Бернард Вербер

Завтрашний день кошки

Моей подруге, писательнице Стефани Жанико, подарившей мне Домино, кошечку, которая постоянно забирается на клавиатуру моего компьютера, когда видит, что я печатаю слишком быстро (и, как следствие, осмеливаюсь обращать внимание не только на нее, но и на что-то другое)

Собака думает: «Люди кормят меня, защищают, любят – они, наверное, боги».

Кошка думает: «Люди кормят меня, защищают, любят – наверное, я для них бог».

Неизвестный мудрец

Только свиньи смотрят на нас как на равных.

Уинстон Черчилль (человеческий политик)

«Собака может запомнить значение ста двадцати слов и человеческих жестов. Она умеет считать до десяти и способна производить простейшие математические операции, такие как сложение и вычитание. Таким образом, мышление собаки эквивалентно умственному развитию пятилетнего ребенка.

Кошка, которой предлагают научиться считать, реагировать на те или иные слова или повторять человеческие жесты, очень быстро дает понять, что на подобные глупости у нее попросту нет времени. Стало быть, мышление кошки эквивалентно умственному развитию… взрослого пятидесятилетнего человека».

Профессор Эдмонд Уэллс (человеческий ученый)

Bernard Werber

Demain les Chats

© Editions Albin Michel et Bernard Werber – Paris 2016

© Липка В.М., перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2017

1

Мои искания

Как я дошла до того, что стала понимать людей?

С самого раннего детства они казались мне загадочными и неизменно вызывали интерес.

Наблюдая, как они суетятся и без конца носятся как угорелые, я испытывала в душе живейшее любопытство и без конца задавалась вопросами: почему они так странно себя ведут? можно ли с ними вести диалог?

А потом мне повезло – я повстречала «его».

«Он» помог мне по-настоящему разобраться в образе действий людей, нравах и глубинных причинах, обусловливающих все их странные поступки.

Если в этой жизни нас что-то и меняет, то это встречи.

Без «него» я, скорее всего, навсегда осталась бы кошкой – точно такой же, как все остальные. Без «него», по всей видимости, никогда бы не было тех невероятных приключений, которые выпали на мою долю. Без «него» я, может, даже прошла бы мимо всех этих невероятных открытий.

Сейчас, если бы в памяти пришлось воскресить момент, когда все это началось, вероятно, пришлось бы начать с описания состояния души, характерного для меня в те далекие времена. Кажется, я тогда очень скучала, оставаясь одна в доме, и интуитивно чувствовала потребность разговаривать с теми, кто меня окружал.

Уже тогда я была внутренне убеждена в том, что:

все живое обладает душой;

все, что обладает душой, может общаться;

все, что может общаться, способно разговаривать непосредственно со мной.

Таким образом, диалог с другими казался мне решением всех проблем, и теперь только от меня зависело налаживание с ними плодотворных контактов. К счастью, я поставила перед собой эту цель, а иначе зачем вообще жить? Чтобы есть? Чтобы спать? Чтобы смотреть, как чередуются дни и ночи, а затем вновь есть и спать, в то время как вокруг пульсирует этот огромный мир?

Однако поставить перед собой цель мало, нужно еще выработать стратегию ее достижения.

Как подступиться к решению этой задачи?

Начиналось все так…

2

Первая попытка

Я медленно опустила веки, сделала глубокий вдох, прочувствовала все тело, мысленно перенеслась в голову и ощутила биение разума.

Он напоминал собой небольшое круглое, серебристое, ватное облачко, парившее внутри моего черепа. Оно обладало способностью расти. Будучи эластичным, облачко стало крупнее, вытянулось в разные стороны и превратилось в диск. Чем больше оно становилось, тем острее я воспринимала окружающее пространство. Мое сознание приняло облик скатерки, настолько тонкой, что из нее можно было бы сделать самую чувствительную мембрану.

Я уловила идущие ко мне издалека волны. Десятки живых существ всех форм и размеров дышали, трепыхались, думали, болтали на своем языке и заставляли меня трепетать, как заставляет трепетать паутину отдаленное жужжание мух.

Не открывая глаз, я слушала, до предела напрягая все явные и скрытые органы чувств.

Вон в том месте, к примеру, явственно билась волна.

Да, сомнений быть не могло, в зоне моего восприятия кто-то усиленно о чем-то размышлял.

Я открыла глаза, поискала источник излучения и двинулась к нему.

После сознания окончательную идентификацию средоточия разума довершило зрение.

Я ее увидела. Она была очень красива.

Медленно-медленно я пошла дальше.

Анализ дополнили обоняние и слух.

От нее исходил очень тонкий естественный аромат.

Огромные карие глаза внимательно всматривались в окрестности.

Она с наслаждением откусила маленький кусочек кремового пирожного. Утонченное лицо, сверкающие белые зубы и пальцы с длинными черными ногтями, лихорадочно сжимавшие лакомство.

Само очарование.

Раньше в сходной ситуации я бы подумала, что она специально не смотрит на меня, чтобы подразнить и посмотреть, как я буду реагировать. Но благодаря новому состоянию сознания, вышедшего на совершенно иной уровень, теперь я видела в ней лишь наполненную энергией форму жизни, с которой можно попытаться наладить контакт.

Достаточно лишь определить нужную длину волны.

Подойдем еще ближе.

Я сосредоточилась и послала ей отчетливую мысль:

Здравствуйте, мадемуазель.

Поскольку она никак не отреагировала, я – в дополнение к мысли – сделала еще шаг вперед. Она повернула голову, увидела меня, подпрыгнула на месте и в испуге убежала, забыв свое пирожное.

Улепетывала она что было сил в ее мускулистых ногах.

Я устремилась за ней.

Она оказалась настоящей спортсменкой – бежала широким, размашистым шагом.

Я старалась не отставать и даже стала понемногу сокращать расстояние. А потом увидела деталь, которую сначала не заметила, но которая, бесспорно, лишь добавляла ей очарования – у нее был тонкий, розовый хвостик.

Сосредоточившись еще раз, я послала новую мысль:

Здравствуйте, мышка.

Она побежала быстрее.

Эй, постойте! Не бойтесь, мне плевать, что вы воруете пирожные, я просто хочу с вами поговорить.

Она помчалась во всю прыть.

Нет, не убегайте!

Хвостик мышки совершал грациозные пируэты. Она и правда была очень изящна и стройна. Люблю живых существ, умеющих двигаться грациозно.

Ну хорошо, если я хочу действительно наладить с ней общение и тем самым доставить себе удовольствие, ее надо догнать. Я тоже прибавила шагу, помчалась вперед, вгрызаясь когтями в ковер ради пущего ускорения, опрокинула табуретку на кухне и чуть не сшибла в гостиной вазу.

В молниеносном порыве я в самый последний момент вписалась в левый поворот, потом в правый, пошла юзом по натертому паркету, едва совладав с управлением, но, когда когти ощутили под собой твердую землю, вновь приободрилась. Мышка уже была далеко, но я ее все еще видела – ее силуэт стремительно промелькнул и скрылся за приоткрытой дверью подвала.

Мышка помчалась по ступеням подвальной лестницы. Я ринулась за ней.

Вот мы оказались посреди стиральных машин, детских колясочек, чемоданов, старых картин и бутылок вина. Света было очень мало, лишь крохотный лучик, пробивающийся в люк. Мои зрачки расширились до предела, превратившись из узеньких щелочек в огромные круги, что позволило мне без труда передвигаться в потемках.

Мы, кошки, способны на подобного рода подвиги.

Я даже смогла различить на пыльном полу следы беглянки. Какое-то время я шла по ним, но потом они оборвались.

Я закрыла глаза и навострила уши, чтобы определить местонахождение мышки благодаря присущему мне тончайшему слуху. Потом затрепетали кончики моих усов, что позволило получить еще более точную и достоверную информацию.

Она вон там.

Пройдя чуть дальше, я и в самом деле увидела отпечатки лапок, ведущие к щели в стене рядом с поленницей.

Я подкралась ближе.

Вы здесь, маленькая мышка?

В моих ушах отчетливо отдавалось биение ее сердца. Она уже не боялась – ее без остатка поглотила паника.

Я чуточку пригнулась и увидела, что она прячется в щели не шире моей лапки.

Мышка дрожала всем тельцем, глаза ее от страха чуть не вылезали из орбит, нижняя челюсть отвисла, хвост обернулся вокруг лапок.

Неужели я ее так напугала? Быть того не может! Что бы кто ни говорил, но ведь я всего лишь кошечка.

Подумав, что годы тотального непонимания между нашими двумя видами вряд ли будут способствовать преодолению взаимного недоверия, я сосредоточилась и послала телепатический сигнал, сопроводив его мурлыканьем в виде волн с низкой частотой.

Я не собираюсь вас убивать – я мыслящее существо и хочу наладить с вами диалог как с мыслящим существом.

Мышка попятилась еще дальше и забилась в самый дальний угол своей дыры. Ее так сильно трясло, что я даже слышала, как у нее стучат зубы.

Я промурлыкала опять, теперь уже на волнах средней частоты:

Не бойтесь.

Мышка задышал глубже, и ее сердечко забилось еще быстрее, будто моя мысль, достигнув ее органов чувств, произвела эффект, прямо противоположный желаемому. В то же время я почувствовала, что уже близка к цели.

Самое главное, не думайте, что…

В этот момент раздался взрыв. Я подпрыгнула. Он раздался на улице, совсем рядом с моим домом. Сразу за ним послышались какие-то сухие хлопки, тут же сменившиеся пронзительными криками.

Я поднялась на второй этаж, вышла на балкон и попыталась сверху разглядеть, что же спровоцировало всю эту суету.

И увидела человека в черной одежде, потрясавшего в воздухе чем-то вроде палки. Из нее вырывались яркие снопы пламени, направленные на маленьких людей, выходивших из здания, над которым возвышался сине-бело-красный триколор.

Некоторые из них падали и больше не двигались. Другие с криками разбегались во все стороны, в то время как человек в черном продолжал производить своей палкой взрывы. Когда же она, по моему разумению, вышла из строя, он швырнул ее в маленьких людей, вовсю оравших и корчившихся на тротуаре, и бросился бежать.

Но другие люди погнались за ним по улице и настигли практически у дверей моего дома. А потом принялись избивать его кулаками и ногами.

На крики, раздававшиеся со всех сторон, стали отовсюду съезжаться автомобили.

Потом человека в черном увезла какая-то громко орущая машина, на крыше которой мигал синий свет. Тем временем у моего дома и здания с триколором стала собираться толпа. Крики наконец прекратились, наперебой стали что-то говорить люди, и я, будто осязаемое облачко, уловила некое чувство: боль. Некоторые из людей вставали попарно, один говорил, сжимая в руке какой-то шар, другой светил на него какой-то штуковиной с лампой наверху. Люди с шарами в руках говорили каждый на своем языке, стоя перед штуковиной, потом свет погас.

В этот момент появился белый фургончик, оглушительно визжа и тоже разбрызгивая вокруг синий свет. Лежавших на земле маленьких людей подобрали и перенесли в машину. Я инстинктивно вдыхала мрачное настроение и злобные волны, порожденные этим инцидентом. На мое тело обрушились агрессия, боль и ощущение несправедливости, охватившее собравшихся внизу людей. Чтобы очистить пространство перед собой, я замурлыкала. Их вибрации, помимо моей воли ощущавшиеся каждой клеточкой кожи, меня глубоко потрясли.

Как странно эти люди себя ведут. Раньше я никогда ничего подобного не видела. Что такого могло произойти, чтобы они стали совершать такие поступки?

Я любила людей, но понять их никогда не могла.

3

Моя служанка

Люди не такие, как мы.

Начнем с того, что между нами существуют физические отличия. Они принимают вертикальное положение и ходят на задних лапах, что всегда меня интриговало. Они больше и выше нас. Их руки заканчиваются ладонями, а те, в свою очередь, пальцами с плоскими когтями, которые они, в отличие от нас, не могут втягивать внутрь. Свою кожу люди вечно покрывают тканью. Уши у них круглые и плоские, расположены по бокам головы, усы очень короткие, хвоста я ни у одного из них не видела. Вместо мяуканья они издают звуки гортанью, да при этом еще щелкают языком. От них пахнет грибами. Как правило, люди производят много шума, двигаются неловко, а их вестибулярный аппарат весьма и весьма несовершенен.

Мама всегда говорила мне: «Опасайся людей, от них чего угодно можно ожидать».

А вот и одна из них. Я увидела, что через собравшуюся у дома толпу пробирается мое «личное человеческое существо».

Моя служанка – прекрасный образчик самочки. У нее длинная, блестящая каштановая грива, затянутая сзади премилой красной резинкой для волос.

Зовут ее Натали. Держа в руках огромную картонную коробку, она с трудом переступила порог. Стараясь дать понять, что я бы обязательно помогла, будь у меня такая возможность, я подбежала к ней, стала тереться о ее ноги и тихонько клацать зубами.

Натали удивилась, пошатнулась, чуть не упала, но в самый последний момент за что-то схватилась и издала несколько звуков, среди которых я уловила мое имя – «Бастет» (судя по тому, что она часто так ко мне обращается, меня действительно так зовут). Ее интонация навела меня на мысль, что ей хочется поиграть. Тогда я отпрыгнула в сторонку, застигнув ее врасплох. На этот раз она растянулась во весь рост вместе со своей коробкой. Ну правда, что за нелепая мысль ходить на одних задних лапах.

Я подошла, стала тереться о ее ноги и замурлыкала, надеясь, что она согласится меня погладить в благодарность за эту проделку, демонстрирующую высокий уровень нашего родства. Натали произнесла несколько слов на непонятном для мне языке. По ее тону я поняла, что она тоже потрясена случившимся на улице. Потом, решив, что сейчас самое время немного расслабиться, принялась играть, таская за собой носок, которому от меня и без того уже изрядно досталось; от него исходил запах человеческого пота, немного резковатый, но, на мой взгляд, очень даже приятный. Но Натали, вместо того чтобы ко мне присоединиться, встала и встряхнула картонную коробку, будто чтобы проверить, в порядке ли ее содержимое.

Потом успокоилась и прошла в гостиную.

Что это за новая игрушка, тяжелая и громоздкая? Я тут же предалась мечтаниям: огромный плюшевый мишка, кукла с колокольчиком, может, даже моток электрических проводов. Как же я обожаю спутанные электрические провода.

Когда Натали распаковала коробку, я разочарованно увидела, что это всего лишь большая черная прямоугольная плита. Последующие полчаса служанка потратила на то, чтобы повесить ее на стену, а когда закончила, я забралась на стол, присмотрелась к плите поближе и даже коснулась ее.

Холодный, мрачный монолит, не излучающий ровным счетом никаких волн.

Я зевнула, давая понять, что такой подарок меня не интересует.

Натали же, напротив, буквально дрожала от возбуждения и, казалось, была полностью поглощена новым приобретением.

Когда она его включила, на поверхности плиты появились разноцветные пятна, а из ее чрева полились странные звуки. Служанка уселась в кресло и с помощью какой-то черной коробочки стала менять цвета и их шумовое сопровождение.

Я опять зевнула, на этот раз уже более явно и открыто, и почувствовала, что хочу есть. Ощущения голода я не люблю.

Но вместо того, чтобы заняться мной, Натали уселась перед этой странной светящейся штуковиной, висящей на стене, зачарованно глядя на нее, будто бабочка на пламя свечи.

Я мысленно сосредоточилась и попыталась уловить ее чувства. Она казалась морально подавленной. Тогда я опять подняла глаза на цветные пятна, бежавшие по черной поверхности, и обнаружила, что бежевые круги суть не что иное, как человеческие лица, чередующиеся с изображениями автомобилей или проходящих мимо людей. А когда присмотрелась еще внимательнее, то узнала сцену, свидетелем которой стала днем. Дом с сине-бело-красным флагом. Можно даже было увидеть человека в черном. Вот его ловят и сажают в воющую машину, расплескивающую вокруг синий свет. Звук, исходивший от плиты, представлял собой чередование человеческих голосов, выпаливающих скороговоркой слова.

Одна из сцен, изображавшая маленьких людей, лежавших в лужах чего-то красного, заняла чуть больше времени, чем другие. Голос тараторил все быстрее, в нем все явственнее ощущался гнев.

Всецело сосредоточившись на разуме моей служанки, глядя на нее и внимательно слушая, я вдруг поняла, что люди, на которых Натали смотрит через это светящееся окно, не просто лежат – они мертвы.

И тут же сделала вывод, что человек не бессмертен.

Любопытная информация, я этого не знала.

Значит, Натали приобрела этот светящийся монолит, чтобы наблюдать за тем, как умирают ее собратья?

Я устроилась на теплых коленях служанки, чтобы лучше воспринимать ее эмоции, и почувствовала, что она и впрямь потрясена. Она пребывала точно в таком же вибрационном состоянии, что и маленькая мышка, за которой я совсем недавно бежала в подвале. Натали паниковала, ее нервозность нарастала с каждой секундой. Энергетические потоки служанки сплелись в один хаотичный узел. Тогда я, как и в тот момент, когда мне хотелось поговорить с мышкой, замурлыкала и отправила мысленный посыл:

Не бойся.

Но и на этот раз добилась совершенно обратного эффекта. Натали прибавила звук и сделала самое плохое, на что только была способна: закурила.

Ненавижу сигареты. От них исходит навязчивый дым, пропитывающий насквозь мою шерстку и придающий ей горьковатый привкус.

Чтобы выразить свое неодобрение, я спрыгнула с колен Натали, направилась на кухню, ткнулась мордочкой в свою мисочку и мяукнула, желая напомнить своей служанке, что у нее есть обязанности и поважнее всех этих человеческих историй. К примеру, она должна кормить меня.

Натали никак не отреагировала. Я опять подала голос, потом еще и еще, все громче и громче.

Наконец Натали встала, но, вместо того чтобы дать поесть, заперла меня на кухне куковать и дожидаться дневного пайка. А сама вернулась в гостиную и сделала еще громче светящуюся плиту.

Какой эгоизм со стороны особи, которой, вообще-то, полагается мне служить! Ненавижу, когда принадлежащее мне человеческое существо так себя ведет.

Я прыгнула на дверь и вонзила в дерево когти. Безрезультатно. Необходимость наладить тесный контакт со своей служанкой со всей ясностью предстала предо мной в качестве приоритетной цели.

Не имея понятия, сколько времени она собиралась так просидеть, пялясь в свой светящийся монолит, я проскользнула в шкаф, добралась до пакета с кормом и попыталась разорвать его зубами. На мою беду, упаковка оказалась прочной, и мне потребовалось несколько попыток, чтобы понять, под каким углом в нее лучше вонзить клыки.

Ну вот… В тот самый момент, когда мне наконец удалось разодрать пакет, Натали явилась на кухню, чтобы насыпать мне в миску корма. Вид у нее был потерянный.

Я набросилась на еду, с восторгом перемалывая ее коренными зубами.

А когда наконец утолила голод, вернулась в гостиную.

Моя служанка вновь сидела перед светящейся плитой, без конца показывавшей одни и те же сцены. Я увидела, что у нее из глаз течет какая-то жидкость. Исходившие от нее вибрации становились все более негативными. Мне еще не доводилось видеть ее в таком состоянии.

Я забралась Натали на колени и шершавым языком лизнула в щеку. Тот же самый солоноватый привкус, которым окрашены ее эмоции.

Наконец жидкость в ее глазах высохла: висевшая на стене плита теперь показывала другую картинку. Я, будто с высоты птичьего полета, увидела группку людей, игравших с каким-то круглым шаром. Они без конца гонялись друг за дружкой, пиная свою игрушку ногами, вместо того чтобы взять ее в руки. На заднем плане слышался многоголосый человеческий рев – по всей видимости, игроков осыпали бранью за такую неловкость.

Поначалу это зрелище, казалось, раздосадовало Натали, затем она немного расслабилась и увлеклась. Потом еще посмотрела некоторое время, выключила светящуюся плиту, и человеческие голоса, равно как и все остальные издаваемые ею звуки, исчезли сами по себе.

Натали встала, прошла на кухню, налила себе зеленого супа, поела чего-то еще, желтого, розового и белого, выпила какой-то красной жидкости, поставила тарелку в посудомоечную машину, поговорила по телефону, приняла душ, выдернула пинцетом несколько волосков над верхней губой (чего-чего, а уж этого мне точно не понять – у нее и без того с вестибулярным аппаратом проблемы, а если она еще и усы начнет выдергивать, то станет падать еще чаще и к тому же утратит способность воспринимать излучаемые окружающим миром волны), нанесла на лицо зеленый крем, горько вздохнула и легла в постель.

Вот теперь пришло мое время. Я тихонько подошла, запрыгнула на кровать и улеглась у Натали на груди. Почувствовала, как быстро пульсирует в ее жилах кровь. Обожаю слышать напрямую, как бьются сердца других. Я свернулась клубочком, замурлыкала, сосредоточилась и послала телепатический сигнал:

Успокойся.

Мое мурлычущее присутствие Натали, похоже, понравилось. Взамен она стала гладить меня и произносить какие-то фразы. Я узнала свое имя «Бастет», которое она прошептала несколько раз на разные лады. А потом сделала то, что я обожаю больше всего: ласково вздыбила пальцами шерстку у меня под подбородком. Я подняла голову, подставляя всю шейку.

Натали остановилась, посмотрела на меня, несколько раз хлопнула ресницами и улыбнулась – через зеленый крем, покрывавший ее лицо.

В конечном счете, я поняла – когда уголки рта человека приподнимаются вверх, это значит, что он доволен. А когда говорит слишком громко, то и дело повторяя мое имя, да при этом еще помахивает пальцем, значит, я что-то делаю не так.

Я повернулась и подставила Натали животик, но она не сразу поняла посыл и продолжала дальше гладить шейку. Тогда я тряхнула головой, по-прежнему мурлыча, и раздвинула в стороны лапки. Проблема Натали заключается в том, что, будучи маниакальной любительницей теребить мою шерстку, она делает это, когда надо и не надо, не обращая внимания на то, чего в данный момент хочу я.

Наконец служанка согласилась почесать мой животик, доставив мне массу удовольствия. Я лизнула ей руку, а потом и пальцы, которыми она меня гладила, чтобы ощутить свой собственный вкус и запах. А когда она уснула, потихоньку забралась к ней на подушку, припала головой к гриве и еще раз попыталась сообщить ей свои мысли.

В будущем, Натали, мне хотелось бы следующее.

1. Наладить с тобой диалог, чтобы ты объяснила мне, что произошло в доме напротив и что совершил тот человек в черном, наделавший столько шума.

2. Чтобы ты объяснила мне, что представляет собой светящийся монолит, в котором можно видеть мертвых людей и слышать человеческие голоса.

3. Чтобы ты давала мне поесть, как только я об этом попрошу, не заставляя меня ждать.

4. Чтобы ты перестала курить сигареты, вонючий дым которых намертво въедается в мою шерстку.

5. Чтобы ты почесывала мне животик, как только я его подставлю.

6. И главное, чтобы ты никогда не закрывала двери. Они запирают меня в ограниченном пространстве квартиры, а я это ненавижу.

Чтобы повысить шансы быть услышанной, я повторила этот мысленный посыл несколько раз.

На улице стемнело, опустилась ночь. И поскольку я существо ночное, то валяться в кровати, как моя служанка, у меня не было никакого желания. Я вернулась на свой стратегический наблюдательный пункт и, привычно балансируя, уселась на перилах балкона третьего этажа (обычно Натали в таких случаях начинает нервничать, но мне нравится ее немного попугать, чтобы посмотреть, насколько она ко мне привязана).

Теперь улица была буквально забита автомобилями, заливавшими окрестности мигающим синим светом. Негативные волны рассеялись. Кто-то натянул желтые ленты, не позволявшие собравшимся по обе стороны улицы толпам людей подойти ближе. Пять человек в белых комбинезонах внимательно рассматривали землю и собирали разбросанные по ней разнообразные мелкие предметы. Один из них чертил на асфальте белые силуэты, другой посыпал пятна крови белым порошком.

Я подняла голову, наблюдая, принюхиваясь, слушая и вдыхая в себя воздух.

Поднялся сильный ветер, от которого на деревьях затрепетали листья. В моем поле зрения появилось нечто совершенно новое и интересное. В соседнем доме, где в последние несколько месяцев никто не жил, теперь горел свет. Я увидела, что за занавеской в окне третьего этажа шевельнулась какая-то тень. В приоткрытую балконную дверь скользнул незнакомый силуэт и устроился на перилах балкона, прямо напротив меня. Голубые глаза, черная шерстка на голове, светло-серое тело, остроконечные уши. Сиамский кот. Мой соплеменник. Он тоже наблюдал за улицей и за людьми в белом. Потом повернулся и стал в открытую меня разглядывать.

4

Мой таинственный сосед

Обожаю новые знакомства.

Самец, смотревший на меня таким взглядом, наверняка желал привлечь мое внимание. Не он первый, не он последний. В который раз, помимо моей воли, сработало присущее мне очарование.

Я взяла на себя труд мяукнуть в его сторону, но этот наглец, к моему величайшему удивлению, на это ничего не ответил. Я питаю расположение к сиамским котам, хотя, надо признать, самомнения у них хоть отбавляй.

Желая выразить мои дружеские к нему намерения, я приняла соответствующую позу: кончики ушей чуть вперед, усы в разные стороны, хвост торчком.

Но сиамец продолжал сидеть, не двигаясь с места.

Обычно, когда по отношению ко мне проявляют подобное неуважение, я поворачиваюсь и ухожу. Однако той ночью заняться мне особо было нечем, поэтому я, существо по натуре любопытное, забыла о гордости и приготовилась перепрыгнуть на соседний балкон. Потом сгруппировалась, прицелилась, оттолкнулась, выпустила когти и вытянулась в полете, будто зависнув над разделявшей наши дома пустотой. На это мне потребовалось какие-то полсекунды. Расстояние было значительным, и я, не рассчитав силу толчка, промахнулась на пару сантиметров и пролетела мимо перил, на которые собиралась приземлиться. Лапки замолотили в воздухе.

Когти заскользили по металлу, не находя, за что можно зацепиться.

Сиамский кот по-прежнему глядел на меня, не двигаясь с места.

Самое что ни на есть полное унижение.

К счастью, мне удалось ухватиться за плющ, обвивающий балкон, и я, раздирая его когтями, поднялась на балкон.

Собрат будто застыл в позе йога.

Наконец цель была достигнута. Я зашипела, двинулась по перилам балкона, подошла к нему и мяукнула.

Он вел себя как настоящий стоик.

Вблизи я рассмотрела его получше. Это действительно был сиамец, судя по виду, ему было лет десять (поэтому мне, трехлетней кошечке, он показался стариком). Удивительное дело: у него на макушке красовалась сиреневого цвета пластина.

Проглотив обиду, я, как ни в чем не бывало, первой завела разговор:

– Вы наш новый сосед?

Мой вопрос остался без ответа, хотя я отчетливо улавливала исходившие от кота жаркие волны.

– Мы могли бы с вами поговорить? Я живу рядом и очень рада, что в соседнем доме тоже есть кот.

Сиамец лизнул лапку и поднес ее к правому уху, будто задумавшись. Я посчитала, что таким образом он выразил свое согласие. Сегодня у меня уже было достаточно неудачных попыток наладить контакт с другими, и мне не хотелось, чтобы то же самое случилось и с существом, говорящим со мной на одном языке.

– А что это за сиреневая пластина у вас на макушке?

Кот пристально на меня посмотрел и наконец удостоил ответом:

– Мой «Третий Глаз».

– А что такое «Третий Глаз»?

– USB-разъем, позволяющий подключаться к компьютеру и общаться с людьми.

Я не ослышалась?

– Что… как вы сказали?

Мне очень не хотелось признавать, что из сказанного я не поняла ни единого слова, но кот даже не потрудился повторить.

Сосед протянул лапку, снял сиреневую пластиковую нашлепку, опустил голову и предложил мне посмотреть самой.

Склонившись, я увидела сделанное прямо в черепе углубление в виде идеального прямоугольника, обрамленного полоской металла.

– Вы получили эту рану в результате несчастного случая? Это, должно быть, очень больно.

– Нет. Я сам попросил мне его сделать. На редкость практичная вещь.

– И что же вы говорите людям с помощью этого «Третьего Глаза»?

Сиамец еще несколько раз лизнул лапку, то и дело поднося ее к уху.

– Ничего.

– Тогда какой вам от этого прок?

– Я ничего им не говорю, хотя они действительно меня очень многому научили. К примеру, я познал механизмы функционирования человечества, а через него и всей Вселенной.

Эту фразу сиамец произнес столь равнодушным тоном, что я до глубины души поразилась его самонадеянности и надменности. Но уважение к нему внушали не столько его слова, сколько тон, которым они были произнесены. Неужели он и правда научился общаться с людьми?

– Я пыталась с ними разговаривать, ну… то есть с людьми… но они меня практически не понимают. Сегодня вечером служанка забыла меня вовремя покормить и заперла в помещении, из которого я не могла выйти. И все только ради того, чтобы уставиться в большую черную плиту на стене, которая светится и производит много шума. Я тоже долго на нее смотрела и наконец поняла, что в этой черной плите можно увидеть других людей… мертвых!

Сиамец сделал вдох, будто подыскивая подходящий тон, чтобы ко мне обратиться. Потом высунул длинный розовый язык и облизал губы.

– На их языке ваша настенная плита называется «телевизор».

– Допустим. Так вот в этом самом телевизоре были картинки событий, произошедших здесь же, на этой самой улице. Я сама видела. После обеда сюда явился какой-то человек в черном и воспользовался палкой, наделавшей немало шума.

– Это называется «винтовка», а если взрывы раздавались очередями, то у него, скорее всего, был автомат.

– Маленькие люди, вышедшие из здания с триколором, попадали на землю.

– Дом, над которым развевается флаг, называется детским садом, а маленькие люди – это дети, которые в нем воспитываются.

– Потом человек в черном швырнул в них эту свою палку, а сам бросился бежать. Маленькие люди, упавшие на землю, так и остались лежать.

– Обычное дело. Они были либо ранены, либо убиты. Он затем сюда и явился.

– Потом прибежали другие люди, поймали человека в черном и увезли его в машине с синим светом.

– Полиция.

– Потом подъехал еще один фургон, на этот раз белый, но тоже с синим светом на крыше. Из него также вышли человеческие особи, положили маленьких людей на кровати с колесиками и увезли.

– «Скорая помощь».

– Затем явились еще люди и разбились на пары – два человека вставали друг против друга и один освещал другому лицо.

– Это, наверное, журналисты. Они как раз и снабжают всех картинками, которые твоя служанка потом смотрит по телевизору.

– И что означает эта сцена?

– В данный момент люди переживают кризис. Их затянуло в вихрь жестокости, который с каждым днем набирает обороты и приобретает все более показательный характер. На мой взгляд, закончится все это не скоро. Типы вроде этого мужчины в черном приходят, чтобы убивать совершенно случайных людей. Это называется «терроризм».

– И какой им смысл убивать друг друга?

– Это позволяет спровоцировать сильнейшее эмоциональное потрясение и, таким образом, привлечь внимание окружающих к какому-либо делу, в первую очередь посредством изображений, которые потом передают по телевизору. Что-то вроде формы общения… В страхе люди становятся внимательнее, и ими тогда легче манипулировать.

– Ничего не понимаю.

– Я убежден, что готовится нечто несравнимо более страшное: война. Терроризм – это так, лишь предвкушение грядущих событий, он касается нескольких десятков человек, в то время как война направлена на уничтожение сотен тысяч, если не миллионов. И я полагаю, что она вот-вот разразится.

Кот резким движением почесал лапкой ушко.

Я не уверена, что уловила смысл всех его слов, потому что он не предпринимал никаких усилий, чтобы использовать вразумительный словарный запас, но общее представление все же составила и решила продолжить этот разговор, не желая показывать, что данная тема выходит за рамки моего понимания.

– Что мне доподлинно известно, так это что от терроризма и войны у моей служанки из глаз течет вода.

– Это называется «плакать». Люди плачут, когда им тоскливо и грустно. А жидкость, которая в такие минуты течет у них из глаз, не вода, а слезы. Вы наверняка пробовали их на вкус. Они соленые, не так ли?

Должна признать, что уверенность сиамца, как и удивительный багаж знаний, произвели на меня неизгладимое впечатление.

– По телевизору показывали не только мертвых маленьких людей. Там были и другие, они играли с каким-то шаром, а окружающие на них кричали. Вы можете сказать мне что это было?

– Футбол, командный вид спорта.

– Почему бы каждому из игроков не дать по шару?

– Это делается специально, чтобы игра преследовала определенную цель.

– То обстоятельство, что у них на такую ораву людей один-единственный шар, вызывает у них негодование, они нервничают и начинают носиться во всех направлениях, да?

– По сути, мяч у них один на всех только для того, чтобы они пытались забить его в ворота противника. Это позволяет зарабатывать очки и радует тех, кто наблюдает за игрой. Ведь ваша служанка, увидев это, тут же перестала плакать. Я прав?

– Ну да, когда шар оказался в сетке, она действительно испытала некоторое облегчение.

– Люди уверяют, что ненавидят войну и любят футбол, хотя, на мой взгляд, им одинаково нравится и то и другое. В противном случае они никогда бы так часто не смотрели новости по телевизору, а те, в свою очередь, не прерывались бы рекламой.

Сиамец говорил совершенно безразлично, словно все представлялось ему совершенно очевидным и не нуждалось ни в каких объяснениях. Усы у соседа были длинные и элегантные, а исходящие от него вибрации по-прежнему содержали в себе жаркое дыхание жизни.

– Так вы говорите, что узнали об этом благодаря расположенному на макушке «Третьему Глазу»?

– Фактически, это USB-разъем последнего поколения, он позволяет мне подключаться к компьютеру и, таким образом, получать доступ к знаниям. Впрочем, мне кажется, я вам это уже говорил.

Надменный тон старого кота приводил меня в отчаяние. В горле застрял комок обиды, но любопытство все же одержало верх над гордостью.

– К чему подключаться?

– К компьютеру. Это такая сложная вычислительная машина, благодаря которой я получаю подробные знания об их мире, а заодно и о нашем. Когда-то и я, как сейчас вы, ничего этого не знал. Нам, котам, не хватает перспективы, причем как во времени, так и в пространстве. По большей части нам доступна лишь очень ограниченная информация – то, что мы видим, слышим, чувствуем нашими явными и скрытыми органами восприятия. Это крохотный объем знаний, как правило ограничивающийся квартирой, двумя-тремя крышами, садом или улицей. Что касается людей, то они могут воспринимать события и за пределами своих физических органов чувств благодаря многочисленным современным средствам: телевидению, радио, компьютеру, газетам и книгам.

Сиамец вновь лизнул лапку и небрежно почесал за ушком. Я подумала, что он надо мной насмехается – сама виновата, выставила себя на посмешище неудачным прыжком и приземлением на плющ. Затем нервно фыркнула, пытаясь скрыть охватившее меня смущение.

– Лично я хочу наладить с ними прямой диалог: между разумом человека и разумом кошки. Чтобы не только получать, но и давать взамен.

– Это невозможно.

Сиамец уже достал меня своим важным видом, но я упорно пыталась сохранять хладнокровие.

– Я уже начала понемногу общаться.

– У вас нет «Третьего Глаза». Но даже если бы и был, то гарантирую вам, дражайшая моя соседка, что работает он только на прием, но уж никак не на передачу. Это кошки перенимают у людей знания, но не наоборот.

Я сделала глубокий вдох, чтобы не потерять самообладания, и настойчиво продолжила:

– Я мурлычу и тем самым внушаю своей служанке успокаивающие мысли. После этого она перестает плакать и уголки ее рта приподнимаются.

Кот вновь лизнул лапку и поднес ее к уху, будто ему не было до меня никакого дела.

Неожиданно с нижнего этажа донесся человеческий голос.

– Пифагор! Пифагор! – позвал он.

Небрежно повернув голову в ту сторону, откуда он шел, сосед спрыгнул с перил, сиганул в окно и, по всей видимости, отправился к своей служанке, относящейся к человеческому виду.

Ни малейшего намека на «до свидания». Я была возмущена до глубины души.

Чтобы вернуться домой, я решила прыгнуть обратно. Сгруппировалась, прицелилась, оттолкнулась, что было сил, рванулась вперед, вытянулась в полете и преодолела пространство, разделяющее наши дома. Этот прыжок длился чуть больше предыдущего. Приземление получилось поистине идеальное. Жаль, что рядом не было никого, кто мог бы мной восхититься. Это драма всей моей жизни. Когда у меня все выходит хорошо, смотреть на это некому, но стоит где-то напортачить, как тут же находятся свидетели.

Я юркнула в открытую балконную дверь и подошла к Натали, которая храпела как паровоз. А потом долго на нее смотрела, поглаживая лапкой усы.

Нужно во что бы то ни стало установить контакт, причем не только на прием, но и на передачу. Тогда этот зазнайка-сосед (как там его звали? Ах да, Пифагор… какое странное имя) увидит, что с другими видами можно поддерживать двухстороннюю связь. Чтобы умаслить мою партнершу по будущему межвидовому общению, я решила, что с моей стороны будет правильно принести ей из подвала мышь, пребывая в полной уверенности, что ей доставит удовольствие увидеть ее утром, по пробуждении, у своих ног. Ведь мышка, трепещущая в предсмертной агонии, – лучший подарок, который кошка может преподнести человеческой особи.

5

Как трудно делить с другими свою территорию

Стало светать, меня уже потянуло в сон, но в этот момент длинная шерстка у моих ушек всколыхнулась от громкого вопля.

Натали обнаружила мой подарок.

Однако в ее крике почему-то не было ни радости, ни восторга. Я услышала, как она несколько раз, с упреком в голосе, произнесла мое имя. Да, презент ей, похоже, не понравился. Я пошла в спальню и увидела, что мышка все еще бьется в восхитительной агонии. Любого другого ее конвульсии побудили бы немного поиграть, но моя служанка лишь взяла в руки совок и веник, чтобы выбросить ее в мусорное ведро, тем самым не разрешая мне ее окончательно прикончить и съесть. При виде такой неблагодарности я глухо заурчала, всем своим видом выражая недовольство.

Но Натали не дала сбить себя с толку и быстро насыпала в мою мисочку корма. Смею надеяться, это компенсация за мышку.

В голову пришла мысль, что двусмысленное поведение Натали объясняется отрицательным влиянием этого телевизора, показывающего терроризм с войнами и заставляющего человеческую особь плакать. Что же до меня, то я была просто счастлива узнать точное значение всех этих понятий от моего соседа Пифагора.

Натали оделась и вышла из дому. Я опять осталась одна и, насытившись, решила воспользоваться этим, чтобы поспать. Что ни говори, а сон для меня – первейшая страсть.

Мне приснилось, что я ем.

Проснулась я, по обыкновению, после обеда, когда лучик солнца коснулся правого века. Потянулась до хруста в позвонках и зевнула.

Если я не хочу повторения вчерашнего катастрофического прыжка, нужно обязательно поработать над растяжкой, а также поупражняться в таком деле, как выпускание и втягивание когтей, чтобы проделывать все это как можно быстрее.

Я облизала шерстку. Обожаю это дело (мама всегда говорила, что «будущее принадлежит тем, кто рано себя облизывает»). Попутно задумалась, чем бы себя сегодня занять. Ведь мы, кошки, то и дело импровизируем. Вполне очевидно, что мне очень хотелось возобновить разговор с сиамским соседом, но его, похоже, моя персона совершенно не заинтересовала, а я слишком горда, чтобы обращаться к кому бы то ни было за подачками (и уж тем более к самцу). В итоге решение пришло само: продолжить в одиночку мои исследования в области межвидовой коммуникации и для начала поэкспериментировать с существом более низкого порядка – с красной рыбкой, плававшей в стеклянной банке на кухне.

Я подошла к сосуду и вгляделась в рыбку сквозь разделявшее нас стекло. Это, вероятно, ее напугало, потому как она отпрянула и бросилась прочь, стараясь держаться от меня как можно дальше.

Здравствуй, рыбка.

Я прислонилась к стеклу подушечками лапок, закрыла глаза, послала телепатический сигнал и замурлыкала.

Натали зовет ее Посейдоном. Я сказала себе, что рыбка наверняка не раз слышала это имя и что, если я назову ее так в своих мыслях, она быстрее сможет меня понять.

Здравствуй, Посейдон.

Маленький красный карасик с широкими, гибкими плавниками бросился прочь и укрылся среди декоративных камней, где различить его можно было с большим трудом. И кто после этого осмелится сказать, что робость влечет за собой разрушительные последствия?

Я вновь замурлыкала и повторила посыл. Что бы ему такое сказать? «Не бойтесь»? Но это будет подразумевать не мнимую, а реальную опасность. Нет, нужно придумать что-то еще. Вот оно, готово! Я знаю, как к рыбке подступиться.

Я готова вести с вами диалог на равных, даже несмотря на то, что вы всего лишь рыбка.

Да, сообщение выглядело вполне адекватным, но никакой реакции на него так и не последовало.

На этот раз Посейдон спрятался среди камней и так глубоко залег на дно, что его нигде не было видно. Как неприятно констатировать факт, что мои усилия так и не увенчались успехом.

Не желая отказываться от задуманного, хотя и отдавая отчет во всех трудностях, связанных с реализацией моего проекта, я поставила на край аквариума лапки, налегла всем своим весом, слегка его наклонила и, таким образом, вылила немного разделявшей нас воды. По моему мнению, при непосредственном контакте общение можно наладить куда быстрее и лучше.

Одна беда – я неправильно рассчитала вес банки, которая ни с того ни с сего зашаталась. Я не промокла только потому, что в самый последний момент отпрыгнула в сторону. Увлекаемый потоком воды, Посейдон наконец покинул свое убежище, а вместе с ним и аквариум.

Он лежал передо мной на скатерти и извивался тельцем в разные стороны, будто танцуя. В тот момент я подумала, что познала только что способ общения рыб и тем самым совершила огромный шаг вперед. Карасик и в самом деле совершал небольшие прыжки, не лишенные некоторой грации, то открывая, то закрывая рот, но при этом не издавая ни звука. Жабры его быстро поднимались и опускались, за ними поблескивало что-то красное.

Ну вот, Посейдон, теперь мы можем поговорить.

Я чувствовала исходившие от него волны, но как трактовать их – не знала.

Вот так трепыхаясь, Посейдон допрыгал до края стола. Не понимая, что он хочет мне сказать, я положила на него лапку. Он перестал биться, но стал чаще открывать и закрывать рот.

Я до предела напрягла свои органы восприятия.

Вы хотите есть, да?

Обрадовавшись совершенному мной открытию, я опрокинула баночку с сухими червями, которыми его кормила Натали.

Посейдон к ним даже не прикоснулся.

Я подождала, наблюдая, что он будет делать дальше, потом прикоснулась к нему сначала подушечками лапки, потом когтем и тихонько заурчала.

Успокойтесь.

Спустя какое-то мгновение он перестал барахтаться и сходить с ума. Я уже понадеялась, что он внял моему посылу, но нет, жабры рыбки поднимались и опускались все быстрее и быстрее. Похоже, Посейдон не в самой лучшей форме. Попытка наладить контакт с представителем другого вида вновь закончилась неудачей. В то же время я не теряла надежды найти другое живое существо, способное вести диалог на удовлетворительном уровне. Хотя на данный момент следовало признать, что самой восприимчивой из всех остается моя человеческая служанка, положительно реагирующая на издаваемое мной низкочастотное урчание.

В этот момент скрипнула входная дверь. Вот и она. На этот раз она держала в руках что-то вроде забранного решеткой ящика, из которого доносились пронзительные звуки. Интересно, что она на этот раз решила мне подарить?

Натали быстро открыла клетку и вытащила из нее… кота!

Вчера вечером я так мурлыкала и привела ее в такое блаженное состояние, помогая расслабиться и уснуть, что она решила, будто на это способна любая кошка.

Я увидела на ковре ангорского кота – чистокровного и поэтому невзрачного. Натали улыбнулась и радостно продемонстрировала мне этот комок шерсти, повторяя одно и то же слово, вероятно означавшее его имя: «Феликс».

Еще один неудачный подарок.

Субъект, похоже, был несколько глуповат. Увидев меня, он не подошел, смиренно опустив голову в знак признания того, что он вторгся на мою территорию, как требовали рамки приличия, а лишь уставился на меня своими желтыми глазами.

Ах, как же я их ненавижу, этих породистых котов! В довершение ко всему расцветка его шерстки не представляла ровным счетом никакого интереса. Он был весь белый, с ног до головы. Я, к примеру, тоже беленькая, но у меня по всему тельцу разбросаны очень даже симпатичные черные пятнышки.

А он какой-то блеклый. Шерсть у него длинная, густая и сальная. Да, у Натали совершенно нет вкуса, если она решила выбрать мне в спутники белого, ангорского, желтоглазого кота!

Я тут же проявила полнейшее к нему безразличие, приподняла хвост и продемонстрировала попку. Но этот дебил истолковал этот жест самым превратным образом и подумал, что я его не отвергаю, а, напротив, хочу с ним спариться.

До чего же эти чистокровные самцы тупые!

Желая дать ему понять, что в этом доме все решаю я, мне пришлось на треть выпустить когти и съездить ему лапой.

Натали тем временем что-то горячо говорила, вероятно полагая, что я буду в восторге разделить судьбу с этим незнакомцем, взявшимся неизвестно откуда. Вместо ответа я еще раз ударила его лапой с выпущенными когтями и недвусмысленно заявила:

«Ты мне не нравишься. Проваливай».

Он тут же проявил покорность. Кто бы что себе ни думал, но о том, чтобы навязывать мне друзей и приятелей, и речи быть не может.

Тем временем моя служанка узнала о плачевной судьбе Посейдона, и я, не дожидаясь, когда она обрушится на меня с упреками (ненавижу, когда меня считают источником неприятностей и проблем), вышла из комнаты и прошествовала на второй этаж. В том, что случилось, слабоумная рыбка виновата не меньше, чем я. Если бы она со мной заговорила, ничего такого бы не было.

Феликс, полагая, что я хочу устроить ему экскурсию по дому, поднял хвост и весело затрусил за мной.

Потом попытался вновь подкатить ко мне со своей любовью, но я выгнула спину и плюнула ему в лицо. Думаю, он сразу понял, с какой самочкой имеет дело. Феликс еще больше сжался от страха, перестал топорщить шерстку, отвел взгляд, прижал уши, опустил голову, едва слышно мяукнул и поджал хвост.

Ох уж эти самцы! Вечно строят из себя непонятно что, однако в конечном итоге оказываются слабаками, которых не составляет никакого труда напугать самочке, знающей, что она хочет, но главное – чего не хочет.

Воспользовавшись создавшимся положением, я пописала Феликсу на голову, чтобы он раз и навсегда уяснил, кто здесь устанавливает правила (да и потом, теперь его шерстка будет того же цвета, что и глаза).

Этот тупоголовый незнакомец что-то бормотал, я его почти не слушала, но все же решила наладить с ним контакт, желая дать понять, чтобы он не приближался к моей миске и ел только после меня.

Аналогичным образом у него нет права писать или какать в мой лоток. И если Натали не купит ему отдельный, пусть терпит или справляет нужду во дворе.

Я сказала ему, что из окна спальни на втором этаже можно смотреть на улицу. И в этот момент увидела, что детский сад по-прежнему закрыт. Желтая лента, преграждавшая улицу, исчезла, людей в белых комбинезонах, собирающих маленькие кусочки металла, тоже нигде не было видно, зато у входа лежали охапки цветов, стояли свечи и фотографии маленьких людей. По всей видимости, дверь ими украсили, пока я спала.

Феликс окинул сцену быстрым взглядом и спросил у меня, что все это значит, но я даже пальцем не пошевелила, чтобы объяснить ему столь сложное явление, как терроризм. Что ни говори, а способностей Пифагора у меня нет.

Я сменила тему разговора и сказала ему, что на третьем этаже есть балкон, с которого можно попасть на крыши соседних домов, но при этом нужно соблюдать осторожность, потому как водосточная труба закреплена плохо.

Потом мы подошли к спальне Натали, и я, еще раз ударив Феликса и разодрав когтями на подбородке кожу, дала понять, чтобы он никогда не входил в эту комнату и даже не думал о том, чтобы спать с моей служанкой. А во избежание недоразумений пометила все запретные для него зоны маленькими капельками пахучей мочи. Из чего ему следовало сделать вывод – если, конечно, чистокровные ангорцы вообще способны к дедуктивному мышлению, – что он может гулять только на территории, мною не помеченной.

Мы вновь спустились вниз, и я показала Феликсу свое место в кресле с бархатной подушкой, тоже хранившей мой запах. Потом ткнула лапкой в свою корзинку, стоявшую на подставке у обогревателя, тоже пропитанную моим ароматом. Вполне очевидно, что к этим местам он не может приближаться даже на пушечный выстрел.

В конце концов он свернулся клубком в углу коридора и неподвижно замер.

Вечером я засекла у входа в дом какую-то активность, тут же побежала посмотреть, в чем дело, и увидела, что к моей служанке явился с визитом какой-то самец. Она несколько раз повторила какое-то слово – вероятно, его имя: «Томас».

Он был выше ее, белокурый, зеленоглазый, от него исходил мускатный запах пота. Обладал большими ногами и сжимал в руках букет цветов. Он мне сразу не понравился, даже издали.

Но Натали, вместо того чтобы взять с меня пример и вздрогнуть от отвращения к этому типу, приблизилась губами к его устам, и вскоре их рты слились вместе. Мне в жизни не понять этих человеческих привычек. Потом Томас принялся мять Натали груди и бедра.

Она его отталкивать не стала и даже закудахтала от удовольствия, будто поощряя не останавливаться и продолжать в том же духе.

Наконец они успокоились, устроились в гостиной, принесли поднос и поели, глядя в висевший на стене телевизор. Взгляды их были неподвижны, дыхание участилось. Натали и Томас, казалось, очень разволновались при виде людей, из которых одни были обезглавлены, а другие хором повторяли одни и те же фразы, потрясая в воздухе кулаками.

Теперь, когда я стала все лучше и лучше понимать все эти образы, до меня дошло, что в криках толпы всегда присутствуют одинаковые интонации, независимо от того, идет ли речь о футболе или же о войне. Скорее всего, таким образом люди поощряют лучших участников.

Натали задрожала, а потом и расплакалась. Не успела я подойти и лизнуть ее, как самец вновь впился губами в ее рот, взял за руку, повел в спальню и запер дверь.

По доносившимся оттуда звукам и запахам я поняла, что они занялись актом воспроизводства потомства. Наверное, у их вида это рефлекс: когда в больших количествах умирают люди, они стараются компенсировать потери, производя на свет новых.

Я на мгновение пожалела, что так сурово обошлась с Феликсом, и позвала его в подвал. Там, в полумраке, пропахшем пылью и мышиным пометом, поведала ему о великом начинании всей моей жизни, рассказала, что хочу наладить межвидовое общение и что в рамках этого проекта намереваюсь отдавать напрямую людям приказы, мяукая фразы, и чтобы они при этом никогда ничего не путали.

Желтые глаза ангорца не выражали ровным счетом ничего. Он сказал, что ему неинтересно ни понимать людей, ни вести с ними диалог. Какое жалкое, ограниченное создание!

Хуже всего, что в своем нынешнем состоянии он был совершенно счастлив: не питал амбиций, не проявлял ни к чему интереса, прозябал в своей жалкой вселенной ангорского кота, напрочь лишенного перспектив в таком деле, как познание окружающей вселенной.

Да, Пифагор был прав, из нас очень многие довольствуются скудным мирком дома. В своем невежестве они черпают успокоение, а любознательность других внушает им тревогу и страх. Они хотят, чтобы дни походили друг на друга как две капли воды, чтобы завтрашний день напоминал вчерашний и чтобы в будущем происходило только то, что уже было в прошлом.

Так что я отказалась от намерения заняться образованием Феликса и расхотела делиться с ним своими планами.

Я немного нервничала и поэтому предложила ему принести хоть какую-то пользу, занявшись любовью с моим телом. Он не заставил просить себя дважды. Я почувствовала, как он вошел в меня и как затвердели в моем влагалище иголочки его члена. Мне это доставило боль, но я сжала челюсти. Феликс несколько раз дернулся и задрожал. Как сексуальный партнер он оказался так себе. Ни страсти, ни воображения, ему даже не пришло в голову меня слегка укусить, хотя я обожаю, когда мне в шейку впиваются острые резцы.

По мере нарастания волны наслаждения я, чтобы как-то себя вдохновить, представляла себе Пифагора.

Принципиальная разница между сексуальностью людей и кошек, пожалуй, в том и состоит, что нам для занятий любовью необходимы чувства, в то время как для них это лишь акт воспроизведения потомства, которому они предаются, когда слишком нервничают или беспокоятся за выживание своего вида.

Феликс возбуждался быстро, с плохо сдерживаемой энергией. На мой взгляд, он еще не научился направлять свои чувства в нужное русло. Его прикосновения меня раздражали. Я мяукнула, что ангорский кот, вероятно, принял за крик оргазма. Он вышел из меня. Все кончилось быстро, буквально за несколько секунд. Обычно после занятий любовью меня тянет поговорить, но на этот раз я решила остаться одна и знаком велела Феликсу проваливать. К счастью, настаивать он не стал.

Я вновь подумала о сиамце. Вот он действительно произвел на меня впечатление. Весь вечер мне не давал покоя вопрос: как он мог узнать так много вещей, о которых я даже понятия не имела? Я поднялась на третий этаж, устроилась на перилах и стала наблюдать за соседним балконом. Поскольку Пифагор все не появлялся, я решила его позвать и мяукнула. Мне показалось, что за занавеской в спальне мелькнул какой-то силуэт. Может, это он?

Но хотя окно было открыто, сосед все не шел. Я была уверена – он меня услышал. А если затаился за шторой, то только потому, что не желал больше вести со мной разговоры.

И даже, скорее всего, жалел, что поделился со мной столь обширными знаниями о людях.

Если конечно же я его не напугала.

Мне так хотелось, чтобы сиамец вновь пустился объяснять мне, что такое терроризм и что такое война, которую люди исподволь готовят, но на данный момент показывают только по телевизору.

Я бросила мяукать и вернулась к Феликсу, чтобы он еще раз оказал мне честь и помог расслабиться. Что же до тебя, Пифагор, то в один прекрасный момент я до тебя доберусь, ведь ничто не в состоянии остановить непреклонную в своей решимости кошку.

Не люблю, когда ко мне относятся с презрением.

6

У «него» дома

Каждый день в этом мире что-то происходит. И каждый день у меня возникает впечатление, что нужно очень внимательно относиться к хорошим или плохим последствиям этих событий.

После нападения на школу, приобретения телевизора, дегустации слез Натали, встречи с Пифагором и появления в нашем доме Феликса я решила, что больше ничего необычного на этой неделе уже не будет. Однако эта история лишь продолжала набирать обороты. Может Вселенная, узнав, что я хочу с ней общаться, услышала меня и стала в ответ посылать сигналы?

Сегодня я встала после полудня и вышла на балкон. Рядом уселась птичка, что-то вроде воробья, и принялась радостно чирикать. Пение было весьма мелодичным, с отличительными тремоло, наполненными тончайшими вибрациями.

Я подумала, что это пернатое, вероятно, хочет поговорить и что мы с ним, как два самых храбрых представителя наших видов, наконец преуспеем там, где я потерпела поражение в случае с мышами, людьми и рыбами.

Балансируя на перилах, я направилась к птичке. Воробей подпустил меня к себе, поглядывая то правым, то левым оком (глаза у птиц расположены по бокам головы, поэтому смотреть прямо перед собой они не могут).

Я тихонько проурчала:

Здравствуйте, воробей.

Он не двинулся с места и в ответ выдал еще более мелодичную трель.

Неужели он действительно понял меня и ответил? Я подошла ближе.

К моему величайшему удивлению, он отпрянул, подпрыгнув несколько раз на своих крохотных лапках.

Мы можем с вами поговорить?

Он ничего не ответил и отлетел в дальний угол балкона. Я знала, что скоро окажусь в зоне, где довольно велик риск упасть. Конечно же я умею группироваться и приземляться на лапы, но при такой высоте ничего гарантировать нельзя, к тому же кости у нас, кошек, тонкие и, как следствие, хрупкие.

Воробей попятился еще и принялся замысловато щебетать, прекрасно модулируя звуки: в них вполне можно было услышать приглашение.

В голове пронеслась мысль: а этот воробей, случаем, не желает воспользоваться моим стремлением к общению для того, чтобы заманить меня в ловушку? Чем внимательнее я прислушивалась к его чириканью, тем больше понимала, что он в открытую надо мной смеется.

Когда я приблизилась к опасной зоне, он вдруг вспорхнул, оставив меня в одиночестве балансировать на шатких перилах. Да, эта грязная козявка действительно хотела воспользоваться моей страстью к диалогу, чтобы увидеть, как я грохнусь на землю. На этот счет у меня не было никаких сомнений. Я в самый последний момент остановилась, вернулась обратно (даже не испугавшись и не причинив себе ни малейшего вреда), а потом заставила мысли переключиться на что-то другое, дабы не впасть в гнев.

Я вновь посмотрела на балкон дома Пифагора. Каким же интригующим мне казалось это место!

Вдруг внизу открылась входная дверь, из нее вышла человеческая самка со светлыми волосами, немного прошлась, остановилась и позвонила к нам.

Я услышала, как моя служанка выбежала в переднюю и открыла ей. Две человеческие самки заговорили на непонятном мне языке. Не успела я спрыгнуть с моего наблюдательного пункта, чтобы броситься на первый этаж и потереться об их ноги, как Натали уже набросила плащ и они ушли. Я бросилась за ними по улице. Самки преодолели небольшое расстояние, разделявшее наши дома. У детского сада было еще больше цветов, свечей и фотографий, чем накануне.

Я то и дело подбегала и терлась об их ноги. Потом мы вошли в «его» дом. Его убранство было необычным, пропитанным весьма странными запахами.

Две самки уселись в креслах, и та, у которой были светлые волосы, предложила моей служанке горячей, подкрашенной чем-то желтым воды в маленьких сосудах (я понюхала и поняла, что это не моча). Между делом принялась изучать нашу хозяйку – моя служанка звала ее «Софи». Это была старая, покрытая морщинами человеческая особь с удивительно живым и подвижным взглядом карих глаз. От нее исходил аромат роз. Она позвала: «Пифагор!» Но поскольку кот так и не явился, пошла его искать, вскоре вернулась в гостиную и поставила его прямо передо мной.

В моей душе вновь забрезжила надежда. Может, наши служанки хотят, чтобы мы, как соседствующие кошки, поддерживали глубокие чувственные отношения?

Мы синхронно втянули носами воздух, делая вид, что встретились впервые. Я уже собралась вступить с Пифагором в разговор, но он вдруг развернулся и ушел. Я прошествовала за ним на кухню и нагло взялась есть из его миски, решив бросить ему вызов (лично меня провоцировать не стоит, но сама я какая есть – такая есть). Однако Пифагор не только не попытался мне помешать, но даже не посмотрел в мою сторону.

Даже если его корм не такой хороший, как мой, я сделала вид, что смакую каждый кусочек. Потом пописала в его лоток. Но он и на этот раз даже пальцем не пошевелил, чтобы этого не допустить, и даже, наоборот, удалился, будто я для него была пустым местом. Я отправилась на его поиски и в одной из комнат второго этажа наткнулась на кошечку, прятавшуюся за застекленной дверцей шкафа, точно с такой же шерсткой, как у меня.

Это была самочка, причем моего возраста.

До меня вдруг дошло, почему Пифагор не проявлял ко мне никакого интереса: у него дома и так была самка.

Подойдя ближе, я явственно увидела ее зеленые глаза и небольшое черное сердечко на мордочке. И хотя она была той же масти, что и я, в ее нелепой наружности мне все казалось отталкивающим. Она выглядела вульгарной и надменной. Не сводя с нее взгляда, я двинулась вперед, то же самое сделала и она. Я напустила на себя устрашающий вид, выгнула спинку и вздыбила шерсть, чтобы казаться больше, она тоже последовала моему примеру.

Пора было переходить к следующему этапу. Я агрессивно вытянула вперед лапу. Она тоже.

Я подошла и плюнула. Одновременно со мной это сделала и она.

Мы стали наносить друг другу удары лапами, но разделявшее нас стекло не позволяло по-настоящему ранить соперницу. Ее счастье, что мы оказались от него по разные стороны, в противном счете я бы ей повыдергивала все усы.

Я повернулась и задрала хвост, давая понять, что о ней думаю. Она же, вполне очевидно, в точности повторила этот мой жест.

Когда мне надоело осыпать ее оскорблениями, я вернулась в гостиную, где две служанки продолжали трещать без умолку. Пифагора по-прежнему нигде не было, и сложившееся положение дел стало казаться мне унизительным. Почему он так ко мне относится? Из-за той самки на втором этаже? А может, из-за этой сиреневой нашлепки на макушке, благодаря которой он узнал о людях много чего интересного?

От досады я забралась на колени служанке, тут же погладившей меня по головке, где не было даже намека на «Третий Глаз», затем повернулась и подставила животик, который она тоже почесала. Таким образом я всем и каждому показывала, что дрессирую свою служанку специально, чтобы она доставляла мне удовольствие.

По возвращении домой я попросила Феликса вновь заняться со мной любовью и, пользуясь случаем, орала во всю мощь голосовых связок, чтобы Пифагор услышал, на какие вершины блаженства я возношусь, и понял, чего себя лишил, проявив ко мне такое небрежение (уверена, что его самка в сексе не так хороша, как я). Вероятно, я кричала даже чересчур громко, потому что на следующий день Феликса унесли в решетчатом ящике, а когда он вернулся, на паху у него красовалась повязка, а в стеклянной банке плавало то, что я поначалу приняла за две вишневые косточки…

Ну что же, должна признать, что по отношению к Феликсу это было несколько несправедливо, но если из нас двоих кого-то и наказывать, то уж лучше его.

Да и потом, я не питала к нему никаких чувств. Меня привлекал только Пифагор. Причем привлекал до помрачения рассудка. Где он набрался столь точных и конкретных знаний о человеческих нравах?

Меня вдруг пробрала дрожь. Может, он смотрит на меня примерно так же, как я смотрю на Феликса? Как на умственно отсталого невежду?

Эта мысль еще больше укрепила чувство ревности к самке со второго этажа.

Ну ничего, при следующей нашей с ней встрече я ей спуску точно не дам.

7

Вид сверху

Тестикулы Феликса, плававшие в банке, его будто гипнотизировали.

Почему самцов всегда так очаровывают эти два маленьких бежевых шарика? Он смотрел на них так, будто перед ним были рыбки, с той лишь разницей, что эти штуковины не передвигались в воде, а лишь вращались вокруг собственной оси под влиянием тепла, исходившего от стоявшего рядом обогревателя.

После операции Феликс только и делал, что ел. И толстел. Взгляд его опустел, и у меня было ощущение, что его безразличие к окружающему миру достигло своего пика.

Но вот лично меня недавние события интриговали все больше и больше, поэтому я вновь заняла наблюдательный пост на перилах балкона и стала следить то за соседним домом, то за зданием напротив с развевавшимся триколором. Однако ничего особенного так и не увидела, разве что паутину в углу балюстрады, которая в очередной раз побудила меня наладить межвидовой диалог.

Я подошла к коричневому представителю отряда членистоногих – средних размеров, с восемью лапками и таким же количеством глаз. Тихонько склонилась над ним, сосредоточилась и ласково проурчала:

Здравствуйте, паук.

И поскольку он забился в угол, я выпустила когти и разодрала паутину, в которой билась мошка, даже не подумавшая меня за это поблагодарить.

По моему убеждению, что бы мы ни делали, одних это радует, других огорчает. Иначе быть не может. Жить и совершать поступки в обязательном порядке подразумевает вторгаться в чье-то существование и нарушать установленный кем-то порядок. Паук корчился от злости, танцуя на обрывках колышущейся на ветру паутины. Я чувствовала, что он куда меньше других был настроен вступать со мной в разговоры, но отступаться от своих намерений не собиралась. Я подошла еще ближе и уже хотела было потрогать его лапкой, но тут мое внимание отвлекло агрессивное мяуканье.

Голос был мне знаком.

Я сместилась чуть вправо, рискуя сверзиться вниз, и увидела вдали Пифагора, забившегося в высокие ветви каштана. Его загнали в угол: у подножия дерева яростно лаял пес.

Сиамец плевался и выгибал спину, но что мог предпринять тощий старый кот против псины в четыре раза больше его?

Меня накрыла исходившая от собрата волна паники.

Сомнений быть не могло – если его и мог кто-то спасти, то только я.

С собаками я познакомилась еще в питомнике, где прошло все мое детство. Слушая щенячий визг, я без конца спрашивала у мамы, почему эти животные так досаждают всем своим шумом. «Они боятся, что люди не возьмут их к себе жить», – объясняла она. Мне это показалось полной нелепостью. Бояться, что люди не возьмут тебя к себе! Неужели у псов совсем нет достоинства? Неужели они настолько неспособны оценить все прелести одиночества и свободы, что добровольно стремятся отдать себя в человеческие руки?

И тогда мама объяснила мне, что если мы – хозяева людей, то люди, в свою очередь, хозяева псов.

Но чьими тогда хозяевами являются собаки? Она ответила: «Блох, которые заводятся у них на спине, когда они забывают облизывать себя, пренебрегая правилами гигиены».

Потом, прогуливаясь у дома, я обнаружила, что собаки настолько примитивны, что оставляют свой помет прямо на улице, нередко посреди тротуара, даже не думая его закапывать! У них напрочь отсутствовали малейшие зачатки чистоплотности и стыдливости.

Но в данный момент нужно было срочно обратить в бегство эту псину, терроризировавшую моего соседа, и быстро придумать уловку, которая свела бы на нет все ее превосходство в силе.

Я спустилась на первый этаж, вышла через специально проделанное для меня окошко на улицу и рысью бросилась к месту событий. Для начала, чтобы отвлечь врага, громко мяукнула и выгнула спинку.

Пес повернулся и тут же принял воинственную позу. Неподвижный взгляд, сузившиеся зрачки, усы торчком, клыки оскалены, шерсть на загривке вздыблена, задние лапы поджаты и готовы к прыжку, хвост припал к земле, чтобы обеспечить выигрыш в аэродинамике.

Во взгляде собаки я увидела сомнение. Желая помочь ему определиться в выборе, я запрыгнула на крышу стоявшей рядом машины, дабы смотреть на него сверху. Потом бросила на него еще более вызывающий взгляд и мяукнула:

Подумаешь, напугал!

Я выпустила когти, замолотила в воздухе лапками и добавила:

Выходи драться, псина.

Наконец овчарка решила броситься за мной.

Хотя меня вполне можно назвать кошкой стройной, гибкой и быстрой, марафон по улицам я устраиваю редко, а мышцы моего преследователя, надо признать, по определению были более сильными и развитыми, чем мои. Я во весь опор понеслась по мостовой, но псина быстро меня догоняла.

Неужели людям так не хватает ума, что они оставляют таких зверюг без присмотра на улице, даже не позаботившись о том, чтобы посадить их на цепь?

Молниеносно проанализировав ситуацию, я пришла к выводу, что пора воспользоваться присущими мне особенностями. У меня прекрасно получается резко менять направление, ведь я, в отличие от собак, обладаю способностью выпускать когти, и поэтому сцепление на виражах у меня в любом случае лучше. С этой мыслью я свернула на заасфальтированную улицу и принялась выписывать зигзаги между колесами припаркованных у обочины машин.

Овчарка у меня за спиной без конца лаяла, тем самым выдавая свое местоположение, так что мне даже не было нужды оборачиваться.

Я проложила курс и теперь неуклонно ему следовала, время от времени выбегая на проезжую часть, по которой на огромной скорости мчались автомобили. Мой преследователь не знал, как догнать меня, чтобы не оказаться под колесами. Несколько раз машины проносились от меня всего в паре сантиметров. Наконец овчарку задел какой-то скутер. Она остановилась, зарычала и отказалась от дальнейшего преследования.

Я обернулась и издали ей мяукнула:

Эй, псина, ты не устала?

После этого неспешным шагом потрусила домой, думая о том, не любовались ли мной во время этой гонки еще какие-нибудь коты, и на всякий случай гордо подняв голову. Даже если мою победу и нельзя было назвать выдающейся, я надеялась, что кто-то обязательно раззвонит об этом инциденте всему миру.

Я совсем не думала, что эта короткая стычка коренным образом изменит характер отношений между кошками и собаками, но при этом была рада напомнить псине, что люди подчиняются нам совсем не случайно.

Когда я вернулась, Пифагора уже не было – он исчез, даже не подумав выразить мне признательность. Мне не оставалось ничего другого, кроме как разочарованно поплестись домой. Феликс, спросивший о том, где я была, ответа от меня так и не дождался.

И только с наступлением ночи, когда наши служанки уснули, я услышала, как в соседнем доме кто-то призывно мяукнул, немного подождала для порядка и наконец высунула на улицу самый кончик мордочки.

Пифагор сидел на краю перил соседнего балкона.

Я устроилась прямо напротив него, и мы смерили друг друга взглядами.

Благодаря огромным голубым глазам и горделивой посадке головы самец показался мне удивительно элегантным.

– Иди сюда, – мяукнул Пифагор.

Я не заставила просить себя дважды. Не желая еще раз промахнуться и совершить неудачный прыжок на его балкон, я спустилась на первый этаж, вышла на улицу, воспользовалась его собственным отверстием для кошек и вошла к нему в дом.

Пифагор встретил меня на пороге и, поскольку его служанка уснула, предложил устроиться у камина, в котором догорали красноватые угольки. В его глазах я видела их оранжевые отблески.

– Спасибо, что спасла меня. Сожалею, что в прошлый раз так нехорошо с тобой обошелся, но я разозлился на себя за то, что сразу вывалил на тебя такой ворох сведений. Это мой минус, я действительно иногда пытаюсь огорошить собеседника своими знаниями, чтобы произвести на него впечатление, особенно на самочек, даже если совсем их не знаю. Потом я разозлился на себя уже за то, что утратил бдительность.

– Ты мне многое рассказал, и я тебе за это очень благодарна.

– Нужно было отнестись к тебе с большим почтением.

– Ты же не один, у тебя есть пара. И я понимаю, почему ты с недоверием относишься к чужой самке, пусть даже и к соседке.

– Нет у меня никакой пары.

– Но я сама видела ее в твоей комнате.

– Кроме меня, других кошек в этом доме нет!

– А самочка наверху?

Желая окончательно прояснить этот вопрос, я побежала на второй этаж, где меня встретила все та же кошка с черно-белой шерсткой. Более того, рядом с ней стоял еще один кот, сиамец, очень похожий на Пифагора.

– Это называется «зеркало», – объяснил он. – Такая человеческая штуковина, отражающая то, что находится перед ним. Кошка в зеркале – это ты, а кот рядом с ней – я.

Подойдя поближе, я увидела себя впервые в жизни, потому что у меня дома никакого зеркала не было.

Я рассмотрела себя в мельчайших подробностях. Устроившись напротив, мое альтер эго в точности повторяло каждое движение.

– Так, значит, это… «я»?

Вдруг эта кошечка показалась мне уже не такой вульгарной. Да, в прошлый раз я, пожалуй, несколько поторопилась с выводами. Она даже показалась мне очаровательной, и я решила присмотреться повнимательнее.

Оказывается, я еще элегантнее, чем думала раньше.

Собственное отражение в зеркале меня будто околдовало. Подумать только, если бы я сюда не пришла, то до конца жизни не знала бы ни на что похожа, ни какой меня на самом деле видят окружающие.

Вот это открытие.

Пифагор, похоже, давным-давно привыкший видеть свое отражение, положил на зеркало лапку. То же самое сделала и я.

– Как существо, вынашивающее амбициозный план наладить общение с окружающими тебя особями, ты для начала должна познать себя.

– Откуда ты узнал, что это зеркало?

– Об этом мне рассказал «Третий Глаз».

– А откуда он у тебя взялся? Почему у меня такого нет?

– У меня есть один секрет. Пойдем, я тебе покажу!

Мы бок о бок затрусили по соседним улочкам. В этот поздний час на них все еще изредка встречались люди. Несмотря на то что они переехали совсем недавно, Пифагор, по-видимому прекрасно знавший квартал, повел меня по лабиринту переулков, освещенных подвешенными на столбах фонарями, до какого-то места, где сидело много людей. В центре стояло огромное здание, стены которого были даже выше деревьев. Наверху я увидела какие-то штуковины, внешне напоминавшие груши. Мы с Пифагором проскользнули под решеткой, забрались в люк и оказались в большом зале, украшенном изумительными витражами, живописными полотнами и скульптурами.

– Ты уже здесь бывала? – спросил он.

– Нет, – ответила я, пораженная увиденным.

Он повел меня к винтовой лестнице, на ступени которой мы вскоре ступили. Подъем длился долго, мы устали, но в конечном итоге вышли на площадку, расположенную высоко-высоко, с которой открывалась восхитительная панорама города.

Я робко посмотрела вниз и подумала, что падение отсюда будет роковым. Башня оказалась выше даже нескольких деревьев, поставленных друг на друга.

На такой высоте ветер трепал мою шерстку, колыхал волнами серую шубку собрата и даже приглаживал усы, которые отказывались топорщиться, вызывая пренеприятнейшие ощущения.

– Люблю смотреть сверху.

– Ты поэтому взобрался на дерево, когда тебя чуть не порвал пес?

– Я всегда стараюсь устроиться где-нибудь повыше. Ведь наши когти больше приспособлены забираться вверх, нежели спускаться вниз, что вынуждает нас прыгать… Но как это сделать, если снизу на тебя с лаем бросается немецкая овчарка?

Я с восторгом любовалась окрестным пейзажем. Меня со всех сторон окружали огоньки – неподвижные желтые и юркие белые или красные.

– Это их город, – сказал Пифагор, – город людей.

– Я редко отхожу далеко от дома, знаю лишь наш двор, улицу и крыши нескольких соседних домов.

– Люди возводят такие дома тысячами. Они выстраиваются друг за дружкой и тянутся до самого горизонта. Этот город называется «Париж».

– Париж, – повторила я.

– Этот холм – квартал Монмартр, а место, где мы сейчас стоим, один из их религиозных памятников: базилика Сакре-Кер.

– Ты это знаешь благодаря «Третьему Глазу»?

Мой вопрос остался без ответа. Я не сводила глаз с открывавшейся перед нами панорамы. Я понимала далеко не все из того, что говорил Пифагор, но при этом надеялась, что, слушая его, в конечном счете смогу обобщить полученные сведения и проникну глубже в смысл его фраз.

Ветер набросился на нас с двойной силой и чуть не швырнул вниз. Я припала ниже к земле:

– Я хочу, чтобы ты научил меня всему, что знаешь.

– У людей есть и другие такие города, разбросанные на огромной территории среди долин, полей и лесов. Все это образует страну, которую они называют Францией и которая располагается на некоем подобии гигантского шара – планете Земля.

– В первую очередь я хочу знать, зачем живу, почему я такая, а не другая, и что должна делать на этой твоей Земле.

– Я заговорил с тобой о географии, хотя тебя, по всей видимости, больше интересует история. – Пифагор глубоко вздохнул, лизнул правую лапку, поднес ее к уху и поднял голову. – Ну так слушай, это будет мой первый урок истории. Все началось 4,5 миллиарда лет назад с рождения Земли.

Я не посмела спрашивать, что представляет собой миллиард, но подумала, что это число превосходит все, что я знаю.

Глядя на усеянное блестками небо, мы увидели падавшую звезду, прорезавшую небосвод слева направо.

– Поначалу была только вода.

– Не хотела бы я жить в те времена. Ненавижу воду.

– Как бы там ни было, именно она положила всему начало. Сначала жизнь появилась в форме небольших водорослей, впоследствии превратившихся в рыб. Как-то раз одна из них выбралась из воды и стала ползать по суше.

Я не задавала вопросов, чтобы не прерывать плавного течения его мысли. Но что он имел в виду, говоря о рыбах? Живых существ, как Посейдон?

– Этим первым рыбам удалось выжить, они стали размножаться. Потом их потомки превратились в ящериц, которые со временем становились все больше и больше. Впоследствии их назвали динозаврами.

– И каких размеров они были, эти динозавры?

– Некоторые в высоту достигали этой самой башни, на которую мы с тобой забрались. У этих злобных, жестоких тварей были огромные когти и клыки. Все остальные живые существа жутко их боялись. А они становились все умнее и постепенно сформировали свое общество…

Пифагор на мгновение умолк, вздохнул и лизнул подушечки лапок.

– А потом с неба на землю упала огромная скала, изменив температуру и состав атмосферы. Динозавры вымерли. Выжили только небольшие ящерицы да млекопитающие.

– Что такое млекопитающие?

– Это первые теплокровные животные, покрытые шерстью и обладающие выменем, способным производить молоко. Мы тоже к ним относимся. Семь миллионов лет назад появились первые предки людей и кошек. А три миллиона лет назад предки людей разделились на больших и маленьких. Потом та же самая участь постигла и кошек.

– Ты хочешь сказать, что когда-то были большие кошки?

– Да, к тому же они есть и сейчас. Люди называют их львами. Хотя если говорить откровенно, то осталось их совсем немного.

– И они правда большие?

– Как минимум в десять раз больше тебя, Бастет.

Я попыталась нарисовать в воображении кошку таких феноменальных размеров.

– Но эволюция отдала предпочтение тем, кто поменьше и поумнее. Ветви маленьких людей и маленьких кошек развивались параллельно примерно до десятого тысячелетия до нашей эры. В те времена человечество открыло для себя сельское хозяйство: искусство сажать растения в землю и потом собирать урожай. Люди складировали выращенное зерно, но оно привлекало к себе полчища мышей, которые, в свою очередь, приводили за собой…

– Наших предков?

– Обнаружив, что кошки позволяют им сохранить продовольственные запасы, люди стали относиться к ним с большим уважением.

– Стало быть, они больше не могли без нас обходиться… И тогда решили нам подчиняться, да?

– В силу обстоятельств люди и кошки на том историческом отрезке прекрасно ладили друг с другом.

– Если я правильно поняла, получается, что мы сблизились с ними добровольно?

– Мы их выбрали, благодаря нам они стали жить лучше и, в конечном счете, решили взять нас к себе и кормить. На острове Кипр есть древняя могила, возраст которой насчитывает больше семи с половиной тысяч лет. В ней был найден скелет человека, рядом с которым покоились кости кошки.

– А что такое могила?

– Когда человек умирает, соплеменники не бросают его на съедение другим животным и уж тем более не едят сами. Вместо этого они хоронят его в земле.

– И их потом едят черви?

– Подобное обращение с ближним у них в традиции. А присутствие кошки в этой могиле означает…

– …что они придавали нам большое значение.

– Ну все, Бастет, на сегодня хватит. В следующий раз ты услышишь от меня продолжение совместной истории кошек и людей.

– Когда?

– Если хочешь, мы с тобой время от времени можем встречаться и я буду делиться с тобой своими знаниями о мире людей. Тогда ты, может быть, поймешь, что перед тем, как пытаться наладить с ними двухсторонний контакт, нужно как минимум усвоить их познания хотя бы в режиме приема. Ведь они поистине удивительны, особенно для (он про себя подумал «невежды») кошечки… у которой нет «Третьего Глаза».

Когда из-за туч медленно выплыла луна, он предложил мне хором помяукать во всю мощь наших легких. Мне это доставило удовольствие. В звучной вибрации, исторгавшейся из моей гортани и приводившей в трепет каждую косточку, я ощутила мощное, неведомое чувство, будто союз наших сердец вознес меня на вершины блаженства.

Ветер трепал мои усы и шерстку, колыхавшуюся мягкими волнами.

Я чувствовала себя просто восхитительно, потом мы еще долго мяукали – до тех пор, пока я не выбилась из сил и не умолкла. Потом восторженно заурчала и вернулась к созерцанию Парижа, медленно гасившего свои огни.

Мне конечно же очень хотелось, чтобы Пифагор объяснил тайну «Третьего Глаза», позволяющего ему получать столько бесценных сведений, но я знала, что попытки настаивать ровным счетом ни к чему не приведут. Все, о чем он мне поведал сегодня, я запомнила. Благодаря ему я стала кошкой, лучше понимающей то, что происходит вокруг, кошкой, знающей историю своих предков. До меня вдруг дошло, что, чем больше я узнаю́, тем легче мне дается новая информация. Уж что-что, а это мне понравилось.

Мы спустились с башни базилики и направились по улочкам холма Монмартр.

Спутник казался мне очень милым и грациозным.

– А война, которую ведут люди? Где она, по данным твоих источников? – спросила я, чтобы нарушить установившееся молчание.

– С каждым днем ситуация становится все хуже и хуже. То, что произошло в детском саду, не единичный случай. Далеко не единичный. С течением времени терроризм принимает все новые и новые формы. Для нас с тобой очень важно держать руку на пульсе и отслеживать развитие кризиса, в ходе которого наши человеческие соседи с упоением и восторгом уничтожают друг друга.

Я рассеянно лизнула плечо:

– Но ведь это люди убивают друг друга, нас их дела не касаются.

Пифагор покачал головой:

– Это заблуждение. Наши судьбы очень тесно переплетены друг с другом. Мы очень зависим от них, а опасность того, что люди, как когда-то динозавры, тоже исчезнут с лица Земли, сегодня очень велика.

– Но я полностью готова жить и без них.

– В этом случае мы будем вынуждены совершать поступки, которых не совершаем уже очень давно.

– Ничего страшного, будем меняться, развиваться и приспосабливаться к новым обстоятельствам.

Пифагор коснулся меня лапой, заставив остановиться, и внимательно посмотрел прямо в глаза:

– Все не так просто, Бастет. Война, разгорающаяся с каждым днем, несет угрозу и нам, кошкам.

Я заметила, что Пифагор неоднократно произнес мое имя. Может быть, сейчас я стала для него что-то значить. Уверена, что он наконец понял, что я тоже существо весьма необычное.

Я гордо шествовала рядом с ним, задрав хвост. Новые знания отнюдь меня не беспокоили и даже некоторым образом несли успокоение. Теперь я знаю куда больше о себе самой, о том, на кого похожа, где живу и что вокруг меня происходит.

Быть существом ученым, на мой взгляд, величайшая привилегия. Что же до невежд, то мне их попросту жаль.

8

Светящийся наркотик

Натали храпела с открытым ртом, волосы ее разметались по подушке, веки слегка подрагивали.

Я легла рядом и тихонько заурчала ей на ушко:

Спи, моя человеческая служанка, пока твой мир рушится под ударами войн и терроризма. Не волнуйся, мы, я и Пифагор, с тобой, мы все знаем и готовы действовать.

Когда стало светать, я решила и сама немного поспать, чтобы привести мысли в порядок и набраться сил, устроилась в своей корзине и медленно погрузилась в сон, думая о Пифагоре. Мне казалось невероятным, что для понимания людей достаточно какой-то дырки в голове.

Нет, здесь явно что-то другое. Он говорил о какой-то тайне, и я должна обязательно в нее проникнуть.

Пифагор знал назначение различных предметов человеческого обихода, названия животных и понимал механизмы поведения людей. Что же касается меня, то я лишь знаю, как зовут человеческих особей, которые меня окружают, и то только потому, что часто слышу, как они окликают друг друга по именам.

В конце концов я крепко уснула.

Во сне мне приснились рыбки, похожие на Посейдона, они выходили из воды и ползали по суше. Потом прямо на моих глазах превратились в ящериц. Я догоняла их и отрубала им хвосты, но те тут же отрастали. Наконец я увидела, что ящерицы увеличились в размерах и стали поистине гигантскими. Я побежала. Тут в Землю ударила падающая звезда. Небо потемнело, и все крупные ящеры вымерли. После этого из травы поднялись большие и маленькие люди, а вместе с ними большие и маленькие кошки. Маленькие люди постепенно вытеснили больших, большие кошки тоже отступили под натиском маленьких. Маленькие люди стали кормить маленьких кошек, которые сначала помогали им бороться с мышами, а потом из чувства признательности взяли в привычку забираться к ним в землянки и спать у них под бочком.

Потом я увидела Пифагора. За ним гнался пес, я его спасла, и мы занялись любовью.

Пифагор укусил меня за шейку.

Меня разбудил звонок в дверь.

Я зевнула и потянулась, чувствуя себя просто отлично.

Это опять был Томас, самец моей служанки. Нет, он мне решительно не нравился. Они поговорили на своем человеческом языке, направились на кухню и стали поглощать какую-то коричневую еду, пахнущую горячим мясом, и полоски чего-то белого и мягкого, вообще лишенные запаха. Потом погрузили ложки в горшочки с желтым кремом и с жадностью все съели. Служанка решила покормить меня и Феликса, но я почувствовала, что из-за присутствия рядом самца ее вибрации изменились. Что касается меня, то я сначала дождусь ночи и только тогда отправлюсь к Пифагору.

Мне захотелось покрутиться рядом и потереться об их ноги, чтобы пропитать их своим запахом. Поскольку они продолжали есть, не обращая на меня внимания, я выпустила когти и стала царапать стул. Наконец Томас соизволил проявить ко мне хоть какой-то интерес. Он произнес мое имя и вытащил из кармана какую-то серебристую трубку. Опять назвал меня по имени, и вдруг из трубы брызнул… сноп света, образовав на полу маленький яркий красный кружок. Он не просто был удивительно красив, но еще и метался в разные стороны с такой прытью, что я не могла остаться равнодушной. Мое тело прыгнуло вперед, но не успела я дотянуться до красного кружка, как он прыгнул на стену. Я рванулась вверх, но кружок в мгновение ока оказался на занавеске. Я пыталась поймать его на шторе, на стуле, потом на диване, прямо передо мной, в противоположном углу комнаты, на потолке и, наконец, на моем собственном хвосте. На этот раз я решила его точно не упустить и с силой себя укусила. Красный кружок исчез…

Люди стали показывать на меня пальцем и громогласно закудахтали. Мне стало обидно, но в то же время и стыдно, что я проявила слабость и позволила втянуть себя в эту дурацкую игру.

Никто не имеет права меня так унижать. Тем более люди, которым, вообще-то, полагается мне служить.

Уединившись в своем углу, я стала вынашивать планы мести. Поев, служанка и ее самец опять устроились в гостиной и уставились в свой ужасный телевизор.

Я тоже стала смотреть на вереницу сменявших друг друга образов. Теперь, благодаря Пифагору, я понимала, что передо мной были люди, убивавшие друг друга где-то далеко, в других городах. Сцены насилия сменялись изображением ведущего, который сидел и что-то говорил монотонным голосом, расправив плечи и покрыв лаком волосы, будто шокирующие картинки не имели к нему никакого отношения. Он без конца улыбался.

На этот раз Натали совладала с собой, и жидкость из ее глаз не потекла. Говоря по правде, она, как мне кажется, стала привыкать к жестокости.

Потом опять стали показывать футбол, и я почувствовала, как они оживились и пришли в возбуждение. Томас стал что-то кричать, обращаясь к телевизору. После чего встал и тяжело вздохнул, будто пережил эмоциональное потрясение куда страшнее войны.

Воспользовавшись тем, что самец отвлекся, я, не откладывая в долгий ящик, перешла к задуманным репрессиям и пописала ему в туфли, которые он, по обыкновению, оставил у входа, дабы не пачкать пол.

Затем забралась на холодильник, чтобы он не мог до меня добраться, и стала ждать. Обнаружив мой маленький презент, Томас прореагировал точно так, как я и предполагала: закричал, затопал ногами, побежал, взвился, показал туфли и пролаял мое имя, причем самым что ни на есть враждебным тоном. Натали отвечала ему фразами, в которых оно тоже присутствовало, но в ее устах звучало намного милее и симпатичнее. Убедить его ей не удалось. Самец принялся меня повсюду искать, и я забилась еще глубже в угол, чтобы он меня не увидел.

Теперь люди разговаривали на повышенных тонах. Томас становился все агрессивнее.

Наконец он выбежал из дому в одних носках, держа туфли в руках, и громко хлопнул дверью.

Служанка несколько мгновений отупело глядела ему вслед, потом упала в кресло и расплакалась. Я спрыгнула с холодильника и тихонько подошла к ней. Затем забралась на колени и потерлась мордочкой о ее нос, но она не изъявила желания обнять меня и прижать к себе. Тогда я перешла на низкие частоты и проурчала фразу, означавшую примерно следующее:

Этот самец тебя недостоин.

От Натали по-прежнему исходили волны печали. Тогда я лизнула языком слезы у нее на щеках и промурлыкала еще один посыл:

Но на меня ты всегда можешь рассчитывать.

И поскольку служанка, как мне показалось, немного успокоилась, я стала думать о том, как бы дать ей понять, чтобы она нашла себе другого самца. Думаю, что по человеческим меркам она должна нравиться (лично я считаю, что люди на редкость уродливы, но раз уж они предаются актам воспроизводства потомства, между ними в любом случае должна возникать какая-то симпатия).

Я объяснила ей, что приманивать к себе самцов совсем нетрудно. Для этого достаточно лишь выйти из дому и зашагать по улице, всячески демонстрируя свою попку. Если она розовая и налитая кровью, это еще больше привлекает представителей противоположного пола. Подобный посыл, вкупе с запахами жаждущей секса самочки, манит изголодавшихся самцов, которые так и норовят с ней спариться. Однако Натали не только меня не поняла, не только отказалась демонстрировать попку и орать что есть мочи на крыше, но по-прежнему продолжала прикрывать свою плоть сразу несколькими слоями ткани.

Да, чтобы наладить между нами общение, нужно еще проделать огромную работу. Натали, будто ей было мало, вновь сделала самое плохое, что только могла: закурила сигарету.

Нет, мне ее никогда не понять. Зачем добровольно вдыхать в легкие грязный, вонючий воздух?

К горлу подкатила тошнота, и я, не желая, чтобы моя шерстка пропиталась этим мерзким запахом, поднялась на второй этаж, воспользовалась приоткрытой балконной дверью и уселась на том самом месте, где накануне встретила Пифагора.

Я решила его позвать и мяукнула. Этот призыв мне пришлось повторить неоднократно, причем на разные лады.

Наконец я увидела его силуэт.

Мы знаками условились пойти в Сакре-Кер и поговорить, глядя на город с высоты птичьего полета.

Встретившись на улице, мы прикоснулись лбами, потерлись носами и отправились в путь.

Прибыв на место, я и Пифагор поднялись на вершину самой высокой башни. Было холодно, и ветер этим вечером завывал еще свирепее, чем вчера. Он взъерошил на мне всю шерстку, но о том, чтобы уйти куда-то еще, не могло быть и речи.

– Сегодня меня унизили, – сказала я, – с помощью красного кружочка.

– Лазер? Да, я как-то тоже попался на эту уловку. Чтобы устоять перед соблазном его поймать, нужно обладать огромной силой воли, но ничего невозможного в этом нет, особенно если немного потренироваться. У некоторых, по крайней мере, получается.

– Потом они стали открывать рот и кудахтать.

– Это называется «смеяться».

Я сменила тему разговора:

– Что толкает людей с таким остервенением убивать друг друга?

– Для этого существует целый ряд причин: стремление расширить территорию, украсть у соседей принадлежащие им богатства, похитить их самок, способных нарожать маленьких людей, обратить их в религию, которую они сами исповедуют, и заставить поклоняться своему Богу.

– А что такое «бог»?

– Это такой воображаемый персонаж. Чаще всего его представляют великаном, который живет на небе. У него белая одежда и борода. Он провозглашает, что хорошо и что плохо. Судит и выносит приговоры. Решает судьбы человечества.

– По твоим словам, выходит, что люди придумали его сами?

– К таким воображаемым персонажам они питают настоящую слабость, более чем достаточную для того, чтобы умирать за них, уничтожая себе подобных. Говоря по справедливости, Бог, по сути, с недавних пор стал главной причиной терроризма и войн.

– Но ведь ты только что сказал, что его не видел ни один живой человек.

– Нам, кошкам, это может показаться глупым и нелогичным, но у меня такое ощущение, что они сотворили себе Бога просто потому, что терпеть не могут быть свободными и нести ответственность за свои поступки. Благодаря этой концепции люди имеют возможность считать себя существами, не обладающими собственной волей и лишь подчиняющимися некоему хозяину. Все, что с ними происходит, списывается на его волю. Кроме того, для проповедников и святых отцов это прекрасный способ подчинять себе самые слабые умы. Мы, кошки, способны нести бремя ответственности за все, что совершаем, и никогда не откажемся от свободы. Нам попросту нет нужды представлять, что за нами с небес наблюдает некий исполинский собрат.

Я задумалась над словами сиамца и стала облизывать шерстку. Что бы со мной ни случилось, я никогда никого в этом не виню, а свою жизнь всегда улучшаю сама.

Пифагор, вероятно уловив мою мысль, продолжил:

– Но причины бояться небес все же есть… В прошлом они не раз извергали смерть, нанося удар одновременно по всему миру. В истории было пять великих вымираний. Это такие моменты, когда почти все живое на земле погибает. Последнее случилось шестьдесят миллионов лет назад, уничтожив семьдесят процентов живых существ, в том числе и динозавров.

– А как ты думаешь, шестое вымирание видов возможно?

– Терроризм. Война… Теперь люди располагают всеми средствами для быстрых, массовых убийств. То, что происходит в настоящий момент, напоминает мне тебя, когда ты впервые увидела себя в зеркале: люди одержимы страстью убивать все, что на них похоже. В отсутствие естественных, природных врагов люди обратили присущую им агрессию против самих себя…

Я покачала головой, а Пифагор стал развивать свою мысль дальше:

– Порой мне в голову даже закрадывается вопрос: может, они, чрезмерно расплодившись на планете, ныне страдающей от перенаселенности, подсознательно стремятся сократить свою популяцию, чтобы сохранить другие виды?

Пифагор облизал лапки и поднес их к ушам – сначала одну, потом другую.

– Ну что, Бастет, ты готова прослушать второй урок истории?

Устраиваясь поудобнее, я свернулась калачиком и поджала под себя хвостик.

– После Кипра был Египет. Это такая далекая, жаркая страна, значительную территорию которой занимает пустыня. За 2500 лет до Рождества Христова (так зовут человека, рождение которого стало вехой для отсчета времени, он появился на свет 2000 лет назад; стало быть, 2500 лет до Рождества Христова на самом деле означает 4500 лет назад) в египетской цивилизации сформировался религиозный культ, базировавшийся на поклонении Сехмет, богине с головой львицы. Но у львов была скверная привычка пожирать священников, которые их кормили. Жертв было так много, что египтянам не оставалось ничего другого, кроме как придумать Сехмет сестру, богиню с головой кошки, которую звали… Бастет.

– Но ведь это я! Меня зовут так же, как египетскую богиню, которой когда-то поклонялись люди!

– Египтяне обнаружили, что кошки намного интереснее львов. Во-первых, потому, что они не такие крупные, занимают меньше места, их легче кормить и можно без проблем гладить. Во-вторых, потому, что они убивали больше мышей и крыс, тем самым защищая запасы зерна. И наконец, в-третьих, потому, что они охраняли человеческие жилища от скорпионов, змей и крупных ядовитых пауков.

Я попыталась нарисовать в воображении период, когда люди воздвигали храмы, чтобы нам поклоняться.

– В те времена они называли нас «мяу». К тому же небезынтересно отметить, что в большинстве стран нас называют словами, по звучанию очень похожими на издаваемые нашей гортанью крики.

– Расскажи еще о Бастет, я хочу знать, что она собой представляла.

– Ее считали богиней красоты…

Нормально.

– … и плодородия.

Ну естественно.

Особенно Бастет поклонялись в выстроенном из красного гранита храме в египетском городе Бубастис. В нем жили несколько сотен кошек и раз в год устраивался грандиозный праздник, на который отовсюду съезжались десятки тысяч человек, чтобы восславить свою богиню и преподнести ей дары.

Это меня убедило.

– Человеческие особи танцевали, пели и на все лады превозносили имя Бастет. Ели, пили и были по-настоящему счастливы поклоняться богине с головой кошки.

– Что ни говори, но мне кажется, что религия – это не так уж плохо.

– Кроме того, считалось, что Бастет исцеляет детей и провожает души умерших в загробный мир. В довершение всего египетские женщины предпринимали усилия, чтобы физически быть похожими на кошек: разукрашивали щеки шрамами в виде наших усов, а также делали на руках небольшие надрезы и роняли на них несколько капелек кошачьей крови в надежде стать такими же красивыми и умными, как мы.

– Какая любопытная эпоха!

– А еще египтяне одевали кошек так же, как себя. Те даже носили драгоценности – ожерелья, серьги. После смерти египетские кошки того времени имели право на собственные похороны.

– Даже если их слуги продолжали жить дальше?

– В знак траура люди сбривали себе брови. Умерших кошек мумифицировали, тела обвивали лентами, а мордочку накрывали посмертной маской.

Попутно из слов Пифагора я сделала вывод, что мы тоже можем умереть.

– Если человек причинял кошке зло, его били кнутами, а если убивал, перерезали горло.

– Обожаю эту страну. Она и теперь существует?

– Египет действительно существует на карте мира, но цивилизация, исповедовавшая все эти ценности, прекратила свое существование как раз в результате войны. В 525 году до Рождества Христова Камбис II, царь персов, взял в осаду крупный город Пелусий, но захватить его так и не смог. А когда узнал, что египтяне поклонялись кошкам, велел своим солдатам привязывать к щитам наших живых соплеменников.

– Не может быть!

– В итоге египтяне не осмелились больше выпускать стрелы, которые могли бы ранить их священных животных, и предпочли сдаться без боя. Камбис провозгласил себя новым фараоном, старого велел казнить, а заодно предал смерти всех египетских жрецов и местную знать. Потом разрушил святилища, в том числе и храм Бастет в Бубасте, а презренных кошек, живших в нем, принес в жертву персидским богам. И культ богини Бастет в Египте угас.

Какой ужас! Я принялась себя облизывать. Ощущение было такое, будто я выдирала из шкурки всю грязь этой печальной истории.

– Почему люди позволяют себе решать за нас нашу судьбу?

– Потому что они сильнее нас.

– Но ведь я хозяйка своей служанки.

– Ты ошибаешься. Это они держат нас в своей власти. И причин для этого несколько: во-первых, они больше; во-вторых, большой палец у них на руке смотрит в другую сторону, что позволяет им не только хватать, но производить очень сложные инструменты; а в-третьих, средняя продолжительность их жизни составляет восемьдесят лет, в то время как наша всего лишь пятнадцать. Благодаря этому они накапливают больше опыта. И наконец, в-четвертых, они, как правило, спят по восемь часов в день, а мы тратим на сон как минимум двенадцать.

– То есть ты хочешь сказать, что они спят лишь треть своей жизни, тогда как мы посвящаем этому половину…

– Причем у нас нет никакой уверенности в том, что такая продолжительность сна положительно сказывается на нашей эволюции.

– Мы умеем лазить по деревьям и бегаем быстрее их. У них позвоночник почти неподвижен, у нас эластичный и гибкий. У нас есть хвост, позволяющий балансировать, мы видим в темноте и обладаем усами, позволяющими воспринимать различные волны. А они даже урчать не умеют!

– Все эти преимущества очень незначительны. Ты даже не догадываешься, насколько люди превосходят нас благодаря рукам! С их помощью они даже могут…

– Что?

– Они могут, они могут… работать!

– А это еще что такое?

– Это то, чем занимается твоя служанка, когда утром уходит из дому. Своим трудом она прямо или косвенно должна либо производить блага, материальные или духовные, либо оказывать услуги.

У меня голова шла кругом от всей этой информации, и я в который раз спросила себя, откуда этот кот столько знает о мире людей.

– Получается, я глупее своей служанки?

– Тебе у нее нужно еще многому поучиться…

Ну все, для одного раза мне было более чем достаточно. Мне захотелось вернуться домой и в одиночестве подумать обо всех этих чудесных, удивительных вещах. Самым важным для меня было то, что я носила имя древнеегипетской богини с головой кошки, которой поклонялись все люди.

9

Ужасы работы

Я спала.

И во сне видела себя в образе богини Бастет с телом человека и головой кошки. Я стояла на задних лапах в сине-оранжевом платье, шею и запястья украшали драгоценности. У меня были хорошенькие розовые руки, лишенные подушечек и когтей, но зато с суставчатыми пальцами, чем-то напоминавшими лапки паука. Вокруг меня, в храме города Бубастис, собралась огромная толпа, состоявшая из тысяч людей, хором скандировавших мое имя: «Бас-тет! Бас-тет!»

Вместо одной служанки у меня их было несколько сотен. Все несли мне еду, кузовки с еще трепещущими мышами, блюдца молока и тарелки с готовым кошачьим кормом.

Один из тех, кто явился преподнести мне дары, особенно привлек мое внимание. У него было тело человека и голова Пифагора. Я взяла его за руку, прильнула к нему, наши губы соприкоснулись, и мы проникли друг в друга языками. Это оказалось намного приятнее, чем могло показаться вначале.

«Каждое утро твоя служанка уходит на работу… – шептал мне на ушко Пифагор. – Продолжительность жизни людей составляет восемьдесят лет, в то время как мы умираем уже через пятнадцать… вот в каком направлении движется эволюция: рыбы, динозавры, люди…»

Потом он показал мне на толпу наших обожателей и мяукнул: «А кто придет после них?»

Приверженцы культа Бастет все еще несли свои дары, но вдруг откуда-то появился человек в очень странном наряде. У него было лицо Томаса, его окружали какие-то люди, вооруженные щитами, к которым были привязаны кошки, извивавшиеся и орущие во весь голос. Потом эти кошки погибли в неравном бою между нашими адептами и вооруженным отрядом. После чего захватчики убили наших слуг, разрушили гигантские статуи и окружили Пифагора.

В душе моей поселилась печаль, а из глаз, точно как у людей, брызнула соленая жидкость.

Проснулась я благодаря Феликсу, который явился ко мне и лизнул мое веко. Желая наказать его за нарушение запрета подходить к моей корзинке, я выпустила когти и расцарапала ему щеку. Он настаивать не стал и тут же покорно поджал хвост.

Я встала, спрыгнула на пол, потянулась, зевнула и облизала себя, чтобы избавиться от его слюны.

Поднявшись довольно рано, я увидела, что моя служанка готовится куда-то идти. Меня это заинтриговало, и я решила пойти вместе с ней, чтобы посмотреть, в чем же конкретно заключается ее работа.

Когда хлопнула дверь, я воспользовалась отверстием для кошек и вышла на улицу.

Далеко от дома мне доводилось отходить один-единственный раз – когда за мной погналась псина, угрожавшая Пифагору. Но тогда у меня не было времени извлечь из этого пользу.

Утром от тротуара исходили ароматы собачьей мочи и испражнений. Кошачьих запахов не было и в помине. Со всех сторон меня окружали куда-то торопившиеся люди. Вот моя служанка спустилась в какой-то подземный тоннель, и я незаметно последовала за ней.

Там, без конца стуча подошвами ботинок, суетились сотни людей. Я побежала вперед, лавируя между чулок и брюк. Никто не обращал на меня никакого внимания.

Толпа подошла к какой-то яме и неподвижно замерла. Вдруг из глубины темного тоннеля донесся грохот. Мне стало интересно, какой такой монстр сейчас вынырнет из мрака. В этот момент я увидела два пятна света – должно быть, его глаза. Огромный, рычащий зверь. Может, после пятого вымирания на земле все же остались динозавры? Светящиеся глаза приблизились, и предо мной явственно предстал лик чудовища. Плоская морда и ни одной лапы. Очень длинное. Внезапно его бока разверзлись. Люди, в том числе и моя служанка, хлынули и плотно набились внутрь. Я последовала за ней. Меня накрыла волна огромного количества непривычных запахов. Натали пристально смотрела перед собой. Она стояла неподвижно, опустив руки, и будто спала. Что касается меня, то из-за дверей, которые то разъезжались в стороны, то закрывались вновь, неприятных звуков и скрежета металла я уснуть не могла. Время от времени зверь останавливался, его бока открывались, одни люди выходили из него, другие, наоборот, заходили, то и дело сталкиваясь друг с другом.

Наконец Натали вышла из чрева монстра и двинулась по тоннелю, заканчивавшемуся выходившей на поверхность лестницей. Она быстро зашагала вперед, остановилась, чтобы пропустить поток машин, перешла на противоположную сторону улицы и заторопилась еще больше, стараясь не наступать на собачий помет. Я по-прежнему незаметно следовала за ней.

Наконец она оказалась в каком-то странном месте, где было полно грязи и высились кучи песка. На обширном пространстве стояли огромные грузовики, исторгавшие клубы черного дыма, и стройные металлические башни, поднимавшие какие-то железные балки. Между ними сновали люди в желтых касках. Натали подошла к одной из бригад, назвала себя и пожала всем руки.

Потом она, в свою очередь, тоже надела желтую каску и стала отдавать приказания людям, транспортировавшим какие-то серые кубические глыбы, куски дерева и длинные черные прутья. Чуть дальше вгрызались в землю огромные машины. В какой-то момент все сгрудились вместе и заткнули пальцами уши, не сводя глаз со старого здания. Натали нажала на красную кнопку, сразу в четырех местах прозвучали взрывы, дом рухнул и исчез в облаке пыли. Значит, работа моей хозяйки состоит в том, чтобы взрывать дома. Как только дым рассеялся, машины тут же стали разгребать строительный мусор.

Как же я жалела, что со мной не было Пифагора! Он бы в подробностях объяснил мне, что означает вся эта человеческая суета.

И это у них называется работой? Так вот что каждый день делает моя служанка, когда не занимается мной. Чтобы лучше охватить происходящее, я подошла ближе и настолько увлеклась, что даже не заметила сдававшего назад грузовика, который чуть меня не раздавил. Лишь в самый последний момент я успела отпрыгнуть в сторону и приземлилась в черную лужу, наполненную чем-то вроде масла столь плотной консистенции, что оно даже сковывало мои движения. Эта липкая субстанция так облепила мое тело, что я даже не могла встать. Барахтаясь и мяукая, я наконец сумела привлечь внимание людей. Чьи-то руки выхватили меня из этой черной жижи и завернули в полотенце. Я не сопротивлялась. Два человека, меня спасшие, издали негромкое кудахтанье (которое Пифагор называл смехом), и вокруг нас мало-помалу стали собираться другие. Натали, узнав меня, сначала удивилась, потом психанула и схватила за шкирку. Я опять же не брыкалась – вспомнила, что в детстве меня так носила мама.

Я ожидала худшего, и худшее, как водится, случилось. Натали отнесла меня в какое-то место, снабженное умывальником, и, не отпуская, открыла свободной рукой кран. Я заорала во всю глотку и еще раз со всей ясностью осознала все неудобства, обусловленные моей неспособностью наладить с людьми действенный диалог. Натали невозмутимо продолжала делать свое дело, не предвещавшее в ближайшие минуты ничего хорошего, хотя и прекрасно знала, что я не выношу даже намека на сырость, не говоря уж о прямом контакте с водой. На этот раз я стала вырываться, но служанка держала меня крепко и хватку не ослабляла.

Затем она насыпала в раковину какого-то белого пенистого порошка, а затем, невзирая на то что я в панике расцарапала ей руку, совершила непоправимое и… сунула меня в эту импровизированную ванну! Какое мерзкое ощущение!

Натали окунала меня в воду, покрывавшую все мое тело. Длинная черно-белая шерстка отяжелела, но Натали, будто ей было мало моих мучений, стала тереть меня плававшей на поверхности белой пеной. Черное масло постепенно растворялось и смывалось. Я всегда надеялась прожить всю жизнь, не подвергаясь подобным водным процедурам, но из-за любопытства и желания узнать, что представляет собой человеческая работа, подверглась вот такому наказанию. Наконец Натали подняла меня и сфотографировала, пока я не обсохла. Остальные люди, явившиеся поглазеть на это зрелище, продолжали смеяться. Потом служанка сунула меня в какой-то ящик и закрыла. Поскольку стоял день, я решила вздремнуть в этой выложенной чем-то мягким тюрьме, тем более что это позволило бы мне забыть об унижении. (Мне не давал покоя один вопрос: я когда-нибудь высохну окончательно или до конца дней останусь слегка влажной?)

Проснувшись, я обнаружила, что все еще сижу в ящике, но Натали проделала в нем дырочки, и у меня была возможность наблюдать за ее работой со стороны.

Стало темнеть, день близился к концу. В одну из дырочек я увидела, что Натали сняла с себя желтую каску. Наконец-то я окажусь дома, лягу на диване у камина и избавлюсь от этой ужасной субстанции, которая называется водой. Это казалось мне даже важнее еды.

Что на меня нашло? Почему я решила узнать, что делают люди в течение дня? Сидя в ящике, я прекрасно отдавала себе отчет в том, что мы вновь поедем в чреве подземного чудовища.

Я принялась облизывать себя, почувствовала раздражающий вкус мыла и воды с некоторой примесью черного масла, в которое упала. Едва мы переступили порог дома, Натали, будто не желая ничего исправлять, еще и закурила!

Потом включила телевизор, и по экрану побежали картинки: одни люди что-то говорили, другие лежали мертвые в лужах крови, третьи куда-то бежали, четвертые в ярости кричали и потрясали в воздухе черными флагами…

Натали, похоже, нервничала больше обычного, но в виде наказания за то, что она посмела со мной сделать (унижение всей моей жизни!), я не прильнула к ее груди и не стала урчать, дабы ее успокоить.

Служанка, вероятно, увидела в моих глазах упрек – пытаясь вымолить прощение, она схватила фен и стала обдавать мою шерстку горячим воздухом. Я предпочла убежать и укрылась на холодильнике. Через кухонное окно мне было видно, что солнце уже закатилось за горизонт и на улице вот-вот стемнеет, но с мокрой шерсткой мне было слишком стыдно отправляться на свидание с Пифагором.

Тем хуже. Я спустилась со своего возвышения, чтобы чего-нибудь поесть.

Феликс поздоровался со мной и спросил, где я была. Сначала мне хотелось поведать ему историю моих похождений, но потом я вдруг поняла, что чистокровный ангорский кот не в состоянии постичь такие тонкие понятия, как работа, война, динозавры, египтяне, смех или Бог.

Я, можно даже сказать, сжалилась над ним. Его мир ограничивался миской, кухней, гостиной, нашей служанкой. Мир куцый и урезанный, будто специально предназначенный для недалекого ума.

Он даже не подозревал, что именем Бастет звали египетскую богиню с телом человеческой самки и головой кошки.

Может, просветить его? Нет, на данный момент для меня важнее собственное образование, и я не вижу причин для того, чтобы пугать его понятиями, выходящими далеко за рамки его понимания.

Да и что я могла бы ему сказать?

В конце концов, Феликс совершенно счастлив в своем невежестве.

Я испытывала к нему одновременно жалость и зависть.

Глядя на него, я покачала головой. Он это увидел и, руководствуясь ошибочными представлениями о мире, видимо, подумал, что я упрекаю его за отказ заниматься со мной любовью. После чего одним прыжком оказался на полке, где хранились в банке его тестикулы, и показал мне их, всем своим видом выражая ностальгию по былому.

Ох уж эти самцы, у них все, рано или поздно, сводится только к этому.

Я повернулась к нему спиной, показывая, что мне это совсем не интересно, и пошла посмотреть, как там Натали. Сначала она сидела в гостиной, потом кому-то позвонила, отправилась на кухню и проглотила какую-то желтую еду, над которой поднимался пар. Потом пошла в спальню, разделась, направилась в ванную, приняла душ (с водой и мылом, потому как влага, похоже, доставляла ей какое-то извращенное наслаждение), потом встала перед раковиной, смыла макияж, наложила на лицо крем, пахнущий травой, и улеглась в постель.

Затем позвала меня, но я сделала вид, что не услышала. Нет, сегодня я не стану урчать у ее ног и даже не устроюсь рядом, чтобы помочь ей быстрее уснуть.

Вместо этого я вышла на балкон спальни, увидела моего сиамского друга и печально, тихо мяукнула, чтобы привлечь его внимание:

– Мне очень хотелось бы увидеться с тобой, Пифагор, но сегодня у меня слишком непрезентабельный вид. Мне пришлось… принять ванну.

– Не мне тебя судить, Бастет. Пойдем прошвырнемся по улицам Монмартра, это поможет твоей шерстке быстрее обсохнуть.

Когда я спустилась вниз, сиамец ласково ко мне прикоснулся, и мы потерлись друг о друга мордочками. Его влажный розовый носик дотронулся до моего, и я почувствовала, как по телу будто пробежал электрический разряд. Да, я решительно испытываю к нему самые сильные чувства. И чем больше он сопротивляется моим чарам, тем глубже они становятся.

Просто встретились два разума – мой и его. Причем его знания меня буквально околдовали.

Я судорожно сглотнула и не стала демонстрировать ему всю свою привязанность.

Пока мы шли, в мою влажную шерстку задувал ветер, вызывая невыносимое ощущение прохлады и влаги. Я задрожала.

Когда мы поднялись на вершину башни Сакре-Кер, я рассказала Пифагору о проведенном мною расследовании тайны человеческой работы и о его ужасной развязке.

– Представляешь? Они стали смеяться!

– Я бы тоже хотел научиться смеяться, – прокомментировал Пифагор.

– Но ведь мы можем урчать и мурлыкать.

– У меня такое ощущение, что порой смех доставляет им небывалое удовольствие, сродни сексуальному. Моя служанка одинаково кудахчет, когда смеется и когда совокупляется.

Вдруг вдали прямо на наших глазах прогремел взрыв.

– Точно такой же я видела сегодня на стройке, но не знала, что они работают и ночью.

– Нет, ночью «производственных» взрывов не бывает. То, что мы видели, не что иное, как террористический акт. Судя по местоположению, он произошел в большой библиотеке. С тех пор как в мире стала шириться война, террористы постоянно пытаются дестабилизировать ситуацию, повсеместно устраивая резню. Их сегодня много. Иногда они стреляют в детей, ты сама это видела, в другие разы взрывают себя в толпе – как правило, в местах, посвященных культурному досугу.

– Почему они так поступают?

– Потому что выполняют приказы.

Отдаленный взрыв превратился в пожар.

– Кто же приказывает им себя так вести?

Пифагор ничего не ответил.

Я несколько раз потянулась, чтобы сохранить самообладание, и сменила тему разговора:

– Больше всего меня беспокоит, что люди принимают решения, совершенно не считаясь с нашим мнением. Я хорошо помню, как познакомилась с Натали. Тогда я была совсем еще юной кошечкой и обитала в деревне. Бегала по травке, лазила по деревьям, жила в мире и согласии с улитками, ежами и ящерицами. А потом, в один прекрасный день, нас с мамой отнесли в какое-то место, где было полным-полно клеток с всевозможными животными – говорящими птицами, разноцветными рыбками, собаками, кошками, кроликами и белками.

– Скорее всего, это был зоомагазин…

– Через несколько дней нас с мамой разлучили, и меня вместе с другими кошечками посадили в большой стеклянный ящик, одной своей стенкой выходивший на улицу.

– Они всегда выставляют напоказ самых симпатичных, в целях привлечения покупателей.

– А утром явилась моя служанка. Она оглядела всех окружающих меня котиков и кошечек, а потом ткнула в меня пальцем и произнесла одну-единственную фразу.

– Наверное, сказала: «Я хочу вот эту».

– После чего меня схватила чья-то рука, и я… оказалась у Натали на руках.

– Самая обычная для кошки судьба.

– Она внимательно на меня посмотрела и несколько раз повторила это слово – «Бастет».

– Очень многим хотелось бы оказаться на твоем месте. Кошечек, которых никто не взял, вероятно, уничтожили. Это называется «непроданный товар».

Пифагор не сводил глаз с пятна света в том месте, где произошел взрыв. Там по-прежнему полыхало яркое пламя.

– Не знаю, что ты, Бастет, почувствовала, глядя новости по телевизору твоей служанки, но ситуация становится все хуже и хуже. Число погибших постоянно растет, и с каждым днем все больше людей желают убивать своих собратьев.

– На мой взгляд, их могла бы спасти религия, – сказала я.

– Религия? На данный момент именно она оказывает на них самое пагубное влияние и подталкивает к саморазрушению.

– Это потому, что они поклоняются не тому божеству. Лично я выступаю за возвращение культа богини Бастет.

Пифагор покачал головой, и в этот момент я увидела, до какой степени его взволновал взрыв в большой библиотеке.

– Хочешь прослушать третий урок по истории людей и кошек? – спросил он.

Я как можно удобнее устроилась на каменном полу и выставила вперед ушки. Наступил мой самый любимый момент.

– Итак, египтяне создали цивилизацию, которую сначала постиг бурный расцвет, а потом уничтожила война.

– И возглавил ее этот ужасный убийца кошек, царь Камбис II.

– Евреи, когда-то бывшие в Египте рабами, получили свободу, двинулись на север, облюбовали территорию, известную как Иудея, построили города и с помощью портов стали развивать торговлю на море.

– А что такое торговля?

– Одна из самых древних форм работы. Заключается в обмене продуктов питания или предметов, изготовленных в каком-то одном месте, на съестные припасы из другого. Три тысячи лет назад евреи под предводительством своих царей Давида и Соломона создали целый торговый флот, но вскоре обнаружили, что перевозимые ими запасы продуктов часто уничтожаются мышами и крысами. И тогда цари приказали постоянно держать на борту каждого корабля кошек.

– В результате наши собратья стали путешествовать на более дальние расстояния?

– Сначала по Средиземному морю, а потом и по суше вместе с караванами верблюдов.

– Значит, нас использовали для защиты человеческой еды от грызунов? Что ни говори, а это прискорбно.

– Высаживаясь в портах, торговцы повсюду оставляли кошек, родившихся на борту кораблей. И наши сородичи пользовались огромным успехом у людей, которые их до этого не знали. Но по мере распространения нашего вида образовался раскол между людьми, любившими кошек, и теми, кто отдавал предпочтение собакам.

Пожар в большой библиотеке, маячивший вдали, постепенно стал затухать.

– Любители кошек, как правило, ценили их за ум, в то время как адепты собак обожали их за силу. Если мы всегда ценили свободу, то псы ставили превыше всего подчинение и покорность. Мы любили ночь, они – день.

– Значит, эти два лагеря прекрасно дополняли друг друга.

– Они смотрели на это иначе. Уже тогда любители собак нередко натравливали своих питомцев на кошек. В некоторых деревнях даже устраивали облавы с целью поймать и уничтожить как можно больше наших собратьев.

– Ты говорил, что наши предки были на каждом корабле… Но разве это возможно? Ведь мы совершенно не умеем плавать.

– В том-то и дело, люди на судах знали, что кошки сделают все возможное, дабы судно не пошло ко дну. А кошки становились все умнее и умнее: им нужно было помогать людям предвидеть проблемы, из-за которых пришлось бы противостоять стихии воды. Поэтому они научились заранее чувствовать бури и ураганы.

– Раз уж ты знаешь все, ответь мне: почему собаки умеют плавать, а мы нет?

– Насколько мне известно, причина кроется в том, что у нас совершенно разные шерстки. Хотя, по всей видимости, в мире все же есть кошки, любящие воду. Однако лично мне, как и тебе, сама мысль намокнуть внушает глубочайшее отвращение.

Воспоминания о сегодняшней бане бросили меня в дрожь. В последние дни на долю каждого из нас выпали самые суровые испытания.

– Таким образом, наши сородичи расселились по всему миру благодаря торговцам из Иудеи. В древних текстах говорится, что в 1020 году до Рождества Христова они появились в Индии.

– В Индии? А что такое Индия? Где это?

– Это такая большая страна на Востоке. Там торговцы меняли нас на пряности. Едва с нами познакомившись, индусы тут же стали нас обожать и возродили древний культ богини с телом человеческой самки и головой кошки, хотя и нарекли ее иначе: Сати. Она тоже считалась богиней плодородия.

– Эти индусы оказались очень и очень проницательными, воссоздав «мой» культ.

– Статуи Сати были полыми, изнутри в них ставили масляные лампы, благодаря чему глаза богини горели, отгоняя грызунов и злых духов.

– Наверное, это было очень красиво.

– Индусы полагают, что йоге (специальная гимнастика, базирующаяся на потягиваниях сродни нашим) и медитации (дальнейшее развитие нашего послеобеденного сна) их научили именно кошки.

Последняя произнесенная Пифагором фраза вызвала у меня желание потянуться, я сунула головку под правую лапку и лизнула животик.

– В 1000 году до Рождества Христова кошки добрались до Китая – огромной страны, расположенной еще дальше на Востоке. Там торговцы обменивали нас на тонкие шелка, специи, масло, вино и чай. Правившая в ту эпоху династия Чжоу превратила кошек в символ мира и безмятежности, в итоге нас стали считать чем-то вроде талисмана. Китайцы тоже сотворили в нашу честь божество – богиню Ли-Шу, аналогичным образом изображавшуюся в облике кошки.

– Таким образом, культ Бастет опять возродился.

– Кошки завоевывали не только Восток, но и северные территории. По некоторым данным, в 900 году до Рождества Христова наши предки появились в Дании. Это привело к рождению культа богини плодородия Фрейи, колесница которой была запряжена двумя кошками. Первую звали «Любовь», вторую «Нежность».

Я не знала ни Дании, ни Китая, ни Индии, ни тем более Иудеи, но из рассказа Пифагора поняла, что кошки, ареал распространения которых когда-то ограничивался исключительно Египтом, воспользовались путешествующими людьми для расширения своего влияния на все новые и новые территории.

Впервые за все время я попросила Пифагора повторить свой рассказ и объяснить каждое слово, которого не поняла. Настояла на том, чтобы он описал мне декор, одежду, внешний облик людей, о которых он говорил, а также поведал о том, чем они питались.

Сиамец артачиться не стал и в полной мере удовлетворил мое любопытство. Теперь я жаждала в полной мере понимать смысл каждого произнесенного им слова.

Пифагора моя просьба, похоже, совсем не удивила. Он был терпелив, разжевывал каждое выражение, объяснял особенности человеческого мышления и тем самым способствовал расширению границ моих познаний.

Я опять спросила, откуда ему все это известно.

Пифагор тихо покачал головой, будто не решаясь открыть тайну, о существовании которой я знала с нашей первой встречи.

В этот момент где-то совсем рядом прогремел еще один взрыв.

Пифагор знаком велел мне следовать за ним. Когда мы скатились по ступеням лестницы, он бросился в ту сторону, откуда донесся этот ужасающий грохот. Мы припустили рысью и вскоре оказались на широком, залитом ярким светом проспекте. Там, разбившись на два лагеря, сошлись лицом к лицу несколько тысяч человек. Пифагор сказал, что с дерева нам будет видно лучше, и мы взобрались по стволу и устроились в ветвях платана.

– Это и есть война?

Пифагор не удостоил меня ответом и лишь жестом велел следить за тем, как будут вести себя здесь люди.

Те, что выстроились справа, потрясали в воздухе черными флагами и скандировали одну и ту же фразу.

Слева выстроились их противники, на них были темно-синие костюмы и каски с желтыми лентами. В руках они держали палки и щиты. Никаких флагов у них не было, они стояли в полном молчании. И те и другие будто чего-то ждали. В воздухе отчетливо ощущался специфический запах самцов, мои усы распознали волну чистейшего экстаза.

В людей в синих костюмах полетела зажженная бутылка, но те вовремя расступились, самодельный снаряд взорвался на земле и тут же растекся огромной пылающей лужей.

В ответ они тут же стали швырять какие-то штуки, за которыми тянулись шлейфы густого дыма.

– Нет, это еще не война. То, что ты сейчас перед собой видишь, лишь предвестие столкновений. Люди в синей униформе защищают существующую систему. А вот те, кто им противостоит, хотят ее разрушить.

– И кто из них прав?

– А разве это имеет значение?

Вдруг толпа под черными флагами ринулась на людей в синей униформе, и две волны сошлись в рукопашном бою.

Полыхали огнем мусорные баки. Дым от самодельных зажигательных снарядов стал меня раздражать. Люди вопили, выкрикивали какие-то слова, били друг друга кулаками и пинали ногами, а некоторые даже кусались. Лица исказились злобой, рты изрыгали ругательства, одежда трещала по швам.

Воздух пропитался едкими запахами. Мне стало плохо. Меня стошнило.

– И ты говоришь, что «это» еще не война?

– Нет, всего лишь терроризм, до гражданской войны еще далеко. Это лишь манифестация, перешедшая в столкновения. В данный момент противники пользуются лишь коктейлями Молотова (бутылки с зажигательной смесью) и гранатами со слезоточивым газом (штуковины, из которых валит дым). Война начнется тогда, когда вместо синих мундиров и обычной одежды представители обеих лагерей будут одеты в зеленую униформу.

Меня поражало то, с каким остервенением люди давили друг друга.

– Мне тяжело дышать, – мяукнула я. – Этот дым еще хуже сигарет моей хозяйки. Зачем ты меня сюда притащил?

– Хотел, чтобы ты посмотрела на это вблизи своими глазами. К тому же ты должна знать, что аналогичные события происходят в других больших городах Франции, Европы, да и всего мира. Люди везде будто охвачены истеричной лихорадкой взаимной агрессии. Некоторые полагают, что нынешний кризис обусловлен пятнами на солнце, которые приводят в смятение чувства людей, побуждая их убивать друг друга. По всей видимости, нечто подобное повторяется каждые одиннадцать лет. Как бы там ни было, то, что ты перед собой видишь, недвусмысленно доказывает, что люди переживают фазу саморазрушения. И на этот раз события принимают странный размах. У меня такое ощущение, что для людей наступил последний этап их эволюции.

Загипнотизированная зрелищем, я осталась наблюдать за противоборствующими сторонами дальше, хотя в глазах стояла резь, а в груди горело. Спустя какое-то мгновение я пошевелила ушами: пора было возвращаться.

Потом мы оставили людей и дальше устраивать свои «манифестации», и каждый из нас вернулся под надежный кров его дома.

Я вошла через отверстие для кошек и растянулась в своей корзинке. Наконец-то в моей жизни появилась амбициозная цель: восстановить культ богини с головой кошки – здесь и сейчас, в этой стране, как и во всех остальных.

Поклонение мне объединит людей, и они вновь будут жить в мире.

10

Инциденты в Париже

Я спала много и долго.

Может, целый день, может, два. Мне уже случалось проспать подряд три дня, хотя я этого даже не заметила.

Так или иначе, когда я проснулась, вконец обессиленная, на улице было еще светло.

Я обнюхала себя. Из шерстки до сих пор до конца не выветрился запах газа, распыляемого во время столкновений. Я стала ее облизывать в тех местах, где вонь казалась самой сильной. Потом срыгнула комочки шерсти, тут же покатившиеся по полу.

Я вновь задумалась над тем, что рассказал Пифагор во время нашей последней встречи. Нужно будет найти способ запомнить все эти сведения, чтобы, в свою очередь, поделиться ими с другими собратьями, когда для этого наступит время.

По зрелом размышлении я пришла к выводу, что, если бы Пифагор рассказал об этом другим кошкам, не таким умным, как я, его не просто приняли бы за сумасшедшего, но, вполне возможно, даже попытались бы убить.

Лично я прошла долгий процесс развития и теперь многое в состоянии понять, но вот другим подобные познания в обязательном порядке покажутся странными… абстрактными… Если, конечно, они не посчитают их чистой воды безумием.

Когда привыкаешь ко лжи, истина выглядит подозрительной.

Феликс ел из своей собственной мисочки: разве такой, как он, может постичь осознанные мной невероятные откровения?

Знания требуют перемен в сознании, но никто не любит пересматривать свое ограниченное видение мира.

Я опять срыгнула что-то горькое, вставшее комом у меня в горле (просто возмутительно – если пагубные последствия войны ощущаются даже на следующий день, она поистине ужасно влияет на здоровье, и, похоже, я никогда не смогу ее переварить).

Ко мне подошел Феликс. Будить меня он не осмеливался и сейчас был рад, что может наконец со мной поздороваться.

Прожив бок о бок с ним вот уже несколько недель, я увидела, что он здорово растолстел. Вступив в союз с человеком, наш вид не только многое приобрел, но и кое-что потерял, забыв одну очень важную вещь: необходимость постоянно предпринимать усилия. Нам недостает страха, мы мало бегаем и больше не бросаем никому вызов, а лишь ведем очень комфортный, но до ужаса рутинный образ жизни.

Если ничего не менять, то меня в конце концов ждет такой же конец: я стану жирной и сонной, откажусь от грандиозных жизненных планов. Более того, подобное положение вещей будет меня только радовать.

Я поднялась в спальню служанки, прошла в ванную и запрыгнула на раковину, где до этого, кажется, видела зеркало. Теперь, я знала его предназначение, и мне было не страшно устроиться прямо перед ним, ловко балансируя на фаянсовом выступе. Я внимательно в себя вгляделась.

Ну вот! Оказывается, я тоже поправилась! Может, меня гложет какая-то болезнь? Утром меня стошнило, к тому же я как-то подозрительно округлилась.

Закрыв глаза, я попыталась проанализировать внутреннее состояние. Вдруг все стало ясно как день.

Это… беременность.

Я задумалась, пытаясь решить вопрос, может ли это быть результатом шалостей Феликса.

Да, такое вполне возможно.

Вдруг меня охватило жгучее желание первым делом поделиться этой новостью с моим сиамским соседом.

Поскольку прыгать с балкона на балкон мне теперь было трудно, я спустилась вниз, воспользовалась отверстием для кошек и вошла к нему в дом:

– Пифагор! Пифагор! Я скоро стану мамой!

Никакого ответа. Софи, его служанки, тоже слышно не было.

Странно… Куда это они подевались? И как я теперь узнаю продолжение истории кошек и людей?

Осмотрев дом, я поняла, что здесь что-то не так. Автокормушка Пифагора опустела, поилка высохла, подстилка стояла нетронутой. Я поднялась в комнату, кровать служанки была заправлена. Ничто не говорило о том, что здесь в последнее время кто-то жил.

В спальне я посмотрела в зеркало, в надежде, что оно сообщит мне какую-то дополнительную информацию. Но нет, сомнений быть не могло, я действительно поправилась. К тому же я чувствовала, что в моем животике что-то шевелится. Зачесались соски, и я полизала их, чтобы успокоить зуд.

«Бедняжка, – сказала я себе, – без Пифагора твоя жизнь станет намного скучнее».

«Бастет!» – донесся из моего дома крик.

Это вернулась Натали. Я вернулась, еще раз воспользовавшись отверстием для кошек, прошла в гостиную и увидела служанку.

В руках у нее была небольшая сумка, и по тому, как ласково Натали погладила меня по голове, я предположила, что там для меня сюрприз.

Учитывая весьма посредственное качество ее последних подарков, я тут же умерила свой пыл.

Натали открыла пластмассовый чехольчик и вытащила ожерелье с золотистым кулоном в форме шарика.

Я понятия не имела, как к этому относиться. Может, она наконец поняла, что я собой представляю? Может, с ее стороны это было что-то вроде жертвоприношения?

Натали заговорила со мной, несколько раз повторив мое имя, но, поскольку у меня «Третьего Глаза» не было, из ее тарабарщины я не поняла ни слова.

Потом служанка устроилась перед телевизором, из чего я сделала вывод, что там рассказывали о событиях вчерашнего вечера. Крупным планом пошли кадры вызванных взрывом разрушений. Потом я вновь увидела сцену вчерашнего противостояния между людьми в синей форме и их противниками, которые забрасывали их… как же это называется? Ах да! Коктейлями Молотова.

Потрясение Натали достигло своего апогея. Она совершила то, чего на моей памяти еще никогда не делала, нечто совершенно безумное: сунула в рот ногти и принялась откусывать от них кончики и сплевывать на пол.

На экране телевизора возникло изображение людей, говоривших резкими, суровыми голосами.

Меня охватило ощущение, что они обращаются непосредственно к нам. У одних были длинные бороды, на других красовались галстуки, но все они вздымали вверх кулаки, кричали и хмурили брови. Я опять пожалела, что Пифагор не может мне рассказать, как впоследствии развивалась ситуация.

Закончив портить ногти, Натали закурила и налила себе порцию напитка, источавшего резкий запах алкоголя.

Меня опять затошнило. Желания успокаивать служанку не было – я и без того чувствовала себя плохо.

Пройдя мимо уснувшего Феликса, я поднялась на второй этаж, вонзила в подушку когти, желая выпустить наружу накопившиеся эмоции, и рвала ее до тех пор, пока не полетели белые перья.

Все говорило о том, что впереди нас ждут трудные времена.

Какой же глупой я тогда себя чувствовала.

И как же мне хотелось поумнеть.

11

Вон из моего чрева

Прошел месяц, в течение которого я только и делала, что спала и толстела, будучи совершенно неспособной выйти из дома. А если и вставала, то только поесть. Порой встречала служанку или Феликса.

Месяц без наставлений и уроков Пифагора – это тридцать дней, потраченных впустую. В голове все перемешалось. Мозг затянуло уже даже не облако, а густой туман. Я чувствовала, что мне больше не интересны ни война, ни история.

Существа, жившие внутри моего естества, решили о себе заявить.

Я лизнула животик и почувствовала, что небольшая выпуклость в районе пупка пришла в движение.

«Новое поколение?»

Ну нет, пусть лучше не выводят меня из себя еще до рождения.

Мне не нужно было смотреть в ванной в зеркало, чтобы увидеть, что я растолстела чуть ли не вдвое. Помимо всего прочего я даже не могла балансировать на краю раковины. Тучная? Нет, самым точным термином в данном случае будет «грузная». Малейшее движение отнимало у меня много сил, я вздыхала, кряхтела и вечно хотела есть.

Сил хватало только на то, чтобы подойти к миске. Живые существа внутри моего естества не знали ни минуты покоя. Может, они играли у меня в животе в прятки? Или, может, устроили футбольный матч с моими почками? У меня было стойкое ощущение, что они все там передрались.

Теперь я задавалась одними и теми же вопросами: что в данный момент доставило бы мне истинное удовольствие? чего бы я сейчас хотела больше всего? И сама же себе отвечала: чтобы они покинули мое тело.

Под толстым слоем эпидермы моего живота зашевелились новые бугорки. Мне казалось, они царапаются изнутри, пытаясь выйти наружу.

Начались первые схватки. Сразу за ними пошла вторая волна. Вскоре схватки стали нарастать лавиной, становясь все болезненнее и болезненнее. Каждая из них будто буравила мои внутренности.

Ну вот, я сейчас рожу.

Я отчаянно замяукала во всю мощь своих голосовых связок:

Натали! Быстрее! Сделай что-нибудь! Мне срочно нужна твоя помощь!

Но служанка опять пялилась в телевизор. Эгоизм этой человеческой самки меня просто поражал. Она думала только о себе.

Я встала между нею и экраном, но Натали, вместо того чтобы погладить и помочь, лишь отодвинула меня, чтобы я не мешала.

То же самое, что пытаться говорить с карасиком. И тогда я решила сделать «это» сама, в своей корзине, лишний раз убедившись в справедливости интуиции, всегда подсказывавшей мне, что ты в этом мире совершенно одна и надеяться на кого-то нет никакого смысла.

Феликс предложил свою помощь, но я понимала, что проку от него не будет никакого, а если он еще и начнет всюду лезть, то и вовсе навредит больше чем кто-либо.

Белый ангорский самец не сводил с меня своих желтых глаз, вся его физиономия выражала полнейшее отупение.

Я разрешила ему остаться при условии, что он не будет ни во что вмешиваться. Он конечно же отец, но не более того.

Животик судорожно сокращался, меня все больше захлестывала боль. Схватки участились. Я знала, что Феликсу было меня жалко, но разве может самец в действительности понять, что в такие минуты ощущает самка?

Потом я почувствовала, как что-то внутри стало смещаться в низ живота.

Я удобнее легла в корзине и спустя мгновение увидела, как из меня показалась мокрая головка с закрытыми глазами. Три мощных толчка и маленькое тельце уже было снаружи.

Ну вот, дело сделано. Я только что родила котенка.

Маленький черный комочек медленно шевелил лапками, но глаз по-прежнему не открывал. Повинуясь инстинкту, я перегрызла пуповину. Вкус специфический, но, в конечном итоге, приятный, поэтому я ее проглотила. Это же надо – поедать собственную плоть! Потом я лизнула вытекавшую из меня жидкость и тоже нашла ее восхитительной.

Склонившись, чтобы облизать котенка, я ощутила новую схватку. Это рвался наружу еще один. Он появился на свет точно так же, как и первый, но оказался совершенно белым.

В целом я произвела на свет шестерых котят.

Одного черного, одного белого, двух белых с черными пятнами, серого и… рыжего.

Глазки у всех были закрыты, их покрывала липкая субстанция, вытекавшая из моего тела. Я всех их по очереди облизала.

Один из них, серый, не двигался. Я инстинктивно знала, что должна была делать (его надо было съесть), но чувствовала, что для этого мне не хватит смелости.

Я оттолкнула его подальше и позволила пятерым остальным расположиться у моих сосков, которые опять зачесались.

Все малыши, не открывая глаз и, вероятно, ориентируясь по запаху, подползли и прильнули ртами к моему животику.

Они жадно сосали из меня молоко. Ощущение было новым и довольно приятным, хотя и немного болезненным (рыжий котенок меня укусил; я его почему-то совсем не чувствовала).

Внутри ощущались пустота, но вместе с тем и облегчение. Меня накрыла волна необычайной нежности.

Мне было хорошо, даже очень хорошо.

Я подумала, что теперь наконец имею детей, и ощутила в груди прилив счастья. После тягостного ожидания и мучений жизнь выбрала меня для продолжения рода.

Феликс подошел и лизнул мой лоб. Должна признаться, что в то мгновение я по достоинству оценила этот его бесценный жест.

– Сделай одолжение, займись серым котенком.

Он поднял маленькое тельце и исчез. А вернувшись, нежно склонился над пятью пушистыми комочками.

– Это наши дети, – взволнованно прошептал он.

Я не посмела сказать ему, что за несколько дней до нашего первого акта любви занималась тем же самым и с другими самцами нашего квартала.

– Они красивы, – добавил он.

Я навострила уши, пытаясь понять, чем занималась Натали, но услышала лишь звуки телевизора. Значит, ее по-прежнему завораживает война.

Если в них жизненная энергия угасала, то я, наоборот, ощутила новый ее прилив.

– Феликс, а что ты сделал с серым котенком?

– Положил у ног Натали. Когда эта черная плита перестанет поглощать все ее внимание, она его увидит и все поймет.

В этот самый момент я действительно услышала крик, очень похожий на тот, что вырвался из груди служанки, когда она увидела преподнесенную мной в подарок мышку. Я услышала, как Натали вскочила и куда-то побежала. Потом увидела, что она взяла совок и пластиковый пакет.

Наконец она соблаговолила проявить ко мне интерес. В ее волнах я не почувствовала ни осуждения, ни упрека. Служанка улыбнулась мне, погладила по головке и несколько раз почесала под подбородком.

Я решила, что она решила меня так поздравить. В самый раз, ведь в этот момент я, как никогда, нуждалась в утешении и поддержке.

Натали опять меня погладила и протянула блюдце молока (наверное, подумала, что, чем больше я буду его пить, тем больше буду вырабатывать своего собственного). Чтобы сделать ей приятное, я принялась лакать.

А потом вспомнила о сером котенке, которого она сунула в пакет. Вполне возможно, что в прошлом рефлекс поедать свое собственное потомство способствовал выживанию изголодавшихся, обессилевших матерей. Но теперь, когда я стала «цивилизованной», это кажется мне каким-то… неуместным. Я даже подумала, что мы, кошки, имеем полное право на посмертную мумификацию и маску, а хоронить нас должны с почестями.

К примеру, служанка ради приличия могла бы сбрить себе брови в знак траура по моему погибшему серому детенышу.

Но пока она скорее занималась тем, что снимала на смартфон моих котят и кому-то звонила, несколько раз повторив мое имя жизнерадостным голосом.

В этот самый момент явился Пифагор.

Должно быть, вошел в дом через отверстие для кошек.

– Браво, – мяукнул он и лизнул мне спинку, приведя в совершеннейший восторг.

– Где ты был?

Понимая, что я хочу побыть с сиамцем наедине, Феликс не стал устраивать сцен и направился к своей миске, чтобы дать нам поговорить о самом сокровенном. Я по достоинству оценила его деликатность.

– Ты исчез, меня без конца терзали беспокойство и страх, что мы с тобой больше никогда не увидимся, – призналась я.

– Моей служанке нужно было провести надо мной ряд сложных опытов. Она отвезла меня в деревенский дом, чтобы поэкспериментировать с техническими средствами, которых здесь у нее нет.

– Опытов?

– Она хотела внести дальнейшие усовершенствования в мой «Третий Глаз».

– Чтобы ты стал еще умнее?

– Чтобы я мог еще лучше понимать их мир. Ведь история набирает обороты, и я должен быть готов в любую минуту в нее вмешаться.

Пифагор вновь напустил на себя загадочный вид, производивший на меня такое впечатление. Я не понимала, о чем он говорил, но считала, что он вовлечен в некий процесс, выходивший за рамки моего понимания.

– Ты давно вернулся?

– Несколько минут назад. И сразу почувствовал, что должен тебя увидеть.

Потом он, в свою очередь, тоже стал облизывать моих котят, даже не спросив у меня разрешения.

Я показала ему на рыжего, самого агрессивного:

– Скорее всего, их отец Феликс. Он белого цвета, я белая с черными пятнами. Как у нас мог получиться такой вот детеныш?

– Законы генетики, – туманно ответил Пифагор.

Я показала ему мое новое ожерелье.

– Очень красиво, хотя это не простое украшение. Служанка подарила тебе весьма своеобразное колье, которое в действительности представляет собой маяк GPS. Наверное, испугалась, когда ты устроила себе экскурсию на ее стройку, и решила впредь не допускать чего-либо подобного.

Хотя меня это и в немалой степени разозлило, я все же испытала облегчение от того, что теперь не смогу никогда потеряться.

Пифагор показал на котят:

– Они не все будут жить с тобой.

– Да? Почему это?

– Люди редко оставляют у себя весь выводок.

– И что же они с ними делают?

– По-разному. Продают, дарят или даже… топят.

– Что?!

– Человеческие особи всегда так поступали. В этом нет ровным счетом ничего необычного. У твоей служанки двое взрослых кошек, ты и Феликс, если дать ей еще пятерых, она с ними попросту не справится.

– Но это ведь мои дети!

– В ее человеческом представлении твои котята принадлежат ей.

– Это мой дом, а она моя служанка.

– Она человек и живет по правилам, принятым в их обществе. Не забывай, что они считают себя главенствующим видом.

– Значит, мне больше чем когда-либо надо наладить с ней общение, хотя бы для того, чтобы сказать, что я хочу оставить детей и готова заниматься ими сама, сколько бы их ни было.

– Если у тебя получится, я очень удивлюсь.

– Пифагор, помоги мне, у тебя же есть «Третий Глаз».

– Вынужден напомнить тебе, что я могу лишь принимать человеческую информацию, но не передавать ее.

– В один прекрасный день я смогу наладить прямой двухсторонний контакт между нашими видами! – решительно заявила ему я. – И тогда растолкую людям, что нужно делать.

Пифагор в упор посмотрел на меня своими большими синими глазами:

– Думаю, что в данный момент у них есть заботы поважнее, чем прислушиваться к мнению кошек. Не знаю, смотрела ли ты в последнее время новости, но с этими манифестациями, столкновениями и терроризмом человечество стоит на грани настоящей войны.

– А от настоящей войны кашляешь и блюешь еще больше, чем от «манифестаций»?

– Вместо того чтобы швырять друг в друга коктейли Молотова и дымовые шашки, люди стреляют друг в друга из автоматов (ты уже видела их, это те самые палки, которые изрыгают огонь), а также забрасывают врага гранатами и бомбами. Взрыв одной из них мы с тобой тоже уже издали наблюдали. Это вызывает куда более масштабные разрушения.

– Интересное у нас получается начало дня: сначала ты заявляешь, что служанка собирается подарить (продать или убить) моих детей, а потом добавляешь, что здесь вот-вот разразится война.

– Я бы очень хотел сообщить тебе, Бастет, новости получше, но не могу.

В дверь позвонили. Это с визитом к Натали явилась ее соседка Софи. Она тут же схватила котят, уложила их на бархатную подушку, и две человеческие самки в экстазе уставились на произведенное мной на свет потомство, то и дело повторяя мое имя. Потом стали смартфонами делать фотографии, сверкая вспышками. После чего я услышала имя Пифагора.

– Мне нужно поменьше с тобой общаться, – сказал сиамец, – моя служанка, похоже, волнуется, что я сюда хожу.

– Чего она боится?

– Что я расскажу тебе «слишком» много.

На прощание мы потерлись друг о друга мордочками. Обожаю, когда сиамец задевает меня своим маленьким носиком. Наши усы тоже соприкоснулись, потом Пифагор зарылся головой в мою шею и пару раз легонько боднул, будто отталкивая.

Я без ума, когда он так делает.

Потом служанка взяла его на руки, и они ушли. Натали положила мне обратно котят, которые тут же прильнули к моим соскам.

От контакта с их изголодавшимися ртами у меня возникло ощущение, что их ко мне пришили и никто в жизни не сможет нас разлучить.

Когда котята поели и уснули, я облизала каждого из них и приподняла за шкирку, как когда-то меня приподнимала мать.

От этого ни один из них даже не проснулся.

Потом я спрятала их в углу подвала, чтобы их не нашла Натали, и стала над ними тихонько урчать, приучая к этому звуковому ориентиру.

Я задумалась. Обязательно должно быть какое-то решение. Мне нужно выработать стратегию, чтобы спасти их от смерти.

Убедившись, что все котята крепко спят, я поднялась в комнату служанки. Она лежала в постели, лицо ее покрывал пахнувший огурцами крем. Я легла рядом и услышала, как бьется ее сердце.

Я заурчала на средней частоте:

Не надо никому дарить и тем более убивать котят. Я хочу оставить малышей и буду ухаживать за ними сама.

Повторив этот посыл несколько раз, я заметила, что глазные яблоки под веками Натали двигались в разные стороны, что свидетельствовало об активной мозговой деятельности. Ей снился сон. Как же я хотела на него повлиять, чтобы заставить ее отказаться от гибельных планов. Ее левая рука разжалась и сжалась опять.

Она повернулась и захрапела. Тело ее расслабилось.

Надеюсь, она меня поняла.

Я вернулась к котятам и, в свою очередь, тоже уснула.

Ночью мне приснился на удивление приятный сон. Вместе с котятами я, снова гибкая, стройная и мускулистая, неслась по лесу. Мы промчались по тропинке, выбежали на поляну и все вместе стали кататься в траве.

Сквозь заросли папоротника пробивались солнечные лучи, в воздухе, подгоняемая жарой, носилась цветочная пыльца. Над нами выводила трели малиновка. Вокруг порхали бабочки. Пятеро котят носились как угорелые, восторгаясь каждым уголком леса, каждым камешком, встречавшимся им на пути.

12

Злодейство

Меня кто-то ущипнул.

Я проснулась от маленьких ротиков моих детей, припавших к соскам. Ощущение, с одной стороны, было болезненным, с другой – приносило успокоение.

Глазки котята так и не открыли. Я мяукнула, но реакции не дождалась. По всей видимости, в первые дни после рождения они не только слепы, но и глухи. И только благодаря запаху могут добраться до распределителя моего материнского молока.

Как обращаться с детьми, я не знала. Для меня это было трудновато, но нужно было привыкать к присутствию пятерых живых существ, которым постоянно что-то было надо.

Я облизывала их и урчала, потому что больше ничего не умела.

Рыжий котенок опять кусал меня сильнее остальных и расталкивал братьев, чтобы прильнуть к самым набухшим моим соскам. Что ни говори, а мне было удивительно видеть, как этот малыш, у которого даже еще не открылись глаза, уже осознает необходимость устранять конкурентов.

Некоторые просто рождены доминировать над другими.

Таковы первые итоги борьбы за выживание – вероятно, объяснил бы мне Пифагор. Но на данный момент у меня были дела поважнее возвышенных дискуссий с сиамским учителем. В дверь позвонили.

Я поднялась по лестнице и вышла из подвала посмотреть, в чем дело. К моей величайшей досаде, к Натали опять явился Томас.

После случая с туфлями я надеялась, что избавилась от него раз и навсегда. Служанка заговорила с ним взволнованным голосом, чего я очень не люблю, и несколько раз повторила мое имя. Потом повела в подвал, где мяукали мои котята, прося их снова покормить.

Я побежала их защитить, но было слишком поздно. Томас склонился над ними и оглядывал с видом, который мне совсем не понравился.

Все мое естество тут же приготовилось к атаке – зрачки расширились, усы припали к щекам, а уши к голове, хвост угрожающе поднялся, я ощетинилась, выгнула спину, открыла пасть, обнажила клыки, выпустила когти и принялась царапать землю.

Не подходи!

Я уже собралась было прыгнуть на Томаса, но, вместо того чтобы обратиться в бегство или принять бой, он расхохотался и стал тыкать в меня пальцем, без конца повторяя мое имя.

Эта человеческая особь, похоже, еще не поняла, с кем имеет дело.

Я стала одну за другой принимать угрожающие позы. Они нагнали бы страху на кого угодно, но только не на него. Томас лишь пожал плечами, вытащил свою лазерную указку и направил на пол прямо передо мной.

О нет! Что угодно, только не это пятнышко красного света! Разве можно устоять перед таким соблазном?

Вполне очевидно, что я, помимо своей воли, бросилась догонять вечно убегающий блик. Мне нужно было любой ценой поймать этот солнечный зайчик, даже если я знала, что им управляет Томас. Он направил указку на мой хвост, и я, как и в прошлый раз, закружилась, пытаясь его поймать.

Воспользовавшись тем, что он отвлек мое внимание, Натали схватила котят и куда-то унесла. К тому моменту, как ко мне вернулась способность трезво мыслить, они уже заперлись в ванной.

Я с разбегу бросилась на ручку. (Ах, как же меня бесит, что я не умею открывать двери.)

До меня донеслось мяуканье котят.

Напрасно я старалась вонзить в древесину когти. Через тонкую перегородку до моего слуха доносился звук льющейся в раковине воды.

Натали проворно выскочила из ванной и тут же захлопнула за собой дверь, не давая мне войти. Потом попыталась меня поймать, но я ее к себе не подпустила и стала еще сильнее царапаться в дверь.

Я не знала, что там происходит, но понимала, что должна сделать все, чтобы этому помешать. Детеныши мяукали. Я отвечала им тем же и, выпустив полностью когти, старалась глубже вонзить их в деревянную панель.

Натали спустилась в подвал, взяла на руки единственного котенка, которого они решили пощадить, и стала его гладить, будто желая показать мне, что питает к нему самые нежные чувства.

А остальные?

Натали, казалось, поняла мой вопрос – в ее голосе, когда она заговорила со мной на своем непонятном человеческом языке, явственно чувствовались успокаивающие нотки. Мяуканье по ту сторону двери в одночасье прекратилось, я услышала характерный звук сливаемой в унитазе воды и задрожала от ужаса.

Слив загрохотал еще раз, потом еще и еще.

Нет! Это невозможно! Они не могли такого сотворить!

Наконец Томас открыл дверь. Котят нигде не было.

КУДА ОНИ ПОДЕВАЛИСЬ?

Томас погубил четверых моих детей! Я вытянула вперед лапы и прыгнула на него, метя в глаза. Но он, не дожидаясь, когда я вцеплюсь острыми как бритва когтями в его глазницы, резко отшвырнул меня, буквально впечатав в стену.

Ах, как же она несправедлива, эта власть людей, которую они присвоили себе только потому, что превосходят нас по размерам, ходят на двух задних лапах, а большие пальцы их рук смотрят совсем не в ту сторону, что остальные…

Я вновь бросилась в атаку, но на этот раз Томас отшвырнул меня пинком. В этот момент меня схватила Натали, лишив последней возможности отомстить. Она стала что-то тихо говорить, мне даже послышались в ее голосе едва сдерживаемые рыдания и показалось, что по щеке служанки покатилась слеза. Может, она сжалилась надо мной? Но тогда почему не защитила? Сколько я ни протестовала, она отнесла меня в подвал и там заперла.

Предательница!

Я вдруг поняла, что она позвала Томаса только для того, чтобы убить моих детей, потому что у нее самой на это не хватило смелости.

Сидя в темноте, я вынашивала планы мести. Натали была мне ненавистна. Кто дал ей право кастрировать самцов и воровать у матери детей? Представители этого вида, должно быть, чувствуют себя гораздо выше нас, раз относятся к кошкам с таким презрением!

Я ненавидела людей.

Как они посмели со мной так поступить?

Я помышляла о мести и желала им смерти. Всем и каждому. Пусть поубивают друг друга своими войнами и террористическими атаками. Нет, на это уйдет слишком много времени. Я сама должна нанести точный, молниеносный удар.

Меня охватила такая ярость, что я переколотила в подвале все, что попадалось на пути. Сбросила банки с вареньем, разбила бутылки с вином, разодрала все, что было сделано из материи или бумаги.

Да кем они себя возомнили, эти люди?! Лес и траву они превратили в бетонные города, дерево пустили на мебель, а нам отвели роль игрушек одноразового использования! Ведь мы для них всего лишь безделушки, которые, наигравшись, выбрасывают на помойку, как любой другой предмет, больше не радующий глаз.

Нет, я больше не желаю налаживать с ними контакт; единственное, чего мне хочется, это их уничтожить. Всех. Чтобы ни один не выжил. Даже Натали. Я немного успокоилась, сделала глубокий вдох и выдохнула.

Порушив в подвале все, что только можно, я совершенно обессилела и забилась в угол, где до этого прятала котят в надежде их спасти. В воздухе все еще витал их запах.

Наконец мне удалось уснуть. Мне приснился сон, в котором я опять была богиней Бастет и стояла в храме города Бубастис. На мне было платье, на ногах туфли, шею украшало ожерелье, очень похожее на маячок GPS, но с гораздо большим кулоном.

Вокруг распростерлись тысячи людей, поклонявшихся мне и хором скандировавших мое имя: «Бас-тет! Бас-тет!»

Я повелела им принести в жертву их детей. Матери принесли их в корзинах. По моему приказу в живых оставили только пятерых, чтобы они положили начало новому поколению – смиренному и рабски покорному. «По возможности, пощадите рыжих».

Других новорожденных бросали в унитаз, я дергала за ручку, и они друг за другом исчезали в водовороте.

Рядом стоял Пифагор.

– Ты слишком строга с ними, Бастет, – мяукнул он.

– Поступая так же, как они, я заставлю их осознать, что они творят.

Потом я приказала человеческим самцам выстроиться в колонну по одному. Стражи стали их по очереди забирать и куда-то уводить. Когда они возвращались, на паху у них красовалась повязка, в руках они держали банки с бежевым шариками.

«Теперь любуйтесь ими сколько угодно, – заявила я своей верной охране. – При желании их можно даже вставить в ожерелья, которые вы будете носить на шее».

После этого я кивнула стражам, велев устроить Томасу пытку красным, вечно убегающим лазером. Как он ни сопротивлялся, а избежать назначенного мной наказания все же не смог. Человеческий самец вскочил и бросился за зайчиком, а когда тот упал ему на руку, укусил себя до крови и расхохотался.

Я приказала привести мою служанку Натали. Она тут же упала к моим ногам.

– Прости меня, Бастет, я не ведала, что делаю, – промяукала она на моем языке.

– Раньше нужно было каяться, – отрезала я.

– Сжалься надо мной, Бастет!

– До этого я еще могла бы тебя пощадить, но того, что ты сделала, исправить нельзя. Нет тебе прощения.

Я приказала стражам запереть Натали в комнате, где она не могла достать до ручки двери. Она прыгала, царапалась, но взять высоту, чтобы выйти, так и не смогла.

Пифагор коснулся моей руки:

– Ты слишком жестока с людьми, в конечном счете, они сотворили все это зло исключительно по незнанию.

Я строго ему ответила:

– Люди, все как один, ответят за убийство моих котят. Им достаточно было всего лишь подумать, перед тем как совершать это злодейство.

Меня разбудил скрип двери подвала. На верхней ступеньке лестницы виднелся силуэт, четко выделявшийся на фоне дверного проема. Я сжалась как пружина, готовая броситься на нового непрошеного двуногого гостя.

Это была Натали. На руках у нее был рыжий котенок, которого она гладила и произносила одно слово: «Анджело».

Когда она несколько раз его повторила, я поняла, что это его имя.

Он мяукал – ему хотелось есть.

Броситься на нее я не осмелилась.

Такая вот дилемма.

Натали положила рядом маленький рыжий пушистый комочек. Я сопротивляться не стала, а когда он присосался ко мне своим жадным ротиком, испытала облегчение.

Потом вытянулась, чтобы ему было удобнее.

Месть немного подождет.

Вместе с молоком Анджело высасывал из меня и ярость.

Такая вот у меня была жизнь – я не выбирала себе служанку, не выбирала дом, не выбирала имя, не выбирала самца и не выбирала, кого из моих котят оставить в живых.

Как только Анджело насытился, я тихонько от него отстранилась и положила спать в углу. Потом, воспользовавшись тем, что дверь в подвал осталась незапертой, направилась в дом.

Натали сидела на кухне и в одиночестве что-то ела. Томаса не было.

Увидев приоткрытую дверь в ванную, я вошла внутрь, склонилась над унитазом и попила стоявшей там воды, чтобы определить, не осталось ли в ней немного запаха моих котят. Потом подошла к рулону туалетной бумаги, разодрала его когтями, размотала на всю длину, порвала на мелкие кусочки и разбросала по всему полу – обычно Натали это приводит в бешенство.

Потом подбежала к дивану, оторвала украшавшие его помпоны, вонзила когти в бархат и стала выдирать большие куски чего-то мягкого и белого. Что бы еще такого сделать Натали в наказание?

Я опрокинула вазу, которая упала на пол и разбилась на мелкие кусочки.

Потом набросилась на листья комнатного растения у входа, немного пожевала их и выплюнула: смотри, служанка, что я сделала с твоим рододендроном! Запрыгнула на стол, перекусила провод мышки ее компьютера и вонзила зубы в питающий шнур стереосистемы, но в этот момент меня шибануло по зубам током. А когда мне всего этого показалось мало, направилась в спальню и щедро оросила подушку своей мочой.

В довершение всего я задними лапами, будто собака, разбросала по всей комнате испражнения из своего лотка, а в сумочку Натали срыгнула несколько липких комочков шерсти.

Потом, утомившись от всего этого разорения, вернулась к Анджело и помогла ему устроиться у своих сосков. Как же трудно быть одновременно матерью и воинственной мстительницей! Он опять проголодался, мой малыш. До гибели братьев ему, похоже, не было никакого дела.

– Давай, Анджело, ешь. К тому, что произошло, ты не имеешь никакого отношения.

Я положила ему на грудку лапку и почувствовала едва слышное биение. Жизнь.

Все мы лишь резервуары, помогающие жизни циркулировать в наших телах, распространяясь все дальше и дальше.

13

Нет желаний – нет страданий

Шло время, и каждый день я крушила какой-нибудь предмет, надеясь, что он представляет собой что-то ценное. Мне стал нравиться резкий грохот разбивающегося о пол стакана и треск хлопчатобумажных подушек, которые я драла своими когтями. Шторы? Я предпочитала видеть на них бахрому. Платья и пальто служанки? Желая придать им оригинальности, я украшала их дырами. Чулки в корзине для грязного белья? Я просто обожала таскать их по всему дому, вонзать в них зубы, будто в перезрелые фрукты, и превращать в тряпки. Не думаю, чтобы в доме осталось нетронутым хоть одно комнатное растение. Если бы у них были хотя бы зачатки разума, они бы меня точно возненавидели.

Но мои систематические усилия по нанесению максимального ущерба, казалось, не оказывали на служанку никакого влияния. Натали (не исключено, что в виде провокации) окружила меня заботой и вниманием. Я получила право на дополнительную порцию корма, она больше меня гладила и чаще произносила приятные слова, а двери в доме теперь всегда оставались открытыми.

Моего рыжего котенка она обожала, ухаживала за ним, осыпала ласками и поцелуями. Когда она почесывала его под подбородком, он попискивал от удовольствия.

После того как Анджело увидел мир, его поведение изменилось. Он не только все больнее кусал мои соски, но и носился как угорелый, то и дело наподдавая мне лапой.

Разве это нормально, когда котенок так непочтительно относится к собственной матери?

Да если бы он колошматил только меня! Он же буквально затерроризировал бедного Феликса. А я-то всегда думала, что взрослые самцы должны учить молодых охотиться и относиться к старшим с уважением. Боюсь, что в случае с Анджело такой подход ни к чему хорошему не приведет.

Совершенно не желая брать на себя ответственность, этот жирный бездельник Феликс только то и делал, что ел и спал. К тому же Натали дала ему отведать валерьянки, после чего он стал поглощать ее в огромных количествах. На мой взгляд, наркотик, в конечном счете, представляет собой самое верное и быстрое средство для контроля таких посредственностей, как этот ангорский кот. Он жрал траву целыми пучками, потом вдруг валился с ног, поворачивался на спину и катался в экстазе. Это явно не способствовало развитию у него чувства отцовской ответственности. Он предложил попробовать и мне, но не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понимать, что кормящей матери от галлюциногенов нужно держаться как можно дальше.

Я ждала, когда мне станет немного лучше, чтобы вновь встретиться и поговорить с Пифагором.

С улицы донесся крик человека. За ним тут же последовал хлопок. Меня одолело любопытство, но в то же мгновение я вспомнила о своей обязанности кормить молоком малыша. Я тихонько отодвинула своего последнего отпрыска и положила на подушку, чтобы он пропитался моим запахом. Потом поднялась на второй этаж и вышла на балкон.

На улице орали люди. Один из них угрожал другому оружием. Они быстро о чем-то тараторили. Грянули два выстрела, один человек упал, второй бросился бежать.

Зрелище человеческого безумия очаровывало меня в той же степени, в какой телевизор гипнотизировал Натали.

Лужа крови под лежавшей на земле особью становилась все больше. Я удивилась, сколько жидкости содержит в себе человеческое тело.

Вскоре появились другие люди и тоже принялись кричать на разные лады. Потом приехал фургон, тело увезли, и все разошлись.

Странно, но я впервые за все время вдруг поняла, что смерть человека была мне безразлична. Раньше, когда кто-то из них мучился или погибал, я чувствовала озноб, досаду и смущение, но теперь мне, по сути, не было до этого никакого дела.

Может, у меня притупились чувства?

Похоже, мне понадобится какое-то время, чтобы оправиться от шока, вызванного потерей детей. Да и потом, я, как и Натали, скорее всего, скоро привыкну к человеческой жестокости, считая ее неизбежным злом.

Я повернула голову и увидела на балконе соседнего дома Пифагора, который тоже стоял и наблюдал за происходящим.

Он подобрался, оттолкнулся, преодолел разделяющее наши дома пространство и совершил изумительное приземление на перила моего балкона.

Мы потерлись носами, после чего он вновь восхитительно боднул меня в шейку макушкой с вмонтированным в нее «Третьим Глазом».

– Мне известно, что с тобой произошло, – заявил он, – моя служанка разговаривала с твоей. Они утопили четырех твоих котят. Я знал, что тебе очень тоскливо, поэтому не приходил, чтобы не мешать тебе соблюдать траур.

– Я отомщу.

– Не трудись. Ты сама только что видела, что они и без твоей помощи друг друга перебьют. Все это уже не терроризм, в наш город пришла гражданская война. Зачем утомлять себя и противостоять им, рискуя погибнуть? Лучше подумай о том, как передать Анджело твои способности двигаться вперед через череду постоянных мутаций.

Я предложила Пифагору подняться на крышу.

Мы расположились на теплом шифере, прильнув к дымоходу.

– Вчера вечером я о тебе думал, – сказал он. – Служанка смотрела по телевизору фильм. Называется «Женщина-кошка». Про современную женщину, которая вела себя как кошка. Я подумал, что она во многом напоминает богиню Бастет.

– А что такое «фильм»?

– Это вымышленная история, которую показывают по телевизору. Плод воображения сценариста.

– И как же она действовала, эта Женщина-кошка?

– Сражалась с людьми и из каждой битвы выходила победительницей.

Я покачала головой. По моему телу непроизвольно пробежала дрожь.

– Сражаться… Опять сражаться. Почему в этом мире столько жестокости?

– Вполне возможно, что без злобы и мучений мир стал бы серым и скучным. Дни в точности были бы похожи друг на друга. Ты можешь себе представить, чтобы в небе постоянно светило солнышко? Жестокость чем-то напоминает собой грозу. Внезапный выброс энергии и взрыв. А потом, как только напряжение спадает, черные тучи превращаются в капли дождя, который обрушивается вниз и омывает землю. Все успокаивается, и вновь возвращаются ясные дни. Жестокость есть везде. Даже растения и те дерутся друг с другом. Плющ душит деревья. Листья тоже конкурируют между собой за доступ к солнечным лучам.

Я вспомнила о типе в черном, убившем маленьких людей у детского сада, о тех репортажах, которые моя служанка без конца смотрела по телевизору, о Камбисе II, приказавшем привязывать к щитам живых кошек… Неужели каждый такой случай – всего лишь гроза?

– По моему убеждению, любая жестокость является следствием древних инстинктов хищника и жертвы. На раннем этапе развития потребность в разрушении помогала нам одолеть врагов и выжить. Были особи сильные и слабые, одни обязательно командовали другими. Но теперь насилие утратило смысл существования и превратилось лишь в средство избавиться от внутреннего напряжения. Мне кажется, что люди, совершив его, испытывают облегчение, будто только что пописали.

– Но ведь это идиотизм!

– А тебе не кажется, что ты сама проявляешь насилие по отношению к блохам, когда чешешь ушко? Ведь эти насекомые совершенно невинны, они даже не знают, кто ты!

– Блохи! Они же совсем крохотные…

– По-твоему, размер в этом случае что-то меняет? Ты никогда не думала о том, что все живое на этой земле в той или иной степени обладает сознанием?

– Ну да, так оно и есть.

– Но если так, то почему бы его не иметь и блохам?

– Моих погибших котят и людей, убивающих друг друга, нельзя ставить на одну доску с блохами!

– Почему это? Видишь ли, Бастет, может оказаться так, что наша планета тоже представляет собой огромный живой организм, а в людях, как и в кошках, видит лишь паразитов, копошащихся на поверхности и вызывающих зуд. Что же касается землетрясений, то они, вполне вероятно, выступают лишь в роли средства от этих паразитов избавиться.

– Земля – не животное.

– Лично я убежден, что она – в той или иной форме – тоже обладает сознанием. Наша планета теплая, она дышит, живет, у нее есть атмосфера, шубка из растительности…

– Говорю тебе, здесь нет места сравнениям.

– Все наши органы восприятия замкнуты на восприятие собственной видовой принадлежности. Мы, кошки, смотрим на окружающих со своей колокольни, считая, что наша жизнь священна.

– По-твоему, блохи… тоже считают себя священными?

– Для планеты, по всей видимости, на первом месте стоит выживание.

Раньше я никогда не заходила в своих рассуждениях так далеко, будучи ограниченной рамками «зримого» мира. Блохи, как и планета, были мне совершенно безразличны по той простой причине, что я их не видела.

Пифагор в который раз продемонстрировал свое превосходство в умственном развитии.

Я не удержалась и почесала подбородок, чтобы избавиться от собственных блох. Это принесло облегчение и осознание того, что в мире все относительно, даже события, случившиеся в последнее время.

– Ты и правда считаешь, что война приведет к полному уничтожению людей, если мы не вмешаемся?

– Люди довели до совершенства новейшие системы вооружений, способных все стереть с лица земли: отравляющие вещества, смертельные вирусы, радиацию атомных бомб, не говоря уже о «промывке мозгов», благодаря которой люди превращаются в фанатиков, которым наплевать на собственную смерть. Этот фанатизм представляется мне самым эффективным средством массового поражения.

– «Промывка мозгов»? Они что, в самом деле моют мылом или порошком свои мозги?

– Нет, это у людей есть такое выражение: многократно повторяя всякий вздор, ты в конечном итоге убеждаешь окружающих в том, что это правда.

– Я уже как-то думала о фразе, обобщающей эту мысль: «Когда привыкаешь ко лжи, истина выглядит подозрительной».

– На данном этапе развития люди внушают самым наивным простакам, что, чем больше те убьют своих собратьев, тем щедрее их вознаградят в невидимом загробном мире, куда они уйдут после смерти.

– Неужели получается?

– В достаточной степени для того, чтобы поставить под сомнение царящий в мире порядок. На данный момент никто еще не доказал ошибочность подобных представлений, поэтому религиозные деятели убеждают все больше молодых людей убивать себе подобных, чтобы затем отправиться в рай.

– И дело может закончиться их полным уничтожением?

– Было бы ошибкой их недооценивать. Люди способны пережить все что угодно. Им всегда удавалось приспосабливаться даже в самых трудных и суровых условиях. И после каждого кризиса рождались особи достаточно умные для того, чтобы возродить их общество.

Я стала точить о шифер когти и остановилась, только когда почувствовала на концах лап боль.

Пифагор вздохнул.

Я посмотрела ему прямо в глаза: он решительно казался мне все привлекательнее.

– Сегодня я преподам тебе четвертый урок истории. На чем мы в прошлый раз остановились?

Я вся обратилась в слух.

– Ты закончил тем, что наши предки благодаря торговцам из числа людей расселились по обширным территориям, – напомнила я ему.

– После них расширению ареала обитания кошек способствовали завоевательные походы. В 330 году до Рождества Христова греческие солдаты захватили огромное Египетское царство (а вместе с ним и крохотную Иудею), завладев огромными запасами продовольствия, имуществом, самками репродуктивного возраста и котами. До этого греки для защиты урожая и своих домов пользовались ласками, хорьками и куницами. Но эти животные обладали целым рядом отрицательных качеств: мало того что в силу присущей им агрессивности их было очень трудно приручить, так они еще и жутко воняли.

– Никогда не понимала, почему окружающие нас животные так пренебрегают элементарными правилами гигиены.

– У греков, народа воинственных завоевателей, были собаки, которых они дрессировали для охоты и войны. Но потом они стали заводить кошек и дарить их своим самкам в надежде добиться их расположения.

– Как всегда.

– Аристофан, один из самых прославленных их поэтов, рассказывает, что в Афинах, столице страны, был специальный рынок, на котором продавали кошек, причем стоили они очень и очень дорого. Самым неожиданным образом египетская богиня Бастет соединилась с другим божеством, Артемидой, культ которой в те времена практиковался, в результате чего последняя получила прозвище «царица кошек».

– Значит, греки в конце концов признали очевидное и поняли, что мы вполне заслуживаем того, чтобы нам поклоняться…

– Немного погодя римляне (еще один воинственный народ, представители которого жили на Западе) поработили греков, переняли их культуру, позаимствовали божеств, ремесла и… кошек. Греческая богиня Артемида превратилась в римскую Диану, тоже царицу и нашу покровительницу. Римляне тоже дарили своим самкам котят, наряду с цветами и сладостями, когда желали им понравиться.

– Но нас… они любили?

– Да какая разница! Важно то, что мы заняли свое место у их очага. Если собаки спали на улице, то мы всегда устраивались на ночлег в тепле у огня.

– Значит, любили.

– Впоследствии плодовитость наших предков повлекла за собой быстрый рост популяции. Если вначале позволить себе кошек могли только богатые римляне, то вскоре их уже мог иметь кто угодно. Солдаты из их легионов взяли в привычку отправляться вместе со своими кошками на войну.

– Надеюсь, не для того, чтобы привязывать их к щитам.

– Их брали, чтобы в походе чувствовать рядом ласковое, милое существо. Так что распространение римского владычества на все новые территории также способствовало и более широкому распространению кошек.

– А я думала, это дело рук еврейских торговцев.

– Они тоже внесли свой вклад, но при этом ограничивались лишь портами и побережьем. В то время как римские солдаты победоносным шагом шагали по равнинам, горам и долинам, вклиниваясь в глубь территории. И население захваченных стран, раньше никогда не видевшее кошек, получало возможность с ними познакомиться.

– А заодно и с римскими солдатами, явившимися грабить их и убивать?

– Вижу, ты постепенно начинаешь уяснять для себя парадоксы человеческой логики. Котята, которых дарили римляне, были призваны символизировать всю утонченность их цивилизации. Некоторые легионы даже сделали кошачью голову своей эмблемой. Самое удивительное в том, что военачальник, приведший римскую армию сюда, во Францию (в те времена называвшуюся Галлией), терпеть не мог кошек. Его звали Юлий Цезарь, он страдал от болезни, впоследствии получившей название «айлурофобия»: стоило ему завидеть кого-то из нас, как в душе его тут же поселялся панический страх и он начинал биться в конвульсиях.

– А кроме него, возглавить армию было некому?

– Люди очень подчинены стадному инстинкту, а в те времена этот Юлий Цезарь вел всех за собой вперед. С разрастанием Римской империи кошки расселились по всей Европе, и многие народы, узнавшие о нашем существовании, тут же стали нам поклоняться.

– Бастет? Артемиде? Диане?

– В каждом краю эту богиню называли по-своему. В Галлии подобный культ существовал у кельтов, вестготов и жителей области, которая теперь называется Овернь. Но в 313 году Римская империя приняла христианство – монотеистическую религию, проповедующую поклонение единому Богу в человеческом облике. А в 391 году новый предводитель римлян, император Феодосий I, наложил официальный запрет на культ кошек и объявил их творениями дьявола.

– Что такое «творения дьявола»?

– Данная формулировка указывает на нашу связь с силами Зла. После этого нас могли убивать все, кому не лень, без объяснений и оправданий. Что еще хуже, нас стали считать животными вредными и уничтожать наряду с тараканами, крысами и змеями. Это даже считалось чем-то вроде гражданского долга.

– Да, Феодосий I оказался ничем не лучше Камбиса II…

– Но что касается крестьян, то они по-прежнему использовали нас для охраны урожая, а еврейские торговцы брали с собой, когда отправлялись в плавание на судне или в поход с караваном верблюдов.

Я подошла к Пифагору и вдохнула его запах:

– Откуда ты все это знаешь? Как ты научился так хорошо понимать людей?

– В один прекрасный день я посвящу тебя в тайну моего «Третьего Глаза».

– Когда?

– Когда посчитаю, что ты готова. На данный момент мне важно лишь то, что я не держу эти сведения в себе, а делюсь ими еще с кем-то. И если меня не станет, тебе нужно будет передать эти знания и другим кошкам.

Я подошла еще ближе, зарылась мордочкой в шею самца, в знак покорности прижала к голове уши, а потом повернулась и высоко подняла хвост.

– Я хочу от тебя детей, они заменят мне тех, которых я потеряла, – заявила я.

После чего застыла в ожидании, но Пифагор так и не сдвинулся с места.

– Ты ко мне равнодушен? – спросила я.

– Я решил посвятить свою жизнь знанию и отказался от удовлетворения примитивных потребностей, таких как есть или заниматься любовью.

– Это как-то связано с тайной твоего «Третьего Глаза»?

– Я установил для себя правило: нет желаний – нет страданий.

– Ты боишься, что секс со мной причинит тебе страдания?

– Я боюсь получить слишком мощный импульс наслаждения и в результате оказаться в зависимом положении. К тому же я уже познал вкус абсолютной свободы и полного отсутствия привязанностей. Мне никто не нужен, я ни в чем не нуждаюсь и чрезвычайно этим горжусь.

На этот раз я посмотрела на Пифагора уже другими глазами. Что ни говори, а в первую очередь в глаза бросалась сиреневая нашлепка на его макушке. Под ней, как я знала, было отверстие, ведущее прямо в мозг. Может, из-за этого он тронулся умом, напридумывал всяких небылиц и теперь меня ими пичкает? А я-то, наивная, внимаю каждому его слову.

Единственное, что мне не давало покоя, так это тот факт, что его рассказ о встрече наших двух видов выглядел в высшей степени правдоподобным и связным. Если Пифагор все сочинил, то для этого ему сначала пришлось изобрести весьма замысловатую систему, базирующуюся на прочной, незыблемой логике.

Оставалось лишь выяснить, почему он отказывается заниматься со мной сексом.

Ни один самец в здравом уме не в состоянии устоять при виде моей обнаженной попки. Что ни говори, но я молода и очаровательна, шерстка у меня густая и ухоженная, в то время как сам он лишь старый сиамец с короткой, серой щетиной. Я просто не могла не вызывать у него жгучего физического желания.

– Возьми меня – здесь, немедленно! – приказала я.

Пифагор будто не слышал.

– Ты не хочешь меня, потому что тебе тоже отрезали тестикулы и поместили в банку, да? – спросила я.

Сиамец выгнул спину, продемонстрировал свои причиндалы, и я увидела, что в этом отношении с ним все в порядке.

– Тогда почему ты отказываешься заняться со мной любовью?

– Нет желаний – нет страданий, – повторил Пифагор тоном, раздражавшим меня все больше и больше.

– Ты даже не понимаешь, чего себя лишаешь, – обиженно пробурчала я.

– Знаю, – возразил Пифагор, – и именно поэтому предпочитаю сказать «нет».

Оскорбленная его поведением, я решила вернуться домой.

У меня было дикое желание заняться сексом. Как же его утолить, этот импульс? Может, устроить прогулку по крышам и подцепить кота из первой же водосточной трубы?

После родов я все чаще вспоминала о том, что являюсь не только матерью, но и самкой.

Потом наконец я улеглась в свою корзину и провалилась в сон, наполненный самыми эротичными видениями.

14

Тошнота

Разбудил меня Анджело.

По правде говоря, он стал меня не на шутку раздражать. Он и так уже припал к моим соскам, пока я спала, а теперь еще взялся крутить и покусывать мои усы (терпеть не могу, когда к ним кто-то прикасается).

Ну никакого уважения к матери.

Я подождала, пока он не подобрался поближе, и шлепнула лапой, не выпуская когтей, так, что он упал на пол. Вот что такое современное воспитание в моем понимании. Общество, в котором новые поколения не чтут тех, кто произвел их на свет, изначально обречено.

Анджело поднялся, стал опять меня доставать, и я ударила еще раз.

А потом подумала, что вся проблема в общении. Иногда, чтобы тебя поняли, нужно повторить несколько раз. Я не могла наладить хороший контакт с сыном. Я не могла наладить хороший контакт с своей служанкой. Я не могла наладить хороший контакт со своим самцом. Единственным, с кем я общалась хорошо, был самодовольный сиамский кот, в ответ плативший мне… презрением.

Из дома напротив донесся какой-то шум. Начинался спектакль. Я вновь притаилась в углу балкона и стала наблюдать. На этот раз за одним человеком бежали целых три. Догнав, они стали осыпать его ударами. Происходящее в точности напоминало события вчерашнего дня, с той лишь разницей, что сегодня преследователей было больше. Глядя на них, я увидела, что троица вооружена ножами. Один из них выкрикнул какой-то слоган, который остальные тут же подхватили.

Потом опять явились люди в синей униформе, чтобы защитить того, что лежал на земле. К их противникам прибыло разномастное подкрепление, и они вновь сошлись в бою, награждая друг друга ударами палок и ножей. Опять полетели гранаты, и окрестности заволокло дымом, раздражавшим мои дыхательные пути.

Тем хуже, я буду кашлять, но все равно останусь посмотреть, чем все это закончится.

Один из троицы выхватил оружие. Грянул выстрел, и человек в синем мундире упал на землю.

Я перегнулась через перила, чтобы в подробностях рассмотреть, как события будут развиваться дальше.

Появился еще один отряд людей в синем. К их врагам тоже подоспела помощь. Откуда-то вынырнули еще какие-то субъекты, отличавшиеся и от первых, и от вторых, и тоже начали стрелять. Слышались крики, выстрелы и взрывы. Воцарился полный хаос.

Я решила, что противники устанавливают новые, более громоздкие системы вооружений, доселе мне неведомые, способные вызвать огромные разрушения. В какой-то момент один из сражавшихся навел на мой дом трубу, заканчивавшуюся грушей, и выстрелил. Раздался взрыв, и все утонуло в облаке дыма.

Недруг тоже не стал медлить с ответом. Из грузовика с башенкой затарахтели выстрелы, и машины, за которыми прятались люди, одна за другой взлетели на воздух.

На помощь синим мундирам прибыли бойцы в зеленой униформе. Если верить Пифагору, это сигнал, по которому можно узнать, что началась война.

Все носились, кричали и стреляли. Я слышала, что на прилегающих улицах тоже гремят взрывы.

Люди прятались за стенами и машинами, некоторые из которых были объяты пламенем. Стреляли с крыш. Воздух пропитался едким запахом паленого.

Потом вся эта свара разом прекратилась, будто гроза. Те, кто еще мог, бросился бежать, остальные так и лежали на земле посреди вывороченных взрывами камней. Стало тихо.

Натали не возвращалась.

Я по-прежнему смотрела на улицу. Один раненый пополз; другой, тоже здорово искалеченный, двинулся ему навстречу, помогая себе единственно локтями. Потом они сцепились, покатились и стали кусаться.

Мне казалось, что это галлюцинация. Не давал покоя вопрос: неужели ничего нельзя сделать, чтобы люди вновь полюбили друг друга? Я должна заурчать на самой низкой частоте – это сначала усмирит их воинственные порывы, а потом вызовет желание отдохнуть.

Наверное, это как раз то, что когда-то делала богиня Бастет. Проникшись человеческими бедами и видя безудержное стремление людей к самоистреблению, она предложила им вибрацию, навевающую сон. В знак благодарности они построили храм и стали ей поклоняться.

Волна. Да, я уверена, должна существовать волна любви, которую я, мурлыча, обязана распространять, чтобы снизить градус царившего вокруг напряжения.

После затянувшегося ожидания я вновь увидела на пороге дома Натали.

В руках у нее было несколько увесистых сумок с продуктами и предметами первой необходимости, которые она сложила в коридоре в углу. Моя служанка выглядела очень взволнованной и часто моргала. Грива ее растрепалась, одежда была порвана. Она, казалось, совсем выбилась из сил.

Натали рухнула в кресло. На щеках виднелись потеки от слез.

Ее разум трепетал, не в состоянии постичь происходящее.

Я подошла, забралась ей на колени и тихонько заурчала. На лицо Натали постепенно вернулась улыбка. Мы, кошки, умеем поглощать все отрицательные колебания и превращать их в положительные. Там, где собаки предпочитают бежать без оглядки, мы наводим порядок. Что-то вроде «вибрационной гигиены».

Натали на мгновение застыла в нерешительности, потом стала меня гладить, и я ощутила ее страх – настолько сильный, что его даже можно было потрогать.

Вдруг Натали схватила телефон и быстро заговорила срывающимся голосом. Несколько раз прозвучало имя «Софи», и я решила, что она позвонила соседке.

Мгновение спустя мы все вместе переехали в дом Пифагора.

До меня дошло, что в разгар кризиса эти две человеческие самки решили объединить свои запасы питания и держаться вместе. То же самое касалось и их кошек.

Я, понятное дело, не люблю менять привычки, но здесь случай был исключительным, так что придется привыкать.

Феликс тоже злиться и ворчать не стал. Что же касается Анджело, то он носился по всему дому, отыскивая на новом месте все новые и новые забавы.

Рвал на ковре бахрому.

Грыз электрические провода и бросался на занавески.

Человеческие самки заперли входную дверь и несколько раз повернули в замочной скважине ключ. Потом заколотили досками все окна и другие проемы на первом этаже, в том числе и отверстие для кошек.

Улицу изнутри мы больше видеть не могли, но у нас еще оставалась возможность выходить на балкон в спальне. Там служанки соорудили баррикаду из мебели.

Покончив со всеми этими приготовлениями, они закурили, принялись пить крепкие спиртные напитки и смотреть телевизор, экран которого по сравнению с нашим был в три раза больше. Громкость они тоже сделали дальше некуда. В новостях показывали одни и те же кадры.

Пифагор гибким шагом подошел ко мне и сел.

– Как думаешь, наши служанки когда-нибудь смогут заразиться этим вирусом разрушения? – спросила я.

– Они умнее и образованнее среднестатистического человека. Доказательством тому служит хотя бы тот факт, что они решили укрыть нас в этом доме и тем самым защитить. Кроме того, Софи знает, что если кто-то из них будет ранен, то мы сможем помочь благодаря нашему умению лечить урчанием.

– Какому умению?

– Это совершенно новое направление в науке, изучающее способность низкочастотных волн, излучаемых, когда мы урчим, сращивать сломанные кости.

Взрывы на улице сменились раскатами грома. Мы поднялись на балкон, чтобы посмотреть, что происходит, через окно, не заколоченное досками. Шел дождь, пытаясь смыть грязь, оставленную теми, кто копошился на поверхности планеты.

Вдали вновь загрохотало, небо прочертили огненные зигзаги.

Пока человеческие самки, сидя на первом этаже, наблюдали по телевизору за военными действиями, мы смотрели на яростные сполохи молний, будто желавшие продемонстрировать человеку, что природа всегда возьмет над ним верх.

– На данный момент наши служанки решили отсидеться здесь, – сказал Пифагор.

– Натали прихватила с собой все запасы съестного, – сообщила я.

– А у Софи есть оружие, – заявил Пифагор.

– Мне страшно, – тихо мяукнула я и прижалась к Пифагору.

Ненавижу дождь и от одного его звука начинаю дрожать с головы до ног.

– Думаешь, мы все умрем?

– Когда-нибудь да, но не сегодня.

Небо зигзагом прорезал новый сполох – близкий и от того еще более яркий.

Я прижалась к Пифагору сильнее. Услышала, как бьется его сердце, и выдохнула:

– Я люблю тебя, Пифагор.

– Но ведь мы, Бастет, с тобой едва знакомы.

– Да, мы с тобой действительно ни разу не занимались любовью, но только потому, что этого не хотел ты.

– У тебя есть Феликс.

– Он никогда мне не нравился. Я этого самца не выбирала, мне его навязали. Да и потом, у него больше нет тестикул.

– Если бы мы с тобой занялись любовью, я бы к тебе привязался, и это повлекло бы за собой слишком много проблем.

– Тогда овладей мной один-единственный раз. Прямо сейчас. Пока мы не умерли.

Дождь полил с двойной силой. Мне казалось, он вот-вот уступит.

– Займись я с тобой сексом, ограничиться одним разом уже не получится, – заявил Пифагор.

До меня постепенно стало доходить: он был очень сентиментален. Пройдет какое-то время, я все равно своего добьюсь, и он даст мне все, что только можно. Пока же лучше набраться терпения. Я решила сменить тему разговора:

– Расскажи мне продолжение истории наших предков.

Пифагор не заставил себя упрашивать:

– В 950 году от Рождества Христова кошки появились в Корее (страна, расположенная еще дальше к востоку, чем Китай), а в 1000 году буддистские монахи завезли их в Японию (остров на восток от самой Кореи). Император Итидзё получил котенка в подарок на свой тринадцатый день рождения. А потом настолько к нему привязался, что впоследствии все без исключения придворные тоже решили завести себе кошек, которые, таким образом, превратились в неизменный атрибут богатых японок. На фоне постоянно растущего спроса император Итидзё, чтобы удовлетворить всех желающих, даже объявил официальную программу разведения этих животных…

Дождь снаружи уже лил как из ведра.

– Примерно в то же время Европу заполонили полчища черных крыс, завезенных из Азии. С этим вторжением крестьяне решили бороться с помощью целой армии кошек, которые в этом противостоянии проявили себя очень эффективным средством борьбы.

– Ты же говорил, их считали порождением Зла.

– Говоря по правде, если не считать больших городов, то люди, как правило, кошками очень дорожили. Из кошачьих экскрементов делали лекарства, в том числе препятствующие выпадению волос и предотвращающие эпилептические припадки. Некоторые целители использовали кошачий костный мозг для борьбы с ревматизмом, а жир – чтобы облегчить боль при геморрое.

– Но чтобы получить жир и костный мозг, их нужно было сначала убить…

Пифагор невозмутимо продолжал:

– В Испании на кошек охотились, употребляя их затем в пищу. Королевский повар, некий Руперто де Нола, даже опубликовал книгу рецептов блюд из кошачьего мяса, пользовавшуюся огромным успехом.

Может, я ослышалась?

– Люди нас… ели?

Пифагор тяжело вздохнул:

– Наше мясо даже считалось нежнее кроличьего, с которым его часто сравнивают. К тому же его, как правило, подавали с теми же соусами и специями.

К горлу подкатила тошнота, и я испытала жгучее желание извергнуть наружу содержимое желудка.

– Это еще не все. Мастера по изготовлению струнных инструментов делали из наших кишок гитарные и прочие струны, которые так и назывались – струнами из кошачьих внутренностей. Аналогичным образом портные шили из наших шкурок шубы, муфты, шапки и подушки.

Я задрожала от ужаса.

Комнату на мгновение озарила очередная молния.

– Это не принесло людям счастья – на них обрушилась смертельная болезнь, известная как чума. Ее переносчиками были крысы, которые и обрушили на их головы наш гнев.

– Разве мы не обратили крыс в бегство?

– Не всех. У тех, кто имел дома кошек, было больше шансов, но вот владельцы собак сами обрекли себя на неминуемую смерть. В период с 1348 по 1350 год эпидемия Черной чумы унесла жизни 25 миллионов человек, сократив население Европы наполовину.

– И поделом им! Не надо было нас есть.

– Но вместо того, чтобы отблагодарить наших предков, выжившие пришли к выводу, что владельцы кошек связаны с силами Зла, наславшими на людей эту самую чуму, обвинили их в колдовстве и стали истреблять сначала их самих, а потом и их кошек.

– Люди всегда все понимают с точностью до наоборот.

– В 1484 году Папа Римский Иннокентий VIII издал буллу, повелевавшую всем благочестивым христианам в день Святого Иоанна ловить кошек – как домашних, так и бродячих – и бросать их в костер, сжигая живьем.

– Сумасшествие какое-то.

Никогда бы не подумала, что люди могли то любить нас до безумия, то точно в такой же степени ненавидеть.

Дождь по-прежнему стоял стеной, а Пифагор все продолжал, будто ему до этого не было никакого дела:

– В 1540 году разразилась еще одна эпидемия чумы, тоже наполовину выкосившая население Европы. Ответственность за эту напасть опять возложили на выживших владельцев кошек, тут же бросившись предавать их смерти.

– А ты еще говорил, что люди умнее нас…

– Лишь через несколько столетий врачи установили, почему кошка позволяет уберечься от этой страшной болезни. Наконец, по повелению Папы Сикста V, наших предков перестали демонизировать и разрешили держать в доме. С этой поры, впоследствии получившей название эпохи Возрождения, кошки, как во Франции, так и по всей Европе, вернули себе доброе имя. Некоторые страховые компании даже выдвигали в качестве обязательного условия их присутствие на кораблях, перевозивших запасы продовольствия.

Вдруг дождь прекратился, и из-за расступившихся туч выглянуло солнце. Над нами вспыхнул полукруг, состоявший из множества разных цветов.

– Это радуга – результат взаимодействия солнечных лучей с насыщенным влагой воздухом.

– Здорово…

– Наша планета прекрасна. Я каждый раз открываю для себя все новые и новые ее красоты.

– Пифагор, скажи, а ты счастлив?

– Конечно. Быть счастливым означает ценить то, что у тебя есть. А быть несчастным – стремиться к тому, чего у тебя нет. У меня есть все, и больше мне ничего не надо.

– Разве война не внушает тебе страх?

– Я боюсь только одного – что мне не удастся в полной мере воспользоваться своими способностями. Что же до остального, то не я решаю, будет идти дождь или установится хорошая погода, будет в небе гроза или радуга, будет на земле война или мир.

В этот момент, вклинившись в наш разговор, где-то совсем рядом прозвучал хлопок. За ним последовали и другие. Весь этот грохот доносился с улицы.

Вернувшись в комнату, мы увидели, что Натали и Софи, вооружившись ружьями, залегли за баррикадой из мебели. Анджело, забравшись на штору, обрамлявшую балконную дверь, отчаянно мяукал, чтобы его оттуда сняли. Наши служанки стреляли по людям, прятавшимся на тротуаре за стоявшими через дорогу машинами.

– Это мародеры, – сказал Пифагор, с первого взгляда оценив ситуацию. – Скорее всего, они хотят изнасиловать наших служанок, отнять еду, а нас убить. Примерно так, хотя, может, и в другом порядке.

Противоборствующие стороны продолжали обмениваться выстрелами.

– Пойдем, Бастет. Надо действовать. Сейчас мы используем против них гранаты, – заявил Пифагор.

С этими словами он схватил зубами корзину с какими-то черными железными фруктами и кивком велел мне следовать за ним.

Что я и сделала. Мы поднялись на крышу, еще мокрую от дождя, причем на скользком шифере я пару раз чуть не упала. Немного дальше спустились на улицу и двинулись в обход тех, кто стрелял в наших служанок. Пифагор знаком велел закладывать эти черные штуковины под машины, за которыми прятались атакующие, и показал, как выдергивать из них зубами чеку, держа саму гранату в зубах.

Я в точности повторяла каждый его жест.

– У нас десять секунд! Бежим, Бастет! Быстрее!

Я понятия не имела, что такое секунда, но Пифагор помчался прочь, и я галопом ринулась за ним. Он опять кивнул мне, велев взобраться на дерево, чтобы посмотреть, как будут развиваться события.

Мы взмыли на самую высокую ветку и через несколько мгновений увидели два взрыва. Автомобили нападавших взлетели на воздух, их кузовы разорвало на части и разметало по всей улице. Человеческие тела еще некоторое время содрогались в конвульсиях, но вскоре все затихло.

Я вдруг осознала, что впервые в жизни… убила человека! И не одного. Значит, в этом нет ничего невозможного. Кошки, умеющие пользоваться определенными предметами, в состоянии решать, кому из людей жить, а кому умирать.

Натали и Софи на втором этаже встали и выглянули из-за баррикады. На лицах их отразилось сначала удивление, а потом и облегчение. Мы вернулись к ним и вновь укрылись в доме.

Анджело в конце концов выпустил из лап штору и, таким образом, совершил первый в жизни грандиозный прыжок. Потом оглушительно заорал, подумав, что присутствующие расслабились лишь благодаря его показательному выступлению.

Натали изумленно смотрела на меня и в восхищении повторяла мое имя. Затем взяла на руки и прижала к груди.

Я про себя отметила, что теперь, стоит мне убить человека, это доставляет служанке удовольствие.

Нет, я не люблю войну. По крайней мере, мне так кажется. Я вижу, как потоки жизненных энергий, пронзающих мир, прерываются по каким-то непонятным причинам, и это доставляет мне глубокие страдания.

В этот момент я усвоила одну простую истину: чтобы избежать множества смертей, порой нужно прибегать к убийству.

В пользу этого говорила и моя интуиция: я должна была любой ценой помочь людям наладить диалог. Если они придут к взаимопониманию, им больше не придется стрелять друг в друга или швырять в лицо гранаты.

Теперь я должна не только с помощью Пифагора получать информацию о мире людей, но и сама им напрямую ее передавать.

Меня все больше охватывало убеждение в том, что слушать людей еще мало, с ними также нужно говорить.

15

Приступы голода

Прошло несколько недель.

Мы исчерпали все наши продовольственные запасы и теперь употребляли в пищу очень странные продукты бежевого или зеленого цвета. С гастрономической точки зрения это было совсем не то что кошачий корм.

Не осмеливаясь выходить из дому, Натали и Софи собирали осыпавшиеся на балкон листья и варили из них суп, на вкус совершенно пресный.

Даже вода и та приобрела коричневый цвет, и ее, перед тем как пить, приходилось кипятить.

На улице без конца слышались взрывы, стрельба, крики и вопли. Порой кто-то ломился в дверь. Иногда в окна на первом этаже царапались чьи-то пальцы, если, конечно, не когти.

Мне страшно хотелось есть. Нас всех донимал голод.

От нехватки питания Натали и Софи так ослабли, что даже не могли пошевелиться. Завернувшись в одеяла, они без конца смотрели телевизор или спали. Не думаю, что они были бы способны отбить новое нападение мародеров.

Я пыталась помочь своей служанке, постоянно совершенствуя метод лечения урчанием, экспериментируя с низкими, средними и высокими частотами. У меня больше не оставалось сомнений в способности исцелять с помощью волн, но в совершенстве этой методикой я еще не овладела. Нужно было найти частоту, способную вдохнуть в человеческих самок новую жизнь.

Феликс нашел еду, которая, кроме него, больше никого не интересовала, и стал употреблять в пищу… шерсть! Точнее, попробовал шерстяную нитку из свитера Софи, пожевал ее, проглотил и стал всасывать в себя, как одну огромную, нескончаемую макаронину. Мать когда-то говорила мне, что некоторые коты являются пожирателями шерсти, но сама я с подобной формой вырождения в жизни еще не сталкивалась.

Анджело то и дело припадал к моим соскам, но молока в них больше не было ни капли.

Что касается Пифагора, то он почти не шевелился, пребывая в медитативном состоянии, очень близком к гибернации. Его глазные яблоки под закрытыми веками неподвижно застыли, дыхание замедлилось и стало почти незаметным.

Я потерлась о сиамца мордочкой. Чтобы отреагировать, ему понадобилось некоторое время.

– Все в порядке? – спросила я.

В ответ он только заурчал.

– Я тебе мешаю?

Он фыркнул.

– Пифагор, у меня такое ощущение, что на этот раз мы пропали.

– Принимай окружающий мир без страха и не суди его, – наконец соизволил он мне ответить.

– Это война, нам больше нечего есть, скорее всего, мы умрем здесь с голоду, все больше и больше впадая в сонное оцепенение, выйти из которого нам уже будет не дано.

Он покачал головой, будто пытаясь привести мысли в порядок, потом ответил, выделяя каждый мяукающий слог, дабы убедиться, что он в точности отпечатается в моем мозгу:

– Что ни делается, все к лучшему. Достаточно лишь приспосабливаться к обстоятельствам по мере их изменения.

– Ты бредишь?

– Нет, просто усваиваю новые понятия, потому что у меня есть время, а организм больше не поглощен ни совершением действий, ни процессом переваривания пищи. И поскольку волнения этого мира больше не влияют на мои чувства, я наконец могу предаться более глубоким размышлениям.

– Но что ни говори, а ситуация…

Пифагор закрыл глаза и продолжил:

– Враги и препятствия, возникающие на пути, позволяют тебе понять, насколько ты можешь противостоять трудностям. Проблемы, которые кажутся серьезными, лишь помогают тебе лучше себя познать.

– Но…

– Твоя душа выбрала именно этот мир и эту жизнь, чтобы приобрести опыт, способный обеспечить твое дальнейшее развитие.

Ты выбрала планету.

Ты выбрала семью.

Ты выбрала эпоху.

Ты выбрала вид, к которому сейчас принадлежишь.

Ты выбрала родителей.

Ты выбрала тело.

С того самого момента, как ты осознала, что все окружающее является лишь результатом твоего стремления приобретать все новые и новые знания, ты больше не можешь жаловаться или считать, что жизнь обошлась с тобой несправедливо. И даже не пытайся понять, почему твоя душа выбрала эти испытания на пути эволюции. Каждую ночь, когда ты спишь, этот посыл без конца повторяется в виде сна, чтобы ты ничего не забыла. Поэтому, если у тебя есть сомнения, следуй моему примеру: закрой глаза и мечтай.

Эти слова Пифагор промяукал в состоянии транса, будто ему неожиданно удалось подключиться к какому-то внешнему источнику мудрости.

Потом он вздохнул и добавил:

– Как бы там ни было, а этот посыл я понял, медитируя все последние дни.

Сиамец внимательно посмотрел на меня своими прекрасными синими глазами.

Его слова заставили меня задуматься. Что ни говори, а сказано сильно. Он будто открыл мне тайну первородной мудрости. Жаль, что это случилось в тот момент, когда я, не исключено, буду напрочь лишена возможности ею воспользоваться.

– Пифагор, как ты думаешь…

Не успела я договорить, как веки его вновь сомкнулись. Донимать его своими расспросами я больше не стала.

У Анджело появились первые признаки недоедания. Он похудел, без конца вздрагивал и вечно раздражался. Тогда я решила выйти из дому и принести какой-нибудь еды.

Поскольку двери и окна первого этажа забаррикадировали, я решила воспользоваться балконом. Вынужденно пройденный курс похудения позволил мне приобрести легкость, необходимую для того, чтобы перепрыгнуть на соседнюю крышу. Я приземлилась, немного проехав юзом по оцинкованной жести. Мое тело конечно же стало легче, но нехватка калорий лишала меня энергии. Немного размявшись, я прыгнула на следующую крышу, преодолев еще большее расстояние.

Высота позволяла лучше оценить ситуацию.

Мусор больше никто не вывозил.

Я решила сделать остановку у первой попавшейся кучи.

Среди отбросов сновали юркие крысы. Раньше я их никогда не ела, но, как говорила моя мама, «крыса – это всего лишь большая мышь».

Я наметила ту, что казалась мне самой хлипкой. Но стоило мне подойти, как она присела на задние лапы, ощетинилась, открыла пасть и обнажила клыки, давая понять, что принимает мой вызов. Я не сомневалась, что она, в отличие от мышей, меня ничуть не боится.

Может, попытаться вступить с ней в контакт и произнести что-то вроде Здравствуй, крыса?

Мама всегда учила меня не заговаривать с пищей. Вновь обретя рефлексы, наверняка насчитывающие не одну тысячу лет, я ринулась в атаку.

Мы покатились среди мусора. Когти против когтей. Зубы против зубов. Мои габариты, похоже, не произвели на крысу должного впечатления – она стала защищаться. Я чувствовала, что ее острые клыки вонзаются в мою плоть, но благодаря шерстке глубоко проникнуть не могут. Я, в свою очередь, искала ее самое уязвимое место, и как только шея крысы оказалась в пределах моей досягаемости – прокусила ее резцами. Мне в горло хлынул фонтан горячей крови. Соленой, пьянящей. Я пила ее и пила, все сильнее вгрызаясь в тело крысы. Грызун в последний раз дернулся в агонии и затих.

Я откусила кусочек крысиного мяса. Ну что ж, совсем неплохо, к тому же, на мое счастье, у нее оказались толстенькие бедра. Обожаю жирок.

Проглотив несколько приличных кусков, я ощутила прилив сил и сосредоточилась на выполнении своей миссии – принести еду другим. К счастью, ее вокруг было полно. До такой степени, что на обратном пути дюжина крыс, заметив меня, даже устроили на меня охоту.

Никогда не думала, что в один прекрасный день мне придется спасаться бегством от стаи перекормленных мышей!

Они преследовали меня по пятам и уже собрались было схватить (ну дела! видела бы сейчас мама, как я убегаю от еды…), но в этот момент подвернулась спасительная ветка дерева, и я тут же не преминула на нее взлететь. Потом перепрыгнула на крышу ближайшего дома и так же, по крышам, продолжила путь. С силой сжимая челюсти, чтобы не потерять бесценные крысиные останки.

Меня охватило блаженство – вскоре я смогу покормить сына, сожителя, друга и двух служанок.

По возвращении домой я продемонстрировала трофеи Натали и Софи, но на лицах их отразилось отвращение, и они махнули мне, велев убираться.

Неужели неблагодарность так глубоко въелась в механизм человеческого поведения? Я решила обратить взор на своих собратьев.

Но Пифагор тоже не проявил к еде особого интереса.

Один лишь Феликс пришел в восторг, сказал спасибо и тут же принялся набивать брюхо.

Немного восстановив силы, я позволила Анджело припасть к моим соскам.

Потом тоже полакомилась плодами своей охоты, долго жевала их и только после этого проглотила.

– И как там на улице? – спросил Феликс.

– Грязно. И опасно.

Он ел, как настоящий обжора, с шумом поглощая еще теплые внутренности крысы.

– Люди никогда не смогут причинить нам зла, ведь им без нас не обойтись.

– Зачем мы им? – спросила я.

– Ну… чтобы…

Он искал слова, чтобы выразиться как можно точнее.

– … ласкать нас.

Я уже собралась было ответить Феликсу какой-нибудь колкостью, но потом посчитала совершенно бессмысленным его злить. Да и потом, он в чем-то прав. Хотя что хорошего мы можем дать людям? Здесь, в городе, мы больше не нужны им для защиты съестных припасов от грызунов. Мы перестали охотиться на змей, скорпионов и пауков; наш жир больше не используется против геморроя, а спинной мозг – для роста волос. Тогда какой им от нас прок?

В военное время искомая потребность ласкать отходит на второй план… В этот момент я вдруг поняла, что не совсем контролирую происходящее и что в шаткой ситуации, когда каждый борется за выживание, шансы на то, что моя служанка в конце концов от меня устанет, весьма и весьма высоки.

Феликс подумал, что смог меня убедить. В его тесном мирке никаких проблем не было.

– Знаешь, Феликс, а ведь в прошлом люди устраивали на нас гонения. Сжигали на кострах, ели наше мясо, шили из нашего меха одежду.

– Кто тебе сказал такую чушь?

– Пифагор.

– А ему это откуда известно?

– Не знаю, – ответила я, уходя от ответа.

– Лично я считаю, что мир таков, каким пред нами предстает. Мы живы, люди нас любят, мы делаем им очень много добра. Да, они убивают друг друга, но рано или поздно это им обязательно надоест. Благодаря присущей тебе находчивости ты, Бастет, только что решила проблему голода, устроив охоту на крыс. Все будет хорошо.

Может, Феликс мудрец, по-своему понявший последнюю сентенцию Пифагора, в соответствии с которой что ни делается, все к лучшему?

Получается, я недооценивала этого ангорского кота.

– Люди никогда не смогут без нас обойтись, – настойчиво гнул он свою линию. – Посмотри на них. Ведь все их психологическое равновесие завязано на нас. Ты можешь себе представить, в каком состоянии оказались бы наши служанки, не будь рядом нас? В этом доме мы снимаем любое напряжение. Лишь благодаря нам они не сошли с ума и не мучаются от бессонницы.

Я подумала, что наши человеческие особи вполне прожили бы и без нас, но вступать в спор все же не стала.

Пифагора я нашла на втором этаже. Он сидел с открытыми глазами, устремив взор в пустоту.

– Расскажи мне продолжение нашей истории, – попросила его я.

От недоедания сиамец очень ослаб, но все же согласился пойти со мной в комнату с зеркалом, когда-то заманившим меня в ловушку. Мы устроились на кровати.

– В прошлый раз мы остановились на эпохе Возрождения. Ты говорил, что нами наконец заинтересовались ученые и художники.

Уши Пифагора слегка подрагивали, будто он уже с головой ушел в историю, которую собирался мне рассказать.

– Во Франции кошек официально реабилитировал Людовик XIII. У его министра Ришелье их было два десятка, и он постоянно играл с ними по утрам, перед тем как отправиться на работу. Он нас просто обожал. Людовик XIII посоветовал всем крестьянам завести кошек, чтобы сохранять урожай, а потом создал целый кошачий отряд и поселил его в королевской библиотеке, вменив в обязанность защищать книги от коварных набегов мышей. К сожалению, преемник не перенял эту его страсть. С десятилетнего возраста Людовик XIV развлекался тем, что вместе с дружками бросал живых кошек в печи. Но потом пришел черед еще одного большого нашего поклонника – Людовика XV. На заседания своих министров он неизменно являлся с белым котом на руках. Именно он повелел прекратить сжигать кошек в День Святого Иоанна.

– Как же неприятно зависеть от человеческих капризов…

– Ненавидевшие нас правители, такие как Камбис II, Цезарь, Людовик XIV, а позже Наполеон и Гитлер, нередко оказывались деспотами.

– А что же остальные?

– В тот самый период кошек стали использовать для проведения научных опытов.

– Научных?

– Наука – это искусство постижения мира. В мире, где политика представляла собой слепое следование законам, а религия – подчинение воле придуманного и невидимого бородатого великана, который следит за всем и каждым, наука пыталась без всяких предрассудков находить ответы и ставила все новые и новые вопросы. Именно тогда ученые подумали, что кошки способны помочь им проникнуть глубже в суть очень многих вещей.

На улице загрохотали автоматные очереди, за ними последовали взрывы и крики, но это не помешало мне слушать рассказ Пифагора дальше.

Сиамец покачал головой и продолжил:

– В 1666 году Исаак Ньютон, один из самых крупных ученых, открыл всемирный закон тяготения. Это случилось в то самое время, когда на Лондон, английскую столицу, обрушилась третья эпидемия чумы. Он уехал в деревню, в Вулсторп, и в один прекрасный день, когда ученый после обеда устроился отдохнуть под деревом, ему на голову сверзилась забравшаяся на ветку кошка Мэрион. Первое, что пришло ему в голову после этого внезапного пробуждения, была мысль: «Если Мэрион свалилась на меня с ветки, то почему тогда Луна не падает на Землю?» Из этих наблюдений он вывел закон гравитации, ставший одним из величайших открытий за всю историю физики. Впоследствии Вольтер, французский писатель, тоже обожавший наших собратьев, поведал миру об этой истории, заменив кошку яблоком…

Эти сведения меня заинтересовали.

– В знак благодарности кошке Мэрион, вдохновившей его на этот научный подвиг, Исаак Ньютон придумал сделать в нижней части двери небольшое отверстие, чтобы она могла выходить из дому и возвращаться, когда ей заблагорассудится. В итоге он стал автором не только современной физики, но и специальной кошачьей дверцы…

Да, наука мне явно нравилась. Пифагор прищелкнул языком. Я знала, что он был очень голоден, но это ничуть не помешало ему сохранить живость ума.

– Потом еще один ученый, Никола Тесла, глядя на сына, гладившего котенка Мачека, открыл явление статического электричества. В подобные моменты в темноте вспыхивали крохотные искры.

– Значит, наука нас спасла.

– Не совсем… – Последнюю фразу Пифагор промяукал несколько другим тоном. – Наука покончила с религиозными гонениями на нас, но, с другой стороны, обрекла на новые мучения.

На улице прогремел еще один взрыв, в этот раз куда мощнее. До нашего слуха донесся характерный грохот обрушившегося дома. Сиамца охватила безудержная дрожь. Его уши стали поворачиваться из стороны в сторону, он обнажил клыки, будто сдерживая клокочущий внутри гнев, и заявил:

– Похоже, Бастет, пришло время посвятить тебя в мою тайну. Пойдем.

Мы с ним прошли на кухню, Пифагор прыгнул на ручку ведущей в подвал двери и открыл ее, ловко воспользовавшись весом своего тела. За ней оказалась белая лестница с истертыми ступенями.

– Как это ты научился приводить в движение дверные ручки?

– Я тоже проявил к этому вопросу научный подход и в итоге нашел эффективный способ. Потом ты этот прием тоже освоишь. Иди за мной.

Я стала осторожно спускаться по ступенькам.

– Софи занимается научными исследованиями, а здесь располагается ее лаборатория. Я являюсь результатом одного из ее экспериментов, именно благодаря ей я получил доступ к столь обширным знаниям о мире людей.

Преодолев лестницу, мы оказались у запертой железной двери. Пифагор уже собрался прыгнуть на ее ручку, но в этот момент за нашими спинами выросла его служанка.

Завидев нас, она нахмурила брови, внимательно посмотрела на Пифагора и строго заговорила с ним, несколько раз назвав по имени. В голосе ее явственно слышался упрек.

Он пристыженно повернулся ко мне и дал понять, что нам лучше вернуться в гостиную.

Я не ослышалась? Пифагор и в самом деле сказал, что является плодом научных опытов людей над кошками? Нужно любой ценой узнать, что это означает.

Как жаль, что в самый неподходящий момент явилась его служанка, ведь он уже был готов посвятить меня в свою тайну. По телевизору шли одни и те же кадры: война сменялась футболом, а футбол – прогнозом погоды. Потом Софи нажала на пульте кнопку, и характер передач изменился самым радикальным образом.

– Похоже, наши служанки утомились от мучительного зрелища страданий их соплеменников и решили найти утешение в воображаемом мире кинематографа.

На экране двигались рисованные кошки. Наверное, это и был фильм, о котором когда-то рассказывал Пифагор.

– «Женщина-кошка»?

– Нет, это мультфильм, называется «Коты-аристократы». На мой взгляд, если в нем и говорится о нас, то лишь по чистой случайности. Хотя мне кажется, что Софи питает к кошкам какую-то особенную страсть.

Картинки двигались достаточно быстро для того, чтобы создавать иллюзию непрерывности и плавности, весьма близкую к реальности.

– Очередная история, выдуманная сценаристом? Какой смысл рассказывать о событиях, которых в действительности никогда не было?

– Воображение позволяет людям отгораживаться от мира реальности, когда он начинает слишком уж угнетать. Посмотри этот фильм, и ты поймешь, какой животворной силой обладает вымысел и как он противостоит ужасам новостей.

В справедливости слов сиамца я засомневалась, но, поскольку заняться в тот момент особо было нечем, в конечном счете заинтересовалась этими «живыми картинками»… На экране отчетливо выделялись белая кошечка со смешным галстуком-бабочкой и кот с какой-то странной головой.

Пифагор комментировал:

– Кота зовут О’Мелли, а кошечку – Герцогиней. Они в чем-то похожи на нас. Мультфильм американский, но его действие развивается в Париже.

Исходя из того, что я видела, персонажи и в самом деле были странные – этакие лжекошки, двигавшиеся, как мы, но говорившие, как люди.

– И в чем же интрига?

– Герцогиня живет в богатой человеческой семье. У нее трое детей, она привыкла окружать себя комфортом и роскошью. Ее служанка, пожилая и очень состоятельная дама, решает завещать все свое имущество Герцогине, а мажордому приказывает ухаживать за ней до конца жизни. Но тот решает избавиться от кошек, чтобы получить наследство самому. С этой целью он похищает Герцогиню с детьми и увозит в глухую деревню. Котам удается бежать и вернуться в Париж. Но без крова над головой им очень трудно приспособиться к жизни. Бродячий кот О’Мелли приходит им на помощь и встает на их защиту, в итоге они возвращаются домой.

– Красивая история…

– Но бесконечно далекая от жизни. Мажордом, желающий избавиться от кошек, просто-напросто берет их и убивает. А сами они не знают, как сесть в грузовик и добраться до Парижа.

Отсутствие реализма в мультфильме Пифагора, похоже, раздражало.

Я смотрела на двух персонажей с острыми ушками, разговаривавших в точности так, как Натали и Томас. У них были те же интонации и те же глаза. Если бы не тела, они как две капли воды походили бы на людей. Да в этом действительно нет ровным счетом никакого смысла!

При виде трех котят я вспомнила собственных погибших детей. Действительность куда суровее той реальности, которую нам предлагают мультики. Как реагировала бы эта Герцогиня, если бы ее сначала отвлекли лазерным лучом, а потом утопили в ванной котят? Как реагировал бы О’Мелли, если бы вокруг него люди палили друг в друга из ружей и швыряли гранаты, а на Париж обрушилась эпидемия чумы?

Глядя на разворачивавшиеся на экране события, я понемногу расслабилась и провалилась в сон.

Мне пригрезилось, что я Натали.

Днем я бодрствовала, а ночью спала. Ходила на двух лапах и обожала принимать душ. Днем взрывала дома и носила на голове желтую каску. Вечером возвращалась домой, будила кошку, гладила ее, а она в ответ довольно урчала. Я забавлялась тем, что запирала двери, тем самым не позволяя своей питомице переходить из комнаты в комнату. А когда она принималась слишком громко мяукать, выпускала на улицу. Я употребляла пищу самых разнообразных цветов. Смотрела телевизор. Однажды поднялась в спальню и посмотрела в зеркало. На меня смотрел самый обычный человек, но была одна деталь, в высшей степени интригующая. Прильнув к зеркалу, я увидела, что зрачки мои представляют собой две вертикальные щелочки, в точности как у кошки.

Я внезапно проснулась, вздрогнула всем телом и наконец поняла, что в жизни человека нет ничего интересного. У меня сложилось ощущение, что люди в состоянии воспринимать не больше половины внешних раздражителей. Они плохо слышат (их уши неподвижны и не могут поворачиваться в разные стороны), не чувствуют волн и ничего не видят в темноте.

Сон позволил осознать, как же мне повезло, что я благодаря Пифагору узнала столько всего о жизни людей. Теперь у меня есть представление сразу о двух мирах.

Я закрыла глаза и опять уснула. На этот раз мне приснился Пифагор. Мы с ним спустились по белой лестнице подвала, он прыгнул на ручку железной двери и открыл ее.

– Я открою тебе мой секрет, – заявил во сне сиамец.

Сказать что-либо ему в ответ мне не удалось – на меня налетела Софи, засунула в мешок, а потом отнесла в какую-то темную комнату и привязала к столу.

Пифагор мяукнул, и она в знак согласия кивнула головой.

– Тебе повезло, Бастет, она согласна открыть тебе «Третий Глаз», – сказал он.

Тогда Софи поднесла к моему лбу острое, тонкое лезвие.

Пифагор прошептал мне на ушко:

– Не бойся, сначала будет немного больно, но потом ты сможешь понять все на свете. Эта боль – плата за доступ к неисчерпаемому источнику знаний.

16

Нежданный визит

Вновь потянулись вереницей дни и ночи, когда мы только то и делали, что лежали в гостиной на диване перед транслировавшим кадры телевизором. Я спала все больше и больше. Мне все чаще снились сны, и это наводило на размышления.

Приоткрывая глаза, я видела наших служанок, зачарованно пялившихся в светящийся монолит на стене.

Я считала, что величайшая слабость людей заключается в верховенстве их зрения над остальными органами чувств. В целях познания мира они используют глаза и смотрят телевизор, сообщающий им визуальную информацию, которая провоцирует немедленную эмоциональную реакцию. Слух, второй их источник информации, призван лишь подчеркивать влияние зрительных образов.

У них даже художественные фильмы чаще всего состоят из сцен насилия, секса и стрелялок-догонялок, чередующихся в той или иной последовательности. Им постоянно требуется все больше шокирующих кадров, а телевизор как раз для того и предназначен, чтобы эту потребность удовлетворять. Переступая порог того или иного помещения, они не в состоянии определить его энергетику, а встречая незнакомого человека, не могут понять, хороший он или плохой. Мне кажется, их мозг только во сне живет самостоятельной жизнью, а все остальное время лишь переваривает, упорядочивает и фильтрует образы внешнего мира, от которых ему попросту некуда деться.

Я, к примеру, умею слышать свое тело.

Сейчас ему страшно хотелось есть. Сегодня для меня наступил этап, когда живот больше не сводило от голода.

Я поняла, что привыкнуть можно к чему угодно: к взрывам, к картинам войны по телевизору, к отсутствию еды…

Труднее всего вначале, когда ты страдаешь, но потом, по прошествии некоторого времени, привыкаешь, и все невзгоды попросту становятся частью твоего нового образа жизни.

Время от времени я приносила крыс, которых люди наконец согласились употреблять в пищу. Но для этого сначала отрезали им лапы, голову и хвост – для придания более презентабельного вида, – а потом варили. Так грызуны напоминали собой какие-то серые овощи с белой мякотью. Подобный подход еще раз укрепил меня в убеждении, что зрение человека выступает в роли тирана всех остальных его чувств.

Пифагор в конце концов тоже стал есть вареных крыс, но при этом как-то странно от всех дистанцировался. Что же касается Анджело, то он с каждым днем становился все игривее и игривее.

Лежа на диване в гостиной, я зевнула и потянулась. На мой взгляд, лежать без движения в доме – лучшее времяпровождение в период военных действий. По крайней мере, это позволяет сберечь энергию и притупить чувство голода. Тем не менее я все же заставила себя выйти, чтобы принести еды тем, кто меня окружал.

Если в ходе предыдущих вылазок на моем пути попадались сотни людей, чаще всего вооруженных винтовками и автоматами, то на этот раз я увидела не больше дюжины. Они поспешно перебегали с места на место, прячась за автомобилями. Я очень остро ощущала их страх, их ярость, чувствовала запах их пота.

Вооруженные люди, которые никуда не торопились, стреляли по всему живому, в том числе и по кошкам.

Крысы, к которым я пыталась подобраться, казались еще более воинственными, чем раньше. Как только я подкрадывалась к одной из них, другие тут же бросались ей на помощь. Сражаться при соотношении один к пяти, даже несмотря на мое превосходство в габаритах и весе, было намного труднее. Я в одночасье отказалась от намерения на них охотиться и переключилась на другую добычу – на ворон. Над горами мусора их кружилось все больше и больше.

Заметив одну из них, я набросилась на нее сзади. Сомкнула челюсти на шее, а в крылья вонзила когти. Мы стали драться, кружа в вихре черных перьев и пуха. Вороне удалось вырваться и ударить меня клювом, она даже попыталась взлететь, но была уже слишком слаба, чтобы расправить крылья. Я бросилась вперед, еще сильнее схватила ее зубами и склонилась над головой:

Здравствуй, ворона!

Она ничего не ответила, но меня накрыла исходившая от нее волна враждебности. Тогда я, учитывая окружающую обстановку и не желая терять лишнего времени, решила ее добить.

Я потащила громоздкую птицу, волоча ее по земле.

Мне казалось, что люди тоже употребляют птиц в пищу, я была убеждена, что на ворону они отреагируют лучше, чем на крыс.

Подойдя к дому Пифагора, я увидела, что из трубы валит плотный коричневый дым. Меня охватило дурное предчувствие. Я бросила добычу, ринулась вперед, сиганула на дерево и перепрыгнула с него на крышу. В дом я ворвалась через открытое окно третьего этажа, скатилась по лестнице на первый, и передо мной предстало зрелище сорванной с петель и разлетевшейся в щепки входной двери – ее высадили автомобилем. Гостиная превратилась в руины. В панике мое сердце чуть не выпрыгивало из груди: Анджело? Пифагор? Натали? Лапы мои дрожали, я жадно хватала пастью воздух. Подойдя ближе, я увидела жуткую картину. Огромная лужа крови, и посреди нее безжизненное тело, уткнувшееся лицом в землю. Софи! Ее пальцы все еще сжимали винтовку, которая явно оказалась неспособной ее защитить.

У камина сидели три человека и громко хохотали.

Вероятнее всего, мародеры. Я тихонько подошла ближе, чтобы посмотреть, что горит в очаге, клубясь таким плотным дымом. И испытала настоящее потрясение! Три человека, худых и бородатых – среди них я узнала Томаса, – насадили Феликса на вертел и поджаривали его на углях. Бедняга был связан, у него не хватало одной лапы.

Значит, это правда: люди и в самом деле могут испытывать желание нас… есть!

Я судорожно сглотнула. По телу прокатилась волна ненависти и тут же сменилась яростной дрожью.

Не поддаваться эмоциям.

Соображать быстро и выработать план нападения.

Первым делом надо потихоньку стащить у мерзавцев гранату. Но когда я едва слышно двинулась к ним, паркетная доска под моей лапой скрипнула, и трое людей одновременно повернули в мою сторону головы.

– Бастет! – воскликнул Томас.

Не успела я отреагировать, как он достал из кармана лазер, и у моих ног легло красное пятно.

Нет! Только не это! Только не лазер!

Соблазн был очень велик, но в мозгу всплыли слова Пифагора: «Нет желаний – нет страданий». Быть свободным означает не зависеть ни от кого и ни от чего, в особенности от юркого красного зайчика.

Томас ринулся ко мне, сжимая в правой руке лазер, а в левой – огромный нож.

Красный лучик меня гипнотизировал… но образ насаженного на вертел Феликса тут же вернул меня к реальности. Я вспомнила, что Томас, помимо всего прочего, убил и моих детей, собралась с силами, бросилась к зиявшему проему входной двери и оказалась на улице.

Томас погнался за мной.

Нужно было где-то спрятаться. Да побыстрее! Я скользнула в дом, воспользовавшись отверстием для кошек, но Томас, преследовавший меня по пятам, выбил дверь ударом ноги. Теперь уже ничего не могло меня спасти от этого ужасного человека.

Я знала, что пытаться спрятаться на верхних этажах бесполезно, ведь Томас знал дом не хуже меня, и поэтому, как та маленькая мышка, что когда-то от меня убегала, я тоже бросилась в подвал. Враг не отставал. Я повернула налево, потом направо. Вот она! Я влетела в дверь подвала, которая, к счастью для меня, оказалась открытой, и ринулась вниз по лестнице. За моей спиной по-прежнему раздавались тяжелые шаги Томаса. Хотя мне повезло и электричество не работало, он где-то разыскал свечу и зажег ее. Но язычок пламени дает намного меньше света, чем лампочка. Я укрылась наверху среди картонных коробок с вином, притаилась и сжалась в комок. Мои усы прижались к щекам, а уши – к голове. Я несколько раз сжала и разжала челюсти, будто приноравливаясь половчее укусить этого урода.

Томас позвал меня тихим, доброжелательным голосом.

Зрачки мои расширились, что в царившем в подвале полумраке дало мне некоторое преимущество.

Видя, что я никак не реагирую, Томас позвал меня опять, но на этот раз уже далеко не таким приветливым тоном. А потом стал крушить все, что попадалось ему на пути.

– Бастет!

Томас в ярости стал расшвыривать мебель и другие предметы домашнего обихода, все так же потрясая в воздухе ножом.

Я же, буквально слившись с окружением, бесстрастно ждала своего часа.

Наконец, когда Томас оказался прямо передо мной, я вонзила когти прямо ему в глаза.

Он заорал и выронил нож. Я еще глубже вгрызлась в его плоть. Сражения с крысами и вороной возродили во мне древние, полузабытые инстинкты воительницы.

Томасу удалось схватить меня за лапу и со всего маху шмякнуть о стену. Не думаю, что он ослеп, но я его все же изуродовала. Я громко мяукнула, желая себя ободрить, вновь бросилась в атаку и опять вцепилась в его лицо. Я впервые дралась с человеком, тем более врукопашную, и, должна признать, одолеть его было куда труднее, чем крысу или ворону. Томас отшвырнул меня от себя. Я мягко приземлилась на лапы и запрыгнула на полку в другом углу подвала. Потом, воспользовавшись тем, что он стоял ко мне спиной, прыгнула ему на плечи и что было сил укусила за лопатку.

От боли Томас выпустил из рук свечу, упавшую на коробку со старыми тряпками, которая тут же загорелась.

Мне в голову пришли странные мысли.

Может, война, сражения и раны представляют собой некую базовую форму общения?

Может, два существа нападают друг на друга, когда не могут найти общий язык? (Здравствуй, Томас.)

Эти мысли повлекли за собой еще одну: чтобы кого-то убить, для начала надо проявить к нему какой-то интерес и попытаться до него что-то донести.

Тот факт, что мародер без конца повторял мое имя, наводил на мысль, что он, в свою очередь, тоже хотел мне что-то сообщить. В данном случае его посыл можно было свести к банальному: Сдохни, Бастет.

Быстро распространяясь, огонь добрался до старых ящиков с газетами, деревянные стенки которых тут же воспламенились с громким треском. С каждой секундой становилось все жарче и светлее. Мы стали кашлять от дыма. В одном месте обрушился потолок. Надо бежать, пока я не сгорела заживо.

Нас со всех сторон окружала стена огня.

У меня загорелся кончик хвоста, и мне пришлось его срочно гасить, бешено колотя по земле.

Потом воспламенился еще один кусок моей шубки. Томас без конца орал, повторяя мое имя.

Пожар бушевал вовсю, зрачки мои сузились до предела, выхода не было.

Вдруг где-то рядом послышалось мяуканье: «Сюда».

Пифагор разбил подвальное окно и махнул лапой, веля прыгать к нему. Я разбежалась, чтобы достичь спасительного отверстия, но в этот момент меня схватила за хвост вынырнувшая из пламени рука.

Ненавижу, когда кто-то прикасается к этой части моего тела, а тем более хватает и начинает выкручивать, как сейчас. Идиот! Он же мне его сейчас сломает.

Ощущая себя пленницей этого сжатого кулака, я повисла головой вниз.

И как ни барахталась, все равно не могла достать его ни когтями, ни зубами.

Тогда Пифагор прыгнул Томасу на плечи, кубарем скатился по руке, сомкнул челюсти на запястье и разжал их только тогда, когда мародер меня отпустил.

Оказавшись на свободе, я сиганула вслед за сиамцем, который первым выпрыгнул в подвальное окно вон из этого ада. Мы перебежали улицу и укрылись в ветвях высокого дерева. Сердце колотилось как бешеное. На свежем воздухе дыхание постепенно выровнялось. Пифагор ткнулся в меня мордочкой.

– Отличная дуэль! Я еще никогда не видел человека в состоянии такого бешенства, – признался он. – Этот мародер будто лично затаил на тебя смертельную обиду. Так редко бывает.

Я посмотрела на объятый пламенем дом. Томас не выходил. Из моей груди вырвался вздох облегчения – за Феликса, похоже, я отомстила. Перед моим мысленным взором вновь предстал этот чистокровный ангорский кот с желтыми глазами. Он был ничтожеством, пристрастился к валерьянке, за всю свою жизнь не сделал ничего хорошего, но все же не заслуживал закончить жизнь на вертеле.

Отдышавшись и немного придя в себя, мы спустились с дерева. В этот момент нас заметили приятели Томаса, они бросились в погоню и принялись палить из автоматов.

Мы галопом ринулись вперед и скрылись за углом прилегающей к нашему дому улицы.

– А где остальные? – спросила я Пифагора.

– Когда ты ушла, эта троица вышибла дверь автомобилем. Из-за эффекта внезапности преимущество было на их стороне. Софи попыталась дать им отпор, но ее реакция оказалась не столь быстрой, и они ее убили. А скверные рефлексы Феликса превратили его в легкую добычу. Увидев, что моя служанка мертва, Натали предпочла бежать через дверь черного хода. Что до меня, то я схватил твоего сына Анджело за шкирку и ушел по крышам.

– Значит, Анджело жив!

– Я спрятал его в безопасном месте, в нашем с тобой убежище в базилике Сакре-Кер.

Я почувствовала в душе огромное облегчение.

– Посчитав, что твой малыш в безопасности, я, опасаясь, что ты по возвращении попадешь им в лапы, примчался сюда.

Значит, он вернулся… за мной?

– Тогда курс на базилику! Мне не терпится вновь увидеть сына.

17

Рождение «третьего глаза»

Анджело на месте не оказалось.

На цементном полу башни то тут, то там виднелись следы мочи и маленькие кусочки кошачьего помета. Я узнала его запах, но котенок, не в состоянии сидеть на месте и ждать, должно быть, проголодался и выбрался из своего укрытия.

Пифагор озабоченно закрыл глаза, на несколько мгновений погрузился в размышления и заявил:

– Я знаю, как их найти. И Анджело, и Натали. Мы сделаем это с помощью вот этой штуковины. – С этими словами он показал лапой на мое ожерелье с красной жемчужиной. – Как я тебе уже объяснял, это маяк GPS. Мы в любой момент можем определить местоположение того, кто его носит.

– У Натали такого ожерелья нет. Если я правильно поняла, она может меня отыскать, но вот я ее – нет.

– Зато у нее есть смартфон, позволяющий отыскать маяк твоего ожерелья на карте. Взамен я могу отследить его в Интернете и таким образом узнать, где она сейчас находится. Мы также можем найти и Анджело, на шее которого тоже есть ожерелье.

– Интернет? Это еще что такое?

– Потом расскажу, на данный момент у нас есть дела поважнее – надо как можно быстрее оказаться у меня дома.

– Но это невозможно! Двое грабителей – дружков Томаса наверняка туда вернулись!

– Рано или поздно они все равно оттуда уйдут. Мы узнаем об этом, следя за ними с крыши одного из ближайших домов. Потом при первой же возможности спустимся в подвал, и я объясню тебе то, что не успел в прошлый раз.

Значит, Пифагор наконец собирается раскрыть свой секрет? Мне не терпелось проникнуть в эту тайну. Не люблю, когда от меня что-то скрывают. Кроме того, надо как можно быстрее найти Анджело. Когда он был постоянно рядом, я его терпеть не могла, но стоило ему исчезнуть, тут же стала жутко тосковать.

Мы вновь устроились под деревом у дома Пифагора и стали смотреть, как горит дом, где жили Натали и я. Тушить его никто не торопился, завывал ветер, поэтому пожар не утихал. Вскоре с апокалиптическим грохотом обрушилась крыша.

Что же касается дома Софи, то дым из его трубы больше не шел. Некоторое время спустя из него вышли два человека, но мы предпочли еще немного подождать на тот случай, если они вернутся.

Когда я и Пифагор переступили порог, на улице уже стемнело.

От моего бывшего товарища остались лишь разбросанные повсюду косточки… И белый череп с пустыми глазницами. Какое странное зрелище… Неужели я «под шкуркой» точно такая же?

Я решила произнести небольшую поминальную речь:

– Бедный Феликс, жизнь никогда особо не одаривала тебя подарками. Ты не воспользовался в полной мере ни мной, ни Анджело, ни нашей служанкой, но, по крайней мере, познал своего рода безмятежность, не задавая лишних вопросов. Надеюсь, тебе было не очень больно и смерть твоя наступила быстро.

Тело Софи по-прежнему лежало в гостиной. Пифагор уселся ей на спину.

– Что ты делаешь?

– Поскольку я не могу ни вырыть ей могилу, ни похоронить, мне остается лишь сделать то, что, кроме кота, человеку никто предложить не может: проводить его душу в загробный мир.

Я опять не поняла из его слов ровным счетом ничего, но решила, что он тоже мне потом все объяснит.

Пифагор сомкнул веки. Его глаза под ними быстро двигались, уши подрагивали. Его будто била мелкая дрожь, заставляя то выпускать, то втягивать когти.

Он сжался, расслабился, потом съежился вновь, обрел покой и открыл глаза.

– Ну вот, – заявил он. – Она вознеслась.

– Как это?

– Порой человеческие души не могут взмыть ввысь и остаются внизу, ощущая глубокую привязанность к тем или иным существам либо эмоциям. Моя кошачья душа указала, что здесь ей больше делать нечего и она может возвыситься к Свету.

– И как ты это сделал?

– Моя душа сопровождала ее до самого входа в тоннель, в конце которого брезжит свет, и я поблагодарил ее за все, что она для меня сделала, за ее бесценные благодеяния. А потом еще раз напомнил, что в этом измерении ее больше ничего не держит. Даже я. После чего пожелал счастливого пути и хорошей реинкарнации.

– Стало быть, ты можешь общаться с человеческими душами?

– Только после их смерти. Помимо всего прочего, это та самая причина, по которой нам поклонялись египтяне. Они давно заметили, что мы способны провожать души умерших в загробный мир. И называли нас за эту способность психопомпами.

– Откуда ты узнал все эти термины и подробности об их мире?

– Интернет. Там есть видеоролики, в деталях объясняющие этот сложный процесс.

Я задумалась над тем, что Пифагор мне только что рассказал.

Если я правильно все поняла, тело умирает, но душа остается жить и обретает новое воплощение?

Значит, душа… бессмертна.

(А раз так, выходит, что бессмертна и я!)

Я несколько раз повторила про себя эту информацию, чтобы гарантированно ее не забыть. Голова кружилась, я никак не могла прийти в себя от изумления.

Чем больше новых понятий мне объяснял Пифагор, тем острее я ощущала свое невежество. Подумать только, я презирала Феликса, но, по сравнению с сиамцем, была столь же несведуща, как он.

– Перед тем как возвыситься к Свету, душа Софи сообщила мне нечто очень и очень любопытное, – заявил Пифагор, – сказала, что, если у нее будет выбор, следующую жизнь она проживет в облике кошки. Что касается меня, то я после смерти хотел бы возродиться в теле человека.

– Зачем тебе этот откат назад?

– Я в восторге от их рук. Они позволяют людям создавать книги, произведения искусства и сложные, замысловатые машины. Да и потом, мне очень хочется узнать, что чувствует человек, когда смеется. Мы, кошки, всегда очень строгие и ко всему относимся неизменно серьезно. Поэтому порой мне хочется посмеяться, пусть даже над собой, чтобы жизнь вокруг хоть на несколько мгновений показалась веселее.

– Все сущее на земле всегда хочет быть не тем, чем на данный момент является.

– А ты, Бастет, в каком облике тебе хотелось бы прожить следующую жизнь, если бы у тебя был выбор?

– Как это в каком? Кошки конечно же. Когда ты являешься венцом эволюции, нет никакого смысла возвращаться назад. Во что превратилась бы жизнь, если бы меня без конца осаждали зрительные образы и всевозможные звуки, если бы я не могла пользоваться своими мозгами и толком не воспринимала окружающий мир? Я бы считала себя… калекой!

– Ты же почти не знаешь мира людей. Он намного увлекательнее, чем ты думаешь.

– Они живут, только чтобы ходить, балансируя, на задних лапах, таскаться на работу и спать по ночам. Мне все это неинтересно.

Пифагор повел кончиками ушей:

– Теперь, когда нам больше никто не может помешать, мы с тобой спустимся в подвал, и я открою тебе свой секрет.

Пифагор потрусил впереди меня к белой лестнице. Мы оказались у двери, которую он тут же ловко открыл, прыгнув на ручку. Светильник на потолке не работал, поэтому мы двинулись в полумраке, который рассеивали лишь пробивавшиеся сквозь подвальное окно серые лучи.

Мои зрачки расширились до предела, и теперь я жадно вбирала в себя каждую деталь помещения. Вместо запыленной мебели, бутылок с вином и старых газет, хранившихся у меня в подвале, здесь все пространство занимали какие-то железные машины, электрические провода, трубки и колбы. Комната была выкрашена в девственно-чистый белый цвет и очень напоминала кабинет ветеринара, куда Натали как-то водила меня выводить глистов.

Пифагор запрыгнул на стол из нержавеющий стали.

– Я родился в лаборатории, как и другие подопытные животные, – начал он. – Это такие существа, которых люди разводят специально для проведения научных опытов. С родителями меня разлучили еще в младенческом возрасте. А когда я подрос, то был еще дремучее тебя и даже не подозревал, что за пределами белых, залитых неоновым светом залов, где меня держали, существует и другой мир.

Сиамец сделал глубокий вдох – вероятно, чтобы набраться смелости справиться с нахлынувшими на него воспоминаниями.

– Я жил в очень узкой клетке, жажду утолял из прозрачной поилки и питался какими-то гранулами, которыми меня кормили по часам. Ни ласк, ни контактов с людьми или другими кошками. Ни привязанности, ни чувств, ни эмоций. Для живших там людей я был чем-то вроде неодушевленного предмета. У меня даже не было имени, один лишь номер: «ПК-683», что означало «подопытный кот номер 683». Я даже думаю, что люди не отличали меня от других, потому что все кошки в лаборатории были сиамскими и походили друг на друга как две капли воды. Я слышал, как они мяукали где-то вдали, но не мог ни увидеть их, ни тем более прикоснуться. Мне не оставалось ничего другого, кроме как целыми днями торчать в своей крохотной клетке и ждать.

Я попыталась представить свои ощущения в аналогичной ситуации, и по моему тела прокатилась волна безудержной дрожи.

– Не могу сказать, что я от этого очень уж страдал, ведь сравнивать мне было не с чем. Мучения рождаются из ощущения, что ты мог бы жить лучше, но некое препятствие тебе этого не позволяет. Если же подобного ощущения нет, можно привыкнуть к чему угодно, даже к самому худшему. Не понимая толком, что вокруг меня происходит, я не испытывал чувства несправедливости, и мне все казалось совершенно нормальным. За пределами моей клетки просто больше ничего не было.

– Какая тоска!

Пифагор немного помолчал и продолжил:

– Ах, какая же удобная штука невежество! Как комфортно быть несведущим! В те времена я не видел ни мышей, ни птиц, ни ящериц, ни даже деревьев. Не ощущал дуновения ветра, не знал, что такое дождь и снег. Для меня не существовало таких понятий, как солнце, луна и облака. Я даже не знал, ночь сейчас или день, и был заперт в теплом, белом, гладком мире, не имевшем ничего общего с природой, – в мире лабораторий. Но главное, мне не нужно было принимать решений, меня никто не ставил перед выбором, в результате я не рисковал совершить ошибку. Когда твоя жизнь всецело регулируется другими, свобода выбора становится ненужной: ни за что не отвечая, ты неизменно чувствуешь себя хорошо. Порабощенным, но счастливым. Однако вскоре этому пришел конец…

Сиамец запрыгнул на полку повыше.

Я тоже хотела последовать его примеру, но вдруг почувствовала головокружение и только теперь заметила, что во время пожара у меня обгорели три усика. Это объясняло, почему после сражения с Томасом я – против обыкновения – с трудом поддерживала равновесие и не могла воспринимать весь объем поступающей снаружи информации.

– Сейчас я опишу тебе первый опыт, который поставили на мне люди. Меня поместили в клетку вдвое больше той, где я жил до этого. Само по себе переселение в более просторное жилище уже было приятно. В центре возвышался увенчанный лампочкой рычаг. В какой-то момент раздался звонок, и лампочка зажглась красным светом. Звонок не прекращался, а лампочка без конца мигала. Я почувствовал, что должен что-то сделать, подошел к рычагу, положил на него лапы и нажал. В клетку тут же высыпалась порция сухого корма. Я понюхал и попробовал его, оказалось вкусно. Сухой корм с печенью птицы, самый замечательный из тех, что мне когда-либо доводилось пробовать…

Пифагор сделал паузу, наслаждаясь произведенным эффектом.

– Через какое-то время вновь раздался звонок и замигала красная лампочка. Я опять нажал на рычаг, и мне сыпанули еще корма. Так повторялось пять раз. Система казалась мне предельно простой. Но когда я в очередной раз нажал на рычаг, ничего не произошло. Я нажал еще, потом затеребил его с двойной силой. Корм все не сыпался. Это было непонятно и невыносимо. Опять звонок, опять красный свет, но рычаг все не функционировал. Я пришел в бешенство. А потом по каким-то непонятным для меня причинам…

– Что же ты умолк?

– … прозвучал новый звонок, я нажал на рычаг, получил наконец порцию корма и испытал облегчение. В тот момент мне подумалось, что рычаг попросту сломался. Потом это тоже периодически повторялось. Я все пытался понять почему. До помрачения рассудка. Может, рычаг работал, только когда я был от него далеко? Или если нажимал на него сильнее обычного? А может, когда делал это сразу двумя лапами? Или если несколько раз мяукал перед тем, как переходить к действиям?

– И что же оказалось в итоге?

– На самом деле это был научный опыт. Во мне вырабатывали привычку. Это называется условным рефлексом Павлова: стоило мне услышать звонок и увидеть мигание лампочки, как во рту тут же начинала выделяться слюна. Но людей интересовала отнюдь не она, а то, насколько я справлюсь с необычной ситуацией.

– На твоем месте я бы просто взбесилась.

– Я был вне себя от гнева! Мне не давала покоя одна и та же мысль – как сделать так, чтобы корм сыпался при каждом нажатии рычага? Когда этого не происходило, я вскакивал, мяукал и орал. Из-за решетчатой перегородки за мной наблюдали человеческие лица. Я умолял их починить механизм. Меня даже голод и тот перестал донимать, единственное, чего мне хотелось, это чтобы все работало. Всегда. Без перебоев.

– Как мне тебя жаль…

– Опыт продолжался довольно долго, и после него я чувствовал себя немного не в себе…

Сиамец фыркнул, взгляд его посуровел.

– Подобным испытаниям подвергли и других котов. Все они сошли с ума, окончательно и бесповоротно…

Пифагор тяжело вздохнул.

– Позже мне стало известно, что я единственный обладал достаточно прочной психикой, чтобы не сломаться…

Он опять пригладил ус.

– Эксперимент проводила человеческая самка в белом халате и с белокурыми волосами. От нее всегда пахло розами.

– Софи?

– Когда опыт завершился, я был выбран для проведения других экспериментов. Когда я спал, она снимала меня на камеру, а потом анализировала, что происходит во сне в моем мозгу. Тебе известно, что мы, кошки, спим больше и видим сны чаще, чем любые другие представители животного мира?

– Да, ты мне это уже говорил. Мы тратим на сон половину суток, в то время как люди только треть.

Когда я говорила, что он время от времени повторяется, Пифагор совершенно не сердился.

– На мой взгляд, именно это обеспечивает нам столь легкий доступ к невидимым мирам.

Я почесала макушку: мне очень хотелось услышать от него рассказ о том, как ему удалось заиметь «Третий Глаз».

– Софи поставила на мне целый ряд опытов, и я каждый раз проявлял себя очень умным и выносливым. В один прекрасный день она наконец сделала мне операцию по вживлению «Третьего Глаза».

Пифагор откинул сиреневый пластиковый капюшон, прикрывавший дыру в его черепе, и я вновь увидела небольшую прямоугольную полость с металлическими краями.

– Это называется «порт». Данный USB-разъем очень тонкими проводочками связан со строго определенными участками моего мозга. Сама Софи именовала его «генератор логических альтернативных зависимостей», сокращенно ГЛАЗ. С его помощью она могла посылать прямо в мой мозг сначала голые эмоции, потом музыку, а впоследствии и зрительные образы.

– Прямо в твой мозг благодаря этому устройству?

– Сначала оно не работало. У меня жутко болела голова, тошнило. Потом Софи стала экспериментировать с модуляцией сигналов и сумела свести воедино звуки и картинки. Дело пошло лучше. Потом научила меня их языку. Вот так я и получил доступ к хранилищам сведений о мире людей.

Так вот в чем он заключается, секрет Пифагора! Я присмотрелась внимательнее к USB-разъему, понюхала его и лизнула. Но у информации о людях никакого вкуса не было.

– На это потребовалось семь лет. Семь лет мучительных блужданий на ощупь, и все только для того, чтобы создать пригодный для кошек канал передачи человеческих знаний. Когда он заработал, мне показалось, что кто-то открыл дверь, за которой до этого прятался свет. Наконец я смог понять привычки людей и расшифровать принципы построения их цивилизации.

В конечном счете все оказалось не так уж сложно: долбишь в черепе дыру, включаешь аппаратуру из железа и пластика, подсоединяешь электрические провода… И что же, этого достаточно, чтобы понять их «вселенную»?

– Получив первые базовые сведения, необходимые для понимания скрытых механизмов их системы, мне пришлось учиться сводить воедино слова, образы и человеческие концепции. Я усваивал эту науку с наслаждением поистине огромным по той причине, что все предыдущие годы был лишен буквально всего. Интересовался каждой подробностью, старался все познать и ухватить. В памяти без труда откладывались названия других животных, топонимы, абстрактные концепции, словарный запас людей. Но самым трудным было связать воедино разрозненные элементы. Тебе можно показать что угодно, но, если у тебя нет ключей привязки, ты все равно не сможешь ни в чем разобраться.

– Чтобы постичь их цивилизацию, тебе понадобилось семь лет?

Пифагор в знак согласия кивнул головой.

– Но больше всего я поразился, когда Софи объяснила мне, в чем заключался смысл того опыта. На самом деле факт появления или отсутствия корма при активизации звукового сигнала и красного света носил случайный характер. Я мог бы до конца жизни ломать голову, но так и не смог бы уяснить механизм функционирования системы, основанный на случайных числах. Остальные мои собратья, подвергшиеся тому же эксперименту, помешались.

– Мы всегда пытаемся придать смысл событиям, имеющим место в нашей жизни. Однако ты в этой ситуации смог смириться с мыслью о том, что все происходящее в клетке выходит за рамки твоего понимания! Но зачем людям было сводить кошек с ума?

– Впоследствии Софи мне все объяснила. Предметом опыта были склонности и привычки. Он преследовал цель проникнуть в тайны чувства любви, объединяющего человеческих самцов и самок. Эксперимент недвусмысленно доказал, что это чувство представляет собой определенную форму эмоциональной привязанности.

– Сексуальность?

– Тяга к некоторым типам сексуальных партнеров. К этой теме они проявляют живейший интерес. Как человеческая самка может заставить самца сходить с ума от любви к ней?

– Источая привлекательные запахи?

– Нет, отсыпая ему корма с чисто случайной периодичностью. У них это называется «роковая женщина». Вознаграждение и его отсутствие, распределяемое по воле слепого случая, действует на самца вроде наркотика, в потенциале лишая его разума.

Я отказывалась его понимать.

– И люди изучают «влияние роковых женщин» на мужчин-неудачников, мучая кошек?

– Этот научный опыт провели по заказу одного женского журнала, изучающего вопросы психологии. Им как раз нужно было проиллюстрировать посвященную этой теме статью.

– Лично я, когда сексуальный партнер одаривает меня своей любовью, а потом ни с того ни с сего ее лишает, просто нахожу себе другого, более надежного, занимающегося со мной сексом регулярно…

– После этого эксперимента я понял: счастливым можно быть только в том случае, если ты ни от кого не зависишь.

На этот раз уже я почесала лапкой за ушком.

– Так ты поэтому не хочешь мной овладеть, да? Поэтому ешь мало корма и никогда не защищаешь ни свою миску, ни даже территорию?

Пифагор кивнул, в точности как человек:

– У кого ничего нет, тому нечего терять. У меня остался только один страх – кому-то принадлежать. Поэтому я лишил себя всего и живу, не завися ни от кого и ни от чего.

Я вновь вспомнила Феликса и тут же поняла, что из-за безудержной тяги к сексу он потерял мужское достоинство, а от пристрастия к валерьянке – первородные инстинкты.

– Когда мой «Третий Глаз» заработал в штатном режиме, Софи стала «учить» меня точно так же, как люди учат своих детей. Для этого она разделила все мои знания на сектора и стала заниматься со мной историей, географией, наукой, политикой. А чтобы я мог их углублять, усовершенствовала порт, что позволило мне получать сведения и без ее участия. Софи подключила USB-разъем непосредственно к Интернету и научила меня бродить по Всемирной паутине.

– Может, ты наконец расскажешь мне, что такое твой Интернет?

Пифагор погладил усы:

– Это такое место, где люди выкладывают свои фотографии, музыку, фильмы. Интернет представляет собой что-то вроде коллективной памяти всех людей мира. Даже если человек умирает, его знания все равно остаются в Интернете.

По правде говоря, я так и не поняла эту концепцию, но перебивать сиамца не стала и терпеливо ждала продолжения.

– После этого с помощью «Третьего Глаза» я смог бороздить его просторы в поисках интересующей меня информации. И от Софи больше не зависел.

– А сообщать информацию сам ты мог? И мог ли выдать себя в этом Интернете за человека?

– Нет, ведь в отсутствие пальцев я лишен возможности печатать на клавиатуре тексты. Зато я научился визуализировать экран и усилием мысли перемещать курсор по его поверхности. И точно так же кликать мышкой, чтобы увидеть нужный текст или страницу. Таким образом у меня появилась возможность прослушивать аудиофайлы и смотреть видео.

– Значит, ты умеешь читать человеческие слова?

– Так, как они, нет – к примеру, я не смог бы прочесть книгу, – но я распознаю буквы по их начертанию, знаю ряд комбинаций, образующих те или иные слова, которые я понимаю и знаю, как интерпретировать.

– Получается, что ты воспринимаешь образы и звуки, соответствующие их языку, но сам передавать сведения не можешь, да?

– Они могут предложить нам куда больше информации, чем мы им!

Временами поведение Пифагора казалось мне парадоксальным. Столько знать и оставаться таким наивным!

– Но ведь сейчас ты ни к чему не подсоединен. Да и Софи мертва. Как ты теперь подключишься к своему Интернету?

– Именно поэтому я и попросил тебя пойти со мной. Помнишь, я как-то пропал на целую неделю? Все это время мы занимались тем, что настраивали новое оборудование. Оно обеспечивает постоянный доступ в Интернет, и мне больше не нужно будет подсоединяться к компьютеру в подвале. Ты, Бастет, мне сейчас поможешь. Насколько я понимаю, четыре кошачьи лапы вполне могут заменить одну человеческую руку.

Наконец он сказал, что нужно делать.

– Опасаясь, что подобная ситуация рано или поздно случится, – объяснил Пифагор, – Софи разработала систему мобильного подключения к Интернету. Но чтобы она заработала, тебе для начала нужно будет помочь мне надеть вот это снаряжение.

Мы тут же взялись за работу, помогая себе зубами и когтями. Нужно было приладить на спине кота и надлежащим образом затянуть что-то вроде ременной сбруи с футляром и закрепить в нем смартфон.

Затем под его руководством я вставила тонкий штырек, расположенный на конце белого шнура, в строго определенное гнездо смартфона. С противоположной стороны шнур оканчивался штырьком побольше, который Пифагор назвал интерфейсом USB. В этот момент до меня дошло, что в одиночку он никогда не смог бы закрепить все эти штуковины на своей черепушке.

Как только его голова была соединена шнуром со смартфоном, он рассказал, что делать дальше. Во-первых, включить гаджет. Потом нажать на красную кнопку, а когда на экране появится стрелка, провести ею лапкой слева направо.

После чего я по его подсказке нажала небольшой цветастый квадрат, открывающий то, что Пифагор назвал приложением.

Сиамец сел и закрыл глаза.

– Браво! Теперь мой «Третий Глаз» подключен к Интернету! – проинформировал меня он.

– И что ты видишь?

– Я явственно различаю какое-то слово, которое ровным счетом ничего не значит. Знаю лишь, что на человеческом языке оно произносится «гугл». Теперь я могу без проблем перемещать курсор и бороздить просторы Всемирной паутины.

Я видела, что его глаза под смеженными веками быстро перемещаются. Он будто спал. И видел во сне свой Интернет. Так продолжалось довольно долго. По лицу Пифагора пробегали выразительные гримасы, он будто оказался в совершенно ином окружении. Со стороны могло показаться, что его охватывает то досада, то чувство удовлетворения.

– Я нашел Анджело, – сказал он спустя довольно продолжительное время. – Маяк показывает, что он на западе города, в Булонском лесу. Натали мне тоже удалось обнаружить, она на востоке, тоже в лесу, но уже Венсенском. И тот и другой расположены в пригороде. Мы можем отправиться туда пешком.

– Что они там делают?

– Этого я не знаю. Но у меня для тебя есть и плохая новость.

– Война?

– Хуже. В силу определенных причин война сначала сбавила обороты, а с недавних пор и вовсе прекратилась.

– Слушай-ка, а ведь ты прав, теперь нигде не слышно ни криков, ни выстрелов, ни голосов дерущихся людей.

– Это вполне нормально, они боятся.

– Чего?

– Чумы…

– Ты же мне говорил, что эта болезнь осталась в прошлом и ее больше нет!

– На фоне резкого увеличения популяции крыс эта напасть подверглась мутации и больше не поддается лечению антибиотиками. Благодаря грызунам она быстро распространяется. Их ничего не останавливает, ведь они заполонили собой тоннели метро и канализационные коллекторы. Подземная часть города перешла под их полный контроль. Они несут за собой в кильватере смерть.

– А для нас… кошек… эта чума тоже опасна?

– Понятия не имею. Последние ученые из числа людей, занимавшиеся этой проблемой, ничего не говорили о том, как возбудитель заболевания воздействует на нас. Поскольку определить вовремя симптомы чумы не удалось, во всем мире от этой заразы уже умерло несколько тысяч человек, ведь люди благодаря самолетам и поездам перемещаются по планете с невероятной скоростью. Пока врачи пытались ввести карантин и изолировать больных в подтвержденных случаях, те успели заразить огромное количество других, и теперь эпидемия разрастается по экспоненте. Безопасных мест на земле больше не осталось. Чума поразила большие и средние города по всей планете.

– Но мне казалось, их врачи научились лечить любые болезни…

– Беда в том, что большинство ученых убили религиозные фанатики.

– А какой смысл людям убивать своих ученых, если именно они находят средства лечения болезней?

– После того как в начале XVII века инквизиция приговорила астронома Джордано Бруно к сожжению на костре, две теологические группировки вступили в яростный спор с целью объяснить смысл жизни. Вскоре перевес в этой борьбе оказался на стороне той из них, которая была более многочисленна и умела будоражить народные массы. Чаще всего слуги Божьи чураются знаний и все списывают на волю Божью.

– Получается, что глупцы убивают умных людей?

– Защитники простых систем тоталитарного типа всегда пользуются у толпы большим успехом по сравнению с теми, кто защищает системы сложные, демократические. Зачастую в силу того, что их риторика базируется на страхе. На страхе перед природой, перед смертью, перед воображаемым, но всемогущим и вездесущим Богом.

– Я как-то видела на улице людей, которые жгли книги.

– Поборники религии зачастую выступают против науки, искусства, сексуальности. Они предлагают всем остальным мир, в котором люди больше ни за что не отвечают. Все, что им нужно для полного счастья, это проявлять покорность.

Все эти замысловатые человеческие истории стали мне жутко надоедать. Если религиозным фанатикам так уж хочется убивать ученых, пусть делают что угодно. Все, о чем я их просила, это проявлять уважение к нам, кошкам.

– Я совсем не устала, – бросила я Пифагору, – и хочу побыстрее отыскать Анджело. Ты говорил, что он в каком-то лесу к западу от города. Пойдем его найдем.

Я напрасно считала себя плохой матерью, ведь потомство мне отнюдь не безразлично. Странно, но в тот момент, когда мы переживали самый пик кризиса – может, потому, что я выжила, пройдя сквозь череду страшных испытаний (и даже одолела человека в пять раз больше меня!), а может, в силу того, что из любопытства шла навстречу соседу и терпеливо слушала его поучения, – мне было хорошо. Более того, я, Бастет, достигшая некоторого уровня развития и имеющая в своем распоряжении определенные средства, была готова попытаться немного изменить этот мир, заставив его двигаться в более правильном направлении.

18

На запад

Я шла, высоко задрав хвост.

Пифагор тоже.

Мы гордо шагали по городу, освещенному сиявшей в небе яркой, полной луной.

Нас со всех сторон окружал хаос. Улицы, дороги, тротуары – по большей части все вокруг было разрушено. На протяжении целых кварталов от домов зачастую остались одни руины.

Неужели люди действительно уничтожили свою среду обитания из-за какого-то великана, которого они никогда не видели и который, как предполагается, наблюдает за ними с небес? Из-за ненависти к ученым? Из зависти?

Пифагора очень впечатлило количество болтавшихся на деревьях висельников. Они напоминали собой продолговатые, облепленные воронами фрукты. Я заметила, что на некоторых из них были белые халаты, что еще раз подтверждало доктрину антагонизма между религией и наукой.

Кое-где трупы людей были навалены кучами. Они образовывали небольшие холмики, лишь ненамного больше груд мусора. Когда мы прошли еще немного, я увидела на некоторых телах, валявшихся прямо на земле, зеленоватые свищи.

– Чума, – подтвердил мой спутник.

Со всех сторон нас окружали полчища жужжавших мух.

За нами наблюдали крысы.

Некоторые вылезали из сточных канав и канализационных коллекторов, замирали на приличном расстоянии и обнажали резцы, бросая нам вызов.

– А крысы знают, что несут людям смерть? – спросила я у Пифагора.

– Когда один вид убивает другой, ему всегда об этом известно.

– Как ты думаешь, они это умышленно?

– Я в этом совершенно уверен. Но вот люди, боюсь, этого так и не поняли.

Сиамец предложил прибавить шагу, чтобы быть на месте еще до рассвета.

До этого моим самым дальним путешествием был поход на стройку, где работала Натали. А по крышам я никогда не покидала парижского квартала, который Пифагор называл холмом Монмартр.

Двинувшись на запад, мы вышли к какому-то круглому месту, которое сиамец назвал площадью Клиши. Посреди нее возвышалась статуя, изображавшая человеческую самку, стоявшую среди развалин рядом с мужчиной, одна рука которого была ранена, а другая сжимала оружие.

Статую окружали уже настоящие раненые и убитые, равно как и развалины.

Внезапно на площадь выехал грузовик и остановился у памятника. Из него выпрыгнули люди в светоотражающих оранжевых костюмах и масках, из-за которых казалось, что их лица оканчиваются плоским клювом.

– Это так называемые герметичные комбинезоны, – объяснил сиамец, – они помогают уберечься от чумы.

Едва люди вышли из машины, как их тут же окружили крысы. Дав несколько очередей из автомата, люди обратили мерзких тварей в бегство, а потом стали стаскивать в одно место валявшиеся на площади тела. После чего облили образовавшийся холмик бензином и подожгли. Ярко полыхнул костер.

– Сначала они жгли книги, теперь переключились на тела, – заметила я.

– На сей раз это вынужденная мера, препятствующая распространению чумы, – объяснил мой спутник.

При виде обуглившихся трупов я тут же вспомнила слова Пифагора о том, что господство людей подходит к концу и что вскоре они разделят судьбу динозавров.

Несколько человек в оранжевых комбинезонах теперь размахивали оружием, изрыгавшим фонтаны огня, уничтожая самых наглых грызунов.

– Это огнеметы, – уточнил Пифагор. – Бежим быстрее, нам нельзя здесь долго оставаться.

По обвившему стену плющу мы забрались на крышу соседнего дома.

Пробираясь между дымоходами по оцинкованным крышам, я вдруг поняла, что мы, кошки, предпочитаем жить на высоте, люди – на поверхности, а крысы – под землей.

Вдруг, будто желая мне возразить, откуда-то вынырнула летучая мышь и тут же ринулась на меня.

Не успела я попробовать наладить с ней контакт (Здравствуй, летучая мышь), как она уже попыталась выколоть мне крыльями глаза и вонзить в шею зубы.

Вместо того чтобы обращаться к ней в единственном числе, мне скорее следовало сказать банда, потому что в действительности летучих мышей было не меньше дюжины.

Нам с Пифагором пришлось прижаться к дымоходу и практически встать на задние лапы, чтобы отразить эту атаку черных крыльев, сопровождавшуюся пронзительными криками. Одну из летучих мышей мне удалось убить. Я надеялась, что этого будет достаточно, чтобы отбить у остальных охоту нападать. Как бы не так! Эти твари набрасывались на нас с таким остервенением, а их резкие крики были так неприятны, что мы решили отступить и укрыться в доме, забравшись через неплотно закрытое окно. Я принесла в пасти поверженного врага.

Теперь нас от нападавших отделяло стекло.

Внутри дома на кровати лежал человек с открытыми глазами и ртом. У него были такие же зеленоватые свищи, которые я уже видела на некоторых трупах, встречавшихся нам на пути.

В комнате стояла удушливая вонь.

Пифагор предложил устроиться в уголке и съесть нашу добычу. Мы спустились этажом ниже и разделили летучую мышь. Сиамцу досталась голова, мне лапки и каждому из нас – по крылышку. Мясо по вкусу напоминало крысятину, но вот мембраны, служившие пернатым грызунам крыльями, по консистенции напоминали резину, да к тому же еще прилипали к зубам. Я долго и с чавканьем жевала эту тонкую, мягкую кожицу, все время опасаясь подавиться.

Утолив голод и умывшись собственной слюной, мы отправились исследовать другие помещения дома, то и дело натыкаясь на других людей, валявшихся на полу. Некоторые из них еще шевелились и стонали.

Какой-то человек заговорил со мной, но я, вполне очевидно, его не поняла и лишь по движениям губ пришла к выводу, что он голоден. Бедняга!

В соседней комнате работал телевизор. Я остановилась, чтобы увидеть дежурные сцены. На экране людей в белых халатах расстреливали солдаты в зеленых мундирах.

– Глупые убивают умных?

– В Китае, во времена культурной революции, президент Мао приказал уничтожить всех интеллектуалов. Немного позже самые безграмотные принялись убивать самых образованных в Камбодже. Резню назвали революцией, чтобы придать этому отвратительному действу видимость борьбы за улучшение жизни. В основном новые лидеры всегда оказываются еще более коррумпированными по сравнению с теми, кого они свергают, но сам процесс приводит общество в полнейший восторг, потому что в этом случае хоть что-то меняется. Беда лишь в том, что все это не более чем косметика – ну, ты знаешь, это такие разноцветные кремы, которые наши хозяйки накладывают на щеки и губы, чтобы быть непохожими на самих себя.

– Значит, революция никогда не приносит пользы?

– Пользы? Нет. Как правило, первоначальный подъем вскоре сменяется фазой хаоса. Так продолжается до тех пор, пока не приходит диктатор. Он наводит порядок, и все успокаиваются.

– Странно…

– Надо заметить, что этот процесс носит цикличный характер. Насколько я понял, мир людей развивается следующим образом: три эволюционных шага вперед (период, в течение которого люди добиваются значительного прогресса во всех сферах жизнедеятельности), потом кризис (чаще всего война), и все рушится. Тогда люди делают два шага назад. К примеру, когда в 476 году от Рождества Христова Римская империя погибла под натиском нашествия варваров, эпохи Возрождения – названной на редкость удачно, в силу того, что в тот период люди после паузы продолжительностью в тысячу лет вновь занялись медициной, живописью, скульптурой, архитектурой и литературой, которые до этого топтались на месте, – пришлось ждать вплоть до 1500 года.

– Они что же, потеряли тысячу лет? – Я потерла мордочку и задала вопрос, не дававший мне покоя. – А может так случиться, что люди умрут… все?

– Предыдущие эпидемии чумы, обрушившиеся на человечество в XVI и XVII веках, каждый раз сокращали население наполовину. И каждый раз нашествие заразы останавливала волна холода.

– Волна холода? Неужели человека может спасти погода?

– По крайней мере, до настоящего времени люди выживали только благодаря этому. Потом, в 1900 году, человеческий ученый по имени Александр Йерсен наконец выявил причины этого заболевания, установил, что оно распространяется крысами и мышами, и изобрел эффективное средство борьбы с ним.

– Ты же говорил, что чума не поддается лечению?

Пифагор покачал головой:

– Давай я покажу тебе, как далеко может зайти человеческий гений, если его надлежащим образом поощрять.

С этими словами сиамец закрыл глаза, на мгновение сосредоточился, и вдруг из смартфона у него на спине полился человеческий голос.

– Это еще что такое?

– Благодаря «Третьему Глазу» я нашел в Интернете и открыл музыкальный файл. Это песня, исполняемая человеческой самкой с изумительным голосом. Ее звали Мария Каллас. Она умерла, но песня, записанная с помощью технических средств, живо передает ее эмоции. Данный музыкальный фрагмент называется «Каста Дива» и является составной частью оперы «Норма», написанной Винченцо Беллини.

Выражаясь точнее, музыка звучала из небольших динамиков, вмонтированных в смартфон. Сначала ее звуки, чем-то похожие на мяуканье, меня удивили. Потом мелодия всколыхнулась, завибрировала и заполонила собой все окружающее пространство. Я подошла ближе и увидела на экране черно-белое изображение длинноносой певицы.

Как же это было красиво.

До меня вдруг дошло, почему Пифагор так хотел, чтобы мы сохранили все достижения человеческой цивилизации. Голос этой Каллас поднимался все выше и выше, уносясь в небесные дали, а когда начинался припев, его тут же подхватывал многоголосый человеческий хор.

От этой музыки в моем теле возникли странные ощущения. Она напоминала доведенное до совершенства урчание, подпитывавшее меня энергией.

– Вот теперь ты знаешь, что меня восхищает в людях, – заявил Пифагор.

От мысли о том, что все это вскоре может исчезнуть, у меня сжалось сердце.

– Вот так люди и открыли непреходящее значение искусства, – прокомментировал сиамец. – Казалось бы, от него нет никакого проку. Его нельзя съесть, оно не помогает ни спать, ни завоевывать новые территории. Искусство – занятие бесполезное, но в нем в то же время заключена вся сила людей. Динозавры, к примеру, не оставили после себя никаких следов творческой активности.

Волшебная музыка лилась несколько долгих минут, пока не умолкла.

– Если мы хотим стать ровней людям, в один прекрасный день кошка должна промяукать столь же великолепно, как эта Каллас, причем мелодию не менее изумительную, чем ария «Каста Дива» из оперы Беллини.

Пифагор направился к странному предмету мебели, стоявшему в углу комнаты, и знаком велел мне положить лапы, как он, чтобы помочь открыть крышку.

Нашим взорам предстал длинный ряд черных и белых клавиш, по которым сиамец принялся тут же расхаживать. С каждым его шагом раздавался звук другой тональности. Это напомнило мне сцену из мультфильма «Коты-аристократы», который я видела по телевизору Софи.

Постепенно какофония уступила место музыке, показавшейся мне мелодичной. Пифагор стал мяукать, исполняя ту же мелодию, что и странный предмет мебели.

– Что это за штуковина? – спросила я.

– Это называется «пианино». Походи по клавишам, Бастет.

Я прогулялась по левой стороне ряда, тут же отозвавшегося низкими звуками, перепрыгнула на противоположный его конец и услышала высокие тона. А немного погодя обнаружила, что, нажимая лапами на одни и те же клавиши, можно исполнить композицию.

Сиамец мяукал. Я ему вторила.

Он принялся играть на клавишах низких нот, я – на высоких.

Нам никто не препятствовал. Наша мелодия летела над улицей, над стаями крыс, горами мусора и руинами, заполонившими все вокруг. Мгновение счастья в период хаоса.

Мы долго играли и пели, чувствуя себя все увереннее и увереннее, а потом, когда нас свалила усталость, улеглись в человеческую постель.

Во сне Каллас почесывала мне шейку и животик. Пребывая в состоянии полной душевной гармонии, я сказала себе: «Чтобы душа желала оставаться в теле, ему нужно доставлять удовольствие».

19

В ветвях

Не знаю, что было тому виной – война людей, страх перед крысами и чумой, дальнее путешествие вместе с Пифагором, песня Каллас или же употребление в пищу мяса летучих мышей, – но после пробуждения я чувствовала себя так, будто моя голова превратилась в хрустальный шар. Все мои мысли занимал Анджело. Мне его страшно не хватало.

– Нам нельзя здесь оставаться, – сказал Пифагор, закрыв глаза и неподвижно застыв, будто в медитации.

Я знала, что в подобные моменты он бродит по человеческому Интернету, получая из него сведения благодаря «Третьему Глазу».

– Нам нужно добраться до бульвара Курсель и пройти по нему до пляс Этуаль. Там будет достаточно свернуть на авеню Фош, и через некоторое время мы окажемся в Булонском лесу.

На этот раз мы решили идти по земле, чтобы избежать нападения летучих мышей.

Рядом с Пифагором я потрусила по пустынному городу.

К моему изумлению, слева располагалась полоска растительности – там чередовались газоны и рощи. Пифагор объяснил, что это парк Монсо.

Мы немного задержались и полакали свежей воды в каком-то водоеме, затем потерлись носами и облизали друг друга. После пережитых волнений и тревог последнего времени этот миг нежности и полного согласия стал настоящим лучиком света.

Потом мы двинулись дальше.

Не обнаружив поблизости ни людей, ни крыс, мы воспользовались ситуацией и помчались по проспекту. Как же я люблю бегать, чувствовать под лапами землю, выгибать спину и поддерживать хвостом равновесие! Ветер трепал мои усы и свистел в ушах, которые под его порывами прижимались к голове.

Пифагор заявил, что мы добрались до площади Терн и теперь нужно свернуть на авеню Ваграм, ведущую к пляс Этуаль.

Я не обращала никакого внимания на вздувшиеся, израненные человеческие тела, которыми буквально был усеян асфальт.

В голову пришла мысль о моей служанке Натали. Надеюсь, в том лесу, где она скрывается, подобные опасности ей не грозят.

Поскольку вокруг нас с угрожающим писком стали собираться крысы, мы прибавили шагу. Потом свернули на авеню Фош и по прямой направились в Булонский лес.

На город опускался туман. Видимость становилась все хуже и хуже. Вдруг из мглистой дымки вынырнула стая собак.

Я, а вместе со мной и Пифагор застыли как вкопанные. То же самое сделали и собаки.

Потом мы смерили друг друга взглядами.

В стае выделялись небольшой белый пес с подстриженной на лапах и морде шерстью, черная псина с бриллиантовым ожерельем на шее, его здоровенный собрат каштанового окраса с короткими лапами и узкой мордой, еще один длинношерстный верзила рыжей масти и овчарка с короткой шерстью и грязным хвостом, очень похожая на ту, что когда-то нагнала страху на Пифагора, заставив его спрятаться на дереве. Все грязные, побитые и всклокоченные. Некоторые хромали, другие пускали слюну. Все махали хвостами – знак для нас явно недобрый, – в открытую демонстрируя свой восторг от встречи с нами.

Несмотря ни на что, я решила проявить к собакам особый подход и отправила мысленный посыл:

Здравствуйте… собаки…

В ответ мы получили лишь многоголосый лай явно недружелюбного характера. Потом собаки в мгновение ока ринулись на нас. Я отчетливо чувствовала исходившую от них волну враждебности. Мы бросились бежать в плотных клубах тумана.

Стая устремилась за нами.

Почти нулевая видимость нам отнюдь не помогала. По остервенелому лаю этих мерзких псин мы понимали, что они нас вот-вот догонят.

Спас нас фонарный столб. Беда была в том, что он никак не соединялся с другими высотными сооружениями. Но выбора у нас не было – в первую очередь нужно было избежать непосредственной угрозы, а потом уже думать, что делать дальше.

Благодаря когтям мы с Пифагором забрались по железной опоре и оказались на горизонтальной перекладине наверху, слишком узкой для того, чтобы за нее можно было крепко ухватиться. Наши лапки с подушечками скользили по металлу, и нам постоянно приходилось балансировать, чтобы найти нужное положение по отношению к центру тяжести. К счастью, с этой задачей каждому из нас помогал справляться хвост.

Внизу яростно лаяли собаки, то и дело пытавшиеся забраться наверх и схватить нас, но их лапы с когтями, которые они не могли выпускать и убирать по своему желанию, лишь впустую царапали железную поверхность.

Самая крупная псина, когда до нее дошло, что добраться до нас никак не получится, воспользовалась собственной черепушкой как тараном и стала бодать основание нашего столба. Удары становились все сильнее и сильнее. К величайшей радости собак, мы то и дело теряли равновесие и тратили все больше усилий на то, чтобы его восстановить. Враждебные твари залаяли с двойной силой.

Сколько времени мы сможем так продержаться?

Неужели кроме двух кошек, решивших устроить себе прогулку, собакам больше нечего есть?

Мне очень хотелось посоветовать им напасть лучше на крыс, хотя бы потому, что тех было неизмеримо больше. В очередной раз я осознала жизненную необходимость налаживания межвидового диалога. Испытывая в душе сомнения, я сосредоточилась и отправила мощный мысленный посыл:

Здравствуйте, собаки. Мы не хотим вам досаждать. Пропустите нас.

Но мое урчание, похоже, разозлило псов еще больше. Особенно каштанового переростка, который тут же утробно зарычал.

В тот момент я прекрасно понимала, что если мы с Пифагором умрем, то с нашей смертью навсегда исчезнет возможность передать другим кошкам человеческие знания.

– Ты по-прежнему считаешь справедливым утверждение, согласно которому, что ни делается, все к лучшему? – мяукнула я своему спутнику не без доли иронии в голосе.

– Да, – ответил мне Пифагор.

– Тебе все еще кажется, что враги и препятствия, возникающие на нашем пути, призваны единственно проверить нашу способность сражаться и противостоять трудностям?

– Да.

– А если мы умрем? Прямо здесь и сейчас?

– Это будет означать только одно: нашим душам пришло время прожить другую жизнь в другой телесной оболочке. Мы перевоплотимся в кого-то еще.

– А об этом жизненном воплощении напрочь забудем?

Пифагор ничего не ответил.

– Лично мне очень не хотелось бы тебя забывать, – вздохнула я.

– Мне тоже, – признался сиамец.

Внутри у меня все сжалось, я судорожно сглотнула и спросила:

– Может, договоримся о каком-нибудь условном знаке, который поможет нам узнать друг друга в следующей жизни?

– Для этого нам как минимум нужно будет принадлежать к одному и тому же виду и жить где-нибудь поблизости.

– Музыка Каллас! – воскликнула я. – При ее звуках мы тут же вспомним, как слушали ее в предыдущей жизни и как от этого трепетали наши души.

Собаки, казалось, совершенно не устали лаять на нас. И где они только силы берут? Может, тоже питаются летучими мышами? Вдруг ответ предстал предо мной во всей своей ясности. Они поедают друг друга. Это каннибалы.

– Почему псы всегда такие? – спросила я сиамца.

– Потому что они сознательно сделали выбор и прониклись духом людей, к которым их вид питает поистине рабскую привязанность, – объяснил мне Пифагор. – У кого жестокий хозяин, тот и сам становится жестоким. У кого хозяин ласковый и добрый, тот тоже будет смирным и спокойным. В определенном смысле они не несут ответственности за свой характер.

– В то время как о нас, кошках, этого сказать нельзя по той простой причине, что наша натура совершенно независима, да?

– Скорее всего, у собак, караулящих внизу, были злые хозяева.

С каждой минутой мне было все труднее сохранять равновесие. Я стала постепенно привыкать к мысли, что всем моим амбициям придет конец прямо здесь.

Что в этот момент доставило бы мне истинное удовольствие?

Остаться в живых.

Вдруг лай прекратился.

Наступившая внезапно тишина показалась мне еще более тревожной.

Псы, все как один, повернули головы в одном направлении и застыли, будто загипнотизированные каким-то видением. Некоторые из них, самые воинственные, навострили уши, приготовились к бою, зарычали и обнажили клыки.

Из тумана, будто во сне, выплыл кот… Кот исполинских размеров. Таких здоровенных я в своей жизни еще не видела.

Пасть зверя извергла чудовищный рев, от которого у меня в груди все затрепетало.

Я не верила глазам. Ушам и усам тоже.

Зверь двинулся в нашу сторону.

Он был прекрасен и могуч. Шерсть на нем отливала золотом.

Некоторые псы в страхе описались и поджали хвосты, желая защитить свои причиндалы.

На Пифагора появление нового действующего лица тоже произвело неизгладимое впечатление.

– Вживую я вижу его впервые, – выдохнул он.

– Кто это? – прошептала я.

– Лев. Хищник из отряда кошачьих, которые в ходе эволюции предпочли сохранить крупные размеры. Что-то вроде собрата, предки которого развивались параллельно с нашими.

Мы смотрели на льва как зачарованные.

– В Интернете писали, что из цирка в Булонском лесу пропал лев, которому во время беспорядков кто-то сломал клетку. Никогда бы не подумал, что повстречаю его здесь.

– А что такое цирк?

– Это такое место, где люди показывают прирученных животных, заставляя их прыгать через объятый пламенем обруч. Если я не ошибаюсь, того льва звали Ганнибал.

– Ганнибал? Красивое имя.

– Это в честь одного человека, в древности освободившего множество народов.

Может, он и нас освободит?

Немного помявшись, не зная, какой линии поведения придерживаться, стая решила не уступать и дать бой новому врагу. Тот вновь зарычал.

Сделав ставку на численное преимущество, псы яростно залаяли и окружили льва.

Я собралась было воспользоваться тем, что собаки отвлеклись, и спрыгнуть с фонарного столба, но Пифагор знаком велел мне подождать.

И тогда прямо на наших глазах развернулась невероятная сцена. Псы синхронно набросились на зверя. Двадцать против одного. Но лев оказался достойным противником.

Зрелище битвы между огромным львом и стаей остервенелых собак меня заворожило. Зверь с неслыханной силой награждал псов ударами, тряс гривой, вставал на задние лапы и принимал вертикальное положение, в точности как человек.

С каждым ударом его когти оставляли на шкурах собак глубокие борозды. А тех, до которых они не могли дотянуться, рвали невиданных размеров клыки.

Лев вновь встал на четыре лапы и заревел, будто собирая все свои силы, чтобы затем еще яростнее наброситься на врага.

С начала сражения не прошло еще и двух минут, а псы уже валялись на земле. Исключение составили лишь самые маленькие – не принимая участия в сражении, они обратились в бегство.

Пифагор погладил усы.

– Вот что такое лев, – заявил он, подводя итог впечатляющей сцены.

Я никак не решалась спуститься вниз. Зверь внушал мне страх.

– Давай спустимся к нему, – предложил Пифагор.

– А мы ничем не рискуем? – спросила я. – Он для нас не опасен?

– Не знаю. Есть много вопросов, на которые я не могу ответить. Надо спуститься вниз – это единственный способ узнать, как он к нам относится.

Сиамец спрыгнул с фонарного столба на землю. После секундного колебания его примеру последовала и я.

Лев не обратил на нас никакого внимания, потому что был слишком занят пожиранием псов, с хрустом перемалывая челюстями их кости.

– На мой взгляд, Бастет, для тебя наступил самый подходящий момент продемонстрировать все свои способности по налаживанию двухсторонних контактов, – сказал Пифагор, в восхищении глядя на зверя. – Сейчас или никогда.

– Ты предлагаешь мне пообщаться со львом? – удивилась я.

– Так или иначе, из всех животных нам ближе всех именно львы. И этот наш дальний родственник, что-то вроде кузена, так что ты постарайся, – улыбнулся сиамец.

Я сжалась в комок и сосредоточилась. Потом принялась урчать, все громче и громче.

Уши огромного зверя повернулись в мою сторону, но сам он продолжал спокойно набивать желудок.

Собачий череп сухо хрустнул на его коренных зубах, как какой-нибудь орех.

Я заурчала опять:

Здравствуйте, лев. Я хочу с вами пообщаться. Это возможно?

Его уши вновь повернулись в мою сторону, и он наконец соизволил обратить на меня внимание. У него были круглые желтые глаза. Зверь негромко рыкнул.

Может, с его стороны это был ответ? Пифагор знаком велел мне продолжать.

Я несколько раз повторила свой мысленный посыл, но потом вспомнила, что передо мной чуть ли не член семьи, обратилась к нему напрямую и мяукнула:

– Привет, Ганнибал.

Зверь застыл на месте, немного дольше задержал на мне свой взгляд, выбрал пса поменьше, которого он еще не успел основательно порвать зубами, и бросил мне.

Вероятно, решил, что я выпрашиваю у него еду.

– Спасибо.

Я немного поела (хотя с летучей мышью в желудке и не чувствовала голода).

– Попытайся еще, – гнул свое Пифагор, – у тебя должно получиться.

Благодарю вас, Ганнибал, за наше спасение.

Я прилагала все усилия, чтобы мой голос звучал как можно серьезнее, потому что была уверена, что лев меня понимает. Но он, не оборачиваясь ко мне, лишь продолжал громко чавкать.

В этот момент из близлежащей рощицы вынырнули два десятка изголодавшихся кошек.

Они уставились на нас, подошли ближе и набросились на собачьи останки, которыми лев пренебрег. При виде этой толпы своих жалких собратьев он презрительно рыгнул, повернулся и исчез в тумане – точно так же, как и появился.

– Мои догадки подтвердились, – сказал Пифагор, – здесь прячется много наших.

– А Анджело?

– Сейчас я открою в Интернете карту и точно установлю, откуда идет сигнал с его маяка GPS.

Пифагор закрыл глаза и сосредоточился. Я увидела, что экран смартфона у него на спине зажегся, на нем появились разноцветные линии и зоны. Наверное, это и есть штуковина, которую сиамец назвал картой. Замигала красная точка. Все понятно, экран смартфона показывает то, что видит Пифагор. Проблема лишь в том, что я не знаю, как эти образы интерпретировать.

Пифагор открыл глаза и заявил:

– Он рядом, бежим.

Обогнув стаю голодных кошек, мы вошли в Булонский лес. В тот самый момент, когда наши лапы ступили на эту неизведанную для нас территорию, туман рассеялся и в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь густую листву, мы увидели многочисленных соплеменников, дремавших на ветвях деревьев. Большинство из них выглядели вялыми, их лапы безжизненно болтались в воздухе.

– Кажется, я понял, почему они сюда пришли, – вздохнул мой спутник. – Лес – одно из очень немногих мест, где нет ни канализационных коллекторов, ни сточных канав, ни выходов из метро.

По мере продвижения вперед нашим взорам представали в листве уже не десятки, а сотни кошек.

Ноздри щекотали запахи грибов, коры, корней и влажной земли. Это место вызывало в моей душе восторг. Каждая клеточка тела будто напоминала, что наши предки всегда жили в подобном окружении. Лес излучал волны, воспринимаемые моим разумом в виде вращающихся завитков жизненной энергии; в каждом его уголке могущественные силы природы находили свое выражение. Я на мгновение закрыла глаза, и мне вдруг показалось, что вокруг все лучится ярким светом. В земле копошились черви, муравьи и слизняки, в воздухе носились бабочки, птицы и мошки – эту живность я чувствовала всем своим естеством. Деревья казались мне длиннорукими великанами, так и приглашавшими на них взобраться. Под порывами ветра танцевали их ветки и пели листья.

Здравствуйте, деревья.

Я подошла к ближайшему из них и погладила когтями кору.

И ты здравствуй, клен.

Перешла к другому, потом еще и еще.

Здравствуй, ясень. Здравствуй, береза.

Я потрогала их все, но самой приятной на ощупь оказалась береза, податливая и мягкая под шершавой корой.

Завидев в траве маргаритку, я попробовала ее на вкус.

Здравствуй, цветок.

Но головка маргаритки поникла, а из стебля стал вытекать белый сок. Вероятно, это был ее ответ. Любопытно: оказывается, деревья общаются на языке жидкостей. Я лизнула жидкость, но тут же выплюнула, потому что она показалась мне горькой.

Прости, маргаритка, но я тебя не поняла.

Потом я вслед за Пифагором потрусила к небольшой группке наших спящих собратьев.

И увидела среди них моего рыжего котенка.

Анджело был занят тем, что сосал грудь у черной кошки с большими желтыми глазами.

Я позвала его, но он, завидев меня, лишь тихо, презрительно мяукнул и вновь прильнул к соску незнакомки. Если даже мой собственный ребенок предпочитает эту даму собственной матери, то я действительно не умею ни с кем общаться. Я заурчала. Анджело в ответ недовольно зарычал.

«Да, Натали явно пощадила не самого лучшего моего ребенка», – сказала я себе.

– Здравствуйте, сударыня, я мать этого котенка, – обратилась я к черной кошке.

– Ах, замечательно, я подобрала его, он был так голоден, – ответила она. И подтолкнула Анджело ко мне.

Тот недовольно мяукнул. Я подставила ему под мордочку соски, и Анджело, узнав наконец знакомый запах, соизволил проявить к ним интерес. Это тут же принесло мне облегчение, потому как соски на концах к тому времени стали болезненно трескаться.

– Что за кошки собрались в этом лесу? – спросил Пифагор.

– В большинстве своем это наши собратья, оставшиеся без слуг, – ответила черная кошка. – Поскитавшись по городу и поняв, что там очень опасно, они стали стекаться сюда, в лесистую местность, показавшуюся им более гостеприимной.

– Меня зовут Пифагор, а это Бастет.

– Очень приятно, Эсмеральда.

– Как ты здесь оказалась, Эсмеральда?

– Моя служанка была певицей. Мне очень нравилось вместе с ней мяукать. Когда беспорядки и грабежи докатились до нашего дома, она хотела бежать на машине вместе со мной и моим котенком, но вскоре нас остановили вооруженные, враждебно настроенные люди. Все они были с длинными бородами и в зеленой одежде. Служанку и моего котенка убили, но мне удалось спастись. Потом я долго бродила по улицам города, подвергаясь нападению полчищ крыс. В какой-то момент, пытаясь найти убежище, я наткнулась на изголодавшегося рыжего котенка, забившегося в сточную канаву, и, вполне естественно, предложила ему своего молока. После этого мы с ним больше не расставались. Потом повстречали наших собратьев, которые и поведали нам о сообществе бродячих кошек к востоку от города. Я решила направиться к ним. А вы? Какова история ваших скитаний?

– Почти ничем не отличается от вашей, – ответила я, дабы избавить ее от дальнейших расспросов.

Анджело по привычке меня укусил. Теперь к его неблагодарности прибавилась еще и неловкость, но я была так счастлива обрести сына вновь, что злиться не стала.

Поскольку вчера вечером мы поужинали, я немного набралась сил, и молока у меня, вероятно, было больше, чем у этой черной кошки. Обвинять Анджело в том, что он не чувствует родственных уз, было совершенно бесполезно – он всегда выбирал там, где погуще и пожирнее.

– Нас атаковала стая собак, и спаслись мы только благодаря льву Ганнибалу, – решил подвести итог разговору Пифагор. – Вы его знаете?

– Да, и не только знаю, но и боюсь, – вздохнула Эсмеральда. – Он уже второй раз набрасывается на собак. Он, конечно, нас защищает, мы можем глодать их останки, но я думаю, что, когда псов больше не останется, Ганнибал без колебаний возьмется за нас.

– Чем же вы здесь питаетесь?

– Утками, лягушками, белками, но в первую очередь кроликами. По всей видимости, раньше они водились в лесу в немалых количествах, но теперь, после того как мы стали на них охотиться, стоят на грани исчезновения. Порой случается употреблять в пищу тараканов и пауков.

Присмотревшись внимательнее, я поняла, что за время своих скитаний Эсмеральда пережила не одну неприятную встречу с крысами, псами и другими кошками: тело ее было покрыто длинными шрамами.

– Спасибо, что спасли моего котенка, – мяукнула я.

– Некоторые люди полагают, что черные кошки приносят беду, – улыбнулся Пифагор, – но вы являетесь живым доказательством обратного.

Вот тебе раз! Неужели Пифагор решил приударить за Эсмеральдой? Не хватало еще, чтобы эта черная кошка, взявшаяся непонятно откуда, умыкнула у меня не только сына, но и обожаемого самца!

Я решила вмешаться в их разговор и знаком дала понять сиамцу, что нам тоже пора найти в лесу какое-то укрытие. Эсмеральда проинформировала нас, что у озера все еще можно найти полое дерево.

Мы и в самом деле нашли убежище в стволе каштана. Но Пифагор, казалось, был чем-то озабочен и нервно вилял хвостом.

– Нам нужно собрать армию кошек и отбить у крыс город, – заявил он.

– Когда?

– Как можно быстрее. Каждый день бездействия – это потерянные двадцать четыре часа.

Поскольку у меня не было ни малейшего желания с ним спорить, а солнце поднялось уже достаточно высоко, чтобы начать мне досаждать, я вытянулась и задремала. Сын мирно посасывал мою грудь. Сегодня волнений было в избытке. К тому же, как бы я ни уважала Пифагора, это еще не повод для того, чтобы слепо ему подчиняться. Перед тем как провалиться в сон, я подумала: если ему так хочется создать армию, чтобы отвоевать город, пусть обратится к Эсмеральде, я уверена, что она пойдет за ним с превеликим удовольствием…

20

Речь у водопада

Мне приснилось, что Эсмеральда поет, как Каллас.

Мощь ее голоса вдохновила Пифагора, который стал выводить ноты вместе с ней. Потом к ним присоединится лев Ганнибал, подхвативший ту же мелодию, но в более низкой тональности. В такт с ними своим пронзительным, тонким голоском взялся мяукать Анджело. Каждый из них воспроизводил один и тот же музыкальный фрагмент.

«Искусство возвышает всех и вся. Те, кто ему предан, бессмертны, – заявил во сне Пифагор. – Каллас, даже мертвая, продолжает петь в Интернете… и в наших грезах тоже. И нам следует обрести бессмертие посредством творчества. Создать свое собственное, кошачье искусство. Слышишь? У Эсмеральды вот-вот все получится».

Я рассердилась и встала между ними:

«Мне не нужно петь, я умею общаться со всеми напрямую, налаживая непосредственный контакт между двумя видами. Это мой дар, ведь я новое воплощение древнеегипетской богини Бастет».

Меня разбудила упавшая на голову капелька помета.

Подняв голову, я увидела два десятка ворон, устроившихся на самой верхней ветке дерева, в дупле которого мне довелось уснуть, свернувшись калачиком. По всей видимости, вороны тоже начинают мигрировать под напором крыс. Не знаю, где эти пернатые прячут свои яйца, но уверена, что проклятые грызуны находят их и пожирают.

Проголодавшись, я ринулась вверх, пытаясь настичь одну из птиц, но не успела даже занести лапу, как вороны в едином порыве снялись с ветки. Скорее всего, у них уже были проблемы с моими собратьями. Жаль, что мне не дано летать.

Тогда я занялась туалетом и избавилась от вороньего помета, испачкавшего шубку. Судя по солнцу, близился вечер.

Я зевнула и потянулась. Анджело все еще спал в своем углу, но Пифагора нигде не было.

Присмотревшись повнимательнее, я обнаружила, что кошек в окрестностях значительно поубавилось. Здесь что-то было не так. Я высунулась из дупла посмотреть, что происходит. Повсюду виднелись свежие следы лап, причем все они вели в одном направлении. Я пошла по ним и вскоре оказалась в огромной толпе кошек, собравшихся на берегу небольшого озера.

Все они, казалось, смотрели в одну точку, куда-то вверх, на каменный выступ, возвышавшийся над пещерой, из которой низвергался водопад.

Вода с грохотом обрушивалась вниз, клокоча внизу хлопьями белой пены.

На скале над водопадом я увидела Пифагора. Он стоял на задних лапах в вертикальном положении, будто человек. Я не знала, что он умеет так долго сохранять равновесие в этой неудобной позе.

Сиреневый капюшон над его «Третьим Глазом» привлекал всеобщее внимание.

Подойдя ближе, я услышала окончание его речи.

– … армию котов, чтобы избавить город от крыс – разносчиц чумы.

Слова попросил какой-то перс с очень длинной шерсткой.

– Теперь крысы сильнее нас, – напомнил он, – и если мы зайдем со стороны кольцевой дороги, то проиграем. Я хочу предложить нашему сообществу кое-что получше. Подобно тебе, Пифагор, я тоже считаю, что мы не можем здесь оставаться вечно. Рано или поздно у нас закончится еда, и нам не останется ничего другого, кроме как пожирать самих себя. Так что в этом отношении ты прав. Но… вместо того, чтобы атаковать город или торчать в этом лесу, я предлагаю двинуться на запад. Когда-то моя служанка возила меня в те края, и я запомнил безбрежную водную гладь. Бирюзовая вода тянулась до самого горизонта. Там мы ели очень много рыбы. В тех краях не было даже намека на крыс.

– Я боюсь воды, – сказал какой-то кот.

– Я тоже, – подхватил другой.

– И я, – бросил третий.

– И я, и я, и я… – будто покатилось во все стороны эхо.

– Да знаю я, знаю, – оборвал всех перс, – я и сам когда-то испытывал перед водой суеверный страх. Но если выбирать между крысами и водой, то, на мой взгляд, водное препятствие преодолеть все же легче. Отправившись на запад, мы сможем ловить там свежую рыбу. Ее ведь все любят, не так ли? А питаться тощими кроликами да больными воронами каждому из нас уже до смерти надоело… Думаю, мы должны попробовать, оно того стоит.

Пифагор подождал, пока перс не прекратит свою болтовню, а когда вновь воцарилась тишина, продолжил:

– То, что в твоих устах звучит как «безбрежная вода», у людей называется «море». А город, в который тебя возила служанка, скорее всего, Довиль. Там и в самом деле много песчаных отмелей, соленой воды и рыбы, но… – Слова сиамца сделали свое дело – собравшихся чрезвычайно поразила точность его познаний. – Я не думаю, что ее можно так уж легко поймать. Если вы хотите отправиться в Довиль ловить сардин в ледяных волнах, я не в состоянии вас удержать. И возражать моему оппоненту тоже не буду.

– Откуда тебе все это известно? – спросила какая-то кошечка.

– У меня есть доступ к знанию.

– К какому еще знанию?

– Знанию о мире людей, знанию о времени и пространстве.

– Но это невозможно!

– Получать информацию мне помогает вот эта штуковина у меня на черепушке. Называется «Третий Глаз».

Пифагор склонил голову, откинул сиреневый капюшон и показал отверстие идеальной прямоугольной формы, уходившее прямо в мозг.

– Благодаря этому приспособлению, я знаю то, чего вы себе даже представить не можете.

Среди собравшихся вновь надолго воцарилась тишина.

– Мы все подыхаем здесь с голода, – напомнил какой-то бродячий кот, – все твое знание ровным счетом ничего не стоит, если неспособно нас прокормить.

Пифагор опять встал на четыре лапы, приняв более устойчивое положение, и пустился в объяснения:

– Чтобы вновь решать свою судьбу, нам достаточно лишь определиться в выборе и приступить к активным действиям. Крысы, истинные противники кошек, на деле гораздо слабее, чем вы думаете. Преодолейте в себе страх, доверьтесь мне, мы должны выставить против них армию, перейти в наступление и победить.

– Да кто ты такой, старый тощий сиамец с дыркой в башке? Тебя здесь ни одна живая душа не знает.

– Мне нечего от вас скрывать. Когда-то я был подопытным котом и жил в лаборатории, но впоследствии смог убедить человеческую самку вытащить меня из этой тюрьмы. Она открыла мне на макушке «Третий Глаз» и многому научила. Таким образом я открыл для себя историю людей. И назвал себя в честь человека, показавшегося мне самым интересным и мудрым из всех.

На этот раз ушки у всех стали торчком – Пифагору удалось привлечь к себе всеобщее внимание.

– Ты сам выбрал себе имя? – в восхищении спросила полосатая кошечка.

– И чем же он был так примечателен, этот твой Пифагор? – задала вопрос другая.

– Пифагор жил две тысячи лет назад и был большим провидцем. В те времена человеческое общество переживало период кризиса, погрузившись в пучину насилия, мрака и страха, но Пифагору удалось изменить менталитет своих собратьев. Он раскрыл людям глаза на их невежество. И помог познать мир, выходящий за рамки банального восприятия органами чувств. Пифагор ввел в обиход такие слова, как «философия» и «математика». А затем создал школу, где обучал своих учеников, чтобы они набирались ума и несли знание другим. Пифагор вел людей к мудрости и миру, поэтому я взял его имя, чтобы аналогичным образом повести за собой моих собственных собратьев – котов.

Собравшиеся продолжали относиться к словам Пифагора скептически. Большинство кошек, как и я сама, даже не улавливали смысла многих произносимых им слов. Но Пифагора это не смущало.

– Давайте я опишу вам имеющиеся в наличии варианты. Первый заключается в том, чтобы жить в страхе перед событиями, которые выходят за рамки вашего понимания, ничего не зная ни об их причинах, ни об их последствиях. Жить, копаясь в отбросах и устраивая охоту на изголодавшихся кроликов. Жить в надежде на возвращение «нормальной» жизни, когда у вас будет еда в миске и кресло, в котором можно дремать. Второй же вариант сводится к тому, чтобы взять судьбу в свои руки, собрать армию и отвоевать город.

Слово вновь взял перс:

– Меня зовут Навуходоносор. Скажу честно, я не выбирал себе имени и совершенно не ведаю, что сделал человек, носивший его до меня. Достоверно мне известно лишь одно: если мы, Пифагор, тебя послушаем, то крысы нас победят. Поэтому, вместо того чтобы остаться здесь, вернуться в город и погибнуть от зубов этих отвратительных тварей, я предлагаю отправиться на запад ловить рыбу.

– Ты, Навуходоносор, советуешь нам направиться в место, которое находится так далеко, что все, кто пойдет с тобой, в пути умрут с голоду, и им уже не придется намочить в море лапы. До Довиля отсюда путь неблизкий.

– Ложь. Я ездил туда, это совсем рядом!

– Ты же не пешком туда ходил, а на машине ездил, не так ли? Поэтому не можешь судить о расстоянии.

– Откуда ты знаешь, а, Пифагор? Благодаря своему «Третьему Глазу»?

– Совершенно верно. До Довиля от нас двести километров! Кошка может в час пройти пять. Следовательно, нам нужно будет двое суток шагать без остановки.

– У меня нет «Третьего Глаза», я не знаю ни что такое километры, ни что такое часы. Но то, что крысы на данный момент значительно превосходят нас по численности, знаю наверняка. Ты говоришь тут об армии кошек? Так вот я отвечу тебе – эта твоя армия неизбежно потерпит поражение.

– Ну так давайте отобьем у крыс еду – там, где она имеется в огромных количествах, – и набьем желудки. Я предлагаю вам досыта поесть! Никуда не уходя и не моча в воде лапы, чтобы поймать рыбу. Безотлагательно, прямо сейчас!

На этот раз Пифагор попал в самую точку.

– Что ты предлагаешь? – спросила полосатая кошка.

– Вчера вечером я видел огромные запасы свежего, нетронутого продовольствия, которое только и ждет, чтобы мы его съели.

– Где? Говори.

– Недалеко. В паре сотен метров отсюда.

– Не протухшее мясо и не трупы животных, облепленные мухами и изъеденные червями?

– Настоящий кошачий корм. Молоко. Банки с тунцом и лососем. Вот что нас там ждет, если мы туда пойдем.

И вновь уши собравшихся обратились к оратору, слегка подрагивая и лишний раз доказывая, что лучшей мотивацией, бесспорно, является голод.

– Вы все сможете досыта поесть, – гнул свое Пифагор.

Навуходоносор, не желая ему уступать, решительно мяукнул:

– Что касается меня, то войне с крысами я предпочитаю долгий путь и рыбалку в море.

– Проще всего предоставить собравшимся самим сделать выбор. Кто готов пойти со мной на поиски еды?

Когда сиамцу никто не ответил, я тоже решила вставить слово:

– Послушайте! Меня зовут Бастет. Я, как и вы, не выбирала себе имени, и «Третьего Глаза» у меня тоже нет. Мне, как и вам, крысы тоже внушают страх. Но я хорошо знаю Пифагора, мы с ним многое пережили, и я, исходя из собственного опыта, уверяю вас, что этот кот всегда говорит только правду и никогда не ошибается.

Положительной реакции в толпе по-прежнему не наблюдалось.

– Чтобы мы пошли за тобой, ты должен сообщить нам больше сведений об этих запасах продовольствия! – бросила какая-то кошка.

– Ладно. Слушайте внимательно: у предводителя людей этой страны, президента Республики, есть большой дом, называемый Елисейским дворцом. Под ним расположено так называемое убежище на случай ядерной войны, представляющее собой нечто вроде пещеры с огромным запасом продуктов питания.

Точность познаний сиамца произвела на собравшихся неизгладимое впечатление.

Пифагор, воспользовавшись полученным преимуществом, продолжил:

– Когда выяснилось, что на город обрушилась эпидемия чумы, президент с министрами не стали спускаться в убежище, а предпочли сесть в самолет и улететь. Елисейский дворец после этого неоднократно подвергался атакам грабителей, но никто из них так и не смог пробраться в убежище, очень хорошо защищенное системой электронных замков с распознаванием по радужной оболочке глаза. Когда чума стала творить свое черное дело, людей на улицах Парижа больше не осталось, а бродивших по городу псов одолели крысы.

– Так оно и есть, – подтвердил старый, покрытый шрамами кот.

– Грызуны изгнали ворон, летучих мышей, голубей, воробьев и даже нагнали страху на огромных, доселе неведомых тараканов, которых сегодня можно увидеть где угодно. У них в избытке появилась еда, в результате они стали быстро плодиться. Там, где раньше было десять крыс, вскоре уже стало сто. И каждая из них сегодня разносит заразу.

– Да, я могу подтвердить, они действительно на моих глазах напали на отряд маленьких людей и обратили их в бегство, – бросил старый, ободранный кот.

– Давай дальше про свои запасы продовольствия! – потребовала полосатая кошка.

Пифагор не заставил просить себя дважды:

– Как-то раз очередная крыса придумала, как попасть в убежище на случай атомной войны: через вентиляционную шахту. Она перегрызла воздушные фильтры и получила доступ к хранящимся там запасам.

Теперь все собравшиеся на берегу озера кошки слушали сиамца с неослабевающим вниманием.

– После этого крысы выстроились в цепочку и стали передавать друг другу продукты питания. Но поскольку это оказалось не очень эффективно, они решили прогрызть стену рядом с железной дверью. Именно этим грызуны в данный момент и занимаются – крошат своими резцами бетон в надежде добраться до огромных запасов продовольствия.

Когда Пифагору никто ничего не ответил, Навуходоносор решил воспользоваться повисшей паузой, чтобы взять слово.

– И как тебе в голову пришла мысль навести об этом справки у твоего Интернета? – подозрительно спросил он.

– Моя служанка могла отправлять мне посылы, которые я впоследствии воспринимал.

– Ты хочешь сказать, что она умела с тобой говорить? Смею напомнить, что наши слуги с нами тоже говорили и мы их понимали…

– Да, но лишь в самых общих чертах. Моя же служанка умела со мной говорить так, что я воспринимал ее посыл предельно точно, будто мне его мяукала кошка. Перед смертью она сообщила мне, что в этом месте находятся последние в городе запасы провизии. Ей это было известно по той простой причине, что ее брат, военнослужащий, работал в охране Президента. Вчера вечером я об этом вспомнил и, пока вы все спали, с помощью «Третьего Глаза» посмотрел, что там сейчас происходит.

– Как это? Разве такое возможно? – взволнованно спросила полосатая кошка.

– Благодаря тому же брату служанка предоставила мне доступ к программе их спецслужб, позволившей подключиться к системе видеонаблюдения. В результате я увидел на мониторах крыс, которые вытаскивали продовольствие через вентиляционные шахты и грызли бетонную стену.

– Что-то твоя история слишком запутанная, – ответил на это Навуходоносор, – и потом, ты используешь слишком много слов, которых мы совсем не понимаем. Наверное, чтобы произвести на нас впечатление. Мы тебе не верим. Я предпочитаю прошагать два дня без остановки, чем сойтись в бою с полчищами крыс, которые разносят заразу – вполне возможно, для нас смертельную.

Кошки потянулись к персу.

– Пифагор прав! – прогремел мощный голос, перекрывая многоголосый гам.

Мы повернулись и увидели кота пепельно-серой, почти голубой масти.

– Меня зовут Вольфганг. Я тоже не выбирал себе имя и не могу похвастаться «Третьим Глазом». Но моим слугой был тот самый президент Республики, о котором говорил этот сиамец. – Теперь, когда этот красавец представился, собравшиеся обратили на него свои взоры. – Когда стал раскручиваться маховик войны, мой слуга предпочел не укрыться в этом убежище, а бежать. И в панике забыл взять меня с собой…

По рядам присутствовавших покатился ропот осуждения.

– Он действительно был предводителем людей этой страны, всегда относился ко мне хорошо, но при этом страшно боялся умереть.

Некоторые коты в знак согласия закивали – у них тоже были трусливые слуги.

– Когда все еще было хорошо, он как-то взял меня с собой в то самое убежище на случай атомной войны, набитое продуктами, о которых говорит Пифагор. Поэтому я прекрасно рассмотрел, что там внутри. Пища, причем действительно самого высокого качества.

Вольфганг взобрался на выступ над водопадом, встал рядом с Пифагором и вышел вперед. К ним тут же присоединилась и Эсмеральда – эта никогда не упустит случая порисоваться.

За их спинами огромным ярким диском всходила луна. Кошачий мех трепетал под дуновениями легкого бриза. Светлячки тоже добавляли происходящему экспрессивное визуальное измерение. Не в состоянии довольствоваться ролью простой зрительницы, я взобралась на выступ, готовая отправиться в поход к Елисейским Полям, и мяукнула:

– Так или иначе, если мы не рискнем, разве у нас будет шанс выжить? Оставаясь здесь, проводя ночи в лесу, мы все больше будем страдать от голода. Что касается меня, то я терпеть не могу воду и ненавижу ждать, поэтому иду с Пифагором!

По окружавшей нас толпе прокатился ропот. Одни коты приняли нашу сторону, другие выстроились рядом с Навуходоносором.

Но большинство все же не примкнуло ни к одной из партий, предпочитая пассивно ждать, не прилагая никаких усилий.

– Мы выступим в поход через несколько часов, – заявил Пифагор. – А пока я советую вам хорошенько отдохнуть. Если среди вас есть трусы, лучше пусть останутся здесь, ведь я уверен, что нам понадобятся вся наша решимость и боевой дух.

Я искоса бросила взгляд на Эсмеральду.

Если завтра в бою все смешается, я попытаюсь избавиться от этой соперницы – хоть одну проблему решу!

Едва эта мысль пронеслась в моей голове, я подумала, что Пифагор после этого может затаить на меня обиду. Поэтому мне скорее нужно будет сделать что-нибудь такое, что вызовет его восхищение.

Как же помочь ему в нападении на президентское убежище?

Прокручивая этот вопрос в голове и так и сяк, я наконец нашла решение.

Ганнибал!

Если бы нам удалось заручиться поддержкой льва, наши действия были бы куда эффективнее.

Я потихоньку улизнула с этого собрания, воспользовавшись тем, что Анджело по-прежнему спал в дупле дерева, и отправилась на поиски нашего спасителя.

Отыскать его мне удалось на опушке леса, в двух шагах от того места, где мы с ним впервые встретились. Ганнибал как раз переваривал обед. От него исходил ярко выраженный запах хищника. Сначала я не решилась его беспокоить, но потом вспомнила, что дело не терпит отлагательств, и решила проурчать прямо ему в правое ухо:

– Здравствуйте, Ганнибал. Мне хотелось бы с вами поговорить. Можете уделить мне немного времени?

Я повторила свой посыл несколько раз на разный манер. Наконец его веки приоткрылись, и лев коротко, раздраженно рыкнул.

Да, разговор у нас будет непростой. Но отступать от своего я не собиралась.

– Мы могли бы найти общий язык.

Ганнибал наконец успокоился и прорычал:

– Что ты ко мне лезешь, кошка?

Единственное, что я на тот момент могла сказать, что он выражается отнюдь не посредством мяуканья. Каждое слово меня оглушало, но мы все же друг друга понимали.

– Ганнибал, нам нужна ваша помощь. Мы хотим организовать вылазку и найти еду.

– Я больше не голодаю.

– Да, однако мы, кошки, очень хотим есть.

– Жрите псов, они, должно быть, в округе еще остались, хотя и немного.

– Мы их уже прикончили. Однако нам нужно больше еды, а Пифагор отыскал запасы свежего продовольствия. В пещере под одним человеческим домом.

– Ну и шли бы туда, кто вам мешает?

Я попыталась перейти на «ты»:

– В этом месте полно крыс. Без тебя нам их ни за что не одолеть.

– Какая жалость.

– Помоги нам, Ганнибал, пожалуйста.

Он покачал головой:

– Здесь никто никому не помогает. Каждый за себя. И я не думаю, что в период нынешнего кризиса что-нибудь изменится. Наоборот, ситуация будет лишь ухудшаться.

– Порой достаточно единственного индивидуума, чтобы все, кто его окружает, пошли по пути эволюции. Когда-то давно одна рыбка вышла из воды и обеспечила существование тысяч видов животных, живущих на суше. В том числе и нас. Сегодня это кажется нам вполне естественным, но подобные вещи, что ни говори, всегда являются заслугой меньшинства.

– Даже если… Помочь вам? А что мне с этого будет, а, кошка?

Я тут же бросилась вырабатывать стратегию: как уговорить существо, забывшее, что такое голод, потратить силы на то, чтобы накормить других?

Первый мотив: страх.

– Если ты нам не поможешь одолеть крыс, в один прекрасный день они на тебя набросятся. Их будет так много, что тебе против них будет не устоять.

Ганнибал зарычал – видимо, я его не убедила.

– Я не боюсь крыс. И опасаюсь лишь тех, кто тревожит меня в тот момент, когда мне хочется спокойно полежать.

Он обнажил клык, всем своим видом демонстрируя охватившее его раздражение.

Льву достаточно было сделать малейшее движение, чтобы пропороть мою шубку своими стальными когтями, и шансов выжить после этого у меня бы не было.

Вдали, задрав хвосты, прошла небольшая группа кошек.

– А это кто такие? – спросил лев. – Куда они собрались?

– Это Навуходоносор со своими сторонниками. Направляются на запад ловить в море рыбу.

– А почему они не хотят помочь вам одолеть крыс?

– Они предпочли спастись бегством, – сказала я, – вариантов, как всегда, три: сражаться, бежать и… ничего не делать.

Лев вздохнул и знаком велел оставить его в покое.

Я была разочарована.

Зачем вообще вступать в контакт, если он никоим образом не меняет менталитет того, с кем ты общаешься?

Ну что же, по крайней мере, я попыталась.

21

Битва при Елисейских полях

Небо окрасилось сначала оранжевыми, потом красноватыми и, наконец, сиреневыми отблесками. Облака полыхнули всеми цветами радуги. Свет погас. Загорелась звезда.

Для нас, кошек, день начинается с наступлением ночи.

Пора было выступать.

Пифагор собрал под своим началом дюжину примкнувших к нему котов. К ним присоединилась и я. Мы повернулись спиной к Булонскому лесу и потрусили по авеню Фош. Через несколько минут я обернулась и увидела, что нашу колонну замыкали те, кто определился лишь в самый последний момент. Вскоре нас уже было около двух десятков. Чтобы бросить вызов полчищам грызунов этого было маловато, но для начала все же неплохо.

Надо признать, что мы, кошки, в отличие от собак, не можем жить организованной стаей. Потому что по природе своей индивидуалисты, а то и эгоисты. И тот факт, что для столь опасной вылазки два десятка кошек объединились, сам по себе уже представлялся исключительным.

Возглавлял кортеж Пифагор, не расставаясь со своей необычной упряжью на голове и спине. Справа от него бежала Эсмеральда, слева я.

Рядом со мной трусил Вольфганг, готовый выступить в роли проводника, как только мы окажемся в окрестностях Елисейского дворца. Живых людей поблизости нигде не было.

Несколько псов, которые в этот поздний час еще не легли спать, зарычали, но все же предпочли держаться подальше от нашего отряда, настроенного очень решительно. Если бы у меня была возможность вступить с ними в контакт, я предложила бы им объединиться и сообща выступить против крыс. Но разве собака в состоянии постичь столь новаторскую идею?

Я немного подумала и пришла к выводу, что совершаю грубейшую ошибку. Собаки ничем не отличаются от остальных животных – они поступают так, как могут, руководствуясь страхом, потребностью в пище и стремлением к покою.

К тому же не стоит обобщать.

Я убеждена, что даже среди псов встречаются хорошие. У них обязательно должны быть свой пес Пифагор и своя Бастет. Проблема лишь в том, что я с ними никогда не встречалась.

Точно так же надо признать, что среди наших недостатка в дураках тоже нет. Взять хотя бы этого Навуходоносора, который, скорее всего, ведет своих сторонников – более многочисленных, чем наш отряд, – навстречу голодной смерти (я никак не могу себе представить, чтобы они вошли в воду и стали ловить живую рыбу).

Мы вышли на пляс Этуаль, где по-прежнему горел костер. Над ним поднимался вонючий дым, которым заволокло все окрестности. Я вспомнила о печальной судьбе Феликса: так заканчивают свой жизненный путь те, кто не желает рисковать.

Пифагор, как всегда первый, уверенно вел маленький отряд вперед.

Эсмеральда не отставала от него ни на шаг и бежала, надо признать, весьма грациозно. Чтобы эта потенциальная воровка самцов меня не обошла, я потихоньку забежала вперед и стала вилять перед сиамцем задом.

Не видеть меня он просто не мог.

Эсмеральда мой маневр поняла, но устраивать сцен, к счастью, не стала.

Так мы бежали некоторое время. Повернувшись, чтобы поговорить с Пифагором, я увидела, что нас уже было не меньше сотни.

Небольшое войско двинулось по Елисейским Полям, широкому проспекту, забитому неподвижными автомобилями. Несколько уличных фонарей продолжали мигать, придавая окружающему зловещий вид. Рухнувшие фасады домов обнажали внутренности человеческих квартир. Энергия, с которой было разрушено все построенное до сих пор, произвела на многих из нас огромное впечатление. Мне вспомнилась фраза Пифагора: «Развитие человечества осуществляется циклами, три шага вперед, два назад, потом снова три вперед». Так или иначе, но этот безлюдный проспект красноречиво свидетельствовал о том, что мы как раз переживали фазу «два шага назад».

Я заурчала на средней частоте. Мой призыв подхватила Эсмеральда, за ней Вольфганг, а потом и все остальные члены отряда.

От излучаемых нами волн звенел воздух, даже насекомые и растения понимали, что мы объединились, образовав новую силу.

Живых людей в поле нашего зрения по-прежнему не было. Пифагор свернул налево, и через несколько минут мы уже стояли перед фасадом Елисейского дворца.

Потом по одному перебрались через решетку ворот и собрались во дворе.

Вольфганг показал кратчайший путь к убежищу на случай ядерной войны. Мы двинулись за ним, спустились по лестнице и увидели перед собой плотную, копошащуюся массу грызунов, сменявших друг друга и вгрызавшихся в бетон, крошившийся под их резцами.

Завидев нас, крысы застыли на месте. Потом в их рядах воцарилась паника. Одни инстинктивно выстроились в ряд, чтобы дать нам отпор; другие убежали, вероятно, за подкреплением. Мы тоже заняли боевую позицию.

Как и говорил Пифагор, им уже удалось вгрызться в стену довольно глубоко.

– Здесь принимать бой нельзя! – крикнул Пифагор. – Крысы возьмут нас в клещи: с одной стороны, те, что сгрудились у двери, с другой – те, что придут им на помощь. Поднимайтесь на поверхность, там у нас будет возможность быстро бегать и взбираться на деревья, и мы сможем в полной мере воспользоваться своими преимуществами!

Сиамец был прав. Я отдала приказ, наш отряд развернулся, поднялся наверх, оказался на улице и тут же увидел перед собой тьму красных глаз, сверкавших в полумраке. Крысиное подкрепление не заставило себя долго ждать. Как минимум две тысячи грызунов против сотни котов.

Мы перегруппировались, выстроились в боевой порядок, вздыбили шерсть, чтобы казаться больше, обнажили клыки и стали плеваться.

Крысы тоже взъерошили шерсть, их пасти стали издавать какие-то странные звуки.

– Это называется «бруксизм», – сказал мне Пифагор. – Крысы скрежещут резцами и, таким образом, точат их. В итоге те становятся острыми как бритва.

В рядах врага я разглядела крысу крупнее других. Она яростно точила зубы. Должно быть, вожак. Каждый раз, когда мощный грызун издавал челюстями звук, остальные тут же принимались скрежетать резцами ему в такт. Я мысленно назвала вожака Камбисом, потому что он казался мне современным воплощением врага, стремившегося нас уничтожить.

Я пронзительно мяукнула.

Крыса свистнула.

Мы бросились друг на друга, изрыгая взаимные угрозы.

Я давно замечала, что налаживать контакт с другим видом легче, если оба в гневе.

В горле у меня заклокотало, я вновь злобно мяукнула.

Крыса огрызнулась.

Подобные звуки ободряют нас и наделяют смелостью. Но мы вступили в схватку при соотношении сил один к двадцати, нас со всех сторон окружили грызуны, поэтому бежать было некуда.

Некоторые из нас уже пожалели о сделанном выборе и попытались укрыться на деревьях.

Вольфганг заурчал, и я поняла, что ему очень страшно.

Но вот Эсмеральда заняла боевую позицию, в любое мгновение готовая прыгнуть вперед.

Я повернулась к Пифагору – что ни говори, но ответственность за происходящее в первую очередь лежала на нем.

– Сражение должно состояться как можно позже, – заявил он.

Стратегия сиамца ускользала от моего понимания.

– И что от этого изменится? – спросила я.

Тогда Пифагор смежил веки, чтобы задействовать «Третий Глаз», и сказал:

– Благодаря камерам видеонаблюдения я вижу, что к нам спешит неоценимая подмога.

Кольцо крыс вокруг сжималось все плотнее, и я подумала, что мог иметь в виду Пифагор. Маленькие красные глазки и острые резцы приближались. В полный голос заявили о себе тысячи когтей, царапавших землю.

Внезапно ночную тишь разорвал чей-то рев.

Ганнибал!

После этого события стали развиваться с головокружительной скоростью. С развевавшейся на ветру гривой лев ринулся вперед. Крысы не успели выстроить линию защиты против этого огромного зверя. Ганнибал, как и подобает искусному воителю, зарылся пастью в кучу комков серой шерсти. Он хватал крыс по три, а то и по четыре за раз, словно травоядное, пощипывавшее зеленый куст. Крысы завизжали. После зубов Ганнибал познакомил их со своими когтями. Они со свистом разрезали воздух и крушили все что только можно. В сражении с врагом, против которого даже псы не могли выстоять, у крыс не было ни малейшего шанса.

– В атаку! – крикнула я соплеменникам.

Воспользовавшись замешательством, посеянным Ганнибалом в стане противника, мы тоже ринулись на крыс, имитируя по мере возможностей нашего старшего собрата. Благодаря огромной численности неприятеля лев смог продемонстрировать всю свою силу. Несколько вконец обнаглевших крыс прыгнули на него и вонзили ему в спину зубы, но Ганнибал без видимых усилий стряхнул их, и они покатились по земле.

Ганнибал был монстром, который нес смерть. Каждое его движение было неторопливым, точным, непринужденным и очень эффективным. Тех, кто его донимал, лев избавлял от тяжкого бремени земного существования.

Он танцевал.

Даже крысы и те пребывали под впечатлением от увиденного. Некоторые из них зачарованно смотрели на льва и, когда он их убивал, даже не сопротивлялись.

Ганнибала покрывала кровь его жертв. Тех, кто путался под ногами, он давил, будто рассыпанные на земле перезрелые фрукты. Нескольких крыс проглотил, похрустев ими, будто сухим кормом, восстановил свои силы и ринулся на остальных. Из его окровавленной пасти торчали крысиные хвосты, извивавшиеся будто щупальца. Грызуны, до поры до времени отсиживавшиеся в безопасном месте, вынырнули на поверхность, чтобы помочь своим собратьям, но против такого противника оказались бессильны. Но отступать все равно эти мерзкие твари не собирались. Они цеплялись за гриву льва, пытались запрыгнуть на спину, кусали за толстый хвост.

Для этих мелких, ничтожных грызунов взбешенный Ганнибал превратился в кромешный ад.

Битва длилась долго, на мой взгляд, даже слишком. Я сражалась бок о бок с Эсмеральдой и Вольфгангом. Мы защищали Пифагора, который время от времени подключался с помощью «Третьего Глаза» к камерам видеонаблюдения и собирал информацию о крысах, спешивших помочь своим сородичам.

Серый сиамец с синими глазами в этой суматохе держался на удивление спокойно и сосредоточенно, будто впитывая все, что его окружало.

Его отстраненность в сложившейся ситуации выглядела совершенно неожиданной.

Ганнибал: сила.

Пифагор: знание.

Я: общение?

Вместе мы могли одолеть кого угодно.

Некоторые крысы искали со мной ссоры. С их стороны это было ошибкой. Каждый, кто желал мне досадить, находили свою погибель – если не сразу, то спустя короткое время. Я хоть и не львица, но боевого духа мне было не занимать, к тому же действия Ганнибала вдохновляли меня все больше и больше. Мои удары становились точнее, я дралась, как никогда раньше, кусалась, царапалась, давила лапами. Каждое мое движение сопровождалось пронзительным мяуканьем. Какая-то крыса запрыгнула мне на спину, но я упала навзничь, завертелась на земле, ударила ее и вгрызлась в ее противную морду. Еще одну крысу, укусившую меня за хвост, отшвырнула к Ганнибалу, который раздавил ее легким взмахом лапы.

Кошки вокруг меня будто с цепи сорвались. Крысиных трупов с каждой минутой становилось все больше. Сотни крыс под нашим натиском отступали. В этот момент их вожак, Камбис, свистнул, на этот раз не так, как раньше, и все его подчиненные хором подхватили этот сигнал. Выжившие грызуны в одночасье прекратили сопротивление и бросились бежать.

– За ними! – что было мочи мяукнула я.

Маленький отряд тут же бросился выполнять приказ. Мы стали давить самых медлительных крыс, замыкавших их строй, и постепенно выкашивали ряды бежавших, чтобы добраться до вожака разгромленного войска. В гуще улепетывавших грызунов я увидела вожака. Мне хотелось его догнать, но нас разделяло слишком много крыс. Мы оказались на большом, открытом пространстве – позже Пифагор объяснил мне, что это была площадь Конкорд, – и от моих когтей до Камбиса осталось лишь несколько метров.

Мне нужно было дать крысиному вожаку бой, чтобы узаконить занятое мной место.

Та, которая победит короля крыс, сможет претендовать на звание королевы кошек.

Я бросилась вперед. Уходить с поля боя без трупа Камбиса мне было нельзя.

Эсмеральда, внимательно наблюдая за происходящим, тоже ринулась к нему. Не хватало еще, чтобы она добралась до Камбиса первой!

Когда я уже была готова вот-вот вонзить в Камбиса когти, крысиное войско резко свернуло к мосту. Не успела я отреагировать, как оставшиеся в живых грызуны бросились в серые воды реки.

Я остановилась. О том, чтобы промокнуть, не могло быть и речи. Мой боевой дух тоже имеет свои пределы. То же самое касалось и большинства моих соплеменников. Несколько наших храбрецов, прыгнувших в воду, были без особых усилий убиты крысами, прекрасно чувствовавшими себя как на суше, так и в воде.

Я разочарованно вздохнула, хотя и испытывала в душе облегчение от того, что не проиграла первое сражение. Кошачье войско одержало верх.

Все смертельно устали.

Ганнибал, как и подобает герою, получил несколько легких ранений. Его уже со всех сторон окружали коты, но в первую очередь кошки, которые, довольно мяукая, терлись о его лапы и бока.

Я заурчала первой, а вместе со мной и все остальные.

– Победа!

Даже Ганнибал и тот глухо зарычал, и от его голоса в груди у каждого из нас затрепетало.

Обожаю побеждать.

Около сотни кошек, не определившихся в своем решении и не последовавших за нами, примчались на помощь. После битвы…

Поначалу я хотела их прогнать, но потом передумала, понимая, что наша армия должна стать как можно больше. Спонтанно объявив себя представительницей властей, я разрешила вновь прибывшим подкрепиться плотью поверженных врагов, хотя они и не участвовали в битве при Елисейских Полях. Мне есть не хотелось. Чрезмерное возбуждение заглушает аппетит.

Пифагор подошел ко мне и отвел в сторонку.

– Симптомов чумы не чувствуешь? – спросил он. – Головокружение, приливы жара, дрожание конечностей? Мы сошлись в бою с крысами – разносчиками этой заразы, не имея малейшего понятия, опасна ли она для нас.

Я прислушалась к себе, но нигде не уловила даже намека на слабость. Циркуляция жизненной энергии в организме показалась мне вполне удовлетворительной.

– У меня все в полном порядке, – ответила я.

– Надо еще немного подождать, – умерил сиамец мой пыл, – кто бы что ни говорил, а риск заражения довольно велик.

– Даже если я вскоре умру, великий момент, который я только что пережила, станет мне утешением, – довольно проурчала я.

Руководствуясь подсказками Вольфганга, мы направились в убежище, выстроенное на случай ядерной войны. Ганнибал согласился продолжить дело крыс, пытавшихся прогрызть стену рядом с бронированной дверью.

Лев вонзил когти в бетон, и без того уже немало раскрошившийся под ударами резцов сотен крыс. Ему понадобилось совершить несколько заходов, прежде чем здоровенная лапа пробила серую глыбу, будто какое-нибудь изделие из папье-маше.

Заглянув в образовавшуюся дыру, мы увидели большое, погруженное во мрак помещение. Свет нам был не нужен, хватало и обоняния. В зале царила чистота. Запахи смерти, болезней и гнили напрочь отсутствовали. Зато в воздухе висел густой дух дезинфицирующих средств, через который пробивались ароматы свежей пищи.

Все было аккуратно сложено в мешках, ящиках, коробках и разлито в бутылки. Расширив до максимума зрачки, я в слабом свете красных ламп, обозначавших расположение дверей, разглядела бутылки с молоком, мешки с мукой и баночки с паштетом. Кошки тут же набросились на них, сорвали крышки и устроили настоящий пир.

Но Пифагор во всеобщем веселье участия принимать не стал.

Мы переглянулись, я мяукнула.

Он все понял. Мы потерлись щечками, ушками и носами, немного погладили друг друга, поурчали, и мне показалось, что он настроен заняться со мной любовью.

– Не здесь, – заявил сиамец.

Мы поднялись по лестнице, ведущей на этажи Елисейского дворца. Пересекли несколько коридоров и огромных залов (как же мне хотелось научиться прыгать на дверные ручки и точно распределять вес, чтобы их открывать). Нас окружали позолота, тяжелые драпировки, картины, резная мебель. Полы покрывали толстые, мягкие ковры приятных окрасок.

Наконец Пифагор ввел меня в комнату с огромной кроватью, застеленную золоченым покрывалом.

– Это место я нашел в Интернете, – заявил он. – Хочу заняться с тобой любовью в кровати с балдахином президента Французской Республики.

Мы немного поиграли на матрасе, извиваясь телами, задирая друг друга и покусывая, будто котята. Пифагор предложил забраться под навес, образовывавший что-то вроде шалаша. Потом обнял меня, как человек, и засунул в рот свой язык. Преодолев отвращение, я в конце концов посчитала это весьма приятным. По-прежнему копируя людей, сиамец поласкал мои соски и обвил передними лапами.

Я не сопротивлялась.

Потом подставила ему зад, но Пифагор, вместо того чтобы войти в меня сзади, поставив на спину лапы, предложил заняться любовью, глядя друг другу в мордочку. И все это время продолжал гладить и обнимать меня, как человек.

Единственным, что у него осталось от кота, был хвост, который он сплетал с моим, образуя черно-бело-серую косицу.

Сиамец всю меня обнюхал и стал облизывать. При каждом прикосновении его губ по моему телу пробегали электрические волны.

Хуже всего было то, что он никуда не торопился, превращая предварительные ласки в настоящую пытку.

– Давай! – взмолилась я.

Но нет, он продолжал играть, ласкать, облизывать, прикасаться и обнюхивать, не переходя к главному. Все мое тело превратилось в комок нервов. Малейший контакт с его лапами приводил меня в восторг.

– Возьми меня немедленно! – мяукнула я. – Здесь и сейчас!

Вместо того чтобы повиноваться, Пифагор продолжал меня мучить, по-видимому получая от этого удовольствие. Если Феликс вообще не заморачивался предварительными ласками и, не мешкая, переходил к делу, то Пифагор, можно сказать, оказался его полной противоположностью. Я сгорала от нетерпения.

Мне казалось, что он слишком медлит.

Сиамец не спеша, один за другим, рушил мои защитные бастионы.

Он прильнул губами к моим векам и прижал к кровати. Я больше не могла.

Наконец Пифагор в меня вошел. Может, я слишком долго ждала этого момента, может, меня поразила эта манера совокупляться друг к другу мордочками, но я вдруг почувствовала, что меня очень быстро стала накрывать волна наслаждения.

Спинной мозг превратился в фонтан света, упиравшегося в свод черепа и взрывавшегося звездным дождем.

Я дрожала и трепетала, пребывая в состоянии какого-то странного оцепенения.

Во мне еще бурлили недавно пережитые эмоции.

Опасность, битва, Ганнибал, голос Каллас, страх и облегчение после сражения, радость от того, что я осталась в живых, кровать с балдахином, золоченые шелковые простыни и долгие ласки, доведшие меня до точки кипения, – на фоне всего этого момент казался мне поистине магическим. Я чувствовала в себе половой орган Пифагора, а когда он сильно укусил меня за шейку, меня накрыла вторая, еще более мощная волна наслаждения. Не в силах больше сдерживаться, я заорала.

Таких ощущений я еще не знала.

Экстаз.

Глаза заволокло красным туманом.

Я больше себя не помнила. Да и обо всем вообще забыла. Каждой клеточкой своего тела я слилась с сиамцем. Я стала Пифагором, Пифагор стал мной. Под балдахином родилось единое целое с восемью лапами и двумя головами.

Тогда сиамец сменил позицию и вошел меня, как обычно, сзади. Я опять ощутила прилив удовольствия, но уже совсем другого. Пифагор заурчал, еще сильнее укусил меня за шейку, я мяукнула громче прежнего. И вдруг до меня дошло, что Пифагор представляет собой связующее звено между миром людей и миром кошек, вплоть до повадок в таком деле, как физическая любовь. Мы занимались сексом снова и снова, и каждый раз я все быстрее возносилась на вершины блаженства.

Красный туман под закрытыми веками стал оранжевым, желтым, белым, потом каштановым и, наконец, черным.

В этот момент на меня снизошло озарение.

Внутри моего естества все представляет собой бесконечно малые частички материи, разделенные пустотой. Из этой пустоты я главным образом и состою. А еще из энергии, связующей частички воедино. Все это делает меня такой, какая я есть, придает мне очертания конкретного физического тела, а не размытой субстанции.

Но в пространстве эти крохотные песчинки образованы всего лишь… назовем это идеей, моим представлением о собственном «я».

Именно оно обеспечивает мою целостность и придает облик, в котором меня воспринимают окружающие. Представление о себе не дает мне провалиться под землю и смешаться с остальными атомами мира.

Я – всего лишь мысль. Но моя вера в эту мысль настолько глубока, что я даже смогла убедить окружающих в том, что существую в виде обособленного существа.

Я думаю, кроме меня, таких больше нет.

Я думаю, что уникальна.

Стало быть, я и в самом деле уникальна.

По сути, я то, чем себя представляю.

Да, вот как можно обобщить откровение этого необыкновенного момента:

Я ТО, ЧЕМ СЕБЯ ПРЕДСТАВЛЯЮ.

К тому же я пленница истории, которую сама о себе и рассказываю.

Но в этот момент откровение приобрело тревожный характер, и вслед за первой мыслью в голову пришла вторая:

Я МОГУ БЫТЬ ЧЕМ-ТО БОЛЬШИМ.

Если я подвергну эту веру сомнению, если осмелюсь представить, если допущу возможность, что можно быть не только собой, но и слиянием двух существ, Пифагора и Бастет, то обязательно стану расти. И процесс этот будет продолжаться до тех пор, пока я не пойму, что мое собственное тело представляет собой лишь что-то вроде отправной точки, ограниченной индивидуальностью, способной бесконечно расширяться, поглощая все на своем пути. Я могу стать… всей Вселенной.

Пришла третья мысль:

Я – БЕСКОНЕЧНОСТЬ.

Экстаз. От одного этого понятия у меня так кружится голова, что я, едва вспомнив о нем, тут же его отвергаю, укрываясь в тесной и безмятежной темнице плоти. Разум возвращается в черепную коробку. Интеллект ограничивается лишь тем, что управляет чувствами и телом. Я еще не готова стать бесконечностью. По правде говоря, я всего лишь индивидуальность. Кошка. Самая обыкновенная кошка, на короткий миг – волшебный, но эфемерный – соприкоснувшаяся с каким-то удивительным разумом. Я вспоминаю, что я всего лишь…

– Бастет… Бастет!

Меня кто-то позвал. Ко мне кто-то обратился. Я открыла глаза.

– Я испугался… – сказал Пифагор. – Думал, ты умерла.

– Нет… я… Знаешь, я кое-что поняла. Но это меня немного напугало. Я даже не думала, что такое возможно. Похоже, на данный момент я не готова переварить столь важную информацию.

Пифагор внимательно на меня посмотрел, но, вероятно, так и не понял, на что я намекала. Мы обессиленно легли на кровать вверх животами. Лапы наши дрожали.

– Ты что-то поняла и очень впечатлилась. Что тебе удалось постичь?

– Что мы представляем собой пустоту, упорядоченную нашими представлениями о себе.

Пифагор сделал глубокий вдох.

– Любопытно.

– Подобные представления придают пустоте конкретную форму и позволяют ей ощущать себя индивидуальностью. А мы считаем, что с этим индивидуумом, который на самом деле представляет собой всего лишь мысль, что-то происходит. Но стоит допустить, что мы выходим за рамки оболочки своего тела, как индивидуум тут же становится бесконечностью. По сути, мы то, чем себя представляем.

– Ты произвела на меня впечатление, – признал наконец Пифагор очевидный факт.

– Обычно бывает наоборот, – усмехнулась я.

– Может, мы созданы, чтобы дополнять друг друга, – предположил сиамец.

Я услышала, что в соседней комнате занимаются любовью Вольфганг и Эсмеральда.

– Это мы их вдохновили, – заметила я, – и они последовали нашему примеру.

– Любовь – заразная болезнь, – заявил Пифагор, – чем больше особей занимаются сексом, тем больше других хотят делать то же самое.

Эсмеральда за перегородкой, в свою очередь, тоже закричала от восторга.

Чуть позже соседи перешли к нам. Вольфганг направился к небольшому шкафу – холодильнику. Нажал на ручку, и нашим взорам предстали многочисленные горшочки, выстроившиеся на решетчатых полках. Он выбрал один из них, наполненный какими-то черными зернами.

– Что это? – подозрительно спросила я.

– Икра, – ответил Пифагор, – рыбьи яйца.

Они оказались маленькими, круглыми и черными. Мне всегда казалось, что яйца рыб должны быть белыми. Я осторожно понюхала: пахло хорошо. Я макнула в горшочек лапку, поднесла ко рту и лизнула. Потом положила несколько зернышек в рот. Маленькие шарики стали лопаться на зубах, из них брызнул восхитительный солоноватый сок. Вкусовое ощущение от этого продукта питания оказалось совершенно новым. Это даже лучше, чем сухой кошачий корм. Я взяла еще. И чем больше ела, тем больше ценила этот очень необычный вкус. Мне еще никогда не приходилось лакомиться такой вкуснятиной.

Пифагор по виду тоже пришел в восторг от этих черных яиц. Вскоре мы все уже набили себе брюхо этим человеческим деликатесом, буквально им объевшись.

Икра! Я ее обожала. И ничего, кроме нее, есть больше не хотела.

Я облизала губы и ощутила гордость за то, что была кошкой и совершила все эти поступки.

Гордость за то, что поняла: в этом мире все взаимосвязано, а границы материи, по сути, являются лишь субъективными представлениями.

Когда взошло солнце, мы все вчетвером завалились спать, прильнув друг к другу. Во рту ощущался привкус икры, в голове проносились обрывки воспоминаний о фантастической битве при Елисейских Полях.

Я была счастлива.

Я любила Пифагора.

Я любила себя.

Я любила икру.

Я любила Вселенную.

22

Смена диспозиции

Мне на глаз легла чья-то лапа. Потом меня укусили за мочку уха. Просыпаться не хотелось. Затем я почувствовала, что кто-то прильнул к моим соскам. Анджело – со своей вечной неловкостью. Я о нем совершенно забыла. Раз он рядом, значит, его, должно быть, кто-то привел сюда, пока мы спали.

Наконец я соизволила открыть глаза и легла поудобнее, чтобы котенок мог вволю напиться моего молока. На улице стояла ночь, и я обнаружила, что на этот раз пробудилась не с наступлением вечера.

Пифагор уже встал. Стоя у окна, он не сводил глаз с парка, окружавшего Елисейский дворец.

– У меня две новости, хорошая и плохая, – не оборачиваясь, сказал он. – Хорошая заключается в том, что, поскольку никто из наших не заболел, мы обладаем иммунитетом против новой чумы, обрушившейся на людей. И, как следствие, можем без страха сражаться с крысами.

– А плохая? – спросила я, отстраняясь от Анджело.

– Аккумулятор моего смартфона полностью разрядился, и я больше не могу подключаться к Интернету. В последний раз, когда я пользовался «Третьим Глазом», выжившие в сражении крысы перегруппировались и отправились на поиски подкрепления. Теперь я не знаю ни что они в настоящий момент делают, ни каковы их дальнейшие планы. Хотя и могу сказать с уверенностью, что они обязательно попытаются взять реванш.

Я подошла к сиамцу, но почувствовала, что он холоден.

После всего что случилось вчера, говорить с Пифагором мне казалось странным.

Я повернулась и посмотрела на себя в большое зеркало, стоявшее в спальне.

Быть богиней означает постоянно помнить, что ты представляешь собой все и что в тебе сосредоточено мироздание. Быть кошкой означает ограничиваться лишь рамками твоего собственного организма.

Я протерла глаза – тем хуже для меня, поскольку мне пришлось отказаться от представлений о себе как о вместилище всего, – и, как ни в чем не бывало, вновь заговорила с сиамцем:

– После своего поражения крысы не посмеют сюда сунуться.

– Еще как посмеют, – тут же возразил он.

– И мы опять их одолеем. У нас есть Ганнибал.

– Их будет еще больше, а мы не сможем воспользоваться таким преимуществом, как эффект неожиданности.

– Но все равно одержим победу, – сказала я уверенно.

– Здесь оставаться нельзя, – заявил Пифагор.

Судя по всему, он нервничал. Я прекрасно понимала, что без той бесценной информации, которую ему поставлял «Третий Глаз», сиамец чувствовал себя слепым и что подключение к Интернету для него было чем-то вроде валерьянки для Феликса – сильнодействующим наркотиком.

Пифагор без конца мерил шагами комнату.

– Нужно отыскать салон сотовой связи, найти там аккумулятор и провода, а затем где-нибудь подключиться к действующей электросети! – взволнованно заявил он. – А еще лучше раздобыть где-нибудь аккумулятор с подзарядкой от солнечной батареи, в этом случае мы не будем зависеть от муниципальных распределительных сетей, которые все больше выходят из строя.

– Салон сотовой связи? Если растолкуешь мне, что это, думаю, я смогу такой найти, – сказала Эсмеральда, которая только что проснулась и тут же решила сделать что-нибудь полезное.

Пифагор ткнул лапой в оборудование у него на спине.

– Я знаю, где нам искать, – отозвался президентский кот, тоже проснувшись. – Несколько таких магазинов есть на Елисейских Полях.

– Мне с вами можно? – спросила я.

– Нет, Бастет, ты понадобишься мне в другом деле, – сказал Пифагор.

Он перестал наворачивать по комнате круги и каждые пять минут сплевывать комочки шерсти, что в его случае свидетельствовало о заметном раздражении.

Из солидарности то же самое сделала и я.

– Как только мы восстановим доступ в Интернет, нужно будет найти безопасное место. Теперь на нас лежит новая ответственность – вести за собой примкнувших к нам кошек, – напомнил сиамец. – Сидеть здесь и вкушать плоды эфемерной славы означает заранее обречь себя на гибель.

Пифагор, казалось, никак не мог успокоиться.

– Давай вернемся обратно в лес, – предложила я, протягивая ему немного оставшейся со вчерашнего вечера икры.

– Там крысы без труда нас окружат, зажмут со всех сторон и одолеют благодаря численному перевесу.

– Может, тогда лучше уйти из города, захватив с собой все запасы съестного?

– Нет, нужно устроиться в месте, которое можно легко защитить от массированной атаки грызунов.

Весь вечер мы прождали возвращения Эсмеральды и Вольфганга из предпринятой ими экспедиции. Они появились с некоторым опозданием, сжимая в зубах все необходимое. Все вчетвером мы взялись за дело и стали подсоединять провода, чтобы зарядить аккумулятор. Наконец, после долгих часов напряженной работы, Пифагор вновь смог воспользоваться своим «Третьим Глазом».

Чтобы подключиться к Интернету, он не ждал ни одной лишней секунды.

Мы ходили вокруг сиамца кругами и мерили шагами комнату, хотя я и знала, что в такие минуты Пифагор уносится куда-то далеко и парит в измерении, созданном этим волшебным, произведенным людьми предметом.

– Нашел, – наконец заявил он.

Мы с Эсмеральдой и Вольфгангом тут же прекратили мельтешить и подошли к нему.

– Я искал в Париже участок суши, где не было бы ни тоннелей, ни подземелий, ни метро, ни канализационных коллекторов. И нашел. Это довольно узкое место под названием Лебяжий остров.

– Остров?

– Да, остров посреди реки.

– Но ведь мы не умеем плавать! – воскликнула я, придя в ужас от мысли о том, что меня со всех сторон будет окружать вода.

– Туда можно попасть по одному из мостов. Защитить этот клочок суши будет намного легче, чем городской квартал. Остается решить две проблемы. Во-первых, нужно найти способ переправить на Лебяжий остров все запасы продовольствия, чтобы выдержать длительную осаду. А во-вторых, нам потребуется человек, разбирающийся в сносе домов, чтобы взорвать мосты сразу после того, как мы там обоснуемся.

– Ты до сих пор считаешь, что без людей нам не обойтись? Мы же смогли так много сделать, не прибегая к их помощи!

– На данном этапе нет. Мне очень жаль. Я лишь могу получать данные в цифровом виде, но во взрывчатке не разбираюсь.

– Чем-то подобным на своей стройке занималась Натали. Я видела, как она взрывала дома.

– Отлично! Как раз то, что нужно.

– Но я понятия не имею, где ее теперь искать.

– Я могу найти Натали по твоему ожерелью-маяку. Он подключен к ее смартфону, тоже снабженному датчиком GPS. Будем надеяться, телефон все еще включен.

Пифагор опять зашел в Интернет.

– Кошки образовали свое сообщество на западе, люди сделали то же самое к востоку от города, в Венсенском лесу, – некоторое время спустя заявил он. – Впрочем, их там немного, главным образом это дети, родители которых погибли в ходе военных действий. Натали тоже присоединилась к этой общине, которая, похоже, располагает средствами связи.

– Ты уверен, что моя служанка именно там?

– Бастет, как далеко ты продвинулась в налаживании с ней контакта?

– Мне удавалось с ней говорить, – ответила я, дабы произвести на сиамца еще большее впечатление.

Это конечно же была ложь.

– Отлично. С ее помощью мы превратим Лебяжий остров в надежное убежище. – Пифагор казался довольным.

– Неужели мы и в самом деле не можем обойтись без людей? – гнул свою линию Вольфганг.

– Крысы сегодня стали слишком многочисленны, они воспроизводят потомство гораздо быстрее, чем мы их убиваем, – уверенно заявил Пифагор.

Идея вновь пересечь город с запада на восток, чтобы найти мою служанку, меня отнюдь не вдохновляла. В то же время я прекрасно понимала, что, какими бы слабыми ни были мои способности к двухстороннему общению, справиться с этой трудной задачей лучше меня не сможет никто.

– Ты со мной, Пифагор? Когда я выйду на след Натали, меня нужно будет сориентировать.

– Нет, я займусь переселением нашей армии на Лебяжий остров.

Меня удивило, что сиамец не стремился постоянно быть рядом со мной после того, что выпало на нашу долю, после тех слов, что мы сказали друг другу.

– Как же я вас потом найду?

– Тебе достаточно будет лишь пройти по берегу Сены. Всего на реке три острова: средний, остров Сен-Луи; большой, остров Сите; и маленький, Лебяжий. Ошибиться там невозможно.

– Я пойду с тобой, – заявила Эсмеральда, – вдвоем мы будем сильнее.

– Мне тоже хотелось бы составить вам компанию, – предложил свою помощь Вольфганг. – Третий лишним не будет.

– Нет, я пойду одна! Эсмеральда, если ты действительно хочешь мне помочь, лучше в мое отсутствие корми Анджело.

Ко мне подошел Пифагор:

– Ну хорошо, в таком случае план меняется. Эсмеральда с Вольфгангом останутся приглядывать за нашей маленькой кошачьей армией здесь, в убежище на случай ядерной войны, а с тобой в Венсенский лес пойду я.

Вот оно что, чтобы Пифагор составил мне компанию, надо было пригрозить пойти туда одной… Такое ощущение, что он действительно забыл о наших объятиях.

Пифагор меня беспокоил. Ему будто было стыдно за то, что он уступил моим домогательствам. А может, просто по-прежнему боялся влюбиться.

Я никогда не понимала самцов. И чувствовала, что с Пифагором у меня наверняка возникнут затруднения.

23

Кольцевая автодорога

Приключения начались, как только мы покинули президентский дворец.

Какой же далекой мне казалась прошлая жизнь (с красной подушечкой, кошачьим кормом, телевизором, поилкой, Феликсом…).

Теперь нас окружали новые декорации, нам предстояло решить целый ряд новых проблем.

Мы трусили по городу, полному неожиданностей и опасностей, богатому знаниями. Меня все больше привлекал этот удивительный мир, которого я совсем не знала. Он, казалось, подпитывал мой дух, позволяя ему укрепляться и расти.

Запахи. Звуки. Встречи. Зрительные образы. Ощущения.

Новизна очаровывала меня всегда.

Чтобы попасть в восточный лес, Пифагор предпочел воспользоваться кольцевой автодорогой по той простой причине, что на этой широкой полоске черного асфальта, опоясывающей город, не было ни канализационных коллекторов, ни выходов из метро, ни груд мусора. Как следствие, значительно меньше был и риск нападения со стороны полчищ крыс.

Добравшись до ворот Майо, мы увидели тысячи разбитых, брошенных автомобилей.

– Когда власти забили тревогу и объявили об эпидемии чумы, людей накрыла волна паники, – объяснил мне Пифагор. – И хотя большинство из них заперлись и решили отсидеться дома, некоторые все же попытались бежать на машинах по автомагистрали А13. Первым удалось выехать беспрепятственно, но впоследствии огромные пробки полностью парализовали движение. Люди думали, что бегут навстречу жизни, но оказались в объятиях смерти. Некоторые попытались пробиться силой, расталкивая остальных, но в итоге сами оказались в ловушке.

– Раз так много людей решились бежать, у них, наверное, был свой Навуходоносор, призывавший направиться к морю.

Пифагор продолжал:

– Автомагистраль А13 вскоре тоже оказалась забитой, и проехать по ней уже было нельзя.

– И что же, по-твоему, произошло потом?

– В суматохе автомобилисты, застрявшие в своих машинах, видимо, попытались отправиться на запад пешком… Как знать, может, некоторым это даже удалось…

Мы с Пифагором побежали по крышам брошенных машин. Это снижало риск встречи с пресмыкающимися, людьми, псами или крысами. С высоты нам хорошо были видны несчастные водители, лежавшие грудью на рулях своих машин, равно как и суетившиеся вокруг них крысы.

– Теперь грызуны отведали человеческой плоти и больше ничего не боятся, – вздохнул Пифагор.

Будто в подтверждение его слов вдали послышались выстрелы. Это на фургон с людьми в оранжевых комбинезонах набросилась огромная стая крыс. Те защищались с помощью автоматов и огнеметов, но враг значительно превосходил их числом, стрекот оружия постепенно прекратился и сменился пронзительным победоносным свистом.

– Мешкать нельзя, – заявил Пифагор, – крысы еще недостаточно полакомились кошачьей плотью, чтобы считать нас своей приоритетной пищей, но в их меню мы, по-видимому, уже занимаем важное место.

Пифагор прибавил шагу, его прыжки по железным крышам эхом разносились по окрестностям. Я старалась от него не отставать, несколько раз поскользнулась и чуть не сверзилась вниз, мимоходом заметив, что грызуны внизу готовы встретить меня с распростертыми объятиями.

Нужно было сосредоточиться и внимательно смотреть, куда приземляешься после очередного прыжка.

В небе кружили вороны, вокруг нас вились тучи мошкары.

– Времени терять нельзя, – подгонял меня спутник.

Мы с Пифагором совершенно синхронно прыгали с крыши на крышу и даже дышали в такт.

Я напрягала мышцы, бросалась вперед, приземлялась и прыгала дальше. Подушечки моих лап нагрелись. Автомобилям, казалось, не было ни конца ни края. А крыс на земле становилось все больше, и их интерес к нам возрастал с каждой секундой.

Только бы не поскользнуться!

Через час непрерывных прыжков Пифагор наконец согласился устроить привал. Мы укрылись в грузовике.

Оказавшись внутри, я долго смотрела на сиамца, ощущая в душе приступ чистой любви. Но поскольку попросить его нежно меня обнять – чего в тот момент мне хотелось больше всего на свете – духу не хватило, я сказала, что хотела бы услышать продолжение истории людей и котов.

Пифагор лизнул лапку, дабы остудить горевшие подушечки, поднес ее к уху, решил, что время для этого у нас есть, и возобновил рассказ с того самого момента, на котором закончил предыдущий урок.

– Начиная примерно с 1900 года коты стали ассоциироваться уже не с колдовством, а со свободой. Черная кошка превратилась в символ анархистского движения. Сторонники этой партии изображали на своих флагах черных кошек.

– А кто такие анархисты?

– Представители политического движения, ставившего своей целью свергнуть существующие правительства и жить вообще без какой бы то ни было власти. Они выступают против полиции, армии, религиозных организаций и любых проявлений господства.

– А их много?

– Не очень, но они на редкость решительны. На их счету убийства королей, министров, президентов.

– Они лишали их жизни, чтобы поесть принадлежавшей им икры?

– Чтобы расшатать существующий в те времена миропорядок, анархисты совершили в Сараево удачное покушение на австрийского эрцгерцога. В результате вспыхнула Первая мировая война.

– Что ты понимаешь под словами «мировая война»?

– А то, что все люди в мире стали друг с другом воевать.

– Все без исключения, по всей планете?

– В одних зонах конфликта велись ожесточенные бои, в других было относительно спокойно.

– А мы в этом какую сыграли роль?

– В 1914 году англичане создали бригаду кошек, которые должны были определять отравляющие вещества, чтобы ими не надышались люди.

– Стало быть, кошкам приходилось умирать ради людей… И что, у них получилось?

– В ходе Первой мировой войны погибло двадцать миллионов человек. Она длилась четыре года, после чего на двадцать лет установилось перемирие.

– Да, долго.

– За это время выросло новое поколение людей, не ведавших об ужасах той бойни. Германский диктатор Гитлер развязал Вторую мировую войну.

– Помнится, ты говорил, он тоже люто ненавидел кошек?

– Да, у него в отношении нас развилась настоящая фобия. В эту войну было вовлечено еще больше людей, многие и многие миллионы. В ней использовалось куда более разрушительное оружие, поэтому она отняла значительно больше жизней.

– Это тоже твоя теория трех шагов вперед и двух назад?

– А потом опять трех шагов вперед до следующего кризиса. В ходе Второй мировой войны погибло уже шестьдесят пять миллионов человек. Затем в течение долгих лет русские и американцы питали друг к другу лютую злобу, но появление атомной бомбы заставило их призадуматься, в итоге вместо прямых боевых столкновений они предпочли вести «холодную войну».

– Как это? Они что, дрались на снегу?

– Нет, во взаимном противостоянии каждая сторона пользовалась третьими странами, но до прямых стычек дело никогда не доходило. В 1961 году американские военные решили создать биоэлектронную кошку, которая следила бы за русским посольством. С этой целью они напичкали ее тело электрическими и электронными приборами.

– Она чем-то напоминала тебя?

– В те времена аппаратура еще не приобрела нынешних миниатюрных размеров. Они прооперировали кошку, которую звали Китти, засунули ей в живот большую батарею, а потом соединили ее с микрофонами, спрятанными в ушах, и металлической антенной в хвосте. Операция получила название «Акустический котенок». В назначенный день ученые подбросили Китти к посольству. Кошка встала, вошла в нужный дом, но потом вышла из-под контроля и опять оказалась на улице. Те, кто припал к наушникам, услышали сухой, громкий треск.

– Ее электронная начинка вышла из строя?

– Нет, Китти попала под машину, ее раздавило такси. Несмотря на это, американские военные решили повторить эксперимент и впоследствии создали дюжину таких же кошек, превратив их в электронных шпионов. Но ни одна из них так и не добилась успеха.

– Им следовало воспользоваться собаками, те более покорные.

Пока мы разговаривали, я увидела раненого человека. Он подполз к нам, с трудом поднялся на ноги, припал лицом к ветровому стеклу и произнес несколько непонятных слов. Его покрывали зеленоватые свищи. Я была настолько поглощена рассказом Пифагора, что не обратила на него никакого внимания.

– В период холодной войны, в 1963 году, кошку по имени Фелисетта запустили в космос. Поместили в капсулу и отправили в десятиминутный полет на борту французской ракеты. Проведя пять из них в состоянии невесомости, она вернулась на землю живой и невредимой, став, таким образом, первой кошкой-космонавткой.

Я представила себе эту кошечку, в одиночку путешествующую на борту космического аппарата, и сказала себе, что очень хотела бы оказаться на ее месте.

– Среди котов-знаменитостей также можно привести миссис Шиппи, первой из нашего племени совершившей путешествие к Северному полюсу, и Стаббса, избранного в 1997 году мэром Талкитны, что на Аляске[1].

Я испытала чувство гордости от того, что тоже была кошкой.

– На сегодняшний день во Франции насчитывается десять миллионов кошек, в Европе пятьдесят миллионов, а во всем мире восемьсот миллионов.

Больной человек, пытавшийся забраться в наш грузовик, отказался от дальнейших попыток и вновь упал на землю.

– А людей?

– Их популяция вскоре достигнет восемь миллиардов особей.

Стало быть, людей в десять раз больше, чем кошек.

– А как обстоит дело с крысами?

– Грызунов сосчитать гораздо труднее, но бытует мнение, что с увеличением количества больших городов, подземные коммуникации которых изобилуют канализационными коллекторами и тоннелями метро, их популяция растет по экспоненте.

– Мне нужны цифры, хотя бы приблизительные.

– В Интернете есть данные, что крыс на земле как минимум втрое больше чем людей, то есть около двадцати четырех миллиардов.

– Значит, на каждого нашего их приходится сразу тридцать!

До этого я не отдавала себе отчета, что эти проклятые грызуны обладают перед нами таким численным преимуществом.

– По сути, их, скорее всего, намного больше, ведь ни один человеческий ученый не осмелится обследовать все подземные сооружения, чтобы их сосчитать. Это лишь самые общие оценки. В то же время я как-то наткнулся на результаты еще более тревожных исследований. Один человеческий исследователь установил, что с повышением температуры крысы становятся толще и крупнее. В тепле они, с одной стороны, быстрее размножаются, а с другой – становятся переносчиками еще большего количества заразных заболеваний, для них самих совершенно безвредных.

– И каких же размеров они могут достигать?

– Авторы исследования полагают, что крысы могут увеличиваться в два раза.

– Значит, мы обречены.

– На данный момент разработанные людьми технологии защищают от грызунов их, а заодно и нас. Но если ученых убьют, а их место займут религиозные деятели и одиозные политики, если люди предадут забвению свои научные достижения и направят присущую им энергию на борьбу между враждующими группировками, вместо того чтобы единым фронтом выступить против крыс, последние в любом случае их себе подчинят. Это всего лишь вопрос времени.

– Ты имеешь в виду здесь?

– И не только в Париже, но и в других городах страны, а потом и всего мира. На планете нет ни одного места, где их не было бы, и повсюду они загоняют людей и другие виды живых существ в угол, навязывая свою гегемонию.

Что будет напоминать собой мир, в котором крысы одержат верх над всеми остальными? Люди и кошки укроются в лесах и побегут из крупных городов в сельскую местность. А Камбис с полчищами своих воителей с острыми как бритва резцами повсюду будет сеять ужас.

Хотя я и ощущала, что вошла в резонанс с Вселенной, в данном случае это ничего не значило – по какой-то причине я воспринимала исходившую от крыс энергию как темную, отнюдь не способствующую возвышению космического сознания.

Более чем когда-либо мне казалось, что я наконец осознала угрозу и несу за это огромную ответственность.

– Как крысы этого добились? – спросила я сиамца.

– Уничтожив множество видов диких животных в пользу домашних или скота, люди, помимо всего прочего, истребили и хищников – естественных врагов грызунов: орлов, волков, медведей, лис, змей.

– И тем самым нарушили хрупкое равновесие, поддерживавшее в природе гармонию. Какая страшная ошибка!

– А обустроив множество канализационных коллекторов, подарили грызунам идеальную среду, где их никто никогда не беспокоит. В то же время надо признать, что крысы наделены интеллектом и исключительными способностями к адаптации практически в любых условиях.

– Но, несмотря на это, мы все равно сильнее их.

– Рядом с человеком мы расслабились и погрузились в спячку. Если этим грызунам приходилось сражаться за еду, то мы получали свой кошачий корм без каких бы то ни было усилий с нашей стороны. Если они были вынуждены ежедневно вступать с кем-нибудь в схватку, то у нас больше не осталось ни единого врага. Кто сегодня станет охотиться на кошку?

Должна признать, что до нынешнего кризиса я даже не знала, что такое страх перед другим видом. Такие чувства, как раздражение и нетерпение, тоже были мне неведомы.

Я даже понятия не имела, что столь комфортная жизнь так убаюкала все мои чувства.

– У крыс есть все шансы стать следующим доминирующим видом. Они умны и живут тесным сообществом. Поэтому недооценивать их нельзя.

– Как же тогда их сдержать?

– Объединившись. Люди нуждаются в нас точно в той же степени, как и мы в них. Если мы не придем к взаимопониманию и не выступим единым фронтом против общего врага, грызуны заведомо нас победят. Вот почему я пошел с тобой, Бастет. Вперед, времени больше терять нельзя – чтобы оказаться в Венсенском лесу, нам еще предстоит долгий путь.

Пифагор, похоже, и в самом деле верил, что у меня получается общаться с людьми. Я не осмеливалась открыть ему горькую правду. Если честно, то после удивительного вчерашнего озарения я не думала, что в состоянии выполнить возложенную на меня миссию. Мне нужно было срочно заняться с сиамцем любовью, чтобы получить подпитку в виде его энергии. Но у него, по-видимому, были дела поважнее.

Мы покинули кабину грузовика и продолжили шествие по крышам автомобилей. Когда Пифагор наконец свернул с кольцевой дороги в зеленое лесистое пространство, я совершенно выбилась из сил.

Венсенский лес очень походил на Булонский.

На горизонте не было видно ни собак, ни кошек, ни крыс, ни людей.

– Сигнал GPS-маяка Натали говорит о том, что твоя служанка где-то там, – заявил сиамец, указывая на какую-то тропинку.

Мы затрусили среди высоких деревьев. Вокруг царила тишина. Даже мои усы и те не могли уловить поблизости чьего-либо присутствия. И вдруг, не успев даже на это отреагировать, мы взлетели в воздух, оказавшись пленниками прочной веревочной сети.

Ловушка.

Слишком поздно. Напрасно мы барахтались, запутавшись в ее ячейках. При каждом нашем движении, при каждой попытке вернуть себе свободу звенел колокольчик. А когда я попыталась перегрызть веревку зубами, затрезвонил с двойной силой.

– Сиди смирно! – посоветовал Пифагор.

Мы покорно повисли между небом и землей и замерли в ожидании. Моя лапа, застряв в ячейке сети, болела.

Но мне в конечном итоге все же удалось закрыть глаза. Что касается Пифагора, то он, вероятно, уже спал.

Чрезвычайно неудобное положение в плену сети заставило меня воспринимать себя автономной сущностью. Я тихо сказала:

– Перед тем как умереть, хочу сказать, что я люблю тебя, Пифагор.

– Спасибо.

Как же сиамец меня бесил. Вот что ему стоило в ответ сказать, что он тоже меня любит, обожает и что я для него всё?

– У меня такое ощущение, что тебя невозможно чем-то взволновать. Но все же признайся, что, когда наши тела слились, это было что-то.

– Не спорю.

Пифагор бесил меня все больше и больше.

– Что такое для тебя любовь? – не удержалась я от вопроса.

– Это… такая особая эмоция.

– Ты не мог бы выразиться поточнее?

– Нечто очень яркое и живое.

– А что ты чувствовал, когда был со мной?

– Как бы выразить это в двух словах?.. Надо найти формулировку, способную объяснить мои очень необычные ощущения. – Пифагор слегка тряхнул головой. – Для меня любовь – это когда я с другим существом чувствую себя так же хорошо, как и наедине с собой.

Он, по-видимому, был очень доволен, что нашел для своих слов точную формулировку, определявшую в его глазах это понятие.

– А вот для меня любовь – это когда я с другим существом чувствую себя лучше, чем наедине с собой.

Сиамец открыл было рот, чтобы возразить, но довольствовался лишь тем, что зевнул.

Интересно, может, его стремление ни от кого не зависеть в конечном счете представляет собой некую форму эгоизма? Может, он всего лишь презренный эгоцентричный индивидуум, зацикленный на собственном «я»? Впрочем, самцы все такие. Как я могла в своей наивности дойти до того, что посчитала его другим? Потому что он сиамец? Потому что у него есть «Третий Глаз»? Потому что он ученее других? А ведь мама меня когда-то предупреждала: «Все они слабаки. От них одни лишь беды и разочарования. Ни один самец не способен на истинные чувства. Они попросту не умеют любить». Как мне в голову могло прийти, что этот образчик представляет собой исключение из правил?

Пифагор тихо покачал головой:

– Ну что же… должен признать, Бастет, что с тобой мне лучше, чем наедине с собой…

Эти слова, казалось, дались ему с таким трудом, что у меня внутри все перевернулось.

Сиамец судорожно сглотнул и продолжил:

– Мне с тобой лучше даже в этой ловушке… Даже когда мы висим в сети между небом и землей… Даже если будущее не обещает ничего хорошего.

Ох уж эти самцы! Мне к ним в жизни не привыкнуть. Как же Пифагор боится ко мне привязаться! Как же ему страшно признать, что его, как и меня, в момент слияния наших тел тоже постигло озарение.

В конечном счете, только самки способны на глубокие чувства, только мы выражаем их без ложного стыда.

Нет, я не хотела бы быть самцом, иначе мне пришлось бы считать себя нравственным калекой.

– Вчера благодаря тебе меня осенило, – сказала я. – Я поняла, что и в самом деле не ограничена своим телом. Все мои предчувствия оказались верны.

– Сожалею, – признал сиамец, – но я так далеко не зашел.

В этот момент я вдруг поняла, что доступ в Интернет и возможность проникнуть повсюду электронным «Третьим Глазом» отняли у него естественный дар интуиции.

Лично я не нуждалась во всех этих его приспособлениях: мне было достаточно лишь закрыть глаза, погрузиться в себя, подключиться к жизненной энергии, пронизывающей собой Вселенную, и я тут же получала доступ к знанию, и, может, даже более ценному, чем его.

– Мне жаль, что в данный момент я не могу проникнуться твоими чувствами, – тихо мяукнул Пифагор, – но на этот раз я действительно боюсь умереть.

А я – нет.

Что такое смерть? С тех пор как я явственно осознала, что родилась из витающей в пустоте пыли, соединенной в одно целое лишь моими собственными представлениями о себе, смерть в моих глазах превратилась лишь в другую организацию этих пылинок.

И если это мне было понятно, то зачем тогда бояться банальной смены состояния? Ведь в конечном итоге умереть означает всего-навсего изменить структуру крохотного количества материи, из которой я состою.

Так или иначе, в тот день я была настроена более философски по сравнению с Пифагором, которого повергала в дрожь мысль о том, что сегодня его долгому земному существованию может прийти конец. Разрушение структуры его частиц и перераспределение их в пустоте ему представлялось настоящей драмой по той простой причине, что он считал себя великим и важным. Не таким, как остальная Вселенная. Именно ощущение своей исключительности помешало Пифагору во время слияния наших тел пережить такой же восторг, который пережила я.

Осознав это, сиамец бы научился любить по-настоящему.

Его представления о себе ограничивались телесной оболочкой, отрезанной от других, в то время как я поняла, что для меня границ нет. Да, я была бесконечна и бессмертна. И чувствовала себя великолепно, даже несмотря на то, что общая структура моего тела вот-вот могла подвергнуться разрушению. Это меня ничуть не беспокоило, потому как даже после смерти я все равно буду жить, пусть даже и в ином теле.

Я закрыла глаза и мысленно унеслась далеко-далеко от своего тела, запутавшегося в сети.

Мне пригрезилось, что меня зовут Фелисетта и что я лечу на борту ракеты на Луну.

24

В ловушке

Меня разбудили чьи-то голоса.

Нас со всех сторон окружили маленькие люди, вооруженные луками и копьями. Все они были в противогазах. Некоторые сжимали в руках автоматы. Все были грязные, в порванной одежде.

Они стали избивать нас палками, в ответ мы лишь плевались и обнажали зубы, но ячейки сети не позволяли нам обороняться сколь-нибудь эффективно.

Шею того, кто, судя по всему, был их вожаком, украшало ожерелье из крысиных голов. По его приказу какой-то мальчишка схватился за веревку, чтобы нас опустить. Потом эти людишки накинулись на нас скопом, связали, подвесив за лапы к длинным палкам, и потащили к яме, наполненной какой-то зловонной жидкостью. Я тут же узнала запах черного масла, в которым вывалялась на стройке Натали.

– Наверное, они выкопали эту яму и наполнили ее нефтью, чтобы защитить свой лагерь от крыс, – вздохнув, промолвил Пифагор, висевший в исключительно неудобном положении.

Преодолев это препятствие, люди сняли противогазы.

Нас со всех сторон окружали враждебные лица, на некоторых, казалось, даже отражалось дикое желание поскорее нас сожрать.

Мы оказались на лужайке, в центре которой потрескивал большой костер.

Из того же неудобного положения – головой вниз – я заметила, что на длинных жердях над огнем жарятся кролики, собаки и кошки.

Нас бросили на землю.

– Похоже, наша миссия закончится, даже не начавшись, – горестно мяукнула я.

– Да, печально. В Интернете не было сведений о нравах этой общины.

Так закончили свой жизненный путь многие первопроходцы.

– Я очень рада, что узнала тебя, Пифагор, – сказала я, глядя как маленький человек обстругивает тонкую палку, по всей видимости собираясь меня на нее насадить.

Ну вот, я считала себя намного выше Феликса, но жизнь моя оборвется точно так же, как и его.

– Они будто не заметили разъема USB и телефона, закрепленного у меня на спине, – удивился сиамец.

– Не переживай, перед тем как начать нас жарить, они его с тебя снимут. Время у них есть.

Пифагор вновь закрыл глаза и приступил к поиску информации.

– Твоя служанка где-то совсем рядом! – сказал он. – Вероятно, в одной из вон тех палаток. Давай позови ее!

Я отчаянно, во весь голос, замяукала, но безрезультатно, потом, решив пойти до конца, заурчала на низкой частоте:

Натали! Иди сюда, ты мне очень нужна.

И чудо свершилось.

Сначала я почувствовала ее запах, потом увидела направлявшуюся в мою сторону фигурку. Я увидела ее, она – меня.

Служанка стала что-то оживленно обсуждать со своими маленькими собратьями, без конца повторяя наши с Пифагором имена. Человек с ожерельем из крысиных голов на шее, казалось, не желал ей уступать. Тогда Натали ушла и вернулась с другой самкой, очень на нее похожей.

Пифагор, не выходя из Интернета, объяснил:

– Это Стефани, ее сестра. Она руководила детским домом, в котором жили поселившиеся здесь маленькие люди. Потом к ним примкнули и другие сироты, пополнившие их ряды.

– А почему они пререкаются?

– По всей видимости, одна лишь Стефани обладает властью, достаточной для того, чтобы убедить детей нас пощадить.

Продолжая говорить решительным голосом, Натали показала на «Третий Глаз» сиамца. Тогда маленький человек выслушал ее объяснения и по прошествии нескольких минут согласился наконец нас отпустить.

Освободившись от пут и почувствовав под лапами твердую землю, я прыгнула служанке на руки и лизнула ее в щеку (да-да, знаю, обычно так себя ведут собаки, но в то мгновение я была слишком рада, что она спасла мне жизнь, чтобы прикидываться безразличной).

Пифагор вел себя гораздо осмотрительнее.

– Теперь, Бастет, ты должна выполнить оставшуюся часть возложенной на тебя миссии. Давай скажи Натали, что она должна помочь нам превратить Лебяжий остров в надежное убежище от крыс.

Я заурчала, взамен служанка стала гладить меня еще нежнее и что-то ласково говорить, улыбаясь и без конца повторяя мое имя.

Пифагор, похоже, подумал, что она меня понимает.

– Давай, – повторил он, – объясни ей.

– Нет, – отрезала я.

– Что «нет»?

– Я солгала: у меня пока не получается установить с ней надежный контакт.

– Ты так и не научилась передавать кошачью мысль в человеческий мозг? Как же так? Ведь я уверен, что твоя служанка прекрасно восприняла то специфическое урчание, посредством которого ты с ней только что общалась!

– Я предпринимаю все новые и новые попытки. Мне удается ее успокоить, порой даже донести до нее мои потребности, но дальше дело не идет.

Ну вот, я все Пифагору рассказала. Теперь он знает правду. В любом случае, это признание принесло мне облегчение. Нельзя без конца пускать ему пыль в глаза.

– Получается, мы проделали весь этот путь совершенно напрасно, – скорбно произнес Пифагор. – Почему ты мне раньше не сказала?

– Средство общения с людьми есть обязательно, его просто не может не быть! Я в этом уверена! Дай мне еще немного времени.

Я стала урчать на всех частотах, которые только было способно модулировать мое горло.

Тщетно. В ответ Натали меня лишь гладила, но не более того.

Темнело.

Чуть позже Натали отправилась спать в одну из брезентовых палаток. Я прикорнула у ее ног, закрыла глаза и вновь заурчала тоном пониже, чтобы успокоиться, хотя в глубине души знала, что по моей вине мы все обречены.

Ну почему? Почему люди не могут меня понять?

Потом мне тоже удалось уснуть. И только когда я провалилась в сон, чувство вины понемногу меня отпустило. Думаю, мне еще нужно очень многое сделать, чтобы научиться приносить пользу окружающим.

25

Встреча в странном облаке

Я спала.

Мне снился закат человечества и царствование крыс.

Они становились все больше, все многочисленнее и злобнее.

Ко мне подплыл какой-то силуэт. Это Камбис, король крыс, которого несли шестеро его собратьев.

Он восседал в кресле, в точности как люди, его шею украшало ожерелье с крохотными кошачьими головками. Выковыривая когтями из зубов остатки пищи, Камбис обратился ко мне и сказал:

– Меня тоже можно назвать специалистом по межвидовому общению. – Потом ухмыльнулся и уточнил: – В частности, я готов поговорить с тобой, Бастет. Мой первый вопрос звучит так: что ты предпочитаешь – чтобы тебя съели сразу или немного повременили?

Он разразился хохотом, очень похожим на человеческий.

Я тут же проснулась, вскочила, протерла глаза, а затем заставила себя уснуть вновь, в надежде увидеть другой сон.

На этот раз мне пригрезился Пифагор.

– Человеческую мысль я научился воспринимать только потому, что ее передавала подходящая человеческая особь, – сказал он. – В моем случае Софи. Мостов между нами нет, но где-то должен существовать узкий проход. Тебе достаточно лишь отыскать человека, способного тебя услышать. Найди нужного индивидуума, Бастет, и у тебя все получится. Теперь, когда ты знаешь что тебе нужно, сделать это будет несложно.

Я опять открыла глаза. Пифагор спал поодаль в гордом одиночестве, но я была убеждена, что эту мысль мне подбросил не кто-то, а именно он. На этот раз передо мной стояла конкретная, четко обозначенная цель – отправиться во сне на поиски человеческого разума, способного общаться со мной в пространственно-временном континууме, выходящем за рамки привычного нам мира.

Я сосредоточилась, закрыла глаза и в третьем сне сосредоточилась на своей мысли – маленьком, размытом облачке, – чтобы она не ширилась, как раньше, а, наоборот, сжалась в комок и взмыла в небесную высь. Мысль поднялась над лесом и рванулась к огромному облаку, в котором виднелись человеческие лица.

Я увидела лик Натали, но у нее, как и у многих других, были закрыты глаза.

И вот моя мысль поплыла над лицами спящих людей с выступающими носами и губами. Смеженные веки напоминали собой пучки травы. Внезапно мое внимание привлек какой-то отблеск – среди длинных ресниц, обрамлявших затрепетавшие веки, будто мелькнул какой-то гладкий розовый плод.

Губы, расположенные прямо под ними, растянулись в улыбке, затем открылись и произнесли:

– Здравствуй, кошачья мысль.

Я подплыла ближе и инстинктивно ответила:

– Здравствуй, человеческая мысль.

Пифагор оказался прав. Общение с человеческим разумом действительно возможно, достаточно лишь найти индивидуума, способного тебя воспринять! Как он там говорил: «Где-то должен существовать узкий проход?» Никогда бы не подумала, что смогу найти его в мире грез.

– Мы и в самом деле можем с тобой говорить?

– Ну конечно. Здесь не действуют физические границы реального мира. Ты не можешь этого не знать, иначе тебя бы сейчас здесь не было и ты бы со мной не говорила.

– Это со мной впервые.

– А со мной нет. Я умею мысленно общаться со всеми животными и даже с растениями. Осознав, что такое возможно, я тут же принялась экспериментировать и теперь занимаюсь этим практически каждую ночь. Вот увидишь, это просто удивительно!

Присмотревшись внимательнее, я заметила, что у нее лицо пожилой дамы, очень похожей на Софи, но более круглое, да и волосы короткие.

– Как тебя зовут? – спросила она.

– Бастет.

– Как элегантно. Должно быть, это в честь египетской богини.

– А тебя?

– Патриция.

– Похоже, что ты, Патриция, ничуть не удивлена разговором со мной.

– Для людей я что-то вроде шамана, а ты, Бастет, в своем роде шаман кошачий. Мы посланницы, и каждая из нас представляет свой вид. И ты, и я умеем совершать путешествия, покидая физическое тело. Эта способность радикально отличает нас от других.

– Не думала, что это так просто.

– Я думаю, что кошки-шаманы существуют уже давно, но в отличие от шаманов-людей воспоминания о них в вашем обществе не сохраняются. У нас, если кто-то обладает выдающимися способностями, о нем слагают истории, передают их из уст в уста, пишут книги, снимают фильмы… Но вот у вас факты подобного рода быстро забываются, потому как вы лишены инструмента, способного фиксировать ваши воспоминания. Поэтому, когда ты, Бастет, умрешь, следующая кошка-шаман тоже будет считать себя первой и уникальной.

Что тут скажешь? Она права!

Этим необычным даром я была наделена от рождения, но только сегодня узнала, как им пользоваться. Мой разум инстинктивно умел общаться со всеми, но не в обычном измерении, а в одном из параллельных, таких как мир сновидений и грез.

– Патриция, мне хотелось бы с тобой о многом поговорить, но для начала я вынуждена обсудить одно срочное дело.

– Слушаю тебя, Бастет.

– Где находится твое физическое тело?

– После того как объявили эпидемию чумы, я наглухо забаррикадировалась в квартире и живу лишь благодаря сделанным заблаговременно запасам продовольствия. Несколько дней продержаться еще смогу. А ты?

– Я в Венсенском лесу, в палаточном лагере. Ты должна прийти сюда. Через тебя я передам людям информацию, которой, кроме нас, кошек, больше никто не располагает.

– Я тебя слушаю.

– Мы создали армию, однажды уже одолевшую крыс в битве при Елисейских Полях. И обнаружили огромные запасы продовольствия в президентском убежище на случай ядерной войны. А теперь хотим построить на Лебяжьем острове надежное убежище для людей и кошек. Там крысы не смогут нам досаждать, а вы к тому же избежите риска заразиться чумой.

– Погоди, погоди. Расскажи мне все подробнее и объясни, чего ты от меня хочешь.

Тогда я поведала Патриции обо всем, что приключилось со мной в последнее время. Патрицию мои слова очень заинтересовали. Мы говорили естественно, повинуясь инстинкту, открыв друг для друга свой разум. То, чего я никак не могла добиться в реальной жизни от Натали, во сне, с этой человеческой самкой-шаманом, стало явью.

Закончив рассказ, я спросила:

– У тебя когда-нибудь была кошка?

– Нет, в детстве мне подарили собаку, которую я буквально обожала, – ответила Патриция.

– А почему не кошку?

– Я всегда считала их слишком… надменными.

– Нас? Надменными? Видимо, дело в том, что по сравнению с преданными собаками мы кажемся вам более независимыми и это вас огорчает.

– Сожалею, но я никогда не могла понять, почему кошки не могут вести себя по отношению к людям дружелюбнее.

– Дружелюбнее? Представь себе, что существа, которым полагается тебе служить, запирают тебя в квартире. Представь, что те же самые существа, призванные тебе подчиняться, кастрируют тебя, только чтобы не слышать твоих криков и не чувствовать запахов. Представь, что тебе в корне запрещают выражать свою глубинную натуру. А когда ты по доброте душевной приносишь в дар мертвую мышь, тебя даже не благодарят. А еще представь, что тебя кормят исключительно сухим кормом совершенно неизвестного состава.

– Это перемолотые отходы. Кости крупного рогатого скота, глаза свиней, хрящи овец, соя, мука, в ряде случаев даже с добавлением опилок.

– Тем более! А еще, Патриция, представь, что тебя лишают удовольствия есть настоящую еду, проявлять свою сексуальность, навязывают хозяина, насильно дают имя и определяют место. И после этого вы еще смеете считать нас надменными! Мне кажется, мы не питаем такой злобы к существам, предназначенным нам служить.

– Откуда вы взяли, что люди должны вам служить?

– Ну… они же наши… слуги.

– Нет.

– Как это?

– Наоборот, это люди в большинстве своем считают себя вашими хозяевами и хозяйками.

Может, я ослышалась?

– Но ведь они…

– По моему убеждению, ни один вид живых существ не вправе приказывать другому. Земля в равной степени принадлежит всем биологическим формам, живущим или произрастающим на ней. И ни один вид – в силу чисто объективных причин – не имеет права объявлять себя выше других. Ни люди, ни кошки.

– Но ведь ты, Патриция, не можешь не признать, что люди не наделены столь тонким восприятием, как кошки. Их органы чувств атрофировались, в итоге они улавливают очень мало информации, посылаемой им внешним миром. К тому же они не видят в темноте.

– Да, это так. Люди действительно видят лишь ограниченный спектр цветов. Не слышат ультразвука. Не способны засекать магнитные поля и перенос энергии.

– Вот видишь, значит, я права.

– Но это еще не значит, что люди хуже. Это свидетельствует только о том, что они другие. По сути, я уверена, что все виды взаимно дополняют друг друга. Это позволяет мне восхищаться огромным разнообразием жизни на этой планете. Многие и многие тысячи видов насекомых, млекопитающих, птиц, рыб, растений в моих глазах представляют главное богатство, которое обязательно нужно сохранить.

– Если мы, люди и кошки, не объединим наши усилия, количество видов живых существ на земле значительно сократится. Крысы в обязательном порядке уничтожат всех, кого посчитают своими конкурентами. Поэтому прошу тебя, Патриция, раз уж мы наладили с тобой контакт, объясни сложившуюся ситуацию своим соплеменникам, чтобы мы сообща могли спасти то, что еще можно.

Человеческая самка согласилась и пообещала сразу по пробуждении взяться за дело. Весь остаток ночи я провела с чувством выполненного долга. Наконец-то.

26

Лесная дипломатия

Когда я открыла глаза, напротив сидел Пифагор и внимательно на меня глядел.

– У меня получилось! Я нашла проход, вступила в диалог с человеческой самкой и обо всем ей рассказала.

Мои слова, похоже, не особенно впечатлили сиамца.

Он лизнул лапку и сказал:

– Я знаю. Все об этом только и говорят.

– Вот как? Патриция уже здесь?

– Ну да.

– Она передала мои пожелания?

– Почти.

– Что значит «почти»?

– Твоя Патриция может и умеет общаться во сне с животными, но вот донести свою мысль соплеменникам ей будет трудновато.

Он подвел меня к месту, откуда я могла хорошо видеть Патрицию. Это действительно была она. Ее тело покрывала цветастая одежда, отделанная перьями и позвякивавшими при малейшем движении украшениями. Пока я на нее смотрела, она открыла рот, но с ее уст не слетело ни единого звука.

– Она немая, – объяснил мне Пифагор.

– Ничего не понимаю, – сказала я, – в мире грез она…

– Ее способности общаться в мире грез развились только благодаря тому, что она не в состоянии наладить с людьми нормальный контакт. Это называется компенсацией. В мире людей она выполняет роль…

– Шамана.

– Если выразиться точнее, то ведьмы. Я навел о ней справки в Интернете. Ее нередко называют сумасшедшей последовательницей «религии нового века». Она живет затворницей в уединенном доме. Глухонемая. Люди приходят к ней, чтобы узнать судьбу, которую Патриция читает по руке. Общается она только с помощью письма. С другой стороны, есть данные о том, что она несколько раз лежала в психиатрической больнице, к тому же против нее выдвигались обвинения в мошенничестве.

– Значит, она умалишенная?

– В любом случае, воспринимать ее всерьез не представляется возможным.

Мне казалось, что у меня все получилось, а оказалось, что я общалась с человеком, неспособным к диалогу со своими собратьями!

– Значит, это провал? – огорчилась я.

Пифагор моих упаднических настроений не разделял:

– Не совсем. Патриция в совершенстве владеет языком знаков. Она говорит жестами рук, при ней состоит девушка, которая переводит их на язык человеческих слов. Это быстрее, чем писать. И ее речь в достаточной степени связная, чтобы привлечь к себе всеобщее внимание.

– Опять не повезло! Со всеми этими посредниками донести до людей наш посыл будет очень и очень трудно!

– Тот факт, что ты сотворила подобное геройство, сам по себе уже чудо, – признал Пифагор и лукаво мне подмигнул (еще один человеческий трюк!).

Больше всего меня впечатлило, что он подмигнул только одним глазом. Я попыталась сделать то же самое, но не смогла и вновь перевела взгляд на Патрицию, общающуюся с другими странными движениями рук.

Юные дикари наконец собрались вместе, чтобы сообща обсудить происходящее. Их предводитель с ожерельем из крысиных голов на шее агрессивно заговорил, то и дело показывая пальцем на Натали и ее сестру. Те отвечали ему не менее яростно. Патриция с переводчицей продолжали диалог жестов. Вожак маленьких людей ткнул в меня пальцем и злобно ухмыльнулся.

В конце концов несколько человек по сигналу подняли руки.

– Что они делают? – спросил Пифагор.

– Голосуют. Чтобы выяснить мнение большинства по поводу того, что делать дальше.

– И что оно говорит, это большинство?

– Не знаю. Мнения, по-видимому, разделились. У меня такое ощущение, что тех, кто выступает за Лебяжий остров, и их противников примерно поровну.

Вдруг зазвенел колокольчик. Объявили общую тревогу. Пифагор проанализировал ситуацию и объяснил, что популяция крыс выросла настолько, что теперь они могут позволить себе принести в жертву сотни две соплеменников и преодолеть препятствие в виде наполненного нефтью рва, призванного защищать лагерь.

Крысы-камикадзе!

Преодолев первый, инстинктивный приступ паники, маленькие люди пришли в себя и занялись организацией обороны. Надели противогазы и защитные комбинезоны, вооружились луками, автоматами и гранатами, чтобы дать отпор колонне кишащих грызунов, превратившейся в один сплошной поток омерзительной коричневой шерсти.

Ряды атакующих крыс, казалось, совсем не редели.

Нападение послужило сигналом к поспешному бегству из Венсенского леса, на какое-то время ставшего для людей убежищем. Теперь оставаться здесь было немыслимо.

Группа маленьких людей принялась паковать сумки и чемоданы.

– Думаешь, они поняли, что нужно направляться на Лебяжий остров? – спросила я своего спутника.

– Что бы они ни говорили, кроме него, я не знаю мест, куда можно было бы уйти.

Несколько маленьких людей отправились на поляну и стали готовить грузовики, автомобили, мотоциклы и велосипеды, спрятанные в густой листве. Большинство транспортных средств пребывали далеко не в лучшем состоянии, хотя и прошли тюнинг, в ходе которого к их буферам прикрепили острые лезвия и шипы. Вероятно, их привезли с кольцевой автодороги, отремонтировали и внесли необходимые усовершенствования.

Мы с Пифагором, Натали, ее сестрой и Патрицией устроились в небольшом фургончике, водитель которого был еще очень юн.

Легковые автомобили, грузовики и трейлеры выстроились в колонну и медленно покатили по тропинке.

На заполненный нефтью ров опустили мост, и наша процессия не замедлила воспользоваться этим единственным проходом.

Натали произнесла два имени: мое и Патриции. Я повернулась к ней. Думаю, она поняла, что мне удалось сделать в мире грез. В ее голосе явственно чувствовалось восхищение. В этот момент я осознала, что совершила поистине исторический шаг.

Но на тот момент у нас были дела поважнее: двигатель нашего грузовичка заглох, и мы были вынуждены остановиться. Маленький водитель попытался вновь его завести, но тщетно. Мотор вышел из строя.

Крысы преследовали нас по пятам, одна из них сумела запрыгнуть в салон через большую дырку в полу. Я прыгнула на нее и убила. К сожалению, дыра оказалась настолько большой, что я провалилась в нее сама! В этот самый момент двигатель взревел вновь, и грузовичок двинулся с места. Я в смятении смотрела ему вслед. Ко мне во весь опор мчались как минимум тысяча крыс.

Я побежала, стая бросилась за мной.

Вдруг время остановилось, и вокруг меня все застыло.

Я сумела оценить ситуацию.

Мне вновь показалось, что этой Бастет внизу, телесной оболочке моего духа, угрожает опасность. Может, лучше ее покинуть?

27

На берегах реки

Кто я?

Неужели я не просто кошка, над которой в данный момент нависла угроза?

Осознание могущества собственной мысли подталкивало бежать из телесной оболочки и раствориться во Вселенной.

Хорошо это или плохо?

Чем больше я думала, тем больше считала это ошибкой.

Если я не буду «заперта» в теле, мой разум не сможет влиять на материю.

Крысы быстро приближались, но грузовичок остановился, сдал назад, и его задняя дверца открылась прямо у меня перед носом.

– Прыгай! – завопил Пифагор.

Рука Натали схватила меня за шкирку. Дверца захлопнулась за мгновение до того, как бежавшие в авангарде крысы успели заскочить в салон. Моя душа тут же вернулась в тело. Автомобиль рванулся вперед и без труда оторвался от преследователей.

– Спасибо что не бросили меня, – пробормотала я.

– Ты мне еще понадобишься, – улыбнулся Пифагор. – К тому же твоей служанке, похоже, тоже очень хочется еще пожить рядом с тобой.

Натали и в самом деле нежно гладила меня, называя по имени. Я непроизвольно заурчала.

После пережитых волнений чувство, что тебя любят – пусть даже не те и не так, как тебе хотелось бы, – принесло облегчение.

Посмотрев на себя в зеркало заднего обзора, я в очередной раз констатировала, что моя телесная оболочка довольно привлекательна. И поняла, что мои спутники сдали назад, чтобы меня забрать. Да, я действительно очень красива.

Как там сказал Пифагор?

«Ты мне еще понадобишься».

Думаю, что у Вселенной для меня есть некий проект, и этот проект с каждым днем вырисовывается все яснее. А некоторые из тех, кто постоянно находится рядом, призваны об этом напоминать, когда я забуду.

Наш конвой состоял из двух десятков транспортных средств, в которые маленькие люди сначала напихали кучу самых разных вещей, таких как палатки, оружие и инструменты, а потом набились сами.

Чтобы не ехать по кольцевой, мы направились по набережным Сены. Впереди двигался внедорожник, буфер которого украшала огромная треугольная железяка (впоследствии Пифагор сказал мне, что это был лемех плуга). Он прокладывал путь, расталкивая груды мусора и машины, спихивая их в черную воду реки.

Терпеть не могу двигаться в арьергарде. Всегда боюсь, что, если возникнут проблемы, передние продолжат движение, даже не заметив, что я отстала.

Нашего водителя, по-видимому, этот вопрос тоже очень беспокоил, потому что он обогнал всю колонну и пристроился сразу за головным автомобилем. Но тот вскоре был вынужден остановиться: брошенных машин, преграждавших путь, стало слишком много. Наш фургон тоже остановился, и мне это очень не понравилось. Пифагор нажал кнопку стеклоподъемника, чтобы лучше оценить ситуацию.

Мне показалось, что за время вынужденного ожидания, когда ликвидировали затор, крыс вокруг нас стало значительно больше.

– В Средние века сочинили одну историю о крысах, – начал рассказывать Пифагор. – Называется «Гамельнский крысолов». В ее основу легли реальные события, имевшие место в 1284 году в немецком Гамельне. Если верить легенде, город внезапно заполонили крысы, уничтожая все, что попадалось им на пути. Выживать людям становилось все труднее, и вскоре они стали голодать. Средств борьбы с захватчиками у них не было. Как-то раз к мэру пришел человек и за тысячу золотых экю предложил спасти город. Тот согласился. Тогда незнакомец взял флейту, заиграл волшебную мелодию, тут же зачаровавшую крыс, и они пошли за ним. В итоге флейтист завел крыс в реку, где они все утонули. Но хотя город был спасен, мэр отказался выплатить обещанную сумму, а жители Гамельна, забыв об оказанной им услуге, прогнали флейтиста, бросая ему вслед камни, насмехаясь и утверждая, что крысы им ничем особо не угрожали. Музыкант пообещал отомстить. Несколько дней спустя он вернулся и под покровом ночной тьмы заиграл на флейте, звуки которой на этот раз привлекли всех детей города. Их он тоже завел в реку, где они утонули вслед за крысами.

Должна признать, что после случившегося с моими котятами эта история привела меня в восторг. Подобный способ мести неблагодарным показался мне весьма интересным.

– Такого рода сказки, которые люди рассказывают друг другу, позволяют им сохранить память о событиях прошлого, когда им приходилось сталкиваться с различными бедами, – закончил свой рассказ сиамец.

– Я очень люблю слушать твои истории, Пифагор.

– Я и сам люблю их рассказывать, – признался тот. – Может, я и родился только для того, чтобы рассказывать кошкам сказки людей…

– Начиная с меня?

– Да, ты действительно обладаешь огромным преимуществом: умеешь не только слушать, но и по достоинству ценить услышанное. Другие кошки совсем не такие, как ты.

Мне вновь вспомнился Феликс. Он был ко всему безразличен, ничем не интересовался, не питал никаких амбиций, ждал от жизни очень немногого и в итоге очень немного и получил.

Наконец, чтобы растащить затор, маленькие люди вытащили длинные трубки, которые Пифагор назвал базуками. Раздался взрыв, дорога была свободна, и конвой двинулся дальше.

Некоторое время спустя мы присоединились к нашим соплеменникам, остававшимся в Елисейском дворце.

На этот раз Анджело устроил мне настоящий праздник. Я поблагодарила Эсмеральду за то, что она за ним присмотрела. Потом заметила, что кошек стало раза в два больше, и даже отыскала в толпе Навуходоносора. Вероятно, до него дошли слухи о нашей победе и он повернул назад, чтобы влиться в наши ряды.

Увидев то, что скрывалось за бетонными стенами и стальной дверью президентского убежища на случай ядерной войны, люди долго не могли прийти в себя.

Они открывали консервные банки и бутылки, содержание которых до этого времени было нам недоступно. В их распоряжении оказались коробки с провизией, оружие, защитные комбинезоны и маски (лучшего качества по сравнению с теми, что они использовали сейчас), боеприпасы, перевязочные материалы и медикаменты, которыми они тут же принялись лечить раненых.

За два-три часа содержимое убежища перегрузили в грузовики и легковые машины. Потом наш транспорт вновь выстроился в колонну, и мы двинулись в путь, к Лебяжьему острову. Анджело, Вольфганг и Эсмеральда сели к нам в машину, остальные кошки просто пристроились в хвост колонны и побежали.

Я предупредила Ганнибала, что раз люди на данный момент выступают нашими союзниками в борьбе с крысами, то человеческих детей лучше не есть.

По моим оценкам, теперь нас было около трехсот котов и больше ста человек. Армия довольно приличная.

С помощью «Третьего Глаза» Пифагор, пользуясь муниципальными камерами видеонаблюдения, следил за перегруппировкой крыс. На наше счастье, враг пока не мог собрать достаточно большое войско, чтобы на нас напасть.

Вскоре наша процессия покатила по набережным реки. Флагманский автомобиль-ледокол по-прежнему прокладывал путь среди груд металлолома и строительного мусора.

Пифагор внимательно наблюдал за происходящим.

– Мы правильно сделали, что уехали, – сказал он.

– Они что, готовы были на нас вот-вот наброситься?

– В окрестностях их собирается все больше и больше. Какая-то крыса, значительно крупнее других, встала на задние лапы и подстрекает толпу. Кажется, я ее уже видел в ходе битвы при Елисейских Полях.

– Король крыс? Я назвала его Камбисом и чуть было не укокошила, но не успела.

– Он делает все для того, чтобы к нему примкнуло как можно больше особей. Теперь полчища грызунов стекаются в столицу из пригородов. Их уже в сто раз больше, чем нас.

– Как по-твоему, сколько у нас времени?

– Поехали, там будет видно.

Неужели Пифагор и в самом деле сказал «в сто раз больше, чем нас»?

28

Пифагор

На город набросился настоящий ураган, но конвой все равно двигался вперед, несмотря на шквалистые порывы ветра. Река, до этого черная, окрасилась в серый цвет, на ее берега обрушивались волны, время от времени обдавая нас брызгами.

Наша процессия продолжала движение – шумная, но достаточно многочисленная и хорошо вооруженная для того, чтобы нас кто-то попытался остановить.

Слева вращался лазерный луч Эйфелевой башни.

– Поначалу я думал устроиться там, на самой вершине этой стальной конструкции, – сказал Пифагор, – но, поскольку нас было много, неизбежно возникли бы трудности с размещением.

– Да и потом, в случае нападения крыс мы не могли бы прыгать с такой высоты, – заметила я.

По зрелом размышлении я пришла к выводу, что веду просто замечательный образ жизни: каждый день приносил свою порцию сюрпризов. Тот, для кого завтрашний день представляет собой лишь вариацию вчерашнего, изначально мертв.

Тот, кто утром знает, что будет с ним после обеда, изначально мертв.

Тот, кто стремится лишь к рутине и безопасности, изначально мертв.

Я сделала выбор – подвергла телесную оболочку испытаниям, но в результате укрепила свой разум. Закалившись в череде неудач, мой разум лучше себя познал, понял, чего хочет и что может, обрел целостность, и теперь я могу управлять им как продолжением своего тела.

Пифагор был прав – моя душа, вероятно, выбрала эту жизнь, чтобы приобрести опыт: испытания помогли мне возвыситься и обрести знание.

Чтобы считаться замечательной, жизнь не должна быть ни легкой, ни беспроблемной. И смысл ей придает единственно моя манера ее воспринимать.

Я не чувствую соперничества ни с кем.

У меня собственный путь, уникальный и неповторимый.

Я…

Эге, да я становлюсь кошкой-философом. Это все дурное влияние Пифагора. Перед тем как задаваться вопросами экзистенциального характера, для начала надо решить более насущные проблемы.

Я присмотрелась к окрестностям.

Порой где-нибудь высовывалась крысиная морда, наблюдала за нами, но подходить не осмеливалась. По крайней мере, пока.

Но действовать надо быстро.

Наконец Пифагор сообщил, что показался Лебяжий остров. Насколько я могла видеть, он представлял собой узкую полоску зелени посреди реки. Мы выехали на мост Бир-Хакейм, с которого на остров спускалась лестница. Маленькие люди образовали живую цепь, чтобы выгрузить из машин и переправить на остров коробки с едой, инструменты и оружие.

Эсмеральда растянулась на сиденье. Как только она улеглась, Анджело тут же прильнул к ее соскам. Он только то и делает, что ест! Но у меня больше не было ощущения, что эта кошка ворует у меня сына. В конце концов, разве может живое существо принадлежать мне только потому, что я его родила? С учетом своих похождений в последнее время я пришла к выводу, что в основе всех конфликтов лежит как раз желание обладать.

Обладать самцом, обладать территорией, обладать человеческими служанками, обладать пищей, обладать собственными детьми. На самом деле никто никому не принадлежит. И живые существа не могут быть неодушевленными предметами. В конце концов, если Анджело так хочется, чтобы у него были две матери, это его выбор. К тому же это меня вполне устраивало и позволяло тратить время на себя, а не кормить без конца молоком прожорливого котенка. В отказе от желания обладать я тут же узрела свою первую выгоду – передышку для сосков. А потом отправилась осмотреть Лебяжий остров.

На его восточной оконечности стояла статуя размахивающего шпагой человека на скачущей галопом лошади.

– Этот памятник называется «Возрождающаяся Франция», – сообщил Пифагор, подходя ко мне.

– А что, здесь, на Лебяжьем острове, когда-то уже велись боевые действия? – спросила я.

– Нет, ведь его создали искусственно в 1820 году. Он слишком маленький и узкий, чтобы стать предметом какого-то спора. Девятьсот метров в длину и одиннадцать – в ширину. На нем никто никогда не жил. Единственная его функция сводится к тому, чтобы служить опорой для проходивших по нему трех мостов.

Мы направились по длинной аллее, пересекавшей остров из конца в конец. На его западной оконечности высился еще один памятник, гораздо более величественный.

– Это уменьшенная копия статуи Свободы, оригинал которой находится в Нью-Йорке, – проинформировал меня Пифагор, – но если та в высоту насчитывает сорок шесть метров, то эта лишь одиннадцать.

– И что она собой представляет?

– Исполинских размеров женщину. В правой руке женщина держит факел свободы, светоч мира, в левой – скрижали Закона, диктующего обществу правила поведения.

– Это богиня?

– Нет, далеко не все статуи живописуют богинь. Это просто самка, призванная символизировать свободное человечество.

Значит, на нашем острове есть как мужская, так и женская половины.

Вокруг нас суетились маленькие люди, разбивавшие лагерь. Натали очень нервничала. Потом быстро застучала по клавиатуре смартфона (к счастью, снабженного солнечной батареей). Пифагор закрыл глаза, и я поняла, что он опять вошел в Интернет.

– Твоя служанка проверяет наличие материалов и оборудования на близлежащих стройках, – прошептал он.

– Каких еще материалов?

– Строительных блоков, цемента, автоцистерн, лопат, но в первую очередь… взрывчатых веществ.

Потом Натали спрятала смартфон, подозвала к себе нескольких маленьких людей, немного с ними поговорила, и они побежали выполнять возложенную на них задачу, которая, по всей видимости, заключалась в том, чтобы забрать со строек все необходимое.

У меня было ощущение, что все постепенно встает на свои места.

Лишь бы только Патриция сумела передать своим соплеменником мою информацию и инструкции. Я посмотрела по сторонам и увидела, что колдунья сидит в углу и с озабоченным видом что-то ест. По сути, она без конца уничтожала провизию, и в какой-то момент я даже подумала, что, набивая желудок, эта самка самым парадоксальным образом приносит телу облегчение.

Тем временем маленькие люди принялись воздвигать из коробок защитную стену. По-прежнему дул сильный ветер, и волны на мрачной реке разбивались о ее берега. Пифагор внимательно наблюдал за набережными, чтобы вовремя засечь возможного агрессора. Я видела, что он очень волнуется.

– Расскажи мне продолжение истории о людях и котах, – попросила я.

– Прости, но мне сейчас не хочется. Лучше ответь на мой вопрос. Как тебе удалось донести до Патриции свою мысль?

– По правде говоря, я всегда считала, что живые существа, обладающие нервной системой, наделены разумом, способным покидать пределы телесной оболочки. И интуитивно чувствовала, что этот разум подобен воздуху… или скорее облаку… Нет, не так – облаку, которое простирается до бесконечности и способно проникать куда угодно.

– Откуда ты взяла подобную концепцию?

– Увидела во сне. Мне приснилось, что мой разум принял облик облака пара, которое будто росло из моей головы и с каждым мгновением становилось все больше. Как только оно поднялось надо мной, я тут же увидела себя сверху – кошку, лежавшую внизу. Но при этом чувствовала, что представляю собой нечто неизмеримо большее. Разуму в телесной оболочке явно было тесно.

Пифагор посмотрел на меня совсем другим взглядом:

– То, что ты рассказываешь, очень странно. Тем более что твои слова в точности подтверждает один из опытов, которые Софи ставила на животных. Она рассказывала мне о нем и даже показывала. Эксперимент проводился на весьма необычном живом существе – это была не кошка, это был червь. Планария. С головой, глазами, ртом, мозгом и нервной системой. Софи взяла несколько таких червей и поместила их в лабиринт, в одних частях которого их ждало поощрение в виде еды, в других – наказание в виде разряда электрического тока. В своих блужданиях по лабиринту они наталкивались то на еду, то на разряд.

– Как на жизненном пути?

– Совершенно верно. Довольно долгое время Софи их не трогала, а потом всех собрала и… отрезала каждому голову. Планария обладает одной особенностью – у нее отрастает плоть.

– Даже голова?

– Да, даже голова. Червям отрезали головы, но спустя некоторое время они у них отросли. После этого Софи поместила этих червей – с новыми головами, а следовательно, и мозгом – в тот же самый лабиринт. И они направились туда, где была еда, методично избегая мест, где их ожидал разряд тока.

Я ушам своим не верила.

– Это еще раз подтверждает мою гипотезу: разум не ограничивается лишь рамками черепа, – прошептала я.

Пифагор не сводил с меня взгляда своих бездонных синих глаз.

– Во время блужданий в Интернете я тоже кажусь себе разумом, перемещающимся в бесконечном нематериальном мире. В известной степени именно поэтому мне это так приятно.

– У тебя, чтобы выйти из тела, есть Интернет, у меня сны. Там отсутствуют межвидовые барьеры, и разум одного существа вполне может встретиться с разумом другого.

Пифагор все так же смотрел на меня своими огромными синими глазами, ярко выделявшимися на фоне серо-черной шерстки. Думаю, что в тот момент я произвела на него такое же впечатление, как и он на меня своими рассказами об истории кошек и людей.

– И что же ты видела в этом своем мире грез, где все разумные существа равны и могут общаться друг с другом?

– Видела разум Натали, но он оказался закрыт. Похоже, что я никогда не смогу вступить с ней в контакт.

– Даже если бы ты с ней заговорила, она все равно бы ничего не поняла, – признал сиамец. – По той простой причине, что ты для нее всего лишь говорящая мягкая игрушка.

Да, он был прав.

– Раньше я думала, что она выбрала меня, почувствовав, кем я на самом деле являюсь. И тот факт, что она назвала меня Бастет, после того, как ты объяснил мне значение этого имени, стал для меня лишним тому подтверждением.

– Но ты отыскала прекрасный проход – человека-шамана.

– В мире людей Патриция выступает в роли моего второго «я». Она тоже давно поняла, что наш разум не ограничен телесной оболочкой, и тоже захотела общаться с животными и растениями. Мы с ней первопроходцы.

Когда я произнесла эти слова, мне в голову пришла странная мысль: может, в мире грез я общаюсь напрямую с Патрицией даже лучше, чем с Пифагором, с которым мы говорим на одном языке?

Но если так, то это в высшей степени парадоксально: получается, что без слов мне легче общаться даже с представителями другого вида!

Пифагор подошел ко мне и ткнулся в шейку мордочкой. Думаю, он угадал мою мысль и решил попробовать войти со мной в контакт по-другому, прикоснувшись своей шерсткой к моей.

Мы отошли в сторонку.

Пифагор знаком велел мне следовать за ним. Мы стали подниматься на статую Свободы. Я взобралась за ним по стволу соседнего дерева и, прыгая с ветки на ветку, вскоре уже оказалась на каменном постаменте у подножия бронзовой женщины. Цепляясь когтями за складки ее тоги, мы забрались ей на макушку.

– Вон там расположен Дом радио, именно отсюда люди посылают информационные волны, по этому принципу работают телевидение и радио.

– А Интернет?

– Может, и Интернет, хотя полной уверенности на этот счет у меня нет. Как бы там ни было, прием здесь очень хороший.

Я сделала глубокий вдох:

– Посмотри в небо.

– Звезды?

– И планеты тоже. Как-то раз мне в голову пришла мысль, что мы, кошки, родом не с Земли. Наши предки появились на свет где-то еще, на какой-то другой планете, хотя где конкретно – я не знаю. А потом построили ракету, посадили в них котов и отправили сюда. Это было давным-давно.

– В ракете, как Фелисетту? А почему мы оказались именно здесь?

– Вероятно, чтобы колонизовать эту варварскую планету, в те времена населенную примитивными существами с чрезвычайно низким уровнем развития сознания.

– Тогда почему мы забыли, откуда сюда прибыли?

– Да потому что инструменты мышления развили, а вот памяти – нет. Мы не умеем ни читать, ни писать и в результате не располагаем надежными средствами хранения информации. Долговременной памяти у нас тоже нет. Вполне возможно, что кошки, первыми прибывшие на эту планету, рассказывали свою историю родившимся у них детям, а те, в свою очередь, своим. Но, передаваясь из уст в уста, она, должно быть, сначала исказилась, потом стала вызывать сомнения, а затем и вовсе превратилась в сказку, в легенду. Впоследствии ее и вовсе забыли. Такова судьба всех сведений, не записанных на долговечных носителях.

Эта мысль меня заинтриговала, я замахала хвостом, выдавая охватившее меня возбуждение.

– Но ведь бесследно эта история все же не исчезла, если учесть что в Индии, Китае и Скандинавии существовали культы поклонения Бастет, равно как и другим богам и богиням с головой или телом кошки.

– Некоторые люди лучше нас сохранили воспоминания о нашем происхождении. Просто потому, что письменность и книги предоставляют им возможность запечатлеть на тех или иных носителях конкретные следы всего, что имело место в прошлом. Для них это огромное преимущество, для нас – недостаток. Записанная на хорошем носителе информация является ключом к бессмертию цивилизаций. Без книг любые истины могут быть подвергнуты сомнению, а все, что происходило в действительности, постепенно забывается.

Я взялась себя облизывать. Уши Пифагора пришли в движение.

– Я все пытаюсь представить планету, населенную кошками, обладающими развитыми технологиями. Наверное, у них были не такие большие, но более юркие транспортные средства. И самолеты, поднимавшиеся еще выше, чем человеческие.

– В форме гибкой, стремительной птицы, – позволила я себе внести уточнение.

– В моем воображении эти кошки носят одежду.

– Из крысиной кожи?

– И может быть, даже ходят на задних лапах…

Каждый раз, когда сиамец выдвигал новую идею, у меня возникало желание довести ее до конца.

– Кошек, питающихся фуа-гра из… мышей, – продолжил он.

– Чем-чем?

– Фуа-гра. Блюдо, чрезвычайно ценимое людьми. Как икра.

– Я хочу попробовать эту твою мышиную фуа-гра.

Пифагор вновь задумался, по-прежнему глядя на звезды. Ветер пригибал наши усы к щекам.

– Эти кошки могли бы… держать маленьких людей в качестве домашних животных? – спросила я, развивая его мысль.

– Нет, люди есть только на Земле.

– Ты в этом уверен, Пифагор? Лично я, как сейчас, вижу больших кошек в модных городских нарядах, которые гладят маленьких людей, дрожащих от радости. Вижу, как они кормят их специальным кормом, меняют подстилку.

Мы с Пифагором принялись строить самые невероятные гипотезы о цивилизации кошек, хотя наше воображение в любом случае ограничивалось лишь тем, что мы наблюдали в домах своих служанок. Потом наконец уснули, прильнув друг к другу.

Я спала.

И видела сон.

Мой разум выскользнул из тела, превратился в мыслящее кошачье облако и полетел к огромному облаку мысли всех живых существ, в той или иной мере наделенных интеллектом.

И вновь передо мной поплыли лица спящих людей с закрытыми глазами. Вот я увидела лик Патриции. Распахнув веки, она, как и в прошлый раз, открыла для меня свой разум.

– Здравствуй, Бастет.

– Патриция, я не знала, что ты…

– Когда-то я преподавала историю в университете. В какой-то момент посчитала себя несколько полноватой и стала принимать таблетки для похудения. Но оказалось, что этим лекарствам присущ пагубный побочный эффект. Сначала у меня стала болеть голова, потом начались головокружения, все это мешало мне доходчиво выражать свои мысли. Когда я связала эти симптомы с таблетками, было уже слишком поздно. Я затеяла судебный процесс против фармацевтической компании и выиграла его. Лекарство запретили, но в моем организме оно свое коварное дело уже сделало. С каждым днем мои способности сообщать информацию и воспринимать ее ослабевали. Я теряла слух, я теряла речь и постепенно оказалась запертой в собственной голове. Наедине с собой. Знаешь, это очень странное ощущение. Лишившись двух главных способностей, я – в виде компенсации – развила в себе две другие, позволившие мне вырваться из этой ловушки и сохранить контакт с внешним миром. Говорят, что худшим из всех увечий является слепота. Для меня же самой мучительной стала глухота. Лишенная слуха, я не могу воспринимать объема пространства, ведь уши, помимо всего прочего, сообщают нам и эту информацию. Ты этого не знала?

– Значит, ты стала колдуньей только потому, что «заперлась в своей голове»?

– «Запершись в своей голове», если так можно выразиться, я стала искать выход. Да и потом… для глухонемых не существует «нормальных» профессий. Мой разум стал изыскивать средства к существованию. На мой взгляд, в жизни все уравновешено и каждое увечье компенсируется появлением какого-то необычного таланта.

– Что ни говори, но ты молодец! Тебе удалось передать другим мой посыл. Прими мои поздравления.

– Это ты молодец, Бастет. Ведь мы здесь только благодаря твоему плану.

– По правде говоря, его разработала не я, а мой друг Пифагор. Именно он у нас все знает и выступает в роли организатора. Он же нашел и Лебяжий остров. У него есть «Третий Глаз». Что же до меня, то я… всего лишь его ученица.

– Пифагор? Ты знаешь, что так звали одного человека, очень знаменитого в Древней Греции? Он был чрезвычайно мудр и умен. Преподавая в университете, я как раз специализировалась на той исторической эпохе и всегда была в восторге от персонажа, именем которого назвали твоего друга. По моему убеждению, это самый удивительный человек, которого когда-либо рождала земля. – Да, Патриция умела удивить. – Хочешь побольше узнать о его жизни?

– Конечно.

– Считая себя бесплодной, его мать пошла в Дельфы, к гадалке Пифии, и та напророчила, что у нее родится удивительно талантливый ребенок. Тогда она назвала сына Пифагором, что дословно означает «предсказанный Пифией». Он появился на свет в 570 году до Рождества Христова на греческом острове Самос в семье ювелира. С самого раннего детства Пифагор был очень спортивен и красив. А в возрасте семнадцати лет уже не только виртуозно играл на арфе и флейте, но и неизменно побеждал в олимпийских атлетических состязаниях по борьбе и кулачному бою, представлявших собой древнегреческий аналог современного бокса. Как-то раз отец попросил его отправиться в Египет и отвезти жрецам храма в Мемфисе кольца с чеканкой, которые те ему заказывали.

– Египетским жрецам, поклонявшимся Бастет?

– Может быть. Как бы там ни было, своей поездкой в Мемфис Пифагор воспользовался для того, чтобы проникнуть в тайны египетской религии.

– У него, наверное, была кошка.

– Пока он постигал науку египетских жрецов, на их страну напала армия персидского короля…

– Камбиса II?

– Ты уже слышала об этой истории?

– Да, она является частью нашей общей кошачьей культуры…

– Молодой Пифагор беспомощно смотрел на то, как разоряли храмы, как публично казнили фараона, а потом предали смерти жрецов и знать.

– А кошки?

– Кошек тоже перебили. В самый последний момент Пифагор бежал в Иудею, нынешний Израиль. Там его приютили у себя иудейские священники, посвятив в свою религию.

– Он был великий путешественник.

– Да, тем более что в те времена это считалось редкостью, поскольку отправляться куда-либо в путь было очень опасно. Но на Иудею, в свою очередь, тоже напали, на этот раз воины Вавилона, нынешнего Ирака. Они захватили Пифагора и обратили в рабство.

– Не повезло ему.

– Да нет, как раз наоборот, ведь в темнице он повстречал проповедников культа Орфея, плененных во Фракии, а также халдейских жрецов. Эти религии он изучил тоже, а затем с помощью своих наставников бежал и направился на восток, в Индию.

– Это далеко?

– Очень далеко. Там Пифагор приобщился к индуизму. Проникнув в тайны этой религии, он вернулся в Дельфы и полюбил гадалку. Жрицы тамошнего храма тоже поделились с ним своими знаниями. После этого Пифагор высадился на своем родном острове Самос, но, поскольку в Греции установилась тирания, долго там не пробыл, решил отправиться дальше на запад и поселился в Кротоне, что на юге Италии. А потом убедил местных жителей помочь ему открыть школу, взамен предложив взять на себя экономико-политическое руководство городом. Ученики этой школы занимались спортом и медициной, геометрией и поэзией, астрономией и географией, политикой и музыкой, вплоть до того, что даже изучали вегетарианство.

– Я знаю, что именно этот человек ввел в обиход такие слова, как «философия» и «математика».

– Да, это действительно так. Ты хорошо усвоила урок.

Когда Патриция, всецело поглощенная жизнью этого персонажа, продолжила рассказ, я возражать не стала.

– Новых учеников набирали очень осмотрительно, основываясь только на двух качествах – уме и смелости. Чтобы поступить в это учебное заведение, соискатель должен был отказаться от всего. В то же время основанная Пифагором школа первой стала принимать на учебу женщин, чужеземцев и даже рабов. Что в те времена было поистине немыслимо.

– Сколько у него было учеников?

– Двести, иногда триста, но не больше. Помимо собственно занятий он также занимался исследованиями и проводил анализы в специально отведенных для этого лабораториях. Всю свою жизнь Пифагор потратил на то, чтобы проложить мостик между духовностью и знанием. А пусть свой нашел в числах. В течение первого года его ученики изучали могущество цифры 1, символизирующей собой единство Вселенной. На второй год их посвящали в тайны цифры 2, описывающей двойственность, такую как мужчина/женщина, день/ночь, холод/жара. На третий Пифагор объяснял своим последователям силу цифры 3, в качестве примера приводя тройственность тела, разума и духа, а на четвертый – мощь цифры 4, опираясь на четыре стихии природы: воздух, воду, землю и огонь…

В результате мысленного контакта содержавшиеся в рассказе Патриции сведения представлялись мне совершенно очевидными. Мне казалось, что я знала все это давным-давно.

– Пифагор считал, что к Вселенной можно подходить двояко: с точки зрения простой материи и с точки зрения чисел. И был убежден, что материя представляет собой результат взаимодействия бесконечно малых частиц, распределенных в пустоте и связанных между собой математическими законами…

Вот это да! Прямое подтверждение моих предчувствий.

– Он обосновал фундаментальные законы измерений, помимо всего прочего доказав теорему Пифагора, которая впоследствии легла в основу одного из основополагающих принципов архитектуры, а также открыл золотое сечение, правящее гармонией форм. Его девизом стало выражение «Все есть число». Наконец, он с помощью монохорда[2] первым разложил музыку на гамму.

– Один-единственный человек совершил столько открытий в самых разных сферах науки?

– В 450 году один знатный вельможа из Кротоне, по имени Килон, не сумел сдать вступительных экзаменов, разозлился и убедил жителей города восстать против школы Пифагора. Он обвинил пифагорейцев в образовании закрытой элитарной системы и нежелании делиться своими знаниями со всеми остальными, а потом даже заявил, что в стенах заведения хранится сокровище. Чернь набросилась на учебное заведение, сожгла его дотла, а учеников и преподавателей, тщетно пытавшихся защитить своего учителя, перебила.

– Неужели, чтобы обрушить целую систему, хватило одного-единственного завистника?

– Пифагор погиб. На тот момент ему было восемьдесят пять лет. Его научные труды сожгли, но его идеи продолжали жить в его учениках, воспроизводивших по памяти его теории. Среди самых известных последователей философии Пифагора можно назвать греческих мыслителей Сократа и Платона, а также римского архитектора Витрувия.

– Ты считаешь, что мой кот Пифагор может оказаться реинкарнацией Пифагора человеческого?

– Твой вопрос представляется еще более животрепещущим от того, что Пифагор – вероятно, после своего пребывания в Индии – верил в переселение душ и даже утверждал, что сохранил воспоминания обо всех своих предыдущих жизнях, в ипостаси как животного, так и человека. К тому же у него было несколько кошек, которых он просто обожал.

– Так или иначе, но мой Пифагор утверждает, что сам выбрал себе имя.

– Как-то раз мне в голову пришла мысль о том, что мое страстное отношение к этому греческому философу объясняется тем, что я являюсь перевоплощением одного из его учеников, убитых во время пожара в школе. Борьба между невеждами и людьми просвещенными ведется с незапамятных времен.

– Кот Пифагор, мой друг, думает точно так же и утверждает, что варвары из зависти всегда стремятся убивать людей ученых и сведущих.

– На мой взгляд, учить нужно всех, но для этого в первую очередь следует подготовить разум каждого из них. Если этого не сделать, люди поймут все не так, используют инструменты в целях не созидания, а разрушения, а истину превратят в ложь, чтобы надежнее поработить современников. «Наука без совести – руины души», – говорил Рабле, великий французский гуманист эпохи Возрождения.

У меня было ощущение, что все, происходящее с нами на Лебяжьем острове, является далеким отголоском многочисленных кризисов прошлого. Я понимала, что конфликт, в котором мы все принимали участие, на самом деле представляет собой войну за территорию и средства к существованию. Войну цивилизации с варварством. Камбис II воевал с жрецами богини Бастет, Килон – с учениками Пифагора, а террористы из числа религиозных фанатиков – со светскими школами. Что же до нас, то мы воевали с крысами.

– Грядущее сражение меня страшит, – сказала я.

– Меня тоже. Если наша цивилизация не выдержит натиска врагов и рухнет, ждать ее возрождения придется очень и очень долго.

– Патриция, у меня к тебе есть еще одна просьба, довольно необычная. Ты не могла бы попросить маленьких людей во время битвы включить одну музыкальную композицию?

После этого мы решили вернуться в свои тела и приготовиться к пробуждению в реальном мире.

Серебристое облако моего разума вновь обрело сферическую форму и медленно втянулось в узкое вместилище черепа.

29

Лебяжий остров

Я открыла глаза и моргнула.

Сиреневыми облаками на горизонте отступал день, ночь простирала свой мрак, проявляя на небе звезды.

Пифагор тоже проснулся. Мы спустились со статуи и отправились в лагерь людей.

Многие из тех, кто узнал о нашем существовании, спонтанно поспешили присоединиться к нашему делу. Отчаявшиеся люди всех возрастов и полов, у которых заканчивались съестные припасы, равно как и изголодавшиеся одинокие кошки, решили влиться в жизнь общины, чтобы выжить.

Маленькие люди, которым Натали поручила выполнить возложенную на них задачу, вернулись в автоцистерны и грузовики, нагруженные строительным оборудованием и материалами. По ее команде все незамедлительно принялись закладывать взрывчатку под проходившими над островом мостами Бир-Хакейм и Гренель, а также под путепроводом городской железной дороги (каждый из них связывал нас с берегом). Грузовики поставили посередине, рядом с лестницей у моста Гренель.

Операцией командовала моя служанка. По ее сигналу раздался взрыв, и первая секция моста, связывавшего остров с Пасси, обрушилась в воду. Несколько человек зааплодировали, кошки мяукнули. Потом пришел черед путепровода. Вскоре их судьбу разделил и мост Бир-Хакейм.

Больше нас с суши атаковать было нельзя. Мы были отрезаны от внешнего мира и со всех сторон окружены темными водами реки.

Лев Ганнибал зарычал, выразив вслух то, что каждый из нас чувствовал внутри: да, мы защитились, но в то же время стали пленниками.

Один лишь Пифагор, казалось, совсем не волновался.

Он смежил веки, задействовал «Третий Глаз» и стал черпать информацию далеко за пределами того, что я видела глазами и чувствовала усами.

– Крысы перегруппируются, – заявил он. – И в любой момент могут перейти в наступление. Всем занять посты.

Я, в свою очередь, тоже закрыла глаза и, не погружаясь в сон, мысленно представила себе облако разума. Несколько мгновений спустя оно расширилось, и я ощутила вокруг себя биение жизни.

Я чувствовала испуганных людей, наблюдавших за нами из окон домов на набережных. Чувствовала голубей, с любопытством наблюдавших с высоты своего полета за всей этой суетой на Лебяжьем острове.

Потом сумела уловить энергию крыс, притаившихся на берегах реки и не сводивших с нас глаз, и даже услышала, как они царапают когтями землю.

Чайки и вороны, собравшиеся на самых верхних ветвях деревьев, хранили молчание.

До моего слуха донесся нарастающий скрежет. Это крысы точили резцы, чтобы нагнать на нас страху. Я подошла к Натали, которая погладила меня и что-то сказала на своем языке, несколько раз назвав по имени.

Я заурчала.

Потом сменила длину волны, давая понять, что ничего не боюсь и что ей тоже опасаться нечего.

Натали заплакала. Я лизнула ее слезы (их солоноватый вкус все больше приводил меня в восторг) и прижалась к ней. Существа, с которым мы от природы состоим в родстве, внушают нам желание двигаться вперед и превосходить себя. Но есть и другие, которые нас только тормозят, выкачивают из нас энергию и навязывают мысль о том, что нам без них не обойтись (к примеру, ее самец Томас).

Анджело, Пифагор, Натали, а с недавних пор и Патриция – это те, в ком я очень нуждалась. Вполне возможно, что когда-нибудь в этот тесный круг войдут Вольфганг, Эсмеральда или Ганнибал, но на данный момент я предпочитала его не расширять, не желая распыляться.

Маленькие люди вокруг нас с помощью привезенных со строек материалов возводили бараки и сторожевую башню. На своих постах стояли часовые, вооруженные биноклями, огнеметами и автоматами.

Я отчетливо ощущала их эмоции.

Лихорадочное возбуждение напополам с почти осязаемой тревогой.

Я чувствовала, что стала чаще дышать.

Я чувствовала, что мое сердце забилось быстрее.

Я чувствовала приближение смерти.

30

Когти и зубы

Ожидание казалось невыносимым.

Анджело, Эсмеральда и Вольфганг подошли ко мне, чтобы тоже погреться у костра.

Вольфганг мяукнул:

– Все произошедшее навело меня на размышления. Мой слуга, президент Республики, бежал, бросив меня на произвол судьбы. Я видел, как люди убивали друг друга, и пришел к выводу, что больше их не люблю.

Эти слова президентский кот произнес совершенно безразличным тоном.

– Моя служанка тоже меня бросила, – напомнила Эсмеральда, – но я на нее не в обиде, ведь это произошло в исключительных обстоятельствах.

– А вот я свою нашла, – сказала я. – Как знать, может быть, и ваши в один прекрасный день к вам вернутся.

– Чем больше я думаю, тем сильнее крепнет моя убежденность в том, что если крысы одолеют нас точно так же, как до этого одолели людей, значит, они сильнее и вполне заслуживают править миром, – продолжал Вольфганг.

Анджело стал тереться о нас, выражая желание поиграть.

– Нельзя судить о том или ином виде в период кризиса, – сказала я. – Лично у меня нет страха перед будущим. Я живу прекрасно, да, в моей жизни встречаются определенные трудности, вполне преодолимые, но ведь это нормально. На мой взгляд, если существа предпринимают какие-то действия и общаются друг с другом, то лишь для того, чтобы бороться с их истинным врагом, имя которому – безделье.

– В самом деле? Значит, ты думаешь, что на своем месте останется не только каждый вид, но и каждый индивидуум? – спросил Вольфганг.

В этот момент мне показалось, что за брошенными на набережной машинами промелькнуло несколько крысиных силуэтов. Они, должно быть, очень недовольны тем, что не могут застать нас врасплох, воспользовавшись мостами или подземными коммуникациями. Придется им пуститься вплавь.

Я хорошо помнила, как водная стихия позволила их королю и значительной части крысиного войска бежать, лишив нас возможности броситься за ними в погоню.

И только надеялась, что Натали учла это, разрабатывая свой план обороны.

Под влиянием тревоги и стресса кошки набросились на еду и уже успели наполовину уничтожить запасы икры и сухого корма. Вскоре нам придется есть странную еду непонятного состава и цвета, ту самую, которой питаются люди. Она часто оказывается дрянной, но случаются и сюрпризы, как тот, что Пифагор назвал майонезом. Я настолько без ума от этого лакомства, что оно вечно лоснится на моих усах.

Не найдя партнера по играм, Анджело взялся забавляться с улиткой, которая этого, похоже, совсем не оценила. Время от времени я завидовала беззаботности сына. Как же мне порой хотелось забыть рассказанную Пифагором историю нашего вида, который люди то превозносили, то подвергали гонениям.

В тот момент, когда оранжевый цвет на небе сменился пурпурным, какой-то кот объявил тревогу.

«Они атакуют!» – понеслось по нашим рядам мяуканье.

Тут же завопили клаксоны машин, передавая сигнал дальше. Их гул без труда перекрыл скрежет резцов нашего противника.

Ганнибал издал рык.

Я ринулась на вершину статуи Свободы, с которой открывался панорамный вид на все происходящее вокруг.

Враг гурьбой бросился в воду. Грызунов были десятки, сотни, тысячи, десятки тысяч, а может, даже и сотни!

Сена, на поверхности которой еще несколько секунд назад покачивались серые волны, в одночасье покрылась ковром из коричневой шерсти.

Мы ждали крыс в твердой уверенности в победе. Теперь наши ряды насчитывали порядка шестисот кошек и двухсот маленьких людей.

Пифагор, казалось, сохранял хладнокровие. Подключившись к Интернету, он с помощью «Третьего Глаза» через камеры видеонаблюдения следил за передвижениями противника.

Натали стала выкрикивать приказы. Маленькие люди засуетились у автоцистерн, вытащили какие-то трубы, опустили их в воду и открутили краны.

В ноздри ударил знакомый запах.

Кошки выстроились в боевой порядок, чтобы встретить первую волну крыс, готовую вот-вот высадиться на берега Лебяжьего острова.

С учетом их численного превосходства грызуны позволили себя атаковать нас сразу со всех сторон. Я спустилась со статуи Свободы вниз. Анджело, учуяв опасность, утратил всякий вкус к игре и тут же ударился в панику. Я велела ему укрыться за Ганнибалом и тщательно следить за тем, чтобы не попасть ему под лапу. Потом ринулась на участок, которого, по моим подсчетам, крысы должны были достичь раньше всего.

Вдруг воздух взорвала ария Каллас – величественная и могучая.

Значит, Патриции удалось убедить маленьких людей включить этот музыкальный фрагмент, скачанный, по-видимому, из Интернета, и транслировать его через динамики автомобилей.

Музыка нарастала, враг был все ближе.

Крысы, собравшиеся на набережной и еще не прыгнувшие в воду, еще яростнее заскрежетали зубами, ободряя первые ряды нападавших, некоторым из которых даже удавалось на плаву отвечать на этот боевой клич.

Даже не говоря на крысином языке, я отчетливо воспринимала их мысль, которая сводилась к одному-единственному слову: «Убивать».

Я не могла сдержать дрожь.

Ария Каллас стала моим энергетическим ресурсом, из которого я черпала силы.

Мои челюсти судорожно сжались. Цивилизация резцов сошлась в поединке с цивилизацией клыков.

Я выпустила из «ножен» когти.

Строй крыс в реке был столь плотным, что они образовали собой колышущуюся коричневую массу.

Вдруг отряд особенно злобных грызунов предпринял отчаянную попытку и, воспользовавшись этим движущимся ковром, помчался по спинам собратьев. На нас ринулось целое полчище крыс.

Натали заложила в рот пальцы и свистнула. Дюжина вооруженных луками маленьких людей опустили концы стрел в огонь, а когда те загорелись, одновременно выстрелили во всех направлениях.

Окрестности Лебяжьего острова полыхнули огнем.

Река в ночи озарилась ярким светом.

Значит, я не ошиблась, это действительно была нефть.

Натали схватила огнемет и стала поливать ближайших к ней грызунов.

Над рекой поднялась гигантская стена огня. В рядах крыс воцарилась паника. Некоторые попытались повернуть назад, но большинство все же продолжили путь и попытались высадиться на берег, где их встретили автоматные очереди и разъяренные кошки.

Воздух наполнился запахом горючего и горелой шерсти.

Крысы ослабли, но их было так много, что нескольким тысячам все же удалось добраться до нашего острова.

В гуще их армии, теперь топтавшей лапами берег, я разглядела огромный силуэт.

Камбис!

Его шубка все еще тлела, но он, несмотря на это, держался мужественно.

Эсмеральда его тоже заметила, но я первой бросилась вперед, не давая ей времени среагировать. Не хватало еще, чтобы она украла у меня трофей! Мое отсутствие интереса к обладанию тоже имеет пределы.

Через двадцать секунд я уже стояла перед врагом. Горелая шерсть Камбиса отдавала перцем. Усы свернулись спиралью. Глаза налились кровью. Мы бросились друг на друга.

Сошлись в ближнем бою. Дрались лапами, когтями, зубами. Катались по берегу, поросшему высокой травой. Камбис вонзил мне в плечо острые резцы. Боль.

Вот она, слабая сторона верховенства тела над духом: оно посылает сигналы боли. Чтобы не мяукать, я сжала зубы. В ответ я тоже укусила Камбиса за спину, и мне в горло хлынул фонтан крови. Я попробовала ее на вкус – оказалось неплохо – и с силой сжала челюсти.

Длинный хвост Камбиса стал больно лупить меня по ушам. Поскольку мои ушные раковины очень чувствительны, я ослабила хватку, и Камбис тут же воспользовался этим, чтобы обернуть ситуацию в свою пользу. На этот раз мне точно конец.

В этот момент на помощь подоспела Эсмеральда. Чтобы нагнать на Камбиса страху, она встала на задние лапы, потом обрушилась с высоты всем своим весом и вонзила клыки в его жирную правую заднюю лапу.

Он громко пискнул и выпустил меня.

Мы с Эсмеральдой превратились в двух фурий.

Высокие ноты арии Каллас поднимались в воздух вместе с дымом над горящей рекой.

Крысиный король, получив ранения, застыл в нерешительности, не осмеливаясь наброситься на нас двоих.

Я явственно почувствовала излучаемую им злобу.

Почему в этом мире с незапамятных времен царит жестокость?

Пребывая в полной уверенности, что отношений с позиции силы можно и нужно избегать, я попыталась вступить с ним в разговор:

Камбис, я на тебя не в обиде, давай больше не будем сеять смерть в наших рядах и попытаемся найти почву для взаимопонимания, которое позволило бы нам сосуществовать.

Мой посыл он, вероятно, не воспринял. Грызун сжал челюсти и плюнул. В этот момент ему на помощь явились собратья и прикрыли его бегство.

Гнаться за Камбисом я даже не подумала. Он ринулся к реке и пробежал по ковру, образованному его мертвыми, по большей части сгоревшими, соплеменниками. Некоторые из них все еще были объяты огнем, но это его не остановило. Лавируя среди языков пламени, крысиный король исчез из виду.

Так или иначе, я понимала, что пытаться его догнать было бесполезно – моего веса этот плавучий ковер точно не выдержит.

Ко мне подошла Эсмеральда.

– Ничего, – сказала она, – каждому приходится проигрывать.

И лизнула мою ранку.

Как же досадно иметь такую симпатичную соперницу! Я не сопротивлялась – в конце концов, она спасла моего сына, защищала его, кормила, не бросила в бою меня, вытащила из трудной ситуации во время дуэли с Камбисом и даже не осудила, когда я не смогла его одолеть. Пожалуй, она неплохая кошка. Вероятно, я смогу простить ей бестактное поведение в мой адрес на первом этапе нашего знакомства.

Вокруг шло ожесточенное сражение между тысячами крыс, сумевших преодолеть оборонительные укрепления Лебяжьего острова, и сотнями кошек и людей, выступивших единым фронтом.

Пора было вновь вступать в схватку.

Мы с Эсмеральдой бросились в самую гущу сражающихся и принялись разить направо и налево зубами и когтями. Вдали я увидела Натали, которая, исчерпав запас горючего своего огнемета, теперь орудовала саблей.

Вокруг нее дрались несколько сот людей – без всякого оружия, давя грызунов каблуками. Ганнибал, эта изумительная машина убийства, как всегда, громил крыс десятками.

Я тоже не осталась в стороне. Яростное стремление защитить наш священный остров напрочь затмило собой усталость.

Загорался новый день. Я даже приблизительно не могла сказать, сколько времени длилась битва.

Ария Каллас, до этого повторявшаяся снова и снова, вдруг прекратилась.

Вокруг все замерло.

Я никак не могла отдышаться, сердце в груди по-прежнему билось учащенно, раны болели.

Меня охватило какое-то оцепенение.

Я совершенно потеряла счет времени.

Сражение за Лебяжий остров длилось намного дольше битвы при Елисейских Полях. И число жертв в ней тоже было значительнее.

Я постепенно успокоилась. Некоторое время спустя ко мне подошел Пифагор:

– Рано или поздно среди них появятся крысы, с которыми можно будет вести диалог, но вот найти таких индивидуумов окажется делом очень и очень сложным. Большинство из них до сих пор исповедуют культ насилия. В их представлении слабых нужно регулярно уничтожать. А жестокость как раз является формой общения, оказывающей неизгладимое влияние на слабый дух. Крысы убивают своих больных, раненых и стариков.

Я сосредоточилась и произнесла:

– Не ты ли когда-то учил меня, что плохих видов не бывает, бывают лишь невежественные или напуганные их представители?

– Но ведь родители могут прививать потомкам разные ценности, – назидательно произнес Пифагор. – Если муравьев, к примеру, с детства учат взаимопомощи, то у крыс на первый план скорее выходят конкуренция и уничтожение всех, кто выбивается из общей массы.

– Значит, надежды на то, что в один прекрасный день мы сможем поладить с крысами, нет никакой?

– Возможно, когда-нибудь мы и найдем с ними общий язык – как когда-то нашли с людьми, – но лишь с теми, кто откажется от намерения подчинить себе всех, кто от них как-то отличается. С варварами-захватчиками невозможно жить в мире.

Я посмотрела на Пифагора. У меня в этом исключительно важном деле еще не сложилось своего мнения. Но сам факт того, что я задавалась подобными вопросами, уже свидетельствовал о стремлении моего разума попытаться взглянуть на ситуацию со стороны и оценить ее с более широкой перспективы времени и пространства. Если раньше я боялась, что крысы станут хозяевами мира, то теперь стала задумываться над тем, как интегрировать их в сообщество животных земли и поддерживать с ними нормальные отношения.

Может, я слишком наивна?

В эпоху правления людей все было гораздо проще. Но сегодня, когда само их существование оказалось под угрозой, любой другой вид, на мой взгляд, может предложить свое собственное видение идеального будущего.

Вокруг по-прежнему царила тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом волн, уносивших с собой обгоревшие трупы крыс. Я встала на задние лапы, вытянула шею и что было сил мяукнула, черпая силы в самых глубинах своего естества. При этом попыталась выдать вибрато на манер Каллас. Вскоре и остальные кошки подхватили мелодию и точно так же, как в моем сне, затянули ее хором.

Потом ту же песнь запели и сражавшиеся с нами бок о бок маленькие люди. Даже Натали и та попыталась сымитировать мяуканье. Странного же прогресса я достигла в своих попытках наладить диалог между видами: говорить с людьми не научилась, зато заставила их мяукать!

Наконец, к нам присоединился Ганнибал, хотя тональность его рыка была куда более низкой и заполняла собой весь низкочастотный диапазон. Не остался в стороне и Анджело с его тоненьким, пронзительным голоском.

Вместе мы словно образовали из звуков шар, выдававший нашу радость от победы над превосходящим по численности злобным врагом.

Пифагор взглянул на меня, и мне показалось, что за какой-то короткий миг этот самец, якобы ко всему бесчувственный и остерегающийся собственных эмоций, немного больше проникся ко мне уважением.

Мне опять вспомнились его наставления.

31

Пифагорова мудрость

Что ни делается, все к лучшему.

Данное пространство-время представляет собой измерение, которое моя душа выбрала в качестве следующего жизненного воплощения.

Близкие и друзья позволяют познать присущий мне дар любви.

Враги и препятствия, возникающие на моем пути, испытывают мой боевой дух и способность противостоять трудностям.

Проблемы помогают мне лучше познать себя.

Я выбрала свою планету.

Я выбрала свою страну.

Я выбрала свою эпоху.

Я выбрала своих родителей.

Я выбрала свое тело.

С того момента, когда я осознала, что все окружающее является результатом моего собственного желания, мне больше нельзя ни жаловаться, ни считать, что жизнь обошлась со мной несправедливо.

Я не могу утверждать, что меня не понимают.

Единственное, что я могу, это попытаться постичь, почему моей душе для продвижения вперед нужны именно эти, а не какие-то другие испытания.

Каждую ночь этот императив напоминает мне о себе во сне, на тот случай, если я вдруг его забуду.

Все, что меня окружает, призвано нести мне знание.

Все, что со мной происходит, призвано способствовать моему развитию.

32

Два шага назад, три шага вперед

По примеру Эсмеральды я тоже попыталась походить на двух лапах. Встала, нашла точку опоры и сделала несколько шагов, тщательно поддерживая равновесие. Это оказалось не так трудно, как я полагала вначале.

Пифагор смотрел на меня.

– Нет никакого смысла рушить старую систему, если взамен нее ты не можешь предложить лучший мир. И пока мы ничего нового не придумали, сниматься с этого места нельзя, – заявил он. – Лебяжий остров должен превратиться в безопасную лабораторию, в которой мы сможем выработать новые подходы к сосуществованию разных видов.

Вдали, на берегу реки, залаяли собаки.

Я пришла к выводу, что Патриция, скорее всего, воспользовалась своими колдовскими способностями, нашла подходящую особь, выступившую в качестве мостика и в итоге приведшую сюда своих собратьев. После собак появились голуби, воробьи и летучие мыши, устроившиеся на немногочисленных деревьях острова. Свою поддержку они выражали чириканьем и свистом.

Я опять приняла вертикальное положение. Пифагор тоже встал на задние лапы.

– Сразу этого не добиться, – вздохнул сиамец. – Все нужно делать поэтапно. И при этом нельзя заходить слишком далеко, в противном случае наше дело погибнет… – Он почесал черепушку и мяукнул: – Нам понадобится место, где мы могли бы нести другим знание.

– По типу школы Пифагора в Кротоне?

– Откуда ты знаешь, Бастет?

Походив какое-то время на задних лапах, я почувствовала во всем теле ломоту и села. Пифагор устроился рядом.

– У меня свои каналы получения информации, – сказала я, отнюдь не раздражаясь, что меня застали врасплох. – Как ты представляешь себе работу этой твоей школы?

– Я думаю так: здесь мы создадим на принципиально иных основах небольшое сообщество нового типа, доведем этот проект до ума, обучим котов и, возможно, собак, которые впоследствии покинут остров и понесут знание дальше.

– Камбис, крысиный король, остался в живых. Он не преминет предпринять новую попытку нападения.

– Чтобы собрать огромную армию, наподобие той, которой он пожертвовал во время последнего боя, ему понадобится время. К тому же в их рядах обязательно появятся дезертиры и оппоненты. Примыкать к проигравшим никому не хочется.

– И что, по-твоему, произойдет у крыс?

– Самые сильные и храбрые самцы априори бросят крысиному королю вызов. Просто потому, что посчитают его действия неэффективными. Сместят его и посадят на трон нового, еще более решительно настроенного нас перебить, потому что мы представляем собой живое доказательство того, что этим мерзким тварям можно противостоять.

– Значит, все начнется сначала?

– Культура крыс, построенная на силе и численном превосходстве, на данный момент не предлагает им других альтернатив – их устроит только победа над нами. Но пока они будут набирать новых солдат, мы укрепим союз с другими видами – кошками, львами, маленькими людьми, собаками, голубями, воронами, летучими мышами, может, даже лошадьми, коровами и свиньями… К нам присоединятся все, кто испытывает перед грызунами страх. Мы просто должны держаться здесь как можно дольше и учиться, чтобы потом передать знание несведущим.

– Поскольку подавляющая часть города все еще находится под контролем крыс, наша школа разместится на Лебяжьем острове. У нас достаточно продовольствия, чтобы продержаться хоть какое-то время? – задала я прагматичный вопрос.

– Вполне очевидно, что нам здесь придется заняться сельским хозяйством. Но трупы крыс, к тому же наполовину поджаренные, на какое-то время обеспечат нас протеином. Те же, что в пищу не годятся, пойдут на удобрения.

В этот момент ко мне, чтобы прильнуть к соскам и напиться молока, подошел Анджело. Однако у меня не было желания им заниматься. Я поручила его заботам Эсмеральды и кивнула Пифагору, давая понять, что хотела бы продолжить начатый разговор в другом, более спокойном месте.

Мы вновь поднялись на вершину статуи Свободы. Оттуда открывалось еще более впечатляющее зрелище полчищ поверженного врага. В дымящемся ковре из крысиных тел было что-то тревожное. Вот оно, неизбежное следствие войны – обрывать жизнь тех, кто в ней участвует.

– Марк Аврелий, император-философ, считавший себя приверженцем и продолжателем учения Пифагора, по поводу варваров, готовившихся покорить Римскую империю, выразился так: «Либо дай им знание, либо готовься стать их рабом».

Глядя на плавающие на поверхности Сены крысиные трупы, я спросила себя: неужели все это лишь проблема плохого воспитания и недостаточной образованности?

– Эпидемия чумы рано или поздно прекратится. Обязательно. Наше общее будущее должно базироваться на культуре, – вещал Пифагор. – Для последних мудрецов из числа людей пришло время поделиться с другими видами своими самыми передовыми знаниями.

Я никак не могла избавиться от охвативших меня сомнений.

– На сегодняшний день наше сообщество состоит из 480 кошек (в ходе битвы мы потеряли 120 соплеменников) и 180 людей (их потери были не столь значительны с учетом того, что они сражались на расстоянии из опасения заразиться чумой). Я понятия не имею, как люди смогут в достаточной степени обучить кошек. Ведь наши соплеменники – не ты, у них нет «Третьего Глаза», обеспечивающего доступ к знанию.

– Для начала я обучу дюжину кошек, потом каждый из них, в свою очередь, обучит дюжину других, и так далее. В результате наша аудитория будет постоянно расти.

– Но ведь передача информации в любом случае будет осуществляться в одном направлении – от людей к кошкам.

– С помощью Патриции ты сможешь наладить двухсторонний контакт, хотя я и не уверен, что в этом есть необходимость.

Сиамец явно недооценивал мои способности и преувеличивал свои. От самца ничего другого я и не ожидала: они всегда так думают.

– Затем определяющим фактором станет память. Получать и передавать информацию еще недостаточно, ведь подобный способ общения представляется в высшей степени эфемерным. Надо еще и запоминать. Мы должны научиться сохранять приобретенные знания, чтобы не зависеть от технологий. Для Интернета нужны антенны, кабели и электричество. Все это находится в ведении людей, немало постаравшихся, чтобы истребить значительную часть своих ученых. Рано или поздно Интернет перестанет работать, это вопрос дней, недель, самое большее месяцев. Когда системы электропитания выйдут из строя, Интернет отключится и вся хранящаяся в нем информация потеряется.

От этой мысли я задрожала всем телом – с головы до хвоста.

– Пять тысяч лет знаний исчезнут будто унесенная ветром пыль…

– Решение только одно.

– Какое?

– Книга. Лучший носитель памяти. Единственный, способный сопротивляться времени.

Почему Пифагор придает этому такое значение? Видела я эти их книги. В моем понимании это лишь страницы, покрытые какими-то знаками и человеческими письменами. От меня ускользало, почему Пифагор их так ценил.

– Но ведь мы даже не умеем читать!

– Рано или поздно нам в любом случае придется научиться, иначе все, что мы пережили и приобрели, будет напрасно.

– Значит, ты, Пифагор, полагаешь, что уже в ближайшем будущем люди могут вымереть, как динозавры?

Я лизнула лапку и почесала ушки.

– Что тебя беспокоит, Бастет?

– Люди гарантируют нам комфорт и питание благодаря чисто человеческому понятию, которое ты назвал…

– Работой?

– Скажем так, до настоящего времени люди работали на нас. Их фермеры кое-как поставляли мясо и зерно, лежащие в основе нашего корма. Но если человечество исчезнет, нам придется вместо них заниматься технологиями, наукой, машинами, сельским хозяйством, разводить скот, писать книги…

– И что тебя смущает?

– Но ведь это означает, что нам… тоже придется… – слово застряло у меня в горле, – работать?

Пифагор как-то странно икнул и надсадно закряхтел. Похоже, что упоминание о проблеме, обладающей в моих глазах первостепенным значением, привело к принципиально новому результату – я заставила его… рассмеяться!

Из гортани сиамца вылетали все более причудливые звуки, он протер лапой глаза, будто чтобы увидеть и оценить состояние, в котором благодаря мне оказался. Его сотрясали спазмы. В какой-то момент я даже испугалась, что Пифагор задохнется, но потом увидела, что он лишь продолжает неестественно покашливать, и невозмутимо продолжила:

– Вставать рано, спускаться в подземный тоннель вместе с огромным количеством моих собратьев и что-то производить – такое у меня в голове не укладывается. Я не могу представить себя ни пишущей книги, ни возделывающей поля, ни тем более… потеющей! Одним словом, на мой взгляд, кошки должны себя уважать и не опускаться до образа жизни наших слуг. Нечего нам работать!

Пифагор не без труда наконец отдышался.

– И что ты предлагаешь, Бастет?

– Если люди переживут чуму (а ты, помнится, говорил мне, что она каждый раз убивает много, но все же недостаточно для вымирания их вида), нужно будет восстановить систему в ее прежнем виде.

Пифагор с сомнением покачал головой.

Я решила проявить настойчивость:

– Ты говорил, что до войны их было восемь миллиардов, в то время как нас всего восемьсот миллионов, так? Учитывая, что после кризиса их популяция сократится, скажем, вдвое…

– Скорее на три четверти… Продолжай, продолжай.

– Их все равно будет больше чем нас. Пусть люди работают дальше, руководят городами, засеивают поля. А параллельно занимаются нами, создавая что-то вроде духовного потока, который будет двигать их вперед…

Моя идея Пифагора не прельстила.

Но я не сдавалась:

– Посмотри на этих маленьких людей, которые вместе с нами воевали против крыс. Они расплачиваются за ошибки предыдущих поколений, теперь прекрасно зная их цену. Они поняли, мы смогли победить только потому, что объединились. Их мы уже изменили, вскоре изменим и их соплеменников. В нашей школе будут заложены основы мира, основанного на взаимопонимании между людьми и другими видами.

– Бастет, ты хочешь сказать, что мы еще раз должны им поверить? – удивился сиамец.

Он задумался и почесал лапой за ухом.

Я посчитала необходимым внести уточнение:

– Мы им поможем. Ты будешь следить за их действиями в Интернете. А мы с Патрицией станем влиять на них через мир грез.

В этот момент я увидела вдали Натали, которая общалась с колдуньей. Та учила ее языку жестов.

– А если они опять повторят свои ошибки?

Я промолчала, и вопрос повис во влажном воздухе.

Люди стали танцевать вокруг большого костра под мелодию гораздо веселее арии Каллас.

– Что это за музыка? – спросила я Пифагора.

– «Весна» Вивальди. После суровых испытаний зимы неизменно возвращаются теплые, ясные дни. Этот мир цикличен. Вот что выражает данный концерт. В жизни все циклично, это не должно нас пугать, просто надо знать, что после…

– …двух шагов назад следует три шага вперед.

Мы засмотрелись на танцующих людей. Они выделывали грациозные пируэты.

Пифагор посмотрел мне прямо в глаза.

– Как думаешь, люди нас любят? – спросил он.

Меня очень удивило, что в такой момент сиамец задал именно этот вопрос.

– По-своему да, – ответила я. – Во всяком случае, считают, что любят.

– А ты? Ты меня любишь, Бастет?

Неужели у него от меня развивается «зависимость»?

– Знаешь, я страшно устала. Мне нужно побыть одной и собраться с мыслями.

Сиамец ничего не понял, но знал, что в этот момент настаивать бесполезно.

Тогда я устроилась поудобнее на голове статуи Свободы. Я видела Эйфелеву башню, ее лазерный луч вращался, освещая город людей.

Внизу прильнул к соскам Эсмеральды Анджело.

Вокруг костра вместе с другими людьми танцевала Натали.

Мой разум тихо скользнул обратно в череп и будто свернулся там калачиком. Мне было хорошо, можно сказать, даже отлично, потому что я пребывала в полной гармонии с окружающими меня энергиями. Я, казалось, нашла свое место во Вселенной. Страха перед будущим больше не было.

Ощущения, что мне чего-то недостает, тоже.

Что бы мне в данный момент доставило удовольствие?

Просто жить дальше, как я жила раньше, каждый день поражаясь новым открытиям.

Я фыркнула. Течение наконец унесло трупы крыс, и если бы в памяти не были свежи воспоминания о недавней битве, я, пожалуй, вскоре засомневалась бы, что все это произошло на самом деле. Река, она как время, которое бежит и все уносит с собой: тела побежденных, надежды победителей – все это в один прекрасный день исчезнет и будет предано забвению.

Пифагор говорил мне о решении, позволяющем победить время.

Книга?

Но каким образом моя мысль может материализоваться на страницах этой штуковины из бумаги?

Немного подумав, я решила, что вплотную подошла к ответу. Чтобы мой разум стал «вещественным», нужно уснуть и во сне надиктовать Патриции рассказ обо всех событиях.

Всю эту историю я расскажу ей в том виде, в каком видела ее и пережила, в том виде, в каком ее восприняла. И не забуду о сделанных мной выводах.

Опишу все в мельчайших подробностях.

Потом она облечет мои воспоминания в слова, чтобы другие впоследствии могли узнать, что же на самом деле произошло.

Поверят, конечно, не все, но среди читателей найдутся такие, кто все поймет, а некоторые из них, может, даже захотят рассказать эту историю своим детям.

И тогда благодаря этой книге моя мысль переживет время, и я получу полное право считать, что жизнь моя была не напрасной.

Послесловие

ПОСТСКРИПТУМ 1. Во время написания этого романа ни одно животное не подверглось скверному обращению и не получило ранений (помимо всего прочего, это касается сцен драк, погонь и прочих трюков).

ПОСТСКРИПТУМ 2. Я всецело поддерживаю ассоциацию ЛЭОЖ («Люди за этичное обращение с животными»), которая ставит перед собой цель повысить статус животных в нашем обществе.

ПОСТСКРИПТУМ 3. Мне хотелось бы выразить признательность писателю Клоду Клотцу (также известному под псевдонимом Патрик Ковен, гениальному автору целого ряда произведений, в том числе романа «E=mc^2, любовь моя»). Именно во время интервью с ним – в бытность мою журналистом – я, глядя на его вездесущего кота, сказал себе: «Вот о какой жизни я мечтаю – спокойно работать дома рядом с кошкой, которая смотрит на тебя и вдохновляет».

ПОСТСКРИПТУМ 4. Хочу поблагодарить моего тулузского соседа, ветеринара Жан-Ива Гоше, изобретшего лечение урчанием. Эта наука изучает благотворное воздействие низкочастотных волн (в диапазоне от 20 до 50 Герц), излучаемых при урчании кошек. Они оказывают влияние не только на барабанные перепонки, но и на пластинчатые тельца Пачини – нервные окончания на поверхности кожи, – действуя в качестве успокоительного. К тому же кошачье урчание способствует выработке в организме серотонина – нейромедиатора, ответственного за качество нашего сна и настроение, – тем самым помогая справиться со стрессом. Также доказано его положительное влияние на процесс сращивания костей.

ПОСТСКРИПТУМ 5. Мне был чрезвычайно полезен сайт Вамиз (http://wamiz.com), где я нашел весьма интересные свидетельства атипичного поведения кошек.

ПОСТСКРИПТУМ 6. И последний, очень простой вопрос: а что бы делали вы, оказавшись во власти существ в пять раз больше вас, с которыми у вас нет никакой возможности общаться, которые запирают вас в комнатах с недосягаемыми дверными ручками и кормят едой совершенно неизвестного состава? (Заметьте, если хорошо подумать, то этот же статус распространяется и на детей, хотя и носит в их случае временный характер, не так ли?)

Музыка, вдохновлявшая меня при написании романа

Сонаты Бетховена в исполнении корейской пианистки Джу-Хи Лим.

«Каста Дива», знаменитая ария из оперы «Норма» Винченцо Беллини.

«Сан-Хасинто», композиция из альбома «Питер Гэбриэл» британского музыканта Питера Гэбриэла.

«Времена года» Вивальди в исполнении Джо Сатриани (хард-рок версия для электрогитары).

«Расслабьтесь с Руки», час непрерывного кошачьего урчания, записанного Жан-Ивом Гоше для журнала «Эффервесьянс» (желательно слушать вместе с Вивальди).

Примечания

1

Стаббс – бесхвостый домашний кот, почетный мэр Талкитны. В 1997 году хозяйка животного Лори Стэк в шутку выставила его кандидатуру на должность мэра. На фоне недовольства кандидатами все население (900 человек) проголосовало за кота.

2

Монохорд – инструмент, служащий для точного построения интервалов путем фиксации различных длин звучащей части возбуждаемой щипком струны.

Content

Бернард Вербер
Завтрашний день кошки

1 Мои искания

2 Первая попытка

3 Моя служанка

4 Мой таинственный сосед

5 Как трудно делить с другими свою территорию

6 У «него» дома

7 Вид сверху

8 Светящийся наркотик

9 Ужасы работы

10 Инциденты в Париже

11 Вон из моего чрева

12 Злодейство

13 Нет желаний – нет страданий

14 Тошнота

15 Приступы голода

16 Нежданный визит

17 Рождение «третьего глаза»

18 На запад

19 В ветвях

20 Речь у водопада

21 Битва при Елисейских полях

22 Смена диспозиции

23 Кольцевая автодорога

24 В ловушке

25 Встреча в странном облаке

26 Лесная дипломатия

27 На берегах реки

28 Пифагор

29 Лебяжий остров

30 Когти и зубы

31 Пифагорова мудрость

32 Два шага назад, три шага вперед

Послесловие

Музыка, вдохновлявшая меня при написании романа

Примечания