Александр Снегирёв

Как бы огонь

© Снегирёв А., текст, 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Она всех достала своими звонками. Давайте встретимся, давайте встретимся. А всем неохота. Зачем встречаться? Скука. Спросите, неужели не было светлых моментов? Были. Помню, в цирк ходили, всем классом. Потому и согласился. А еще из жалости, уж очень она настаивала. Теперь сидим втроем: я, она и первая страхолюдина класса. Остальные под разными предлогами слились. Или просто мобильники отключили. Я тоже у своего звук вырубил, чтоб жена не доставала. Не люблю, если жена выясняет, где я. Какой-то детский сад получается. Я же просто с одноклассниками пошел повидаться, ничего запрещенного.

Сидим, короче, любовный треугольник. Подростком я слезами обливался, страдая по нашей первой красавице, письма ей писал и не отправлял, а страхолюдина по мне сохла, а я над ней издевался всячески. И было над чем. Да и сейчас есть. Мой сосед по парте, назовем его товарищ Сталин, уткой ее обзывал. А у нее уже второй муж, между прочим, и детей не сосчитать. И теперь эта утка хлещет мартини, наверное, чтоб сексуальнее стать, и на меня поглядывает. Нарощенные ногти, замужество и коктейль придают женщине уверенности.

Красавица и сейчас, пятнадцать лет спустя, ничего. Высокая, губастая, фигура, волосы, голос, бриллиантики в ушах. Глаза как машинное масло – густо-зеленые с золотом. Начала с фотографий своей дочки. Достала мобильный, а там фотографии. В сапожках, в платьице, на маскараде. Пришлось листать. Было время, она повсюду папку собственных изображений таскала, тоже приходилось разглядывать, она тогда в модели стремилась. Но бедра расширились так, что ни в какие модели с такими бедрами не берут. С такой жопой ей придется лет сто подождать, пока критерии подиумной красоты не изменятся. Сижу, будто на утреннике в школе для дебилов – надо вроде улыбаться, а не хочется.

Страхолюдина уже четвертый стакан заказала. А платить кто будет? Ладно, сижу ровно, помалкиваю. Тут красавица, перебрав в памяти все «светлые моменты», которых раз, два и обчелся, перешла к вопросам: «А у тебя как?» Это она страхолюдине. А та ей: «Так я уже рассказала, просто ты не слушала!»

Тут я мальчишку с цветами и увидел. Благо сидели за уличным столиком. Подозвал пацана, и он обеим моим спутницам по букетику вручил. От моего имени. Содрал, правда, гад, втридорога. Пришлось платить, кто ж перед бабами торговаться станет.

Букетики девочек расслабили. Они даже помолодели, хотя какие наши годы. А красавица и вовсе хихикнула: «Ты до сих пор в меня влюблен?» Я хмыкнул, а страхолюдина пятый заказ сделала. Красавица меж тем совсем разошлась, букетик ее нехило подзадорил, поехали танцевать, говорит. Поехали.

Двести до «Солянки».

Потоптались в очереди. Королева наша начала даже сомневаться, что мы пройдем. Я мечтал, чтобы страхолюдину отсекли. Но заносчивый дохляк на входе впустил всех.

Букеты и сумочки сдали в гардероб. Поднялись. Народу – кот наплакал. Самое начало вечера. А может, место из моды вышло, пока мы взрослели и начали стареть. Так и понимаешь, что стал папочкой. Не по наличию деток, не по плеши и плохому стояку, а потому, что перестаешь быть в теме.

Пристроились у бара. Страхолюдина клювом своим утиным повела и в мою руку когтями разрисованными вцепилась. У нее это, наверное, называется сексуальным поведением. Вроде как я от этого завестись должен. Да я и девственником от такой херни не заводился.

– Я угощаю! – разинула клюв страхолюдина.

Широкий жест. Спасибо, конечно. Валяй, если охота.

Красавица улыбнулась почему-то виновато и тоже согласилась.

Выпиваем, осматриваемся. Чувство, будто родственники из провинции приперлись и ты обязан их выгуливать. Долгие паузы, никаких общих тем.

Думаю уже, как бы слиться незаметно. Проверяю телефон – жена не звонила. Тоже небось где-нибудь шляется. И тут к нашей красавице какой-то дрищ подваливает, модненький такой, узкие «правильные» брючки, пиджачок «правильного» цвета, купленный в каком-нибудь невъебенно «правильном» магазинчике, очочки тоже «правильные». И вот он весь из себя с места в карьер давай петушиться. С барменом шуточкой перекинулся, ладошкой по барменской лапе шлепнул, типа – «дай пять». С барменами только хвастливые ублюдки треплются, типа, они тут завсегдатаи, свои в доску. Бармены таких презирают, подыгрывают ради чаевых, а потом руки моют с мылом. Я-то знаю, проработал месяц в одном кабаке, пока не турнули за неучтивость с посетителями.

Гляньте, она уже с ним вовсю болтает, орет что-то в ухо, хоть музыка еще не очень громкая, вполне можно нормально разговаривать, не облизывая барабанную перепонку собеседника.

Обидно стало. Стрельнул у страхолюдины «Вог» с ментолом. Шатнуло после первой затяжки, юность-то, видать, еще не кончилась. Плевать, с кем она болтает. У меня к ней никаких чувств, но у нас тут святое! Встреча одноклассников, а она первым попавшимся лощеным модником увлеклась.

Помню, выхожу из школы, вижу, она одна идет, толпы поклонников почему-то рядом в тот день не оказалось. Я тогда как раз стал о смысле жизни задумываться, портвейн в подъезде, бессонные ночи. И вот смотрю ей вслед и понимаю, вот он – смысл жизни. Она уже порядочно отошла, улица пустая была, далеко видно. Я следом. Догнал, отдышаться не могу. «Хочу тебя проводить», – сказал. А она улыбнулась так, будто я какой-то чудак, и в то же время таинственно, и сказала: «Давай». И мы пошли рядом. Помню, я все дыхание не мог успокоить, а она под ноги смотрела. Я даже не сразу догадался помочь ей тащить модный рюкзачок. Сейчас и не поймешь, почему все от нее балдели, сейчас она просто красивая баба, а тогда – сплошное умопомрачение. Я совсем осмелел и стал ее и в другие дни провожать. И гулять позвал. В парке возле ее дома. Довольно густой парк. К самой реке спускается.

Весна дыхнула зеленым, и ее дыхание задержалось в ветвях. Пели птички, деревья, выкрашенные понизу белым, выстроились, как школьницы на линейке, природа трепыхалась от восторга. Хотелось громко хохотать и вытворять что-нибудь бестолковое. Хотелось раствориться в запахе скамеек и мокрой коры, превратиться в старую кирпичную стену, в железную крышу, в жирную землю, в блеск на асфальте. Мы купили бутылку какого-то пойла из отборных сортов винограда и шли по дорожкам, передавая ее друг другу.

Напряжение нарастало, и на половине бутылки я спросил: «Можно я тебя поцелую?» – и засмеялся слишком громко. А она сначала на меня посмотрела внимательно, а потом тоже засмеялась. И тогда я совсем уж громко засмеялся. И все умолкнуть не мог.

Когда допили, я зашвырнул бутылку далеко в реку. Меня в детстве папа учил гранаты метать. Пока мама в доме отдыха была, он мне на даче ямку выкопал, окопчик и бутылок туда навалил – кидай не хочу. Стена сарая была вражеским танком, а я, зарывшись в бутылки в своем окопчике, регулярно останавливал наступление. Мама это дело пресекла. Наехала на папашу покруче «Тигра», поставки боеприпасов резко сократились, пришлось собирать осколки, натянув грубые рукавицы. Маман всколыхнуло не то, что папаша под это дело резко увеличил потребление, и не то, что осколки «гранат» летят на грядки, а то, что я милитаристом расту. В любом случае уроки даром не прошли, бросок удался. Если бы по реке в тот момент плыл фашистский танк, я бы его подорвал с первой гранаты.

Бутылка выскочила из волны горлышком вверх и поплыла в сторону Черного моря. Я стоял, опустив совершенно лишние теперь руки, смотрел вслед бутылке и хотел провалиться сквозь землю.

Тут меня кто-то тронул нежно, смотрю – она. Лицо свое к моему приближает. Я расстояние и приложенное усилие не рассчитал, с размаху стукнулся зубами о ее зубы, стал тыкаться носом, глаза закрыл, естественно. Короче, первый поцелуй. Оказалось, что бухать и метать гранаты намного проще.

Неопытность моя, однако, не была встречена насмешками. Красавица меня не оттолкнула, только скривилась немного – я ей губу прищемил. Но кочевряжиться не стала, улыбнулась, видно было, ей приятно. К тому моменту я глаза уже приоткрыл и мог ими смотреть. Понял, что мне позволено двигаться дальше, и прильнул нежнее.

В тот день я научился целоваться. Минут за пять, максимум десять. Все было именно так, как я представлял. Будто я до этого только и делал, что целовался, а не гранаты метал. Забродившие сорта винограда тоже свою роль сыграли. Я быстро осмелел, был и страстным, и нежным, и напористым, и уступчивым, и каким пожелаете. С того дня ничего нового я про поцелуи не усвоил.

Дальше нечто невероятное началось. Все весна, птички эти со своими лужеными глотками, отборные сорта винограда. Обнявшись, мы углубились в заросли, которые как раз начали зеленеть, углубились и упали в прошлогоднюю листву, сухую траву и волшебный мир жучков и муравьишек. Они тоже проявляли сезонную активность и радовались весне. Мы устроили бедолагам настоящий апокалипсис. Катались по земле, обхватив друг друга, стискивая и срывая одежду. Помню, я уже вовсю присосался к ее прекрасным сисечкам и вообще вел себя заправски, по крайней мере, мне так в тот момент казалось, отщелкнул, не без труда, верхнюю джинсовую пуговку, и тут она на меня как навалится.

Я не сразу понял, что это обморок. Довольно тяжелая оказалась. Хотя грудь могла бы быть и побольше. Всем весом осела и лежит.

А меня на ржач проперло. Между глотками мы еще дудку взорвали, мой сосед по парте, товарищ Сталин, как раз употреблять и распространять начал, в основном употреблять, и презентовал мне кое-что из своего ассортимента. Это дело у меня хранилось для особого случая. Вот он, собственно, особый случай. И вот я ржу и богиню мою по щекам шлепаю и на щеки ей плюю. Вспомнил, что в ситуации обмороков людей смачивают. Вот и плюю. А плевки бордовые. Я чуть со страху не помер, подумал, чахотка. Меня как раз Чехова заставили за прошлый год пересдавать.

Тут милая моя очнулась, таращится, озирается, лицо утирает. А я ржу, не могу остановиться. А она как блеванет. Жучкам и муравьишкам тяжко в тот день пришлось. Я тогда еще не знал, что девочкам волосы держать принято в таких случаях. В общем, я полюбил ее еще больше. Аж захотел ею стать, так полюбил. Некоторые мужики бабами хотят стать по другим причинам, а я только от совершенного восхищения предметом моего сердца.

– Мне домой в таком виде нельзя. Мать убьет, – ее первые слова, когда утерлась.

– Пошли ко мне. У меня никого, – предложил я и сам удивился – у меня дома никого, а я девчонку по грязи валяю.

Папаша, со времен обучения меня метанию гранат, тяги к романтизму не утратил, а скорее напротив. Бутылки уже девать было некуда, и маман выселила его в гараж. Или папаша сам отселился. Обоюдно, короче. Утеплил гараж своими руками, установил электрическое отопление, биотуалет, стены вагоночкой обшил и назвал это своей мастерской. Не знаю, что он там мастерил, я никаких поделок ни разу не видел. Маман, правда, намекала на каких-то баб, которых папаша в гараж якобы водит, и что поделки, вполне конкретные, могут однажды заверещать у нас под дверью, и она с этими его поделками нянчиться не собирается. Не знаю, что и как, но папаша подолгу живал в своем убежище, опустошал бутылки и вел дискуссии абстрактного характера с такими же романтиками из соседних гаражей. Машины, кстати, у него никогда не было.

Тогда как раз был период, когда папаша созерцал пробуждение природы. Это происходило или в самом гараже, или в компании с другими мужиками, на площадке перед гаражами или за гаражами. Так что папашиного появления в квартире можно было не опасаться. Маман же была в командировке на медицинской конференции, она у меня венеролог, хорошие бабки, между прочим.

Мы пришли. Я предложил красавице душ и под звуки льющейся воды стал порхать по кухне, приготовляя чай. Она вышла ко мне с нежно-зеленым лицом, по-весеннему прекрасным. Мы пили крепкий чай, говорили о родителях, о том, куда будем поступать. Она рассказала, как отец купил подержанный «мерс» с люком и они поехали на реку и люк открыли. Пока ехали, пошел дождь, а люк заело. И им пришлось надуть матрас и держать его над головами, чтобы хоть на головы не лило. Батя у нее тогда крутой был, блестящий пиджак носил, а однажды его по каналу нашего округа показывали, он там что-то плел про открытые и закрытые акционерные общества.

Мы смотрели телик, сидя на диване. Я никогда больше ни с кем телик так не смотрел. А если и смотрел, то не помню. А потом я поцеловал ее, и она ответила мне, глаза ее были закрыты, а губы искали мои губы. И я стал возиться с ее лифчиком, а она запустила руки мне под рубашку. И снова ее грудь и пуговка на джинсах. И тут она такая:

– Нет.

– Что случилось?

– Я не могу.

– Почему?

– Ну не могу.

– А что такое?

– Не могу, и все!

Я не стал настаивать, хотя испытывал то, что называют глубоким разочарованием.

А она, наоборот, взбодрилась, вскочила и стала бегать по комнате, делая спортивные упражнения, играя своими прелестными сисечками.

– Хорошо, что у меня светлые соски! Темные – некрасиво.

Я не стал спорить. Никаких других сосков, кроме сосков маман, когда я по ошибке вошел в незапертую ванную, я вживую, вот так близко, не видел. Те тоже, надо сказать, были светлые.

– Ты что, расстроился? – Она растормошила меня, стащила с дивана, заставила вместе с ней плясать.

Я двигался, как деревянный, она прикрикнула, что я могу обижаться, сколько мне хочется, что это мое дело.

Я сказал, что не обижаюсь, просто танцевать неохота.

Танцевать на самом деле хотелось, но я чувствовал облом и не желал показывать, что меня вот так можно обломать, а потом легко переключить на хиханьки да хаханьки.

– Ладно, мне пора, – сказала она, вдоволь набесившись.

– Я тебя провожу.

Она жила с другой стороны реки, и мы пошли по мосту. Мост предназначался для поездов, но были дорожки и для пешеходов. Мы почти пересекли мост, когда она меня спросила, мог бы я ради нее прыгнуть.

– В воду?

Она рассмеялась. Конечно, в воду. С моста в воду. Прямо сейчас. Но я вижу, что не прыгнешь. Если бы мог, то не стал бы переспрашивать, а сразу бы прыгнул.

Я вскочил на серую каменную тумбу с выбитыми цифрами «1907», но красавица обхватила мои ноги и прижалась к моим ногам лицом. Некоторое время мы так стояли. Довольно долго, мимо успел проехать старенький локомотив с одним вагоном. Проехал и погудел.

Я соскочил с тумбы злой.

– Я мог бы прыгнуть!

– Я знаю.

– Ничего ты не знаешь! Я мог бы прыгнуть, ты меня остановила!

– Я знаю.

– Что ты знаешь?!

После того дня мы продолжали встречаться. Забивали на подготовку к выпускным и вступительным, слонялись, держась за руки. Отовсюду перла сирень, и голова шла кругом. Казалось бы, домов и гаражей везде понатыкано, а сирень все равно нашла лазейки. Хороший все-таки месяц май, жаль, короткий, могли бы хоть недельку накинуть.

Весна, а следом и лето способствовали нашей страсти. На школьных дискотеках по пятницам мы официально считались парой, но страхолюдина еще отчаянно приглашала меня на медляки, и я величественно терпел ее объятия. Когда же товарищ Сталин отпускал по ее поводу очередную шуточку, я смеялся, потому что Сталин шутил всегда смешно.

Скоро, недели за две до экзаменов, я вообще забил на школу, ходил только на дискотеки. Мать орала, отец вернулся из гаража и угрожал, что я стану асоциальным элементом. Товарищ Сталин, который к тому времени успел порядочно раскрутиться, взял меня в дело. Он брал оптом у Арсена, а я доставлял знакомым во дворе и на всем районе. Многие покупали для близких и родственников, и я быстро накопил и на школьный аттестат, и на поступление. Не ради себя – чтоб родичи успокоились. Сам не пойму, откуда у меня тогда взялась деловая хватка, с тех пор она больше не проявлялась.

Свидания продолжались, я рвал ей цветы, потом яблоки. Она закрывала глаза во время продолжительных поцелуев, которые стали уже до того продолжительными, что мы едва не засыпали. Я предпринял еще несколько попыток и неизменно встречал отказ. Беспричинное воздержание и первая любовь сводили меня с ума, с наступлением осенних холодов я стал не на шутку злиться на всех вокруг. Первый курс меня не радовал, будь я склонен к суициду, сунул бы голову в петлю, но я по самоубийствам никогда не подрубался. Товарищ Сталин, встретив меня однажды, посетовал на то, что я вышел из бизнеса, а лучшего помощника у него с тех пор не было, дело верняк, товар улетает, только успевай считать лавэ, менты в теме, никакого палева, а что это с тобой такое?

Я рассказал, что не ладится с нашей общей любимицей, чертыхался, матерился по-юношески избыточно и даже признался, что она мне не дает. Товарищ Сталин, надо сказать, был одним из тех, точнее – единственным, кто чарам красавицы нашей никогда не поддавался, посмеивался над остальными, подмечал ее прыщи, ноги «иксом» и маленькую грудь. Выслушав меня, он велел следовать за ним.

Мы сели в его «бэху». Отъехали недалеко, закатили во двор. Дело было вечером в ноябре, в свете фар на капот полезли, словно зомби, девицы различной степени подержанности. Сходство с зомби, кстати, мне пришло в голову не из-за их уродства, а по причине нижней подсветки фарами и скученности. Опустив стекло с моей стороны, Сталин стал по-свойски болтать с их управляющей, шутить, справляться о делах. И как ему это удавалось?

– Новые девочки есть, рекомендую. Алина, Галя, пойдите сюда, – подозвала «мамочка» двух потупивших глаза, прижавших сумочки к животам, ногастых малолеток. Из-за длинных тонких ног и маленьких туловищ они напоминали смешных дачных паучков.

– Как тебе? – поинтересовался Сталин.

Я постеснялся обсуждать девушек прямо при них. Они были о’кей, но уж больно напоминали мою неприступную красавицу.

– Помясистее хочешь? – догадалась «мамочка».

Не успел я согласиться или возразить, как тонконогие уцокали прочь, и перед нами возникли дородные светловолосые сестры, причем одна из них была в каких-то особо «умных» очках, отчего у меня сразу встал.

Вечер удался, все читали мои мысли, понимали без слов. Устроив сестер, кем бы они друг другу ни приходились, на заднем сиденье, мы покатили в гостиницу Академии наук. Хорошее было местечко. С почасовой оплатой.

Я выбрал очкастую, уже тогда на умных тянуло. Это она первой из шлюх похвалила мои губы, после того как я, вопреки негласному запрету, поцеловал ее. Деваха даже лифчик сняла, так я ей понравился. Соски темные, обалденный цвет. Если в такой цвет тачки красить, расхватывать будут любые драндулеты.

– Ты что, девственник? – спросила она, положив голову мне на грудь после стремительного первого раза.

Сердце стучало где-то в затылке. Кровать качалась, рядом товарищ Сталин уже в двадцать пятой позе драл вторую сестричку.

– Нет, – сипло ответил я, надеясь, что Сталин не услышит.

Та ночь принесла облегчение и тревогу. Я стал страдать и мучиться, что изменил своей любви. Любовь моя, однако, продолжала держать оборону, и неизвестно, сколько бы это тянулось, если бы однажды вечером я не решил встретить мою прекрасную даму перед дверьми ее института иностранных языков, куда она, как все хорошие девочки без жизненного плана, поступила. Я сидел на скамейке, поглядывая в сторону дверей, ожидая, когда появится она, моя любовь.

Она появилась. Под ручку с неизвестным мне молодым человеком в щегольских очочках. Меня не заметила, очень была увлечена поцелуем со своим спутником и села в его «Ладу» шестой модели. Он ей дверцу открыл. Чистенький такой, в брючках, очочки «умные», как у моей первой. Я вскочил с лавки. Бухнулся обратно. Снова вскочил. «Так, – скажу, – это… ты кто такой… что за дела…» Надо быть вальяжным, не показывать негодования и бешенства, надо быть циничным и решительным, надо…

– Ты чего тут? – удивилась она мне.

– Я?

Я, желанный ребенок, не привык быть досадной помехой.

– Я?

– Ты.

– Сюрприз хотел, хотел сделать, сделать.

Слова двоились. Едва сдержался, чтобы не ударить самого себя по губам.

Она улыбнулась. Очкарик перегнулся через нее, опершись по-хозяйски о ее коленку:

– Здрасте.

Он завел мотор, «Лада» шестой модели отъехала от бордюра, и мне казалось, что автомобиль взял меня на буксир, а вместо троса прицепил мои кишки и теперь разматывает их, а когда они натянутся, потащит меня следом, и буду я волочиться, пока все внутренности мои не вырвет и не скачусь я в кювет пустым футляром.

Музыку сделали громче, гостей прибавилось. Значит, местечко еще не сдохло. Дрищ этот «правильный» потащил мою первую любовь танцевать, и стали они вертеться и тереться, страхолюдина утконосая начала притопывать и ко мне сиськами прислоняться. В общем, вечер пятницы. Только бы жена не позвонила, наору на нее ни за что ни про что.

– Я пойду, – сказал я и двинулся к выходу.

– Я с тобой, – всполошилась пьяненькая страхолюдина.

Надо было молча валить. Втихаря. Как английские лорды валят. Спустились. Страхолюдина сумочку из гардероба забрала и свой букетик. А лакей ей оба сует.

– Это не мой! – отказалась от второго страхолюдина.

Я взял букетик моей первой любви и под взглядом страхолюдины, выражающим «это щас што было, я не поняла», вышел вон из этого чертова модного клуба, чтоб он сгорел.

– А зачем ты ее букет забрал? – нагнала меня страхолюдина.

Страшная баба – это ничего, но страшная и тупая… Я шел мимо очереди желающих попасть внутрь, следом ковыляла, спотыкаясь, моя воздыхательница, и мне было ужасно стыдно, что мы вместе и она меня окликает. Тут она еще и громыхнулась. Довольно тихо упала. Бум, и все. Пришлось поднимать. Кое-кто в очереди, кажется, прыснул. Страхолюдина повисла на мне, теперь хрен вырвешься.

Я сказал, что поймаю ей такси, а сам пройдусь. Не тут-то было. Заявила, что желает подышать воздухом вместе со мной. Пришлось тащиться по тротуару. Асфальт, каменные дома, черное небо. Никакой перспективы. Затолкнул ее в первое кафе. Посидим немного, и я смоюсь незаметно.

Местечко оказалось веселым. Не просто кафе, а скорее кафе-бар. Утром посиделки мамаш с дитями, вечером вертеп. Моя чувырла заказала пивка. Я присоединился.

– О чем ты думаешь? – спросила она, сделав глоток.

Началось… Меня жена постоянно спрашивает, о чем я думаю. А я думаю только о бабах. Но жене ведь не скажешь. Вот я и сочиняю: мол, так, ни о чем конкретном, много мыслей одновременно… Из-за этого жена считает, что у меня постоянный туман в башке.

Не успел я ответить привычное «да так, ни о чем конкретном», как чувырла принялась меня лапать. Руку на ширинку положила и сжимает. Умело, надо заметить. Не как тисками и не в стиле «монахиня-тихоня», а ровно так, как надо. Мой организм, конечно, откликнулся. Я, само собой, люблю умом, мозгами, сердцем, но когда на ширинку ложится умелая ручка, то оказывается, что ум, мозги и сердце как раз под ширинкой и расположены. Одноклассница продолжала свои вульгарные действия, я не протестовал.

– Пошли в тубзик. Хочу на него посмотреть.

Я немного разволновался, как бы жена не позвонила, и вообще, люди вокруг. Но пошел.

Вы никогда не замечали, что стандартная туалетная кабинка маловата для двоих? Тесно вдвоем в туалетной кабинке. Наверное, проектировщики туалетных кабинок предполагают, что в туалетной кабинке только один человек должен находиться. Вот залезли бы они сами вдвоем в такую кабинку, я бы на них посмотрел. Когда же перед одним из этих двоих выпирают необъятные, как автомобильные подушки безопасности, сиськи, теснота становится невыносимой. Сиськи у страхолюдины оказались завидные. Но слишком их было много.

Она проявила недюжинные организаторские способности. Велела мне взобраться на толчок. Я бы ни за что не догадался. В последнее время все чаще замечаю, что у женщин котелок варит лучше.

Я не из тех, кто с ногами на унитаз залезает, поэтому открыл много нового. Стенки унитаза оказались скользкими и тонкими. Пока на них не встаешь, они кажутся вполне пригодными, а встанешь – тонкие. Я кое-как вскарабкался, балансирую, башкой потолок подпираю. Прямо титан сортирный. А страхолюдина принялась меня рассматривать, заурчала и засопела, аж ноздри задрожали.

Я забыл, что собирался только показать. Я стал трогать ее губы, раздвигать ее губы, приподнимать губы, за которыми влажные зубы и язык розовый. В глазах ее были покорность и рвение, как у гончей, изнемогающей в ожидании команды «ату». И цепкость охотничья была в ее глазах.

Я прижал ее голову к себе, стал возить ее лицом по себе, размазывать ее по себе, помаду, тушь, румяна. Тут она поймала меня, вобрала, и стало горячо. Только бы жена не позвонила.

На стене прямо передо мной помимо иконки висел белый ящичек с дыркой. «Камера слежения», – подумал я и скорчил рожу. Я ж современный, для меня любая дырка – камера. Надеюсь, охранник-извращенец, привыкший подрачивать на женщин, делающих пи-пи, навсегда потеряет охоту к своей грязной потехе, увидев, что его вотчину захватили великаны ростом под потолок.

Страхолюдина проявила неожиданный талант. Не тратила время на тупое кокетство, стыдливое лизание и идиотское игривое поглядывание снизу вверх. Зубами не скребла, не отвлекалась. Короче, не строила принцессу, которая, видите ли, дарит свое тело – настоящую обитель наслаждения. Дело делала методично и с отдачей. Мне даже не пришлось лететь в страну грез. Что ни говори, а физическое уродство заставляет женщину собраться.

Прижужжала жирная муха. Муха садилась то на меня, то на страхолюдину. Но на меня чаще. Наверное, я дерьмо.

Прикосновения мухи оказались довольно неприятными, да и мало ли на что она до этого садилась. Тут муха приземлилась страхолюдине на макушку. На ум пришел американский президент Обама. Оказавшись в похожей ситуации, в смысле, что муха летала перед его носом, Обама взял да и прихлопнул ее. Президент выступал на телевидении, и промах мог бы навсегда опозорить Белый дом и демократическую партию. Я тоже был перед камерой.

– Ну, все. Хватит, – улыбнулась мне снизу страхолюдина.

– Что?

– Хватит, говорю. Пошли чай пить.

– Как – хватит?

А она хихикнула. Отомстила, сучка, за школьные годы. Врагу не пожелаешь.

Смотрю, муха снова села ей на темечко. И я как хлопну. Букетом. Я его все это время в кулаке сжимал.

Тут из камеры слежения прыснуло.

Прямо мне в глаз.

Ящичек с дыркой оказался запрограммированной помпой с ароматизатором.

Муха осыпалась на пол сухим цветочком, а я съехал ногами в толчок. Посмотрел бы я на Обаму, окажись он на моем месте.

Она пошла рот чайком полоскать, а я, склонившись над раковиной, стал плескать на глаз, пока не перестало щипать. А когда перестало, решил продезинфицировать хозяйство на всякий случай. Пробило на чистоту. Ноги и так мокрые, чего их мыть, есть детали и поважнее. Выгрузил в раковину и принялся бережно намыливать.

В тот момент, когда я уже собрался приступить к программе «ополаскивание», дверь распахнулась и мне явилась какая-то дамочка. Которая оказалась очень крикливой.

Мы со страхолюдиной нежно попрощались, сказав, не сговариваясь, что надо чаще встречаться, а то потеряли друг друга из виду, а ведь десять лет вместе отучились, лучшие годы бок о бок провели.

Ее такси отчалило, и я побрел вдоль домов, помахивая букетом. Умные говорят, время никуда не двигается, прошлого и будущего нет, но я не согласен. У меня жена, пять пломб, седые волосы, мертвецы. Товарищ Сталин перешел на тяжелые внутривенные, подвели поставщики, приняли ППС-ники, повесился в СИЗО. Я, когда родичей навещаю, вижу иногда его мать, тетю Таню, на лавочке сидит, меня не всегда узнает. Нет, время не стоит на месте.

А ведь я так и не сказал ей ни разу, что люблю.

Оказался недалеко от той гостиницы. Пойду посмотрю. Пошел. Только смотреть уже не на что. Снесли гостиницу. А нового ничего не построили. Пустырь, трава сквозь щебень пробивается.

В кармане завибрировало. Наверняка жена. Не жена.

– Меня никогда так не унижали!

– А что такое?

Неужели «правильный» этот успел ей в душу плюнуть?

– Мало того, что ты ушел. Это ладно…

А голос пьянющий.

– Мало того, что ты ушел, а я в гардеробе спрашиваю, где мой букет, а мне говорят, молодой человек забрал. Я никогда, ты слышишь?..

– Слышу.

– Меня никогда так не унижали. Ты подлец!

Я расправил плечи. Всегда мечтал быть подлецом.

– Приезжай ко мне.

Моя первая любовь была облачена в какую-то хламиду и разговаривала громким, хриплым шепотом.

Родители, с которыми она жила в той же, что и в пору нашей обоюдной нежности, квартире, были на даче, дочка спала в бабушкиной комнате. Пока там жила бабушка, комната считалась ее, а когда бабушка умерла, комната стала детской. Но я ее по старинке считаю бабушкиной. Тот же ковер на стене, та же полированная стенка, люстра с висюльками. Интересно, носит ли все еще ее папаша блестящий пиджак. Вряд ли.

Оказалось, клубный модник проводил мою прелесть до дверей, а когда она отказалась его впустить, попытался отыметь прямо на лестнице. Соседка из квартиры напротив на шум вышла.

– Никогда меня так не унижали.

Я подарил ей букет вторично. Стебли слегка размесило в ладони, а многие бутоны бесследно исчезли, но зато от чистого сердца.

Сели на диван. Допили одну бутылку, открыли другую.

– Что у тебя с глазом? – Она придвинулась вплотную и вгляделась в мой обрызганный глаз.

Я ее и хапнул крепко. Высвободилась. Стала фотографии дочери показывать. На этот раз отпечатанные на бумаге и вложенные в прозрачные карманы толстенного альбома. Когда пошел третий альбом, я притянул ее лицо и поцеловал.

Какая же она красивая! Глаза такие, что рехнуться можно, в глубине что-то колышется, и расцветка очень богатая. Губы слегка вспухшие, так и хочется. Голос волнующий. Волосы густые, роскошными волнами. Сиськи подросли.

Долгий поцелуй.

Полез в недра ее хламиды.

– Нам не надо этого делать…

Отстранилась и смотрит на меня строго. И когда она протрезветь успела?

Дальше фотки листаем. Кончились. И выпивка кончилась.

Принялись за чай.

Я ей колено погладил, она руку мою отвела.

Начали смешные ролики в Сети смотреть. Подходящее занятие для мужчины и женщины, оставшихся ночью наедине.

– Знаешь, некоторые мечты не сбываются.

Я посмотрел на нее вопросительно.

– Я всегда мечтала встретиться с Майклом Джексоном. Я знала, что это однажды случится. Верила. Должно же быть что-то хорошее.

Не сбываются? Это мы посмотрим.

Я сжал ее загривок, придвинул. Глаза ее потемнели. Я прижал верткое лицо к губам. Бриллиантик в ухе тихо звякнул о мои зубы.

А потом вогнал так, что она сразу перестала ерепениться.

Лава и мякоть.

Лицо у нее было такое, будто я в нее финку всадил – удивление и восторг. Глаза задрожали, заблестели, и веки покрыли их. Попросила только не торопиться.

А потом ко мне все приблизилось.

И отдалилось.

И подернулось туманом.

И вновь обрело резкость.

А она разбросалась вся, а лицо спрятала.

Я натянул болтавшиеся на одной ноге джинсы и вышел.

И сразу вернулся.

– Я люблю тебя, – сказал я и окончательно покинул помещение.

Букет на этот раз оставил.

Вдали громыхала ушедшая гроза, небесные грузовики ссыпали булыжники. Мокрые кусты клонились набрякшими цветами к земле. Казалось, они сейчас возьмут да и отряхнутся, как искупавшиеся собаки. Разум дурманили запахи жвачки и холодного компота. В каждом закоулке, под каждым кустом собралась тьма. Хотелось плакать, смеяться и бежать куда-то. Хотелось перестать быть человеком, оставить одежду, ключи, мобильник, раствориться в запахе цветов, скамеек и мокрой коры, превратиться в напитавшуюся влагой старую кирпичную стену, в железную крышу, в черную землю, в блеск на мокрых камнях. Легкими шагами я спустился к мосту.

Вскарабкался на каменную тумбу с цифрой «1907», поглядел вниз. Черная река уходила вперед мерцающим хвостом. Справа наползал парк, слева выстроились дома. Впереди, над самым центром, как бы огонь, как бы заря.

В кармане зазвонило. Природа в истоме смотрела на меня из-под вуали первой листвы.

Телефон звонил и звонил. Зелень, дома и заря колыхались в черной воде. Что я тут делаю? Боюсь, время меня обманет, проживу жизнь и пропущу все самое важное. В одном уверен – Майкла Джексона я точно однажды повстречаю.

Звук оборвался.

Я постоял еще, зажмурился и прыгнул в зелень, дома и зарю. Зелень, дома и заря разлетелись брызгами, долбанули в ноздри, забили уши, задрали веки, брызнули в рот. Стало смешно и грустно, и, выныривая из мира русалок и рыб-мутантов, я смеялся и плакал, как эмо.

Вот бы сейчас позвонила жена, спросила, где я и когда буду. Но телефон намок. И надо выбираться, пока Царь Морской не позвонил.

Выплюнув зелень, дома и зарю, я стал грести к ступенькам набережной.

Content

Александр Снегирёв
Как бы огонь