проплывали сады, которые были достаточно ухожены; но сама местность уже с самого начала нам не понравилась. Мы проследовали сквозь ворота, которые наверняка когда-то совсем развалились и теперь были кое-как починены. Здесь же стояло несколько оборванных арнаутов, следивших за тем, чтобы никто не напал на город. Один из них ухватил за уздечку моего коня, другой — коня хаддедина.

— Стоять! Кто вы? — спросил он меня.

Я указал на болюка-эмини.

— Ты что, не видишь, что вместе с нами солдат падишаха? Он даст тебе ответ.

— Я спросил не его, а тебя!

— Прочь, в сторону!

Я вздыбил лошадь, она сделала прыжок, и мужчина упал на землю. Мохаммед последовал моему примеру, и мы поскакали дальше. Вслед нам сыпали проклятиями арнауты, а башибузук вступил с ними в спор. Нам встретился человек в длинном кафтане и старом платке, обмотанном вокруг головы.

— Ты кто, человек?

— Господин, я ехуди, еврей. Жду твоих приказаний.

— Ты не знаешь, где живет мутеселлим[38], комендант?

— Знаю, господин.

— Тогда веди нас к его сералю[39].

Чем увереннее держишься с людьми на Востоке, тем дружественнее обхождение. Нас провели сквозь целый ряд переулков и базаров, которые произвели на меня впечатление полной заброшенности.

К этой важной пограничной крепости, как оказалось, власти относились очень небрежно. На улицах и в лавках не ощущалось жизни. Нам встречалось очень мало людей, а те, кого мы видели, имели удрученный, болезненный вид.

Сераль явно не заслуживал по своему виду такого названия, а скорее походил на подлаженные руины. Перед входом не было даже стражей. Мы спешились, передали наших лошадей догнавшим нас курду, Халефу и болюку-эмини. Еврей получил подарок. Мы вошли во дворец.

Пройдя по нескольким коридорам, мы наконец заметили человека, который, увидев нас, сменил свою размеренную походку на быстрый бег.

— Кто вы? Чего вам надо? — подбежав к нам, спросил он гневным голосом.

— Приятель, говори со мною иным тоном, иначе я тебе покажу, что такое вежливость. Ты кто такой?

— Я смотритель сераля.

— Можно мне встретиться и поговорить с мутеселлимом?

— Нет.

— Почему? Где он?

— Он выехал.

— Вы хотите мне сказать, что он дома и у него кейф!

— Кто ты такой, что можешь приказать ему, что можно, а чего нельзя делать?

— Никто. Но я хочу посоветовать тебе говорить правду.

— Ты позволяешь себе со мной так говорить? Ты, неверный, как ты смеешь входить в сераль коменданта с собакой?

Он был прав, рядом со мною действительно стояла борзая и наблюдала за нами, всем своим видом давая понять, что она ждет лишь моего кивка, чтобы броситься на турка.

— Поставь стражу у ворот, — ответил я ему, — тогда никто, кому не разрешено входить, не попадет в сераль. Так все-таки когда я могу поговорить с мутеселлимом?

— Ближе к концу дня.

— Хорошо, тогда скажи ему, что я приду к вечеру!

— А если комендант спросит, кто ты?

— Скажи, что я друг мосульского мутасаррыфа.

Он явно смутился.

Мы вышли из дворца, вскочили на лошадей и отправились искать себе какое-либо жилище. Собственно, это не составляло особого труда — как мы заметили, многие дома стояли пустыми, но я не намеревался тайно селиться в одном из заброшенных домов.

Когда мы, рассматривая здания, скакали по деревне, навстречу нам появилась огромная, устрашающая человеческая фигура. Его бархатная куртка и такие же штаны были украшены золотой вышивкой; его оружие было весьма внушительно; с его чубука, который он курил с очень большой уверенностью на ходу, свешивались, как я позже сосчитал, четырнадцать шерстяных кисточек. Он остановился возле меня и стал рассматривать моего вороного с важным видом знатока. Я также остановился и поздоровался:

— Салам.

— Алейкум! — ответил он и гордо кивнул.

— Я нездешний и не хочу говорить со всякими биркадни — простыми людьми, позволь мне лучше расспросить тебя, — сказал я с тем же гордым видом.

— По твоей речи видно, что ты эфенди. Я отвечу на твой вопрос.

— Кто ты?

— Я Селим-ага, командующий албанцами, защищающими эту знаменитую крепость.

— А я Кара бен Немси, протеже падишаха и посланник мутасаррыфа Мосула. Мне нужен дом в Амадии, чтобы несколько дней там пожить. Ты можешь указать хотя бы один?

Он с неохотой отдал мне воинские почести и сказал:

— Да освятит Аллах твое величие, эфенди! Ты большой господин и должен быть принят во дворце мутеселлима.

— Но хранитель дворца указал мне на дверь, и я…

— О Аллах, погуби это создание! — прервал он меня. — Я пойду и разорву его на кусочки.

Он закатил глаза и замахал обеими руками. Этот человек был, пожалуй, обычный брамарбас.

— Оставь этого человека! Он не удостоится чести видеть у себя гостей, которые принесли бы ему бакшиш!

— Бакшиш? — спросил храбрец. — Ты дашь бакшиш?

— У меня нет привычки скупиться.

— О, тогда я знаю дом, где ты можешь жить и раскуривать как шахиншах в Персии. Мне тебя проводить?

— Покажи мне этот дом!

Мы пошли за ним. Он провел нас по нескольким пустым переулкам вокруг базара, пока мы не очутились перед небольшим открытым местом.

— Это Мейдан юджеликюн! Верхняя площадь! — торжественно провозгласил он.

Может, у площади и были всевозможные качества, но величием она явно не могла похвастаться. Наверное, именно поэтому ей дали столь напыщенное имя. Стоя на этой площади, я ощущал себя в турецком городе — на этом мейдане слонялись кругом порядка двадцати бездомных паршивых собак. Увидев моего пса, они подняли яростный вой. Доян, как истинный паша, не обратил на него ровным счетом никакого внимания.

— А вот дом, который я имел в виду, — сообщил ага, показывая мне на здание, которое занимало целую сторону площади и выглядело совсем недурно. Спереди у него были несколько зарешеченных окон, по краю крыши стояли защитные перила, что являлось несомненным знаком роскоши в этой стране.

— Кто же живет в этом доме? — спросил я.

— Я сам, эфенди.

— А чей он?

— Мой.

— Ты его купил или снял?

— Ни то ни другое. Он принадлежал знаменитому Исмаил-паше и оставался без хозяина, пока я его не занял. Идем, я тебе все покажу.

Этот добрый и честный командующий арнаутов проникся, очевидно, большой симпатией к моему бакшишу. Но все же его предупредительность была мне весьма приятна и весьма своевременна. Мы спешились перед домом и вошли в него. В прихожей скрючилась старуха, она чистила лук, подбирая и жуя при этом падающие на пол кусочки. По ее виду я решил, что она прабабушка мутеселлима.

— Послушай, моя сладкая Мерсина, я привел мужчин, — почтительно заговорил с нею ага.

Из-за слез она нас совершенно не видела; к тому же она протерла «луковыми» руками глаза, и слезы посыпались еще больше.

— Мужчин? — переспросила она голосом, приглушенно исходящим из ее беззубого рта, как стуки полтергейста.

— Да, эти мужчины будут жить в доме…

Она с необычайной быстротой отбросила от себя лук и вскочила с пола.

— Жить? Здесь, в этом доме? Да в своем ли ты уме, Селим-ага?

— Да, моя милая Мерсина, они будут жить в этом доме, а ты будешь хозяйкой и будешь их обслуживать.

— Хозяйкой? Обслуживать? Аллах керим! Ты действительно сошел с ума! Разве я и так не работаю день и ночь, чтобы справиться лишь с одним тобой! Гони их прочь, немедленно! Я приказываю тебе!

По лицу аги было видно, что он немного смутился. Сладкая и милая Мерсина, похоже, держала все в доме в своих руках. И еще как!

— Тебе не придется больше работать день и ночь. Я найму им служанку.

— Служанку? — переспросила она.

Ее голос не был больше приглушенным, наоборот, стал визгливым и срывающимся, как будто ротик милой голубицы обернулся «клювом кларнета».

— Служанку? Небось молодую и симпатичную, э-э?

— Это зависит от мужчин, Мерсина.

Она уперла руки в бедра, что на Востоке имеет то же значение, что и на Западе, и глубоко вздохнула.

— От этих мужчин? Я все здесь решаю! Я приказываю! Здесь только я госпожа! Я здесь определяю, что будет и что не будет. И я приказываю тебе гнать прочь этих мужчин. Ты слышишь, Селим-ага? Прочь, и немедленно!

— Но это ведь совсем не мужчины, моя единственная Мерсина!

Мерсина, что по-арабски означает «миртовое дерево», снова протерла глаза и внимательно на нас посмотрела. Я же был несколько удивлен таким заявлением аги. Кем же, собственно, мы были, как не мужчинами?

— Нет, — повторил он, — это не мужчины, это эфенди, большие эфенди, они находятся под защитой падишаха.

— Какое мне дело до твоего падишаха! Здесь я падишахиня, султанша Валиде, и что я скажу, то и будет!

— Да послушай же! Они дадут очень хороший бакшиш.

Слово «бакшиш» на Востоке обладает чудесным действием. В данном случае это слово стало для нас спасительным. Мирта опустила руки, мягко улыбнулась, правда, улыбка эта немедленно сменилась издевательской усмешкой, и повернулась к мистеру Давиду Линдсею.

— Большой бакшиш? Это так?

Линдсей замотал головой и показал на меня.

— Что с ним? — спросила она меня, показывая на англичанина. — Он что, ненормальный?

— Нет, — ответил я ей. — Позволь нам, о душа этого дома, рассказать, кто мы такие! Этот человек, которого ты сейчас спросила, набожный паломник из Лондонистана. Он копает киркой, которую ты здесь видишь, в земле, чтобы подслушать язык умерших, и дал себе обет не говорить ни слова, пока он не получит на это разрешения.

— Праведник, святой и к тому же волшебник? — спросила она испуганно.

— Да. Я предостерегаю тебя — не оскорбляй его! Этот человек — предводитель одного большого народа далеко отсюда на Западе, а я — эмир воинов, которые почитают женщин и дают бакшиш. Ты султанша этого дома, позволь нам осмотреть его и решить, не сможем ли мы прожить в нем несколько дней.

— Эфенди, твоя речь благоухает розами и гвоздиками; твой рот мудрее и умнее, чем у этого Селима-аги, который постоянно забывает говорить то, что надо, а твои руки — как длани Аллаха, дарующего благословение. У тебя много слуг с собою?

— Нет, ведь наши руки достаточно сильны, чтобы защищаться самим. У нас только трое сопровождающих — слуга, хавас мосульского мутасаррыфа и курд, который уже сегодня покинет Амадию.

— Тогда добро пожаловать! Осмотрите мой дом и мой сад, и, если вам у меня понравится, мои глаза будут бдеть и светить над вами!

Она заново протерла свои «бдящие» и «светящие» и собрала лук с пола, чтобы освободить для нас дорогу в дом. Арнаутский храбрец, похоже, был весьма доволен таким исходом дела. Сначала он провел нас в комнату, в которой жил сам. Она была весьма большой, и мебель в ней заменял единственный старый ковер, использующийся как диван, кровать и стол. На стенах этой комнаты висели оружие и табачные трубки. На полу стояла бутылка, около нее было видно несколько пустых яичных скорлупок.

— Еще раз добро пожаловать, мой господин!

Он поклонился, поднял с пола бутылку и дал каждому из нас по скорлупе. После этого он что-то налил в них. Это была ракия. Мы выпили по нескольку скорлупок, он же приставил бутылку ко рту и не отнял ее, пока не убедился, что все зелье из сосуда протекло в его желудок. После этого он взял у нас из рук скорлупки и, выдув из них оставшиеся на дне капельки, положил их снова на пол.

— Мое собственное изобретение! — гордо произнес он. — Вы не удивляетесь, что у меня нет стаканов?

— Ты, очевидно, предпочел всем стаканам это чудное изобретение, — высказал я догадку.

— Я их предпочитаю потому, что у меня просто нет стаканов. Я албанский ага и ежемесячно должен получать жалованье 330 пиастров, но вот уже одиннадцать месяцев жду этих денег. Аллах керим, султану, видимо, они самому нужны!

Теперь мне стало понятно, почему он так бурно отреагировал на слово «бакшиш».

Ага провел нас по дому. Он был достаточно просторным и добротным, но уже приходил в упадок. Мы выбрали себе четыре комнаты: по одной на каждого из нас и одну для Халефа и башибузука. Цена за жилье была незначительной, всего пять пиастров, то есть примерно по марке за комнату в неделю. Во дворе был сарай, который мы также сняли для наших лошадей. Он тоже стоил марку в неделю.

— Вы хотите осмотреть сад? — спросил ага.

— Естественно! Он красив?

— Очень красив. Наверное, так же красив, как райский! Там ты увидишь всевозможные деревья и травы, названия которых я даже не знаю. Днем сад освещает солнце, а ночью сверкают над ним глаза звезд. Он очень красив! Пошли посмотрим!

Мне было забавно слушать его.

Сад был довольно убогий, составляя в окружности примерно сорок шагов. Я обнаружил в нем лишь искривленный кипарис и дикую яблоню. «Всевозможные травы» состояли всего лишь из дикой горчицы, разросшейся петрушки и нескольких убогих маргариток. Но наивеличайшим чудом этого сада были грядки с чахнувшими в трогательном единодушии луком, чесноком, кустом крыжовника, несколькими кустиками белены и увядшими фиалками.

— Красивый сад, не правда ли? — сказал ага, выпуская гигантское кольцо дыма.

— Очень красивый!

— И как он плодоносит!

— О да!

— И много красивых растений, не правда ли?

— Без числа!

— Ты знаешь, кто гулял по этому саду?

— Кто же?

— Красивейшая роза Курдистана. Ты никогда не слышал об Эсме-хан, с которой никто не может сравниться по красоте?

— Это она была женой Исмаил-паши, последнего наследника аббасидского[40] халифа?

— Ишь ты, знаешь! У нее был почетный титул «хан», как и у всех женщин этой сиятельной семьи. Его, то есть Исмаил-пашу, обложил Инджу Байракдар Мохаммед-паша. Он взорвал стены замка и взял его приступом. Потом Исмаила и Эсме-хан отвезли в качестве пленников в Багдад… Здесь же, в этом доме, она жила и благоухала. Эмир, мне очень хотелось бы еще раз увидеть ее здесь!

— Это она посадила эту петрушку и чеснок?

— Нет, — серьезно ответил он, — это сделала Мерсина, моя домоправительница.

— Тогда возблагодарим Аллаха, что вместо Эсме-хан у тебя есть эта сладкая Мерсина.

— Эфенди, порой она бывает очень ядовита!

— Не ропщи на это, Аллах ведь распределил дары по-разному. И то, что ты должен вдыхать аромат этой Мерсины, наверняка было записано в Книге.

— Именно так! Но скажи, может быть, ты арендуешь этот сад? Сколько ты за него требуешь?

— Если вы заплатите мне по десять пиастров за каждую неделю, можете вспоминать там Эсме-хан сколько вам заблагорассудится!

Я медлил с ответом. Сад примыкал к задней стене здания, где я заметил два ряда маленьких отверстий. Это выглядело как тюрьма.

— Я не думаю, что сниму этот сад.

— Почему?

— Мне не нравится эта стена.

— Стена? Отчего же, эфенди?

— Я недолюбливаю такое соседство, как тюрьма.

— О, люди, которые там сидят, тебе не помешают. Эти отверстия так высоки, что их невозможно достать. К тому же они очень маленькие.

— Это единственная тюрьма Амадии?

— Да. Другая развалилась. Мой унтер-офицер надзирает над пленниками.

— И ты утверждаешь, что они мне не помешают?

— Обещаю — ты ничего не увидишь и не услышишь.

— Хорошо, тогда я дам тебе десять пиастров. Значит, за неделю ты получишь от нас тридцать пять пиастров. Разреши за первую неделю заплатить сразу.

Лицо его расплылось в улыбке от удовольствия, когда я это предложил. Англичанин заметил, что я полез в карман, и затряс головой, вытащив свой собственный кошелек и подав его мне. Его явно не обременяла такая трата, поэтому я вытащил из кошелька три цехина и дал их аге.

— Вот, возьми! Остальное — бакшиш для тебя.

Это было вдвое больше по сравнению с тем, что он должен был получить. Повеселев, он произнес с глубоким почтением:

— Эмир, Коран говорит — кто дал вдвое больше, тому все это Аллах возместит во сто крат. Аллах твой должник, он тебя богато одарит.

— Нам нужны лишь ковры и трубки для наших комнат. Где я могу их одолжить, ага?

— Господин, если ты дашь еще две такие монеты, ты получишь все, что только пожелает твое сердце!

— Возьми деньги!

— Я уже спешу принести вам все необходимое.

Мы покинули сад. Во дворе стояла Мерсина, душа дворца. Ее руки были измазаны в саже. Она мешала указательным пальцем разогретое в миске масло.

— Эмир, тебе подошли наши комнаты? — справилась она.

Здесь до нее, видимо, дошло, что палец вовсе не заменяет ложку; она быстро его вытащила и осторожно облизала.

— Я сниму их, а также сарай и сад.

— Он уже все заплатил, — сказал довольный ага.

— Сколько? — спросила она.

— Тридцать пять пиастров за первую неделю.

О своем бакшише плут ничего не сказал. Значит, он и здесь был под башмаком у своей Мерсины! Я взял из кошелька еще один цехин и дал его ей.

— Вот возьми, жемчужина радушности! Это первый бакшиш для тебя. Если мы будем довольны тобой, то получишь еще больше.

Она поспешно схватила деньги и сунула их за пояс.

— Я благодарю тебя, о Господи! Я уж послежу за тем, чтобы ты чувствовал себя в моем доме так же вольготно, как на коленях праотца Ибрахима. Я вижу, что ты эмир храбрых воинов, которые чтят женщин и дают им бакшиш. Идите наверх, в ваши комнаты! Я сделаю жесткий рис — пиринч и хорошенько полью его растопленным маслом.

При этом, как бы забывшись, она вновь сунула палец в миску и по старой привычке стала мешать им масло. Ее предложение было крайне заманчиво, но… брр!

— Твоя доброта велика, — отвечал я, — правда, у нас нет времени ее оценить, мы должны сейчас же выйти прогуляться.

— Но ты хочешь, чтобы я приготовила кушанья, эмир?

— Ты ведь говорила, что тебе приходится денно и нощно работать, только чтобы угождать аге, поэтому мы не смеем тебе больше докучать. Кстати, нас часто будут приглашать к столу, ну а если этого не случится, мы закажем еду где-нибудь в трактире.

— Но ты ведь не откажешь мне в торжественном обеде!

— Ладно уж, тогда свари нам несколько яиц, ничего другого нам нельзя сегодня есть.

Пожалуй, это единственное блюдо, которое можно было без опаски вкушать из рук этой «нежной» Мерсины.

— Яйца? Хорошо, будут вам яйца, эмир, — торопливо отвечала она, — но, когда вы их съедите, оставьте скорлупки Селиму-аге, они нужны нам как бокалы, а этот человек был столь неосторожен, что разбил все скорлупки.

Мы зашли на короткое время в наши комнаты, где скоро появился ага с одеялом, коврами и трубками, которые он одолжил у торговцев. Они были новые и поэтому чистые, так что мы могли быть довольны. Позже возникла Мерсина с крышкой от старой деревянной коробки, что должно было означать поднос. Там лежали яйца, наш торжественный обед! Рядом покоились полусгоревшие лепешки и стояла знаменитая миска с маслом, окруженная несколькими яичными скорлупками, в которых лежала грязная соль, грубо помолотый перец и какой-то подозрительный порошок, похожий на тмин. Ножей или ложек для яиц, естественно, не было.

Это лукуллово пиршество, к которому мы пригласили и Мерсину, мы благополучно пережили, после чего она удалилась со своей посудой снова на кухню. Ага также приготовился уйти.

— Ты знаешь, господин, куда я сейчас направляюсь?

— Наверное, об этом я сейчас и сам услышу.

— К мутеселлиму. Он должен узнать, что за благородный эмир появился в нашей Амадии и как с ним обошелся смотритель дворца.

Ага стряхнул с бороды остатки топленого масла, которым наслаждался наедине с Мерсиной, придав себе, таким образом, должный вид, и отправился в путь. Теперь мы остались одни.

— Можно мне теперь говорить? — спросил Линдсей.

— Да, мистер.

— Надо покупать платье!

— Сейчас?

— Да.

— В красную клетку?

— Естественно!

— Тогда едем тотчас же на базар.

— Но я не смогу говорить! Покупать должны вы, сэр. Здесь деньги!

— Мы купим лишь платье?

— А что же еще?

— Немного посуды, она нам нужна. Мы сделали бы доброе дело, если бы подарили ее аге или домоправительнице. Дальше табак, кофе и другие вещи, без которых нам нельзя обойтись.

— Well! Оплачу все!

— Сперва мы воспользуемся вашим кошельком, а уж потом рассчитаемся друг с другом.

— Нет уж, я оплачу все! Договорились?

— Мне можно идти с вами? — спросил Мохаммед.

— Как хочешь. Но, я думаю, тебе лучше как можно меньше показываться на людях. В Спандаре тебя узнали как одного из хаддединов, мы не учли, что ты очень похож на своего сына, в чем меня тамошний староста уверял.

— Тогда я останусь!

Мы зажгли наши чубуки и пошли. Прихожая дома была наполнена дымом, а на кухне кашляла Мерсина. Заметив нас, она мгновенно вышла навстречу к нам.

— Где наши люди? — спросил я.

— Возле лошадей. Ты собираешься уходить?

— Мы собираемся на базар за покупками, не обращай на нас внимания, о хранительница кухни. У тебя убегает вода.

— Пусть убегает, господин. Далеко не убежит!

— Зачем ты варишь пищу в таком большом котле?

— Я варю ее для арестованных.

— A-a! Для тех, кто находится здесь, рядом?

— Да.

— Разве их столь много?

— Нет и двадцати.

— И все из Амадии?

— О нет. Есть несколько провинившихся арнаутских солдат, несколько халдеев, курдов, пара жителей Амадии и один араб.

— Откуда араб? Здесь же совсем нет арабов!

— Его привели из Мосула.

— Что за еду они получают?

— Хлебные лепешки, вот я их и пеку, а в полдень или позже, как мне будет удобно, вот эту горячую пищу.

— Из чего она состоит?

— Это мука, размешанная с водою.

— И кто же ее им приносит?

— Сама я. Сержант открывает мне отверстия в дверях. Ты был хоть раз в тюрьме внутри?

— Нет.

— Если ты захочешь ее посмотреть, только скажи мне.

— Тебе не разрешит сержант!

— Он мне разрешит, ведь я его госпожа.

— Ты?

— Я. Разве я не госпожа его аги?

— Это так! Я поразмыслю, приличествует ли сану эмира посещать тюрьму и тем, кто это разрешит, давать хороший бакшиш.

— Приличествует, господин, и даже очень. Может, ты и смилуешься над арестованными, чтобы им можно было бы покупать у меня кушанья и табак, чего они, к сожалению, не могут делать!

Меня весьма порадовали сведения, полученные здесь, но я соблюдал осторожность и не задавал более подробных вопросов, которыми легко возбудил бы подозрения. Мы позвали Халефа, болюка-эмини и курда из Спандаре, после чего отправились в путь.

Базары как вымерли. Насилу нашли мы маленькую кофейню, где нам подали напиток, очень напоминавший мне по вкусу жженые ячменные зерна. С трудом допив непонятную бурду и заново набив трубки, мы отправились к торговцу платьем. Владелец кофейни описал нам место, где мы легко можем найти все нам нужное. Сделку заключили при молчаливом согласии англичанина и к его явному удовлетворению. Ему досталось одеяние исключительно в красную и черную клетку, и причем за сравнительно низкую цену. Потом мы позаботились и об остальных покупках и отослали их со слугами домой. Курд получил в качестве подарка усыпанный жемчугом мешочек, набитый табаком, который он с гордостью тут же укрепил себе на пояс, чтобы этот признак достатка бросался всем в глаза.

Пройдясь вместе с англичанином по городу, я пришел к убеждению, что эту некогда столь важную пограничную крепость, которой турки и сегодня придавали немалое значение, можно легко захватить врасплох с несколькими сотнями предприимчивых курдов. Та кучка солдат, которых мы встретили, выглядели голодными и больными, а защитные сооружения находились в столь жутком состоянии, что вряд ли могли считаться таковыми.

Вернувшись домой, мы застали там агу, поджидавшего нас.

— Я должен привести тебя к мутеселлиму, — сказал он.

— Привести? — переспросил я, улыбнувшись.

— Нет, просто сопроводить. Я ему все рассказал, а этому смотрителю пригрозил, подержав кулак перед его носом. Аллах защитил его, иначе я мог бы просто убить его!

При этом он сжимал кулаки и вращал глазами.

— Что сказал комендант?

— Эмир, сказать правду?

— Я жду только этого!

— Он не обрадован вашим визитом.

— Вот как! Почему же?

— Он недолюбливает чужестранцев и поэтому вообще очень мало принимает гостей.

— Он отшельник?

— Отнюдь. Но он получает как комендант ежемесячно, наряду с бесплатной квартирой, 6780 пиастров и находится в том же положении, что и мы: уже одиннадцать месяцев дожидается жалованья и не знает, что ему есть и пить. Разве может он радоваться при всем при этом важным визитам?

— Я хочу повидаться с ним, а не обедать у него.

— Не пойдет, это просто невозможно. Он должен принять тебя согласно твоему званию, и поэтому он здешних… здешних…

Он смешался.

— Что — здешних?

— …Здешних евреев к себе позвал, чтобы одолжить у них пятьсот пиастров, необходимых для того, чтобы все купить, что нужно для твоего приема.

— И они дали?

— Аллах-иль-Аллах! У них у самих ничего не осталось, ведь им все уже пришлось ему отдать. Потом он взял в долг барана и еще много всякого такого. Это очень плохо, в особенности для меня!

— Отчего?

— Должен ли я ему дать в долг пятьсот пиастров или…

— Ну, или…

— Или тебя спросить, не…

— Ну, говори же, ага!

— …не богат ли ты. О, эмир, у меня самого не было бы ни одной пара, если бы ты мне сегодня ничего не дал! А из них Мерсина уже взяла себе тридцать пять пиастров!

Одолжить мутеселлиму пятьсот пиастров, чтобы он мог меня принять, — все равно что подарить. Это была приблизительно сотня марок. Нельзя сказать, что я был совсем без средств, благодаря деньгам, найденным на коне Абузейфа. Для нашей же цели благоволение мутеселлима было бы необычайно выгодно. Во всяком случае, я мог дать пятьсот пиастров, и столько же, я думаю, дал бы мистер Линдсей, который охотно потратится для такого приключения на столь ничтожную для него сумму. И я пошел в комнату англичанина, оставив агу ждать меня внизу.

Сэр Дэвид был как раз занят переодеванием. Его длинное лицо сияло от удовольствия.

— Мистер, как я выгляжу? — спросил он.

— Совсем курд!

— Well! Очень хорошо! Отлично! Но как мотать тюрбан?

— Дайте мне!

Он еще ни разу в своей жизни не держал тюрбанной ткани. Я усадил ему на сияющую главу шапку и искусно обмотал ее черно-красным полотнищем. Так я создал один из тех огромных тюрбанов, какие в этой стране носят только лишь вельможи и благородные мужчины. Такой головной убор часто имеет четыре фута в диаметре.

— А вот и курдский великий хан!

— Превосходно! Великолепно! Классное приключение! Амада эль-Гандура освободить! За все заплатить, все хорошо оплатить!

— Вы серьезно, сэр?

— Почему несерьезно?

— Впрочем, я знаю, что вы весьма зажиточны и умеете своевременно пустить в дело свое богатство.

Он глянул на меня быстро и испытующе и спросил:

— Нужны деньги?

— Да, — просто ответил я.

— Well! Вы получите их! Это для вас?

— Нет. Я надеюсь, что вам не придется узнать меня с этой стороны.

— Да, сэр! Тогда для кого?

— Для мутеселлима.

— A-a! Почему? Для чего?

— Этот человек очень беден. Султан уже одиннадцать месяцев не платит ему жалованье. И по этой причине он применял известную систему всех турецких чиновников и порядочно высосал соков из местного населения. Теперь ни у кого ничего нет, и никто не может, следовательно, ему дать в долг. Поэтому мой визит создал неловкую ситуацию. Он должен меня хлебосольно принять, но не обладает для этого нужными средствами. Поэтому он одолжил барана и всякое прочее и спрашивал меня тайком, не достаточно ли я богат, чтобы одолжить ему пятьсот пиастров. Конечно, это сделано чисто по-турецки, и на возврат не надо надеяться. Но поскольку нам важно заполучить в его лице союзника, я решил…

Он прервал меня жестом.

— Хорошо! Дадим ему банкноту в сотню фунтов!

— Этого слишком много, сэр! Это по курсу Константинополя составляло бы одиннадцать тысяч пиастров. Я хочу ему дать лишь пятьсот и вас прошу добавить столько же. Он остался бы этим доволен.

— Тысяча пиастров! Слишком мало! Подарил же я арабским шейхам шелковое платье! Хотелось бы его видеть. Пойдем вместе, я все заплачу.

— Мне это подходит.

— Тогда поставим в известность агу!

— А что мы будем делать?

— По дороге купим подарок, вложим деньги.

— Но не слишком много, сэр!

— Сколько? Пять тысяч пиастров?

— Пять тысяч — больше чем достаточно!

— Well! Значит, пять тысяч! Есть!

Я вернулся к Селиму-аге.

— Скажи коменданту, что я приду с одним из моих спутников.

— Когда?

— Скоро.

— Твое имя он уже знает. Какое еще имя я должен сообщить?

— Хаджи Линдсей-бей.

— Хорошо! А пиастры, эмир?

— Мы просим разрешения преподнести ему подарок.

— Тогда и он должен вам что-то подарить!

— Мы не бедны. У нас есть все, что нам нужно, и мы только порадуемся, если он нам ничего, кроме своей дружбы, не подарит. Скажи ему так!

Он ушел, утешенный и удовлетворенный.

Уже через пять минут мы с англичанином молча взирали на мир с лошадей; я строго-настрого запретил мистеру Линдсею произносить хотя бы слово. Халеф и болюк последовали за нами. Курда, как водится, мы уже отправили вместе с взятым в долг одеянием и множеством приветов в Спандаре. Мы проехались по базарам, купив расшитую материю к праздничному платью и симпатичный кошелек, куда англичанин положил двадцать золотых меджиди, каждая по сто пиастров. В таких случаях мой добрый мистер Линдсей никогда не скупился, это я уже узнал на опыте.

Наконец мы поскакали к дворцу коменданта. Перед ним стояли в почетном карауле около двухсот албанцев, предводительствуемые двумя мюльазимами под командой нашего храбреца. Он обнажил саблю и громко скомандовал:

— Построиться!

Они старались от всего сердца выполнить это требование, но, в конце концов, у них получилось что-то вроде змеистой линии, к концу переходящей в согнутый хвост.

— Музыка! Давай!

Три флейты начали дружно скулить, а турецкий барабан звучал как монотонный скрип кофемолки.

— Громче, сильней!

При этом добряк ага вертел глазами, музыканты не отставали, а мы, не прерывая этот высокохудожественный и крайне для нас лестный прием, подскакали к входу и спешились. Оба лейтенанта подъехали к нам и поддерживали нам стремя. Я сунул руку в карман и дал каждому по серебряной монете в десять пиастров. Они были явно удовлетворены и быстро засунули ее куда-то в свои одежды, не выказывая ни малейшего признака обиды за свою оскорбленную честь.

Турецкие офицеры низкого чина и сегодня, особенно в отдаленных гарнизонах, продолжают оставаться слугами своих начальников и уж так привыкли к этому, что даже не дожидаются приказов и позволяют, чтобы их рассматривали как слуг.

Я отдал аге материю и кошелек.

— Доложи о нас и передай коменданту подарки.

Он с достоинством пошел вперед. Мы следовали за ним. Под воротами стоял назардши — смотритель дворца, принявший нас совсем по-другому, нежели в первый раз. Он скрестил руки на груди, глубоко поклонился и покорно пробормотал:

— Ваш слуга целует руку; мой господин кланяется вам!

Я прошагал мимо него не отвечая; Линдсей также сделал вид, что не заметил его. Должен сознаться, что мой мистер Крылатый Бык выглядел вполне достойно, несмотря на кричащие краски его костюма. Его одежда сидела на нем как влитая, а сознание того, что он англичанин, и к тому же богатый, придавало его фигуре уверенность, которая здесь была крайне уместна.

Несмотря на наше пренебрежение к своей персоне, смотритель вошел первым, взобравшись по лестнице, в помещение, похожее на приемную. Там расположились на убогих коврах чиновники коменданта, поднявшиеся, когда мы зашли, и почтительно приветствовавшие нас. Это были большей частью турки, среди них было и несколько курдов, производивших, по крайней мере что касается их внешнего облика, намного лучшее впечатление, чем турки. Около одного из окон стоял курд, в котором по виду сразу можно было узнать свободного жителя гор. С мрачной миной, всем своим видом высказывая нетерпение, он смотрел наружу.

Один из турок подошел ко мне.

— Ты эмир хаджи Кара бен Немси, которого ожидает мутеселлим?

— Я.

— А я баш киятиб — стряпчий коменданта. Он просит тебя немного подождать.

— Я не привык ждать, он ведь знал, что я приду!

— Он очень занят, но это не займет много времени.

Что это было за важное занятие, я скоро понял. Из комнаты мутеселлима бегом выскочил слуга и вернулся так же торопливо через некоторое время с двумя банками без крышек. В большой был табак, в маленькой — кофейные зерна. Комендант смог послать за всем этим лишь по получении денег. Перед тем как вернулся слуга, ага вышел из комнаты мутеселлима.

— Эфенди, еще одно лишь мгновенье! Сейчас ты сможешь войти!

Тут к нему повернулся стоящий у окна курд.

— А когда я наконец смогу войти?

— Тебя допустят к мутеселлиму уже сегодня.

— Уже сегодня? Я был здесь раньше этого эфенди и раньше всех остальных. Мое дело важное, и уже сегодня мне нужно отправляться в обратный путь.

Селим-ага завращал глазами.

— Эти эфенди — эмир и бей. Ты же только курд. Ты пройдешь лишь после них.

— У меня такие же права, что и у них. Я посланец одного смелого человека, который тоже бей.

Прямодушный и бесстрашный нрав этого курда понравился, хотя его претензия косвенно была направлена против меня. Ага необычайно разгневался, снова начал вращать глазами и ответил:

— Твоя очередь позже или, может, совсем никогда. Тебе неизвестны самые элементарные вещи, необходимые для того, чтобы пройти впереди большого и влиятельного человека!

Видимо, курд забыл «необходимое», то есть бакшиш. Но он не испугался, а лишь сказал:

— А знаешь ли ты, что самое необходимое для курда-бервари? Вот эта сабля! — При этом он ударил по рукоятке оружия. — Не хочешь ли попробовать? Меня послал бей из Гумри. Это прямое оскорбление для него, раз меня снова и снова не пропускают и заставляют ждать. Он найдет, чем на это ответить. Я пошел!

— Стой! — крикнул я.

Он находился уже около двери. Не тот ли это бей из Гумри, про которого мне говорил староста Спандаре?

Вот превосходная возможность зарекомендовать себя в глазах бея, причем с хорошей стороны.

— Чего ты хочешь? — спросил он неприветливо.

Я подошел к нему и протянул руку.

— Я хочу поприветствовать тебя, это все равно что твой бей услышал бы мой привет.

— Ты его знаешь?

— Я его еще не видел, но мне уже о нем рассказывали. Он очень смелый воин и заслуживает моего уважения. Не передашь ли ты ему послание от меня?

— Да, если я смогу.

— Ты сможешь. Но прежде я тебе докажу, что я умею чтить бея. Ты можешь войти к мутеселлиму передо мною.

— Ты это всерьез?

— Какие могут быть шутки со смелым курдом?

— Слышите? — повернулся он к остальным. — Этот незнакомый господин знает, что такое вежливость и уважение. Но бервари также знает законы приличия. — И, повернувшись ко мне, прибавил: — Господин, спасибо тебе, ты порадовал мое сердце! Теперь я охотно подожду, пока ты не поговоришь с мутеселлимом.

Теперь он протягивал мне руку. Я ударил по ней.

— Я принимаю твои условия, тебе не придется долго ждать. Но скажи мне, не найдется ли у тебя после разговора с мутеселлимом время, чтобы навестить меня?

— Я приду, но тогда мне придется немного быстрее скакать. Где ты живешь?

— Я живу здесь. У Селима-аги, полковника арнаутов.

Он отошел, согласно кивнув головой, поскольку слуга уже открывал двери, чтобы пропустить меня и Линдсея.

Комната, куда мы попали, была обклеена старыми, выцветшими бумажными обоями, у задней стены было возвышение, устланное ковром. Там сидел комендант. Это был высокий, худощавый человек с острым, пожалуй, преждевременно постаревшим лицом, с затуманившимся и не вызывающим доверия взором. Он приподнялся и дал нам знак занять место по обе стороны от него. Мне это было нетрудно, мистер Линдсей же, напротив, немного попотел, прежде чем уселся в позу, которую турки называют «покоем тела». Кто не привык к ней, у того очень быстро немеют ноги.

Таким образом, жалея англичанина, мне нужно было постараться, чтобы беседа не длилась слишком долго.

— Добро пожаловать в наш дом, да продлится безмерно ваша жизнь! — этими словами встретил нас комендант.

— Так же как и твоя, — отвечал ему я. — Мы прибыли издалека, чтобы увидеть тебя. Да пребудет благословение в твоем доме и удастся любое твое начинание…

— И вам я желаю блага и успеха во всех ваших делах! Как называется страна, увидевшая твое рождение, эмир?

— Германистан.

— Там есть великий султан?

— Там очень много падишахов.

— И много воинов?

— Если падишахи Германистана соберут всех своих воинов, они увидят несколько миллионов глаз, направленных на них.

— Я еще не видел этой страны, но она должна быть большой и знаменитой, ведь ты состоишь под защитой падишаха.

Это был, конечно, намек на то, чтобы показать документы. Я тут же это сделал:

— Твое слово верно. Вот бу-джерульди, паспорт падишаха.

Он взял бумагу, прижал ее поочередно ко лбу, рту, груди и начал читать.

— Но здесь звучит твое имя по-другому, чем Кара бен Немси!

Черт, как неприятно! То обстоятельство, что я сохранил данное мне Халефом имя, могло нам навредить, но я быстро нашелся и сказал:

— Прочитай еще раз имя, стоящее на пергаменте!

Он попробовал, но у него ничего не получилось. А уж имя моего родного города прочел он вовсе запинаясь и краснея.

— Вот видишь! — заявил я. — Ни один турок не может правильно прочитать и произнести правильно имя из Германистана; с этим не справится ни муфтий, ни мулла, потому что наш язык очень труден и пишется другим шрифтом в отличие от вашего. Я хаджи Кара бен Немси, это докажет тебе это письмо, данное мне для тебя мутасаррыфом Мосула.

Я протянул ему письмо. Прочитав, он удовлетворился и вернул мне после обычной церемонии бу-джерульди.

— А этот эфенди — хаджи Линдсей-бей? — спросил он затем.

— Таково его имя.

— Из какой он страны?

— Из Лондонистана, — отвечал я, чтобы не называть ему более знакомое название Англии.

— Он дал обет молчания?

— Он не говорит.

— Он может колдовать?

— Послушай, мутеселлим, о магии нельзя говорить просто так, всуе.

— Мы познакомимся поближе, ведь я большой любитель магии. Ты веришь, что можно сотворить золото?

— Да, золото можно сделать.

— И что есть камень мудрости?

— Есть, но он не в земле, а запрятан в людских сердцах и его нельзя изготовить с помощью химии.

— Ты говоришь непонятно, но я вижу, что ты знаток магии. Она бывает черная и белая. Ты знаешь оба ее вида?

Я развеселился.

— О, мне известны и другие ее виды.

— Есть еще другие?

— Голубая, зеленая и желтая, также красная и серая. Этот хаджи Линдсей-бей был сначала поклонником магии в серую клетку, теперь же он перешел к магии в красно-черную.

— Это видно по его одеянию. Селим-ага мне рассказывал, у него есть с собою кирка, которой он разрывает землю, чтобы исследовать язык умерших.

— Так оно и есть. Но давайте сегодня об этом не будем говорить. Я воин, эфенди, а не учитель, преподающий уроки другим.

Бравый комендант промотал уже все денежные источники своей и без того нищей провинции и искал выхода в магии. Мне не хотелось укреплять его в этом суеверии, но и устраивать дискуссии тоже не стоило. Или эта пресловутая мотыга моего мистера Крылатого Быка навела его на мысль поговорить со мной о магии? Тоже возможно. Кстати, мои последние слова, по меньшей мере, возымели свое действие: он хлопнул в ладоши и велел принести кофе и трубки.

— Я слышал, что мутасаррыф воевал с езидами? — затронул он другую тему.

Было довольно опасно втягиваться в этот разговор, но я не знал, как мне от него отделаться. Он начал как бы со слухов: «Я слышал…» И все же он, как ближайший подчиненный губернатора и комендант Амадии, должен был знать все не просто по слухам. Поэтому я предпочел ступать по его собственным стопам в беседе.

— Я тоже об этом слышал.

И, чтобы опередить вопрос с его стороны, прибавил:

— Он, должно быть, их наказал, а теперь, пожалуй, на очереди и строптивые арабы.

Он встрепенулся и пытливо взглянул на меня.

— Почему ты так предполагаешь, эмир?

— Потому что он сам со мной об этом говорил.

— Он сам? Мутасаррыф?

— Да.

— Когда?

— Естественно, когда я был у него.

— Почему он это сделал? — осведомился он, не скрывая своей недоверчивости.

— Да потому, что он мне доверял и собирался дать задание, связанное с этим военным походом.

— Какое задание?

— Ты когда-нибудь слышал о политике и дипломатии, мутеселлим?

Он высокомерно улыбнулся.

— Был бы я комендантом Амадии, не будь дипломатом?

— Ты прав! Но почему ты не показываешь себя как дипломат?

— Что, я был недипломатичен?

— Да. И очень.

— Как это так?

— Ты спрашиваешь меня так прямо о моем задании! Я не должен о нем говорить. Ты мог бы узнать о задании лишь через умные вопросы. Ты должен был у меня спросить, чтобы узнать что-либо об этом деле: это ведь вернейшее доказательство, что мутасаррыф говорил со мною откровеннее и чистосердечнее, чем с тобою. А что, если я приехал по делу, касающемуся его вторжения в арабскую область Амадия?

— Этого не может быть.

— Почему? Вполне возможно.

— Я хочу тебе только доверительно сообщить о том, что губернатор пошлет меня после возвращения из Амадии на пастбища арабов. Я должен изучить там местность, чтобы потом высказать ему некоторые соображения.

— Это правда?

— Я говорю тебе это по секрету. Значит, это правда.

— Тогда ты близкое доверенное лицо мутасаррыфа.

— Может быть.

— И имеешь на него влияние!

— Даже если бы это было так, то я не обязан подавать вид. Иначе я мог бы это влияние очень легко потерять.

— Эмир, ты опечалил меня!

— Отчего?

— Я подозреваю, что милость мутасаррыфа не распространяется на меня. Скажи мне, ты действительно его друг и доверенное лицо?

— Он мне сообщал то, что, наверное, другим не говорил, даже о своем походе против езидов, но друг ли я ему — это вопрос, от ответа на который ты меня должен освободить.

— Я подвергну тебя испытанию, чтобы узнать, действительно ли ты больше знаешь его, чем остальные!

— Давай, — сказал я беззаботно, хотя внутренне почувствовал некоторую тревогу.

— Какое арабское племя его особенно интересует?

— Шамары.

— Какие из них?

— Хаддедины.

Теперь его подозрительный вид сменился на хитрое выражение.

— Как зовут их шейха?

— Мохаммед Эмин. Ты его знаешь?

— Не знаю, но я о нем слышал. Мутасаррыф взял его в плен. Он же наверняка поговорил с тобой об этом, благо он отнесся к тебе с доверием и собирается послать тебя к арабам.

Этот милый человек на самом деле прилагал все усилия, чтобы быть дипломатичным. Я же, напротив, рассмеялся ему в лицо:

— О мутеселлим, ты подвергаешь меня жестокому испытанию! Разве Амад эль-Гандур столь стар, что его можно спутать с Мохаммедом Эмином, его отцом?

— Как я могу их путать, раз я никогда не видел их?

Я поднялся:

— Давай закончим разговор, я не мальчишка, которого можно дурачить. Но если ты хочешь увидеть пленника, иди в тюрьму, сержант покажет тебе его. Я же скажу тебе лишь одно: держи в тайне, кто он такой, и не дай ему ускользнуть. Пока будущий шейх хаддединов находится под властью мутасаррыфа, последний может ставить арабам условия. Теперь позволь мне уйти.

— Эмир, я не хотел тебя оскорбить, останься!

— У меня сегодня есть еще другие дела.

— Ты должен остаться, потому что я велел приготовить тебе обед!

— Я могу пообедать в своем доме, благодарю. Кстати, в приемной стоит курд, он тоже хочет с тобой поговорить, он был здесь раньше меня, и поэтому я хотел ему уступить, он же, напротив, был настолько вежлив, что отклонил мое предложение.

— Он посланник бея из Гумри, пусть подождет!

— Мутеселлим, позволь мне предостеречь тебя от одной ошибки.

— От какой ошибки?

— Ты обращаешься с этим человеком словно с врагом или как с тем, кого не нужно уважать или бояться.

Я увидел, что он старается укротить свой гнев.

— Ты что, собираешься меня поучать? Ты, которого я даже не знаю?

— Нет. Как я смею тебя поучать, когда ты старше меня? Но иногда и младший может дать советы старшему.

— Я сам знаю, как надо обращаться с этим курдом. Его отец был Абдуссами-бей, который так много доставлял неудобств моим предшественникам, в особенности бедному Селиму Зиллахи.

— Значит ли это, что его сын должен доставлять вам такие же неудобства? Мутасаррыфу нужны войска для борьбы с арабами. Одну часть войска он постоянно держит в полной готовности против езидов, которым он не доверяет. Что же он ответит, если я поведаю ему, как ты обращаешься с курдами из Бервари? Да здесь может вспыхнуть восстание, если курды заметят, что у губернатора нет в этот момент сил для его подавления! Впрочем, делай что хочешь, мутеселлим. Я не буду тебя учить и давать советы!

По всему было видно, что этот аргумент ошеломил его.

— Ты считаешь, я должен принять курда?

— Делай что хочешь. Повторяю тебе!

— Если ты обещаешь отобедать у меня, я впущу его прямо при тебе.

— При таком условии я остаюсь, а то я хотел уже идти, чтобы ему не пришлось меня долго ждать.

Мутеселлим хлопнул в ладоши. Из боковой двери возник слуга и получил указание позвать курда. Тот гордо вошел в комнату и сказал короткое «салам!», не поклонившись.

— Ты посланник бея из Гумри? — спросил комендант.

— Да.

— Что передал мне твой господин?

— Мой господин? У свободного курда никогда нет господина. Он мой бей, мой вождь в бою, но не мой повелитель. Это слово есть только у турок и персов.

— Я тебя не для того вызвал, чтоб с тобой спорить. Что должен ты мне передать?

Курд явно догадался, что причиной его поспешного вызова из приемной был я. Он бросил на меня понимающий взгляд и ответил очень серьезно и с расстановкой:

— Мутеселлим, у меня было кое-что тебе передать, но поскольку я вынужден был ждать, то уже все позабыл. Бей, значит, пошлет тебе другого гонца, который, пожалуй, не забудет, что сообщить, если ему не придется опять долго ожидать в приемной.

Последнее слово он произнес уже у двери и затем исчез. У коменданта отвисла челюсть. Такого поворота дела он явно не ожидал. Я же про себя отметил, что ни один европейский посол не смог бы поступить корректнее этого юного простого курда. Первым порывом моим было бежать за ним и высказать ему свои почтение и признательность. Мутеселлим тоже хотел кинуться за ним, правда с другим намерением.

— Негодяй! — крикнул он, подпрыгнув. — Я…

Мутеселлим опомнился и остановился. Я с безразличным видом набил чубук и зажег его.

— Эмир, что ты скажешь на это? — спросил он.

— Я знал, что так будет. Курд — не лицемерный грек. Вот как только поступит бей из Гумри после случившегося? А что скажет мутасаррыф?

— Ты что, расскажешь мутасаррыфу?

— Я-то промолчу, но он сам поймет, увидев последствия.

— Я позову сейчас этого курда обратно, эмир!

— Он не вернется.

— Но я не хочу его гневить!

— Курд не поверит вашим добродетелям, только один человек может склонить его к тому, чтобы вернуться.

— Кто же это?

— Я.

— Ты?

— Да. Я его друг, наверное, он меня послушает.

— Ты его друг? Ты его знаешь?

— В первый раз я увидел его в твоей приемной. Но я заговорил с ним как с человеком, который является посланником бея, и это сделало его моим другом.

— Ты не знаешь, где он остановился?

— Знаю.

— Где? Он, видимо, уехал из Амадии. Его лошадь стояла внизу.

— Он в моей квартире, куда я его пригласил.

— Ты его пригласил? Он будет у тебя обедать?

— Я приму его как гостя, но главное — я должен доверить ему одно послание бею.

Мутеселлим удивился еще больше:

— Что за послание?

— Я думал, ты дипломат! Спроси мутасаррыфа!

— Эмир, ты говоришь загадками.

— Ты, с твоей мудростью, скоро их разгадаешь. Я хочу тебе сказать откровенно, что ты совершил ошибку, и, поскольку не хочешь ни принять мой совет, ни внять моему уроку, позволь мне, по меньшей мере, исправить твою ошибку. Я пошлю бею из Гумри мирное послание.

— Мне нельзя с ним познакомиться?

— Я хочу сообщить тебе по секрету, хотя это дипломатическая тайна, — мне нужно передать ему подарок.

— От кого?

— Этого я, право, не могу сказать, но ты, очевидно, сможешь легко угадать, если я тебе признаюсь, — этот чиновник и повелитель, от которого исходит послание, живет на западе от Амадии и стремится к тому, чтобы бей из Гумри не был его врагом.

— Господин, теперь я вижу, что ты действительно доверенный мосульского мутасаррыфа.

Мой визит к этому коменданту принял совершенно неожиданный, даже удивительный оборот. За кого он меня принимал — это можно только предполагать. У него вряд ли хватило бы способностей быть даже хорошим старостой, не то что мутеселлимом, и, тем не менее, мне было его жаль, когда я думал о том положении, в котором он окажется, если наш план удастся. Я бы с радостью пощадил его, но такой возможности у меня не было.

Мы отложили наш разговор, потому что принесли еду, состоявшую из нескольких кусков одолженного барана и постного плова. Комендант усердно набивал желудок и забыл при этом полностью о нашем разговоре. Насытившись, он спросил:

— Ты в самом деле примешь у себя курда?

— Да, потому что, я думаю, он сдержит свое слово.

— Ты его пошлешь ко мне обратно?

— Если ты этого хочешь, то да.

— А станет ли он тебя ждать?

Это был легкий намек на то, что и в моем случае посланник потеряет терпение. Поэтому я ответил:

— Он скоро придет, потому будет разумнее, если я не буду утомлять его ожиданием. Разрешишь ли ты нам покинуть тебя?

— При условии, что ты мне обещаешь сегодня вечером быть опять моим гостем.

— Я обещаю. Когда ты хочешь, чтобы я появился?

— Я дам тебе знать через Селима-агу. В общем, добро пожаловать ко мне в любое время, когда захочешь.

Таким образом, наш праздничный обед не занял много времени. Мы пошли, учтиво сопровождаемые мутеселлимом до самых ворот. Там нас ждали слуги с лошадьми.

— У тебя есть башибузук? — спросил комендант.

— Да, в качестве хаваса. Мутасаррыф предлагал мне большую охрану, но я привык сам себя защищать.

Теперь он увидел моего вороного.

— Что за лошадь! Ты сам ее вырастил или же купил?

— Это подарок.

— Подарок! Господин, подаривший тебе его, явно князь! Кто это?

— Это тоже секрет, но, быть может, ты скоро увидишь того, кто подарил мне этого коня.

Мы вскочили на лошадей, и сразу же Селим-ага проорал караулу, ждавшему нашего появления:

— В ружье! Целься!

Они прицелились, но стволы ружей смотрели кто куда.

— Музыка!

Раздались прежний скулеж и звук кофемолки.

— Пли!

Но — увы! Половина этих ужасающих ружей так и не выстрелила. Бешено завращал глазами ага; солдаты усердно возились с оружейными замками, но лишь после того, как я завернул за угол, раздалось тихое клацанье. Очевидно, из каких-то стволов выпали пыжи.

Когда мы добрались домой, курд уже сидел в моей комнате на ковре и курил из моей трубки мой табак. Это порадовало меня, значит, наши взгляды на гостеприимство сходятся.

— Добро пожаловать, друг! — приветствовал я его по-курдски.

— Как, ты говоришь на нашем языке? — спросил он обрадованно.

— Немного. Но давай попытаемся объясниться.

Я велел Халефу раздобыть что-нибудь съестное. Теперь я мог полностью посвятить себя гостю. Я тоже зажег себе трубку и опустился рядом с ним на ковер.

— Я заставил тебя ждать дольше, чем хотел, — начал я, — мне пришлось обедать с мутеселлимом.

— Господин, я охотно подождал. Красивая девушка, твоя хозяйка, принесла мне трубку, а потом я отсыпал себе твоего табака. Я же видел перед этим твое лицо и понял — ты не будешь гневаться на меня за это.

— Ты воин бея Гумри. Что мое — то твое. Я также должен сказать тебе спасибо за то удовольствие, которое ты доставил мне, когда я находился у коменданта.

— Какое удовольствие?

— Ты юноша, но поступил как мужчина, отвечая ему.

Он улыбнулся и сказал:

— Я поговорил бы с ним иначе, будь мы наедине.

— Строже?

— Нет, даже мягче, но поскольку там находился свидетель, я должен был сохранить честь того, кто меня послал.

— Ты достиг своей цели. Мутеселлим желает, чтобы ты вернулся и передал ему свое послание.

— Я не окажу ему этой услуги.

— И мне тоже?

Он поднял голову:

— Ты этого хочешь?

— Я прошу тебя об этом. Я обещал ему, что передам тебе эту просьбу.

— Ты его знаешь? Ты его друг?

— Я был у него сегодня первый раз в жизни.

— А в каких отношениях он с твоим беем? — осведомился я.

— Не в хороших. В город приходят много курдов, чтобы сделать покупки или что-то продать. Для них он ввел высокий налог, с которым бей не хочет примириться.

— Ты хотел говорить с ним по этому делу?

— Да.

— Всю сумму ты заплатил бы?

— Нет.

— Только переговоры? Это ни к чему не приведет.

— Я хотел сказать ему, что мы каждого мужчину из Амадии, входящего на нашу территорию, заключим в тюрьму и будем держать, пока оба курда не окажутся на свободе.

— Это репрессивные меры. Мне кажется, на него такие действия не произведут впечатления — ему, похоже, безразлично, находятся ли жители Амадии в тюрьме или на свободе. И потом вы должны учесть, что из таких демаршей очень легко возникают конфликты. Наилучшим решением был бы побег.

— Об этом говорит и бей, но это невозможно.

— Почему невозможно? Такая строгая стража?

— О нет! Стража нас не волнует. Там сержант с тремя людьми, их бы мы быстро скрутили, но они могут поднять шум, который для нас опасен.

— Опасен?!

— Но самое главное другое — невозможно проникнуть в тюрьму.

— Почему?

— Стены слишком толсты, вход закрыт двумя дверями, обитыми крепким железом. Тюрьма примыкает к саду дома, где живет арнаутский ага; любой необычный шум насторожит его и повлечет за этим нашу гибель. Нет, от мысли о побеге мы должны отказаться.

— Даже если вы найдете человека, который будет готов вам помочь?

— Кто это может быть?

— Я!

— Ты, эмир? О, как это было бы здорово! Как бы я тебя отблагодарил! Ведь эти курды — мои отец и брат.

— Как тебя зовут?

— Дохуб. Моя мать — курдка из племени дохубов.

— Должен тебе сказать, что я нездешний и не знаю, как организовать побег. Но твоего бея рекомендовали мне с хорошей стороны, к тебе я тоже чувствую расположение. Я уже утром разведаю, что можно предпринять в данном случае.

За этим заверением скрывалась, должен признать, маленькая личная выгода. Дело в том, что нам могла потребоваться поддержка гумринского бея, ею же мы могли заручиться скорее всего, защитив его людей.

— Значит, ты считаешь, я должен идти к мутеселлиму?

— Да. Иди к нему и попытай еще раз счастья с помощью переговоров. Я уже провел кое-какую работу, так что, возможно, твоих родственников отпустят добровольно.

— Господин, ты в самом деле сделал это?

— Да.

— Как же ты это совершил?

— Если мы начнем об этом говорить, это заведет нас слишком далеко, но я тебе все же запишу несколько слов, которые пригодятся тебе, если ты последуешь моему совету.

— Что за совет?

— Не говори о репрессиях. Скажи ему, что если он уже сегодня не освободит пленников, то ты тотчас же поскачешь к мутасаррыфу и скажешь ему, что курды-бервари восстали. При этом вскользь упомяни, что ты поедешь через земли езидов и поговоришь с их военачальником Али-беем.

— Господин, это крайне рискованно!

— Тем не менее сделай это. Я тебе настоятельно советую, поверь — у меня есть основания. Должно быть, он держит своих пленников в заключении большей частью для того, чтобы выжать из них деньги, которые ему нужны. Теперь эта причина отпадает, ведь мы сделали ему значительный подарок в виде пиастров.

— Тогда я к нему иду!

— И прямо сейчас же. После ты вернешься сюда, и я передам тебе мое послание к бею.

Я написал на листке моего блокнота следующие слова по-турецки: «Позволь мне донести дело этого курда до твоего сердца и избежать гнева мутасаррыфа!»

Я подписал письмо, передал его Дохубу, и он спешно удалился. Мне хватило наглости уверенно играть роль весьма влиятельной персоны. Конечно, риск был. Случай поставил меня, если можно так сказать, к столбу для лазания с призом на самом верху, и я добрался до середины. Обидно соскальзывать с полпути вниз, не достав приза, когда нужно еще лишь малейшее усилие, чтобы добраться до верха!

Тут возвратился Халеф и принес такое количество закусок и фруктов, будто хотел запастись провиантом на целую неделю.

— Больше чем достаточно, хаджи Халеф Омар, — сказал я.

— Аллах акбар, господин, но мой голод еще больше. Ты знаешь, что я и маленький Ифра с сегодняшнего утра в Спандаре ничего не ели?

— Да ешьте! Но прежде всего накрой здесь стол, чтобы мой гость не ушел от меня голодным. Ты принес вино?

— Нет! Ты стал истинным верующим и все равно хочешь вкушать питье неверных! Аллах керим, как я, мусульманин, буду требовать в Амадии вина?!

— Тогда я сам принесу себе вина.

— Господин, я готов сходить за вином. Но здесь говорят по-курдски, а этот язык я не понимаю, а турецкий знаю так плохо, что могу купить лишь те вещи, названия которых знаю.

— Вино по-турецки — шараб, а по-курдски — шераб, это легко запомнить. Мистер Линдсей употребляет вино, так что иди и принеси!

Когда он открыл дверь, чтобы уйти, я услышал внизу визгливый голос Мерсины вперемежку с просящим тенорком какого-то мужчины. Халеф тут же вернулся.

— Сиди, там внизу мужчина, которого хозяйка не хочет пускать наверх.

— Кто он?

— Житель Амадии, его дочь больна.

— Какое это имеет отношение к нам?

— Прости меня, сиди. Когда я недавно покупал хлеб, примчался этот мужчина и едва не сбил меня с ног. Я спросил его, почему он так спешит, и он сказал мне, что его дочь внезапно тяжело заболела и может умереть. Тогда я посоветовал ему прийти к тебе, ибо он не мог найти врача. И вот он пришел к тебе.

— Ты совершил глупость, Халеф. Ты же знаешь, что я лишился моей маленькой аптечки и теперь у меня нет лекарств, которыми я лечил на Ниле!

— О сиди, ты большой ученый и сможешь исцелить больного и без тех зерен, что ты давал раньше.

— Я же совсем не врач!

— Ты можешь все!

Что делать? Халеф, вспомнив врученный бакшиш, опять наговорил обо мне кучу небылиц, и мне снова придется расхлебывать неприятности.

— Хозяйка умнее тебя, Халеф! Ну, ладно, иди и приведи этого мужчину.

Вскоре он вернулся, подталкивая в спину бородатого человека, у которого на лбу выступили бисеринки пота. Это был курд, я понял это, увидев толик — челку, падавшую ему на лоб из-под сдвинутого чуть-чуть наверх тюрбана; но одежда у него была турецкая.

— Салам! — приветствовал он меня поспешно. — О господин, иди быстрее, иначе моя дочь умрет, она уже почти на небесах!

— Что с ней?

— В нее вошел злой дух, который ее убьет.

— Кто это сказал?

— Старый турецкий хаким[41], которого я приглашал. Он повесил на нее амулет, но считает, что он ей не поможет.

— Сколько ей лет?

— Шестнадцать.

— У нее бывают судороги или приступы эпилепсии?

— Нет, она никогда не болела.

— Что делает злой дух с нею?

— Он вошел в нее через рот, ибо она жаловалась, что он раздирает ей сердце, увеличивает ей глаза, чтобы глядеть наружу. Ее рот и лицо красные, она лежит и говорит о красотах неба, куда вскоре может попасть.

— Я посмотрю, смогу ли тебе помочь. Ты живешь далеко отсюда?

— Нет.

— А кроме старого хакима есть еще врач?

— Нет.

— Тогда идем скорее!

Мы поспешили вперед. Он провел меня тремя переулками в дом, с виду весьма приличный. Значит, владелец не принадлежал к особо бедным людям. Миновав две комнаты, мы прошли в третью. На низкой подушке лежала девочка. Около нее стояли на коленях несколько плачущих женщин, сбоку сидел старик, бормочущий молитвы.

— Ты хаким? — спросил я его.

— Да.

— Что с больной?

— В нее вошел дьявол, господин!

— Глупости! Если бы в ней был дьявол, она не говорила бы о небесах.

— Господин, ты не разбираешься в этом. Он запретил ей есть и пить, и кружит ей голову.

— Дайте я посмотрю больную!

Я отстранил женщин и встал перед девочкой на колени. Она была очень красивой.

— Господин, спаси мою дочь от смерти, — взмолилась одна из женщин, — и мы отдадим тебе все, что у нас есть!

— Да, — подтвердил отец девочки. — У тебя будет все, ведь она — наш единственный ребенок, она — наша жизнь.

— Спаси ее, — раздался голос из глубины комнаты, — и ты станешь богат, и тебя возлюбит Господь.

Я глянул туда и увидел старую женщину. Ее внешность заставила меня содрогнуться. Ей, видно, было лет сто, тело скрючено и состояло, похоже, из кожи и костей. Ее ужасное, худое лицо напоминало череп, хотя с головы свисали почти до пола тяжелые белые косы.

— Да, спаси ее, спаси мою правнучку! — повторила она, просяще воздевая сухие руки. — Я буду просить на коленях Матерь Божью, чтобы это у тебя получилось.

Католичка! Здесь, среди курдов и турок!

— Молись, — ответил я с волнением, — я попытаюсь, но сможет ли здесь помочь человек!

Больная лежала с широко открытыми ясными глазами, но ее зрачки были расширены, лицо сильно покраснело, дыхание и пульс были частыми, а шея судорожно подергивалась. Я даже не спрашивал, когда заболела девочка. Я хоть и был дилетантом, но понял сразу, что больная съела белладонну или страмониум.

— Твою дочь рвало? — спросил я отца.

— Нет.

— У тебя есть зеркало?

— Есть, но маленькое.

— Дай его мне.

Старый хаким хрипло засмеялся:

— Злой дух посмотрится в зеркало!

Я не ответил ему и с помощью зеркала направил проникающий через окно луч уже опускавшегося солнца прямо на лицо девочки. Слепящий луч не оказал никакого действия на радужную оболочку глаза.

— Когда твоя дочь последний раз ела? — спросил я.

— Я не знаю, — ответил отец, — она была одна.

— Где?

— Здесь.

— Это не злой дух вошел в нее, она съела или выпила что-то ядовитое!

— Аллах-иль-Аллах! Это так, господин?

— Да.

— Не верьте этому, — предостерег хаким, — в ней дьявол.

— Молчи, старый глупец! У вас есть лимоны?

— Лимонов нет.

— А кофе?

— Кофе есть.

— Вы можете достать чернильные орешки?

— Они растут поблизости. У нас есть немного в доме.

— Быстро сделайте крепкий горячий кофе и сварите орешки в воде, пришлите лимоны!

— Ха, он хочет накормить дьявола орешками, лимонами и кофе! — воскликнул хаким, всплескивая от ужаса руками.

За неимением ничего лучшего я засунул в рот большой палец, защитив его от сжатия зубов рукояткой ножа. После некоторых усилий эксперимент удался, хотя манипуляции стоили девочке многого. Я повторил их, но этого все же было недостаточно.

— Поблизости есть аптека? — спросил я.

— В этом же переулке.

— Идем быстрее, веди меня!

Мы пошли. Мой проводник остановился перед какой-то лавкой.

— Здесь живет торговец травами, — сказал он.

Я вошел в лавчонку и оказался в хаосе всевозможных нужных и ненужных вещей. Прогорклая помада, курительные трубки, старые, засохшие пластыри и сальные свечи, ревень и жженый сахар — все в одном ящике, кофейные зерна рядом с липовым цветом, зерна перца и очищенный мел, листья кассии в банке, на которой написано «мед», гвозди, имбирь, медный купорос, мыло, табак и соль, очки, уксус, корпия, самородная сурьма, чернила, семена конопли, нитки, резина, валерьянка, пуговицы и пряжки, смола, варенье из грецких орехов, дерьмо дьявола и фиги. Все мирно лежало друг над другом, друг под другом, друг на друге… Около всего этого восседал грязный маленький мужичок, выглядевший так, как будто он только что испробовал все эти средства и ингредиенты на себе. Сколько горя породил, должно быть, этот торговец!

Для моих целей понадобились лишь купорос и бутылочка нашатыря. Купорос повлиял на больную положительно. Затем я дал ей крепкого кофе с лимонным соком, а после этого настой чернильных орешков. Потом я приказал ее родным для предупреждения возможных вредных последствий не давать девочке спать: тормошить, обрызгивать холодной водой, давать нюхать нашатырь. Я обещал скоро вернуться. Может быть, такое лечение было не совсем верным, но я мог лечить только так. И все равно оно оказалось успешным. Теперь я мог подумать о другом, так как опасность вроде бы миновала. Осмотревшись хорошенько в комнате, я увидел корзиночку, наполненную шелковицей. Среди нее лежало несколько ягод красавки.

— Ты хочешь увидеть злого духа? — спросил я хакима.

— Духа нельзя увидеть; даже если это возможно, ты бы не смог мне его показать, потому что ты в него не веришь. Если девочка не умрет, значит, ей помог мой амулет.

— Ты что, не видел, как я сразу снял его с шеи? Вот он лежит, я сейчас его открою.

— Ты не смеешь! — крикнул он, хватаясь за амулет.

— Отстань, старик! Моя рука сильнее твоей. Почему я не смею его открыть?

— Внутри амулета волшебство. Тобою тотчас же овладеет тот же самый дух, что и девочкой!

— Посмотрим!

Он снова попробовал помешать, но я уже развернул сшитый кусок телячьей кожи и нашел там мертвую муху.

— Ты просто смешон с этой дурацкой мушкой, — сказал я, роняя муху на пол и наступая на нее. — Ну, где же твой дух, что должен овладеть мною?

— Только подожди, он еще появится.

— Я покажу тебе дьявола, виновного в этой болезни. Смотри сюда! Что это? Ты хаким и должен разбираться в ягодах!

Я протянул ему красавку, и он ужаснулся.

— Да смилуется над нами Аллах! Это же ягода смерти; кто ее съест, умирает, тот пропал, того нельзя спасти.

— Так вот. Этих ягод поела больная. Это я увидел по ее глазам. Кто их съест, у того зрачки глаз расширяются, запомни это! А теперь поправь свой тюрбан и проваливай отсюда, а то я заставлю и тебя вкусить этих ягод смерти, чтобы ты посмотрел, сможет ли тебя спасти мертвая муха.

Я взял ягод в руку и сделал шаг в его сторону. В смертельном страхе напялил он тюрбан на лысоватую голову и удалился не прощаясь. Родственники девушки поняли, что я был прав. Без моих слов им это стало понятно — состояние больной улучшилось. Они рассыпались в благодарностях, и положить конец этому я мог, лишь удалившись, оставив указание тут же позвать меня, если наступит ухудшение.

Наутро нашел пациентку в значительно лучшем состоянии: болезненный румянец исчез, пульс бился слабо, но спокойно, и она могла хоть и с некоторым усилием, но членораздельно говорить по сравнению с тем, когда я ее в первый раз увидел. Зрачок сузился, хотя глотательные движения были те же. Она посмотрела на меня с любопытством и подняла руку в знак благодарности.

Я посоветовал давать ей и дальше кофе, лимонный сок и рекомендовал при этом горячую ножную ванну. Тут я собрался уходить, и старуха, скорчившаяся у края ложа, приподнялась.

— Господин, — сказала она, — я приняла тебя за хакима, прости, что обещала тебе вознаграждение.

— Мое вознаграждение — радость от того, что я сохранил жизнь твоей правнучке.

— Бог благословил твою руку, эмир. Он могуч в слабом и милосерден в сильном. Как долго еще будет страдать больная?

— Еще несколько дней — и ее слабость пройдет.

— Эмир, я живу не для себя, а только для этого ребенка. Я умерла уже много лет назад, но я снова воскресла в той, кого я хотела бы видеть чистой от всех недостатков тела и души. Ты сохранил жизнь не только ей, но и мне, и ты еще не знаешь, как это хорошо для тех многих, кого ты не знаешь и вряд ли видел. Ты вернешься сюда?

— Да, завтра.

— Тогда мне не нужно говорить тебе ничего больше.

Она отвернулась и приняла ту же позу. Старуха оставалась загадкой даже для своих родственников. Если бы у меня было достаточно времени, чтобы приоткрыть эту тайну! Когда я уже собирался покинуть дом, мне предложили поесть, но я был приглашен на обед у мутеселлима и с благодарностью отказался от еды.

Глава 4

ИЗ КРЕПОСТИ

Придя к коменданту, я обнаружил, что у него уже собрались все чиновники и офицеры гарнизона. Это было нечто вроде большого суаре, или вечеринки. Мне предложили занять почетное место сбоку от мутеселлима.

Мне предстояло еще дополнительное удовольствие: меня взял под руку Селим-ага и предложил проводить до дому.

— Эмир, разреши мне взять твою руку! — попросил он.

— Ты ее уже взял.

— Я знаю, что в принципе мне не пристало так поступать, ведь ты великий эмир, мудрый эфенди и любимец Пророка, но я люблю тебя, и ты должен понять, что я никакой не подлый арнаут, а смелый ага, который будет защищать эту крепость, даже если на нее нападет пятьдесят тысяч врагов.

— Это я знаю. И я люблю тебя. Пошли!

— Кто это? — он указал на фигуру, ранее таившуюся за углом и теперь прошедшую мимо нас и быстро исчезнувшую в тени домов.

Я узнал этого человека. То был нападавший на нас арнаут, но я пока предпочел не упоминать о нем.

— Вероятно, один из твоих арнаутов.

— Да, но я не разглядел его лица.

— Свет луны искажает лица.

— Ты знаешь, эмир, что я тебе сейчас хочу сказать?

— Что?

— Я болен.

— Что с тобою?

— Страдаю от болезни системы нервов и крови.

— Селим-ага, я думаю, что ты подслушивал.

— О нет, эфенди, мне просто пришлось слышать ваш разговор, ведь я сидел ближе всего к мутеселлиму.

— Правда, и достаточно далеко, раз тебе пришлось подслушивать.

— Разве нельзя подслушивать, нуждаясь в снадобье?

— И что, ты будешь от меня его требовать?

— А от кого же? От старого хакима? Так он даст дохлых мух!

— Ты его хочешь в пузырьке или в большой бутылке?

— Ты хотел сказать, в нескольких больших бутылках.

— Когда?

— Сейчас, если тебя это устраивает.

— Тогда поспешим домой.

— О нет, эмир, ведь там будет мешать Мерсина. А ей нельзя знать, что мое пищеварение не в порядке.

— Почему бы это ей не знать, раз она готовит тебе кушанья?

— Она выпила бы лекарство вместо меня. Я знаю одно место, где это питье можно вкушать в спокойствии и безопасности.

— Где?

— Я знаю тут маленький трактир.

— Тебя увидят, и тогда узнает весь город, что ты нездоров.

— У хозяина есть маленькая комната, куда даже муха не залетит.

— Тогда пошли! Но давай соблюдать осторожность, за нами не должны следить.

Значит, опять пострадает мой кошелек! Впрочем, мне было приятно познакомиться с агой как с мусульманином, которому хотя и запрещено вино, но вовсе не лекарство, готовящееся из виноградного сока. Эта ситуация могла бы сослужить мне добрую службу.

Мы миновали несколько узких и кривых переулочков и остановились возле маленького убогого домишки, дверь которого была лишь прикрыта. Мы вошли в темную прихожую. Селим хлопнул в ладоши. Сразу же возникла искривленная фигура и посветила мне в лицо.

— Это вы, ваша честь? Боже мой, как я испугался, увидев двух человек вместо одного. К вам-то я привык и каждый день имею честь принимать вас со всем моим удовольствием в моем доме.

— Открывай, старик!

— Маленькую или большую комнату?

— Маленькую.

— А могу я быть уверенным, что этот человек, который имеет честь вместе с вами входить в мой дом, не будет в дальнейшем распространяться о тех вещах, которые тут происходят по моей инициативе и исключительно из милосердия и о которых не должно говорить, иначе меня накажет могущественный мутеселлим?

— Можешь быть в полной уверенности. Открывай, или я сам открою!

Старик отодвинул какие-то доски в стороны, за которыми стало видно дверь. Она вела в небольшие покои, пол которых был покрыт рваной лубяной циновкой. Несколько набитых мхом подушек следовало, видимо, считать софами.

— Зажечь лампу?

— Естественно!

— Чего возжелают дорогие господа принять?

— Как всегда!

При свете двух ламп хозяин смог лучше меня рассмотреть, тогда как раньше я постоянно стоял за Селимом.

— Это же высокий эфенди и великий герой войны! Разве он не носит сверкающее оружие, золотой Коран на шее и бороду, как Джошуа, покоритель страны Ханаан? Тут не приличествует приносить обычное вино, я схожу в уголок подвала, где зарыто питье, которое преподносится не каждому.

— Что это за вино? — спросил я.

— Это вино из Тюрбеди Хайдари, из страны, которую никто не знает и где произрастает виноград, ягоды которого как яблоки и чей сок перельется через стены целого города.

— Принеси одну бутылку! — приказал ага.

— Нет, принеси две кружки. Ты же должен знать, что вино из Тюрбеди Хайдари хранится в больших глиняных кружках и пьется из маленьких.

— Ты знаешь это вино? — спросил хозяин.

— Я часто его пивал.

— Где? Где лежит эта страна?

— Название, которое ты произнес, — имя города, лежащего в Тербиджане, в Персии. Вино хорошее, и я надеюсь, что ты уже разобрался, как с ним обходиться. Сколько оно стоит?

— Ты благородный господин, поэтому я сбавлю тебе наполовину цену. Ты заплатишь всего по тридцать пиастров за кружку.

— Это-то наполовину? Хорошо же ты считаешь! Принеси две кружки, чтобы я его попробовал. Потом я тебе скажу, сколько я за него заплачу.

Он пошел за вином. В углу стояли несколько трубок с ящичком, в котором был табак. Мы присели и взяли трубки, они были без мундштука. Я вытащил свой собственный из кармана, прикрутил его, затем попробовал табак. Это был хороший персидский табак.

— А что на другой стороне дома, Селим-ага?

— Лавка пряностей и кофейня. Сзади опиумная и винный трактир для простого люда; сюда же могут входить только благородные господа, — объяснил он мне с самодовольным лицом.

Я, могу сказать, радовался, что сейчас буду пить это вино. Это красный, густой и невероятно крепкий напиток — достаточно трех глотков, чтобы человека, ни разу не пившего вина, привести в состояние ужасного опьянения. Селим любил питие Ноя, но я был убежден, что кружка его окажется сильней его.

Тут пришел хозяин с литровыми, наверное, кружками. Хм, бедняга Селим-ага! Я покатал во рту немного вина. Вино пострадало при перевозке, но было вполне терпимо.

— Ну, ваша честь, как оно? — спросил хозяин.

— Оно таково, что я дам, пожалуй, за кружку двадцать пиастров.

— Господин, этого же мало, очень мало! За двадцать пиастров я принесу тебе другого.

— В той стране, где оно делается, я дал бы тебе по здешним деньгам за эту кружку четыре пиастра. Ты видишь, я хочу хорошо заплатить, но если тебе этого недостаточно, то забери его! — Я встал.

— Какое мне принести?

— Никакого! Я выпью лишь этого за двадцать пиастров, которого ты мог бы мне отпустить и за пятнадцать. Не дашь, я уйду, и пей его сам.

— Его выпьет его честь Селим-ага.

— Он пойдет со мной.

— Дай двадцать пять.

— Нет.

— Двадцать три.

— Доброй ночи, старик! — Я открыл дверь.

— Вернись, эфенди! Пей его за двадцать пиастров, мне главное — видеть тебя в моем доме.

Сделка была заключена, и довольно выгодно для хозяина, который, взяв у меня деньги, удалился со скрытой усмешкой. Ага втянул в себя немножко вина, затем сделал большой глоток.

— Аллах-иль-Аллах! Валлахи-биллахи-таллахи! Такого я еще никогда не вкушал. Ты думаешь, оно хорошо от больной системы, эмир?

— Очень хорошо!

— О, если бы это знала Мерсина!

— У нее тоже есть система?

— И очень жаждущая, эфенди!

Он сделал второй и тут же третий глоток.

— Неудивительно, — сказал я. — Ей приходится много заботиться, хлопотать и работать.

— Не для меня, это знает сам Аллах!

— Для твоих пленников!

— Она приносит им раз в день еду, хлеб и мучную воду.

— Сколько тебе дает мутеселлим за каждого пленника?

— Тридцать пара каждый день.

То есть примерно пятнадцать пфеннигов! От этой суммы наверняка половина застревала в руках Селима.

— А сколько ты получаешь за надзор?

— Два пиастра ежедневно, которых я, правда, еще никогда не получал. Разве стоит удивляться тогда, что я еще не знаю этого великолепного лекарства.

Он заново глотнул.

— Два пиастра? Это очень мало, тем более что заключенные доставляют тебе немало хлопот.

— Хлопот? Ни капли! Что это я должен доставлять самому себе хлопоты с этими сволочами? Я хожу раз в день в тюрьму, чтобы посмотреть, не умер ли один из них.

— Когда ты это делаешь?

— Когда мне это удобно.

— И ночью?

— Да, если я днем забыл и ночью как раз по случаю вышел. Валлахи, я вспомнил, что сегодня я еще не был там.

— Мой приход помешал тебе.

— Это так, эфенди.

— Значит, ты сейчас идешь для проверки?

— Не пойду.

— Почему же нет?

— Эти парни не стоят того, чтобы я для них старался!

— Верно! Но не теряешь ли ты так уважение?

— Какое уважение?

— Ты же ага, офицер высокого чина. Твои арнауты и унтер-офицеры должны тебя бояться! Не так ли?

— Да, они боятся. Аллахом клянусь, боятся! — заверил он.

— И сержант в тюрьме?

— И этот. Естественно! Этот мазир вообще строптивая собака. Он просто обязан бояться!

— Тогда ты должен хорошо за ним смотреть, порой заставать его врасплох и проверять, точно ли он исполняет службу, иначе он никогда не будет бояться тебя!

— Я сделаю так, да, клянусь Аллахом, сделаю!

— Если он твердо знает, что ты не придешь, то он сидит, наверное, у хозяина кофейни или у танцовщиц и высмеивает тебя!

— Пусть только попытается! Я приготовлю ему сюрприз, сегодня, нет, уже сейчас. Эмир, давай мы с тобой его озадачим?

Я остерегся высказать сомнение по поводу, имею ли я право на вход в тюрьму; напротив, я притворился, как будто оказываю Селиму-аге честь тем, что сопровождаю его.

— А достоин ли этот парень увидеть лик эмира?

— Ты же сопровождаешь меня не ради него, а ради меня.

— Тогда и мне должны оказать честь, причитающуюся эмиру и эфенди, который изучал закон.

— Само собой! Будет так, как будто меня сопровождает сам мутасаррыф. Ты проведешь инспекцию в тюрьме.

— Тогда я иду с тобой, я убежден, что эти арнауты не примут меня за какого-нибудь хаваса.

Вино оставалось у него лишь на дне кружки, я осушал свою кружку с такой же скоростью. Его глаза стали маленькими, кончики его усов поднялись в предвкушении скандала.

— Не выпьем ли еще по кружке, Селим-ага?

— Если тебе угодно, эфенди, пей. Я жажду разоблачить этого мазира. Мы еще вернемся сюда завтра.

Сержант был лишь отговоркой, в действительности же добрый человек ага, должно быть, уже почувствовал коварство этого вина из Тюрбеди Хайдари. Ага отложил в сторону трубку и немного неуверенно поднялся на ноги.

— Как показался табак? — осведомился он.

Я догадался о причине вопроса и потому отвечал так:

— Плохой табак. От него болит и кружится голова.

— Аллахом клянусь, ты прав. Этот табак ослабляет систему крови и нервов, тогда как мы пришли ее укреплять. Пошли, пора в дорогу!

Он хлопнул в ладоши. Это был сигнал того, что мы уходим, и мы вышли на свежий воздух.

— Пошли, эмир, дай мне твою руку! Знаешь, я так люблю тебя!

Это была не любовь, а, скорее, его ослабевшая «система», что и побудило его воспользоваться моей рукой, поскольку, как только его любовно обдул свежий вечерний ветерок, он здорово зашатался.

— Правда, Мохаммед был толковый парень, эмир? — спросил он так громко, что рядом проходивший человек остановился и уставился на нас.

— Почему тебе это пришло в голову?

— Потому что он не запретил лекарства. Если бы он их запретил, из винограда делали бы только чернила. Ты знаешь, где находится тюрьма?

— За твоим домом.

— Да, ты, как всегда, прав, эмир. А где находится наш дом?

— Прямо перед тюрьмой, ага.

Он остановился, то есть, скорее, замер, пытаясь сохранить равновесие, и посмотрел на меня оторопело.

— Эмир, ты такой же толковый парень, как и старик Мохаммед, это точно! Но я тебе скажу, этот табак так подействовал на мой мозг, что я и справа вижу тюрьму и слева стоит такая же. Какая настоящая?

— Никакая. Тут справа стоит дуб, а вверху слева всего лишь облако.

— Облако! Аллах-иль-Аллах! Разреши я покрепче за тебя ухвачусь.

Добряк ага повел меня, при этом он пребывал в том самом странном состоянии, которое в иных областях Германии называют «стрелять по жаворонку». Но все же мы довольно быстро продвигались к цели, и наконец мне удалось доставить его к фасаду здания, которое я посчитал за тюрьму, хотя с фасада я ее еще ни разу не видел.

— Это тюрьма? — спросил я агу.

Он отодвинул тюрбан на затылок и осмотрелся.

— Хм! Очень похоже. Эмир, ты не видишь никого поблизости, у кого можно справиться? Мне приходится так крепко держаться за тебя, что у меня все кругом идет, и это весьма не-при-ят-но, они скачут и скачут, эти дома, и все мимо и мимо меня, как карав-а-ан.

— Рядом нет никого. Но это, должно быть, тюрьма!

— Давай-ка попробуем…

Его рука пошарила ремень и поискала что-то, но безуспешно.

— Что ты ищешь?

— Ключ от тюрьмы.

— А он у тебя с собой?

— Постоянно! Пощупай здесь, может, ты его найдешь!

Я сразу же нашел ключ. Его можно было бы найти и особо не ища, он был настолько большой, что в него можно было бы спокойно зарядить пулю от «медвежебоя».

— Да вот он. Я открою?

— Да, давай! Но я думаю, что ты не найдешь скважину, твоя система о-очень пострадала.

Ключ подошел, и скоро дверь заскрипела в петлях.

— Нашел все-таки! — сказал ага. — Эти звуки мне хорошо знакомы. Давай войдем!

— Мне снова закрыть дверь?

— Да, само собой! В тюрьме нужно быть осторожным.

— Позовешь тюремщика?

— Сержанта? К чему?

— Чтоб он нам посветил.

— И не подумаю! Мы же хотим разоблачить негодяя.

— Тогда говори тише!

Он было двинулся вперед, но тут же споткнулся и упал бы, если бы я его не удержал обеими руками.

— Что это было? Эмир, мы попали в чужой дом!

— Где помещение, в котором находится сержант? Он что, лежит на голой земле?

— Нет, лестницей выше.

— Где эта лестница, сзади или впереди?

— Гм! Я думаю, впереди. От двери нужно пройти еще шесть или семь шагов.

— Направо или налево?

— А как это я стою? По ту или эту сторону? О эмир, ты не переносишь лекарство, ты же меня так криво поставил, что коридор идет не прямо, а снизу вверх.

— Ну пошли же! Сзади тебя дверь, здесь направо, а здесь налево. По какую сторону дверь?

— Здесь налево.

Мы осторожно зашагали вперед, и скоро моя нога, в самом деле, нащупала нижнюю ступеньку лестницы.

— Вот ступенька, ага!

— Да, вот и они. Не упади, эмир! Ты еще никогда не был в этом доме, положись на меня, я проведу тебя.

Он навалился на меня всей своей тяжестью, так, что мне прямо-таки пришлось его волочь по незнакомой лестнице.

— Вот мы и наверху. Где комната сержанта?

— Говори тише, я все слышу! Справа первая дверь.

Он потащил меня дальше, но не направо, а прямо, и мне пришлось переменить его направление. И после нескольких шагов я нащупал дверь, которую и обследовал рукой.

— Я чувствую два запора, замка нет.

— А его и нет.

— Запоры задвинуты.

— Тогда мы все-таки попали в чужой дом!

— Я открою.

— Сделай, сделай это, и я узнаю, с кем это я здесь стою.

Я отодвинул тяжелые запоры. Дверь открылась наружу. Мы вошли.

— В комнате сержанта есть лампа?

— Да, лампа стоит вместе с зажигалкой слева в нише.

Я прислонил его к стене и принялся искать. Скоро я нашел что искал и зажег лампу.

Помещение было тесным и маленьким, на деревянных досках пола лежала циновка, служившая всем сразу — и ковром, и сиденьями. Разбитая миска, пара разорванных ботинок, тапок, пустая кружка для воды и кнут валялись кругом на полу.

— Нет его! Где шляется этот парень? — спросил ага.

— Должно быть, у арнаутов, которые здесь несут вахту.

Он взял лампу и, шатаясь, двинулся вперед, но уперся в дверной косяк.

— Не надо меня так толкать, эмир. На, держи лампу, лучше я тебя поведу, а то ты еще спустишь меня по лестнице. Я люблю тебя, я твой друг, твой лучший друг, поэтому прими мой совет, не пей больше никогда это персидское лекарство. Оно ожесточает твое сердце!

Мне пришлось применить физическую силу, чтобы в целости и сохранности свести его вниз. Когда мы очутились перед дверью, за которой должны были быть арнауты, она оказалась тоже заперта, а когда мы ее открыли, то нашли помещение пустым. Оно походило больше на хлев, чем на жилище человека; мне стало невыносимо жаль заключенных.

— Тоже никого нет! Эмир, ты был прав. Эти негодяи убежали, вместо того чтобы нести вахту. Но они меня еще узнают. Я повелю их высечь, я даже повешу их!

Он попытался повращать глазами, но глаза не послушались; чем дольше действовало вино, тем сильней оказывалось его влияние.

— Что теперь нам делать?

— А что ты имеешь в виду, эмир?

— На твоем месте я подождал бы, чтобы принять арнаутов так, как они того заслужили.

— Конечно, я так и сделаю. А где будем ждать? Здесь или наверху?

— Здесь. Я снова уже не поднимусь; ты слишком тяжел, эфенди. Смотри, как ты шатаешься! Присядь! А я думал, мы хотели провести инспекцию в тюрьме.

— Мы проведем, — сказал он устало. — Хоть эти люди этого и недостойны. Все без исключения мошенники, воры и разбойники, курды и еще один араб, наиопаснейший из всех.

— Где он помещен, этот араб?

— Здесь, рядом, его должны строже всех охранять. Да сядь же, в конце концов.

Я опустился рядом с ним на пол, хоть он был из утоптанной глины и крайне грязен. Ага зевнул.

— Ты устал? — спросил он меня.

— Немного.

— Поэтому ты так и зеваешь. Иди поспи, пока они придут, а потом я разбужу тебя. Аллах-иль-Аллах, ты стал слабым и ненадежным! Вот тут я и устроюсь поудобнее.

Он распростерся на полу, облокотился на руки и положил голову на руку. Наступила тишина, и спустя некоторое время его голова полностью склонилась на пол — хозяин тюрьмы спал.

Как часто я читал о том, что заключенный выбирался на волю, опоив своих тюремщиков, и как часто злился этому расхожему писательскому ходу! И вот теперь я в самом деле благодаря состоянию аги хозяин всех заключенных! Открыть мне хаддедину дверь?! Нет, это было бы неумно. Сейчас мы не были готовы покинуть город. У ворот стоял караул, который, несомненно, заподозрит неладное. На бедного агу пала бы вся ответственность, а меня заклеймили бы как преступника, что подвергло бы меня большой опасности или по меньшей мере доставило мне позднее много неприятностей. Во всяком случае, лучше было так обставить дело, чтобы заключенные пропали непонятным образом. Все было в моих руках. Таким образом, я решил сегодня только поговорить с хаддедином, а побег осуществить лишь тогда, когда он будет надлежащим образом подготовлен.

Ага лежал на полу с открытым ртом и храпел. Я потряс его за руку, сперва немного, затем сильнее. Он не просыпался. Я захватил лампу и вышел из комнаты, мягко прикрыв за собою дверь. Чтобы меня не поймали на месте преступления, я также беззвучно задвинул один из запоров. Уже до этого я все внимательно рассмотрел и заметил, что двери снабжены лишь двумя обычными запорами; замков не было. Значит, мне не понадобится искать ключ.

И все же мне было немного не по себе одному в коридоре, тем более что слабый свет лампы не мог бороться со здешним мраком. Но я был ко всему готов. В нужный момент я бы рискнул всем, чтобы не уйти из тюрьмы без пленника. Я отодвинул запоры, открыл дверь, оставив ее широко распахнутой, чтобы услышать любой звук, когда я буду уже внутри. Да, помещение, которое я разглядывал, было настоящей каталажкой!

Пол на целых два локтя был ниже уровня двери, ступенек не существовало и в помине. В длину помещение имело четыре шага, в ширину — два, не было покрашено, не имело ни глиняного, ни деревянного пола. Вверху, прямо под потолком, находилось одно из тех отверстий, которые я днем видел снаружи. Кроме миски с водой, поставленной как будто собаке, я не увидел в этой комнате ничего, не считая, конечно, самого пленника, лежащего на влажной земле в этой тюремной дыре.

При моем появлении он поднялся. Отощавший, со впалыми глазами, полуживой, он тем не менее держался гордо. Его глаза засверкали гневом, когда он спросил меня:

— Чего ты хочешь? Что, нельзя даже поспать?

— Говори тише! — перебил я его. — Я вовсе не твой сторож. Как твое имя?

— Почему ты спрашиваешь меня об этом?

— Говори еще тише, нас не должны услышать. Как тебя зовут?

— Зачем тебе это нужно знать? — спросил он, правда уже приглушенно.

— Я догадываюсь, но хочу услышать от тебя — кто ты?

— Меня зовут Амад эль-Гандур.

— Тогда ты тот, кого я ищу. Обещай мне вести себя спокойно, что бы я тебе ни говорил!

— Обещаю!

— Мохаммед Эмин, твой отец, находится поблизости.

— Аллах-иль-Алл…

— Молчи! Твой крик может нас выдать.

— Кто ты?

— Друг твоего отца. Я пришел как гость к хаддединам и боролся на стороне твоего отца против ваших врагов. Я прослышал, что ты находишься в заключении, и мы отправились в путь, чтобы тебя освободить.

— Слава Аллаху! Хотя мне и не верится!

— А ты поверь! Смотри: это окно выходит во двор, двор примыкает к саду, а сад принадлежит хозяину дома, в котором мы и живем.

— Сколько вас?

— Всего четверо — твой отец, я, еще один наш друг и мой слуга.

— Кто ты и кто твой друг?

— Оставим эти расспросы на потом, нам нужно поторопиться!

— Бежим из тюрьмы?

— Нет. Мы еще к этому не подготовлены. Я пришел сюда случайно, не продумав ничего заранее. Ты умеешь читать?

— Да.

— Но здесь темно.

— Днем бывает достаточно светло.

— Тогда слушай. Я мог бы тебя прямо сейчас взять с собой, но это было бы, естественно, слишком опасно. Однако я заверяю тебя, что пройдет совсем немного времени — и ты будешь свободен. Я еще не знаю, как мы все решим, — если ты услышишь, что через окно в камеру упал камень, подними его, к нему будет привязана бумага, в которой будет написано, что тебе делать.

— Господин, ты возвращаешь мне жизнь, а я уж почти отчаялся! Как вы узнали, что меня притащили в Амадию?

— Об этом мне сказал езид, которого ты повстречал у воды.

— Точно, — быстро ответил он. — О, теперь я слышу, что ты говоришь правду! Я буду ждать. И передай горячий привет отцу!

— Я сделаю это уже сегодня. Ты голоден?

— Очень!

— Ты смог бы спрятать хлеб, свечу и зажигалку?

— Я выкопаю руками дырку в земле и спрячу все туда.

— Вот тебе для этого мой кинжал. Он пригодится тебе и в других случаях. У тебя будет оружие. Но он мне дорог, и поэтому храни его пуще глаза!

Он поспешно схватил оружие и прижал его к губам.

— Господин, пусть Аллах вспомнит это тебе в час твоей кончины. Теперь у меня есть оружие. Я непременно освобожусь, даже если вы не придете.

— Мы придем. Не предпринимай необдуманных действий, чтобы не создать для себя и для твоего отца ненужной опасности.

— Я буду ждать неделю. Если же вы не придете в этот срок, я буду действовать сам.

— Хорошо! Если получится, я переправлю тебе все уже сегодня ночью через окно. Может быть, мы сумеем еще и переговорить друг с другом. Если не будет слишком опасно, ты услышишь и голос своего отца. Теперь прощай, мне пора идти.

— Господин, дай мне твою руку!

Я протянул ему руку, он так крепко сжал ее, что мне стало больно.

— Да благословит Аллах твою руку, покуда она двигается, а когда успокоится для смертного сна, да возрадуется твой дух в раю тому часу, когда ты стал моим ангелом! Теперь иди, чтобы с тобою не стряслось ничего плохого.

Я запер тюрьму и потихоньку отправился назад к аге. Он еще спал, громко храпя. Я уселся и прождал так, пожалуй, с добрый час, пока не услышал шаги перед дверью. Я быстро закрыл дверь и начал расталкивать агу. Дело было нелегким, тем более что нужно было сделать это быстро. Я поставил его на ноги, он очухался и уставился на меня.

— Ты, эмир? Где мы?

— В тюрьме. Очнись!

Ответом мне был ошарашенный взгляд.

— В тюрьме? A-a! Как это мы здесь очутились?

— Вспомни о трактире и о лекарстве, припомни и сержанта, которого мы хотим разоблачить.

— Серж… Машалла, я вспомнил! Я спал. Где он? Его еще нет?

— Говори тише! Ты что, не слышишь? Они же стоят под дверью и разговаривают. Разотри свое заспанное лицо!

Добряк Селим выглядел жалко, но он по меньшей мере обрел понимание происходящего и теперь стоял выпрямившись, не шатаясь. И вот, когда внешняя дверь камеры закрылась, ага взял лампу в руку, толкнул нашу дверь и вышел в коридор. Я последовал за ним. Злоумышленники замерли, заметив, что он к ним подходит.

— Откуда вы пришли, псы? — набросился ага.

— Из кофейни, — поколебавшись, ответил сержант.

— Из кофейни! В то время как вам нужно стоять на вахте! Кто дал вам разрешение отлучаться?

— Никто!

Бедные люди, они дрожали от страха, и мне было их жалко. Ведь их небрежность обернулась для меня большим преимуществом. Даже несмотря на то, что язычок пламени был крошечным, я заметил, как ужасно вращал глазами ага. Конец его бороды трясся, а руки от бешенства сжались в кулаки. Но тут, видимо, он вспомнил, что не совсем еще твердо стоит на ногах, и передумал.

— Завтра вас ждет наказание!

Он поставил лампу на ступеньку и повернулся ко мне.

— Или ты, может, считаешь, что мне прямо сейчас следует вынести приговор? Как прикажешь — высечь одного за другим, поочередно?

— Отсрочь их экзекуцию до завтра, Селим-ага! Она от них не уйдет!

— Хорошо, я непременно сделаю так, как ты говоришь. Пошли!

Он открыл дверь и запер ее снаружи.

— Ты что, так долго был с мутеселлимом? — недоверчиво спросила агу Мерсина, когда мы пришли домой.

— Мерсина, — ответил он, — говорю тебе: нас приглашали остаться там до раннего утра, но я, зная, что ты осталась одна дома, отклонил столь радушное приглашение коменданта. Я не хочу, чтобы русские тебе отрезали голову. Ведь началась война!

Она испуганно всплеснула руками.

— Война? Между кем и кем?

— Между турками, русскими, персами, арабами и курдами. Русские уже стоят часах в четырех хода отсюда. Сто тысяч солдат и три тысячи пушек!

— О Аллах! Я умираю, меня уже нет… И ты идешь воевать?

— Да. Смажь мне сапоги, но только так, чтобы никто об этом не узнал. То, что началась война, — это еще государственная тайна, и жители Амадии узнают ее лишь тогда, когда русские завтра окружат город.

Ее качнуло, она обессиленно опустилась на первый же попавшийся горшок.

— Уже завтра! Они в самом деле завтра будут здесь?

— Да.

— И они будут стрелять?

— Конечно, еще как!

— Селим-ага, я не буду смазывать тебе сапоги!

— Это еще почему?

— Ты не должен воевать, тебя не должны застрелить!

— Хорошо, это мне подходит, и поэтому я могу сейчас пойти спать. Доброй ночи, эфенди! Доброй ночи, моя дорогая, моя сладкая Мерсина!

Ага ушел. Цветок дома удивленно уставилась на его удалявшуюся спину, затем поспешила осведомиться:

— Эмир, это правда, что придут русские?

— Пока еще неизвестно. Я полагаю, что ага слишком серьезно воспринял слухи.

— О, ты капаешь бальзам на мое раненое сердце. Разве нельзя сделать так, чтобы они не дошли до Амадии?

— Мы обязательно потом над этим поразмыслим. Ты разобрала кофе?

— Да, господин. Это оказалось очень неприятной работой, но этот злой человек хаджи Халеф Омар не давал мне покоя, пока я не завершила всю работу. Хочешь посмотреть?

— Покажи!

Она принесла банку и пакет с кофе, и я убедился, что она и вправду отлично постаралась.

— И что ты скажешь по этому поводу? Каков будет твой приговор?

— Весьма милостивый для тебя. Поскольку твои нежные руки так часто касались зерен, да будут они все твоими. Посуда, купленная мной сегодня, также принадлежит теперь тебе. Стаканы же я подарю доброму Селиму-аге.

— О эфенди, ты справедливый и мудрый судья. В тебе больше доброты, чем у меня когда-либо было горшков. Этот благоухающий кофе — еще одно доказательство твоего величия. Аллах да подействует на сердца русских, чтобы они не пришли и не застрелили тебя. Ты думаешь, мне удастся спокойно сегодня поспать?

— Конечно же! Уверен!

— Спасибо тебе, ведь покой — это единственное, чем еще может наслаждаться измученная женщина!

— Ты спишь здесь, внизу, Мерсина?

— Да.

— Но ведь не на кухне же, а в комнате?

— Господин, женщине место на кухне, и спит она тоже на кухне.

М-да! Дело оборачивалось не так, как мне хотелось. Во всяком случае, глупая шутка аги оказалась для нас весьма неуместной. Мерсина заснет сегодня не сразу. Я поднялся наверх, но направился не к себе, а в комнату хаддедина. Он уже лег спать, но, как только я вошел, проснулся. Я рассказал ему подробно про свое приключение в тюрьме, чем поверг его в изумление.

Затем мы упаковали съестное, свечу, зажигалку и пробрались в пустую комнату в торце дома. У нее было лишь одно окно, небольшое четырехугольное отверстие, запертое ставнями. Ставни были лишь прикрыты, и я, открыв их, выглянул — передо мной на расстоянии примерно пяти футов находилась гладкая крыша, нависавшая над этой стороной маленького двора. Мы выбрались на крышу, а с нее на двор. Дворовая дверь была заперта, и, таким образом, мы были в одиночестве. Дорога в сад, в котором некогда благоухала красавица Эсме-хан, была практически открыта. Теперь от тюрьмы нас отделяла лишь стена, причем весьма невысокая — до ее верха мы спокойно могли достать рукой.

— Подожди, — попросил я шейха. — Я сначала посмотрю, не наблюдает ли за нами кто-нибудь.

Я потихоньку поднялся на стену и аккуратно спрыгнул на ту сторону. Из первого маленького окошка, справа, на первом этаже, едва пробивался бледный свет. Это была комната, в которой спал пьяный ага и где сейчас, по всей видимости, сидели арнауты, не смеющие от страха даже прикорнуть. Следующее, то есть второе, окно принадлежало камере, в которой нас ждал Амад эль-Гандур.

Внимательно осмотрев и буквально обыскав узкий двор, я не увидал ничего подозрительного. Дверь, ведущая от тюрьмы во двор, была заперта. Я вернулся к стене, за которой стоял хаддедин.

— Мохаммед!

— Ну что?

— Все спокойно. Ты сможешь перебраться через стену?

— Конечно.

— Тогда лезь, только потише.

Через несколько секунд он стоял рядом со мной. Мы быстро пересекли двор и встали под окном, до которого я мог почти достать рукой.

— Нагнись, шейх, обопрись о стену и упри руки в колени.

Я взобрался на спину шейха, и, таким образом, мое лицо оказалось непосредственно перед окном темницы.

— Амад эль-Гандур… — тихо позвал я и прислушался.

— Господин, это ты? — гулко прозвучало снизу.

— Да.

— Мой отец здесь?

— Здесь. Он сначала спустит для тебя на веревке еду и свечку, а потом поговорит с тобой. Подожди, сейчас ты его увидишь.

Я спрыгнул со спины шейха.

— Тяжело?

— Да уж. Долго я бы не выдержал, слишком положение неудобное.

— Тогда мы сейчас сделаем по-другому. Ведь ты наверняка хочешь подольше поговорить со своим сыном. Поэтому встань коленями на мои плечи, тогда я смогу стоять достаточно долго, сколько тебе нужно для разговора.

— Он тебя услышал?

— Да. Он спрашивал о тебе.

Я достал из кармана веревку и отдал ее шейху.

— На ней ты спустишь пакет.

Мы привязали веревку, я сцепил руки за спиной, шейх встал на них и взобрался мне на плечи. Я охватил его колени руками так, чтобы он стоял достаточно безопасно. Шейх спустил пакет в камеру сына, и тут же завязался тихий, но тем не менее оживленный разговор. Я мог слышать лишь слова шейха, обращенные ко мне, — он справлялся, не устал ли я держать его. Он был высокий и крупный мужчина, и поэтому я почувствовал заметное облегчение, когда он минут через пять спрыгнул на землю.

— Эмир, его нужно как можно быстрее вызволить, я не могу дождаться этого, — сказал он.

— Прежде всего нам нужно уйти. Иди пока к стене, а я позабочусь о том, чтобы днем здесь не нашли следов.

— Это лишнее, ведь земля тверда как камень.

— Лишняя осторожность лучше, чем небрежность.

Он пошел назад, и я скоро последовал за ним. Через некоторое время мы, возвратившись по той же дороге, оказались в комнате шейха. Он захотел сразу же обсудить со мной подробный план освобождения своего сына, я же, напротив, посоветовал ему сначала немного поспать и отправился отдыхать в свою комнату.

На следующее утро я сначала проведал свою пациентку, которой уже не нужно было больше опасаться за свою жизнь. Рядом с ней я увидел только ее мать и никого больше. Справившись о ее здоровье и дав несколько советов, я решил прогуляться по городу и вокруг него, чтобы разыскать место в стене, через которое можно было бы выбраться из города, минуя городские ворота и их охрану. Через некоторое время я нашел такое место, правда, оно было пригодно лишь для пеших людей.

Когда я пришел домой из «разведки», Селим-ага только что поднялся с постели.

— Эмир, уже наступил день! — заявил он.

— Уже давно, — ответил я.

— О, я имею в виду, что уже наступило время поговорить о нашем деле, как мы договаривались вчера.

— О нашем деле?

— Да, о нашем. Ты же ведь был вчера вместе со мной. Скажи, нужно ли мне об этом доложить или нет? Как ты считаешь, эфенди?

— На твоем месте я бы этого не делал.

— Почему?

— Потому что лучше, если б совсем никто не знал, кто был ночью в тюрьме. Твои люди непременно заметили, что походка у тебя была не совсем уверенной, и они могут вспомнить это, когда их будут допрашивать.

— Точно! Когда я проснулся, мое платье было очень помятым, и мне пришлось долго очищать его от грязи. Настоящее чудо, что этого не заметила Мерсина! Значит, ты думаешь, что мне не следует докладывать?

— Да, гораздо лучше, если ты устроишь своим людям выволочку, а твоя милость ослепит их, как луч солнца.

— Да, эфенди, уж я выскажу им все, что я о них думаю! — Он свирепо завращал глазами. Затем ага внезапно прекратил это занятие и его лицо приняло кроткое выражение. — Потом я их помилую, как падишах, который дарует жизни и имущество миллионам людей.

Он хотел уже идти, но остановился перед дверью, потому что снаружи спешился какой-то всадник и знакомый мне голос спросил:

— Салам, господин! Это ты, наверное, Селим-ага, командующий албанцами?

— Да, это я. Что тебе нужно?

— Это у тебя живет эфенди, которого зовут хаджи эмир Кара бен Немси, а также двое эфенди, слуга и башибузук?

— Да. А что?

— Позволь мне поговорить с эмиром!

— Вот он стоит перед тобой.

Селим-ага шагнул в сторону, чтобы этот человек мог увидеть меня. Это был не кто иной, как Селек, езид из Баадри.

— Эфенди, — воскликнул он обрадованно, — позволь мне тебя поприветствовать!

Мы подали друг другу руки, и я увидел, что он прискакал на взмыленной лошади Али-бея. Не было сомнений, что он скакал очень быстро. Я предполагал, что он должен мне передать сообщение, причем очень важное.

— Заводи лошадь во двор и после этого поднимайся ко мне, — сказал я ему.

Когда мы оказались одни в моей комнате, он вытащил из-за пояса письмо.

— От кого оно?

— От Али-бея.

— Кто его написал?

— Мир Шейх-хан, главный священник.

— Как ты нашел дом, где я поселился?

— Я спросил о тебе сразу же возле городских ворот.

— Откуда ты знаешь, что со мной живут двое эфенди? Ведь, когда я был у вас, меня сопровождал лишь один.

— Я разузнал это в Спандаре.

Я распечатал письмо. В нем было много интересного. Несколько хороших новостей, касавшихся езидов, и одна очень плохая, относившаяся ко мне.

— Что? Миссия Али-бея настолько удалась? — спросил я. Анатоли кази аскери — главный судья пришел с этой миссией в Мосул?

— Да, господин. Он любит нашего Мир Шейх-хана и провел строгое расследование. В результате чего мутасаррыфа убирают и на его место назначают другого.

— А макредж Мосула убежал?

— Да, это так. Он был виноват во всех ошибках, которые допустил мутасаррыф. Открылись очень плохие вещи. За одиннадцать месяцев ни один из подчиненных губернатора, ни один солдат, ни один командир не получил жалованья. Арабов не поставили на колени, как это приказывала Высокая Порта, потому что он присвоил все деньги, требуемые для этого. И еще многое другое. Хавасы, которые должны были арестовать макреджа, опоздали, он уже сбежал. Поэтому все беи и киаджи окрестных местностей получили приказ задержать макреджа, как только он появится. Анатоли кади аскери предполагает, что он убежал в Багдад, потому что он был другом тамошнего вице-короля.

— Пожалуй, он ошибается! Беглец наверняка пошел в горы, где его гораздо труднее схватить, и, вероятно, отправится скорее в Персию, чем в Багдад. Деньги на дорогу он получит очень легко по пути. Ведь он верховный судья всех низших судебных палат, чьими средствами он распоряжается.

— Ты прав, эфенди! Уже вчера вечером мы узнали, что он утром прошлого дня был в Адконе, а вечером — уже в Мангайше. Кажется, он хочет отправиться в Амадию, но окольной дорогой, ибо он боится езидских селений, которые он раньше атаковал.

— Али-бей подозревает обоснованно, что его появление здесь доставит мне много неприятностей. Он может мне очень помешать, и я, к сожалению, не смогу доказать, что он сам беглец.

— О эмир, Али-бей, несомненно, умен. Услышав о макредже, он мне приказал седлать лучшую лошадь и скакать всю ночь, но постараться прибыть раньше, чем там окажется верховный судья, если тот на самом деле намерен приехать в Амадию. Когда я покидал Баадри, он снабдил меня двумя письмами, полученными из Мосула. Вот они, посмотри, пригодятся ли они тебе.

Я вскрыл оба письма и внимательно прочел их. Первое было письмом Анатоли кади аскери, адресованным Мир Шейх-хану, в котором ему сообщалось о том, что мутасаррыф и макредж смещены с постов.

Другое содержало официальное указание Али-бею задержать макреджа и переправить его в Мосул, как только он покажется в области, подчиненной Али-бею. Оба письма были снабжены подписями и большой печатью кади аскери.

— Однако эти бумаги для меня очень важны. Как долго я могу держать их при себе?

— Они твои.

— Значит, позавчера вечером макредж был в Мангайше?

— Да.

— Тогда он может уже сегодня быть здесь. И мне нужны эти письма лишь на этот день. Ты сможешь подождать?

— Я буду ждать столько, сколько прикажешь, эмир!

— Тогда пройди вперед через две двери, и там ты встретишь знакомых, а именно Халефа и болюка-эмини.

Весть о том, что макредж может прибыть в Амадию, наполнила меня сперва тревогой, но, как только я почувствовал в своих руках власть, которую предоставляли мне оба письменных послания, тревога исчезла и я уже мог ждать его прибытия со спокойной душой. Мне даже верилось, что весть о смещении с поста мутасаррыфа может означать освобождение заключенного хаддедина, но мне все же пришлось снова отказаться от этой мысли, когда я прочел, что военные действия против арабов предпринимались не по личной инициативе мутасаррыфа, а по приказу Высокой Порты.

Ближе к вечеру Мерсина появилась в моей комнате.

— Эфенди, ты пойдешь со мной в тюрьму?

Это было мне на руку, но сначала нужно было переговорить с Мохаммедом Эмином. Поэтому я сказал:

— У меня сейчас нет времени.

— Ты мне обещал, к тому же говорил еще, что ты хочешь позволить заключенным делать у меня покупки!

Розе из Амадии, видно, важно было заручиться для себя этой возможностью получать дополнительную прибыль.

— Я сдержу слово, но, к сожалению, смогу это сделать лишь через полчаса.

— Тогда я подожду, эмир! Но нам нельзя идти вместе!

— Селим-ага тоже пойдет?

— Нет, он несет сейчас службу у мутеселлима.

— Тогда прикажи сержанту, чтобы он открыл мне тюрьму. И тогда ты можешь идти прямо сейчас, а я подойду попозже.

Она исчезла, явно удовлетворенная, даже не подумав о том, что сержант не может позволить мне пройти в здание, ибо у меня на это нет ни права, ни разрешения его начальника. Я, естественно, сразу же поставил Мохаммеда Эмина в известность о предстоящем визите в тюрьму, порекомендовав ему быть готовым к тому, что, может быть, уже совершен побег, но прежде послать Халефа тайно раздобыть для Амада турецкую одежду. После этого я разжег чубук и размеренными шагами отправился по грязным переулкам к тюрьме. Дверь в тюрьму была приотворена. В ней стоял сержант.

— Салам! — приветствовал я коротко и с достоинством.

— Алейкум салам! — ответил он. — Аллах да благословит тебя в нашем доме, эмир! Я хочу поблагодарить тебя.

Я вошел, и он снова запер дверь.

— Поблагодарить? — сказал я небрежно. — За что?

— Селим-ага был здесь. В страшном гневе. Он хотел нас высечь, но потом сказал, что мы удостоились его милости исключительно потому, что ты за нас попросил. Будь добр и следуй за мной!

Мы поднялись по тем же самым ступеням, которые я с таким трудом преодолел, и все из-за аги. В коридоре находилась Мерсина с жестяным котлом, в котором болтался мучной бульон, выглядевший так, словно он состоял из помоев с ее кухни. На полу лежал хлеб, выпеченный ее «нежными» руками. Некогда он тоже был мучной водой, но благодаря огню и прилипшим уголькам принял твердую форму. Рядом с благодетельницей тюрьмы стояли арнауты с пустыми сосудами в руках, которые, похоже, были выбраны из груды перебитой посуды. Арнауты поклонились до земли, не в состоянии произнести ни слова.

— Эмир, ты велишь нам начинать? — спросила Мерсина.

— Да, начинайте.

Сразу же отворили первую дверь. Помещение, которое мы увидели, тоже напоминало нору, хотя пол и находился на равной высоте с покрытием коридора. В углу лежал турок. Он не поднялся и даже не удостоил нас взглядом.

— Дай ему две порции, он осман! — приказал сержант.

Заключенный получил два половника бульона размером со среднюю миску и кусок хлеба.

В следующей камере опять лежал турок — он получил ту же порцию. В третьей камере-норе сидел курд.

— Этот пес получит лишь одну порцию, потому что он курд из Балада.

Премилейшие порядочки! Я едва сдержался, чтобы не закатить оплеуху сержанту, который пользовался этим «принципом» на протяжении всей процедуры.

После того как вверху всем заключенным роздали пищу, мы спустились в нижний коридор.

— Кто здесь находится? — спросил я.

— Наизлейшие. Араб, еврей и два курда из племени буламу. Ты говоришь по-курдски, эмир?

— Да.

— Ты же не будешь говорить с заключенными?

— Нет, они этого не стоят.

— Точно. Но мы не понимаем ни по-курдски, ни по-арабски, а они постоянно что-то говорят именно на этих языках.

— Тогда я с ними поговорю.

Это и было то, что мне так было нужно. Открыли камеру одного из курдов. У двери мы увидели беднягу заключенного, который явно голодал, ибо, когда ему налили его половник бульона, он попросил, чтобы ему дали больше хлеба, чем обычно.

— Чего он хочет? — спросил сержант.

— Немного больше хлеба. Дай ему!

— Хорошо, пусть будет так, но только ради тебя!

Потом мы были у еврея. Здесь мне пришлось помолчать, ибо еврей говорил по-турецки. Он подал много жалоб, которые, с моей точки зрения, были вполне обоснованны, но его даже не выслушали.

В следующей камере был старый курд. Он только попросил разрешения поговорить с судьей. Сержант пообещал ему это, рассмеявшись.

Наконец открыли последнюю камеру. Амад эль-Гандур сидел в самой глубине ее на корточках и, казалось, вовсе не хотел шевелиться, однако, увидев меня, сразу же подошел.

— Это араб? — спросил я.

— Да.

— Он говорит по-турецки?

— Он вообще не говорит.

— Вообще?

— Ни слова. Поэтому ему и не дают горячей пищи.

— Мне с ним поговорить?

— Попробуй!

Я подступил к нему и сказал:

— Не говори со мной!

Амад эль-Гандур никак не отреагировал на мои слова и ничего не ответил.

— Видишь, он и тебе не отвечает! — разгневался сержант. — Скажи ему, что ты великий эмир, тогда он, пожалуй, заговорит.

Теперь я точно убедился в том, что стражи действительно не знают арабского, но, даже если бы они знали его, диалект хаддединов, несомненно, был им незнаком.

— Сегодня вечером будь готов, — сказал я Амаду. — Может быть, я смогу еще вернуться.

Амад стоял гордо, также никак не реагируя на мои слова.

— И теперь он не говорит! — буквально закричал унтер-офицер. — Тогда он сегодня не получит и хлеба, потому что он не отвечает даже эфенди.

Осмотр камер-дыр закончился. Теперь меня повели дальше по зданию. Я не возражал, хотя мне уже это было не нужно. Вскоре все завершилось, и Мерсина уставилась на меня вопрошающе.

— Ты сможешь сварить заключенным кофе? — спросил я.

— Да.

— И дать им достаточную порцию хлеба?

— Да.

— Сколько это будет стоить?

— Тридцать пиастров, эфенди.

То есть примерно два талера. Заключенные получат, пожалуй, продуктов вряд ли больше чем на марку. Я вытащил кошелек и протянул ей деньги.

— На, возьми, но я желаю, чтобы все заключенные получили и хлеб, и кофе.

— Конечно, все, эфенди!

Я дал старухе и сержанту по пятнадцать и арнаутам по десять пиастров на чай, чего они явно не ожидали. Поэтому они были бесконечно благодарны и, когда я уходил, согнулись в почтительном поклоне и стояли так до тех пор, пока я не свернул в переулок.

Придя домой, я сразу же посетил Мохаммеда Эмина. Рядом с ним был Халеф, незаметно принесший турецкую одежду, — в доме не было ни Мерсины, ни Селима.

Я подробно рассказал хаддедину о своем визите в тюрьму.

— Значит, сегодня вечером! — обрадованно воскликнул он, выслушав меня.

— Если это будет возможно, — добавил я осторожно.

— И как ты хочешь все это обустроить? — поинтересовался хаддедин.

— Я попытаюсь, если случай не преподнесет мне ничего лучшего, заполучить у аги ключ и…

— А если он тебе его не даст? — перебил меня Мохаммед Эмин.

— Я возьму его! Затем я подожду, пока уйдет стража, и открою Амаду камеру.

— Это слишком опасно, ведь они могут тебя услышать.

— Не думаю. Последнюю ночь они не спали и поэтому очень устали. Потом, я дал каждому из них бакшиш, который они непременно потратят на ракию, что явно усыпит их. Кстати, я заметил, что замок внешней двери открывается бесшумно. Если я буду достаточно осторожен, то все пройдет благополучно.

— А если ты все-таки попадешься?

— Не беспокойся. Для стражи я приготовил отговорку, но вот если они застанут меня вместе с заключенным, то тут уж придется действовать быстро, в зависимости от обстоятельств.

— Куда ты приведешь Амада?

— Как только он будет свободен, ему надо немедленно покинуть город.

— С кем?

— С Халефом. Сейчас я вместе с ним поищу вокруг города безопасное место, где Амад может спрятаться. Халеф запомнит дорогу и доставит туда твоего сына.

— А караульные у ворот?

— Они нас даже не увидят. Я знаю место, где можно будет перебраться через стену.

— Думаю, нам следовало бы самим пойти вмести с ними.

— Этого нельзя делать. Мы должны остаться по крайней мере еще на день, чтобы на нас не пало подозрение.

— Амад между тем будет в большой опасности, ведь его будут искать по всей окрестности.

— Об этом я тоже позаботился. Неподалеку от городских ворот скала Амадия образует пропасть, в которую отваживаются спуститься лишь немногие. Перед ней мы бросим несколько клочков одежды Амада, их непременно найдут и решат, что при побеге он сорвался ночью в пропасть.

— Где он переоденется?

— Здесь. Бороду ему тоже нужно будет сразу же сбрить.

— Значит, я все-таки его увижу! О, эмир, какая радость!

— У меня, правда, есть условие — вы должны при этом вести себя крайне тихо и осторожно.

— Обязательно. Но наша хозяйка его непременно увидит, она ведь постоянно толчется на кухне.

— Об этом позаботишься ты. Халеф предупредит тебя, когда должен появиться Амад. Тогда ты спустишься вниз, на кухню, и своими разговорами отвлечешь хозяйку, чтобы она ничего не заметила. Сделать это будет совсем нетрудно, а тем временем мой слуга проведет твоего сына в комнату. Затем ты закроешься и никого в нее не пустишь до моего прихода.

Снаружи послышался шум. Это Халеф выводил лошадей. Я двинулся туда и на выходе заметил, что дверь англичанина открыта. Он махнул мне рукой, приглашая зайти к нему. Когда я зашел, он спросил:

— Мне можно говорить с вами, сэр?

— Да.

— Слышу, что выводят лошадей. Собираетесь выезжать? Куда?

— За город.

— И правда, так практичнее. Здесь достаточно дубовых жердей.

— Но как их доставить наверх? Лезть и тащить за собой? Не пойдет!

— У меня с собой лассо. Я беру его всегда во все поездки, такая вещь одна из наиполезнейших. Well! Давайте резать сучья.

— Но нам надо постоянно быть начеку, мистер! Правда, наш разговор на английском не поймет здесь никто, поэтому никто и не узнает нашего замысла. Но все-таки, прежде чем нам действовать, нужно убедиться, одни ли мы здесь и в полной ли мы безопасности.

— Посмотрите вокруг внимательно, я же пока притащу жерди.

Я обошел окрестности и убедился, что за нами не наблюдают. Затем я помог англичанину, который жаждал соорудить вверху «виллу». Мы нарезали с дюжину толстых веток, причем так, чтобы ничего не было заметно. Я взял лассо. Его длины хватало до первого сука пинии. Англичанин сложил вместе сучья и связал их одним концом сплетенного из восьми ремней лассо; я взял другой конец лассо в зубы и полез на дерево. Одежду, которая могла мне помешать, я, естественно, заранее снял. Усевшись на первом суку дуба, я подтянул к себе связку сучьев. Линдсей быстро вскарабкался ко мне наверх. Таким вот образом мы доставили сучья к отверстию. Я обследовал полый ствол, который действительно имел указанную ширину и расширялся ближе к земле.

Теперь мы принялись втаскивать сучья в дупло и строить из них настил. Работать нужно было очень тщательно, иначе все могло обрушиться. Нам пришлось изрядно попотеть, прежде чем удалось сделать задуманное. Настил получился достаточно прочным.

— Теперь, также с помощью лассо, мы поднимем мох, солому и листву.

Мы спустились на землю и скоро собрали нужное количество материала для подстилки. Замотав все это в мой плащ и верхнее платье Линдсея, мы подняли все наверх. Так пришлось проделать несколько раз, но в результате дупло превратилось в безопасное убежище, в котором можно было и сидеть, и лежать.

— Здорово поработали, — сказал англичанин, вытирая со лба пот. — Амаду будет хорошо здесь находиться. Еще нужны еда, питье, трубка и табаки — «вилла» готова!

Мы вернулись к Халефу, который уже начал волноваться из-за нашего долгого отсутствия.

— Мистер Линдсей, вам придется побыть с лошадьми, пока я схожу и покажу убежище нашему хаджи Халефу Омару.

— Well! Но поскорее возвращаться. Yes!

— Ты умеешь лазать по деревьям? — спросил я Халефа, когда мы подошли к дубам.

— Да, сиди. Мне доводилось доставать с пальм финики. А что?

— Здесь нужно по-другому взбираться, ведь тут лишь гладкий ствол, без каких-либо опор, к тому же у нас нет платка для лазанья, какой используют при сборе фиников. Ты видишь отверстие на стволе дуба, вон там, прямо под суком?

— Да, сиди.

— Взберись туда и осмотри его! Тебе придется влезть по пинии вверх и затем перебраться на сук дуба.

Он воспользовался моими советами, и у него все получилось.

— Эфенди, это ведь великолепно! — сказал он, спустившись вниз. — Это вы построили?

— Да. Ты знаешь, где лежит форт Амадия?

— Знаю — влево и наверх.

— Тогда слушай, что я тебе скажу. Думаю, что уже сегодня вечером я смогу вызволить Амада эль-Гандура из тюрьмы. Ночью его надо будет увести из города — это сделаешь ты!

— Господин, но нас увидят караульные!

— Нет. В городской стене есть место, где она повреждена, и вам не составит особого труда выбраться незамеченными наружу. Я покажу тебе это место на обратном пути. Потом, самое главное, чтобы вы, несмотря на ночь, не заблудились и нашли эти дубы. Дупло вверху будет служить хаддедину убежищем до тех пор, пока мы его отсюда не заберем. Сейчас ты пойдешь к форту, чтобы изучить дорогу, по которой вам сегодня вечером придется идти. Хорошенько запомни всю местность. Когда Амад будет в убежище, то есть вне опасности, тебе придется постараться снова прийти незамеченным в наше жилище. Никто не должен знать, что один из нас покидал город!

— Сиди, я благодарю тебя!

— За что?

— За то, что ты мне разрешаешь самому что-то сделать, ведь раньше я был только свидетелем происходящего.

Он ушел, а я вернулся к Линдсею, который лежал на траве и смотрел в небо.

— Роскошно в Курдистане! Не хватает лишь руин! — мечтательно произнес он.

— Руин здесь достаточно, хоть и не тысячелетних, как на Тигре. Может быть, нам придется побывать в тех местах, где вы сами убедитесь в наличии руин. Но Курдистан — это не только роскошная природа, здесь поднимается в небо пепел горящих селений и запах пролитой крови. Мы находимся в стране, где жизнь, свобода и имущество человека в большей опасности, чем в какой-нибудь другой. Остается лишь надеяться, что нам не доведется убедиться в этом на собственном опыте.

— Но я хочу в этом убедиться, сэр! Хочу авантюры! Хотел бы бороться, боксировать, стрелять! Заплачу!

— Может быть, нам представится такая возможность и без вашей оплаты, потому что сразу же за Амадией заканчивается турецкая земля и начинаются обжитые курдами края, которые только формально подчинены Порте или платят дань. Там наши паспорта не предоставят и минимальной безопасности, мало того, вполне возможно, к нам отнесутся враждебно именно потому, что мы располагаем рекомендациями высокопоставленных турок и консулов.

— Тогда не надо их показывать.

— Естественно. Эту орду полудиких и жестоких людей лучше всего расположить к себе, если полностью, с доверием положиться на их дружелюбие. У иного араба есть еще задние мысли, когда он принимает чужого в свою палатку, у курда же — никогда. Но если уж это на самом деле случится и не будет никакой другой возможности спасения, то обычно взывают о защите к женщинам, тогда уж ты в полной безопасности.

— Well! Буду искать защиты у женщин! Роскошно! Очень хорошая мысль, мистер!

Примерно через час вернулся Халеф. Он заверил, что сможет теперь найти убежище даже ночью, если ему только удастся выбраться из города. Цель нашей поездки была этим исчерпана, и мы вернулись в Амадию. В городе я сделал так, чтобы мы проскакали возле поврежденной стены.

— Вот это самое место, что я имею в виду, Халеф. Если тебе придет мысль немного позже прогуляться, ты хорошенько исследуй еще раз это место, но так, чтобы тебя не увидели.

— Это я обязательно сделаю, сиди, — ответил он. — Ведь уже скоро вечер.

И правда, когда мы достигли нашего жилища, день уже прошел большую часть своего пути. Отдохнуть от поездки мне не удалось, потому что прямо возле дверей меня перехватил Селим-ага.

— Хамдульиллах, наконец ты вернулся, — сказал он. — Я ожидал тебя с болями в сердце.

— Почему?

— Мутеселлим послал меня, чтобы привести тебя к нему.

— Зачем я ему нужен?

— Не знаю.

— Ты что, не можешь даже предположить?

— Ты должен поговорить с одним эфенди, который только что прибыл.

— Кто это?

— Мутеселлим запретил мне это тебе говорить.

— Мутеселлим не может от меня ничего утаить. Я уже давно знал, что этот эфенди прибудет.

— Ты знал это? Это ведь тайна.

— Я тебе докажу, что это для меня не тайна. Это макредж из Мосула.

— Воистину ты это знаешь! — воскликнул он изумленно. — Но у мутеселлима тебя ждет не только он.

— Кто же еще?

— Один арнаут.

Так… Я догадался, кто это был, и потому сказал:

— Я и это знаю. Ты знаком с этим человеком?

— Нет.

— У него нет при себе оружия.

— Аллах акбар, верно! Эфенди, ты знаешь все!

— Во всяком случае, ты видишь, что мутеселлим не в состоянии ничего от меня утаить!

— Господин, они, должно быть, плохо о тебе говорили!

— Почему?

— Мне следует об этом молчать.

— Хорошо, Селим-ага, я теперь в самом деле вижу, что ты мой друг и меня любишь!

— Да, я люблю тебя, эмир, но долг службы велит, чтобы я повиновался.

— Тогда я тебе скажу, что уже сегодня я отдам тебе приказы, которым ты будешь повиноваться так, как будто они исходят от самого коменданта! Как долго находится здесь макредж?

— Уже почти два часа.

— И все это время ты ждал меня?

— Нет. Макредж прибыл один, тайно и без сопровождения. Когда он входил, я как раз находился у коменданта. Он сказал, что путешествует по одному очень важному делу, о котором никто не должен даже догадываться. Они вели дальше разговор, и тут комендант упомянул о тебе и твоих спутниках. Кажется, макредж тебя знает, так как он заинтересовался и попросил мутеселлима описать твою внешность. «Это он!» — вскрикнул макредж и тут же потребовал у коменданта послать за тобой. После этого позвали меня и отдали приказ привести тебя и…

— Ну, и…

— И… Эмир, это в самом деле верно, что я тебя люблю, поэтому я тебе все скажу. Ты будешь меня презирать?

— Нет. Обещаю тебе!

— Мне следовало взять с собою несколько арнаутов, окружить площадь, чтобы твои спутники не смогли уехать. Что касается тебя, то для этого приготовлены несколько моих арнаутов во дворце. Я должен тебя арестовать и посадить в тюрьму.

— Ого, это весьма любопытно, Селим-ага! Тогда, наверное, одна из твоих камер уже в полной готовности ждет меня?

— Да, твоя камера рядом с камерой араба, мне пришлось расстелить там соломы: мутеселлим сказал, что ты эмир и с тобой должно обращаться лучше, чем с другими мошенниками!

— Я прямо-таки обязан ему за это внимание! Моих спутников тоже должны заключить в тюрьму?

— Да, но пока я не имею на это приказа.

— А что говорит Мерсина?

— Я ей обо всем рассказал. Она сидит в кухне и заходится в рыданиях.

— Добрая Мерсина! Но ты упомянул про арнаута?

— Да. Он прибыл еще до макреджа и также долго беседовал с мутеселлимом. Позже они позвали меня и подробно расспрашивали…

— О чем?

— О том, правда ли, что черно-красный эфенди и у меня дома не говорит ни слова.

— Что ты ответил?

— Я сказал правду. Я не слышал от эфенди ни слова.

— Тогда пошли к мутеселлиму. Идем!

— Господин, я должен довести тебя до коменданта, это так, но я тебя очень люблю. Может, тебе лучше убежать?

Этот милый арнаут и в самом деле был моим другом!

— Нет, я не буду убегать, ага, у меня нет никаких оснований бояться макреджа или мутеселлима. Но я попрошу тебя помимо меня захватить еще одного человека.

— Кого?

— Гонца, который прибыл ко мне.

— Я позову его в дом, он сейчас во дворе.

Он вышел. Пользуясь паузой, я зашел на кухню. Там сидела Мерсина, скрючившись на полу с таким горестным лицом, что это меня действительно тронуло.

— О, вот и ты, эфенди! — воскликнула она. — Спеши, спеши! Я приказала аге, чтобы он тебя отпустил.

— Прими за это мою благодарность, Мерсина! Но я все-таки останусь.

— Они ведь тебя посадят в тюрьму, господин!

— Хотел бы я на это посмотреть!

— Если они это сделают, я выплачу себе все глаза, я буду тебе варить лучшие на свете супы. Ты не должен голодать!

— Тебе не придется ничего для меня варить, потому что меня не посадят, я тебя в этом уверяю!

— Эмир, ты возвращаешь меня к жизни! Но они все же могут это сделать, и тогда они отберут у тебя все. Может, ты мне оставишь свои деньги и также те вещи, которые тебе дороги? Я все сохраню и не промолвлю об этом ни слова.

— Верю тебе, о покровительница и ангел этого дома! Все же эта предосторожность излишня.

— Тогда делай, что тебе только угодно! Теперь иди, и да пребудет с тобою Аллах со своим Пророком, который тебя защитит!

Мы пошли. Пересекая площадь, я заметил за дверями иных домов тех самых арнаутов, о которых говорил Селим. Значит, к моему делу отнеслись весьма серьезно. Перед дворцом, в коридоре и на лестнице, и даже в приемной также находились солдаты. Это меня обеспокоило.

Комендант был в селамлыке не один: у входа сидели два лейтенанта. Селим-ага тоже не остался в приемной, а опустился тут же на пол.

— Салам алейкум! — поздоровался я непринужденно, как только было возможно, хотя и понимал, что нахожусь в западне.

— Алейкум! — сдержанно ответил комендант, указывая на ковер, который лежал сбоку от него.

Я сделал вид, что не заметил или не понял этот знак, и устроился около него там же, где я уже раньше сидел.

— Я посылал за тобой, но ты долго не приходил. Где ты был, эфенди?

— Я решил проехаться верхом.

— Куда?

— За город.

— Зачем?

— Чтобы выгулять свою лошадь. Ты же ведь знаешь — за благородным конем должно ухаживать.

— Кто был при этом?

— Хаджи Линдсей-бей.

— Тот, кто давал обет не говорить?

— Да.

— Я слышал, что он не особо строго придерживается этого обета.

— Так!

— Он все же говорит.

— Так!

— С тобой тоже?

— Так!

— Я это знаю вполне определенно.

— Так!

Это «так!» смутило добряка коменданта.

— Ты тоже это должен непременно знать! — сказал он.

— Кто тебе сказал, что он говорит?

— Человек, который его слышал.

— Кто это?

— Один арнаут, он пришел сегодня, чтобы выдвинуть против вас обвинение.

— И что сделал ты?

— Я послал за тобой.

— Зачем?

— Чтобы тебя допросить.

— Аллах-иль-Аллах! Значит, на основании обвинения какого-то подлого арнаута ты посылаешь за мной, чтобы обращаться со мною, эфенди и эмиром, как с каким-то негодяем! Мутеселлим, Аллах да благословит твою мудрость, чтобы она у тебя не пропадала!

— Эфенди, это ты проси у Бога мудрости, потому что она тебе пригодится.

— Это звучит почти как угроза!

— А твои слова звучали как оскорбление!

— После того как ты меня оскорбил. Послушай-ка одно: вот в этом револьвере шесть пуль, в этом столько же. Можешь говорить все, что считаешь нужным, но учти, что я никакой не арнаут, и нечего меня с ним равнять! Если мой спутник не выдерживает обета, что за дело до этого какому-то арнауту? Кто этот человек?

— Он у меня на службе.

— Давно?

— Давно.

— Мутеселлим, ты говоришь неправду! Еще вчера этого арнаута не было у тебя на службе. Об этом человеке я тебе смогу побольше твоего рассказать. Если хаджи Линдсей-бей говорит, то это лишь дело его совести, никого другого это не касается!

— Ты был бы прав, если бы мне рассказали это лишь про него.

— А что еще?

— Он друг человека, который мне кажется очень подозрительным.

— Кто же этот человек?

— Ты!

Я изумился.

— Я?! Бог милостив, он смилуется и над тобою!

— Ты говорил со мною о мутасаррыфе и сообщил, что он является твоим другом.

— Я говорил правду.

— Ложь!

— Что? Ты смеешь обвинять меня во лжи? Тогда мне больше нечего здесь оставаться.

Я поднялся и притворился, что хочу покинуть селамлык.

— Стой! — крикнул комендант. — Ты не уйдешь!

Я повернулся к нему.

— Ты мне это приказываешь?

— Да.

— А кто ты такой, чтобы мне приказывать?

— Сейчас я выше тебя по положению, и, если я тебе велю остаться, ты подчинишься!

— А если я не останусь?

— Тогда я тебя заставлю это сделать! Ты мой пленник!

Оба лейтенанта поднялись. Селим-ага тоже встал, хоть и очень медленно.

— Твой пленник? Ты сошел с ума? Салам!

Я снова повернулся к двери.

— Взять его! — велел он.

Оба лейтенанта схватили меня с обеих сторон. Я остановился и захохотал сначала в лицо одному, затем, повернувшись, второму, после этого они, один за другим, отлетели от меня и, пролетев сквозь помещение, свалились под ноги мутеселлиму.

— Вот тебе твои лейтенанты! Подними их! Я говорю тебе, что я пойду, когда это мне будет угодно, и ни один из твоих арнаутов меня не удержит! Но я останусь, потому что я должен еще с тобою поговорить. Правда, учти, это я сделаю лишь для того, чтобы доказать, что я не боюсь турок. Итак, спрашивай дальше, какие у тебя там еще есть вопросы?

Этот турок, похоже, еще никогда не видел подобного сопротивления, он привык, что перед ним каждый низко гнул спину, и, мне казалось, он был в полной растерянности, ибо совсем не знал, что ему делать.

— Я сказал, что ты мутасаррыфу не друг, — возобновил он разговор.

— Ты же прочел его письмо!

— Но ведь ты против него боролся! Где?

— В Шейх-Ади!

— Докажи это!

— У меня есть свидетель!

— Пусть он придет!

— Я исполню это твое пожелание.

На кивок мутеселлима ага вышел из комнаты. Через несколько секунд он возвратился вместе с мосульским макреджем, который, даже не удостоив меня взглядом, прошагал мимо меня к коменданту и опустился на том же месте, где я перед этим сидел. Судья тут же схватился за наргиле[42], стоявший рядом.

— Это об этом человеке ты рассказывал, эфенди? — спросил его комендант.

Он кинул на меня короткий презрительный взгляд и ответил:

— Это он.

— Видишь? — обернулся ко мне комендант. — Макредж Мосула, которого ты должен знать, — свидетель твоей борьбы против мутасаррыфа.

— Он лжец!

Тут макредж повернул ко мне полностью свое лицо.

— Червь! — в ярости выдохнул он.

— Ты скоро узнаешь, какой я червь! — отвечал я спокойно.

— Я повторю: ты лжец. Ты ведь не видел, чтобы я направлял против войск мутасаррыфа свое оружие.

— Это видели другие.

— Но не ты! А комендант сказал, что ты видел это собственными глазами. Назови твоих свидетелей!

— Канониры рассказывали…

— Тогда они тоже солгали. Я с ними не воевал, не пролилось ни капли крови. Они со своими орудиями сдались совсем без сопротивления. И потом, когда вас окружили в Шейх-Ади, я попросил у Али-бея снисхождения к вам; вы должны благодарить исключительно меня, что вас не постреляли там всех без исключения. И из этого ты делаешь вывод, что я являюсь врагом мутасаррыфа?

— Ты напал на орудия и захватил их!

— В этом я сознаюсь!

— И ты будешь отвечать за это в Мосуле!

— О!

— Да. Мутеселлим задержит тебя и отправит в Мосул. Тебя и всех, кто сейчас с тобой. Есть лишь один способ, как спасти тебя и их.

— Какой?

Он подал знак, и три офицера отошли в сторону.

— Ты эмир из Франкистана, ведь немси являются франками, — заговорил макредж. — Я знаю, что ты находишься под защитой их консулов, и поэтому мы не можем тебя убить. Но ты совершил преступление, за которое полагается смертная казнь. Мы должны тебя послать через Мосул в Стамбул, где тебя совершенно определенно подвергнут этому наказанию.

Он сделал паузу. Похоже, ему было нелегко подбирать для выражения своей мысли нужные слова.

— Дальше! — бросил я.

— Правда, ты все-таки был любимцем мутасаррыфа, да и мутеселлим тоже отнесся к тебе благосклонно, значит, им обоим не хотелось бы, чтобы тебя ожидала столь печальная участь.

— Да вспомнит им это Аллах в их смертный час!

— Так вот! Поэтому возможно, что мы откажемся от дальнейшего рассмотрения этого дела, если…

— Ну, если…

— Если ты нам скажешь, сколько стоит жизнь эмира из Германистана.

— Совсем ничего!

— Ничего? Ты шутишь!

— Я абсолютно серьезен. Она ничего не стоит.

— Как это?

— Аллах может потребовать к себе на небо в любую минуту и эмира.

— Ты прав, жизнь находится в руках Аллаха, но это «имущество» следует сохранять и оберегать.

— Ты плохой мусульманин, иначе ты знал бы, что дороги человека запечатлены в Книге.

— И тем не менее человек может отказаться от своей жизни, если он во всем слушается Книги. Ты хочешь это сделать?

— Ну, хорошо, макредж. Как высоко оцениваешь ты свою собственную жизнь?

— По меньшей мере в десять тысяч пиастров.

— Тогда моя жизнь в десять тысяч раз ценнее. Скажи, как так получилось, что турок так низко оценивается?

Он посмотрел на меня с удивлением.

— Ты так богат?

— Да, ведь у меня такая дорогая жизнь.

— Тогда я думаю, что здесь, в Амадии, ты оценишь свою жизнь в двадцать тысяч пиастров.

— Естественно.

— И также жизнь твоего хаджи Линдсея-бея.

— Да.

— И десять тысяч за третьего.

— Это не слишком много.

— А слуга?

— Он храбрый и верный человек, который стоит столько же, что и другие.

— Значит, ты считаешь, он стоит тоже десять тысяч?

— Да.

— Ты сосчитал всю сумму?

— Шестьдесят тысяч пиастров. Так?

— Так. У вас есть с собою столько денег?

— Мы очень богаты, эфенди.

— Когда вы заплатите?

— Никогда!

Было воистину весело наблюдать за лицами обоих турок. Затем макредж спросил:

— Как это так?

— Я имею в виду, что родом я из страны, где царит справедливость. У османов же нет никакого другого закона, кроме их кошелька, и поэтому они торгуют справедливостью. Я не могу заплатить за жизнь, если у меня ее отнимают незаслуженно.

— Тогда ты ее потеряешь.

— Не думаю. Я не торгую своей жизнью, но знаю, как ее защитить, и умею это делать.

— Эфенди, это бесполезно!

— Почему?

— Твоя вина доказана, ты сам ее признал.

— Это ложь. Я не признавал никакой вины, а лишь сказал, что отнял у вас орудия. Это поступок, за который не наказывают.

— Это твое мнение. Значит, ты отказываешься согласиться с нашим предложением милосердия?

— Мне не нужно милосердия.

— Тогда мы вынуждены заключить тебя в тюрьму.

— Попробуйте!

Комендант вмешался в разговор и обратился ко мне с укоризненными, но достаточно доброжелательными словами, однако я не отреагировал на них. Поэтому он хлопнул в ладоши и позвал троих офицеров.

— Уведите его! — приказал он им. — Я надеюсь, эфенди, что ты не откажешься последовать за ними. Снаружи достаточно людей, чтобы сломить любое сопротивление. Тебе будет хорошо во время заключения и…

— Молчи, мутеселлим! — прервал я его. — Я желал бы видеть того человека, у которого хватило бы сил со мною справиться. С вами пятерыми я разделаюсь в пять минут, а твои больные лихорадкой арнауты рассыплются по сторонам лишь под одним моим взглядом, будь в этом уверен! То, что меня не обидят во время заключения, — само собой разумеется, вы сами в этом все заинтересованы. Меня не пошлют в Мосул, ибо это не нужно макреджу; он лишь хочет, чтобы я откупился, ему нужны деньги, чтобы переправиться через границу.

— Через границу? — спросил мутеселлим. — Как мне понимать твои слова?

— Спроси его самого!

Он посмотрел на макреджа, лицо которого пошло пятнами.

— Что он имеет в виду?

— Я его не понимаю! — ответил чиновник.

— Он понимает меня, и преотлично, — возразил я. — Мутеселлим, ты меня оскорбил, ты хотел меня посадить в тюрьму, ты сделал мне предложение, которое имело бы для тебя очень тяжелые последствия, расскажи я о нем. Вы оба мне угрожали, теперь же, после того как я посмотрел, как далеко вы осмелились зайти в ваших требованиях по отношению ко мне, я все поменяю местами. Знаешь ли ты, комендант, кто этот человек?

— Макредж из Мосула.

— Ты ошибаешься. Он больше не макредж, он смещен.

— Смещен? — вскрикнул мутеселлим.

— Ты!.. — в свою очередь закричал макредж. — Я задушу тебя!

— Смещен? — еще раз вскрикнул мутеселлим полуиспуганно-полувопрошающе.

— Да. Селим-ага, я говорил тебе, что отдам тебе сегодня приказ, которому ты подчинишься. Теперь выслушай его: возьми того человека и сунь его в ту самую камеру, в которую я должен был попасть! Потом его отвезут в Мосул.

Добряк ага сперва оторопело посмотрел на меня, затем на обоих других, но, естественно, не шевельнул и пальцем, чтобы последовать моим словам.

— Он сошел с ума! — Макредж поднялся.

— Ты сам безумен, потому что осмелился прибыть в Амадию. Почему ты поскакал не прямо, а через Мангайш? Видишь, я все знаю. Вот, мутеселлим, доказательство того, что я вправе требовать его ареста.

Я передал ему письмо, адресованное Али-бею. Сперва мутеселлим глянул на подпись.

— От Анатоли кази аскери?

— Да. Он в Мосуле и требует выдачи этого человека. Читай!

— Правда! — удивился мутеселлим. — Но что с мутасаррыфом?

— Он тоже смещен. Прочитай и другое письмо!

— Да будет Господь милостив! Творятся великие вещи!

— Точно. Мутасаррыф и макредж смещены. Ты тоже хочешь удостоиться той же участи?

— Господин, ты тайный посланник Анатоли кади аскери, а может, и самого падишаха!

— Сейчас неважно, кто я, но ты видишь, что я все знаю и жду, что ты исполнишь свой долг.

— Эфенди, я сделаю это. Макредж, я не могу иначе, здесь написано, что я должен вас арестовать.

— На все воля Аллаха! — отвечал тот.

В его руке сверкнул кинжал, и он мигом проскользнул мимо меня к двери. Мы побежали за ним и успели как раз к тому моменту, когда его опрокидывали на землю. Селек сидел на нем, прижимая его коленом, и пытался отнять у него кинжал. Макреджа разоружили и снова привели в селамлык.

— Кто этот человек? — указал комендант на Селека.

— Посланец Али-бея из Баадри. Он снова возвращается туда, и ты должен ему разрешить сопровождать транспорт. Тогда мы будем уверены, что макредж не убежит. К тому же я передам тебе еще одного заключенного!

— Кого, господин?

— Пусть зайдет сюда арнаут, обвинявший меня!

— Приведите его! — приказал мутеселлим.

Один из лейтенантов привел человека, который еще не подозревал, как все для него оборачивается.

— Спроси-ка его, — сказал я, — где его оружие?

— Где оно?

— Его у меня отняли.

— Когда?

— В то время, когда я спал.

— Он лжет, мутеселлим! Этого человека дали в сопровождение хаджи Линдсею-бею; он в меня стрелял и убежал, затем подкараулил нас в дороге и еще два раза выстрелил в меня из леса, но не попал. Моя собака поймала его. Я простил его и дал ему уйти. Но при этом мы отняли у него оружие, которое и сейчас у моего хаваса. Мне пригласить свидетелей?

— Господин, я тебе верю! Арестуйте этого пса и бросьте его в прочнейшую камеру, какая только есть в тюрьме!

— Господин, ты приказываешь взять и макреджа? — спросил Селим-ага.

— Да.

— Мутеселлим, свяжи его прежде, — напомнил я. — Он уже пытался бежать и, без сомнения, попытается снова.

— Свяжите его!

Их увели, и я остался с комендантом наедине. Тот был так утомлен происшедшим, что лишь как сноп рухнул на ковер.

— Кто бы подумал! — вздохнул он.

— Только не ты!

— Господин, прости меня! Я же ничего не знал.

— Арнаут наверняка заранее встретился с макреджем и договорился с ним, иначе он не осмелился бы выступать против нас, ведь у нас было основание арестовать его.

— Он больше ни в кого не выстрелит! Разреши, я подам тебе трубку!

Мутеселлим послал за еще одним наргиле и сам зажег его, затем произнес почти подобострастно:

— Эмир, ты подумал, что я серьезно?

— Что?

— То, что я хотел взять у тебя деньги?

— Да.

— Господин, ты ошибаешься! Я лишь подчинился макреджу и обязательно отдал бы тебе свою долю.

— И дал бы мне убежать?

— Конечно. Ты же видишь, что я хотел тебе лишь самого хорошего!

— Ты бы не посмел этого сделать, если бы обвинение было обоснованным.

— Эмир, ты будешь продолжать так думать об этом?

— Нет, не буду при условии, если ты сделаешь так, чтобы я это забыл.

— Не думай больше об этом, эмир. Забудь это, как ты уже что-то другое забыл.

— Что?

— Лекарство.

— Да, мутеселлим, это я и в самом деле позабыл, однако ты его получишь уже сегодня, я тебе обещаю!

Тут вошел слуга.

— Господин, тут прибыл один баш-чауш[43].

— Чего ему надо?

— Он из Мосула и говорит, что по важному вопросу.

— Впусти его!

Фельдфебель передал коменданту письмо с большой печатью; то была печать Анатоли кади аскери, я тут же ее узнал. Комендант вскрыл его и вчитался, затем сказал баш-чаушу, чтобы тот прибыл к нему завтра утром за ответом.

— Господин, знаешь, что это? — спросил он меня, когда посланец ушел.

— Письмо верховного судьи.

— Да. Он извещает о смещении мутасаррыфа и макреджа. Последнего я должен, как только он появится, отправить в Мосул. Я передам его завтра с рук на руки баш-чаушу. Кстати, мне упомянуть в моем ответе что-нибудь о тебе?

— Нет. Я сам напишу. Только пошли с арестованным достаточно охраны!

— Это не помешает, тем более что в этом транспорте должен быть еще один заключенный.

Я похолодел:

— Кто?

— Араб. Мне это приказал Анатоли кади аскери. Сына шейха пошлют в Стамбул как заложника.

— Когда уходит транспорт?

— Утром. Сейчас я буду писать письмо.

— Тогда не буду больше мешать.

— О эфенди, твое присутствие доставит мне удовольствие.

— Но твое время ценно, я не буду у тебя его забирать.

— Ты придешь утром?

— Быть может.

— Ты должен быть при отъезде транспорта, чтобы видеть, как все это произойдет.

— Тогда я приду. Салам!

— Салам! Да будет Аллах твоим ведущим!

Едва я вошел в дом, навстречу мне звонко раздалось:

— Хамдульиллах, эфенди, ты жив и ты свободен!

Это была Мерсина. Она взяла меня за руки и глубоко вздохнула всей грудью:

— Ты великий герой! Это мне сказали твои слуги и посланник от Али-бея. Если бы они тебя арестовали, ты бы их убил прямо в серале и при этом, может быть, убил бы и Селима-агу.

— Его — нет, но других — точно! — рассмеялся я.

— Да. Ты как Келад-Силач. Твой стан походит на стан пантеры, твоя борода бесподобна, а твои руки как ноги слона!

Это, естественно, было лишь вольное сравнение. О Мерсина, какое это было покушение на темно-русое украшение моего лица, на милую симметрию моих незаменимейших конечностей! Мне пришлось быть в той же степени учтивым:

— Твой рот глаголет, как уста поэта, Мерсина, и твои губы переливаются через край, как горшок, полный сладкого меда; твоя речь благотворна, как пластырь, прилепленный на больное место, а звучание твоего голоса не забудет никто, кто его хоть раз слышал. Вот, возьми пять пиастров, чтобы купить лак и хну для твоих век и для розовых ногтей твоих рук. Мое сердце радуется тебе, моя душа помолодела, а мои глаза насладятся прелестью твоей походки!

— Господин, — вскричала она, — ты храбрый Али, мудрее, чем Абу Бакр, сильней, чем Самсон, и красивей, чем Хусейн! Хочешь, я тебе что-нибудь поджарю, сварю? Я сделаю тебе все, что ты потребуешь, ибо с тобой в мой дом вошла радость, через порог моего дома переступило благословение.

— Твоя доброта трогает меня, о Мерсина, я не смогу отплатить тебе в той же мере! Но я не хочу ни есть, ни пить, когда я взираю на блеск твоих глаз, цвет твоих щек и милый изгиб твоих рук. Тут был Селим-ага?

— Да. Он мне все рассказал. Твои враги уничтожены. Иди наверх и утешь своих друзей, которые о тебе очень тревожатся!

Я пошел наверх.

— Наконец-то вернулся! — сказал англичанин. — Большая тревога! Хотели идти и вас забирать! Счастье, что мы здесь!

— Ты подвергался опасности? — спросил Мохаммед.

— Не очень. Все, во всяком случае, позади. Ты знаешь, что мутасаррыфа сместили с должности?

— Мосульского?

— Да, макреджа тоже сместили.

— Значит, поэтому Селек и здесь!

— Да. Он тебе ничего те рассказывал во время вашего выезда верхом?

— Нет. Он молчал. Но ведь тогда Амада могут освободить, ведь только мутасаррыф держал его в заключении.

— Я тоже надеялся на это, но, правда, все меньше. Падишах одобряет действия турок против вас, а верховный судья из Анатолии приказал, чтобы твоего сына доставили в Стамбул как заложника.

— Аллах керим! Когда?

— Завтра утром.

— Мы нападем на его охрану!

— Пока мы еще можем освободить его хитростью, не причинив вреда ни одному человеку.

— У нас в распоряжении лишь эта ночь?

— Этого достаточно.

Затем я повернулся к англичанину:

— Сэр, мне нужно вино для мутеселлима.

— Если бы он был достоин вина! Пусть пьет воду, кофе, липовый чай, валерьянку и пахту!

— Он просил у меня вино.

— Озорник! Нельзя же вино пить! Мусульманин!

— Мусульмане пьют его так же охотно, как и мы. Я хотел бы сохранить его благоволение к нам, пока оно нам необходимо.

— Здорово! Пусть пьет вино! Сколько?

— Дюжину бутылок. Я даю половину, а вы — другую.

— Ну вот еще! Не покупаю половину вина? Вот деньги.

Он сунул мне кошель и даже и не подумал о том, чтобы заметить, сколько я взял из него денег. Он был джентльмен, а я — неимущий бедняк.

— Ну как? — спросил он. — Мы спасем Амада?

— Да.

— Сегодня?

— Да.

— Как?

— Я пойду пить вино с Селимом-агой и попытаюсь…

— Он тоже пить вино? — прервал меня Линдсей.

— С увлечением.

— Превосходный мусульманин! Заслуживает побои!

— Как раз эта его наклонность дает нам преимущество. Он напьется, и я возьму у него незаметно ключ от тюрьмы. Выпущу араба к его отцу, там он переоденется. Потом Халеф поведет его к вилле, которую мы построили для него.

— Well! Очень хорошо! А что я делаю?

— Прежде всего надо быть начеку. Когда я его приведу, то дам вон оттуда, от угла, сигнал. Я издам крик разбуженного ворона. Затем Халеф быстро спускается вниз, чтобы открыть дверь и задержать хозяйку на кухне. Вы идете с Мохаммедом к лестнице и встречаете Амада, ведете его наверх, он там одевается, и вы ждете меня.

— А вам нужно будет снова уйти?

— Да, к Селиму-аге, чтобы, не возбудив никаких подозрений, снова подсунуть ему ключ.

— Тяжелое дело для вас. А если вас поймают?

— У меня есть кулаки, а если и этого не хватит, то имеется и оружие. Теперь же я предлагаю вместе поужинать.

Во время ужина я весьма тщательно проинструктировал и Мохаммеда. Халеф принес вино и аккуратно запаковал.

— Все это ты сейчас отнесешь к мутеселлиму, — сказал я.

— Он будет его пить, сиди? — удивленно спросил Халеф.

— Пусть он употребит его столько, сколько ему будет нужно; ты передашь пакет только в его руки и скажешь, что это я прислал ему лекарство. И послушай-ка! Когда я потом пойду с Селимом-агой, ты тайно последуешь за нами и запомнишь дом, в который мы с ним зайдем. Точно запомнишь! Если же я срочно понадоблюсь, ты придешь туда за мной.

— Где я тебя найду в том доме?

— Ты пройдешь по коридору шагов восемь и постучишься в правую дверь. Там я и буду. Если тебя увидит хозяин, то ты ему скажешь, что ищешь чужого эмира, который пьет здесь из кружки. Понял?

Халеф тут же ушел к коменданту с пакетом. Мохаммед Эмин пребывал в неописуемом волнении. Я не видел его таким даже тогда, когда в Ступенчатой долине нужно было брать в плен его врагов. Он нацепил все свое оружие и перезарядил ружье. Я с пониманием отнесся к этому. Сердце отца — святое дело, у меня ведь тоже был в доме отец, который часто за меня беспокоился и терпел лишения, поэтому я мог понять его состояние.

Наконец от мутеселлима вернулся Селим-ага. Он быстро поужинал на кухне, и мы снова тайно отправились пить вино. Ага достаточно хорошо ознакомился с действием крепкого вина и потому проявлял осторожность. Он пил только маленькими глотками и очень медленно. Мы сидели уже около часа, но напиток еще не оказывал никакого действия на агу, разве что он стал спокойнее и мечтательнее. Селим-ага устроился в уголке и размышлял. Я уже собирался уговорить его допить кружку до дна и послать за двумя новыми кружками, как в нашу дверь постучали.

— Кто это? — спросил ага.

— Должно быть, Халеф.

— Он что, знает, где мы?

— Да.

— Эфенди, что ты наделал!

— Он не знает, что мы тут делаем.

— Не впускай его!

Как хорошо, что я так детально проинструктировал Хале-фа! То, что он пришел за мною, доказывало, что произошло что-то особенное. Я открыл дверь и вышел навстречу.

— Халеф!

— Сиди, это ты?

— Да. В чем дело?

— Мутеселлим пришел.

— Плохо, он может нам все испортить. Иди. Мы скоро пойдем за тобой. Но когда мы придем в дом, ты оставайся постоянно около двери в мою комнату, чтобы быть у меня всегда под рукой.

Халеф ушел, а я вернулся к Селиму-аге.

— Ага, тебе повезло, что я сказал Халефу, где мы находимся. Мутеселлим у тебя в доме и ждет тебя.

— Аллах-иль-Аллах! Идем быстрее, эфенди. Чего он хочет?

— Халеф не знает этого.

— Должно быть, важное дело. Поспешим.

Мы оставили недопитое вино и спешно зашагали по направлению к жилищу Селима.

Там мы увидели коменданта, который сидел на «моем» почетном месте в комнате и потягивал наргиле. Красный бумажный фонарь бросал на его лицо магические отблески. Он был настолько учтив, что даже поднялся, когда увидел меня.

— А, мутеселлим, ты здесь, у меня! Аллах да благословит твой приход, да понравится тебе у меня! Втайне у меня, конечно, было совсем иное желание.

— Эмир, прости, что я к тебе пришел. Хозяйка этого дома, которой Аллах дал совершенно неповторимое лицо, указала мне идти наверх, сюда. Я хотел поговорить с Селимом-агой.

— Тогда позволь мне удалиться.

Теперь он был просто вынужден предложить мне остаться, если не хотел совсем уж нарушить обычаи турецкой вежливости.

— Останься, эмир. Садись. Пусть Селим-ага тоже сядет. То, что я ему сообщу, ты тоже имеешь право узнать.

Мне пришлось вытащить запасные трубки. Разжигая их, я внимательно наблюдал за комендантом. Красный свет фонаря не давал возможности хорошо рассмотреть его лицо, но мне показалось, что его голос приобрел звучание, которое появляется обычно, когда язык начинает терять прежнюю легкость и говорить становится все труднее. Чувствовалось, что он уже принял «лекарства».

— Как ты думаешь, эфенди, макредж важный заключенный?

— Да.

— Ты прав. Поэтому меня очень беспокоит мысль, что ему, может быть, удастся убежать.

— Он же надежно заключен в тюрьме!

— Да. Но мне этого недостаточно. Селим-ага, я не буду спать эту ночь и схожу два, нет, три раза в тюрьму, чтобы удостовериться, что он действительно там.

— Господин, я сделаю это вместо тебя!

— Тогда ты, конечно, увидишь арестованного и перестанешь беспокоиться, но я-то все равно не смогу спать. Я сам схожу. Дай мне ключ!

— Ты понимаешь, господин, что ты меня обижаешь?

— Я не хочу тебя обижать, а просто хочу успокоиться. Анатоли кади аскери очень строгий человек. Мне накинут на шею шелковую веревку, если я упущу пленника.

Это делало наш план совершенно невозможным к осуществлению. Дело безвыходное? Я должен был быстро принять решение. Пока Селим-ага высказывал своему начальнику упрек, я поднялся и потихоньку вышел в коридор, где меня ждал Халеф.

— Принеси самого лучшего табаку. Вот тебе деньги, иди в дом, откуда ты меня увел, купи у хозяина то самое вино из Тюрбеди Хайдари, какое я пил.

— Сколько мне принести?

— Сосуд, в который войдут десять кружек, какие есть у хозяина. Он тебе одолжит такой сосуд.

— Мне внести питье дьявола прямо в комнату?

— Нет. Я сам возьму его потом из твоей комнаты. И башибузук не должен ничего знать. Дай ему бакшиш. Пусть он выйдет прогуляться сколько ему будет угодно. Он ведь может пойти к караульным, чтобы повидаться с тем баш-чаушем, с которым он завтра уедет…

Я вернулся как раз в тот момент, когда ага передавал коменданту ключ. Комендант засунул его за пояс и сказал мне:

— Ты знаешь, что макредж оказал сопротивление?

— Да. Он хотел сначала подкупить Селима, потом даже пытался лишить его жизни.

— Он за это заплатит!

— И еще, — прибавил Селим-ага, — когда я предложил ему вывернуть карманы, он этого не сделал.

— А что у него там было?

— Много денег.

— Эмир, скажи, кому принадлежат эти деньги? — тут же спросил меня комендант.

— Будет справедливо, если их возьмешь ты.

— Правильно. Пошли!

— Мутеселлим, ты хочешь меня сейчас покинуть? — спросил я. — Хочешь меня оскорбить?

— Я к тебе пришел по делу, а не в гости.

— Но ведь я не знал, что ты придешь. Позволь мне набить тебе трубку по-особенному, так как здесь редко кто курит.

Халеф с табаком был уже здесь. Это был первоклассный табак мистера Линдсея. Коменданту он, конечно же, понравился. Вообще же я твердо решил, что без моего разрешения комендант не уйдет из моей комнаты. Но, слава Богу, получилось так, что не пришлось прибегать к крайним мерам, — он охотно завладел трубкой. Мы продолжали беседовать дальше, и я все время перехватывал взгляды мутеселлима, бросаемые в направлении двери: он наверняка хотел вина. Поэтому я поспешил спросить:

— Ты получил лекарство, господин?

— Да, благодарю тебя, эфенди!

— Тебе хватило?

— Я еще не прикинул.

— И даже еще и не попробовал?

— Лишь немного.

— Ну и как?

— Очень хорошее лекарство. Но я слышал, что есть еще совсем сладкое лекарство.

Ага знал великолепно, о чем шла речь. Он усмехался, не скрывая своего желания, и соблазняюще подмигивал мне.

— Есть и совсем сладкое, — ответил я.

— Его трудно достать?

— Нет.

— Оно хорошо лечит?

— Очень хорошо. Оно подобно молоку, текущему из деревьев в раю.

— Но в Амадии, наверное, нет его!

— Я могу немного приготовить. Я умею это делать везде, в том числе и в Амадии.

— Это займет много времени?

— Если ты подождешь только десять минут, ты отведаешь райский напиток, который гурии подают Мохаммеду.

— Я жду!

Его глаза светились от предвкушения предстоящего удовольствия. Еще больше сверкали глаза достопочтенного Селима-аги. Используя эту паузу, я покинул комнату, для того чтобы зайти к Мохаммеду Эмину.

— Эмир, ничего не выйдет? — Этим вопросом встретил он меня.

— Нет, наоборот, только сейчас все начинается!

— Но у тебя же не будет ключа!

— Может, он и не потребуется. Наберись терпения и подожди!

— У кого был ключ от внешней двери тюрьмы?

Тут пришел на цыпочках Линдсей.

— Моего табака взяли? Кто его курит?

— Комендант.

— Очень хорошо! Пьет мое вино, курит мой табак! Просто отлично!

— Почему бы и нет!

— Должен был быть дома! Мешает побегу!

— Может быть, он даже и поспособствует ему. Я послал за вином.

— Опять?

— Да. За персидским. Слона валит с ног. Сладкое как мед и крепкое как лев!

— Well! Я тоже пить персидское!

— Я позаботился и об этом, для вас тоже найдется вино. Я доведу их обоих до кондиции, а когда они будут веселенькими, то посмотрим, что можно здесь сделать.

Я вернулся на кухню и разжег огонь. Не успел он еще порядком разгуляться, как пришел Халеф с огромной бутылью опасного питья. Я налил вино в кастрюлю и поставил ее на огонь, препоручив дальнейшее заботам Мерсины. Сам же пошел к англичанину.

— Вот и персидское вино! Дайте, пожалуйста, ваши стаканы.

Когда я входил в свою комнату, в устремленных на меня глазах турок отражалось терпеливое ожидание и нетерпение одновременно.

— Вот и лекарство, мутеселлим. Попробуй его, пока оно еще холодное. Потом ты увидишь, как оно радует сердце, когда горячее.

— Скажи мне точно, эфенди, это вино или лекарство?

— Лекарство, лучшее лекарство из всех, что я только знаю. Выпей и скажи мне, разве оно не согрело твою душу?

Он попробовал, потом приложился еще раз. На его лице показался отсвет просветления и удовлетворения.

— Ты сам придумал это лекарство?

— Нет, просто Аллах дает его тем, кого он больше всего любит.

— Значит, ты думаешь, он нас любит?

— Несомненно.

— Про тебя по крайней мере я знаю, что ты любимец Пророка. У тебя есть еще немного этого напитка?

— Вот здесь. Пей все!

Я снова разлил вино по стаканам. Глаза мутеселлима заискрились от удовольствия еще ярче, чем прежде.

— Эфенди, чего стоят «ладакия», «джебели» и табак из Шираза по сравнению с этим лекарством! Оно лучше даже, чем изысканнейший аромат кофе. Ты мне дашь рецепт, как его готовить?

— Напомни мне об этом до того, как я уеду из Амадии. Но вот стоит еще вино. Пейте! Мне же нужно спуститься в кухню, чтобы приготовить еще одно лекарство.

Я намеренно очень тихо спустился по лестнице и приоткрыл неслышно кухонную дверь. Так оно и есть! Мерсина стояла возле моей кастрюли и опорожняла очередную маленькую кофейную чашечку себе в рот, черпая уже довольно горячее вино. Каждый раз она от всего сердца причмокивала и снова черпала вино.

— Мерсина, не обожгись!

Она испуганно оглянулась, быстро повернулась и уронила чашку.

— О, сиди, туда забежал паук, и я просто хотела его выловить!

— И съесть?

— Нет, только немножко выпить вина, где был паук.

— Дайте мне маленький горшок вон оттуда, снизу!

— Вот, эмир!

— Наполни его этим напитком!

— Зачем?

— Это для тебя.

— Что это, эмир?

— Это лекарство, выдуманное одним персидским хакимом, чтобы старые становились снова молодыми. Кто выпьет его достаточно много, тому уготовано счастье, а кто выльет в себя остаток, ни на секунду не прерываясь, тому обеспечена вечная жизнь.

Она многоречиво и цветисто поблагодарила меня, и я понес оставшееся вино наверх. Оба «лечащихся» присели рядышком вопреки разнице в рангах и, как казалось, довольно приятно беседовали.

— Знаешь, эфенди, о чем мы спорим? — спросил меня комендант.

— Откуда? Я ведь только что пришел!

— Мы спорим, кому приходится больше всего страдать — ему или мне. Как ты думаешь, кто прав?

— Я вам хочу вот что сказать: кому лекарство принесет наибольшее облегчение, тот больше всего и страдал.

— Твоя мудрость слишком велика, чтобы мы ее поняли. Что у тебя в этом горшке?

— Это ички ичкилерин — напиток напитков, с ним не может сравниться ничто другое.

— Ты принес его нам, чтобы мы его попробовали?

— Если хочешь, я налью тебе немножко.

— Давай!

— И мне тоже, эфенди, — попросил ага.

Они были уже порядочно навеселе. «Гости» пили только горячее вино, без кореньев, поэтому оно быстро пробудило в обоих родственные и дружественные чувства. Они пили из одного стакана, мутеселлим вытер даже один раз бороду аги — в ней запуталось несколько капелек превосходного «лекарства». Не привыкнув к «благородной схватке полных винных кружек», они пьянели на глазах, и речь их становилась все путанее и глупее. Даже меня они включили в свой кружок, хотя я лишь притворялся, что пью. Мутеселлим то и дело обнимал меня, а ага доверительно оплел своей рукой мою шею.

Ага захотел принести еще одну лампу для красного фонаря, с трудом встал на ноги, вытянул руки, его коленки при этом шатались из стороны в сторону, как у человека, впервые надевшего коньки.

— Что это с тобой, ага? — спросил комендант.

— О господин, у меня начинаются судороги в икрах. Думаю, мне лучше опять сесть!

— Садись! Я могу тебе помочь.

— Ты знаешь как?

— Есть очень хорошее средство. Садись!

Ага снова присел. Мутеселлим сел рядом и осведомился с дружеским пренебрежением:

— В какой икре у тебя судороги?

— В правой.

— Ну-ка дай сюда ногу!

Ага протянул ему ногу, и его начальник принялся изо всех сил тянуть и дергать за нее.

— О, мм! Я думаю, что это все же в левой икре!

— Тогда давай ее сюда.

Селим протянул ему другую ногу, и его начальник поневоле принялся делать то же самое с нею. Было смешно наблюдать, как этот высокопоставленный чиновник, привыкший, чтобы ему помогали и прислуживали при любой мелочи, с прямо-таки братской готовностью растирал своему подчиненному ногу. Смешно, но одновременно это трогало.

— Хорошо! Думаю, уже все в порядке! — сказал ага.

— Тогда попробуй встать на ноги!

Селим-ага поднялся, прилагая на этот раз максимум усилий. Он стоял прямо, очень прямо. Но как он шел! Он, наверно, чувствовал себя как едва оперившаяся птица, вылетающая из уютного гнездышка в неизвестно что сулящий океан воздуха.

— Пробегись! — повелел мутеселлим. — Давай я тебя поддержу.

Он хотел, как обычно, выпрямиться, но потерял равновесие и стал заваливаться назад. Но он все-таки сумел себе помочь. Опершись рукой о мое плечо, он встал, расставил для большей устойчивости ноги пошире и воззрился с удивлением на фонарь.

— Эмир, твой фонарь падает!

— Да нет, думаю, он прочно прикреплен.

— Падает, падает. Вот и бумага начинает гореть. Я уже вижу язычки пламени.

— Ничего не вижу.

— Машалла! Я вижу, как он падает и тем не менее остается наверху! Не шатайся так, Селим-ага, иначе ты упадешь!

— Я не шатаюсь, эфенди.

— Ну я же вижу.

— Это ты сам шатаешься, господин!

— Я? Ага, мне становится страшно за тебя. Твои нервы толкают тебя туда-сюда, а желудок опустился у тебя вниз. Ты трясешь руками и покачиваешь головой, как если бы ты хотел плавать. О, Селим-ага, это лекарство было слишком хорошим и слишком крепким для тебя. Оно валит тебя на землю!

— Господин, ты ошибаешься! Все то, о чем ты мне говоришь, происходит с тобой. Я вижу, как твои ноги танцуют, а руки подскакивают, твоя голова крутится во все стороны. Эфенди, ты очень болен. Да ниспошлет тебе Аллах помощь, чтобы ты не погиб окончательно.

Этого мутеселлим не вытерпел. Он погрозил кулаком:

— Селим-ага, попридержи язык! Кто еще скажет, что я не в порядке, того я велю сечь или брошу в тюрьму! Валлахи! Разве я не сунул ключ себе за пояс? — Он коснулся пояса и нашел ключ. — Собирайся и проводи меня! Я сейчас проверю тюрьму. Эмир, твое лекарство и в самом деле райское молоко, но оно перевернуло твой желудок, ты все время нагибаешь голову вниз. Ты позволишь нам уйти?

— Если ты хочешь посетить заключенного, я не смею препятствовать тебе в исполнении долга.

— Тогда мы пойдем. Спасибо тебе за все, что ты нам дал попробовать сегодня вечером. Когда ты снова будешь готовить лекарство?

— Как только ты этого пожелаешь.

— Горячее еще лучше, чем холодное, но оно пронизывает человека до костного мозга и сжимает ему кости. Аллах да защитит тебя и даст тебе спокойствия в жизни!

Он подошел к аге и взял его за руку. Они пошли, я следовал за ними. Около лестницы они остановились.

— Селим-ага, сначала спускаешься ты!

— Господин, это больше подобает тебе!

— Я не гордый, ты же это знаешь.

Ага крайне осторожно сходил по ступенькам, стараясь не упасть. Мутеселлим следовал за ним. Но у него совсем ничего не получалось, тем более что лестница была ему незнакома.

— Эфенди, ты еще здесь? — спросил он.

— Да.

— Ты знаешь, что есть обычай провожать гостей прямо до дверей?

— Знаю.

— А ты меня не провожаешь!

— Тогда позволь мне это сделать.

Я взял его за плечи и поддержал. Теперь дело шло гораздо оптимистичнее. Внизу, подле двери, он остановился, чтобы немножко отдышаться.

— Эмир, этот макредж твой заключенный, — сказал он.

— Если на дело посмотреть по справедливости, то да.

— Тогда ты и должен удостовериться, не сбежал ли он!

— Хорошо, я пойду с вами.

— Тогда дай мне свою руку!

— У тебя ведь две руки, эфенди, — сказал ага, — дай мне вторую.

Оба грузно, как мешки, повисли на мне, хоть их состояние и позволяло им в некоторой степени еще контролировать ситуацию. Их походка не отличалась твердостью; несмотря на это, мы продвигались достаточно быстро. Переулки были темны и безлюдны. На нашем пути мы не встретили ни одного человека.

— Твои арнауты испугаются, если я приду, — сказал мутеселлим аге.

— И я с тобой! — похвалился он.

— А я с вами! — завершил счет я.

— Араб еще там?

— Господин, ты считаешь, от меня смогут уйти такие люди? — спросил оскорбленно Селим-ага.

— Я проверю и его. У него были деньги?

— Нет.

— Сколько денег у макреджа, как ты думаешь?

— Не знаю!

— Он должен их отдать. Но, Селим, тогда, собственно говоря, твоих арнаутов не должно быть поблизости.

— Я их отошлю.

— А если они подслушают?

— Тогда я их запру.

— Вот так. Хотя, как только мы уйдем, они смогут говорить с заключенными.

— А я их не выпущу.

— Вот это правильно. Эти деньги должны быть у мутеселлима, который, естественно, не забудет дать аге арнаутов хороший бакшиш.

— Сколько, господин?

— Этого я пока не знаю, ведь сначала мне нужно увидеть, сколько у него вообще имеется.

Мы дошли до тюрьмы.

— Отпирай, Селим-ага!

— Господин, ключ же у тебя!

— И то верно!

Он полез за пояс и вытащил ключ. Затем долго прикладывался, примерялся, тыкал ключом, но все никак не мог найти замочной скважины.

На это я рассчитывал и поэтому попросил:

— Позволь, эфенди, я открою для тебя дверь!

Я взял у коменданта ключ, открыл им дверь, вытащил его, и мы вошли во внутренний коридор. После этого я вставил ключ изнутри в замок.

— Входите! Я снова запру дверь!

Как только они вошли, я сделал вид, будто хочу запереть дверь. На самом же деле быстро повернул ключ в обратную сторону, для видимости подергал дверь, якобы проверяя, заперта ли она.

— Закрыто. Вот твой ключ, мутеселлим!

Из задних камер и сверху пришли арнауты с лампами.

— Все в порядке? — Мутесселим прибавил достоинства голосу.

— Да, господин.

— Никто не убежал?

— Нет.

— И араб не убежал?

— Нет.

— А макредж?

— Тоже не убежал, — в тон ему ответствовал сержант в этом остроумном допросе.

— Ваше счастье! Иначе я бы вас заколотил до смерти. Валите отсюда в вашу конуру! Селим-ага, запри их там!

— Эмир, может, ты это сделаешь? — спросил меня ага.

— С удовольствием.

Такой поворот дела меня радовал. Ага взял одну из ламп, и я повел людей наверх.

— Господин, почему нас запирают? — спросил сержант.

— Будет проводиться допрос заключенных.

Я задвинул за ними засов и отправился вниз. Комендант и ага прошли уже в заднюю часть тюрьмы. Внешняя дверь была не освещена, поэтому я проскользнул к ней незаметно, приотворил ее и зашагал быстро за обоими.

— Где он? — услышал я вопрос мутеселлима.

— Здесь.

— А где хаддедин? — поинтересовался я специально перед тем, как открыли вторую дверь.

Мне нужно было постараться сделать так, чтобы дверь в камеру араба открыли в первую очередь.

— За второй дверью.

— Ну, открывай тогда ее.

Кажется, комендант не имел ничего против моего требования. Он согласно кивнул, и Селим открыл дверь.

Заключенный, должно быть, слышал наши переговоры и уже встречал нас, стоя в камере. Мутеселлим подошел поближе к нему и спросил:

— Ты — Амад, сын Мохаммеда Эмина?

Никакого ответа мы не услышали.

— Ты что, не умеешь говорить?

Заключенный снова промолчал.

— Собака, тебе здесь сумеют открыть твой поганый рот! Завтра же тебя увезут!

Амад и в этот раз не проронил ни слова, при этом он все время смотрел на меня, чтобы не упустить ни одного моего жеста или другого сигнала. Быстро подняв и опустив брови, я дал ему понять, что он должен быть начеку.

Мы пошли дальше. Теперь для нас открыли другую дверь. Макредж стоял, прислонившись к стене. Его глаза выжидающе смотрели на нас.

— Макредж, как живется тебе здесь? — спросил комендант с некой долей иронии.

— Да проснется у Аллаха желание заключить сюда тебя!

— Этого не допустит Пророк! Что, боязно?

— Я не боюсь!

— Ты хотел убить агу.

— Стоило бы.

— Хотел его подкупить.

— Он — сама глупость.

— Хотел заплатить ему сразу же.

— Его нужно было бы вздернуть.

— Твои желания, может быть, не так уж несбыточны, — сказал комендант с хитрым выражением на лице.

В результате обильного пития, а также в ожидании добавки его лик сиял.

— Что? — спросил макредж. — Серьезно?

— Да.

— Ты хочешь со мной поторговаться?

— Да.

— Сколько вы хотите?

— А сколько у тебя есть?

— Мутеселлим, мне нужны деньги на дорогу.

— Мы будем справедливы и оставим тебе на дорогу.

— Хорошо, тогда нам нужно потолковать. Но не в этой же дыре.

— А где же еще?

— В помещении, предназначенном для людей, а не для крыс.

— Тогда иди сюда!

— Дайте мне руку.

— Селим-ага, давай! — сказал комендант, не доверяя себе и боясь потерять равновесие.

Селим-ага испытывал те же сомнения, потому он толкнул меня в бок и сказал:

— Эфенди, лучше ты подай руку!

Чтобы не затягивать дело, я протянул макреджу руку и вытащил его наверх.

— Куда его? — спросил я.

— В комнату надзирателей, — ответил комендант.

— Дверь оставить открытой или…

— Только притвори ее!

Я возился с дверью долго, чтобы трое других первыми вошли в комнату, но из этой затеи ничего не получилось: комендант ждал меня. Значит, мне нужно было придумать что-либо другое.

Впереди шел макредж, за ним — комендант с лампой, потом — Селим-ага, а завершал все шествие я. Мне хватило лишь быстрого легкого толчка в локоть коменданта, чтобы у того выпала лампа из рук.

— Что ты делаешь, ага? — воскликнул комендант.

— Господин, я тут ни при чем!

— Ты же меня толкнул! Теперь темно. Принеси другую лампу!

— Хорошо, я возьму ее у арнаутов, — сказал я и вышел из комнаты.

Я запер комнату, из которой только что вышел, подошел к соседней двери и тихо отодвинул запор.

— Амад эль-Гандур! — тихо окликнул я.

— Господин, это ты? — тут же послышалось в ответ.

— Да, это я. Давай поднимайся быстренько наверх!

Амад с моей помощью выбрался из камеры, и я снова задвинул запор.

— Не говори ничего, торопись! — прошептал я.

Схватив его за руку, я повел его быстрыми шагами к входной двери тюрьмы. Скоро мы вышли из тюрьмы и закрыли за собою дверь.

Амад был слаб, потому свежий воздух чуть было не свалил его с ног. Я снова взял его под руки, и мы, как могли, припустились от тюрьмы. Миновав два угла, мы остановились у третьего; Амад сопел и хрипел от такой пробежки.

— Возьми себя в руки! Там ведь моя квартира, а также твой отец!

Я кашлянул, как было условлено, и мне сразу же ответили лучом света, по которому я понял, что дверь дома не закрыта.

Мы быстро зашагали через площадь. В двери дома нас поджидал Халеф.

— Заходи быстрее!

Амад вошел в дом, а я помчался обратно к тюрьме. Совсем мало прошло времени с того момента, как мы ее покинули. Я быстро закрыл наружную дверь, прыжками преодолел темную, но знакомую мне уже лестницу, чтобы попросить арнаутов дать мне лампу. Пять мгновений — и я уже был внизу и возвращался в комнату надзирателей.

— Тебя долго не было! — заметил мутеселлим.

— Арнауты хотели узнать, почему их заперли.

— И ты не мог дать в морду тому, кого это интересует? А почему ты нас запер?

— Среди вас был заключенный, господин!

— Эфенди, ты благоразумен и осмотрителен, ты все сделал верно. Поставь сюда лампу, и давайте приступим к делу.

Само собой подразумевалось, что комендант вовсе не собирается отпускать заключенного за деньги. Он лишь хотел выманить хитростью их у него, к тому же он боялся, что макредж окажет сопротивление.

Но эту уловку никак нельзя было назвать хитростью. Скорее, это являлось коварством или бесчестьем и к тому же большой неосторожностью. Они оба были немного навеселе; макредж мог просто связать их, отнять ключ и убежать, не опасаясь запертых арнаутов.

— Ну, говори, сколько у тебя там денег! — начал комендант.

— Лучше скажи, сколько вы с меня затребуете!

— Я только тогда назову тебе сумму денег, когда смогу реально оценить твои финансовые возможности.

— Попробуй!

— Три тысячи пиастров!

— Это опустошит мой кошелек полностью, — сказал макредж мрачно.

— Тогда ты дашь мне четыре тысячи пиастров!

— Господин! Это ведь еще больше!

— Макредж, скажи, ты вообще хочешь выйти отсюда? И запомни: мутеселлим никогда не торгуется. Не согласишься сейчас, придется платить тебе еще раз.

— У меня просто нет таких денег. Две тысячи я бы еще тебе дал.

— Твоя рука сжата в кулак, но ты, чувствую, охотно ее откроешь. Теперь я не уступлю ниже пяти тысяч пиастров.

— Господин, ладно, остановимся на трех тысячах.

— Пять, пять сказал!

Макредж гневно взглянул на мутеселлима, и на его лице отчетливо был виден страх за деньги. Но свобода ему, наверно, была дороже.

— Ты мне обещаешь, что, когда я тебе отдам деньги, меня отсюда выпустят?

— Обещаю!

— Поклянись Пророком!

— Клянусь! — не думая пообещал комендант.

— Возьми деньги и посчитай, — сказал макредж.

Он сунул руку в карман своих широких штанов, вытащил пакет, замотанный в шелковый платок, и отдал деньги коменданту. Тот начал считать их при свете лампы, которую охотно держал судья за его спиной.

— Все в порядке? — поинтересовался Селим-ага, когда мутеселлим закончил эту «работу».

Мутеселлим еще раз пересчитал деньги и затем со вздохом сказал:

— Это бумажные деньги, всего пять тысяч, но ты наверняка знаешь, что эти деньги не имеют особенной ценности. Фунт стерлингов стоит, например, если расплачиваться этими купюрами, сто сорок вместо ста десяти пиастров, так что добавь к этой сумме еще две тысячи пиастров, и мы квиты.

— Учти, что на эти купюры начисляют шесть процентов.

— Раньше было так, но только на часть этих денег, да и тогда падишах не платил никаких процентов.

— Ты несправедлив!

— Ну что же! Иди в свою конуру!

У макреджа выступила на лбу испарина.

— Это все равно не составляет двух тысяч.

— Сколько же?

— Одну тысячу триста шестьдесят три.

— Все равно ничего не меняется. Давай деньги!

— Господин, ты более жесток, чем тигр!

— А тебя угробит твоя скупость!

С суровым и яростным лицом макредж принялся отсчитывать деньги заново.

— Вот, бери! — наконец-то сказал он, глубоко дыша.

Мутеселлим еще раз пересчитал деньги, аккуратно сложил их и положил в карман.

— Все верно! Возблагодари Пророка, давшего тебе просветление ума, иначе я был готов просить еще больше.

— Ну, давай, отпусти меня! — потребовал макредж, снова заворачивая оставшиеся купюры в шелковый платок.

Мутеселлим смотрел на него с хорошо сыгранным удивлением.

— Отпустить? Ах да, ты же заплатил!

— Да, я заплатил.

— Верно, мне ты заплатил, а Селиму?

— Аллах-иль-Аллах! — гневно вскрикнул судья. — Ты же просил лишь пять тысяч.

— Аллах затемнил твой рассудок. Почему ты не спросил, кому эти деньги? Они предназначались для меня. Еще ага должен получить свою долю.

— Сколько же?

— Столько же, что и я.

— Господин, в тебя вселился дьявол!

— Заплати, и он исчезнет.

— Я не буду платить!

— Тогда добро пожаловать в камеру!

— О Мохаммед, о халифы, вы внимали, как он клялся. Шайтан уже в нем, и он его убьет.

— В лампе скоро закончится масло. Ты платишь или…

— Я дам ему только одну тысячу пиастров!

— Пять тысяч! Не торгуйся, иначе я еще повышу цену!

— Да нет их у меня!

— Есть, есть! Я видел и думаю, что должно хватить.

— Тогда я плачу.

— Я могу и дальше повышать цену. Начинать?

— Ты — тиран, даже сам дьявол!

— Итак, макредж, мы с вами разобрались. — Он тихо и выжидающе поднялся.

— Стой! — закричал заключенный. — Я заплачу!

Свобода все-таки прельщала макреджа больше, чем деньги. Он начал снова, слюнявя, считать деньги, комендант в это время уселся. Денег и в самом деле хватило, правда, у чиновника осталось всего несколько купюр.

— Вот деньги, и да проклянет Аллах того, кто их берет.

— Верно, верно заметил, макредж, — отвечал спокойным голосом его недавний союзник и теперешний противник.

— Этот ага арнаутов не возьмет денег.

— Почему?

— Здесь только пять тысяч! Ты забыл добавить еще две тысячи пиастров.

Макредж встал, и видно было, что его охватило неистовое желание вцепиться коменданту в горло, но он сумел обуздать свои эмоции.

— Вот все мои деньги! — Он указал на три лежащие перед ним купюры.

— Тогда я тебя снова запираю. Может, ты нам расскажешь, в каком месте ты зашил деньги. Пошли!

Лицо макреджа разом сделалось несчастным, будто он задыхался. Он снова залез в карман и вытащил мешочек, держа его так, что только он мог видеть содержимое.

— Ну, я постараюсь, может, удастся что-нибудь наскрести! Но твое сердце из камня, а душа превратилась в скалу.

— У меня только серебряная мелочь и несколько золотых монет. Ты получишь деньги, если их достаточно.

Он положил три купюры и принялся методично выкладывать золотую монету за монетой.

— Вот! Теперь я нищ, так как у меня осталось лишь сорок пиастров. Они мне необходимы. Я не собираюсь дохнуть от голода!

Должен сознаться, мне было жаль этого человека, но я уже понимал, что ему придется оставить все, вплоть до последнего геллера. Похоже, вид денег отрезвил мутеселлима. У аги тоже не наблюдалось и следов похмелья. Он уже собрался наложить руку на всю сумму, причитавшуюся ему.

— Стоп! — повелел комендант. — Пусть эти деньги хранятся тоже у меня. — Сказав это, он собрал все деньги и спрятал.

— Теперь-то я окончательно свободен! — обрадовался макредж.

Комендант с величайшим удивлением замотал головой:

— Свободен? А что, ты уже заплатил?

— Ты что, совсем ополоумел? У тебя же все мои деньги.

— Ты заплатил только лишь мне и Селиму-аге, а вот этот эмир ничего еще не получил.

— Он же вообще ничего не должен получать!

— Кто тебе это сказал? Он здесь, значит, ему причитаются деньги.

— У него нет ни малейшего права приказывать мне!

— А не он ли схватил тебя и раскрыл твою сущность? Ты, наверно, нездоров, макредж, иначе ты бы сразу понял, что ему, собственно, еще больше нашего причитается.

— Ему ничего не причитается! — крикнул в ярости бедный мучающийся заключенный. — Он ничего не получит, потому что с меня ничего нельзя взять! Даже будь у меня миллион, я сам не дал бы ему ни пиастра!

— У тебя еще есть деньги.

— Только сорок пиастров, о которых я тебе говорил!

— О макредж, ты вызываешь во мне сочувствие. Не считаешь ли ты, что я не отличу звук золота от звука серебра? В твоем кошельке еще полно золотых меджиди по пятьдесят и сто пиастров, а твое пузо так велико, что у тебя наверняка найдется и побольше денег, чтобы заплатить эмиру. Ты сейчас превосходно экипирован для поездки!

— Ты заблуждаешься!

— Тогда покажи кошелек!

— Он мой!

— Да хоть твоей бабушки! Можешь держать его у себя, дай мне только лишь деньги. Плати!

Макредж крутился и изворачивался как червь под давлением немилосердного хапуги. Эта картина была просто отвратительна, но разыгрывающаяся среди нас сцена проливала свет на истинное положение дел в среде турецкого начальства, особенно в тех провинциях, которые удалены от сферы влияния падишаха.

— Не могу, — проговорил макредж.

— Ну идем тогда в твою дыру!

— Не пойду. Я заплатил.

— Мы тебя заставим пойти.

— Тогда верни мне мои деньги!

— Они уже мои. Кстати, учти, что это я поймал тебя и просто обязан все отобрать!

— Я заплатил бы и за это, если бы у меня было столько денег!

— У тебя они есть! Ну ладно, если в кошельке на самом деле мало денег, то мне приглянулись твои хорошенькие часики. К тому же все твои пальцы в перстнях, которые дороже, чем та сумма, что ты должен заплатить.

— Нет, ничего не получится, я не могу. Пятьсот пиастров я еще готов дать этому человеку, моему злейшему врагу.

Он сверкнул глазами, и я ужаснулся ненависти, исходившей из них. Я уже не сомневался в появившейся между нами ненависти.

— Ты сказал последнее слово? — спросил комендант.

— Да.

— Тогда вперед! Иди за нами.

Мутеселлим решительно встал. Ага тоже поднялся со стула.

Я стоял у двери и отступил к сторону, чтобы пропустить коменданта. Из-за его пояса выглядывал ключ. Глаза макреджа радостно вспыхнули. Он одним прыжком преодолел пространство, разделявшее его и мутеселлима, отшвырнул его так, что оба, ага и мутеселлим, шатаясь, повалились на меня и чуть не увлекли за собой; макредж же выскочил за дверь и побежал по темному коридору. Лампа опрокинулась, и мы очутились в темноте.

— Догнать его! — крикнул комендант.

Макредж мог бы спастись, если у него достало бы присутствия духа захлопнуть за собой дверь и задвинуть засов. Времени у него вполне хватило бы, поскольку оба начальника, запутавшись в одежде, валялись на полу. Чтобы быстро выйти, мне пришлось буквально отшвырнуть их от двери.

В замке уже скрипел, поворачиваясь, ключ. Роковым обстоятельством, решившим судьбу беглеца, было то, что я заранее открыл дверь. Макредж прилагал отчаянные усилия, чтобы ключом отодвинуть засов, не пытаясь просто открыть дверь. Засов никак не поддавался, а я уже был тут как тут и схватил его. Он повернулся ко мне и поймал меня за пояс. Предчувствуя это, я хотел перехватить его руку, но ему все-таки удалось выхватить мой нож и лезвием порезать тыльную сторону ладони. Было так темно, что я не мог видеть его движений. Продолжая держать его правой рукой, я схватил левой его правое плечо, пытаясь ощупью добраться до кисти. Я едва успел: он уже поднимал руку, чтобы ударить меня ножом.

Между тем, крича как сумасшедшие, подбежали эти два «героя». Комендант вцепился в меня.

— Отпусти, мутеселлим, это я!

— Ты его схватил?

— Да. Быстро закрой дверь и зажги свет! Он от нас не уйдет.

— Ты в состоянии держать его один? — спросил ага.

— Да.

— Сейчас я принесу свет.

Комендант запер дверь, но, несмотря на это, не осмелился приблизиться к нам. Я прижал макреджа к стене, потому что не смог повалить его на пол: мне надо было держать его руку с ножом. Наконец появился Селим-ага с фонарем. Ему потребовалось время, чтобы найти наверху, у сержанта, масло. Поставив лампу на лестничную ступеньку, ага подошел к нам.

— Возьми у него нож! — попросил я.

Селим вырвал нож у беглеца, и теперь у меня освободилась рука. Я схватил макреджа за грудки. Он попытался меня ударить, но я моментально пригнулся, рывком поднял его и опрокинул на землю.

— Вяжите его! — сказал я.

— Чем?

— Его же ремнем.

В то время как они его вязали, он лежал тихо-мирно и не сопротивлялся. После такого громадного напряжения у него совсем не осталось сил, его состояние было похоже на обморок.

— Держи его за ноги! — велел мутеселлим аге.

Прежде всего мутеселлим вывернул макреджу карманы, потом стащил все перстни с его пальцев и сунул их себе в карман. После этого ага потащил макреджа, держа его за одну ногу, прямо в камеру. Свалив туда бесчувственного макреджа, он закрыл тотчас же дверь. Теперь Селиму нужно было идти наверх, освободить надзирателей и призвать их к величайшей бдительности.

— Отними у них ключ от ворот! — крикнул ему комендант. — Тогда никто не сможет их открыть!

После этого мы покинули тюрьму. Закрыв за собой дверь, мутеселлим привалился к ней спиной. Он полностью отрезвел и сказал:

— Ага, я сейчас сделаю список всего того, что имел при себе макредж. Я ведь должен отправить все это с ним в Мосул. Ты подпишешь список, чтобы я смог доказать правдивость моего отчета, если макреджу придет в голову утверждать, что вещей у него было больше.

— Когда мне прийти? — спросил Селим-ага.

— В обычное время.

— А ключ останется у тебя?

— Да. Может, я еще раз схожу туда. Спокойной ночи, эмир! Ты мне очень хорошо помог, я признателен тебе за это и отблагодарю при ближайшей оказии.

Он ушел, а мы повернули к нашей квартире.

— Эфенди! — сказал Селим-ага озабоченно.

— Что?

— У меня лежало на полу семь тысяч!

— И ты этому рад?

— Естественно!

— Я желаю, чтобы они достались тебе.

— Мне? Достанутся? Знаешь, что будет завтра?

— Ну что?

— Мутеселлим составит список, утверждая, что у макреджа была с собою одна тысяча пиастров, а мне это подписывать. Все остальные деньги, перстни и часы он оставит себе, зато я получу «громадную» сумму в сто пиастров.

— И это тебя тоже радует?

— Я до смерти сердит!

— Список получит баш-чауш?

— Да.

— Тогда ты сможешь получить больше.

— Это кто ж мне даст больше?

— Мутеселлим или я.

— Я знаю, что ты добр. О, эфенди, если бы у тебя осталась маленькая капелька того лекарства!

— У меня оно еще есть. Ты хочешь выпить?

— Да.

— Я принесу тебе немного на кухню.

Дверь была не заперта. На кухне лежала Мерсина на тех старых тряпках, которые служили ей днем для чистки грязи на кухне, а ночью — постелью. Сон у нее был хороший — сон праведника.

— Мерсина! — окликнул ее Селим-ага.

Она не слышала его.

— Пусть спит, — попросил я. — Я принесу тебе лекарство, а потом ты можешь идти спать, это тебе необходимо.

— Аллах видит, спокойствие я на самом деле заслужил.

Всех участников этой истории с побегом я встретил наверху, в комнате хаддедина. Они меня сразу засыпали вопросами и благодарили так громко, что мне пришлось приказать им вести себя спокойнее. Первым делом я принес «лекарство» Селиму-аге. Убедившись, что тот заснул, я вернулся к своим.

Амад эль-Гандур получил новую одежду, отец побрил его и почистил. Теперь он выглядел совсем иначе, чем тогда, в камере. Стало наконец похоже, что рядом стоят отец и сын. Отец поднялся и подошел ко мне:

— Эмир, я — бени-араб, а не какой-нибудь болтун грек. Я слышал, что ты сделал для моих людей и сына. Моя жизнь и все, что у меня есть, — твое!

Он говорил это очень просто и незамысловато выражал мысли от чистого сердца.

— Тебе еще опасно находиться здесь. Мой слуга отведет тебя в убежище, — сказал я.

— Я готов. Мы ждали только лишь тебя.

— Ты сможешь залезть на дерево?

— Да, я заберусь туда, хотя я и стал слабее прежнего.

— Вот тебе мое лассо. Если у тебя не хватит сил, пусть на дерево залезет сначала хаджи Халеф Омар и поможет тебе. У тебя есть оружие?

— Вот оно, куплено отцом.

— Возьми свой кинжал.

— Спасибо!

— А продукты?

— Все уже упаковано.

— Вот и пошло дело! Мы скоро заберем тебя оттуда.

Сын шейха вместе с Халефом осторожно вышли из дома. Скоро и я выбрался наружу, крадучись, с одеждой Амада. Никем не замеченный, я пробрался к ущелью, разорвал тряпье в клочья и разбросал их на росший там кустарник и на скалы.

Когда я пришел домой, меня сразу же поймал англичанин и поволок в свою комнату. Он был в страшном гневе.

— Входите и садитесь, сэр! — сказал он. — Плохое хозяйничанье. Просто мерзопакостно здесь.

— А что случилось?

— Сижу я у этих арабов и не понимаю ни слова! Мое вино пьют, мой табак уже кончается, скоро кончится и мое терпение. Yes!

— Вот он и я, к вашим услугам, готов все рассказать.

Мне пришлось выполнить его пожелание, хотя больше всего в тот момент я хотел бы полежать в полном спокойствии. Но мне все равно это не удалось бы, ибо пришлось бы ожидать прихода Халефа. Он заставлял себя долго ждать и пришел только к вечеру.

— Ну что? — спросил мистер Линдсей. — Без проблем влезать на «виллу»?

— Лишь небольшие хлопоты.

— Халеф разорвал одежду? Вот, Халеф, тебе бакшиш.

Хаджи не понял ничего из английского предложения, но как только он услышал последнее слово, то протянул руку. Англичанин дал ему монету в сто пиастров.

— Пусть купит себе новый бурнус! Скажите ему, сэр!

Вот и подошел к концу этот богатый событиями день, и теперь мы могли со спокойной совестью хотя бы несколько часов поспать.

Спали мы крепко, без сновидений. Меня разбудил громкий, торопливый голос:

— Эфенди, эмир, просыпайся! Быстро!

Я открыл глаза. Передо мной стоял Селим-ага, без верхней одежды и тюрбана. Усы его топорщились от ужаса да еще от выпитого вчера вина, он безуспешно пытался вращать пьяными глазами.

— Что такое? — спросил я невозмутимо.

— Поднимайся! Случилось нечто ужасное!

Из обрывков его слов я узнал, что мутеселлим обнаружил побег и пребывает теперь в дьявольской ярости. Запуганный ага чуть ли не на коленях умолял меня пойти вместе с ним в тюрьму и ублажить мутеселлима.

Наскоро собравшись, я отправился в тюрьму, где прямо в дверях меня ожидал разгневанный комендант. Даже не поздоровавшись, он схватил Селима-агу за руку и потащил его в коридор, где уже дрожали от страха арнауты.

— Несчастный ты человек, что ты наделал! — заорал он на него.

— Господин, я ничего не сделал, ничего!

— Вот именно! В этом твое преступление, что ты ничего не сделал! Ты не следил за стражей.

— Где же мне надо было сторожить, эфенди?

— Естественно, здесь, в тюрьме!

— Я же не смог выйти.

Мутеселлим вылупился на него. Кажется, эта идея не приходила ему еще в голову.

— У меня же не было ключа! — добавил Селим-ага.

— Не было! Да, Селим-ага, это верно, и это также твое счастье, иначе с тобой случилось бы нечто ужасное. Иди сюда и посмотри вниз, в камеру.

Мы шли вдоль по коридору. Дверь камеры была открыта, и там ничего не было видно.

— Убежал! — сказал Селим-ага.

— Да, убежал! — яростно заорал мутеселлим.

— Кто ему открыл?

— Действительно, кто? Скажи, Селим-ага.

— Не я!

— И не я! Только надзиратели были здесь.

Селим-ага повернулся к ним.

— Ну-ка, подойдите вы сюда, псы!

Они, немного помедлив, приблизились.

— Это вы открыли дверь!

Сержант осмелился ответить:

— Селим-ага, ни один из нас не трогал засова. Нам велено открывать двери лишь после обеда, никто из нас ее не открывал.

— Значит, я первый открыл ее? — спросил комендант.

— Да, эфенди.

— Когда я открыл дверь, в камере уже не было никого. Он убежал. Как же он смог выбраться? Вчера вечером он еще был здесь, теперь же его нет. Между этим и тем временем только вы могли тут что-нибудь натворить. Его выпустил один из вас!

— Клянусь Аллахом, мы не открывали эту дверь!

— Мутеселлим, — вмешался в разборку я, — у них не было ключа от ворот. Если кто-то из них и выпустил заключенного, то он должен быть в этом доме.

— Ты прав, у меня же только два ключа! — сказал он. — Мы все здесь обыщем.

— Распорядись проверить посты, а также городские стены и скалы. Если заключенный покинул город, то, вполне естественно, он перелез через стену, а не прошел в ворота. Если это так, я знаю точно, что должны остаться какие-либо следы. Его одежда настолько заплесневела и обветшала в камере, что наверняка не выдержит трудного пути по горам.

— Беги к посту, — повелел комендант одному из арнаутов, — и передай мой приказ: прочесать весь город!

Тюрьму досконально проверили; это длилось, наверно, с час. Конечно, они не нашли ни малейших следов побега. Мы уже намеревались покинуть тюрьму, как появились два арнаута с лохмотьями в руках.

— Мы нашли эти лохмотья прямо над пропастью, — заявил один из них.

Селим-ага взял в руки остатки одежды и попытался их разорвать.

— Эфенди, это части верхней одежды пленного, — сообщил он мутеселлиму. — Я узнал их!

— Ты уверен?

— Да, уверен, как уверен в том, что ношу бороду.

— Тогда он, несомненно, убежал из города.

— Скорее всего, он свалился в пропасть, — высказал я предположение.

Мы вышли из тюрьмы и пошли к тому месту, где я разорвал одежду и разбросал по кустам. Я удивился, как мне удалось ночью не свалиться в пропасть. Мутеселлим внимательно осмотрел окрестности.

— Он свалился вниз и, естественно, погиб. Оттуда не воскреснуть вновь! Но когда он убежал?

Как ни старался комендант быстро разгадать тайну этого исчезновения, он так и не находил ответа. Он был взбешен и гнал каждого, кто только к нему приближался. Неудивительно, что я также избегал общаться с ним. Но мне не было скучно, так как скопилось достаточно дел, которые нужно было выполнить. Прежде всего купить лошадь для Амада, затем сходить к своей пациентке, которую я крайне редко навещал.

Перед дверью дома моей больной стоял оседланный мул, предназначенный для женщины. В передней стоял отец девочки, обрадовавшийся моему приходу.

Больная сидела выпрямившись, ее щеки снова порозовели, а глаза были как у совершенно здорового человека. Около ее кровати стояли мать и прабабушка. Прабабка уже приготовилась уезжать: она повесила на свое белое одеяние черную, похожую на пальто накидку, на голову надела черную чадру, откидывающуюся на спину. Девочка сразу протянула мне руку:

— О, я благодарю тебя, эфенди, теперь уже ясно, что я не умру!

— Да, она будет жить, — сказала старуха. — Бог и Пресвятая Дева Мария благословили твою руку и направили ее по верному пути — и сохранили для меня жизнь той, кто дороже всех прочих богатств на свете. Я не буду предлагать тебе богатство, золото — ты богатый эмир, у которого есть все, что ему понадобится; но все же скажи мне, как могу я отблагодарить тебя, эфенди?

— Хвали не меня, а Господа, это будет вернее, только Божья воля и чудо спасли твою девочку.

— Я буду молиться и за тебя, эфенди. Молитве женщины, которой недолго осталось жить на этом свете, Бог непременно внемлет. Сколько еще ты будешь в Амадии?

— Уже недолго.

— А куда ты отправляешься?

— Этого никто не должен знать, есть для этого причина. Тебе же я скажу одно: мы будем скакать на восток.

— Так ты едешь в том же направлении, что и я. Мой мул уже ждет меня перед домом. Может быть, мы больше никогда не увидимся, потому благословляю тебя я, старая женщина, которая не может дать тебе ничего больше и лучше. Но могу раскрыть тебе один секрет, который тебе, возможно, пригодится. Скоро настанут худые времена для Востока, и вполне возможно, что это коснется и тебя. Если же ты в своей беде окажешься между Ашиетой и Гундиком, последней деревней перед Тхомой, и никто не сможет тебе помочь, то скажи первому встречному, что тебя охраняет Рух-и-кульян — пещерный дух. Если же первый встречный не поймет, обратись ко второму, третьему, пока ты не найдешь человека, который тебя поймет.

— Рух-и-кульян? Пещерный дух? Что это за странное имя? — спросил я столетнюю женщину.

— Этого тебе никто не сможет сказать.

— Ты же говоришь о нем и не можешь меня просветить!

— Рух-и-кульян — существо, которое никто не знает. Оно то там, то здесь — повсюду, где только есть нуждающиеся в помощи, которую они заслуживают. Во многих деревнях есть место, где с ним можно говорить в определенное время. Туда в полночь идут нуждающиеся в помощи и поверяют ему все свои сокровенные желания. После этого оно дает совет и утешение, хотя иногда может грозить и наказывать. Иной человек, облеченный властью, покорно делает то, чего желает от него пещерный дух. При чужом человеке никогда не говорят об этом существе, только праведные и друзья могут знать, где оно находится.

— Тогда твой секрет мне не пригодится.

— Почему?

— Мне не откроют секрет, где его найти, хотя и поймут, что я знаю его имя.

— Тогда скажи, что это я рассказала тебе о нем, и тебе назовут место, где оно бывает. Мое имя знакомо по всем окрестностям Тиджари, а правоверные знают, что они могут доверять моим друзьям.

— Как звучит твое имя?

— Меня зовут Мара Дуриме.

За этим, несомненно, скрывалось нечто таинственное, но это было так по-литературному расхоже, что я не придал ни малейшего значения ее словам. Простившись со всеми, я отправился домой. Там творилось нечто невообразимое; на кухне громко кричали. Старой Мерсине, должно быть, что-то явно не пришлось по вкусу, что она с удовольствием выражала всеми доступными ей средствами. При таких обстоятельствах мне могла пригодиться или навредить любая мелочь. Я вошел и сразу увидел, как Мерсина читает поучительную проповедь смельчаку Селиму-аге. Она угрожающе размахивала перед ним руками; он стоял, опустив глаза, как ученик, получающий нагоняй от наставника. Увидев меня, Мерсина сразу бросилась ко мне:

— Ну-ка, посмотри на Селима-агу!

С повелевающим выражением лица она указала на бедного «ученика», я повернул голову вполоборота, чтобы видеть грешника.

— Этот человек — ага арнаутов? — спросила она.

— Да.

Я сказал это голосом, в котором сквозила уверенность, но как раз этот тон окончательно вывел ее из себя.

— Что?! Значит, и ты считаешь его командиром смелых арнаутов? Я скажу тебе, кто он есть: ага трусов!

Селим-ага открыл глаза и попытался выразить ими протест. Это ему удалось довольно хорошо.

— Не серди меня, Мерсина, ты же знаешь, каков я во гневе, — сказал он.

— Что это вы ссоритесь? — осмелился я спросить.

— Это те самые пятьдесят пиастров, — ответила Мерсина и с презрительным выражением лица указала на землю.

Там лежали две серебряные монеты по двадцать пиастров и одна такая же в десять пиастров.

— Ну и что?

— Деньги от мутеселлима.

Теперь я знал, в чем дело, и спросил:

— За что?

— За арест макреджа. Ты, кстати, знаешь, сколько у него было?

— Приблизительно двадцать четыре тысячи пиастров.

— Тогда Селим-ага сказал мне правду.

— Это невообразимо огромная сумма, которую комендант отнял у макреджа, а моему бравому Селиму-аге досталось всего лишь пятьдесят пиастров.

Когда она гневно обличала коменданта, ее лицо напоминало взбешенный восклицательный знак. Она двинула ногой монеты в сторону и спросила меня:

— А ты знаешь, что сделал этот Селим-ага?

— Что?

— Он просто взял деньги и ушел, не сказав ни слова. Спроси его, не лгу ли я!

— Что мне оставалось делать? — взвизгнул Селим-ага.

— Брось ему эти деньги в морду! Я бы это сделала наверняка! Не так ли, эфенди?

— Вполне допускаю такое, — сказал я, не солгав ни на йоту.

Она наградила меня взглядом, полным благодарности, и задала мне новый вопрос:

— Селим-ага должен вернуть деньги?

— Нет.

— Нет?

Я обратился к Селиму-аге:

— Ты подписывал тот список, который комендант должен отправить в Мосул?

— Да.

— Сколько он там указал?

— Четыреста пиастров золотом и восемьдесят один пиастр серебром.

— И больше ничего?

— Абсолютно.

— И перстни, и часы не указаны?

— Не указаны.

— Комендант — твой начальник. Не годится вам враждовать друг с другом; то, что ты взял деньги, хорошо. Ты помнишь, что я тебе обещал?

— Помню!

— Я сдержу свое слово и переговорю с комендантом. Ты еще получишь по меньшей мере тысячу пиастров.

— На самом деле, эфенди? — спросила Мерсина.

— Да. Вообще деньги не принадлежат ни мутеселлиму, ни Селиму-аге, но, что бы ни случилось, они все равно достанутся тому, кто не имеет на них никаких прав. Так что пусть уж все остается на своих местах. Только нехорошо так позорно обманывать Селима-агу.

— Не заслужил ли он хотя бы семи тысяч пиастров?

— Все равно он их не получит. Это был только предлог. Селим-ага, баш-чауш уже уехал?

— Еще нет.

— Он же хотел отбыть еще утром.

— Мутеселлиму придется составлять новый отчет, в старом он написал, что отправляет в Мосул араба. Быть может, баш-чауш останется и будет ждать, пока не поймают убежавшего.

— Думаю, надеяться на это уже поздно.

— Почему?

— Потому что араб, убегая по скалам, свалился вниз и разбился, естественно, насмерть.

— А вдруг мы ошибаемся?

— Почему же?

— Мутеселлим, кажется, полагает, что беглец еще жив.

— Он это тебе сказал?

— Нет, я понял это из разговора с ним.

— Тогда остается пожелать, чтобы он не обманулся.

Я пошел в свою комнату. Мне показалось, что какое-то не учтенное нами обстоятельство встревожило коменданта и вызвало у него подозрение. Все может быть. Нужно быть готовыми ко всему. Но прежде чем сообщить обо всем моим спутникам, я восстановил в памяти события минувшего дня и не нашел ничего такого, что могло бы нарушить наш план. Не успел я сам до конца во всем разобраться, как пришел Селим-ага.

— Эфенди, я принес послание от мутеселлима. Он просил передать, что еще раз ждет нас в тюрьме.

— Он уже там?

— Да.

— Подожди меня внизу, я сейчас спущусь.

С какой целью комендант послал за нами? Из дружеских чувств или замышляет что-то нехорошее? Я решил подготовиться к любому экстраординарному случаю: сунул заряженный револьвер за пояс, взял еще несколько пистолетов и пошел к Халефу. Он сидел один в своей комнате.

— Где болюк-эмини?

— Его забрал баш-чауш.

Хоть здесь не было ничего необычного, я все же обратил на это внимание, потому что во мне зародилось подозрение.

— Давно это было?

— Сразу, как только ты пошел покупать лошадь.

— Пойдем-ка вместе к хаддедину.

Хаддедин лежал на полу и курил.

— Эмир, Аллах не одарил меня терпением так долго ждать того, к чему я так стремлюсь. — Это были его первые слова ко мне. — Что нам осталось еще сделать в этом городе?

— Наверно, мы скоро уедем отсюда. Но возникло подозрение, что кто-то нас предал.

Хаддедин был явно ошарашен, но тем не менее он, как всегда, чувствовал себя достаточно сильным, чтобы скрыть свою растерянность и быть готовым бороться с неприятностями.

— Почему ты так подумал, эфенди?

— Пока мне только кажется. Комендант послал за мною и попросил явиться в тюрьму, где он ожидает. Я пойду, но буду осторожен. Если я не вернусь в течение часа, значит, со мной что-то случилось.

— Тогда я буду тебя искать! — закричал Халеф.

— Ты не сможешь ко мне прийти, я, может статься, буду находиться в тюрьме как заключенный. Тогда перед вами будет выбор: либо спасаться бегством, либо попытаться освободить меня.

— Мы тебя не оставим! — заявил хаддедин ровным голосом.

Сейчас он стоял, гордо выпрямившись, с длинной седой бородой до пояса. По виду он походил на отважного, но осмотрительного человека.

— Спасибо тебе! Если они и попытаются взять меня в плен, то просто так я им не дамся, они получат хорошую взбучку. Я не позволю им себя связать. А тогда, вероятно, найду возможным как-нибудь дать вам знать, где я буду находиться.

— Как ты это сделаешь, эфенди? — спросил Халеф.

— Я попробую залезть на стену и сделать знак платком. Возможно, вам удастся передать мне послание через Селима-агу или его Мерсину. Во всяком случае, я не буду сидеть там долго. Вы тоже подумайте, что можно будет сделать при таких обстоятельствах. У меня мало времени: ждет мутеселлим, к тому же я должен еще заглянуть к англичанину.

Линдсей сидел на ковре и тоже курил.

— Красиво, что вы приходить! Хотеть прочь!

— Почему?

— Здесь что-то не так!

— Поотчетливей выразите свою мысль.

Мистер Линдсей подошел к окну и указал на крышу противоположного дома:

— Смотрите туда!

Пристально вглядевшись, я увидел на крыше лежавшего арнаута, наблюдающего за нашей квартирой.

— Влезть на нашу крышу, — спокойно сказал Линдсей, — и всадить тому пулю.

— Сейчас я иду в тюрьму, там меня ждет мутеселлим. Не возвращусь через час — знайте: со мной что-то произошло. Место, где я сижу, вы узнаете по одежде, которую я постараюсь высунуть из окна. Этот пароль вы сможете увидеть из задних окон или с крыши.

— Очень хорошо! Будет большое развлечение; должны запомнить мистера Линдсея.

— Договоритесь с Халефом, он понимает по-английски.

— Будем играть пантомиму. Yes!

Я отправился в тюрьму. Меня подстраховывали три человека, на которых я мог положиться. Впрочем, на улицах Амадии уже не было ни души. В городе свирепствовала лихорадка, и половина гарнизона страдала этой болезнью, потому я надеялся, что с мутеселлимом удастся совладать.

Селим-ага уже стоял в дверях. Переговоры заняли у него много времени, и он спешил наверстать упущенное.

Как и раньше, комендант должен был ждать нас сейчас у распахнутой двери тюрьмы. Еще выйдя из дома, я сразу стал осторожно осматриваться и искать «сопровождающих», но, к счастью, ни одного не обнаружил. Оба переулка, которыми мы шли, были пусты. Около тюрьмы я также никого не встретил. Комендант ждал нас у распахнутой тюремной двери, как и утром. Он вежливо поприветствовал меня. Но я заметил, что за его вниманием скрывается коварство.

— Эфенди, — начал он, как только за нами закрылась дверь, — мы не нашли тело беглеца.

— Ты посылал людей искать его в пропасти?

— Да. Они спустились на веревках, но сбежавшего там не оказалось.

— Но там же была разбросана его одежда!

— Может, он ее просто снял!

— Тогда у него должна была быть другая одежда!

— Вероятно, она была в запасе. Кстати, нам стало известно, что вчера в нашем городе купили полный комплект одежды.

Говоря эти слова, он при этом испытующе смотрел на меня, думая, что я как-то отреагирую и выдам себя; получилось же все наоборот. Этим замечанием он раскрыл все свои карты, и теперь я был спокоен, зная наперед, что меня ожидает.

— Для него? — спросил я с недоверчивой улыбкой.

— Думаю, да. К тому же сегодня купили еще и лошадь.

— Тоже для него?

— Наверняка. И все это еще находится в городе.

— Значит, он хочет поехать верхом к воротам! О, мутеселлим, я вижу, что ты еще болен. Я пришлю тебе лекарство!

— Я больше не прикоснусь к этому лекарству! — смущенно отвечал он. — Я убежден, что хоть он и убежал из тюрьмы, но все же находится где-нибудь в городе.

— И ты знаешь, как ему удалось убежать?

— Нет, но я не верю, что Селим-ага и стражи виновны.

— А где он может, по-твоему, прятаться?

— Я это узнаю уже сегодня, но для этого и при этом мне потребуется твоя помощь, эфенди.

— Моя? Сделаю все, что смогу.

Я вошел в здание и бросил быстрый взгляд наверх, где толпились арнауты, — их было несравненно больше, чем до сих пор. Что это значит? Может быть, они меня хотят задержать?

Это я понял и по неосторожным высказываниям последних. По выражению лица Селима-аги я догадался, что его не посвятили в планы мутеселлима. Из всего этого я сделал вывод, что и он находится под подозрением. Выходило, они думали, что мы оба укрываем беглеца.

— Мне сказали, — сказал комендант, — что ты искусно владеешь способностью различать следы.

— Кто тебе это сказал?

— Твой башибузук, которому об этом рассказал твой Халеф.

Значит, он допрашивал башибузука. Вот почему того позвали от баш-чауша! Комендант продолжал:

— И поэтому я тебя прошу осмотреть нашу тюрьму.

— Я уже был там!

— Но без той тщательности, которая необходима, чтобы обнаружить следы. При этом любая маленькая штучка, на которую обычно не обращаешь внимания, может оказаться решающей.

— Верно. Значит, мне предстоит обыскать весь дом?

— Да. Пожалуй, ты сначала займешься той камерой, где жил заключенный, ведь именно оттуда он бежал.

Хитрец турок! За мною на лестнице послышался какой-то шум. Это тихо спускались арнауты.

— Верно. Все верно, — произнес я таким тоном, как будто ни о чем не ведаю. — Открой дверь в камеру!

— Открывай, Селим-ага! — повелел мутеселлим.

Селим-ага отодвинул запор в сторону и широко распахнул дверь. Я подступил ближе, но все-таки не настолько близко, чтобы меня можно было столкнуть вниз.

Внимательно осмотревшись, я сказал:

— Мне не видно ничего такого, что бросалось бы в глаза.

— Отсюда ты ничего и не увидишь, тебе нужно спуститься вниз, эфенди!

— Если ты считаешь, что это нужно, я это сделаю, — таким же непринужденным тоном ответил я.

Я отступил, схватил дверь, быстро поднял ее, сняв с петель, и положил по диагонали на пол так, чтобы из камеры всегда мог ее видеть. Этого комендант совершенно не ожидал, ибо это перечеркнуло все их хитро задуманные планы.

— Что это ты тут делаешь? — спросил он раздраженно и расстроенно одновременно.

— Ты же видишь, что я снял дверь с петель, — сказал я.

— Почему?

— О, чтобы найти улики и следы, нужно быть очень осторожным и все видеть!

— По этой причине тебе вовсе не нужно было снимать дверь. У тебя не получится рассмотреть все при этом свете. Что до, что после снятия двери — освещение здесь безобразное.

— Точно! Но знаешь ли ты, на какие улики можно положиться с полной уверенностью?

— На какие же?

— На те, которые обнаруживают в присутствии свидетелей. И уж эти-то, — я постучал фамильярно его по плечу, — я смогу, без малейшего сомнения, найти и прочитать один.

— Что ты имеешь в виду? — спросил ошарашенный комендант.

— Я имею в виду, что опять происходит то, что я считаю искусством высочайшей дипломатии. Тебе удается утаивать от меня все твои секреты и намерения. И поэтому я исполню твое желание и спрыгну.

Я прыгнул вниз и сразу же наклонился, делая вид, что я что-то ищу на полу камеры. При этом я краем глаза увидел, как мутеселлим подал знак коменданту. Оба нагнулись, намереваясь поднять тяжелую дверь и снова повесить ее на петли. Я обернулся.

— Мутеселлим, не трогай дверь.

— Она должна быть на своем месте.

— Тогда и я иду туда, где должен быть.

Я попытался выкарабкаться из камеры, что было делом нелегким: пол камеры лежал достаточно низко.

— Стой, ты останешься там! — повелел комендант и дал сигнал арнаутам, которые тут же явились с оружием в руках. — Ты мой пленник.

Селим испугался. Он выпучил глаза — сначала на мутеселлима, затем на меня.

— Я — твой пленник? — переспросил я. — Ты шутишь?

— Я говорю вполне серьезно.

— Тогда ты за эту ночь превратился в сумасшедшего. Как можешь ты думать, что ты тот человек, который вправе арестовать меня?

— Ты уже в тюрьме и не уйдешь отсюда до тех пор, пока не явится беглец.

— Мутеселлим, не думаю, что тебе удастся его обнаружить и тем более поймать.

— Почему?

— Для такого дела необходим человек, награжденный Аллахом мужеством и умом. Тебя же, к сожалению, Аллах обделил, поступив как истинный мудрец.

— Издеваешься? Посмотрим-ка, куда и как ты направишь свой ум! Повесьте дверь и заприте ее на засов.

Я уже вытащил пистолет.

— Оставь дверь в покое, по-дружески советую!

«Бравые» арнауты в замешательстве остановились.

— Ну, давайте же, вы, псы! — повелел мутеселлим им угрожающе.

— Поберегите свои шкуры, ребята! — сказал я, положив палец на курок.

— Только рискни выстрелить! — закричал мутеселлим.

— Рискнуть? О, мутеселлим, здесь совершенно нет никакого риска. С этими людьми я быстренько разберусь, и ты будешь первым, в кого угодит моя пуля.

Эффект от моих слов был своеобразным: отважнейший герой из Амадии исчез тотчас же из виду, слышен был лишь его голос:

— Заприте его, вы, мошенники!

— Не делайте этого, ребята, а то я первого же, кто осмелится притронуться к двери, отправлю в джехенну.

— Тогда застрелите его! — снова раздался голос.

— Мутеселлим, не забывай, кто я. Это может стоить тебе головы.

— Вы что, не хотите подчиниться, мошенники?! Может, мне вас пристрелить? Селим-ага, приступай!

Тот последовал примеру своего начальника и стоял немного подальше, прижавшись к стене. Естественно, он попал в чертовски неприятное положение, и я решил избавить его от необходимости выбора.

— Ребята, немножко назад, иначе я стреляю.

Я направил ствол пистолета на них, и мне сразу не в кого оказалось стрелять; как быстро, однако, умели передвигаться арнауты! Немного физических упражнений — и вот я уже стою наверху, перед комендантом, держа пистолет прямо перед его лицом.

— Мутеселлим, внизу я не обнаружил никаких следов и улик.

— Аллах-иль-Аллах! Эмир, убери оружие!

То, что у него самого за поясом был пистолет и он мог бы защитить себя, не пришло, видно, ему в голову.

— Только в том случае, если стража поднимется опять наверх. Селим-ага, удали ее!

Ага моментально послушался:

— Убирайтесь и больше не показывайтесь!

Стража молниеносно исчезла наверху.

— Так, теперь и я могу убрать свое оружие. О мутеселлим, в какое позорное дело ты вовлек сам себя! Твоя уловка не удалась, попытка насилием решить дело не дала решающего результата. И вот стоишь ты тут в образе такого бедного грешного, молящего о пощаде. Зачем тебе потребовалось запирать меня в камере?

— Чтобы провести в твоем доме обыск.

— А что, мне нельзя было при этом присутствовать?

— Ты бы оказал сопротивление.

— Вот как, значит, ты считаешься со мною, даже опасаешься, — приятно слышать! А ты не подумал, что и остальные бы мои спутники оказали сопротивление?

— Ты был самым опасным, со всеми остальными мы бы справились в два счета.

— Ошибаешься, мутеселлим. Я самый добрый по сравнению с ними. Мой хаджи Халеф Омар — герой, а хаджи Линдсей-бей прямо-таки чудовище во гневе, ну а третий, которого ты еще не видел, страшнее их обоих. Ты бы не ушел от них живым! Сколько времени, по-твоему, провел бы я в этой тюрьме?

— До тех пор, пока я тебя не освободил бы.

— Серьезно? Взгляни на это оружие и мешочек с пулями. Я бы без особого труда прострелил петли дверей и через две минуты был бы уже на свободе. И уже при первом выстреле сюда поспешили бы мои люди, узнав по выстрелам, что я в беде, и желая мне помочь.

— Они не вошли бы.

— Ключом к запертой двери может быть и оружейная пуля. Пойдем, я тебе кое-что покажу.

Я указал на маленькое оконце, сквозь которое можно было бы наслаждаться голубым небом; теперь же там вырисовывалась фигура с оружием в руках, одетая в черно-красную клетку; кто-то внимательно наблюдал за тюрьмой!

— Тебе знаком этот человек?

— Хаджи Линдсей-бей!

— Точно. Он стоит на крыше и ждет условного знака. Мутеселлим, ты на волосок от смерти. Что ты имеешь против меня?

— Ты освободил араба?

— Кто это сказал?

— У меня есть свидетели.

— И ты меня осмелишься посадить в тюрьму меня, эфенди и бея, человека, стоящего выше тебя по рангу, человека, у которого есть бу-джерульди самого падишаха? Человека, доказывавшего тебе уже много раз, что он обладает силой и мужеством защитить себя, что он никого не боится?

— Да, ты никого не боишься, и именно поэтому я хотел посадить тебя сюда, пока я не обыщу твою квартиру.

— Ты можешь ее обыскать и в моем присутствии.

— Нет, господин, я не буду делать этого. Для этого я уже послал своих людей.

Вот как, значит, получается, я испугал коменданта, и он все хочет сделать руками солдат.

— Я тебе позволю сделать даже это! Но при одном условии: чтобы никто ничего не заметил. Твои люди могут перерыть все там, заглядывать во все уголки — я не против. Вот видишь, мутеселлим, тебе вовсе не нужно было запрятывать меня в тюрьму.

— Этого я не знал.

— Твоей грубейшей ошибкой было то, что ты подумал, будто я слепой котенок и меня можно без проблем посадить в тюрьму. Не делай этого еще раз, я говорю тебе: ты был на волосок от смерти.

— Но, эмир, если мы обнаружим у тебя в доме беглеца, то мне все-таки придется приказать схватить и тебя.

— Тогда я не буду сопротивляться.

— И еще, я не могу сейчас отпустить тебя домой.

— Почему?

— Я должен быть уверенным, что ты не прикажешь своим спутникам перепрятать беглеца.

— Хорошо. Но тогда мои спутники не допустят обыска моей квартиры. Напротив, они подстрелят каждого, кто только приблизится к моему жилищу.

— Ну, тогда напиши им записку, чтобы они разрешили нам это сделать.

— Пожалуйста. Селим-ага может тотчас же отнести записку домой.

— Нет, только не он.

— Почему?

— Не исключено, что он обо всем знает и предупредит.

— О, ага тебе так предан и верен, что не проронит ни словечка о заключенных, ничего и никому не скажет, не правда ли, Селим-ага?

— Господин, — сказал он своему начальнику, — клянусь тебе, что ничегошеньки не знаю, а также уверяю, что эфенди не несет никакой вины за происшедшее.

— В последнем тебе не нужно клясться, то, что ты сказал раньше, радует мою душу, успокаивая ее. Эмир, пошли ко мне, и мы обсудим кое-какие дела. Я устрою очную ставку, я представлю тебя двум обвинителям.

— Теперь и я этого хочу.

— Одного ты можешь прямо сейчас услышать.

— Кто он?

— Арнаут, который из-за тебя попал в тюрьму.

— А! Тот самый!

— Да. Я сегодня с утра еще раз обыскал все камеры и поспрашивал, не заметили они сегодня ночью чего-нибудь подозрительного. Я зашел и к нему и услышал такое, что может тебе весьма повредить.

— Он жаждет мести! Не лучше было бы послать одного из стражников ко мне на квартиру? Если я напишу письмо, может вкрасться какая-нибудь ошибка, а то еще мои спутники подумают, что его написал не я…

— Стражнику они тем более не будут доверять.

— Лучше сделаем так: пусть этот человек приведет с собою моего слугу, который удостоверится, что я сам дал разрешение обыскать мою квартиру.

— Ты поговоришь с ним в моем присутствии?

— Да.

— Тогда его сейчас приведут.

Он подозвал к себе арнаута и отдал соответствующий приказ. Селиму-аге пришлось еще открывать темницу, где сидел бывший хавас англичанина.

— Встать! — повелел ему мутеселлим. — И точно, без лжи, отвечай! Ты еще продолжаешь настаивать на сказанном тобою сегодня?

— Да.

— Повтори.

— Человек, которого ты назвал хаджи Линдсеем-беем, — инглис. Он нашел меня и одного толмача из Мосула, и вот этому толмачу он рассказал, что ищет человека, который в свою очередь разыскивает одного заключенного и намеревается его освободить.

Значит, мистер англичанин все-таки проговорился.

— Он назвал этого человека? — спросил я арнаута.

— Нет.

— Сообщил ли он толмачу имя человека, которого намереваются освободить?

— Нет.

— И место, где находится заключенный, тоже нет?

— Нет.

— Мутеселлим, может ли этот человек сказать еще что-нибудь?

— Это все.

— Нет, это далеко не все. Селим-ага, уведи этого человека. О, мутеселлим, ты на самом деле такой великий дипломат, что я в Стамбуле не премину сообщить о твоих заслугах! Тогда там постараются дать тебе надлежащее, по уму и сообразительности, место. Может, даже назначат вице-королем Багдада. А теперь слушай. Хаджи Линдсей-бей хочет найти какого-то человека. Он говорил про меня? Этот человек, по словам арнаута, хочет освободить одного заключенного. Он что, говорил, что это именно твой заключенный? И еще. Станет ли англичанин отправляться в путь из своего далекого города, до которого не меньше ста дней езды на верблюде, на поиски какого-то араба? Ведь до этого он вообще ни одного не видел.

— Но ты же друг Амада эль-Гандура.

— Говорю тебе, я не видел его никогда прежде, пока мы не зашли в твою тюрьму! Хаджи Линдсей-бей не знает турецкого, и арабского тоже, а его толмач мог не очень хорошо изъясняться по-английски. Кто знает, что услышал этот мужчина и как понял. Может быть, хаджи рассказывал ему какую-нибудь сказку.

— Но он же не говорит!

— Тогда ему еще можно было говорить. Он еще не давал обета.

— Тогда пошли. Я тебе покажу еще одного свидетеля.

В дверь постучали, и арнаут впустил Халефа, которому я сообщил, что не имею ничего против обыска в доме, и добавил:

— Я докажу мутеселлиму, что я его друг. Пусть люди осмотрят весь-весь дом, пусть не останется ни одного места, которого они бы не видели. Ну, иди теперь!

— А ты?

— Я к мутеселлиму.

— Скоро придешь?

— Еще не знаю.

— За один час можно много сделать, много о чем поговорить. Если ты за это время не вернешься, мы придем сами за тобой.

Халеф ушел, и у коменданта появились нотки сомнения. Мой маленький, мужественный Халеф показался ему опасным и внушительным. В приемной его селамлыка томились слуги и чиновники. Комендант подозвал знаком одного из них, и он вошел к нам. Мы уселись, но мне, однако, не дали трубки.

— Вот тебе этот человек! — указал мутеселлим на вошедшего чиновника.

— Кто это?

— Он тебя видел.

— Где?

— На улице возле тюрьмы. Ибрахим, расскажи ему все.

Чиновник между тем уже понял, что я еще не арестован, и, бросив на меня недоверчивый взгляд, рассказал:

— Я шел от дворца, господин. Уже было темно, когда я открывал свою дверь. Только хотел ее закрыть за собой, как послышались торопливые шаги; я пригляделся и увидел двоих очень быстро идущих мужчин: один тащил за собою другого, с трудом хватающего воздух от усталости. За углом они исчезли, и я тут же услышал, как вскрикнул ворон.

— Ты узнал обоих?

— Только этого, эфенди. Хоть и было темно, но по его фигуре я догадался, что это именно он.

— А как выглядел другой?

— Он был меньше ростом.

— Они тебя видели?

— Нет, я же стоял за дверью.

— Можешь идти! Ну, эмир, что ты сейчас скажешь!

— Я же целый вечер провел с тобой.

— Тебя не было несколько минут, пока ты ходил, чтобы взять лампу у стражников. За эти минуты, как мне думается, ты и увел заключенного, причем сделал все это так поспешно, что мы ничего и не заметили.

Я засмеялся.

— О, мутеселлим, когда же ты научишься искусству дипломатии! Я думаю, что тебе нужно дать еще укрепляющего. Можно мне спросить тебя?

— Говори.

— У кого был ключ от внешней двери тюрьмы?

— У меня.

— Мог ли я сам войти, если бы я захотел?

— Нет, — помедлив, ответил он.

— С кем я пошел домой?

— С Селимом-агой.

— Он выше или ниже меня?

— Ниже.

— И теперь, Селим, я задаю вопрос тебе: мы плелись как улитки или шли быстро?

— Быстро, — ответил ага.

— Мы держались друг за друга или нет?

— Держались.

— Мутеселлим, может ли ворон, испугавшийся и закричавший во сне, иметь какое-либо отношение к беглецу?

— Эмир, все великолепным образом сходится, — отвечал мутеселлим.

— Нет, не все сходится. На самом деле все так просто и естественно, что я даже пугаюсь скудости и ограниченности твоих мыслей! Мне страшно за тебя! У тебя был ключ, никто не мог выйти наружу, это я уже понял. Я шел вместе с агой домой, к тому же именно по тому переулку, где живет этот человек. Это ты тоже принял к сведению. И на основании рассказа, способного лишь меня оправдать, ты хочешь посадить меня в тюрьму? Я был твоим другом. Я дарил тебе подарки, я сделал так, чтобы макредж, пленение которого сулит тебе признание и благоволение, очутился в твоих руках; я давал тебе лекарство, чтобы порадовать твою душу. И за все это ты собираешься лишь упрятать меня в тюрьму! Мне больше нечего сказать! Я разочаровался в тебе! И кроме того, ты не веришь даже аге арнаутов, хотя тебе известна его верность и ты знаешь, что он будет за тебя до конца, даже если при этом он может потерять свою жизнь.

Селим-ага стал на несколько дюймов выше.

— Да, это так! — горячо заверил он, ударив по сабле и вращая глазами. — Моя жизнь принадлежит тебе, господин. Бери ее!

Больше доказательств не потребовалось, комендант протянул мне руку и попросил:

— Прости, эмир! Ты оправдан, и я не буду обыскивать твою комнату!

…Наконец я покинул коменданта и мог вернуться к своим спутникам. До этого я наткнулся на отделение арнаутов, трусливо расступившихся, чтобы пропустить меня. В двери стояла Мерсина с пылающим от гнева лицом.

— Эмир, где-нибудь было уже что-либо подобное?

— Что именно?

— А то, что мутеселлим приказывает обыскать дом своего собственного аги?

— Этого я поистине не знаю, о ангел этого дома, ведь мне еще ни разу не приходилось быть агой арнаутов.

— А ты знаешь, что они здесь искали?

— Что же?

— Убежавшего араба! Искать беглеца у надзирателя! Вот придет Селим-ага домой, я все ему выскажу, что бы я сделала на его месте.

— Не ругайся на него. У него достаточно проблем и без тебя.

— Что такое?

— Я уезжаю.

— Ты? — Она сделала испуганное лицо.

— Да, я поссорился с мутеселлимом и не хочу жить там, где он повелевает.

— Аллахи, таллахи, валлахи! Господин, останься, я заставлю этого человека обходиться с тобой почтительно.

Я бы не отказался увидеть, как бы она исполнила свое обещание. Но, естественно, она обещала невозможное. Поэтому я поднялся наверх, оставляя Мерсину внизу, с ее возгласами недовольства, походившими на раскаты грома.

Вверху, перед лестницей, меня ждал башибузук.

— Эфенди, я хочу с тобой попрощаться!

— Войди ко мне, прежде чем попрощаться, я хочу тебе заплатить.

— О, эмир, мне уже заплатили.

— Кто?

— Человек с длинным лицом.

— Сколько он тебе дал?

— Вот.

С сияющими от радости глазами он полез в сумку, сплетенную из ремней, и вытащил полную пригоршню серебряных монет.

— Все равно пошли. Если дело обстоит так, то я заплачу тебе за осла.

— Аллах керим, я же его не продаю! — вскричал тот испуганно.

— Ты не понял, я всего лишь хочу заплатить и ему за посильное участие в наших делах.

— Машалла, тогда я иду!

В комнате я дал ему несколько рекомендательных писем и еще немного денег; его радость не знала границ.

— Эмир, у меня еще никогда не было такого хорошего эфенди, как ты. Я хотел бы, чтобы ты был моим капитаном, или майором, или даже полковником! Тогда бы я защищал тебя в бою и так же вдохновенно дрался, как это было тогда, когда я потерял свой нос. Это было в одной большой битве у…

— Оставь это, мой дорогой Ифра. Я убежден в твоей храбрости. Ты был сегодня у мутеселлима?

— Баш-чауш отвел меня к нему, и мне пришлось отвечать на очень много вопросов.

— На какие?

— Нет ли среди нас беглеца. Правда ли, что ты с теми езидами убил много турок; не министр ли ты из Стамбула, и еще на многие, которые я не запомнил.

— Ваш путь, Ифра, ведет вас к Спандаре. Скажи деревенскому старосте, что я сегодня отправляюсь в Гумри и что я уже послал тот подарок бею Гумри. А в Баадри ты навестишь Али-бея, чтобы дополнить то, что расскажет ему Селек.

— Он тоже едет?

— Да. Где сейчас он?

— Около своей лошади.

— Скажи ему, пусть седлает. Я дам ему еще письмо. Теперь прощай, Ифра. Аллах да защитит тебя и твоего осла. Да не забудешь ты никогда, что ему на хвост полагается камень.

Трое моих спутников уже сидели в полной готовности в комнате англичанина. Халеф едва не обнимал меня от радости, англичанин протянул мне руку с таким радостным лицом, что я не сомневался, что он сильно тревожился обо мне.

— Была опасность, сэр? — спросил он.

— Я уже был в той самой камере, из которой я вызволил Амада эль-Гандура.

— А! Роскошное приключение! Быть пленник! Как долго?

— Две минуты.

— Сам обратно сделаться свободным?

— Сам? Расскажу сейчас вам все.

— Само собой разумеется! Well! Хорошая страна здесь! Очень хорошая! Каждый день приключения!

Я рассказал все ему по-английски и затем добавил:

— Через час нам уезжать.

Лицо англичанина вытянулось в вопросительный знак.

— В Гумри, — пояснил я.

— О, здесь было классно, классно! Интересно!

— Еще вчера вы не говорили, что здесь классно, мистер Линдсей.

— Быть неприятность! Не быть чего делать! Все равно красиво, очень красиво! Романтично! Yes! Как там с Гумри?

— Намного романтичней!

— Well! Тогда едем туда!

Он поднялся, чтобы позаботиться о своей лошади, и теперь у меня осталось время, чтобы рассказать о моих недавних приключениях тем двоим, что остались со мной. Никто не радовался так нашему отъезду, как Мохаммед Эмин, — самым сильным его желанием было увидеть своего сына. Он тоже поспешил готовиться к путешествию. Я отправился в свою комнату писать письмо Али-бею, в котором сообщил ему все в сжатых словах и поблагодарил его за оба письма, оказавших мне неоценимую помощь. Эти письма наряду со своим собственным я передал Селеку, который скоро должен был покинуть Амадию. Он не присоединился к транспорту, а предпочел, как истинный езид, ехать в одиночестве.

Я услышал торопливые шаги двух людей на лестнице: Селим-ага вместе с Мерсиной входили в мою комнату.

— Эфенди, ты всерьез хочешь покинуть Амадию? — спросил он меня.

— Ты ведь был у мутеселлима и все слышал.

— Они уже седлают лошадей! — прорыдала Мерсина, рукой смахивая слезы.

— Куда вы отправляетесь?

— Мы едем в Гумри. Но этого, Селим-ага, не стоит говорить мутеселлиму.

— Но сегодня вы уже туда не попадете.

— Тогда мы переночуем в дороге.

— Господин, — попросила Мерсина, — останься со мною здесь, дома, хотя бы на ночь. Я приготовлю вам мой лучший плов.

— Дело решенное, мы уезжаем.

— Может быть, ты боишься мутеселлима?

— Он сам знает, что я его не боюсь.

— Я тоже не боюсь, — вмешался Селим-ага, — однако ты отобрал у него две тысячи пиастров.

Мерсина сделала большие глаза:

— Машалла, вот это сумма!

— И, кроме того, золотом, — прибавил Селим-ага.

— Кому же эти громадные деньги?

— Эмиру, естественно! Эмир, если бы ты еще и за меня замолвил словечко!

— Ты этого не сделал, эфенди? — сказала Мерсина. — Ты ведь нам обещал!

— Да, я сдержал слово.

— На самом деле? Когда же ты говорил с мутеселлимом об этом?

— При этом присутствовал Селим-ага.

— Господин, я ничего не слышал, — заверил тот.

— Машалла! Тогда ты внезапно оглох. Мутеселлим ведь предлагал мне пятьсот пиастров взамен пяти тысяч, которые я потребовал.

— Это было для тебя, эфенди!

— Селим-ага, ты говорил, что ты — мой друг и любишь меня. И тем не менее полагаешь, я плохо держу свои обещания. Мне ведь просто пришлось притвориться, словно это было для меня.

— Притвориться?..

Он выпучил на меня глаза и окаменел.

— Притвориться? — выкрикнула Мерсина, быстрее соображавшая. — Почему ты должен был притвориться? Говори дальше!

— Это я уже объяснил аге…

— Эфенди, больше ничего не объясняй этому аге. Он все равно ничего не поймет, скажи лучше мне!

— Если бы я потребовал деньги для аги, то сделал бы мутеселлима его врагом…

— Точно, эфенди, — торопливо подхватила она. — Да, было бы еще хуже, после того, как ты уехал бы, нам снова пришлось бы отдать ему золото.

— Я тоже так посчитал, поэтому притворился, что требую денег для себя.

— Так это было не для тебя? О, говори скорее! — Благородная Мерсина тряслась от вожделения.

— Для аги, — ответил я.

— Машалла! Это так?

— Естественно.

— Сколько он получит денег, не считая тех пятидесяти пиастров?

— Очень много.

— Как много?

— Все.

— Аллах-иль-Аллах! Когда?

— Прямо сейчас.

— Хамдульиллах, через тебя Господь сделал нас богатыми! Но теперь тебе придется нам все отдать.

— Вот, идем сюда, Селим-ага!

Я отсчитал ему всю сумму прямо в руки. Он хотел тут же закрыть ладони, да не успел: Мерсина очень быстро оставила его без всех монет по сто пиастров.

— Мерсина! — загремел он.

— Селим-ага! — сверкнула она глазами.

— Это ведь мое! — рассердился он.

— Оно и останется твоим, — заверила она.

— Я сам могу их спрятать, — пробормотал он.

— Я спрячу надежнее, — уговаривала его она.

— Дай мне немного денег! — попросил он.

— Оставь их мне! — ластилась она к аге.

— Тогда дай мне по крайней мере вчерашние пятьдесят пиастров.

— Ты их получишь, Селим-ага!

— Все?

— Все, но двадцать три пиастра уже истрачены.

— Ничего себе все! Где же они?

— Нет их. Отданы за муку и воду для заключенных.

— За воду? Она ничего не стоит.

— Для заключенных нет ничего не имеющего цены, запомни это, Селим-ага! Но, эмир, теперь у тебя ничего нет!

Держа в руках деньги, Мерсина явно подобрела.

— Я не люблю деньги, к тому же мне нельзя их брать!

— Нельзя тебе? Почему?

— Моя вера запрещает мне это.

— Твоя вера? Аллах-иль-Аллах! Вера не запрещает ведь принимать деньги!

— Моя — запрещает! Эти деньги не принадлежали ни макреджу, ибо он получил их незаконным способом, ни мутеселлиму, ни аге. Они бы и не попали в руки истинных их владельцев. Только по этой причине я заставил мутеселлима отдать часть денег. Если уж все так сложилось, что эти деньги не вернутся в руки тех, кому они принадлежат по праву, то лучше, если вы из них также немного получите, чем если бы они все достались мутеселлиму.

— Эфенди, это очень хорошая вера! — заверила меня Мерсина. — Ты верный последователь Пророка. Аллах да благословит тебя за это!

— Послушай, Мерсина. Был бы я верным последователем Пророка, вы бы не получили этих денег, я бы все положил в свою собственную сумку. Я не мусульманин.

— Как не мусульманин! — воскликнула она удивленно. — А кто же тогда?

— Христианин.

— Машалла, ты нессора?

— Нет, у меня другая вера, чем у них.

— Тогда ты тоже, наверное, веришь в Святую Марию?

— Да.

— О эмир, христиане, которые в нее верят, все хорошие люди.

— Откуда ты это знаешь?

— Это видно по тебе, и я знаю еще об этом от старой Мары Дуриме.

— Вот как. Ты ее знаешь?

— Она известна всей Амадии. Она редко выходит, но уж если появляется, то дарит радость всем людям, которые ей встретятся на пути. Она тоже верит в Деву Марию, и ей поклоняются многие. Вот, вспомнила, что мне нужно сходить к ней.

— Она уехала.

— Да, она снова уехала; тем не менее мне нужно к ней.

— Зачем?

— Мне нужно сказать, что ты уезжаешь.

— Кто тебя об этом просил?

— Отец девочки, которую ты исцелил.

— Останься!

— Я должна!

— Мерсина, останься! Я тебе приказываю!

Я зря повышал голос, она уже спустилась по лестнице, и, когда я подошел к окну, она уже спешно пересекала площадь.

— Не беспокойся, эфенди! — сказал Селим-ага. — Она обещала. О, зачем ты дал мне деньги в ее присутствии! Теперь мне не достанется ни одной пара из них.

— Она растратит их на свои нужды?

— Нет, она скупа, эфенди. Все, что ей удается сберечь, она прячет так, чтобы я не нашел. Она очень гордится тем, что у меня будет много денег, когда она умрет. Хоть это и не особо удобно, ведь мне приходится страдать от этого сейчас. Я вынужден курить плохой, самый плохой табак и, когда я иду в трактир, пить самые дешевые из лекарств, а они, как ты понимаешь, нехорошие.

Селим-ага ушел, весьма огорченный. Я последовал за ним во двор, где седлали наших лошадей. Потом вместе с англичанином прошелся по городу и купил все, что было нужно для поездки. Когда мы возвратились, все уже собрались перед входом в дом. Там же стоял еще один человек, в котором я уже издали узнал отца моей пациентки.

— Господин, я услышал, что ты уезжаешь, — начал он и сделал несколько шагов мне навстречу. — Поэтому я пришел, чтобы попрощаться с тобой. Моя дочь скоро совсем выздоровеет. Она, моя жена и я будем молиться Аллаху, чтобы он тебя защитил. И чтобы ты вспоминал о нас, я принес маленький подарок и сердечно прошу не отказываться от него.

— Если это мелкая вещь, то я ее возьму, в противном случае — нет.

— Это так мало и невзрачно, что я не осмеливаюсь давать тебе самому. Позволь, я отдам это твоему слуге, где он?

— Вон он стоит у вороного.

Он извлек из-под широкой верхней одежды кожаный, усыпанный жемчужинами футляр и подал его Халефу. Я заметил, что кроме этого футляра он дал Халефу еще кое-что. Я поблагодарил его, и мы расстались.

Глава 5

СРЕДИ ПРИВЕРЖЕНЦЕВ КРОВНОЙ МЕСТИ

Спустившись с возвышенности, что лежала за Амадией, тропа повела нас под гору, к долине Невдашт. Оказавшись там, мы пришпорили лошадей, и они понесли нас как птицы через скудные земли, характерные для этой долины.

Мы доехали до деревни Магланы, о которой мне много говорил курд Дохуб. Ее населяют курды, постоянно враждующие с живущими неподалеку халдейскими христианами. Мы остановились только единожды, чтобы справиться о дороге, и дальше двигались без остановок. Наш путь пролегал по разрушенным поселениям, похоронившим под своими обрушившимися стенами тела их жителей. Руины были в полном беспорядке; человеческие кости, лежавшие тут и там, были обглоданы дикими зверями. Я содрогнулся.

Вдалеке — и справа, и слева — время от времени поднимался дым. Впереди показался одинокий всадник. Заметив нас, он быстро свернул в сторону. Это было понятно, ведь мы находились не на мирной земле, к тому же он увидел, что нас несколько человек.

Опускался вечер. В долине перед нами раскинулась небольшая деревня, домов примерно в тридцать. Это было селение Тиа, где мы собирались переночевать, но как нас там примут, мы не знали.

Заметили нас еще издалека, и несколько всадников направились навстречу, чтобы либо сразиться с нами как с врагами, либо принять как друзей. Примерно за двести шагов от деревни они остановились, поджидая нас.

— Ждите меня здесь! — сказал я и поспешил к всадникам.

Увидев мою лошадь, они заметно оживились и начали совещаться. Это дало мне повод, с одной стороны, возгордиться своей лошадью, с другой — опасаться за свою жизнь. Хорошая лошадь, красивое оружие и деньги для курдов представляют особый интерес. Всякий, кто обладает хотя бы одним из вышеперечисленного, никогда не будет чувствовать себя в полной безопасности среди этих грабителей. В любой момент он может потерять все свои ценности да и свою жизнь в придачу.

Один из всадников двинулся навстречу нам.

— Добрый день! — поприветствовал я его.

Он поблагодарил меня и смерил взглядом, начиная с тюрбана и кончая копытами моей лошади. Затем он спросил:

— Откуда ты?

— Из Амадии.

— А куда ты едешь?

— В Гумри-Кала.

— Кто ты? Турок или араб?

— Нет, я…

— Молчать! — приказал он мне. — Спрашиваю я, а ты мне только отвечаешь! Ты говоришь по-курдски, но ты не курд. Может, ты грек, или русский, или перс?

— Нет, — сказал я.

Теперь он оказался в затруднении. Мне нельзя было говорить, к какому народу я принадлежу. Он же хотел показаться умным и догадаться сам. Но это у него никак не выходило. Тогда он двинул своего коня по глазу так, что тот громко заржал.

— Кто же все-таки ты?

— Джермен — немец, — ответил я ему гордо.

— Джермен? Я их знаю. Их племя живет на берегу озера Урмиа в жалких хижинах из камыша. — Эти слова он произнес с особым презрением.

— Ты ошибаешься, — возразил я ему. — Джермены не живут на берегу этого озера. И не живут в жалких камышовых хижинах.

— Молчи! Я знаю это племя, и если ты не знаешь, где они живут, то ты не джермен. А это что за курд? — И он указал на англичанина.

— Это не курд, он только одет по-курдски.

— Если он только одет по-курдски, значит, он не курд!

— Вот я и говорю.

— А если он не курд, то он не должен носить курдскую одежду. Это запрещено. Кто он?

— Ингло, — отвечал я коротко.

— Ингло? Я знаю инглов, они живут за горою Арарат, грабят караваны и едят ящериц — гумгумуку гаурана.

— Ты снова ошибаешься! Это все не так, они не живут за горою Арарат, не грабят караваны и не едят ящериц.

— Молчи! Я был в стране инглов и сам с ними ел гумгумуку гаурана и даже гумгумуку делана. Если он их не ест, он не ингло. А кто будут три других всадника?

— Один из них — мой слуга, остальные — арабы.

— Из какого племени?

— Из большого племени шаммаров.

Я сказал правду, поскольку хорошо знал вражду турок и шаммаров. Враг турка должен был быть другом курда. Правда, я знал еще, что северные племена шаммаров живут в такой же вражде с южными курдскими племенами, но только из-за грабительских походов курдов, которые не могут жить спокойно и насмерть перессорились даже со своими соплеменниками. Мы находились в центре Курдистана, куда наверняка еще не ступала нога враждебного араба, поэтому я отвечал спокойно, будучи убежденным, что это не принесет нам вреда.

— Я знаю шаммаров, — снова начал курд. — Они живут у устья Евфрата, пьют морскую воду, и у них злые глаза. Они женятся на собственных матерях и делают колбасу из свинины.

— Ты снова ошибаешься. Они не живут у моря и никогда не ели свинины.

— Молчи! Я сам был у них и все это видел. Если эти мужчины не женятся на своих матерях, то они не шаммары. Еще шаммары живут в кровной вражде с курдами из Сар-Хазана и Зибара, поэтому они наши враги. Что вам нужно здесь?

— Мы хотели спросить, нет ли у вас хижины, где мы могли бы сегодня переночевать.

— У нас нет хижин. Мы — курды-бервари, и у нас дома. Вам дадут дом, если вы докажете, что вы не наши враги.

— Как нам это доказать?

— Отдайте нам ваших лошадей и оружие.

«Ах ты старый лжец и пожиратель ящериц! Ты думаешь, что люди, делающие колбасу, — непроходимые глупцы!» Это я так подумал, вслух же сказал:

— Мужчина никогда не расстается со своим оружием и конем.

— Тогда вам нельзя оставаться у нас, — ответил он грубо.

— Значит, мы двинемся дальше, — заключил я и поскакал к своим спутникам; курды, же тесно окружили своего предводителя.

— Что он сказал? — спросил меня англичанин.

— Он хочет в обмен на то, что мы здесь переночуем, получить наше оружие и коней.

— Пусть попробует прийти и взять, — сказал англичанин вежливо.

— Ради бога, только без выстрелов! Курды придерживаются кровной мести еще истовее арабов. Если они нападут на нас и мы раним или убьем одного из них, то мы пропали; их здесь раз в пять больше, чем нас.

— Что же нам делать? — спросил он.

— Прежде всего двигаться дальше, если же они попытаются нам помешать, то вести переговоры.

Я сообщил все это остальным, и возражений не нашлось, хотя среди них не было трусов. Эти курды наверняка не все были из одной деревни, там просто не могло быть столько взрослых воинов. Однако почему-то они собрались именно здесь, и, как мне казалось, в каком-то особенно воинственном настроении. Между тем они закончили совещаться, рассредоточились и представляли теперь собой кучу всадников, в беспорядке стоящих друг возле друга и не двигающихся с места. Очевидно, они ожидали нашего решения.

— Они хотят перекрыть нам дорогу, — сказал Мохаммед.

— Похоже, это так, — согласился я с ним. — И все-таки не надо применять оружия, пока не окажемся в опасности!

— Поэтому нам нужно объехать деревню, причем как можно дальше от нее, — предложил мне мой маленький арабский слуга Халеф.

— Да. Поехали!

Мы поехали по широкой дуге. Одновременно с этим курды пришпорили своих лошадей, и их предводитель снова подскакал ко мне.

— Куда ты хочешь ехать? — спросил он.

— В Гумри-Кала, — повторил я, подчеркивая свою решимость.

Ответ мой, видимо, пришелся предводителю курдов не по нраву, и он возразил:

— Слишком далеко, к тому же уже приближается ночь. Вы не успеете добраться до Гумри.

— Если не успеем, то переночуем в какой-нибудь другой деревне или просто в пути.

— Но ведь на вас могут напасть дикие звери, а у вас плохое оружие.

Это он, конечно же, зондировал почву; наверняка он ждал, что мы убедим его в противоположном, и это, естественно, могло подогреть желание курдов завладеть оружием. Но я все же заявил, что у нас очень хорошее оружие.

— Не верю! — Таков был его ответ.

— О, у нас есть оружие, которого одного хватит, чтобы вас всех перебить!

Он засмеялся и сказал:

— У тебя непомерно длинный язык. Покажи-ка мне это оружие!

Я вынул один из моих револьверов и спросил курда:

— Ты видишь эту маленькую штуку?

Затем я подозвал моего слугу и приказал ему:

— Обломай ветку с куста, оставь на ней лишь шесть листьев и держи вверху. Я буду стрелять по листьям!

Остальные курды, смекнув, в чем дело, подобрались поближе. Я отъехал достаточно далеко от ветки и прицелился. Быстро сделал шесть выстрелов, и затем Халеф передал ветку курдам.

— Боже мой, — вскричал предводитель, — он попал во все шесть листков!

— Это несложно, — похвалился я, — у джерменов это может любой ребенок. Но чудо в том, что эту маленькую штучку можно использовать даже не заряжая.

Пока люди курда с большим интересом осматривали ветку, я, прикрываясь лошадью, вынул все шесть гильз и снова зарядил револьвер, так что они ничего не заметили.

— Что у тебя за оружие? — спросил курд.

— Ты видишь то дерево? Смотри!

Я спешился и прицелился из штуцера. Один, два, три, пять, восемь… одиннадцать выстрелов! При каждом новом выстреле курды издавали возгласы удивления. Я отставил ружье в сторону.

— Идите и посмотрите на дерево!

Все поспешили к дереву, и многие, чтобы лучше видеть, спешились. Благодаря этому у меня снова появилось время для перезарядки оружия. Этот же самый эксперимент с тем же самым штуцером «генри» обеспечил мне уважение команчей, я и теперь ожидал похожей реакции. Главарь подошел ко мне, восклицая:

— Господин, все одиннадцать пуль попали в тутовое дерево одна за другой!

То, что он теперь называл меня господином, было хорошим знаком.

— Теперь ты знаешь наше оружие, — сказал я. — И должен нам поверить, что мы не боимся ваших диких зверей.

— Покажи еще раз свое оружие!

— У меня нет для этого времени. Солнце уже опускается, а нам нужно ехать дальше.

— Подожди немного!

Он поскакал к своим людям, посовещался с ними, затем вернулся и торжественно объявил:

— Вы можете остаться у нас!

— Но мы не отдадим ни коней, ни оружия, — отвечал я.

— Этого и не нужно. Вас пять человек, и пятеро из наших вызвались принять у себя в доме по одному человеку. Ты переночуешь у меня.

М-да, ситуация… Нужно смотреть в оба. Почему они вдруг уступили? Почему не хотят, чтобы мы ехали дальше?

— Мы не останемся у вас, — заявил я ему. — Мы едем вместе и только тогда заночуем, если будем вместе.

— Тогда подождите еще немного!

Он снова переговорил со своими людьми. На этот раз переговоры заняли немного больше времени, и мне показалось, что они намеренно хотят продержать нас здесь до того момента, когда станет уже слишком поздно, чтобы скакать дальше. Наконец он вернулся и сказал:

— Господин, пусть будет по-твоему. Мы дадим вам дом, где вы сможете переночевать.

— А наши лошади?

— Около дома есть двор, где их можно поставить.

— Мы в этом доме будем ночевать одни?

— Да, там никого, кроме вас, не будет. Видишь, один всадник уже ускакал, чтобы передать приказ. Вы будете платить за пищу или вы хотите получить ее бесплатно?

— Мы желаем быть вашими гостями. Ты это обещаешь?

— Я обещаю.

— Ты, наверно, староста деревни?

— Да.

— Тогда протяни мне свои руки и скажи, что я твой друг!

Несколько неохотно он дал мне свои руки. Теперь я почувствовал себя уверенней и кивнул моим, чтобы они подъехали. Курды окружили нас, и мы пустили наших лошадей галопом к деревне. Там мы остановились перед относительно приличным домом.

— Вот ваш дом на эту ночь, — объявил нам староста. — Входите!

Прежде чем спешиться, я осмотрел здание с наружной стороны. Оно имело лишь один этаж и плоскую крышу, на которой стояло некоторое подобие сарайчика, наверно для хранения сена. Примыкающее к дому дворовое пространство было огорожено широкой стеной примерно в три локтя вышиной, которая была, однако, ниже узкой полосы кустарника, тянувшегося сзади стены. Во двор можно было попасть только через дом.

— Мы довольны жилищем. Где нам взять корм для лошадей? — спросил я.

— Я вам его пришлю.

— Там же, наверху, лежит корм, — заметил я, указывая на сарай.

Явно смущенный, он поднял глаза и после этого ответил:

— Это плохой корм, он только повредит вашим лошадям.

— А кто принесет нам еду?

— Я сам ее доставлю, будут и свечи. Если вам еще что-нибудь нужно, скажите мне. Я живу неподалеку, вон в том доме.

Он указал на стоящее поблизости здание. Мы спешились и отвели лошадей во двор. Деревенский староста остался на улице, а мы вошли в дом. Осмотрев внутреннюю обстановку, мы выяснили, что она состоит из одного лишь покоя, разделенного тонкой ивовой плетеной стенкой на две неравные части. Каждая часть имела по два отверстия, прикрытых циновками и служивших окнами. Находились они достаточно высоко, но были так узки, что в них нельзя просунуть и головы. Пол, часть которого была покрыта циновкой, представлял собой утоптанную глину. Мебели не было и в помине.

Обе двери можно было закрыть весьма увесистым и прочным засовом, что создавало бы нам по крайней мере относительную безопасность. Во дворе лежали какие-то деревянные балки и инструмент, назначения которого я не понимал.

Оставшись одни, мы тут же стали совещаться.

— Ты думаешь, что здесь мы в безопасности? — спросил меня шейх.

— Сомневаюсь, но староста мне обещал и наверняка свое слово сдержит. Мы его гости и более того — гости всей деревни.

— Но там было много чужих, тех, кто не живет в этой деревне.

— Они не смогут нам ничего сделать, — отвечал я. — Если они убьют одного из нас, то они нарушат закон кровной мести этой деревни и будут наказаны.

— А если они захотят нас только обокрасть?

— А чем они могут у нас поживиться?

— Лошадьми, может быть, оружием или еще чем-нибудь.

Шейх Мохаммед Эмин серьезно погладил бороду и, смеясь, сказал:

— Мы будем защищаться…

— …и будем отвечать по закону кровной мести, — дополнил я. — Лучше подождем.

Тут в дом вошел бродивший во дворе англичанин.

— Кхе-кхе! — Он откашлялся. — Что-то видел! Интересно! Yes!

— Что? Где? Рассказывайте же!

— Шшш! Не смотреть вверх! Был во дворе. Грязное место! Увидеть кусты около стены и влез наверх. Прекрасное нападение снаружи! Получится здорово. Глядел наверх и видеть ногу. Well! Ногу мужчины. Выглянуть немножко одну минуту из той хижины, где корм.

— Вы на самом деле видели, сэр?

— Очень на самом деле! Yes!

Только теперь я подумал, что я не видел лестницы, по которой можно было бы попасть наверх, на крышу. Мы вышли во двор поискать лестницу. Ее нигде не было. Внутри здания мы также ничего не обнаружили, и тем не менее нужно было обязательно посмотреть, что там наверху. К этому времени уже почти наступила ночь. Я решил внимательно все обследовать сам.

Вверху, над задней дверью, я увидел торчащую из стены балку. Взяв лассо, я сложил его в четыре раза, сделав таким образом одну большую петлю, и резко бросил ее вверх. Она повисла на балке так, что я смог дотянуться до нее снизу. Подтянувшись, я ступил в петлю и взобрался на крышу. Затем прошел по ней к хранилищу с кормом. Сунул туда руку, но ничего подозрительного там не нашел. Только когда моя рука достигла дна в самом дальнем углу, я нащупал голову человека.

— Кто ты? — спросил я.

— Уа! — раздалось снизу.

Мужчина явно делал вид, что он спал.

— Выходи! — приказал я ему.

— Уа! — прозвучало еще раз.

Незнакомец оттолкнул мою руку и медленно, позевывая, вылез наверх. Еще было достаточно светло, чтобы я смог отчетливо разглядеть: мужчина не спал ни секунды. Он выпучил на меня глаза и притворился удивленным.

— Незнакомец, кто ты? — спросил он меня.

— Сначала скажи, кто ты?

— Этот дом мой, — ответил он.

— Так! Это мне нравится. Тогда ты мне, может быть, скажешь, как ты сюда залез?

— По лестнице.

— Где же она?

— Во дворе.

— Но там ее нет.

Я осмотрелся еще раз и увидел лестницу, лежащую вдоль края крыши.

— Послушай, ты так заспался и совсем забыл о том, что поднял за собой лестницу.

Он огляделся озадаченно и ответил:

— Здесь? Я спал!

— Хорошо, а теперь спускайся!

Сказав это, я опустил лестницу. Мужчина медленно спустился с крыши и, не говоря ни слова, ушел.

Интересно получилось — сначала он притворился озадаченным тем, что в его доме поселился посторонний, а затем не торопясь направился к своему начальнику, ни о чем меня не спрашивая…

— Кто это был? — спросил меня англичанин.

— Он сказал — хозяин этого дома.

— А что ему нужно было там, наверху?

— Не знаю, но он явно притворялся спящим.

— Не спал! Знать этого парня! Это был тот, кто уезжал от курдов чуть раньше! Вы стреляли и не могли этого заметить. Yes!

— По отношению к нам готовится наверняка что-то нехорошее!

— Думаю так же. Но что именно?

— Во всяком случае, наши жизни им не нужны, они явно зарятся на наше имущество.

— Должно быть, этот парень хотел следить сверху, когда мы пойдем спать. Он должен был дать сигнал. Другие приходят, забирают лошадей и все остальное.

Такого же мнения придерживались и остальные мои спутники.

Вечерело. В комнатах стало так темно, что нельзя было разглядеть, можно ли с крыши залезть в дом. А это мне казалось вполне вероятным. Чтобы убедиться в этом, я решил зажечь кусок сухого дерева, но в этот момент к нам постучали. Я открыл дверь. Передо мной стоял староста с двумя мужчинами, принесшими еду, воду и пару свечей из необработанного воска. Пришедшие произносили только названия предметов, которые они принесли, и клали их на пол.

Я спросил старосту:

— На крыше был мужчина. Он на самом деле владелец этого дома?

— Да, — ответил он односложно.

— Что ему нужно было там, наверху?

— Он там спал.

— Тогда зачем же он убрал за собой лестницу?

— Не хотел, чтобы ему мешали.

— Но ты же говорил, что мы будем здесь жить одни.

— Он уже лежал там. Я этого не знал. И он не знал, что здесь гости.

— Он предполагал, что будут гости.

— Откуда? — грубо спросил староста.

— Он был с вами, когда мы встретились у деревни.

— Молчать! Он был дома.

Слова старосты зазвучали по-командирски. Ничуть не испугавшись его, я спросил его снова:

— А где же мужчины из твоей деревни?

— Их больше здесь нет.

— Скажи им, чтобы они сюда не приходили.

— Почему?

— Догадайся сам.

— Молчать! Я не гадальщик.

После этого староста резко повернулся и ушел.

Ужин состоял из засушенных тутовых ягод, хлеба, поджаренной в золе тыквы и воды. К счастью, у нас были некоторые припасы и нам было что добавить к этой скудной пище. Пока Халеф готовил, я послал младшего хаддедина с зажженной свечой в коридор. Сам же залез на крышу и внимательно обследовал ее. Немного спустя я заметил над коридором тонкую щель правильной четырехугольной формы; сунув в щель нож, я поднял крышку. Тайна была разгадана.

Я походил еще немножко по крыше и обнаружил над обоими жилыми помещениями несколько щелей, сквозь которые можно было не только видеть все, что творилось внизу, но и подслушивать разговоры.

Спустившись, я быстро принял необычное решение — ввести своего вороного в комнату.

— Эй! — крикнул англичанин. — В чем дело?

— Вы тоже введите свою лошадь в комнату. Наверно, их хотят украсть. Там, снаружи, над коридором, есть люк, через который можно проникнуть в дом и открыть дверь. Курды дождались бы, пока мы заснем, и были бы таковы с нашими лошадьми.

— Правильно! Очень правильно! Сделаем это! Yes!

Все остальные тоже согласились со мной. Мы занавесили окна и ввели лошадей в задние покои. Я втянул лестницу в коридор. На крыше мы оставили собаку.

Теперь курды, если и смогут перебраться через стену во двор, найдут его пустым и уйдут восвояси.

Может быть, я ошибаюсь и у них вовсе нет никаких воровских намерений? Тем лучше.

Наконец мы могли поговорить о наших дальнейших планах. Нам не удалось это сделать в Амадии, поскольку там каждый миг мог принести нам что-то новое. В дороге мы больше заботились о том, как бы побыстрее продвинуться вперед. Нам нужно было, естественно, поговорить о пути, по которому мы будем возвращаться к Тигру.

— Кратчайшая дорога идет через страну езидов, — сказал Мохаммед Эмин.

— Нам нельзя идти по ней, — отвечал Амад. — Меня там видели и поэтому сразу же узнают.

— Эта дорога и в другом отношении небезопасна, — добавил я. — Мы ведь не знаем, как мосульский губернатор подал свой доклад! Прямо на запад нам идти нельзя.

— Тогда нам остаются две дороги, — заявил Мохаммед. — Первая ведет через Тиджари к Бутану, а другая — вниз к Забу.

— Обе дороги опасны. Я предпочитаю дорогу на юг. Даже если она заведет нас в земли племени абу-салман.

Все согласились. Англичанин, конечно, тоже. Решили скакать через Гумри на Лизан. Оттуда проехать вниз по реке, пока она не сделает большой поворот в сторону земель ширван-курдов и курдов-зибар. Можно сократить дорогу, поехав по диагонали, пересекая горы Тура-Гара и Хаир, и таким образом попасть к берегам реки Акры, которая в свою очередь приведет нас также к Забу.

Достигнув согласия, мы тотчас легли спать. Я спал очень крепко и проснулся лишь только от толчка лежащего рядом англичанина…

— Господин! — прошептал он. — Я слышу снаружи шаги. Кто-то ползти!

Я напряженно прислушался, но ничего не услышал. Однако лошади забеспокоились, а опыт подсказывал, что в таких случаях нельзя полагаться только на свой слух.

— Думаю, что ничего страшного не должно быть, — сказал я. — Мы все-таки не в открытой пустыне, где каждый шорох грозит опасностью. В деревне, очевидно, не все легли спать.

— В самом деле. Спать спокойно. Well! Доброй ночи, господин!

Англичанин повернулся на другой бок. Спустя некоторое время он снова привстал и прислушался к шорохам. Я тоже отчетливо их услышал.

— Они во дворе, — шепнул мне Линдсей.

— Кажется, да. Видите, какая хорошая у меня собака? Она поняла, что ей нужно сторожить крышу, и не лает.

— Благородная порода. Хочет поймать нарушителей, а не спугнуть их.

Прошло, может, более получаса, пока мы снова не уснули. Но я тут же проснулся и услышал легкие шаги, доносившиеся из передней части дома. Я толкнул Линдсея.

— Уже слышать, — сказал он. — Что им нужно?

— Они думают, что мы оставили своих лошадей в коридоре. Чтобы увести их, они ставят лестницу, по которой смогут попасть на крышу. А оттуда — вниз к лошадям. Если это им удастся, им останется только открыть переднюю дверь и увести наших лошадей.

— Им это не удастся!

Едва он это сказал, как над нами раздался громкий крик и короткий громкий лай пса.

— Взял вора, — сказал Линдсей.

— Шшш, тихо! — предупредил я.

Все проснулись и тоже прислушались.

— Пойду посмотреть, — прошептал англичанин.

Он встал и выбрался наружу. Минут через пять он вернулся.

— Очень хорошо! Yes! Отлично! Был наверху. Там лежит мужчина, над ним собака. Мужчина не осмеливается не только двигаться, но даже говорить. А в переулке много курдов. Стоят молча.

— Пока собака не подаст голос, мы в безопасности. Но если они принесут еще лестницу, то нам придется подниматься на крышу.

Некоторое время мы просто лежали и слушали. Вдруг раздался ужасный крик, — без сомнения, предсмертный. Затем еще один, и сразу же послышался громкий, торжествующий лай собаки.

Ситуация становилась опасной. Мы встали. Я подозвал Халефа, на которого мог положиться больше, чем на других. Тихо выйдя в коридор, мы поднялись по лестнице на крышу и увидели лежащего человека. Я посмотрел, что с ним. Он был мертв; собака прокусила ему шею. Доян выдал свое присутствие тихим поскуливанием, так он меня приветствовал. Примерно в пяти шагах от мертвеца лежал еще человек, которого удерживала собака. Одно лишнее его движение — и ему также была бы верная смерть.

Я пригляделся и увидел внизу много людей. Без малейшего сомнения было понятно, что в краже коней или в каком другом замысле участвовала вся деревня. Первого залезшего на крышу собака заставила лечь. Его крик предостерег остальных. Когда поднимался второй, псу, наверное, ничего не оставалось: он задушил первого и взялся за второго, забравшегося на крышу.

Что нам было делать? Оставив Халефа сторожить, я спустился вниз. После короткого обмена мнениями родилось решение: мы притворяемся, что ничего не слышали, и делаем вид, что спим. Утром тоже нельзя ничем выдавать того, что случилось ночью. Наше положение было крайне опасно, хотя мы и могли самостоятельно защититься от столь многочисленного противника. Но тогда мы превратили бы всех жителей этого края во врагов, а поворачивать назад нам было нельзя.

Снаружи громко постучали во входную дверь. Курды посовещались и решили высказать нам свои соображения. Мы зажгли свечу и, вооружившись, вышли в коридор.

— Кто там? — спросил я.

— Господин, открой! — ответил староста.

Я узнал его по голосу.

— Что тебе нужно? — спросил я.

— Открой, я должен сказать тебе что-то важное.

— Говори!

— Но мне нужно войти к вам.

— Тогда входи!

Я не спросил, войдет ли он один или с воинами. Мои спутники приготовили оружие и прицелились. Я вытащил засов и встал за дверью так, что в нее мог войти лишь один человек. Когда староста увидел направленное на него оружие, он остановился в дверях.

— Господин, вы хотите в меня стрелять?

— Нет. Но мы готовы ко всему. Вместо тебя мог войти другой, враг.

Он вошел, и я снова задвинул засов.

— Что тебе нужно? Почему ты мешаешь нам спать?

— Я хочу вас предостеречь!

— Предостеречь, говоришь? От чего?

— От большой опасности. Вы мои гости, и поэтому я должен предупредить вас о ней.

Его взгляд рыскал вокруг. Скользнул по лестнице, а потом он уставился на отверстие на крыше.

— Где ваши лошади? — спросил староста.

— В комнате.

— В комнате? Господин, она предназначена для людей.

— Хорошая лошадь путешественнику намного дороже плохого человека.

— Хозяин этого дома будет разгневан. Лошади копытами попортят пол.

— Мы возместим ему убыток.

— Почему вы взяли в дом лестницу?

— Ее место в доме. Здесь нет другой лестницы.

— Вы спали? — осторожно спросил староста.

Я ответил утвердительно.

— Слышали ли вы шум?

— Да, мы слышали, как у дома ходят люди. Но мы не можем вам этого запретить. Мы также слышали, как люди забрались во двор. Это нам не понравилось, потому что двор отдан нам. Если бы наши лошади были во дворе, нам пришлось бы стрелять в незваных гостей как в воров.

— Лошадей нельзя увести через стену, ограждающую двор. Кроме того, у тебя во дворе есть собака. Я ее сегодня видел.

Я сделал вид, что не понял намека.

— Это мы знаем, что лошадей нельзя переправить через стену. Но их можно провести по коридору.

— Но сюда невозможно войти!

— Подумай лучше, староста! Если взобраться на крышу, а оттуда спуститься внутрь, то можно открыть дверь во двор, потом — переднюю дверь и увести лошадей. Тем более что дверь в комнату можно закрыть снаружи засовом. Нам пришлось бы тогда торчать внутри, не имея никакой возможности защититься.

— Кто же полезет на крышу? — продолжал староста.

— О, но ведь там уже прятался человек и поднимал за собою лестницу. Это, естественно, вызвало у нас подозрения, и мы укрыли лошадей. После этого, даже если сотня людей взберется на крышу, они не смогут попасть внутрь. Утром их трупы будут лежать там, наверху.

— Вы их убьете?

— Нет, мы будем спокойно спать, положившись на свою собаку наверху.

— Собаке не место на крыше! — вскричал староста.

— Где нужна бдительность, там собаке и место. Я хочу сказать тебе, что собаки племени джерменов весьма охотно проводят ночь на крыше. О чем ты хотел нас предупредить? Ты все-таки не поведал, что нам угрожает.

— Недавно у одного жителя нашей деревни украли лестницу. Он нашел ее у вашего дома прислоненной к стене. Здесь были чужие люди, они быстро убежали. Мы подумали, что это воры, которые хотят забраться в ваш дом, о чем я и пришел вас предупредить.

— Благодарю тебя! Однако ты можешь спокойно уходить. Мы тоже можем лечь спать. Собака не пустит вора в дом.

— А если она убьет человека?

— Одного человека она не убьет, она будет держать его, пока я не приду. Правда, если полезет на крышу второй, то собака убьет первого и схватит второго.

— Господин, тогда могло произойти несчастье.

— Какое?

— Два человека взобрались на крышу вашего дома.

— Ты знаешь это наверняка?

— Совершенно точно.

— Ага, староста, значит, ты был здесь, когда эти воры хотели на нас напасть. Что теперь я могу подумать о тебе и о твоем гостеприимстве?

— Меня здесь не было. Мне об этом рассказали.

— Значит, тут был тот, кто тебе это сказал.

— Нет. Он узнал это от других.

— Это одно и то же. Кто первым сказал это, тот и вор. Но какое мне дело до них? Я никому не разрешал подниматься на мою крышу. И пусть тот, кто это сделает, сам позаботится о том, как спуститься вниз. Спокойной ночи, староста.

— Значит, ты не хочешь пойти посмотреть?

— Нет, у меня нет ни малейшего желания.

— Тогда пусти по крайней мере меня посмотреть.

— Я разрешаю тебе это сделать, ведь ты не вор. Хотя бы потому, что, прежде чем это сделать, ты спрашиваешь у меня разрешения. Но берегись собаки. Если она тебя заметит, то схватит, но прежде убьет другого — того, кто там уже есть.

— Я вооружен, — заявил староста.

— Собака быстрее тебя, и, кроме того, убить ее ты не имеешь права. Тебе потребуются большие деньги, чтобы заплатить мне за нее.

— Господин, поднимемся вместе. Я — староста, и мой долг повелевает мне пойти посмотреть.

— Если ты исполняешь служебные обязанности, то я окажу тебе эту услугу. Идем!

Я поднимался первым, он следовал за мной. Поднявшись на крышу, он осмотрелся и увидел мертвого человека. Внизу, как я мог заметить, стояло еще больше людей, чем раньше.

— Господин, вот лежит один.

Я подошел к старосте. Он наклонился и дотронулся до мужчины.

— Клянусь моей головой, он мертв. О господин, что сделала твоя собака?

— Она выполнила свой долг. Не обвиняй ее, а, наоборот, похвали. Этот человек хотел, наверное, напасть на владельца дома, но не подозревал, что сегодня здесь находятся люди, которые сумеют защитить себя от вора и убийцы.

— Но где собака? — спросил староста.

Я указал ему на пса, и он вскрикнул:

— О господин, под нею лежит еще один человек. Отзови собаку.

— Я приму все меры предосторожности. Скажи этому человеку, чтобы он не двигался и ничего не говорил. Иначе он пропал.

— Ты не можешь заставить его лежать здесь целую ночь.

— Труп я передам тебе, но этот человек останется здесь.

— Зачем ему здесь оставаться?

— Если еще кто-нибудь попытается зайти в дом или во двор, то собака разорвет лежачего. Он остается заложником.

— А я требую его выдачи! — грубо сказал староста.

— А я его не выдам! — ответил я ему так же резко.

— Я староста и велю тебе!

— Брось это. Забираешь труп или нет?

— Я возьму обоих: и мертвого, и живого.

— Я буду милосерден и обещаю тебе, что этот человек не останется лежать в таком положении. Я возьму его в дом. Но если вы на нас нападете, это повлечет за собою его смерть.

Староста положил руку мне на плечо и сказал серьезно:

— Уже один наш человек, убитый вашей собакой, требует вашей смерти. Или ты не знаешь законов кровной мести?

— О какой кровной мести ты говоришь? Собака загрызла вора. Это не тот случай, который влечет за собою кровную месть.

— Тем не менее это так, поскольку пролилась кровь. Это сделала ваша собака.

— Даже если бы это было так, тебя это не касается. Ты сам мне сказал, что воры были чужаками.

— Это меня касается, и даже очень. Ибо кровь пролилась в моем селении и родственники убитого будут требовать ответа от меня и моих людей. Так что выдай обоих.

— Только убитого.

До этого мы говорили тихо, и вдруг он громко крикнул:

— Молчи! Я тебе приказываю! Если ты не послушаешься моего приказа, знай, я сумею добиться твоего послушания.

— И что же ты сделаешь?

— Я прикажу моим людям взобраться наверх, и они заставят тебя слушаться.

— Ты забываешь при этом главное: внизу находятся четверо моих людей, которые не боятся никого. А здесь, наверху, нахожусь я с моей собакой.

— Я тоже наверху.

— Ты сейчас же будешь внизу. Смотри!

Не успел он оглянуться, как я схватил его за правую руку и левую ногу и поднял вверх.

— Господин! — заревел он.

Я опустил его.

— Кто мне мешал сбросить тебя вниз? Теперь иди и скажи своим людям все, что ты слышал!

— Значит, ты не выдашь этого мужчину?

— Пока что нет, — ответил я.

— Тогда пусть у тебя останется и мертвый. Ты заплатишь за это! — произнес он угрожающе.

Он не спустился, а буквально соскользнул внутрь дома по лестнице.

— И скажи своим людям, чтобы они тотчас же уходили и забрали с собою лестницу. В каждого, кто останется перед домом, я пошлю пулю.

Староста спустился на землю и тихо заговорил с мужчинами. Ему так же тихо что-то отвечали. Я не разобрал ни слова, но спустя некоторое время они забрали лестницу и разошлись. Только после этого я отозвал пса. Доян отпустил мужчину, отступив, правда, от него только на один шаг.

— Вставай, — сказал я курду.

Он тяжело поднялся и перевел дух. Это был очень щуплый человек, и когда он крикнул: «Господин!» — его голос прозвучал совсем по-юношески. Он сказал лишь одно слово, но в нем я почувствовал весь пережитый им смертельный ужас.

— У тебя есть какое-либо оружие?

— Только этот кинжал.

Я отступил для безопасности на шаг.

— Положи свой кинжал на землю и отойди на два шага в сторону! — приказал я.

Он выполнил мой приказ. Я поднял кинжал и сунул его себе за пояс.

— Теперь спускайся!

Собака осталась наверху, а мы спустились вниз, к поджидавшим нас людям.

Я подробно рассказал своим спутникам о том, что произошло наверху. Англичанин посмотрел на пленника, которому было немногим больше двадцати лет, и сказал:

— Мистер, этот малый очень похож на старика старосту! Yes!

Теперь я тоже заметил большое сходство.

— Действительно! Может быть, это его сын?

— Наверняка! Спросите этого сорванца еще раз. Если это так, тогда такая забота старосты об этом человеке была бы обоснована. Но тогда же это являлось бы и чрезвычайным случаем нарушения законов гостеприимства.

— Кто ты такой? — спросил я пленника.

— Курд, — ответил он.

— Из какой местности?

— Из Миа.

— Ты лжешь!

— Господин, я говорю правду.

— Ты из этого селения.

Он помедлил всего лишь миг, но этого было достаточно, чтобы я убедился в своей правоте.

— Я из Миа, — повторил он.

— Что ты здесь делаешь так далеко от места, где родился?

— Я здесь в качестве посланника старосты Миа.

— Мне думается, что ты знаешь старосту Миа не так хорошо, как здешнего. Потому что ты — сын старосты.

Теперь он прямо-таки испугался, хоть и старался не показать нам этого.

— Кто сказал тебе эту ложь? — спросил он.

— Я не позволяю, чтобы мне лгали. Ни ты, ни другие. Я уже завтра утром узнаю, кто ты есть на самом деле. И если ты меня обманул, пощады тебе не будет.

Он опустил в растерянности глаза. Мне следовало прийти ему на помощь, подсказать ему — как он будет себя вести, так и будут с ним обращаться.

— Если ты честно все расскажешь, я прощу тебя, потому что ты слишком молод, чтобы спланировать все заранее. Если же будешь упрямиться, то для тебя не останется иного общества, кроме моего пса.

— Господин, ты все равно узнаешь, что я сын старосты. Это так.

— Что вы искали в этом доме? — продолжил я допрос.

— Лошадей!

— Как вы хотели их увести?

— Мы заперли бы вас и открыли обе двери. Тогда лошади были бы наши.

Это признание не было для него постыдным, потому как у курдов конокрадство и открытое разбойное нападение считались благородными поступками.

— Кто тот мертвец, лежащий наверху?

— Хозяин этого дома.

— Очень умно было все задумано. Хозяин дома шел впереди, так как лучше всех ориентировался. А почему именно ты за ним последовал? Здесь же были и другие?

— Господин, жеребец, на котором ты скакал, должен был принадлежать моему отцу. Мне нужно было позаботиться о том, чтобы никто другой не захватил лошадь. Скакун принадлежит тому, кто первым коснется его, — такие у нас обычаи.

— Значит, кражей руководил твой отец? А ведь он мне обещал радушный прием!

— Действительно, он обещал тебе прием, но вы не наши гости.

— Почему? — спросил я удивленно.

— Вы живете одни в этом доме. Где хозяин, гостями которого вы должны быть? Если бы вы потребовали, чтобы хозяин оставался в доме, тогда вы были бы нашими гостями.

Это был урок, который пригодился мне позже.

— Твой отец обещал же мне безопасность!

— Ему можно не держать данное вам слово, вы же не наши гости.

— Мой пес убил хозяина этого дома. Разве у вас это является основанием для кровной мести?

Он ответил утвердительно. Я спрашивал дальше:

— Кто будет мстителем?

— Сын убитого. Он здесь.

— Я доволен тобой. Ты можешь идти домой.

— Господин! — воскликнул он, радостно удивленный. — Ты говоришь серьезно?

— Да. Я тебе обещал, что с тобою обойдутся соответственно твоему поведению. Ты был чистосердечен, поэтому заслуживаешь свободы. Скажи своему отцу, что мы мирные люди и никого не желаем лишать жизни. Но если на нас нападают или нас оскорбляют, мы умеем достойно защищаться. Печально, что погиб человек, но он сам в этом был виноват; того, кто будет мстить за его кровь, я не боюсь.

— Конфликт можно уладить, если ты заплатишь. Я могу поговорить с сыном погибшего.

— Я не буду платить ничего. Если бы этот человек не пожелал нас ограбить, с ним ничего не произошло бы.

— Господин, как только наступит утро, вас одного за другим убьют.

— Даже если я отпущу тебя живым, подарив жизнь и свободу?

— Да. Несмотря на это. Ты добр ко мне, потому я хочу тебе кое-что сказать: у вас хотят забрать лошадей, оружие и деньги. Пока вы все не отдадите, вам не позволят покинуть селение. А мститель будет требовать твоей крови.

— Они не получат ни наших денег, ни наших лошадей, ни нашего оружия. Моя жизнь в руках Господа, а не в руках какого-то курда. Вы видели наше оружие, когда я стрелял в дерево и ветку? Вы познакомитесь еще с другими возможностями ружей, когда мы будем вынуждены стрелять в людей.

— Господин, ваше оружие с нами ничего не сделает. Мы заляжем в соседних домах и через окна сможем вас перестрелять. Вы нас даже не увидите.

— Значит, мы в осаде, — заметил я. — Но она не продлится долго.

— Это мы знаем. У вас мало еды и питья, и потому в конце концов вам придется выполнить наши условия: отдать деньги, коней и оружие, — сказал юный курд.

— Это еще большой вопрос! Скажи своему отцу, что мы друзья бея из Гумри.

— Такое известие не окажет на него никакого действия. Конь дороже дружбы какого-то бея.

— Тогда мы пропали. Ты можешь идти, возьми твой кинжал.

— Господин! Мы заберем у вас лошадей и все остальное, но будем уважать вас как достойных и хороших людей.

Этот разговор был настолько наивным, насколько наивным может быть курд. Я пропустил его к двери и в то же время позади себя услышал громкий голос.

— Мистер! — вскричал Линдсей. — Вы его отпускаете?

— Для нас так лучше.

— Рассказывайте же! Что он сказал? Я должен все знать.

Я передал ему разговор с курдом, а также то, что староста был именно тем человеком, которому мы обязаны нападением; эта весть вызвала целый поток разнообразных выражений.

— Ты отпустил этого вора, эмир? — сказал мне с укоризною Мохаммед Эмин. — Зачем?

— Сперва я пожалел его, а потом отпустил из расчета. Если бы мы оставили его здесь, он поставил бы нас в трудное положение: нам пришлось бы его кормить, а нам самим не хватает еды. Теперь же он нам будет благодарен и посоветует своим соплеменникам не сражаться с нами, а, скорее, торговаться. Мы пока не знаем, что может произойти, и сможем только тогда действовать уверенно и без помех, когда среди нас не окажется посторонних.

Все поддержали мое мнение. Спать, конечно, мы не собирались, а решили быть начеку.

Неожиданно Халеф толкнул меня и сказал:

— У тебя, сиди, теперь есть время подумать о подарке, который передал мне в Амадии для тебя тот человек.

И верно! О футляре я и забыл.

— Принесите его!

Я открыл футляр и не смог сдержать крика восторга. Он был сделан очень красиво и чисто. Но футляр не шел ни в какое сравнение со своим содержимым! Там лежал персидский кальян для курения на лошади. То была дорогая трубка, мне даже англичанин позавидовал. Жалко, что я не могу закурить ее прямо сейчас. У нас было очень мало воды, чтобы наполнить кальян.

— Он и тебе что-то дал? — спросил я слугу.

— Да, господин, пять золотых меджиди. Иногда хорошо, сиди, что Аллах дает возможность расти и пьяным вишням, как ты называешь те ягоды. Аллах-иль-Аллах! Он знал, что делал.

Когда начало рассветать, мы забрались на крышу, откуда видна была большая часть деревни. Лишь вдалеке мы увидели нескольких мужчин, которые, казалось, наблюдали за нашим домом; поблизости не было ни души. Немного спустя открылась дверь дома напротив, оттуда вышли два человека и направились в нашу сторону. Посередине дороги они остановились.

— Вы будете стрелять? — спросил один из них.

— Нет. Вы нам ничего плохого не сделали, — ответил я.

— Мы без оружия. Можно нам забрать убитого?

— Взбирайтесь на крышу.

Халеф спустился, чтобы открыть дверь. После этого оба курда взобрались наверх.

— Вы родственники убитого? — спросил я одного из них.

— Нет. Будь мы погибшему родственниками, мы не пришли бы к тебе, господин.

— Почему?

— Мы бы за него лучше отомстили, если бы ты нам не был знаком.

Снова я получил урок, который мне доказал, что человеку нужно много учиться.

— Хорошо, забирайте покойника, — сказал я.

— Прежде нам нужно передать тебе послание старосты.

— Что же он нам передал?

— Он посылает тебе слова благодарности за то, что ты освободил его сына, бывшего в твоем плену.

— Это все?

— Потом он все-таки требует от вас коней, оружие и все деньги, которые у вас есть с собой. А после этого вы можете уйти с миром. Он вам оставляет вашу одежду, потому что ты был милосердным к его сыну.

— Скажите ему, что он ничего не получит.

— Не торопись, господин! Нам нужно передать еще одно послание, и ты можешь передумать.

— От кого послание?

— От сына убитого.

— Что же он мне передал?

— Он требует, чтобы ты отдал ему свою жизнь.

— Я отдам ее ему.

— Господин, ты говоришь правду? — удивленно спросил мужчина.

— Я говорю правду. Скажи ему, что пусть он только придет ко мне сам и заберет мою жизнь.

— Господин, ты шутишь в серьезном деле. Мы пришли с заданием: требовать твою жизнь или плату за кровь.

— Сколько требует сын убитого?

— Он требует четыре ружья, которые у тебя есть и из которых можно стрелять без перезарядки, и пять маленьких пистолетов, как тот, из которого ты выстрелил шесть раз. Кроме того, требует трех коней и двух мулов.

— У меня всего этого нет.

— Значит, ты посылаешь за тем, чего недостает, а сам остаешься здесь, пока не доставят все необходимое.

— Я ничего не дам.

— Тогда ты умрешь. Видишь ствол ружья, торчащий из окна? Как только там узнают твой ответ, они начнут стрелять.

— Ради бога.

— И вы не хотите все нам отдать?

— Нет. Попробуйте сами взять наше имущество.

— Тогда пусть начинается поединок.

Они подняли покойника, спустили тело по лестнице и унесли к дому.

Мы заперли дверь на засов. Я, естественно, был обязан сообщить моим спутникам требования приходивших парламентариев. Арабы слушали очень серьезно. Они слишком хорошо знали коварство и жестокость тех, кто мстит кровью за кровь; у англичанина было довольное лицо.

— О, великолепно! Осада! Бомбардировка! Стрелять в бреши! Идти на штурм! Well! Они этого не сделают, сэр.

— Они сделают это, мистер Линдсей. Нас будут бомбардировать и в нас начнут стрелять, как только мы покажемся, потому что…

Мои слова мгновенно подтвердились: раздался выстрел, потом еще один, затем третий, четвертый. На крыше громко залаял Доян. Я поднялся по лестнице и осторожно высунул голову из отверстия на потолке. Там я увидел забавное зрелище: из обоих домов стреляли по собаке. Она лаяла на пролетающие мимо пули. Подозвав Дояна, я взял его на руки и спустился с ним вниз.

— Видите, мистер, я оказался прав. Они уже стреляют по собаке.

— Well! Буду пробовать, не в человека ли стреляют.

Он открыл дверь дома и вышел вперед примерно на два шага.

— Что вы делаете, сэр? Сейчас же вернитесь!

— Плохой у них порох, иначе бы застрелили собаку!

С той стороны раздался выстрел, и пуля застряла в стене. Линдсей осмотрелся и указал пальцем на дырку, пробуренную пулей, чтобы показать стрелку, что тот промахнулся почти на четыре локтя. Вторая пуля только случайно не угодила в него; тут вышел я, схватил его и втолкнул внутрь. Сразу же из того дома раздался пронзительный крик; раздался третий выстрел, и пуля, пролетев мимо моего плеча, попала в край двери. Это стрелял наверняка сын убитого, который своим криком давал мне знать, что стреляют из ружья кровного мстителя. Действительно, обстановка накалялась.

— Сиди, мы не будем стрелять?

— Пока еще нет.

— А почему нет? Мы же стреляем лучше, чем они. Если мы будем целиться по их окнам, им постоянно нужно быть начеку.

— Это я знаю. Но мы сначала постараемся просто уйти без ненужных жертв. Довольно одной.

— Как же мы сможем уйти? Если мы только попытаемся выехать на лошадях, нас без особого труда перестреляют.

— Эти люди хотят заполучить лошадей. Значит, они не будут в них целиться. Если мы спрячемся за лошадьми, возможно, в нас и не будут стрелять.

— О господин, они лучше перебьют всех лошадей, но не отпустят нас живыми.

Это было верно подмечено. Я продолжал размышлять, как найти путь, который помог бы нам без кровопролития выбраться из этого, как казалось тогда, безвыходного положения; но все напрасно! В голову не приходило ни одной здравой мысли. Надо мной сжалился англичанин.

— О чем думаете, сэр? Я сказал ему.

— А почему мы не должны стрелять, когда они стреляют? Все равно не получится уйти без единого выстрела.

— Почему, Линдсей?

— Опозориться! Выглядеть беглецами!

— Нам это все равно. Они знают, что я не решусь на постыдные действия. Лучше скажите ваш план.

— Сначала нужно узнать, не ведется ли осада сзади.

— Сзади нет зданий.

— Но ведь можно устроить засаду и с поля!

— Согласен! Дальше каков ваш план?

— Можно проделать в стене дырку.

— О, действительно, неплохая мысль!

— Well! Очень хорошо! Мысль мистера Линдсея! Yes!

— Плохо одно: у нас нет для этого инструментов.

— У меня же есть кирка.

Он всегда привязывал к седлу кирку. Но с ее помощью можно посадить на грядке растение, но не разрушить стену.

— Эта кирка слишком слабенькая, сэр. Может, во дворе найдется что-либо подходящее? Поищите!

Я рассказал остальным план англичанина, и они нас поддержали. Выйдя во двор, я забрался на стену, осмотрелся и понял, что этой стороне дома курды не придают никакого значения — не было видно ни одного человека.

Они, вероятно, предположили, что из-за лошадей мы покинем дом только через переднюю дверь и что только ее надо блокировать, чтобы поймать нас в ловушку.

— Вот! — вскрикнул Линдсей. — Здесь нашел!

То, что он победоносно поднимал вверх, походило на вагу, обитую у острого конца железом, и было пригодно для разрушения части старой стены.

— Идет! Теперь нам надо позаботиться о том, чтобы мы могли без помех работать. Главное — не вызвать у стрелков какого-либо подозрения. Халефу нужно отвести лошадей во двор. Амад заляжет на крыше и будет сторожить, чтобы никто не заметил, что мы тут делаем. Я и Линдсей будем ломать стену, а Мохаммед должен периодически стрелять из окна, чтобы там думали, что мы все находимся в комнате. Если таким образом мы сможем вырваться наружу, то нам не придется обращаться в позорное бегство. Наоборот, мы проскачем мимо них парадным галопом. От удивления они наверняка забудут о том, что надо бы стрелять.

Такое разделение труда оправдалось полностью. Халеф занимался лошадьми, хаддедин в полном душевном спокойствии предавался стрелковым упражнениям, а англичанин энергично махал вагой около стены. Разрушение верхушки стены могло бы нас выдать, потому пришлось начать эту работу снизу. Наш замысел мог быть разгадан только тогда, когда нам оставалось бы несколько сильных ударов, чтобы завершить работу. Наконец нам удалось вынуть первый большой камень, за ним последовали и другие. Когда работа была почти закончена, мы позвали обоих хаддединов. Каждый из нас встал около своей лошади. Мистер Линдсей сделал последний удар вагой.

— Теперь все обрушить! Yes!

Он разбежался и снова с такой силой ударил в стену, что упал сам. Мы проделали в стене отверстие, через которое можно было проскочить на лошадях, вскочили на них, одним большим прыжком преодолели остатки каменной стены и оказались на свободе. Беда закончилась, еще не начавшись! Мы покидали наш приют, не заплатив по счету.

— Куда теперь направляемся? — спросил Линдсей.

— Не спеша мы завернем за угол дома, а потом шагом пересечем деревню. Проезжайте вперед!

Он тронул коня, за ним последовали три араба и я. Мы проехали мимо нашего покинутого жилища, между двух домов, из которых только что стреляли. Мое предсказание действительно сбылось: не раздалось ни единого выстрела в нашу сторону. И только когда мы отъехали достаточно далеко, то услышали за собою громкие крики. Пришпорив лошадей, мы помчались вон из деревни.

В некотором отдалении от селения на лугах паслись все местные лошади. Значит, у нас было перед курдами преимущество; им, чтобы пуститься в погоню, еще нужно было добраться до своих лошадей.

Дорога проходила по ровной, поросшей травой местности, мы не сдерживали лошадей и мчались на предельной скорости. Только мой вороной требовательно похрапывал. Его приходилось немного сдерживать, чтобы остальные всадники не остались позади.

Наконец мы заметили преследователей, рассыпавшихся за нами широкой линией. Мохаммед Эмин бросил озабоченный взгляд на лошадь, несшую его сына, и крикнул:

— Если бы у нас не было этой лошади, они бы нас не догнали.

Он был прав. Хотя эта лошадь была лучшей в Амадии, ход ее был жесткий и дышала она так тяжело, что видно было — быстрой скачки на длинное расстояние ей наверняка не выдержать.

— Сиди, — спросил меня Халеф, — ты ведь не хочешь убивать курдов?

— Нет. До тех пор, пока это удастся.

— Но мы же можем стрелять в их коней?

— Нам ничего не остается другого.

Он снял свое длинное арабское ружье с плеча. На расстоянии пятисот шагов он никогда не промахивался. Мое ружье поражало цель на большем расстоянии.

Преследователи приближались. Они громко выкрикивали различные боевые призывы, причем не те, что мы слышали при разыгрываемых сражениях. Они были намерены сражаться всерьез. Один всадник скакал впереди всех. Курды приблизились к нам примерно на пятьсот пятьдесят шагов; скакавший впереди всадник подъехал еще ближе, осадил своего коня, прицелился и выстрелил. У него было хорошее ружье. Пуля попала в камень рядом, от него отлетели осколки. Стрелял совсем еще юный курд. Возможно, сам кровный мститель.

— Well! — сказал англичанин. — Ну-ка, опустись, мальчик, на землю!

Он поднял ружье и нажал на курок. Конь курда рванулся вперед, зашатался и упал.

— Может идти домой! Yes!

Ответом на такой хладнокровный, уверенный выстрел стали громкие крики курдов. Они прекратили преследование и принялись что-то горячо обсуждать между собой. Однако скоро опять поскакали за нами. За короткое время мы добрались до широкого ручья, через который не было моста. Ручей был бурлив и глубок, и нам нужно было искать место, чтобы без потерь достичь противоположного берега. Во время поиска брода нам пришлось пережить некоторые неприятные моменты: курды догнали нас и остановились. Некоторые из них проскакали немного вперед, спешились и встали за своими лошадьми. Мы увидели, как они кладут ружья на спины лошадей. Мы сделали то же самое. Они выстрелили первыми, и через мгновение затрещали выстрелы и с нашей стороны. Только я не стрелял. Наши ружья были лучше, потому из четырех выстрелов три попадали в цель. Только единственная пуля курдов задела хвост лошади Линдсея; англичанин потряс головой.

— У них плохие навыки! — сказал он. — Жалкие навыки. Хотят застрелить лошадь сзади. Такое могут учудить только курды.

— Ищите брод! — крикнул я. — Халеф со мною подержит этих парней на расстоянии.

Всадники с ранеными лошадьми возвратились к своим. Только два курда не уходили и снова заряжали ружья.

— Господин, не стреляй, — попросил Халеф. — Предоставь мне честь выстрелить самому.

— Хорошо.

Он снова зарядил ружье и прицелился. Одновременно прозвучали выстрелы курдов и два выстрела Халефа.

Малыш хаджи выстрелил метко. Одна лошадь упала на месте замертво; наверно, он прострелил ей голову; другая, заржав, длинными скачками убегала по долине. Последствий курдских выстрелов мы не обнаружили.

— Если так и дальше пойдет бой, — сказал Халеф, — то скоро у них совсем не будет лошадей, им самим придется нести упряжь домой. Видишь, как они бегут назад, к своим? Согласись, что они слишком близко подошли к нам.

— Для них это было предупреждением.

Курды снова собрались вместе и живо обсуждали что-то со стоявшим в нескольких шагах от них старостой. Им, видимо, не было знакомо оружие, пули которого могли долететь до того места, где они устроили совещание. Курды считали себя в полной безопасности. Когда я вышел из-за своей лошади и прицелился в них, они удивленно посмотрели в мою сторону. Раздался хлопок — в следующее мгновение староста оказался на земле, а его лошадь каталась тут же. Я прицелился немного правее и попал в следующую лошадь. Курды тут же с громкими криками ускакали далеко назад, безлошадные бежали за ними вприпрыжку с проклятиями. Наше оружие произвело вчера на этих людей большое впечатление, иначе мы пропали бы.

Теперь у нас появилось время поискать брод. Его нам скоро удалось найти. Переправившись через ручей, мы помчались так быстро, как только могла бежать лошадь Амада.

В долину Бервари спускаются с горы много речек, которые сливаются в Большой Заб. По берегам этих рек растет густой кустарник, а долина между реками поросла многочисленными дубами, тополями и другими лиственными деревьями. В долине живут курды-бервари и несторианские христиане, селения которых большей частью покинуты.

Мы потеряли из виду своих преследователей. Теперь, проезжая мимо деревень, мы объезжали их достаточно далеко, потому что не знали, как нас встретят. Некоторые мужчины, занятые в поле, нас заметили. Мы быстро проскакали дальше.

К сожалению, мы не очень хорошо представляли себе дорогу, которую выбрали. Я знал лишь, что Гумри лежит где-то на севере. К тому же нас задерживало то обстоятельство, что на пути встречалось много рек, которые мы вынуждены были объезжать или искать брод.

Наконец мы доехали до деревни, состоящей всего из нескольких домов. С одной стороны этой деревни протекал глубокий ручей, по другую его сторону начиналась густая роща, потому объезжать это селение было неудобно. Деревня казалась опустевшей, и мы въехали в нее, не подумав о последствиях. Как только мы поравнялись с первым домом, из его окон раздались выстрелы.

— Проклятье! — крикнул англичанин и схватился за левое предплечье.

Одна из пуль задела его. Сам я оказался на земле, а мой вороной галопом уходил от меня. Я подскочил и буквально помчался за ним вслед.

Через некоторое время мне удалось без особых проблем выбраться из деревни, хотя в меня стреляли еще несколько раз из других домов. По следу крови на траве я понял, что моего вороного ранили. Я бежал за конем не оглядываясь и нашел его на опушке рощи. Пуля задела ему голову и оставила хоть и не опасную, но болезненную рану. Я еще обрабатывал ее, когда ко мне подъехали мои спутники. Они без толку расстреляли патроны и последовали за мной целыми и невредимыми. Лишь у англичанина кровоточила рана.

— Опасная рана, сэр? — спросил я его.

— Нет. Кость не задета. Знаете, кто это был? — И добавил после некоторой паузы: — Староста!

— Не может этого быть!

— Он стрелял с крыши. Я отчетливо его видел.

— Тогда, выходит, они отрезали нам дорогу. В этой покинутой жителями деревне курды устроили нам засаду. Нам еще здорово повезло, что они не все улеглись на крыше, откуда можно было вести прицельный огонь, тогда бы мы пропали точно. Из окон же трудно выстрелить точно в скачущего всадника.

— Красиво вы слетели с лошади, мистер, — поддразнил он меня. — Было очень интересно, когда вы рысью бежали за конем! Yes!

— Радуйтесь на здоровье, сэр! Ну а теперь — вперед!

— Вперед? Я думаю, нам нужно сперва отплатить им благодарностью за благодарность.

— Мы не должны подвергать себя новым опасностям. Кроме того, вам надо перевязать рану. Этого нельзя делать, находясь рядом с врагами.

— Well! Тогда идем.

Малыш хаджи Халеф Омар был не согласен с таким решением.

— Сиди, — сказал он, — разве не нужно дать этим курдам урок и помешать им преследовать нас впредь?

— И что ты хочешь сделать?

— Как ты думаешь, где у них лошади?

— Некоторые, может быть, в домах, а другие где-то рядом, но не в деревне.

— Тогда давай найдем это место и уведем их лошадей. Это нетрудно. Они наверняка не осмелятся подъехать к нам в открытом поле. А у лошадей не должно быть многочисленной охраны.

— Хочешь стать конокрадом, Халеф?

— Нет, сиди. Это не воровство, разве я не прав?

— В этом случае, при вынужденной защите, пожалуй, не воровство. Но все же это по меньшей мере будет неосторожно. Нам нужно время, чтобы отыскать лошадей: не исключено, что мы будем вынуждены сразиться с охраной. Но это нам совершенно не нужно. Мы скоро доберемся до Гумри и будем в полной безопасности.

Мы поехали дальше, однако через некоторое время заметили, что курды по-прежнему следуют за нами. Правда, они уже держались от нас на таком расстоянии, что были не опасны. Позже, у поворота, мы потеряли их из виду и неожиданно обнаружили, но уже перед собой. Они незаметно обогнали нас, чтобы либо снова закрыть нам дорогу, либо быстрее нас попасть в Гумри. Очень скоро мы поняли, что они намереваются сделать последнее — опередить нас на пути в Гумри. Вскоре перед нами, хоть и на очень далеком расстоянии, уже показались очертания одинокой скалы, на которой и раскинулась Гумри-Кала. Собственно, Гумри — слабый, построенный из глины форт, который можно взять, имея лишь несколько орудий. Курды, однако, считают его сильной крепостью.

Мы было приблизились к форту на расстояние примерно одной английской мили, как неожиданно вокруг нас раздались дикие вопли. Из ближних кустов выскочили несколько сотен курдских воинов и бросились на нас. Линдсей вскинул ружье.

— Ради бога, сэр, не стреляйте! — крикнул я ему и ударом руки опустил ружье вниз.

— Почему? — спросил он. — Вы боитесь, мистер?

У меня не осталось времени для ответа. Курды были уже совсем рядом. Один из молодых людей наступил на мою ногу в стремени, вскочил на моего вороного и замахнулся кинжалом для удара.

Я вырвал у него оружие и швырнул его на землю. Затем схватил за плечо другого.

— Ты мой защитник! — крикнул я ему.

Он затряс головою.

— Ты вооружен, — сказал он.

— Я доверяю тебе все оружие. Вот, возьми его.

Он взял мое оружие и только тогда положил руку мне на плечо.

— Он мой на целый день! — заявил курд громко.

— Другие тоже, — добавил я.

— Они не просили защиты, — ответил курд.

— Я делаю это за них. Они не говорят на вашем языке.

— Пусть они тоже сложат свое оружие, тогда я буду их защитником.

Мы быстро сложили оружие, хотя никто из моих спутников не был доволен таким решением. За исключением одного курда, угрожавшего мне кинжалом, остальные, казалось, теперь не столько жаждали наших жизней, сколько желали обрести над нами власть. Этот же, с кинжалом, сверлил меня таким свирепым взглядом, каким может обладать только кровный мститель; вскоре мое предположение подтвердилось. Как только мы двинулись, он увидел еще одну жертву для мести: вытащил кинжал и бросился на моего пса. Но тот действовал быстрее его. Доян отпрянул, чтобы избежать удара, потом схватил врага за запястье прямо над ручкой кинжала. Курд завопил и выронил нож. В мгновение ока пес опрокинул его на землю и схватил теперь уже за горло. На мужественное животное тут же нацелилось несколько ружей.

— Уберите ружья, ради бога, иначе пес его убьет! — крикнул я.

Пуля, которая вряд ли сразила бы пса, мгновенно стала бы причиной смерти курда. Воины это поняли, к тому же они не были уверены в меткости своих выстрелов и потому опустили ружья.

— Отзови собаку! — приказал мне один.

— Именно эта бестия убила моего соседа! — крикнул другой; то был староста, появившийся из-за куста. С его стороны было мудрой предосторожностью держаться от нас на должном расстоянии.

— Староста, ты прав, — отвечал я, — собака сейчас перекусит этому человеку шею, если я ей прикажу.

— Отзови собаку, — повторил курд.

— Скажи мне сначала, не этот ли человек — мститель?

— Да, это он.

— Тогда я вам покажу, что я его не боюсь. Доян, назад!

Пес отпустил курда. Тот встал. Боль его была так велика, что он едва сдерживался от крика, но еще больше была его ярость. Он вплотную подступил ко мне и угрожающе затряс раненой рукой.

— Твой пес отнял всю силу моей руки, — в ярости завопил он, — но не думай, что я передам право мести другому!

— Ты говоришь как лягушка, кваканья которой никто не боится! — ответил я. — Дай мне твою руку, я ее осмотрю и перевяжу!

— Ты врач? Мне не нужна твоя помощь, даже если мне придется умереть. Но я тебе обещаю — умереть тебе придется именно от этой руки!

— Я вижу, что у тебя начинается горячка от укуса собаки, иначе ты бы постарался спасти свою руку.

— Мне поможет акушерка из Гумри. Она знает больше, чем ты, — отвечал он презрительно. — Ты и этот тази — оба псы и должны умереть как псы.

Он укутал раненую руку в полы своей одежды и поднял с земли кинжал. Нас взяли в окружение, и мы двинулись дальше. Ни у кого из курдов не было при себе коня; все они оставили их в Гумри. Я был немало озабочен нашей судьбой, но настоящего страха не испытывал.

Молча шагали рядом с нами курды, думавшие, очевидно, только о том, чтоб не дать нам снова уйти. Малыш Халеф и оба араба тоже не произносили ни слова, только англичанин никак не мог сдержать своего гнева.

— Хорошенькую кашу, сэр, вы заварили! — сказал он. — А ведь могли бы всех этих парней укокошить.

— Мы просто не смогли бы этого сделать, сэр. Они слишком быстро накинулись на нас.

— Yes! А теперь мы в их лапах. Сдано оружие! Неприятнейшая история! Ужасно! Чтобы я снова с вами пошел в Курдистан!.. Как звучит по-курдски осел, мистер?

— Кер, а ослик, маленький ослик, — дашик.

— Well! Тогда мы четверо поступили как дашики, а вы — как очень старый и очень большой кер. Понятно?

— Премного обязан, мистер Линдсей! Примите мою искреннюю благодарность за признание моих заслуг! А вы не хотите подумать над тем, что такое безумие, когда пять человек воображают, будто в состоянии справиться с двумястами, уже подступившими прямо к горлу?

— У нас лучшее оружие!

— Разве возможно было применить его на таком расстоянии? Даже если бы мы их удержали, пролилось бы много крови; наверняка не обошлось бы и без нашей. И потом — кровная месть! О чем вы только думаете!

Тут мы заметили всадника, который приближался к нам галопом. Когда он подъехал поближе и можно было разглядеть черты его лица, я узнал в нем Дохуба, курда, родственники которого были пленниками в Амадии. Все остановились при его появлении. Он протиснулся через толпу и протянул мне руку.

— Господин, ты пришел?.. Ты в плену?!

— Как видишь?

— О, извини! Меня не было в Гумри, я только что вернулся и узнал, что ловят пятерых чужеземцев. Я тотчас же подумал о тебе и спешно прибыл, чтобы удостовериться в правильности своих мыслей. Господин, я твой слуга! Прикажи, чего ты желаешь!

— Благодарю тебя! Но мне не нужна твоя помощь, потому что этот человек уже является нашим защитником.

— На какое время?

— На один день.

— Эмир, позволь мне быть твоим защитником на все дни, навсегда, пока я жив.

— Он разве позволит тебе?

— Да. Ты наш друг, друг всех, ведь ты друг бея. Он ждал тебя и радуется, что скоро может поприветствовать тебя и твоих спутников.

— Я не смогу к нему прийти.

— Почему?

— Разве может эмир показываться без оружия!

— Я уже увидел, что оружие у вас отняли.

Он повернулся к нашему эскорту со словами:

— Отдайте им оружие!

Этому воспротивился раненый курд:

— Они пленники и не могут иметь при себе оружия!

— Они свободны, ибо они гости бея! — гласил ответ.

— Бей сам приказал нам схватить их и разоружить.

— Он не знал, что это те люди, которых он ожидал.

— Они убили моего отца, и еще — посмотри на мою руку: их пес мне ее прокусил.

— Вот и разберись с ними по поводу этого, как только они не будут гостями нашего бея. Давай, господин, бери свое оружие и позволь мне тебя проводить!

Мы снова получили обратно то, что у нас отобрали; потом мы расстались с остальными курдами и быстро поскакали вверх к Гумри.

— Ну, сэр? — спросил я Линдсея. — Что вы теперь думаете о кере и дашике?

— Ничего не понял из вашей речи.

— Но оружие уже у вас!

— Well! И что дальше?

— Мы будем гостями в Гумри!

— Хочу дать вам, мистер, сатисфакцию, ослом был я!

— Спасибо, сэр! Поздравляю с этим благородным самопризнанием!

Теперь все опасения исчезли, и с легким сердцем я въехал в ворота форта. Тем не менее я не мог удержаться от содрогания при виде этой резиденции жестокого Абдуссами-бея, который в союзе с Бедерхан-беем и Нурла-беем тысячами убивал христианских жителей Тиджари. Форт выглядел воинственно. Узкие переулки были запружены вооруженными курдами, так что у меня сложилось впечатление, как будто большинство из них не принадлежат к жителям Гумри. В этом отношении маленькая крепость Бервари выглядела куда привлекательнее, чем мрачная, безжизненная Амадия.

Вот прошел навстречу, держа в руке длинную тростниковую пику, курд из Сердешта. Он производил впечатление бедняка по сравнению с балани и шади, которых я здесь не ожидал встретить. Курд-алеган с гор Ботине беседовал с курдом-омериганом, пришедшим из окрестностей Диярба-кыра. Потом нам встретились два человека из племени амади-манан, между которыми шагал курд-дильма из Ази. Здесь было много воинов из племен булану, хадир-сор, хазананлу, дельмамикан, карачиур и картуши-баши. Можно было даже видеть людей из Кадикана, Самсата, Курдука и Кендале.

— Зачем сюда пришли чужие? — спросил я Дохуба.

— Это большей частью мстители по крови, которые прибывают сюда, чтобы рассчитаться друг с другом, и посланники из многих местностей, где опасаются восстания христиан.

— Неужели вы здесь опасаетесь восстания?

— Да, эмир. Христиане в горах Тиджари воют, как собаки, привязанные на цепь. Они хотят быть свободными, но их лай им ни грамма не помогает. До нас дошли слухи, что они хотят напасть на долину Бервари; да, они даже убили несколько человек из нашего племени, но за их кровь им скоро, воздастся. Я был сегодня в Миа, где должна была проводиться охота на медведей, и нашел нижнюю деревню пустой.

— Что, есть две деревни Миа?

— Да. Эти деревни принадлежат нашему бею. Верхнюю населяют настоящие мусульмане, а нижнюю — несториане, которые вот взяли и внезапно исчезли.

— Почему?

— Этого никто не знает. Ну вот, господин, приехали, здесь живет бей. Слезайте со своими с коней, и разреши мне сообщить бею о вашем приезде.

Мы остановились перед длинным невзрачным зданием. По длине его можно было судить, что здесь живет бей. По зову Дохуба пришли несколько курдов, чтобы отвести наших коней на конюшню. Сам он вернулся немного спустя и повел нас к бею. Мы нашли его в большой приемной. Бей прошел нам навстречу до самой двери. В доме были несколько дюжин курдов, вставших с пола при нашем появлении. Бею было около тридцати, он был высок и широк в плечах; благородное лицо чисто кавказского типа обрамляла густая черная борода. Тюрбан бея имел по меньшей мере два локтя в диаметре, на его шее на серебряной цепочке висели разные талисманы и амулеты; куртка и штаны были богато вышиты. На поясе рядом с кинжалом и двумя пистолетами, украшенными серебром, блестела превосходная дамасская сабля без ножен. Бей не производил впечатления полудикого предводителя разбойников и конокрадов; несмотря на мужественность, черты его лица были мягки и кротки, его голос звучал по-дружески приятно, когда он нас приветствовал:

— Добро пожаловать ко мне, эмир! Ты мой брат! Твои спутники — мои друзья!

Он подал нам всем по очереди руку. По его знаку курды собрали почти все подушки в помещении, снесли их в одну кучу, чтобы соорудить для нас удобное место для сидения. Мы уселись, другие остались стоять.

— Я слышал, что могу говорить с тобой по-курдски?

— Я владею этим языком не в совершенстве, а мои друзья вовсе его не понимают.

— Тогда позволь мне говорить с тобой по-турецки или по-арабски!

— Пользуйся тем языком, который понимают твои люди, — сказал я ему вежливо.

— О эмир, вы мои гости. Давай говорить на том языке, который понимают твои друзья! На каком языке им лучше говорить?

— На арабском. Но, бей, вели своим людям присесть! Они не турки и не персы, а свободные курды, которые встают только для приветствия.

— Господин, я вижу, ты знаешь традиции курдов и уважаешь их; будь по-твоему, я разрешу им сесть!

Он дал им знак, и их взгляды, направленные в мою сторону, сказали мне лучше слов, что они оценили мою вежливость. Здесь мы имели дело с интеллигентным предводителем курдов, который наряду с диалектами своего родного языка понимал также по-арабски и по-турецки, что поистине редко. Можно было предположить, что бей понимал и по-персидски, и в ходе моего столь короткого пребывания я убедился в своей правоте.

Принесли трубки, потом подали рисовую водку с приятным вкусом. Курды с большим усердием употребляли ее.

— Что ты думаешь о курдах-бервари? — спросил бей.

Этот вопрос был задан без всякой задней мысли и служил лишь вступлением к беседе.

— Если они все такие, как ты, то я могу сказать о них лишь хорошее.

— Я понимаю, что ты хочешь мне сказать. До сих пор тебе приходилось испытывать от них лишь плохое, — заметил он.

— О нет! Разве мне не принесли истинную радость Дохуб и оба его родственника?

— Ты заслужил их дружбу и, видимо, мою тоже. Мы же отплатили тебе черной неблагодарностью. Простишь ли ты меня? Я ведь не знал, что это ты!

— Прости и ты мне! Один из твоих людей лишился жизни, но мы не виновны в этом.

— Расскажи мне, как это произошло.

Я дал ему подробный отчет и спросил его: есть ли здесь основание для кровной мести?

— По обычаю этой страны он все-таки должен отомстить за смерть своего отца, если не хочет заслужить презрение всех окружающих.

— Ему это вряд ли удастся!

— Пока ты у меня в доме и в моей стране, ты в безопасности. Но он будет следовать за тобою, даже если ты пойдешь на край света.

— Я не боюсь его.

— Ты должен быть достаточно силен, чтобы противостоять ему и победить его в открытом поединке, но тогда появятся новые мстители. А сможешь ли ты защититься от пули из окна или укрытия? Не лучше ли тебе расплатиться?

— Нет, — отвечал я с нажимом.

— Аллах дал тебе большое мужество презирать мстителя. Я позабочусь о том, чтобы это не привело тебя к гибели… Ты был у отца моей жены в Спандаре?

— Я был его гостем и стал его другом.

— Я знаю об этом. Не стал бы ты ему другом, он не доверил бы тебе подарок для нас. Ты нравишься Аллаху, он везде находит тебе друзей.

— Аллах посылает своим людям и плохое и хорошее, он их радует, а временами опечаливает, для того чтобы проверить их мужество. В Амадии я нашел и врагов.

— Кто был твоим врагом? Мутеселлим?

— Он мне ни друг и ни враг, он боится меня. Но к нему приезжал человек, который меня ненавидит, он виновен в том, что меня даже хотели посадить в тюрьму.

— Кто это?

— Мосульский макредж.

— Макредж? — переспросил бей. — Он враг курдов, он враг всех людей. Что нужно было ему в Амадии?

— Он бежал в Персию, поскольку сам Анатоли кади аскери пришел, чтобы сместить с поста его и мосульского мутасаррыфа.

Эта весть была большим сюрпризом для бея. Он тотчас же сообщил это своим, воспринявшим ее с таким же удивлением. Мне пришлось все подробно рассказать.

— Тогда, пожалуй, сместят и мутеселлима? — поинтересовался бей.

— Этого я не знаю. Он был тюремщиком мутасаррыфа, который каждого, кто должен исчезнуть из Мосула, посылал в Амадию.

— Может, он все-таки посылал лишь преступников?

— Нет! Ты слышал об Амаде эль-Гандуре, сыне шейха хаддединов?

— Его тоже взяли в плен и послали в Амадию?

— Да. Он даже ничего не подозревал об их коварстве.

— Был бы я хаддедином, я бы пошел в Амадию, чтобы освободить сына моего шейха.

— Бей, это трудное дело!

— И тем не менее я бы это сделал. Хитрость часто лучшее оружие, чем насилие.

— Тогда знай, что нашелся хаддедин, который поехал в Амадию.

— Один-единственный?

— Да.

— Ему это не удастся, — сказал бей. — Для такого дела нужно много людей.

— И все-таки ему это удалось, — возразил я.

— Что ты говоришь! Он действительно освободил сына шейха? Хитростью или силой?

— Хитростью.

— Значит, он не только смелый и решительный, но и умный человек. Это был обычный воин?

— Нет. Это был сам шейх.

— Господин, ты говоришь чудесные вещи! Но я верю в это, потому что мне сказал это ты. Будет ли им сопутствовать безопасность по пути на родные пастбища?

— Знают лишь Аллах и ты.

— Я? Что ты имеешь в виду?

— Да, ты. Я слышал, что они повернули не на запад, а в страну Бервари, чтобы достичь Заба и спуститься по нему.

— Эмир, это великое приключение! Я обрадуюсь обоим героям, если они придут ко мне. Когда они убежали?

— Позавчера ночью.

— Почему ты знаешь это так точно? Ты их видел?

— Обоих. И ты их видишь, они сидят рядом с тобой. Вот этот человек — Мохаммед Эмин, шейх хаддединов, а этот — Амад эль-Гандур, его сын.

Глава курдов вскочил на ноги и спросил:

— А кто этот?

— Мой слуга.

— А этот?

— Мой друг; человек с Запада. Мы все объединились и помогли вызволить пленника из Амадии, — сказал я без тени хвастовства.

Конец моей фразы потонул во взрыве курдских восклицаний, турецких возгласов и арабских приветствий. Разговор пошел о хаддединах, обо всем, что только было связано с ними, в том числе и о битве в Ступенчатой долине. Мне приходилось при этом играть роль переводчика; охотно признаюсь, что попотеть пришлось изрядно. Я крайне плохо знал по-курдски; по-арабски же и по-турецки здесь говорили на диалектах, и я должен был скорее догадываться о значении слов и связок между ними. Это дало повод к многочисленным искажениям и путаницам, чему мы, несмотря на наше внешнее приличие, живо смеялись. В конце этого столь неожиданно состоявшегося разговора бей заверил нас, что он все сделает, чтобы облегчить дальнейшее наше продвижение. Он обещал нам необходимое для сооружения нескольких плотов количество кожи, нескольких опытных проводников, которые хорошо знают русла Хабура и верховьев Большого Заба, а также рекомендации ширван-курдам и зибар-курдам, через земли которых мы будем проезжать. О поездке через Тура-Гара он ничего не хотел и слышать, поскольку его защита принесет нам в этой местности больше вреда, чем пользы.

Глава 6

ОХОТА НА ЛЮДЕЙ

Наутро бей разбудил нас:

— Эмир, поднимайтесь, если вы хотите поехать с нами в Миа! Мы скоро выступаем.

Поскольку мы по тамошнему обычаю спали не раздеваясь, то почти моментально вскочили с постелей. Нам подали кофе и холодные куски жаркого, после чего мы сели на лошадей и отправились в путь. Дорога на Миа проходила через несколько курдских деревень, утопающих в зелени садов. Чтобы попасть в деревню, нужно было переехать горный перевал. Поднявшись наверх, мы увидели несколько курдов. Бей спросил их, почему они не остались в Миа.

— Господин, со вчерашнего дня произошло многое, о чем нам нужно тебе сообщить, — отвечал один из них. — О том, что несториане покинули нижнюю деревню, тебе, должно быть, уже рассказал Дохуб. Сегодня ночью один из несториан побывал в верхней деревне и настоятельно посоветовал человеку, которому он многим обязан, быстро уходить из Миа, если только он хочет спасти свою жизнь.

— И вы испугались? — спросил бей.

— Нет, мы достаточно сильны и смелы, чтобы вступить в бой с этими гяурами. Но утром мы узнали, что христиане уже убили всех мусульман в деревнях Завите, Миниджаниш, Мурги и Лизане. И что уже здесь, поблизости от деревни Серару, сгорело несколько домов. Мы поскакали тебе навстречу, чтобы ты узнал эту новость как можно скорей.

— Поехали! Посмотрим, чему из этого следует верить!

Спустившись довольно резво с возвышенности вниз, мы скоро добрались до места, где дорога разделяется на две, ведущие к нижней и верхней деревням. Мы поехали в первом направлении, потому что там у бея был дом. В деревне его ждала целая воинская часть курдов, вооруженных длинными пиками и копьями для метания.

Когда мы спешились, смотритель дома принес нам пищу и питье. Мы приступили к трапезе, а бей в это время интересовался у стоящих перед домом курдов беспорядками у несториан. Результат, казалось, его удовлетворил, ибо когда он вошел в дом, то улыбался как человек, которого напрасно беспокоили по пустякам.

— Есть опасность? — поинтересовался я.

— Нет. Эти несториане покинули деревню, чтобы не платить больше штрафов, а в Серару сгорел лишь какой-то старый дом. Теперь эти трусы говорят о восстании и кровопролитии, в то время как гяуры будут просто рады, если их оставят в покое. Пошли, я уже отдал приказ ехать дальше. Мы скачем в Серару, и там у нас будет еще одна возможность убедиться в том, что эти люди из Миа слишком пугливые.

— Мы разделимся?

— Зачем? — спросил он, удивленный моим вопросом.

— Ведь ты же говорил о двух медвежьих семействах!

— Мы останемся вместе и сначала примемся за первое семейство, а потом уже за второе.

— Это далеко отсюда?

— Мои люди шли по их следам. Они сказали мне, что это примерно полчаса верхом. Ты действительно хочешь охотиться с нами на медведей?

Я кивнул.

— Тогда я дам тебе несколько копий.

— Зачем?

— Ты что, не знаешь, что никакая пуля не возьмет медведя? Он умрет лишь тогда, когда в него попадет много копий.

Это не оставило у меня хорошего впечатления о курдах и их оружии. Одно из двух: или курды трусливы, или оружие у них плохое.

— Можешь оставить у себя свои копья; пули вполне достаточно, чтобы убить медведя.

— Делай все, что угодно, — высокомерно сказал он, — но оставайся около меня, чтобы я мог тебя защитить.

— Храни тебя Аллах за то, что ты заботишься обо мне!

Мы поскакали из деревни. Все всадники, ехавшие рядом с нами, выглядели так, как будто собирались охотиться на газелей, во всяком случае, так мне показалось. Сначала мы спустились в долину, затем через овраг и лес опять поднялись в горы, пока наконец не остановились в буковом лесу с густым подлеском.

— Где берлога зверей? — спросил я бея.

Он неопределенно указал куда-то перед собой.

— Что, там нашли их следы?

— Да, по ту сторону.

— Вот как! Ты обложил берлогу?

— Да, зверей погонят к нам. Оставайся все время по правую мою руку, а этот эмир с Запада, который тоже не хочет пользоваться копьями, пусть будет по мою левую руку, чтобы я мог вас защитить.

— Медведи сейчас все там? — спросил я опять.

— А где же им еще быть? Они выходят охотиться лишь ночью.

После этих слов бей отдал совершенно замечательное распоряжение: мы все оставались на конях и образовали полукруг; каждый отстоял от другого на расстояние примерно сорока шагов.

— Нам можно стрелять, когда появится медведь? — спросил я нетерпеливо.

— Можете это делать, но так вы все равно не убьете медведя. Если он на вас нападет, сразу скачите прочь!

— А ты что сделаешь?

— Охота на медведей у нас происходит так: когда появится медведь, первый охотник бросает свое копье ему в живот и скачет прочь так быстро, как только может скакать лошадь. Медведь бросается за ним вслед, и тут второй охотник нападает на зверя, также метает в него копье и скачет прочь. Медведь разворачивается, и первый охотник тоже; тут к охоте подключаются еще несколько охотников. Кто бросил свое копье, поворачивается и спасается бегством, а медведь сдерживается остальными. В него бросят так много копий, пока он не истечет кровью.

Я перевел это англичанину.

— Трусливая охота, — ругался он. — Жалко шкуру! Давайте заключим торговую сделку, сэр!

— Какую?

— Хочу купить у вас медведя.

— Когда мне удастся его уложить?

— Зачем? Когда он еще жив.

— Это любопытно.

— Ради бога! Сколько вам дать денег?

— Я же не могу продать медведя, пока его у меня нет.

— Его у вас и не будет! Когда он уже действительно появится, у меня не будет времени: вы его убьете. А я сам хочу его застрелить, и поэтому я желаю купить его у вас заранее, живым.

— Сколько вы даете?

— Пятьдесят фунтов, сэр. Достаточно?

— Больше чем достаточно. Я, правда, хотел лишь посмотреть, сколько вы предложите. Я его не продам. — Его лицо посуровело.

— Почему нет, сэр? Разве я не ваш друг?

— Я дарю его вам. Постарайтесь с ним справиться! — Он широко растянул рот в улыбке от удовольствия.

— Тем не менее вы получите пятьдесят фунтов, мистер.

— Я их не возьму!

— Тогда мы рассчитаемся другим образом! Yes!

— Я гораздо больше должен вам. Но тем не менее я поставлю условие. Я бы с удовольствием посмотрел, каким способом курды убивают медведя, и поэтому не хочу, чтобы вы сразу же стреляли. Пусть сперва он получит несколько копий! А?

— Рад оказать вам эту услугу, — быстро согласился Линдсей.

— Но берегитесь! Стреляйте ему в глаз или в сердце, как только он поднимется. Хоть здешние медведи и не такие страшные, все же можно и тут накликать опасность.

— Ха! А вы мне окажете одну услугу?

— Охотно, если я смогу.

— Уступите мне на некоторое время ваше ружье. Оно значительно лучше, чем мое. Вы согласны?

— Если вы мне обещаете, что ружье не попадет медведю в лапы.

— Я сохраню его в моих собственных лапах!

— Тогда давайте!

Мы поменялись ружьями. Англичанин был хороший стрелок, но я с любопытством ждал, как он будет вести себя по отношению к медведю. Кучка курдов рассыпалась. Половина ускакала вместе с собаками, чтобы загонять зверя, а другие вместе с нами остались в полукруге. Халеф и оба араба взяли копья и присоединились к нам; мне пришлось вместе с англичанином остаться с беем. Моего пса я не отдал загонщикам; он стоял рядом со мною.

— Ваши псы не набросятся на медведя, а будут только его гнать? — спросил я бея.

— Они не смогут на него накинуться, поскольку он бежит от них.

— Значит, он труслив!

— Ты с ним еще познакомишься…

Прошло достаточно много времени, пока загонщики не начали облаву. Раздались громкий лай собак и крики курдов. Лай собак приближался быстро, крики — немного медленнее. Спустя несколько минут послышался громкий вой, по которому мы поняли, что одна из собак ранена. Затрещали выстрелы, и собачья свора начала лаять с удвоенной силой.

— Будь осторожен, эмир, — предупредил бей, — сейчас появится медведь.

Его предположение оказалось верным. В ближнем подлеске затрещало, и прямо перед нами возник темно-бурый медведь. Он не был чересчур велик; хороший выстрел — и он был бы убит. Увидев нас, зверь остановился, прикидывая, что ему следует делать в таких неблагоприятных условиях. Негромкое ворчание выдало его раздражение. Бей не оставил ему времени на размышление. Там, где мы стояли, деревья росли реже, так что можно было достаточно свободно передвигаться на лошади. Он подскакал к медведю, размахнулся одним из своих копий и резко бросил его — копье застряло в шкуре. Затем он рывком повернул свою дрожащую от страха лошадь кругом.

— Беги, эмир! — крикнул он мне, промчавшись мимо меня и англичанина.

Медведь громко заревел. Он старался отделаться от копья, и так как это у него не получалось, то побежал за беем. За ними сразу же кинулись двое и уже издалека бросили в медведя копья, из которых лишь одно попало в цель, да и то лишь слегка задев медведя; он тотчас же повернулся навстречу им. Бей заметил это, вернулся, снова подскакал к нему и кинул второе копье, которое вонзилось в зверя еще глубже, чем первое. Медведь в ярости поднялся на задние лапы и попробовал обломать копья, в то время как два других всадника снова наступали на него.

— Мне сейчас? — крикнул Линдсей.

— Да, положите этому мучению конец!

— Тогда держите мою лошадь.

Мы уклонились от медведя и разъехались в стороны, потом он снова подскакал ко мне, спешился и передал мне лошадь. Он повернулся, начал целиться, как вдруг с другой стороны с шумом раздвинулись ветки и прямо рядом с ним появился второй зверь. То была медведица, которая медленно продвигалась между кустами, защищая своего медвежонка. Она была больше, чем самец, и ее гневное ворчание можно было назвать ревом. Дело приняло опасный оборот: там медведь, здесь медведица, и мы между ними.

Но мой мистер Линдсей не потерял самообладания.

— Медведица, сэр? — спросил он меня.

— Конечно!

— Well! Постараюсь быть галантным. Ladies first![44]

Он весело кивнул, сдвинул тюрбан на затылок и пошел с поднятым ружьем на медведицу. Она увидела врага, поставила медвежонка между задними лапами и поднялась, чтобы встретить приближающегося противника передними. Мистер Линдсей подошел к ней на три шага, держа ствол оружия прямо перед ее головой с таким спокойствием, как будто стрелял в картину, и нажал на курок.

— Назад! — крикнул я ему.

Мое предупреждение оказалось излишним, потому что он и так уже прыгнул в сторону, держа ружье в полной готовности для второго выстрела. Но его не потребовалось. Медведица вскинула лапы в воздух, медленно повернулась и повалилась наземь.

— Она мертва? — спросил Линдсей.

— Думаю, что да, но лучше подождите еще немного, не касайтесь ее.

— Well! А где другой?

— Там.

— Оставайтесь здесь. Выпущу в него вторую пулю.

— Отдайте ружье. Я снова заряжу его.

— Это слишком долго.

Он подошел к тому месту, где еще мучился израненный своими преследователями медведь. Бей только-только хотел бросить в зверя новое копье, как увидел англичанина и испуганно остановился. Он решил, что англичанину сейчас придет конец. Линдсей, однако, был совершенно спокоен, даже когда увидел, что зверь устремился к нему. Он подпустил его поближе, подождал, пока тот поднимется на задние лапы для смертельного объятия, и спустил курок. Второй выстрел был таким же успешным, как и первый: зверь был убит.

Тут же началось громкое ликование, которое прерывалось лишь воем собак; их с трудом сдерживали. Англичанин хладнокровно вернулся к своей лошади и передал мне ружье.

— Теперь вы можете снова заряжать, сэр! Yes!

— Вот, возьмите свою лошадь!

— Как я все это сделал?

— Очень хорошо!

— Well! Радует меня! В Курдистане хорошо, очень хорошо!

Курды не могли опомниться от удивления — для них было неслыханно, что пеший человек только с одним ружьем мог справиться с двумя медведями. И правда, мистер Линдсей вел себя более чем образцово. Еще большей загадкой было то, что все медвежье семейство держалось вместе, хотя медвежонок был уже довольно взрослым. Курды здорово потрудились, прежде чем сумели его поймать, скрутить и связать, потому что бей пожелал видеть его в Гумри живым. После этого мы обследовали берлогу зверей. Она находилась в густых зарослях, и оставленные там следы показывали, что вся семья состояла именно из двух взрослых медведей и медвежонка. Один из псов был мертв, и два были ранены. В итоге мы, стало быть, могли быть довольны этой охотой.

— Господин! — сказал мне бей. — Этот эмир с Запада очень храбрый человек!

— Несомненно.

— Я совершенно убежден теперь, что вчера вечером бервари смогли скрутить вас только потому, что застали вас врасплох.

— Они бы нас и тогда не скрутили бы; но я приказал моим спутникам не сопротивляться. Я твой друг и не хотел убивать твоих людей.

— Как это возможно, что он попал медведям в глаз?

— Я знал охотника, который любую свою добычу или врага убивал только выстрелом в глаз. Он был хорошим стрелком, и у него было очень хорошее ружье, которое никогда не отказывало.

— Ты тоже так стреляешь?

— Нет. Мне приходилось очень много стрелять, но я целился в глаз только в крайних случаях. Где будет вторая охота?

— На востоке, ближе к Серару. Мы снимаемся.

Несколько мужчин осталось возле убитых зверей. Мы же поскакали дальше. Покинув лес, мы съехали в овраг, в котором тек ручей; по его берегу мы и последовали дальше. Бей скакал с двумя хаддединами и провожатыми впереди; Халеф находился среди курдов, с которыми пытался общаться жестами, а я вместе с англичанином скакал за ними. Мы были так заняты разговором, что не заметили, как далеко отстали от всех, мы даже их потеряли из виду. Тут прямо перед нами раздался выстрел.

— Что это было? — спросил англичанин. — Это уже охота на медведей, сэр?

— Наверно, нет.

— Кто же тогда стреляет?

— Увидим. Поехали!

Тут прогремел целый залп, так, как будто одиночный выстрел послужил для этого сигналом. Мы пустили лошадей в галоп. Мой вороной летел по грязи как стрела, но тут он зацепился копытом за корень; я заметил этот корень заранее и хотел рывком вздернуть коня, но не успел. Он перекувырнулся, и меня выбросило из седла. Такое случалось во второй раз; теперь же я упал не так удачно, как вчера. Я, должно быть, обо что-то ударился головой, потому как потерял сознание.

Когда я очнулся, то почувствовал, как невыносимо сильно болит все тело. Открыв глаза, я увидел, что подвешен между двумя лошадьми — к седлам были прикреплены палки, и меня крепко привязали к ним.

Позади скакали около тридцати воинственных фигур, из которых многие, как мне показалось, были ранены. Среди них находился, также связанный, мистер Линдсей. Предводитель этого воинства скакал на моем жеребце, и у него было мое оружие. Мне оставили лишь рубашку и штаны, в то время как Линдсею помимо этого еще и его красивый тюрбан. Мы были в плену и бессовестно, подчистую ограблены.

Тут один из всадников повернул голову и увидел, что я открыл глаза.

— Стой! — закричал он. — Он жив!

Сразу же все остановились и окружили меня. Предводитель подъехал на моем жеребце ко мне и спросил:

— Ты можешь говорить?

Молчание ничего бы не дало. Поэтому я ответил:

— Да.

— Ты бей из Гумри? — начал он допрос.

— Нет.

— Не лги.

— Я говорю правду.

— Ты — бей!

— Нет, я не бей.

— А кто же ты есть?

— Чужеземец.

— Откуда?

— С Запада.

Он издевательски засмеялся.

— Вы слышите? Он чужеземец с Запада, едет вместе с людьми из Гумри на медвежью охоту и говорит на языке этой страны!

— Я был гостем бея, и то, что я не очень хорошо говорю на вашем языке, вы должны слышать. Вы нестора?

— Так называют нас мусульмане.

— Я тоже христианин!

— Ты? — Он снова засмеялся. — Ты — хаджи, у тебя на шее висел Коран, ты носишь одежду мусульманина, ты хочешь нас обмануть.

— Я говорю правду!

— Скажи нам, является ли Сидна Мариам матерью Господней?

— Да!

— Скажи нам, можно ли священнику жениться?

— Он не должен жениться.

— Скажи мне, сколько существует таинств?

— Больше трех.

Несмотря на опасность, в которой я находился, мне не пришло в голову отрицать мою веру. Результат этого я сразу же услышал.

— Так знай, что Сидна Мариам родила человека, что священник может жениться и что существует три таинства: причастие, крещение, посвящение в сан. Ты мусульманин, а если ты на самом деле христианин, то, значит, ты ложный христианин и принадлежишь к тем людям, которые шлют своих священников, чтобы натравливать против нас курдов, турок и персов. Лучше бы уж ты просто был приверженцем лжепророка! Твои люди ранили нескольких наших человек, ты заплатишь за это своей кровью.

— Вы утверждаете, что вы христиане, и жаждете крови! Что мы оба вам сделали? Мы ведь даже не знаем — вы напали на бея или он напал на вас?

— Мы его поджидали здесь, потому что знали, что он приедет в этот овраг поохотиться. Но он ускользнул от нас со всеми своими людьми.

— Куда же вы нас везете?

— Это ты узнаешь, когда мы доберемся.

— Развяжите меня, по крайней мере, и посадите на коня.

— Нам тоже кажется, что это будет лучше. Но мы тебя должны привязать, чтобы ты не убежал.

— Сделайте хоть так!

— Кто твой спутник? Он ранил двух наших людей и застрелил лошадь, к тому же говорит на языке, который мы не понимаем.

— Он англичанин.

— Англичанин? На нем же было курдское одеяние.

— Только потому, что оно в вашей стране самое удобное.

— Он миссионер?

— Нет.

— Что ему здесь нужно?

— Мы путешествуем по Курдистану, чтобы увидеть, какие здесь люди, звери и растения, города и деревни.

— Это очень плохо для вас — потому что тогда вы шпионы. Что вам нужно в этой стране? Мы же не приезжаем в вашу страну, чтобы бродить по вашим городам и селам, выведывая секреты. Посадите его на лошадь и привяжите к тому человеку, который якобы англичанин.

Его люди взяли с собой столько разных веревок и ремней, рассчитывая, видно, на более обильную добычу. Нас с Линдсеем связали так, что бегство хоть одного из нас было невозможно. Англичанин смотрел непередаваемым взглядом на все эти действия. Затем он повернулся ко мне лицом, на котором боролись все горькие чувства этого мира.

— Ну, сэр… — сказал я.

Он кивнул мне пару раз и сказал:

— Yes!

— Мы в плену, — начал я.

— Yes!

— И полураздетые.

— Yes!

— Как это произошло?

— Yes!

— Идите вы к дьяволу со своим «yes»! Я спросил, как это произошло, что они смогли нас поймать?

— Как будет «шельма» или «мошенник» по-курдски?

— «Шельма» — «хайлебаз», а «мошенник» — «херамбаз».

— Так спроси этих хайлебазов и херамбазов, как им удалось схватить нас.

Предводитель услышал курдские выражения. Он повернулся и спросил:

— Что вы говорите?

— Мой спутник рассказывает, как мы попали в ваши руки, — отвечал я.

— Тогда говорите по-курдски, чтобы мы могли вас понимать.

— Он же не понимает по-курдски!

— Тогда не говорите о вещах, о которых мы вам не позволяем говорить!

Он снова повернулся, видимо убежденный, что отдал удачный приказ. Я был, однако, рад, что нам вообще не запретили говорить; если бы он был курдом, то наверняка бы это сделал. И что касается наших пут — курдские были бы прочнее. Наши ноги они связали так, что веревка свисала под брюхо лошади, а мои левые рука и нога были связаны с правой рукой и ногой англичанина. Кроме этого, связали наших лошадей. Ладони нам оставили свободными, чтобы мы могли вести лошадей. В этих вопросах нашим теперешним хозяевам не помешало бы поучиться у американских индейцев.

— Ну, рассказывайте же, сэр, — попросил я англичанина.

— Well! Вы делаете кувырок, прямо как вчера. У вас вообще в этом отношении что-то начало получаться! Я скакал за вами. Понимаете?

— Понимаю, и очень хорошо. Продолжайте.

— Моя лошадь споткнулась о вашего вороного, который принадлежит теперь этому джентльмену. И я… yes!

— Ага! Вы тоже сделали кувырок?

— Well! Правда, мой кувырок получился лучше вашего.

— Может быть, у вас в этом отношении больше опыта!

— Сэр, как будет по-курдски «нос»?

— «Некул».

— Превосходно! Тогда не задирайте слишком высоко ваш некул, мистер!

— Спасибо за предупреждение, сэр! С некоторых пор вы стали весьма высокопарно выражаться, — как мне кажется, с того времени, как вы начали заниматься курдским. Не правда ли?

— Совсем не стоит этому удивляться в таких обстоятельствах! Значит, я упал на землю и очень медленно поднялся на ноги: во мне что-то неправильно согнулось. Ружье отскочило далеко в сторону, пояс раскрылся. Все оружие лежало на земле. Тут пришли эти херамбазы и набросились на меня.

— Вы защищались?

— Естественно! Я смог, правда, схватить только нож и один из пистолетов, поэтому им удалось разоружить меня и связать.

— А где в это время был бей со своими людьми?

— Не знаю. Я никого не видел, но слышал выстрелы впереди нас.

— Они, наверное, попали в окружение.

— Вероятно. Когда они меня скрутили, принялись за вас. Я думал, что вы мертвы. Есть примеры того, что даже плохой всадник когда-нибудь сломает себе шею, не так ли, сэр?

— Вполне возможно!

— Вас привязали между двух кобыл; затем мы тронулись в путь, после того как состоялся раздел наших лошадей.

— Вас допрашивали?

— Очень! Я отвечал! И еще как! Yes!

— Нам нужно обратить внимание прежде всего на то, в каком направлении нас везут. Где находится овраг, в котором произошло нападение?

— Овраг прямо за нами.

— Вон там стоит сейчас солнце; значит, мы скачем на восток-юго-восток. Вам нравится в Курдистане так же, как и прежде, когда мы охотились на медведей?

— Гм! Порой это жалкая страна! Кто эти люди?

— Несториане.

— Превосходная христианская секта! Не так ли, сэр?

— Курды обходятся с ними с такой нечеловеческой жестокостью, что можно не удивляться их желанию отомстить им.

— Могли бы с этим подождать до другого времени! Что теперь нам делать, сэр?

— Ничего, по крайней мере сейчас.

— И не пытаться бежать?

— В том состоянии, в котором мы сейчас находимся?

— М-да! Это был красивый костюм! Чудесный! Теперь его нет! В Гумри мы купим другую одежду.

— Это самое меньшее, что необходимо сделать, но без моего коня и моего оружия я не убегу. А что с вашими деньгами?

— Забрали! А ваши?

— Тоже забрали! Хотя там было немного.

— Хорошее дело, сэр! Что теперь они с нами сделают, как вы думаете?

— Нашим жизням опасность не угрожает. Рано или поздно они нас отпустят. Правда, под большим сомнением то, получим ли мы назад наше имущество.

— Вы примиритесь с потерей своего оружия?

— Никогда! Даже если мне придется разыскивать его по отдельности по всему Курдистану.

— Well! Я буду искать с вами.

Мы скакали по широкой долине, которая разделяла две цепи гор, вытянувшиеся с северо-запада на юго-восток; затем мы поехали налево между гор, пока не попали на высокогорную равнину, откуда можно было разглядеть на востоке несколько населенных пунктов и речку с впадающими в нее ручьями. В этой местности должны лежать Мурги и Лизан.

Здесь, наверху, под дубами, мы сделали остановку. Всадники слезли с коней. Нам тоже разрешили спуститься, хотя и привязали вместе к стволу дерева. Несториане вытаскивали из сумок съестное, нам же приходилось ограничиться голодными взглядами. Линдсей откашлялся, раздосадованный, и проворчал:

— Знаете, чего я с радостью ожидал?

— Ну и чего же?

— Медвежьей ветчины и медвежьих лап.

— Не мучайтесь больше этим напрасным желанием! Вы голодны?

— Нет, я по горло сыт злостью! Посмотрите только на этого парня! Он даже не может разобраться с револьверами.

Несториане могли теперь в полном спокойствии рассмотреть то, что они у нас отобрали. Деньги они заботливо перепрятывали. Наше имущество гуляло по рукам, а оружие возбуждало особое внимание новых владельцев. Предводитель держал оба моих револьвера в руках. Он в них ничего не понял, повертел их туда-сюда и обратился наконец ко мне со словами:

— Это оружие?

— Да.

— Чтобы стрелять?

— Да.

— Как это делают?

— Это нужно показывать.

— Покажи это нам!

Этому человеку не приходило в голову подумать о том, что эта маленькая вещичка может стать для него опасной.

— Ты не поймешь, — сказал я.

— Почему?

— Потому что сначала тебе нужно узнать, как обходиться с другим оружием.

— Какое оружие ты имеешь в виду?

— Которое лежит по твою правую руку.

Я имел в виду штуцер «генри». Он, как и револьвер, был снабжен предохранителем, которого предводитель не нашел.

— Но объясни же мне, — сказал он.

— Я ведь тебе уже сказал, что это нужно показывать!

— Вот тебе ружье.

Он протянул его мне, и, как только я почувствовал его в своей руке, мне показалось, что больше уже ничего не надо бояться.

— Дай мне нож, чтобы я смог открыть курок, — обратился я к предводителю.

Он подал мне нож, и я кончиком ножа сдвинул предохранитель, хотя мог бы это сделать легчайшим нажатием пальца, и оставил нож в руке.

— Скажи, во что мне выстрелить? — спросил я.

Он огляделся и сказал:

— Ты хороший стрелок?

— Да!

— Тогда выстрели в чернильный орешек!

— Я тебе собью пять чернильных орешков, при этом заряжу оружие лишь один раз.

— Это невозможно!

— Я не обманываю тебя. Мне заряжать?

— Заряжай!

— Тогда дай мне сумку, которая висела на моем поясе, а теперь — на твоем.

Ружье было заряжено, но я хотел получить все свои патроны.

— Что это за маленькие штучки в этой сумке? — спросил он.

— Это я тебе сейчас разъясню. У кого есть такая штучка, тому, чтобы стрелять, не нужен ни порох, ни пули.

— Я вижу, что ты действительно не курд, ведь у тебя такие вещи, которых никогда в этой стране не водилось. Ты на самом деле христианин?

— Добрый христианин.

— Прочитай «Отче наш».

— Я не очень хорошо говорю по-курдски, поэтому ты меня должен простить, если я немного ошибусь.

Я постарался достойно выйти из весьма щекотливого положения. Несколько раз он поправлял меня, потому что я не знал слов «искушение» и «вечность», но потом удовлетворенно сказал:

— Ты на самом деле не мусульманин, потому что мусульманин никогда бы не прочитал христианской молитвы. Думаю, что ты не воспользуешься ружьем и не обманешь моего доверия, поэтому я отдам тебе сумку.

Спутники предводителя, казалось, посчитали такое его поведение вполне безопасным. Они все принадлежали народу, у которого долгое время властью угнетателей было отнято оружие, и поэтому они плохо понимали его ценность в руках решительного человека. И, конечно же, все с любопытством ожидали доказательства мощи моего оружия.

Я вынул один из патронов и притворился, будто заряжаю. Затем поднял ружье, указав им ветку, в которую собирался стрелять; пять раз нажал на курок — и орешки исчезли с ветки. Удивление этих людей было безгранично.

— Сколько раз ты можешь выстрелить из этого ружья? — поинтересовался у меня предводитель.

— Столько, сколько я захочу.

— А этими маленькими ружьями?

— Тоже много раз. Тебе объяснить?

— Давай!

— Дай-ка мне их!

Я положил штуцер рядом с собою и взял два револьвера, которые он мне покорно вернул. Линдсей наблюдал за каждым моим движением с большим напряжением.

— Я сказал вам, что я христианин с Запада. Я никогда не убиваю человека без причины, но когда на меня нападают, то меня нельзя победить, потому что у меня есть чудесное оружие, против которого нет никакого спасения. Вас больше тридцати храбрых воинов; но если бы мы не были привязаны к этому дереву и хотели бы вас убить, то мы бы справились с этим благодаря этим трем ружьям буквально за три минуты. Ты в это не веришь?

— У нас тоже есть оружие, — отвечал предводитель, заметно насторожившись.

— Вы бы не смогли употребить его в дело, ибо первый, кто потянулся бы за своим ружьем, пикой или ножом, был бы и первым убитым. Если бы вы не сопротивлялись, мы бы вам ничего не сделали, а только мирно поговорили.

— Вы не сможете этого сделать, потому что привязаны к дереву.

— Ты прав, но если бы мы захотели, мы бы быстро освободились, — объяснил я спокойным тоном. — Этой веревкой мы привязаны к дереву, я бы дал моему спутнику оба этих маленьких ружья, как я сейчас это делаю; затем взял бы твой нож и одним-единственным ударом разрубил бы веревку — и вот мы свободны. Вот видишь?

Свои слова я подтверждал соответствующими действиями. Вот я уже стоял, выпрямившись, около дерева со штуцером, Линдсей — рядом со мной с револьверами. Он кивнул мне, расплываясь в широкой улыбке, напряженно наблюдая за всем, что я делал, поскольку он не понимал моих слов.

— Ты умный человек, — сказал предводитель, — но эту веревку тебе не нужно было перерезать. Садись снова и все-таки объясни нам принцип действия двух маленьких ружей.

— Я тебе сказал уже два раза, что тут надо не объяснять, а показывать. Если же вы не выполните мои требования, то уж я вам покажу…

Только теперь, видимо, ему стало ясно, что я не шучу. Он встал, остальные поднялись тоже и потянулись за оружием.

— Чего ты требуешь? — спросил он угрожающе.

— Выслушай меня спокойно! Мы не обычные воины, мы эмиры, которых требуется встречать с почтением, даже если они попадают в плен. Вы же нас обокрали, связали, словно мы воры и разбойники. Мы требуем, чтобы вы нам возвратили все, что у нас отобрали.

— Мы не сделаем этого!

— Тогда я исполню твое желание и покажу тебе, как обращаться с этим оружием. Обрати внимание: первый, кто поднимет на нас оружие, будет и первым, кто умрет! Лучше, если мы поговорим друг с другом мирно.

— Вы тоже умрете!

— Но большинство из вас погибнет раньше нас!

— Мы свяжем вас, потому что должны привести вас к нашему мелеку[45].

— Если вы попытаетесь нас связать, то не сможете привести к мелеку, ибо мы будем обороняться. Но если вы все нам отдадите, то мы последуем за вами добровольно; только так мы сможем появиться перед вашим мелеком в качестве эмиров.

Эти добрые люди были далеко не кровожадны и очень боялись нашего оружия. Они посмотрели друг на друга, посовещались шепотом, и наконец предводитель спросил:

— Что ты требуешь обратно?

— Одежду.

— Ты ее получишь.

— Деньги и все, что лежало в наших карманах.

— Это останется у нас, мы отдадим все это нашему мелеку.

— И еще оружие.

— И оружие останется у нас, чтобы вы не употребили его против нас.

— И затем мы требуем наших лошадей.

— Ты требуешь невозможного!

— Ну хорошо, пеняйте на себя, если мы попытаемся сами вернуть то, что нам принадлежит. Ты предводитель и захватил себе наше имущество. Я убью тебя, чтобы вернуть его.

Я поднял ружье. Линдсей тоже приподнял оба своих ствола.

— Стой! Не стреляй! — повелительно сказал мне предводитель. — Ты на самом деле последуешь за нами, если мы тебе все отдадим?

— Да.

— Поклянись нам в этом!

— Я говорю это. Это как клятва!

— И ты не воспользуешься своим оружием?

— Нет! Разве что в случае самозащиты.

— Тогда ты получишь сейчас все.

Он снова тихо переговорил со своими. Казалось, он им объяснял, что наше имущество наверняка останется у них. Наконец около нас положили все, до мельчайшего предмета. Мы натянули одежду, и Линдсей попросил меня сообщить ему результаты моих переговоров. После моего рассказа на его лице появились морщины — он задумался.

— Что вы наделали, сэр? Наша свобода уже была в наших руках!

— Вы думаете? Все равно пришлось бы вступить в бой!

— И мы бы убили всех!

— Пятерых или десятерых, затем нас все равно скрутили бы. Радуйтесь тому, что нам вернули наши вещи; будущее покажет, что к чему!

— Куда они отведут нас?

— Это мы скоро узнаем. Между прочим, я могу уверить вас в том, что наши друзья не оставят нас. Халеф наверняка поднимет на ноги всех, чтобы вызволить нас.

— Знаю — классный парень!

Мы рассовали по карманам все вещи, взобрались на лошадей и поскакали дальше. Мне стоило лишь чуть-чуть надавить коленями, чтобы снова оказаться свободным. Но я дал слово и держал его. Я скакал сбоку от предводителя, который то и дело бросал на нас озабоченные взгляды.

— Я спрашиваю тебя снова, куда ты нас ведешь? — начал я.

— Это решит мелек.

— А где он?

— Мы подождем его на склоне горы.

— Чей он мелек?

— Лизана.

— Значит, он сейчас в Лизане и скоро вернется?

— Нет, он погнался за беем из Гумри.

— Вот оно что! А почему вы с ним расстались?

— Ему больше не нужна была наша помощь, потому что у бея при себе было мало людей, а когда мы повернули назад, мы наткнулись на вас.

Вот и разрешилась загадка. Враг столь многочислен, что наши друзья не смогут нам помочь.

Дорога повела опять под гору, и мы увидели перед собой долину Заба. Примерно через два часа мы подъехали к одинокому хутору, где было всего лишь четыре дома, из которых три были построены из глины и только у одного были каменные стены. Здание было двухэтажным, с большим садом сзади.

— Здесь мы и остановимся, — сказал предводитель.

— Кому принадлежит этот дом?

— Брату мелека. Я отведу тебя к нему.

Мы остановились перед зданием, и когда я спускался с лошади, то услышал чье-то тяжелое, громкое дыхание. Повернувшись, я увидел собаку, огромными прыжками спускавшуюся по склону. Это был мой Доян, которого я незадолго до нападения на нас передал Халефу. Поводок был разорван. Инстинкт привел умное животное ко мне по моему следу. Он с ликованием прыгал около меня, и я с большим трудом успокоил животное.

Я дал ему повод моей лошади в зубы и ушел с полной уверенностью, что Дояна у меня не похитят. Затем нас привели в дом. Предводитель поднялся с нами по лестнице и приказал подождать его в одной из комнатушек. Через некоторое время он вернулся.

— Пойдемте, — сказал он, — но прежде снимите свое оружие.

— Почему?

— Брат мелека — священник.

— Но ты же не снимал оружия!

— Я его друг.

— A-a! Он боится нас?

— Да, это так.

— Тогда ты можешь быть спокоен. Если у него чистые намерения, то мы ему не будем опасны.

Предводитель провел нас через дверь в покои, в которых находился владелец дома. Это был слабый, пожилой мужчина. Его лицо со следами оспы не произвело на меня очень приятного впечатления. Он кивнул, и предводитель удалился.

— Кто вы? — спросил он, даже не поприветствовав нас.

— А кто ты? — спросил я таким же недоброжелательным тоном.

Он наморщил лоб.

— Я брат мелека из Лизана.

— А мы пленники мелека из Лизана.

— Твое поведение не похоже на поведение пленника.

— Я — добровольный пленник и точно знаю, что недолго им останусь.

— Добровольный? Вас же взяли в плен!

— А мы снова освободились и последовали за вашими людьми по доброй воле, чтобы не быть вынужденными лишить их жизни. Разве тебе об этом не рассказали?

— Я в это не верю.

— Тебе придется в это поверить.

— Ты был у бея из Гумри. Как это получилось?

— У меня было поручение передать ему привет от одного его родственника.

— Значит, ты не его подданный?

— Нет. Я чужой в этой стране.

— Христианин, как я слышал?

— Ты слышал правду.

— Но христианин, который верит в ложное учение!

— Я убежден, что оно истинное.

— Ты миссионер?

— Нет. А ты священник?

— Когда-то я хотел им стать.

— Когда здесь будет мелек?

— Уже сегодня, а когда точно, еще неясно.

— Я должен до приезда мелека оставаться в твоем доме?

Он кивнул. Я спросил еще:

— В качестве кого я должен оставаться?

— В качестве того, кто ты есть, — в качестве пленника.

— А кто меня удержит здесь?

— Мои люди и твое слово.

— Твои люди не смогут меня удержать, а свое обещание я уже выполнил. Я сказал, что последую за ними, это я и сделал.

Он, казалось, размышлял.

— Может быть, ты и прав. Тогда ты не пленник, а мой гость.

Он хлопнул в ладоши, и сразу же появилась старая женщина.

— Принеси трубки, кофе и циновки! — повелел он ей.

Как только появились циновки, мы заняли место возле этого человека, который назывался священником, потому что он когда-то хотел им стать. Он стал дружелюбнее и, когда принесли трубки с табаком, даже собственноручно их нам зажег. Я расспросил у него об условиях жизни несторианских халдеев и узнал вещи, при рассказе о которых волосы поднимаются дыбом.

Воины устроились вокруг дома; я узнал, что это были простые бедные крестьяне, не уважаемые по понятиям кочевников и им подобных, люди, чье ремесло — война. Они толком не знали, как обращаться с оружием, и по некоторым намекам нашего хозяина я понял, что из десяти их фитильных ружей могли выстрелить только пять.

— Вы, наверное, устали, — сказал хозяин, когда мы выпили весь кофе. — Позвольте, я укажу вам вашу комнату!

Он поднялся и открыл дверь. Как бы из вежливости он отошел в сторону, чтобы дать нам возможность первыми пройти в помещение; однако, едва мы переступили порог, он захлопнул за нами дверь и задвинул засов.

— Ай! Что это такое?! — воскликнул Линдсей.

— Уловка! Что же еще?

— Вы дали им возможность одурачить себя!

— Нет. Я все это предполагал.

— Почему же вы входили в комнату, если предполагали?

— Я хочу отдохнуть, у меня еще болят ноги от падения с лошади.

— Это мы могли сделать еще где-нибудь, но не здесь, в качестве пленников!

— Мы не пленники. Видите эту дверь?

Я внимательно осмотрел ее еще во время разговора. Достаточно нескольких ударов ноги или приклада, чтобы ее выбить.

— Давайте сейчас же так и сделаем.

— Мы вне опасности.

— Вы что, будете ждать, чтобы собралось еще больше людей? Сейчас нам несложно сесть на коней и ускакать.

— Кроме того, мне по душе это приключение. У нас появилась великолепная возможность познакомиться с условиями жизни этих сектантов.

— Мне это не очень интересно, свобода мне дороже!

Тут я услышал, как гневно заворчал мой пес. И тут же залаял так, что стало ясно: он пытается защититься от нападающего. Единственное окно в комнате было так мало, что нельзя было даже просунуть в него голову, да и находилось оно на другой стороне. Значит, я не мог видеть, что случилось. Опять раздался короткий лай и вслед за ним крик. При таких обстоятельствах я не мог больше оставаться здесь, на втором этаже.

— Идемте, сэр!

Я навалился плечом на дверь — она поддалась.

— Возьмите приклад! — сказал Линдсей, хватаясь за свое ружье.

Несколько ударов — и дверь была выбита. В помещении, где мы пили кофе, стояли четверо мужчин, которые двинулись к нам с поднятым оружием. Но они не производили впечатления людей, готовых выстрелить.

— Стоять! Оставайтесь на месте! — сказал один из них вполне дружелюбно.

— Стойте сами!

Я резко отодвинул его в сторону и поспешил вниз, где несториане широким кругом обступили лошадей. Рядом с ними лежал на земле хлебосольный хозяин, пес — на нем.

— Скачем прочь, сэр? — спросил Линдсей.

— Да!

В следующее мгновение мы уже были на лошадях.

— Стоять! Мы стреляем! — закричали сразу несколько воинов.

— Доян, беги!

Наши лошади буквально протиснулись сквозь окружавших нас несториан. Два выстрела, раздавшиеся вслед, не причинили нам никакого вреда. Несториане громко вопили, взбираясь на лошадей, чтобы преследовать нас. С момента пленения наши приключения больше походили на комедию. Это убедило нас, что тирания способна психически истощить целый народ. Как сложилась бы наша судьба, будь у несториан в головах немного больше мозгов?

Мы перестали обращать на них внимание и проскакали быстро, как могли, по той же дороге, которая привела нас сюда. Достигнув холма, мы оставили наших преследователей далеко позади.

— Нам больше не стоит их бояться! — сказал Линдсей.

— Однако нам следует опасаться других. Они могут нам еще встретиться.

— Тогда мы от них ускользнем.

— Это не всегда возможно.

— Тогда мы сквозь них пробьемся. Well!

— Сэр, нам вряд ли это удастся. Я подозреваю, что наши несториане были в отряде мелека ненужным, растерявшимся и плохо вооруженным арьергардом. Он их послал назад, чтобы не связывать себе руки. Они осмелились приблизиться к нам только потому, что мы были вдвоем и не могли защититься.

— Я больше не дам себя поймать! Yes!

— Мне этого тоже совсем не хочется. Но человек никогда не знает, что с ним может случиться.

Мы быстро проскакали вершинное плато и только тогда остановились. Я вытащил из сумки подзорную трубу, чтобы рассмотреть лежащую внизу долину и склоны. Не заметив ничего подозрительного, мы продолжили путь. После долгой скачки мы приехали наконец к тому месту, где перед этим нас взяли в плен. Линдсей хотел свернуть направо, в сторону Миа и нашего места охоты. Я же в нерешительности остановился и предложил:

— Не спуститься ли нам налево, сэр? Там они напали на наших. Нужно осмотреть место сражения.

— Мы же все встретимся в Миа или в Гумри, — возразил Линдсей.

— Гумри лежит слева. Едем!

— Вы подвергаете себя новой опасности!

Я не стал обсуждать и свернул налево, он, немного раздосадованный, последовал за мной.

Я увидел корень, о который в тот раз споткнулся мой конь. Где-то шагов через восемьсот от этого места лежала убитая лошадь со снятым седлом и подпругой. Скудная трава была истоптана, по многочисленным окропленным кровью камням можно было предположить, что здесь происходило целое сражение. Курды обратились в бегство, а несториане их преследовали. Это взволновало англичанина. Он больше не думал о своем предостережении и пустил свою лошадь рысью.

— Едем, сэр! Посмотрим, как было дело! — крикнул он.

— Осторожно! — предостерег я. — Долина широка и открыта. Если сейчас появится враг и нас заметит — тогда мы пропали.

— Меня не касается! Должны помочь нашим!

— Мы им больше не нужны!

Его нельзя было удержать, и я был вынужден следовать за ним по открытой местности, хотя охотнее проехал бы под деревьями.

Далеко внизу долина делала поворот. Внутренний склон спускался почти до самого берега ручья и мешал нам что-либо увидеть. Недалеко от ручья мы наткнулись на обнаженный труп. Это был курд, что можно было определить по пучку волос. Мы завернули за угол, но едва сделали сто шагов, как вдруг по склонам долины зашумело в деревьях и кустах и нас окружили вооруженные люди. Двое из них схватили моего коня за уздечку, а несколько других так быстро меня скрутили, что я не успел даже ничего сделать. Так же поступили и с англичанином, который оказался в таком клубке врагов, что его лошадь вряд ли могла двигаться. У него что-то спросили, он ничего не понял и указал на меня.

— Кто вы? — спросил меня один из воинов.

— Мы друзья нестора. Что вы хотите от нас?

— Мы не нестора. Так зовут нас наши враги и угнетатели. Мы — халдеи. А вы — курды?

— Мы не курды, не турки и не арабы. Мы только носим одежду этой страны. Мы здесь чужие.

— Откуда вы?

— Я — немси, а мой спутник — инглис.

— Я не знаю этих немси, но инглис — злые люди. Я отведу вас к мелеку, пусть он решает, что делать с вами.

— Где он?

— Дальше, внизу. Мы лишь авангард.

— Мы добровольно последуем за вами, отпусти меня.

— Слезай с лошади!

— Разреши мне остаться на коне! Я недавно упал и плохо хожу.

— Тогда мы поведем ваших коней за узду. Как только вы попытаетесь бежать или употребить в дело свое оружие, вас застрелят.

Это звучало вполне определенно и воинственно. Эти воины, однако, произвели на нас совсем другое впечатление, чем те, которые взяли нас в плен. Нас повели вниз по долине. Моя собака бежала рядом с лошадью, постоянно поглядывая на меня; она не напала ни на кого из врагов, потому что я вел себя спокойно.

Справа в ручей втекал маленький поток. Он выбегал из боковой долины, делающей большой изгиб при переходе в большую долину. В изгибе расположились примерно шесть сотен воинов, разбившихся на много мелких группок. Их лошади паслись неподалеку. Наше появление вызвало оживление, но никто нас даже не окликнул.

Нас повели к самой большой группе, в середине которой сидел хорошо сложенный человек. Это был мелек, который лишь отдаленно походил на своего брата. Он кивнул нашим провожатым.

— Вы привели их? Возвращайтесь снова на свой пост.

Значит, ему уже сообщили о нашем приближении. Неподалеку, как я заметил, находилась группа людей. Там сидели бей из Гумри, Амад эль-Гандур, Халеф и еще несколько курдов, без оружия и окруженные стражей; ни один из них не был связан. Им хватило присутствия духа вести себя спокойно при нашем появлении.

Мелек кивнул нам, чтобы мы спешились.

— Подойдите ближе! — повелел он.

Я вступил в круг и уселся без стеснения рядом с ним. Англичанин сделал так же. Мелек посмотрел на нас ошарашенно, но, правда, ничего не сказал о нашем дерзком поведении.

— Вы защищались? — спросил он.

— Нет, — ответил я коротко.

— У вас же есть оружие.

— Почему мы должны убивать халдеев, если мы их друзья? Они такие же христиане, как и мы.

Он насторожился и спросил:

— Вы христиане? Из какого города?

— Города, из которого мы родом, ты не знаешь. Он лежит далеко отсюда, на Западе, где еще не был ни один курд.

— Значит, вы франки? Может быть, из Инглистана?

— Мой спутник родом из Инглистана, я же — немси.

— Я еще не видел ни одного немси. Они живут вместе с инглис в одной стране?

— Нет. Между их государствами простирается море.

— Это ты слышал, наверно, от других? Ты не немси.

— Почему?

— Потому что ты носишь Коран, как хаджи.

— Я купил его для того, чтобы посмотреть, что за вера и учение у мусульман.

— Значит, ты поступил неправильно. Христианин не должен знакомиться ни с каким другим учением, кроме своего собственного. Но если вы франки, то зачем приехали в нашу страну?

— Мы хотим узнать, можно ли с вами торговать.

— Какие товары вы привезли?

— Мы еще ничего не привезли. Мы хотим только посмотреть, что вам нужно, и рассказать потом нашим купцам.

— А зачем вам столько оружия, если вы прибыли сюда ради торговли?

— Оружие — право свободного мужчины. Кто путешествует без оружия, того принимают за слугу.

— Тогда скажите вашим купцам, чтобы они послали нам оружие, ибо здесь много мужчин, которые желают стать свободными. Вы, должно быть, очень мужественные люди, если отваживаетесь отправляться в такие далекие страны. У вас есть кто-нибудь, кто вас здесь защищает?

— Да. У меня есть с собою бу-джерульди падишаха.

— Покажи его мне.

Я подал ему паспорт и увидел, что он умеет читать. Этот мелек был образованным человеком! Он вернул мне документ.

— Ты находишься под защитой, которая здесь тебе ничем не поможет; но я вижу, что вы не обычные воины, это вам на руку. А почему ты говоришь один? Почему молчит твой спутник?

— Он понимает только язык своей родины.

— Что делаете вы здесь, в этой отдаленной местности?

— Мы увидели следы, оставшиеся после сражения, и последовали за ними.

— Где вы спали последнюю ночь?

— В Гумри, — отвечал я без колебания.

Он поднял голову и проницательно посмотрел на меня.

— Ты смеешь мне это говорить?

— Да, так как это правда.

— Значит, ты — друг бея! Как произошло, что ты не сражался на его стороне?

— Я отстал и не мог быть с ним в минуту опасности — между нами были твои люди.

— Они на вас напали?

— Да.

— Вы защищались?

— Это нельзя назвать обороной. В тот момент, когда они на нас напали, я лежал без сознания, а мой спутник потерял оружие. Убили лишь одну лошадь и ранили двоих ваших.

— Что произошло потом?

— Нас раздели до нижнего белья, привязали к лошадям и отвели к твоему брату.

— А теперь вы снова здесь! Как так случилось?

Я рассказал ему все подробно, начиная с первого момента нашего плена до этой минуты. Его зрачки становились все шире и шире, и наконец он разразился криком удивления:

— Ради бога, господин, все это ты говоришь мне? Или ты герой, или легкомысленный человек, или ты ищешь смерти!

— Ни одно из этих предположений не верно. Я сказал тебе все, потому что христианин не должен лгать и потому что мне нравится твое лицо. Ты не разбойник и не тиран, перед которым дрожат. Ты честный вождь своих людей, любишь правду и хочешь ее слышать.

— Господин, ты прав, и то, что ты так поступил, — твое счастье. Если бы ты сказал мне неправду, тебя бы постигла участь этих.

И он указал на группу пленных.

— Откуда бы ты знал, что я говорю неправду?

— Я знаю тебя. Разве ты не тот человек, который вместе с хаддединами боролся против их врагов?

— Это я.

— Разве ты не тот человек, который вместе с езидами боролся против мутасаррыфа Мосула?

— Ты говоришь правду!

— Разве ты не тот человек, который освободил Амада эль-Гандура из тюрьмы Амадии?

— Да, я сделал это.

— Который также вынудил мутеселлима освободить двух курдов из Гумри?

— Это так.

Я все больше удивлялся. Откуда знает этот несторианский предводитель всю эту историю?

— Откуда ты знаешь все это, мелек? — спросил я.

— Разве не ты вылечил девочку в Амадии, съевшую ядовитую ягоду?

— Да, я. Ты знаешь и это?

— Ее прабабку зовут Мара Дуриме?

— Это ее имя. Ты ее знаешь?

— Она была у меня и много о тебе рассказывала из того, что узнала от твоего слуги, находящегося там, среди пленных. Она знала, что ты можешь приехать в нашу местность, и попросила меня стать твоим другом.

— Откуда ты знаешь, что я — именно тот человек?

— Разве ты не рассказывал вчера о себе? У нас в Гумри есть друг, который нам все сообщает. Поэтому мы знали и о сегодняшней охоте, и то, что ты будешь присутствовать при этом. Когда я лежал в засаде и заметил, что ты отстал, я послал отряд моих людей, которые должны были взять тебя в плен и увезти, чтобы тебя не ранили в бою.

Все это звучало настолько фантастично, что было трудно в это поверить. Только теперь я понял странное поведение воинов, которые брали нас в плен, хотя они, конечно, хватили лишку, потому что отняли у нас одежду.

— Что же ты теперь будешь делать? — спросил я мелека.

— Я возьму тебя с собою в Лизан, где ты будешь моим гостем.

— А мои друзья?

— Твой слуга и Амад эль-Гандур свободны.

— А бей?

— Он мой пленник. Наше собрание еще решит, что с ним делать.

— Вы его убьете?

— Вполне возможно.

— Тогда я не могу с тобой пойти!

— Почему?

— Я гость бея и разделю его судьбу. Я буду вместе с ним бороться, побеждать и умирать.

— Мара Дуриме сказала мне, что ты эмир, а значит, храбрый воин. Но подумай о том, что смелость часто ведет к гибели, особенно если она сопряжена с неосмотрительностью. Твой спутник не понял, о чем мы говорим. Обсуди все с ним и спроси его, что тебе делать!

Это предложение оказалось чрезвычайно удобным, оно дало мне возможность объясниться с англичанином.

— Сэр, мы встретили такой прием, о котором я не смел и мечтать.

— Вот как! Плохой?

— Нет, радушный. Мелек знает нас. Старая христианка, внучку которой я исцелил в Амадии, рассказывала ему о нас. Нам нужно вместе с ним в качестве его гостей отправляться в Лизан.

— Well! Очень хорошо! Превосходно!

— Но тогда мы, так сказать, неблагодарно поступим по отношению к бею, потому что он останется в плену и его могут убить.

— Гм! Неприятно! Замечательный парень!

— Может быть, было бы возможным вместе с ним убежать отсюда.

— Как?

— Пленники не связаны. Каждому из них нужна лишь одна лошадь. Если они быстро вскочат на ноги, взберутся на лошадей и моментально ускачут, то, возможно, я смогу прикрыть их отход. У меня есть основание полагать, что несториане не будут в меня стрелять.

— Гм! Красивая задумка! Отлично!

— Но это должно происходить быстро. Вы участвуете в деле?

— Yes! Будет интересно!

— Но мы не будем стрелять, сэр!

— Почему?

— Это было бы неблагодарно по отношению к мелеку.

— Тогда они нас поймают.

— Не думаю. Мой конь хорош, ваш — тоже. Если остальные лошади неплохие, то есть шанс удрать. Значит, вы готовы?

— Yes!

— Тогда будьте внимательны.

Я снова повернулся к мелеку.

— Что вы решили?

— Мы останемся верны бею.

— И отклоните мою дружбу?

— Нет. Но ты нам разрешишь выполнить наш долг. Мы сейчас пойдем и, я скажу тебе откровенно, сделаем все, чтобы освободить бея.

Мелек улыбнулся и сказал:

— Даже если вы позовете всех своих воинов, они опоздают, потому что мы уже к тому времени уйдем. А вы сейчас не сможете уйти; раз вы хотите помочь бею, я вынужден вас задержать.

Я поднялся, Линдсей уже стоял около своей лошади.

— Задержать? — спросил я, чтобы выиграть время, потому что уже дал Халефу знак рукой и при этом указал на пасущихся поблизости лошадей и на выход из долины. — Думаю, я не стану твоим пленником.

— Ты вынуждаешь меня к этому.

Я увидел, что Халеф меня понял, потому что он принялся шептаться с другими, они с ним быстро согласились, и Халеф посмотрел многозначительно в мою сторону.

— Мелек, я хочу сказать тебе что-то, — сказал я, подойдя к нему и положив ему руку на плечо. — Посмотри вверх, в долину!

Он повернулся спиной к пленникам и сказал:

— А что?

— В то время как ты смотришь в эту сторону, за твоей спиной произойдет то, что ты считаешь невозможным!

— Что ты имеешь в виду? — спросил он удивленно.

Я ответил ему не сразу.

В самом деле, в эту секунду пленники вскочили на ноги и подбежали к лошадям, успев взобраться на них еще до того, как прозвучала тревога. Англичанин тоже сидел на коне и умудрился сбить с ног нескольких мужчин, которые решили преследовать его.

— Твои пленники убегают, — отвечал я неторопливо.

Я применил детскую хитрость, чтобы в решительный момент отвлечь внимание мелека и сидящих рядом с ним пленников; но она удалась! Мелек быстро обернулся.

— За ними! — крикнул он и подскочил к своей лошади.

Это был курдский буланый жеребец великолепнейшего сложения. На этом коне он быстро догонит беглецов. Мне нужно было этому помешать! Я подскочил к коню, вытащил кинжал и нанес лошади сильный удар в заднюю ногу, едва мелек коснулся поводьев.

— Предатель! — крикнул мелек и набросился на меня.

Я отшвырнул его, несколькими прыжками преодолел пространство между мной и моим вороным, вскочил на коня и помчался прочь.

Пленники знали, что выше по долине их ждет авангард, потому свернули направо вниз. Я промчался мимо первого преследователя, оставив его позади; затем остановился, приложил ружье к щеке:

— Остановитесь, я стреляю!

Они не послушали меня; я два раза нажал на курок и положил лошадей первых преследователей. Остальные остановились, но задние всадники напирали, и поэтому я выстрелил еще три раза. Это дало беглецам время ускользнуть из поля нашего зрения. Наконец появился на своем буланом мелек, которому удалось его поймать. Он окинул быстрым взглядом происходящее и рывком вытащил пистолеты.

— Застрелите его! — кричал он гневно, скача прямо на меня.

Я повернул лошадь и помчался. Теперь все зависело от скорости моего коня. Я положил ему руку между ушей.

— Ри![46]

Он вытянул свое тело и полетел, словно пущенная стрела. Его длинная грива обвивала мне колени, словно знамя. Через минуту меня уже не мог достать ружейный выстрел. Это было совершенно другое чувство — мчаться среди дня, не то что тогда, темной ночью, из Ступенчатой долины к лагерю хаддединов. Я достиг первого изгиба долины, когда мои друзья только-только исчезали за вторым, и мне пришла в голову мысль. Я расположился поудобнее в седле, так что лошадь меня практически не чувствовала, и жеребец так погнал вперед, что даже борзая осталась позади. За три минуты я настиг беглецов, уже измучивших своих лошадей.

— Скачите быстрее! — крикнул я. — Еще немножко быстрее! Я собью мелека с толку.

— Как? — спросил бей.

— Это мое дело. Нет времени объяснять. Сегодня вечером встречаемся в Гумри.

Я придержал свою лошадь, в то время как остальные галопом промчались мимо меня. Скоро они исчезли за следующим изгибом дороги. Я поскакал к первому повороту и увидел преследователей далеко вверху. Впереди скакал мелек. Я высчитал момент, когда они достигнут моего теперешнего месторасположения, и медленно развернулся, пустив лошадь рысью, а затем опять галопом. Борзая снова была со мною. Скоро появились и преследователи. Они увидели меня и, естественно, посчитали, что я еще не настиг своих друзей и поеду той же дорогой, по которой скачут они.

Снова я увидел маленький ручеек, вытекающий из боковой долины, куда я и свернул. Она была очень каменистой, со скудной растительностью. Мне приходилось скакать здесь медленнее, и скоро я увидел, что за мной следует мелек. Наверняка за ним скакали все его люди, так что курды были спасены.

Заметил я, однако, и другое — буланый мелека был лучшим «альпинистом», чем мой вороной. Я гнал и гнал лошадь, но тем не менее расстояние между мной и мелеком все уменьшалось. Самой трудной была верхняя часть ущелья, где нужно было преодолеть очень крутое место, сплошь покрытое щебнем, который рассыпался под копытами и затруднял бег лошади. Я гладил и ласкал лошадь. Она стонала, сопела и делала все возможное — наконец мы были наверху.

Тут за моей спиной раздался выстрел мелека; к счастью, он не попал в меня.

Теперь прежде всего нужно было осмотреть местность.

Передо мною расстилались лишь голые холмы, между которыми не было видно даже тропинки.

Справа лежал отвесный склон горы, который показался мне наиболее проходимым; туда я и направил свою лошадь. Вершинное плато, на котором я находился, было ровным, поэтому я снова приобрел преимущество. Теперь я скакал под гору, где имелась похожая на настоящую естественная скалистая дорога. Я быстро продвигался по ней вперед.

Где-то надо мной раздался громкий крик мелека. Был ли это крик недовольства оттого, что я ускользаю? Или крик предостережения? Я скакал вперед, за мной — осторожно мелек.

Местность становилась все сложнее. По правую руку скала круто шла вверх, по левую — падала отвесно вниз, и при этом тропа становилась все уже. Моя лошадь была привычной к ущельям после гор Шаммар, поэтому она не боялась и шла дальше шагом осторожно и медленно, хотя в ширину тропа была не больше двух футов. Местами она становилась шире, и, увидев перед собой изгиб тропы, я понадеялся, что дальше дорога будет более удобной. Но у поворота лошадь остановилась без моей команды. Перед нами была пропасть глубиной во много сот футов.

Я находился в ужасном положении. Двигаться вперед я не мог, повернуть — тоже, а за моей спиной прислонился к скале мелек. Вероятно, он знал эту местность, потому что соскочил с коня и следовал за мной пешком. За ним шли несколько его людей.

Я, правда, мог слезть со своего коня и повернуть обратно, оставив его в безвыходном положении, но тогда я бы потерял своего превосходного верхового. Поэтому я решил отважиться на невозможное. Ласково заговорив с конем, я велел ему идти назад. Он послушался и с невероятной осторожностью начал пятиться назад, посапывая и дрожа. Если у него сейчас закружится голова, то мы обрушимся в пропасть. Но успокаивающий и вселяющий бодрость тон моего голоса, казалось, придал ему уверенности. Хоть дело шло и медленно, но все же мы шаг за шагом пришли к тому месту, которое было вдвое шире, чем в самом узком месте тропы.

Я дал вороному отдохнуть. Мелек поднял ружье.

— Стой! Иначе — стреляю! — крикнул он мне.

Что мне было делать? Если лошадь испугается выстрела, она может рухнуть вместе со мной в пропасть. Или на нас обрушится лавина щебня. Оставаться на месте я, естественно, не мог. Поэтому я решил выстрелить первым. Если вороной увидит, что я готовлюсь выстрелить, он, вероятно, не испугается.

Кстати, расстояние между мной и мелеком было настолько велико, что я мог не опасаться его пули. Тем не менее, даже если пуля в нас не попадет, это испугает лошадь. Поэтому я повернулся в седле, прицелился и закричал:

— Уйди! Иначе я в тебя выстрелю!

Мелек засмеялся и возразил:

— Ты, вероятно, шутишь. Так далеко пуля не летит.

— Я сделаю дырку тебе в тюрбане!

Я вскинул ружье и громко щелкнул курком, чтобы лошадь подготовилась к выстрелу. Затем я прицелился и выстрелил и тотчас же обернулся. Это было излишней предосторожностью, так как лошадь стояла смирно. За мной раздался крик, и, когда я обернулся, мелек исчез. Я было забеспокоился, что застрелил его, но скоро заметил, что он только удалился на безопасное расстояние.

Я снова зарядил ружье и повел лошадь назад по тропе. В течение всего этого времени собака вела себя тихо. Она все время была на некотором расстоянии от лошади, как будто чувствовала, что не должна мешать ни звуком, ни движением.

Прошло много времени, пока мы не достигли места, где снова могли отдохнуть. Площадка была примерно пяти локтей в длину и четырех футов в ширину.

Стоило ли мне попробовать? Может быть, лучше все свершить за одно мгновение, чем мучиться часами? Я прижал вороного к скале так, чтобы он мог оглядеть сзади тропу. Затем… Боже милостивый, помоги! Я пришпорил лошадь, поднял на дыбы и рывком повернул ее кругом.

Целое мгновение ее передние копыта парили над пропастью, затем они обрели прочную опору; опасный разворот удался. Лошадь дрожала всем телом, понадобилось немало времени, чтобы можно было двигаться на ней дальше.

Возблагодарим Господа! Мы быстро проехали по опасной тропе, затем, однако, я был вынужден остановиться. На незначительном расстоянии от меня стоял мелек примерно с двадцатью людьми. Ружья всех были направлены на меня.

— Стой! — приказал он мне. — Как только ты схватишься за оружие, я стреляю!

Сопротивление было бессмысленно.

— Чего ты хочешь? — спросил я.

— Слезай с коня! — сказал он.

Я слез.

— Сложи свое оружие! — приказал он дальше.

— Этого я не сделаю.

— Тогда мы тебя застрелим!

— Стреляйте!

Они не выстрелили, посовещались друг с другом, и затем мелек сказал:

— Эмир! Ты пощадил меня, я тоже не хочу тебя убивать. Пойдешь за нами добровольно?

— Куда?

— В Лизан.

— Да. Только если ты мне оставишь то, чем я владею.

— У тебя ничего не отнимут.

— Ты клянешься?

— Я клянусь!

Я поскакал к ним, держа на всякий случай револьвер в руках, чтобы быть готовым ко всяким хитростям. Однако мелек протянул мне руку и сказал:

— Эмир! Ты пережил неприятные минуты?

— Да, на самом деле было страшно.

— И тебя не покинуло мужество?

— Тогда я бы пропал. Но Господь меня защитил!

— Я твой друг.

— И я твой друг.

— Тем не менее ты мой пленник, потому что ты поступил по отношению ко мне как враг.

— Что ты будешь делать со мною в Лизане? Посадишь меня в тюрьму?

— Да! Правда, если ты мне обещаешь, что не убежишь, то ты сможешь жить у меня как гость.

— Я сейчас ничего не обещаю. Позволь мне подумать.

— У тебя есть на это время.

— А где твои остальные воины?

Он улыбнулся с явным превосходством и отвечал:

— Господин! Твоя мысль была умна, но тем не менее я ее отгадал.

— Какая мысль?

— Ты подумал, я посчитаю, что бей из Гумри поскачет в эти горы, которые он так же хорошо знает, как и я. Он знает, что здесь ему не уйти от погони.

— Какое это имеет отношение ко мне?

— Ты хотел сбить меня с толку. Я последовал за тобой, потому что я все равно поймаю бея и одновременно хочу поймать и тебя. Со мной не все мои люди; остальные образовали две группы и скоро нагонят беглецов.

— Они будут защищаться, — возразил я.

— У них нет оружия.

— Они побегут через лес.

— Бей слишком гордый, чтобы оставить лошадь, на которой еще можно скакать. Ты напрасно подвергал себя опасности и напрасно ранил и убивал наших лошадей. Идем!

Мы ехали обратно той же дорогой. Там, где я поворачивал с главной долины в боковую, стояли несколько всадников.

— Ну как? — спросил их мелек.

— Мы поймали не всех.

— А кто у вас?

— Бей, хаддедин, слуга этого господина и еще два курда.

— Этого достаточно. Они оборонялись?

— Нет. Это им бы не помогло, они были окружены, но несколько курдов ускользнули в кусты.

— У нас есть их бей, этого более чем достаточно.

Мы возвращались к тому месту, где я впервые увидел пленников. Я был озадачен, что не поймали англичанина. Как он удрал и куда? Он не понимал по-курдски. Что теперь с ним станет?

Когда мы достигли лагеря, пленники уже сидели на прежнем месте, но теперь они уже были связаны.

— Куда ты пойдешь сначала — к ним или ко мне? — спросил меня мелек.

— Сначала к ним.

— Тогда я попрошу тебя сперва снять оружие!

— И я прошу оставить меня и пленников у тебя. В этом случае я обещаю тебе, пока мы в Лизане, не пускать в ход мое оружие и не предпринимать попыток к бегству.

— Но ты поможешь бежать другим!

— Нет! Я ручаюсь и за них, но ставлю условие, чтобы у них осталось их имущество и чтобы их не связывали.

— Да будет так!

Мы заняли места друг возле друга, и, признаюсь, большинству было стыдно смотреть в глаза товарищам, потому что мы дали себя снова поймать. Тут раздался крик удивления: появился всадник, которого, пожалуй, и не ожидали, — мистер Линдсей.

Он огляделся, увидел нас и быстро подскакал к нам.

— А, сэр! Вы опять здесь? — спросил он удивленно.

— Да. Good day, мистер Линдсей! Как вы снова оказались здесь? Ведь вам удалось смыться.

— По крайней мере я здесь не добровольно, как вы.

— Добровольно? Мы были вынуждены!

— Хе! Ужасное положение! Знаю только по-курдски слова: осел и пощечина. И должен опять совсем один скакать сквозь всю эту страну! Увидел, что всех поймали, и вот я прискакал.

— А где вы были, когда всех поймали?

— Я немного проскакал вперед, потому что мой конь быстрее бежит. Но куда исчезли вы?

— Сэр, сегодня у меня был один из опаснейших часов в моей жизни. Спешивайтесь. Я вам расскажу!

Он отпустил своего коня и уселся к нам. Я рассказал ему о моей поездке по скалам.

— Мистер, — сказал он, когда я закончил, — сегодня плохой день, очень плохой! Well! У меня теперь нет никакого желания снова ехать на медвежью охоту! Yes!

Много нашлось что рассказать также бею, Халефу и Амаду эль-Гандуру. Первый надеялся, что Мохаммед Эмин поскакал в Гумри за помощью, и уже заранее радовался, что на несториан нападут уже в этом лагере; но его ожидания не оправдались. После умеренной закуски мы отправились в путь. Нас взяли в круг, и все пришло в движение, чтобы снова пройти по дорогам, которые я с англичанином уже два раза преодолевал. Вышло некоторое промедление, так как хоронили погибших курдов. Затем мы поехали вперед, причем настолько быстро, что еще до наступления ночи достигли поселка, где жил брат мелека.

Там нас приняли не совсем дружелюбным образом. Несториане, от которых мы ускользнули, после короткого и безрезультатного преследования возвратились к дому брата мелека. Они приняли своих товарищей с большим ликованием, нас же — угрожающими словами и взглядами. Брат мелека стоял у двери, чтобы поприветствовать своего брата.

— Ты поймал великого героя, который так храбр, что охотнее всего бежит? Он бежал назад, как рак, который питается лишь падалью. Свяжи ему руки и ноги, чтобы он не убежал снова, — сказал брат мелека с издевкой.

Этого я не должен был стерпеть. Если бы я молчаливо принял это заявление, то распрощался бы с уважением, которое нам так нужно. Поэтому я дал Халефу уздечку своей лошади и плотно подступил к брату мелека.

— Ты, болтун, заткни рот! Как может лгун и предатель оскорблять честных людей!

— Что ты говоришь? — набросился он на меня. — Ты меня называешь предателем? Скажи еще раз это слово, и я тебя собью с ног!

Я отвечал хладнокровно и серьезно:

— Попытайся только! Я тебя назвал лгуном и предателем, ибо ты этого заслуживаешь. Ты называл нас своими гостями, чтобы нас успокоить, и запер тогда нас в комнате, чтобы похитить моего коня. Ты не только лгун и предатель, но ты еще и вор, который обманывает своих гостей.

Брат мелека замахнулся на меня, но, прежде чем он меня ударил, он уже лежал на земле без всякого вмешательства с моей стороны. Моя собака следила за каждым его движением и опрокинула его на землю. Она стояла над ним и так крепко схватила зубами за горло, что тот не осмеливался даже пикнуть.

— Отзови собаку, иначе я ее заколю! — приказал мне мелек.

— Попробуй! — отвечал я. — Прежде чем ты поднимешь нож, твой брат будет мертв, а ты будешь лежать на его месте. Этот пес — слюги чистейшей расы. Ты видишь, он за тобой уже наблюдает?

— Отзови его!

— Ба! Я же тебе сказал, что мы последуем за тобой в Лизан, не пуская в ход наше оружие; но я тебе не разрешал рассматривать себя как нашего господина. Твой брат уже раз лежал под этим храбрым псом, и я не стал его снова удерживать. Теперь я это сделаю, лишь когда буду убежден, что он снова не полезет в драку.

— Он не полезет.

— Ты мне дашь слово?

— Я даю тебе слово.

— Я предупреждаю тебя, что ты должен сдержать его.

По моему приказу Доян отпустил халдея. Тот поднялся, чтобы отступить, но, прежде чем исчезнуть за дверью, погрозил мне кулаком. Теперь мы с ним были врагами.

На мелека это событие произвело неблагоприятное впечатление. Его лицо стало строже, а глаза мрачнее.

— Входите! — повелел он, указывая на дверь дома.

— Разреши нам остаться снаружи! — сказал я.

— Вам будет безопаснее спать в доме, — отвечал он решительным тоном.

— Если все дело в нашей безопасности, то поверь мне, нам здесь лучше, чем под этой крышей, где меня уже один раз обманули и предали.

— Это больше не повторится. Пошли.

Он взял меня за руку, я же отвел его руку и отступил в сторону.

— Мы останемся здесь! — ответил я вполне определенно. — Мы не привыкли расставаться с нашими лошадьми. Здесь достаточно травы для них и для нас.

— Как хочешь, — отвечал он. — Но я буду вас охранять.

— Делай как знаешь!

— Если один из вас попытается ускользнуть, его застрелят.

— Пусть так и будет!

— Ты видишь, что я тебе ничего не запрещаю; но один из вас должен следовать за мною.

— Кто?

— Бей.

— Почему именно он?

— Вы, собственно, не мои пленники, только он один.

— Тем не менее он останется со мною, потому что я даю тебе слово, что он не убежит. А это слово прочнее стен этого дома, куда ты хочешь его заключить.

— Ты ручаешься за него?

— Своей жизнью. У меня есть право застрелить каждого, кто хочет убить мою собаку. Я буду этим правом пользоваться и дальше. Запомни это. Однако как твой брат сможет доказать, что он стрелял не в меня, а в мою собаку?

— Он это говорит.

— Тогда он плохой стрелок, потому что он попал не в собаку, а в этого эмира из Инглистана.

— На самом деле он целился лишь в собаку. Нет такого человека, который вечером мог бы абсолютно точно выстрелить и попасть в цель.

— Это не извинение для такого вероломного поступка. Пуля пролетела мимо собаки в четырех шагах. Немножко выше — и эмир был бы сейчас трупом. Между прочим, есть люди, которые ночью точно стреляют; это я тебе сейчас докажу. Я метился в правый локоть твоего брата, и наверняка я в него попал, хотя у меня было мало времени, чтобы в него прицелиться.

Он угрюмо кивнул.

— Ты отнял у него руку. Ты заплатишь за это своей жизнью.

— Послушай, мелек! Радуйся, что я не целился в его голову, что было бы гораздо легче! Я неохотно проливаю человеческую кровь. Но кто отваживается нападать на меня или на моих людей, тот познакомится с моим оружием.

— Мы не боимся твоего оружия, потому что сильнее вас.

— Это верно, лишь пока меня сдерживает мое слово.

— Вы тотчас же отдадите нам свое оружие, чтобы больше не причинить нам никакого вреда.

— И что тогда произойдет?

— Что касается остальных, то их я буду судить. Тебя же я передам моему брату. Ты пролил его кровь, теперь же твоя кровь принадлежит ему.

— Вы христиане или варвары?

— Об этом не тебе судить! Отдай свое оружие!

Его отряд окружил нас широким кругом. Им было слышно каждое слово, произносившееся нами. Отдавая свой последний приказ, мелек потянулся за моим ружьем.

Я бросил сэру Линдсею несколько английских слов, остальным — несколько арабских; затем, повернувшись к мелеку, я продолжал:

— Значит, ты рассматриваешь нас теперь в качестве пленников?

— Именно так!

Тогда я отвечал:

— Ты неосторожен! Ты действительно полагаешь, что мы вас боимся? Кто поднимает руку против меня, тот вредит прежде всего себе. Знай: не я твой пленник, а ты — мой!

При этих словах я схватил левой рукой его за шею и так крепко сжал ее, что у него сразу же безвольно опустились руки, и одновременно мои спутники окружили меня и направили ружья на противника. Это произошло так быстро и неожиданно, что несторианам оставалось только оторопело смотреть на нас. Я использовал эту паузу и крикнул:

— Видите мелека? Еще немного нажать — и он труп, а тогда половина из вас умрет от наших заколдованных пуль. Если вы спокойно возвратитесь к своим кострам, то я сохраню ему жизнь и вступлю с ним в мирные переговоры. Внимание! Я считаю до трех. Если хоть один человек останется на теперешнем месте, то я убью мелека! Раз! Два! Три!..

Я не произнес и последнего слова, как халдеи все уже сидели на своих прежних местах около костров. Жизнь их предводителей для них имела большую ценность. Будь на их месте курды, мой опасный эксперимент наверняка не удался бы. Я отпустил мелека, он упал как куль с мукой и с судорожно искаженным лицом; прошло немало времени, пока он пришел в себя. Он покинул дом, не взяв с собой никакого оружия, и вот я стоял над ним и держал револьвер перед его сердцем.

— Не смей подниматься! — приказал я ему. — Как только ты сделаешь это без моего разрешения, я застрелю тебя.

— Господин, ты мне солгал, — сказал он, обеими руками ощупывая свою шею.

— Ничего не знаю ни о какой лжи, — отвечал я ему.

— Ты мне обещал не применять свое оружие.

— Это так! Но я поставил условие, чтобы с нами не обращались как с врагами.

— Ты мне также обещал, что не попытаешься убежать!

— Кто тебе сказал, что мы хотим убежать? Ведите себя как друзья, и тогда нам у вас понравится.

— Ты ведь сам начал военные действия.

— Мелек! Ты называешь меня лжецом и только что сам солгал. Вы напали на нас и на курдов из Гумри. А когда мы лежали мирно у костра, твой брат в нас выстрелил. Кто в таком случае начал военные действия, вы или мы?

— Целились только в твоего пса.

— Твои мысли слишком коротки, мелек. Должны были убить моего пса, чтобы он не смог меня защитить. Он представляет большую ценность для меня, чем жизнь сотни халдеев. Кто коснется его хотя бы пальцем или кто испортит хотя бы край нашей одежды, с тем мы будем обращаться, как обычно поступают умные люди с бешеным псом, которого убивают, чтобы спасти себя. Жизнь твоего брата была в моих руках; я выстрелил ему только в руку, чтобы он снова злокозненно не использовал свое ружье. Твоя жизнь также была в моей власти, и я тебе ее оставил. Что ты решишь по поводу нас?

— Ничего, помимо того, что я тебе уже сказал. Или ты еще не знаешь, что значит кровная месть?

— Разве я убил твоего брата?

— Пролилась его кровь!

— Он сам виноват в этом! И вообще, какое ты имеешь отношение к этому делу?

— Я его брат и наследник!

— Он еще жив и может сам за себя отомстить. Или, может быть, он ребенок, раз ты до его смерти решаешь за него? Ты называешь себя христианином и говоришь о кровной мести. От кого ты получил свое христианство? У вас есть патриарх, архиепископ, епископ; у вас есть архидьяконы, священники, дьяконы, дьячки и множество проповедников. Разве среди такого множества людей не нашлось хотя бы одного, кто бы вам сказал, чему учил Сын Богоматери?

— Нет никакой Божьей Матери! Мария была только матерью человека Иисуса!

— Я не хочу с тобой спорить, я не священник и не миссионер. Но ты ведь все-таки веришь, что Иисус был одновременно истинным Богом. Я в это верю. Так знай, что он нам и вам приказал: любите ваших врагов, благословляйте тех, кто вас проклинает, делайте добро тем, кто вас ненавидит, и молитесь за тех, кто вас оскорбляет и преследует, потому что вы — дети вашего Отца небесного!

— Я знаю, что он сказал эти слова.

— А почему ты их не слушаешься и им не повинуешься? Почему ты говоришь о кровной мести? Мне что, когда я вернусь в свою страну, рассказывать, что вы не христиане, а язычники?

— Ты не вернешься!

— Я вернусь, и не тебе угрожать мне. Посмотри на это полено, которое я бросаю в костер! Или ты обещаешь обходиться с нами как со своими друзьями, относиться к которым с пренебрежением было бы величайшим позором для твоего дома и твоего племени, или, прежде чем кусок этого дерева догорит, ты будешь трупом.

— Ты меня убьешь?

— Я тотчас же снимусь с места и прихвачу тебя как заложника; да, я буду вынужден тебя убить, если мне не дадут уйти.

— Тогда ты также не христианин!

— Моя вера запрещает мне трусливо и напрасно отдавать себя на растерзание. К тому же она разрешает мне защищать свою жизнь, которую дал мне Бог, чтобы быть в этой жизни полезным братьям и подготовиться к вечности. Кто же захочет насильственно укоротить это драгоценное время, против того я буду бороться, насколько хватит сил. А то, что эта сила вовсе не детская, ты уже узнал!

— Господин, ты опасный человек!

— Ты ошибаешься. Я мирный человек, но опасный противник. Взгляни на огонь — дерево почти сгорело.

— Дай мне время поговорить с моим братом.

— Ни одной минуты!

— Он требует твою жизнь!

— Пусть попробует ее взять.

— Я не могу тебя освободить.

— Почему?

— Потому что ты сказал, что ты не оставишь бея.

— Я сдержу это свое слово.

— А его я не могу отпустить. Он наш враг, и курды из Бервари наверняка нападут на нас.

— Оставили бы вы их в покое! Я напоминаю тебе последний раз — дерево уже сгорело дотла.

— Хорошо, господин, я послушаюсь тебя, потому что ты в состоянии претворить в жизнь свою угрозу. Вы будете моими гостями.

— И бей?

— И он тоже. Но вы мне должны обещать, что не покинете Лизан без моего разрешения!

— Я обещаю!

— За себя и за всех остальных?

— Да. Правда, я ставлю несколько условий.

— Какие?

— Все наши вещи останутся с нами.

— Хорошо.

— И если несториане поведут себя против нас враждебно, я освобождаюсь от своего обещания.

— Пусть будет так.

— Хорошо, я доволен. Дай нам пожать твою руку и возвращайся к раненому. Мне его перевязать?

— Нет, господин! Твой вид разжег бы в нем еще большую ярость. Я гневаюсь на тебя, потому что ты меня победил. И я боюсь тебя, но все же я тебя люблю. Ешьте вашу овцу и спите с миром. Вам никто не причинит вреда!

Он подал нам всем руку и возвратился в дом. Этот человек не был больше нам опасен. По выражениям лиц остальных можно было понять, что наше поведение произвело на них глубокое впечатление. Мужественным принадлежит мир, а Курдистан лишь часть его. Теперь мы могли без малейшего опасения обратиться к жаркому. Во время еды я перевел своим друзьям только что состоявшийся разговор с мелеком. Англичанин качал в раздумье головой; условия мира ему не нравились.

— Вы совершили одну глупость, сэр, — сказал он.

— Какую?

— Могли бы крепче нажать на парня. С остальными мы бы справились.

— Будьте благоразумны, сэр Дэвид. Против нас слишком много людей.

— Мы пробьемся. Yes!

— Один или двое из нас наверняка бы пробились, остальные бы погибли.

— Ну вот еще! Вы стали трусом?

— Да нет. По крайней мере меня не хватит удар, если у меня из-под носа вырвут кусок мяса.

— Спасибо за напоминание! Значит, остаемся в Лизане? Что за дыра? Город или деревня?

— Резиденция с восемьюстами тысячами жителей, конкой, театром, салоном «Виктория» и скейтинг-рингом.

— Идите вы к дьяволу, если не умеете шутить как следует! Наверняка какая-нибудь дыра этот ваш Лизан.

— Ну, он очень красиво расположен на берегу Заба, но из-за того, что его постоянно разрушали курды, его нельзя, разумеется, сравнивать с Лондоном или Пекином.

— Разрушен! Очень много чего погибло?

— Наверняка.

— Превосходно! Буду копать. Найду Fowling bulls. Пошлю в Лондон. Yes!

— Ничего не имею против, сэр!

— Будете помогать, мистер. И эти несториане тоже. Заплачу хорошо, очень хорошо! Well!

— Не ошибитесь в расчетах, сэр.

— Как? Разве там нету Fowling bulls?

— Разумеется, нет!

— Зачем тогда вы меня напрасно тащите за собою в этой проклятой стране?

— Я — тащу? Разве вы не сами последовали за мной из Мосула, против своей воли?

— Yes! Вы правы. Было там слишком одиноко, хотел получить приключения.

— Ну, вот они у вас и есть, и к тому же не одно. Значит, удовлетворитесь этим и оставьте ваше ворчание. Иначе вы здесь останетесь навсегда и вас позже найдут как Fowling bulls и пошлют в Лондон.

— Ну и шутка! Достаточно! Не хочу больше слушать!

Он отвернулся и дал гумринскому бею возможность высказать несколько замечаний. Тот сидел с хмурым лицом и молчал; наконец он сказал мне откровенно:

— Господин! Условия, с которыми ты согласился, мне не нравятся.

— Почему?

— Они слишком опасны для меня.

— Не было возможности добиться других, лучших. Если бы мы захотели тебя бросить, а мы, кстати, находились бы в лучших условиях, ты уже был бы пленником в лучшем случае.

— Это я знаю, господин. И поэтому я тебе благодарен. Ты оказался верным другом; но мне не суждено стать только пленником.

— Тебе нельзя будет покидать Лизан, вот и все.

— Этого уже достаточно. Где сейчас находится Мохаммед Эмин?

— Я надеюсь, что он поехал в Гумри.

— Что он будет там делать, как ты думаешь?

— Он соберет твоих воинов, чтобы освободить тебя и нас.

— Как раз это я хотел от тебя услышать. Значит, будет бой, очень страшный бой, тем не менее ты думаешь, что мелек будет обращаться с нами как с гостями?

— Да, я думаю так.

— С вами, но не со мной!

— Тогда он нарушит свое слово, и мы можем действовать по нашему разумению.

— Но ты должен подумать о том, что это будет бесчестно, если я буду сидеть здесь, в Лизане, в то время как мои друзья проливают там кровь за меня же. Если бы ты убил этого мелека! Эти несториане так бы напугались, что мы наверняка бы ушли, не получив ни единого выстрела.

— Курдский воин думает по-другому, нежели эмир-христианин. Я дал мелеку свое слово и я его сдержу, пока он держит свое.

Этим ответом бею пришлось удовлетвориться. Свою простую пищу мы уже съели и растянулись для сна на циновках, после того как определили очередность ночных дежурств. Я доверял мелеку, по крайней мере сегодня, но все же предосторожность не была излишней. Один из нас постоянно должен был держать глаза открытыми.

Ночь прошла без происшествий, и утром нам снова дали ягненка, которого мы, как и прошлым вечером, также зажарили на вертеле. Затем пришел мелек, чтобы сказать нам, что мы отправляемся. Ночью некоторые группы халдеев уже отправились в путь, поэтому наше сопровождение не было столь многочисленным. Мы поскакали со склона горы прямо в долину Заба, которая была здесь особенно широка. Тут не было полей. Самое большее, что можно было увидеть, это ростки ячменя поблизости какого-нибудь одинокого селения. Почва была крайне плодоносной, но вечная опасность отнимала у жителей желание выращивать урожай для врагов. В то же время здесь было много роскошных лесов, состоящих из дуба и грецкого ореха, которые тянулись вверх с такой чудовищной жизненной силой, какую нечасто встретишь.

Мы выслали заранее авангард и арьергард и были окружены со всех сторон главной группой войск. Справа от меня скакал бей, слева — мелек. Мелек говорил мало; он держался рядом с нами только из-за бея, который был для него драгоценной добычей, так что он не хотел упускать его из поля зрения.

Нам еще оставалось скакать до Лизана максимум час. Тут нам навстречу вышел человек, чья фигура сразу бросилась всем в глаза. Он был гигантского телосложения, и его курдская лошадь была одной из самых сильных, которых я когда-либо видел. Одет он был в широкие хлопковые штаны и куртку из того же легкого материала. Его голову покрывал вместо тюрбана или шапки платок, оружием же служило старое ружье, которое было отнюдь не восточного происхождения. За ним скакали на почтительном удалении двое его слуг.

Он пропустил авангард мимо себя и остановился около мелека.

— Доброе утро, — сказал он басом.

— Доброе утро, — отвечал ему мелек.

— Твои посланцы сказали мне, что вы добились большой победы.

— Слава Богу! Это так!

— Где пленники?

Мелек указал на нас, и человек посмотрел на нас мрачным взглядом. Затем спросил:

— А который из них — бей Гумри?

— Вот этот.

— Та-ак! — сказал, растягивая слово, великан. — Значит, этот человек — сын душителя наших людей, который называл себя Абдуссами-бей? Слава Богу, что ты его поймал. Ему придется ответить за своего отца.

Бей выслушал эти слова, не удостоив их ответом; я же посчитал неразумным оставлять у этого человека ложные впечатления о нас и повернулся к мелеку с вопросом:

— Мелек, кто это?

— Это — раис[47] Шурда.

— И как его зовут?

— Неджир-бей.

Курдское слово «неджир» обозначает «храбрый охотник», и так как этот великан приобрел столь необычный для халдея титул бея, то было легко догадаться, что он оказывал большое влияние на халдеев. Поэтому я сказал ему:

— Неджир-бей, мелек сказал тебе не совсем правду. Мы…

— Пес! — угрожающе прервал он меня. — С тобой что, разговаривают? Молчи, пока тебя не спросят!

Я улыбнулся дружелюбно, глядя в самые глаза, при этом, однако, демонстративно вытащил кинжал из ножен.

— Кто дал тебе разрешение называть гостей мелека псами?

— Гостей? — переспросил он презрительно. — Разве мелек не назвал вас только что своими пленниками?

— Именно поэтому я хотел тебе сказать, что он сообщил тебе не совсем правду; спроси его, кто мы — его гости или его пленники.

— Мне все равно, кто вы; несмотря ни на что, он вас поймал. Засунь свой кинжал в ножны, иначе я тебя так ударю, что ты свалишься с лошади.

— Неджир-бей, ты шутишь; я же, напротив, настроен очень серьезно. Будь впредь вежливым с нами, иначе мы еще посмотрим, кто кого свалит с лошади!

— Собака и еще раз собака! Вот тебе!

При этих словах он поднял кулак и попробовал протиснуть свою лошадь к моему коню; но мелек схватил его за руку и закричал:

— Заклинаю тебя всеми святыми, прекрати! Иначе ты пропал!

— Что? — спросил озадаченный великан.

— Да, пропал!

— Почему?

— Этот чужой воин — не курд, а эмир с Запада. У него в кулаке — сила медведя, и он носит оружие, против которого никто не устоит. Он мой гость; будь отныне вежлив по отношению к нему и всем его людям.

Раис затряс головой.

— Я не боюсь ни курда, ни человека с Запада. Я прощу его только потому, что он твой гость. Но пусть он побережется, иначе узнает, кто сильнее. Поехали дальше!

Этот мужчина, конечно же, превосходил меня в физической силе, но это была лишь грубая, необученная сила, которой я совершенно не боялся. Поэтому я хоть и не ответил ничего на его «прощение», но и не чувствовал чрезмерного уважения к нему. При этом у меня появилось неопределенное предчувствие, что я с ним еще столкнусь где-нибудь.

Мы поскакали дальше и скоро прибыли к месту нашего назначения. Жалкие дома и хижины, из которых состоял Лизан, лежат по обе стороны Заба. Эта река здесь очень стремительна, в ее русле лежат многочисленные обломки скал, которые сильно затрудняют передвижение по реке. Висячий мост над Забом укреплен большими, тяжелыми камнями, покоящимися на нескольких столбах. При каждом шаге мост раскачивался так, что мой вороной испугался.

На другой стороне нас встретили женщины и дети с радостными криками. Домов было слишком мало для такого количества людей, и поэтому я предположил, что здесь собралось много жителей соседних деревень.

Мы хотели остановиться у мелека, дом которого был расположен на левом берегу Заба. Он был построен исконно курдским способом, наполовину опускался в омывающие его воды реки, где освежающие и сильные порывы ветра прогоняли комаров, от которых так страдают эти районы. Верхний этаж здания был без стен; он состоял просто из крыши, поддерживаемой по четырем углам кирпичными столбами. Это легкое, воздушное помещение было официальной приемной, в которую привел нас мелек. Тут лежало огромное множество красиво сплетенных циновок, на которых можно было удобно устроиться.

У мелека, естественно, не нашлось для нас много времени. Мы были предоставлены самим себе. Скоро вошла женщина, принесшая тарелку со всевозможными фруктами и закусками. За ней следовали две девочки, примерно десяти и тринадцати лет, они несли такие же, но меньшие по размеру подносы.

Все трое смиренно приветствовали нас и поставили перед нами кушанья. Дети ушли, женщина осталась и смотрела на нас растерянно.

— Ты чего-то хочешь? — спросил я ее.

— Да, господин, — отвечала она.

— Чего же?

— Кто из вас — эмир с Запада?

— Здесь два эмира с Запада: вот он и я. — Я имел в виду англичанина.

— Я говорю про того, который не только воин, но и врач.

— Тогда, наверно, речь идет обо мне.

— Это ты вылечил в Амадии отравившуюся девочку?

— Да.

— Господин, моя свекровь жаждет видеть тебя и поговорить с тобой.

— Где она находится? Я скоро освобожусь.

— О нет, господин! Ты большой эмир, а мы только женщины. Позволь, чтобы она к тебе пришла.

— Ничего не имею против.

— Но она старая и слабая и не может долго стоять!

— Она сможет сесть.

— А ты знаешь, что в нашей стране женщина не имеет права садиться в присутствии господ?

— Я знаю, тем не менее я ей это разрешу.

Женщина ушла. Спустя некоторое время она снова поднялась к нам наверх, ведя за руку старую, сгорбленную женщину. Ее лицо было покрыто глубокими морщинами, но глаза глядели еще по-молодому остро.

— Да будет благословен ваш приход в дом моего сына, — приветствовала она нас. — Кто из вас эмир, которого я ищу?

— Это я. Иди сюда и усаживайся рядом.

Она протестующе подняла руку.

— Нет, господин, мне не приличествует сидеть около тебя. Разреши я присяду здесь, в уголке!

— Нет, я этого не разрешаю, — ответил я. — Ты христианка?

— Да, господин.

— Я тоже христианин, и моя религия говорит мне, что мы перед Богом все равны независимо от того, богаты или бедны, стары или молоды. Я твой брат, а ты моя сестра; но ты гораздо старше меня. Поэтому ты должна сидеть справа от меня. Садись!

— Только если ты приказываешь.

— Я приказываю!

— Тогда я повинуюсь, господин.

Невестка подвела ее, и она уселась около меня. Невестка тотчас покинула покои. Старуха смотрела мне в лицо долго и пытливо, затем сказала:

— Господин, ты действительно таков, каким мне тебя описывали. Знал ли ты людей, которые, входя в помещение, как будто приносят с собою мрак ночи?

— Я знаком со многими такими людьми.

— А знаешь ли ты таких людей, которые как будто приносят с собою свет солнца? Куда бы они ни пришли, там становится тепло и светло. Господь дал им величайшее благо: веселое сердце и дружелюбное лицо.

— Я знал таких людей. К сожалению, их мало.

— Ты прав. Но ты именно таков.

— Ты хочешь сделать мне лишь приятное.

— Нет, господин, я старая женщина, которая спокойно принимает то, что ей посылает Господь; я никому не стану говорить неправду. Я слышала, что ты — великий воин; но я думаю, своими лучшими победами ты обязан лишь сиянию своего лика. Такое лицо любят, даже если оно уродливо. И все, с кем ты встретишься, полюбят тебя.

— О, у меня много врагов.

— Тогда это злые люди. Я никогда тебя прежде не видела, но тем не менее я много о тебе думала и полюбила тебя, еще даже не зная.

— Как это получилось?

— Моя подруга рассказывала про тебя.

— Кто эта подруга?

— Мара Дуриме.

— Мара Дуриме! — крикнул я ошарашенно. — Ты ее знаешь?

— Знаю.

— Где она живет? Как ее найти?

— Я не знаю.

— Если она твоя подруга, то ты должна знать, где она сейчас.

— Она то там, то здесь. Она подобна птице, которая живет, перепархивая с ветки на ветку.

— Она часто приходит к тебе?

— Она не приходит ко мне, как солнце, к определенному часу. Но она приходит как освежающий дождь, выпадающий здесь или там, раньше или позже.

— Когда она придет к тебе снова, как ты думаешь?

— Может быть, она еще в Лизане; или же она придет только после того, как посетит Монден. Может быть, она и никогда не появится, поскольку несет за спиной больше лет, чем я.

Это все звучало так чудесно, что и я невольно подумал о Рух-и-кульяне, пещерном духе, о котором мне поведала старая Мара Дуриме таким же таинственным образом.

— Значит, она посетила тебя после Амадии? — спросил я.

— Да. Она мне про тебя рассказала; говорила, что ты, вероятно, приедешь в Лизан, попросила меня позаботиться о тебе так, как если бы ты был моим сыном. Ты мне разрешишь?

— Ничего не имею против; только позаботься также и о моих спутниках.

— Я сделаю все, что подвластно моим силам. Я мать мелека, и он охотно прислушивается ко мне; однако среди вас есть человек, которому мое заступничество вряд ли поможет.

— Кого ты имеешь в виду?

— Бея Гумри. Покажи мне его.

— Вон тот человек, на четвертой циновке. Он слышит и понимает каждое твое слово; но остальные не понимают язык твоей страны.

— Пусть он услышит, что я скажу, — ответила она. — Ты знаешь о том, какие страдания претерпела наша страна?

— Мне много рассказывали об этом.

— Ты слышал о Бедерхан-бее, о Зайнел-бее, о Нурла-бее и об Абдуссами-бее, четырех убийцах христиан? Эти курдские чудовища напали со всех сторон на нас. Они разрушали наши дома, сжигали наши сады, уничтожали наши посевы, оскверняли наши церкви, убивали наших мужчин и юношей, разрывали в клочья наших мальчиков и девочек, преследовали наших женщин и девушек до тех пор, пока те не валились на землю в полном бессилии, и в последние минуты своей жизни осыпаемые оскорблениями от этих злодеев. Воды Заба были окрашены кровью невинных жертв, а холмы и низины нашей страны были освещены пожарами, в которых гибли наши деревни и поселки. Вся страна была наполнена криками страдания и боли многих тысяч христиан. Мосульский паша видел и понимал все, но он не слал помощи: он хотел разделить награбленное вместе с преступниками.

— Я знаю, это было поистине ужасно!

— Ужасно? О, господин, это слово говорит слишком мало. Я могла бы рассказать тебе вещи, от которых у тебя разорвалось бы сердце. Видел ли ты мост, по которому ты ехал? По этому мосту тащили наших девушек в Тхому и Баз, но они прыгали вниз, в воду, предпочитая смерть плену. Здесь не осталось ни одной девушки. Видишь ли ты обрывистую гору? Туда наверх взбирались люди из Лизана, потому что надеялись найти там защиту, ибо на них нельзя было напасть снизу. Но у них было мало с собой воды и еды. Чтобы не умереть от голода, они сдались Бедерхан-бею, который обещал им свободу и жизнь; им нужно было всего лишь сдать оружие. Они это сделали; он же не сдержал своего слова и повелел их всех убить. И когда у курдов устали руки от этой кровавой работы, они решили ее себе облегчить — скинули христиан со скалы вышиной в девятьсот футов: стариков, мужчин, женщин и детей. Из более чем тысячи халдеев уцелел лишь один, чтобы поведать миру, что здесь произошло. Мне тебе еще что-нибудь рассказать, господин, или достаточно, ты уже все понял?

— Хватит! — выдавил из себя я, содрогнувшись.

— Вот сын одного из этих негодяев, сидит здесь, в доме мелека. И ты действительно полагаешь, что над ним смилуются?

Как должен был себя чувствовать при этих словах гумринский бей! Но он не моргнул и глазом; он был слишком горд, чтобы защищаться. Я же ответил:

— Да!

— Ты действительно думаешь так?

— Да. Он не виноват в том, что делали другие. Мелек обещал ему радушный прием, и я сам только тогда покину Лизан, когда он уедет со мной.

Старуха склонила задумчиво седую голову. Потом она спросила:

— Значит, он твой друг?

— Да, я его гость.

— Господин, это плохо для тебя!

— Почему? Ты думаешь, мелек нарушит свое слово?

— Он никогда его не нарушит, — отвечала она гордо, — но бей будет находиться здесь в плену до самой своей смерти, и если ты его не хочешь покинуть, то никогда не уедешь на свою родину.

— Все в руках Господних. Знаешь ли ты, что решил мелек про нас? Мы можем выйти из дома?

— Нет. Только ты один можешь передвигаться свободно.

— Значит, я могу прогуляться один?

— Нет, с провожатым.

— Тогда я сейчас поговорю с мелеком. Можно я тебя провожу?

— О господин, твое сердце очень доброе. Да, веди меня, чтобы я могла похвалиться, что мне выпала такая честь.

Она поднялась вместе со мной, взяв меня под руку. Мы покинули веранду и спустились по лестнице. На нижнем этаже старуха рассталась со мною, и я вышел из дому; перед ним собралось много халдеев. В толпе стоял и Неджир-бей. Увидев меня, он подошел.

— Кого ты здесь ищешь? — спросил он меня холодно.

— Мелека, — отвечал я спокойно.

— У него нет для тебя времени. Иди снова наверх!

— Я привык делать то, что угодно мне. Приказывай своим слугам, но не свободному человеку!

Тут он приблизился ко мне, разминая свои могучие руки. В его глазах зажегся огонь, который явно говорил, что столкновение между ним и мною, которого я давно ожидал, произойдет именно сейчас. Если я ему сразу не покажу, на что способен, тогда я пропал.

— Ты будешь слушаться или нет? — сказал он угрожающе.

— Мальчик, ты смешон, — сказал я ему смеясь.

— «Мальчик»! — заревел он в гневе. — Вот тебе!

Он ударил, целясь мне в голову; я парировал удар левой и с такой силой ударил кулаком правой руки прямо в его висок, что едва не сломал себе пальцы. Он без звука повалился на землю.

Стоящие кругом в испуге отпрянули, один закричал:

— Он его убил!

— Я его только оглушил, — отвечал я. — Бросьте его в воду, чтобы он пришел в себя.

— Господин, что ты наделал? — раздалось позади меня.

Я обернулся и увидел мелека, выбежавшего из дома.

— Я? Разве ты не предупреждал его? Он не послушался тебя и попытался меня ударить. Скажи ему, пусть он этого никогда больше не делает, иначе его дочери будут плакать, его сыновья — рыдать, а его друзья — скорбеть!

— Он не умер?

— Нет, но в следующий раз я его убью.

— Господин, ты только раздражаешь своих врагов и опечаливаешь друзей. Как я могу тебя защитить, если ты постоянно лезешь в драку?

— Скажи раису, что ты слишком слаб, чтобы защитить его от моего удара. Если ты разрешаешь ему меня оскорблять, тогда не обвиняй меня, если я поучу его правилам приличия.

— Господин, уходи, он сейчас очнется!

— Мне что — бежать от человека, которого я только что свалил на землю?

— Он тебя убьет!

— Ба! Я не пошевельну и пальцем. Смотри!

Мои спутники тоже наблюдали за этой сценой. Я дал им знак, и они поняли, чего я от них хочу.

На голову раиса вылили котелок воды. Он медленно встал на ноги. Я не должен был доводить дело опять до кулачного боя, и мое плечо, и моя рука сильно опухли; я должен благодарить Бога, что этот Голиаф не раздробил мне плечо. Завидев меня, он метнулся на меня, хрипло и яростно крича. Мелек попробовал его удержать; другие также кинулись мелеку на помощь, но раис был сильнее их и вырвался. Я обернулся к дому и крикнул раису:

— Неджир-бей, взгляни наверх.

Он проследил за моим взглядом и увидел направленные на него ружья моих друзей. У него хватило ума понять язык оружия; он остановился и погрозил мне кулаком.

— Ты еще мне встретишься!

Я пожал плечами. Неджир-бей повернулся и ушел.

— Господин, — сказал запыхавшийся от напряжения мелек, — ты сам подвергаешь себя опасности.

— Не такой уж и большой. Один-единственный взгляд сделал этого человека более мирным.

— Остерегись его.

— Я твой гость, поэтому ты позаботься о том, чтобы он меня не оскорблял.

— Мне сказали, что ты меня искал?

— Да. Я хотел тебя спросить, могу ли я один ходить по Лизану?

— Можешь.

— Но ты мне даешь охрану?

— Только для твоей собственной безопасности.

— Понимаю тебя и подчиняюсь. Кто будет надзирать за мной?

— Не надзирать, а охранять, господин. Я дам тебе одного каруджу.

Значит, священника. Это мне подходило.

— Где он? — спросил я.

— Он живет в моем доме. Я пошлю его к тебе.

Он вошел в здание, и скоро оттуда появился мужчина средних лет. Хоть на нем была обычная одежда, принятая в этих местах, но все же в нем было что-то такое, что позволяло сделать вывод о его профессии. Он вежливо со мной поздоровался и спросил о моих желаниях.

— Ты будешь меня сопровождать в прогулке по Лизану! — сказал я.

— Да, господин. Таково желание мелека.

— Прежде всего я хочу познакомиться с Лизаном. Ты мне устроишь такую прогулку?

— Я не знаю, возможно ли это, господин. Каждое мгновение мы ожидаем известий о курдах-бервари, которые прибудут освободить вас и бея.

— Я обещал не покидать Лизан без воли мелека. Тебя это устраивает?

— Я доверяю тебе, хотя я отвечаю за все, что ты предпримешь, пока я с тобой. Что ты хочешь прежде всего посмотреть?

— Я хочу взобраться на гору, с которой Бедерхан-бей скинул халдеев.

— Тяжело будет тебе взобраться. Ты хорошо лазаешь по скалам?

— Будь спокоен.

— Тогда следуй за мной.

Мы пошли, и я решил спросить каруджу об особенностях его религии. Я так мало знал об этом, что с удовольствием пополнил бы запас своих знаний. Он опередил меня вопросом:

— Ты мусульманин, господин?

— Разве тебе не сказал мелек, что я христианин?

— Нет. Но ты не халдей? Может, ты принадлежишь к той вере, которую проповедуют миссионеры из Инглистана?

— Нет.

— Это меня очень радует, господин.

— Почему?

— Не хочу ничего знать об их вере, как и о них самих.

Немногими словами этот простой человек сказал все, что можно, об английских миссионерах.

— Ты встречался с одним из них?

— С несколькими. Но я, уходя от них, отряхивал пыль со своих ног. Знаешь ли ты основы нашего учения?

— Не совсем.

— Не хотел бы ты с ними познакомиться?

— Как же, охотно. У вас есть свои принципы вероисповедания?

— Да. Каждый халдей должен два раза в день молиться.

— Расскажи мне об этом.

— Мы верим в единого Бога, всемогущего творца и Отца всех видимых и невидимых вещей. Мы верим в Господа Иисуса Христа, который есть единственный рожденный Сын своего Отца, который истинный Бог; который той же самой сути, что и его Отец, чьими руками сотворен мир и все вещи; который для нас, людей, и для нашего счастья спустился с неба; который воплотился в тело человека. Благодаря Святому Духу Господь принят и рожден Девой Марией, он страдал и был распят во времена Понтия Пилата, умер и был похоронен и на третий день воскрес, вознесясь на небо, чтобы сидеть по правую руку Отца, который снова придет, чтобы судить живых и мертвых, — так написано в Библии.

После паузы я спросил:

— У вас есть посты?

— Да, и очень строгие, — отвечал он. — Нам нельзя на протяжении ста пятидесяти двух дней есть скоромную пищу — ни животных, ни рыбу, — а патриарх употребляет в пищу только растения.

— Сколько у вас таинств?

Он хотел мне ответить, но столь интересная для меня беседа была прервана появлением двух всадников, галопом подскакавших к нам.

— В чем дело? — спросил он их.

— Идут курды.

— Где они?

— Уже переправились через горы и спускаются в долину.

— Сколько их?

— Много сотен.

Всадники поскакали дальше. Каруджа остановился.

— Господин, давай повернем назад.

— Почему?

— Я обещал это мелеку, если придут бервари. Ты же не хочешь, чтобы я нарушил свое слово.

— Хорошо. Идем.

Когда мы приблизились к дому мелека, там царило крайнее возбуждение. Мелек стоял с несколькими своими подчиненными и раисом.

Я хотел тихо пройти мимо и войти в дом, но мелек окрикнул меня:

— Господин, иди к нам!

— Зачем он здесь? — взвился огромный раис. — Он чужак. Враг. Ему не место среди нас.

— Молчи! — повелел ему мелек. Затем он повернулся ко мне: — Господин, я знаю, что ты испытал в долине Дерадж и у езидов. Не дашь ли ты нам совет?

Мне этот вопрос был на руку, и я ответил:

— Уже слишком поздно.

— Почему?

— Тебе нужно было действовать еще вчера.

— Что ты имеешь в виду?

— Легче предупредить опасность, чем бороться с ней, когда она уже на пороге. Не напал бы ты на курдов — тебе не нужно было бы сегодня защищаться от них.

— Не хочу об этом слышать.

— И все же я это скажу. Знал ли ты, что сегодня придут курды?

— Мы все это знали.

— Почему ты тогда не занял горные перевалы? У тебя были бы тогда прочные, неприступные позиции, которые нельзя было бы взять. Теперь же курды уже перевалили через горы, причем превосходят тебя в силе.

— Мы будем сражаться.

— Здесь?

— Нет. На равнине близ Лизана.

— Ты хочешь их встретить там? — спросил я удивленно.

— Да, — ответил он мне решительно.

— И ты еще здесь со своими людьми?

— Нам же нужно сначала спасти наш скарб и близких, прежде чем мы сможем отправиться навстречу сражению.

— О мелек! Какие из вас, халдеев, «великие воины»! Еще вчера ты знал, что придут курды, и ничего не сделал, чтобы обеспечить безопасность своим людям! Вы хотите с ними бороться и в то же время говорите о том, как спасти своих людей и имущество. Прежде чем вы с этим справитесь, враг будет уже в Лизане! Вчера вы застали курдов врасплох и поэтому победили. Сегодня же они сами нападают и погубят вас.

— Господин, как ты можешь так говорить!

— Тогда пеняйте на себя, вы сами все это испытаете на своей шкуре. Прощай и делай что твоей душе угодно.

Я сделал вид, будто хочу зайти в дом. Но он схватил меня за плечо:

— Господин, дай же нам совет!

— Я не могу дать вам совета, вы меня прежде не спрашивали об этом.

— Мы будем тебе благодарны.

— Этого не нужно. Разума — вот чего вам не хватает. Как я могу помогать вам победить людей, которые пришли, чтобы освободить меня и моих друзей?

— Вы же только мои гости, а не пленники!

— А бей Гумри?

— Господин, не надоедай мне!

— Ну хорошо, я буду уступчивее, чем вы этого заслуживаете. Спешите навстречу врагу и займите надежную оборону. Курды не будут на вас нападать, они лишь пошлют гонца, чтобы тот осведомился о нас. Вы направите его сюда, ко мне, и тогда я дам вам совет.

— Пошли лучше вместе с нами, господин.

— Я бы охотно это сделал, если вы мне разрешите взять с собой моего слугу Халефа, который стоит там, за стеной, около лошадей.

— Разрешаю, — сказал мелек.

— А я нет, — заявил раис.

Завязался короткий, но горячий спор, в котором наконец победил мелек, потому что остальные стали на его сторону. Раис окинул меня яростным взглядом, прыгнул на лошадь и поскакал прочь.

— Ты куда? — крикнул ему мелек.

— Это тебя не касается! — раздалось в ответ.

— Поспешите за ним и успокойте его, — попросил мелек остальных.

В это время я позвал Халефа и приказал приготовить коней. Затем поднялся на нашу веранду, чтобы проинструктировать друзей.

— В чем дело? — спросил англичанин.

— Идут курды из Гумри, чтобы нас освободить, — ответил я.

— Очень хорошо! Yes! Бравые парни! Сюда мое ружье! Буду вместе с ними бороться! Well!

— Стойте, сэр Дэвид! Сначала вы ненадолго останетесь здесь и будете ждать моего возвращения.

— Почему? Куда вы собираетесь?

— Я собираюсь провести переговоры и постараюсь решить дело миром.

— Ерунда! Из этого мало что выйдет. Они вас застрелят!

— Такого совершенно не может быть.

— Можно я с вами?

— Нет. Только я и Халеф.

— Ну идите же! Но если вы не придете, я разрушу весь Лизан. Well!

Остальные также подчинились моей воле. Только бей поставил условие:

— Господин, ты же ничего не будешь делать без моей воли?

— Нет. Либо я сам приду, либо пошлю за тобой.

Я взял оружие, спустился вниз и прыгнул в седло. Площадь перед домом опустела. Только мелек ждал меня да несколько вооруженных людей, охраняющих «гостей».

Нам пришлось снова переправляться через шаткий мост. На той стороне реки происходило что-то невообразимое. Защитники отечества шли пешком, скакали на лошадях, бежали. У одного было старое ружье, у другого — дубинка. Каждый хотел командовать, но никто не желал подчиняться. К тому же местность отнюдь не была ровной — то и дело попадались скалы, пригорки, деревья, кусты. На каждом шагу я слышал очередную новость о курдах. Наконец до нас дошла весть о том, что раис ушел вместе со своими людьми, потому что мелек с ним поссорился.

— Господин, что делать? — спросил мелек, крайне озабоченный.

— Попытайся узнать, где находятся курды.

— Это я уже сделал, но ко мне поступают разные донесения. Посмотри на моих людей! Как я могу с ними воевать!

Мне на самом деле было жалко этого человека. Легко было понять, что он не мог положиться на своих людей. Гнет, под которым они долго жили, лишил их мужества. Для вероломного нападения у них хватило храбрости. Сегодня же, когда нужно было отвечать за последствия этой авантюры, им не хватало ни инициативы, ни умения. И в помине не было военной дисциплины. Они были подобны стаду овец, которое бездумно бежит навстречу волкам.

Сам мелек тоже не производил впечатления человека, который обладает столь необходимыми волей и стойкостью. На его лице отражалась больше чем озабоченность, это был почти страх. Вероятно, для него было бы полезней, если бы рядом с ним был Неджир-бей. Мне было ясно, что халдеи проиграют, поэтому я ответил мелеку так:

— Хочешь услышать мой совет?

— Говори скорее!

— Курды сильнее вас! Есть только два пути, из которых ты можешь выбрать один: быстро отходишь со своими воинами на другой берег реки и защищаешь переправу. Этим ты выигрываешь время и подтягиваешь войска.

— Тогда я все им оставлю, что лежит на правом берегу реки.

— Они это так или иначе возьмут.

— А что за второй путь?

— Ты ведешь с ними переговоры.

— Кто будет их вести?

— Я.

— Ты? Господин, ты хочешь от меня убежать?

— Мне это и в голову не пришло. Я же дал тебе слово.

— Пойдут ли эти курды на переговоры после вчерашнего нападения на них?

— Разве их предводитель не твой пленник?

— Ты их гость. Ты проведешь переговоры так, что им будет выгодно, а нам нет.

— Я также и твой гость и буду с ними говорить таким образом, что обе стороны окажутся довольными.

— Они тебя схватят и не отпустят.

— Меня никто не схватит. Посмотри на моего коня! Разве он не в десять раз ценнее твоего?

— В пятьдесят раз! Нет, в сто раз ценнее, господин!

— И ты думаешь, что воин может оставить на волю судьбы такого коня?

— Никогда!

— Хорошо. Значит, мы меняемся! Я оставляю моего вороного в залог того, что я вернусь.

— Серьезно?

— Да. Ты мне доверяешь?

— Я верю тебе. Ты возьмешь с собой своего слугу?

— Нет. Он останется с тобой, ведь ты не знаешь моего вороного. С ним должен быть человек, который разбирается в его повадках.

— Здесь есть какая-то тайна, господин?

— Да, есть.

— Господин, тогда для меня опасно ехать на этой лошади. Пусть твой слуга скачет на ней. А ты возьми его лошадь.

Как раз этого я и хотел. Моему коню будет лучше в руках маленького хаджи Халефа Омара, чем в руках мелека, который был заурядным всадником. Поэтому я ему отвечал:

— Я подчиняюсь твоей воле. Позволь мне поменять лошадей.

— Сейчас же, господин?

— Конечно. Нам нельзя терять ни минуты.

— Ты действительно будешь искать курдов?

— Они сами позаботятся о том, чтобы их не слишком быстро нашли. Но не можем ли мы объединить оба моих предложения? Если твои люди столкнутся с курдами прежде, чем я проведу переговоры, то все пропало. Переправляйся вместе с ними через реку, тогда у меня будет больше надежды на успех.

— Но мы таким образом попадем к ним в руки!

— Нет. Вы ускользнете от них и выиграете время. Как они на вас нападут, если вы будете контролировать мост?

— Ты прав, господин. Я тотчас же отправляюсь.

Пока я менял лошадей, мелек приставил ко рту раковину, сняв ее с пояса. Глухой, но сильный трубный звук был слышен далеко. Халдеи со всех сторон устремились назад к мелеку. Им это направление было более приятно, чем движение в сторону опасных, храбрых и хорошо вооруженных курдов.

Я же, снабдив Халефа некоторыми инструкциями, напротив, поскакал вперед навстречу храбрым курдам. Скоро я оказался совсем один, потому что даже Доян остался у халдеев…

Глава 7

ДУХ ПЕЩЕРЫ

Мое задание не казалось мне сложным. Курды наверняка должны будут принять во внимание, что их бей находится в плену и его жизнь — под угрозой. Потому меньше всего следовало их опасаться, а больше — надеяться на легкое примирение.

Я медленно продвигался вперед и, как говорят, держал ухо востро. Добравшись до низенького холма, где лес не был таким густым, я увидел воронью стаю, парившую над лесом и то садившуюся на деревья, то снова взлетавшую. Было понятно, что птиц кто-то беспокоил, и поэтому у меня не было сомнений, куда теперь нужно поворачивать. Спустившись с холма и не успев далеко от него отъехать, я услышал выстрел, который, очевидно, предназначался мне. Я заметил вспышку в том направлении, где находился стрелок-растяпа. В одно мгновение я спрыгнул с лошади и спрятался за нею.

— Парень, убери свою игрушку, — крикнул я, — ты скорее попадешь в себя, чем в меня!

— Беги, иначе ты труп! — раздалось в ответ.

— Честное слово, смеяться хочется! Кто убивает своих друзей?

— Ты не наш друг, ты насара!

— Я тебе все объясню. Ты воин курдского авангарда?

— Кто тебе это сказал?

— Я это знаю; веди меня к командиру!

— Зачем?

— Мой друг, бей Гумри, направил меня к нему.

— А где бей?

— В Лизане, в плену.

Пока мы вели разговор, я заметил, как к моему «оппоненту» подтянулись еще несколько офицеров, не хотевших показываться и поэтому прятавшихся за деревьями.

Курд продолжал расспрашивать:

— Ты называешь себя другом бея. Кто ты?

— Эмир может отвечать только на вопросы равного себе. Приведи сюда своего командира или проводи меня к нему. Мне — посланнику бея — нужно с ним поговорить.

— Господин, ты что, один из тех чужаков эмиров, которых взяли в плен?

— Да.

— И ты на самом деле не предатель?

— Ты что говоришь, ты, жаба! — вдруг прикрикнул кто-то на моего собеседника. — Ты разве не видишь, что это эмир, который может стрелять без остановки? Отойди в сторону, ты, червь, и пропусти меня к нему!

Из-за дерева тотчас же вышел юный курд. Он подошел ко мне и с большой почтительностью сказал:

— Слава Богу, что я опять тебя вижу, господин! Мы о вас так беспокоились!

Я узнал в нем одного из тех моих спутников, которым вчера удалось ускользнуть от мелека, и отвечал:

— Нас потом снова взяли в плен, но сейчас дела вообще-то идут не так плохо. Кто ваш командир?

— Раис Далаши, а с ним храбрый хаддединский эмир из племени шаммаров.

Я с радостью воспринял эту приятную весть. Значит, Мохаммед Эмин нашел все-таки, как я и предполагал, дорогу в Гумри, и вот он здесь, чтобы нас освободить.

— Я не знаю раиса, — сказал я. — Веди меня к нему.

— Господин, он великий воин. Вчера вечером он пришел к бею и, услышав, что бей попал в плен, поклялся сровнять Лизан с землей и отправить всех его жителей в ад. Теперь он продвигается к Лизану, а мы идем впереди, чтобы его не застали врасплох. Но, господин, где же твой конь? Тебя что, ограбили?

— Нет, я добровольно оставил его у несториан. Но пойдем же!

Я взял коня за повод и последовал за курдом. Не успели мы пройти и сотни шагов, как наткнулись на группу всадников, среди которых, к моей большой радости, я увидел и Мохаммеда Эмина, сидевшего на лошади. Он тоже сразу меня узнал.

— Хамдульиллах! — воскликнул он. — Слава Аллаху, давшему мне возможность снова тебя увидеть! Именно он позволил тебе уйти от этих несториан. Но, — прибавил он испуганно, — ты что, убежал из плена без своего коня?

Это казалось ему невероятным, поэтому я сразу же его успокоил:

— Я вообще не убегал, и конь по-прежнему принадлежит мне. Сейчас он под присмотром хаджи Халефа Омара, на которого, как ты знаешь, я могу положиться.

— Ты разве не убегал? — удивленно переспросил он.

— Нет. Я пришел как посланник бея Гумри и мелека Лизана. Кто здесь командир?

— Это я, — услышал я глухой голос.

Я повернулся и внимательно посмотрел на этого человека. Он был очень высокий и чрезвычайно худой, сидел на крепко сбитой лохматой лошадке, взнузданной упряжью только лишь из пальмовых волокон. На его голове сидел чудовищных размеров тюрбан, а на лице красовалась такая густая и жесткая борода, что были видны лишь нос и глаза, изучавшие меня пытливо.

— Ты — раис Далаши? — спросил я его.

— Да. А кто ты?

Вместо меня ответил Мохаммед Эмин:

— Это — эмир Кара бен Немси, о котором я тебе уже рассказывал.

Курд снова на меня уставился, и мне сразу показалось, будто он уже все про меня знает. Раис сказал:

— Хорошо, он позже все нам сообщит, сейчас же пусть присоединяется к нам. Вперед!

— Подожди, мне нужно с тобой поговорить, — попросил я.

— Молчи! — набросился он на меня. — Я главнокомандующий, и все, что я скажу, должно выполняться без пререканий. Говорят женщины, мужчины же — действуют. Не время сейчас для беседы!

Нет, я не привык, чтобы со мною говорили таким тоном. Мохаммед Эмин подал мне подбадривающий знак рукой. И когда раис отъехал на несколько шагов, я, подскочив к нему, схватил его лошадь за поводья.

— Стоять! Я — посланник бея! — предупредил я его строгим голосом.

Я всегда считал, что бесстрашный характер, подкрепленный ловкостью и силой, импонирует этим полудиким людям. Здесь же, очевидно, я просчитался; раис поднял кулак и пригрозил:

— А ну, прочь от моего коня, иначе получишь!

Я осознавал, что если хотя бы в малой степени дам себя запугать, то моя миссия не осуществится. Поэтому я отпустил свою лошадь, но, продолжая удерживать его коня за уздечку, ответил:

— Теперь я замещаю бея Гумри и я отдаю команды; ты же не кто иной, как лишь ничтожный деревенский староста, который должен мне беспрекословно подчиняться. Слезай с коня!

Он рванул с плеча ружье, схватил его за ствол и взмахнул им.

— Я расколю тебе голову, дурак! — заревел он.

— Попробуй. Но сперва ты подчинишься! — отвечал я смеясь и, быстро рванув лошадь за узду, поднял ее на дыбы и с такой силой ударил ее в брюхо, что та снова испуганно вскинулась вверх. Староста вылетел из седла. Прежде чем он поднялся, я вырвал у него из рук ружье и нож и уже спокойно мог ждать нападения.

— Пес! — заорал он, вскакивая на ноги и бросаясь на меня. — Я тебя уничтожу!

Раис подскочил ко мне, но ударом ноги я снова опрокинул его на землю. Схватив его ружье, я прицелился.

— Не приближайся ко мне, а то выстрелю!

Он встал на ноги, держась за живот, куда я его ударил, и смотрел на меня разъяренно, но снова нападать не осмелился.

— Отдай мне оружие! — прорычал он мне с угрозой.

— Только после того, как я с тобой поговорю!

— Обойдешься, мне этого вообще не надо!

— А мне надо! Я привык, чтобы ко мне прислушивались, запомни, начальник!

— Я не начальник, я раис, незанум!

События разворачивались молниеносно, но на нашу потасовку уже обратили внимание все подходившие курды, окружившие нас густой толпой. Одного взгляда было мне достаточно, чтобы понять — ни один из них не намерен вступать в разборку, предварительно не разобравшись, в чем вообще дело. Поэтому я смело отвечал:

— Ты не раис и не незанум; ты даже не свободный курд, как эти храбрые мужчины, которыми ты хочешь командовать.

— Докажи это! — вскричал он, кипя от гнева.

— Ты — староста Далаши. А эта деревня и еще шесть поселений принадлежат стране Халь, которая платит дань наместнику Амадии и, значит, подчинена мосульскому паше, а также стамбульскому падишаху. Староста деревни, собирающий дань для падишаха, — не свободный незанум, а турецкий начальник. Если меня оскорбляет свободный и храбрый курд, то я с оружием в руках требую от него ответа, потому что он сын человека, не склоняющего голову ни перед кем. Если же турецкий староста, являющийся слугой мутасаррыфа, осмелится назвать меня псом, то я сброшу его с лошади и поставлю ногу на грудь, чтобы он покорился! Скажите, люди, кто же назначил сборщика дани из турецкой деревушки предводителем знаменитых курдов-бервари?

Толпа громко загудела, и вскоре кто-то невидимый отвечал:

— Он самозванец.

Я повернулся лицом к говорящему.

— Ты меня знаешь?

— Да, эмир. Большинство из нас знают тебя.

— Тогда тебе должно быть известно, что я друг и гость бея!

— Мы это знаем!

— Теперь ответь мне: разве среди бервари не было ни одного, кто был бы более достойным претендентом на этот пост?

— Их было много, — гордо ответил мой собеседник, — но этот человек, которого ты зовешь начальником, часто бывает в Гумри. Он сильный человек, и поскольку он находится в кровной вражде с мелеком Лизана, то мы не хотели терять понапрасну время на долгие выборы. И передали ему полномочия.

— Он — сильный? Разве я не сбросил его сейчас с коня? Говорю вам, что в следующий раз, если он осмелится оскорбить меня или кого-либо из моих друзей, то уже не поднимется с земли, а душа его улетит в джехенну. Моя рука мягче шелка для друзей, для врагов же она — тверже камня.

— Господин, чего ты требуешь от него?

— Бей в плену в Лизане. Он послал меня к вам, чтобы обсудить с вашим предводителем, что вам следует делать. Но этот раис не хочет подчиняться; он не желает со мною говорить и назвал меня псом!

— Он должен подчиниться, он должен тебя послушать! — закричали кругом.

— Хорошо, — ответил я. — Вы передали раису полномочия главнокомандующего, пусть же он их сохранит до тех пор, пока бея не освободят. Но пусть он мне окажет такую же честь, какую я ему оказал. Меня послал бей, я здесь вместо него; если этот начальник захочет со мною мирно разговаривать и обращаться как с эмиром, то я верну его оружие и скоро бей очутится среди нас.

Я огляделся. Насколько я мог понять, вокруг стояли больше сотни воинов, и все были за меня. Я обратился к начальнику:

— Ты слышал мои слова. Я признаю тебя предводителем и поэтому готов называть тебя агой. Вот твои ружье и нож. Теперь я ожидаю, чтобы и ты меня выслушал.

— Что ты можешь мне сказать? — спросил он. Ага был явно в дурном настроении.

— Созови всех твоих бервари. Они не должны продвигаться дальше, пока не кончится наше совещание.

Он озадаченно посмотрел на меня.

— Разве ты не знаешь, что мы хотим напасть на Лизан? — спросил он меня.

— Знаю, ничего страшного, если это произойдет немного позже.

— Если мы промедлим, то насара нападут на нас. Они ведь знают, что мы готовы к наступлению, они нас видели.

— Именно потому, что они знают о ваших планах, бей послал меня к вам. Они на вас не нападут, поскольку они отступили за Заб и будут оборонять мост.

— Ты это точно знаешь?

— Я им это посоветовал.

Он мрачно смотрел в землю перед собой, и я заметил, что стоящие рядом бросали на меня неодобрительные взгляды.

Наконец ага решился:

— Господин, я сделаю так, как ты требуешь. Но знай, что даже в этом случае мы не послушаемся дурного совета чужого человека.

— Делай как пожелаешь! Но прежде отыщите свободное местечко для совещания. Пусть придут туда и лучшие воины, остальным прикажите быть настороже, чтобы нам не помешали.

Ага отдал необходимые распоряжения, и все пришло в движение. У меня появилось время переговорить с Мохаммедом Эмином. Я рассказал ему о наших приключениях, начав с того момента, как мы расстались. Только я приготовился выслушать и от него подробный рассказ, как мне сообщили, что нашли подходящее место для совещания. Мы все отправились туда.

— Сиди, — сказал хаддедин, — благодарю тебя за то, что ты продемонстрировал этому парню, что мы настоящие мужчины!

— Разве этого по тебе не заметно?

— Господин, мне везет не так, как тебе. Меня бы просто разорвали, если бы я отважился сказать хотя бы половину из того, что ты здесь говорил. И затем учти, что я слабо владею курдским; а среди них лишь немногие понимают арабский. Ага, должно быть, вор и разбойник, однако он пользуется большим уважением среди этих людей.

— Ты видишь, что они теперь и меня уважают не меньше, хотя я не вор и не разбойник. Дело в том, что, если меня оскорбляют, я бью в лицо — в этом весь секрет их страха, вот почему они меня боятся. Но запомни еще, Мохаммед Эмин: не только кулаком наносят удар. У того, кто хочет наверняка поразить противника, должен быть и взгляд, и голос таким, чтобы мгновенно опрокинуть наземь противника. Идем, нас ждут; думаю, мы больше не расстанемся.

— Что ты им предложишь?

— Услышишь там.

— Я не понимаю курдский.

— Я постараюсь пересказывать тебе то, о чем я буду говорить.

Пройдя между редко стоящими деревьями и кустами, мы попали на поляну, достаточно большую для того, чтобы вместить значительное количество людей. Кругом стояли лошади. В центре, вместе с агой, сидело около двадцати взволнованных мужчин; остальные расположились на почтительном расстоянии у лошадей или возле кустов, обеспечивая нам безопасность. Эти довольно по странному одетые курды и их разукрашенные лошади представляли собой живописное зрелище. Впрочем, было жаль, что у меня не хватало времени дальше внимательно наблюдать за происходящим.

— Господин, — начал ага, — мы готовы выслушать тебя. Но вначале ответь, разве вот этот тоже считается хорошим воином? — Он указал на Мохаммеда Эмина.

На эту колкость я постарался ответить должным образом.

— Мохаммед Эмин — знаменитый эмир бени-хаддединов из арабского племени шаммаров. Он также мудрый князь и необоримый воин, и даже неверные чтят его седую бороду. Еще никто не отважился сбросить его с коня и поставить ногу ему на грудь. Попробуй сказать еще хоть что-нибудь, что мне не понравится, и я вернусь к бею, взяв тебя с собою, и прикажу, чтобы там, в Лизане, тебя били по пяткам.

— Господин, ты же хотел говорить со мной мирно!

— Так не говори сам со мной враждебно! Два таких эмира, как Мохаммед Эмин и я, не позволят оскорбить себя и тысяче мужчин. Но мы не будем угрожать целой стране Халь. Нас будут защищать курды-бервари, которые не допустят, чтобы оскорбляли друзей их бея.

Тут же поднялся старейший из курдов, взял Мохаммеда и меня за руки и заявил угрожающим тоном:

— Кто оскорбит этих эмиров, тот мой враг! Клянусь своим отцом!

Этой клятвы самого уважаемого из курдов было достаточно, чтобы защитить нас от оскорблений аги. Раис уже вполне миролюбиво спросил:

— Что в этом послании, которое ты должен передать?

— Мне нужно вам сказать, что бей является пленником мелека из Лизана и…

— Это мы и раньше знали; для этого тебе не следовало к нам приходить.

— Когда ты посетишь в джехенне своих отцов, поблагодари их за то, что они воспитали тебя таким вежливым человеком.

Старый курд вытащил пистолет и хладнокровно произнес:

— Клянусь своим отцом! Может быть, скоро ты услышишь голос этого оружия! Говори дальше, эмир!

Определенно сложилось весьма своеобразное положение. Нас, чужаков, курды защищали от своего собственного предводителя! Что бы сказал по этому поводу европейский ротмистр? Да ничего. Такие вещи могут происходить только в диком Курдистане! Я благодаря старому курду мог говорить дальше:

— Мелек Лизана требует крови бея.

— Почему? — спросили меня.

— Потому что по вине курдов было убито много халдеев.

Мои слушатели заметно заволновались. Я дал им некоторое время на обмен мнениями и впечатлениями, а затем попросил их выслушать меня спокойно.

— Я посланник бея, но одновременно и посланник мелека; я люблю бея, но и мелек просил меня быть его другом. Можно ли мне обмануть одного из них?

— Нет, — ответил старик.

— Правильно говоришь! Я нездешний, я не настроен враждебно ни к вам, ни к насара и поэтому должен следовать словам Пророка: «Да будет твое слово защитой твоего друга!» Я буду говорить с вами от имени бея и мелека так, как если бы они сами были здесь. И да просветит ваши сердца Аллах, чтобы никакая неправедная мысль не омрачила вашу душу!

Старик снова взял слово:

— Говори спокойно, господин, говори и за мелека, потому что и он тебя к нам послал. Ты будешь говорить только правду, и мы знаем, что ты и не помышляешь оскорбить или разгневать нас.

— Тогда слушайте, братья! Не так давно в этих горах раздавались крики боли и плач; гулял меч, и кинжал был в руках смерти, многообразной и неуловимой. Скажите мне, чьи руки управляли этим оружием?

— Наши! — послышались торжествующие возгласы со всех сторон.

— А кто погибал от этих рук?

На этот раз выступил вперед ага:

— Насара, да погуби их Аллах!

— Что они вам сделали?

— Нам? — спросил он с удивлением. — Разве они не гяуры? Разве не верят они в трех богов? Разве не молятся давно умершим людям? Разве наши священники не призывают их уничтожить?

Сейчас было бы крайне неосторожно пускаться в теологические споры, поэтому я отвечал просто:

— Значит, вы убивали их за их веру? Вы признаете, что вы их убивали сотнями и тысячами?

— Многими тысячами! — сказал ага гордо.

— Хорошо, у вас есть кровная месть. Должны ли вы удивляться, что родственники убитых восстают и требуют вашей крови?

— Господин, они не вправе этого делать, ведь они гяуры!

— Ты ошибаешься, человеческая кровь всегда остается человеческой кровью. Кровь Авеля не была кровью мусульманина, и тем не менее Господь сказал Каину: «Голос крови брата твоего вопиет ко мне от земли». Я был во многих странах и у многих народов, вы даже не знаете всех их названий, они не были мусульманами, тем не менее практиковали кровную вражду и не удивлялись тому, что вы мстите за кровь ваших близких. Здесь я беспристрастен; не могу сказать, что только вы имеете право для кровной мести, ибо и ваши кровники получили свою жизнь от Бога, а если они лишены права защищаться от вас и вы их все-таки убиваете, то вы лишь подлые убийцы. Вы признаете, что убили тысячи из них; тогда вы не должны удивляться, что они домогаются жизни вашего бея. Собственно, у них есть право потребовать от вас столько же жизней, сколько вы взяли у них.

— Пусть только придут! — пробурчал ага.

— И они придут, если вы не протянете им руку примирения.

— Примирения? Ты сошел с ума?

— Отнюдь. Что вы можете им сделать? Между вами и ими лежит Заб. И это будет стоить вам многих жизней, попытайся вы взять мост или брод. И пока вы будете их завоевывать, к ним придет подмога из Завита, Миниджаниша и Мурги, а также других мест, столь многочисленная, что они вас просто задавят.

Тут поднялся ага, встав в позу обвинителя.

— А ты знаешь, кто виноват во всем? — спросил он.

— Кто? — спокойно спросил я.

— Ты сам, только ты!

— Я? Почему?

— Разве не ты признался нам, что дал им совет перебраться за реку?

Он повернулся к воинам и добавил:

— Видите, что он нам не друг, а враг, предатель?

Я возразил:

— Как раз оттого, что я вам друг, я дал им этот совет; поскольку, как только вы убили бы кого-нибудь из халдеев, они тотчас же умертвили бы бея. Может, мне сейчас вернуться к бею и сказать ему, что его жизнь для вас ничто?

— Значит, ты полагаешь, нам не следует нападать?

— Именно так.

— Господин, ты считаешь нас трусами, которые даже не попытаются отомстить за смерть тех, кто погиб вчера?

— Нет. Я считаю вас храбрыми воинами, а также умными людьми, которые не пойдут бессмысленно навстречу смерти. Вы ведь знаете Заб. Кто из вас пойдет туда, если на той стороне реки стоит враг и встречает вас пулей?

— В этом только ты один виноват!

— Ба! Я спас этим жизнь бею.

— Ты хотел не ему, а себе спасти жизнь!

— Ты ошибаешься. Я и мои спутники — гости мелека. Только бей и курды, которых взяли вместе с ним, — в плену. Они умрут, как только вы начнете военные действия.

— А если мы не поверим, что ты гость мелека, как ты нам это докажешь?

— Стоял бы я здесь, будь я пленником?

— Он мог бы тебя отпустить, положившись на твое слово. По какой причине он взял тебя под защиту? Кто рекомендовал тебя ему, мелеку из Лизана?

Мне пришлось отвечать, и, признаться честно, я стыдился называть имя женщины.

— Меня ему рекомендовала одна женщина, которую он очень уважает.

— Как ее зовут?

— Мара Дуриме.

Я боялся выставить себя на посмешище и был ошарашен противоположным действием, произведенным этим именем. Ага тоже был озадачен и сказал:

— Мара Дуриме? Где ты ее встречал?

— В Амадии.

— Когда?

— Несколько дней назад.

— Каким образом ты с ней встретился?

— Ее правнучка съела яд, и ее отец, узнав, что я хаким, позвал меня. Я спас больную и встретил там Мара Дуриме.

— И ты сказал старой женщине, что ты поедешь в Гумри и Лизан?

— Да.

— Она тебя предостерегала от этого?

— Да.

— А когда ты не отказался от своего намерения, что она сделала? Вспомни. Может быть, она тебе сказала слово, которое я тебе сам не могу назвать.

— Она сказала, что, когда я буду в опасности, я должен назвать имя Рух-и-кульяна. И он меня защитит.

Едва я назвал это имя, ага, который поначалу относился ко мне враждебно, встал передо мной и протянул мне руку.

— Эмир, я этого не знал. Прости меня! Кому Мара Дуриме сказала это имя — с тем не произойдет ничего плохого. И теперь мы с почтением выслушаем твою речь. Насколько сильны насара?

— Я не могу вам этого сказать. Я такой же их друг, как и ваш; и не скажу им, насколько сильны вы.

— А ты осторожнее, чем я думал. Ты в самом деле думаешь, что они убьют бея, если мы на них нападем?

— Я убежден в этом.

— Они освободят его, если мы отступим?

— Я не знаю, но надеюсь, что так. Мелек должен меня послушаться.

— Но там было убито несколько наших людей; за них мы все равно должны отомстить.

— Но разве вы до этого не убили тысячи насара?

— Десять курдов стоят больше, чем тысяча насара!

— А халдеи думают, что десять насара стоят больше, чем тысяча курдов.

— Заплатят ли они нам за пролитую ими кровь?

— Мне это неведомо, но признаюсь вам честно, что я на их месте не делал бы этого.

— Тогда ты, может, дашь им совет, чтобы они заплатили?

— Нет. Я всем говорю только то, что служит миру. Они убили несколько ваших, вы же — тысячи; значит, лишь они имеют право требовать плату за пролитую кровь. Кроме того, у них находится в плену бей, и если вы хорошенько поразмыслите, то осознаете, что у них имеется по отношению к вам серьезное преимущество.

— Они настроены воинственно?

Собственно, мне следовало ответить «нет», но я все же предпочел дать уклончивый ответ:

— Разве они вчера вели себя как трусы? Измерьте кровь, стекшую в Заб; сосчитайте кости, в изобилии валяющиеся в долине, но не спрашивайте, велик ли их гнев, чтобы мстить!

— У них много хорошего оружия?

— Опять не могу сказать. Тогда я ведь должен и им рассказать, как вы вооружены?

— Они взяли с собой за реку свое имущество?

— Только беспечный оставляет свое имущество, когда спасается бегством. Впрочем, у халдеев так мало имущества, что им вовсе не трудно взять его с собой.

— Отойди в сторону! После того как мы услышали все, что хотели, мы должны посовещаться.

У меня появилась возможность познакомить Мохаммеда Эмина с ходом переговоров. Что я и сделал. Не успели курды прийти к какому-либо решению, как несколько их воинов привели к нам человека. Он был без оружия.

— Кто это? — спросил ага.

— Этот человек, — ответил один из курдов, приведший незнакомца, — бродил неподалеку от нас, и, когда мы его схватили, он сказал, что его послал мелек к этому эмиру.

Произнося последние слова, говоривший указал на меня.

— Что тебе нужно? — спросил я халдея.

Он мне показался подозрительным или по крайней мере очень неосмотрительным. Правда, для того чтобы разгуливать около враждебных курдов, требовалось необыкновенное мужество.

— Господин, — отвечал он, — мелеку показалось, что ты слишком долго отсутствуешь, и поэтому он послал меня к тебе, чтобы сообщить, что бея убьют, если ты тотчас же не вернешься.

— Видите, я вас не обманывал? — повернулся я к курдам. — Пусть этот человек возвращается и скажет мелеку, что со мной ничего не случилось и я скоро вернусь.

— Уведите его! — повелел ага.

Совещание возобновилось.

Посланник мелека оказал благоприятное влияние на ход совещания. Тем не менее мне показалось странным, что мелек послал этого человека. Он все-таки не был таким кровожадным, когда мы с ним общались, а угроза, сделанная якобы с лучшими намерениями в отношении меня, явно была излишней, поскольку я как друг бея мог ничего не опасаться.

Наконец курды пришли к решению и подозвали меня.

— Господин, ты обещаешь нам не говорить насара ни слова, которое было бы во вред нам?

— Обещаю.

— Значит, ты сейчас к ним возвращаешься?

— Да, я и мой друг Мохаммед Эмин.

— Почему он не может остаться с нами?

— Он что, ваш пленник?

— Нет.

— Тогда он может идти туда, куда ему заблагорассудится, а он решил пойти со мной. Что мне сказать мелеку?

— Что мы требуем освободить нашего бея.

— И еще?

— После этого пусть бей сам решает, что нужно делать.

У этого требования могла быть весьма опасная подоплека, поэтому я тут же задал уточняющий вопрос:

— Когда его следует освободить?

— Тотчас же вместе с его спутниками.

— Куда он должен прийти?

— Сюда.

— И тогда вы не нападете?

— Сейчас нет.

— Значит, только тогда, когда отпустят бея?

— Тогда будет так, как решит бей.

— А если мелек захочет его выдать только при условии, что вы с миром вернетесь обратно в Гумри?

— Господин, на это мы не пойдем. Мы не сойдем с этого места, пока не увидим властелина Гумри.

— Что вам еще нужно?

— Больше ничего.

— Тогда слушайте, что я вам скажу. Я честно вел себя по отношению к вам и точно так же буду поступать во всем, что касается мелека. Я не буду его уговаривать пойти на уступки, которые могут ему повредить. И запомните еще — бея сразу же убьют, если вы тронетесь с этого места, прежде чем будет заключен мир.

— Ты что, посоветуешь мелеку совершить это убийство?

— Спаси меня Аллах от этого! Но я также не соглашусь с тем, чтобы вам выдали бея, который потом сразу же поведет вас против Лизана.

— Господин, ты говоришь очень дерзко, но прямодушно!

— По крайней мере вы понимаете, что я говорю с вами как с друзьями. Потерпите, пока я не вернусь!

Мы с Мохаммедом Эмином сели на лошадей и отправились к Лизану без какого-либо сопровождения со стороны курдов.

— Что тебе нужно передать мелеку? — спросил меня хаддедин.

Я объяснил ему мое задание, а также поделился своими сомнениями и заботами. Наши лошади быстро бежали, и мы почти уже добрались до реки, как мне послышался рядом со мной подозрительный шорох. Я резко повернулся в ту сторону, и тут же прозвучало два выстрела. Лошадь хаддедина тотчас же понесла сквозь кусты, а моя подогнула колени и повалилась на землю, прежде чем я успел вынуть ноги из стремян. Я тоже упал вместе с ней, наполовину придавленный ее корпусом. В следующее мгновение около десятка мужчин набросились на меня, пытаясь связать и отобрать оружие. Один из них был так называемым посланником мелека. Значит, мои предчувствия меня все-таки не обманули!

Это было подлым замыслом раиса Шурда. Я защищался изо всех сил. Но положение было неудачным — я лежал на земле, правая нога зажата корпусом лошади. Правда, у меня еще оставались свободными руки, и мне удалось нанести несколько хороших ударов, прежде чем меня скрутили. Справиться с десятком сильных мужчин — об этом не могло быть и речи, тем более что они тут же молниеносно отняли у меня оружие. Они вытащили меня из-под лошади и поставили на ноги. Не первый раз меня связывали враги, но еще никогда таким унизительным способом! Мне привязали ремни к запястьям и притянули таким образом правую руку к левому плечу, а левую соответственно к правому, причем так туго завязав узел сзади на шее, что я едва мог дышать. Ноги связали так крепко, что я еле шел, и, кроме того, что было особенно подло, локоть прикрепили пряжкой к стремени одного из этих разбойников с большой дороги, — оказывается, они были на лошадях, которых на время нападения спрятали в кустах.

Все это произошло в считанные минуты. Я надеялся, что Мохаммед Эмин вернется, но не хотел звать на помощь, чтобы не позориться перед этими людьми. Но говорить я вполне мог.

— Что вы от меня хотите? — спросил я.

— Нам нужен ты сам, — ответил один из них, наверняка предводитель. — И твой конь нам нужен, да ты не на нем поехал.

— Кто вы?

— Ты что, баба, что столь любопытен?

— Ба! Вы, псы, служите Неджир-бею. Сам он не посмел ко мне приблизиться, теперь же посылает свою свору, чтобы ему случаем не поцарапали ногу!

— Заткнись! Почему мы взяли тебя в плен, ты скоро узнаешь! Веди себя тихо, иначе заткнем тебе рот!

Мои похитители медленно тронулись в путь верхом, я же был вынужден идти следом. Вскоре мы приблизились к речке, проехали немного вдоль нее и вошли в воду, — здесь, наверное, имелся брод. На той стороне реки стояли вооруженные люди, которые сразу же исчезли при нашем появлении. Видимо, это был Неджир-бей, ожидавший там, выгорит ли его предприятие, и теперь удалявшийся, потирая руки.

Русло реки было буквально усыпано острыми скользкими камнями; местами вода доходила мне до груди, а поскольку я был тесно привязан к лошади, мне пришлось вынести немало неприятных минут, прежде чем мы достигли другого берега. Там большая часть всадников от нас отстала, дальше меня потащили только двое разбойников. Мы проехали вниз по реке вплоть до быстрого горного ручья, впадавшего слева в Заб, и начали подниматься по нему. Для меня это была тяжелая дорога, но мое «сопровождение» не обращало на меня никакого внимания. На пути нам не встретился ни один человек. Затем мы проследовали мимо дикого нагромождения валунов и гальки по густому колючему кустарнику. Я понял, что мои сопровождающие по каким-то причинам не хотели заезжать в деревушку Шурд. Ее убогие хижины и развалины домов я видел внизу, в долине.

Позднее мы снова свернули направо и вскоре очутились в заброшенном овраге, ведущем в долину Раола. После трудной дороги мы наконец подъехали к строению, больше походившему на прямоугольное скопление камней высотой в четыре или пять локтей, которое имело одно-единственное отверстие, служившее одновременно и дверью и окном. Перед этим «кубиком» разбойники спешились.

— Мадана! — крикнул один.

Внутри хижины раздалось какое-то хриплое хрюканье, и немного спустя из двери вышла старая женщина. Мадана — так здесь называют петрушку. Как эта старушка обрела «пряное» имя, я понятия не имел; но когда она подошла совсем близко ко мне, я уловил вовсе не запах петрушки, а сложный аромат чеснока, тухлой рыбы, мертвых крыс, мыльной воды и подгоревшей селедки. Не держали бы меня путы, я бы отпрянул от нее. Одета была эта «прекрасная» обитательница долины Заба в короткую юбку, которую у нас побрезговали бы использовать и как половую тряпку; край юбки доходил до колен, из-под нее выглядывали грязные ноги, по которым было видно, что она не мылась уже долгие годы.

— Все готово? — осведомился мужчина и задал ей целый ряд вопросов, на которые она отвечала коротким «да».

С меня сняли часть пут, но рук не развязали и, низко наклонив мне голову, втолкнули в хижину. В стенах было несколько щелей, сквозь которые внутрь проникали лучи света, так что я мог подробно рассмотреть внутреннее «убранство». Это было четырехугольное, грубо отделанное, голое помещение, в заднем углу которого в землю глубоко и крепко был вбит толстый столб. Рядом лежала средних размеров куча сена и листьев, стояли полная воды миска и большой глиняный осколок, должно быть от кружки, используемый теперь как тарелка, на которой лежала каша, состоявшая, как казалось, наполовину из столярного клея и наполовину из дождевых червей или пиявок.

Сопротивляться было бессмысленно, поэтому я спокойно дал привязать себя толстой веревкой к этому столбу и лег на сено.

Женщина остановилась перед входом. Один из моих «попутчиков» молча вышел из хижины, другой же счел необходимым дать мне несколько указаний относительно моего поведения.

— Ты в плену! — заметил он так же метко, как и остроумно.

Я не отвечал.

— Ты не можешь убежать! — поучал он меня.

Я снова ничего не ответил.

— Мы сейчас уйдем, но старуха будет тебя охранять.

— Скажи ей хотя бы, чтобы она это делала снаружи.

— Она останется в хижине, — отвечал он, — она не должна выпускать тебя из виду; кроме того, она накормит тебя, если ты захочешь есть; ты ведь не можешь двигать руками.

— А где еда?

— Вот! — Он указал на осколок кружки, чье содержимое было столь соблазнительно.

— Что это?

— Я не знаю, но Мадана может стряпать как никакая другая женщина в деревне.

— Зачем вы меня сюда притащили?

— Мне нельзя тебе этого говорить; ты узнаешь это от другого человека. Не пытайся освободиться, иначе Мадана позовет нескольких человек, которые свяжут тебя так, что ты даже пошевелиться не сможешь.

Мужчина ушел. Я слышал удаляющиеся шаги обоих мужчин; затем в дом чуть ли не вползла, скрючившись, милая Петрушка и примостилась рядом с входом так, что я находился прямо перед ее взором.

Это было, прямо скажем, неприятное положение, но меня больше беспокоила мучительная мысль о моих друзьях в Лизане. Мелек с надеждой ждал меня, и курды тоже наверняка беспокоились по поводу моего долгого отсутствия. А я лежал здесь привязанный, как собака в конуре. Интересно, чем это кончится?

Утешало меня только одно обстоятельство. Если Мохаммед Эмин приехал в Лизан, то халдеи, наверное, уже оказались на том месте, где на нас напали, нашли мертвую лошадь и следы борьбы, а во всем остальном мне приходилось полагаться на ум и отвагу моего верного Халефа.

Я лежал долго, ломая голову в поисках выхода из этой нелепой ситуации. Тут меня вывел из состояния задумчивости голос милой Маданы. Она была женщиной, поэтому не могла так долго ничего не говорить.

— Хочешь есть? — спросила она меня.

— Нет.

— А пить?

— Нет.

Разговор кончился, благоухающая Петрушка подковыляла ко мне, мирно уселась прямо перед моим носом и взяла на колени отвергнутый мною осколок кружки с пищей. Всеми пятью пальцами правой руки она взяла таинственную смесь и распахнула рот, как дорожную сумку из черной кожи. Я закрыл глаза. Раздалось громкое чавканье, затем шуршащие звуки, которые возникают, когда язык используют как тряпку, которой смахивают остатки с посуды, и наконец продолжительное довольное хрюканье. О Петрушка, почему бы тебе не благоухать в отдалении от меня, на улице?

Только спустя много времени я снова открыл глаза.

Моя надежная охрана еще сидела передо мною, уставившись на меня. В ее глазах я заметил немного сочувствия и куда больше любопытства.

— Кто ты? — спросила она меня.

— А ты что, этого не знаешь?

— Нет. Ты мусульманин?

— Я христианин.

— Христианин — и в плену? Ты разве не курд-бервари?

— Я христианин с Запада.

— С Запада! — воскликнула она удивленно. — Где мужчины танцуют с женщинами и где едят лопатами?

Отголоски нашей западной культуры достигли и ушей Петрушки; она слышала про наши ложки и польку.

— Да, — сказал я.

— Что тебе надо в нашей стране?

— Я хочу посмотреть, так ли красивы ваши женщины, как и наши.

— И какой ты сделал вывод?

— Они очень красивы.

— Да, они красивы, — подтвердила она, — красивей, чем в какой-либо другой стране. У тебя есть женщина?

— Нет.

— Мне жалко тебя! Твоя жизнь как миска, где нету ни сармысака, ни салджангоша.

Улитки в чесноке? Значит, это и было то ужасное блюдо, которое так быстро исчезло в пасти «дорожной сумки»! И без всяких «лопат».

— Ты не хочешь взять себе женщину?

— Может быть, и хотел бы, но не могу.

— Почему?

— Как это можно, если меня связали?

— Тебя снова развяжут.

— Меня освободят?

— Мы — халдеи; мы не убиваем пленных. Что ты сделал, что тебя связали?

— Сейчас расскажу. Я прибыл в эту местность через Мосул и Амадию…

Она прервала меня торопливо:

— Через Амадию?

— Да.

— Когда ты там был?

— Недавно.

— Как долго?

— Несколько дней.

— Может, ты видел там одного человека, эмира и хакима с Запада?

— Видел. Он вылечил девочку, которая приняла яд.

— Он еще там?

— Нет.

— Где он?

— Почему ты спрашиваешь о нем?

— Потому что я слышала, что он посетит эту местность.

Она говорила с большой поспешностью, что могло свидетельствовать только о живейшем интересе.

— Он уже в этой местности, — сказал я.

— Где? Быстро скажи мне!

— Здесь.

— Здесь, в Шурде? Ты ошибаешься; я ничего об этом не слыхивала!

— Не здесь, в Шурде, а в твоей хижине.

— В этой хижине? Боже мой, тогда это, должно быть, ты!

— Конечно!

— Можешь ли ты это доказать?

— Да.

— Тогда скажи, кого ты встретил в доме больной, принявшей яд?

— Мару Дуриме.

— Она тебе давала талисман?

— Нет, но она сказала, что если я окажусь в беде, то должен сказать «Рух-и-кульян».

— Тогда это и в самом деле ты, ты, господин! — закричала она, всплеснув руками. — Ты друг Мары Дуриме; я тебе помогу, я тебя спасу. Расскажи мне, как тебя поймали!

Уже в третий раз за день я испытал чудодейственную силу имени Мары Дуриме. Какой же властью обладала эта таинственная женщина?!

— Кто такая Мара Дуриме?

— Она старая княгиня, чьи потомки отпали от Мессии и перешли к Мохаммеду. Теперь же она расплачивается за их грехи и путешествует туда-сюда, не имея никакого покоя.

— А кто такой Рух-и-кульян?

— Это добрый дух. Одни говорят, это архангел Гавриил, другие — архангел Михаил, защитник верующих. Он появляется в определенных местах в определенное время. Но расскажи прежде, как ты очутился в плену?

Этот рассказ в дальнейшем мог принести мне пользу. Стараясь не обращать внимания на неудобное положение тела, на крепко связанные руки, я подробно рассказал ей про мои приключения, начиная с самой Амадии. Старуха слушала с величайшим вниманием, а когда я закончил, нежно взяла одну из моих «зашнурованных» рук.

— Господин, ты прав, — воскликнула она, — это Неджир-бей держит тебя в плену! Я не знаю, почему он это делает, но я его не люблю: он грубый человек. Я спасу тебя.

— Ты развяжешь меня?

— Господин, пока я не смею этого сделать. Скоро придет Неджир-бей, и тогда он меня строго накажет.

— Ты хочешь просить за меня?

— Я не могу взобраться вверх к нему: дорога слишком крута для меня. Но… — Она сделала паузу и задумалась. Затем посмотрела на меня испытующе. — Господин, ты скажешь мне правду?

— Да!

— Ты все-таки попробуешь бежать, даже если пообещаешь не делать этого?

— Я не обманываю, если что-либо обещаю!

— Твои руки слишком туго связаны. Ты останешься здесь, если я тебе их развяжу?

— Обещаю тебе это.

— Но я могу снова их связать, когда кто-нибудь придет?

— Да.

— Поклянись.

— Священное писание гласит: «Ваша речь: да, да, нет, нет; что больше этого, то от лукавого». Я не клянусь, я просто обещаю тебе и сдержу свое слово.

— Я верю тебе.

Она приподнялась и попыталась ослабить узел на моей шее. Должен признаться, что в этот момент благоухание милой Петрушки ни в малейшей степени не было для меня противным. Наконец я протянул вперед затекшие руки и вздохнул с наслаждением полной грудью, не стянутой веревками. Мадана теперь уселась перед входом, откуда могла издалека заметить приближение людей. То, что наша беседа может вестись и дальше через дверное отверстие, бравая старушка доказала мне тут же.

— Когда кто-нибудь придет, я тебя на время свяжу, — сказала она, — и тогда, тогда… О Господи, вернешься ли ты, если я позволю тебе уйти?

— Да. Но куда мне нужно прийти?

— Туда, на гору, где живет Рух-и-кульян.

Я удивленно вскинул голову. Это ведь было именно тем самым приключением, которое редко кому выпадало!

— Я уйду, но ты можешь рассчитывать на то, что я вернусь! — с радостью обещал я. — Но я не знаю дороги.

— Я позову Ингджу, она тебя проведет.

Ингджа — это «жемчужина», многообещающее имя!

— Кто такая Ингджа? — полюбопытствовал я.

— Дочь Неджир-бея.

— Неджир-бея? — переспросил я оторопело.

— Она отличается от своего отца, она лучше.

— Она меня поведет, хотя знает, что это дело касается ее отца?

— Да. Она любимица Мары Дуриме, и я с ней говорила о чужом эмире, побеждающем яд и обладающем чудодейственным оружием.

Значит, вести о моих чудесных медицинских способностях достигли даже этой местности. Я удивленно спросил:

— Кто тебе сказал это?

— Твой слуга рассказал об этом отцу больной, а Мара Дуриме — Ингдже. Мне ее позвать, господин?

— Да, если можно.

— Тогда мне придется тебя снова связать, но только до тех пор, пока я не вернусь.

— Хорошо, давай!

Я охотно повиновался теперь заботливым рукам Маданы. Она отсутствовала недолго. Вскоре старуха возвратилась и сказала, что Ингджа скоро придет. Мадана освободила мне руки, и я спросил ее, была ли она в деревне, выразив при этом опасение:

— А если бы тебя увидели? Ты же должна меня охранять!

— О, мужчины все отсутствуют, а женщины, видевшие меня, не подведут нас.

— А где мужчины?

— Ушли в Лизан.

— Зачем?

— Я не спрашивала. Какое мне дело до дел этих мужчин! Может, тебе это скажет Ингджа.

Старуха снова уселась перед дверью. Вскоре она торопливо поднялась и побежала кому-то навстречу. Они о чем-то пошептались перед хижиной, и чья-то тень заслонила вход в жилище. Это была Жемчужина.

Уже с первого взгляда на нее я сказал себе, что ее имя весьма метко. Ей было лет девятнадцать, она была высокая и с таким мускулистым телом, что у нас она, без сомнения, могла бы стать женою правофлангового старой прусской гвардии великанов. Несмотря на это, ее лицо было по-девчоночьи мягким и даже с заметным налетом застенчивости по отношению ко мне.

— Салам, эмир! — поздоровалась она тихим голосом.

— Салам! Ты Ингджа, дочь раиса Шурда?

— Да, господин.

— Прости, что не встал, чтобы приветствовать тебя, но я привязан.

— Я думала, что Мадана освободила тебя на время…

— Только руки.

— А почему не все остальное?

Она тут же наклонилась, чтобы разрезать веревки, однако я сказал:

— Благодарю тебя, милая! Тем не менее я прошу не делать этого, нам потребуется потом слишком много времени, чтобы снова связать меня, если кто-нибудь заявится.

— Мадана мне все рассказала, — продолжала свою речь Ингджа. — Господин, я не позволю, чтобы ты лежал здесь на земле, — ты, эмир с Запада, который ездит по всем странам мира, чтобы испытать приключения!

Это были последствия хвастовства моего маленького хаджи Халефа Омара. Девочка посчитала меня за западного Гаруна аль-Рашида, охотящегося за приключениями.

— Но все же из осторожности ты не будешь ничего такого делать, — отвечал я. — Давай садись рядом со мной и позволь, я задам тебе несколько вопросов.

— Господин, ты слишком добр. Я всего лишь простая девушка, чей отец тебя смертельно оскорбил.

— Может, я его еще и прощу — из-за тебя.

— Не из-за меня, а из-за моей матери, господин. Он не мой отец; первый муж моей мамы умер.

— Бедное дитя! А отчим строг и жесток с тобой?

Ее глаза вспыхнули.

— Строг и жесток? Господин, пусть только попытается вести себя так! Нет, но он презирает свою жену и меня; он не видит и не слышит нас. Он не хочет, чтобы мы его любили, и поэтому… Это не грех, что я проведу тебя к Рух-и-кульяну.

— Когда это произойдет?

— В полночь нужно быть на горе.

— Дух находится в пещере?

— Да. Он всегда там в полночь первого дня каждой второй недели.

— А как узнать, что он там?

— По свече. Ее оставляют перед входом в пещеру и отходят в сторону. Если свеча продолжает гореть, духа нет; если же она гаснет — он там. Затем входят в пещеру, делают три шага и говорят что нужно.

— При наших обстоятельствах можно обращаться к духу?

— К духу можно обращаться при любых обстоятельствах. Его можно о чем-то попросить; можно пожаловаться на другого; можно о чем-либо осведомиться.

— Я полагаю, духи не говорят? Как же узнают, какой ответ дал дух?

— После того как сказали пожелание, подходят к иконе, которая там висит, и ждут некоторое время. Если свеча снова загорится, значит, просьба исполнена, и вскоре после этого, чаще всего уже в следующую ночь, получают ту весть, которую ожидали.

— Что это за икона?

— Там находится высокий столб, на котором укреплена икона Пресвятой Богоматери.

Это меня озадачило, я ведь знал, что халдеи придерживались учения, что Святая Мария родила не Бога, а всего лишь человека по имени Иисус. Таинственный Рух-и-кульян, оказывается, праведный католик!

— Как долго там стоит эта икона? — спросил я.

— Не знаю, но точно дольше, чем я живу.

— И еще никто из курдов или халдеев не сказал, что ее нужно убрать?

— Нет, ибо тогда Рух-и-кульян навсегда пропал бы.

— А этого никто не хочет?

— Никто, господин. Дух совершает благодеяние за благодеянием повсюду. Он делает бедных счастливыми и дает советы богатым; защищает слабых и угрожает сильным; добрые на него надеются, злые дрожат перед ним. Если я попрошу отца освободить тебя, то он только засмеется мне в лицо; если же это ему прикажет дух, он послушается.

— Ты тоже была ночью в пещере?

— Несколько раз. Я просила об одном деле для моей матери и сестры.

— Твою просьбу исполнили?

— Да.

— Кто сказал тебе об этом?

— Вначале это случалось ночью, и я не могла ничего этого видеть; последний раз это случилось, когда ко мне пришла Мара Дуриме. Ее посетил дух и послал ее ко мне.

— Значит, ты знаешь Мару Дуриме?

— Сколько я живу, столько я ее и знаю.

— Она, наверное, часто заходит к вам.

— Да, господин. И тогда я иду вместе с ней на гору собирать травы или мы посещаем больных, которым требуется ее помощь.

— Где она живет?

— Никто не знает этого. Вполне вероятно, у нее вообще нет какого-то определенного места, где она живет. Она в каждом доме желанная гостья.

— Откуда она родом?

— Разное говорят. Большинство рассказывают, что она княжна из старого рода правителей Лизана. Это был могущественный род, и Тиджари и Тхома были ему подчинены. Они ели и пили из золотых сосудов, а все остальное было изготовлено из серебра и металла. Потом они обратились в другую веру, и Господь излил свой гнев на них неудержимым потоком; их разметало по всем странам. Только Мара Дуриме осталась верна своему Богу, и он ее благословил почтенным возрастом, мудрым сердцем и большим богатством.

— Где же находятся у нее все эти богатства, если у нее нет жилища?

— Никто не знает где. Некоторые говорят, она закопала свое золото в земле. Многие же, однако, утверждают, что она обладает властью над духами тьмы, которые принесут ей столько денег, сколько ей будет нужно.

— Значит, она рассказывала тебе про меня?

— Да, все, что поведал про тебя твой слуга. Она мне приказала, чтобы я, как только вернусь в эту местность, пошла к Рух-и-кульяну и попросила его оградить тебя от всех несчастий.

— Ты не проводишь меня до пещеры?

— Нет. Ты не голоден, господин? Мадана сказала мне, что ты разрешил ей скушать твой завтрак.

— Кто его приготовил?

— Она сама. Ей это заказал отец.

— А почему не вам?

— Мы не должны были знать, что он скрывает пленника. А муж Маданы — лучший друг моего отца, поэтому-то он именно Мадане приказал охранять тебя.

— Где мужчины деревни?

— Должны быть около Лизана.

— Что они там делают?

— Я не знаю.

— Можешь узнать?

— Может быть, но скажи, господин, не голоден ли ты?

Я ответил уклончиво:

— Я отказался от блюда, потому что я не привык есть улитки с чесноком.

— О, эмир, тогда я принесу тебе кое-что другое. Видишь, наступает ночь, я скоро вернусь и накормлю тебя.

Она спешно поднялась, и я попросил:

— Узнай также, что делают ваши мужчины!

Она ушла, что было кстати, ибо не прошло и десяти минут, как Мадана, провожавшая девушку, вбежала, жутко торопясь, в хижину.

— Я должна тебя связать, — быстро проговорила она. — Идет мой муж от Неджир-бея. Он не должен знать, что мы говорили друг с другом. Не выдавай меня!

Она снова связала мне руки и опустилась на корточки рядом с входом, изобразив на лице неприступное, враждебное выражение.

Несколько секунд спустя зацокали копыта. Перед хижиной всадник остановился, спешился и вошел ко мне. Это был старый, худощавый мужчина, очень подходивший моей бравой Мадане по своему внешнему виду. Он подошел ко мне не здороваясь, исследовал веревки и нашел, что они по-прежнему прочны. Затем обратился к Мадане:

— Выйди и не смей подслушивать!

Мадана беззвучно покинула хижину, и он уселся напротив меня прямо на земле. Мне было крайне любопытно, что скажет этот Петрушка мужского рода, одежды которого издавали уже вышеописанное благоухание, только в превосходной степени.

— Как тебя зовут? — закричал он на меня.

Естественно, я молчал.

— Ты глухой? Я хочу знать твое имя.

И снова молчание.

— Нет, ты мне ответишь!

При этом он пнул меня в бок. Руками я не мог его ухватить, но ногами я мог двигать, как мне было нужно, и был вполне в состоянии разъяснить ему мое мировоззрение без всяких теоретических объяснений; я притянул к себе связанные колени, выбросил их вперед и с такой силой ударил его, что он как из катапульты пролетел через жилище к противоположной стене. Его кости оказались на удивление прочными, он только осмотрелся и затем как ни в чем не бывало сказал:

— Не смей больше так делать!

— Говори вежливо, тогда и я буду отвечать вежливо!

— Кто ты?

— Не трать время на пустые вопросы! Кто я, это ты давно знаешь.

— Что тебе нужно было в Лизане?

— Это тебя не касается.

— Что тебе нужно было у курдов-бервари?

— И это тебя не касается.

— Где твой вороной конь?

— В хорошем месте.

— Где твои вещи?

— Там, где ты их не найдешь.

— Ты богат? Ты можешь заплатить за себя выкуп?

— Подойди поближе, если тебе это нужно. Запомни: я эмир, а ты подчиненный своего раиса. Только я один имею право задавать вопросы, а ты — отвечать. Не воображай, что я буду отвечать на твои вопросы!

Ему показалось наиболее целесообразным согласиться со мной; недолго поразмыслив, он сказал:

— Тогда спрашивай ты!

— Где Неджир-бей?

— Почему ты спрашиваешь о нем?

— Потому что это он приказал на меня напасть.

— Ты ошибаешься.

— Не лги!

— И тем не менее ты ошибаешься. Ты ведь даже не знаешь, где находишься!

— Ты думаешь и в самом деле, что можно обмануть эмира из Франкистана? Если я отсюда спущусь в долину, там будет Шурд. Справа от него расположен Лизан, слева — Раола, а там, на верху горы, лежит пещера Рух-и-кульяна.

Он не мог скрыть удивления.

— Что ты знаешь о пещерном духе, чужеземец?

— Больше, чем ты, и больше, чем все жители этой долины!

Снова Мара Дуриме делала меня господином ситуации. Насара явно не знал, что делать с данным ему заданием.

— Скажи, что ты знаешь, — сказал он.

— Ба! Вы недостойны, чтобы вам рассказывали о пещерном духе. Чего ты хочешь? Зачем вы напали на меня?

— Прежде всего мы хотим получить от тебя твоего коня.

— Дальше!

— Оружие.

— Дальше!

— Все вещи!

— Дальше!

— И все, что имеется у твоих спутников.

— О, да ты, оказывается, скромен.

— Тогда бы мы тебя отпустили.

— Ты думаешь? Я не верю в это, ведь вы хотите большего.

— Ничего, кроме того, что ты прикажешь мелеку Лизана не отпускать на свободу бея Гумри.

— Прикажешь? Ты сошел с ума, старик? Ты считаешь, что я могу отдавать приказы правителю Лизана, и смеешь делать мне предписания, — ты, червь, которого я попираю ногами.

— Господин, не ругайся!

— Я не ругаюсь, я говорю правду. Стыдись, человек! Ты называешь себя христианином, а сам подлый вор и разбойник. Я тоже христианин и буду везде рассказывать, что халдеи страшнее, чем курдские разбойники. Бервари принимали меня, христианина, с радостью; насара же из Шурда вероломно напали и ограбили.

— Ты ничего не расскажешь, потому что, если ты не сделаешь того, что я тебе говорю, ты навсегда останешься здесь связанным.

— Мелек Лизана потребует моего освобождения.

— Мы не боимся его. Уже сегодня к нам присоединятся несколько очень могущественных его противников. Ты сделаешь то, что я потребовал?

— Нет!

— Тогда знай, что я приду лишь завтра. Ты не будешь больше никого видеть, кроме меня и твоей стражи, которая больше не принесет тебе пищи. Голод сделает тебя сговорчивее! А в наказание за твой удар тебе не дадут больше воды.

Он выплеснул воду, сделал презрительный жест и вышел наружу. Некоторое время он говорил повелительным тоном со своей женой, затем влез на лошадь и ускакал.

Я знал теперь, почему меня держат здесь. Раису Шурда был выгоден бой с курдами, поэтому меня исключили как посредника; заодно можно было и овладеть моим имуществом. Мнимый посланник мелека был подослан раисом, чтобы разузнать, где я нахожусь.

Спустя некоторое время вошла Мадана.

— Он тебя оскорбил, господин? — Таков был ее первый вопрос.

— Да ладно!

— Эмир, не гневайся на него! Это ему приказал раис. Однако он очень злился на тебя. Я не должна с тобой говорить и не могу давать тебе ни есть, ни пить.

— Когда он снова придет?

— Он сказал, что утром. Ему еще нужно ночью скакать в Мурги.

— За это время вернутся другие мужчины?

— Не думаю. Только немногие знают, где ты находишься. Смотри-ка, он вылил твою воду, давай-ка я наберу тебе у ключа свежей.

Вместе с водой она принесла связку лучин, поскольку уже начало темнеть. Едва она укрепила первую лучину на стене, как снаружи раздались шаги. К счастью, она меня еще не развязала. Но что это? Спертое дыхание, несомненно, принадлежало собаке, вот раздался короткий лай — о, я его узнал, я так часто его слышал!

— Доян! — закричал я радостно.

Сразу же раздался громкий лай и человеческий возглас; затем пес метнулся через вход, опрокинув на землю Мадану, и кинулся, радостно скуля, ко мне. Сразу же после этого в дверном отверстии появился угрожающий ствол ружья и кто-то спросил:

— Сиди, ты там?

— Да, Халеф!

— Опасно?

— Нет. Входи без опаски!

Маленький хаджи сначала просунул в хижину ружье, затем свои жидкие усы и наконец появился сам.

— Хамдульиллах, сиди, я тебя нашел! Как ты только попался в… Машалла, ты в плену, ты связан! Это сделала эта женщина? Эта драконша? Иди в джехенну, ты, безобразнейшая! — В порыве глубочайшего гнева он выхватил кинжал.

— Стой, Халеф! — приказал я. — Хоть я и в плену, эта женщина — мой друг. Она бы меня спасла, если бы ты не пришел.

— Тебя? Спасла, сиди?

— Да. Мы уже обсудили план моего спасения.

— А я хотел ее заколоть.

С сияющим лицом он повернулся к Мадане:

— Возблагодарим Бога, который тебя сотворил, ты, прекраснейшая из женщин Курдистана! Твои волосы как шелк, твоя кожа цвета зари, а твои глаза сверкают, как звезды в небе. Знай же: я — хаджи Халеф Омар бен Хаджи Абдул Аббас ибн Хаджи Дауд эль-Госсара. Ты ободрила моего друга и повелителя добротой своего сердца и поэтому…

— Постой! — прервал я неудержимый поток его речи. — Эта женщина не понимает ни слова по-арабски, она знает лишь по-курдски.

Халеф собрал весь свой курдский запас слов и попробовал ей растолковать, что он ее считает красивейшей и достойнейшей из всех женщин и она до конца своей жизни может рассчитывать на его помощь. Я помог обоим несчастным выбраться из этого затруднительного положения, объявив при этом:

— Мадана, ты говорила сегодня о моем слуге, который рассказал отцу больной в Амадии обо мне. Вот и он. Здесь! Он нашел меня по следам, чтобы меня спасти.

— О господин, что ты будешь делать? Убежишь?

— Будь покойна! Я ничего не сделаю, предварительно не переговорив с тобой. Спокойно усаживайся!

Между тем Халеф разрезал мои путы и занял место рядом со мной. Отныне я находился в безопасности, — рядом с ним и собакой я не боялся насара.

— Сиди, рассказывай, — попросил Халеф.

Я подробно поведал ему о моих злоключениях, а он, что само собой разумеется, часто меня перебивал. Наконец он сказал:

— Сиди, был бы я пашой, я бы наградил Мадану и женился на Ингдже. Но поскольку я не паша и у меня уже есть моя Ханне, я тебе советую: возьми Жемчужину в жены! Она высока и сильна — как ты сам!

— Я подумаю над этим, — засмеялся я. — Но теперь скажи, как дела в Лизане и как ты напал на мой след.

— О, сиди, все произошло так, как ты и говорил: насара отступили за реку и ждали твоего возвращения. Но ты все не приходил и не приходил.

— А хаддедин?

— Да, он пришел, и, когда он уже ехал по мосту, его чуть не убили, слава Богу, что я его вовремя узнал. Он рассказал, что по дороге в вас стреляли. Его лошадь была задета пулей и понесла. Много времени прошло, прежде чем он смог ее остановить; он поскакал назад и нашел твою лошадь мертвой; ты же исчез.

— И он обратился к курдам за помощью?

— О нет, сиди. Он подумал, что они вероломно за вами последовали, чтобы вас убить. Поэтому хаддедин спешно поскакал в Лизан за нами.

— И вы растерялись?

— Я — нет, сиди, другие — да. Что касается меня, то я знал, что делать, и поэтому не растерялся. Халдеи же держали большой совет, где было решено послать к курдам миссию, которая должна была привезти тебя или твое мертвое тело.

— До этого, слава Богу, не дошло!

— Господин, если бы они тебя убили, то, Аллахом клянусь, я не уехал бы из этой страны, прежде чем не перебил бы всех бервари! Ты же знаешь, как я тебя люблю.

— Мне это известно, мой бравый Халеф. Рассказывай дальше!

— Миссию плохо приняли…

— А кто ее составлял?

— Мохаммед Эмин, два курда, побывавшие вместе с нами в плену насара, один насара, умевший говорить по-арабски, он был переводчиком хаддедина, а также писец мелека. Сперва курды никак не хотели поверить, что на тебя напали; они посчитали эту весть за коварную выдумку мелека. И только тогда поверили, когда им показали мертвую лошадь. И курды стали утверждать, что тебя устранили насара, ибо они не хотели иметь посредников в этом деле. Послания летели то к курдам, то к халдеям. Затем пришел Неджир-бей и заявил, что тебя застрелили курды-бервари; он якобы видел это с другого берега реки…

— Подлец!

— Точно, сиди. Но он еще получит свое! Так что все разворачивалось таким образом, что дело едва не дошло до настоящего сражения, тут я отправился к мелеку и попросил его о том, чтобы он заключил с курдами временное перемирие, а я тем временем постарался бы тебя найти. Они сказали, что это якобы невозможно; но тут я указал им на нашу собаку, и насара решили положиться во всем на нее. К курдам в последний раз отправили миссию, с которой пошел и я. Бервари согласились с тем, что перемирие заключается до завтрашнего полудня; если же тебя до этого времени не найдут, то они начнут сражение.

— И что сделал ты?

— Мы с псом отправились к тому месту, где лежит труп лошади. Доян тут же нашел твой след и привел меня к реке. Это означало, что тебя переправляли через реку. Мои спутники посчитали, что нам следует вернуться в Лизан, чтобы по мосту перейти на другую сторону реки; у меня же, естественно, не хватало на это времени, к тому же уже вечерело. Я разделся, укрепил одежду на голове, положил сверху оружие и один переправился через реку, со мной был еще, естественно, пес.

— Вам удалось тут же найти след?

— Да, сиди, мы пошли по нему, и вот мы здесь, эфенди.

— Халеф, я тебе этого не забуду!

— Да молчи уж, господин! Ты сделал бы то же самое, а может, и еще больше для меня.

— А что говорил англичанин?

— Его никто не мог понять, он только разъяренно бегал туда-сюда; он походил на пойманную в клетку пантеру.

— Неджир-бей знает, что ты меня ищешь с собакой?

— Нет, он тогда ушел.

— По дороге тебе встречались люди?

— Нет, пес меня вел по местности, где, кажется, не ступала нога человека.

— Где мой конь?

— Во дворе мелека. Я передал его хаддедину.

— Тогда он в хороших руках.

Снаружи послышались легкие шаги. Халеф мгновенно потянулся за оружием, а пес приготовился к прыжку. Я успокоил обоих: это была Ингджа. Она удивленно остановилась на пороге, увидев моего слугу и пса.

— Не бойся, — сказал я. — Они не причинят тебе вреда.

— Как они пришли сюда?

— Они меня отыскали, чтобы освободить.

— Значит, ты нас сейчас оставишь?

— Пока нет.

— Тебе еще нужен Рух-и-кульян?

— Да. Ты меня к нему отведешь?

— Охотно. Вот я принесла вам попить и поесть. Только этого не хватит для двоих и собаки.

Ингджа принесла большую корзину, полную еды. Здесь могли бы наесться пять человек.

— Не беспокойся, милая, — отвечал я. — Еды хватит не только для двоих. Я приглашаю вас с Маданой к трапезе.

— Господин, мы же женщины!

— В моем отечестве к женщинам относятся с уважением. У нас они краса и гордость дома и занимают всегда почетное место за столом.

— О эмир, как счастливы должны быть ваши женщины!

— Но им приходится есть лопатами! — присовокупила жалостливым тоном Мадана.

— Это не лопаты, а маленькие, изящные инструменты из красивого металла, которыми еще аппетитней есть, чем пальцами. Кто у нас во время трапезы загрязнит руки едой, тот считается нечистоплотным, неловким человеком. Я покажу вам, как выглядит ложка.

Ингджа расстилала скатерть на полу, а я взял нож Халефа и отхватил им порядочный кусок дерева из столба, чтобы вырезать ложку. Скоро она была готова, я показал, как с ней обращаться, и это вызвало немалое восхищение простых женщин.

— Ну, скажи теперь, о Мадана, можно ли назвать эту маленькую вещь лопатой?

— Нет, господин, — отвечала она. — У вас, оказывается, не такие большие рты, как я сперва подумала.

— Господин, что ты сделаешь с этой ложкой? — спросила Ингджа.

— Выброшу.

— О нет, эмир! Не подаришь ли ты ее мне?

— Для тебя она недостаточно красива. Для Жемчужины из Шурда она должна быть из серебра.

— Господин, — покраснела Ингджа, — она красива! Красивее, чем если бы она была из золота или серебра, — красивее, потому что ты сам ее изготовил! Я прошу тебя, подари ее мне, чтобы у меня осталось хоть какое-то воспоминание о тебе, после того как ты нас покинешь!

— Хорошо, бери ложку! Но тогда ты должна прийти ко мне завтра в Лизан, и я дам вам обеим нечто другое, что лучше этой ложки.

— Когда ты уходишь?

— Это решит Рух-и-кульян. Ну, а теперь рассаживайтесь, примемся за обед!

Мне пришлось повторить эту просьбу несколько раз, прежде чем они уселись. Халеф ничего не говорил, а только лишь наблюдал за всеми движениями красивой девушки. Наконец он глубоко вздохнул и сказал по-арабски:

— Сиди, ты прав!

— В чем?

— Даже если бы я был пашой, я не подошел бы к ней. Возьми ты ее себе. Она красивей всех женщин, которых я видел в своей жизни.

— Наверняка здесь уже есть какой-нибудь юноша, который ее любит.

— Спроси-ка ее об этом!

— Не-ет, это не пойдет, мой маленький хаджи! Это было бы невежливо!

Ингджа заметила, что говорят о ней, поэтому я ей сказал:

— Этот человек уже твой хороший знакомый!

— Что ты имеешь в виду, эмир?

— Он как раз тот самый, о котором тебе рассказывала Мара Дуриме. Все мои друзья подумали, что меня убили, и только он один пошел по неведомым ему местам, чтобы спасти меня.

— Он маленький, но верный и мужественный, — сказала Ингджа, бросив на него взгляд, полный признательности.

— Что она сказала обо мне? — спросил Халеф, заметив этот взгляд.

— Что ты верный и мужественный.

— Передай ей, что она очень красивая и добрая девушка и мне очень жалко, что я такой маленький и не паша.

Когда я переводил ей его слова, он подал ей руку, и она, смеясь, дружески ударила по ней, при этом ее лицо было таким милым и добрым, что мне стало откровенно жалко, когда я подумал об однообразной, безрадостной жизни, ожидавшей ее здесь, в этой стране.

— У тебя есть желание, которое я могу исполнить? — спросил я ее.

Несколько секунд она смотрела мне прямо в глаза, затем ответила:

— Да, господин, у меня есть желание.

— Какое?

— Эмир, я буду очень часто вспоминать о тебе. Будешь ли и ты порой вспоминать нас?

— Ну конечно же.

— У вас тоже на небе есть луна?

— Тоже.

— Господин, каждый вечер, когда будет полнолуние, гляди на луну, и тогда наши взгляды встретятся.

Теперь уже я подал ей руку.

— Хорошо, я буду делать это, и по всем остальным вечерам, когда луна будет светиться в небе, я буду вспоминать о тебе. Каждый раз, когда ты будешь видеть луну, думай, что она приносит тебе мои приветы.

— И также тебе наши!

Беседа застопорилась: у нас возникло элегическое настроение духа. Но дальнейшее обыденное течение обеда возвратило нас к прежнему состоянию. Первой слово взяла Ингджа:

— Твой слуга пойдет с тобой в пещеру?

— Нет. Он сейчас вернется в Лизан, чтобы радостной вестью успокоить сердца моих друзей.

— Да, он и в самом деле должен это сделать, ведь твоим друзьям грозит опасность.

— Какая? — спросил я, внешне абсолютно спокойный.

— Недавно здесь были двое мужчин. Один поскакал к тебе, другой остался в деревне. Я разговорилась с ним. Ему запретили рассказывать кому-либо что-либо, но он был достаточно болтлив, и я могу тебе кое-что сообщить, что узнала от него. Ты веришь, что перемирие продлится до завтрашнего полудня?

— Я надеюсь.

— Но есть много людей, которые не хотят этого, и эти люди избрали моего отца себе в предводители. Он послал срочных гонцов в Мурги, Миниджаниш и Ашиту, а также разослал их по всей долине вплоть до Бириджая и Гиссы, чтобы собрать в одно место всех мужчин, способных носить оружие. Они соберутся в эту ночь и нападут на бервари.

— Какое неблагоразумие! Твой отец сделает целую долину несчастной.

— Ты думаешь, что бервари превосходят нас силами?

— Если даже и не силами, то по воинской выучке точно. Если уж битва разгорится, то она вспыхнет повсюду, а тогда курды окажутся в сотни раз сильней вас, поскольку вся ваша местность окружена курдскими поселениями.

— Бог мой, а ведь ты прав!

— Я несомненно прав! Если сегодня или завтра не удастся заключить мир, то наступят еще более жуткие времена, чем при Бедерхан-бее и прочих. Тогда вполне вероятно, что халдеев просто полностью уничтожат вместе с их женами и детьми.

— Ты это всерьез, эмир?

— Серьезней не бывает!

— О Иисус, что нам тогда делать?

— Ты знаешь, где твой отец собирает войска?

— Нет, я не смогла этого узнать.

— И тебе также неведомо, где он сейчас находится?

— Он объезжает села, чтобы уговорить людей подняться на борьбу.

— Значит, нам может помочь лишь Рух-и-кульян. Для этого мне следует несколько подготовиться.

— Да, господин, если тебе удастся что-либо сделать, то все миролюбивые жители этой страны будут благословлять тебя, когда тебя уже не будет с нами.

Мы закончили есть, и я спросил у Халефа:

— Ты найдешь дорогу обратно в Лизан, причем так, чтобы тебя никто не заметил?

Он кивнул, и я продолжал:

— Ты пойдешь к мелеку и бею Гумри и скажешь им, где и как ты меня нашел.

— Мне сказать им, кто на тебя напал?

— Да. Скажи им, что на меня напал Неджир-бей, чтобы я не мог быть посредником между обеими враждующими сторонами. И он требует за мое освобождение мое имущество, моего коня и имущество всех моих друзей.

— Шайтан ему это даст!

— У меня ничего нет — все отняли, поэтому оставь мне твои пистолеты, нож и собаку.

— Возьми еще и ружье, сиди! Я смогу добраться и без оружия в Лизан.

— Ружье будет мне только мешать. Расскажи потом мелеку и бею, что раис Шурда отправил срочных гонцов вверх и вниз от Лизана, чтобы подстрекать халдеев к войне. Они должны ночью собраться в каком-то месте — в каком именно, я, к сожалению, не знаю — и затем напасть на курдов. Раис объезжает специально для этого все поселения; скажи мелеку, что раиса необходимо тотчас же арестовать.

— О сиди, если бы он встретился мне сейчас по дороге! Я запомнил его лицо, поэтому узнаю его при любых обстоятельствах и сразу же арестую.

— Ты один? Это ты, однако, оставь! Ты не справишься с ним; он слишком силен.

Маленький Халеф поднялся. Оскорбившись, он закричал, разминая свои гибкие конечности как бы для предстоящего боя:

— Не справлюсь? Что ты только себе думаешь, сиди, и куда подевался разом весь твой ум? Не победил ли я Абузейфа? Не совершил ли я помимо этого и другие великие подвиги? Кто этот Неджир-бей против меня, знаменитого хаджи Халефа Омара? Слепая лягушка, хромая жаба, которую я раздавлю, как только увижу! Ты эмир Кара бен Немси, герой из Франкистана; так мне ли, твоему другу и защитнику, бояться какого-то жалкого халдея? О сиди, как мне удивительны твои слова!

— Удивляйся на здоровье, но все-таки будь осторожен. Сейчас очень важно, пожалуй, главней всего, чтобы ты попал в Лизан.

— А что мне отвечать, если они спросят, когда ты придешь?

— Я рассчитываю быть у них к утру.

— Тогда бери пистолеты, кинжал и патронташ, и да защитит тебя Аллах!

Затем Халеф подошел к Ингдже и протянул ей руку:

— Прощай, ты, прекраснейшая среди прекраснейших! Мы еще увидимся.

Добрую Мадану он тоже не обошел вниманием:

— Прощай и ты, любезная матерь халдеев! Я приятно провел с тобой время, и если ты пожелаешь себе такую же ложку, как эта, я с удовольствием вырежу тебе ее, для того чтобы ты вспоминала покидающего тебя друга. Салам, умная и верная! Салам!

Мадана с Ингджой не поняли его речь, но восприняли ее доброжелательно. Мадана даже вышла вместе с Халефом из хижины, чтобы его немного проводить.

Я глянул через дверное отверстие на расположение звезд, чтобы вычислить время — у меня отняли даже часы. Было около десяти.

— Осталось еще два часа до полуночи. Когда мы отправляемся? — спросил я девушку.

— Через час.

— Сейчас время особенно ценно, я не могу поговорить с духом пораньше?

— С ним нужно говорить ровно в полночь. Он разгневается раннему приходу.

— В моем случае этого не случится.

— Ты это точно знаешь?

— Вполне определенно.

— Тогда давай пойдем сразу же, как только вернется Мадана.

— Хорошо. У нас есть свечи?

Она молча показала мне несколько коротких камышовых тростинок, пропитанных бараньим жиром, и зажигалку. Затем сказала:

— Господин, у меня к тебе будет одна просьба.

— Я слушаю.

— Простишь ли ты моего отца?

— Да, но только ради тебя.

— Но мелек все равно будет на него гневаться!

— Я успокою его.

— Благодарю тебя!

— Ты не узнала, у кого мое оружие и другие мои вещи?

— Нет. Вероятно, они у отца.

— Где он может их хранить?

— Домой он ничего не приносил, я бы непременно заметила.

Наш разговор прервала возвратившаяся Мадана.

— Господин, — сказала она, гордо усмехаясь, — твой слуга очень смышлен и вежлив.

— Почему?

— Он дал мне кое-что; этого я уже не получала долгое время: поцелуй, долгий поцелуй.

Думаю, что при этом наивно-гордом признании у меня вытянулось лицо. Халеф — и поцелуй? Этой старой, но милой и «благоухающей» Мадане? Поцелуй в то самое «отверстие»? Это мне казалось маловероятным. Поэтому я спросил:

— Поцелуй? Куда?

Она протянула мне растопыренные коричневые пальцы правой руки.

— Вот сюда, в эту руку. Это был такой поцелуй, какой дают только благородным девушкам. Твой слуга — человек, вежливость которого достойна похвалы.

Значит, всего лишь поцелуй в руку! Тем не менее это был героический поступок моего бравого Халефа, к которому его наверняка подтолкнула привязанность ко мне.

— Ты можешь гордиться этим, — отвечал я. — Сердце хаджи Халефа Омара полно благодарности к тебе, потому что ты так дружелюбно заботилась о моей персоне.

Тут она невольно протянула мне руку, как будто хотела получить еще один поцелуй, но я спешно добавил:

— Теперь тебе остается ждать, пока я снова не попаду в Лизан.

— Я подожду, господин.

— Сейчас я пойду с Ингджой к пещере. Что ты сделаешь, если, до того как мы вернемся, сюда кто-нибудь придет?

— Не знаю. Эмир, дай мне совет!

— Если ты останешься здесь, то на тебя падет гнев того, кто придет. Поэтому будет лучше, если ты спрячешься до нашего возвращения.

— Я последую твоему совету и пойду туда, откуда смогу наблюдать за хижиной, чтобы вовремя заметить ваше возвращение.

— Тогда, Ингджа, нам пора.

Я рассовал по карманам оружие и надел поводок на собаку. Девушка пошла впереди, я — вслед за ней.

Мы прошли немного по той самой дороге, по которой меня притащили в хижину; затем повернули вправо, пока не поднялись, а точнее, вскарабкались на холм, так густо заросший лиственными деревьями, что нам приходилось идти, тесно прижавшись друг к другу, чтобы не потеряться.

Спустя некоторое время роща стала заметно редеть и перед нами открылась узкая седловина, ведущая к очень крутому подъему.

— Смотри внимательно под ноги, господин, — предупредила меня девушка. — Сейчас дорога станет совсем тяжелой.

— Это тяжело для старых людей, которые хотят подняться к пещерному духу. Здесь могут ступать лишь молодые ноги.

— О, старики тоже могут взобраться, но для этого им придется сделать небольшой крюк. С той стороны есть хорошая тропа.

Опираясь друг на друга, мы карабкались вперед и наконец очутились среди нагромождения больших каменных блоков, между которыми и была по моему предположению цель нашего путешествия, длящегося уже больше получаса.

Блоки образовывали что-то вроде коридора, в глубине которого темнела стена. Ингджа остановилась.

— Это там, — сказала она, указывая в темноту. — Ты пройдешь прямо и у основания стены увидишь отверстие, в которое поставишь зажженную свечу. Затем возвратишься ко мне. Я буду ждать тебя здесь.

— Отсюда мы сможем увидеть эту свечу?

— Да. Но сейчас она будет без всякой пользы гореть, ведь до полуночи еще далеко.

— Тем не менее я попытаюсь. Вот поводок, держи собаку, положи ей руку на голову.

Я взял свечи и зашагал вперед. Волновался изрядно, и это неудивительно — ведь сейчас решится главное: проникну или не проникну я в тайну, окружавшую этого «духа». Собственно говоря, саму суть я уже, вероятно, знал.

Подойдя к стене, я заметил пещеру, вход в которую был настолько узким, что в него мог протиснуться только один человек. Прислушавшись и ничего не услышав, я зажег одну из свечей и поставил ее на пол пещеры. Это не вызвало затруднений: свеча у основания была достаточно широка.

Я вернулся к Ингдже, говоря себе, что для человека, верующего в эту чертовщину, требуется изрядное мужество, чтобы в полуночный час взобраться на гору и общаться с духом.

— Свеча зажжена. Теперь подождем, пока она не погаснет, — сказала Ингджа.

— Нет ни малейшего ветерка, и если пламя погаснет, то это верный знак того, что там Рух-и-кульян.

— Смотри! — схватила меня девушка за руку. — Она погасла.

— Тогда я иду.

— Я буду ждать тебя здесь.

Я снова подошел к пещере и, нагнувшись, попытался найти свечу — ее не было. Я был убежден, что дух находится сейчас совсем неподалеку, в боковой нише, чтобы слышать каждое слово. Другой просто высказал бы свою просьбу и удалился; я же намеревался совершить иное.

Я вошел на два шага вглубь пещеры.

— Рух-и-кульян! — крикнул я вполголоса.

Никакого ответа.

— Мара Дуриме!

Снова никакого ответа.

— Мара Дуриме, иди сюда и не бойся; я никому не выдам твоей тайны. Я — хаким из Франкистана, который исцелил твою правнучку, а сейчас должен срочно переговорить с тобой.

Я не обманулся в своих ожиданиях — сбоку послышался шорох, словно кто-то ошарашенно поднялся с земли; но только через несколько секунд я услышал ответ:

— Ты действительно хаким, эмир из Франкистана?

— Да. Доверься мне! Я догадался уже, что ты и есть этот Рух. Я не выдам твоей тайны.

— Голос-то твой, но я не вижу тебя.

— А ты испытай меня: спроси о чем-нибудь, что знаю только я.

— Ладно! Скажи, что было у того турецкого хакима в амулете, которым он пробовал лечить девочку?

— Мертвая мушка.

— Эмир, это в самом деле ты! Кто показал тебе пещеру?

— Ингджа, дочь Неджир-бея, она ждет меня снаружи.

— Пройди вперед еще четыре шага.

Я шагнул вперед, и меня, схватив за руки, буквально втянули в какое-то отверстие в стене; Мара провела меня еще немножечко вперед.

— Теперь подожди, я зажгу свет.

Через мгновение зажглась свеча, и я увидел перед собой Мару Дуриме, укутанную в широкий плащ, из-под которого мне усмехалось ее костлявое лицо, крайне походившее на череп. Белоснежные косы у нее свисали, как и раньше, чуть ли не до пола.

— Да, это ты, эмир! Я благодарна тебе, что ты пришел. Но ты не должен никому говорить, кто на самом деле является пещерным духом.

— Я буду молчать.

— Что привело тебя ко мне? У тебя есть какое-нибудь желание?

— Да. Я прошу тебя за халдеев, над которыми нависло большое несчастье. Лишь ты, наверное, сможешь его предотвратить. У тебя есть время выслушать меня?

— Да. Садись вот сюда.

Поблизости лежал большой узкий камень, на котором вполне могли уместиться двое. На нем, видимо, постоянно отдыхал «пещерный дух». Мы опустились на этот камень, поставив прежде свечу на его край. Старуха сказала озабоченно:

— Значит, произошло несчастье. Рассказывай, господин!

— Известно ли тебе, что мелек Лизана напал на бея Гумри и взял его в плен?

— Матерь Божья, на самом деле? — вскричала она, явно перепуганная.

— Да. Я сам присутствовал при этом как гость бея, меня тоже вместе с беем брали в плен.

— Я ничего об этом не знаю. Последние дни я задержалась в Хайшаде и Бириджаде и только сегодня пришла сюда.

— Теперь курды-бервари находятся прямо перед Лизаном и собираются утром начать сражение.

— О вы, глупцы, любящие ненавидеть и ненавидящие любовь! Из-за вас земля опять окрасится в красный цвет от зарева пожаров, а воды рек покраснеют от крови. Рассказывай, господин, рассказывай! Моя власть больше, чем ты можешь предположить; может быть, еще не совсем поздно.

Она слушала напряженно, сдерживая дыхание. Мне на мгновение показалось, будто я сидел рядом со смертью, и тем не менее от этого таинственного, скелетоподобного существа, может быть, зависели жизни сотен людей. Она сидела не шевелясь, складки ее одежды лежали спокойно; но, как только я закончил, она тут же встала.

— Эмир, у нас есть еще время. Ты мне поможешь?

— Конечно.

— Я знаю, что тебе нужно рассказать мне еще и про себя, но это успеется; сейчас же у меня более срочные дела. Пещерный дух долго молчал; сегодня же он будет говорить, сегодня ему придется говорить. Спеши назад в Лизан. Мелек, бей Гумри и раис Шурда должны тотчас же прийти к пещерному духу.

— Они послушаются?

— Они послушаются; они должны послушаться, поверь уж мне!

— Раиса не смогут найти!

— Эмир, если его никто не найдет, то ты сможешь его отыскать; я же знаю тебя! И он должен прийти одновременно с мелеком и с беем или позже. Я буду их ждать.

— Они меня спросят, от кого я получил такое задание. Я им отвечу: «От Рух-и-кульяна». И больше ничего. Правильно?

— Да. Им не нужно знать, кем является пещерный дух.

— Мне прийти с ними вместе?

— Ты можешь проводить их до пещеры, но снова не входи в нее. То, что я должна им сказать, предназначено лишь для их ушей. Скажи им, что они должны войти в пещеру и идти вперед до тех пор, пока не найдут это помещение, которое будет освещено.

— Ты можешь сделать так, чтобы мне вернули оружие и все мои вещи?

— Да, не волнуйся. А теперь иди! Утром мы с тобой снова увидимся, и тогда ты сможешь поговорить с Марой Дуриме столько, сколько тебе будет нужно.

Мы попрощались, и я вышел из пещеры. Вернувшись, я застал Ингджу на том же месте, на котором ее и покинул.

— Ты был там долго, — сказала она.

— Тем быстрее мы должны идти.

— Сперва подождем, пока загорится свеча. Иначе ты не будешь знать, исполнится твоя просьба или нет.

— Она наверняка исполнится.

— Откуда ты знаешь?

— Мне это сказал сам дух Рух!

— О, господин, ты слышал его голос?

— Да, он со мной долго говорил.

— Такого никогда еще не было; ты, должно быть, большой эмир!

— Дух не обращает внимания на такие мелочи, как положение человека в обществе.

— Может, ты еще и видел его?

— Да, я стоял рядом с ним, лицом к лицу.

— Господин, ты меня пугаешь! Как он выглядел?

— О таких вещах нельзя говорить. Идем, ты меня проводишь; мне надо срочно в Лизан.

— Что будет с Маданой, она тебя так ждет!

— Сперва ты меня выведешь на дорогу, ведущую в Лизан, потом возвратишься к Мадане, чтобы сказать ей, что она больше не должна меня ждать. Я приду утром в Шурд.

— Что она должна сказать моему отцу, если он спросит о тебе?

— Пусть она скажет ему, чтобы он шел к пещере. И если ты сама встретишь своего отца, скажи ему, что он обязан отправляться в пещеру. Он должен прийти независимо от того, что замыслил. Если же он не послушается, то он пропал.

— Господин, мне становится страшно. Идем же!

Девушка передала мне поводок собаки, и я взял Ингджу за руку. Так мы быстро спустились под гору. Когда же мы достигли седловины, то повернули не налево, а направо, к Лизану. Девушка настолько хорошо знала эту местность и так уверенно меня вела, что всего лишь минут через тридцать-сорок мы оказались на дороге, связывающей Лизан и Шурд. Здесь я остановился и сказал:

— Теперь я знаю путь. Когда меня тащили эти треклятые разбойники, я подробно осмотрел и запомнил дорогу. Благодарю тебя, Ингджа. Утром мы с тобой снова увидимся. До свиданья!

— До свиданья!

Она схватила мою руку и дотронулась до нее губами; затем умчалась вспугнутой косулей в темень ночи. Я стоял целую минуту без движения; потом двинулся по направлению к Лизану, в то время как мои мысли уже летели к Шурду.

Наверное, я уже преодолел половину расстояния, как услышал впереди стук копыт. Чтобы меня не увидели, я отступил в сторону, за кусты. Всадник спешно проехал мимо меня — то был раис. Я окликнул его:

— Неджир-бей!

Он остановил лошадь.

Я спустил своего Дояна с поводка, чтобы собака могла оказать мне помощь, если она будет нужна, и подошел к раису.

— Кто ты? — спросил он.

— Твой пленник, — отвечал я, схватив его лошадь за узду.

Он наклонился вперед, чтобы получше вглядеться в мое лицо. Потом, узнав меня, попытался ударить, но я оказался быстрее и перехватил его кулак.

— Неджир-бей, спокойно выслушай то, что я тебе скажу: меня послал к тебе Рух-и-кульян, тебе нужно тотчас же отправляться к его пещере.

— Лжец! Кто тебя освободил?

— Ты послушаешься духа или нет?

— Пес, я убью тебя!

Он потянулся свободной рукой к поясу, но я сильно рванул его на себя. Он потерял равновесие и полетел на землю.

— Доян, фас!

Пес бросился на него, в то время как я старался успокоить лошадь. Справившись с нею, я посмотрел на раиса: он безжизненно лежал на земле; Доян держал его шею своими большими клыками.

— Неджир-бей, малейшее движение или хотя бы слово будет стоить тебе жизни; этот пес еще страшнее, чем пантера. Я свяжу тебя и возьму с собою в Лизан; веди себя спокойно, не сопротивляйся, а то пес разорвет тебя в клочья.

Раис видел перед собой смерть и поэтому не осмеливался оказывать ни малейшего сопротивления. Прежде всего я отобрал у него оружие — ружье и нож. Затем связал его собачьим поводком, так же, как связывали и меня, и так же, как меня привязывали, я привязал его к стремени.

— Позволь мне, Неджир-бей, влезть на твоего коня; ты уже достаточно на нем насиделся. Вперед!

Осознавая, видимо, что сопротивление бесполезно, Неджир-бей с трудом, но повиновался. У меня и мысли не было воспользоваться моим теперешним положением и поиздеваться над беем, поэтому я молчал. Он сам прервал молчание, но так осторожно, что я догадался о его страхе: он, видимо, боялся, что при первом же неосторожном звуке собака перегрызет его шею.

— Господин, кто тебя освободил?

— Об этом ты узнаешь позднее.

— Куда ты меня ведешь?

— Это ты сейчас увидишь.

— Я прикажу высечь Мадану! — кипятился он.

— Не прикажешь! Где мое оружие и другие вещи?

— Их у меня нет.

— Ничего, они еще обнаружатся. Слушай, Неджир-бей, у тебя не найдется другой, лучшей лошади?

— У меня их достаточно!

— Это-то и приятно. Я посмотрю на них завтра утром и выберу себе одну из них за то, что ты велел меня застрелить.

— Шайтан тебе даст лошадь. Завтра ты будешь снова пленником!

— Посмотрим, посмотрим!

И мы опять замолчали. Он плелся против своей воли рядом с моей лошадью, пес дыханием обдавал его пятки; именно так мы и достигли Лизана.

За время моего отсутствия Лизан превратился в настоящий военный лагерь. На правом берегу Заба было так темно, что хоть глаз выколи, потому вся окрестность здесь была буквально усыпана кострами, возле которых лежали или стояли многочисленные группки вооруженных людей. Самый большой костер, как я заметил еще издали, горел перед домом мелека. Пустив лошадь рысью, я тем самым вынудил пленника также перейти на рысь. Несмотря на ночь, меня всюду узнавали.

— Чужеземец, чужеземец! — раздавалось везде, где я проезжал. И тут же вскрикивали: — Неджир-бей! В плену!

Скоро за нами двигалось, еле поспевая, многочисленное сопровождение. Так мы подъехали к дому мелека. Здесь собралось по меньшей мере семьдесят воинов. Первым, кого я заметил, был мистер Дэвид Линдсей, уютно пристроившийся около стены. Когда он меня увидел, то от удивления раскрыл рот. Затем этот долговязый совершил громадный прыжок ко мне и принял меня в свои объятия.

— Мистер, сэр! — вопил он. — Снова с нами? Heigh day, heissa! Huzza! Welcome! Hail, hail, hail!

— Ну не задавите же меня, мистер Линдсей! Другие тоже хотят со мною поздороваться!

— Э-э! О-о! A-a! Где вы были? Где?.. Что было, э-э? Сами себя освободили? Счастливый день! О-о, и вместе с пленником! Превосходно! Непостижимо!

Тут меня обняли и другие.

— Аллах-иль-Аллах! Это ведь ты! Благодарение Аллаху и Пророку! Теперь рассказывай! — услышал я голос Мохаммеда Эмина.

Амад эль-Гандур, стоявший рядом с ним, закричал:

— Валлахи, его посылает нам Бог! Теперь беде конец. Сиди, подай нам руки!

А сбоку в стороне стоял маленький бравый хаджи Халеф Омар. Он не сказал ни слова, но из его глаз выкатились две огромные слезы радости. Я и ему подал руку.

— Халеф, всем этим я обязан большей частью тебе!

— Не говори так, сиди! — возразил он. — Что я против тебя? Грязная крыса, безобразный еж, собака, которая радуется, если на нее падет твой взор!

— Где мелек?

— В доме.

— А бей?

— В самой дальней комнате, он — заложник.

— Пойдем внутрь!

Вокруг нас столпилось огромное число людей. Я отвязал раиса от стремени и приказал ему следовать за мною.

— Я не пойду с тобой! — в ярости вскричал раис.

— Доян!..

Больше ничего и не нужно было говорить: он мгновенно повиновался. Я шел впереди раиса, держа конец веревки в руках. Когда за нами закрылась дверь, снаружи раздался многоголосый шум: толпа пыталась хоть как-то уяснить для себя то, чему они только что были свидетелями. Внутри нам навстречу шел мелек. Увидев меня, он издал крик, полный живой радости, и протянул мне руки.

— Эмир, что я только вижу! Ты снова вернулся? В полной сохранности? A-a, Неджир-бей! Связанный!

Мы вошли в самое большое помещение первого этажа, где места хватало для каждого. Все опустились выжидающе на циновки, только раис остался стоять; конец веревки, которой были связаны его руки, держал в зубах пес, при малейшем движении пленника издававший угрожающий рык.

— Как я попал в руки раиса Шурда и как со мной обращались — это вам уже, наверное, рассказал Халеф? — спросил я.

— Да, да! — раздалось кругом.

— Тогда я не буду повторяться и…

— Все равно, эмир, расскажи-ка нам это еще раз! — прервал меня мелек.

— Позже. Сейчас у нас нет для этого времени, нам надо многое сделать.

— Как ты освободился из плена и как взял в плен раиса?

— И об этом я расскажу вам поздней. Раис поднял против вас жителей своей местности, подговорив людей напасть на нас рано утром. В случае удачи это означало бы гибель халдеев…

— Нет, нет! — послышался чей-то голос.

— Не будем спорить! Было только одно существо, способное нам помочь. Это — Рух-и-кульян…

— Рух-и-кульян! — раздались испуганные и удивленные возгласы.

— Да, именно он. И я пошел к нему.

— Ты уже знал о пещере, в которой он находится?

— Да, я ее нашел и рассказал духу обо всем, что произошло.

Мелек спокойно выслушал меня и сказал:

— Он говорил с тобою? Ты что, и в самом деле слышал его голос?

— Эмир, этого не было еще ни с одним смертным! — воскликнул один из благородных халдеев, вошедших в дом вместе с нами. — Ты любимец Господень, и твоего совета мы должны послушаться!

— Так сделайте же это, люди, это не принесет вам ничего, кроме благополучия!

— Что сказал пещерный дух?

— Он сказал, что я должен немедленно возвращаться в Лизан и привести к нему мелека, бея и раиса.

Конец моей речи потонул в сплошных возгласах удивления, но я, немного переждав, продолжал:

— Я поспешил вниз, к Лизану, где мне и повстречался раис. Я сказал ему, что он должен поспешить к пещерному духу, но, поскольку он не захотел слушаться меня, я вынужден был взять его в плен и привести сюда. Сходите и позовите бея, чтобы я и ему мог обо всем этом поведать!

Мелек приподнялся:

— Эмир, ты не шутишь?

— Дело слишком серьезно для того, чтобы шутить.

— Тогда нам придется повиноваться. Но не слишком ли это опасно — брать с собою бея? Если он убежит, то мы останемся без заложника.

— Он пообещает нам, что не убежит, и сдержит слово, я ручаюсь за него.

— Я схожу за ним. — Мелек поднялся и вышел из комнаты.

Вскоре он вернулся вместе с беем.

Увидев меня, властитель Гумри тотчас же поспешил ко мне.

— Ты вернулся, господин! — закричал он. — Слава Богу, который мне тебя возвратил! Весть о твоем исчезновении крайне меня опечалила, потому что я мог надеяться только лишь на тебя.

— Я тоже беспокоился о тебе, о бей, — отвечал я ему. — Я знаю, ты желал видеть меня свободным, и Аллах, который всегда добр ко всем, вырвал меня из лап врага и привел снова к тебе.

— А кто был враг? Вот этот? — Он указал на раиса.

— Да.

— Аллах да уничтожит его, и его детей, и детей его детей! Разве ты не был другом этих людей, как ты был моим другом? Разве ты не заботился об их благополучии? И в награду за это он напал на тебя и взял в плен! Понимаешь ли ты теперь, чего следует ожидать от дружбы с насара?

— Плохие люди, как и хорошие, есть всюду: и среди мусульман, и среди христиан.

— Эмир, — возражал он, — я удивляюсь тебе. Ты смягчил мое сердце так, что я был готов примириться с этими людьми. Теперь же, когда они не пощадили и тебя, пусть между нами говорит оружие.

— О чем это он говорит? — спросил Халеф.

— Ему не хочется быть связанным, поэтому он обещает опрокинуть наземь каждого, кто к нему приблизится.

— Машалла, он совсем сошел с ума!

Произнеся эти слова, мой малыш совершил прыжок, и в следующее мгновение халдей гигантского роста уже лежал на земле, — правда, нужно ради справедливости заметить, что у раиса уже были связаны руки. Спустя минуту Халеф так крепко перетянул ему ноги, что халдей лежал полностью неподвижный, как будто в футлярчике.

— Халеф, ему же придется сидеть на лошади! — напомнил я моему хадже.

— Не надо ему сидеть, господин, — отвечал хаджи. — Мы положим этого дедушку животом на седло, так он научится плавать.

— Хорошо, уведи его прочь!

Малыш схватил великана за воротник, приподнял его и, взвалив себе на спину, поволок во двор. Мы последовали за ним.

Как только мы вышли из дома, ко мне приблизился сэр Дэвид.

— Мистер, — обратился он ко мне, — ничего не понял, еще меньше чем ничего. Куда вы идете?

— К пещерному духу.

— Пещерному духу? Черт побери! А мне можно?

— Гм! Собственно говоря, нет.

— Вот дела! Не съем же я этого духа.

— Да уж. Я надеюсь!

— Где он живет?

— Наверху в скалах.

— Скалах? А там есть руины?

— Не знаю. Когда я был, там было темно.

— Скалы! Пещеры! Руины! Духи! Может быть, и Fowling bulls?

— Не думаю.

— И тем не менее я иду с вами! Слишком долго был здесь один, ни одна душа меня тут не понимает. Рад, что я вас опять имею. Возьмите меня с собой!

— Ну хорошо; но вы ничего не увидите.

— Не согласен, нечестно! Я хочу увидеть духа, духа или привидение! Все равно иду вместе! Yes!

Казалось, что перед домом мелека собралось все население Лизана, тем не менее, несмотря на присутствие столь многих людей, царила мертвая тишина. При свете факелов было отчетливо видно, как я с помощью Халефа клал раиса на лошадь; но никто и не думал осведомиться о причинах столь необычного события. Привели лошадей, принесли необходимое количество факелов, и, только когда мы уже сидели на лошадях, мелек объявил всему собранию, что они собираются посетить Рух-и-кульяна. Он приказал не предпринимать ничего до его возвращения. Наконец мы выбрались из толпы удивленных слушателей и поскакали по направлению к пещере.

Впереди скакали мелек с беем, за ними — Халеф, державший за повод лошадь раиса… Наше небольшое шествие завершал англичанин. Факелы были у Линдсея и у мелека.

Сперва мы ехали по проложенной тропинке, затем свернули в сторону, но по-прежнему места на дороге было достаточно для двух рядом идущих лошадей. Путешествие было фантастическое! За нами, в непроглядной темноте, лежала долина Заба, которую до сих пор посетили по крайней мере только лишь четверо европейцев. Справа от нас мы могли видеть далекие кроваво-красные факелы Лизана; слева, по ту сторону Заба, матово-белым пятном выделялся лагерь курдов; над нами нависала, темнея, гора, на вершине которой и жил пещерный дух. Даже для меня этот дух был некоторой загадкой, хотя он и позволил мне увидеть себя. Так и скакали мы: араб из Сахары, англичанин, курд, два насара и посередине немец с пленником.

Мы обогнули край скалы; долина исчезла из вида, а перед нами появился редкий горный лес. Мерцающий свет двух факелов выхватывал по дороге то чернеющий сук, то острую ветку, то отдельное дерево; нас окружал лес, полный таинственного шелеста, посвистывания и неясного шума; казалось, что спящий лес глубоко дышал, а цокот копыт наших лошадей напоминал глухой траурный барабанный бой.

— Ужасно! Yes! — еле слышно сказал, содрогнувшись, англичанин. — Не хотел бы один скакать к духу. Well! Вы были один?

— Нет.

— С кем же?

— С девушкой.

— С девушкой? Молодая?

— Да.

— Красивая?

— Очень.

— Интересная?

— Само собой! Интересней, чем Fowling bulls!

— О небеса, тогда вам повезло! Расскажите!

— Позднее, сэр. Вы ее еще увидите утром.

— Well! Оценю-ка, действительно ли она интересней, чем Fowling bulls. Yes!

Мы вели разговор очень тихо, но скоро совсем замолчали. В этой лесной ночи было что-то священное, не было слышно ни одного звука… Только время от времени всхрапывали наши лошади. Так мы продвигались вперед, пока не достигли горного гребня, где оба всадника, идущие в авангарде, остановились.

— Мы у цели, — сказал мелек. — Здесь, на расстоянии двухсот шагов, и лежат те самые пещеры, где живет дух. Тут мы слезаем с лошадей и оставляем их на этом месте. Ты идешь вместе с нами?

— Да, из-за раиса, но я дойду с вами только до пещеры. Погасите факелы!

Около привязанных к деревьям лошадей остались Халеф и Линдсей; раису развязали ноги, чтобы он мог идти. Доян был рядом и внимательно наблюдал все это своими светящимися в темноте глазами; они фосфоресцировали, как глаза акулы.

— Раис, ты последуешь за мелеком и беем. Я пойду за тобой. Чуть-чуть промедлишь — и сразу же познакомишься с острыми зубами этого пса, — прошептал я и дал знак мелеку, чтобы он продолжал двигаться дальше.

Неджир-бей нисколько не сопротивлялся и покорно шел передо мной. Мы пересекли по диагонали гребень горы и уже могли видеть внизу скалы. Не прошло и пяти минут, как мы уже стояли на том самом месте, где во время моего разговора с духом меня ждала Ингджа.

— Войдите в пещеру и идите вперед до тех пор, пока не увидите свет, — подсказал я своим спутникам.

Переживаемое приключение лишило все-таки моих друзей обычного хладнокровия, что я понял по их долгим и глубоким вздохам, поскольку не мог видеть их лиц.

— Эмир, развяжи мне руки! — попросил раис.

— Я не осмеливаюсь этого сделать, — был мой ответ.

— Я не убегу; я вместе с вами войду в пещеру!

— Что, руки болят?

— Очень!

— Помнишь, ты приказал так же связать руки мне, и я терпел эту боль вчетверо дольше, чем ты. Но, несмотря на это, я бы развязал тебе руки, если бы мог верить твоим обещаниям.

Раис ничего не ответил; значит, мое недоверие к нему было обоснованным. К нему подошли мелек и бей и встали так, что он оказался между ними.

— Господин, ты останешься здесь или же уйдешь к лошадям?

— Как вам угодно.

— Тогда останься тут. Ты можешь еще пригодиться из-за этого человека.

— Хорошо. Идите. Я буду ждать вас здесь.

Они ушли, и я мирно опустился на камень. Пес так хорошо вник в свои обязанности, что шел за раисом, пока я его не окликнул. Подбежав ко мне и усевшись рядом, Доян положил мне голову на колени. Я принялся его тихо гладить.

Я долго сидел так — один в темноте. Мысли заскользили через горы и долины, через сушу и море к моей родине. Иной исследователь много бы отдал, чтобы оказаться на моем месте! Как чудесно охранял меня Господь и помог дойти до этого места, в то время как целые превосходно экипированные экспедиции погибали даже там, где я встречал дружеский прием! Почему это было так? Как много книг прочитал я про чужие страны и их народы и как много предрассудков было описано там, и я верил в них и теперь с трудом отделывался от ложных представлений! Потом уже, не за столом, а в живом общении, передо мной предстали иные местности и страны, иные народы, иные племена. Предстали совершенно другими, зачастую лучше, чем они изображались в книгах.

Хорошее в человеке никогда нельзя полностью задушить, и даже самый дикий человек уважает чужестранца, если тот уважает его. Конечно, всюду есть исключения из правил. Но кто сеет любовь, тот и пожнет любовь, будь то у эскимосов или папуасов. Правда, на моей коже осталось немало всяческих шрамов и царапин; без этого тоже не обходилось, но только потому, что даже самый вежливый подмастерье должен смириться с иным острым словцом, а порой и со злой пощечиной, которые независимо от его действий выпадают на его долю.

Я же все-таки пионер западной цивилизации, христианства! Я не веду себя по отношению к моим далеким братьям уничижительно. Мои братья такие же дети Господни, как и мы, гордые эгоисты; я не презираю моих братьев за их другую культуру, за их малые начинания в этой области; я, наоборот, стараюсь ценить все это, — ведь не может же один сын Господень быть таким же, как и другой, и не с помощью заносчивости, а только с самоотверженностью можно нести в люди священное слово, которое «проповедует мир и сулит благословение». Это же слово пошло не от какого-то там Ксеркса, Александра, Цезаря или Наполеона, а от того, кто родился в яслях, от нищеты своей питался колосьями и не ведал, куда ему приклонить голову, чья первая проповедь звучала так: «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное».

Прошло уже больше часа, а я сидел все еще один и уже опасался, что с моими спутниками случилось какое-нибудь несчастье. Раздумывая над тем, пойти или не пойти мне в пещеру, я услышал шаги.

Я поднялся. Мне сразу бросилось в глаза, что с раиса сняли путы.

— Эмир, тебе пришлось, однако, долгонько ждать нас! — улыбнулся мелек.

— Я уже стал о вас беспокоиться, — отвечал я, — и, не появись вы еще некоторое время, пошел бы за вами.

— Этого уже не нужно делать. Господин, мы видели Рух-и-кульяна и даже говорили с ним.

— Вы узнали его?

— Естественно. Это была… Лучше скажи первым ты, кто это был!

— Мара Дуриме.

— Да, эмир. Кто бы мог подумать!

— Я! Я уже давно об этом догадывался. Что вы с ним обсуждали?

— Это останется секретом. Господи, эта женщина — знаменитая царица, и то, что она нам сказала, смирило наши сердца. Бервари будут нашими гостями и покинут затем Лизан как наши друзья.

— Правда? — воскликнул я, приятно удивленный.

— Да, это так, — отвечал бей Гумри. — И ты знаешь, кому мы всем этим обязаны?

— Пещерному духу.

— Да. Но прежде всего тебе, эмир. Старая царица приказала нам быть твоими друзьями, хотя мы и прежде ими были. Останься в нашей стране как наш брат и как мой брат!

— Благодарю тебя! Но я люблю страну моих отцов и хотел бы мирно почить когда-нибудь на своей родине. Однако я с моими друзьями останусь у вас столько, сколько это мне позволяет время. А Мара Дуриме и дальше будет исполнять роль духа?

— Да, и никто, кроме нас, не будет знать, что дух — это она. Мы поклялись молчать об этом до тех пор, пока она не умрет. Ты тоже не станешь разглашать эту тайну, эмир?

— Конечно, я не скажу это никому!

— Она посетит тебя еще раз завтра после полудня, когда ты будешь гостить в моем доме. Она тебя любит как родного сына или внука, — заметил мелек. — Ну а теперь пошли.

— А что касается халдеев, которых созвал Неджир-бей? — спросил я быстро.

Я хотел уйти от пещеры, будучи полностью уверенным в успехе моего замысла.

Тут раис подошел ко мне и протянул мне руку.

— Господин, будь и моим другом и братом, а также, если сможешь, прости меня! Я был на неправильной дороге и хочу теперь исправиться. Сначала я верну тебе все, что отнял у тебя, и тотчас же пойду к своим людям, туда, где они собрались и ждут меня, чтобы сказать им, что наступил мир.

— Неджир-бей, возьми мою руку, я охотно тебя прощаю! Но знаешь ли ты, кто освободил меня из плена?

— Знаю. Мне рассказала об этом Мара Дуриме. Это были Мадана и Ингджа. А потом Ингджа, моя дочь, отвела тебя к Рух-и-кульяну.

— Ты зол на них?

— Я рассердился бы на них и сурово наказал бы, но слова духа усмирили мой несправедливый гнев, и я понял, что обе женщины поступили правильно. Разреши мне, чтобы и я смог тебя посетить!

— Я прошу тебя об этом. А теперь, братья, нам надо идти. Мои спутники, наверное, уже изволновались из-за меня.

Мы покинули таинственное место, вскарабкались вверх по склону и вскоре появились перед англичанином и Халефом. Они и в самом деле беспокоились.

— Почему же вы это были так долго, мистер? — подбежал ко мне Линдсей. — Я уже собирался отправиться убивать этого пещерного духа.

— Вот, как вы видите, чудеса героизма вовсе не понадобились.

— А что же было там, в пещере?

— Потом, потом, сейчас нам надо срочно отправляться в путь.

Неожиданно Халеф взял меня под руку.

— Сиди, — прошептал он мне на ухо, — раис больше не связан!

— Его освободил от пут пещерный дух.

— Тогда этот Рух-и-кульян весьма беспечный дух. Послушай, сиди, нам нужно опять его связать!

— Нет, он попросил у меня прощения, и я его простил.

— Сиди, ты еще беспечней, чем дух! Но я буду умнее, я, хаджи Халеф Омар, не прощу его!

— Тебе не в чем его прощать.

— Мне? И не в чем? — вскричал он удивленно.

— А чем он провинился перед тобой?

— Я являюсь твоим другом и охранником, а он покусился на тебя. Это гораздо страшнее и подлее, чем если бы он меня самого взял в плен. Если я должен его простить, то пускай тогда он и у меня просит прощения. Я не турок, не курд и не трусливый насара, я — араб, который не даст в обиду своего сиди. Скажи ему это!

— Потом, когда мне представится такая возможность. А теперь влезай на лошадь! Ты же видишь, что все остальные уже верхом.

Мелек зажег новые факелы, и мы пустились в обратный путь. Теперь в отличие от нашего пути к пещере мы не были столь молчаливы. Только я один не участвовал в разговоре. Линдсей и Халеф пытались общаться на примитивнейшем английском, вкрапляя арабские словечки, а трое курдов — на их живом, родном языке, для меня почти непонятном.

Наше приключение породило во мне немало разных мыслей. В чем состояла власть, которой обладает Мара Дуриме и благодаря которой она предотвратила целую войну? То обстоятельство, что она была когда-то повелительницей, могло и не иметь здесь решающего значения.

Для того чтобы примирить за такое короткое время двух противников, которые столь резко разнятся по своему происхождению и вере, нужно было что-то еще, необыкновенное. И еще более невообразимо было то, что она смогла так быстро превратить дикого, несдержанного Неджир-бея в приветливого, кроткого, почти как ягненок, человека. Видимо, мне не доведется всего этого узнать, это так и останется тайной бея, мелека и раиса!

Другой бы человек хвалился тем, что имеет такое влияние на людей, такую власть над ними. Мара Дуриме была не только таинственным человеком, но и обладала, конечно же, незаурядным, выдающимся характером. Вот великолепный сюжет для человека, рыщущего по белу свету в поисках интересного предмета для описания! Сознаюсь со стыдом, что мне было бы гораздо интереснее вникнуть в глубины этой тайны, чем разбираться во всех этих конфликтах.

Вдали показались огни Лизана, и раис сказал:

— Теперь я вынужден с вами расстаться.

— Почему? — обернулся к нему мелек.

— Мне нужно отправиться к моим людям, чтобы сообщить им, что обстоятельства изменились и сейчас наступил мир. А то они могут потерять терпение и еще до рассвета напасть на курдов.

— Хорошо, иди.

Раис повернул вправо от дороги, по которой мы уже через десять минут были в Лизане. Люди приняли нас с любопытством. Своим громким голосом мелек созвал их в одно место, выпрямился в седле и объявил им, что военных действий не будет, так как такова воля Рух-и-кульяна.

— Мы расскажем курдам обо всем этом лишь утром? — спросил я мелека.

— Нет, пусть они об этом узнают тотчас же.

— Кто поедет к ним?

— Я, — отвечал бей. — Они никому так не верят, как мне. Ты поскачешь со мной, господин?

— Да, — подтвердил я, — только немного погодя.

Я повернулся к ближайшему от меня халдею и спросил:

— Ты знаешь дорогу в Шурд?

— Да, эмир.

— Знаешь ли ты, где там живет дочь раиса, Ингджа?

— Да, очень хорошо.

— А женщину по имени Мадана?

— Тоже знаю.

— Тогда бери лошадь и быстро скачи туда. Скажи им обеим, что они могут перестать волноваться и пусть спокойно ложатся спать, потому что наступил мир. Раис стал моим другом и не будет на них гневаться за то, что они отпустили меня.

Я чувствовал себя обязанным быстрее дать знать обеим женщинам, сыгравшим такую важную роль в этой истории, о благополучном завершении событий, потому как предполагал, в какой большой тревоге находятся они, ожидая возвращения раиса и его гнева.

Халдей ускакал, а я присоединился к бею из Гумри. Наши лошади уже шли рысью, когда мелек крикнул нам вслед:

— Приведите с собой бервари, они будут нашими гостями!

Я уже хорошо знал дорогу, хотя деревья и кусты, заполонившие все обочины, делали ее довольно сложной. Не успели мы одолеть еще и половины пути, как нас остановили возгласом:

— Кто идет?

— Друзья! — отвечал бей.

— Скажите ваши имена!

Бей узнал постового по голосу.

— Успокойся, Талаф, это я сам!

— Господин, неужели это ты? Слава Богу, что я слышу наконец твой голос! Тебе удалось убежать?

— Я не убежал. Где вы расположились?

— Скачи все прямо и прямо, пока не увидишь костры!

— Веди нас!

— Я не могу, господин.

— А что такое?

— Нас недавно поставили на этот пост, который я не смею покидать раньше, чем меня сменят.

— Кто у вас там командует?

— Все еще раис Далаши.

— Вы выбрали себе и в самом деле крайне смышленого предводителя. Но теперь я здесь, и ты должен повиноваться мне. Посты больше не нужны. Веди же нас!

Постовой взял на плечо свое длинное ружье и зашагал впереди нас. Скоро между деревьями мы увидели лагерный костер: мы прибыли на то же самое место, где у нас вчера было совещание.

— Бей! — вскричали кругом.

Все, возбужденные и радостные, поднялись, чтобы приветствовать бея. Меня тоже окружили со всех сторон и протягивали дружественно руки. Только раис Далаши, бывший руководитель, наблюдал за всем этим издалека, с мрачным выражением лица. Он, видимо, понял, что его власть кончилась. Наконец он все же подошел к нам и протянул бею руку.

— Добро пожаловать! — сказал он. — Ты убежал?

— Нет, меня отпустили.

— Бей, это величайшее чудо из всех, о которых мне довелось слышать.

— Это вовсе не чудо. Я заключил с халдеями мир.

— Ты поступил опрометчиво! Я послал в Гумри, и утром к нам присоединятся сотни бервари.

— Тогда это ты поступаешь опрометчиво. Ты что, не знал, что этот эмир отправлялся в Лизан, чтобы способствовать миру?

— На него напали.

— Но ты же узнал позднее, что это не мелек на него нападал.

— Что ты получишь от халдеев за заключение мира?

— Ничего.

— Ничего? О, бей, ты поступаешь неумно! Они напали на тебя и убили нескольких наших людей. Разве нет больше никакой кровной мести, а также платы за кровь?

Бей смотрел ему в лицо, спокойно улыбаясь; но эта улыбка была устрашающей.

— Ты раис Далаши, не так ли? — спросил он внешне очень дружелюбно.

— Да, — отвечал тот удивленно.

— А меня ты знаешь?

— Почему я не должен тебя знать!

— Тогда скажи мне, кто я!

— Ты бей Гумри.

— Верно! Я хотел только посмотреть, прав ли я, поскольку уж было подумал, что ты потерял память. Как ты думаешь, что делает обычно бей Гумри с тем человеком, который называет его дураком?

— Господин, ты что, хочешь отплатить за мое старание неблагодарностью?

Тут внезапно бей заговорил совершенно другим тоном.

— Червь! — загремел его голос. — Ты хочешь поступить по отношению ко мне так же, как ты поступил по отношению к этому эмиру из Франкистана? Он призвал тебя к порядку, а его рука тебя усмирила. И что, я должен тебя бояться, если даже чужеземец не боится сбросить тебя с лошади! Какую такую услугу ты мне оказал и кто назначил тебя предводителем? Это был я? Я заявлю тебе, что Рух-и-кульян повелел нам заключить мир, и поскольку дух призвал к мягкости по отношению к противнику, то я и тебя прощу. Но не осмеливайся больше выступать против того, что я делаю и как поступаю! Ты тотчас же берешь лошадь, скачешь в Гумри и говоришь бервари, чтобы они спокойно оставались в своих селах и никуда не выезжали. А если ты не подчинишься моей воле, то уже завтра я окажусь с воинами в Далаши, и тогда во всей стране Халь узнают, как сын страшного Абдуссами-бея наказывает раиса, который смеет ему сопротивляться. Убирайся отсюда прочь, ты, турецкий раб!

Глаза бея сверкнули так неистово и его рука протянулась вперед так повелевающе, что раис не противореча взобрался на лошадь и молча ускакал.

Затем бей повернулся к другим:

— Снимите посты и следуйте за нами в Лизан! Там будет пир, устраиваемый нашими друзьями.

Несколько человек поспешили выполнять приказание бея; другие затушили костры, и без малейшего проявления с чьей-либо стороны недовольства или гнева мы уже через десять минут были на дороге, ведущей к Лизану.

Там нашим глазам предстала очень живая сцена. Вокруг были сооружены огромные кучи хвороста для новых костров; многие халдеи были заняты тем, что резали баранов, на земле лежали уже два вола, с них собирались снимать шкуру, потрошить, разрезать на кусочки и поджаривать у костров. Тут же принесли все мельничные жернова Лизана, около них уселись женщины и девочки, меля зерна в муку, чтобы потом из этой муки приготовить большие хлебные лепешки.

Сначала бывшие враги тихо здоровались и перемешивались друг с другом, еще очень осторожно и недоверчиво, но уже спустя полчаса завязались дружеские связи, повсюду раздавались веселые голоса, восхваляющие пещерного духа, который превратил горе и войну в радость и веселье.

Мы, всеми уважаемые почтенные люди (я говорю об этом, естественно, с невероятной гордостью), сидели в доме мелека, на первом этаже, чтобы, пируя, обсудить события последних дней. При этом присутствовал и мой бравый Халеф, с видимым удовлетворением принимая мое публичное признание его верности и его мужественного поведения. Только под утро я отправился с моими друзьями в верхние помещения дома, чтобы урвать несколько часиков сна.

Проснувшись, я услышал внизу знакомый голос раиса Шурда. Я заторопился вниз, он дружелюбно приветствовал меня. Он принес мне оружие и все остальное, что было у меня отнято; все было на своем месте, не пропало ни малейшей вещицы, и при этом раис мне сказал, что он готов дать мне любое удовлетворение, какое я от него только потребую. Естественно, я решительно отказался от этого.

Перед домом лежали вповалку, группами, смешавшись друг с другом, курды и халдеи. Они еще мирно спали.

Тут краем глаза я заметил две женские фигуры, медленно приближавшиеся снизу. Я присмотрелся и узнал Ингджу, идущую вместе с милой Маданой. Старая женщина и на самом деле роскошно приоделась, что я смог заметить поблизости. На голове была лишь шляпка, состоявшая из одного сплошного края, бесконечно широкого. На самом верху ее, над зияющим круглым отверстием, был привязан огромный пучок петушиных перьев. Взамен туфель на ноги были намотаны две тряпки, — к сожалению, их первоначальный цвет угадать было невозможно. Бедра обвивал пестрый коврик, который заменял юбку и удерживался кушаком, — при других обстоятельствах я принял бы его за старое кухонное полотенце. Верхняя часть тела была укутана в какую-то вещь, найти которой название затруднился бы и самый известный знаток одежды. Между неизвестным предметом туалета и ковриком была видна рубашка, но, о сладкая моя Мадара, из чего же она сделана — из льна или из кожи для подметок? Разве не хватает в Забе воды, милая спасительница эмира из Германистана?

Совершенно иной представлялась мне Ингджа. Ее густые вьющиеся волосы свисали двумя косами на спину; на темени кокетливо был укреплен маленький, сложенный красный платочек; белоснежные широкие женские шаровары доходили до самых сапожек; верхнюю часть тела до талии прикрывала голубая, с желтой шнуровкой курточка а-ля башибузук, а сверху она надела тонкую синюю хлопчатобумажную одежду широкого покроя.

Подойдя ближе, она заметила меня, и тонкие черты ее загорелого лица стали еще темнее. Моя Мадана, однако, тут же направилась ко мне семимильными шагами, сложила руки на груди и сделала такой глубокий поклон, что ее острые бедра почти выскочили вверх над горизонтально лежащей спиной.

— Доброе утро, господин! — поздоровалась она. — Ты хотел нас сегодня видеть, и вот мы тут!

По-военному коротко я отвечал:

— Добро пожаловать, входите вместе со мной в дом! Пускай мои друзья познакомятся с женщинами, которым я обязан своим спасением.

— Господин, — сказала Ингджа, — ты послал к нам гонца, мы благодарим тебя, потому что на самом деле тревожились.

— Ты уже видела своего отца?

— Нет. Он не был еще в Шурде.

— Твой отец уже здесь. Заходите.

Перед дверью мы наткнулись на раиса, который только что хотел покинуть дом. Его лицо вытянулось, когда он увидел дочь, тем не менее он спросил ее по-дружески:

— Ты ищешь меня?

— Идет война, а я не видела тебя со вчерашнего вечера.

— Не беспокойся больше, дочка. Война, так и не начавшись, осталась позади. Идите к жене мелека, а у меня для пиршества нет времени.

Он вышел из дома, вскочил в седло и ускакал. Я же поднялся с обеими женщинами наверх, где мои друзья только что закончили свой утренний туалет.

— Heigh day, кого это вы привели сюда, сэр? — спросил Линдсей.

Я взял обеих женщин под руки и торжественно подвел их к англичанину.

— Эти леди спасли меня из клетки со львом, сэр, — отвечал я. — Вот эта — Ингджа, что в переводе означает «жемчужина», а другую зовут Мадана, что означает «петрушка».

— Петрушка, ничего себе! А эта Жемчужина прелестна! Вы оказались правы, что обе прехорошенькие.

— Сделаю им подарок, хорошо заплачу, очень хорошо.

— Yes!

Другие тоже были рады познакомиться с моими гостями, и я могу сказать, что к обеим халдейкам отнеслись с уважением и очень большим вниманием. Они оставались у меня до полудня, пообедали вместе с нами, а затем я проводил их немножко до Шурда. Когда я с ними прощался, Ингджа меня спросила:

— Господин, неужели ты и в самом деле помирился с моим отцом?

— Да, это так.

— И ты его простил?

— Да.

— И он не гневается больше на меня? Он не будет меня бранить?

— Он не скажет тебе ни одного неприветливого слова.

— Ты его посетишь еще раз?

— Разве ты хочешь меня еще раз увидеть?

— Да, господин.

— Тогда я скоро приду, может быть, уже сегодня, может быть, завтра.

— Я благодарю тебя. Прощай! — Она пожала мне руку и ушла.

Мадана осталась стоять около меня и подождала, пока девушка не могла уже ничего расслышать, а затем спросила:

— Господин, ты помнишь еще, о чем мы с тобой вчера говорили?

Я догадался, к чему она клонит, и ответил, улыбаясь:

— Каждое слово.

— И тем не менее одно слово ты забыл.

— Как так! Какое?

— Вспомни!

— Я думаю, что помню все.

— О, как раз самое лучшее, самое, самое лучшее слово ты забыл.

— Скажи же его!

— Подарок!

— Моя милая Мадана, я ничего не забыл. Прости меня, но я происхожу из такой страны, где женщин ценят больше, чем все остальное. Они, такие красивые, нежные и милые, не должны мучиться с тяжелым грузом. Вам не придется тащить подарок по этой длинной-длинной дороге до Шурда, мы пошлем его вам еще сегодня. И когда я прибуду завтра, твой вид обрадует мое сердце, потому что ты будешь украшена тем самым, что я тебе из благодарности подарю.

Облако, бросавшее тень на лицо Маданы, проплыло дальше, и яркие солнечные лучи осветили морщинистое ее лицо. Она всплеснула руками и закричала:

— О, как счастливы должны быть женщины твоей страны! Далеко ли добираться до нее?

— Очень далеко.

— Сколько дней?

— Далеко за сотню.

— Как жаль! Но ты на самом деле придешь завтра?

— На самом деле!

— Тогда прощай, господин! Рух-и-кульян показал, что ты его любимец, и я заверяю тебя, что я твоя подруга!

Наконец она дала мне руку и поспешила за Ингджой. Не был бы мой Германистан так далеко, то наверняка бы моя Мадана попробовала собственными глазами оценить, насколько счастливы наши женщины.

Тут я увидел поднимающуюся справа от холма какую-то женщину. Это была старая Мара Дуриме. Узнав меня, она остановилась и махнула мне рукой. Я последовал за нею, она, увидев это, повернулась кругом и медленно заковыляла обратно вверх по горе, где и исчезла за кустарником. Там она меня поджидала.

— Да будет с тобой мир Господень, сын мой! — приветствовала она меня. — Прости меня, что я заставила тебя прийти сюда. Моя душа тебя очень любит, а в доме мелека я не могу быть с тобой наедине, только поэтому я позвала тебя к себе. У тебя найдется немножко времени?

— Столько, сколько тебе будет нужно, моя добрая мать!

— Тогда пошли.

Она взяла меня под руку, как мать берет руку ребенка, и провела еще на несколько сотен шагов дальше, пока мы не достигли места, сплошь поросшего мхом, откуда можно было окинуть взором всю местность, не будучи при этом; замеченными. Мара уселась и пригласила также и меня занять место возле нее. Она скинула с плеч широкое одеяние, и вот уже она сидит передо мной, такая же древняя, такая же почтенная, как библейский персонаж.

— Господин, — начала она, — посмотри наверх, на юго-восток. Это солнце приносит весну и осень, лето и зиму; ему больше лет, чем сотня сотен моих жизней. Взгляни на мою голову, на мои волосы! Это уже больше не седина старости, а белизна смерти. Я сказала тебе уже в Амадии, что я больше не живу, и я говорила истинную правду; я — дух, имя которого Рух-и-кульян.

Она замолчала, ее голос звучал гулко и глухо, все равно как из гроба, но он вибрировал от живого сердца, и глаза, направленные на солнце, блестели легким, влажным глянцем.

— В своей жизни я много повидала и услышала, — продолжала Мара Дуриме. — Я видела, как высокие падали, а низкие поднимались; я видела, как злой торжествует, а добрый погибает; также видела, как счастливый плачет, а несчастный ликует. Тело мужественного дрожало от страха, а робкий чувствовал львиную силу и мужество в своих венах. Со всеми я смеялась и плакала; я поднималась и опускалась вместе со всеми: потом пришло время, когда я научилась думать. Тогда-то я и поняла, что всей вселенной правит великий Господь и что этот любящий Отец держит всех за руку: богатого и бедного, ликующего и плачущего. Но многие отвернулись от него; они смеялись над ним. Другие же называют себя его детьми, но они всего лишь дети того, кто живет в джехенне. Поэтому и пришло большое горе на землю, на людей, которые возжелали, чтобы их не наказывал Господь. И тем не менее второго потопа не будет, потому что Бог не найдет еще одного Ноя, который мог бы стать отцом другого, лучшего поколения.

Она снова сделала паузу. Ее слова, ее голос, ее медленные, усталые и такие экономные движения производили на меня глубокое впечатление. Я только-только начинал постигать духовную власть такой женщины над жителями этой страны. После небольшой паузы Мара продолжила речь:

— Моя душа дрожала, а мое сердце хотело разорваться; я сострадала моему бедному народу. Я была богата, очень богата земными сокровищами, а в моем сердце продолжал жить Господь, от которого они отказались. Я умерла, но этот Бог не умер во мне. Он позвал меня быть его слугой. И вот я хожу от одного места к другому с верой в сердце, чтобы говорить и проповедовать учение Всемогущего и Милостивейшего, но не словами, которые они просто высмеяли бы, а делами, благословенно выпадающими на тех, кто нуждается в милосердии Отца. Старая Мара Дуриме и Рух-и-кульян были для тебя загадкой. Что, это все еще остается для тебя загадкой, мой сын?

Я не мог иначе, я схватил ее сухую костлявую руку и прижал ее к губам:

— Я понимаю тебя!

Я ушел. Прибыв в Лизан, я не увидел больше никаких курдов, но бей ждал меня.

— Эмир, — сказал он, — мои люди уже ушли, и мне придется с тобой расстаться; но я жду тебя в Гумри.

— Я приду.

— Надолго?

— Нет, ведь хаддединам хочется вернуться к своим.

— Они мне обещали, что приедут с тобой, и мы тогда обсудим, какая дорога до Тигра вернейшая. Прощай, эмир!

Мелек стоял вместе с моими друзьями. Бей еще раз простился со всеми и поспешил обратно, к своим курдам.

Мара Дуриме сдержала слово: она пришла вечером. Когда мы оказались наедине, она меня спросила:

— Господин, желаешь ли ты исполнить мою просьбу?

— Конечно же.

— Веришь ли ты во власть амулетов?

— Нет.

— И все-таки я тебе приготовила один амулет. Будешь ли ты его носить?

— Да, как память о тебе.

— Тогда возьми. Он тебе не поможет, покуда он закрыт. Если же тебе когда-нибудь понадобится помощник или спаситель, то открой его. Дух Ру поможет тебе, даже если его не будет возле тебя.

― КАПИТАН КАЙМАН ―[48]

1

МИСС АДМИРАЛЬША

Из экипажа, остановившегося у дома ювелира Тиме, вышел рослый господин. Зеркальные стекла витрины отразили мужественные, тонкие черты; изящно изогнутый нос и тщательно ухоженная небольшая бородка клинышком позволяли предположить в нем француза или итальянца. Переступив порог магазина, он обернулся и крикнул слуге:

— Марк, поезжай в отель и жди меня там!

— Слушаюсь, господин граф, — ответил Марк Летриер и, повернувшись к кучеру, ухмыльнулся: — Мы не промахнемся! И тогда я тоже сделаюсь таким же, как все эти разодетые господа.

Он влез в экипаж и собрался было поудобнее устроиться на заднем сиденье, как вдруг заметил, что кто-то его уже занял, воспользовавшись противоположной дверью.

— Что это вы себе позволяете? — Марк уставился на непрошеного гостя. — Вон отсюда, пока я не помог вам найти выход!

— Тсс…

Звук этот, прозвучавший вместо ответа, напоминал шипение дикой кошки, и, судя по всему, Марку он был хорошо знаком, ибо в сильном смущении он отпрянул назад.

— Боже мой, неужели это действительно вы? — Странное чувство заставило его застыть на месте.

— Тихо, ты! На место, Марк! — кратко и повелительно прозвучало в полутьме.

Через минуту Марк сидел на козлах рядом с кучером. Экипаж тронулся. Неизвестный откинулся на подушки и просидел молча до самого отеля, в котором, проживал виконт[49] Франсуа де Бретиньи. Здесь, не дожидаясь, пока откроют дверь, неизвестный спрыгнул на землю, бросил слуге графа: «За мной!» — и вошел в вестибюль отеля; навстречу ему уже спешил распорядитель.

— Готовы ли заказанные мной комнаты?

— Да, господин. Вы позволите вас проводить?

Оказавшись наверху, неизвестный заказал роскошный ужин, выразив при этом желание, чтобы Марк ему прислуживал.

Слуга с удивлением понял, что апартаменты пришельца непосредственно примыкают к покоям его хозяина, и скромно стоял в стороне, пока неизвестный коротким кивком не подозвал его. В этот момент распорядитель удалился, и таинственный гость, сбросив плащ, предстал перед Марком Летриером со скрещенными на груди руками.

— Ну?

Марк испуганно уставился в прекрасные сверкающие глаза. Да, странная парочка стояла сейчас друг против друга! Оба среднего роста. Неизвестный был строен, гибок, весьма подвижен, имел здоровый и вместе с тем нежный цвет кожи; признаки растительности на лице отсутствовали. Марк, напротив, был широк в плечах, грузен, медлителен; загорелое и обветренное лицо обрамляли густые, коротко остриженные бакенбарды, подбородок был гладко выбрит. Взгляд его, однако, был неспокоен — он все время мигал и глядел в сторону.

— Как тебе нравится на суше?

Марк Летриер пожал плечами. Он не понимал, что скрывается за этим вопросом.

— Тогда расскажи мне, что это ты вдруг вздумал разыгрывать из себя благородного господина?

— Мадемуазель Кларион, я…

Повелительный жест оборвал его.

— Мадемуазель Кларион сейчас в море или еще где-нибудь. Я шевалье[50] де Саккар, запомни это! Как поживает господин виконт?

— Благодарю вас, господин виконт пребывает в добром здравии.

— Надо думать! Капитан стал на якорь, а команда работает так, что ребра трещат. Он дождется того, что я протяну его под килем и он узнает, почем там ракушки! А сейчас я хочу есть!

Летриер молча выскользнул за дверь и принялся усердно исполнять обязанности камердинера.

Между тем в отель возвратился виконт; не найдя Марка на месте, он потянул шнурок колокольчика. Ему пришлось повторить звонок несколько раз, прежде чем появился слуга; вид он имел озабоченный и несколько смущенный. В руках у него был заставленный посудой поднос.

— Марк, в последнее время ты ведешь себя безответственно. Если так пойдет дальше, наши пути могут разойтись.

Летриер медленно поставил поднос на стол и вытер пот с лица.

— Господин виконт, я не имею ничего против, ровно ничего, если вы дадите мне расчет. Дела идут из рук вон плохо, и, похоже, вскорости ветер и вовсе перестанет быть попутным. Я не мог прийти раньше только потому, что должен был бегать вверх и вниз по лестницам, как транспорт с рабами, за которым охотятся английские крейсера.

— В этом не было необходимости, Марк. Ты же знаешь, в такой поздний час я ем очень мало. Стащи с меня сапоги и принеси халат.

— Извините, сэр, но на это у меня нет времени.

— Нет времени? — удивился Бретиньи. — Парень, у тебя, верно, с мозгами не все в порядке.

— Что до моих мозгов, господин виконт, то они вполне в норме, хотя было бы неудивительно, если бы кое-что и дало сбои. И я не устал есть ваш хлеб, сэр. Однако имеется еще кое-кто, кому нужны мои услуги.

— Еще кое-кто? Твои услуги? Мне действительно страшно за твою башку.

— Со мной все в порядке сэр. За себя я не боюсь, а вот ваше положение вызывает у меня опасения. Ведь тот, другой, или, вернее, другая…

Его прервали — прозвенел звонок.

— Марк! — Звонкий, резкий голос прозвучал из соседней, открытой в коридор двери.

Услышав этот голос, Бретиньи испугался так, что отпрянул на несколько шагов назад.

— Тысяча чертей! — прошептал он, побледнев. — Это… или меня обманывает слух… не кто иной, как Кларион.

— Конечно, это мисс Адмиральша, господин ви…

Договорить Летриеру не удалось. Сильный удар отбросил его в сторону.

— Это тебе от мисс Адмиральши, раз уж ты не хочешь замечать шевалье де Саккара! — раздался гневный голос. — Марш работать, сколько можно ждать ужин, когда тебе взбредет в голову его принести?

Оставив нетронутыми на полу осколки разбитой посуды, камердинер мгновенно исчез за дверью.

С двусмысленной улыбкой вошедший остановился перед виконтом.

— Может ли шевалье де Саккар рассчитывать на то, что граф Бретиньи примет приглашение на ужин?

— Кларион! Мыслимо ли?… Видеть тебя здесь… Я, конечно, предполагал… я думал… я верил, что ты… я… я…

— Вполне достаточно, господин виконт! Я вижу, что удовольствие видеть меня лишило вас дара речи. Предлагаю пройти ко мне, где мы, вероятно, сумеем изыскать возможности снова вернуть вам власть над вашим утерянным рассудком.

Повелительным жестом он указал на дверь. Бретиньи повиновался и проследовал в расположенную рядом комнату, где Марк спешно заканчивал последние приготовления к ужину. Де Саккар бегло оглядел стол.

— Можешь идти, Марк! Я позвоню, когда ты мне понадобишься.

Летриер ушел, а двое господ заняли места за столом друг против друга.

— Прошу, граф, — предложил шевалье, — ваши нервы нуждаются в подкреплении.

Противостоять властному сиянию черных глаз не было возможности, и не тратя времени на возражения Бретиньи принялся за еду. Наступила долгая пауза, нарушаемая лишь звоном тарелок и стуком вилок и ножей. Виконт как будто лишился дара речи, он не отрывал глаз от стола и избегал встречаться взглядом со своим собеседником. Наконец шевалье снял и отложил салфетку и удобно откинулся в мягком кресле. Бретиньи последовал его примеру, после чего отважился на вопрос:

— Кларион, что означает твое присутствие здесь?

— Ровно то же, что и твое.

— Но ты шкипер «Оррибля» и твое место на корабле.

— А ты его капитан и твое место там же.

— Я передал командование тебе, когда у меня возникли дела в Гамбурге, и тебе это прекрасно известно.

— А я принял его потому, что не верил, что тебе удастся превратить свою поездку в увеселительную прогулку. На это тебе не хватало моего позволения.

— Это вовсе не была легкая прогулка; напротив, было чертовски тяжело вытрясти деньги из страховой компании за тот самый бриг, который мы… спасли. Но, однако, я считаю это дело самым удачным в моей жизни — ведь мы сначала вынудили весь экипаж проклятого купца попрыгать за борт, а потом привели разграбленный нами и разбитый корабль в порт под видом судна, оставленного командой и найденного нами в открытом море, причем пострадавшие судовладельцы еще и оплатили мне издержки, связанные с заботой об их судне.

— Жаль только, что ты спустил все денежки, полученные тобой в Гамбурге за нашу работу. Послушай, ты рубишь сук, на котором сидишь, уж мне-то это видно лучше всех! Я, конечно, понимаю, что твоя распрекрасная борода весьма помогла тебе в твоих дорогостоящих похождениях, однако ты мог бы утрудить себя и посильнее изменить свою внешность. Цепляться за бороденку, когда первый встречный может узнать капитана Каймана, — ни на чем не основанная дерзость.

— Не смейся. Естественно, я предпринял опасное путешествие в Старый Свет не для того, чтобы тут же плыть обратно из Гамбурга. К тому же я знал, что «Оррибль» в надежных руках.

— Так вот, я здесь как раз для того, чтобы ты убедился в ненадежности этих рук.

— Что ты хочешь сказать? — вздрогнув, спросил Бретиньи.

— Ты писал мне из Гамбурга, чтобы я присылал чеки на твой адрес?

— Да.

— Один из них ты получил?

Виконт кивнул.

— Другой нет?

— Да, это так! И в связи с этим положение мое довольно затруднительно.

— Что вполне объяснимо, принимая во внимание образ жизни, который ты ведешь.

— К чему ты клонишь?

Шевалье де Саккар презрительно рассмеялся.

— Ты хоть раз сделал что-нибудь такое, о чем не стало бы известно мне? К сожалению, теперь тебе придется несколько себя ограничить, а то и вовсе поголодать!

— Что ты имеешь в виду?

— Именно то, что говорю. И доказательством моих слов является то, что «Оррибль» попал в плохие руки.

— Ты говоришь загадками! — вскричал Бретиньи. — Женщина! Что случилось?

— «Оррибль» захвачен каперами[51].

Эти три слова, сказанные с ледяным безразличием, произвели ужасное впечатление на виконта. Будто подброшенный пружиной, он вскочил с кресла; кровь отлила от лица, казалось, глаза вот-вот вылезут из орбит; медленно, с трудом выговаривая слова, он повторил:

— За-хва-чен… ка…пе…рами!

— Да, да! И все пропало, все! Ни одного гвоздя, ни одной щепки не удалось нам спасти от нашего замечательного «Оррибля». И некому, кроме меня, сообщить тебе об этом. Теперь ты знаешь, почему не пришли деньги.

Бретиньи упал обратно в кресло и некоторое время лежал без движения. Потом схватил стоящий на столе бокал и опрокинул его содержимое себе в рот, наполнил его снова и еще раз опустошил.

— Это невозможно, черт возьми, этого не может быть!

— А как ты полагаешь, был бы я здесь, будь это не так? Ты думаешь, я бы бросил всех ради удовольствия мешать тебе тут наслаждаться жизнью? Фи!

Бретиньи, казалось, не заметил изрядной доли презрения, которое сопровождало последнюю фразу, и нетерпеливо потребовал:

— Рассказывай! Я должен знать все. Все! И сейчас.

— Охотно, дорогой мой. Тем более что чувство бесконечной любви, которое я к тебе испытываю, не позволяет мне так долго скрывать подробности столь радостного события. Итак, слушай: как мы и договаривались, находясь в Рио, я оформил чек. Корабль прошел полный ремонт, корпус проконопатили и просмолили, трюмы подготовили для рабов, и мы вышли в море, держа курс на Асуньсьон[52]. Там мы встретили «Коломбо» и приняли на борт три сотни чернокожих, которыми тот загрузился на Золотом Береге[53]. Уйди мы тогда от англичан, я получил бы за них круглую сумму на Антилах.

— Ты взяла товар, как всегда, в кредит?

— Нет. Испанец клял плохие времена и уверял, что англичане стали столь бдительны, что торговлю теперь можно вести только за наличные. Чтобы не упустить товар, мне пришлось выгрести из кассы все до последнего доллара. Я это сделал, потому что негры были все как один молодые, сильные и здоровые.

— Куда вы пошли?

— Я взял курс на Кубу, и нам удалось без проблем достичь Залива[54]. Там мы заметили английский фрегат, к которому вскоре присоединился еще один, и этот последний имел очень хороший ход — скоро стало ясно, что без драки нам не уйти. Черных посадили на цепь, и я дал приказ подготовиться к бою. Подробности я расскажу потом, сейчас мне хочется быть кратким.

Англичане обошли нас с двух сторон, так что мы оказались в середине и не смогли избежать абордажной атаки. Наши матросы дрались как черти, но все было напрасно и помощи нам ждать было неоткуда. Многие были изрублены, другие взяты в плен и после короткого допроса повешены на реях. «Оррибль» был потерян.

— Потерян! — заскрежетал зубами де Бретиньи. — Мой прекрасный, мой великолепный «Оррибль» погиб, взят на абордаж, захвачен, уведен английскими корабельными крысами, которые привыкли дрожать, услышав мое имя! Капитан Кайман, ха! Будь я там, они оказались бы в трюмах вместе с чернокожими, скованные попарно.

У него потемнело в глазах. Виконт принялся ходить по комнате большими шагами, пытаясь справиться с возбуждением. Де Саккар также поднялся и, взявши нож, методично и бездумно стал резать на куски дорогую скатерть, покрывавшую стол. Воспоминание о пережитом поражении превратило его лицо в отвратительную бесформенную маску; под тонкой белой кожей высокого лба вздулись толстые синие вены.

— Если ты думаешь, что на «Оррибле» был хотя бы один трус, эта холодная сталь сейчас окажется у тебя между ребер! — прохрипел он, и глаза его вспыхнули металлическим блеском. — У тебя крепкие руки, и ты умеешь держать руль. Но почему ты считаешь, что я понимаю в этом меньше тебя? Корабль нельзя было спасти, и точка! Одно обидное слово, и кто-нибудь один из троих, оставшихся с «Оррибля», — ты, я, или Марк — отправится в ад.

— Но, Кларион, вовсе не доказано, что ты мой шкипер. И, между прочим, я еще не высказал тебе ни одного упрека. Итак, они все погибли, мои храбрые матросы?

— Все.

— А ты? Как тебе удалось избежать… проклятье! — избежать петли?

— О, это было не так сложно! Я видел, что все кончено, поспешил вниз и быстро переоделся в женскую одежду, после чего закрылся в каюте и избавился от ключа, выбросив его через иллюминатор в море. Когда меня нашли, я выдал себя за пленницу и вызвал своими россказнями такое сочувствие у англичан, что в дальнейшем со мной обращались с вниманием и заботой и при первой возможности высадили на берег. Мне было известно твое местопребывание, и я счел первым делом сообщить тебе о случившемся. «Оррибль» погиб, и мы — мы нищие!

Воцарилось молчание; виконт тоже долго не мог выдавить из себя ни слова. Он снова начал ходить по комнате, пытаясь восстановить утраченное душевное равновесие.

— Нищие? — прорычал он наконец. — Нет, мы не нищие! «Оррибль» потерян, но только ненадолго. Я верну его себе.

— Не ожидал от тебя ничего другого! — сказал шевалье. — Мы оба достаточно сильны духом, чтобы иметь под ногами палубу хорошего корабля. Ты уже думал о средствах?

— Нет! — последовал уклончивый ответ. — Однако нисколько не сомневаюсь, что скоро какое-нибудь средство отыщется.

— Я совершенно того же мнения. С той только разницей, что я это средство уже знаю.

— Да? А нельзя ли и мне с ним познакомиться?

— Это как раз то, о чем ты сейчас думаешь.

— Ты ошибаешься, я не думаю ничего определенного. Самым простым было бы, на мой взгляд, наняться на «Оррибль» матросами и попробовать с помощью посулов склонить команду к измене.

— Мда…

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты достаточно умен, чтобы понимать, что выполнение такого плана сопряжено с большими трудностями и что он ненадежен. Такое решение человек избирает, когда у него нет другого выхода.

— Тебе ведом другой и лучший путь?

— Да. Я уже сказал: он как раз тот, о котором ты думаешь.

— Повторяю, ты ошибаешься. Твой рассказ привел меня в такое состояние, что сейчас я вообще не способен о чем-либо думать.

— Господин виконт! — многозначительно произнес де Саккар.

— Господин шевалье! — В голосе Бретиньи зазвенел металл.

Саккар рассмеялся.

— Ты действительно считаешь, что можешь скрывать от меня свои мысли?

— А ты думаешь, что тебе абсолютно все известно.

— Бывает, что да. В особенности когда это касается тебя.

— Что ж, если ты и правда такой умный, расскажи, о чем я сейчас думаю!

— Хорошо! — Де Саккар задумчиво улыбнулся. — Как ты знаешь, я тебя не переоцениваю; однако считаю, что ты достаточно умен, чтобы помнить… — Он подошел к виконту и прошептал: — Драгоценности герцогини Орштадтской, которые находятся сейчас у твоего хорошего знакомого ювелира Тиме, как раз и являются тем средством, которое позволит нам легко и быстро достигнуть наших целей.

— Женщина! — воскликнул Бретиньи, отпрянув. — Ты исчадие ада! Ты сатана!

— Благодарю за лестное мнение; я доволен, потому что сатана — это вполне достойная внимания персона. В некоторых случаях. Между прочим, твой испуг как раз и показывает, что я угадал. Этот Тиме физически сильный человек?

— На нас его не хватит.

— Надо думать. В понедельник, то есть завтра, около девяти часов, ювелир должен отдать украшения. Несколько позже он покинет дом герцогини Орштадтской с суммой, которой нам бы вполне хватило для того, чтобы вернуть «Оррибль». Однако оставь меня сейчас; обдумай все еще раз! Через час я тебя жду здесь снова, и тогда мы примем окончательное решение.

Бретиньи послушно удалился. Придя к себе, он бросился на софу. Однако, недолго пролежав на ней, он встал и нервно начал мерить комнату большими шагами.

— Кто бы мог подумать еще час назад! «Оррибля» нет, и мисс Адмиральша здесь. Все кончено, виконт! Несчастный, добропорядочный Тиме, предполагал ли ты, что благородный господин де Бретиньи, которого ты ввел в свой дом и в общество, на самом деле не кто иной, как капитан Кайман? Кстати, откуда Кларион могла иметь столь точные сведения? Видимо, она уже давно находится поблизости и наблюдает за всеми моими шагами. Вероятно, о главном она только догадывается. Она меня знает, и ум у нее острый: надо быть осторожнее.

Походив еще некоторое время по комнате, он почувствовал, что к нему вернулось душевное равновесие. И когда прошел час и виконт снова направился в соседний номер, его обуревали уже совсем иные чувства.

Зрелище, представшее перед ним, когда он отворил дверь, заставило его застыть на месте. Шевалье де Саккар куда-то пропал, а на том удобном диване, где он час назад находился, сидела молодая дама удивительной красоты.

— Кларион! — воскликнул виконт.

— Подойди ближе и сядь со мной рядом, — прошептала она и протянула ему изящную маленькую ручку. Ее голос звучал теперь совсем не так, как раньше. Бретиньи сделал два шага и упал к ее ногам. Казалось, тон и предмет их предыдущего разговора были полностью забыты.

Двумя днями позже небольшой городок был взбудоражен известием об ограблении и убийстве ювелира Тиме. При этом была похищена не только огромная сумма, составлявшая стоимость украшений герцогини Орштадтской, но также все ценные предметы, которые имел при себе ювелир. Слишком поздно подозрение пало на виконта де Бретиньи. Со своим слугой и неким господином де Саккаром он исчез сразу после убийства. Следы вели в Гамбург. Там трое подозреваемых сели на пароход, шедший в Америку, и, когда преследователи оказались в Гамбурге, они были уже где-то далеко в океане. В те времена Европу и Америку еще не связывал кабель телеграфа…

2

В КОМПАНИИ ТРАППЕРОВ

Обширные американские прерии, простирающиеся от отца всех рек Миссисипи к подножию Скалистых гор с другой стороны этой мощной горной гряды, вплоть до границы суши, имеют определенное сходство с бесконечными просторами океана, и сходство это проявляется не только в терминах одной физической географии. Сравнивать морские равнины и саванну следует не по их внешности, а по воздействию, которое они оказывают на человека, покинувшего когда-то родной дом, чтобы на долгие годы доверить свою судьбу ненадежным океанским течениям, или на того, кто, оседлав коня, с риском для жизни пересекает бескрайние пространства американских Соединенных Штатов.

Старый мореход, проведший свою жизнь под парусами какого-нибудь неплохого трехмачтового корабля, уже не может жить на суше; когда он становится не годен к тяжелой морской работе, то покупает себе маленький домик недалеко от моря и смотрит с тоской и любовью в вечно меняющуюся и никогда не знающую покоя даль, пока тяжелая рука смерти не сомкнет его усталые веки.

Сумевший противопоставить свою волю опасностям Дикого Запада испытывает похожие чувства. Случись ему оказаться в местах, над которыми простерла свое благословение — и свое проклятие — цивилизация, его все равно будет тянуть за палисад, в неизвестность безграничных просторов, где требуется напряжение всех физических и духовных сил, чтобы не погибнуть в отчаянной схватке с множеством смертельных опасностей. В старости такой человек редко находит себе тихое место, как это случается с отплававшим свое моряком, осевшим на берегу; ему не нужны ни тишина, ни покой, — оседлав мустанга, он снова и снова уходит за горизонт и там, вдали, он однажды исчезнет навсегда. Возможно, спустя годы случайный охотник увидит его побелевший скелет на выжженной солнцем равнине или высоко в горах среди скал, но равнодушно проедет он мимо и ему будет безразлично имя того, кто принял здесь, скорее всего ужасную, смерть. Дух Запада груб, в нем нет сострадания и тонких чувств; он готов уступать только физическому напору, не знает других законов кроме законов природы; тут выживают только мужчины, способные найти опору в самих себе. Здесь, несмотря на все договоры, снова и снова изгоняемый с предписанных мест обитания, живет народ, богато одаренный природой, но тем не менее обреченный на неизбежное вымирание в отчаянной схватке с государством, которое обратило все находящиеся в его распоряжении огромные физические и духовные ресурсы, все чудеса техники и науки на то, чтобы подавить сопротивление противника. Между умирающим гигантом и набирающей силы «культурной нацией», сжимающей мощной рукой горло противника, уже столетия идет непрекращающаяся война, равной которой не найдешь ни на одной странице истории; герои этой войны, будь они известны миру, затмили бы блеском своих деяний героев классической древности. И нет на земле такого оружия, которое не применили бы друг против друга в стремлении к взаимному уничтожению неприметные с виду, но грозные эти соперники.

Если с ружьем на плече выйти из Форт-Гибсона, что в Арканзасе, и двинуться вверх по течению реки, то по прошествии нескольких дней пути можно увидеть маленький поселок, состоящий из нескольких довольно примитивных домиков, небольшой площади и стоящего несколько в стороне блокгауза, грубая вывеска на котором уже издали позволяет узнать в нем салун. Сказать, что облик хозяина этого заведения радовал глаз, было бы большим преувеличением, однако и он со своей стороны не предъявлял слишком суровых требований к посетителям. Никто не знал, кем он был раньше и откуда пришел, и он также никого не спрашивал о его имени, роде занятий или цели поездки. У него можно было купить нужную вещь, поесть и выпить, провести время за игрой в карты или бросить кости, а потом отправиться дальше своей дорогой. Кто много спрашивает, тому нужно много времени, а американец ценит свое время дороже, чем ответы, которые он предпочитает получать, вовсе не задавая вопросов.

В тот день и час, о которых пойдет речь, в зале салуна сидели несколько мужчин, чей внешний вид никак нельзя было счесть подходящим для приличного общества. Одеты они были кто во что горазд, но общее впечатление сразу наталкивало на мысль, что это настоящие трапперы и переселенцы, которые навряд ли уже помнили, что такое хороший портной: при надобности они без разбора покупали первую попавшуюся мало-мальски подходящую вещь.

Там, где собираются вместе несколько белых людей, наверняка есть что выпить и, уж наверное, кто-нибудь рассказывает в подробностях интересный и поучительный случай из жизни. Присутствующие как раз молчали и смотрели перед собой, из чего можно было заключить, что одна из тех «мрачных и кровавых» историй, которые частенько доводится услышать в приграничных областях, была только что рассказана и теперь каждый копался в памяти, надеясь вспомнить нечто никому еще не известное. Вдруг один из охотников, сидевший у маленького окна, крикнул:

— Гляньте, кто это там, у реки! Если мои старые глаза мне не лгут, эти двое прямо как из книжки. Вы только посмотрите, как они сидят в седлах — уж так ладно и изящно, ну просто как на картинке. Что им вообще нужно, такого рода господам, в наших шикарных лесах?

Все, за исключением одного, повскакали со своих мест, чтобы посмотреть на чужаков; говоривший остался сидеть за столом, широко раздвинув локти. Он выполнил свой долг, и дальнейшее его не интересовало. Этот человек являл собой весьма своеобразную фигуру. Похоже, природа хотела изготовить из него кусок веревки, до такой степени все в нем было вытянуто, — лицо, шея, грудь, нижняя часть тела, руки и ноги были длинными, почти бесконечно длинными и при этом столь слабыми и ненадежными, что казалось, первый порыв ветра разметет его, как пук соломы. Лоб его был открыт, на затылке размещалось нечто когда-то бывшее цилиндром, а сейчас не поддающееся описанию; вытянутое лицо украшала борода, которая, однако, едва насчитывала сотню волос; они в беспорядке свисали со щек, подбородка и верхней губы почти до пояса. Одет он был в охотничью куртку, которая, судя по всему, была сшита во времена его ранней юности; она едва покрывала верхнюю половину тела, а рукава простирались лишь на пару дюймов дальше локтей. Два странных предмета, в которые были обернуты ноги, очевидно, раньше являлись голенищами пары огромных морских сапог, теперь, однако, они весьма походили на печные трубы; у щиколоток они смыкались с тем, что называется horse-feet — род обуви, изготавливаемый в основном в Южной Америке из еще теплой лошадиной кожи.

— Ты прав, Пит Холберс, — решил один из выглянувших наружу, — это гринхорны[55]; пускай делают что хотят!

Любопытные вернулись на свои места. Снаружи стал слышен топот лошадиных копыт; зазвучал отрывистый и резкий голос, принадлежащий человеку, явно привыкшему отдавать приказания. Потом дверь открылась и в помещение вошли двое, о которых только что шла речь.

В то время как о том, кто вошел последним, нельзя было сказать особенно много, тот, кого он сопровождал, в другой обстановке, несомненно, не остался бы незамеченным.

Он не был физически очень сильным человеком, однако своеобразная, не часто встречающаяся манера держаться придавала его облику властность и силу. Правильное, красиво очерченное и сильно загоревшее лицо было обрамлено густой черной бородой. Одет он был с иголочки, а оружие — его самого и его спутника — имело такой вид, будто его только что принесли из магазина, такое оно было гладкое и чистое.

Настоящий траппер или переселенец испытывает неодолимое отвращение к внешнему лоску. При этом больше всего его раздражает начищенное до блеска ружье; грязь же на нем свидетельствует, по его мнению, о том, что оно употребляется не для украшения, но верно служит в смертельной схватке с врагом. Здесь, где цена человека определяется вовсе не тем, как он одет, замашки щеголя довольно быстро вызывают неприязнь и нужен весьма небольшой предлог, чтобы она проявилась.

— Добрый день, друзья! — произнес вошедший, снимая с плеча двуствольное ружье и ставя его в угол, что никогда не пришло бы в голову опытному человеку. И, повернувшись к хозяину, который рассматривал его наполовину с любопытством, наполовину с презрением, он спросил:

— Где здесь можно найти мастера Винклаи?

— Хм, вполне возможно, что это я и есть, — пробурчал тот.

— Возможно? — Вошедший был немного уязвлен. — Что это значит?

— Это значит, что вообще-то меня зовут мастер Винклаи. Иногда, правда, нет — когда мне это не нравится.

— Так! И как вам сейчас нравится?

— А это в зависимости от того, что вам нужно от мастера Винклаи, сэр!

— Для начала промочить горло мне и моему приятелю, а потом я хочу получить от вас одну справку.

— Насчет выпить — вот, будьте любезны! И справку я тоже постараюсь вам дать такую, что лучше и не бывает. Я ведь знаю, как надо обходиться с джентльменом.

— Оставь джентльменов в покое, Винклаи, здесь они не в цене! — сказал приезжий господин, между тем как он с недовольной миной отвел от губ бокал. — Мой вопрос касается Дедли-Гана[56].

— Дедли-Гана? — удивленно спросил хозяин. — Что вы от него хотите?

— Это мое дело, если позволите. Я слышал, он у вас бывает?

— Хм. И да и нет, сэр. Если угодно. Раз уж вы не даете мне ответ на мой вопрос, то разрешите и мне не дать ответ на ваш. Здесь есть люди, которые, вероятно, знают то, что вам нужно. Из них двое очень хорошо знакомы с тем, кого вы ищете.

Он замолчал и повернулся спиной. Приезжий, поставленный на место таким чисто американским манером, спокойно обратился к остальным:

— Это правда — то, что говорит Винклаи?

Ответа не последовало. Тогда он повернулся к длинному:

— Не будете ли вы столь добры дать мне ответ, мистер Немой?

— Послушайте, вы, меня зовут Холберс, Пит Холберс. Но если вы спросите еще триста человек вместо меня, то и тогда никто из них не будет знать, почему отвечать должен именно он. Чего вы хотите от Дедли-Гана?

— Ничего такого, что было бы ему неприятно. Мое имя — Генри Мертенс, и я с моим другом Петером Вольфом прибыл с востока, чтобы кое-что найти здесь, в лесу. Сейчас мне нужен надежный и расторопный человек. Дедли-Ган как раз такой, и я хотел бы вас спросить, как с ним встретиться.

— Может быть, он и есть тот человек, который вам нужен, но вот хочет ли он сам этого — это другой вопрос. Мне не кажется, что вы ему подходите.

— Да? Может быть, вы и правы, а может, и нет. Итак, вы не хотите мне помочь?

Холберс не спеша повернул голову и посмотрел в угол, где сидел тот, кто не сдвинулся с места при известии о приближении чужих.

— А ты как думаешь, Дик Хаммердал?

Все это время Дик сидел наклонив голову и уделял столь пристальное внимание содержимому своего стакана, что до сих пор даже не счел нужным поднять глаза на вошедших. Сейчас он обернулся и сдвинул шляпу на затылок, будто для того, чтобы дать мозгам побольше простора для разумного ответа.

— Это неважно, что я думаю. Пусть ищет Полковника! — сказал он, после чего повернулся обратно и снова уперся взглядом в свой стакан. Чернобородый, однако, остался недоволен таким кратким и неполным ответом и подошел поближе к Дику.

— Кто такой Полковник, мистер Хаммердал? — спросил он.

Дика это весьма удивило.

— Это неважно, кто такой Полковник. Полковник — значит главный. Дедли-Ган у нас главный, вот мы и зовем его Полковником.

Чернобородый не смог удержаться от смеха, услышав подобного рода логические рассуждения от траппера. Он примирительно положил руку ему на плечо и попытался продолжить разговор:

— Ну, не горячитесь! Если человека о чем-нибудь спрашиваешь, он обычно тебе отвечает. Так поступают везде, и я не думаю, что в Арканзасе должно быть по-другому. Где можно найти этого Полковника?

— Неважно, где его можно найти. Вы с ним встретитесь, и хватит об этом!

— Хо-хо, дружище, мне этого мало. Я хочу знать, где и когда это произойдет.

Дик Хаммердал удивился еще сильней. Его, вольного человека прерий, кто-то заставляет ввязываться в ненужный ему разговор? Этого он не мог оставить просто так. Дик взял со стола свой стакан, не слишком охотно допил его и затем поднялся. Теперь его можно было охватить взглядом с ног до головы.

Если бы мы рискнули взять для сравнения присутствующего здесь же Пита Холберса, то Дик Хаммердал являлся полной его противоположностью. Это был низкорослый и чрезвычайно толстый парень, какие в Америке встречаются не так уж часто, и трудно было с первого взгляда решить, вызывает ли его облик непроизвольное желание смеяться или внушает страх. Толстое, короткое туловище было втиснуто в жилет из буйволовой кожи, однако исходная субстанция, из которой жилет этот был сделан, к описываемому времени отсутствовала, поскольку каждая дыра, по тем или иным причинам появлявшаяся на нем, латалась первым попавшимся куском шкуры или другим имеющимся материалом и теперь жилет состоял из одних заплат, которые лежали друг на друге, как куски черепицы на крыше. Ноги его были обуты в весьма странный род обуви; во всяком случае, название «сапоги» или «ботинки с гетрами» к ней не подходило, а на голове красовался сильно потертый бесформенный предмет, когда-то, должно быть, бывший шляпой. Шрамы и царапины на тщательно выбритом обветренном лице с маленькими пронзительными глазками придавали его облику довольно воинственный вид; руки свидетельствовали о привычке к тяжелому труду.

Вооружение Дика было обычным для белого охотника, однако ружье, которое он положил перед собой на стол, стоило того, чтобы рассмотреть его поближе. Честно говоря, оно и на ружье не очень-то было похоже, а производило, скорее, впечатление дубинки, выломанной где-то в лесу и припасенной для ближайшей драки. Приклад давно потерял свою первоначальную форму, был местами расщеплен, весь изрезан, расцарапан — как будто его изгрызли крысы; между ним и дулом набилось такое количество пыли, грязи и всякой всячины, что в результате дерево, железо и не имеющий отношения к делу мусор образовали неразделимое целое. Даже лучший европейский стрелок не решился бы сделать выстрел, воспользовавшись таким ненадежным сооружением, из опасения, что оно тут же разлетится на куски; однако в прериях и сейчас еще довольно часто можно встретить подобного рода ружье — кажется, что его и зарядить-то нельзя, однако его хозяин очень редко мазал.

Итак, он встал перед чужаком, оглядел его не поддающимся описанию взглядом и сказал:

— Где и когда это должно произойти, не имеет никакого значения. Вы думаете, Дик Хаммердал десять лет ходил в школу, для того чтобы научиться разговаривать? Что я сказал, то сказал, больше ни слова, а кому этого мало, тот может пойти и послушать проповедь у кого-нибудь другого. Здесь прерия, и легкие человеку нужны не для болтовни, а для того, чтобы дышать. Запомните это!

— Дик Хаммердал, заметно, что вы десять лет ходили в школу, потому что язык у вас подвешен как у хорошего мормонского проповедника. Однако я думаю, вы забыли то, о чем я вас спрашиваю. Итак, еще раз: каким образом и где я могу встретиться с Дедли-Ганом?

— Черт возьми, парень, я сыт по горло! Вы же слышали, что вы его найдете, и этого вполне достаточно. Ползите к своему стакану и ждите. Еще не хватало, чтобы какой-то гринхорн читал мне тут катехизис!

— Гринхорн? Вы сказали — гринхорн? А нет ли у вас желания познакомиться с моим ножом?

— Что вы, сэр! Какое мне дело до вашего ножа? Бейте им тараканов, а если вам этого мало, можете резать жаб. Еще мне не хватало бояться какой-то булавки! Ваши манеры не годятся для белого человека; могу это повторить еще раз. Нравится вам это или нет, все равно вы зеленорогий козел, или вы имеете что-то против? — сказал Дик и снова сел.

— Да, имею.

Он отошел в угол, где стояло его ружье, взял его, взвел курок и произнес:

— Мистер Хаммердал, где можно найти вашего Полковника? Даю вам одну минуту; если за это время вы не ответите на мой вопрос, то вы навсегда потеряете способность отвечать на вопросы. Здесь прерия, и каждый сам издает себе законы.

Тот, к кому он обращался, в это время равнодушно рассматривал свой стакан, и по его виду никак нельзя было понять, услышал ли он высказанное требование. Остальные посетители салуна были страшно рады возникшей потасовке, которую они рассматривали в качестве приятного времяпрепровождения, и в предвкушении развязки переводили взгляды с одного противника на другого. Один только Пит Холберс, казалось, был неколебимо уверен не только в исходе противостояния, но и в том, в каких именно формах оно будет протекать. Удобно засунув пальцы под ремень, он вытянул свои бесконечные ноги на всю их длину, будто для того, чтобы они не мешали ему видеть происходящие события.

Чужак сказал:

— Ну, мистер, минута прошла! Получу я ответ или нет? Считаю: один… два… тр…

Полностью выговорить опасное число «три» ему не удалось. Хаммердал, сидевший до счета «два» без движения, с невообразимой быстротой схватил свое старое ружье, в тот же миг повернул его в нужном направлении, все увидели короткую вспышку, и в тесном помещении раздался страшный грохот. Разбитое ружье чужака вывалилось у него из рук и упало на пол. В следующую секунду и сам он лежал рядом с ружьем, придавленный коленом Дика, причем в руках у последнего был большой охотничий нож, который он приставил к его груди.

— Ну, гринхорн, скажи «три», чтобы я смог тебе ответить, — презрительно предложил Дик.

— К черту, мастер, отпустите меня, я не имел в виду ничего серьезного. Я бы ни за что не выстрелил!

— Потом мы все хорошие. Не выстрелил бы? Значит решил устроить спектакль для старого охотника, которого зовут Дик Хаммердал? Смех, да и только! Мне все равно, стали бы вы стрелять или нет, юноша! Вы направили оружие на белого человека и по законам прерии заслуживаете того, чтобы вам распороли брюхо. Теперь считаю я: один… два…

Лежащий сделал отчаянную, но бесплодную попытку освободиться, после чего взмолился:

— Не убивайте меня, мистер; Полковник — это мой дядя!

Охотник отвел в сторону нож, но противника отпускать не стал.

— Полковник… ваш дядя? Скажите это кому-нибудь другому, а я еще подумаю, прежде чем поверить.

— Это так. И он будет вам не очень признателен, когда узнает, что вы со мной сделали.

— Так! Мда! Ну, то ли вы и в самом деле его племянник, то ли нет — это все равно; я вас немного пощекотал и думаю, что это был хороший урок. Слишком много чести для гринхорнов, чтобы мой нож лишал их жизни. Вставайте!

Сказав это, он пошел к своему столу, на котором лежало оставленное им ружье. Взяв его в руки, Дик принялся его заряжать. Его маленькие блестящие глазки внимательно разглядывали старое, грозное оружие, лицо осветилось любовью и заботой — именно это чувство неизменно вызывало у него данное занятие.

— Да, такое ружье, как это, вряд ли еще где-нибудь найдешь, — высказал свою точку зрения хозяин салуна, воспринявший происшествие с полным спокойствием; дым, наполнивший помещение, его не волновал.

— Хотелось бы думать, разбавитель спиртного, — добродушно сказал Дик, — оно в неплохом состоянии и всегда под рукой, когда требуется.

В этот момент дверь тихо отворилась, несмотря на то, что сидящие у окна не заметили перед этим никакого движения на улице, и в зал бесшумными шагами вошел человек, в котором, хотя он был одет как белый охотник, сразу можно было узнать индейца.

Одежда его была опрятной и чистой, что редко встречается среди людей его цвета кожи. Охотничья куртка и гетры, изготовленные из сыромятной телячьей кожи, в выделывании которой женам индейцев нет равных, были аккуратно сшиты и украшены искусно сделанной бахромой. На ногах он имел мокасины из лосиной шкуры; этот род обуви не повторяет форму ноги, однако является удобным и долговечным. Головной убор отсутствовал; темные густые волосы были собраны в узел, покоившийся на голове подобно тюрбану.

Оглядев собравшихся спокойным, благородным взглядом, индеец направился к столу, за которым сидел Дик. Он выбрал самое неподходящее место, ибо тот злобно заорал:

— Что тебе нужно тут, около меня, краснокожий? Это место мое! Иди поищи себе другое!

— Красный человек устал; белый брат оставит его в покое! — мягко сказал индеец.

— Устал или нет, это все равно. Мне противно смотреть на твою красную шкуру!

— Моей вины в этом нет; ее дал мне Большой Дух.

— От кого ты ее получил, это все равно. Ты мне не нравишься!

Индеец снял с плеча ружье, поставил его прикладом на пол, положил скрещенные руки на верхний конец дула и спросил, теперь уже не так мягко:

— Мой белый брат владеет этим местом?

— Не твое дело.

— Ты сказал правильно: это не мое дело, но также и не твое, поэтому красный человек будет сидеть там же, где белый.

И он сел. В том, как он произнес последние слова, было нечто такое, что произвело впечатление на ворчливого охотника, и он оставил его в покое.

Тут подошел хозяин и спросил краснокожего:

— Что тебе нужно в моем доме?

— Дай мне хлеба, чтобы поесть, и воды, чтобы выпить! — ответил тот.

— У тебя есть деньги?

— Если бы ты пришел ко мне в вигвам и попросил есть, я бы не взял с тебя денег. У меня есть золото и серебро.

Глаза хозяина заблестели. Индеец, у которого есть золото или серебро, является желанным гостем в любом месте, где есть «огненная вода». Он ушел и вскоре вернулся с огромным кувшином, который вместе с хлебом поставил перед гостем.

— Белый человек ошибается; такой воды я не хотел!

Хозяин посмотрел на него с удивлением. Он еще никогда не видел индейца, который мог устоять перед спиртным.

— Тогда чего ты хочешь?

— Красный человек пьет только воду, которую дает земля.

— Ну, так катись туда, откуда пришел. Я здесь для того, чтобы делать деньги, а не служить у тебя водоносом! Плати за хлеб и пошел вон!

— Красный брат заплатит и уйдет, но не раньше, чем ты продашь ему то, что ему нужно.

— Что ты хочешь?

— Ты держишь магазин, где можно покупать?

— Да.

— Тогда дай мне табак, порох, пули и спички.

— Табак ты получишь; порох и пули я индейцам не продаю.

— Почему нет?

— Потому, что они не для вас.

— Но твои белые братья их могут купить?

— Надо думать!

— Все мы братья; все мы умрем, если не сумеем подстрелить себе дичь; у нас всех должны быть порох и пули. Дай мне то, что я попросил.

— Ты этого не получишь!

— Это твое последнее слово?

— Последнее!

Индеец схватил его левой рукой за горло, а правой вытащил длинный нож.

— Ты больше не будешь продавать порох и пули твоим белым братьям. Большой Дух дает тебе только мгновение. Так продашь мне то, что я хочу, или нет?

Охотники повскакали со своих мест, и на их лицах было явно написано желание броситься на краснокожего, держащего стальной хваткой стонущего хозяина салуна. Индеец, однако, нисколько не испугался и крикнул грозно, гордо подняв голову:

— Кто посмеет тронуть Виннету, апача?

Слова его произвели удивительное действие.

Как только они были произнесены, угрожающие возгласы тут же сменились знаками дружбы и внимания. Виннету — это было имя, внушавшее уважение самым смелым охотникам и звероловам.

Этот индеец был сыном Инчу Чуны, самого знаменитого из вождей апачей. С давних пор враги присвоили этому племени кличку «Пимо» за его всем известную трусость и вероломство[57]; так продолжалось до тех пор, пока вождем не стал Инчу Чуна; при нем вчерашние трусы стали превращаться в умелых охотников и храбрых воинов; апачей стали бояться далеко по ту сторону горного хребта, их смелые походы всегда заканчивались громким успехом. Отряды их были малочисленны, но они проникали далеко на восток, прорываясь через районы, населенные врагами. В этих походах прославился своими подвигами Виннету, сын Инчу Чуны. Несмотря на свою молодость — ему было всего двадцать пять, — он уже был главным действующим лицом повествований у ночных костров.

— Отпусти! — завопил хозяин. — Если ты Виннету, ты получишь все, что захочешь!

— Хуг! — В гортанном голосе Виннету послышалось облегчение. — Большой Дух подсказал тебе ответ, человек с красными волосами; иначе я отправил бы к твоим предкам тебя, а также каждого, кто посмел бы мне помешать!

Он отпустил его, и, пока хозяин отправился за требуемым, подошел к Хаммердалу и спросил:

— Почему белый человек сидит здесь и веселится, когда красные враги угрожают его вигваму?

Дик отвел глаза от стакана и проворчал:

— Какая разница, сижу ли я тут или где-то еще. Ты меня знаешь, апач?

— Виннету никогда тебя не видел, но на твоей куртке есть знак моего храброго друга, и Виннету знает, что ты один из его людей. Должен ли большой охотник Дедли-Ган один сражаться за скальпы огаллала, которые за ним охотятся?

— Огаллала? — Дик Хаммердал подпрыгнул на месте, будто увидев у себя под столом огромную змею; Пит Холберс также встал и, сделав всего один шаг своими длинными ногами, оказался рядом с индейцем. — Что знает красный человек об огаллала?

— Поспеши к своему вождю, ты все узнаешь у него.

Он повернулся к хозяину, который был уже тут, отстегнул от пояса подсумки для пороха, пуль и припасов и, после того как хозяин наполнил их, полез рукой за свою серого цвета охотничью рубашку.

— Виннету даст красный металл человеку с красными волосами!

Винклаи схватил плату и стал разглядывать тяжелый брусок с жадным блеском в глазах.

— Золото, настоящее, чистое золото, здесь никак не меньше сорока долларов! Индеец, где ты его взял?

— Какое это имеет значение? — Он произнес эти слова, небрежно пожав плечами, и в следующее мгновение исчез из комнаты.

Хозяин огляделся, широко раскрыв рот.

— Послушайте, джентльмены, у этого краснокожего мерзавца, похоже, больше золота, чем у нас всех, вместе взятых. Мне никто еще так хорошо не платил за порох, как он. Я думаю, стоит за ним последить, наверняка у него еще что-то есть при себе; сдается мне, у него и лошадь тут где-нибудь недалеко спрятана, это так же верно, как то, что у ножа есть рукоятка!

— Не советовал бы вам этого делать, приятель, — сказал Дик Хаммердал, собираясь в дорогу. — Виннету, апач, — это не тот человек, которого легко можно обвести вокруг пальца. Есть у него золото или нет, это не имеет значения — просто так его никто не получит!

Пит Холберс положил ружье на плечо и сказал:

— Нам пора, Дик, пора. Мы должны спешить изо всех сил. Этот индеец редко ошибается и в том, что касается этих собак огаллала, скорее всего, тоже прав, пропади они пропадом. Однако что делать с этими? — И он указал на двоих чужаков.

— Они поедут с нами, — ответил Дик и повернулся к чернобородому.

— Если вы хотите увидеть Дедли-Гана, вам сейчас самое время отправляться в дорогу, мистер Мертенс. Кстати, судя по имени, вы немец?

— Да, мой спутник и я — немцы по рождению. Мы приехали из Германии.

— Немцы? Хм, будь вы китайцы или турки, это было бы все равно; но немцы мне по душе — они храбрые люди. Некоторые из тех, кого я знал, умели держать ружье так, что попадали бизону в глаз. Итак, вперед, приятель! Время не ждет.

Четверо мужчин вышли из салуна наружу. Хаммердал сунул два пальца в рот и громко свистнул. На его свист приковыляли две спутанные лошади, которые паслись неподалеку.

— Ну, а вот и наши клячи! Теперь в путь, мистер Мертенс и… как бишь вас зовут? — спросил он его спутника.

— Вольф, Петер Вольф, — ответил тот.

— Петер Вольф? Не слишком-то хорошее имя! Зовись вы Джон, или Тим, или, к примеру, Билл, это было бы куда ни шло, но Петер Вольф — тут можно язык сломать или вывихнуть себе челюсть. Ну что ж, садитесь на коней и поехали.

— Куда пропал индеец? — спросил Мертенс.

— Апач-то? Это все равно, куда он пропал. Он сам знает, куда ему ехать, и я ставлю мою лошадь против козленка, что мы его встретим снова, когда он это сочтет подходящим, и как раз тогда он нам и будет нужен больше всего.

Казалось, пари, предложенное Диком, было не очень серьезным, поскольку далеко не каждый с готовностью согласился бы выставить хорошего, упитанного козленка против старой колченогой кобылы, за острым как нож хребтом которой висело изрядное количество прожитых лет и которая скорее походила на помесь козы и осла, нежели на лошадь. Ее голова была невероятно большой и толстой, о хвосте вообще речи не было, так как там, где раньше размещался пышный султан из конских волос, теперь беспомощно торчал короткий и худосочный обрубок, в коем даже под микроскопом невозможно было бы найти ни малейшего следа волос. Грива также отсутствовала; на ее месте можно было увидеть грязную, спутанную полосу из пуха и перьев, по обе стороны шеи плавно переходивших в длинную шерсть, которой было покрыто все ее костлявое туловище. Судя по старательно поджатым губам, у великолепного животного полностью отсутствовали зубы; маленькие, старательно косящие глаза свидетельствовали о далеко не дружелюбном характере.

Тем не менее смеяться над старым Росинантом[58] решился бы только незнакомый с Западом человек. Подобное животное обычно верно служит владельцу в течение половины его, хозяина, жизни, разделяя с ним смертельные опасности и тяжелый труд в любую погоду, в жару и в холод, под дождем и снегом и, будучи уже в возрасте, обладает весьма ценными качествами, так что поменять его на кого-то другого — дело весьма трудное и болезненное. Все это было хорошо известно Дику Хаммердал у, почему он и продолжал держать старую, заезженную кобылу, вместо того чтобы иметь под седлом молодого могучего мустанга.

Экипировку Пита Холберса также нельзя было назвать роскошной. Он восседал на маленьком, коротком и толстом жеребце, который был столь низок ростом, что длинные ноги всадника едва ли не волочились по земле. Но, несмотря на тяжелый груз, движения животного были грациозны и легки, и чувствовалось, что такому коню вполне можно доверять.

Что касается лошадей остальных, то видно было, что они выращены на спокойной ферме где-нибудь на востоке, и только время могло дать ответ, годятся ли они на что-нибудь здесь.

Быстрая езда через высокий лес продолжалась много часов. К вечеру путники достигли открытой прерии; покрытая цветущими гелиотропами, она раскинулась во все стороны подобно пестрому ковру, заканчиваясь в бесконечной, казалось, дали у темнеющего горизонта.

Отдохнувшие с утра лошади не были утомлены, поэтому решено было продолжить путь через саванну, прежде чем начать устраивать ночной лагерь. Лишь когда на небе уже блестели звезды и давно уже отсиял последний луч солнца, Хаммердал остановил лошадь.

— Стоп, — сказал он, — день кончился, пора завернуться в одеяла! Не так ли, старый енот Пит Холберс?

В те времена, на Дальнем Западе, название этого симпатичного зверька с полосатым хвостом охотно употреблялось трапперами в качестве обращения.

— Как хочешь, Дик, — проворчал Холберс, испытующе глядя вдаль, — однако не лучше ли нам отмахать еще милю? Или три, или пять? Четыре умелые руки и два ружья были бы нужнее там, у Полковника, чем здесь, на лужайке, где жужжат жуки и порхают ночные бабочки.

— Плевать на бабочек. У нас тут двое господ, которые еще не знают, что такое прерия, и надо дать им отдохнуть. Глянь, как пыхтит гнедой под Петером — чертовски трудное имя! — Вольфом; да, посмотри, как он хрипит, будто у него там целый Ниагарский водопад в горле; и тот рыжий, на котором повис Мертенс, весь в пене. Итак, слезаем; начнет светать — поедем дальше.

Оба немца, не привыкшие к столь долгой верховой езде, действительно очень устали и мгновенно последовали приказу. Лошади были привязаны длинными лассо, и после скромного ужина, когда определили очередность дозоров, все кроме тех, кто дежурил первым, легли спать прямо на траве.

Утром двинулись дальше. Оба траппера были молчаливыми людьми, из которых трудно выжать хотя бы одно слово, если это не было действительно необходимо; кроме того, теперь они находились не в безопасном салуне, где можно беззаботно спустить со стапеля ту или иную историю, а в прерии, где нельзя ни на секунду ослаблять внимания к малейшим деталям окружающей обстановки; в довершение всего известие, принесенное Виннету, способно было замкнуть рот самому разговорчивому человеку. Так и случилось, что Мертенс, у которого с утра кое-что вертелось на языке, вынужден был держать его за зубами, а когда пришла ночь, то все были настолько заняты устройством на ночлег, что слушать его никто не захотел и, недовольный, он завернулся в одеяло и стал ждать, когда придет сон.

Так, в быстрой езде по прерии, прошло несколько дней, почти без слов, и лишь на пятые сутки, ближе к вечеру, Дик Хаммердал, который все время находился впереди, вдруг остановил кобылу и в следующее мгновение уже сидел в траве на корточках и очень внимательно разглядывал следы на земле. Потом он крикнул:

— Посмотрите-ка, Пит Холберс, не иначе как кто-то тут проехал незадолго до нас; можешь сожрать меня с потрохами, если это не так. Слезай и иди сюда!

Холберс наступил левой ногой на землю, поднял затем правую над крупом своего коня и слез, после чего нагнулся посмотреть на след.

— Не знаю, как ты, Дик, — проворчал он, — а я думаю, что это был индеец.

— Был ли это краснокожий или нет, все равно, но лошадь белого оставляет не такой след, как эта. Садись обратно на свою лошадь, а я посмотрю дальше!

И он пешком пошел по лошадиному следу, в то время как его умная кобыла без лишних напоминаний сама последовала за ним.

Пройдя несколько сот шагов, он вдруг застыл и обернулся.

— Слезай снова, старый енот, и скажи мне, что это такое? — Он показал рукой на землю.

Холберс нагнулся и, тщательно осмотрев место, сказал:

— Дик, если ты считаешь, что это тот самый апач, то ты, наверное, прав. Та же бахрома, кусок которой висит здесь, на кактусе, была на нем тогда, в салуне. Такой я не видал ни у одного краснокожего — обычно они просто подрезают края. Здесь он слез с лошади, чтобы что-то посмотреть, и тут-то эти колючки и оборвали бахрому. Я думаю… ну-ка, Дик, посмотри направо! Чьи ноги тут стояли?

— Клянусь твоей бородой, Пит, это какой-то негодяй индеец, который пришел с той стороны и здесь свернул. А ты что думаешь?

— Мда, у этого апача дьявольски острые глаза, наверняка он увидел самый первый след, и кто знает, сколько бы мы здесь ходили, ничего не подозревая.

— Первыми мы этот след заметили или не первыми, все равно; достаточно того, что мы его нашли. Однако дикари редко путешествуют по прерии в одиночку. Как пить дать, у него где-то рядом спрятана кляча и наверняка поблизости торчит целая шайка с луками и намалеванной на щитах разной чертовщиной. Давай-ка хорошенько осмотримся, а то как бы нам не наткнуться на кого-нибудь из них!

Он внимательно оглядел горизонт и недовольно покачал головой:

— Послушайте, Мертенс, у вас там сбоку висит мешок. Почему бы вам его не открыть? А то, может, там у вас какая-нибудь птица спрятана и вы боитесь, что она улетит?

Мертенс развязал мешок, вытащил оттуда подзорную трубу и, не слезая с лошади, протянул ее охотнику. Тот открыл прибор, поднес его к глазам и начал снова осматривать горизонт.

Через пару минут он вдруг удивленно поднял брови и сказал с улыбкой:

— Вот тебе труба, Пит Холберс. Посмотри-ка вон туда и скажи мне, что это за длинная прямая линия тянется с востока на запад по северной стороне горизонта?

Холберс последовал указанию. Через некоторое время он опустил инструмент и произнес, задумчиво потирая свой длинный острый нос:

— Дик, если ты считаешь, что это как раз проходит железная дорога на Калифорнию, то ты не такой глупый, как можно подумать.

— Глупый?.. Дик Хаммердал глупый? Приятель, придется мне немного пощекотать тебя ножом между ребер, но тогда твой длинный язык будет висеть изо рта как кусок корабельного каната! Дик Хаммердал глупый! Слыхали вы когда-нибудь такое? Между прочим, глупый он или нет, это все равно; но если кто вздумает купить его дешевле, чем он стоит, то очень скоро увидит, что просчитался. Кстати, что общего имеет железная дорога со следами краснокожего, которые мы только что видели? Что ты по этому поводу думаешь, Пит Холберс, самый умный из всех умников?

— А когда будет ближайший поезд, Дик?

— Точно не знаю, но полагаю, что сегодня.

— Ну, тогда краснокожие наверняка его и ждут.

— Наверно, ты прав, старый енот. Но вот откуда он пойдет, с той стороны или с этой?

— Тебе нужно съездить в Омаху или в Шайенн, там тебе дадут справку; на мне расписание не висит!

— Я этим бумажкам так и так не верю. Однако это все равно, с востока он появится или с запада, потому что, если он только придет, они его остановят. Только вот будем ли мы спокойно смотреть, как они снимают скальпы с пассажиров, это другой вопрос. Что ты скажешь?

— Считаю своим долгом начистить им рыло.

— Я того же мнения. Итак, слезаем с коней и вперед! Их дозорные скорее заметят верхового, чем того, у кого имеются мозги и кто вследствие этого идет пешком. Надо посмотреть, где они засели. Однако будьте готовы стрелять: если они нас заметят, то ружья — это первое, что нам понадобится!

Медленно и осторожно, внимательно оглядываясь по сторонам, они двинулись вперед. Следы, которым они следовали и которым сопутствовали следы апача, вели сначала к железнодорожной насыпи, потом вдоль нее, до тех пор пока вдалеке не стали видны невысокие холмы.

Здесь Дик снова остановился.

— Где прячутся эти мерзавцы — это, конечно, все равно, но пусть меня поджаривают до тех пор, пока я не стану таким же тощим, как мастер Холберс, если они не затаились вон за теми горками. Дальше нам нельзя, ибо…

Слово застыло у него на языке, а ружье мгновенно оказалось у щеки; через секунду он его снова опустил. Несколько впереди, на другом склоне насыпи, появился человек; он быстро перебрался через путь и минуту спустя уже стоял перед четверыми мужчинами. Это был апач.

— Виннету видел, как идут бледнолицые, — сказал он, — они напали на след огаллала и будут спасать огненного коня от гибели!

— Хорошо, — произнес Хаммердал, — счастье, что это не был кто-нибудь другой, потому что он бы попробовал мою пулю и мы бы выдали себя выстрелом. Но куда дел апач свою лошадь? Или он обходится без мустанга в этих диких землях?

— Лошадь апача — как собака, которая лежит и ждет, когда вернется ее хозяин. Минуло уже много солнц, как он увидел огаллала и пошел к реке, которую его белые братья зовут Арканзас. Он думал найти там своего друга Дедли-Гана, но его не было в вигваме. Тогда он снова последовал за красными людьми и теперь хочет предупредить огненного коня, чтобы он не упал на тропе, которую они разрушили.

— Ну и ну! — проворчал Пит Холберс. — Вы только посмотрите, как умно эти негодяи принялись за дело. Если бы только знать, с какой стороны придет поезд!

— Огненный конь придет с востока; конь с запада уже прошел, когда солнце было прямо над головой у вождя апачей.

— Что ж, выходит дело, мы знаем, в каком направлении нам двигаться. Однако когда поезд будет здесь? Пит Холберс, твое мнение.

— Дик, ты все еще продолжаешь думать, что я прихватил с собой расписание. Скажи мне тогда по крайней мере, куда я его засунул.

— Уж конечно, не в свою пустую башку, старый енот, потому что у тебя там, как в пустыне, только ветер и пыль, причем постоянно. Но смотрите: солнце заходит, через четверть часа будет достаточно темно и мы сможем посмотреть на этих красных мерзавцев, что они…

— Виннету был за их спинами, — прервал его апач, — и видел, как они навалили деревья поперек пути, чтобы огненный конь остановился.

— Их много?

— Возьми десять раз по десять, и это будет меньше половины воинов, которые лежат на земле и ждут прихода бледнолицых. А лошадей еще больше — они хотят взять с собой все добро, которое везет огненный конь.

— Они просчитаются! Что думает делать Виннету?

— Он останется здесь и будет наблюдать за красными людьми. Мои белые братья должны скакать навстречу огненному коню и остановить его, чтобы огаллала не увидели, что он погасил свой горящий глаз и остановился.

Совет был хорош, и им тотчас же воспользовались. Время прихода поезда было неизвестно, и это означало, что он может появиться в любую минуту; поэтому всякое промедление было очень опасно, — ведь, для того чтобы огаллала ничего не заметили, остановить поезд надо было достаточно далеко от их засады. Виннету остался на месте, а четверо остальных снова сели на коней и быстрой рысью двинулись вдоль насыпи на восток.

Они скакали уже около четверти часа, как вдруг Хаммердал придержал лошадь и посмотрел в сторону.

— Интересно, — произнес он, — не сидит ли там кто-нибудь в траве, вроде козы или… эй, Пит Холберс, скажи-ка, что это может быть за животное?

— Если ты думаешь, что это лошадь апача, которая сидит тут как привязанная и ждет, пока вернется хозяин, то я с тобой согласен!

— Ты прав, старый енот! Но поспешим, не будем пугать мустанга — у нас есть дела поважнее. Встретим мы поезд или нет — все равно, но предупредить его мы обязаны, и чем дальше это произойдет, тем лучше. Краснокожие не должны видеть его огни и то, что он остановился, иначе они поймут, что их план раскрыт.

3

ДЕДЛИ-ГАН

Четверо мужчин снова двинулись вперед. Быстро темнело; прошло немногим более получаса, и на прерию опустилась ночь; в небе засияли звезды. Сейчас всадникам не помешало бы немного лунного света; однако позднее, при приближении к индейцам, он стал бы только помехой, поэтому отсутствие луны на небе было вполне благоприятным обстоятельством.

Ночью, на ровной местности, мощный фонарь американского паровоза дает знать о его приближении, когда он находится еще очень далеко от наблюдателя; необходимо было проехать довольно большое расстояние, чтобы остановить поезд там, где свет паровозного прожектора не был бы виден из засады, поэтому Дик пустил свою кобылу галопом; остальные последовали его примеру.

Наконец он остановился и спрыгнул с лошади; спутники сделали то же самое.

— Так! — сказал Дик. — Я думаю, теперь запас Достаточно большой. Спутайте лошадей и поищите сухой травы, чтобы мы могли подать знак.

Приказание выполнили, и скоро была собрана куча сухих стеблей, которую при необходимости можно быстро поджечь с помощью пороха.

Расстелив одеяла, путники легли на землю и стали вслушиваться в ночь, в то же время не спуская глаз с того направления, откуда должен был появиться поезд. Оба немца хорошо понимали, что должно произойти, но чувствовали себя, однако, столь неискушенными в жизни на Диком Западе, что даже не помышляли о том, чтобы прервать молчание и как-то повлиять на ход событий.

Им не оставалось ничего другого, как только полностью положиться на охотников. А вокруг стояла тишина, лишь слышно было, как лошади щиплют траву да где-то кричит ночная птица. Минуты текли долго, и ожидание становилось томительным.

Вдруг далеко в кромешной тьме появилось слабое светлое пятнышко. Сначала едва различимое, оно быстро становилось все ярче и ярче.

— Пит Холберс, что ты скажешь вон о тех огнях святого Иоганна?

— Да, как раз то, что ты подумал, Дик Хаммердал!

— Полагаю, что это самая умная мысль, возникшая в твоей голове с тех пор, как ты родился, старый енот! Локомотив это или нет, все равно, однако ясно, что пора переходить к делу.

Мертенс, когда поезд приблизится, кричите что есть мочи; и вы тоже, Петер Вольф, — тьфу ты пропасть, бывают же такие имена, язык заплетается! Орите сколько хватит сил. Об остальном позаботимся мы.

Он взял собранную траву, свил из нее толстый жгут и посыпал его порохом. Потом вытащил из-за пояса револьвер.

Теперь приближение поезда ощущалось по все более отчетливому шуму колес, и шум этот постепенно перерастал в грохот, подобный отдаленному небесному грому.

— Набери побольше воздуха, Пит Холберс, раскрой пошире рот, и зареви так, как только ты это можешь, старый енот! Поезд пришел! — закричал Хаммердал я озабоченно посмотрел на лошадей, которые, не привыкшие к подобному повороту событий, испуганно фыркали и прядали ушами, пытаясь разорвать ремня, которыми они были привязаны.

— Петер Вольф… черт бы побрал такие мерзкие имена! — посмотрите, чтобы лошади не сбежали. При этом можете продолжать кричать.

Момент настал. Выбрасывая перед собой сноп ослепительного света, поезд гремел уже совсем близко. Хаммердал поднес револьвер к жгуту и нажал на курок. Порох тотчас же вспыхнул; сухая трава начала тлеть. Дик схватил жгут и начал размахивать им в воздухе, пока тот не превратился в ярко пылающий факел. Тогда он, держа факел в руке, ярко освещенный пламенем, пошел навстречу паровозу.

Машинист, видимо, сразу заметил через переднее защитное стекло, что впереди что-то неладно, так как факел успел сделать всего несколько колебаний в воздухе, когда паровоз издал резкий свисток, за ним другой; в ход были пущены тормоза, колеса заскрежетали и заскрипели, и перед четверыми мужчинами проплыл длинный ряд грохочущих и лязгающих буферами вагонов. Все бросились вслед за поездом, который уже заметно сбавил ход.

Наконец он остановился. Не обращая внимания на проводников, которые, перегнувшись через ограждения, смотрели на него сверху, Дик Хаммердал бежал вдоль вагонов к локомотиву; добравшись до него, он набросил предусмотрительно прихваченное с собой одеяло на паровозный прожектор и закричал:

— Выключите весь свет!

Тотчас исчезли все фонари. Служащие Тихоокеанской железной дороги — люди опытные и, кроме того, мужественные и не лишенные здравого смысла. Они подумали, что этот призыв, наверное, имеет под собой основание, и мгновенно ему последовали.

— Дьявольщина! — раздался голос из кабины локомотива. — Какого черта вы закрыли фонарь? Кто вы такой и что все это значит?

— Какая разница, кто я, — сказал зверобой, — но там, дальше, обосновались индейцы, и сдается мне, что они разобрали путь.

— Проклятье! Снова эти краснокожие собаки! Как нам вас благодарить, приятель?

В темноте кто-то спрыгнул на землю, пожал Дику руку и отдал приказ открывать вагоны.

Буквально через минуту охотники были окружены толпой и поразились весьма значительному числу людей, выпрыгивающих из купе, чтобы узнать причину неожиданной остановки.

Вкратце Хаммердал обрисовал ситуацию и произвел большое впечатление на собравшихся пассажиров и персонал поезда.

— За последние полгода это уже третий случай, — сказал машинист, — они нападают на поезда и грабят их именно на этом участке, и всякий раз это оказывается делом рук проклятых огаллала, — это один из родов племени сиу, дикость и враждебность которых можно смягчить только пулей. Но на этот раз они ошиблись и получат все, что заработали. Сразу всю сумму! Они думают, что этот поезд полон товара, как и предыдущие, а охраны всего пять или шесть человек. Но к счастью, мы на этот раз загрузили пару сотен рабочих, которые едут строить мосты и тоннели в горах, а это храбрые люди и почти у всех при себе оружие, так что дело будет не таким уж трудным и, я думаю, доставит нам удовольствие.

Он поднялся на паровоз и спустил лишний пар, который с резким шипением вырвался из клапанов и наполнил окружающее пространство белым туманом. Затем он спустился обратно, чтобы оценить имеющиеся в его распоряжении силы, и сказал:

— Для начала скажите мне, приятель, как ваше имя? Должен же я знать, кого мы должны благодарить за столь важное предупреждение.

— Пока я жив, мое имя Хаммердал, сэр, Дик Хаммердал.

— Отлично, а как зовут его?

— Это все равно, сэр, как его зовут, но, поскольку у него по чистой случайности все-таки есть имя, думаю, что я никого не обижу, если оно вам станет известно. Он себя именует Пит Холберс, и это парень, на которого можно положиться.

— А остальные, вот он и тот, у лошадей?

— Эти двое — немцы из Германии; их имена — Генрих Мертенс и — вот чертово имя! — Петер Вольф. Не говорите эти два слова сразу, сэр, вы сломаете себе челюсть.

— Well, — захохотал машинист, — не у каждого такой чувствительный язык, как у вас, мистер Хаммердал!

— Хаммердал? Дик Хаммердал? — послышался вдруг глубокий, сильный голос, и сквозь толпу пробился какой-то мужчина.

— Welcome, дружище! Думал встретить вас в убежище, и вот на тебе. Никак не ожидал! Что вас привело сюда?

— Какая вам разница, Полковник, однако у меня при себе есть малость пороха, свинца и табаку. Здесь Длинный Пит, мы с ним сидели у мастера Винклаи, ирландца, и там, кстати, прихватили с собой двух немцев, которые хотели бы видеть Дедли-Гана, то есть вас.

— Дедли-Ган! — воскликнул машинист, подойдя поближе к неизвестному. — Так это в самом деле вы, сэр?

— Да, меня зовут и так! — последовал короткий и простой ответ. Говоривший был мужчина среднего роста, однако очень широк в плечах; на нем была обычная одежда зверобоя. Толпившиеся вокруг, услышав это имя, несколько отступили назад.

— Отлично, сэр, значит, с нами как раз тот, кому мы смело можем передать командование. Вы согласны взять на себя дело?

— Если джентльмены не имеют ничего против, тогда почему нет?

Ответом ему был гул общего одобрения. Этому известному охотнику, о котором все слышали, но едва ли кто знал в лицо кроме тех немногих, кого он собрал вокруг себя, спокойно можно было передать руководство предстоящей операцией.

— Естественно, они все согласны. Итак, мы ждем ваших приказаний, и пусть они последуют как можно быстрее! У нас нет времени; не стоит заставлять этих краснокожих мошенников ждать нас слишком долго, — решил инженер.

— Well, сэр, я только хотел бы сказать пару слов этому человеку! Дик Хаммердал, кто еще с вами из убежища?

— Никого, Полковник! Остальные — кто дома, а кто в горах.

— Но с вами должен быть кто-то еще, Дик, ведь, насколько я вас знаю, вы не ушли бы просто так от краснокожих, не оставив кого-нибудь присмотреть за ними.

— Какое это имеет значение, как я оттуда ушел, однако если вы принимаете Дика Хаммердала за идиота, который забыл оставить соглядатая, то вы в нем смертельно ошиблись, Полковник! Там остался один, и такой, что лучше не найти, — это Виннету, апач. Он увидел и предупредил нас там внизу, у ирландца, а потом пошел по следу огаллала и снова на нас наткнулся.

— Виннету, апач? — спросил машинист, в то время как по толпе прошел гул одобрения. — Боже, сегодня день встреч! Он один стоит целой компании охотников, и, если он на нашей стороне, это означает, что негодяи надолго запомнят эту ночь. Где он?

— Он залег как раз рядом с индейцами, с левой стороны от рельсов. Я думаю, там все в порядке, иначе он был бы уже здесь, чтобы нас предупредить.

— Хорошо, — произнес Дедли-Ган, — теперь я скажу вам свое мнение: мы разделимся на два отряда, которые пойдут на сближение с индейцами по двум сторонам от железной дороги. Один отряд поведу я, другой… давайте вы, сэр?

— Само собой! — сказал инженер. — Собственно, я не имею права покидать свой пост, но, с другой стороны, пара здоровых рук вам не помешает, а мой кочегар в состоянии присмотреть за машиной в мое отсутствие. Мне, конечно, не усидеть здесь, когда я услышу пальбу. Значит, я иду с вами! — И, повернувшись к персоналу, он продолжил: — Вы остаетесь у вагонов и будьте внимательны, иногда не знаешь, что может случиться. Том!

— Сэр! — ответил кочегар.

— Ты знаешь, как обращаться с машиной. Чтобы нам не терять времени, как только ты увидишь условный знак, поведешь поезд вперед. Но двигайся медленно, так медленно и осторожно, как только сможешь, — путь может быть поврежден! Что касается того, чтобы я вел второй отряд… Мистер Дедли-Ган, я не думаю, что подхожу для этого. Я буду драться, но я не вестмен и опыта в таких делах у меня нет. Думаю, будет лучше, если вы найдете кого-нибудь другого.

— Хорошо, сэр. Я не слишком охотно отпускаю вас, но здесь есть человек, который сделает свою половину дела так же хорошо, как я — свою, поэтому вы можете спокойно доверить ему людей. Дик Хаммердал, а вы что думаете по этому поводу?

— Полагаю, Полковник, что вы неспособны на неверные действия.

— Надеюсь! Хотите взять под начало половину людей?

— Хм, если люди за мной последуют, то я охотно поползу впереди! Порох у меня сухой и пуль в достатке. Думаю, мое ружье сумеет сказать пару ласковых слов краснокожим. Однако лошади, Полковник, должны остаться здесь — их посторожит Мертенс.

— Мне это не по душе, — возразил немец, — я иду с вами.

— Что вам по душе, а что нет — не время разбираться; но раз вы не хотите оставаться, так это может сделать другой, Петер Вольф, — к черту такие кривоногие имена!

Однако последний тоже отказался и лошадей поручили вниманию одного рабочего, из тех, что не имели при себе оружия.

Ударные силы были поделены. Дедли-Ган и Дик Хаммердал встали во главе отрядов; поезд остался стоять там где стоял, мужчины двинулись вперед. Через несколько минут над местностью воцарилась тишина, не нарушаемая никакими звуками. Все говорило о том, что мир и покой таят в себе приближающийся миг кровавого сражения.

Первый и довольно длинный отрезок пути прошли обычным шагом, не нагибаясь; однако, приблизившись к месту предполагаемой схватки, все легли на землю и поползли один за другим, отталкиваясь руками и ногами и заходя с двух сторон к месту, где засел противник.

— Уфф! — кто-то тихо сказал над ухом Дедли-Гана. — Всадники огненного коня могли бы остаться здесь и подождать, пока Виннету уйдет вперед и вернется!

— Виннету? — Дедли-Ган даже немного привстал. — Разве мой красный брат забыл, как выглядит его белый друг?

Виннету всмотрелся и, несмотря на темноту, узнав его, прошептал:

— Дедли-Ган! Благословен Большой Дух, показавший сегодня апачу твое лицо; пусть он благословит твою руку, чтобы она убила своих врагов! Мой брат скакал на огненном коне?

— Да. Золото, которое он нашел благодаря апачам, он продал на востоке и теперь едет обратно, чтобы найти еще. Зачем мой мудрый брат хотел уйти и потом вернуться?

— Душа ночи черна, а дух вечера темен и угрюм; Виннету не смог узнать брата, лежащего на земле. Однако он видел человека, который стоит там, на холме, и ждет, когда придет поезд. Апач уйдет, чтобы закрыть глаза огаллала, потом он вернется! — В следующее мгновение он исчез.

Несмотря на темноту ночи, на близлежащем холме можно было различить фигуру человека, которая даже для тренированного глаза зверобоя представлялась смутным и неясным пятном на фоне усыпанного звездами неба. Очевидно, огаллала выставили дозорного, чтобы он вовремя увидел свет приближающегося поезда. Белому человеку было бы весьма трудно, а скорее, даже невозможно подобраться к нему незамеченным; Дедли-Ган, однако, хорошо знал, как отлично апач умеет ползать, и поэтому он понимал, что огаллала скоро исчезнет.

Прижавшись к насыпи, он ни на мгновение не упускал его из вида. И в самом деле, прошло лишь несколько минут, как вдруг около дозорного мгновенно выросла какая-то фигура и оба, сцепившись, покатились по земле. Нож апача сделал свое дело.

Прошло довольно много времени, прежде чем он вернулся; никем не замеченный, прополз он вокруг всего лагеря индейцев и теперь мог доложить Дедли-Гану о результатах рекогносцировки.

Огаллала сняли с пути несколько рельсов и положили их вместе со шпалами и стволами деревьев поперек дороги. Поезд вместе с пассажирами ждала страшная судьба, налети он на преграду. Краснокожие, сохраняя полную тишину, лежали немного в стороне от сооруженного ими препятствия, поодаль стояли их лошади. Присутствие этих животных не позволяло незаметно приблизиться к индейцам, поскольку лошади прерий по своей чуткости ни в чем не уступают собакам и ржанием оповещают хозяина о приближении любого живого существа.

— Кто их ведет? — спросил Дедли-Ган.

— Матто-Си, Медвежья Лапа. Виннету имел с ним дело, в свое время он мог убить его.

— Матто-Си? Это храбрейший из сиу; он ничего не боится и может доставить нам много хлопот! Он силен как медведь и хитер как лис; наверняка он не взял всех своих людей с собой — я думаю, что изрядную долю он оставил в прериях. Умный воин иначе не поступит.

— Уфф! — Глубоким вздохом Виннету дал знать о своем согласии со сказанным.

— Мой красный брат мог бы взять половину моих людей и поискать резервы Матто-Си.

Виннету последовал указанию, в то время как Дедли-Ган, осторожно перебравшись через рельсы, подполз к Дику Хаммердалу и сказал ему:

— Еще триста ярдов, Дик, и вы прямехонько упретесь в индейцев. Я разделил моих людей и послал половину вместе с Виннету в прерии, чтобы…

— Послали вы их туда или нет — это все равно, — шепотом прервал его Дик, — однако для чего вы это сделали, Полковник?

— Огаллала ведет Матто-Си…

— Медвежья Лапа? О Боги! Это значит, что перед нами самая храбрая часть племени, и я думаю, что где-то не слишком далеко в прерии он держит свой резерв.

— Я того же мнения. Я послал Виннету, чтобы он отсек этот резерв, а с остальными попробую добраться до их лошадей. Если нам удастся их захватить или рассеять по прерии, тогда краснокожие пропали.

— Well, well, Полковник. Дик Хаммердал и его пушка тоже не останутся в стороне. Мы набьем поезд скальпами!

— Итак, вы со своими ждете, пока не раздастся первый выстрел, тогда индейцы поймут, что мы за их спинами, и бросятся к вам, и тут-то вы их и накроете. Однако ждите, Дик, пусть они подойдут к вам поближе, когда вы сможете хорошо их видеть, каждого человека, чтобы ни одна ваша пуля не пролетела мимо цели!

— Не беспокойтесь, Полковник! Дик Хаммердал хорошо знает, что он должен делать. Будьте только осторожны с лошадьми, мустанг индейца чует белого человека за десять миль!

Дедли-Ган исчез в темноте, а толстый траппер пополз вдоль цепи своих людей, чтобы объяснить им, как надо действовать.

Вернувшись, он занял место рядом с Питом Холберсом, который последние несколько часов вел себя весьма молчаливо. Дик тихо сказал ему:

— Пит Холберс, старый енот, очень скоро начнутся танцы!

— Раз ты так считаешь, то так оно и будет, Дик! Ты, конечно, рад этому?

Хаммердал хотел ему ответить, но в этот момент в стороне сверкнула короткая вспышка, за которой последовал громкий хлопок — прежде, чем Дедли-Ган отдал приказ, один из следовавших за ним рабочих пальнул из ружья. Огаллала моментально вскочили на ноги и помчались к своим лошадям. Однако всегда сохраняющий присутствие духа Дедли-Ган, едва услышав предательский выстрел, поспешил исправить последствия небрежности.

— Вперед, парни, к мустангам! — крикнул он, бросился огромными прыжками к привязанным лошадям и достиг их вместе со своими людьми раньше, чем это сделали индейцы. В мгновение ока были срезаны ремни, и испуганные животные начали разбегаться по прерии.

Плотный прицельный огонь остановил наступающих дикарей. Потрясенные потерей лошадей, не имея возможности в темноте оценить численность противника, они на какое-то время застыли на месте, подставив себя пулям. Но вот прозвучал громкий призыв вождя; индейцы развернулись и стали отходить, имея намерение залечь с другой стороны насыпи и под ее прикрытием подготовиться к ответным действиям.

Но едва они оказались на гребне насыпи, как вдруг всего в нескольких шагах перед ними, будто из-под земли выросла темная шеренга; ослепительный залп более чем из пятнадцати ружей на мгновение осветил темноту ночи, и отчаянный вой раненых засвидетельствовал, что отделение Дика Хаммердал а целилось неплохо.

— Пули вон и за мной! — заорал Дик, выстрелил из второго ствола и, бросив бесполезное теперь ружье, выхватил из-под длинной охотничьей куртки томагавк, страшный боевой топор Запада, и в сопровождении Пита Холберса и храбрейших из рабочих устремился на смешавшиеся ряды дикарей.

Казалось, индейцы, ошеломленные внезапным ударом, полностью потеряли рассудок — спереди и сзади враг, и спасение можно найти только в бегстве. Но снова прозвучала резкая команда Матто-Си и все дикари мгновенно пропали. Они бросились наземь и предприняли попытку ползком прорваться в прерию сквозь ряды нападавших.

— На землю, парни, и ножи в руки! — громовым голосом крикнул Дедли-Ган и бросился в оставленный лагерь индейцев.

Он думал, что там наверняка есть достаточное количество горючего материала, — ведь индейцам, на случай если бы их план удался, потребовалось бы освещение. Он не ошибся. В лагере было сложено несколько больших куч хвороста. С помощью пороха он зажег их; стало светло, и в свете пламени он увидел множество оставленных копий и одеял. Это был отличный горючий материал.

Дедли-Ган поручил заботу об огне одному из подбежавших рабочих, а сам поспешил к месту, где ночное сражение уже распалось на множество кровавых единоборств.

Среди дорожных рабочих в основном были люди, видавшие в жизни всякое и умеющие постоять за себя, однако манера ведения рукопашного боя индейцами, которые теперь, при свете костров, смогли оценить свое положение и поняли, что числом они значительно превосходят противника, не оставляла им никаких шансов для успешного противостояния. Там, где они дрались один на один, индеец, как правило, одерживал верх, и все большее число белых бойцов падали на землю под мощными ударами томагавков.

Из числа нападавших только трое владели этим оружием — Верная Рука, Дик Хаммердал и Пит Холберс, показавшие на деле, что при равном оружии тренированный и обладающий более высокой духовной организацией белый имеет преимущество в схватке.

Дедли-Ган находился в середине толпы дикарей; его спокойное, освещенное колеблющимся светом пламени лицо выражало решимость и силу воли. Молниеносными ударами своего боевого топора он искусно сдерживал напиравших на него краснокожих. Некоторые из них уже корчились у его ног с раскроенными черепами. В стороне от него находилась забавная пара знакомых нам героев, стоявших, несмотря на разницу в росте, спина к спине — способ, которым эти своеобразные, но опытные охотники защищали друг другу тыл. Это были Дик Хаммердал и Пит Холберс. Низкорослый Дик, который в своем костюме мог производить впечатление беспомощного, демонстрировал кошачью ловкость: держа длинный, обоюдоострый нож в левой руке, правой размахивая тяжелым боевым топором, он давал достойный отпор любому противнику. Его длинная куртка, похожая на черепичную крышу, отражала подобно кольчуге направленные на него удары ножей. Длинный Пит водил руками в воздухе как осьминог, распластавший свои щупальца в ожидании добычи. Его тело, состоявшее, казалось, из одних только костей и жил, демонстрировало теперь необыкновенную силу и выносливость; его топор падал на врагов с удвоенной высоты, он доставал им дальше, чем любой другой, при том что ноги его ни на дюйм не сдвигались с места, и тот, кто подходил на расстояние равное размаху его топора, неминуемо погибал. За эту манеру сражаться их прозвали «вращающийся тост». Как известно, тост представляет собой два куска хлеба, сложенных маслом друг к другу и слегка поджаренных. Хаммердал и Холберс во время боя поворачивались друг к другу спиной и образовывали единое целое, и, хотя из двух кусков хлеба столь разной длины тост было бы сделать весьма трудно, прозвище это за ними закрепилось. Среди белых выделялись еще двое — это были оба немца. Они подобрали где-то томагавки убитых индейцев и теперь орудовали ими с такой легкостью и уверенностью, как будто давно упражнялись в этом роде фехтования.

Среди рабочих также были мужественные люди, сразившие многих индейцев, — дикари не особенно охотно сражались с ними один на один. Победа склонялась уже на сторону белых; оставшиеся в живых краснокожие сбивались во все более тесную группу.

Внезапно из темноты прерии раздался громкий боевой клич, немедленно подхваченный оборонявшимися индейцами. Дедли-Ган оказался прав: Матто-Си, мудрый вождь огаллала, оставил значительную часть наличных сил в прерии, и теперь они примчались к месту сражения и дело мгновенно приняло другой оборот. Те из огаллала, кто бежал с поля битвы, заметив прибытие подкрепления, также стали возвращаться назад, и в результате охотники и рабочие от нападения вынуждены были перейти к защите, которая с каждой минутой становилась все более отчаянной.

— Все назад, за насыпь! — крикнул Дедли-Ган, мощными ударами топора прорубил себе дорогу и первым выполнил свой собственный приказ, показывая пример, как это надо делать.

Питу Холберсу понадобилось лишь несколько шагов, чтобы оказаться рядом с ним. Дик Хаммердал, чтобы расчистить себе путь, вытащил револьвер и, расстреляв все заряды, бросился к насыпи. Оказавшись на ее гребне, он споткнулся, упал через голову и кубарем полетел вниз по другому откосу насыпи, как раз под ноги Дедли-Гану. Поднявшись, он посмотрел на предмет, который оказался у него в руках. Это была как раз та штука, которую он задел ногой там, наверху, после чего инстинктивно схватил ее и удержал в руках во время падения. Предмет был похож на старую дубинку.

— Мое ружье, честное слово, это мое ружье, я как раз там его и бросил! Пит Холберс, что ты на это скажешь, старый енот?

— Если ты думаешь, Дик, что это хорошо, то…

Ему не удалось договорить, ибо огаллала преследовали их и битва разгорелась с новой силой. Пламя пожара, горевшего за дамбой, осветило сцену, которая свидетельствовала о том, что борьба подходит к концу и исход ее складывается далеко не в пользу белых. Их предводитель уже хотел посоветовать своим бойцам спасаться бегством в темноте, как вдруг за спинами дикарей раздались выстрелы и большая группа мужчин, размахивая оружием, врезалась в толпу краснокожих. Это был Виннету со своим отрядом. В темноте очень трудно было различить какие-либо следы, поэтому поиски предполагаемого резерва не дали результата. Когда Виннету увидел зарево пожара, он заключил из этого, что его присутствие на месте сражения является необходимым, и, поспешив туда, прибыл как раз в тот момент, когда дело еще можно было спасти. Его помощь оказалась решающей.

В самой гуще сражающихся стоял Матто-Си, вождь огаллала. Его широкоплечая приземистая фигура была втиснута в охотничью куртку из сыромятной кожи, сейчас сверху донизу залитую кровью, на плечах висела шкура койота, морда которого скалила зубы над его лбом. В левой руке он держал щит из бизоньей шкуры, в правой у него был томагавк; и тот, на кого падал пронизывающий взгляд его темных глаз, вскоре замертво валился на землю.

Он уже думал, что победа достигнута, и голосом подал знак к победному кличу, как вдруг появился Виннету. Матто-Си обернулся и увидел его.

— Виннету, собака пимо! — крикнул он.

Его глаза сверкнули невыразимой, смертельной ненавистью, но поднятая для прыжка нога вдруг замерла и рука, вознесшая топор для удара, опустилась. Казалось, вид врага парализовал его волю и лишил мужества и присутствия духа.

Виннету тут же заметил его и ответил:

— Я вижу тебя, Матто-Си, огаллала жаба!

Его тонкая, гибкая, но поразительно мускулистая фигура, как струйка воды просочилась через толпу сражающихся, и секунды спустя он уже стоял в полный рост прямо перед Матто-Си.

Оба одновременно размахнулись для смертельного удара, топоры со звоном столкнулись в воздухе, и томагавк Матто-Си, расколовшись, выпал из его руки. Мгновенно развернувшись, он обратился в бегство.

— Матто-Си! — крикнул Виннету не двигаясь с места. — Пес-огаллала стал сукой, раз он бегает от Виннету? Чрево земли выпьет его кровь, и когти коршунов разорвут его сердце и тело!

Эти слова заставили противника остановиться. Матто-Си обернулся и пошел на врага.

— Виннету, раб бледнолицых! Вот он здесь, Матто-Си, вождь огаллала; он убивает медведя и валит быка; он преследует лося и может отрезать голову змее; ему еще никто не смог противостоять, и вот сейчас он возьмет жизнь Виннету, труса пимо.

Выхватив топор, он бросился на апача, который ожидал его там, где стоял. Какое-то время противники молча сверлили друг друга глазами. Потом огаллала высоко поднял топор и со свистом опустил его, стремясь попасть Виннету в голову, но тот умело уклонился от удара. Размахнувшись, он хотел в свою очередь ответить ударом на удар, но кто-то схватил его сзади и помешал это сделать. На него бросились два человека. Мгновенно обернувшись, он уложил обоих, но топор Матто-Си вновь оказался над его головой.

Дедли-Ган увидел, что другу угрожает опасность. Раскидав в разные стороны индейцев, он оказался рядом с их предводителем, схватил его одной рукой за горло, а другой — за пояс и, подняв в воздух, изо всех сил бросил его на землю, так что внутри того что-то хрустнуло. Тогда Дедли-Ган нагнулся над потерявшим сознание Матто-Си и вонзил ему в грудь нож. Когда огаллала увидели смерть своего вождя, они испуганно завопили и обратились в бегство.

Дик Хаммердал снова стоял рядом с Питом Холберсом; два неразлучных друга брали пленных.

— Пит Холберс, старый енот, ты видишь, как они бегут? — воскликнул Хаммердал.

— Хм, ты, конечно, думаешь Дик, что я этого не вижу!

— Какая разница, что я по этому поводу думаю, но мне хотелось бы… Черт возьми! Пит, посмотри-ка на того парня, который хочет проскочить между двумя немцами! Надо вправить ему мозги.

Он пулей помчался к тому месту, где несколько спасавшихся бегством краснокожих, наткнувшись на двух немцев, пытались убрать их с дороги. Холберс последовал за ним; набросившись на индейцев, они быстро уложили всех.

Победа была полной, враг бежал с поля боя, бросая раненых и убитых.

С востока темноту прорезал свет приближающегося поезда. Кочегар принял зарево пожара за оговоренный ранее условный знак и теперь вел поезд на медленном ходу.

Машинист, который был в отряде Виннету, подошел к апачу и спросил его:

— Так это вы, мистер Виннету?

Индеец кивнул.

— Сегодняшним спасением мы обязаны вам. Я напишу рапорт, который, я уверен, дойдет до президента. Награда не заставит себя ждать!

— Апач не нуждается в награде. Он любит всех хороших людей и дает им свою руку в битве, но он силен и богат — богаче, чем большой отец бледнолицых. Он не нуждается ни в золоте, ни в серебре и ни в каком другом имуществе. Он не хочет брать, он хочет только давать. Хуг!

Поезд остановился прямо перед тем местом, где были разобраны рельсы.

— Разрази меня гром, сэр, — сказал спрыгнувший на землю кочегар подошедшему начальнику, — похоже, нелегкая вам тут выпала работа. Господи помилуй, да тут было чистое сражение!

— Ты прав, дружище, ночью тут было жарко; как видишь, меня тоже в одном месте продырявили. Однако сейчас инструмент вниз и срочно восстанавливать путь! Нам надо двигаться дальше, и как можно быстрее! Позаботься об этом; я схожу посмотрю на павших.

Машинист уже повернулся, чтобы идти обратно, как вдруг прямо рядом с ним, из высокой травы, которой поросла насыпь, поднялась темная фигура и бросилась бежать.

Рабочий, которому были доверены лошади, последовал, естественно, за поездом и теперь стоял вместе с ними около вагонов.

Индеец, которому вид этих животных внушил надежду на спасение, кинулся на него, вырвал из рук повод одной из лошадей, прыгнул в седло и уже хотел ускакать.

Хаммердал заметил индейца в тот момент, когда тот еще только поднимался из травы. Он сказал своему неразлучному другу:

— Пит Холберс, старый енот, видишь вон того краснокожего?

Черт возьми, он бежит прямо к нашим лошадям!

— Если ты думаешь, Дик, что он одну из них получит, так я не имею ничего против, если ее хозяин покажется мне достаточно зеленым для этого!

— Зеленый он или не зеленый, это все равно, потому что… гляди, Пит Холберс… он вырвал у него уздечку из рук, теперь прыгает, он… Боже! Да он сел на мою кобылу! Ну, приятель, это самая большая глупость, которую ты сделал в своей жизни, потому что сейчас ты будешь иметь удовольствие побеседовать с моей пушкой!

Между тем индеец, вскочив на кобылу, бил ее по бокам, чтобы как можно быстрей пустить ее вскачь и выиграть в расстоянии. Однако он просчитался, ибо Дик, засунув в рот два согнутых пальца, издал резкий, протяжный, далеко слышный свист. Послушное животное тотчас же повернулось и, несмотря на все усилия дикаря, галопом понеслось прямо к своему хозяину.

Индейцу не оставалось иного пути к спасению, как только на всем скаку спрыгнуть с лошади. Тут Дик поднял ружье и приложил его к щеке; грохнул выстрел, и индеец упал на землю с простреленной головой.

— Ну как, Пит Холберс, убедился, что кобыла — это вполне подходящая скотина? Хотел бы я, однако, посмотреть, отправился бы он так легко охотиться к своим предкам, если бы не она. Ну, что ты скажешь?

— Вполне с тобой согласен, Дик, если ты думаешь, что он нашел туда самый короткий путь. Ты не хочешь снять скальп?

— Хочу я его снять или не хочу, какая разница, но то, что он должен тут висеть, это точно!

Чтобы добраться до убитого, Дик должен был пройти мимо двух немцев, которые стояли тут, отдыхая от напряжения прошедшей битвы.

— Такие мясорубки, как эта, случаются только здесь, на Диком Западе, капитан. Это так же верно, как то, что я зовусь Марк Летриер, — услышал он, как один из них сказал это другому, почему-то по-французски. Но он был слишком занят своим делом и в тот момент не придал какого-либо значения этим словам.

Сняв с мертвого скальп, он вернулся к стоящему поезду, и тут, невдалеке от этих двух мужчин, увидел Дедли-Гана.

— Дик Хаммердал, — спросил тот, — вы говорили, что встретили этих двух немецких джентльменов у мастера Винклаи?

— Well, это так, Полковник.

— Они вели себя хорошо, и это делает им честь. Но как случилось, что вы их взяли с собой? Вы же знаете, я не люблю новых людей.

— Все так, сэр, но один из них, который называет себя Генрих Мертенс, сказал, что он ваш племянник.

— Мой племянник? Вы с ума сошли!

— Сумасшедший я или нет — без разницы; просто мы имели с ним одно маленькое дельце и мне пришлось немного пощекотать ножом его горло. Тогда он сказал, что мне придется плохо, если мой клинок слишком сильно его побеспокоит. Разбирайтесь с ним сами, Полковник!

Знаменитый следопыт подошел к немцам и спросил:

— Мне сказали, что вы приехали из Германии. Это так?

— Да, — ответил Мертенс.

— Что вы ищете в прериях?

— Дядя, ну что ты все спрашиваешь? — Ответ прозвучал по-немецки.

Дедли-Ган отступил на шаг.

— Дядя? У меня в Германии нет родственников с фамилией Мертенс, — удивленно произнес он.

— Все верно! Но я назвал себя так, потому что не знал, по душе ли тебе придется, если я везде буду называть себя Тиме. Ведь речь идет о деньгах, о больших деньгах, как ты пишешь. В таких делах надо быть осторожным, и поэтому я назвался другим именем.

— Тиме… Не может быть! Ты ли это, Генрих?

— Не только возможно, но так оно и есть, дядя. Вот твое письмо, в котором ты пишешь, что мне нужно приехать. Другие бумаги ты сможешь прочесть завтра!

Он порылся под своей длинной охотничьей курткой и вытащил тщательно перевязанный пакет, который он затем передал Дедли-Гану. При свете все еще полыхающего пожара старый охотник посмотрел на почерк, которым было написано письмо, прижал его к груди и воскликнул:

— Это правда! Господь благословил мои глаза, позволив увидеть одного из моих. Как твой отец? Почему он мне не пишет? Я послал ему свой адрес в Омахе!

— Да, но в своем письме ты подробно описываешь весь путь в Арканзасе до Форт-Гибсона, оттуда к дому ирландца Винклаи и дальше, до пункта, где ты уже долгое время располагаешься лагерем со своими людьми. Поскольку мы думали, что ты можешь покинуть это место, то мы сочли наилучшим, чтобы я сам отправился в путь и привез тебе письмо отца. Когда начнет светать, я тебе его передам. Ты не видел меня с тех пор, как уехал в Америку, и сейчас не узнал при встрече, но я очень хорошо помню, сколь многим ты помог моим родителям, а теперь вот и меня пригласил приехать.

— Well! Я рад, что ты так быстро последовал этому приглашению. Я нашел золото в горах Бигхорн и хотел бы отдать его вам, так как мне оно ни к чему. Однако посылать его — дело ненадежное, поэтому я и хотел, чтобы ты приехал. То, что я тебе дам, — это огромное богатство, и я надеюсь, что оно принесет вам счастье. Однако ты приехал не один. Кто твой спутник?

— Он тоже немец. Его зовут Петер Вольф, и он очень хотел сюда, на Запад. Я взял его с собой.

— Отлично! Мы поговорим о наших делах потом, дорогой Генрих. Сейчас на это нет времени. Ты же видишь, у меня много других дел.

В это время они расслышали голос машиниста, который торопил с отправлением поезда: в результате непредвиденных событий было потеряно много времени, которое теперь необходимо было наверстать.

Было собрано валявшееся повсюду оружие; убитых и раненых белых внесли в вагоны. Пассажиры сердечно поблагодарили своих спасителей, и, поскольку повреждения пути уже были устранены, поезд мог отправляться в дальнейший путь. Оставшиеся смотрели ему вслед, пока огни полностью не растворились в темноте.

Теперь встал вопрос, следует ли разбивать лагерь на этом самом месте или нет. После обсуждения сошлись на том, что бежавшие огаллала могут вновь собраться и вернуться туда, где происходило сражение. Опасность была реальной, и поэтому решили отъехать на достаточное расстояние и провести остаток ночи в таком месте, где можно будет не опасаться нападения индейцев. Дедли-Ган сел на одну из захваченных у индейцев лошадей, и все тронулись в путь.

Пока Полковник беседовал со своим «племянником», Хаммердал старался держаться поблизости и слышал почти все. Теперь, когда всадники оставили место сражения далеко позади, он выбрал момент, когда племянник ехал вдалеке от дяди, направил свою кобылу поближе к лошади Дедли-Гана и сказал, старательно понизив голос:

— Если вам это не будет неприятно, я бы хотел с вами поговорить, сэр.

— Мне — неприятно? Не говорите глупостей! В чем дело?

— Вы это все равно сочтете за глупость, сэр. Я хочу вам кое-что сказать о тех двух людях, которые утверждают, что они приехали из Германии.

— Но они действительно оттуда!

— Так это или нет, это все равно, но я думаю, что они не те, за кого они себя выдают.

— Чепуха! Сын моего брата — немец, уж немца-то я вижу сразу!

— Да, но вот племянник ли он?

— Ты в этом сомневаешься?

— Вы хорошо помните своего племянника?

— Узнать его я бы не смог, ибо он был еще мальчиком, когда я его видел в последний раз.

— Мне кажется, что вы вовсе его не видели. Ваше настоящее имя — Тиме. Почему же он не назвал себя так, а скрывается под другим?

— Из осторожности, потому что…

— Знаю, знаю! — прервал его Дик. — Я слышал, какое объяснение он этому дает; но мне оно кажется ненадежным. Как вы думаете, он — капитан?

— Нет.

— Однако его приятель обратился к нему именно так!

— Правда? Что вы говорите!

— Да, он назвал его капитаном; я это слышал вполне отчетливо, причем обоими ушами. И говорили они по-французски.

— По-французски? — удивленно спросил Полковник. — Вот это действительно странно.

— Странно это или нет, это все равно; но мне это сразу не понравилось. А уж когда я услышал, что речь идет о вашем золоте, тут мне в голову пришли еще кое-какие мысли. Почему этот второй называет себя Петер Вольф — мерзкое имя, от которого можно сломать язык! — а вот Генриху Мертенсу он сказал, что его зовут Марк Летриер?

— Он так себя назвал?

— Да. Я шел как раз мимо них и слышал это; я все понял, хотя они говорили на французском. Тогда я не обратил на это внимания, поскольку торопился снять скальп с краснокожего; но потом вспомнил, и теперь мне все это кажется очень подозрительным. Этот Мертенс чисто говорит по-немецки?

— Вообще говоря, с небольшим акцентом; но возможно, я только сейчас начал так думать. Мне трудно судить об этом, ведь прошло столько лет с тех пор, как я покинул Германию.

— Покинули ее вы или не покинули — это все равно, но я вам подчеркну, что мне это дело не нравится. Мы называем вас, как нашего босса, Полковником, хотя у вас нет этого воинского звания. Почему этот Мертенс зовется капитаном? Он что, предводитель какой-то шайки? Кто и откуда эти двое? Вряд ли они честные люди! Берегитесь, Полковник, и помните о том, что я вам сейчас сказал!

— Я не забуду ваших слов, хотя знаю, что вы ошибаетесь. Но буду держать глаза и уши открытыми, это я вам обещаю.

— Well! Хотелось бы ошибиться; но, поскольку вы не знаете своего племянника и речь идет о большой сумме денег, осторожность не помешает.

— У него есть доказательства, что он мой племянник.

— Он что, предъявил вам ваше письмо?

— Да, и утром он даст мне остальные.

— Это ничего не доказывает, так как они могли попасть в его руки незаконным путем.

— Почему же нужно предполагать наихудшее?

— Наихудшее или нет — это все равно; я не верю этим двоим, но, поскольку вы им верите, я буду смотреть за ними еще внимательнее.

Они прервали разговор, ибо Мертенс снова решил присоединиться к Дедли-Гану. Хаммердал отъехал в сторону и скакал теперь бок о бок с Питом Холберсом, рядом с которым он чувствовал себя надежнее всего.

Примерно через два часа после того, как они покинули полотно железной дороги, всадники нашли место, пригодное для лагеря.

Тут имелись трава для коней, вода для людей и животных и изрядно густой кустарник, отлично подходивший для укрытия.

Здесь спешились. Можно было чувствовать себя спокойно, так как, хотя было еще достаточно темно, но уже начинало светать и огаллала вряд ли могли все это время незаметно преследовать белых до их стоянки.

С полудня прошедшего дня у Мертенса не было возможности спокойно поговорить с Вольфом, не будучи услышанным. Теперь, когда все пошли спать, он улегся рядом с ним в некотором отдалении от остальных, на что, как он думал, никто не обратил внимания. Как только они решили, что все спят, Мертенс зашептал в ухо своему компаньону:

— Пока все идет как надо. Дедли-Ган считает, что я его племянник. Только бы нам заполучить золото! Тогда сразу — в Сан-Франциско, где должен сейчас стоять «Оррибль»! Мы вернем себе корабль и сможем спокойно пиратствовать на море. Ха, если бы только Дедли-Ган знал, как мне удалось под видом виконта Де Бретиньи обчистить его братца ювелира! И как ко мне в руки попал его племянник в Нью-Йорке, как раз в тот момент, когда Кларион, эта сатана в юбке, исчезла вместе с нашими деньгами.

Мы с ней еще увидимся на узкой дорожке! Ну а старый охотник, кажется, в наших руках. У него мы получим то, что взяла мисс Адмиральша. Я даже думаю, что больше.

— Как пить дать! Сколько золота Дедли-Ган и его приятели добыли в горах Бигхорн, это вы, как любимый «племянник», сами от него слышали. Большая удача, что вы встретились с его настоящим племянником! Правда, вы сделали одну большую ошибку, капитан!

— Какую?

— Вы его тогда не пришили.

— Это была слабость с моей стороны; но он был такой простодушный и доверчивый! Он отвечал абсолютно на все мои вопросы и охотно давал мне разного рода сведения об отношениях у них в семье, которые были мне необходимы, потому что я хотел занять его место. Мне стало жаль его, и я ушел, забрав деньги и бумаги, но оставив ему жизнь.

— На вашем месте я поступил бы таким образом, чтобы он сейчас ни о чем не жалел.

— Ничего, сойдет и так.

— Теперь он наверняка идет по нашим следам!

— Нет. Он новичок в этой стране, ничего тут не знает, и — что самое главное — его карманы пусты, у него нет ни цента. Он беспомощнее ягненка и не может принести нам никакого вреда.

Самое главное, что я в том же возрасте, что и он, и Дедли-Ган меня никогда не видел. Он действительно верит… но слушай! Там кто-то есть — за нами, в кустах!

Они замерли и немного спустя услышали тихий шорох, который стал постепенно от них удаляться.

— Тысяча чертей! Нас подслушивают! — прошептал Мертенс своему компаньону.

— Похоже так, — ответил тот тихо, — но кто?

— Или сам Дедли-Ган, или кто-то другой. Сейчас я узнаю, кто это был.

— Каким образом?

— Я подползу к Дедли-Гану. Если его нет на месте, значит, это был он.

— А если это был кто-то другой?

— Значит, он отправился к Дедли-Гану, рассказать о том, что слышал. В обоих случаях я узнаю то, что хочу знать. Черт возьми! Неужели эти парни нам не доверяют? Лежи тихо и жди, пока я вернусь!

Он распластался по земле и неслышно пополз к тому месту, где должен был находиться Полковник. Тот действительно лежал там, где ему и было положено, но вот с противоположной стороны к нему тихо подошел Дик Хаммердал, нагнулся, разбудил его и сказал:

— Проснитесь, Полковник, но не двигайтесь!

Как ни тихо он говорил, но Мертенс лежал довольно близко и, кроме того, обладал столь острым слухом, что слышал каждое сказанное слово.

— В чем дело? Что случилось? — спросил Дедли-Ган.

— Тише, тише, чтобы те двое, там, ничего не услышали. Я вам сказал, что я буду начеку, сэр. Я заметил, что Генрих Мертенс и Петер Вольф — отвратительно трудное имя для языка джентльмена, который не имеет чести быть немцем! — итак, я заметил, что эти двое легли спать далеко от нас. Меня охватили подозрения, и я пополз к ним. Мне удалось подобраться так близко, что моя голова находилась почти что между ними, и я слышал то, что они шептали.

— Ты понял то, о чем они говорили?

— Понял я или нет — это все равно, но я слышал, что этот Мертенс вовсе не ваш племянник, а капитан пиратов; а другого зовут Марк Летриер. Мертенс встретил вашего настоящего племянника и дочиста ограбил его, так что…

Дальнейшее Мертенсу было неинтересно; он узнал достаточно и быстро пополз обратно к своему спутнику.

— Нас предали! — сказал он ему. — Возьми ружье и быстро следуй за мной к коням. Но только тихо, тихо!

Они проскользнули между кустами к тому месту, где были привязаны лошади. Отвязав своих, они осторожно повели их вперед, стремясь отойти подальше — туда, где конский топот не был бы слышен. Оказавшись на достаточном удалении и почувствовав себя в связи с этим более уверенно, они сели на лошадей и уже хотели ускакать, как вдруг сзади послышался стук копыт.

Мертенс с такой силой вонзил шпоры в бока своей лошади, что та от боли встала на дыбы; резко осадив ее, он, сопровождаемый Вольфом, пустил лошадь в бешеный галоп. Вскоре стало ясно, что их преследуют два всадника. Они неумолимо приближались. В страшном волнении Мертенс неустанно пришпоривал лошадь, как вдруг всего в нескольких шагах от них будто из-под земли выросла фигура апача. Он поднял руку, в которой было лассо — короткий высокий звук, когда ремень пронзил воздух, ужасный рывок — и лошадь вместе с всадником рухнули на землю.

Позади раздался крик. Старая кобыла Дика Хаммердала сделала свое дело хорошо; Дик, нагнувшись над лежащим на земле Петером Вольфом, вязал ему руки. Дедли-Ган и Пит Холберс, положившись на опыт и сноровку обоих преследователей, не спеша приближались на своих лошадях. Когда они подъехали к месту событий, беглецы уже были связаны.

— Пит Холберс, старый енот, — спросил Хаммердал, — как ты думаешь, сможет ли зеленорогий еще раз ускользнуть? Достаточно ли крепки ремни?

— Полностью с тобой согласен, Дик, если ты считаешь, что они в самый раз. Сними только петлю с его лошади, иначе она задохнется.

— Задохнется она или нет — это все равно, однако, поскольку скотинка нам еще пригодится, надо ее, пожалуй, освободить.

Апач уже снял лассо с лошади Мертенса. Сам он упал с лошади и был связан, прежде чем смог пошевелить хотя бы пальцем, для того чтобы оказать сопротивление. Теперь он стоял как ожидающий приговора преступник.

— Господин виконт и капитан, вы — плохой наездник. Не вздумайте повторить попытку, потому что тогда вместо лассо свое слово скажут ружья! Вашим бегством вы себя выдали с головой. Вам придется узнать, как воздаем мы негодяям по заслугам здесь, на Дальнем Западе! Дик Хаммердал и Пит Холберс, этих людей я поручаю вам. Заберите у них все бумаги и документы, принадлежащие моему племяннику! Этой ночью мы будем сторожить их по очереди. Утром, когда мы отправимся, посадите их в седла и хорошенько смотрите, чтобы они доехали до убежища. Доброй ночи, путь еще далек, а индейцы всегда могут найти способ нам досадить. Нам всем надо поспать!

4

ПРЕСЛЕДОВАТЕЛИ

«У матушки Додд в Хобокене» — какая великолепная, какая завлекательная музыка звучит в сочетании этих слов для мореплавателей всех наций, бросавших когда-либо якорь в порту Нью-Йорка! Второй такой матушки Додд не найти в целом свете — особенно там, где гуляют ветры и шумят волны; и тот, кто побывал у нее один лишь раз, везде будет рассказывать о ее необыкновенных качествах, расхваливать ее доброту и мечтать о том дне и часе, когда снова окажется под ее гостеприимным кровом.

Однако, по правде говоря, такой человек должен быть уж по крайней мере бравым боцманом, иначе может случиться так, что она ничего о нем не слыхала, и тогда он окажется на улице очень скоро, не успеет войти в дом. У нее весьма строгие понятия о приличиях, и, охраняя доброе имя своего заведения собственными силами, она столь в этом преуспела, что не один упрямый моряк изведал на собственном опыте твердость ее здоровенных кулаков и силу толстых рук. Кого она не хочет терпеть у себя в доме, тому она просто предлагает убраться, и, если он при этом замешкается, она берет его за шиворот и выводит на улицу со скоростью локомотива. Но тот, кто имел счастье завоевать ее доверие, может всегда рассчитывать на ее защиту и помощь в любой передряге; в беде она друзей не бросала. Дом «У матушки Додд» одноэтажный, но длинный и широкий. Обширная прихожая ведет в огромный гостевой зал, прокуренный потолок которого держится на толстых деревянных столбах. Спереди стоят столы «для всех», в глубине места занимают только те, кто обладает расположением хозяйки, а в задней стене есть дверь в комнату, где сиживают одни только капитаны да штурманы, и лишь изредка туда допускается какой-нибудь завсегдатай из числа морских волков, к которому хозяйка заведения в данный момент особенно благоволит.

Таких любимчиков она обслуживает сама, в то время как об остальных гостях заботится ее персонал.

В тот день на якорь встало много парусников и пароходов, вследствие чего в этом приземистом доме наблюдался большой наплыв гостей. Матушка Додд, прислонившись к косяку двери, стояла у стойки, уперев руки в толстые бока, и командовала официантами, как полководец на поле брани, в основном посредством выразительных взглядов и кивков, изредка роняя короткие и резкие слова.

За одним из передних столов сидела компания мужчин, которых знающий человек сразу бы определил как нахалов. Они разговаривали столь громко, что их голоса перекрывали весь остальной шум в зале, причем предмет разговора в те времена, незадолго перед концом гражданской войны[59], мог показаться весьма рискованным.

— Ты прав, Томми, — воскликнул один из них, — негры не люди! Нет, не так. Они наполовину люди, а наполовину животные и понимают только плеть. Раздери черт северян, которые хотят сделать из них джентльменов!

— Джентльменов? Так просто это у них не выйдет! Юг имеет свои права, и он их не отдаст. Будь моя воля, я бы всех этих друзей черномазых просто повесил. Матушка Додд, еще виски, старая ведьма!

В помещении мгновенно стало тихо, каждому, кто знал хозяйку, было приблизительно известно, что должно произойти дальше. Последняя покинула свое место у стойки и через весь зал, не спеша, двинулась к говорившему.

— Билл, открой дверь чуть-чуть пошире! — приказала она работнику, поднимавшему бочку с пивом. Как только приказание было исполнено, она взяла крикуна за плечи.

— Послушай, мальчик, здесь, на Севере, ты плывешь против течения. Сейчас я тебя отправлю обратно на твой Юг, а по счету можешь не платить — с таких я денег не беру!

Будто подхваченный шквалом, он вылетел через прихожую из зала на улицу. Когда храбрая женщина возвратилась, приятели изгнанного поднялись из-за стола и окружили ее тесным кольцом, угрожающе сжимая кулаки. Но, оттолкнув их, она крикнула, обращаясь к гостям:

— Дети, кто поможет мне сладить с этими парнями?

Все без исключения вскочили со своих мест, и через пару минут помещение было очищено. Матушка Додд хорошо знала тех, к кому она обращалась.

Уже давно она заняла свое привычное место, как вдруг открылась дверь и в зал вошел молодой мужчина. Несмотря на поношенный костюм, вид у него был явно не затрапезный.

Он выглядел очень озабоченным и осунувшимся, как будто был болен или нес в сердце какую-то тяжелую заботу. Решив сесть недалеко от входа, он услышал голос хозяйки:

— Добрый вечер, мастер Тиме! Не хотите ли пройти в кабинет? — Она сама подошла к нему, и он последовал за ней через весь ряд гостей в заднюю комнату, где пока еще никого не было. — Бутылку портера, сэр?

Он хотел взять нечто другое, более дешевое, но было уже поздно, ибо она исчезла и через минуту принесла означенный предмет.

— Сегодня вы выглядите лучше, сэр. Надеюсь, скоро вы сможете отправиться домой!

— Много работы, очень много, матушка Додд; я не хочу возвращаться, пока не смогу вернуть долг!

Он полез в карман; однако она удержала его руку.

— Подумайте немножко головой, мастер Тиме! Вы что, за последние два дня заработали столько денег, что вам их некуда девать?

— Не совсем так, я только хотел…

— Знаю, знаю! Вы мне должны и хотите заплатить; но сейчас брать у вас деньги я не хочу, сейчас нет, потом. Я сама об этом вам напомню. Но не хотите ли вы поехать на Запад?

— Да… но…

— Но?

— Да, матушка Додд, если бы я мог найти там, на Дальнем Западе, своего дядюшку, тогда бы все мои несчастья кончились. Но этого я не могу!

— И почему же вы этого не можете?

— Я не в состоянии оплатить дорогу.

— Сколько вам нужно на все?

— Пятьдесят долларов.

— Мастер Тиме, у вас достаточно сил, чтобы предпринять это путешествие? Потому что главное именно это.

— Да.

— Well, сэр, у вас будут деньги, и сегодня же вечером, от меня!

— Матушка Додд, я вам еще не рассказал о том, что…

— Знаю, знаю, сэр! Мне хорошо известны и вы, и ваше прошлое. Но Бог не оставляет никого, кто трудится; запомните это! Ну, а теперь пейте себе на здоровье, а я пойду посмотрю, как там дела в зале.

Она вышла в большой зал как раз в ту минуту, когда с другой стороны туда вошел человек, увидев которого она вспыхнула от радости.

Это был высокий, широкоплечий мужчина с чрезвычайно развитой мускулатурой. На его аккуратно подстриженной голове сидела широкополая шляпа с чудовищного размера полями, причем если со спины они спускались чуть ли не до пояса, то вся передняя часть была просто срезана по линии лба. Одет он был в широкую, свободную куртку с короткими рукавами, которые едва достигали локтей и позволяли увидеть сначала манжеты чисто постиранной рубашки, затем загорелые кисти рук и, наконец, две огромные пятерни, которым, скорее, подобало бы принадлежать какому-нибудь чудовищу. На ногах у него были широкие брюки, сшитые из легкой ткани, под которыми видна была пара сапог, сделанных, по всей видимости, из слоновьей кожи.

В старой шляпе, куртке мышиного цвета и желтых брюках на широко расставленных ногах, он пошел между столами и стульями как по палубе корабля, которая ходит то вверх, то вниз, подчиняясь воле волн.

— Матушка Додд! — воскликнул он, широко раскрыв руки. — Эй, парни, дайте-ка мне пройти! Добрый вечер, матушка Додд, а вот и я! Как дела, mon bijou?[60] Петер! И вправду, это Петер Польтер, который мне…

— Натурально, Петер Польтер из Лангедорфа, бывший старший боцман на военном корабле ее королевского величества «Нельсон», потом штурман на американском клипере «Своллоу», а сейчас — хэлло, матушка Додд, подойди ко мне поближе и поцелуй меня!

Он взял ее за плечи, притянул к себе и запечатлел на ее губах крепкий и долгий поцелуй, который был воспринят с полной взаимностью.

— Ты не меняешься, подруга! Как всегда, свежа и бодра… Я умираю от жажды! Принеси-ка мне на пару глотков; ну, ты сама знаешь чего. Мне есть что рассказать, но сначала я должен промочить горло.

Он прошел во внутреннюю комнату, и только тут хозяйка обнаружила, что он пришел не один. За ним следовал некий молодой человек, в котором за тысячу шагов можно было узнать джентльмена, и оставалось только удивляться, как это старый моряк мог оказаться в таком приличном обществе.

Матушка Додд снова оказалась тут как тут. Она принесла требуемое и поставила на стол три стакана.

— Один для меня, — сказала она, — само собой разумеется, я должна выпить за приезд моего самого дорогого гостя.

— Натурально так, дорогая Каравелла! Однако слушай, я должен быть джентльменом и сначала представить тебе мастера Трескова, который является моим чертовски хорошим другом.

Она исполнила свой самый лучший книксен, и Петер продолжал:

— Мы встретились с ним там, у моего брата, который стоял на якоре у некого ювелира Тиме. Но…

— Тиме? Ювелир? Возможно ли это?

— Что возможно? — первый раз вступил в разговор Тресков.

— Ну, сударь, видите вон того молодого человека? — Матушка Додд наклонилась к Трескову и, понизив голос, продолжила: — Он вполне приличный юноша, но вот попал в беду. Его отец имел большое дело в Старом Свете, но был убит и ограблен. Незадолго до того, как с ним это случилось, он послал своего сына через океан; у старика есть брат, который живет тут, на Западе; он зверолов и нашел золото. Поскольку он не знает, что ему с ним делать, то хотел отдать его брату, которого и раньше часто поддерживал. Все это мне рассказал сам Тиме.

— Он нашел своего дядю?

— Нет, еще нет. Он недолго находился здесь, в Америке, когда получил известие о несчастье от двух земляков, бывших здесь проездом из Германии. Он им все доверчиво рассказал, а они в благодарность за это ограбили его дочиста и пропали вместе с его бумагами и последними деньгами. Сейчас он снова здоров и… послушайте, дружище, быть может, вы ему сами представитесь? Сдается мне, что его родина для вас тоже не чужбина!

Тресков тотчас же поднялся и пошел к столу, за которым сидел молодой Тиме.

— Извините, сударь, — сказал он ему по-немецки, — не могу ли я с вами поговорить?

— Что вам угодно? — спросил Тиме, приподнявшись со своего стула.

— Не более и не менее, чем ваше общество. Не будете ли вы столь добры занять место за нашим столом!

— Каким обстоятельствам я должен быть благодарен за удовольствие получить ваше приглашение?

— Одному делу, которое, возможно, покажется вам весьма близким. Мое имя Тресков, я полицейский и… Однако не хотите ли вы для начала пересесть?

Напрягшись, Тиме последовал приглашению.

— Господин Тиме, вы уже знаете о несчастье, постигшем вашего отца? Вам неизвестны подробности? Что ж, я как полицейский занимаюсь этим делом. Итак, слушайте!

С неописуемым волнением, жадно внимая каждому слову, слушал Тиме рассказ сыщика; первый раз, из достоверного источника, он узнавал подробности обрушившегося на их семью ужасного события. Как раз в то время Петер Польтер гостил у своего брата, работавшего у ювелира Тиме. Узнав, что преступники бежали в Америку, бывалый моряк немедленно присоединился к Трескову. Когда, в конце своего повествования, полицейский дал описание предполагаемых преступников, юный Тиме в сильном волнении вскочил с места и воскликнул:

— Еще раз, сэр, опишите мне их еще раз!

— Охотно, я даже могу показать вам их фотографию, — сказал Тресков.

Он извлек из кармана бумажник и вынул оттуда небольшое фото, которое Тиме нетерпеливо схватил.

— Это он, да, это он! Изображение очень хорошего качества. — Он вытащил носовой платок, чтобы вытереть пот со лба. — Если бы я знал! Матушка Додд, вы его узнаете?

— Да, сэр, это он!

Теперь заволновался детектив:

— Вы его знаете? Он был здесь, у вас?

— Да, он у меня здесь был, сэр! — подтвердила хозяйка.

— Расскажите, мастер Тиме, расскажите!

— Я был в Нью-Йорке уже несколько недель, прослышал про матушку Додд и часто у нее бывал. Я уже хотел отбыть на Запад, чтобы найти дядю, как вдруг познакомился с двумя земляками, которых звали Генрих Мертенс и Петер Вольф. Они только что прибыли из Европы и знали все самые свежие новости с родины. Как только они услышали мое имя, тут же сообщили мне о том, что случилось с моим отцом. Знать бы мне тогда то, что я знаю сейчас! Мертенс был не кто иной, как виконт де Бретиньи, а Петер Вольф — это, вероятно, шевалье де Саккар… Вы мне назвали его имя…

— Марк Летриер.

— Марк Летриер! — воскликнула хозяйка. — Ядовитый Марк, который плавает с капитаном Кайманом, как говорят моряки, которые у меня бывают.

— Гром и молнии, матушка Додд, старая русалка! — вступил в разговор Петер Польтер. — Когда я был старшим боцманом на ее королевского величества военном корабле «Нельсон» и потом на американском клипере «Своллоу», я не имел об этом ни малейшего понятия, однако это именно он.

— Кто? — одновременно спросили Тресков и Тиме.

— Вы когда-нибудь слышали о капитане Каймане? — спросила матушка Додд. — И о его шкипере мисс Адмиральше? Марк Летриер, Ядовитый Марк, — доверенное лицо капитана. Некоторое время тому назад пиратов удалось обнаружить, причем корабль их после тяжелого боя был захвачен. Но эти трое куда-то пропали, и больше о них никто ничего не слышал. Если хотите, я могу пересказать то, что слышала о капитане Каймане от знакомых боцманов.

Все согласно кивнули.

— Ну так слушайте! Он француз, и зовут его Самэн, из чего, путем замены букв, и получилось Кайман, что по-французски значит «крокодил». Капитан Кайман — сперва так звали его люди — стал вскоре известен всюду, и везде это имя внушало ужас. Уже в юности он был хорошим моряком; сейчас ему должно быть немногим более тридцати, и уже давно он промышляет на излюбленных судоходных путях. Он занимался работорговлей, и столь успешно, что вряд ли кто мог с ним в этом деле соперничать; брал негров в Африке и привозил их на наш Юг. Никто из капитанов не мог с ним сравниться, виной чему, кроме прочего, был его прекрасный корабль — «Оррибль». Капитан Кайман не боится даже пароходов, пока в его парусах есть ветер. Шкипером у него баба, но это черт в юбке. Она была единственным ребенком одного старого моряка, который имел такую блажь всюду таскать ее с собой. Он наряжал ее мальчиком и брал на борт во все свои рейсы. Так она полностью узнала морскую службу снизу доверху, прошла все ступени, начиная с корабельного юнги до офицера. У нее были не просто способности, но талант к морскому делу, и в результате долгой практики и уроков, преподанных ей отцом, она развила их до такой степени, что могла управлять кораблем при любом ветре и любой погоде. Но это не радовало моряков, плававших вместе с ее отцом. Уже в детстве у нее был нрав дикой кошки, и, чем старше она становилась, тем больше сатанинских черт проявлялось в ее характере. Можете себе представить последствия, когда две подобные личности, такие, как мисс Адмиральша и этот капитан Кайман, начинают орудовать сообща. Они не только охотились на негров и потом продавали их; каждую встреченную ими в море посудину, если у них доставало сил ее захватить, он рассматривали как хороший подарок судьбы. Сколько кораблей было ими разграблено и отправлено на дно вместе со всей командой, этого, наверное, никто и никогда не узнает. Интересно, однако, как случилось, что они оказались вместе?

— Ну, это я тебе могу объяснить, матушка Додд, любопытная ты моя! — сказал Петер Польтер. — Когда я был штурманом на «Своллоу», старые матросы рассказывали об этом. Не выбери он плохую дорожку, он мог бы далеко пойти, этот капитан Кайман! Но если мисс Адмиральша в детстве напоминала дикую кошку, то он был похож на шкодливого и бессовестного лиса. Морское дело было его стихией, и в свои пятнадцать лет он разбирался в нем лучше, чем иные офицеры с военных кораблей. Но в нем сидел сатана, который не допустил того, чтобы он лег на правильный курс. Он делал глупость за глупостью, и все они долго сходили ему с рук, но в конце концов он стал вести себя слишком нагло и, несмотря на то, что на службе был весьма полезен, его с позором прогнали с корабля. Долгое время он не мог нигде задержаться, переходил с корабля на корабль; и все это были посудины с весьма сомнительной репутацией. Тогда-то он и познакомился с мисс Адмиральшей. Ее отец незадолго до того умер и оставил ей кучу денег. Оба быстро поняли, что подходят друг другу, и решили купить корабль, чтобы сообща торговать черным товаром, прихватывая по дороге то, что, как они полагали, само плывет им в руки. Сатана устроил так, что им попался «Оррибль», о котором потом пошла весьма дурная слава. Дело двигалось успешно и стало приносить весьма солидный доход. Первое время на «Орибле» было два капитана, так как мисс Адмиральша считала себя равной своему компаньону. Но постепенно он все больше и больше отодвигал ее на второй план; она не могла не видеть, что как мореход он ее превосходит, и была вынуждена довольствоваться второй ролью шкипера. Однако эту, как она ее называла, несправедливость она сполна вымещала на подчиненных, по отношению к которым ее поведение было бесчеловечным. На борту воцарилась «кошка» — ужасная плеть о девяти хвостах, и тот, кто отваживался не исполнить приказ, после жестоких избиений быстро оказывался за бортом. На «Своллоу» нам об этом много раз рассказывал один старый матрос; похоже, он какое-то время плавал на «Оррибле», и у меня нет оснований ему не верить.

— И как раз эти трое, капитан Кайман, мисс Адмиральша и Ядовитый Марк, не были тогда пойманы… — задумчиво сказал Тресков. — Эта мисс любит бывать на людях, переодетая мужчиной! Довольно любопытно. Похоже, все совпадает, но пока все это только подозрения. Мистер Тиме, мы вас прервали, вы не могли бы продолжить свой рассказ?

— Охотно. Итак, ни о чем не подозревая, я присоединился к землякам и сообщил им о предполагаемой поездке к моему дядюшке. Я довольно подробно рассказал Мертенсу о себе и о своем отце и…

— Извините! — прервал его полицейский. — А нельзя ли и нам узнать об этом подробнее?

— Да, конечно. Вам даже нужно это знать. Мой отец не всегда был таким состоятельным человеком, как в последние годы перед кончиной. Родители его были бедны и с трудом смогли поддерживать своих двух сыновей, только пока те учились. Следуя своим склонностям, папа стал работать по золоту, а его брата интересовало лесное хозяйство, и он получил место лесничего. Но тут наступили тяжелые времена, так что многие вынуждены были бежать за море в поисках спасения. Дядя также попал в заваруху, потерял место, а потом вообще исчез. Лишь через несколько лет он решился нам написать. Оказалось, что он уехал в Америку и, как отличный стрелок, занялся охотой на пушного зверя. С тех пор он постоянно присылал заработанные деньги своим родителям, а когда они умерли, то брату, которому эта помощь была очень кстати. Суммы становились все больше и больше, а в письмах мы находили кое-какие подробности его жизни. Он познакомился с Инчу-Чуной, и таким образом…

— Инчу-Чуна? — воскликнул Петер Польтер. — Так это вождь апачей, которого я встретил у Дедли-Гана, когда ездил на Запад — мне хотелось самому посмотреть на прерии, о которых я так много слышал.

— Дедли-Ган? — удивленно спросил Тиме. — Вы его знаете?

— Знаю ли я его! Само собой разумеется! И его, и Дика Хаммердала, и Пита Холберса, и Бена Каннинга, и всех, кто торчит в убежище как корабельный боцман в своей каюте.

— Какое совпадение! Дедли-Ган — так прозвали моего дядю за твердость рук, когда он держит свое ружье.

— Ваш дядя? Молодой человек, дайте мне вашу руку, я должен ее пожать. Матушка Додд, накапай-ка той коричневой водицы, — когда Петер Польтер доволен, он не может не выпить!

— Что вы имели в виду под убежищем, потайным; местом?

— Это такое место, которое подыскали себе эти парни, чтобы краснокожие их не скушали; это, скажу я вам, отличное место; там чувствуешь себя в такой же безопасности, как здесь, под крылышком матушки Додд.

— И вы знаете, как его найти?

— Да, это нелегкое дело! Описать дорогу туда невозможно, но если ты лег на правильный курс, то можешь рассчитывать встать там на якорь.

— Хорошо, мы поговорим об этом потом. Какое счастье встретить вас тут! Но вернемся к моему рассказу! Этот Инчу-Чуна показал дяде место в горах, где должно быть очень много золота. Наше дело получило мощную поддержку. Незадолго до убийства от дяди пришло письмо, в котором он приглашал меня приехать. Ему очень хотелось увидеть кого-нибудь из родных; сам он, однако, настолько привык к жизни на Западе, что не мог решиться покинуть его. Дальше он писал, что я уже достаточно взрослый, чтобы предпринять такое путешествие, и в случае приезда персонально получу большую сумму денег. Путь к нему лежит через Арканзас вверх до Форт-Гибсона, и немного далее у некого Винклаи…

— Мастер Винклаи, ирландец? О, этого я тоже знаю! Чертовски медлительный тип, и к тому же у него продается самый плохой жевательный табак, который я когда-либо видел, — заметил штурман. — Да, верно! Там я должен был спросить о Дедли-Гане.

— Мастер Тиме, а почему вы до сих пор сидите здесь, на приколе, и не отчалили по направлению к старому Арканзасу?

— Потому что… Да, здесь мы снова возвращаемся к виконту де Бретиньи. Он спросил меня, знает ли меня дядя лично и если нет, то могу ли я ему доказать, что я его племянник. Я показал ему бумаги, полученные мною в полиции, и дядины письма, которые я вез с собой. Только потом мне пришло в голову, что он постоянно переводил разговор на нашу семью только лишь для того, чтобы как следует все изучить и впоследствии извлечь из услышанного пользу. На следующий день, на прогулке, один из этих мерзавцев ударил меня сзади, после чего они сбили меня с ног и ограбили дочиста: взяли все бумаги, деньги и вообще все предметы, имеющие хоть какую-то ценность. Потом господин виконт и его слуга исчезли. Я очень долго не мог подняться, ибо был тяжело ранен, и мне пришлось долго лечиться, и только сейчас я чувствую в себе достаточно сил, чтобы подумать об осуществлении поездки.

— Вы дали показания в полиции? — вступил в разговор Тресков.

— Конечно, но лишь через несколько дней и без какого-либо результата. Так как при нападении я имел с собой все свои деньги, я остался полностью без средств к существованию, и если бы не матушка Додд…

— Стоп, мистер Тиме! — прервала его хозяйка. — Вы же знаете: то, что вам необходимо, у вас будет. Пусть это вас не волнует!

— Таким образом, очевидно, — подвел итог Тресков, — что мнимый виконт завладел вашими бумагами. Отсюда следует, что он имеет намерение отправиться на Запад и предстать перед вашим дядей под видом племянника. Сказанное и тот факт, что негодяи действовали вдвоем, а не втроем, как это было ранее, наводят на некоторые размышления. Где та чудовищная сумма, которая была изъята у вашего отца при ограблении? Там было целое состояние, и растратить его полностью за такое короткое время немыслимо. Утеряна? Весьма невероятно. Спрятана? Едва ли. И где третий сообщник, будь это шевалье де Саккар или Марк Летриер? Один из этих двоих, видимо, сбежал от остальных; причем, вероятно, он прихватил с собой все деньги. Но как бы там ни было, наш следующий маршрут — вверх по Арканзасу к убежищу, о котором нам рассказал штурман. Я убежден, что двое из преступников находятся там. Мистер Тиме, вы готовы туда поехать?

— Это мое самое большое желание! — ответил тот, радостно вздохнув. — Ничего лучше я и представить себе не мог. Матушка Додд, каков самый короткий путь на Запад? Как вы думаете, что в данном случае лучше — железная дорога или пароход?

— Yes, my dear[61], по железной дороге вы туда попадете быстрей, чем плывя на корабле. Однако сейчас ездить сухим путем в Соединенных Штатах неудобно, поскольку дороги забиты войсками, которые направляются на Юг. По морю вы без помех доберетесь до Нового Орлеана. Сегодня ночью отчалит пароход «Левиафан»; у его капитана есть кое-какие дела на берегу, и он наверняка зайдет сюда, чтобы сказать «прощай» матушке Додд. Он хороший офицер, и его корабль неплохо откилеван. Конечно, военный корабль не предназначен для пассажиров, но мое слово кое-что для него значит; я с ним поговорю.

— Сделайте это, матушка Додд!

— Охотно. Хотя я с большим удовольствием не отпускала бы вас от себя. Надеюсь только, что вы не оставите меня справа или слева по борту, когда возвратитесь. Мне хотелось бы точно знать, куда дальше потянется эта нить.

— Silence[62], Матушка Воплощенное Любопытство! — заметил Петер. — Когда мы вернемся, я стравлю тебе этот канат дюйм за дюймом, потому что знаю…

— Вы, Петер? Вы тоже хотите ехать?

Старый штурман раскрыл рот и уставился на нее.

— Разрази меня гром, а что прикажете делать? Торчать тут и спокойно дожидаться, когда мой дорогой господин полисмен вместе с мастером Тиме будут сожраны койотами или зарезаны индейцами? А кто покажет им путь до мастера Винклаи и дальше к убежищу, если этого не сделает штурман Петер Польтер из Лангендорфа? Нет, нет, я еду с ними!

Славную женщину весьма огорчила перспектива так быстро снова его потерять; но делать было нечего — приходилось смириться.

Дальнейший разговор, который мужчины вели уже втроем, касался в основном разных частностей и подробностей подготовки к предстоящему событию. В комнату заходили разные гости; пришел и капитан «Левиафана». Матушка Додд сдержала слово и поговорила с ним. По ее просьбе он изъявил готовность в нарушение правил взять троих пассажиров до Нового Орлеана.

Им тотчас же пришлось собраться в дорогу, так как времени терять было нельзя, и, сердечно простившись с хозяйкой, вместе с капитаном они поднялись на борт парохода.

5

БЕН КАННИНГ

Рейс прошел быстро и без происшествий. Новый Орлеан, бывшую столицу Юга, путешественники застали в подавленном состоянии.

В прошлом остались те общий подъем и воодушевление, с которыми южные штаты вступали в гражданскую войну; теперь все здесь мечтали о скорейшем заключении мира.

Тресков и Тиме поменяли свои костюмы на практичную одежду трапперов, в то время как Петер Польтер не смог расстаться со своим одеянием; затем, подобрав себе необходимое оружие, все трое поднялись на борт первого идущего вверх по Миссисипи речного парохода, который должен был доставить их к устью Арканзаса.

В то время после победоносного похода федералистов[63] Миссисипи снова была полностью в руках Штатов, так что путешествие вверх по течению прошло без неожиданностей. В устье Арканзаса они пересели на другой пароход, меньших размеров, на котором добрались до Форт-Гибсона, где купили себе трех хороших лошадей и несколько мешков с боеприпасами и съестным. Дальше они много дней двигались вверх вдоль реки на лошадях, пока не наткнулись на тот населенный пункт, где держал свое заведение небезызвестный мастер Винклаи.

Тресков и Тиме были сносными наездниками, но с Петером Польтером дело обстояло по-иному: он разместился на своем коне в невообразимой позе, задрав вверх колени, как будто животное было по уши в дерьме. Ему попался в высшей степени упрямый дакотский рысак, доставлявший массу хлопот, хотя, к счастью для себя, бравый штурман успел приобрести во время своего предыдущего пребывания в прерии определенные навыки обращения с лошадью, достаточные для того, чтобы не вылететь из седла.

Сейчас он хотел спешиться, но, кажется, забыл спросить согласия у своего коня, и тот встал на дыбы.

— Have care… внимание… attention… тпру ты, мерзкая скотина! — заорал он злобно, отвесив коню оплеуху промеж ушей. — Получай, раз ты считаешь, что Петер Польтер — канатоходец или еще кто-то в этом роде! Будет тут мне махать хвостом, как трехмачтовый бриг звездным флагом, и прядать ушами, будто краба ловит. Попался бы ты мне на корабле между фор- и грот-мачтой, я бы тебе показал, что значит штурман! Grace a dieu…[64] вот и каюта, в которой стоит на якоре ирландец Винклаи. Прочь с этой клячи, Петер Польтер! А тебя, чертова лошадь, я привяжу вот к этому забору, чтобы поток не унес тебя в море. Слезайте мастер Тресков и господин Тиме, мы в гавани!

Они спешились и привязали лошадей во дворе. Польтер пошел первым, широко расставляя ноги, как будто заработал морскую болезнь от верховой езды. Поднявшись на крыльцо, они через открытую настежь дверь осторожно вошли в помещение салуна.

— Good day, старый марсовой! — приветствовал ирландца штурман. — Поставь-ка на стол какую-нибудь жидкость, не то я тебе сейчас чем-нибудь заеду, уж очень пить хочется!

Двое других проявили гораздо меньше охоты разговаривать; они молча сели за один из столов, предоставив своему спутнику одному развивать намечающуюся беседу в нужном направлении.

— Вы еще помните Петера Польтера? — спросил тот.

Хозяин состроил ухмыляющуюся мину и ответил:

— Да, я вас помню. Того, кто может так пить, как вы, забыть не так-то легко.

— Well done… bien! Не ожидал, что вы обо мне так думаете!

А помните, как мы тут с Диком Хаммердалом, Питом Холберсом и еще кое с кем давали прощальный ужин, а потом должны были ждать еще два дня по причине того, что некоторые не могли встать?

— Yes, yes, это был drink, какого еще не бывало, и вряд ли кто еще тут такой устроит. Где вас все это время носило?

— Да так, был и в море, и на Востоке, поглядел, где как люди живут, а теперь вот хочу на недельку-другую махнуть к Дедли-Гану. Он вообще-то цел, а?

— А как же! Такого голыми руками не возьмешь, и те, кто с ним, тоже умеют за себя постоять. Недавно был тут у меня Дик Хаммердал, и с ним Длинный Пит. Они потом ушли и наткнулись на краснокожих, как я думаю. Говорят, огаллала напали на поезд и получили от Дедли-Гана и Виннету хорошую порцию свинца и стали.

— Виннету? Апач тоже здесь?

Ирландец кивнул:

— Да, он даже был тут у меня и так схватил меня за горло, что я чуть Богу душу не отдал.

— Alas, old friend[65], наверное, вы рулили ему поперек курса?

— Да вроде того! Я его не знал и не хотел продавать боезапас, вот и налетел на неприятности. Вы хотите увидеть Бена Каннинга?

— Бен Каннинг? Он здесь, на борту?

— А как же! Правда, решил ненадолго отойти в лес и оставил у меня лошадь привязанной за домом.

— Вот это в самый раз! Куда он направляется, к Полковнику или от него?

— К нему. Был некоторое время внизу, в Миссури, у него там родственники, и теперь хочет обратно в горы.

— Когда он собирается взяться за брамшпиль?

— Как вы сказали? Говорите, однако, как нормальные люди. Уж больно чудные у вас речи.

— Вы dullman, дурная башка, про каких в книжках написано, и таким останетесь! Когда он отсюда уезжает, я хотел сказать!

— Этого я не знаю, но не думаю, что он навечно тут останется.

— Его лошадь расседлана?

— Нет.

— Значит, скорее всего, он уже сегодня возьмется за весла, и мы к нему присоединимся!

Хозяин, похоже, питал весьма дружеские чувства к этому странному субъекту, поскольку, будучи весьма скрытным и молчаливым человеком, он, вероятно, уже в течение многих лет не удостаивал никого такой длинной беседы, как та, что только что имела место.

В этот момент Тресков также решился задать вопрос. Он полез в карман и вытащил фотографию.

— Позвольте у вас спросить, не появлялись ли у вас здесь недавно двое мужчин, двое немцев, которые назвались как Генрих Мертенс и Петер Вольф?

— Генрих Мертенс… Петер Вольф? Хм, я готов проглотить весь свой порох и в придачу фитили и спички, если это не те двое гринхорнов, что хотели видеть Дедли-Гана!

— Как они выглядели?

— Зеленые, очень зеленые, больше я ничего не могу сказать.

Один из них — я думаю, Генрих Мертенс — доставил нам удовольствие, когда полез на Дика Хаммердала со своей мухобойкой и быстренько был поставлен на место. Я думаю, Дик его так просто бы не отпустил, не скажи он, что Полковник его дядя.

— Нашли! — радостно сказал Тресков. — Куда эти двое дальше отправились?

— В прерию. Они уехали с Длинным и Диком. Большего я не знаю.

— Посмотрите на эту картинку, мастер! Вы узнаете этого человека?

— Обмажьте меня дегтем и вываляйте в перьях, если это не Генрих Мертенс!

Вдруг он отступил на шаг, будто пораженный какой-то внезапно возникшей мыслью, и спросил изменившимся тоном:

— Вы разыскиваете этого человека, сэр?

— Почему вы так думаете?

— Здесь, на Западе, никто не носит с собой такие портреты, и вообще вы такой гладкий и чистенький, что… что…

— Ну…

— Что я хотел бы дать вам один совет. — Винклаи решил высказаться несколько помягче.

— Какой?

— Кто здесь у меня бывает, меня это не касается до тех пор, пока это не нарушает мои права. Я никого не спрашиваю и никому не отвечаю. С вами я говорю потому, что вы пришли с Петером Польтером, иначе вы бы от меня не услышали ни слова. Никому здесь не показывайте эту картинку и ни у кого никогда ни о ком не справляйтесь, до тех пор пока вы не узнаете прерию немножко получше, иначе…

— Дальше! Иначе…

— Иначе вас могут счесть за полисмена или за детектива, а это часто кончается очень плохо. Человек на Западе сам определяет, что законно, а что нет, а кто начинает вмешиваться, тому быстро вправляют мозги ножом!

Тресков хотел уже было ответить, как вдруг открылась дверь и вошел человек, увидев которого Петер Польтер с радостным воплем поднялся со своего места.

— Бен Каннинг, старина, ты ли это? Иди, выпей с нами! Я абсолютно точно знаю, что твое маленькое горлышко — это на самом деле огромная чертова дыра.

Тот, к кому он обратился, был маленький, сухонький человечек, при взгляде на которого казалось, что в нем едва ли наберется каких-нибудь жалких полфунта живого веса. Он удивленно посмотрел на говорившего, и его личико собралось в сотню крошечных складок и складочек.

— Бен Каннинг? Старина? Выпить? Большая дыра? Хи-хи-хи, где же это я видел этого парня, уж очень он мне кажется знакомым!

— Где ты меня видел? Здесь, натурально здесь. Напряги свою маленькую головку еще чуть-чуть посильней!

— Здесь? Сразу и не сообразишь. Я тут так часто бывал и со столь многими людьми, что каждого по отдельности не так-то просто вытащить из кучи. Как тебя зовут, а?

— Гром и молния, этот хлипкий юноша сидел тут, у мастера Винклаи, рядом со мной и так напился, что потом два дня не мог пошевельнуть пальцем, а сейчас он меня спрашивает, как меня зовут! И к тому же я был с ним в горах, где мы с Дедли…

— Стоп, старик! Хи-хи-хи, теперь я тебя узнал! — прервал его Бен. — Зовут тебя Фольтер, или Мольтер, или Тольтер, или…

— Польтер, Петер Польтер, штурман на клипере «Своллоу», принадлежащем Соединенным Штатам Америки, извольте заметить! И еще я с некоторых пор стал немножко траппером…

— Знаю, знаю! Ты был как-то с нами, и напоследок я из-за тебя чуть до смерти не упился. Хи-хи-хи, это ж надо иметь такую луженую глотку, каких я вообще никогда не видел, и уметь пить как… как… как сам старый папаша Миссисипи. Куда ты потом делся и куда собрался теперь?

— Побродил немного по свету и вот хочу снова к вам. Если ты, конечно, не против.

— К нам? Зачем?

— У этих двух джентльменов есть что сказать Полковнику. Его можно найти на месте?

— Думаю, что да. Когда вы хотите ехать?

— Чем скорей, тем лучше. Ты поедешь с нами?

— Да, если вы не заставите себя ждать слишком долго!

— Мы тебя не задержим. Поешь и выпей, старый самопал, и мы отправимся!

Они двигались тем же путем, по которому несколькими днями раньше проследовал Дик Хаммердал со своими спутниками, однако никаких следов их передвижения заметить было нельзя.

Петер Польтер, штурман, также ехал тут верхом не первый раз, однако сам он не смог бы точно вспомнить дорогу. Тем более кстати оказался Бен Каннинг в качестве превосходного проводника. Маленький, кажущийся столь хрупким и слабым человечек оказался подвижным, собранным, отлично знающим местность, имеющим солидную выдержку и внушающим полное доверие следопытом.

Они торопились как могли; однако Тиме и Тресков были не слишком хорошими наездниками, что же касается штурмана, то его дакотский рысак доставил ему столько хлопот, что он не переставал злиться всю дорогу. Так продолжалось несколько дней, пока они не достигли полотна железной дороги, как раз в том месте, где огаллала напали на поезд. Было раннее утро, когда Бен Каннинг остановил свою лошадь и внимательно посмотрел вдаль.

— Смотрите, друзья, — сказал он, показав рукой вперед, — гляньте в небо, а потом снова на землю! Там, наверху, летают грифы, а внизу, у рельсов, сидят койоты. Здесь кое-кто получил последний удар или последнюю пулю. Хотелось бы надеяться, что среди них нет белых, а только одни краснокожие, хи-хи-хи. Давайте посмотрим.

Четверо всадников перевели своих коней на рысь и достигли места сражения. Полусьеденные грифами и койотами трупы убитых лежали там же, где их застала смерть. Поезда следовали мимо не останавливаясь — их пассажиров не слишком интересовало то, что происходило за окнами. Бен Каннинг тщательно исследовал каждую мелочь.

— Мда, — сказал он наконец, — тут была страшная резня. Видите вот эти рельсы? Здесь путь восстановлен. Краснокожие хотели напасть на поезд, но белые им помешали. Судя по татуировкам, это огаллала. И эти расколотые черепа — такой удар мог нанести только Полковник, Дедли-Ган. Дик Хаммердал был при этом, и Пит Холберс тоже. Они стояли здесь спина к спине, это я вижу по глубоким следам на земле. Там жгли костры; а вон там, дальше, индейцы привязали своих лошадей — видите дыры в земле? А вот отсюда, смотрите, — отсюда след белых идет дальше. Давайте и мы по нему направимся.

Через два часа они действительно достигли лагерной стоянки белых, которую Бен Каннинг начал внимательно осматривать. Неожиданно он крикнул:

— Идите сюда, здесь двое пытались убежать и их преследовали!

Ведя на поводу лошадь, он пошел по глубоким, хорошо сохранившимся в мягкой почве следам, которые оставили при бегстве Генрих Мертенс и Вольф.

— Итак, это случилось здесь; тут их лошади были опрокинуты при помощи лассо, и, надо сказать, на них сидели двое белых, причем преследовали их не краснокожие, но трое белых и один краснокожий. Хи-хи-хи, эти следочки, кажется, мне знакомы. Пусть первый попавшийся гризли выкусит мне мозги, если это были не Полковник с Диком Хаммердалом и Питом Холберсом, и… и… честное слово, это не кто иной, как Виннету, апач!

Остальным оставалось лишь удивляться остроте восприятия и уверенности, с которыми маленький охотник, основываясь лишь на запутанных и кое-где стертых следах, делал свои умозаключения.

— Те, кого они преследовали, были двое белых? — взволнованно спросил Тресков.

— Двое белых, сэр, это наверняка. Вы видите, вот идут их следы, носками наружу, тогда как краснокожие ходят носками внутрь. Они лежали там, сзади. Я думаю, что утром их связанными погрузили на лошадей, потому что животные дальше пошли попарно. Победители вели кляч на поводу.

Смутные догадки Трескова, похоже, были недалеки от истины, хотя никто из присутствующих не мог пока в точности объяснить этого события. Высказывались различные соображения, пока Бен Каннинг не положил конец разговорам:

— Они взяли направление на убежище, но я готов спорить, что индейцы собрались и начали их преследовать. Друзья, самое лучшее, если мы пойдем дальше по их следу!

Остальные согласно кивнули и резвой рысью последовали за маленьким охотником.

— И в самом деле, — воскликнул он по прошествии получаса, — разве я не прав? Тут сошлись два отряда лучников; один из них появился справа, другой — слева. Они обошли кругом место сражения, чтобы определить, в каком направлении удалились белые, и здесь объединились, чтобы дальше преследовать вместе. Песок долго держит следы, поэтому я подозреваю, что прошло много дней с тех пор, как ежи оставлены. Но у нас хорошие лошади, а они наверняка имеют при себе раненых, из-за которых не могут двигаться слишком быстро, и я думаю, что мы догоним их до того, как они настигнут Дедли-Гана.

И опять — и это длилось не часы, а дни — они двигались все вперед и вперед, придерживаясь обнаруженного следа, который то становился отчетливым, то вновь пропадал между камнями или в мягкой траве. Но Бен Каннинг всякий раз находил потерянный след. Так они достигли местности, где река Арканзас описывает широкую дугу вокруг Гладких Холмов и множество ручьев впадает в нее, стекая с окрестных возвышенностей.

Открытая прерия кончилась; редко встречавшийся кустарник стал более густым, появились высокие деревья, их было все больше и больше — скоро путники должны были вступить в густой лес. С каждой минутой командир маленького отряда становился все осторожнее, так как следы, по которым они шли, имели теперь весьма свежий вид и за каждым деревом мог скрываться кто-то из дикарей.

Вдруг Бен Каннинг остановился и начал внимательно осматривать мягкую, покрытую мхом почву.

— Это следы белых людей; они вышли из леса. Здесь они встретились с дикарями, но драки не было. Видите, тут, в центре, стояли двое предводителей и беседовали друг с другом. Потом по кругу пошла калюме, трубка мира, — это видно по пеплу на земле. По всей видимости, это была шайка белых бандитов, которые объединились с краснокожими, чтобы найти наш лагерь и принять участие в дележе добычи.

— Миллион тонн на корму! — вскипел Петер Польтер. — Когда-нибудь, этими вот руками я им такое устрою, что эти белые станут красными, а красные побелеют от страха! Если меня не обманывает воздух, нам еще не слишком далеко плыть, прежде чем мы сможем встать на якорь около их лагеря. Но зачем нам здесь нужны наши четвероногие средства передвижения? Что касается меня, то своим я сыт по горло, он мне такую бортовую качку устроил, что у меня теперь в голове полная каша и все мои двести тридцать костей оказались в сапогах!

Каннинг улыбнулся, услышав столь трогательную жалобу славного моряка, и ответил:

— Охотно верю, мастер; ты сидишь на лошади так, как будто из тебя должны испечь яичный пирог! Взять с собой животных дальше мы все равно не сможем, они нам будут мешать. Однако я знаю одно место, где мы их спрячем так, что их не найдет ни один индеец. За мной, друзья!

И он повернул глубже в лес. После долгих и значительных усилий, которых потребовало от них продвижение через чащу, они достигли маленькой, неприметной полянки, на которой и спрятали лошадей. Сделав это, они вернулись обратно на то место, где оставили следы. Отсюда они пошли дальше по следам, однако с удвоенной осторожностью и вниманием, вытащив ножи и держа ружья готовыми к выстрелу. Неожиданно Каннинг резко остановился и прислушался.

— Слушайте, парни! Не похоже ли это на ржание лошади?

Остальные также остановились и стали вслушиваться в тишину дремучего леса. Немного в стороне послышалось слабое ржание.

— Либо у них там лагерь, либо они бросили лошадей, чтобы быстрее двигаться вперед. Чертова скотина почует нас и выдаст. Мы должны зайти с подветренной стороны!

Он лег на землю и пополз, делая широкую дугу вокруг того места, откуда послышалось ржание. Спутники последовали его примеру. По прошествии некоторого времени он дал знак избегать любого шума и сквозь щель между кустами показал на открытое место, которое за этими кустами начиналось. Там паслось около тридцати лошадей, охраняемых двумя индейцами.

— Видите этих краснокожих негодяев, друзья? У меня есть большое желание дать им попробовать моего ножа и разогнать лошадей на все четыре стороны, хи-хи-хи. К сожалению, так не пойдет. Нам нельзя выдавать свое присутствие. Вперед! Мы должны как можно скорей до них добраться, но не по следу, а с другой стороны!

Ловко и бесшумно, как змея, маленький человек пополз сквозь лесные дебри. Путь был страшно труден. Текли часы, начинался вечер; под высокими кронами деревьев темнеет раньше, чем в прерии, поэтому придерживаться избранного направления становилось все труднее. Но вот Бен Каннинг поднял голову и широко раскрытыми ноздрями втянул в себя воздух.

— Пахнет огнем и дымом. Они устроились на ночлег. Вперед, но тихо, тихо, — мы сейчас совсем недалеко от них.

Подлесок кончился, и мощные стволы деревьев стояли теперь свободно, как колонны огромного, увенчанного гигантской зеленой кровлей собора. Четверо мужчин ползли теперь от одного дерева к другому и прятались потом за каждым стволом столь долго, пока не убеждались, что они остались незамеченными и что ближайшее окружение не таит в себе никакой опасности.

Так они достигли оврага, — длинные, узкие и довольно глубокие, они часто встречаются в дремучих лесах Запада. Каннинг осторожно приподнял голову и заглянул вниз. Прямо под ними, на глубине около пятнадцати метров, горел костер. Вокруг него сидели около тридцати мужчин, среди которых были и белые, и дикари, в то время как немного в стороне от них и под неусыпным их наблюдением лежали трое со связанными руками и ногами.

— Наконец-то мы до них добрались! — сказал маленький траппер. — И ведь они не имеют ни малейшего понятия о том, что нам отсюда их так замечательно видно, хи-хи-хи! Но кто там эти трое? Продвинемся немножко дальше, мальчики, вон к тем папоротникам, оттуда можно будет увидеть их лица!

Густые заросли папоротника, которые находились у самого края оврага, дали им возможность оставаться совершенно незамеченными.

— Боже, — прошептал Каннинг, осторожно заглянув вниз еще раз, — они захватили Полковника с Питом Холберсом и Диком Хаммердалом!

— Полковник? — спросил штурман, просовывая голову между широкими листьями. — Heavens… vraiment…[66] Можно я прыгну вниз и своими собственными руками выловлю их оттуда, Бен?

— Подожди немного, старина; давай для начала посмотрим, что тут, собственно, должно произойти. Разве ты не видишь, что эти мерзавцы собрались только для того, чтобы решить судьбу пленников? Вон тот чернобородый охотник у них сейчас за председателя собрания; огаллала это терпят — их-то вождь, похоже, лег там, у железной дороги. Смотри-ка, все готово и их предводитель встает!

Все было так, как он сказал. Один из белых охотников, который по всем признакам был предводителем, встал и подошел к пленникам. Он ослабил веревки, которыми были связаны их ноги, и кивнул им, чтобы они встали. Потом тоном приказа сказал им:

— Встаньте и слушайте, что вас ждет!

Трое мужчин повиновались приказу.

— Вы Дедли-Ган, предводитель охотников, которые имеют тайный лагерь в лесу?

Тот, кого спрашивали, согласно кивнул.

— Это вы убили Матто-Си, вождя этих храбрых краснокожих?

Ответом был такой же кивок.

— Говорят, что у вас есть много золота в горах, которое спрятано в потайном месте. Это правда?

— Очень много!

— Еще говорят, что там у вас лежит много тысяч бобровых шкур. Это так?

— Well, мастер, вы весьма хорошо информированы.

— Ну, так слушайте, что я вам скажу: эти красные люди хотят чтобы вы умерли. Это я им обещал, но они недостаточно хорошо понимают английский и не смогут понять то, что я скажу дальше; я хочу вам кое-что предложить.

— Говорите!

— Вы провожаете нас к своему убежищу, отдаете золото и шкуры, и мы вас отпускаем!

— Это все, что вы от нас хотите?

— Все. Решайте быстрей!

— Похоже, вы чертовски мало слышали о Дедли-Гане, мастер, если способны сделать мне такое благородное предложение. Вы связались с этими краснокожими подонками, которых превзошли в мерзости, только для того, чтобы взять мое золото, — белый с краснокожими против белого; будьте вы прокляты на вечные времена за свою подлость! Однако почему вы считаете, что я так глуп, что поверю, будто вы нас отпустите, когда получите то, что хотите?

— Я сдержу свое слово, и вам не будет причинено никакого вреда!

— Дурачьте гринхорнов, а меня так просто не проведешь! Да будет вам известно, что я употреблю свою свободу только на то, чтобы заполучить вас на мушку моего ружья и вернуть награбленное. Пристрелите нас лучше сразу, если у вас хватит на это храбрости!

Вероятно, Дедли-Ган неспроста дал столь дерзкий ответ. Разговаривая, он поднял глаза немного вверх, изучающе скользнул быстрым и острым взглядом по краю оврага и быстро их опустил. По его губам пробежала еле заметная усмешка.

Этот взгляд не остался незамеченным. Опытный сыщик Тресков перехватил его и, поглядев на то место, куда только что смотрел Полковник, непроизвольно вздрогнул.

— Поглядите туда, — прошептал он Бену Каннингу, который лежал рядом с ним, — я вижу голову дикаря.

Тот, к кому он обращался, повернул голову и, вглядевшись, прошептал:

— Клянусь Богом, это Виннету, апач! Я же знал, что он должен быть с Полковником! Он не был схвачен и теперь следует за ними, чтобы попытаться их освободить. Я должен подать ему наш знак!

Он приложил к губам опавший лист и издал звук, неотличимый от стрекота цикады. Враги не могли обратить внимания на этот стрекот, ибо в лесу он раздавался довольно часто. Виннету, однако, мгновенно обернулся в их сторону, после чего исчез.

Трое связанных охотников внизу также насторожились, но никто из них ни одним движением не выдал своих чувств.

— Пристрелить? — Чернобородый пожал плечами. — Что это вы о себе вообразили? Я отдам вас индейцам, а они привяжут вас к столбу. Ваши золото и шкуры мы получим так или иначе. Только вам придется очень плохо, если мы не нападем на след ваших людей. Так что не делайте глупостей, мастер, и скажите «да».

— Нет! Я не хочу принимать подарки, в том числе и такие дорогие, как жизнь, от человека, который нападает сзади на своих братьев; который продался врагам; от человека, который выдавал себя за моего племянника, а потом нанес удар в спину. Вы подонок, мастер, запомните это!

— Придержите язык, иначе я его отрежу до того, как отдам вас краснокожим.

— Докажите, что вы лучше, чем я о вас думаю! Верните нам оружие и давайте драться трое против тридцати, если у вас хватит мужества!

— В этом нет необходимости, мастер, мы вытряхнем из вас душу и без всякой драки. А что касается «подонка», то я вам это запомню. Вы принимаете мое предложение или нет?

— Нет!

— А вы двое?

— Хм, — презрительно блеснул маленькими глазками Дик Хаммердал, — принимаем мы его или нет, это все равно; вам это не принесет ничего хорошего, можете мне поверить. Эх, были бы у меня свободны руки, а в них ружье — вас бы тут же черти унесли! Или ты так не считаешь, Пит Холберс, старый енот?

— Если ты думаешь, Дик, что он непременно должен быть унесен чертями, — ответил Длинный, — то я не имею ровно ничего против.

— Ну что ж, — сказал чернобородый, злобно сверкая глазами, — пусть тогда краснокожие посадят вас на кол и поджарят; это как раз то, чего вы хотите!

Он отошел от них и сел рядом с индейцами, чтобы передать им результаты переговоров.

— Тот, кто сейчас говорил, — это Полковник? — спросил Тиме у Бена Каннинга.

— Да, сэр, ваш дядя, если правда то, что вы мне рассказывали.

— Поверьте, это он! Он так похож на отца, что тут не может быть сомнений. И вот, когда я его наконец встретил, я его теряю! Ему можно помочь, Бен?

— Послушайте, сэр, если вы полагаете, что я брошу моего Полковника в беде, то вы во мне очень сильно ошибаетесь. Могу ли я и на вас рассчитывать, друзья?

Все только кивнули, однако Петер Польтер решил высказаться:

— Я останусь лежать здесь, и пусть меня сожрут койоты, как старую падаль, если я не возьму за горло вот этими десятью пальцами и не сотру в порошок того парня, который только что там, внизу, разговаривал с Полковником! Однако выньте-ка, пожалуйста, из своего мешка ту фотографию, господин сыщик! Здесь достаточно света от их костра. Я готов прямо сейчас пойти ко дну, если у этого негодяя не то же самое лицо, что у вас на картинке!

— Мне не нужна никакая фотография, Петер, это он, я его сразу узнал, — ответил Тресков. — Посмотрите внимательно на этих типов, господин Тиме, не считаете ли вы, что это Генрих Мертенс и Петер Вольф?

— Это они! В этом нет сомнения; но неужели теперь, когда мы так недалеко от цели, они от нас уйдут?!

— Не торопитесь, сэр, — ответил Каннинг, — Полковник слышал мой знак и знает, что помощь близка. Если бы только у него руки были свободны, вы бы увидели, что именно этим негодяям больше всего не нравится!

Вдруг сзади что-то еле слышно зашуршало; к Бену тихо подполз апач.

— Виннету слышал стрекот и узнал лицо Бена, друга его белого брата. Он поползет в овраг и срежет веревки. Тогда мои белые братья смогут броситься вниз и обрушиться на охотников и огаллала. Потом они последуют за Дедли-Ганом к его вигваму.

Он исчез так же быстро, как и появился. Оставшиеся мужчины внимательно следили за вражеским лагерем и были готовы в любой момент напасть сами.

Но вот Мертенс поднялся, и вместе с ним поднялись все белые и дикари. И вдруг, прежде чем он успел сказать хоть одно слово, между высокой травой и кустарником, которыми поросли склоны оврага, промелькнула темная фигура и, прежде чем кто-либо успел среагировать на ее неожиданное появление, оказалась около пленников. Это был Виннету.

Три взмаха ножом — и их руки свободны; тут сверху грохнули четыре выстрела… потом еще четыре. У Дедли-Гана не было времени разглядывать, что было дальше; он вырвал у стоявшего к нему ближе всех дикаря томагавк и бросился в самую гущу ошеломленных врагов.

— Come on[67], бей их! — кричал он, в то время как Виннету рубился бок о бок с ним.

— Пит Холберс, старый енот, видишь вон того парня, у которого моя пушка? — торжествующе воскликнул Дик Хаммердал, — Пойдем, я хочу получить ее обратно!

Два неразлучных друга ринулись в бой, и через несколько минут Дик снова держал в руках свое ружье. Петер Польтер, штурман, носился среди перепуганных врагов как метеор. Он хотел сдержать слово. Одной из своих медвежьих лап он схватил предводителя дикарей за бедро, другой — за шею и, подняв его высоко в воздух, бросил на землю так, что тот сразу умер.

— Готов! Вперед, парни! Бей, руби, коли, режь, кидай их за борт, громи их к чертовой матери! Ура!.. Ура!

Вначале врагов было раза в три больше, однако, ошеломленные внезапностью нападения, они потеряли почти половину людей, прежде чем начали по-настоящему защищаться. Как и в ночном бою у железной дороги, томагавк Дедли-Гана беспощадно разил противника; не меньшее число жертв падало от руки Виннету; и спина к спине в самой гуще врагов стояли «крутящиеся тосты» — Дик Хаммердал и Пит Холберс. Штурман метался по оврагу как разъяренный демон; малыш Бен Каннинг, спрятавшись в кустах наверху, ловил на мушку беглецов.

Тресков и Тиме с самого начала сражения сосредоточили свое внимание на Мертенсе и Вольфе. Тресков снял с пояса запасной ремень и сделал из него петлю.

— Сделайте то же самое, — сказал он Тиме, — мы ошеломим их выстрелами. Я беру на себя виконта, а вы — слугу. Прежде чем они смогут подумать об обороне, они уже должны лежать на земле и с петлей на шее!

Указание полицейского было выполнено. После немногих минут борьбы нападавшие одержали победу. Сбитый с ног штурманом Мертенс, равно как и Вольф, лежали на земле связанными; почти все враги были убиты, и лишь одному белому и немногим индейцам удалось спастись бегством.

Дедли-Ган был не тот человек, который стал бы тратить время на долгие благодарности и расспросы по поводу своего спасения, вместо того чтобы как можно быстрее воспользоваться плодами победы.

— Вперед, парни, к лошадям! — крикнул он. — Иначе мы их упустим! Индейцы выставили охрану у мустангов, ее надо застать врасплох! Однако там нужны не все, кое-кому следует остаться здесь.

И он с большей частью людей быстро покинул овраг. Тресков, Тиме и штурман, оставшись сторожить связанных, сели отдохнуть. Положение никоим образом нельзя было назвать безопасным, поскольку бежавшие краснокожие в любой момент могли вернуться и с достаточного удаления начать обстрел. Однако ничего такого не произошло. Внимательно вслушивались они в ночь; ничего подозрительного слышно не было, и первые звуки, нарушившие тишину, наступившую после боя, были явно мирными: зашуршали кусты, затрещали сучья и ветки, — ушедшая группа возвращалась, держа на поводу своих и захваченных у уничтоженной охраны коней. Бен Каннинг не забыл о своем мустанге и о лошадях своих спутников и теперь привел их к оврагу.

— Пит Холберс, старый енот, ты видишь, что моя старая кобыла снова со мной? — спросил счастливый Дик Хаммердал.

— Если ты считаешь, что я ее вижу, то я не имею ничего против; но by God[68], не хватило очень немногого, чтобы от вас обоих осталось мокрое место.

— Мокрое или не мокрое, это все равно, но я очень хотел бы знать, кто эти ребята, что пришли с малышом Каннингом. Да это же чертов штурман, у которого такие большие клешни и который здоров пить, как никто другой!

— Да, это я, старый бочонок! Все еще помнишь меня, да? Прибыл сюда снова с мастером Тресковом и мастером Тиме, потому что…

— Мастер Тиме? — быстро спросил Дедли-Ган. — Эх, Петер Польтер! В самом деле, это опять ты! Что ты забыл в прерии и что это за мастер Тиме, которого ты привез?

— Вот этот человек, Полковник, он приехал с господином Тресковом, чтобы найти своего дядю.

— Этот?..

Он отступил на шаг назад и посмотрел на племянника долгим испытующим взглядом, потом протянул к нему руки и воскликнул:

— Нет, это не обман, нет, я узнаю эти черты! Генрих, родной мой, здравствуй, тысячу раз здравствуй!

Оба долго держали друг друга в объятиях, остальные молча стояли в стороне, пока к бесстрашному Полковнику не вернулось ощущение реальности, а вместе с ним и чувство опасности, грозившей его дорогому родственнику и всем остальным.

Он выпустил его из объятий и сказал:

— Здесь не место для вопросов и ответов. Быстрее, нам нужно в убежище, оно совсем недалеко отсюда! Там мы сможем перевязать раны и в безопасности отпраздновать свое прибытие и свое спасение.

Захваченных лошадей распределили так, что ни одна из них не была оставлена, и, взяв их под уздцы, все тронулись в путь. В темноте они двигались между далеко отстоящими друг от друга огромными стволами деревьев, увенчанными на большой высоте пышной зеленой кроной. Потом небольшой караван долго петлял в невообразимом лабиринте скал, где даже днем человек, знающий дорогу, с трудом смог бы найти верный путь. Дальше Дедли-Ган повел их вдоль русла небольшого ручья, и наконец они оказались у входа в пещеру, которая и служила местом постоянного лагеря сообщества трапперов и золотоискателей, главным лицом в котором был Дедли-Ган. В темноте ночи горели костры, вокруг них сидело множество белых мужчин — это были его люди.

6

ЗАГОВОР

Существуют заразные болезни, сведений о возбудителях которых нет ни в одном медицинском справочнике мира; однако они ведут себя так же агрессивно и распространяются столь же быстро, как и известные недуги, пугающим образом переходящие от одного человека к другому и способные за короткое время в десять и более раз уменьшить население городов, а то и целых стран.

Происхождение этих заболеваний не связано со свойствами человеческого тела; их истоки следует искать в политических, религиозных и иных общественных институтах. Они подчиняют себе воображение целых наций, способны превратить в кипящую страсть саму невозмутимость и возбуждают в обществе весьма опасное брожение умов, нейтрализовать которое можно лишь посредством весьма продолжительных и осторожных мер.

Все эпохи и земли подпадали под необоримую власть этих лихорадочных состояний; почти всегда причиной внезапно возникшего как у отдельного человека, так и у всего общества нервного импульса являлась мысль о материальной прибыли; эта мысль приводила в движение весьма грубые силы и побуждала к сильнейшему напряжению воли и немедленным действиям. Вспомним о Калифорнии! Первоначальное число жителей, поселившихся на этой земле, было невелико. Но вдруг какой-то счастливчик делает случайное открытие, что в ее недрах скрыты не поддающиеся исчислению золотые россыпи.

Весть об этом в мгновение ока облетела земной шар, и через короткое время местность кишела искателями приключений со всех континентов, прибывшими сюда, чтобы отомкнуть хранилище, в котором природа в течение миллионов лет хранила нетронутыми сказочные сокровища. Палаточные лагеря и барачные городки возникали как по мановению волшебной палочки, бесчисленные поселки росли из земли как грибы после дождя, и, если место было выбрано удачно, они с беспримерной быстротой превращались в города со стотысячным населением. Одним из таких городов является Сан-Франциско, названный по имени святого, повелителя приносящей золото земли и Тихого океана. Тот, кто в наши дни стоит на набережной в гавани этого города и смотрит на бурлящую перед ним в неостановимом движении толпу, кто видит широкие и протяженные проспекты, необъятные площади, великолепные дворцы, здания и магазины, за стеклами витрин которых выставлено все, что может быть сделано из золота, что имеет хоть какое-то отношение к нему, и все, что можно купить за золото, — такой человек лишь с трудом может представить себе маленькое бедное поселение, бывшее когда-то на месте мировой столицы мерцающего металла.

И подобно тому, как поднимаются и опускаются волны в гавани, как сталкиваются друг с другом и вновь навсегда расходятся люди в пестрой толпе на улицах, площадях и в общественных зданиях, так появляется и исчезает обманчивое счастье, так неверная судьба как мячиком играет человеком, казалось бы навсегда вознося его наверх, но в следующий миг обрушивая вниз, на дно, где борются за существование отбросы общества. Миллионер, еще вчера окруженный восхищением и завистью, сегодня снова, с лопатой, киркой и ружьем, тщится вернуть себе утраченное богатство. Такие люди имеют, как правило, весьма сомнительное происхождение, и многие блестящие светские кавалеры снова оказывались, когда игра была окончена, ничтожными, бессовестными искателями приключений, чье благополучие всецело зависело от того, какие числа выпадут на игральных костях судьбы…

Из Акапулько курсом на Сан-Франциско шло парусное судно. Это был прекрасный трехмачтовый корабль, под бушпритом и на корме которого горели золотом буквы — «Оррибль». По форме одежды команды можно было судить о его принадлежности к военному флоту Соединенных Штатов, хотя некоторые особенности корпуса и рангоута позволяли сделать заключение, что первоначально оно для этой цели не предназначалось. В данный момент командир корабля стоял на квартердеке[69] и смотрел вверх на ванты, где повис один из его людей, через подзорную трубу внимательно наблюдавший за горизонтом.

— Ну, Джеймс, ты его видишь? — спросил он.

— Да, капитан, вот он, как раз на линии горизонта, — ответил тот, к кому он обращался, указывая рукой в подветренную сторону. Он назвал командира корабля капитаном, хотя на нем были погоны лейтенанта флота. Такая ошибка в чине вряд ли кого-нибудь обидит, особенно если тот, кого она касается, явно заслуживает более высокого положения.

— Каким курсом он следует?

— Хочет сесть нам на волну, мастер. Я думаю, он идет из Гуаякиля или из Лимы, а может, даже из Вальпараисо, так как он сильнее берет от запада, чем мы.

— Что за корабль, Джеймс?

— Пока не могу сказать, сэр; нужно, чтобы он подошел поближе.

— Он это сделает?

— Наверняка, капитан!

— Не хочется в это верить, — последовал ответ. — Любопытно посмотреть на корабль, способный обойти «Оррибль»!

— Мда, — хмыкнул моряк, спустившись с вант и передавая трубу лейтенанту, — я знаю лишь один корабль, которому это под силу.

— Который?

— «Своллоу», сэр.

— Этот да, но никто другой! Однако как «Своллоу» может оказаться в этих водах?

— Не знаю, капитан. Но это судно — там, за кормой, — не какая-то бостонская сельдяная бочка, а небольшой быстроходный клипер[70]. Будь оно покрупнее, его было бы лучше видно на таком удалении. А «Своллоу» — это клипер.

— Well, посмотрим! — решил лейтенант и, отпустив моряка, отправился с трубой на мостик.

— Парус? — спросил штурман.

— Да, в кильватере.

— Может быть, взять рифы?[71]

— Нет необходимости, — ответил командир, глядя в трубу. — У него отличный ход; он достанет нас и без рифов.

— Ба, сэр, это мы еще увидим! — В ответе заметен был легкий оттенок уязвленной гордости.

— Он буквально пожирает пространство. Видите, штурман, еще три минуты назад его можно было наблюдать только с марса, а теперь я вижу его, стоя на палубе.

— Может, немного отвернуть от ветра?

— Нет, я хочу посмотреть, сколько ему надо, чтобы догнать нас на параллельном курсе. Если это американец — что ж, буду только рад; если же нет, то лучше бы им утонуть ко всем чертям, чем плавать на таком корабле!

Прошло немного времени, и вот невооруженным глазом стали видны верхушки мачт, а затем и сам корпус чужого корабля.

— Это клипер с такелажем шхуны[72], — высказал свое мнение штурман.

— Трехмачтовая шхуна с марселями, точь-в-точь как наш «Оррибль».

— Yes. Тысяча чертей, прекрасный корабль. Смотрите, как он прет под всеми парусами. Тот, кто им командует, похоже, не боится поймать немножко больше ветра, чем нужно. Сейчас он даже поставил брамсели[73], так что шхуна подняла корму кверху и почти танцует на носу.

— Да, это смелый человек, сэр. Однако если налетит встречный шквал, то клипер опрокинется, и это так же верно, как то, что я штурман и зовут меня Перкинс! Парень явно переоценивает свои силы!

— Нет. Разве вы не видите, что фалы[74] и шкоты[75] лишь слегка закреплены? При шквальном ветре он их просто отпустит, и все. Он поднимает флаг. В самом деле американец! Видите звезды и полосы? Корабль буквально летит над водой и через пять минут будет рядом с нами. Летит над водой… Да, это подходящее выражение для такого хода. By God, у парня шесть орудийных люков с каждой стороны и по одной вращающейся пушке на носу и около руля. Картина ясна, штурман?

— Пока еще не совсем. Однако, если не ошибаюсь, это «Своллоу». В Хобокене мне довелось побывать на нем, и я внимательно осмотрел его оснастку, все тали и шкоты, каждый кусок каната и такелаж.

— Кто им тогда командовал?

— Не припомню имени, сэр; это был старый и, я бы сказал, порядком одряхлевший морской волк с лиловым носом, — видать, частенько прикладывался к бутылке. А вот штурмана я хорошо запомнил; его зовут Петер Польтер, он родом из Германии и отлично знает свое дело, на него вполне можно положиться… Вы хорошо видите корабль?

— Да. Это «Своллоу». Идет на два румба[76] круче к ветру; очевидно, хочет с нами поговорить.

Он вернулся на квартердек и скомандовал:

— Эй, ребята, все к брассам![77]

Матросы полезли на ванты.

— Поднять флаг!

Звездно-полосатый стяг Соединенных Штатов пополз вверх.

— Обстенить реи!

Приказы выполнялись быстро и точно.

— Комендор!

Один из комендоров застыл у орудия.

— Убрать паруса! Огонь!

Паруса упали, и тут же над морем раскатился грохот пушечного выстрела.

— Внимание на руле: увалиться под ветер![78]

Рулевой мгновенно выполнил команду, и с минимальным количеством поставленных парусов «Оррибль» развернулся и лег в дрейф, ожидая «Своллоу». На борту последнего также прогремел пушечный выстрел. С почти сказочной быстротой клипер пронесся мимо. На его корме распростерла свои вырезанные из дерева тонкие золоченые крылья синяя ласточка. Расположенного под бушпритом названия судна сейчас не было видно. Свежий ветер наполнял всю громаду парусов. Наклонив корпус так, что ноки реев[79] едва не касались воды, корабль развернулся, проделав маневр с точностью и изяществом, подобно той прекрасной птице, имя которой он носил[80]. Теперь, когда его кливер[81], казалось, имел почти такой же размер, как звездно-полосатый вымпел «Оррибля», с его борта прозвучал голос стоявшего на шканцах[82] командира:

— Паруса долой!

Паруса мгновенно упали, корабль задрал нос кверху, выпрямил корпус, немного качнулся в другую сторону и гордо застыл на поверхности моря, слегка раскачиваемый волнами.

— Эй, что за корабль? — крикнул, сложив ладони рупором, командир «Оррибля»; он отлично знал название судна, которое находилось сейчас перед ним, однако требовалось соблюсти некоторые формальности.

— «Своллоу», лейтенант Уолпол из Нью-Йорка, следуем в Нью-Орлеан вокруг мыса Горн. А вы?

— «Оррибль», лейтенант Дженнер из Бостона, назначены крейсировать в этих водах, сэр!

— Весьма рад, сэр! Мне приказано кое-что передать вам лично в руки. Должен ли я спустить шлюпку или вы разрешите причалить борт в борт?

— Попробуйте, если у вас это получится, лейтенант!

— Ба, «Своллоу» может и кое-что посложнее!

Он отошел назад и кивнул своим. «Своллоу» слегка развернулся, описал короткую дугу и подошел столь близко к другому судну, что его матросы при желании могли цепляться за ванты «Оррибля»: маневр, который при таком ветре и с такой уверенностью и точностью мог отважиться выполнить только очень смелый и опытный моряк. В момент, когда корабли одновременно поднялись вверх на гребне соседних волн, Марк Уолпол легко прыгнул на палубу «Оррибля» и оказался рядом с лейтенантом Дженнером.

— У меня есть приказ передать вам эту запечатанную депешу, сэр! — сказал он, обмениваясь дружеским рукопожатием.

— Отлично! Быть может, пройдем в каюту? Я полагаю, стоит выпить, попав на «Оррибль»!

— Сожалею, но у меня мало времени, лейтенант. Прикажите принести сюда.

Дженнер отдал соответствующее распоряжение, после чего распечатал конверт.

— Вам известно, о чем здесь речь?

— Нет, но могу догадываться.

— Мне предписано следовать в Сан-Франциско, куда я, собственно говоря, уже держу курс. Об этом я должен поставить вас в известность.

— Well. В таком случае прошу передать эти пакеты находящимся там капитанам. Вы знаете, что Юг проиграл?

— Слышал об этом, но сам я здесь недавно. Однако полагаю, нам еще работы хватит, не так ли?

— Да, я тоже так думаю; Юг еще силен, у него в руках остались укрепленные гавани и огромные материальные средства. Нам придется драться, серьезно драться, и я думаю, свалить их будет нелегко. Хотел бы встретить врага вместе с вами, сэр, борт о борт!

— Буду рад, мастер, сердечно рад атаковать противника в паре с таким кораблем, как «Своллоу». Куда идете?

— Также в Сан-Франциско, где я получу дальнейшие приказания. Перед этим, однако, я должен некоторое время крейсировать на японских судоходных путях. Farewell[83], «Оррибль»!

— Farewell, «Своллоу»!

Оба командира опустошили бокалы, после чего Уолпол прыгнул обратно на палубу своего корабля. «Своллоу» отвалил от «Оррибля», его паруса снова взмыли на мачты и наполнились ветром, и при оглушительном прощальном приветствии обоих экипажей суда разошлись. Столь же быстро, как и появился на юго-западе, «Своллоу» снова исчез в жарком мареве в западной части горизонта.

Казалось, будто привидение в образе прекрасного парусника поднялось из морских глубин, чтобы приветствовать одинокий корабль, и потом вновь исчезло в своих бесконечных, исполненных тайн владениях. На «Оррибле» также поставили все паруса, чтобы с еще большей быстротой продолжить прерванный путь. Одиночное плавание длилось еще несколько дней; потом начали встречаться другие суда, шедшие навстречу или стремившиеся к той же цели; их становилось все больше, и наконец «Оррибль» встал на якорь на рейде «города желтого дьявола». Здесь Дженнер, предоставив своему штурману улаживать с чиновниками гавани необходимые полицейские и таможенные формальности, незамедлительно отправился на борт стоявшего рядом броненосца, капитану которого предназначалась одна из полученных им депеш. Другие суда из имевшегося у него списка, не считая тех, которые не успели прибыть в порт или ушли в море на короткое время, нужно было сначала найти на рейде. Капитан принял пакет и повел Дженнера вниз, в каюту, где они разговорились.

— Вам придется провести здесь некоторое время, — сказал в конце разговора командир бронированного гиганта. — У вас есть знакомые в городе?

— К сожалению, нет. В плане общества мне рекомендовали только несколько ресторанов и гостиниц.

— Тогда, если позволите, я мог бы дать вам возможность воспользоваться моими связями.

— Был бы весьма вам признателен.

— У меня здесь есть среди знакомых одна весьма приятная дама, — тут, недалеко, снимает целый этаж одного из самых красивых домов в городе. Это вдова какого-то плантатора с Мартиники, ее зовут мадам де Булетр; она из тех женщин, про которых говорят, что у них нет возраста, — такие выглядят вечно молодыми, пока образование, живость духа и умение держать себя в обществе позволяют противостоять течению времени. Живет на широкую ногу, кажется, очень богата, и бывают у нее почти одни только аристократы духа, денежные мешки и большие политики; мне она нравится потому, что, по ее рассказам, она много путешествовала, а ее познаниям в нашем деле могли бы позавидовать иные из мореходов.

— В таком случае мне бы очень хотелось с ней познакомиться.

— Могу вам предоставить эту возможность уже сегодня, вечером я приглашен к ней на ужин. Хотите присоединиться?

— Конечно, капитан.

— Ну что ж, отлично. Я вас представлю, а дальше вы можете чувствовать себя столь же свободно, как на палубе своего «Оррибля». Между прочим, отличный корабль, лейтенант, и я могу только пожелать вам удачи в командовании им. Вы так красиво и чисто прошли рядом с нами, ловко убрали паруса и встали на якорь. Он попал в собственность Соединенных Штатов от англичан?

— Да. Раньше это было, пожалуй, самое страшное судно в пространстве между Гренландией и обоими южными мысами[84].Вы что-нибудь слышали о капитане Каймане?

— Почему нет? Может быть, даже больше, чем вы. Просто я никак не мог взять в толк, откуда мне известно это название — «Оррибль»; сейчас, однако, вспомнил. Корабль был застигнут в момент, когда он совершал рейс с черными рабами, и взят на абордаж. Вся команда была повешена на реях, а что касается капитана Каймана… да, так что случилось с ним?

— Его не было на борту, так по крайней мере говорят. И с тех пор о нем никто ничего не слышал. То ли полученный урок пошел ему на пользу, то ли он все-таки находился на корабле в момент захвата и был убит в бою, а может быть, его повесили на рее вместе с другими пиратами, как простого формарсового.

— Это ему подошло бы в самый раз! Итак, сегодня вечером у мадам Булетр. Я за вами заеду, лейтенант, вы не против?

— Но я прошу только, прежде чем мы отправимся на берег, разрешить мне взглянуть на ваш прекрасный корабль.

Как раз во время этого разговора на пирсе появился мужчина, имевший вид человека, вполне располагающего собой и своим временем. Он едва достигал среднего роста, но при этом был довольно строен и одет как золотоискатель, который ненадолго выбрался из своей штольни, чтобы немного отдохнуть от изнурительной работы и посмотреть на город. Драная шляпа с широкими полями была надвинута на лоб, однако она не могла скрыть огромное пятно синевато-красного цвета, простиравшееся от уха через всю щеку до самого носа. Каждый, кто случайно видел его лицо, поскорее отворачивался или опускал глаза. Мужчина отлично это замечал, однако даже чересчур заметное отвращение, похоже, ничуть не нарушало его душевного равновесия. Но вот он остановился и не торопясь окинул взглядом рейд.

— Еще один встал на якорь, — пробормотал он. — Парусник, и, кажется, неплохо скилеван. Если только… — Внезапно он умолк и загородил глаза ладонью, чтобы получше вглядеться.

— Sacre nom de dieu[85], это он, это «Оррибль»! Наконец-то, наконец-то я его снова вижу, но… Он слишком далеко от берега, я могу ошибиться. Необходимо проверить!

Он спустился по ступенькам туда, где праздно покачивалось множество лодок, и прыгнул одну из них.

— Куда? — спросил хозяин лодки, загоравший на гребной скамье.

— Кататься!

— Надолго?

— Пока мне не надоест.

— Есть чем заплатить?

— Вернемся — деньгами, а сейчас — руками. Выбирай!

— Хм, — проворчал лодочник, явно напуганный угрожающим блеском темных глаз чужака, — спрячьте ваши десять пальцев куда-нибудь подальше от моего лица. Вы справитесь с рулем?

Ответом ему был короткий кивок, после чего лодка была отвязана и стала медленно пробираться сквозь скопление всевозможных посудин в направлении открытой воды. Чужак умел обращаться с рулем как никто другой — это лодочник определил после первых ударов весла. Он не указал никакой конкретной цели и, широкой дугой обогнув броненосец и «Оррибль», привел лодку обратно на ее место, после чего выложил за поездку такое количество денег, на которое никак нельзя было рассчитывать, исходя из его внешнего вида.

— Да, это «Оррибль»! — вздохнул он с облегчением, поднимаясь вверх по ступеням. — Что ж, мадам де Булетр вскоре исчезнет так же бесследно, как в свое время пропала мисс Адмиральша. Однако пора в таверну!

И он направил свои стопы в ту часть города, где, как правило, не в ладах с законом, влачат жалкое существование самые темные представители общества. Ему пришлось пробираться сквозь лабиринт улочек и переулков, мимо строений, которые никак не заслуживали названия человеческих жилищ. Пустынная, изобилующая всяческими неровностями почва вкупе с непроглядной темнотой ночи предоставляли необозримые возможности сломать себе шею, а хижины, бараки и Палатки вместе образовывали нечто более похожее на цыганский лагерь, нежели на обычный городской район, где могучая рука уголовной и дорожной полиции подвергает немедленному удалению всякий ненадежный или подозрительный элемент, либо по крайней мере берет его под неусыпный жесткий контроль.

Наконец он остановился перед длинным дощатым сараем, над дверью которого мелом было нацарапано: «Taverne of fine brandy». Слева и справа от надписи, на потрескавшихся досках, тот же мел являл взору две большие бутылки. Он вошел. Длинное помещение было заполнено гостями, глядя на них сразу можно было сказать, что они не относятся к тем кругам общества, по отношению к которым можно применить эпитет gentlemanlike[86]. Неописуемая смесь табачного дыма и винного перегара буквально отбрасывала входящего назад, а шум, царивший здесь, казалось, исходил не из людских глоток, а издавался какими-то неведомыми животными.

Человек с красным пятном на лице был нисколько не обескуражен всеми этими неудобствами. Он подошел к стойке и спросил застывшего в царственной позе хозяина:

— Длинный Том здесь, мастер?

Тот, к кому он обратился, смерил его недоверчивым взглядом и недружелюбно ответил:

— Зачем?

— Мне надо с ним поговорить.

— А кто это такой, Длинный Том, а?

— Ба! Не играйте в прятки. Я знаю его не хуже вас, и он сам просил меня прийти.

— Кто вы?

— Идите к черту, это не ваше дело! Я же не требую у вас метрику, на которой стояло бы ваше имя!

— Ха-ха, раз так, то вам придется очень долго спрашивать, прежде чем вы получите ответ, который вам понравится. Скорее, вы поимеете тут хороший удар по физиономии, а то и два!

— Это тоже можно при случае обсудить. Однако я хочу сказать, что вы окажетесь чертовски много должны Длинному Тому, если не дадите мне с ним побеседовать.

— Так? Ну, хорошо, давайте представим, что я с ним знаком; понимаете вы, сэр? Если ему действительно нужно, чтобы вы пришли, то он уж по крайней мере сказал бы вам одно слово, одно такое маленькое словечко, без которого к нему никто и никогда не приходит.

— Он это сделал. Слушайте!

Он нагнулся к хозяину и зашептал ему на ухо. Тот согласно кивнул.

— Верно! Теперь я могу вам доверять. Пока что Тома тут нет; сейчас как раз такое время, когда сюда наведывается полиция, чтобы поискать кое-кого среди моих гостей. Как только они уйдут, я дам знак, и через пять минут он окажется здесь. Присядьте ненадолго!

— Не здесь, мастер. Том сказал мне, что у вас тут есть одно небольшое помещение, где можно посидеть не боясь лишних глаз.

— Да, есть такое, но оно не для первого встречного.

— Не для первого встречного? Тогда для кого?

— Если я это скажу, вам будет очень плохо.

— Скорей всего, не так плохо, как вы думаете!

Он положил на стойку золотую монету и пододвинул ее к хозяину, глаза которого вспыхнули жадным блеском.

— Хорошо! С вами все обстоит не так безнадежно, как я сперва подумал. Вы же понимаете, когда делаешь кому-нибудь приятное, отводя от него ищеек, то само собой разумеется, что твое хорошее отношение не должно остаться без вознаграждения. Хотите выпить?

— Стакан вина.

— Вина? Вы что, с ума сошли? Здесь не употребляют столь благородные напитки. Согласно местным нравам и обычаям вы получите бутылку бренди… Вот так, и при ней стакан. А сейчас садитесь вон за тот стол, за широкой печью. Как раз около нее есть дверь, ее почти ниоткуда не видно. Я ее отопру; тогда будьте внимательны и при первом удобном случае быстро прошмыгните внутрь.

— Понял.

— В той комнате сейчас пусто. Но потом начнут приходить гости, и я вам советую им не досаждать. Это очень шустрые ребята, чуть что — сразу хватаются за ножи!

Все произошло именно так, как он говорил, и скоро чужак сидел в потаенной комнате. В ней было всего два стола и около дюжины стульев, которые на данный момент пустовали. Но, как и сказал хозяин, вскоре в помещение начали проникать посетители, один за другим, и ловкость, с которой они это делали, показывала, что они частые гости в этом скрытом от посторонних глаз месте. Кинув на сидящего незнакомца короткий изучающий взгляд, в дальнейшем вошедшие не обращали на него ни малейшего внимания и, не спеша перебрасываясь негромкими фразами, вели себя так, будто в комнате вообще не было никого из чужих. Все они, казалось, принадлежали к сословию моряков; по крайней мере во время разговора было продемонстрировано отличное знание всего того, что относится к профессии морехода, а также памятных событий прошлых лет, происшедших на море. Подверглись обсуждению также корабли, стоящие в гавани и на рейде.

— Слыхали? — спросил один. — «Оррибль» встал на якорь.

— Это тот «Оррибль», что раньше был пиратским кораблем?

— Да, сейчас командиром на нем лейтенант Дженнер. Великолепный корабль; трудно найти другое судно с таким корпусом и рангоутом[87]. Капитан Кайман это доказал.

— Жаль парня, пришлось ему попробовать веревки! Или нет, а?

— Да, жаль, очень жаль; из него и из его ребят мог выйти толк.

— Дело даже не в нем; говорят, у него был шкипер, — вот кто там действительно командовал.

— Слыхал об этом. Но вроде как шкипер этот был вовсе не мужик, а баба — чистая сатана. Между прочим, вполне можно поверить, ибо черт испытывает особенное удовольствие, прикинувшись бабенкой.

— Так оно и есть, — сказал третий, — это была женщина, и звали ее мисс Адмиральша. Я это знаю точно. Рассказывают, что она была дочерью одного старого морского волка, который всегда брал ее с собой в плавания. Она стала походить на мужчину, очень хорошо освоилась на море и в результате наблюдения и долгих упражнений научилась управлять кораблем лучше, чем иные капитаны. Каждый моряк знает, что подобные бабы были раньше и, возможно, существуют сегодня. А если кто хочет узнать больше, то пусть спрашивает Длинного Тома, ему про это известно все. Сдается мне, что негодяй плавал с капитаном Кайманом и знает «Оррибль» лучше, чем хочет в этом признаваться.

— Похоже на то, ему можно верить. И если это в самом деле так, то я бы не стал его за это упрекать — такой собачьей жизни, как на торговом корабле, на капере, конечно, нет. Дальше мне говорить не хочется, но кому надо, тот поймет.

— Хоп-ля-ля, давай выкладывай! А если боишься, то скажу я: если бы капитан Кайман был жив и владел «Орриблем», я бы тут же пошел к нему на борт. Вы меня слышали и, думаю, считаете, что я прав.

В этот момент дверь открылась, и, нагнувшись, в комнату вошел человек, которого все приветствовали как старого знакомого.

— Длинный Том! Заходи, старина, причаливай вот к этому стулу. Мы тут как раз про тебя говорили.

— Да, о тебе и об «Оррибле», — подтвердил другой.

— Оставьте «Оррибль» в покое, корабельные крысы, пусть себе плавает, сказал вошедший, садясь на стул, и незаметно мигнул человеку с красным пятном.

— Какое вам дело до этой посудины?

— Нам никакого, а вот о тебе этого не скажешь. Мы считаем, что ты его лучше знаешь, чем мы; или тебе не приходилось гулять по его палубе?

— Я не скажу ни да ни нет; но вполне возможно, что так оно и было. Существует целая дюжина кораблей, которые видели Длинного Тома, и кто из вас может иметь что-нибудь против, если «Оррибль» относится к их числу?

— Никто. Но скажи, это правда, что шкипером на «Оррибле» была баба?

— Как я слыхал, да.

— Хм, тогда, что бы там ни было, а на этом корабле, должно быть, завелись паршивые порядки!

— Это почему?

— Ну, не хотел бы я быть на корабле, когда им командует бабенка. Я считаю, что именно она, и никто другой, виновата в том, что «Оррибль» был взят.

— Вы считаете?.. — раздался вдруг сдавленный голос человека с красным пятном.

— Да, я так считаю. У вас есть возражения?

— Это не ваше дело; просто я хотел узнать, действительно ли вы так считаете.

— Не мое дело, да? Неизвестно кто вмешивается в мой разговор, и это не мое дело? Покрепче держите язык за зубами, иначе я вам так заеду по физиономии, что она окажется у вас в брюхе!

— Неплохо бы поглядеть, как это у вас выйдет.

— Как?.. Что? Получай что хотел!

Он шагнул к своему непрошеному собеседнику — довольно щуплому мужчине, который был почти на голову ниже его, — и широко размахнулся, явно не для того, чтобы погладить. Однако тот, уклонившись от удара, мгновенно схватил его поперек туловища, приподнял и бросил на пол, так что нападавший едва смог подняться. Тотчас же с места вскочил еще один, сидевший ближе всех к месту драки, с намерением отомстить за позорное поражение своего товарища. Его постигла та же судьба: с кошачьей быстротой противник ускользнул от его ударов, поймал на замахе и со страшным грохотом опрокинул на пол. Их примеру уже готов был последовать третий, но тут Длинный Том вскочил с места и встал посередине.

— Стоп! — сказал он, хватая его за руку. — Не делай глупостей, приятель! С ним ты ничего не сможешь сделать, и десять других также ничего не смогут.

— Ну, это мы еще посмотрим!

— Попробуй, если тебе так сильно этого хочется, однако сдается мне, что мы имеем дело с офицером с «Оррибля».

— С «Оррибля»?

Двое других, которые как раз поднялись с пола и сейчас с угрожающим видом собирались возобновить нападение, удивленно застыли на месте.

— С прежнего или с нынешнего?

— Ну конечно, с прежнего; или ты думаешь, что какой-нибудь слабоумный офицер флота Соединенных Штатов рискнул прийти к нам сюда погулять?

— Это правда?

Человек с красным пятном утвердительно кивнул и произнес:

— Да, парни. Длинный Том знает меня давно, с тех самых пор, когда мы стояли на одной палубе и вместе обделывали кое-какие делишки.

— Ну, тогда другое дело. Раз так, можете тут у нас чувствовать себя спокойно, мы больше не будем распускать кулаки.

— Ага, — прозвучал презрительный ответ, — боялся я ваших кулаков. Однако я вижу, вы не простые мореходы, и готов поэтому не только забыть имевшее место недоразумение, но даже малость посидеть с вами.

— Забыть недоразумение? Я думаю, что виновником стычки были не мы, а вы. То, о чем мы говорим, вас, поскольку вы чужой, не касается.

— Хм, возможно, что вы и правы, однако я привык проверять своих людей, прежде чем оказать им доверие.

— Своих людей? — переспросил один.

— Проверять? — произнес другой.

— Оказать доверие? — как эхо отозвался третий.

— Да, это так! Разве я здесь не слышал, что вы хотели бы плавать на «Оррибле»?

— Ну, это всего лишь болтовня. Вы же, наверное, помните, что была сделана оговорка: если бы капитан Кайман был жив и командовал бы этим кораблем.

— А вы точно знаете, что он мертв?

— Утонуть мне на месте! Вы хотите сказать, что он жив?

— Да. Можете мне поверить.

— Гром и молния! И где же он прячется, а?

— Ну, это дело не ваше, а мое.

— Уж во всяком случае, не на «Оррибле».

— Тут вы, пожалуй, правы. Ну а если он снова сумеет его заполучить?

— Как? Ну, сэр, это было бы чертовски здорово с его стороны!

— И с вашей.

— С нашей? Но каким образом?

— Дело в том, что вы можете принять участие в этом деле, если, конечно, хотите, — последовал тихий и осторожный ответ.

— Что вы хотите этим сказать, мастер?

— Я хочу сказать, что парням, которых Длинный Том называет своими друзьями, можно кое-что доверить, не так ли?

— Тысяча чертей, тут вы правы и попали как раз в точку! Само собой разумеется, мы всегда рады оказаться там, где пахнет золотом и где его можно честно заработать. Том может нас вам рекомендовать!

— Уже сделано, — сказал тот, о ком шла речь. — Считайте, что этот господин знает вас не хуже меня; я его пригласил специально, чтобы он на вас посмотрел и побеседовал с вами. Кстати, хотите новость?

— Ну?

— Я буду боцманом на «Оррибле».

— Боцманом? Кончай травить!

— Еще чего! Вы тоже можете найти себе на нем хорошенькое местечко, если, конечно, не будете зевать.

— Мы-то не прочь! Но корабль принадлежит полосатым воротничкам.

— Сейчас да, но скоро это наверняка будет не так.

— Почему?

Том нагнулся над столом и прошептал:

— Потому что мы его у них отберем.

— Тысяча чертей, вот это было бы дело — такое, какого никогда до сих пор не бывало! О нас бы заговорили во всех Штатах, а может, и подальше.

— Вы что, этого боитесь?

— Боимся? Ба! Чем может повредить болтовня? У кого под ногами «Оррибль», тому перед всем светом нечего стыдиться!

— Да, и тогда вы сможете вести такую же жизнь, как Великий Могол[88], или как там зовут того парня, у которого столько долларов, что когда ему вздумалось по глупости высыпать их в море, то оно вышло из берегов. И вы будете их иметь, все зависит только от вас!

— От нас? Говорите дальше, мастер!

Человек с красным пятном сунул руку в карман куртки и, вынув оттуда туго набитый кошелек, извлек из него несколько банкнот и раздал их всем.

— Хотите иметь такие бумажки? — спросил он.

— Но что мы должны за это сделать?

— Ничего, просто мне захотелось их вам подарить. Но если вы настоящие мужчины, то завтра или послезавтра вы могли бы иметь в пять раз больше!

— Где?

— Хотите прогуляться на рейд?

— Почему бы и нет?

— И нанести визит полосатым воротничкам?

— Почему бы и нет?

— Возможно, придется кому-нибудь проломить башку или пощекотать ножиком.

— Плевать!

— Потом вы останетесь на корабле.

— Само собой! Но кто будет нами командовать?

— Кто же иной, как не капитан Кайман?

— Так он жив?

— Он жив и не обманет ваших ожиданий, если вы сделаете все как надо.

— За нами дело не станет, сэр, можете не сомневаться!

— Хорошо; тогда слушайте, что я вам скажу!

Все замолчали и приготовились слушать.

— Вы купите себе одежду получше, и чтобы в таком виде, как сейчас, вы больше нигде не появлялись!

— Будет сделано.

— По вечерам вы будете, не выходя никуда, сидеть здесь, ждать меня или того, кого я к вам пришлю!

— Вот это дело! Нам и так давно уже осточертело возиться с полицейскими ищейками.

— Как только я дам знать, вы вместе с Томом придете к… к дому мадам де Булетр.

— Тысяча чертей! Мы о ней слышали — это дьявольски богатая и важная леди. Какие дела мы можем с ней иметь?

— Среди ее гостей будут моряки с «Оррибля».

— О!..

— Вы изъявите желание наняться на корабль, и она рекомендует вас господам офицерам.

— Разрази меня гром… нас рекомендует… знатная, богатая леди? Да вы в своем уме, сэр?

— Думаю, все будет именно так!

Собеседники посмотрели на него с сомнением.

— Так вы что, с ней хорошо знакомы?

— Возможно! По крайней мере, вы будете приняты на службу и сразу же отправитесь на борт корабля.

— Как прикажете, сэр!

— Будет устроено так, что и старшие, и младшие офицеры сойдут на берег. Тогда-то к вам и присоединится капитан Кайман со своими людьми и… Ну, остальное не мое дело; я всего лишь его агент. Прочее из того, что вы должны знать, вам расскажет Том.

Все согласно кивнули. План мнимого агента настолько захватил их воображение, что отбил охоту к долгим разговорам. Агент, однако, продолжал:

— Еще вот что: Том теперь боцман, и с этого момента вы должны во всем ему повиноваться; вы меня поняли?

— Yes, сэр!

— Если вы окажетесь верны и не станете болтать, то можете рассчитывать на капитана Каймана. Но знайте, если нам станут известны малейшие признаки предательства, то вы пропали. Меры уже приняты. Так что держитесь!

— Нет проблем! Мы знаем, что нам предстоит, и давно хотели сделать что-нибудь в этом роде. Ну, а когда все так хорошо устроилось, то сами себе мы удовольствие портить не станем.

— Я должен идти, вот вам еще немного — выпейте за здоровье капитана Каймана. До встречи!

— До встречи, сэр!

В то время как все почтительно встали, он небрежно протянул Тому руку и исчез в проеме двери.

— Да… этот парень мог бы самого черта скрутить! — после некоторого молчания заметил один.

— И что самое главное, на вид он довольно хлипок, — добавил другой. — Смотреть не на что, и в то же время будто сатана в нем сидит.

— Присядьте, — сказал Том, — мне надо объяснить вам еще кое-что.

Они еще очень долго сидели и слушали речи своего товарища. Это был бывалый и знающий мореход, и он смог вполне убедить их в том, что как раз теперь, во время войны между северными и южными штатами, управляемое опытным и разумным капитаном каперское судно, которое между делом тайно промышляет пиратством, может приносить большой и надежный доход…

Апартаменты мадам де Булетр были ярко освещены. В этот вечер у нее собралось большое общество. В огромной гостиной танцевали под пианино; столы были уставлены изысканными винами и закусками; господа постарше собрались в соседней комнате, где велись оживленные разговоры и играли «по маленькой» — проигранные и выигранные доллары сотнями переходили из рук в руки. Сама зависть не смогла бы удержаться от признания, что среди всех присутствующих здесь дам первое место, без сомнения, принадлежит хозяйке дома. Своеобразная, полная изящества манера говорить, прирожденная грация, сквозившая во всех ее движениях, надолго приковывали к себе внимание каждого, кто ее видел. Сейчас она сидела в небрежной позе на бархатном диване, держа в руке усыпанный жемчугом раскрытый веер. Ее темные глаза с видимым участием были обращены на статного морского офицера, представленного ей знакомым капитаном.

— Вы обогнули мыс Горн, лейтенант? — спросила она.

— Да, но потом мне пришлось долго крейсировать вдоль берегов.

— Ах, наверное, это ужасно утомительное и неинтересное занятие, не правда ли? И у вас не было времени бросить якорь в нашем порту?

— К сожалению нет; правила службы весьма строги.

— А вы знаете, лейтенант, несмотря ни на что, я испытываю большой интерес к вашей профессии.

— О!.. Впрочем, морская стихия несет в себе нечто привлекательное даже и для женщин. Но то, что обычно имеют в виду, когда говорят о нашей профессии, обозначает род деятельности слишком обыденный и опасный, а науки, связанные с морем, довольно сухи и скучны. Поэтому я не могу себе представить леди, которая всерьез этим интересуется, так что…

— Нет, нет! — перебила она его. — Далеко не все женщины испытывают страх перед опасностями, так же как вовсе не каждый мужчина являет собой Геркулеса. Я, например, родилась на маленьком островке, окруженном со всех сторон водой, и у нас имелись многочисленные родственники на материке, так что мне с детства много раз приходилось пересекать пролив туда и обратно; бывала я и в Бостоне, и в Нью-Йорке, как-то раз даже оказалась на мысе Доброй Надежды, и мне так понравилось море, что я стала интересоваться всем, что с ним связано. В частности, я постаралась получить некоторое понятие о тех морских дисциплинах, которые, как вы только что сказали, столь трудны и скучны для новичков. Если вы не имеете ничего против посещения моего рабочего кабинета, то сами сможете убедиться в том, что мои слова — это отнюдь не пустой звук.

— Мадам, для меня это пока слишком большая честь!

— Вы не правы! У нас здесь не принято прибегать к светским условностям, и я не нарушу приличий, если попрошу вас сейчас взять меня под руку.

Они поднялись и, пройдя довольно большое число комнат, попали наконец в помещение, весьма мало заслуживающее наименования «рабочий кабинет». Это была небольшая и очень уютная комната, отделанная с исключительной роскошью. Тут хозяйка подошла к письменному столу, сделанному из драгоценных пород дерева, и, выдвинув один из ящиков, извлекла оттуда полное собрание надежнейших морских карт. В других ящиках стола находились приборы, употребляемые при навигации.

Дженнер, а это был именно он, не смог скрыть удивления при виде этого неожиданного богатства.

— Должен вам сказать, мадам, что у меня в каюте нет карт и приборов, которые бы превосходили эти, — признался он.

— Вполне возможно, ведь я не собираю бесполезные вещи.

— Но эти приборы и карты полезны только при их употреблении, а оно возможно лишь после глубокого изучения предмета.

— И вы полагаете, что женщинам это недоступно?

— Я не видел ни одной, которая бы убедила меня в обратном.

— Что ж, тогда я прошу вас устроить мне экзамен. — С улыбкой, в которой внимательный наблюдатель без труда заметил бы изрядную долю высокомерия и презрения к собеседнику, она посмотрела на его открытое, честное лицо.

— Экзамен? — переспросил он. — Сомневаюсь, что, сидя здесь, рядом с вами, я смогу сохранить необходимое для этого душевное спокойствие. На борту моего корабля у меня это получилось бы лучше.

— Вы имеете в виду «Оррибль», не так ли? Да, это прекрасный корабль, сэр, пожалуй, самый прекрасный из тех, что я знаю; но представьте, именно из-за него я должна была бы вас ненавидеть.

— Ненавидеть? Почему?

— Я провела на нем самые горестные и страшные часы моей жизни.

— Вы бывали на «Орибле»? — удивленно переспросил он.

— Да. Вам, вероятно, известна история этого знаменитого, а точнее, пресловутого корабля?

— Довольно подробно.

— Тогда вы, конечно, слышали о женщине, которая находилась на его борту, когда корабль был взят на абордаж.

— Конечно.

— Она была с одним из пассажиров купца, когда его застигли в море пираты, и попала в лапы капитана Каймана.

— Да, так рассказывают. — Так вот… этой женщиной была я!

— Вы? Какое странное и удивительное совпадение, мадам! Когда-нибудь вы должны мне рассказать об этом подробнее!

— Могу ли я кое о чем вас попросить, сэр?

— Прошу вас, говорите!

— Я хотела бы побывать на «Оррибле», снова посетить те места, где мне довелось так много потерять. Быть может, мое появление в какой-то степени снимет… печать проклятия, которая, безусловно, еще осталась на этом корабле.

— Буду рад доставить вам это удовольствие, — ответил он, обрадованный возможностью показать ей свои небольшие, но хорошо обустроенные владения.

— И когда?

— Когда вам будет угодно!

— Тогда завтра, сэр, завтра утром!

— Охотно. Весьма охотно, мадам. Сочту за честь, если ваше присутствие освятит скромное жилище моряка!

— И тогда, я надеюсь, у нас появится возможность устроить мне экзамен, — лукаво улыбнулась она. — Но мне бы не хотелось, лейтенант, чтобы мой визит причинил вам излишние хлопоты. Я не адмирал и не коммодор[89] и не имею ни малейшего права рассчитывать на излишние почести.

— Не беспокойтесь, мадам! Даже если у меня и было бы желание, встречая вас, построить на палубе «Оррибля» экипаж в парадной форме, я все равно столкнулся бы с некоторыми трудностями. Как раз завтра утром часть моих матросов увольняется с корабля, и, чтобы снова иметь на борту полный комплект, я должен позаботиться о пополнении.

— Что вы говорите! Быть может, я смогу быть вам полезной в этом?

— Вы очень любезны. С величайшей благодарностью принял бы вашу помощь.

— О нет, нет, это я должна быть вам благодарна! Ваше замечание напомнило мне о нескольких бравых мужчинах, которые в свое время были у меня на службе; сейчас они хотели бы наняться на какой-нибудь хороший корабль. Все это бывалые моряки, и я о них самого лучшего мнения. Если вы не против, я могла бы вам их рекомендовать.

— Ваша рекомендация освобождает меня от необходимости дальнейших поисков. Нельзя ли вас попросить о более близком знакомстве с этими людьми?

— Они живут тут недалеко. Я могла бы за ними послать.

— Я восхищен вашей добротой, мадам. Не сомневаюсь в том, что все ваши протеже будут приняты на мой корабль.

— Благодарю вас! С вашего позволения, я дам нужные распоряжения.

Они возвратились в большую гостиную. Дженнер был очарован любезностью этой женщины, которая оказала ему такой теплый и дружелюбный прием. У этого честного, немного наивного, мало бывавшего в обществе и не имеющего никакого опыта общения с дамами моряка ее поведение не возбудило ни малейших подозрений. Когда ему передали, что люди, о которых шла речь, ждут в прихожей, он вместе с хозяйкой вышел к ним. Тому, а это именно его вместе с приятелями хозяйка приказала позвать из таверны, он задал несколько малозначащих вопросов, раздал всем, как принято в таких случаях, немного денег и приказал явиться на «Оррибль» на следующее утро…

— Ну, лейтенант, — спросил его капитан броненосца, когда они немного спустя возвращались к себе, — как вам понравилась дама?

— Она великолепна! — ответил Дженнер. — Она хочет нанести вшит на «Оррибль».

— О! И когда?

— Завтра утром.

— Что ж, желаю счастья, лейтенант! Полагаю, что прием будет достойным.

— Вежливым, не более.

— Должен ли я при этом присутствовать?

— Вы позволите вас пригласить, капитан?

— Нет, нет, — рассмеялся тот. — Я хочу быть хорошим товарищем и не стану вам мешать… по крайней мере при соблюдении одного маленького условия.

— И оно состоит в том, что…

— По окончании визита вы вместе с дамой ненадолго заедете ко мне на корабль.

— Согласен.

— Договорились?

— Так точно!

Оба офицера сели в ожидающий их катер и вскоре уже были на палубах своих кораблей. На следующее утро жизнь на «Оррибле» текла несколько более напряженно, чем обычно. Команде было сообщено, что корабль хочет посетить дама из высшего общества. Присущие военному судну безупречные чистота и порядок делали излишними какие-либо дополнительные усилия в этом направлении, однако Дженнер подверг свой корабль придирчивому осмотру и приказал еще раз надраить отдельные, недостаточно чистые, по его мнению, переборки и убраться в некоторых каютах; ему хотелось представить свое плавучее жилище в наивыгоднейшем свете.

Едва он закончил эти приготовления, как на борт прибыли вновь набранные матросы. Он изъявил свое формальное согласие принять их на службу, приказал распределить по каютам и тут же забыл об их существовании. Дальнейшая работа с новичками не входила в его обязанности, это было дело младших офицеров и боцманов. Но вот наконец появилась мадам де Булетр, которую он встретил с изысканной вежливостью.

— Великолепный корабль! — заметила она, когда после прогулки по «Орриблю» они с Дженнером разместились за столом, стоящим под натянутым по этому случаю на палубе тентом, где их ждал завтрак, приготовленный корабельным коком, который постарался показать все, на что он способен.

— Должна признаться, сэр, он стал еще лучше, чем был. Такелаж внушает восхищение, и я думаю, что судно сильно выиграло в скорости, с тех пор как попало в военный флот Соединенных Штатов.

— Хотя мне и неизвестно количество узлов[90], на которые он был способен раньше, я вполне могу присоединиться к вашему мнению, причем вовсе не из желания приписать себе в связи с этим какие-то заслуги. Просто в том, что касается оснащения корабля, командование флота обладает гораздо большими возможностями, чем любое частное лицо.

— Мне кажется, что «Орриблю» нет равных по быстроте хода.

— Тут я тоже готов с вами согласиться, однако есть единственное исключение.

— И это исключение…

— «Своллоу», лейтенант Уолпол.

— «Своллоу»? Очень может быть, что я уже где-то слышала это имя. Что это за корабль?

— Клипер с такелажем шхуны.

— И где он сейчас?

— Развозит депеши, но скоро должен быть тут. Я встретил его несколькими градусами южнее и получил кое-какие свежие указания командования. Он отправился в сторону Японии, но потом вернется и встанет здесь на якорь.

— Хотелось бы посмотреть на этот прекрасный парусник!

— Полагаю, у вас вскоре будет такая возможность. Однако прошу вас, попробуйте это жаркое, хотя, конечно, трудно предположить, что оно вам придется по вкусу. Кок на военном корабле плохо годится для того, чтобы готовить завтраки для дам.

— Но некоторые дамы вполне способны приготовить хороший ужин для целой команды бравых моряков. Могу я вас пригласить, господин лейтенант?

— Я полностью в вашем распоряжении.

— В таком случае я хотела бы сегодня вечером видеть вас у себя, и, если вы не возражаете, я буду ждать также всех офицеров вашего корабля. Вы не против?

— Насколько это позволяет служба — нет.

— Благодарю вас. Это будет ужин entre nous[91], и я постараюсь по мере сил завоевать ваше дружеское расположение.

— Это вам уже вполне удалось. Кстати, меня настоятельно просили получить ваше согласие на краткое посещение вон того бронированного фрегата. Его капитан будет весьма признателен вам за эту любезность.

— Я скажу «да», но у меня есть одно условие.

— Какое же?

— Вы меня проводите, господин лейтенант.

— Сердечно рад буду это сделать.

Когда завтрак закончился, он приказал приготовить катер и вместе с мадам де Булетр отправился на броненосец. Простодушный офицер не догадывался о тайной дели, которая послужила причиной этого визита. Равным образом он не подозревал о том, что матросы, принятые им только что на борт по рекомендации этой дамы, посягают на его корабль. А те в свою очередь, не поверили бы, если бы кто-нибудь им сказал, что мадам де Булетр — это как раз тот человек с красным пятном, что вчера вербовал их в таверне.

7

УБЕЖИЩЕ

Ураган, с ревом несущийся по равнине, встречая на своем пути скальные стены горного хребта, обретает покой. Облака, медленно и торжественно плывущие в вышине неба или, подобно привидениям, в беспорядке гонимые бурей над самой землей, пролив на леса и нивы свою холодную, бесцветную кровь, успокаиваются. Крохотный ручей, небольшая речка, огромный, могучий поток, что, подчиняясь закону тяготения, неустанно несут свои воды меж берегами, достигнув наконец моря, тоже обретают покой. Движение и покой составляют основу общих и частных элементов мироздания и равным образом — человеческой жизни.

В дикой прерии нет мирных хижин, где у домашнего очага собираются счастливые семьи, вкушая радость уюта и мирного отдыха после трудового дня. Осторожно, стараясь быть незаметным, подобно дикарю, крадется по саванне охотник, подстерегаемый со всех сторон беспощадной смертью. Отнюдь не всегда способен он с успехом противостоять грозящей опасности, поскольку постоянное изматывающее напряжение может лишить сил даже самый могучий и выносливый организм. Как всякий человек, охотник нуждается в отдыхе и покое. И он находит их в труднодоступных безлюдных местах, где устраивает — частью для этой цели, частью с намерением хранить там охотничью добычу или намытый золотой песок — заботливо укрытые от посторонних глаз небольшие удобные стоянки, так называемые убежища, или hiding-holes…

Спустя несколько дней после того, как Дедли-Ган со своими трапперами и гостями оказался у себя в убежище, по прерии, держа на поводу нескольких мулов, ехали верхом трое мужчин.

Один из них был низкорослый и толстый, другой очень длинный и тощий, а третий висел на своем коне так, будто он каждую минуту ожидал сильного повторного приступа холеры.

— Проклятье, — произнес этот последний, сделав неудачную попытку сесть прямо, — черт меня понес шляться тут с вами верхом по этим мерзким лужайкам, подобно фрегату, у которого сломался компас и отказало рулевое управление! Сидел бы я лучше в нашей дыре. Наобещали, мошенники будто бизонов тут как муравьев вокруг муравейника. Мы здесь уже три дня крейсируем и ни тебе быка, ни коровы ни даже самого завалящего теленка в глаза не видели! К тому же эта кляча трясет меня почище, чем аптекарь пузырек с лекарством, так что у меня скоро суставы разъедутся и вообще я забуду, кто я такой и как меня зовут. Давайте бросим якорь где-нибудь поблизости! Кто хочет есть мясо, пусть сам себе его и добывает, а я обойдусь.

— Обойдешься ты без мяса или нет, это все равно, — заметил Дик, — но вот что ты будешь есть если мы его не добудем?

— Хм, не иначе как жирного Хаммердала! Или ты считаешь, что я должен приняться за Пита Холберса, хотя нам трудно на что-либо рассчитывать кроме костей и дубленой кожи?

— А ты что скажешь, Пит Холберс, старый емот? — рассмеялся Хаммердал.

— Если ты полагаешь, что эта старая морская рыба должна сама о себе позаботиться, то я вполне готов с тобой согласиться. Что касается меня, то я рыбу не ем.

— Можно подумать, что я сам о себе не позабочусь! Но если вдруг кому-то взбредет в голому съесть Петера Польтера из Лангедорфа, то это должен быть совсем другой парень, а вовсе не… Черт возьми! Поглядите-ка сюда — кто-то здесь ходил! Не знаю, человек или зверь, но если вы внимательно осмотрите следы, то, наверное, сможете определить, что это было за существо.

— Смотри, Пит Холберс, — сказал Хаммердал, — так и есть, трава примята.

Оба охотника слезли с лошадей и внимательно осмотрели место.

— Что ты думаешь об этом, старый Пит? — спросил Хаммердал.

— Что тут думать? Если ты считаешь, что это были краснокожие, Дик, то ты наверняка прав.

— Краснокожие это были или не краснокожие, это все равно, но это не был кто-то другой. Петер Польтер, слезь с коня, а то тебя отовсюду видно.

— Благодарение Богу, ребята, что мы наткнулись на этих краснокожих мерзавцев и в результате у меня есть возможность слезть с моей клячи! — ответил тот, сползая с коня с таким выражением на лице, будто он ускользнул от грозной опасности. — А сколько их было?

— Пять, это наверняка. И в том, что это огаллала, тоже нет сомнения.

— Откуда ты это узнал?

— У них есть недавно пойманные лошади. При этом один из мустангов ушел от нас, когда мы на них напали, и был использован для отлова остальных. Будьте готовы драться. Мы должны последовать за ними и посмотреть, чего они хотят!

Все трое тщательно осмотрели свои ружья, проверили, на месте ли ножи, и пошли по следам, направление которых не позволяло пока определить цели тех, кто их оставил. Они привели к неширокой, но довольно глубокой речке, через которую индейцы, по всей видимости, переправились, так как те же самые следы можно было различить на другом берегу.

Спрятавшись в кустарнике, Хаммердал внимательно посмотрел через реку на широко раскинувшуюся холмистую местность.

— Придется переправляться. Ничего хорошего у них на уме нет, и когда я увижу, что мы…

Договорить он не успел: в воздухе просвистело лассо и, подобно змее обвившись вокруг горла, опрокинуло его на землю. Та же участь постигла и остальных; прежде, чем они смогли подумать об обороне, они уже лежали на земле, придавленные коленями вязавших им руки и ноги врагов. Это были пятеро индейцев.

Напрягая мускулы, штурман попытался освободиться; у него ничего не вышло, так как сделанные из бизоньей кожи ремни были слишком прочны; единственным результатом его усилий были презрительные взгляды краснокожих. Дик Хаммердал и Пит Холберс восприняли происшедшее гораздо спокойнее. Они молча и без сопротивления покорились судьбе.

Самый молодой из дикарей подошел к ним. В его волосах красовались три орлиных пера, с плеч ниспадала шкура ягуара. Он смерил их угрожающим взглядом и, сделав презрительный жест рукой, сказал:

— Белые люди слабы, как щенки койотов, они не в силах порвать ремни!

— Что сказал этот мерзавец? — спросил Петер Польтер своих спутников, — для него артикуляция дикарей была непонятна.

Ответа он не получил.

— Белые люди не охотники. Они не видят, не слышат и не имеют разума. Красный человек заметил, что они идут следом. Чтобы их обмануть, он пересек реку и вернулся. В них нет хитрости, вот они и лежат на земле, подобно жабам, которым достаточно удара палки, чтобы умереть.

— Да скажите же наконец, о чем болтает этот тип! — заорал штурман, ерзая по земле.

Спутники снова не удостоили его ответом.

— Белые люди трусливы, как мыши. Они боятся говорить с красным человеком, им стыдно валяться перед ним, как…

— Ради всего святого, негодяи, ну скажите же, что он там такое говорит! — проревел Петер, больше задетый их молчанием, чем тем положением, в котором они оказались из-за собственной неосмотрительности.

— Говорит он что-нибудь или не говорит, это все равно, — изрек наконец Хаммердал, — но он назвал тебя глупой, трусливой жабой, потому что ты был неосторожен и дал себя поймать.

— Глупая… трусливая… жаба… Он меня так назвал… Меня одного? А вы что, не попались? Подождите, проказники, он, а заодно и вы сейчас узнаете, кто такой Петер Польтер из Лангедорфа! Он меня обозвал, меня одного, ха-ха-ха! Ну погоди, сейчас я тебе покажу, что как раз я один-то и не имею причин бояться!

Он медленно сгруппировал затекшие конечности. Как раз в это время индейцы отошли в сторону и негромко что-то обсуждали, поэтому они ничего не заметили.

— Раз, два… три… Привет, Дик Хаммердал… привет, Пит Холберс… надеюсь, вы скоро последуете за мной!

Доверие к своей непомерной физической силе его не обмануло. Ремни не выдержали сверхчеловеческого напряжения мышц и лопнули; он вскочил на ноги, бросился к своему коню, прыгнул в седло и пустил животное в галоп.

Дикари считали невозможным побег кого-либо из пленников, а действия штурмана были столь стремительными, что, прежде чем они схватились за ружья, бежавший успел проскакать довольно большое расстояние. Пули его не достали; тогда двое индейцев сели на лошадей и бросились в погоню. Прочие остались сторожить пленных.

Во время связанной с побегом суматохи не было сказано ни слова; теперь же тот юный дикарь, который уже говорил с охотниками, снова подошел к ним и спросил:

— Вы знакомы с Дедли-Ганом?

Лежащие на земле не удостоили его ответом.

— Вы знаете его, он ваш вождь. Однако вы знали и Матто-Си, Медвежью Лапу, который пал от ваших рук. Сейчас он в Полях Вечной Охоты, а его сын стоит перед вами, и он отомстит за смерть отца белым людям. Он пошел вместе с другими юношами вслед за старыми воинами, что хотели поймать огненного коня, и дважды видел трупы своих братьев. Избежавшим смерти он поймал новых лошадей, и теперь они приведут убийц к огненному столбу.

Он замолчал и отвернулся. Охотников привязали к лошадям, и все тронулись в путь — вдоль речки, к лежащему у неровной линии горизонта лесу. Дикари знали, что двое их соплеменников, отправившихся в погоню за штурманом, сумеют сами о себе позаботиться.

К вечеру добрались до леса. Сначала они двигались вдоль его кромки, потом повернули вглубь. Проехав некоторое расстояние, увидели группу индейцев, сидевших вокруг неярко горевшего костра. Это были юноши, отправившиеся под началом сына вождя навстречу взрослым воинам, ушедшим грабить поезд. Они видели трупы своих отцов и старших братьев и теперь горели жаждой мести. Увидев пленных, они пришли в восторг. Затаив дыхание, слушали они речь своего вождя, который сообщил им подробности случившегося и рассказал о предполагаемом плане дальнейших действий.

Судя по частым возгласам «Уф!», его речь получила полное одобрение у слушателей. Потом вперед выступил единственный бывший среди них белый и начал:

— Великий Дух да откроет уши красных братьев, чтобы они поняли то, что я сейчас скажу!

Кашлянув несколько раз, он продолжил:

— Дедли-Ган — великий охотник; он силен как медведь и мудр как рысь, сидящая в ветвях сикоморы, но он враг красных людей и взял у них больше ста скальпов. Он умертвил Матто-Си, знаменитого вождя огаллала, убил половину племени и, попав к вам в руки, снова сделал себя свободным. В вигваме у Дедли-Гана много золота, но никто не знает, где он живет. Он мой враг, и поэтому я собрал моих людей, чтобы найти его вигвам и взять золото. Мы встретили красных братьев и объединились с ними: им нужна была кровь врага, а нам — его золото. Но небо отвернуло от нас свой лик и не послало нам удачи; все белые кроме меня были убиты, а среди красных братьев лишь немногие сохранили жизнь. Мы остались без лошадей и оружия и погибли бы, если бы не встретили юных воинов племени, которые горят желанием показать, что они достойны того, чтобы сражаться в рядах храбрейших. Они отомстят за убитых и возьмут скальпы врагов, но сделают это не тем путем, как это предлагает юный вождь.

Среди слушателей поднялся удивленный ропот. Говоривший продолжил:

— Я нашел вход в вигвам врагов. Он живет в большой пещере, куда ведет вода, смывающая следы их ног и копыт их коней. Мои братья хотят проникнуть туда в темноте ночи и убить их во сне. Но я думаю, что они выставляют на ночь посты, кроме того, один из их людей от вас убежал и он сообщит им о вашем приближении. Я знаю лучший путь туда.

— Пусть белый человек говорит! — закричали все.

— Вода, которая течет в вигвам, не остается внутри, но должна где-то вытекать наружу. Я отыскал это место и хочу сейчас повести к нему вашего юного вождя, чтобы посмотреть, нельзя ли оттуда проникнуть внутрь пещеры. Надо спросить пленных, знают ли они об этом!

При громком одобрении собравшихся предложение было принято; круг индейцев распался, из него вышел вождь и подошел к Питу Холберсу и Дику Хаммердалу, которые, связанные по рукам и ногам и с кляпами во рту, лежали поблизости.

Они слышали каждое слово. Замысел вражеского траппера имел свой резон, однако им самим ничего не было известно о втором входе в убежище.

Убежище Дедли-Гана представляло собой пещеру, созданную природой внутри меловой горы. Вход в нее был промыт ручьем, который, с шумом низвергаясь в дальнем углу пещеры в темное нутро земли, не имел больше, по мнению охотников, выхода на поверхность. Дедли-Ган сам нашел эту пещеру, оборудовал ее под жилье и никогда не упоминал о том, что у нее имеется еще один вход, помимо того, что был образован втекающим в нее ручьем.

У пленников вынули кляпы изо рта, после чего их втащили в круг, и белый траппер начал допрос:

— Вы люди Дедли-Гана?

Не удостоив его взглядом, Хаммердал повернулся к своему товарищу.

— Пит Холберс, старый енот, как ты считаешь, стоит ли нам отвечать этому мерзавцу?

— Хм, если ты думаешь, Дик, что потом нам не будет стыдно, то скажи ему пару слов.

— Скажу я ему их или нет, это все равно, но он может подумать, что мы от страха перед ним и его индейцами потеряли дар речи. Поэтому давай-ка дадим ему возможность немножко нас послушать!

Траппер не обратил внимания на «мерзавца» и повторил вопрос:

— Ваш главарь — Дедли-Ган?

— Да, но не ваш, потому что Полковник не держит у себя подонков.

— Ругайтесь сколько влезет, если считаете, что это вам что-то даст, пока что я ничего не имею против. Как ваше имя?

— Если бы вы искали меня лет сорок и лет двадцать назад спустились бы вниз по Миссисипи, возможно, вам и встретился бы кто-нибудь, кто знает, как меня зовут. А сейчас уже слишком поздно.

— Ну что же, это не имеет значения. У вас есть золото в убежище?

— Конечно, есть, и много, очень много, — между прочим, намного больше, чем вам удастся его там взять.

— Где оно спрятано?

— Это все равно, где оно спрятано; попробуйте его найти!

— Сколько у вас людей?

— Достаточно, и каждый способен в одиночку противостоять всем вам, вместе взятым.

— Кто был тот индеец, который помог Полковнику у железной дороги?

— Это я могу вам сообщить: его зовут Виннету.

— Апач?

— Апач или не апач, это все равно, но это был именно он.

— Сколько входов у вашего убежища?

— Ровно столько, сколько людей.

— А именно?

— На каждого по одному, ни больше, ни меньше, не так ли, Пит Холберс, старый енот?

— Раз уж ты так считаешь, Дик, то я не имею ничего против!

— Что представляет собой ваша пещера?

— Посмотрите сами, сразу все узнаете!

— Хорошо, как вам угодно! У вас была возможность облегчить свою участь, но вам, как видно, не хочется ничего иного, как только быть привязанными к столбу и сожженными заживо. Вас отвезут в стойбище огаллала, и полагаю, вы и сами догадываетесь, что там произойдет!

— Тьфу! Сожгут или не сожгут, это все равно, но пока что мы еще не там, а здесь, и можете себе представить, сколько раз я поверну вас на вертеле, чтобы вы получше прожарились, если судьбе будет угодно вдруг поменять нас местами.

Траппер отвернулся.

— Пусть мои красные братья покрепче свяжут этих белых собак, они вполне заслужили смерть у столба пыток!

Индейцы подтянули ремни, которыми были связаны Хаммердал и Холберс, и снова бросили пленников на землю. Костер все еще горел, но огонь в нем поддерживался столь экономно, что дым от него нельзя было заметить уже на расстоянии нескольких шагов. Вечерние сумерки, казалось только что золотившие верхушки деревьев, сменились темнотой, которая с каждой минутой становилась все более мрачной и непроницаемой; под пологом леса лишь тренированный глаз индейца или опытного белого охотника с трудом мог различить даже ближайшие предметы.

Именно в это время уже знакомый нам траппер решил показать предводителю краснокожих пещеру Дедли-Гана. Они отправились туда вдвоем, прочие остались на месте. Юный вождь бесшумно шагал вслед за белым. Их путь, а, несмотря на темноту, траппер двигался весьма уверенно, пролегал между мощными стволами вековых дубов и буков, пока наконец они не оказались на берегу небольшой речки, скорее даже ручья, вверх по которому они и пошли с удвоенной осторожностью.

Спустя некоторое время они достигли места, где поток вырывался на поверхность из толщи скалы. Вокруг рос густой кустарник. Раздвинув руками ветви, траппер мгновенно исчез в зарослях. Индеец последовал за ним. Они оказались в тесном природном туннеле; его пол служил ложем ручья, в воде они медленно поползли вперед.

Путь, по которому им теперь приходилось двигаться, оказался необычайно тяжел. Трапперу он тоже не был знаком, днем он дошел только до входа в туннель. Уже более получаса ползли они внутри горы, следуя прихотливым извивам, проделанным в скале неутомимым потоком, и с трудом преодолевая небольшие стремнины, как вдруг из глубины туннеля стало доноситься легкое шипение, которое, с каждой секундой становясь все громче и громче, вскоре превратилось в мощный рев, делающий неслышным любой, даже самый громкий человеческий голос.

Они стояли перед подземным водопадом. Наверху, над ними находилось убежище Дедли-Гана; у их ног, в глубоком колодце, пробитом в скале падающим сверху ручьем, бурлила вода. Если подземное русло действительно использовалось в качестве тайного выхода, значит, поблизости должно было иметься какое-то приспособление, делающее возможным безопасный спуск рядом с низвергающимся потоком.

Траппер пошарил в темноте. Его ожидания не были обмануты: он нащупал сплетенный из лианы двойной канат, достаточно толстый и надежный, с навязанными на нем многочисленными узлами, так что забраться по нему наверх не составляло большого труда.

Знаками, поскольку услышать друг друга из-за шума падающей воды было невозможно, он сообщил своему спутнику о находке и о тех действиях, которые требовалось вследствие этого предпринять; потом, удостоверившись, что на другом конце канат хорошо закреплен, он осторожно полез вверх.

Индеец последовал за ним. Это была тяжелая и опасная для непосвященного работа — карабкаться по отвесной стене, под дождем брызг, оглохнув от многократно усиленного в тесном пространстве рева водопада, когда внизу — лишь пропасть, а наверху, возможно, затаился бдительный враг. Двоих искателей приключений это не остановило; одного гнала вперед ненасытная жажда золота, которого, как рассказывали, было необычайно много там, куда они стремились попасть; другому не давал покоя избыток юношеских сил.

Подъем закончился благополучно, и они очутились в верхнем русле ручья. Рев водопада исключал возможность услышать какие-либо звуки впереди; им пришлось пробираться вперед на ощупь, пока давящий на уши шум снова не превратился в легкое шипение. Вдруг траппер остановился — ему показалось, что он услышал звуки человеческих голосов. Вытащив нож, он разрезал взятый с собой сверток, достал оттуда заботливо оберегаемый от воды револьвер и вместе с готовым к бою индейцем бесшумно двинулся вперед. Пройдя еще немного, они легли на пол и, затаившись, услышали негромкий разговор:

— Проклятье, ремни врезались мне в тело, будто в них навязаны железные колючки! Черт бы побрал этого Дедли-Гана вместе со всей его гоп-компанией!

— А я тебе скажу: брось жаловаться, лучше все равно не будет. Мы сами во всем виноваты. Веди мы себя более внимательно, нас не застали бы врасплох. Этот Виннету — просто дьявол, Полковник, настоящий Геркулес, а остальные, судя по всему, на собственной шкуре знают, что такое удар ножа. Одно утешение — похоже, они нас не убьют, и это вселяет некоторую надежду. Скоро я сумею освободить руки, и тогда… тогда я сумею с ними рассчитаться, потому что…

— Мертенс, Генрих Мертенс, это вы? — прозвучал вдруг неожиданный вопрос из глубины помещения, в котором лежали Мертенс и Летриер.

— Кто здесь? — удивленно отозвался тот, к кому обратились.

— Скажите сначала, кто вы!

— Генрих Мертенс и Петер Вольф, больше тут никого нет. Нас бросили сюда связанными и заперли. Наши враги сейчас достаточно далеко, и они нас не услышат. А вы кто?

— Это вы скоро узнаете. Ну-ка, повернитесь, сначала мы избавим вас от ремней.

Несколько уверенных движений — и пленники оказались свободны от пут. Обменявшись парой слов, четверо мужчин узнали друг друга.

— Как вы попали в пещеру? — спросил Мертенс. — Она кончается у водопада!

— Для не умеющих шевелить мозгами дураков — да, однако, хорошенько обдумав все дело, я быстро раскусил старика Дедли-Гана. Вода не может исчезать внутри горы.

— О!

— Где-то у нее должен быть сток.

— В самом деле. И как это мне не пришло в голову!

— Я нашел место, где она вытекает, и еще кое-что в придачу.

— Дальше, дальше! — нетерпеливо потребовал Мертенс.

— Рядом с водопадом вниз сброшен конец прочного каната, другим концом он закреплен наверху. С его помощью можно легко спуститься в нижнее русло ручья, а оттуда наружу. Хотите с нами? Конечно хотите!

— Весьма охотно, но, к сожалению, так не пойдет.

— Почему? Вы боитесь разок слазить по канату?

— Тьфу! Скорее всего, мы гораздо больше вашего имели дело с разными тросами да канатами. Просто если мы последуем за вами, то все испортим. И вам, и нам.

— Не понял…

— Будет гораздо лучше, если вы нас снова свяжете и оставите на месте до тех пор, пока не вернетесь обратно со всеми вашими индейцами.

— И все же я никак не возьму в толк, почему вам тут так понравилось.

— Если бы я чего-нибудь боялся, то, конечно, поостерегся бы остаться. Но вспомните, сколько золота спрятано тут, в пещере. Если наш побег будет не вовремя обнаружен, мы все потеряем, потому что, вернувшись, наткнемся на такой прием, что будем безмерно рады, если нам удастся унести ноги.

— Черт возьми, вы правы, — я бы и сам мог до этого додуматься! Нам потребуется несколько часов, чтобы снова оказаться здесь, и за это время все будет потеряно. У вас действительно хватит мужества на то, чтобы находиться здесь еще некоторое время?

— Пустой вопрос! Постарайтесь лишь устроить так, чтобы мы не остались в этой пещере навечно.

— Само собой! Эти краснокожие джентльмены хотят кое-что сказать компании Дедли-Гана, да и я не настолько глуп, чтобы оставить желтый металл лежать там, где он сейчас лежит.

— Хорошо, тогда свяжите нас снова!

— Идет! Я не буду вязать вас накрепко; кроме того, вот вам на крайний случай нож, он вам наверняка пригодится. Ну что же, все готово и нам пора!

Оба смельчака бесшумно исчезли в темноте. Пленники заняли свое прежнее положение; теперь они чувствовали себя намного лучше и увереннее, чем еще несколько минут назад…

Пока внутри убежища происходили описанные события, вне лагеря, недалеко от входа в пещеру, прислонившись к стволу дерева, стоял Бен Каннинг и внимательно вслушивался в каждый шорох, доносившийся из темноты ночи. Он находился в дозоре, охраняя покой компании от непрошеных гостей.

Вдруг он услышал негромкий всплеск, будто кто-то торопливо шел по ручью. Он мгновенно бросился на землю, чтобы, оставаясь незамеченным, получше рассмотреть приближающегося человека, ведшего на поводу лошадь. Неизвестный остановился недалеко от него и стал вглядываться в темноту.

— Have care… attention… внимание! Есть тут, на борту, кто-нибудь из вахты? — спросил он.

— Это ты, Петер Польтер?

— Ну да, а кто это еще может быть кроме Петера Польтера из Лангедорфа, а? Кого тут Полковник поставил? Темно, хоть глаз выколи, даже свой собственный бушприт не разглядишь!

— Кто я? Значит, Петер Польтер, стоя, как ствол гикори[92], в двух шагах от Бена Каннинга, не может его узнать? А где остальные?

— Которые остальные, старина?

— Ну как же — Хаммердал и Холберс! И как обстоят дела с мясом, которое вы должны были добыть?

— Мясо, а также Толстого, равно как и Тонкого, вам придется добывать самим. Все это вместе взятое вы найдете там, — он неопределенно махнул рукой, — у индейцев, около реки, если за это время они не ускакали еще куда-нибудь.

— Индейцы… у реки? Что все это значит?

— Это значит, что у меня нет времени долго с тобой трепаться, — ответил Петер Польтер маленькому Бену, — я должен срочно увидеть Полковника, остальное ты потом узнаешь у него.

Он направился к входу в пещеру. Там горел костер, вокруг которого сидели охотники. Дедли-Ган узнал пришедшего.

— Вернулись, штурман? — спросил он. — Остальные, с мясом, поотстали?

— Да, сэр, но только это мясо красного цвета! Их схватили и сейчас, вероятно, уже повесили или застрелили, а может, сожрали, большой разницы я в этом не вижу.

От неожиданности все вскочили со своих мест.

— Схватили? Кто? Рассказывай! — закричали охотники.

— Сейчас. Однако дайте мне сначала промочить горло и отрежьте какой-нибудь кусок пожирнее вон от той штуки. Я мчался как посыльный катер, и теперь мои суставы разболтаны подобно шпангоутам[93] у потерпевшего кораблекрушение фрегата. Пусть меня сожрут черти, если я еще хоть раз залезу в эти проклятые прерии и окажусь на хребте той мерзкой скотины, которая растрясла меня по кочкам так, что я потерял всякое представление о правильном курсе. Если бы животное само собой не приплелось в убежище, я так бы и дрейфовал по этим лугам еще лет десять!

Требуемое было ему дано, и он начал свой рассказ, возбудивший немалое волнение среди слушателей, хотя молчаливые, привыкшие себя сдерживать охотники проявили охватившие их чувства далеко не самым шумным образом.

— Хаммердал и Холберс в плену? — воскликнул Полковник. — Их необходимо освободить, и как можно скорей, потому что судебный процесс, который учинят над ними краснокожие, будет очень и очень коротким.

— Предлагаю отправиться немедленно! — высказал свое мнение Тресков, которому оба траппера пришлись по душе. Он хотел как можно скорей помочь им.

— Да, — согласился Тиме, — мы должны немедленно идти им на помощь, иначе индейцы окажутся так далеко, что мы не сможем их догнать!

Дедли-Ган невесело усмехнулся.

— Вам придется подождать до рассвета, поскольку в темноте невозможно различать следы. Я сильно сомневаюсь, что штурман в состоянии привести нас сейчас к реке, где на них напали.

— Я? К реке? — обозлился Петер Польтер. — Какое мне дело до этого ничтожного водоема, где мы потерпели такое ужасное крушение? Пусть меня распилят пополам, если я смогу сказать, где находится эта мерзкая лужа — направо или налево отсюда. Я не взял с собой ни компаса, ни лота. Толстый и Тонкий тащили меня на буксире, и я, к сожалению, не дал себе труда обратить внимание на курс, которым мы следовали. И потом, эта чертова бестия понесла меня оттуда таким манером, что у меня немедленно отшибло и зрение и слух. Откуда я знаю, где находится эта река? Не лезьте ко мне с этим!

— Хи-хи-хи, — в своей обычной манере захихикал подошедший Бен Каннинг, — взрослый человек скачет по прерии и не знает, где он был! Теперь мы должны воспользоваться его следами, чтобы узнать, куда делись краснокожие. Весело, не правда ли?

— Побереги свой нос, крошка! — накинулся на него задетый насмешкой штурман. — Когда я стою на палубе корабля, то всегда знаю свои координаты; но тут, в прерии, и тем более на спине у такой чумовой твари чувствуешь себя настолько не в своей тарелке, что недолго и вовсе лишиться рассудка. Если хочешь найти этих краснокожих негодяев, ищи их сам!

— Я полагаю, что нам не надо ни идти по следам штурмана, ни искать краснокожих каким-либо другим способом, — сказал Дедли-Ган. — Юноши огаллала, охваченные воинственным пылом, последовали за взрослыми воинами, обнаружили их трупы и сейчас горят жаждой мести. Наверняка у них имеется тайный лагерь, куда они и уволокли обоих пленников. Там они их допросят и попытаются узнать местонахождение убежища, но Хаммердал и Холберс скорее умрут, чем скажут хоть слово об этом. Поэтому индейцам будет трудно его обнаружить; однако не исключено, что они наткнулись на своих отколовшихся товарищей, а этим последним отлично известно, где находится наше убежище, поэтому они могут решиться напасть на нас, и очень скоро, чтобы успеть сделать это раньше, чем сбежавший от них штурман сумеет нас предупредить. Поэтому я думаю, что они уже в пути и нам их вовсе не нужно разыскивать, мы просто-напросто должны ждать их появления здесь. Следовательно, дозорные могут снова занять свои места; посты должны быть удвоены. Остальным приготовиться к бою! И погасите костер перед входом, ребята! Факелы внутри пещеры могут гореть и дальше. Я пойду погляжу на наших пленных.

— И я с тобой, дядя, — сказал Тиме. — У меня есть свои причины беспокоиться о том, на месте ли пленные.

Он взял один из горевших факелов и пошел рядом с Полковником, освещая ему путь.

Придя к пленным, Дедли-Ган бросил на них изучающий взгляд, обратив при этом внимание на влажный и вследствие этого немного мягкий меловый пол грота. На его лице появилось и тут же исчезло легкое выражение удивления, едва заметное в слабом красноватом свете факела, падавшем на него лишь с одной стороны.

— Все в порядке, идем! — сказал он спокойно и вместе со своим сопровождающим покинул помещение.

Но, вернувшись обратно, он немедленно собрал всех.

— Послушайте, парни, все обстоит именно так, как я и предполагал. Краснокожие не просто на пути к нам, они уже побывали в убежище. Они нас обнаружили!

На лицах собравшихся отразилось близкое к ужасу удивление, пальцы потянулись к рукояткам ножей и револьверов. Полковник продолжал:

— Я должен поделиться с вами одной тайной, о которой я до сих пор из соображений общей безопасности никогда никому не открывал. У пещеры есть еще один выход.

Ответом ему был общий тихий возглас изумления.

Я нашел его в тот же день, когда первый раз увидел пещеру. Ручей имеет сток в ее дальнем конце. Падая вниз с большой высоты, вода пробила глубокий колодец и нашла выход наружу внутри горы. Рядом с водопадом я закрепил прочный двойной канат и, спустившись вниз и пробравшись по подземному руслу ручья, обнаружил, что таким путем можно выбраться на поверхность. Канат висит до сих пор и находится в хорошем состоянии. Когда я сегодня ходил посмотреть на пленных, то увидел на полу чужие следы; взглянув на связанных, я убедился, что ремни повреждены.

— Как это могло случиться? — спросил Тресков. — Я вязал их сам и сделал так, что они никак не могли освободиться без посторонней помощи.

— Индейцы выслали разведчиков, которым удалось найти запасной выход. Они проникли внутрь, поднявшись по канату, нашли пленников, освободили их от пут и наверняка снабдили кое-каким оружием. Потом они ушли, чтобы привести своих.

— Почему же они не взяли с собой капитана и Марка Летриера? — спросил Тиме.

— Если бы мы преждевременно обнаружили пропажу, это вконец бы расстроило их планы. Значит, когда мы снова будем вязать обоих опасных парней, надо обязательно сделать так, чтобы они остались целы и невредимы. За мной, племянник, мы пойдем первыми! Остальные пусть тихо следуют сзади и, когда начнется драка, а без нее нам, конечно, не обойтись, немедленно придут нам на помощь. Но мы должны любой ценой избежать кровопролития!

Во время этого обсуждения в гроте состоялся негромкий разговор.

— Марк, ты видел этот взгляд? — шепотом спросил Мертенс, когда Дедли-Ган и Тиме ушли.

— Какой взгляд?

— Я хочу сказать — ты обратил внимание на то, как Полковник посмотрел себе под ноги?

— Нет.

— Он все понял.

— Не может быть! Он ушел совершенно успокоенный.

— Это не более чем притворство! Он увидел следы охотника и краснокожего; несмотря на плохое освещение, я это сразу определил. У него лицо передернулось. Потом он на мгновение впился взглядом в наши ремни, и тон, которым он сказал «все в порядке», только подтвердил мои подозрения насчет того, что он разгадал наш план.

— Черт! А если он ушел только затем, чтобы привести сюда людей и связать нас снова? Свихнуться можно!

— Думаю, он именно это и сделает.

— Я буду драться насмерть. Если они нас опять поймают, тогда все пропало. Запрут нас в другом месте, а сами станут дожидаться индейцев. Вместо нас.

— Наверняка! Но в драке нет необходимости.

— Почему?

— Самый простой и к тому же единственный путь спасения состоит в том, чтобы не медля ни секунды бежать.

— Капитан, а если вы ошибаетесь и старик ничего не заметил?

— Тогда все было бы по-другому. Они бы не пришли сюда до появления индейцев — так что наш план нападения на убежище ими, вне всякого сомнения, раскрыт. Надо уходить, нам известен путь, который может привести нас к спасению. Быстрее, а то как бы не оказалось слишком поздно!

Легко освободившись от ремней, они поднялись на ноги и поспешили вниз, на шум воды. Оказавшись там, они, после лихорадочных и несколько затянувшихся поисков нашли наконец канат, по которому начали осторожно спускаться вниз. Добравшись до подножия водопада, где на поверхности бездонного природного колодца бурлил и клокотал, избавляясь от лишней энергии, низвергнутый с огромной высоты поток, Мертенс, спускавшийся первым, не выпуская из рук каната, прощупал ногами тесные скальные стены и обнаружил низкий проем, куда уходила поступающая сверху вода. Одним прыжком он оказался там и потянул на себя канат, чтобы показать направление своему спутнику. Это был опасный для обоих беглецов момент, так как из-за рева водопада нельзя было сказать друг другу ни слова, но все закончилось благополучно, и, хотя им пришлось потом долго ползти на коленях по дну ручья, они, промокнув насквозь, но во всем остальном не потерпев никакого ущерба для здоровья, очутились через некоторое время на свободе.

Кашляя и отряхиваясь, они поднялись во весь рост и так и застыли на некоторое время, отдыхая от пережитого напряжения.

— Мы должны подождать здесь, пока не придут индейцы, — высказал свое мнение Летриер.

— Не годится. Полковник пошлет за нами погоню, как только обнаружит наше отсутствие. Надо уходить.

— Но мы не знаем, где находится лагерь краснокожих!

— Неважно. Нам не следует слишком удаляться отсюда, будет лучше, если мы найдем укромное место где-нибудь поблизости и понаблюдаем за развитием событий.

— Да, лучше и не придумаешь, капитан; ведь если мы встретим индейцев, нам придется снова лезть обратно, а лично я, например, нахожу в этом чертовски мало удовольствия. Гораздо разумнее, на мой взгляд, если кто-то другой станет таскать для нас каштаны из огня.

— И я того же мнения! Пошли!

Они отошли на некоторое количество шагов в сторону и спрятались в густом кустарнике. Там, стараясь по возможности не двигаться, они стали напряженно вслушиваться в темноту ночи.

Через некоторое время их ушей достиг еле слышный звук, подобный стрекоту насекомого.

— Индейцы… — прошептал Мертенс.

Он не ошибся. Во главе с белым охотником и сыном Матто-Си они приближались, один за другим, осторожной длинной цепочкой. Остановившись у тайного выхода, они устроили короткое совещание, после чего стали по очереди исчезать в небольшом отверстии, через которое вытекал ручей. Двое, однако, остались снаружи.

Прошло очень много времени. Небо, которое ночью, из-за темноты, сливалось с кронами деревьев, начало медленно светлеть. Стали видны мощные стволы столетних великанов, вскоре уже можно было различить отдельные ветви, проснулись и запели свои утренние песни птицы, — ночь нехотя уступала свои права дню; наступил рассвет.

Двое индейцев, оставленных сторожить выход, неподвижно стояли около того места, где ручей вытекал из горы. По всей видимости, они испытывали немалое беспокойство из-за неожиданно долгого отсутствия своих соплеменников, хотя ни один мускул на их юных, бронзового цвета лицах не выдавал их волнения. Опершись на ружья, в полном индейском вооружении, они застыли как два изваяния.

Вдруг тишину раскололи два выстрела, прозвучавших настолько одновременно, что они буквально слились в один. Пораженные в голову, оба краснокожих мгновенно свалились на землю. В следующее мгновение около них выросли фигуры двух людей, сумевших незаметно от своих жертв приблизиться к ним по дну ручья. Это были Дедли-Ган и Бен Каннинг.

— Хи-хи-хи, — захихикал Бен, — юнцы слишком рано вообразили, что они уже достаточно умны, а между тем еще не научились ни видеть, ни слышать как следует. Не правда ли, Полковник? Кроме того, они забыли уничтожить следы, и теперь мы сможем легко найти их лагерь, где они держат Толстого с Длинным.

— Ты сможешь один подняться в пещеру, Бен?

— Почему нет? Или вы думаете, что Бен Каннинг боится наглотаться воды?

— Тогда возвращайся в пещеру и, пока я пойду по следам, обходным путем, вокруг горы, приведи сюда остальных. Думаю, достаточно будет оставить одного часового — все чисто. Отсюда вы пойдете за мной, и постарайтесь догнать меня как можно быстрей.

Согласно кивнув, маленький траппер исчез в темной дыре, а Дедли-Ган занялся следами. Отпечатки ног были столь отчетливы, что по крайней мере в начале преследования не требовалось особого напряжения внимания, чтобы их различить, и он не стал тратить время на внимательный осмотр местности. Поэтому этот столь проницательный человек не обратил внимания на примятую ночью беглецами траву и вскоре, идя по следам индейцев, исчез в лесу за деревьями.

Снова прошло довольно много времени, потом капитан прошептал:

— Все это плохо, очень плохо! Эти маленькие храбрые индейцы благополучно поднялись по веревке в пещеру и были сразу же безжалостно убиты. Мне жаль их! Мы снова оказались совсем одни против Дедли-Гана и его людей.

— Быть может, было бы лучше, капитан, если бы мы незаметно отправились вслед за ним? — спросил Марк Летриер. — Нам все равно нужны лошади, а рассчитывать мы можем только лишь на индейских мустангов.

— Это невозможно. За ним пойдут охотники, а они мгновенно обнаружат наш след.

— А что нам мешает укокошить старика? У нас есть нож.

— Марк, мы умеем делать очень и очень многое, но вестменами[94] нас назвать нельзя. У Полковника отличный слух, и вооружен он намного лучше, чем мы. Даже если мы сумеем с ним справиться и доберемся до лошадей, то все равно через короткое время нам придется иметь дело со всей его разъяренной бандой.

— Когда старика не будет, остальных можно не бояться. Сумасшедший штурман, Тиме и эта невзрачная полицейская ищейка, — они смыслят в прериях не больше нас и…

— А Виннету, апач? — прервал его Мертенс.

— Черт! Да, вот о нем я не подумал. Он в состоянии в одиночку догнать нас и раскроить нам черепа своим мерзким томагавком. Но что делать? Мы же не можем торчать здесь вечно.

— Ты глуп, Марк. В убежище лежит целая куча золота. Мы спокойно подождем, пока охотники уйдут, и…

— И тогда?

— Тогда, — как можно тише прошептал капитан, хотя подслушивать их было некому, — тогда мы вернемся обратно тем же путем, которым пришли.

— Черт возьми! В пещеру?

— Разумеется!

— Нас убьют!

— Нет. Ты же слышал, что в качестве часового там останется всего один охотник. Он будет стоять достаточно далеко от пещеры, у ручья, и ничего не заметит.

— Ага… Верно! Полковник сделал большую ошибку, не оставив никого здесь, внизу.

— Само собой. Итак, мы идем обратно в пещеру.

— Обратно в пещеру! — лихорадочно повторил его слова спутник, которому новое приключение начинало нравиться.

— Поищем золото…

— Золото…

— Найдем его и…

— И?

— Как следует вооружимся, потому что в убежище полно оружия, как огнестрельного, так и холодного.

— Ну да, там у них целый арсенал.

— Потом прикончим часового.

— Это, безусловно, необходимо.

— Выберем себе по хорошему коню.

— А где они стоят, капитан?

— Этого я пока не знаю, но думаю, что их нетрудно найти. Вверх по ручью охотники всегда ездят верхом, значит, недалеко от него должно быть место, где они их привязывают. Если мы внимательно осмотрим берега, то, скорее всего, найдем их.

— И тогда? — спросил Летриер.

— Тогда уедем отсюда. Куда — это мы потом уточним, во всяком случае — в сторону запада. Если у нас в руках будут деньги или золото, то мы посмотрим, почем в Сан-Франциско…

Он оборвал свою речь на полуслове. Негромкий треск ветвей, несколько в стороне от того места, где они спрятались, заставил его замолчать.

Стал слышен звук шагов. Между кустами пробирался Бен Каннинг и вслед за ним — все обитатели убежища, за исключением оставленного у входа в пещеру часового. Не останавливаясь, они пошли дальше по хорошо заметным следам, которые оставил для них Дедли-Ган. Оба беглеца затаили дыхание; опытный и наблюдательный апач мог случайно бросить взгляд на еле заметные теперь отпечатки их ног. Однако опасность миновала, поскольку Виннету, полагаясь на шедшего впереди траппера, не слишком внимательно смотрел по сторонам.

— Grace a dieu! — сказал Летриер, когда треск сучьев затих вдали. — Воистину все висело на волоске, и, хотя я и без того насквозь мокрый, у меня такое ощущение, будто меня окунули с головой, до такой степени я вспотел.

— Теперь пора, но надо быть осторожными, — мы должны уничтожить свои следы.

Это занятие ввиду отсутствия необходимых навыков потребовало от них значительных усилий, и прошло довольно много времени, прежде чем они снова исчезли в подземном русле ручья. Они знали путь, который уже однажды прошли, и поэтому без особых затруднений оказались наверху. Карабкавшийся вслед за своим господином Летриер уже выпустил из рук канат, ступив твердой ногой на дно пещеры, когда Мертенс остановил его, положив руку ему на плечо. Под ногами у них лежало множество человеческих тел. Ощупав их, они убедились, что эхо убитые юноши индейцы. Они перешагнули через трупы и, пройдя еще немного, попали в грот, где еще недавно лежали связанными. Здесь они снова смогли поговорить друг с другом.

Летриера трясло.

— Брр, капитан, бедных мальчиков спокойно хватали одного за другим, как только они оказывались наверху, и сразу же резали как баранов. Какое счастье, что мы не пошли с ними, иначе нас ждала бы та же судьба!

— У нас нет времени философствовать. Вперед, к оружию!

Они вошли в убежище, покинутое трапперами. Всего один человек стоял на часах снаружи. К главному помещению пещеры примыкали несколько небольших комнат. Стены одной из них были увешаны всякого рода оружием, какое только может понадобиться в прериях. Имелись тут также в большом количестве порох, свинец и формы для отливки пуль. В соседней комнате лежал небольшой запас продовольствия. В главной пещере горела масляная лампа.

Первым делом Мертенс и Летриер запаслись всем необходимым, после чего начали искать спрятанные сокровища.

Но все их усилия оказались тщетными. Драгоценное время шло, и поиски с каждой минутой принимали все более лихорадочный характер, не принося тем не менее никакого результата.

— Слишком хорошо они его спрятали, Марк, — сказал наконец Мертенс, когда они добрались до последней оставшейся необысканной комнаты. — И если даже мы его найдем, что мы будем делать дальше? Золото вещь тяжелая, и я не знаю, как нам быть.

— Мы его погрузим на запасных лошадей.

— Это единственно возможный выход, но мы не сможем двигаться быстро. Однако смотри, похоже, это жилище Полковника!

В помещении, которое было увешано невыдубленными шкурами, служившими для поглощения выступающей на стенах влаги, стояли несколько грубо сколоченных стульев и ящиков, причем последние возбудили особенный интерес ищущих, которые к ним немедленно кинулись. Однако среди лежавшей там одежды и разных не представлявших в данном случае ни малейшего интереса предметов не оказалось никаких следов золота. В спешке вещи беспорядочно раскидывались по полу. Вдруг капитан издал негромкий радостный возглас: он увидел старый потертый бумажник, заботливо уложенный на дно одного из ящиков.

— Это, конечно, не золото, но явно не без цены! — сказал он.

Вернувшись в главную пещеру, так как там было светлее, он развернул находку.

— Что там, капитан? — взволнованно спросил Летриер.

— Ничего, совсем ничего, я опять ошибся, — внешне спокойно ответил тот, однако внутри у него все ходило ходуном.

Внутри оказались в высшей степени ценные депозитные бумаги. Дедли-Ган поместил большую часть золота под проценты в различных банках на востоке страны, получив взамен векселя. Обладатель этих векселей мог в любой момент обратить их в звонкую монету в первой попавшейся банковской конторе. Но Летриеру было вовсе не обязательно об этом знать.

Денежные суммы, соответствующие этим банкнотам, принадлежали не одному только Полковнику, но всей компании в целом, именно поэтому они были столь велики. По всей видимости, здесь должны быть также запасы золотого песка и самородков, но найти их оказалось невозможно. Пока Мертенс и Летриер обменивались замечаниями по этому поводу, они вдруг услышали шум. Это был часовой, вошедший в пещеру. Мертенс застрелил его одним из найденных им револьверов, который он уже успел зарядить.

— Теперь прочь отсюда! — сказал он, убирая револьвер. — Нам нужны лошади. Надеюсь, что мы их найдем.

Они взяли с собой из найденного все, что сочли нужным, и пошли к основному выходу из пещеры. Выйдя наружу, они двинулись вдоль ручья и вскоре наткнулись на тропинку, которая привела их на поросшую травой поляну, где компания держала своих лошадей. Здесь же на деревьях висели седла и уздечки.

Оседлав двух коней, они сели на них и поскакали прочь…

Между тем все охотники, за исключением одного часового, оставленного, на его несчастье, в одиночестве охранять убежище, шли по следам юных индейцев, чтобы освободить Дика Хаммердала и Пита Холберса. Вскоре они догнали шедшего впереди Дедли-Гана. Он решил взять всех, так как было неизвестно, со сколькими краснокожими придется иметь дело. Вместе с Виннету они двигались впереди, читая следы. Отпечатки ног были очень отчетливы, потому что индейцы совершали свой марш ночью, и поэтому не составляло труда не потерять их. Однако прошло несколько часов, прежде чем они наконец увидели тот лес, где находился лагерь краснокожих и куда сын вождя притащил вчера Хаммердала и Холберса. Напрямик идти было нельзя, потому что индейцы их сразу бы обнаружили, они отклонились от следов и резко взяли в сторону, так что попали в лес примерно в пятнадцати минутах ходьбы от того места, где должны были это сделать, продолжая движение по прямой.

Оказавшись среди деревьев, они были вынуждены сделать еще один крюк, чтобы подойти к лагерю с тыла. С каждым шагом требовалось быть все более осторожными. Охотники перебегали от одного куста к другому, прятались за стволами деревьев, пока Виннету, шедший впереди, не подал условный знак. Он услышал голоса, и, оставив прочих на месте, они вдвоем с Дедли-Ганом поползли дальше. Вскоре они увидели то, что искали. Полковник сразу понял, что, взяв с собой всех своих людей, он проявил излишнюю осторожность, так как кроме двух лежащих на земле связанных пленников здесь находились еще лишь три человека, а именно два индейца и тот белый, что подбивал вчера краснокожих напасть на убежище. Понадобилось лишь несколько минут, чтобы окружить их. Троим пришлось сдаться без сопротивления, и они были тут же застрелены, хотя и против воли Виннету и Дедли-Гана. Пленников освободили от ремней.

— Судя по всему, Дик Хаммердал, вы вели себя достаточно неосторожно, раз уж вас удалось взять в плен таким молокососам, — сказал Дедли-Ган.

— Осторожно мы себя вели или неосторожно, это все равно, — проворчал Дик, разминая затекшие суставы. — Они застали нас врасплох. Ничего нельзя было сделать. А ты что думаешь по этому поводу, Пит Холберс, старый енот?

— Хм! — откликнулся Длинный. — Если ты считаешь, Дик, что ничего нельзя было сделать, значит, так оно и есть, тем более что мы, собственно говоря, ничего и не сделали.

— И белый был с ними! — удивился Полковник.

— Да, — кивнул Хаммердал, — именно этот парень и обнаружил убежище. Он водил туда молодого вождя, показывал место, но потом не пошел с ними, а остался тут. Как там у вас дела? Краснокожие обратно не пришли.

— Пришлось их всех кончить; подробности мы тебе расскажем по дороге. Сейчас мы должны как можно скорей возвращаться, дома у нас остался всего один человек.

Какую большую ошибку он совершил, Дедли-Ган понял сразу, как только снова оказался в убежище Они нашли труп часового, увидели перерытые помещения пещеры; в том, кто это сделал, ни у кого не возникло ни малейших сомнений. Немного успокоило Полковника то обстоятельство, что тайник с большим запасом самородков и золотого песка не был найден. Тем больше было его огорчение, когда он обнаружил пропажу ценных бумаг. Гнев, охвативший его, передался остальным, всех обуревало единственное желание: немедленно броситься в погоню за Мертенсом и его приятелем.

Деньги должны были помочь ворам ускользнуть от преследователей, если бы им удалось добраться до какого-нибудь населенного пункта, поэтому нельзя было терять ни минуты. Участвовавших в погоне трапперов также требовалось снабдить необходимыми денежными средствами на тот случай, если от их наличия будет зависеть успех дела. Как говорится, нет худа без добра, и то обстоятельство, что грабители не смогли найти самородки, оказалось как нельзя более кстати…

8

ПИРАТСКИЙ НАЛЕТ

Подъезжая верхом к Сан-Франциско с востока, путник вынужден сделать остановку в Окленде из-за лежащего на его пути залива шириной примерно одиннадцать километров. Серьезным препятствием залив, однако, не является ввиду наличия удобных, в том числе и для всадника с лошадью, средств для пересечения этой значительной водной преграды. Между Оклендом и Сан-Франциско курсируют широкие и надежные паромы.

С одного из таких паромов сошли как-то двое верховых, которые за все время плавания так и не сочли нужным покинуть седла. Их породистые кони имели весьма загнанный вид. Всадники же производили впечатление людей, давно забывших, что такое блага цивилизации. Их спутанные бороды клочьями свисали на грудь, лица скрывались под надвинутыми на лоб охотничьими шляпами с широкими полями, кожаные куртки, казалось, были сделаны из потрескавшейся древесной коры, а вся прочая одежда свидетельствовала о страшных испытаниях, выпавших на долю этих мужчин.

— Наконец-то, grace a dieu! — вздохнул один из них. — Вот мы и у цели, Марк, и я думаю, что нашим невзгодам скоро придет конец.

— Извините, капитан, но я никак не могу разделить вашей уверенности. Лично я почувствую себя спокойно, лишь стоя на палубе корабля, находящегося в нескольких милях от берега. Черт меня возьми со всеми потрохами, если Полковник не мчится за нами по пятам со всей своей шайкой!

— Это возможно, но не слишком вероятно. Полагаю, что нам удалось ввести его в заблуждение и он считает, что мы направились к перевалу, намереваясь попасть в Британскую Колумбию[95]. Мы не зря сделали этот огромный крюк.

— Хотелось бы думать, что вы не ошибаетесь, но я ни на йоту не верю этим паршивым трапперам и считаю за лучшее как можно скорей попасть на какое-нибудь судно и навсегда забыть об этой проклятой стране.

— Прежде всего нам надо снова обрести приличный вид.

— Для этого нужны деньги.

— Само собой. Посмотри туда. — Он показал направо, на стоявший невдалеке барак, под низкой крышей которого красовалась вывеска с грубо намалеванной на ней надписью: «Джонатан Ливингстон, торговля лошадьми».

— Торговля лошадьми? — сказал Марк. — За наших полудохлых кляч здесь много не дадут!

— Увидим.

И они повернули коней к дому с вывеской. Едва они спешились, как открылась дверь и из дома вышел человек, в котором за тысячу шагов можно было узнать еврея — торговца лошадьми.

— Кто вам нужен, джентльмены? — спросил он.

— Мы хотели бы видеть достопочтенного мистера Ливингстона, сэр.

— Так это я и есть.

— Вы покупаете лошадей?

— Хм… да… Таких, правда, нет, — ответил он, сопроводив свои слова пренебрежительным жестом, бросив, однако, при этом внимательный взгляд на измученных животных.

— Well, в таком случае, good-bye, сэр! — Мертенс мгновенно вскочил обратно в седло и сделал вид, что собирается удалиться.

— Мистер, потише, потише… Хотелось бы еще немного посмотреть на ваш товар.

— Если вы не покупаете «таких», то нам больше не о чем говорить. Мы вовсе не какие-нибудь там гринхорны!

— Так-так. Спуститесь, пожалуйста, снова! Хм, ужасно, ну просто ужасно! Вы приехали из прерии?

— Yes!

— Вряд ли смогу вам что-нибудь предложить; надо бы подождать, возможно, они еще выправятся, — ворчал он, внимательно осматривая лошадей со всех сторон. — Сколько вы за них хотели бы?

— А сколько вы дадите?

— За двоих?

— За обоих.

— Хм, тридцать долларов, не больше… но и не меньше.

В следующее мгновение Мертенс снова оказался в седле и не отвечая поехал прочь.

— Стоп, сэр, а сколько вы хотите получить? Сдается мне, что вы вовсе не прочь их продать.

— Да, но не вам.

— И все же вернитесь. Я даю сорок.

— Шестьдесят!

— Сорок пять!

— Шестьдесят!

— Пятьдесят!

— Шестьдесят!

— Не могу! Пятьдесят пять, и ни цента больше!

— Шестьдесят, и ни цента меньше. Всего хорошего!

— Шестьдесят? Это мне вовсе не подходит… Но стойте, эй, подождите же… останьтесь, вы их получите, свои шестьдесят, хотя эта скотинка и не стоит таких денег!

Мертенс, ухмыляясь, поворотил коня и снова спешился.

— Ну что же, забирайте. Между прочим, вместе с седлами и уздечками!

— Зайдите, мистер, а ваш приятель пусть пока постоит тут.

Торговец привел его в небольшой чулан, разделенный на две части старым дырявым занавесом. Исчезнув за ним, он через короткое время появился с деньгами.

— Вот шестьдесят долларов. Вы получили бешеные деньги!

— Ба, не смешите меня! Однако… хм… вас знают в Сити?

— Лучше, чем многих.

— Тогда вы мне, вероятно, можете подсказать…

— Где находится гостиница?

— Нет, мне нужен ближайший банк или ломбард.

— Ломбард… хм, а что вы хотели бы заложить?

— Не имеет значения.

— Это имеет значение, сэр, если вы действительно хотите, чтобы я дал вам именно те сведения, которые вам нужны.

— Я хочу продать одну ценную бумагу.

— Под какое обеспечение она выдана?

— Под золотой песок и самородки.

— Черт возьми! Покажите мне ее.

— Это не имеет смысла.

— Отчего же? Если эта ваша бумага в самом деле имеет ценность, я куплю ее сам. Я иногда совершаю подобного рода сделки — в тех случаях, заметьте, когда это сулит какую-то выгоду.

— Вот она! — Он достал найденный в Hide-Spot бумажник, вытащил оттуда одну из банкнот[96] и протянул ее торговцу. Пристально посмотрев на странного типа в ветхой, рваной одежде, тот изобразил на лице крайнее удивление.

— Двадцать тысяч долларов на предъявителя, банк Чарлза Брокмана, Омаха! Банкнота настоящая. Сколько же вы за нее хотите?

— А сколько дадите вы?

— Половину.

Мертенс взял бумагу у него из рук и направился к выходу.

— Всего доброго, мастер Ливингстон!

— Стойте! Сколько вы хотите за нее?

— Любой банкир не торгуясь выложит мне восемнадцать тысяч, но я уже сижу здесь у вас и, кроме того, тороплюсь. Выкладывайте шестнадцать, и банкнота ваша.

— Это невозможно. Я ведь не знаю, являетесь ли вы законным…

— Well, сэр, вам она ни к чему, и закончим на этом!

Ливингстон, схватив его за рукав, стал поднимать цену все выше и выше и кончил тем, что принес из-за драного занавеса требуемую сумму. Он принадлежал к тому типу готовых торговать всем подряд деловых людей, которые, несмотря на свой невзрачный и не свидетельствующий о кредитоспособности внешний вид, никогда не испытывают недостатка в необходимой наличности.

— Вот вам деньги; сегодня у меня такой день, что я все время вынужден уступать. Может быть, у вас есть еще векселя для продажи?

— Нет. Всего доброго.

Он ушел. Ливингстон проводил его во двор и там занялся купленными лошадьми. Оба чужака удалились. Появился работник, принявшийся освобождать животных от сбруи.

— Хороший барыш, — проворчал Ливингстон, — великолепная порода, ладно сложены; их, конечно, загнали, но при хорошем уходе они скоро снова будут выглядеть как надо.

Он все еще ходил вокруг них, когда на узкой улице раздался громкий топот копыт. Между домами галопом неслись двое всадников, прибывших со следующим паромом. Один из них был индеец, другой — белый, с густыми, падающими на плечи волосами. Заметно было, что им тоже пришлось пройти через немалые испытания, но ни в их посадке, ни в поведении их великолепных коней не было заметно ни малейших признаков усталости.

На скаку индеец случайно обратил внимание на знакомого нам торговца и в ту же секунду осадил коня.

— Пусть мой белый брат посмотрит на этих лошадей! — крикнул он.

Белый последовал за ним к дверям барака. Мельком взглянув на вывеску, он подъехал вплотную к торговцу и поздоровался:

— Good day, сэр! Похоже, вы купили этих лошадей весьма недавно?

— Yes, мастер, — ответил тот.

— У двоих, которые выглядят следующим образом? — И он дал подробное описание Мертенса или, по-другому, Бретиньи, и Вольфа, которого, как известно, прежде звали Летриер.

— Да, кажется, это были они, мастер.

— Они все еще здесь?

— Нет.

— Куда они направились?

— Не имею понятия; честно говоря, мне до этого нет никакого дела.

— Но вы должны хотя бы знать, в каком направлении они от вас ушли?

— Они завернули за угол вон там. Больше я ничего не могу сказать.

Траппер на мгновение задумался, потом бросил острый, проницательный взгляд на торговца и продолжил:

— Вы покупаете только лошадей?

— Лошадей и кое-что еще.

— Также и золотые самородки?

— Да. У вас они есть?

— Не здесь; они следуют за нами. Могу я вам предложить несколько штук?

— Да, но не сейчас. Я только что отдал все свои наличные деньги.

— Тем двоим?

— Одному из них.

— Он продал вам ценное письмо?

— Да.

— На какую сумму?

— Двадцать тысяч долларов.

— Не будете ли вы столь добры, сэр, дать мне посмотреть на эту бумагу?

— Зачем?

— Чтобы определить, не был ли у вас именно тот джентльмен, с которым нам очень хотелось бы встретиться.

— Хм, так! Бумагу вы увидите, но в руки я ее вам не дам. — Он ушел в барак и немного погодя вернулся с банкнотой. Внимательно ее рассмотрев, белый покачал головой.

— Вы получили у него лишь одну эту банкноту?

— Только эту.

— Благодарю вас, сэр! Эти люди, по всей видимости, к вам больше не придут, но, если это все-таки случится, не покупайте у них больше ничего, а заявите в полицию. Эти ценные бумаги принадлежат мне, они их у меня украли. Вероятней всего, я снова появлюсь у вас!

Он поворотил коня, индеец сделал то же самое, и оба, с места пустив животных галопом, снова понеслись вдоль по улице.

Они не сказали друг другу ни слова, пока не достигли гавани. Там белый спросил:

— Мой красный брат сопровождал меня, когда мы преследовали грабителей в просторах прерии. Останется ли он со мной, если я буду вынужден взойти на корабль?

— Виннету обойдет вместе с Дедли-Ганом всю землю и не покинет его на большой воде. Хуг!

— Скорее всего, грабители захотят убежать за океан; они станут справляться об уходящих кораблях. Мы поступим точно так же и будем искать их среди пассажиров на всех отплывающих судах.

— Пусть мой брат сделает так, как он говорит, и останется у воды, чтобы я смог его найти потом. Виннету вернется туда, где мы сошли с парома, чтобы подождать и привести на это место остальных охотников, которые отстали от нас, потому что их лошади утомились.

Дедли-Ган согласно кивнул:

— Мой брат умен, пусть он поступит так, как сочтет нужным.

Он спешился у ближайшей гостиницы и отдал поводья подошедшему слуге. Апач же в одиночестве поскакал обратно тем же путем, которым они прибыли вместе с Дедли-Ганом…

В это время Бретиньи и Марк Летриер продолжали свой путь. Не спеша идя по улице, они обратили внимание на мужчину, вышедшего из одного из тесных переулков, который, не оглядываясь по сторонам, пересек улицу на некотором удалении от них. Среднего роста, но при этом довольно стройный, он был одет как золотоискатель, ненадолго выбравшийся из своей штольни, чтобы немного отдохнуть от изнурительной работы и посмотреть на город. Драная шляпа с широкими полями была надвинута на лоб, однако она не могла скрыть огромное пятно синевато-красного цвета, простиравшееся от уха через всю щеку до самого носа.

Пораженный Бретиньи остановился и схватил своего спутника за руку.

— Марк, ты его узнал? — лихорадочно спросил он.

— Этого? Нет, капитан.

— Правда нет?

— Да, конечно.

— Я неправильно спросил. Это должно звучать так: ты ее узнал?

— Ее? Гром и молния! Фигура, осанка, походка… Нет, этого не может быть!

— Это она, говорю я тебе, она, и никто другая! Мы выглядим как дикари, я думаю, что на этом расстоянии она нас не узнала. Счастливый случай еще раз свел нас. Мы должны пойти за ней!

Они зашагали вслед за мужчиной, который спустя немного времени вошел в дощатый сарай, над дверью которого мелом было нацарапано: «Taverne of fine brandy». Слева и справа от надписи, на потрескавшихся досках, тем же мелом было изображено по бутылке.

— Что ей нужно в этом кабаке? У нее достаточно средств для того, чтобы посещать приличные заведения. Значит, все это не более чем маскарад и в ее действиях присутствует какая-то тайная цель.

— Может, стоит пойти за ней, капитан?

— Не годится, Марк. Несмотря на то, что мы сильно смахиваем на бродяг, она нас узнает мгновенно. Заведение сколочено очень грубо, в стенах есть щели; спереди подходить нельзя, но, может быть, я сумею найти сбоку или сзади какую-нибудь дыру, сквозь которую мне удастся что-нибудь подслушать. Ты останется здесь и будешь наблюдать за входом. Если она выйдет раньше, чем я вернусь, сразу же беги ко мне.

Он завернул за угол. Обстоятельства оказались благоприятными. Пивная не имела дверей с обратной стороны и была отделена от другого подобного строения небольшим свободным пространством шириной в три шага. Бретиньи тихо пошел вдоль стены и вскоре обнаружил маленькую дыру от сучка, через которую он мог наблюдать большую часть зала со стойкой, — там сидело множество посетителей.

Человек с красным пятном занял место около широкой печи, но потом неожиданно исчез где-то в дальнем углу зала. Дальше в этом направлении, решил Бретиньи, должно существовать отдельное помещение, предназначенное для частных дел. Он осторожно двинулся дальше до тех пор, пока ему не показалось, что через тонкую стенку ему слышны негромкие голоса. Он остановился и, прижавшись ухом к доске, стал слушать.

— Где мы встретимся, сэр? — Этот вопрос был первым, что он услышал.

— Не здесь, это было бы невозможно, но также и не на набережной, а в маленькой бухте, той, что находится за последней рыбацкой хижиной.

— Когда?

— Когда это случится, еще не совсем ясно; к одиннадцати часам вы должны собраться, но ничего не предпринимать до моего появления.

— Прекрасно. Придется, наверное, изрядно повозиться, прежде чем корабль будет наш.

— Не так уж и изрядно, как вы думаете. Офицеры и унтеры сегодня вечером приглашены на раут[97] на берегу, а на борту будет праздничное настроение, и это должно сыграть нам на руку.

— Посмотрим. На борту есть свои люди?

— Длинный Том и еще кое-кто из тех, что ждут нашего прихода.

— Тысяча чертей, вы хорошо обделываете дела. А что, капитан Кайман, он и в самом деле будет с нами?

— Обязательно. Мы сразу же поднимем якоря; ветер благоприятен; как раз будет отлив, и это нам в самый раз; если не случится непредвиденных неприятностей, об «Оррибле» скоро будут рассказывать те же самые истории, что прежде.

— На нас вы вполне можете положиться, сэр Нас около тридцати человек, и при хороших офицерах, стоя на палубе такого парусника, можно не бояться всех флотов мира.

— Я тоже так думаю. Вот вам подъемные и еще кое-что сверх того, на выпивку. Но пока не напивайтесь, иначе уже занесенный кулак может угодить мимо цели.

Раздался грохот отодвигаемого стула, говоривший последним ушел. Хотя голос был явно изменен и в нем преобладали низкие тона, Бретиньи узнал его сразу. Услышанное было настолько необычайно, что, не в силах совладать с охватившим его волнением, он на некоторое время застыл неподвижно, и неизвестно, сколько еще времени он продолжал бы так стоять, если бы его не вывел из оцепенения тихий короткий свист. В конце узкого проема, делая ему знаки, стоял Летриер.

— Она ушла. Быстрей, быстрей!

Капитан выбрался из тесного пространства между строениями как раз вовремя, чтобы увидеть, как объект его наблюдения исчезает за углом. Вдвоем они поспешили за ним по грязным переулкам пригорода, потом по широким улицам более приличных кварталов, пока наконец не оказались у решетки расположенного несколько особняком сада. Здесь он оглянулся и, не заметив ничего подозрительного, ловким кошачьим прыжком перемахнул через забор. Преследователи напрасно прождали больше часа — никто не появился.

— Скорей всего, она здесь живет, Марк. Давай-ка поищем дом, к которому относится этот сад.

Чтобы сделать это, им пришлось пройти целый переулок. Выйдя из него, они увидели великолепный экипаж, стоявший перед дверью дома, который, очевидно, был именно тем, который они искали. В экипаж как раз вошла дама и подала кучеру знак двигаться. Капитан и Летриер отступили обратно в переулок; роскошная карета проехала рядом, так что можно было легко разглядеть черты лица ее обладательницы.

— Это она! — воскликнул Марк.

— Да, это она, здесь не может быть ошибки. Я останусь здесь, а ты иди в дом и попытайся разузнать ее нынешнее имя.

Летриер повиновался приказу и через короткое время вернулся с нужными сведениями.

— Ну?

— Мадам де Булетр.

— О! Где она живет?

— Она занимает весь первый этаж.

— Идем в гавань, дальнейшее ты узнаешь там!

Они двинулись в названном направлении и по дороге зашли в «Магазин одежды», посещение которого полностью изменило их внешний вид. Медленно пробирались они сквозь толпу на набережной. Неожиданно Летриер вздрогнул от ужаса; он схватил капитана и затащил его за большую кучу мешков с каким-то товаром.

— Что случилось? — спросил тот.

— Выгляните, капитан, посмотрите и скажите, узнаете ли вы человека, стоящего под большим краном!

— Ах… тысяча чертей, это он — Полковник, Дедли-Ган! Значит, они не дали ввести себя в заблуждение и все время следовали за нами по пятам. А где могут прятаться остальные?

— Как пить дать проклятый полицейский распределил их по городу, чтобы выяснить наше местопребывание.

— Наверняка. Старик нас заметил?

— Не думаю. Он глядел в другую сторону, когда я его увидел, к тому же ему будет трудно узнать нас в наших нынешних костюмах, во всяком случае если мы не станем подходить к нему слишком близко.

— Верно. А теперь посмотри-ка на рейд. Не кажется ли тебе знакомым корабль, стоящий рядом с броненосцем?

— Хм… да… это… это он… гром и молния, это не кто иной, как наш «Оррибль», я его сразу узнал, даже с измененными парусами и такелажем!

— Тогда пошли!

Стараясь все время находиться среди самой густой толпы, они нашли стоящий несколько особняком трактир, где заказали себе отдельный кабинет. Здесь они могли обсудить положение не опасаясь чужих глаз и ушей.

— Значит, ты узнал наш «Оррибль»? — спросил Бретиньи-Мертенс.

— Сразу, капитан.

— Знаешь, кто им сейчас командует?

— Нет.

— А известно ли тебе, кто им будет командовать завтра в это же время?

— Видимо, тот же, кто и сегодня.

— Нет.

— Значит, предстоит смена капитана?

— Думаю, да. Нынешнему придется выпить из большой кружки, а на его месте окажется небезызвестный Кайман, или, если тебе так больше нравится, капитан Кайман.

Марк Летриер ухмыльнулся.

— В таком случае мисс Адмиральша, вероятно, снова окажется шкипером? — спросил он, решив продолжить шутку.

— Определенно так.

— И будет, как в былые времена, мести палубу своей девятихвостой плеткой?

— А может, и нет. Я подберу для этой пантеры такой ошейник, который она не сможет перегрызть, даже если очень захочет, можешь не сомневаться!

— А верный Марк Летриер, какое место уготовано ему?

— Найдем что-нибудь подходящее.

— Как мне жаль этот карточный домик!

— А если это вовсе не карточный домик, но твердый, надежный и прекрасный корабль?

Летриер был искренне поражен его серьезным, уверенным тоном. Он посмотрел капитану в лицо и проворчал:

— Хм, на свете иногда происходят невозможные события. Во всяком случае, по отношению к нам это, безусловно, справедливо.

— Конечно. Послушай, что я тебе скажу, Марк!

Он рассказал ему о том, что ему удалось подслушать сквозь стену пивной, присовокупив свои собственные подозрения и выводы, к которым его привел услышанный разговор. Марк застыл от удивления.

— Черт! От этой бабы всего можно ожидать.

— Она выполнит задуманное, это наверняка.

— А мы?

— Разве я не сказал тебе, что сегодня вечером я буду командовать «Орриблем»?

— Прекрасно! Но так просто она не уступит.

— Тьфу! Я и раньше ею командовал, и сейчас постараюсь сделать так, чтобы в этом смысле все осталось по-старому. Но она все та же. Украсть корабль! В Сан-Франциско, посреди гавани! Чудовищно! Но это как раз именно то, что нам нужно. Какое счастье, что мы ее встретили и узнали, несмотря на весь этот маскарад!

Пока они вели этот разговор, в апартаментах мадам де Булетр в самом разгаре были приготовления к великолепному званому ужину. Здесь оказались представлены лакомства всех стран и изысканные вина из самых знаменитых винодельческих регионов планеты. Давно возвратившись с прогулки, хозяйка уделяла самое пристальное внимание этим последним. Открыв некоторое количество бутылок, она аккуратно всыпала в каждую из них незначительное количество приятного на вид белого порошка, после чего снова тщательно их закупоривала.

Вечер приближался; становилось темно, и из окон ее жилища струились потоки яркого света, затмевавшие мерцание уличных фонарей.

Гости, в том числе командир броненосца, вместе с приглашенными офицерами с других кораблей были уже у нее и наслаждались предложенными удовольствиями. Куча зевак из простого народа толпилась у дверей, норовя заглянуть в богато украшенные внутренние покои, и жадно вдыхала распространявшийся вокруг аромат благосостояния.

В этой толпе было двое парней в матросской одежде. Они молча стояли рядом, равнодушно поглядывая на остальных. Их внимание в основном было направлено на одно из освещенных окон. Они ждали долго, очень долго. Наконец шторы раздвинулись и тень чьей-то руки за окном несколько раз поднялась и снова опустилась, после чего свет в окне погас.

— Это знак, — прошептал один.

— Пошли, — ответил второй.

Они зашагали прочь и вскоре завернули за угол. У садовых ворот стоял чемодан, около которого маячила одинокая мужская фигура. Темнота скрывала подробности, но все же позволяла разглядеть, что мужчина едва достигал среднего роста, а нижнюю часть его лица скрывала густая темная борода. Это была не кто иная, как мадам де Булетр, в очередной раз изменившая облик. В чемодане находились ее ценные навигационные инструменты.

— Экипаж заказан? — спросил чернобородый.

— Да, — прозвучало в ответ.

— Вперед!

Его голос звучал повелительно, как у человека, с юности привыкшего отдавать приказы. Матросы взяли чемодан и пошли дальше. Он последовал за ними. На углу одной из улиц стояла коляска. Чемодан поставили на козлы, трое заняли места, и лошади помчали их рысью через весь город. Оказавшись за городской чертой, экипаж остановился. Пассажиры вышли, взяли чемодан и, пока коляска разворачивалась, направились к морю.

Не доходя до берега, они услышали прозвучавший из-за кустов вопрос:

— Стой, кто идет?

— Капитан Кайман.

— Добро пожаловать!

Целая толпа темных мужских фигур вынырнула из черноты ночи и почтительно сгрудилась вокруг чернобородого.

— Шлюпки в порядке? — спросил он.

— Да.

— Оружие?

— Все готово.

— Кто-нибудь не пришел?

— Все на месте.

— В таком случае come on[98]; я буду в первом ялике!

Чемодан был погружен, старательно обмотанные тряпьем весла опустились в воду, и легкие лодки бесшумно заскользили по волнам.

Сначала взяв направление в открытое море, они сделали через некоторое время правый поворот на правый борт и с величайшей осторожностью начали приближаться к застывшему в темноте «Орриблю», на носу и корме которого тускло мерцали неяркие корабельные фонари.

Они настолько приблизились к судну, что при обычной бдительности их непременно должны были бы с него заметить. Тот, кто назвал себя капитаном, встав у руля во весь рост, вперил свой острый взгляд в темную громаду парусника. Это был миг, когда решалась судьба всего предприятия, и от него требовалось полное напряжение всех сил.

Вдруг прозвучал негромкий резкий крик чайки. Люди в шлюпках облегченно вздохнули, — это был заранее оговоренный с Длинным Томом условный знак, говоривший о том, что на борту все идет как надо. У кормы сверху свисали несколько канатов.

— Причаливай и наверх! — последовала тихая команда.

Несколько мгновений спустя все уже стояли на палубе. Том ждал их.

— Как дела? — спросил бородатый.

— Все в порядке. Я и все наши стоим на вахте. Остальные пьянствуют в кубрике, а кое-кто уже валяется на полу.

— Всем вниз! Но по возможности не убивать. Мы их свяжем и запрем в трюме, потом заставим поклясться в верности и сделаем такими же, как мы. Чем больше рабочих рук мы получим, тем лучше для нас.

Этот приказ был быстро и без шума выполнен. Сопротивление одурманенной грогом, ничего не подозревающей команды было быстро подавлено, моряки были связаны и брошены в трюм. Тогда на борт был поднят чемодан, немедленно отнесенный в капитанскую каюту, и перерезаны веревки, которыми были привязаны шлюпки, использованные для налета. Они могли теперь плыть куда угодно — корабль находился во власти пиратов.

Чернобородый созвал своих людей и указал каждому его место.

— Мы выходим в море. Смажьте маслом кабестан и блоки, чтобы не было лишнего шума. Командовать обычным порядком я не смогу, иначе меня услышат на броненосце, но я надеюсь, что каждый из вас знает свое дело.

Все разбежались по местам. Командир ходил от одного к другому и негромко отдавал команды; был поднят якорь, поставлены и наполнились попутным ветром паруса. Послушный рулю корабль слегка развернулся и, разрезая носом волны, направился в открытое море.

И только тогда с борта броненосца раздался пушечный выстрел… за ним другой… третий. Там знали, что офицеры «Оррибля» сошли на берег, и, хотя и слишком поздно заметив движение парусника и заподозрив в этом что-то неладное, если не вовсе противозаконное, тремя выстрелами подали сигнал тревоги.

Новый командир «Оррибля» стоял на квартердеке. Рядом с ним был Длинный Том.

— Послушай, Том, они заметили, что мы уходим! — сказал он.

Его собеседник бросил испытующий взгляд вверх, на вздымающуюся к небу громаду парусов.

— Они уже ничего не смогут сделать. Слишком поздно продрали глаза. Однако… вы знаете, как меня зовут, сэр?

— Я думал, ты узнал капитана Каймана, ведь мы так долго плавали вместе.

— С вами? Не хочу сказать ничего плохого, вы хороший офицер, я уже успел это заметить, но то, что вы не Кайман, это точно, его я хорошо знаю.

— Ну что же, тогда мне придется стать им.

— Не выйдет. Люди хотят служить только под его началом, и тот тип с красным пятном, я имею в виду агента, который нас завербовал, пообещал нам, что он жив и вечером будет на палубе.

— Человек с красным пятном? Ты его в самом деле не узнал?

— Узнал?.. Его?.. Этого парня я видел первый раз в жизни!

— Его, а лучше сказать ее, ты видел тысячу раз, Том, тысячу раз, а может, больше, говорю я тебе! Подумай хорошенько!

— Его?.. Ее?.. Гром и молния, она… она?.. Так это… это была мисс Адмиральша?!

— Это была она. Разве ты не веришь, что ей вполне по силам сыграть капитана Каймана?

Пораженный Том отступил на несколько шагов назад.

— Утонуть мне на этом месте, сэр… мисс, я хочу сказать, что это совершенно удивительная история. А я-то думал, что вас повесили, когда англичане взяли «Оррибль».

— Не совсем. Но послушай, на борту только ты один знаешь капитана в лицо, и ты никому не скажешь о том, что я и тот агент — это одно и то же лицо, а оставишь их при убеждении, будто я и есть капитан Кайман. Понял?

— Вполне!

— Внакладе не останешься!

— А мне безразлично — сэр нами какой-нибудь командует или мисс, если при этом мы берем хорошую добычу. Можете на меня положиться.

— Прекрасно. Но оглянись — в гавани и на рейде зажглись огни. За нами послали погоню. Однако я думаю, уже через два часа они потеряют нас из виду, будь это даже при свете дня.

Бородатый, приказав поставить все паруса, так что сильно накренившееся судно стало рассекать волны с удвоенной быстротой, вцепился рукой в ванты и повис, в полной мере вкушая неизъяснимое наслаждение от ощущения качки и стремительного хода корабля, от которого он столь долго был отлучен.

Лишь когда забрезжил рассвет и отпала необходимость в его присутствии на палубе, он спустился вниз и зашел в каюту. Там стоял его чемодан. Горела лампа.

— Мда, — усмехнулся он, явно обрадованно оглядываясь вокруг, — Дженнер не такой болван, как я думал, все устроено очень изящно. Но прежде всего я должен взглянуть, на месте ли ящичек, о котором даже Кайман не имел ни малейшего понятия.

Он отодвинул в сторону одно из зеркал и нажал на скрытую за ним крохотную кнопку. Открылась небольшая двустворчатая дверца, явив взору углубление в стене, в котором лежало большое количество всевозможных бумаг. Он жадно стал разбирать их.

— В самом деле, ничего не тронуто! Тайник хорош, я тотчас же им снова воспользуюсь.

Он вытащил из кармана ключ и открыл чемодан. Одно из его отделений было доверху набито деньгами и банкнотами.

Он затолкал все это в тайник и, закрыв его, задвинул зеркало на место. Потом извлек из чемодана груду белья и одежды, аккуратно уложил все это во встроенный шкаф и занялся наконец теми драгоценными инструментами, которые лейтенант Дженнер в свое время видел у мадам де Булетр.

— Если бы бедный лейтенант знал, для чего его знакомая дама научилась обращаться с такими скучными предметами! Клянусь всеми святыми, сегодня я провернула лучшее дело в моей жизни, и мне очень хочется знать, что сказал бы капитан, окажись он сейчас здесь и…

— Он сказал бы: браво, Кларион! — неожиданно прозвучало за ее спиной, и чья-то тяжелая рука опустилась на ее плечо.

Она обернулась и, застыв от ужаса, уставилась широко открытыми глазами в лицо того, чье имя она только что произнесла.

— Кай… Кай… Кайман! — запинаясь, пролепетала она со всхлипом.

— Капитан Кайман, — кивнул тот, спокойно и задумчиво улыбаясь.

— Не может быть! Это его… его… дух…

— Ой-ля-ля! Неужели шкипер «Оррибля» верит в привидения?

— Но как… где… когда… как ты попал во Фриско[99] и потом на борт?

— «Как» я попал сюда — это я объясню тебе позже, но вот что касается «почему»… Может быть, ты и сама знаешь?

— Я не знаю ничего!

— В том числе и о моих деньгах, которые благодаря твоим стараниям пропали вместе с тобой в Нью-Йорке, когда ты оставила меня гнить там, как никому не нужное дерьмо?

— Не знаю.

— Так! К сожалению, мне теперь выпало редкое счастье стоять перед тобой с полным набором неопровержимых доказательств. Но сначала давай-ка немножко поразмыслим. Ты угнала «Оррибль»…

Она не ответила.

— И под это дело навербовала людей…

Она промолчала и на этот раз.

— Пообещав им, что командовать будет капитан Кайман.

Она все еще находилась во власти страха, вызванного его неожиданным появлением.

— Желая дать тебе возможность сдержать слово, я приплыл на корабль раньше вас и спрятался среди бухт якорных канатов до той поры, пока не решил, что наступило время поставить тебя в известность о моем присутствии на борту. Ты воистину чертова баба, но, принимая во внимание ловкость, с которой ты сумела устроить это дело, я готов, хотя и только на время, пока мы не рассчитаемся, снова предоставить тебе прежнее место шкипера. Кстати, сними эту идиотскую бороду. Тебе она совершенно не идет, а капитана Каймана весь этот маскарад никоим образом не способен ввести в заблуждение.

Его спокойный, рассудительный тон привел ее в бешенство, на щеках заиграл румянец, глаза начали мерцать, как у кошки.

— Я — шкипер? А если я вообще не знаю, кто ты такой?

— В таком случае меня очень хорошо знают Длинный Том и Марк Летриер. И они гораздо больше привязаны ко мне, чем к той наводящей на всех ужас пантере, которую являла собой мисс Адмиральша.

— Марк Летриер? Где он?

— Здесь, на борту. Он пришел со мной и сейчас беседует с Длинным Томом, и уже, конечно, сообщил ему, что я здесь.

— Ничего у вас не выйдет! — злобно прошипела она.

Выхватив револьвер, она повернула его дулом к нему. Молниеносный удар выбил оружие у нее из рук; в следующее мгновение он схватил ее за плечи и намертво прижал ее тонкую, гибкую фигуру к стене каюты.

— Слушай и запоминай, что я тебе скажу, мисс Адмиральша! Ты хотела, чтобы я умер, и, пока я доверял тебе, моя жизнь всегда была в опасности. Я — капитан моего корабля, а ты — я сделаю так, что ты больше не сможешь мне повредить!

Страшный удар кулака по лицу свалил ее на пол и лишил сознания. Сняв с чемодана ремни, он связал ее и, покинув каюту, поднялся наверх.

Уже наступило утро, так что можно было одним взглядом оценить положение. Люди собрались на палубе, образовав тесную толпу вокруг Длинного Тома и Летриера, которые, казалось, их в чем-то убеждали. Вдруг Марк увидел капитана. Растолкав остальных, он подбежал к нему и, сорвав с головы зюйдвестку, закричал:

— Это он, ребята! Виват капитан Кайман!

Шапки полетели в воздух, тот же возглас вырвался из всех остальных глоток. Пират, с достоинством кивнув головой, гордым шагом вышел на середину расступившегося круга. Все по очереди дали обычную в таких случаях клятву, после чего каждый получил от капитана изрядную сумму так называемых парусных денег. Были поделены оружие и вахты, определен порядок службы, и, когда все оказалось надлежащим образом упорядочено, капитан Кайман с Летриером снова отправились в свою каюту посмотреть на мисс Адмиральшу.

Она была в сознании, но сразу же закрыла глаза, когда он вошел. Нагнувшись к ней, он спросил:

— Где деньги, которые ты у меня украла?

Ее глаза открылись, сквозь прищуренные веки блеснул исполненный ненависти взгляд. Он повторил свой вопрос.

— Спрашивай сколько влезет, ответа ты все равно не получишь! — сказала она.

— Как вам угодно! — рассмеялся он. — Большая часть, конечно, потрачена, — потребности мадам де Булетр стоили недешево. Остальное здесь, на борту, — я тебя знаю.

— Поищи!

— Само собой разумеется, я этим займусь. И если ничего не найду, тем хуже для тебя, у меня, как ты сама понимаешь, найдутся средства, чтобы развязать тебе язык. Марк!

— Капитан?

— Эта баба останется связанной здесь, в моей каюте. Ее сторожем буду только я, никто другой не должен иметь к ней доступа, в том числе и ты. Тот, кто сделает хотя бы малейшую попытку к ней приблизиться, получит пулю. Кстати, никто, кроме тебя, не должен знать, где она находится. А сейчас выводи по одному на палубу прежнюю команду «Оррибля»! Я хочу посмотреть, что можно сделать из этих людей.

Марк ушел. Капитан втащил свою узницу в соседнюю каюту и удвоил количество ремней, которыми она была связана. Он сказал правду: она больше не имела над ним власти.

9

СРАЖЕНИЕ НА МОРЕ

Наступил вечер, было уже больше десяти часов. Дедли-Ган все еще ходил взад и вперед по набережной, стараясь не упустить ни одной из отплывающих лодок. Для одного человека такая задача была чрезвычайно трудной, скорее даже, вовсе непосильной, и действительно, кое-какие лодки отчалили от берега без того, чтобы внимательный траппер сумел выкроить время и хотя бы бегло посмотреть на них самих или на их пассажиров. Вокруг царила темнота, которую не могли рассеять редкие уличные фонари и далекие огни кораблей. Дедли-Ган стоял на берегу, отдыхая от утомительного патрулирования, как вдруг прямо рядом с ним к ступеням набережной причалила не занятая пассажирами лодка.

— Добрый вечер, приятель, откуда путь держите? — спросил он лодочника.

— С рейда.

— От какого корабля?

— Ни от какого.

— Ни от какого? Вы что же, просто так прогуливались?

— Вот уж нет! — ответил лодочник, останавливаясь рядом с ним и разминая одеревеневшие от гребли руки.

Траппер насторожился.

— Вы кого-нибудь отвозили?

— А как же иначе, мастер.

— И, не причалив ни к одному из судов, вернулись пустым. Вы их что, утопили, что ли?

Лодочник рассмеялся.

— Приблизительно так. К сожалению, вам придется подождать несколько часов, прежде чем я смогу удовлетворить ваше любопытство.

— Отчего не раньше?

— Потому что мне нельзя этого сделать.

— Почему же нельзя?

— Потому что я обещал.

Мужчина, казалось, находил удовольствие в том, что ему задавали вопросы, однако отвечать на них он явно не был готов. Движимый неясным чувством, траппер, однако, не унимался:

— А почему вы это обещали?

— Потому… потому что… послушайте, сударь, вы, надо вам сказать, чертовски настойчивы… Дело в том, что, как вы понимаете, каждому приятно, когда у него есть на что выпить.

— Ах так! Значит, вы не можете сказать, кого вы везли, из-за того, что вам дали на выпивку?

— Да, это так.

— Но тем не менее вы мне все расскажете, если я дам вам больше?

Лодочник бросил недоверчивый взгляд на сильно потертую кожаную куртку своего неожиданного собеседника.

— Больше? Боюсь, для вас это окажется затруднительным!

— Сколько же вы получили?

— Обычную плату за перевоз и доллар сверху.

— И только?

— Что значит — и только? К вам что, доллары падают в карман через дыры в куртке?

— Доллары? Нет. Денег я при себе не имею, зато у меня есть золото!

— Правда? Так это еще лучше!

Рыбак по опыту знал, что иной оборванец золотоискатель может иметь при себе больше наличности, чем сто разодетых в пух и в прах франтов, вместе взятых.

— Вы так считаете? В таком случае взгляните-ка сюда! — Дедли-Ган встал под фонарь и, вытащив из сумки кусок намытого золота, показал его рыбаку.

— Тысяча чертей, мастер, этот самородок потянет никак не меньше чем на пять долларов! — воскликнул тот.

— И он будет ваш, если вы сообщите мне то, о чем обещали молчать.

— Не обманете?

— Нет. Итак, кто были ваши пассажиры?

— Двое мужчин.

— Ого! Как они были одеты? Как охотники?

— Нет, это были моряки; в новой, неношеной форме.

— Тоже возможно. Как они выглядели?

Лодочник дал описание, которому Кайман и Летриер полностью отвечали, при условии что они приоделись и привели себя в порядок.

— Куда им нужно было попасть?

— К «Орриблю», он болтается тут недалеко на якоре.

— К «Орриблю»? — Дедли-Ган удвоил внимание. — О чем они между собой говорили?

— Этого я не разобрал.

— Почему?

— Они спросили меня, понимаю ли я по-французски, и, когда я ответил «нет», начали так мешать слова, что у меня заломило в ушах.

— Это они! Где они сошли?

— А прямо в море. Прыгнули в воду.

— Невероятно!

— Именно так, и никак иначе. Они сказали мне, что они моряки с корабля и несколько задержались, веселясь на берегу. Теперь им бы не хотелось, чтобы их возвращение было замечено начальством, поэтому они, дескать, и выбрали такой странный способ добраться до своего судна.

— И вы им дали обещание…

— В течение нескольких часов никому об этом не рассказывать.

Дедли-Ган хотел задать еще несколько вопросов, но вдруг почувствовал у себя на плече чью-то руку.

— Пусть мой брат поговорит со мной.

Это был Виннету. Он отвел его на несколько шагов в сторону и спросил:

— Как называется большое каноэ, что стоит там, на большой воде?

— «Оррибль».

— А как звали каноэ, вождем которого был белый, по имени Мертенс?

— «Оррибль». Это одно и то же.

— Не уплыл ли этот белый туда, — и он махнул рукой в сторону рейда, — чтобы вернуть себе свое каноэ?

Вздрогнув, Дедли-Ган спросил:

— Почему моему красному брату пришла в голову эта мысль?

— Виннету покинул пост. Он хотел посмотреть, как дела у его брата. Он ехал вместе с белыми людьми, которые говорили об этом каноэ. У большой воды они подождали других белых и сели вместе с ними в лодки. У них был чемодан.

— Мой брат слышал, о чем они говорили?

— Они хотели попасть на большое каноэ и убить живущих там людей. Они ждали капитана Каймана.

— Они направились в море?

— Да. У них были ножи и топоры.

— Дедли-Ган ненадолго задумался.

— Мой брат вернется обратно на свой пост. Охотники должны появиться раньше чем рассветет.

Апач последовал указанию.

Лодочник также исчез вместе со своим куском золота, и Полковник снова остался один. Неужели на «Оррибле» действительно должно произойти нечто из ряда вон выходящее? Виннету, во всяком случае, не ошибся; но, если корабль в самом деле подвергнется нападению, откуда этим людям так точно известно о появлении пытающихся ускользнуть от преследования преступников?

Он все еще продолжал размышлять, когда на рейде один за другим прогремели три пушечных залпа и, несмотря на поздний час, набережная быстро заполнилась изрядным числом людей, жаждущих узнать о причине объявленной таким образом тревоги. Темнота не позволяла различить все стоящие в гавани и на рейде суда, но быстрое перемещение зажженных на них фонарей ясно говорило о том, что произошло нечто из ряда вон выходящее.

Рядом с Полковником к берегу причалил военный катер с шестью гребцами под командованием мичмана. Случайно оказавшийся на суше штурман, которому мичман по долгу службы обязан был отвечать, подойдя к нему, спросил:

— Что случилось на рейде, сэр?

— «Оррибль» под всеми парусами ушел в море.

— И все?

— Что значит — все? Весь его офицерский состав находится на берегу; по всей видимости, имеет место угон корабля, и у меня есть приказ немедленно оповестить их.

— Кто стрелял?

— Мы, на бронемониторе. Наш капитан находится вместе с офицерами «Оррибля». Good night, сэр! — И он поспешил к мадам де Булетр.

Поняв, о чем идет речь, Дедли-Ган непроизвольно последовал за ним и вскоре оказался у дома мадам де Булетр. Здесь также царило явное напряжение. Прошло довольно много времени с тех пор, как хозяйка бесследно исчезла. Почти все приглашенные гости лежали без чувств в гостиной — в вино был подмешан яд, как установили прибывшие вскоре врачи. Вместе с мадам де Булетр пропало большое количество морских карт и навигационные инструменты.

Все это траппер узнал, стоя в собравшейся вокруг толпе. Вокруг сновали врачи, полицейские и моряки. Дедли-Ган тоже начал волноваться. Он не мог объяснить себе, какова связь между Мертенсом и мадам де Булетр, но для него являлось почти очевидным, что тот угнал корабль с ее помощью, хотя попытка восстановить детали происшествия была бы, конечно, абсолютно бесплодной.

Имело ли для него смысл изложить свои наблюдения полиции? Это повлекло бы за собой необходимость выполнения различных формальностей, длительную дачу показаний в участке и только повредило бы его целям. Существовал единственный надежный и быстрый путь, до которого полиция, безусловно, могла додуматься и сама: нужно было как можно скорее броситься в погоню за «Орриблем». Дедли-Ган решил организовать преследование независимо от всех остальных. Чтобы нанять подходящий пароход, прежде всего нужны были деньги, а для этого он должен был дождаться своих людей, которые везли с собой весь золотой запас, взятый в убежище. На набережной ему было больше нечего делать, поэтому, смирив свое нетерпение, он решил вернуться к Виннету.

Перебравшись на пароме через залив, он отыскал индейца и улегся на землю рядом с ним. Виннету спал, но к нему сон никак не шел. Его мучила мысль о том, что грабители, оказавшись в океане, наслаждаются жизнью, ощущая полную безнаказанность, в то время как он, среди опасностей и лишений преследовавший их по прерии шаг за шагом, в конце концов позволил им ускользнуть и лежит теперь тут, на суше, не в силах ничего изменить. Беспокойно ворочаясь с боку на бок, он считал минуты, которые отделяли его от встречи с товарищами.

Ввиду того, что остальных задерживало имущество, которое они везли с собой, он вдвоем с апачем уехал далеко вперед. По его расчетам они могли появиться утром, поэтому со все нарастающим нетерпением он ожидал наступления дня.

Движение звезд по небосводу неподвластно человеческой воле; миллионы лет величественно и спокойно следуют они предначертанным им путем; но, как бы ни была долга ночь, ей рано или поздно приходит конец, всепобеждающий день струит потоки света над широкими просторами земли.

Наступило утро. Дедли-Ган, завидуя крепкому, спокойному сну апача, подумывал уже о том, чтобы его разбудить, как вдруг Виннету резко поднялся сам и, посмотрев живым и ясным взглядом вокруг себя, тут же снова лег на землю и прижался к ней ухом. Выпрямившись через некоторое время, он сказал:

— Пусть мой брат приложит ухо к земле!

Сделав это, траппер услышал постепенно усиливавшийся слабый шум. Сын прерии почувствовал его во сне. Виннету прислушался еще раз.

— Приближаются всадники на уставших лошадях. Слышит ли мой брат ржание одного из животных? Это злой конь чужака с большой воды.

Он имел в виду дакотского рысака, на котором ехал штурман Петер Польтер. Дедли-Гана не удивила острота чувств индейца, он давно привык к ней и знал, что его друг способен и не на такое. Он нетерпеливо вскочил на ноги и стал напряженно смотреть на край зарослей, которые скрывали от них приближавшихся путников.

Прошло немного времени, и они наконец появились. Это были Тресков с племянником Полковника. За ними скакал штурман, как всегда, имевший проблемы со своим конем. Дальше ехали охотники — Дик Хаммердал, Пит Холберс, Бен Каннинг; остальные вернулись в убежище для его охраны. Каждый из всадников вел на поводу несколько тяжело нагруженных лошадей или мулов.

— Видите скопление домов вон там, прямо по курсу? — воскликнул Петер Польтер. — Я думаю, что это как раз и есть Сан-Франциско, который я отсюда не узнаю, потому что до сих пор видел его только с моря.

— Видим мы его или нет, это все равно, — сказал Хаммердал. — А ты что по этому поводу думаешь, Пит Холберс, старый енот?

— Если ты считаешь, что это Фриско, Дик, так я ничего не имею против, — ответил тот. — Когда нас там, у речки, перехитрили краснокожие и утащили в свой лагерь, я решил, что больше никогда не увижу этих мест.

— Да, старая мачта, — заметил штурман, — не случись тогда с вами Петера Польтера из Лангедорфа, они, конечно, содрали бы с вас обоих кожу, и лежали бы вы сейчас в лоне Авраамовом[100] отдельно от ваших дубленых шкур. Но гляньте-ка в наветренную сторону! Пусть мне приделают киль, а потом проконопатят, если это не Полковник и…

— И не Виннету, апач! — прервал его Тресков и, перейдя на рысь, скоро оказался рядом с Дедли-Ганом и индейцем.

— Благодарение Богу, наконец-то вы прибыли! — облегченно вздохнул Дедли-Ган. — Мы вас ждали как манны небесной.

— Быстрее никак не вышло, дядя, — сказал Тиме. — Мы скакали всю ночь. Посмотри на наших несчастных животных, они еле стоят на ногах.

— Как у вас дела, Полковник? — спросил Тресков. — Вы их догнали?

— Мы опоздали буквально на мгновение. Им удалось ускользнуть.

— Ускользнуть? Когда, как и куда?

Дедли-Ган рассказал о том, что произошло. Кончив говорить, он не удержавшись сердито выругался.

— Вы обращались в полицию? — поинтересовался Тресков.

— Нет; это только бы отняло у нас время.

— Совершенно правильно. Существует другой путь. Мы сейчас же наймем пароход и отправимся за ними в погоню.

— У меня такое же мнение, поэтому я с нетерпением ждал вас. У нас нет сейчас ни цента, и мы срочно должны обменять золото.

— Это не слишком поможет делу! — раздраженно высказал свое мнение штурман.

— Почему?

— Не выношу пароходы, — это самый презренный из всех типов кораблей, какие только есть на свете. Хороший парусник всегда найдет ветер, а для этой грязной посудины нужен уголь, который не всегда можно раздобыть. Тогда ее ставят на якорь, или, что гораздо хуже, она оказывается в таком положении в открытом море.

— Мы запасемся им как следует.

— Извините, Полковник, вы, конечно, неплохой траппер, тут уж ничего не скажешь, но в мореходы вы не годитесь. Для начала нам надо заполучить пароход, и тут возникает вопрос: а имеется ли он в наличии? И даже если это так, янки наверняка устроят волокиту на целый день, прежде чем вы сможете распоряжаться судном по своему усмотрению.

— Я хорошо заплачу.

— Ради Бога! Но вам придется еще позаботиться о провианте, боезапасе и погрузить уголь, чтобы мы смогли выдержать долгий рейс. Потребуется еще проверить остойчивость[101], и на все это, вместе взятое, уйдут часы и дни, и, пока мы будем возиться в порту, «Оррибль», черт бы его побрал, спокойно обогнет мыс Горн.

Наступило молчание.

— Я не хочу подвергать сомнению сказанное, — заметил наконец Тресков, — но, если мы так и будем сидеть здесь сложа руки и глазеть на море, то это ни к чему не приведет. У «Оррибля» уже и так достаточно преследователей, что может служить нам некоторым утешением. Однако в любом случае мы тоже должны броситься в погоню. Но куда?

Все вопросительно посмотрели на штурмана.

— Это не так уж легко сказать, — ответил тот. — Будь на «Оррибле» достаточный запас провианта, они взяли бы курс на Японию или Австралию. Океан на этом направлении свободен, и можно легко уйти. Если же они плохо оснащены, то, скорее всего, подались на юг, чтобы там, в каком-нибудь месте, снабдить себя всем необходимым.

Правильность этих рассуждений ни у кого не вызвала сомнений.

— Значит, мы должны навести справки по этому вопросу! — подбодрил остальных Тресков.

Они миновали Окленд, пересекли залив и, попав в город, нашли банковскую контору. Полковник продал там наличный золотой запас.

— Это необходимо было сделать, — сказал он. — А теперь каждый из вас получит свою долю.

Тут вперед выступил Хаммердал.

— Получим мы ее или нет, это все равно, Полковник; но на что мне эти бумажки? Мне они не нужны, а вот вам пригодятся. Пит Холберс, старый енот, а ты что на это скажешь?

— Если ты считаешь, Дик, что нам следует отдать деньги Полковнику, то я не имею ничего против; я без них обойдусь. Мне больше по вкусу жирная медвежья лапа или бизоний окорок. А тебе, Бен Каннинг?

— Согласен, — кивнул тот. — Я бумагу не ем, и моя лошадь тоже, хи-хи-хи. Когда у Полковника появится возможность, он нам все вернет.

— Друзья, я чрезвычайно благодарен вам за доверие, — сказал Дедли-Ган, — но никому не известно, как все повернется в будущем. Я отсчитаю вам то, что я вам должен; мне все равно останется более чем достаточно. Если в будущем мне понадобятся дополнительные средства, надеюсь, я смогу получить их у вас, хотя мне и не слишком хочется брать вас с собой в море.

— Хочется вам этого или не хочется, это все равно, Полковник. Я иду с вами.

— И я тоже, — добавил Холберс.

— И я! — воскликнул маленький Бен.

— Это мы уточним позже, — охладил пыл своих верных людей Дедли-Ган, — сейчас нам надо определиться!

Прямо в конторе каждый получил то, что ему полагалось; после чего, покинув банк, они сели на лошадей и поскакали в гавань.

Кроме стоящих на якоре торговых парусников там можно было увидеть лишь несколько неуклюжих каботажных пароходов. Все остальные оснащенные машинами быстроходные суда покинули гавань, чтобы принять посильное участие в устроенной военными кораблями охоте на угнанный «Оррибль». Из этих последних на рейде остался лишь броненосец, командир которого, все еще в бессознательном состоянии, находился на берегу.

Расторопной полиции уже удалось пролить некоторый свет на темные ночные события. Один из обитателей первого этажа того дома, где жила мадам де Булетр, случайно находился в саду, когда мимо прошли трое мужчин с чемоданом. Найден был также кучер, везший этих троих из города. Хозяин крайней рыбацкой хижины добровольно явился в полицию и дал показания, что в предыдущую ночь около его дома причалило множество лодок. Он тайно наблюдал за ними и видел, что в лодки сели около сорока человек, предводитель которых, сопровождаемый еще двумя мужчинами, несшими чемодан, на вопрос выставленного дозора: «Кто идет?» — ответил: «Капитан Кайман».

Эти данные, а также общее убеждение, что шкипером у капитана Каймана была женщина, и, наконец, найденные в жилище мадам де Булетр оставленные ею разного рода бумаги и предметы позволяли обрести твердый взгляд на эти, казалось, столь невероятные события. Все это охотники узнали на набережной, стоя в толпе, приведенной в состояние крайнего волнения известием о том, что ужасный морской разбойник сумел, обманув команду, украсть из надежной и весьма оживленной гавани мощное военное судно.

Штурман изучающе посмотрел на корабли.

— Ну что? — нетерпеливо спросил Полковник.

— Ничего подходящего; одни сельдяные бочки, едва способные покрыть расстояние в две мили за десять месяцев. И там, в море…

Он не договорил. Он хотел сказать, что дальше, в море, также не видно подходящего судна, но его острые глаза увидели нечто такое, что заставило его замолчать.

— Там, в море… что там? — спросил Полковник.

— Хм, не будь я Петер Польтер, если на горизонте не видна маленькая белая точка, которая не может быть ничем иным, как только парусом.

— Значит, ни одно из судов, стоящих здесь, в гавани, нам не подходит?

— Ни одно. Эти деревянные корыта ползают как улитки, их не стоит брать даже с доплатой. К тому же они под разгрузкой, а это надолго.

— А тот парус, что на горизонте?

— Надо подождать. Может быть, он идет мимо, а может, и в гавань. Особенно не надейтесь! На один военный корабль приходится тридцать торговых, а эти увальни ни черта не годятся для того, чтобы бегать по морям за капером. Судно, которое пустит его ко дну, найти трудно, оно должно отвечать многим требованиям и, конечно, стоит больших денег.

— Тем не менее надо попробовать, это единственное, что нам остается. Через какое время этот корабль окажется здесь?

— Через час, может быть, через два или три, в зависимости от того, как он построен и кто им командует.

— Выходит, у нас есть время. Если мы найдем корабль, то выйдем в море, если нет — тогда нам придется спокойно ждать результатов преследования, прежде чем мы решим, что нам делать дальше. Не опоздай мы на десять минут, негодяи оказались бы в наших руках. Сейчас нам прежде всего следует позаботиться о наших лошадях и поискать магазин, где мы могли бы поменять наши обноски на приличное платье!

Они поехали в гостиницу, где смогли разместить и накормить лошадей и утолить собственные жажду и голод, после чего отправились в близлежащий магазин и нашли там все необходимое.

За всеми этими делами прошло некоторое время, и они решили вернуться в гавань и посмотреть на заинтересовавший их парусник.

Штурман шел впереди. Достигнув места, с которого хорошо были видны гавань и рейд, он, испустив радостный вопль, вдруг остановился.

— Силы небесные, что за корабль! Он влетает в гавань как… mille tonnere, sacre bleu[102], святые угодники, клипер с такелажем шхуны. Это «Своллоу», «Своллоу», ура, о-го-го!

От переполнившей его радости он ударил в ладоши так, что хлопок прозвучал подобно выстрелу из мортиры, и, схватив одной рукой в охапку толстого Хаммердала, другой — тощего Пита Холберса, закружил их в танце. На них обратили внимание окружающие, вокруг охотников собралась толпа любопытных.

— О-го-го или нет, это все равно, — заметил недовольный вынужденным танцем Хаммердал. — Отпусти же меня наконец, бестолковое морское чудище. Что нам за дело до твоего «Своллоу»?

— Как — что за дело? Это решает все, скажу я вам, — пояснил Петер Польтер, аккуратно поставив на землю невольных танцоров. — «Своллоу» — это военный корабль, к тому же он легче на ходу, чем «Оррибль». И кто его капитан? Лейтенант Уолпол, которого я отлично знаю. Повторяю — теперь оба негодяя никуда не денутся, они, можно сказать, уже почти в наших руках.

Радость штурмана передалась остальным. Ошибки быть не могло, — под бушпритом приближавшегося прекрасного корабля распростерла свои вырезанные из дерева тонкие золоченые крылья синяя ласточка. Лейтенант Уолпол был, видимо, храбрым и умелым моряком и вполне мог положиться на каждого члена своей вышколенной команды, — находясь уже у границы гавани, он все еще не взял ни одного рифа. Круто накренив узкий корпус, увенчанное тяжелой белой громадой парусов судно неслось вперед словно под действием паровой тяги. На его юте появилось белое облачко, над морем раскатился грохот пушечного салюта; гавань ответила тем же. Потом стал слышен ясный, звонкий голос командира:

— Эй, на руле, увалиться от ветра!

Корабль уверенно описал неширокую дугу.

— Трави шкоты, ребята!

Паруса, отпустив ветер на свободу, с шумом упали на мачты. Корабль задрал кверху бушприт, потом корму и, выпрямив корпус, гордо застыл на месте, слегка раскачиваясь на волнах, отраженных от мощных плит набережной.

— Ура, «Своллоу», ура! — кричали тысячи людей на набережной.

Все знали или по крайней мере слышали об этом прекрасном паруснике, и никто не сомневался в том, что он примет участие в той охоте, на которую было сейчас направлено внимание всего Сан-Франциско.

Сквозь толпу пробирались двое моряков. Они были чем-то увлечены и крайне взволнованы. Один из них одет в форму лейтенанта военно-морского флота, на другом можно было заметить штурманские знаки различия.

Ни у кого не спрашивая разрешения, они прыгнули в одну из пустых лодок и, отвязав ее от причала, налегли на весла, направляясь в сторону «Своллоу». Стоя у релинга[103], его командир смотрел на приближающуюся лодку.

— О, лейтенант Дженнер, так это вы? А где «Оррибль»? — спросил он.

— Быстрее, подайте какой-нибудь конец или трап, сэр! — ответил тот. — Мне необходимо быть у вас на борту!

Веревочный трап был опущен; двое мужчин быстро поднялись по нему наверх.

— Перкинс, мой штурман, — представил Дженнер своего спутника. И вне себя от волнения, добавил: — Сэр, вы немедленно должны отдать мне свой корабль!

— Отдать мой корабль? Что это значит?.. Почему?..

— Я должен догнать «Оррибль».

— Вы должны… я вас не понимаю.

— У меня его украли.

Уолпол посмотрел на него, как обычно смотрят на сумасшедших.

— У вас странные шутки, господин лейтенант!

— Шутки? Какие тут, к черту, шутки! Мне не до веселья. Сначала меня отравили мошенники, потом измучили врачи, потом полиция, и в конце концов мне еще досталось от портовых властей. Так что у меня и в мыслях нет шутить.

— Вы говорите загадками.

— Позвольте, я вам все расскажу! — Дрожа от гнева, он кратко описал случившееся, в заключение повторив то, с чего начал: — Как я уже сказал, вы должны отдать мне свой корабль!

— Это невозможно, сэр!

— Что значит — невозможно? — воскликнул Дженнер, сверкая глазами. — Почему?

— «Своллоу» доверен мне, лейтенанту Уолполу, я могу передать его другому лицу лишь на основании приказа командования.

— Это позор, трусость, это…

— Господин лейтенант…

Дженнер осекся. Сделав усилие, он с трудом овладел своими чувствами. Уолпол же продолжал успокаивающим тоном:

— Будем считать, что оскорбления не было; гнев не отдает себе отчета в словах. Законы и должностные инструкции вам известны не хуже, чем мне, поэтому вы должны хорошо понимать, что я не могу передать командование моим кораблем другому лицу по собственной воле. Но хочу вас успокоить. С максимально возможной в данном случае быстротой я намерен предпринять преследование «Оррибля». Хотите присоединиться?

— Хочу ли я? Я должен это сделать, даже если мне придется спуститься в ад!

— Отлично! Каков был запас провианта на «Оррибле»?

— На неделю, не больше.

— Значит, им не остается ничего иного, кроме как следовать в Акапулько; уже Гуаякиль или Лима[104] для них недоступны.

— Значит, мы их скоро достанем. Я уже имел возможность убедиться, что «Своллоу» превосходит «Оррибль» в скорости. Поднимайте якорь, сэр; скорее, вперед, вперед!

— Не спешите так, лейтенант! Во многих случаях спешка вреднее, чем промедление. У меня имеются здесь некоторые дела.

— Дела? Боже мой, как можно в подобных обстоятельствах думать о каких-то других делах? Мы должны немедленно выйти в море!

— Нет, сначала я должен сойти на берег, чтобы привести в соответствие мои инструкции и то дело, которым нам предстоит заняться. Затем, у меня недостаточно провианта; почти нет питьевой воды и практически полностью отсутствует боезапас. Требуется также позаботиться о буксирном пароходе, который вытащил бы меня из гавани против течения, и… Кстати, сколько пушек на «Оррибле»?

— По восемь с каждой стороны, две на корме и одна на вращающемся лафете спереди.

— Значит, он превосходит меня вооружением. Форстер!

— Здесь, сэр! — ответил, подходя ближе, штурман, не упустивший, стоя на своем прежнем месте, ни одного слова из разговора.

— Я сойду на берег и позабочусь там обо всем, что нам нужно. Отправьте человека за буксиром, кажется, работы у него немного и через час он сможет заняться нами. Я к этому времени вернусь.

— Well, сэр!

— Может быть, у вас есть свои соображения по поводу того, что нам нужно?

— Нет, капитан. Я ведь точно знаю, что вы, как всегда, все предусмотрели!

Уолпол хотел уже снова повернуться к Дженнеру, как вдруг один из его людей доложил:

— Шлюпка у трапа, сэр!

— Кто в ней?

— Штатские, восемь человек, среди них один индеец, как кажется.

Уолпол подошел к релингу и, посмотрев вниз, спросил:

— Что случилось?

От имени всех Тресков попросил разрешения подняться на борт. Оно было дано. Когда все оказались на палубе, Дедли-Ган изложил свою просьбу. Хотя у Уолпола, собственно говоря, не было времени, он, внимательно выслушав, дал ему разрешение принять участие в погоне. Итак, на «Своллоу» оказалось восемь человек: Полковник, его племянник, штурман, Холберс, Хаммердал, Каннинг, Виннету и Тресков.

— Передайте штурману, чтобы он нашел вам места, — сказал Уолпол. — Я сойду на берег, но скоро вернусь, и через час мы уже поднимем якорь!

— Возьмите меня с собой, — попросил лейтенант Дженнер, — там я могу вам быть полезен, а здесь сойду с ума от нетерпения!

— Ну что же, пойдемте!

Оба спустились в лодку, приведенную к кораблю Дженнером, и направились к берегу. Едва они отвалили от судна, как на нем разыгралась забавно-трогательная сцена.

Петер Польтер подошел к штурману.

— Форстер, Джон Форстер, старина, я не верю своим глазам, но сдается мне, что ты сделался штурманом! — воскликнул он.

Тот, к кому он обратился, с недоумением посмотрел на дочерна загорелого, обросшего густой бородой человека.

— Джон Форстер?.. Старина?.. Скажите, пожалуйста, ну откуда ему известно мое имя? Кто ты, а?

— Вот это да, парень не хочет знаться со своим старым штурманом, а между прочим, не раз получал от него по носу… Какого черта!

Он подступил поближе к Перкинсу, которого как раз только что заметил.

— А вот мастер Перкинс, или как его там зовут, помните, как я водил его по «Своллоу» в Хобокене а он, из благодарности, так меня потом напоил у матушки Додд, что я чуть было не оказался под столом!

Перкинс тоже посмотрел на него непонимающе. В том, что они его не узнали, не было ничего странного. Вся команда толпилась на палубе, и Петер, вне себя от радости, переходил от одного к другому.

— Вот Бловис, Миллер, Олдстоун, кривой Балдингс, а это…

— Да это же штурман Польтер! — крикнул наконец кто-то, узнавший его в этом огромном чужаке.

— Польтер… Польтер… Ура, Петер Польтер! Качай его, негодника! Гип-гип, ура!

Среди этих восклицаний, рева и крика шестьдесят рук протянулись к нему, схватили и, оторвав от палубы, подняли вверх.

— Раз-два, раз-два, раз-два! — затянул кто-то мощным басом.

— Раз-два, раз-два! — Остальные подхватили такты марша. Толпа пришла в движение, и с этим «раз-два, раз-два» дорогой гость был несколько раз пронесен кругом по всей палубе.

Он бушевал, ругался и изрыгал проклятия, просил отпустить его, но ничего не помогало, пока наконец штурман не протиснулся в середину и, дружески смеясь, не помог ему снова обрести власть над собственными руками и ногами.

— Изволь сойти с трона, Петер Польтер. Пойдем-ка на бак![105] Теперь ты должен рассказать нам, где тебя все это время носило, старая акула!

— Конечно, я сейчас все расскажу, но только отпустите меня наконец, черти! — воскликнул он и расправил свои могучие руки, так что окружившие его моряки разлетелись в стороны как дети.

Среди общего шума и веселья, в сопровождении ликующей толпы матросов он торжественно прошествовал на бак, где волей-неволей ему пришлось дать полный отчет о своих удивительных приключениях.

При всем том служба на корабле продолжала идти установленным порядком. Штурман выполнил данный ему приказ; требуемые для текущих работ люди отделились от собравшейся на баке веселой компании, хотя они с гораздо большей охотой остались бы послушать, как Польтер травит байки.

Охотники молча смотрели на происходящее. Испытывая дружеское расположение к Польтеру, они охотно предоставили ему возможность без помех справлять свой триумф и сами при этом чувствовали себя на палубе настолько удобно, насколько это оказалось возможным в этой непривычной для них обстановке.

Индеец никогда раньше не бывал на корабле. Опершись на ружье, он медленно и равнодушно скользил глазами по окружающим предметам и людям. Но от того, кто его достаточно хорошо знал, не укрылось бы, что за показной невозмутимостью скрывается глубокий интерес к мельчайшим деталям происходящего.

Не прошло и половины назначенного срока, как на набережной появились заказанные лейтенантом провиант и боеприпасы. Их погрузили в шлюпки и перевезли на корабль. Когда на палубе возник Уолпол, эта работа была уже завершена. Поблизости дымил пароход, готовый подать на «Своллоу» буксирный конец.

Все это потребовало от капитана и его команды полной отдачи, и лишь в открытом море, когда буксир, издав длинный прощальный гудок, бесследно исчез за кормой, после того как поставили паруса и обрасопили реи, у находившихся на судне людей появилась возможность перевести дух.

За время пребывания на берегу оба лейтенанта, видимо, имели возможность сказать друг другу все что требовалось. Теперь Уолпол подошел к штурвалу, у которого рядом с Форстером стоял Петер Польтер.

— Вы — Петер Польтер? — спросил он.

— Петер Польтер из Лангедорфа, — ответил тот, встав по стойке смирно, — бывший старший боцман на военном корабле ее королевского величества «Нельсон», затем штурман на американском клипере «Своллоу», а сейчас…

— А сейчас — штурман par honneur[106] на этом же судне, — продолжил за него лейтенант.

— Капитан! — вне себя от радости воскликнул Польтер и набрал в легкие побольше воздуха, намереваясь произнести соответствующую случаю благодарственную речь, но командир только отмахнулся:

— Пустяки, штурман! Что вы думаете по поводу курса, который избрал «Оррибль»?

Петер Польтер отлично понял, что лейтенант задает этот вопрос только затем, чтобы подвергнуть дополнительной проверке свое собственное решение. Чувствуя себя как рыба в воде, он ответил коротко и ясно, как и положено отвечать старшему по званию:

— Считаю, что ввиду недостатка съестных припасов они пошли на Акапулько.

— Сумеем мы их там достать?

— Да, ветер благоприятен, а в оснастке и ходовых качествах мы их превосходим.

— Хотите меняться с Форстером за штурвалом?

— Весьма охотно.

— Тогда внимательно смотрите на карту и компас у нас нет права сбиться с курса!

Он уже отвернулся, собираясь отойти, но неожиданный вопрос Петера Польтера удержал его:

— На Акапулько или Гуаякиль?

— Почему на Гуаякиль?

— Тогда мы их обгоним и зайдем с другой стороны. Это надежней, потому что они ждут преследователей сзади.

В глазах Уолпола появился блеск.

— Штурман, а вы не из простых. Вы абсолютно правы, и я без колебаний последую вашему совету, хотя «Оррибль» может повернуть на Сандвичевы острова, не доходя до Акапулько.

— Тогда мы должны крейсировать между южным и западным курсами.

— Верно! Возьми на два румба круче к западу, Форстер! Я принял решение поставить все паруса. У меня есть приказ как можно скорее быть в Нью-Йорке, погоня за «Орриблем» должна быть не более чем кратким эпизодом.

Он сказал это таким спокойным и небрежным тоном, будто плавание вокруг мыса Горн и поимка пиратов являлись для него докучными ежедневными мелочами. Потом он подошел к группе охотников. Особое его внимание, казалось, привлек к себе индеец.

— Разве Виннету не ощущает тоски по родине апачей? — спросил он.

— Родина апачей — это битва с врагами! — последовал гордый ответ.

— Сражаться на море труднее, чем на суше.

— Вождь большого каноэ не увидит Виннету дрожащим от страха!

Уолпол кивнул, — он знал, что Виннету говорит правду.

Напряжение, которое принес с собой этот день, улеглось, и жизнь на борту вошла в свое привычное монотонное русло. День проходил за днем, и они были так похожи один на другой, что привыкшие к неограниченной свободе прерий охотники начали скучать.

Прошли уже почти сутки с того момента, когда позади осталась широта Акапулько, и Уолпол приказал идти переменным курсом, чтобы держать под контролем оба направления — на Гуаякиль и Сандвичевы острова.

Поднялся легкий, ровный бриз, солнце на западе скрылось за небольшими темными облаками.

— Завтра будет изрядно ветрено, капитан, — сказал Петер Польтер Уолполу, когда тот, меряя шагами палубу, оказался около руля.

— Нам это в самый раз, особенно если к этому времени капер окажется у нас на виду. Во время шторма он не сможет так же хорошо маневрировать, как мы.

— Вижу парус! — раздался крик с мачты, где сидел марсовый.

— Где?

— С северо-северо-востока, ближе к норду.

Лейтенант, мгновенно оказавшись наверху, выхватил из рук матроса зрительную трубу, чтобы получше рассмотреть обнаруженное судно. Затем, явно торопясь, он спустился вниз и побежал на шканцы, где его ждал Дженнер.

— К брасам, ребята! — последовал приказ.

— Что случилось? — спросил Дженнер.

— Пока еще не совсем ясно, но, во всяком случае, это трехмачтовый корабль, как и «Оррибль». Мы поменьше размером и к тому же находимся со стороны солнца, поэтому они пока нас не видят Я поменяю паруса.

— Что?

Уолпол усмехнулся.

— Небольшая хитрость, обычная в тех случаях, когда нужно ввести противника в заблуждение на большом удалении… Живо на реи!

Вышколенные матросы попрыгали на ванты и как кошки полезли вверх.

— Убрать кливер и лисели![107] Эй, на марсах! Взять на гитовы!

Команды выполнялись быстро и точно. Корабль наполовину сбавил ход.

— Внимание всем! Ставим черное полотно!

Матросы вынесли на палубу и подготовили к подъему паруса темного цвета.

— Поменять марсели на грот-, фок- и бизань-мачтах!

Уже через несколько минут на месте обычных светлых парусов оказались темные; «Своллоу» был теперь невидим для приближавшегося судна.

— Штурман, курс юго-юго-запад!

«Своллоу» медленно двигался на виду у другого корабля. Команда собралась на палубе. Уолпол еще раз забрался на мачту, чтобы уточнить обстановку. Когда через полчаса он спустился обратно, уже стало темно. Его лицо выражало полное удовлетворение результатами наблюдения.

— Свистать всех наверх!

Строго говоря, в этом приказе не было никакой необходимости, все и так уже тесной толпой стояли вокруг него.

— Ребята, это «Оррибль»! Слушайте внимательно, что я вам скажу!

Затаив дыхание, все придвинулись ближе.

— Нам необходимо избежать артиллерийской дуэли. Я хорошо знаю, что среди вас нет трусов, но корабль нам нужен целым. Капитан Кайман поставил себя вне закона, и с ним следует обращаться как с опасным преступником. Мы возьмем «Оррибль» хитростью.

— Правильно, капитан!

— Сейчас новолуние и море черного цвета. Мы плетемся у них перед носом под одним грот-марселем. Они наверняка примут нас за потерпевших крушение, повернут в нашу сторону и сочтут за хороший приз.

— Так, верно! — раздались голоса.

— Но прежде, чем они до нас доберутся, мы спустим шлюпки. Штурман справится с кораблем, имея на борту шесть человек. Остальные сядут в шлюпки, и, когда привлеченные легкой добычей пираты соберутся у себя на баке, мы поднимемся на «Оррибль» с кормы. А сейчас приготовиться к абордажу!

Пока «Своллоу» не спеша рассекал носом волны, «Оррибль» мчался вперед со своей обычной скоростью. Наступила ночь, вокруг не было видно ни одного паруса, и команда чувствовала себя в полной безопасности. Капитан пиратов, только что в очередной раз впустую побеседовал со своей узницей и, испытывая желание немного успокоиться, вернулся к себе в каюту, как вдруг на значительном удалении глухо прозвучал пушечный выстрел.

Он быстро оказался на палубе. Стал слышен еще один выстрел, за ним третий.

— Сигнал бедствия, капитан, — сказал стоявший рядом Длинный Том.

— Будь они слышны за кормой, это могло оказаться военной хитростью, но с этой стороны такая возможность слишком маловероятна. По всей видимости, стрелял терпящий бедствие корабль без мачт, иначе мы видели бы паруса вечером. Комендор, ракету и три выстрела!

Ракета взлетела вверх, и вслед за ней прогремели три пушечных выстрела. Сигналы бедствия с неизвестного корабля повторились.

— Мы подойдем ближе, Том. Это всего лишь приз, не более того. — Он поднес к глазам подзорную трубу. — Посмотри, вот он: у него только один марсель на гроте. Видно не слишком хорошо, я подойду ближе, надо поговорить с ним!

Он отдал необходимые приказы. На «Оррибле» убавили парусов, корабль развернулся и, подойдя к «Своллоу», пошел рядом с ним на параллельном курсе.

— Эй, что за корабль? — прозвучало в темноте.

Почти вся команда «Оррибля» сгрудилась на палубе носовой части судна.

— Крейсер Соединенных Штатов! А вы там, на баке, кто?

— Крейсер Соединенных Штатов «Своллоу», лейтенант Уолпол! — ответили почему-то с правого борта кормы пиратского корабля.

Прицельный залп угодил в самую середину толпы морских разбойников, и в следующее мгновение на них, совершенно не ожидавших нападения и поэтому почти безоружных, бросилось множество темных фигур Уолпол выполнил свой план.

Лишь один-единственный человек на «Оррибле» заметил приближение неизвестных шлюпок — это была мисс Адмиральша. Едва капитан запер за собой дверь, как она ценой невероятных усилий подползла к двери каюты и достала из неприметной щели случайно обнаруженный ею длинный гвоздь. Уже много ночей подряд она неустанно трудилась, процарапывая связывавшие ее ремни, и именно в этот вечер наступил такой момент, когда она могла окончательно от них освободиться. Она как раз принялась за дело, как вдруг, один за другим, прогремели три пушечных выстрела. Вскоре она услышала плеск весел.

Их атаковали? Предстоит сражение? Или оказывают помощь потерпевшим бедствие? Любой из этих вариантов был ей на руку. Пяти минут лихорадочной работы хватило ей для того, чтобы освободить руки. Еще через некоторое время, когда ремни упали с ног, наверху прогремели первые выстрелы и стал слышен шум ночного сражения. Она не стала задаваться лишними вопросами, зная, что капитан Кайман все еще наверху. Сильным ударом ноги она распахнула запертую дверь в каюту и, увидев развешанные на стенах ножи и пистолеты, вооружилась так, как сочла нужным. Потом она осторожно выглянула наружу через иллюминатор правого борта. К свисавшему сверху канату, который неосмотрительно забыли на ночь вытянуть наверх, были привязаны три шлюпки.

— На нас напали, — пробормотала она. — Но кто? Ха, да это погоня! «Оррибль» снова потерян, и уж я постараюсь подвести Каймана под нож. Скорее к узникам! Я освобожу их, а потом сбегу. Мы находимся южнее широты Акапулько. Если я смогу незаметно прыгнуть в шлюпку, то уже через два дня почти наверняка окажусь на берегу!

В углу каюты лежал небольшой чемодан. Она взяла с тарелки бисквиты и стоявшие на столе две бутылки лимонада, потом открыла тайник и, вынув оттуда свои сокровища, запихнула все это в чемодан. Поднявшись наверх, она выглянула в люк, чтобы оценить обстановку. Подвергшихся нападению пиратов оттеснили на ют[108], они явно проигрывали.

Быстро подавшись назад, она бросилась в трюм и сбила замок с люка.

— Живые есть? — спросила она запертых там моряков из прежней команды «Оррибля».

— Да, да! Что там, наверху?

— Идет бой, на пиратов напали. Вы связаны?

— Нет.

— Тогда бегите наверх и исполните свой долг! А впрочем, постойте! Если капитан Кайман переживет этот день, передайте ему большой привет от мисс Адмиральши!

Она поспешила обратно в каюту и, схватив чемодан, бросилась на палубу. Ей удалось незамеченной добраться до фальшборта. Зажав в одной руке чемодан, она уже хотела, воспользовавшись канатом, спуститься в шлюпку, но этого ей сделать не удалось.

Увидевший ее Петер Польтер одним прыжком оказался рядом с ней и крепко схватил за плечи.

— Постой, парень! — проворчал он. — Куда это ты так спешишь с чемоданом? Обожди малость!

Не удостоив его ответом, она попыталась вырваться, но все ее усилия оказались напрасны. Она ничего не могла противопоставить его гигантской силе. Не давая ей шевельнуться, он позвал на помощь нескольких товарищей, которые помогли ее связать.

Ошеломленный поначалу внезапным нападением, капитан пиратов быстро очухался.

— Ко мне! — громовым голосом крикнул он, прыгнув к грот-мачте с намерением обеспечить своим соратникам плацдарм для обороны.

Подчиненные последовали его приказу.

— У кого есть оружие, оставайтесь здесь! Остальные пусть бегут вниз за абордажными топорами, через запасные люки!

Это был единственно возможный путь к спасению. В то время как те немногие, в чьих руках в момент нападения случайно оказалось оружие, отражали мощный натиск противника, остальные бросились вниз и через несколько минут вернулись, вооруженные топорами и короткими абордажными тесаками.

Понеся потери от первого неожиданного удара, пираты тем не менее намного превосходили команду «Своллоу» численностью. Началась кровавая драка, тем более страшная, что все ее детали и само место, где она происходила, из-за темноты невозможно было охватить взглядом.

— Факелы сюда! — прорычал Кайман.

Этот приказ также был исполнен. Но, едва лишь языки пламени осветили палубу, он в ужасе отпрянул, будто увидев привидение. Возможно ли это? Напротив него, с томагавком в правой руке и ножом для снятия скальпов в левой, стоял Виннету, апач; рядом с ним развевалась густая копна волос Дедли-Гана.

— Белая змея отдаст свой яд! — воскликнул Виннету и, раскидав в разные стороны стоявших на его пути, схватил морского разбойника за горло.

Тот хотел сбросить врага, но это ему не удалось. Полковник также кинулся на него. В мгновение ока они накрепко связали ему руки.

Неожиданное нападение казалось пиратам кошмарным сном; внезапность удара привела их в состояние оцепенения, а потеря вожака украла последние силы и лишила остатков мужества.

В этот момент открылись люки и на палубе появились выпущенные из трюма моряки. Один из них заметил лейтенанта Дженнера.

— Ура, лейтенант Дженнер, ура, бей гадов! — заорал он.

Каждый, схватив первое, что попалось под руку из валявшегося под ногами оружия, ринулся на врага. Пираты очутились между двух огней — их участь была решена.

В самой гуще сражения спиной к спине стояли двое; осмелившийся приблизиться к ним тотчас же падал, сраженный насмерть. Это были «крутящиеся тосты» — Хаммердал и Холберс. Один из них повернул голову вбок, чтобы товарищ мог его услышать:

— Дик, если ты думаешь, что вон то дерьмо зовут Петер Вольф, то я готов с тобой согласиться.

— Этот Петер… проклятое имя, я так и не научился его выговаривать. Где он?

— У того здоровенного дерева гикори, которое эти странные ребята называют мачтой.

— Мачта она или нет, это все равно. Пойдем, старый енот, мы должны взять его живым!

Был еще один человек, узнавший Летриера, а именно Петер Польтер, штурман. Отложив в сторону нож, револьвер и абордажный топор, он взял в руки плеть, которая показалась ему более удобным оружием. С каждым взмахом он валил наземь человека. Прорубив таким образом просеку в толпе пиратов, он вдруг увидел Летриера. В следующее мгновение он уже стоял перед ним.

— Кого я вижу, Марк! Не забыл меня еще, мошенник? — воскликнул он.

Марк бессильно опустил поднятую для удара руку и сделался бледен как смерть, — он узнал противника, противостоять которому было свыше его сил.

— Иди-ка сюда, дорогой, я хочу тебе рассказать, по ком звонил колокол!

Схватив его одной рукой за волосы, а другой за пояс, он поднял его в воздух и с такой силой бросил на бизань-мачту, что, с грохотом ударившись об нее, Летриер свалился на палубу как мертвый. Оба охотника подоспели слишком поздно.

Наконец пираты поняли, что у них нет никаких надежд на спасение, и побросали оружие, хотя и понимали, что рассчитывать на пощаду им не приходится.

Громкое «ура!» прогремело над палубой, «Своллоу» ответил тремя пушечными залпами. Он подтвердил свою репутацию и увеличил новыми подвигами прежнюю славу.

10

В ХОБОКЕНЕ

А у матушки Додд в Хобокене все осталось по-прежнему. И сама добрая женщина была все та же, а если в чем и изменилась, то, вероятно, лишь в том, что к размерам ее неохватной фигуры прибавилось еще несколько дюймов. Начинался вечер, и в заведении было полно посетителей.

В те дни всеобщее внимание привлекали к себе последние новости войны и политики. Счастье, до сей поры неизменно остававшееся на стороне хлопковых баронов-рабовладельцев, казалось, окончательно от них отвернулось. Каждый успех на театре военных действий с ликованием воспринимался теми, в чьих душах находила горячий отклик деятельная и глубоко человечная политика президента Авраама Линкольна.

Открылась входная дверь, и на пороге появились несколько моряков, явно находившихся в состоянии приятного возбуждения.

— Привет, парни, хотите знать свежую новость? — воскликнул один из них, одновременно, для привлечения внимания, с такой силой ударив кулаком по столу, что тот затрещал.

— Что? Что такое? Что происходит? Давай, рассказывай! — раздалось со всех сторон.

— Что происходит или, лучше сказать, что произошло? Ну а что же иное, как не морская битва, сражение, равного которому так просто и не найдешь!

— Морская битва?.. Сражение?.. Где?.. Как?.. Когда?.. Между кем?..

— Где?.. На широте Чарльстона. Как?.. Блестяще, великолепно! Когда?.. Конкретный день мне, к сожалению неизвестен, во всяком случае, это было очень недавно. А вот между кем и кем — попробуйте отгадать.

— Между нами и мятежниками! — воскликнул один.

Раздался взрыв смеха. Вошедший ухмыльнулся и сказал:

— Гляди-ка, какой ты у нас умный парнишка, это же надо — сразу до такого додуматься! Ты бы еще нам сообщил, что в море вода соленая. Что драка произошла между нами и Югом — это само собой понятно, а вот какие корабли в ней приняли участие, этого твоей мудрой башке так просто не определить!

— Что за корабли? Назови имена и скажи, кто победил!

— Что собой представляет монитор «Флорида»…

— Так там была «Флорида»? — перебила его матушка Додд, своими полными руками расчищая себе путь сквозь скопление гостей: она хотела подобраться поближе к говорившему. — «Флорида» — это новейшее, самое большое и самое мощное судно у южан, а этот его чертов таран делает его и вовсе непобедимым. У него полностью железный корпус. Кто отважился сразиться с этим Левиафаном?[109]

— Хм, кто? Маленький лейтенант на небольшом корабле, и этот корабль — клипер, только что обогнувший мыс Горн. Я имею в виду «Своллоу» и лейтенанта Уолпола.

— «Своллоу»… Лейтенант Уолпол?.. Не может быть! С «Флоридой»[110] не сможет справиться десяток линейных кораблей! Как могло взбрести в голову командиру какого-то клипера атаковать такое чудовище…

— Стоп! — прервала говорившего матушка Додд. — Потише с клипером, о котором тебе ровно ничего не известно! Я знакома со «Своллоу», а также и с Уолполом, который один стоит больше, чем все твои десять линкоров. Но ведь «Своллоу» сейчас должен быть у побережья Калифорнии?

— Был… Был, но получил приказ обогнуть мыс Горн и следовать в Нью-Йорк. Это непростое судно. Все вы слышали историю об «Оррибле», угнанном капитаном Кайманом с рейда Сан-Франциско. Его вернул Уолпол, с блеском перехитрив пиратов. Оба, «Своллоу» и «Оррибль», пошли вместе с юга вдоль Бразильского побережья до широты Чарльстона, где и наткнулись на «Флориду», которая тотчас же начала на них охотиться. Уолпол, взяв на себя общее командование обоими парусниками, приказал «Орриблю» броситься в мнимое бегство в открытое море, снял со «Своллоу» реи и часть рангоута, создав таким образом видимость, что его сильно пострадавший от шторма корабль будет легкой добычей для моряков «Флориды».

— Да, а этот Уолпол — чертовски хитрый парень! — заметила матушка Додд. — Но дальше, дальше!

— Монитор действительно дал себя обмануть и последовал за «Своллоу» вплоть до прибрежных вод недалеко от Блэкфула, где сел на мель. И тогда Уолпол снова поднял все реи, прибавил парусов, вызвал «Оррибль» и приступил к бомбардировке беспомощного неподвижного колосса. Они сильно повредили ему руль, а потом пошли на абордаж. Тогда пролилось много крови. Теперь «Флорида» лежит на грунте, а оба парусника спешат в Нью-Йорк и могут в любую минуту бросить якорь здесь, в порту.

— Невероятно! Где ты все это слышал?

— Слышал в Адмиралтействе, им наверняка все было бы известно раньше, не окажись телеграф поврежден мятежниками.

— В Адмиралтействе? Ну, тогда все это чистая правда, и я от всей души желаю бедному Дженнеру с «Оррибля», чтобы ему удалось таким образом загладить свою вину из-за истории с капитаном Кайманом.

— Да, это известие радует сердце и согревает душу, — сказала хозяйка. — Слушайте, парни, я ставлю бочонок пива, пейте за процветание Соединенных Штатов, за здоровье нашего президента, за «Своллоу» и… и… и…

— И за здоровье матушки Додд! — воскликнул один из гостей, поднимая кружку.

— Ура, виват, матушка Додд! — закричали из всех углов.

— Ура матушке Додд, виват, старая шлюпка! — подхватил чей-то грохочущий бас из открывшейся двери.

Все повернулись к человеку, обладавшему столь луженой глоткой. Хозяйка, ахнув, бросилась к нему с криком радостного изумления:

— Петер, Петер Польтер, тысячу раз добро пожаловать в Хобокен! Откуда ты прибыл, старый юнга? С Запада?

— Да, тысячу раз добро пожаловать в Хобокен! — отозвался он. — Ну, иди же ко мне, дай мне сначала заключить тебя в объятия! Поцелуй меня! Halte-la, heigh-day, эй, ребята, дайте-ка мне пройти! Приди ко мне на грудь, mon bijou![111]

Раскидав как солому стоявших на его пути людей, он обхватил руками обширную талию хозяйки и, легко, несмотря на ее изрядный вес, подняв ее в воздух, запечатлел на ее губах долгий поцелуй.

Несмотря на множество свидетелей, она восприняла эту ласку спокойно и с достоинством, будто это было нечто вполне обыденное и само собой разумеющееся, после чего повторила свой вопрос.

— Откуда? — переспросил Петер Польтер. — Ну откуда же еще, кроме как из Сан-Франциско, на «Своллоу» вокруг мыса Горн!

— На «Своллоу»? — Все удивленно ахнули.

— Да, ребята; нравится вам это или нет, но это так.

— Значит, участвовали в деле с «Флоридой»?

— Само собой! Или вы полагаете, что Петер Польтер из Лангедорфа стушевался перед какой-то «Флоридой»?

— Расскажите, мастер, расскажите! Кто вы на судне? Оно уже здесь или…

— Стоп! Из вас вопросы сыплются, как вопли изо рта юнги, когда ему дают розог. Не беспокойтесь, я вытравлю вам канат по всей форме! Я, Петер Польтер из Лангедорфа, бывший старший боцман на военном корабле ее королевского величества «Нельсон», затем штурман на американском клипере «Своллоу», потом лейтенант немецкой полиции в прериях, потом опять штурман, на сей раз par honneur на «Своллоу», а сейчас…

— Хватит, хватит, Петер, — вставила матушка Додд, — у тебя еще будет время обо всем рассказать, но сначала ответь на мой вопрос, он не терпит отлагательства. Как обстоят дела с теми людьми, что были вместе с тобой? Где они сейчас? Что случилось с Тиме, с Генрихом Мертенсом и Петером Вольфом? Что с «Орриблем» и с капитаном Кайманом? Я думала, что вы разыскиваете его на Западе, и вдруг слышу, что «Своллоу» поймал его в море! Удалось ли вам встретить Дедли-Гана, или как его там зовут, и оказался ли он настоящим дядей? А как дела у сыщика? И в каких делах вы, собственно…

— Подожди, дорогая, — не выдержав, воскликнул штурман, — или у тебя в легких столько воздуха, что ты можешь тараторить так еще пару часов? Дай-ка сюда полную кружку! Пока она не окажется у меня в руках, ты не услышишь ни слова! Но сначала я хочу рассказать этим джентльменам историю с «Флоридой». Остальное не для всех, это мы обсудим в другом помещении.

— Ты не получишь ни капли, пока я не узнаю хотя бы кое-что из того, что хочу знать!

— Ну и любопытная же ты! Ну хорошо, спрашивай, но только кратко и по частям!

— Тиме? Где он?

— На «Своллоу».

— Полицейский?

— На «Своллоу».

— Капитан Кайман?

— На «Своллоу», заперт в трюме.

— Ядовитый Марк?

— Там же.

— Дядя Дедли-Ган?

— На том же корабле.

— Лейтенант Уолпол?

— Там же, ранен.

— Ранен? Боже праведный, надеюсь, что…

— Пустяки! Пара шрамов, ничего больше. Ему придется взять отпуск на некоторое время. На «Флориде» было немного жарко, но нам доводилось испытывать и не такое в этих проклятых прериях. К примеру, мой проказник конь, сущий демон, ну прямо змей из какой-нибудь волшебной сказки, чуть было не вытряс из меня всю душу, и я никак не могу прийти в себя от удивления, что кости мои до сих пор еще целы. Но, впрочем, спрашивай дальше!

— Где сейчас «Своллоу»?

— Лавирует против ветра в прибрежных водах; за штурвалом — Форстер. Мы вдвоем с капитаном сошли на берег; он должен доложить о своем прибытии, а я жду его здесь.

— Ты ждешь его? У меня? Он обещал прийти сюда?

— Само собой! Бравый моряк, став на якорь в порту Нью-Йорка, просто обязан засвидетельствовать свое почтение матушке Додд. А через час «Своллоу» должен уже быть в гавани, и тогда сюда придут остальные. Пит Холберс…

— Пит Холб…

— Дик Хаммердал.

— Дик Хаммер…

— Полковник Дедли-Ган…

— Полковник Дедли-Ган…

— Тиме, Тресков, малыш Бен Каннинг, Виннету апач и…

— Виннету, а… — Имена застывали на языке у матушки Додд, столь удивило ее необычное общество, которое должно было вот-вот появиться в ее заведении. Но тут она вспомнила об обязанностях хозяйки. — …Пач, — машинально договорила она. — Но что же это я тут стою и бездельничаю, когда через час мне нужно будет обслуживать джентльменов! Петер, я иду, я бегу, лечу, и я постараюсь как следует подготовиться к их приходу. А ты пока что расскажи гостям историю о «Флориде», которую вы посадили на мель!

— Ну конечно же, я все расскажу, но ты уж позаботься о том, чтобы в моей кружке все время что-нибудь плескалось, — ведь морское сражение, пусть это даже всего лишь рассказ о нем, никак не может быть сухим!

— Не бойтесь, штурман, — утешили его из зала, — в случае чего мы вам посодействуем!

— Прекрасно! Ну так слушайте, ребята, что я вам расскажу про «Флориду». Мы уже давно оставили позади экватор, а потом и Антилы, обогнули палец Флориды и приближались к Чарльстону. Ясное дело, по возможности мы держались мористее, потому что Чарльстон принадлежит южным штатам, а их каперы и крейсеры в поисках честных северян забираются очень далеко.

— «Оррибль» был с вами?

— Конечно. С самого начала он шел у нас в кильватере, из-за чего мы все время двигались с неполной парусной оснасткой, потому как ходовые качества у нас лучше. Так, без приключений, шли мы себе и шли вперед и, оставив позади Чарльстон, слегка отвернули к берегу.

— И вдруг обнаружили «Флориду»?

— Заткнись, гринхорн! Стою я как-то утром за штурвалом — а вы знаете, что я получил от капитана место штурмана par honneur, я это уже говорил — и думаю о матушке Додд и о том, как она обрадуется, когда я опять у нее объявлюсь. Мы вырвались немного вперед, а «Оррибль» под всеми парусами шел сзади, как вдруг с марса закричали:

— Дым на северо-северо-востоке!

Ясное дело, на палубе сразу же оказалась вся команда, потому что с пароходом, когда он под вражеским флагом, шутки плохи. Капитан немедленно забрался с трубой на мачту; покачав головой, слез и приказал еще убавить парусов, чтобы «Оррибль» мог подойти на переговорное расстояние.

Когда это произошло, он крикнул:

— Пароход видели, лейтенант?

— Да, сэр!

— Чей он, как думаете?

— Не знаю, — ответил лейтенант Дженнер, — у судна нет мачт и не виден корпус. Он сидит глубоко в воде, очень глубоко, сэр.

— Скорей всего, это один из новых мониторов таранного типа, из принадлежащих южным штатам. Хотите уступить ему дорогу?

— Я сделаю то же, что и вы.

— Отлично, тогда предлагаю посмотреть, каков он из себя.

— Well; сэр, но мы раз в десять слабее его.

— Слабее, но быстрее. Кто командует?

— Вы.

— Спасибо. Мы подпустим его поближе, если он поднимет вражеский флаг, тогда вы уйдете в открытое море, а я возьму его на себя и уведу на малые глубины. Потом вы вернетесь и мы вместе дадим ему почувствовать вкус нашего свинца!

— Well, well! Есть еще что-нибудь?

— Нет.

Мы убрали большой парус, спустили реи и, сделав вид, что не можем сдвинуться с места, как якобы потерпевшие серьезную аварию во время шторма, начали стрелять из пушки, подавая сигнал бедствия. На самом деле мы хотели заманить монитор на дистанцию орудийного выстрела.

Он предложил поднять флаг. У нас на мачте появились звезды и полосы, а он развернул для всеобщего обозрения эту их мерзкую тряпку. Это был новейший монитор «Флорида», с двойной броней и тараном в носовой части, с помощью которого он мог в два счета отправить на дно любой самый лучший фрегат.

— И вы отважились полезть на него?

— Ба, я, Петер Польтер из Лангедорфа, видел в жизни и не такое. В прериях мне пришлось насмерть рубиться с вонючими огаллала. Почему я должен испугаться какого-то жестяного корыта? Нормальный деревянный корабль гораздо лучше, чем большой железный ящик, из которого даже приличных зубочисток не нарежешь. Между прочим, у нашего адмирала Фарагута точно такое же мнение. Итак, монитор потребовал, чтобы мы сдались, но мы только смеялись ему в лицо, стараясь не слишком попадать под его ядра. Тогда он решил нас догнать и насадить на свою шпору, но я вовремя вывернул руль и мы избежали удара. Он снова пошел на таран, и опять мне удалось не допустить столкновения. Так оно и продолжалось какое-то время, но в конце концов он впал в раж и потерял голову. Его ядра летели мимо и не причиняли нам никакого вреда. Он, однако, неосторожно последовал за нами в прибрежные воды и быстро угодил на песчаную мель, которую мы благополучно проскочили из-за своей более высокой осадки.

— Браво, да здравствует «Своллоу»!

— Да, долгих ему лет службы. Пейте, ребята!

Умопомрачительной величины глотком почти опустошив свою кружку, он продолжал:

— Мы атаковали его с кормы и, пока его команда без толку суетилась внутри корпуса ниже ватерлинии, вывели из строя его руль. Тут подоспел «Оррибль», «Флорида» почти потеряла способность защищаться, в поврежденный трением о дно корпус начала поступать вода. Мы усилили натиск, и тогда монитор спустил флаг. Им пришлось сдаться. Команду мы приняли к себе на борт, и, как только это случилось, «Флорида» завалилась на бок и через несколько минут исчезла в волнах.

— Вот здорово! Трижды ура «Своллоу»!

— Спасибо, парни, но не забудьте и про «Оррибль», он честно исполнил свой долг.

— Отлично! Молодец, «Оррибль»! Выпьем же, друзья!

Звякнули кружки. Вдруг снаружи прогремело несколько пушечных выстрелов в знак того, что в гавань входит корабль, и тотчас же на улице стали слышны голоса и топот ног. Казалось, должно произойти какое-то значительное событие. Петер Польтер поднялся со своего места и, подойдя к окну, открыл его.

— Эй, дружище, что там такое случилось? — спросил он, высунувшись по пояс наружу и ухватив за рукав пробегавшего мимо человека.

— Радостное событие, мастер: «Своллоу», тот, что одержал блестящую победу в морском сражении против «Флориды», только что вошел в гавань. Все корабли подняли флаги и вымпелы в честь храброго капитана, и все спешат посмотреть на встречу в порту.

— Спасибо, мастер.

Он закрыл окно и, обернувшись, увидел, что все посетители покинули свои места и, забыв даже про дармовое пиво, побежали глазеть на встречу знаменитой шхуны.

— Пусть бегут, — усмехнулся он. — Между прочим, увидят не слишком много. Капитан уже на берегу, а среди тех, что сойдут с корабля, далеко не все являются настоящими моряками, хотя они, конечно, внесли свой вклад в то, что случилось. Я, пожалуй, останусь у матушки Додд, где мне и положено дожидаться мистера Уолпола.

Прошло тем не менее довольно много времени, прежде чем лейтенант появился, и не успел еще он закрыть за собой дверь, как на улице поднялся шум. Огромная толпа двигалась от гавани по направлению к дому матушки Додд, впереди шагали люди, сошедшие на берег со «Своллоу». Они вошли в зал почти сразу же после Уолпола, и вслед за героями славной морской битвы в заведение повалило столько народа, что обширное помещение не смогло вместить всех желающих. На помощь со всей решительностью пришла хозяйка, которая как раз успела закончить все приготовления. Открыв дверь в комнату для почетных гостей и затолкав туда тех, кого она с нетерпением ждала, она заперла ее изнутри на ключ, оставив остальных посетителей на попечение своего персонала.

— Wellcome[112], сэр! — приветствовала она Уолпола, который пожал ей руку как старой знакомой.

Радушно поздоровавшись с остальными, она пригласила всех к столу, уставленному всевозможными винами и кушаньями. У каждого под рукой было все, чего он только мог пожелать.

— Матушка Додд, ты самая лучшая из бригантин, в чьи руки мне когда-либо приходилось причаливать! — воскликнул штурман. — В этих злосчастных прериях нет ничего, кроме мяса, пороха и краснокожих. На море тоже не слишком-то разгуляешься, уж больно много голодных ртов мы погрузили на наш корабль. У тебя, однако, поесть и выпить можно не хуже, чем у Великого Могола, или как там еще звали этого парня, и если я останусь здесь на якоре еще неделю, то пусть меня повесят, если у меня не будет такого же брюха, как у этого толстого Дика Хаммердала.

— Толстый я или нет, это все равно, — заметил Дик, безмятежно потягиваясь в кресле, — если имеется возможность положить на зуб хороший кусок. А в этом я нуждаюсь больше, чем все остальные, потому что с тех пор, как я оставил в Сан-Франциско мою прекрасную старую кобылу, я резко сбавил в весе от тоски по этому замечательному верному животному. Не так ли, Пит Холберс, старый енот?

— Если ты думаешь, Дик, что тебе сильно не хватает твоей лошади, так я ничего не имею против. Я тоже давно не видал моего коня. А как ты, Бен Каннинг?

— А что я? Где сейчас мой мустанг, мне, в общем, все равно, хи-хи-хи. Главное, что мне нравится у матушки Додд.

— Это правильно, — сказала хозяйка, — угощайтесь в свое удовольствие. Но не забудь про обещание, Петер!

— Какое?

— О том, что ты собирался мне рассказать.

— Ах вот что! Ну, раз ты нас так щедро встречаешь, придется и мне не поскупиться на слова, да и вообще, с тобой я всегда рад поделиться новостями.

Пока он, жуя, рассказывал о пережитых испытаниях, Виннету молча отдавал должное непривычным для него кушаньям бледнолицых. К вину он, однако, не притронулся. Он хорошо знал, что «огненная вода» является злейшим врагом его народа, поэтому он ее ненавидел и презирал. Его внимание было поглощено беседой, в которой принимали живое участие остальные. Разговор велся негромко, что свидетельствовало о важности предмета.

— Как дела в Адмиралтействе? — спросил у лейтенанта Дедли-Ган.

— Все как и ожидалось, — ответил тот, держа на перевязи раненую руку. — Произвели в капитаны и дали отпуск до полного выздоровления.

— Что со «Своллоу»?

— Он сильно поврежден и отправится на ремонт в сухой док.

— А пленные?

— Каждый из них получит то, что заслужил.

— Это означает…

— Их повесят как корсаров, ничего иного никто и не ожидал.

— Как корсаров? Но капитан Кайман утверждает, что он захватил «Оррибль» лишь для того, чтобы в качестве капера воевать против Юга. Не удастся ли ему таким образом выкрутиться?

— Никоим образом, у него нет каперского свидетельства, и, даже если бы он его и имел, он все равно остается капитаном Кайманом, который за свои прежние заслуги, в частности торговлю рабами и пиратство, должна быть вздернут на рее.

— А мисс Адмиральша?

— Ее также повесят, можете в этом не сомневаться. Остальных пленных, из тех, что участвовали в угоне «Оррибля» и остались живы, вероятнее всего, ждет та же участь, ибо всех их следует рассматривать как пиратов. Думаю, что они останутся не так довольны своей судьбой, как вы — тем известием, что я принес из Адмиралтейства.

— Значит, это хорошее известие?

— Очень хорошее. Во-первых, та огромная сумма, что мы обнаружили у мисс Адмиральши, с которой она хотела бежать, рассматривается как принадлежащий нам приз. Во-вторых, нам выплатят большой куш за возврат угнанного капитаном Кайманом «Оррибля». И, в-третьих, мы получим значительные призовые деньги за нашу победу над «Флоридой». Сейчас она лежит на дне, но потом ее поднимут. Эти деньги мы поделим между собой, и каждому из нас достанется столько, что…

— Только не мне, — прервал его Дедли-Ган.

— Почему?

— Я не привык брать не принадлежащие мне деньги.

— Но вы их заслужили!

— Нет. Я был всего лишь гостем на вашем корабле; призовые деньги принадлежат команде.

— Вы не гость, вы дрались с нами плечом к плечу.

— Возможно, но все-таки я ничего не возьму. Я забрал у капитана Каймана те ценные бумаги, что он украл у меня в убежище. Одну из них он, правда, продал, но из полученной суммы успел истратить очень мало, так что я чувствую себя вполне удовлетворенным. Виннету тоже ничего не возьмет, а что до моих храбрых трапперов, то никому из них не придет в голову лишать ваших моряков значительной части их призовых денег. Мы и так должны быть благодарны вам и им за возможность получить обратно наше имущество. Скажи-ка, Дик Хаммердал, ты хочешь иметь эти деньги?

— Хочу я их иметь или нет, это все равно, но я их не возьму, — ответил Дик. — А ты что на это скажешь, Пит Холберс, старый енот?

Длинный равнодушно проворчал:

— Если ты считаешь, Дик, что я их не должен брать, так я ничего не имею против. Никто из нас их не возьмет. А если кто-нибудь нас к этому принудит, то пусть Петер Польтер получит мою долю, хотя бы для того, чтобы это вселило в него желание снова приехать к нам на Запад. Мне доставляет большое удовольствие видеть его на лошади.

— Оставьте меня в покое с вашими лошадями! — завопил штурман. — Пусть меня лучше растолкут в ступе, а из того, что получится, наделают морских сухарей, чем я еще раз сяду на скотину, подобную тому рысаку, на котором мне пришлось скакать в последний раз. Больше я, пожалуй, ничего не скажу, потому что то, что я имею сказать по этому поводу, пусть уж лучше останется невысказанным, до такой степени мне все это противно.

— Тебе вовсе нет надобности снова становиться траппером, — заметил Уолпол. — Я рассказал в Адмиралтействе, чем мы тебе обязаны и как храбро ты себя вел. При первой же вакансии о тебе вспомнят и дадут место, которым ты вполне сможешь гордиться.

— Это правда? На самом деле так? Вы вспомнили обо мне среди высоких господ?

— Да.

— И мне доверят хороший пост?

— Мне обещали это совершенно твердо.

— Благодарю вас, сэр, благодарю вас! Скоро я снова буду нужен! Гей, ура, ура! Петер Польтер…

— По какому поводу ты так сильно рычишь, старый морской лев? — прервала его хозяйка, которая как раз вошла в дверь.

— И ты еще спрашиваешь! — ответил он. — Раз уж я — морской лев, то, конечно, должен рычать. И у меня есть все основания для этого. Ты знаешь, матушка Додд, за мои большие заслуги меня скоро сделают адмиралом.

— Адмиралом? — расхохоталась она. — В это я, конечно, верю, потому что кое-что для этого у тебя имеется, спору нет. Но что тогда прикажешь делать с твоей новой профессией, которой ты столь сильно гордишься?

— Что это за новая профессия?

— Ну как же, вестмен, траппер, охотник за бобрами…

— Молчи! Ни слова больше, если ты не хочешь насмерть со мной поссориться! Если я сажусь на коня, мне никогда не известно, куда его понесет. Но стоя на палубе корабля, я всегда точно знаю курс и не могу выпасть из седла. Так что черт с ними, с этими вестменами, я теперь немного представляю себе, что это такое, но мне, пожалуй, лучше так и остаться старым морским львом, каковым я, собственно говоря, всегда и был!

Наступила ночь, и пора было уже подумать о сне. Матушка Додд приготовила для гостей свои самые лучшие комнаты.

Дедли-Ган с племянником вышел прогуляться в примыкавший к дому матушки Додд сад. Он сказал:

— Я долго колебался, но теперь решил: раз уж мы оказались здесь, на востоке, я поеду с тобой дальше.

— И останетесь с нами навсегда, дорогой дядя?

— Нет. Прерия никогда не отпускает от себя тех, кто принадлежит ей. Я проведу у вас некоторое время, но потом вернусь обратно к моим трапперам. Прерия дарит нам свободу в этой жизни, найдется в ней для меня местечко и после смерти.

Они дошли до угла сада, где росли высокие, стройные липы с густыми кронами, и вдруг увидели фигуру растянувшегося на траве мужчины.

— Кто это? — спросил Дедли-Ган.

Они подошли ближе.

— Кто здесь? — повторил вопрос Тиме. Мужчина скинул с себя одеяло и встал. Это был Виннету.

— Вигвам, в котором спят мои белые братья, очень хорош, но сын прерий больше любит блеск звезд и свежий воздух. Апач чувствует себя дома среди стеблей травы, прикрывшись небесным облаком — как это с детства делают сыны моего народа. Хуг!

Примечания

1

Поклонники дьявола — езиды.

2

Мутасаррыф — правитель санджака (тур.), второй по величине (после вилайета) административной единицы Османской империи.

3

Башибузук — солдат иррегулярных конных частей турецкого войска в XVIII–XIX вв.

4

Болюк-эмини — квартирмейстер (тур.); в романе «Через пустыню» Ифра был назван ротным писарем.

5

Дуар — палаточная деревня.

6

Джехенна — ад (араб.).

7

Юзбаши — капитан (тур.).

8

Мюльазим — лейтенант (тур.).

9

Фальстаф — комический персонаж произведений В. Шекспира.

10

Миралай — полковник (тур.).

11

Алай-эмини — полковой квартирмейстер (тур.). В романах восточного цикла К. Мая эта должность соответствует командиру батальона.

12

Лот — около 17 г.

13

Друзы — население горных районов Сирии и Ливана, приверженцы одной из мусульманских сект шиитского толка. Марониты — поклонники одного из направлений христианства, где богослужение ведется на арамейском и арабском языках.

14

Арнауты — албанцы (тур.).

15

Бимбаши — майор (тур.).

16

Каймакам — здесь, помощник мутассарыфа (тур.).

17

Колагаси — чин в султанской армии, промежуточный между майором и капитаном (тур.).

18

Насир-агаси — помощник младших и средних офицеров (тур.).

19

Гяур — неверный, немусульманин (тур.).

20

Хавас — полицейский (тур.).

21

Харадж — поземельный налог.

22

Кисмет (кысмет) — судьба (тур.).

23

Кади аскери — военный судья провинции (тур.).

24

Саррадж — шорник (тур.).

25

Мелик-тауз — верховный ангел езидов.

26

Диш-парасси — «зубное вознаграждение», подать, взимаемая властями за то, что чиновникам приходится стачивать свои зубы, поедая подношения граждан.

27

Урусы — русские (тур.).

28

Крылатые быки (англ.).

29

Ссора (англ.).

30

Ругань (англ.).

31

Грандиозно (англ.).

32

Превосходно! (араб.)

33

Англичанин (араб.).

34

Драгоман — переводчик (тур.).

35

Бейталла — Дом Аллаха, иносказательное название главного мусульманского святилища Каабы.

36

Речь идет о серой летучей мыши из рода нетопырей.

37

Возвышенный вкус (фр.).

38

Мутеселлим — здесь, наместник мутасаррыфа (тур.).

39

Сераль — дворец, здесь, резиденция правителя города (тур.).

40

Аббасиды — династия правителей в Багдадском халифате в VIII–XIII вв.

41

Хаким — целитель (устар. араб.).

42

Наргиле — вид курительной трубки, то же, что и кальян.

43

Баш-чауш — старший сержант (тур.). К. Май в своих романах приравнивает это звание к соответствующему чину, существовавшему в прусской армии, — фельдфебелю (то есть старшему унтер-офицеру).

44

Сначала дамы! (англ.)

45

Мелек — правитель, царь, владелец (араб.).

46

Ветер! (араб.) — Одно из тайных слов, воспринимаемых породистой арабской лошадью от своего хозяина. Упоминаемый далее эпизод описан автором в романе «Через пустыню».

47

Раис — начальник (араб.).

48

Книга под таким названием впервые была выпущена издательством имени Карла Мая в 1921 году. В одном томе были объединены пять ранних рассказов писателя, сюжетно воспроизводящих вторую книгу романа «Верная Рука». Издатели остановились на следующих рассказах:

а) «Three Carde Monte», опубликованном в журнале «Deutscher Hausschatz in Wort und Bild» за 1878–1879 годы; это произведение в свою очередь стало переработкой рассказа «Ein Self-man», опубликованного в журнале «Frohe Stunden» за 1877–1878 годы;

б) «Воскресший» («Vom Tode Entstanden»), опубликованном в журнале «Frohe Stunden» в 1878 году;

в) «Плененный в морском бою» («Auf der See gefangen»), опубликованном в журнале «Frohe Stunden» за 1877–1878 годы;

г) «Смерч» («Unter der Windhose»), опубликованном в сборнике «Das Buch der Jugend» (Штутгарт, 1886);

д) «Поэт» («Ein Dichter»), появившемся в журнале «All- Deutschland» за май — июль 1879 года. Позднее рассказ был переделан для сборника «Rose von Kairwan» (Оснабрюк, 1894). Карл Май охотно использовал отдельные отрывки и сюжеты из этого рассказа в своем творчестве.

49

Виконт — дворянский титул, некогда связанный с владением землей; младше титула графа.

50

Шевалье (фр. — рыцарь, кавалер; всадник) — низшее дворянское звание, предшествующее баронскому титулу; обычно так называли себя младшие сыновья в роду или дети нетитулованных дворян.

51

Капер — судно, вооруженное на частные средства и получившее разрешение от собственного правительства нападать в период военных действий на торговые суда противника или нейтральных государств. Нередко так же называли и капитана такого судна.

52

В подлиннике очевидная описка: «Асунсьон». Судя по ситуации, автор имел в виду Асенсьон, бухту на восточном побережье полуострова Юкатан.

53

Золотой Берег — название бывшей английской колонии в Африке; сейчас это государство Гана.

54

Имеется в виду Мексиканский залив.

55

Американское «гринхорн» соответствует русскому понятию «зеленый новичок» (или «желторотый»). Подробнее это понятие автор объясняет в самом начале романа «Виннету».

56

Разящее Ружье (англ.).

57

Пимо — одна из пород американских собак.

58

Росинант — кляча, на которой ездил Дон-Кихот, герой знаменитого романа Мигеля Сервантеса.

59

Имеется в виду гражданская война в США (1861–1865).

60

Моя прелесть (фр.).

61

Да, дорогой мой (англ.).

62

Здесь: помолчи (фр.).

63

В начальный период войны конфедератам, сторонникам отделения рабовладельческих южных штатов от США, удалось захватить низовья и среднее течение Миссисипи. В 1862 году федеральные войска начали наступление на позиции противника. На юге войска генерала Батлера при поддержке флота, которым командовал Дэвид Г. Фаррагут, будущий адмирал США, одержали уверенную победу над конфедератами и заняли Новый Орлеан. С севера начали наступление войска генералов Уллиса Гранта и Портера. Мятежники оказывали упорное сопротивление. Особенно ожесточенно защищали они г. Виксберг, осада которого продолжалась с 23 мая по 4 июля 1863 года. С падения Виксберга северная и южная армии федералистов соединились, освободив всю долину Миссисипи от противника.

64

Слава Богу (фр.).

65

Так, дружок (англ.).

66

О Небо… действительно… (англ., фр.)

67

Давай! (англ.)

68

Клянусь Богом (англ.).

69

Квартердек — возвышение палубы в кормовой части судна на парусном корабле (на 80—100 метров).

70

Клипер — военный парусный корабль, отличавшийся острым образованием корпуса и относительно быстрым ходом при сравнительно небольшом водоизмещении. Предназначался для несения дозорной, разведывательной и посыльной службы.

71

Риф — ряд продетых сквозь парус завязок, при помощи которых можно уменьшить площадь паруса. «Взять риф» — морское выражение, означающее «убавить площадь паруса».

72

«Клипер с такелажем шхуны» Такелаж — совокупность всех снастей судна. Шхуна — корабль, имеющий не менее двух мачт и несущий на всех мачтах косое парусное вооружение. Поскольку дальше в тексте упоминаются прямые паруса, можно предположить, что автор имел в виду не шхуну, а баркентину (шхуну-барк), у которой на первой мачте от носа (реже — на двух первых) было прямое вооружение, на остальных — косое.

73

Брамсель — самый верхний (прямоугольный) парус на мачте; считая снизу — четвертый или пятый.

74

Фал — судовая снасть, служащая для укрепления горизонтальных и наклонных рангоутных деревьев, а также для управления ими.

75

Шкот — снасть, служащая для управления парусом.

76

Румб — 1/32 часть окружности видимого горизонта.

77

Брасы — снасти, прикрепленные к нокам реев (см. примеч. 31).

78

Увалиться под ветер — ходовой маневр: корабль, идущий одним курсом с другими судами, остается у них под ветром, то есть в стороне, противоположной той, откуда дует ветер.

79

Нок — оконечность всякого горизонтального или наклонного рангоутного дерева.

80

«Своллоу» по-английски означает «ласточка».

81

Кливер — косой треугольный парус, устанавливаемый впереди фок-мачты.

82

Шканцы — часть верхней палубы судна между грот- и бизань-мачтами.

83

Прощайте! (англ.)

84

«Обоими южными мысами» — Автор имеет в виду южные оконечности Нового (мыс Горн) и Старого (в его понимании — мыс Доброй Надежды) Света.

85

Черт возьми! (фр.)

86

Здесь: по-джентльменски (англ.).

87

Рангоут — совокупность возвышенных и выступающих частей оборудования верхней палубы корабля (мачты, стеньги, реи, гафель, выстрелы, грузовые стрелы).

88

Великий Могол — так назывался правитель Северной Индии из династии Великих Моголов, основанной выходцами из Средней Азии (1526–1858).

89

Коммодор — командующий соединением кораблей, не имеющий адмиральского звания (в британском флоте).

90

Узел — единица скорости на флоте: одна морская миля в час.

91

Здесь: в узком кругу, среди своих (фр.).

92

Гикори, или пекан (Carya), — род листопадных высоких деревьев семейства ореховых; то же, что кария.

93

Шпангоут — поперечное ребро в наборе корпуса судна, служащее для придания конструкции поперечной прочности.

94

Вестмен — житель Дальнего (Дикого) Запада, обычно — охотник и скиталец.

95

Британская Колумбия — в то время британская колония на Тихоокеанском побережье Северной Америки; с 1867 года — провинция Канады.

96

Банкноты — кредитные деньги, выпускаемые эмиссионными банками; в XIX веке обменивались на золото.

97

Раут — многолюдный званый вечер без танцев.

98

Пошли (англ.).

99

Фриско — простонародное название города Сан-Франциско.

100

Лоно Авраамово — еврейское выражение, которое по смыслу соответствует обороту «собираться к праотцам». Произошло от библейского рассказа о пире с патриархом Авраамом в качестве хозяина дома. Желанный гость лежит в его лоне.

101

Остойчивость — способность корабля сохранять равновесие, плавая в прямом положении, или, имея начальный крен, возвращаться в начальное положение после прекращения воздействия внешних сил, вызвавших этот крен.

102

Черт побери, черт возьми (фр.).

103

Релинги (англ. railings) — ограждение, перила.

104

Лима не является морским портом; гаванью для перуанской столицы служит соседний город — Кальяо.

105

Бак — носовая часть верхней палубы.

106

Почетный (фр.).

107

Лисель — парус, употребляемый в помощь прямым парусам при попутных ветрах.

108

Ют — кормовая часть верхней палубы.

109

Левиафан — библейское морское чудовище. Описывается в разных частях Библии то как крокодил, то как гигантский морской змей, то как дракон.

110

«Флорида» — у южан действительно был рейдер с таким названием, которым командовал капитан Джон Ньюлэнд Маффитт. Рейдер захватил 34 неприятельских корабля, прежде чем в 1864 году сам был пленен в Бразилии.

111

Здесь: малышка (фр.).

112

Добро пожаловать! (англ.).

Content

Карл Май

― ПО ДИКОМУ КУРДИСТАНУ ―

Глава 1 СМЕРТЬ СВЯТОГО

Глава 2 ДОЯН

Глава 3 В КРЕПОСТИ

Глава 4 ИЗ КРЕПОСТИ

Глава 5 СРЕДИ ПРИВЕРЖЕНЦЕВ КРОВНОЙ МЕСТИ

Глава 6 ОХОТА НА ЛЮДЕЙ

Глава 7 ДУХ ПЕЩЕРЫ

― КАПИТАН КАЙМАН ―

1 МИСС АДМИРАЛЬША

2 В КОМПАНИИ ТРАППЕРОВ

3 ДЕДЛИ-ГАН

4 ПРЕСЛЕДОВАТЕЛИ

5 БЕН КАННИНГ

6 ЗАГОВОР

7 УБЕЖИЩЕ

8 ПИРАТСКИЙ НАЛЕТ

9 СРАЖЕНИЕ НА МОРЕ

10 В ХОБОКЕНЕ

Примечания