Александр Снегирёв

Моя борьба

© Снегирёв А., текст, 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Выхожу из ресторана и слышу: «Твоя кровь нужна детям!»

Какое этому латиносу дело до моей крови?

– Каждый донор получает билет в кино! – Пацан с желтым лицом и тонкими усишками погонщика мулов – подражатель Кларку Гейблу, – улыбался, протягивая рекламные пригласительные.

Я взял один.

«Миллионы ребятишек по всему миру нуждаются в переливании крови! Ты можешь помочь прямо сейчас!»

Снизу вверх в глаза мне смотрел большеголовый африканский мальчик-вампир, жаждущий крови. Или девочка. Не разберешь. Но пронимает. Так фотографируют котиков для душещипательных календарей. Взгляд бездонный. Мольба. Странно, что календари только с котиками выпускают, календари с черными малышами разлетались бы не хуже. Домохозяйки расхватывали бы для кухонных стен.

Ливень осадил жару, попугаи кричали в деревьях, а в уголках под бордюрами еще сверкала влага, как в глазах девчонки после любви.

Девчонки, кстати, были повсюду, надели свои платьица и шортики и выскочили из домов, кто с великом, кто со скейтом, а кто с одной сумочкой. Девчонки заполнили улицы, повсюду развевались их волосы, поблескивали плечи, подрагивали груди. Девчонки были особенно свежи, ливень смыл с них усталость, сон и пляжный песок.

Подходящий денек для необременительного доброго дельца. Не собирался я в кино, фильмов интересных на афишах нет, да и не хотелось сидеть в темном зале в такую пору. Но вот помочь большеголовому, кем бы он ни был, мальчиком или девочкой, я не прочь. Передвижной донорский пункт прямо за углом, на Колинз. Открыл дверцу, поднялся.

Внутри никаким дождем и не пахло, ароматы цветов и местных красавиц сюда не проникали, а если и проникали, то дохли, столкнувшись с дезинфекцией и упорядоченностью. В кресле полулежал толстяк. К его локтевой вене присосался гибкий трубопровод, гонящий кровь в стерильный резервуар. Жирными пальцами свободной руки толстяк ласкал тачскрин. Второе кресло пустовало.

– Хочу отдать кровь детям, – вальяжно и отчасти игриво поприветствовал я медсестру.

Интересно, она голая под халатом?

Медсестра выдала анкету, указала маленький столик, а сама скрылась в кабинке на корме автобуса. Улыбнувшись мужчине в кресле, мол, мы с тобой, мужик, братаны, я принялся заполнять анкету.

– Имя?

Вывел имя.

– Возраст? Сколько тебе годиков?

Вопрос из детства.

– Тридцать пять.

– Занятие?

– Простите?

– Проституцию практиковал?

– Чего?

– Проституцию практиковал?! – повторила анкета. – Ханьки-паньки за бабки? Подставлялся за лавэ?!

Я сделал вид, что не заметил странный вопрос, и перевел взгляд дальше. Но анкета не собиралась сбавлять напор.

– Сексуальными услугами за деньги пользовался?

– Секс с мужчиной, пускай хоть один-единственный раз, был?

Что за издевательство? Я отер капли, ни с того ни с сего выступившие над верхней губой. Искоса глянул на лежащего в кресле. Не лыбится ли подленько? Нет, уставился в свой гаджет. Усилием воли я вернул глаза к анкете. Не я читал вопросы, а вопросы гаркали на меня. Держали за подбородок, заставляли не отворачиваться, прямо в глаза смотреть и будто лампу в лицо направили.

– Болеешь чем-нибудь, что может стать угрозой для других? В террористических организациях состоишь? По уголовке привлекался?

– Вы меня не за того приняли! Не состою я нигде. Не болею, не умею, не был…

– Наркота, шлюхи, стволы, экстремистская литература?

– Нет!

– Отмывание денег?

– Нет!

– В пытках участвовал, мирных жителей расстреливал? Геноцид, военные преступления?

– Да нет же!

– Жалкий ты человек.

Анкета закончила экзекуцию, вдруг потеряла ко мне интерес, отвернула лампу.

– Почему я жалкий?

Анкета молчала.

– Почему?! Отвечай, а то изорву в клочки!

Я крутанул обратно на себя воображаемую лампу и даже умудрился обжечься о воображаемый плафон.

– Изорвешь? В клочки? – передразнила анкета. – Какие мы вдруг стали гордые. Ну изорви, тебе меня новую дадут. Да что там новую, я теперь навсегда в твоем сердце. Ведь правда?

В сердце она навсегда! Мразь.

– Ты что надулся?! К мамочке захотел? Ладно, ладно, не кипятись. Ранимый какой… Ты живешь, как гусеница в коконе. Спишь, а не живешь. Конформист, ничтожество. Дожил до тридцати пяти и ни разу не кидал камнями в полицейских, не забрасывал правительственные учреждения бутылками с зажигательной смесью, не состоял в повстанческих отрядах, не фотографировался с «калашом» наперевес на фоне зарослей, незаконным оборотом не занимался, не участвовал в массовых казнях женщин и стариков, – перечисляла анкета мои грехи. – Даже наркоты детям не толкал! Кто ты после этого, а? Да я таких хаваю на завтрак! Думал добренькое дельце по-быстрому обтяпать? Да ты всего себя обкорнал! Все свои мечты съел в детстве с соплями! А ну прекрати ногти кусать!

Я не мог ни оправдываться, ни соглашаться, лоб горел, строки поплыли. Обкорнал, обкорнал… В моем возрасте Христос уже вдоволь нараспространялся экстремистских идей, увлек за собой шлюх и два года как воскрес! А я до сих пор не то что воскреснуть, я даже умереть не пытался. Любил ли я за деньги? Обращался ли сам к платной любви? Стыдно так, что кожа зудит. Чешусь. Не любил, не обращался. Чертово интеллигентское детство – книжки, где потные гимназисты торопливо овладевают чахоточными гетерами, весь аппетит отбили. Так и вижу корешки томов, орущие с полок: «Грязь! Стыд! Позор!» Конечно, пацаны с работы регулярно ездят в бордель, с собой зовут, но я никогда. Даже горжусь – я за любовь не плачу. Я не против коротких и, в известном смысле, случайных связей, но бесплатно.

С каждым новым «нет» будто кусок от себя отрезаю. Скоро ничего не останется. Ради чего живу? Ради работы, типа, на будущее? Ради семьи, сына? Ради родителей, ради того, чтобы одиннадцать месяцев в году вкалывать в агентстве, а оставшиеся тридцать дней плюс накопленные премиальные отгулы отмокать здесь на океане? И вот результат – мне хамит какая-то отксеренная анкета на двух листах А4. А что здесь? Утром бассейн, потом спортивные тренажеры, по средам и пятницам видеоразговор с сыном, иногда с родителями. После свободное время, которое заканчивается обедом. Овощи, руккола, выращенная без применения химических удобрений, артишоки с органических ферм, авокадо. Нежирное мясо без антибиотиков. После обеда пищеварение, сон, непродолжительное чтение. Прогулка быстрым шагом в сторону пляжа, забыл подстилку и крем, но ничего, пляж давно надоел, пляж для приезжающих на уик-энд лохов, а я уже местный, поэтому, сменив направление, двигаюсь в сторону ужина, компоненты ужина напоминают компоненты обеда плюс вино из тонкого бокала. Берешь шесть бутылок – седьмая бесплатно. Пью и смотрю на свет сквозь бокал. Так можно всю жизнь просмотреть.

Другой бы на моем месте полные тарелки отфотографировал – и в ленту, только не я. Будешь выпендриваться, наживешь завистников. А я осторожный, у меня в семье все осторожные. Выжили, потому что не высовывались, не рыпались, когда других к стенке ставили, во время голодухи продуктовые заказы втихаря жрали, задернув шторы, друзей не заводили, чтоб гостей в дом не звать. Жаловаться не на что. Я люблю сына. Но разве сын скажет спасибо за то, что я не практиковал проституцию? И уж конечно, за то, что не пользовался услугами тех, кто практикует, тоже уважения сыновнего не дождешься. Скорее всего, станет обвинять, что разошелся с его мамой, виделся с ним редко, то работа, то отдых, а он, мол, бедняжка, вырос в неполной семье. Это его травмировало, пошатнуло психику, он стал не таким, как все, и занимается теперь сексом с мужчинами за скудное вознаграждение, хотя достоин большего, но не умеет себя поставить из-за приобретенного в детстве комплекса неполноценности. Как же бестолково я провел жизнь! Буржуа в брюках со стрелкой. Уму непостижимо, как я, такой тихоня, умудряюсь руководить отделом, строить подчиненных, отвечать за сроки? Как я вытрясаю из маниакально-депрессивных криэйтеров идеи и тексты, как организую съемки и монтаж материала?

Каждая новая обведенная «No» уносила меня все дальше от тающего вдали года рождения. Я думал о том, что изменить все очень легко и от этого еще труднее. О том, что большеголовому девочке-мальчику с пригласительной открытки я, конечно, помогу, но себе уже нет.

Выглянув из своего закутка, медсестра проверила шланг на полулежащем джентльмене и справилась, закончил ли я. Закончил. Медсестра пригласила в закуток на корму. Два стульчика, столик. Вроде исповедальной, только исповедник, точнее сказать, исповедница, не за ширмой, а прямо перед носом.

Насупив очки, медсестра изучала мою омерзительно непорочную анкету. Я стал ждать с безразличием победителя, которого победа совсем не тешит.

Медсестра взяла какой-то список и стала сверять с анкетой. После долгих поисков она заговорила:

– Жили в Европе?

– Ну да, я там и сейчас живу. В России. Здесь на каникулах.

– В России, говорите? – Она снова погрузилась в список.

– Может, в Хорватии? – Медсестра поглядела на меня так, будто я пытался ее надуть, и не как-нибудь, а по мелочи. Выдаю себя за русского, а у самого на башке хорватская шляпа с лентой и жилеточка вся в узорах.

– Я из России. Раша и Кроаша, конечно, похожи по произношению, но кое-чем отличаются.

– Чешская Республика? – сделала новое предположение медсестра.

Не успел я отказаться и от Чехии, как медсестра принялась уговаривать:

– Вы уверены? Я слышала, у них были проблемы, страна развалилась.

Я никак не мог понять, что происходит. Выглядело, будто я утаиваю самое главное. От этого другие мои ответы выглядели подозрительно идеальными. Праведник нашелся, младенцев не ел, а из какой страны – не знает. Медсестра смотрела в упор увеличенными линзами очков глазами и говорила со мной, как с психом:

– Вспомните хорошенько: Украина? Польша?

Я почувствовал себя нехорошо. Тревоги по поводу трагически профуканной жизни, пожиравшие меня еще несколько минут назад, ушли на дно под весом чего-то нового, абсолютно невероятного. Мою родину, самую большую страну в мире, не могут найти в списке государств. В голове не укладывалось, как можно не знать, что Россия вовсе не Чек Репаблик, не Польша и не Кроаша. Как можно не заметить на карте огромное пятно под названием Россия?

– У вас есть карта? – спросил я.

– Нет. Есть только список всех государств по континентам.

Я принялся водить пальцем по строчкам. В Европе Россия и вправду не значилась. В Азии имелись Афганистан, Бирма, Вьетнам, Камбоджа, Киргизстан, Пакистан, Таджикистан, Таиланд, Узбекистан. На других континентах России тоже не нашлось места. Я был в бешенстве, все эти моджахеды в балахонах, косоглазые сборщики паленых айфонов, народы, предназначенные для уборки тротуаров и строительства подземных гаражей, массажистки, бесполые трансвеститы в списке были, а я нет! Это, однако, происходило взаправду. Американская медсестра весьма смутно представляла себе географическую карту. Она не то что ничего не знала о России, но сомневалась, что Россия – настоящая страна, а не выдуманная авторами комиксов про то, как Супермен победил Империю Зла в Холодной Войне. Стенки задвигались – вот-вот обрушатся, пол провалится, а сам я растворюсь, превращусь в песок и буду сметен щеткой гаитянского дворника. Никакой поэт Пушкин, Андрей Рублев, Сергий Радонежский, Тарковский, Пастернак, Достоевский, Ленин, Сталин и кто там еще, кого в России считают чуть ли не пупами Земли, мне не помогут, потому что их не существует. Хоть ты упейся кровью, умалюйся иконами, усочиняйся толстенными романами, тебя в списке нет. Не существовали надрывающие глотку воплями о Великой России, которая с каждым днем все «более лучше» поднимается с колен. Не существовали и те, кто едко вякал, что никакого величия нет, а есть только Сраная Рашка, чванливая и закомплексованная, вооруженная надувными танками, которая и на коленях-то никогда не стояла, а только пузом по дымящимся торфяным болотам елозит.

Я думал о стариках, врачах, учителях и военных, которым постоянно повышают содержание. Родители, бывшая жена, черная речка в серебряных зарослях. Сын так любит, когда я подхватываю его на руки и кружу.

А моя работа? Агентство инноваций. Отдел улучшения имиджа России в мире. На средства, оставшиеся от передела бюджетов, мы с утра до вечера придумываем, как бы улучшить этот самый имидж, и улучшаем! Мы выискиваем живописные уголки, бескрайние леса, зеркальные озера и горы до небес, раскапываем деревенских самородков, городских вундеркиндов, любую мелочь бережно отмываем и объектив камеры наводим. Наши съемочные группы уже таких красот наснимали, таких интервью назаписывали, таких бриллиантов в повсеместной грязи нарыли, что можно подумать, будто Россия – настоящий рай, где узкоглазые, черножопые и жиды дружно живут бок о бок с русским быдлом. И тут оказывается, что весь этот мир существует только в моем воображении. Здесь никто об этом мире не слыхивал, разбивается он о список медсестры, проверяющей мою анкету в передвижном донорском пункте на углу Линкольн и Колинз.

– Мы не можем взять вашу кровь, – сказала медсестра, кося глазами в сторону.

– Почему?

Медсестра улыбнулась, и я понял, как улыбаются умалишенным перед инъекцией.

– Я не могу заполнить на вас бумаги, вашей страны не существует. То есть ее нет в списке, – смягчилась медсестра. – Мы очень ценим ваше желание помочь, но… Возможно, когда-нибудь потом пришлют новый список, и вы сможете отдать свою кровь детям. Не расстраивайтесь, – что-то дрогнуло в ее голосе, она накрыла мою ладонь своей. – Мой отец говорит: «Мы только песок».

Только песок. Я встал со стула. Под сочувственно-подозрительным взглядом полулежащего толстяка, с которого все сливали и сливали, а ему хоть бы хны, медсестра выпроводила меня из автобуса.

Шибанули ароматы, в уши ворвались автомобильные гудки, голоса прохожих и крики ресторанных зазывал, сверкание ног и плеч ослепило. Автомобильные тромбы закупорили городские артерии. Город стоял и гудел. Зато моя кровь ускорила бег. Кровь бунтовала, ею побрезговали. Она, видите ли, может навредить маленькому черному головастику, добьет его, и тогда с фотосессиями придется распрощаться. Кровь чувствовала вокруг другую кровь. Много крови, закупоренной в людей и готовой излиться.

Я был как земной шар – кипящий лавой внутри и мирный снаружи. Сам не знал, когда рванет. Пошел куда-то. Задержался возле детской площадки, что у самого пляжа. Поглядел мечтательно на качели. Всегда прохожу мимо, а покачаться не решаюсь. Взрослым не положено. Люди решат, я тронутый, в детство впал. Теперь все качели, горки и другие увеселительные снаряды занимали малыши в шляпах от солнца. Один играл возле самой ограды.

Подгребла воспитательница, посмотрела на меня, как на забытый под кроватью носок, и спросила, чего надо. Ничего? Тогда попрошу отсюда. Просто стоите? Сейчас полиция разберется, кто тут просто стоит. А малыш язык напоследок показал.

И хорошо, что нет ее, России этой! Пропади они пропадом, пушкины, рублевы и менделеевы с их томами, колоритом и таблицами, провалитесь деревенские кулибины и величественные пейзажи, если вместе с вами исчезнут распорядители приютов, присваивающие пожертвования, борцы за нравственность, призывающие к расправе, главнокомандующий, принимающий парад, развалившись в кресле, полицейские, сующие задержанным бутылки игристого, акушеры, закатывающие мертворожденных младенцев в бочки, которые потом сваливают в придорожные кюветы. Надо успокоиться… все хорошо… просто ничего нет… и не было никогда…

Небо погасло, зажглись витрины. В магазине я взял чего покрепче. Стал заливать в себя, словно чернила в склянку, которая была прозрачной и стала обретать цвет, объем, вес. Это помогло мне возникнуть. Вышел на пляж, остался один на один с набегающей волной. Подкатывало ощутимо, выпил я порядочно.

– Слава России!

Парочка влюбленных, шептавшаяся возле домика спасателей, притихла.

– Слава России! – скандировал я, кидая зиги и распугивая романтиков.

Голос мой то ревел, то срывался. На меня скоро перестали обращать внимание.

– Вы откуда, мужчина?

– Слава России! Зиг хайль!

– Сладкий, ты откуда приехал?

Догадавшись, что слова обращены ко мне, я повернул башку на голос и увидел глаза. Черный мальчуган, едва заметный в отблесках фонарей с набережной, смотрел снизу вверх. Прямо с донорского пригласительного сошел.

– Россия! – пролаял я в черное личико.

– О, Раша! – восхитился мальчуган. – Снег, да? Много снега? Холодно?

Он обхватил себя руками и поежился.

– Ты из Сибири, да?

– Сибирь. Да.

Я протянул ему бутылку. Он многозначительно взял горлышко в рот. Сделал глоток.

– Хочешь, отсосу?

Не получив ответа, малыш объяснился:

– Я дам тебе полтинник и отсосу.

– Зачем? – спросил я, не решаясь забрать бутылку, которую озорник придержал. Он на секунду задумался.

– Ты клевый. А здесь все искусственное, ненастоящее: острова насыпаны из мусора, пальмы трансгенные, улыбки – обязанность, красота – работа хирурга. А ты другой, ты отличаешься, в тебе что-то есть, сразу видно. Ты настоящий. Какая разница, кто тебе отсасывает, баба или красивый черный мальчик? Минет избавляет от высокомерия. Когда я сосу, я обретаю Бога. – Он шутливо сыпанул в меня песочком.

Я отряхнулся.

А еще говорят, за рубежом люди не умеют вести задушевные разговоры.

Я пытался осмыслить происходящее. Погладил круглую курчавую башку. Чудо. Надо такие расслабляющие подушечки делать. С надписью «Россия, вперед!».

– А деньги у тебя есть?

– Конечно! – Мальчишка с готовностью вытащил из кармана купюру.

Я потянулся за ней. Он игриво отвел руку, но, разглядев мою мрачную физиономию, отдал.

И я побежал.

– Слава России! Слава! – орал я на бегу, тяжело дыша.

– Стой, русский! – кричал преследовавший меня сосун.

– Слава России. Раз, два, три. Слава России, раз, два, три, – подбадривал я себя.

Я остановился и, уперев руки в колени, стал отдыхать, сплевывая. Мальчишка подбежал и нерешительно толкнул меня в плечо:

– Верни деньги!

Не поднимая лица, я протянул ему полтинник.

Он забрал мой незаработанный гонорар, потоптался и несильно ударил меня бутылкой по уху. И бросил бутылку под ноги.

Я поднял бутылку, на дне которой, слава России, немного осталось. Отхлебнул и пошел прочь, низко опустив голову.

По небу плыли льдины, под ними трепыхалась беленькая луна.

Пропустив ужин, я очнулся на рассвете в зарослях кустарника. Прильнул к поливальному разбрызгивателю – здравствуй, новый день.

Я сам и есть Россия. Балет, балалайка, березка, водка, горбачев, гулаг, дача, икра, калинка, калашников, миг двадцать девять, наташа, оливье, перестройка, распутин, сибирь, чернобыль, чечня, ушанка, бабушки с яблоками вдоль шоссе. Россия во мне. В крупицах песка на руках. Я поднес пальцы к губам – на губах остались песчинки.

Я стал идти и скоро оказался на детской площадке с качелями. Резиновое сиденье согнулось под моим весом, цепи натянулись. Откинул спину, согнул ноги – разогнул. Согнул – разогнул. Когда летишь вверх, посыпанная опилками земля подкатывает к горлу. Летишь вниз – небо опрокидывает грудь.

Солнце барахталось в пышных утренних облаках. Ветерок нежно ерошил волну. Я соскочил с качелей и пошел вдоль прибоя, иногда вздрагивая – синие пузыри выброшенных на берег медуз громко лопались под жаркими лучами. Мужчина с ребенком на руках смотрел вдаль. Я тоже стал смотреть. Там, за водой, за кораблями, дом. Там сын. Там страна, которой нет в списке и вместе с которой мне еще предстоит возникнуть. Пора возвращаться туда, ведь столько еще надо успеть. Изготовление зажигательных бомб, штурм правительственных учреждений, организация повстанческих отрядов, казни мирного населения, насилие, шантаж, незаконный оборот, костры из книг на площадях.

Я продолжил идти, обогнув мужчину с ребенком сзади, чтобы не заслонять им океан.

Content

Александр Снегирёв
Моя борьба