Дмитрий Яворницкий

История запорожских казаков. Быт запорожской общины. Т. 1

© «Центрполиграф», 2017

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2017

* * *

Его императорскому высочеству наследнику цесаревичу и великому князю Николаю Александровичу, Атаману всех казачьих войск, всепреданнейше посвящает автор

Предисловие

В основание настоящего труда легло десятилетнее изучение жизни и военных деяний запорожских казаков, прославивших себя бессмертными подвигами в борьбе за веру, народность и отечество. Вся «История запорожских казаков», по плану автора, выйдет в трех томах, причем первый том посвящен исключительно изображению внутреннего быта запорожской общины, второй и третий тома посвящены фактическому изложению событий казацких деяний начиная с конца XV и кончая второю половиной XVIII века. Главным пособием при изображении судеб Запорожья, помимо печатных южнорусских летописей, польских хроник и различных мемуаров, для автора труда служили писаные документы, разбросанные во многих местах России по государственным архивам и частным хранилищам (в Одессе, Киеве, Екатеринославе, Харькове, Москве, Петербурге, Архангельске, Соловецком монастыре) и так или иначе касающиеся жизни и военных подвигов запорожских казаков. Но кроме архивных материалов в основание «Истории» легло и многолетнее изучение автором топографии Запорожского края: изучению топографии края автор всегда придавал огромное и первейшее значение, и потому, прежде чем взяться за изображение исторических судеб войска запорожских низовых казаков, он много раз объезжал все места бывших Сечей, много раз плавал по Днепру, спускался через пороги, осматривал острова, балки, леса, шляхи, кладбища, церковные древности, записывал казацкие песни, народные предания, вскрывал погребальные курганы и изучал все более или менее значительные частные и общественные собрания запорожских древностей. Во всем этом он руководствовался исключительно любовью к запорожским казакам, зародившейся у него еще с очень раннего детского возраста, когда отец его, грамотей-самоучка, читал ему бессмертное произведение Гоголя «Тарас Бульба» и заставлял шестилетнего мальчика рыдать горькими слезами над страшной участью героя повести. Впечатление детства так было сильно, что привело автора, уже в зрелом возрасте, сперва к пешему хождению, а потом и к поездкам по запорожским урочищам. Эти поездки из года в год повторялись и под конец сделались для него столь же необходимы, как необходимы человеку пища, питье и воздух. Этим обстоятельством объясняется тот страстный тон и те невольные ошибки, которыми проникнут и исполнен первый печатный труд автора «Запорожье», так недружелюбно встреченный рецензентом господином Житецким, но с полной объективностью оцененный известным учено-литературным деятелем господином Пыпиным. В настоящем труде автор старался исправить прежние ошибки и заблуждения и потому в состав его ввел из прежних своих работ только пять глав, да и то в совершенно исправленном и дополненном виде. По примеру прежних изданий автор нашел нужным иллюстрировать и настоящее издание, чтобы сделать его полезным не только для людей, интересующихся одной историей, но и для людей, которые пожелали бы художественно изобразить тот или другой момент из исторической жизни запорожских казаков. В этом случае он пользовался указаниями и альбомами известного художника Ильи Ефимовича Репина. Впрочем, зная по опыту, каких громадных денег стоят у нас, в России, иллюстрированные издания, автор «Истории» не смел бы и мечтать о том, если бы к нему не пришел на помощь просвещенный любитель запорожской старины – землевладелец Херсонского уезда Николай Николаевич Комстадиус. В заключение автор «Истории» не может не привести для читателя отрывка из введения, сделанного в прошлом веке малороссийским летописцем Самуилом Величко в его «Летописи событий Юго-Западной России». «Ласковый читатель, если тебе в настоящем моем труде что-либо покажется зазорным и несправедливым, то, быть может, оно так и есть. Ты же, когда бы тебе удалось достать более совершенных и других каких-либо казацких летописцев, отложивши свою лень и благонравно покрывши в этом деле мое невежество, сообразно с теми летописцами, не уничтожая, однако, и моего ничтожного труда, волен исправить все данным тебе от Бога разумом! Да и трудно человеку «домацатись» во всем правды и знания, и если более ранние описатели казацких деяний в своих трудах ошибаются, то с ними ошибаюсь и я, согласно слову Писания, что всяк человек ложь есть».

Глава 1

Границы вольностей запорожских низовых казаков

Границы вольностей запорожских казаков в разное время и от различных обстоятельств постоянно менялись. Отсюда определить с точностью пределы земли низовых казаков довольно затруднительно, а иногда, при отсутствии каких бы то ни было на этот счет указаний, и совершенно невозможно. Первыми указателями в этом вопросе являются малороссийские летописцы; но наиболее достоверные и точные из них ограничиваются в данном случае слишком общими указаниями: «Поляки, приняв в свою землю Киев и малороссийскую страну в 1340 году, спустя некоторое время всех живущих в ней людей обратили в рабство; но те из этих людей, которые издревле считали себя воинами, которые научились владеть мечом и не признавали над собой рабского ига – те, не вынесши гнета и порабощения, стали самовольно селиться около реки Днепра, ниже порогов, в пустых местах и диких полях, питаясь рыбными и звериными ловлями и морским разбоем на басурман. Польский король Сигизмунд I (1507–1548) прежде всех даровал казакам в вечное владение землю около порогов, вверх и вниз по обеим сторонам Днепра, чтобы они не позволяли татарам и туркам нападать на русско-польские земли. За Сигизмундом I король Стефан Баторий (1576–1586) кроме давнего старинного складового города Чигорина дал в пристанище низовым казакам город Терехтемиров с монастырем, для постоянного жительства в нем в зимнее время»[1]. К сожалению, грамота короля Стефана Батория на пожалование запорожцам означенных земель и городов в подлиннике не дошла до нас; копия же с грамоты, сильно подверженна я сомнению в целом ее виде, ничего не прибавляет к тому, что сказано было по этому поводу малороссийским летописцем: «Передает его королевское величество (1576 года, августа 20 числа) казакам низовым запорожским навечно город Терехтемиров с монастырем и перевозом, опричь складового старинного их запорожского города Чигирина, и от того города Терехтемирова на низ по-над Днепром-рекою до самого Чигирина и запорожских степей, к землям Чигиринским подошедших, со всеми на тех землях насаженными местечками, селами, хуторами, рыбными по тому берегу в Днепре ловлями и иными угодьями; а вширь от Днепра на степь доколе тех местечек, сел и хуторов – земли издавна находились»[2].

С той же неопределенностью границ вольностей запорожских казаков встречаемся мы и шестьдесят восемь лет спустя после смерти польского короля Стефана Батория, когда запорожцы из-под власти Польши перешли под протекцию России, заодно с малороссийскими казаками и их гетманом Богданом Хмельницким. В царской грамоте на этот счет говорится лишь, что запорожские казаки будут пользоваться прежними правами и привилегиями, каковые даны были им от королей Польских и великих князей Литовских[3]. Впрочем, год спустя после этого, в 1655 году, 15 января, запорожские казаки получили будто бы универсал от гетмана Богдана Хмельницкого (дошедший до нас также в копии и также сильно подверженный в общем его виде сомнению), впервые определявший более или менее точно границы вольностей запорожских казаков: «А теперь также владеть им старинным городком запорожским, Самарь называемым, с перевозом и с землями вверх по Днепру до речки Орель, а вниз – до самых степей ногайских и крымских; а через Днепр и лиманы Днепровые и Буговые, как испокон веков бывало – по Очаковские улусы; и вверх по реке Бугу до реки Синюхи; от Самарских же земель через степь – до самой реки Дона, где еще до гетмана казацкого Предслава Лянцкоронского казаки запорожские свои зимовники имели; и то все чтобы ненарушимо вовеки при казаках запорожских осталось»[4]. Слова приведенной копии гетманского универсала оправдываются лишь тождественным показанием границы вольностей запорожских казаков на западной границе, по Бучачскому миру, заключенному в 1672 году, 18 октября, в Галиции: по этому миру польский король Михаил Вишневецкий уступил турецкому султану Магомету IV всю Подолию и Украину, а пограничной чертой владений запорожских казаков определена была речка Синюха, впадающая в Буг с левой стороны[5].

Той же неопределенностью отличаются показания границ вольностей запорожских казаков и в 1681 году, когда шел вопрос о Бахчисарайском перемирии между Россией и Турцией. В то время южной границей между вольностями запорожских казаков и кочевьями татар определялись реки Днепр и Буг. Как указывают «Записки Одесского общества истории и древностей»: «В перемирные годы от реки Буга и до помянутого рубежа реки Днепра турки не должны строить новые города и восстанавливать старые казацкие разоренные города и местечки, надлежит оставить их пустыми и не принимать перебежчиков. Крымским, очаковским и белогородским татарам разрешается кочевать со своими стадами по обе стороны Днепра (и по сей и по той стороне Днепра быть берегу и землям султанова величества Турецкого), в степях около речек; запорожским и городовым казакам, промышленным людям разрешено плавать для рыбной ловли, звериной охоты и соляного промысла Днепром и всеми степными речками обеих сторон Днепра до самого устья Черного моря». В 1686 году Польша, заключая тринадцатилетнее перемирие с Россией и уступая ей Киев, Смоленск и другие города, в то же время отказывалась и от всего Запорожья. Как записано в актах, изданных археографической экспедицией в 1836 году: «Вниз рекою Днепром от Киева до Кодака, и тот город Кодак, и Запорожский Кош, город Сечь, и даже до Черного леса и до Черного же моря, со всеми землями и с реками, и с речками и всякими принадлежащими землями, чем владели исстари запорожцы»[6]. В конце этого же столетия, по Карловицкому миру, заключенному в 1699 году, 26 января, между Австрией, Венецией, Турцией и Польшей, последняя получила обратно Украину, Каменец и Подолию, а западной границей владений запорожских казаков по-прежнему считалась речка Синюха, впадающая в Буг[7].

Мало данных представляет для решения вопроса о пределах вольностей запорожских казаков и трактат 1700 года о тридцатилетнем перемирии между Россией и Турцией: здесь находятся указания лишь на южную границу запорожских владений. «Поднепровские городки все разорить, местам, на которых они стояли, быть в султанской стороне пустым, да и всем землям по Днепру от Сечи Запорожской до Очакова быть пустыми же; только на половине между Очаковом и Кизыкерменем быть поселению для перевоза через Днепр всяких проезжих и торговых людей, быть около того населения окружению с ровиком и крепостцою, селу приличному, а вида городовой крепости и никакой обороны то окружение чтобы не имело. Азову городу со всеми старыми и новыми городками и меж теми городками лежащими землями и водами быть всем в Державе царского величества, а от Перекопа и от края моря Перекопского до первого нового азовского городка – Миюсского – землям быть праздными»[8]. По этому трактату, барьером между вольностями запорожских казаков и кочевьями ногайских татар признаны были земли от реки Большой Берды до города при устье реки Миюса, где она впадает в Азовское море, и от Миюса к Дону; ниже этого барьера запорожцам воспрещалось переходить на морские косы, лиманы и озера для рыбной ловли.

Только в «межевой записи» 1705 года, 22 октября, между Россией и Турцией, подписанной у реки Буга русским думным дьяком Емельяном Игнатьевичем Украинцевым и турецким пашой эффенди Коч Мегметом, мы впервые встречаемся с точным и более или менее подробным определением границ запорожских вольностей, но и то с одной лишь юго-западной стороны, от рубежа Польши. «Початок границ от польских концов, где польская граница кончается рекою Бугом, до наших комиссарских обозов, и от наших комиссарских обозов ходу рекою Бугом за два часа до Ташлыка, который называется по-турецки Великий Конар, и от Великого Конара полем поперек реки Мертвовод, а перешедши Мертвовод – полем через Еланец, который по-турецки называется Енгулою; потом, перешедши Великий Ингул – полем до речки Висуни, а Висунь поперек перешедши – полем до Малого Ингульца; а перешедши Малый Ингулец – через брод Бекеневский, который от кизыкерменских пустых мест в десяти часах, а от того броду – полем прямо до устья речки Каменки, где оная впадает в Днепр; а от кизыкерменских пустых мест до того места – четыре мили, и тем кончится граница»[9]. Впрочем, в этой же самой записи сделана оговорка, что «подданные его царского величества вольно могут ходить на Лиман и на Черное море для всяких своих пожитков, токмо смирно и без оружия». Так определялась юго-западная граница запорожских вольностей. Что касается юго-восточной границы, то она, как это видно из генеральной карты де Боксета 1751 года, шла от устья речки Каменки вверх по Днепру, где в него впадает река Конка с Плетеницким лиманом, далее – вверх по Конке против ее течения, потом – по-над верховьями речек Бердинки, Средней Берды, Крайней Берды и, наконец, по реке Большой Берде до самого устья, изливающегося в Азовское море.

С 1709 по 1733 год запорожские казаки жили на землях татарских: сперва – на границе русских владений по речке Каменке, впадающей в Днепр с правой стороны, в 30 верстах выше города Кизыкерменя, а потом – гораздо ниже русско-татарской границы, в урочище Алешках, за речками Конкой и Чайкой, с левой стороны Днепра. То было время, когда запорожские казаки, с кошевым атаманом Константином Гордеевичем Гордиенко во главе, желая видеть, как цитирует господин Маркевич в своей «Истории Малороссии», «свою отчизну, милую матку, и войско запорожское, городовое и низовое, не только в ненарушимых, но и в расширенных и размноженных вольностях изобильную, отдались в оборону наияснейшего короля его милости шведского, Карла XII»[10]; тогда они поплатились за то лишением своих вольностей в пределах России и перешли в подданство турецкого султана и крымского хана. Но это продолжалось лишь в течение двух лет. По несчастному для Петра I, в 1711 году заключенному, Прутскому миру он должен был уступить Турции большой угол земли, как записано в Летописи Самовидца, «начиная снизу от Азова и идя вверх к северу до половины течения реки Орели, отсюда поворотив под тупым углом до устья той же реки Орели, изливающейся в Днепр; от устья Орели, перейдя Днепр, – вверх по-над правым берегом Днепра до местечка Крылова; от местечка Крылова, поворотив от севера к югу, по верховьям рек Ирклеи, Ингульца, Ингула и до верховья речки Выси; от речки Выси по речке Синюхе и до устья ее при реке Буге». Отдав туркам этот огромный угол земли, Петр I в то же время должен был собственными войсками разорить русские крепости – «Новобогородицкую при устье Самары, Кодацкую на правом берегу Днепра, против первого порога, и Каменный Затон, ниже Никитина, и обязался не беспокоить запорожских казаков, отнять от них свою руку и не вступаться в них»[11]. Тогда запорожцы де-юре сделались вновь обладателями прежних своих вольностей: они раскинули свои хутора и зимовники по очаковской стороне, от Переволочной до самого Буга, и по крымской – от реки Самары до Азовского моря; на этом пространстве они могли заниматься охотой, не заводя, однако, оседлостей[12].

Но с 1734 года запорожские казаки снова перешли под власть России. Тогда, после побед русских полководцев Миниха и Ласси над турками и татарами, в соучастии с запорожскими казаками, между Россией и Турцией заключен был в 1739 году, 18 сентября, Белградский мир[13], а в 1740 году, 4 ноября, учинен был особый «инструмент» при реке Великом Ингуле русским уполномоченным, тайным советником Иваном Ивановичем Неплюевым и турецким комиссаром Мустафою Беем Селихтаром Кятибы с двумя товарищами. По этому «инструменту» владения запорожских казаков определялись с западной стороны прямой линией от устья Синюхи и до впадения Берды в Азовское море. Полное собрание законов повествует нам: «Прибыв в близость реки Буга, комиссары державы Оттоманской, для лучшей способности, по общему согласию, немедленно перешедши оную реку, стали лагерем при береге оной, и от обеих сторон, поставив между лагерей по одной палатке для конференции; и по нескольких конференциях, спорах и рассуждениях, наконец наилучшим образом между собою согласились и постановили на основании инструментов, данных от определенных комиссаров обеим сторон в 1705 году, то есть по-турецки – 1118 года: так постановлена граница следующим образом, что начало сих границ от окончания польских[14] идет вниз рекою Бугом, расстоянием через шесть часов от Ташлыка, то есть Великого Конара[15], и будучи там, место Конар само собою знатно, того ради не рассуждено тут знаков чинить; а от Конара – ведена граница полем прямою линией, и в расстоянии от оного в десяти верстах, перешедши реку Гарбузину, постановлены два знака: с российской стороны – квадратный, а с турецкой – круглый; и оттуда, не будучи соглашены, как продолжить до окончания вышереченное дело, стали лагерем при реке Мертвых Водах и держали многие конференции и споры о разграничении границ, понеже в вышеупомянутом инструменте 1705 года написано, что граница будет разграничена чрез устье реки Еланца, впадающей в Великий Ингул, но экспериенция показала – оная впадает в Буг, и тако вменилось вместо Еланца устье реки Громоклеи, впадающей в Великий Ингул, в чем затруднение нашлось. Ибо подданные державы Оттоманской нужду в лесе, который по берегу той реки Громоклеи находится, имеют и прежними временами им пользовались. И потому они перешедши Гарбузинку тою же линиею до реки Мертвых Вод, расстоянием знаков двенадцать верст, а по переходе Мертвых Вод постановлено два знака, а от тех знаков – линией к старой мечети, на реке Солоне стоящей, в расстоянии 17 1/2 верст, и при оной мечети с левой стороны поставлено два знака; а потом перешедши линиею оную реку в расстоянии 7 верст, также перешедши реку Еланец, поставили два знака; и оттуда линиею расстоянием 21 верста до старой мечети, которая при береге реки Громоклеи, и с левой стороны той мечети поставлено два знака, и на оной два ж знака, а от тех знаков идет граница по берегу оной реки Громоклеи даже до реки Великого Ингула, оставляя лес весь, по берегу той реки Громоклеи стоящий, державе Оттоманской, потому еще в двух местах сделаны знаки, да еще при переходе Великого Ингула два ж знака, и при тех, перешедши ту реку Ингул, напротив поставлено два ж знака, а от тех, идучи к Бекелевскому броду, в расстоянии 39 верст, перейдена река Висунь и сделано два ж знака; а оттуда идет граница через Бекеневский брод, который, как трактат 1705 года гласит, в расстоянии 10 часов от Кизыкерменя; и от того брода идет граница полем прямо на устье реки Каменки, где она впадает в Днепр в расстоянии четырех миль от Кизыкерменя»[16].

С восточной стороны владения вольностей запорожских казаков оставались в пределах межевой записи 1705 года: начав от реки Конки, впадающей в Днепр, против Каменного Затона и Плетеницкого лимана, далее – вверх по ее течению и отсюда, поворотив с запада на восток, – по степи прямою линией по-над вершинами речек Токмака, Бердники, Средней Берды, Крайней Берды до речки Большой Берды и, наконец, по течению этой последней до самого ее впадения в Азовское море[17]. Однако и для определения границ вольностей запорожских казаков с восточной стороны потребовалась также особая комиссия с русской и турецкой стороны. По новому «инструменту», учиненному в 1742 году русским уполномоченным князем Василием Аникитичем Репниным и турецким комиссаром пашой Хаджи Ибрагимом Капыджи, границы вольностей запорожских с восточной стороны определялись следующим образом, согласно все тем же «Запискам Одесского общества истории и древностей»: «Начав от вершины реки Конки, с обеих сторон поставили по одному кургану; от тех курганов прямою линией расстоянием четверть часа – по такому же кургану; оттуда тою же линией в том же расстоянии – еще по одному кургану; при западной вершине реки Большой Берды – также по одному кургану. От вершины реки Конки до западной границы Большой Берды расстояние – всего три четверти часа; между помянутыми реками, к полуденной стороне, вся земля отошла к Оттоманской империи; а с полуночной стороны – к Российской империи; а от равнин к реке Большой Берде и до нового города – Миюсского, – находящегося в том месте, где в Азовское море впадает река Миюс, – во всем быть без перемены по тракту и конвенции о границах 1700 года; река же Конка, даже до впадения ее в Днепр, утверждается вместо пограничных знаков и оставляется обеими от впадения ее вниз по Днепру; помянутыми реками дозволяется пользоваться подданным обеих империй без нарушения. И по тому разграничению начало границ – от вершины реки Конки, а конец – у нового города, который стоит при впадении Миюса в Азовское море»[18].

Этим договором определены были новые границы, дававшие России право провести за рекою Самарою новую линию – более удобную, нежели старая, для прикрытия Украины от набегов татар, и более близкую – для того, чтобы предпринять завоевание Крыма, напасть на Очаков и действовать на Черном море[19]. Тем же договором, по указу сената 1743 года, 16 ноября, дозволено было малороссиянам строить хутора и пользоваться землею по реке Самаре; этим воспользовались жители Полтавского полка и заняли полосу земли между левым берегом Орели и правым Самары, – которую искони веков запорожские казаки считали своей землей. Для большей крепости полтавцы захватили даже город Старую Самару (Богородицкую крепость) и поставили в ней свою сотню; но, по предписанию сената 1744 года, 23 августа, «старосамарцам в вольности запорожские мешаться запрещалось»[20], а город Старая Самара войску запорожскому возвращался и впоследствии (в 1762 году) разорен был запорожскими казаками. В 1745 году велено было поселить на границе Украины девять ландмилицких полков; для чего определялось взять от юго-восточной границы Украины внутрь линий на 40, и за линию – на 30 верст земли. Тогда украинцы, перешагнув Орель, заняли здесь на 30 верст к востоку от левого берега ее луговые места, завели хутора и селения, между прочим, слободу Куриловку, основанную Китайгородским сотником Семеновым, которую потом запорожцы, заняв орельские места войсками, перенесли в другое место и назвали ее, по имени кошевого, Петровской, или Петриковской[21]. С этих пор начался продолжительный и ожесточенный спор между старосамарцами, с одной стороны, и запорожцами – с другой.

В это же время возник спор из-за пограничных владений на восточной границе запорожских вольностей, между запорожскими и донскими казаками. Чтобы покончить с распрями между донцами, старосамарцами и запорожцами, правительство Елизаветы Петровны издало особый указ 1746 года, 15 апреля, считать границы запорожских вольностей с восточной стороны, от реки Днепра речками Самарой, Волчьей, Бердой, Калчиком, Кальмиусом и «прочими, впадающими в них реками и принадлежащими к тем речкам косами, балками и всякими угодьями – по прежнюю 1714 года границу, которая оставлена в стороне Российской империи, и по последнему разграничению с Оттоманской Портой»[22].

Однако споры из-за пограничных владений на северной стороне продолжались и после этого. В 1752 году, 5 октября, запорожские казаки подали жалобу на высочайшее имя императрицы Елизаветы Петровны, что полтавский полковник Горленко представил гетману графу Кириллу Разумовскому, будто бы старосамарцы владели обеими сторонами реки Самары, со всеми ее лесными и другими угодьями, начиная от устья и дальше вверх на 50 верст и более, и просил гетмана те земли у запорожских казаков отобрать. Запорожские казаки, напротив, доказывали, что хотя старосамарские жители в тех вольностях и лес рубили, и сено косили, и рыбу ловили, и землю пахали, и пчелу разводили, но делали то по дозволению войска запорожского и самарских полковников за известную, отбираемую от них в пользу войска, десятину[23]. Тогда от запорожских казаков потребовали подлинные документы на право владения их вольностями; по этому требованию кошевой Данило Стефанов Гладкий отправил в войсковую малороссийскую генеральную канцелярию копию с универсала гетмана Богдана Хмельницкого, 1655 года, и указа императрицы Елизаветы Петровны, 1746 года, и просил гетмана графа Кирилла Разумовского, чтобы и он, «по силе того гетмана Богдана Хмельницкого универсалу», подтвердил собственным универсалом же права запорожцев на их земли. Но гетман Разумовский, на основании одних копий с документов, никем не засвидетельствованных, исполнить просьбу запорожцев отказался. Он потребовал, чтобы запорожцы, а с ними вместе и старосамарцы, представили подлинные документы, выслали депутатов от войска, назначили следователей с той и другой стороны и законно указали, «по какие точно места владение запорожского войска должно простираться и какими землями старосамарские жители прежде владели и ныне им владеть надлежит»[24]. Созванные по этому поводу запорожские старожилы также подтвердили, что войско запорожское издавна владело угодьями по Самаре до речки Орели, посему Кош вновь просил через гетмана императрицу Елизавету Петровну, чтоб полтавскому полку в Самаре и в прочих тамошних местах во владении, по силе означенном 1746 года правительствующего сената указом, отказать и туда в Самарь ни за чем тому полку и старосамарским жителям мешаться не велеть»[25]. На эту просьбу запорожских казаков последовал в 1756 году, 10 августа, следующий ответ: «Хотя войско запорожское просило об отказе старосамарским жителям во владении самарскими местами и о даче тому запорожскому войску на все владеемые ими с давних времен земли и угодья грамоты, то понеже о всех владеемых ими, запорожцами, землях и угодьях, кроме вышереченных, в 1746 году определенных мест, в нашем правительствующем сенате точного известия и описания нет, а грамоты 1688 и универсалы 1655 годов, на которые они, запорожцы, ссылаются, как здесь, в малороссийских делах, так и в Москве, в архиве коллегии иностранных дел, не нашлось, також хотя от запорожского войска в 1752 году от 5 октября писано, что когда гетман Богдан Хмельницкий со всем малороссийским народом под всероссийскую державу поддался, в то время, и еще напредь и после того войско запорожское рекою Днепром от Переволочной и впадающими по обе стороны в оную реку Днепр всеми речками и другими угодьями, а паче речкою Самарою и имеющимися в оной лесами, степями и прочими угодьями владели, а малороссийские жители якобы никогда тою землею не владели, то оное войско запорожское представляет весьма напрасно, и им, запорожцам, столь многих земель, как они пишут, даже по самую Переволочну присвоив, допустить не следует, ибо когда гетман Богдан Хмельницкий с народом малороссийским под высоковластную державу Российской империи в подданство пришел, в то время все города, села и деревни и оное войско запорожское состояли в одной дирекции гетманской и между Малою Россиею и войском запорожским границ не было, но где имелись не занятые поселением пустые земли и лесные угодья, – там как запорожским, так и малороссийским казакам в пристойных местах пасеки держать, рыбу и зверей ловить было невозбранно, а на землях Сечи Запорожской в то время никаких мест и селений особливых не бывало»[26].

В 1751 году границы вольностей запорожских казаков также значительно сократились, вследствие отдачи некоторой части их под поселения вышедших в Россию сербов и румын. Сперва, в 1752 году, явились в Россию сербы с Иваном Хорватом во главе; они заняли северо-западную окраину Запорожских степей и образовали здесь так называемую Новую Сербию с крепостью Св. Елизаветы, названной в честь имени императрицы Елизаветы Петровны, состоявшей из правильного шестиугольника и имевшей вместе с внешними укреплениями до 6 верст в окружности. Новосербам даны были лучшие земли теперешней Херсонской губернии по речкам Тясьмину, Выси, Синюхе и верст 60 южнее степи между Бугом и Днепром. Целью поселения новосербов была охрана окраины русских земель от запорожцев и татар. Охрана эта состояла в том, что новосербы строили ряд земляных шанцев и форпостов, в которые сажали милицию, наблюдавшую за всяким движением казаков и татар. Так, в Тресагах, на речке Выси, у польской границы, устроена была пятиугольная крепость, а разные другие селения укреплены были четырехугольными шанцами и названы вместо русских имен именами крепостей австрийской военной границы: Ольховатка – Панчовым, Нестеровка – Вершацом, Огецовка – Шолмошем, Андрусовка – Чонградом, Плахтиивка – Зимунем и т. п. Для того чтобы предупредить набеги запорожцев и татар на Новосербию и дальше, поселенцы ставили на высокие курганы обвязанные соломой шесты и, при первых признаках опасности, зажигали их огнем и тем самым ставили жителей в оборонительное положение[27].

Вслед за сербами Ивана Хорвата пришли в Россию, в 1753 году, из Австро-Венгрии славяносербы с Иваном Шевичем и Райком Депрерадовичем во главе; они заняли северо-восточные окраины запорожских степей и образовали здесь так называемую Славяносербию с крепостью Бахмутом, получившей название от речки Бахмут, притока Северского Донца. Тогда от вольностей запорожских казаков отошел с одной стороны, в северо-восточном углу, участок земли, заключенный между речками Северским Донцом, Бахмутом и Луганью, и с течением времени – все пространство земли почти до самой вершины левого притока Днепра Самары; а с другой, в северо-западном углу, от вольностей запорожских казаков отошел большой участок земли – начиная от устья речки Кагарлыка и идя далее прямою линией до верховья речки Турьи, а от верховья Турьи – по устье речки Каменки, левого притока реки Ингула; от устья речки Каменки – на устье речки Березовки, левого притока того же Ингула; от верховья Березовки – на вершину речки Омельника и отсюда вниз по Омельнику до самого устья ее, где она впадает в Днепр, – отступление от польских границ на 20 верст[28].

В то же время, в 1752 году, 20 апреля, у запорожских казаков отделен был еще участок земли от речки Омельника вниз к речке Самоткани для поселений тех же новосербов. «Хотя к Днепру на некоторое небольшое расстояние в число тех определенных мест (новосербских) речка Самоткань и не пришла, но уже к вечному поселению тех обывателей границей их владений, для живого рубежа, положена по самую речку Самоткань, речки же Бешка в новосербском и казачьем, а Верблюжка почти вся в слободском поселениях состоят». В силу этого указа все запорожские зимовники, находившиеся на левому берегу реки Самоткани, велено было, ввиду прекращения ссор, воровства, грабительств и разбоев со стороны запорожских гайдамаков, перенести на другие удобные места, в запорожских же дачах состоящие[29].

К двум поселениям, Новосербии и Славяносербии, в то же время, в 1752 году, 20 ноября, по именному указу императрицы Елизаветы Петровны, прибавилось еще и третье, на границе вольностей запорожских казаков, поселение Слободского малороссийского полка. Определением сената, от 18 августа 1752 года, велено было водворить это поселение Слободского малороссийского полка в той же северо-западной окраине запорожских земель, на 20 верст ниже новосербской границы, «учредить их казаками так, как слободские полки состоят, и быть в ведомстве крепости Св. Елизаветы коменданта»[30]. А указом 1756 года, от 16 июня, на имя коменданта крепости Св. Елизаветы Глебова, за Слободским малороссийским полком утверждались речки – Самоткань, Вешка и Верблюжка, запорожцам же велено было владеть по границу 1714 года, а все запорожские земли приказано было снять и положить на карту; но так как последнее не было исполнено, «то положена была только черта границы тогдашней Новосербии и поставлены, в немалом отдалении, подаваясь к Сечи, компанейских и малороссийских полков форпосты»[31]. В 1758 году по снимку геодезиста Семена Леонтьева северо-западная граница вольностей запорожских казаков, со стороны поселения Слободского малороссийского полка, ограничивалась чертой, начиная от устья речки Черного Ташлыка, притока речки Синюхи, потом – вдоль речки Сугаклея Камышеватого, правого притока реки Ингула, далее – через реку Ингул, левый приток Ингула речку Аджамку, между верховьев речек Каменки и Вешки, и кончая прямой линией у левого берега реки Днепра[32]. В следующем году, 17 марта, сделано было запорожским казакам «крепкое подтверждение из селений Новосербии уходящих казаков отнюдь не принимать». Возникшие пограничные споры между запорожцами и поселенцами Слободского малороссийского полка заставили русское правительство выслать в 1760 году, 19 января, геодезиста Ивана Исленьева, для размежевания запорожских земель, но запорожцы нашли в размежевании Исленьева некоторые неверности, подали о том письменное прошение и тем удержали высланного геодезиста от дальнейших его действий. В 1763 году для размежевания границ между владениями запорожских казаков и поселян Слободского малороссийского полка высланы были запорожские депутаты, но за спорами противники вновь не пришли ни к какому соглашению[33].

Спустя три года, в 1766 году, границы вольностей запорожских казаков определялись со всех сторон следующим образом, как свидетельствует господин Чернявский в своей «Истории князя Мышецкого»: «Земли запорожских казаков, состоящие большей частью из пустой и дикой степи и простирающиеся в окружности около 1700 верст, распространяются от Сечи по правой стороне реки Днепра вниз к Кизыкерменю до реки Каменки, где начинается турецкая граница к Очакову, около 100 верст. От устья этой реки Каменки земли идут по реке Бугу через речки Ингулец, Висунь, Ингул, Громоклею, Еланец, Солоную, Мертвовод, Гарбузинку и Ташлык – до Буга, по учрежденной границе с турецкой областью, более 160 верст. С другой стороны Сечи земли шли вверх по Днепру до устья реки Самоткани, потом по речке Самоткани и через степь по границе Новороссийской губернии до речки Буга, расстоянием более 550 верст. С левой стороны реки Днепра земли запорожских казаков идут от устья реки Конки вверх по Днепру мимо порогов, даже до устья реки Самары, потом – вверх по Самаре до реки Конки, далее – по-над Конкой до впадения ее в Днепр ниже Каменного Затона, что против Никитинской заставы, где запорожские казаки содержат через Днепр перевоз на Крымской дороге; в этой окружности более 850 верст»[34].

В 1768 году, когда пограничные форпосты украинской линии «сведены были на самую черту», запорожцы вновь подняли вопрос о неправильном захвате их земель новосербами и требовали нового размежевания границ. А спустя два года, когда учрежден был пост из запорожских казаков в слободе Желтой для защиты поставщиков провианта во время Второй Турецкой войны, запорожцы захватили эту слободу себе, устроили в ней паланку, а около нее постепенно забрали некоторые другие селения с их людьми, и потом объявили, что и Елисаветградская провинция поселена на их собственной земле[35].

С 1772 по 1774 год на карте Елисаветградской провинции владения вольностей запорожских казаков определялись линией от устья речки Мигейского Ташлыка, впадающего в Буг с левой стороны, и кончая устьем речки Самоткани, впадающей в Днепр с правой стороны, границей, установленной в 1764 году; на южной границе от реки Буга ниже Мигейского Ташлыка через Гарбузинку, Мертвовод, Солоную, Еланец, Ингул, по-над правым берегом Доброй, через Висунь, Ингул и к устью речки Каменки, впадающей в Днепр выше Кизыкерменя[36].

На северо-востоке и юго-востоке в это же время, в 1772 году, запорожские казаки показывали границу своих вольностей следующим образом. «От вершины Орели, с-под крепости Тройчатой, до вершины Береки, а оною прямо по-над линией против Петровской крепости в Донец упавшей на устье оной (то есть от вершины Береки до устья ее), в которую Береку впадают речки Бритай и Камышеватая; от устья речки Береки прямо Донцем до Тавалского байрака Княжем Косоговым рвом по новой черте, деланной до Теплянского Святогорским монастырем владеемого леса; оттоль же по той черте Голою долиною на гору до урочища Серковой могилы, где ныне форпост состоит; от той могилы в Сухой Торец на Серкову гатку; от гатки до урочища речки Бычка, зовемого ныне Клибыною; чрез оный же Бычок в Кривой Тор на Песчаный брод и через вершину речки Кринки на пограничные поблизости Миюса две могилки; от могилок чрез Миюс на вершину Морского Чулека; от Чулека на устье Темерника, впадающего в реку Дон, до граничных могил»[37].

В 1774 году, после мира России с Турцией в Кучук-Кайнарджи, 10 июля, владения запорожских казаков увеличились с одной стороны, по левому берегу Днепра, большим участком земли против бывшей турецкой крепости Кинбурна, а с другой стороны, по правому берегу Днепра, тем углом земли, который находится между устьями рек Каменки и Буга и речки Ташлыка. Тогда границы запорожских владений установлены были в таких гранях: по левой стороне Днепра пограничная линия шла, начиная снизу вверх от мыса Кинбурна, отделяющего Черное море от Днепровского лимана, по-над левым берегом реки Днепра – мимо Збурьевского кута до урочища Голого перевоза и нарочно насыпанного с углями при перевозе кургана, расстоянием 75 верст. От этого кургана, от юга к западу, на твердую землю прямой линией 3 версты и 194 сажени до стоявшего на дороге кургана; от этого второго кургана, от юга к западу, прямой линией, длины 7 верст и 290 сажен до третьего нарочно насыпанного с углями кургана; от этого третьего кургана, от юга к западу, прямой линией, длины 5 верст и 116 сажен на случившийся курган Мезарлы-Тепе; от кургана Мезарлы-Тепе, повернув от запада к северу, прямой линией через Коп-Кую, или Каменный Колодезь, до Черного моря, длиной 28 верст, до нарочно насыпанного у берега кургана; берегом же Черного моря от повторяемого колодца до Кинбурна 46 верст, чем и замыкалась вся окружность земли к Кинбурну.

В соответствии с этим, на правом берегу Днепра пограничная линия шла по реке Бугу от Гарда или от устья речки Ташлыка при Гарде, там, где лежал камень для обозначения границы, до самого устья Буга при урочище Скелевском Роге, ниже Семенова Рога, и отсюда вверх по Днепру до того места, где в него впадает речка Каменка. Соединение вод Днепра и Буга делало живую границу между владениями турецко-татарскими и запорожскими. Расстояние от Гарда или от прежней границы при устье впадающей в Буг незначительной речки Ташлыка, по левому берегу Буга до Скелевского Рога – 179 верст, и исключая разные повороты, следуя по дороге, также не прямой линией, – 130 верст. «От пограничного камня при Гарде или речке Ташлыке граница шла внутрь земли через речку Гарбузинку на сделанные нарочно при ней два кургана, от юга к востоку, расстоянием 10 верст и 20 сажен; от тех курганов на урочище Сагайдак[38] при речке Мертвоводе через речку Гарбузинку, от юга к востоку, длиной 10 верст и 160 сажен, а перейдя Сагайдак – к речке Солоной на Каменную мечеть, от юга к востоку, длиной 10 верст и 80 сажен, до нарочно насыпанных курганов; от курганов через речки Солоную и Еланец, от юга к востоку, на Аргамаклы-Сарай («Дворец на Громоклее»), длиной 27 верст и 450 сажен, до двух курганов; и той же линией через речку Аргамаклы (Громоклею), над которой насыпаны два кургана; от Сарая расстояния 2 версты и 50 сажен. А всего по этой линии 30 верст, и от всех курганов по-над берегом вниз этой речки Аргамаклы, от юга к востоку, длина 4 версты и 320 сажен, на такие ж два кургана: от двух курганов по тому ж направлению, от юга к востоку, на два новых кургана, длиной 5 верст и 150 сажен; от этих двух курганов к реке Ингулу на такие ж два кургана, от юга к востоку, длиной 5 верст; от этих курганов через реку Ингул на два кургана в том же направлении, длиной 1 верста и 350 сажен; а от этих курганов степным подом к вершине речки Доброй, в том же направлении, длиной 35 верст и 400 сажен, где на случившемся тут большом кургане выкладены камнем два малые кургана, подобные граничным; и от того большого кургана, в том же направлении, через речку Вулсун (Висунь) на сделанные граничные два кургана, длиной 5 верст и 300 сажен; а от тех курганов до Белых Криниц, от юга к востоку, длиной 10 верст и 450 сажен; а от Криниц – 28 верст через речку Ингулец, в том же направлении, на курган, который случился перед устьем Каменки, не доходя одной версты[39]; а на самое устье Каменки до Днепра от тех Криниц, в том же направлении, расстоянием 49 верст, – чем и оканчивалась граница угла степи, по земле, делая от Гарда длины 193 версты и 225 сажен; а весь округ угла степи, считая по берегам Днепра, обоих лиманов и Буга, составлял 524 версты и 475 сажен»[40].

Выше показанных пунктов, Мезарлы-Тепе и устья Каменки, граница вольностей запорожских казаков оставалась прежней. С восточной стороны она шла рекой Конкой и другими речками, составлявшими новую границу России с Турцией параллельно «новой» днепровской линии, учрежденной в 1770 году с ее семью крепостями; начиналась она крепостью Александровской, потом шла по-над речками Конкой и Бердой к Азовскому морю, и оканчивалась при устье Берды крепостью Петровской. С западной стороны, от Польши, владения запорожских казаков ограничивались речкой Синюхой, от устья которой течение Буга вниз составляло границу Российской империи с Турецкой[41].

Накануне падения Сечи границы вольностей запорожских казаков определялись следующим образом. От речки Бахмута ниже «старой» украинской линии, учрежденной в 1733 году и тянувшейся от устья реки Орели к верховью Северского Донца до реки Буга, в длину 600 верст, от устья Берд до «старой» украинской линии, в ширину 350 верст; на востоке с землей Войска Донского; на юге и западе с землей турецкой – Очаковом и Крымом, а против Кубани – по Азовское море[42].

Нет сомнения, однако, что запорожские казаки часто выходили за пределы своих вольностей, считая границы собственных владений гораздо шире указанных трактатами и постановлениями; так, на западе они полагали границей своих вольностей реку Случ – «оце знай, ляше, де твое, а де наше», на востоке – реки Чабур, Ею и Кубань[43]; в пределах нынешней Кубанской области они жили даже оседло, как видно из указа императрицы Елизаветы Петровны, от 11 июля 1745 года, в построенных ими «шишах, не малыми ватагами», и занимались рыбной ловлей[44].

Взятые в самых обширных пределах вольности запорожских казаков в применении к современной географии составляли всю Екатеринославскую губернию с ее девятью уездами: Екатеринославским, Верхнеднепровским, Новомосковским, Александровским, Павлоградским, Бахмутским, Славяносербским, Ростовским[45] и Мариупольским, и значительную часть Херсонской – по реку Буг с ее тремя уездами: Херсонским, Александрийским и Елисаветградским, исключая тех, которые находятся по правую сторону Буга: Одесского, Ананьевского и Тираспольского; кроме того, к запорожским вольностям принадлежала некоторая часть Днепровского уезда теперешней Таврической губернии, вниз от города Алешек, и небольшой участок земли, 60 верст длины при 66 верстах ширины, Харьковской губернии, Изюмского уезда, с центральным селением Барвинковой Стенкой.

Глава 2

Гидрография, топография и климат Запорожского края

Запорожские казаки занимали огромное пространство степей, прилегающих к обоим берегам Днепра в его нижнем течении, от восточной границы Польского королевства и южной окраины владений Малорусского и Слободскаго казачества до реки Буга с одной стороны и вдоль правого берега речки Конки и до речки Кальмиуса, впадающей в Азовское море, – с другой. На этом пространстве степей имелось несколько больших и малых рек с их многочисленными притоками и рукавами, или, как говорилось у запорожцев, со степными речками и низовыми ветками. Одни из этих рек протекали в западной половине запорожских вольностей, другие – в восточной; реки западной части принадлежали к бассейну Черного моря, реки восточной – к бассейну Азовского моря. Из рек Черноморского бассейна известнейшими были Днепр и Буг.

Днепр – это священная и заветная для запорожцев река; в казацких думах он называется «Днипром Славутою»[46], в казацких песнях – «Днипром-братом», на лоцманском языке – «Казацким шляхом». В пределах запорожских казаков Днепр начинался с одной стороны выше речки Сухого Омельника, с другой – от речки Орели, и протекал пространство земли в 507 верст, имея здесь и наибольшую ширину, и наибольшую глубину, и наибольшую быстрину; в пределах же запорожских казаков он характеризовался и всеми особенностями своего течения – порогами, заборами, островами, плавнями и холуями. Всех порогов в нем при запорожских казаках насчитывалось девять – Кодацкий, Сурской, Лоханский, Звонецкий, Ненасытецкий (или Дид-порог), Волниговский (или Внук-порог), Будиловский, Лишний и Вильный.

Самый большой и самый страшный из всех порогов – порог Неясытецкий, или Ненасытецкий, названный, по одним источникам, от птицы неясыти, в старину водившейся здесь, по другим – от слов «не насыщаться», потому что он никогда не насыщается человеческими жертвами несчастных пловцов. Это – родоначальник и всем порогам порог, – Дид-порог. Страшным делают его и самое движение в нем воды, и те громадные вековечные камни, которые частично торчат среди самого порога, частично – отделяясь от берегов реки, выступают далеко в середину ее. Река Днепр, свободно и плавно несущая свои воды выше Ненасытеца, дойдя потом до самого порога и встретив здесь несокрушимые препятствия в виде лав, скал, гряд и мысов, с непостижимой силой ударяется в разные стороны, бросается с одного камня на другой; вследствие этого страшно волнуется, высоко вздымает огромные валы серебристого «бука», разбивается миллионами миллионов водяных брызг, разлетается в разные стороны целыми потоками водяной пыли, выкручивает между скал бездонные пучины и всем этим производит такой страшный шум и стон, который слышится уже на далеком расстоянии от порога и который в самой реке поглощает собой всякий другой звук – и крик птиц, и голоса людей. Издали кажется, как будто бы в реке семьсот тысяч огромных водяных мельниц беспрерывно стучат и переливают воду через свои колеса. «Вин так меле, шо аж гремыть, аж земля трусытця…»! Картина поистине страшная и вместе с тем – поистине могучая и величественная, не поддающаяся никакому описанию и никакой кисти; для изображения ее, говоря арабской пословицей, языку недостанет слов, а воображению красок. Особенно величественным и особенно чарующим кажется Ненасытец с высоты птичьего полета с правого берега реки в большой разлив воды – когда вся поверхность его засеребрится белой жемчужной пеной, а громадные, из-под воды торчащие камни покроются множеством гнезд местных птиц крячек, беспрестанно снующих над порогом, ярко блистающих своими перьями на южном солнышке, поминутно трепещущих маленькими крылышками и жалобно оглашающих воздух своим свистом и чириканьем; когда он порою и ревет, и стонет, и высоко вздымает свои воды, а потом сразу так обрывается и так стихает, что становятся слышными даже переливы воды его, идущие с камня на камень, скользящие с лавы на лаву и дающие возможность местным жителям тем самым предугадывать перемену погоды. Без сомнения здесь, у этого заветного порога, в виду его огромных скал, в живописном беспорядке разбросанных и по самому руслу, и по берегам реки, в виду высоких могил, поднимающихся в степи с обеих сторон реки и невольно наводящих на многие о прошлых судьбах человечества грустные думы; здесь, в виду этого грозного, дикого и заветного порога, часто сиживали и часто любовались с высокого мыса на мчавшиеся по скатам скал кипящие волны реки истинные ценители красот природы, мечтатели в душе, поэты в речах, художники в песнях – запорожские казаки. Любо им было смотреть на бешеную быстроту воды в Ненасытце; дощатая барка пробегала все пространство его, две с лишком версты, в четыре минуты, а лесной плот – с небольшим в одну минуту…

От порогов отличаются заборы в Днепре; заборы – те же гряды диких гранитных скал, разбросанных по руслу Днепра, как и гряды порогов, но только не пересекающие реку сплошь от одного берега до другого, а занимающие часть ее, по преимуществу с правого берега реки, и таким образом оставляющие с другого берега свободный для судов проход. Всех забор считается в Днепре в пределах низовых казаков 91, но из них больших, искони известных забор было шесть – Волошинова, Стрельчья, Тягинская, Воронова, Кривая и Таволжанская. От забор отличаются камни, одиноко торчащие то там, то сям среди реки или у берегов ее; из множества камней, разбросанных по Днепру, самых известных было семь – Богатыри, Монастырько, Корабель, Гроза, Цапрыга, Гаджола и Разбойники. Между порогами, далеко выше и далеко ниже их, на всем Днепре в границах земли запорожских казаков, считались 265 больших и малых островов, из коих самых известных было двадцать четыре – Великий, Романов, Монастырский, Становой, Козлов, Ткачев, Дубовый, Таволжанский, Перун, Кухарев, Лантуховский, Гавин, Хортица, Томаковка, Стукалов, Скарбный, Скалозуб, Коженин, Каир-Козмак, Тавань, Буртуй, Тягинка, Дедов и Сомов[47].

Почти все береговое пространство Днепра, кроме порожистого, представляло собой роскошные и едва проходимые плавни, доставлявшие запорожским казакам и лес, и сено, и множество дичи, и множество зверей. Плавни эти представляли собой низменность, покрытую травяной и древесной растительностью, изрезанную в разных направлениях речками, ветками, ериками, заливами, лиманами, заточинами, покрытую множеством больших и малых озер и поросшую густым, высоким и непроходимым камышом. Из всех плавней в особенности знаменита была плавня Великий Луг, начинавшаяся у левого берега Днепра, против острова Хортицы, и кончавшаяся, на протяжении около 100 верст, на том же берегу вниз по Днепру, против урочища Палиивщины, выше Рога Микитина. Для запорожца, не знавшего в среде суровых товарищей своих «ни неньки ридненькой, ни сестры жалибненькой, ни дружины вирненькой», всю родню составляли Сечь да Великий Луг: «Сичь – мате, а Велыкий Луг – батько, оттам треба и умирати»; запорожец в Великом Лугу, что в необозримом море: тут он недоступен «ни татарину-бусурманину, ни ляху поганому». Самое русло Днепра, на некоторое пространство его, загромождено было так называемыми холуями или карчами, то есть подводными пнями деревьев, росших по берегам реки, ежегодно подмывавшихся вешними водами и ежегодно во множестве обрушивавшихся на дно Днепра.

Река Буг также была «славною» рекою у запорожских казаков: она принадлежала им своим нижним течением, от балки Большого Сухого Ташлыка до устья лимана, около 180 верст, по прямому направлению, длины; на этом пространстве его имелось – 21 порог с самым большим Запорожским порогом, несколько забор, несколько отдельных скал с огромнейшими – Совой, Брамой, Пугачем и Протычанской, несколько островов, каковы: Кременцов, Андреев и Бардовый, на коем была церковь, разрушенная, по преданию, казаком-ренегатом Саввою Чалым; несколько пещер, особенно известна Кузня-пещера, против селения Мигни, на левом берегу реки; несколько кос, например: Жабурная, Осницкая, Павлова, Балабанова, Кривая, Ожаровская, Русская и Волошская, и несколько береговых мысов, каковы Семенов и Скелеватый[48].

Обе этих реки, Днепр и Буг, питались своими речками и ветками, приливавшими к ним в разных местах к обоим берегам. Из множества притоков Днепра с правой стороны наиболее известными были: Сухой Омельник, Мокрый Омельник, Домоткань, Самоткань, Сура, Грушевка, Томаковка, Базавлук и Ингулец с его знаменитым притоком Желтыми Водами[49]; из множества притоков Днепра с левой стороны наиболее известными были: Орель с боковыми Богатой и Берестовкой, Самар с боковою Волчьей, состоящей из Ганчула и Янчула, Вороная, Осокоровка, Московка Сухая, Московка Мокрая, Конка, Белозерка, Рогачик, Лопатиха, пять речек Каирок, Сомова и Янушева. Из множества веток Днепра с правой стороны наиболее известными были: Ведмирка, Лесная, Тарас, Бугай, Днеприще, Орлова, Подпильная, Павлюк, Скарбная, Сысина, Колотовская, Коловорот, Царева, Дармамовка, Омеловая, Космаха, Казацкая, Бургунка, Тягинка, Ингульская, Кошевая, Ольховка, Корабельная, Белогрудова и Солонецкая. Из множества веток Днепра с левой стороны наиболее известными были: Подпильная, Паньковка, Домаха, Кушугум, Речиице, Музурман, Плетениха, Темрюк, Конка, Святая, Метелиха, Лободиха, Бристана, Бабина, Татарка, Царевская, Евпатиха, Гребениха, Волошка, Шавулиха, Чаплинка, Костырская, Дурицкая, Таванская, Гниловод, Хруловая, Голубова, Алексеева, Кардашинская, Маслова, Борщева, Солонецкая и Збурьевская[50].

Из нескольких притоков реки Буга с левой стороны наиболее известными были: Синюха, Мигийский Ташлык, Корабельная, Ташлык, Еланец, Мертвовод и Ингул с главнейшими притоками его: Аджамкой, Сагайдаком, Грузской, Сугаклеей, Березнеговатой и Громоклеей.

Из рек же Азовского бассейна запорожским казакам принадлежали: Торец, Бахмут, Лугань, Кальмиус, Кальчик и три речки Берды, параллельно одна другой текущие с севера на юг и впадающие непосредственно в Азовское море.

Кроме рек, речек и веток в Запорожском крае было немало озер, гирл, лиманов и прогноев. Озер, гирл и лиманов вдоль обоих берегов Днепра считалось 465, вдоль левого берега реки Орели – 300, по обоим берегам реки Самары – 24; из первых особенно известны были: Червонный лиман, против Червонной, или Лысой, горы, выше Рога Микитина; Великие Воды, против устья речки Базавлука, 6 1/2 версты длины, 50 сажен ширины и 2 аршина средней глубины; Плетеницкий лиман, выше первого впадения речки и ветки Конки в Днепр против Плетеницкого Рога, 4 версты длины; Белозерский лиман у левого берега Днепра, ниже Плетеницкого лимана, 5 верст длины; Хруловой, или Чернечий, лиман, против ветки Фроловской, ниже Корсунского монастыря, до 4 верст длины; Кардашинский лиман, до 5 верст длины, против острова Потемкина; Солонецкие озера на острове Погорелом; гирла Збурьевское и Белогрудовское, лиманы Днепровский и Бугский и множество безымянных соляных озер около Днепровского лимана; кроме того, за правым берегом речки Кальчика известно было Белосарайское озеро, а на Бердянской косе – несколько небольших соляных озер[51].

Из рассмотрения гидрографии Запорожского края видно, что край этот был далеко не маловодным: центр его прорезывается большой и многоводной рекою Днепром со множеством ее озер, а восточные и западные окраины изрезаны были в разных направлениях множеством рек, речек, прогноев и ериков, которые, подобно жилам в живом организме, несли свои пресные, горькие и соленые воды по безмерным степным равнинам Запорожского края; обилие вод в своем крае казаки характерно выражали словами песни:

З устя Днипра тай до вершины —

Симсот ричок ще і чотыри.

«Речек в сей земле хотя по обширности ее и не весьма, однако довольно»[52], – сообщают нам «Записки Одесского общества истории и древностей». Особенность этих речек состоит в том, что все они обыкновенно текут долинами от 1 до 8 верст ширины и редко бывают окаймлены лесом, большей же частью камышом и травой, что объясняется свойством самой почвы, по которой несут свои воды степные речки; при речках были и болота, но они часто высыхали в знойное и сухое лето.

При всем этом климат в земле запорожских казаков нельзя назвать влажным: напротив того, сухим, маловлажным и нередко даже вредным для местной растительности края. Господин Штукенберг в своих «Статистических трудах» определяет его так: «Климат этой страны зависит от пояса, в котором находятся степи, от соседства холмистых стран на севере, обширных степей на востоке, морей на юге и возвышенностей на западе, в частности, от направления балок, байраков и оврагов на самых степях запорожских»[53]. Сухость климата Запорожского края происходит от шести причин: во-первых, от возвышенного положения, до 150 футов, степи над уровнем моря, по которому нижние слои морского воздуха, вообще умеряющие летний зной и зимнюю стужу, не имели такого влияния на обширный край запорожских казаков; во-вторых, от открытого положения всего края, ни с какой стороны не защищенного высокими горами; в-третьих, от отсутствия больших лесов, задерживающих у себя влагу и умеряющих до известной степени климат всякой местности; в-четвертых, от соседства сухих и вредных ветров, восточного и северо-восточного, дующих здесь по целым месяцам, уносящих с собою всякую влагу, сушащих траву, лесную растительность и иногда вырывающих хлеб вместе с корнями; в-пятых, от мелководья и незначительной величины речек, текущих здесь крайне медленно, большей частью плесами, в летнее время совершенно пересыхающих, покрывающихся болотными растениями, очень часто гниющих и порождающих всякого рода заразы, оттого нередко имеющих вредное влияние на местные произрастания и совсем не умеряющих сухости воздуха, как это в особенности бывало в восточной окраине запорожских вольностей, паланке Кальмиусского ведомства[54]; наконец, в-шестых, от присутствия в Запорожском крае множества балок и оврагов, принимающих в себя главную массу весенней и дождевой воды и не дающих возможности ей застаиваться на открытых и ровных местах и постепенно просачиваться под почву.

Все пространство земли, занимаемое запорожскими казаками, носило характер по преимуществу степной. Запорожская степь имела своеобразную особенность. Как пишет Штукенберг: «открытая, безмолвная, усеянная природными холмами, искусственными курганами, прорезанная оврагами и долинами, она иногда поражала глаз прекрасной игрой зелени, иногда казалась иссушенной палящими лучами солнца»[55]. По характеру самой поверхности, по климату и растительности вся запорожская степь была далеко не одинакова: северная окраина ее более холмиста и более возвышенна, южная окраина – более ровная и более склонна к берегам Черного и Азовского морей; северная окраина более влажна и более производительна; южная – чем ближе к границе, тем безводнее и тем беднее растительностью; в северной окраине балки многочисленнее, глубже и богаче растительностью, в южной – балки малочисленное, покатистее и беднее растительностью; наконец, северная окраина запорожских вольностей не так подвержена знойным лучам солнца: южная особенно подвержена страшному действию палящего солнца, нередко истребляющего здесь, например, при продолжительном бездождии, всякую растительность, страшно накаляющего степной воздух и производящего глубокие в земле расщелины. Оттого южная окраина запорожских степей, в особенности теперешняя Херсонская равнина, по преимуществу носила у польских и русских писателей прошлых веков название «Дикого поля», «Пустополя», «Чистополя». На этом «Диком поле» спасительными оазисами были лишь немногие реки да некоторые балки, по берегам и склонам которых удерживалась иногда и в знойное, сухое и безводное лето лесная и травяная растительность.

Характерное явление запорожских степей составляют все те же балки, а также овраги и байраки. Балками называются здесь более или менее глубокие долины с отлогими берегами, покрытые травой, иногда лесом и служащие естественными желобами для стока вод из степных открытых мест в реки, речки, озера, лиманы, прогнои и ерики. На языке геологическом балками называются мертвые, недействующие, покрытые лесной или травяной растительностью овраги; просто оврагами же называются действующие балки с крутыми, обнаженными берегами, обрушивающимися от весенних и дождевых разливов и потому пропускающими воды в слой своей подпочвы; байраками называются те же овраги, но покрытые непременно лесом, более или менее густым и высоким.

Балки всегда представляли, как и теперь представляют, местный тип Запорожской страны; при довольно значительной длине, иногда в несколько десятков верст, они нередко доходят до 150 футов глубины и всегда имеют направление к морю, Черному или Азовскому[56]. В истории запорожских казаков балки, овраги и байраки имели значение как первые пункты постепенной колонизации обширной, дикой и пустынной степной равнины: «по сим угодьям запорожское войско владело и промыслы свои имело», то есть в балках или около балок заводились сперва бурдюги, потом зимовники и наконец – села семейных и несемейных запорожцев. Главное место в этом случае, разумеется, занимали балки по обоим берегам Днепра, затем балки по берегам его притоков, больших и малых, и наконец – балки по берегам степных речек. Всех балок, оврагов и байраков в степях запорожских казаков было поистине необозримое число, точно звезд в бесконечном пространстве небес. Из множества их можно назвать лишь главнейшие балки обоих берегов Днепра, начиная от верхней границы вольностей запорожских казаков и кончая нижними. По данным XVII и XVIII веков, таких балок у правого берега Днепра было 95 и у левого – 36[57]. Из первых наиболее известными были: Звонецкая, Тягинская, Будиловская, Лишняя, Старокичкасская, Хортицкая, Лютая, Золотая, Дурная, Меловая, Пропасная, Верхняя Солонецкая, Широкая и Нижняя Солонецкая. Из вторых наиболее известными были: Лоханка, Тягинка, Дубовая, Таволжанская, Лишняя, Кичкасская, Бабина, Гипетуха, Широкая и Валивала. Из степных балок наибольшею известностью пользовались: Дубовая, или Гайдамацкая, падающая в левый приток Ингульца, Саксагань – теперь против усадьбы хутора Дубовой Балки умершего владельца Александра Николаевича Поля, Екатеринославской губернии, Верхнеднепровского уезда – и балка Княжие Байраки, того же уезда, начинающаяся от левого притока Ингульца, Желтых Вод, и падающая в правый приток Днепра, Мокрый Омельник. Общее направление последней балки – с юго-запада на северо-восток, все протяжение ее – 15 верст, наибольшая глубина при устье ее – почти 60 сажен прямого отвеса; по преданию, эта балка получила свое название от какого-то князя Вишневецкого, иссушившего все водные источники в собственной земле, чтобы уморить своих крестьян жаждой, и томившего их даже долго после своей смерти[58]; в истории запорожских казаков балка Княжие Байраки приобрела большую известность как место первой битвы гетмана Богдана Хмельницкого на Желтых Водах с поляками в 1648 году, 8 мая.

Недостаток леса также составлял характерное явление Запорожского края; леса здесь росли только по местам низменным, наиболее влажным или же наиболее суглинистым и супесчаным, то есть по берегам рек, озер, лиманов, по речным островам, склонам балок, оврагов, пригорков; все другие места представляли собой безлесную равнину, покрытую в летнее время травой, в зимнее – замурованную снегами. Из данных прошлых веков видно[59], что леса в пределах вольностей запорожских казаков шли по правому и по левому берегам Днепра, иногда подряд, иногда – с большими промежутками, отсюда далее – к юго-западу до Буга и к юго-востоку до Азовского моря; видно также, что из всех окраин вольностей запорожских казаков северо-восточная окраина, паланки Протовчанская, Орельская и Самарская, теперешний Новомосковский и частью Павлоградский уезды по справедливости считались самыми лесистыми паланками всего Запорожья. Вдоль правого берега Днепра леса начинались около речек Мокрого и Сухого Омельников и шли, то сплошь, то прерываясь, до ветки Дремайловки и ниже ее; все это громадное пространство земли, до 400 верст в одну линию, составляло около 80 000, приблизительного счета, десятин леса. Кроме того, на запад от правого берега Днепра леса встречались по речкам Суре, Базавлуку, притокам Ингульца: Зеленой, Каменочке, Терновке и Саксагани; по Ингульцу, Бешке, Аджамке, Березовке, между Березовкой и долиной Темной, где рос «Соколиный» лес, до 400 десятин земли; между верховьем Ингула и Тарговицей, по Ингулу, Сугаклее, Сугаклейчику, Мертвоводу, Чечаклее, Громоклее, Кагарлыку, Терновой, по Бугу у Песчаного брода, Виноградной Криницы, по Семенову Рогу; по балкам Глубокой, впадающей в Желтые Воды, Княжим Байракам, где рос дремучий и непроходимый лес; по Дубовой, или Гайдамацкой, балке, падающей в Саксагань, где и теперь стоят гигантские столетние дубы[60]. Наконец, к западной окраине вольностей запорожских казаков примыкали еще леса Черный и Чута (что с тюркского переводится как «земляные яблоки», иногда – вообще растения), о которых в 1748 году говорилось в «Истории о казаках запорожских» господина Мышецкого: «владело ли им войско запорожское прежде сего или нет, о том запорожские казаки не знают; а была в прежние годы от кошевого атамана Серка в оном лесу пасека, тому назад лет около 80»[61]; тут же были леса Нерубай и Круглик, «о котором также не было известно, владело ли им войско запорожское или нет»[62]. Черный лес и Чута некогда составляли один сплошной лес и служили продолжением знаменитого в истории гайдамаков Мотронинского леса, Киевской губернии, Чигиринского уезда; они пересекались лишь двумя речками – Ирклейцем, отделявшим киевское воеводство от «дикого ПОЛЯ», и Ингульцем, идущим от киевской границы к правому берегу Днепра. Черный лес в настоящее время находится в 35 верстах от Елисаветграда, близ селения Водяного, Чута – близ Красноселья, Нерубай – близ Федваря[63], Круглик – около Цыбулева; взятые все вместе, эти четыре леса в настоящее время составляют 18 677 десятин густолиственного леса, состоящего главным образом из дуба, потом клена, береста, осины, орешника и др.[64]; в нем водились волки, лисицы, зайцы, дикие кабаны, дикие козы, даже медведи и множество птиц разных видов и родов. В истории запорожских казаков леса Черный, Чута, Нерубай и Круглик играли ту важную роль, что в них часто скрывались запорожцы от преследования татар, турок и поляков; тут же находили себе пристанище православные монахи от притеснения католиков и страшные гайдамаки, поднимавшие оружие на защиту своих человеческих прав против ненавистных им поляков; гайдамаки особенно любили леса Черный и Чуту; у казаков XVIII века сложился насчет Черного леса даже особый термин – «сутик до Чорного лису» значило – сделался гайдамаком. Черный лес очень часто служил местом, где собирались татары, казаки и поляки или как союзники, выступавшие против московских войск, или как противники, выходившие на поле битвы между собой. Оттого неудивительно, почему народные предания говорят о существовании в этих лесах подземных погребов, о сокрытых в них скопищах кладов, о страшных голосах, слышимых по ночам между деревьями леса, о седых, усатых запорожцах, одетых в красное, как огонь, платье и, с трубками в зубах, сидящих над грудами золота, в глубокой думе в подземных пещерах леса и т. п.

Приводя к общему данные о лесах западной окраины вольностей запорожских казаков и исключая из этой окраины леса Черный и Чуту, видимо не принадлежавшие де-юре запорожским казакам, мы находим, что эта окраина не отличалась лесной растительностью и была по преимуществу степной. «Записки Одесского общества истории и древностей» повествуют: «От севера к устью реки Буга лесов довольных нет, только по балкам местами растут яблони, груши, шиповник, хмель, виноград, крысберсень, вишня, ивняк, осокорь, боярышник, гордина, а более всего – терновник, все редкими кустарниками»[65].

Соответственно правому шли леса и по левому берегу Днепра; здесь начало их у устья реки Орели, а конец – у Днепровского лимана; все это пространство земли заключало в себе около 6200 десятин леса, в одних местах шедшего сплошь, в других – с большими промежутками; сверх этого по левому берегу Днепра рос знаменитый Великий Луг, тянувшийся беспрерывно на протяжении около 100 верст длины при 25 верстах наибольшей ширины, а ниже – его знаменитая Геродотова Гилея, тянувшаяся с большими перерывами, около 180 верст, до города Алешек. Как в Великом Луге, так и в Гилее росли громадные деревья с преобладанием дуба над другими породами деревьев; о величине деревьев здесь можно судить по тем окаменелым дубам, которые находятся теперь в Великом Луге. Дубы эти свидетельствуют, что настоящие днепровские леса – только ничтожная пародия на те исполинские леса, которые некогда своей могучей головой осеняли широкий Днепр.

По обоим берегам Днепра такие же леса росли по островам реки; всех островов на реке Днепре в пределах вольностей запорожских казаков считалось 265, и из них большинство покрыто было лесом – чаще всего лозой, шелюгом, реже осокорями и еще реже – дубами.

К северо-востоку и юго-востоку от левого берега Днепра, в паланках Протовчанской, Орельской, Кальмиусской, Самарской, теперешних уездах Новомосковском, Павлоградском, Бахмутском и Александровском леса росли так же более по берегам рек, по склонам балок и байраков; в этой области самыми лесистыми местами были берега рек Орели и Самары. Орельские леса служили границей между вольностями запорожских и владениями украинских казаков. В пределах запорожских казаков они шли узкой полосой по левому берегу Орели (леса по правому берегу принадлежали гетманским казакам), начиная от впадения в нее речки Богатой и кончая устьем ее, что составляло на протяжении 142 верст около 5690 десятин леса; преобладающей породой в орельских лесах был дуб, достигавший здесь свыше шести аршин в окружности, до одного аршина с десятью вершками в диаметре; кроме дуба росли берест, ясень, клен, верба, дикие яблони и дикие груши. К востоку от орельских лесов, на расстоянии прямой линией около пятидесяти верст, по обоим берегам реки Самары, росли самарские леса; это – главная заповедная роща запорожских низовых казаков. Самарские леса тянулись на протяжении 182 верст при 20 верстах наибольшей ширины и по справедливости считались «знатными», «несходимыми» и «невидимыми» лесами, в своем роде «муромскими дебрями». «Река Самара, – писал в 1637 году французский инженер Боплан в своем «Описании Украины», – замечательна чрезвычайным богатством в лесе, так что едва ли какое-либо место может сравниться в этом с окрестностями Самары»[66]. В 1675 году, во время предполагавшегося похода на Крым московского ополчения, под предводительством князя Григория Ромодановского, и казацкого войска, под начальством гетмана Ивана Самойловича, решено было идти, как сказано в «Актах Южной и Западной России», «ниже посольской дороги на Самару для того, чтобы войску в водах и дровах утруждения не было»[67]. В 1682 году московские послы Никита Зотов и Василий Тяпкин сообщали, что на всех вершинах рек Орели и Самары и в степях близ них «суть великие дубравы и леса, и терники, и тальники, и камыши»[68]. В 1766 году очевидец секретарь Василий Чернявский писал, что из самарских лесов запорожские казаки не только строили все свои дома и зимовники, но в 1756 году, после бывшего в Сечи пожара, обратившего большую часть ее в пепел, все казацкие курени, купеческие и мастеровые дома сызнова построили и «всегда на согревание и на прочие свои потребности дрова употребляли»[69]. Самарские леса состояли из деревьев самых разнообразных пород – ясеня, клена, липы, береста, груши, яблони, сосны, терновника, орешника, с преобладанием, однако, как и на Орели, дуба. Между деревьями леса, особенно вблизи речек, были обширные луга, сенокосы, озера, болота, покрытые высокими камышами и непроходимой травой; по лугам паслись дикие козы, кабаны, туры, в чем убеждают нас и в настоящее время находимые здесь турьи рога. То, что сказано было о самарских лесах 250 лет тому назад Бопланом, – почти то же можно сказать о них и в настоящее время. Несмотря на варварское обращение местных владельцев с самарскими лесами, они все же поражают человека даже и в настоящее время и особенной высотой, и особенной толщиной своих деревьев: в них и теперь растут сосны, имеющие в обхвате 6, дубы – 9, а вербы – 10 аршин. Что же тут было в далеком прошлом? Об этом можно судить по тем окаменелым гигантским дубам, которые находятся в разных местах на дне русла реки Самары. Таких дубов можно видеть целую сеть, при понижении воды в реке, близ села Вольного. В настоящее время самарские леса тянутся на протяжении около 100 верст по обеим сторонам реки Самары, с некоторыми, однако, перерывами, начиная от того места, где Самара принимает в себя речку Волчью, на границе Новомосковского и Павлоградского уездов, и кончая выше местечка Игрени при устье ее.

К востоку от Самары шли небольшие леса по речкам Нижней Терсе, Соленой, Волчьей, Ганчулу, Янчулу, Мокрым Ядам, Бахмуту, Кальмиусу, Нальчику, по склонам Азовского моря и по некоторым степным оврагам и пустошам; из всех этих лесов самые большие были Дибривские на речке Волчьей, где считалось всего лесу до 425 десятин, с преобладанием дуба над другой лесной растительностью; потом Бахмутские, имевшие до 100 000 десятин протяжения, но едва ли, однако, принадлежавшие запорожским казакам, и, наконец, так называемый Леонтьевский буерак, у южной границы теперешнего Славяносербского уезда, некогда составлявший с соседними лесами земли войска Донского одну сплошную лесную дачу. Остальные леса все вместе составляли около 400 считаных десятин и большей частью были мелкой породы, «чагары и тальники».

Из общего обзора лесов в Запорожском крае следует прямой вывод – тот, что земли, доставшиеся запорожским казакам, носили характер но преимуществу степной: на пространстве степей длины в 425 верст и ширины в 275 верст или на 11 000 000 приблизительного счета десятин земли каких-нибудь 800 000 приблизительного счета десятин леса слишком недостаточно для того, чтобы давать целой стране характер лесного края[70]. Впрочем, нельзя умолчать и о том, что во время запорожцев лесов было больше, нежели теперь, и в начале исторического существовании казаков больше, чем в конце; причинами уменьшения количества лесного пространства были здесь чисто случайные явления: пожары и истребления татарами, поляками, русскими во время больших походов, местными обывателями во время построения городов, при существовании Запорожья – новосербами, славяносербами и слободско-украинским войском, а после падения Запорожья – местными обывателями Новороссии. Причины истребления леса отчасти указаны были еще в прошлом столетии тем же Чернявским: «Оттого, что бор несколько крат горел, а наипаче от татарского в оном зимования и без разбору порубления, все знатные леса гораздо редки стали. Во всех тех местах – Самаре, Конке и Кальмиусе – леса крайне разорены не только огреванием от строгости зимы, кормлением скота, порубленными верхушками и ветвями дерев, употреблением на постройку для скота загородов и вывозом в свои аулы немалого числа лесу, не обходя и садовые деревья; но и насильным забранием при нескольких зимовниках заготовленных на строение колод, брусьев и досок, которые они в свои степные аулы, под прикрытием татар, привозили. Сии дикие и голодные народы около зимовников и на лугах выбивают травы и истравляют сено, разоряют молодой лес, через всю зиму крадут и грабят все, что только могут… заготовленный к строению лес, не щадя и садовых деревьев. Один из мурз, прошедшей весной (1765 года), забрав найденный при некоторых зимовниках заготовленный на строение лес, на сорока возах, с пятьюдесятью вооруженными татарами сам до своих аулов проводил, отбивая казаков, в провозе препятствовать хотящих». Немало истребили леса новосербы, славяносербы и казаки слободско-украинской линии, преимущественно с 1752 по 1769 год[71], а также первые поселенцы Новороссии, после падения Сечи, при постройке разных городов – Елисаветграда, Бахмута, Екатеринослава, Херсона, Николаева, Одессы, Севастополя, Алешек, Никополя и др. Сами помещики, получившие после запорожцев земли в Новороссии, частью даром, частью за ничтожную плату казне, также много извели лесов или вследствие неправильного ведения хозяйства, или же – вследствие дробления больших лесных участков на малые, достававшиеся нескольким лицам сразу и вновь разделявшиеся ими на другие мелкие участки, и за ничтожностью их истреблявшиеся до основания[72].

Относительно лесной флоры в стране вольностей запорожских казаков нужно сказать, что здесь росли почти все те породы деревьев, которые свойственны Северной Америке, что происходит, может быть, от сходства климата той и другой страны: суровая зима, палящее дето, ветреная и непостоянная погода в запорожских землях обусловливали и произрастание известных видов древесной растительности здесь, из коих господствующими были: липа, клен, вяз, дуб, берест (малый вяз), граб, ясень, осокорь, верба, шелковица, яблоня, груша, вишня, дуля, калина, ива, ольха, береза, сосна, орешник, черноклен, серебристый тополь, боярышник, кизил, кожевенное дерево, желтинник, крушина, жостер, таволга (sipiraca crenata), бузина, лоза, явор (чинар, ложноклен, немецкий клен), барбарис, гордовое дерево и другие[73].

Находясь у Азовского и Черного морей, занимая положение с одной стороны между Турцией и Крымом, с другой – между Полыней, Украиной и Великороссией, земли запорожских казаков неминуемо должны были пропускать через себя главнейшие пути к означенным морям от названных стран и из центральных городов. Из этих путей одни шли по Днепру и его притокам, другие – по степи вдоль или поперек ее балок и оврагов; первые – речные пути, вторые – сухопутные. Главный речной путь начинался от верхних границ вольностей запорожских казаков, выше правого притока Днепра, Сухого Омельника, и левого, реки Орели, и оканчивался против устья правого же притока Днепра, реки Буга; это – часть того знаменитого пути «из варяг в Царьград», которым некогда ходили наши предки, еще будучи язычниками, в Византию с торговыми и завоевательными целями на своих однодревых ладьях или моноксилах. Сухопутные пути составляли так называемые шляхи, то есть большие торговые или битые дороги, тянувшиеся вдоль и поперек запорожских земель и выходившие далеко за границу их. Из последних самыми известными были: Муравский шлях, шедший по водоразделу Днепровского и Азовско-Донского бассейна, и Черный, шедший по водоразделу между Бугом и Днепром, с их боковыми второстепенными ветвями.

Муравский шлях, получивший свое название, по более вероятному перед другими объяснению, от травы муравы[74], шел из глубины России, от Тулы, мимо Курска, Белгорода, в слободскую Украину, потом через Орель в Запорожье; в Запорожье через реку Самару, Волчьи Воды и Конку; ниже Конки выходил за пределы казацких вольностей и тянулся до самого Перекопа[75]. Муравский шлях у русских считался способнейшим, прямейшим, гладким и ровным путем из Руси к татарам; у казаков он именовался «отвечным, бескрайным» шляхом; о нем запорожцы говорили: «лежить – гася простяглася, а як устане, то и небо достане». В пределах Запорожья он шел на протяжении более 200 верст и на этом пространстве пролегал по безлюдной и дикой степи, где, кроме небольшого жилья на Самаре, до XVIII века не было ни городов, ни сел, ни хуторов, ни заезжих дворов; зато по обеим сторонам его в обильное дождями лето росла такая густая высокая трава, что за ней не было видно ни человека, ни волов: как идет, бывало, чумак по шляху, то от него только и видно, что «высокая шапка та довгий батиг»; а кругом стоит, как море, седой усатый ковыль, низко нагибающийся то в одну, то в другую сторону от легкого дуновения степного ветерка; если свернет воз с дороги, то и не выпутает из густой травы своих колес. Немудрено поэтому, что путешественники, следовавшие из России через Запорожье в Крым или Татарию, останавливались на ночлег в открытой степи и под открытым небом, спускаясь или на склон какой-либо балки, или на берег какой-нибудь реки; неудивительно также и то благоразумное опасение, с которым путники шли по этому шляху: так, московские послы, Василий Тряпкин и Никита Зотов, шедшие в 1681 году в Крым, повернув от Сум к Муравскому шляху, взяли с собой для охраны 600 рейтар и украинских казаков[76]. К этим неудобствам движения по Муравскому шляху присоединялось еще и то, что путешественникам часто приходилось или идти в брод чрез встречавшиеся на пути речки, или же самим мостить гати и по ним переправляться с одного берега на другой. Муравский шлях был обыкновенной дорогой, по которой татары врывались в Украину: «А ходят из Крыма татаровя по сей левой стороне Днепра на Муравские шляхи, не переходя Днепра, украинские пороги». По Муравскому шляху не раз и запорожские казаки делали свои набеги на Крым[77]. В XVII веке, после возведения городов в слободской Украине, татары уже старались избегать Муравского шляха: «Крымские люди Муравской и Изюмской соймой против крепостей не пойдут»[78], как говорится в «Актах Южной и Западной России».

Из боковых веток Муравского шляха известны были: Крымский, или Чумацкий, отделявшийся от Муравского у Волчьих Вод, шедший вдоль левого берега Днепра по-над Великим Лугом, потом поворачивавший от Днепра в степь и доходивший до города Перекопа; Изюмский, сходившийся с Муравским «у верха реки Орели», и Кальмиусский, сходившийся с Муравским у Конских Вод[79].

Черный Польский, или Шпаков шлях (у турок – Чорна Ислах)[80], получивший свое название от Черного леса, выходил из глубины Польши от Варшавы на Кознище, Пулавы, Маркушев, Люблин, Жолкеев, Львов, мимо Умани, на Тарговицу, через речку Синюху и отсюда в пределы вольностей запорожских казаков через речки Олыпанку, Кильтень, вдоль Малой Выси, на Великую Выську, над вершинами Костоватой и Бобринца, потом – водоразделом между Ташлыком и Мертвоводом до устья самого Ташлыка к Бугу, наконец, за Буг до шляха Керван-Иоль, то есть Караванной дороги.

Кроме Черного шляха по западной окраине вольностей запорожских казаков шли еще шляхи: Крюковский от Крюкова вдоль правого берега Днепра, мимо порогов, на Кичкас, потом на Крымский (Чумацкий) шлях. Крымский от Китай-города на Романково, вдоль речки Базавлука, потом через Базавлук с правого на левый берег его, до станции Степной, отсюда – через Днепр, его притоки Святую Горькую Воду, Белозерку, Рогачик и, наконец, в Татарию: это была «дорога, по которой купцы шли прямо в Крым». Переволочанский шлях от Переволочны на Саксагань, Базавлук, Солоную, в Новую Сечу и потом – с правого на левый берег Днепра до Крымского шляха. Микитинский от Мишурина Рога на Коржевы могилы, Базавлук, Солоную, Чертомлык, Микитино, через Днепр и на Крымский шлях. Кизыкерменский от Кременчуга на Желтое, Куричью Балку, Недайводы, водоразделом Саксагани и Ингульца, на Кривой Рог, вдоль Ингульца, через Давыдов Брод, в Кизыкермень, через Днепр и на Крымский шлях. Кроме того, между Микитинским и Кизыкерменским шляхами были еще Коржев и Саксаганский шляхи.

В юго-западной окраине вольностей запорожских казаков пролегали три шляха – Гардовый, или Королевский, Сечевой-высший и Сечевой-низший. Гардовый шлях получил свое название от Гарда на Буге, он же носил название Королевского – как думают, оттого, что на нем польский король Ян Альбрехт в 1489 году одержал победу над татарами и турками[81]; он выходил из Подолии, шел через Буг по одному из каменных мостов, построенных Витовтом на этой реке[82], потом входил в пределы вольностей запорожских казаков и тут тянулся на продолжении 300 верст, отличаясь замечательной прямизной, до устья речки Каменки, где была Каменская Сечь, и до турецкого города Кизыкерменя, а оттуда – к Гаванскому перевозу и далее в Крым[83]. Сечевой-высший шлях также шел от Гарда на Белоновку и потом тянулся вверх до Сечи на речке Подпильной. Сечевой-низший шел параллельно высшему, так же от Буга на Балацково и до Сечи на Подпильной[84].

Между последними трактами по речкам Ингульцу, Саксагани и Ингулу до Балацкого разбросаны были запорожские зимовники, а ниже Балацкого не было никаких зимовников; только в летнее время, когда запорожцы садились вдоль Днепра и Буга до самых лиманов, для рыбных ловель и звериных гонов, только тогда здесь появлялись временные запорожские жилища; с турецкой же стороны по всем местам от Сечи до Гарда, между Днепром, Бугом и лиманом, вовсе не было никаких селений; на всем пространстве этих двух трактов и на далеком расстоянии от них была одна дикая степь; лесов тут почти не было, кроме леса на Громоклее, впадающей в Ингул выше Балацкого, где рос лесной байрак около мили в длину, да на реке Ингульце, около Балацкого, и у реки Буга, в виде малых терновников и чащ. Польские купцы шли в Гард через крепость Архангельск, Цыбулев и другие русские города и селения; из Гарда они продолжали путь или в Сечь, или в Очаков; в последнем случае купцы переправлялись через Буг выше Гарда около версты; в этом месте переправы стояла запорожская застава из 80 человек с особым полковником во главе, без ведома которого никто не смел ни переезжать из земель запорожских казаков на турецкую сторону, ни из земель турецких на запорожскую сторону[85]; для полной безопасности проезжавших по степям запорожских казаков пограничными полковниками давался особый знак, пернач, который путешественники обязаны были хранить во время их поездки и предъявлять по требованию запорожскому товариществу или кому-либо из его старшин.

Путешественники, купцы и торговцы, проезжавшие через земли запорожских казаков прямыми или боковыми шляхами, неминуемо встречались с большими или малыми реками и неминуемо должны были или переезжать их вброд, при незначительной воде, или переправляться на лодках, паромах и плотах, при значительной воде, особенно в реке Днепре; в последнем случае с проезжавших запорожцы взимали известную плату, составлявшую главнейший источник их войсковых доходов.

Из всех днепровских переправ и бродов историческую известность приобрели у запорожских казаков следующие 22: Кременчуцкий брод и Успская переправа у Карменчика, и ниже его Гербедееская; Мишуринорогская, против Мишурина-Рога, Романовская, против села Романкова; Будилово-Таволжанская, против порога Будиловского и заборы Таволжанской; Крарийская, или Кичкасская, получившая свое название или от армянского князя Кискаса II, после которого намехские армяне приходили в 1602 году в Киев на помощь русским против поляков[86], или от тюркского корня «ког-ког» – «проходи», «иди прочь», в смысле пункта, откуда начиналась переправа[87]; Микитинская, или Каменно-Затонская, против Микитина Рога на правом берегу Днепра и Каменного Затона на левом; Белозерская, Рогачицкая и Каирская, против Белозерки, Рогачика и Каирки, левых притоков Днепра; Носоковская, против острова Носоковки; Каменская, против места бывшей Каменской Сечи; Таванская, называемая у турецкого историка Найимы переправою Диван-Гечиди, у острова Тавани и города Кизыкерменя; Дремайловская и Казацко-Каменская, близь устьев рек Дремайловки и Казацкой Каменки; Бургунская, против острова Бургунки; Тягинская, близ устья речки Тягинки; Высший перевоз на две версты ниже впадения Ингульца в Днепр, в теперешней Перевизке, урочище села Фалеевки, имения Н.Н. Комстадиуса; Веревчина и Белозерская, близ впадения этих речек в Днепр[88].

Из бродов и переправ реки Буга известны были следующие девять переправ и бродов: Витовтов брод, ниже устья Синюхи; Мигийский перевоз, против Мигийского Ташлыка; Песчаный перевоз, на три версты выше Гарда; Гардовый перевоз, у самого Гарда; Кременецкий брод, на шесть верст ниже Гардового; Безыменный перевоз, на две версты ниже Кременецкого; Чартайский брод, против речки Чарталы; Овечий брод, на восемь верст ниже Чартайского; Соколанский перевоз, против селища Соколан. Выше Буга был брод Синюхин, через речку Синюху.

Кроме переправ и бродов через Днепр, Буг и Синюху были еще два «шляховых» брода через реку Ингул, несколько бродов через речки Мертвовод, Гарбузинку, Ингулец, где известны были Давыдов брод на 60 верст выше устья Ингульца, и Бекеневский, или Белый брод, несколько ниже Давыдова; далее через речки – Каменку, Бешку, притоки Ингульца, реку Орель, где известен был Стешин брод на пути Мурайского шляха; через речку Волчью, Злодийский брод, и семь бродов через реку Самару: Песчаный, Калинов, Вольный, Гришкин, Кочереженский, Терновский и Чаплинский[89].

Глава 3

Производительность земли; флора, фауна и времена года Запорожского края

По силе и степени производительности край вольностей запорожских казаков может назваться в одно и то же время и изумительно богатым, и изумительно бедным; все зависело здесь не столько от речных и ключевых вод, сколько от атмосферной и дождевой влаги: в дождливое лето растительность здесь достигала невероятных размеров, урожай получался баснословный; в знойное и сухое лето растительность погибала, неурожай влек за собой страшные бедствия. Вот отчего у разных писателей так различно описывается край вольностей запорожских казаков: по одним – это богатейшая и счастливейшая страна, по другим – это дикая, безводная, выжженная солнцем, лишенная всякой растительности пустыня. Даже у одного и того же писателя, только в различное время года, Запорожский край часто изображался совершенно различно.

Наиболее плодородные места были здесь по низменностям или по так называемым подам рек Днепра, Самары, Орели, Омельника, Самоткани, Домоткани и др.; наименее плодородные места были в Бугогардовской и Кальмиусской паланках, близ рек Буга и Кальмиуса. Отец истории, Геродот, живший в V веке до Р. X., описывает страну скифов, часть которой впоследствии принадлежала запорожским казакам, в таких словах: «Земля у них ровная, изобилует травой и хорошо орошена; число протекающих через Скифию рек разве немного только меньше числа каналов в Египте. Четвертая река, Борисфенес (Днепр), по нашему мнению, самая богатая полезными продуктами не только между скифскими реками, но и между всеми вообще, кроме, впрочем, египетского Нила. Из прочих же рек Борисфенес наиболее прибыльная: он доставляет прекраснейшие и роскошнейшие пастбища для скота, превосходную рыбу в большом изобилии, вода на вкус очень приятна, чиста, тогда как рядом с ним текущие реки имеют мутную воду; вдоль него тянутся превосходные пахотные поля или растет очень высокая трава в тех местах, где не засевается хлеб; у устья реки сама собою собирается соль в огромном количестве; в Борисфенесе водятся огромные рыбы без позвоночного столба, называемые антокаями и идущие на соление»[90]. Гораздо позже Геродота, в XVI веке, современник запорожских казаков описывает богатство их страны в таких чертах: «В этой стране, приднепровских степях, трава растет чрезвычайно высоко и столь густо, что нет возможности ездить на колесах, потому что она впутывается между спиц и препятствует свободному их движению. В лесах и на деревьях множество пчел; в этой стране растет в изобилии, само по себе, особое растение наподобие винных лоз; туземцы считают его диким виноградом»[91]. В XVII веке, по словам Боплана, в реках и озерах Запорожского края, каковы: Пселский и Ворскальский Омельники, Самоткань, Домоткань, Орель, Самарь и др. – водилось множество рыбы и раков: в Орели в одну тоню рыбаки вытаскивали до 2000 рыб, около фута наименьшей величины; в Самоткани и смежных с нею озерах водилось такое количество рыбы, что она от собственного множества умирала, портила воду и заражала воздух; в Домоткани водилось множество раков, иногда до 9 дюймов длиною, и особая, превкусная, рыба чилики; Самара изобиловала рыбой, медом, воском, дичиной и строевым лесом и за свое богатство прозвана святою рекою[92]; окрестности Самары запорожские казаки называли обетованною Палестиной, раем Божиим на земле, а всю землю около реки – землей «дуже гарною, кветнучею и изобилующую», самый город Самарь – «истинно новым и богатым Иерусалимом»[93].

В конце того же века московские послы Никита Моисеевич Зотов и Василий Михайлович Тяпкин в том же роде описывают места по рекам Орели и Самаре: «Там зверя и птиц, и рыб множество… Вод и конских кормов, и рыб и птиц, также зверей, которых Господь Бог благословил людям в пищу, там довольно»[94].

В XVIII веке очевидец, участник Русско-турецких войн при императрице Анне Ивановне, Христофор Манштейн, изображает богатство запорожских степей в таких словах: «Земля та есть прекраснейшая в Европе; но великий ущерб, что не населена по причине недостатка леса и воды; ибо часто случается, что, идучи четыре или пять миль, не видно ни одного кусточка, ни самой малой речки, что и принуждает возить с собой всегда дрова и воду для варения пищи из стана в стан, по неизвестности найти их впереди; возить также большую бочку воды для каждой роты, чтобы давать пить ратникам во время похода. Бочки употребляются еще и на другое дело: в каждом полку должно иметь оных от восьми до десяти, и по стольку же толстых досок, из которых делали мосты для перехода пехоты и легких повозок, а военные помосты употребляли только для больших и тяжелых фур и конницы… Чтоб дать понятие о плодородии сих земель, довольно сказать, что травы растут там выше человека самого великорослого. Находится тут спаржа в великом множестве, и травоведцы находят также некоторый род особливой травы, которую турки и татары употребляют на делание своих светильников. В июле и августе месяцах татары выжигают траву на степи; ибо как они не умеют косить и сушить сено, то травы сами собой высыхают от больших жаров, бывающих в июне, июле и августе, почему принуждены их жечь, без чего старая, сухая, заглушила бы совсем молодую. Татары часто также выжигают траву, чтоб лишить неприятелей конского корма; и ежели при таковых случаях не возьмут предосторожности от сего пожара, то весь стан подвергается опасности сгореть. Для избежания сего граф Миних отдал приказ, чтоб на каждой повозке иметь большое помело для тушения пожара. Надобно также взрывать землю шириною на два фута около стана рвом, и сим средством прекращать огонь от опасности дальнейшего распространения пожара. Всякой дичи, как то: зайцев, куропаток, тетерек, глухих тетеревей и прочей – в тамошних местах много; воинство ловят их руками множество, а кроме того, столько там перепелок, что каждый день похода можно иметь их сколько хотят»[95]. В конце того же XVIII века о запорожских местах писалось в Москву: «Места имеют они – запорожские казаки – изобильные реками, лесами, и плодородную землю; пользуются великими доходами от скотоводства, рыбными ловлями в Днепре и приморских заливах, на устье реки Кальмиуса, Берды, и близ Очаковского лимана, и в оном по договору с турками за отпускаемые ими в Очаков лес и дрова»[96]. В это же время точными донесениями о занятиях запорожских казаков сообщалось, что хлеб, засеваемый ими, давал урожай превосходный – рожь и пшеница в 9 и 10, просо в 80 и 40 раз против посеянного[97]. Уже после падения Запорожья официальные данные представляли богатство бывших земель запорожских вольностей в таких красках. Обратимся снова к уже знакомым нам «Запискам Одесского общества истории и древностей»: «Обширное пространство плодовитых и тучных земель, которые прежде бывшими запорожцами оставлены были в небрежении непонятном, возделывается; помещики, взявшие дикопоросшие дачи, обрабатывают оные прилежно и населяют людьми, да и казенные поселяне с довольным рачением трудятся в земледелии, ощущая, очевидно, труды свои сугубо награждаемые. Качество земли производит всякого рода хлеб – рожь, пшеницу, ячмень, овес, гречиху, просо, лен, конопель и прочее; из огородных овощей арбузы отменно сладкие и крупные[98], красные и белые дыни, разные огурцы, земляные яблоки, чеснок, лук, свекла, петрушка и многие другие. В рассуждении пространных степных мест великое заведено скотоводство, лошадиные, рогатого скота и овечьи заводы суть главнейший предмет, зажиточнейший, к получению изрядного прибытка. Скотоводство здесь содержать тем удобнее, что скот, особливо рогатый и лошади, почти через целую зиму могут себе в поле сыскивать пастьбу. Воздух здесь благорастворенный; вода в реках и озерах сладка и здорова, к продовольствию жителей служащая; рыбы находится изобильно разного рода. В лесах хотя недостаток, однако, в отвращение оного выращиваются ныне и посевом и рассадкою разные деревья. Звери в лесах и степях водятся; дикие птицы в большом количестве»[99].

Наконец, в начале XIX века о запорожских землях писал французский маркиз де Кастельно следующее: «Новороссия очень обширна, и между различными частями ее мы встречаем чувствительную разницу. Воздух здесь вообще превосходен, за исключением болотных мест… Различен воздух степей от воздуха берегов моря и Крымских гор. Степной воздух можно назвать самым чистым во всей Европе; холод зимою здесь бывает, без сомнения, очень чувствителен, но ветер не так порывист, как на берегах моря; нередко снег не выпадает несколько лет подряд, между тем как смежные страны на восток и на запад бывают им покрыты. Это непостоянно; но какая же точка земного шара не терпит изменений?.. Зимы в Новороссии сравнительно мягче, чем в Северной Франции; это не должно казаться странным. От Одессы до 60° широты – цепь гор, и когда северные ветры постоянно дуют, все на пути подвержено их влиянию, между тем другие ветры делают температуру Новороссии теплой, соответственно ее географическому положению. В этой, не защищенной от холода, стране зима бывает суровее, чем в более защищенных местностях, находящихся на одинаковой с ней широте… Весна начинается в апреле, и уже через 10–15 дней земля бывает покрыта зеленью. В это время года тысячи разнообразных цветов покрывают степь пестрым ковром; чудное благоухание носится в воздухе, и путешественник мог бы прийти в полный восторг от всего окружающего, если бы его не удручала мысль о недостатке рабочих рук для этой роскошной почвы.

Вид степи меняется от большей или меньшей засухи: травы достигают здесь высоты 8 футов; на черноземе мне случалось их видеть даже 9 футов высоты. Благодаря глубине девственной земли, жирной, изобилующей питательными соками, сила растительности здесь необычайна. Густота травы предохраняет почву от жгучих лучей солнца, а росы бывают так обильны, что проникают в землю раньше, чем солнце успеет их высушить. При засухе травы редеют, но первый дождь заполняет новыми все те промежутки; таким образом животные постоянно снабжаются свежим кормом. Испарения больших трав нисколько не вредны; при восходе и заходе солнца между холмами образуется туман, но деревни, расположенные в низменных местах, ничуть не страдают от этого.

Во время жары дует обыкновенно северный ветер, но он не умеряет жары, теряя свою свежесть при прохождении громадного пространства, накаленного солнцем; летняя долгота дней увеличивается по мере приближения к полюсу, почему можно заключить, что в Новороссии летом бывает жара сильнее, чем во всех других точках земного шара, находящихся на одинаковом градусе. Часто случается несколько дней подряд 17–20 градусов жары; но я никогда не видал, чтоб термометр поднимался выше 26 1/4 градуса, 25 градусов обыкновенно наивысшая температура. Изменения происходят всякую неделю. Один европеец сказал: «Жаркое солнце Новороссии – не наше. Действительно, здесь можно вполне безопасно предоставить себя всей силе солнечных лучей; работники, наиболее подвергающиеся действию их, не прекращают своих работ, каменщик распевает песни, беля стены, расположенные на юг и отражающие горячие лучи; каменотес засыпает в июле в часы отдыха, положив часто обнаженную голову на свою работу. И это происходит на одном градусе широты с Женевой, Маконе, Гере, Рошель, где улицы бывают пусты от 2–4 часов дня. В Одессе ветер препятствует иногда выходу на улицу, но солнце – никогда. Осень – самое лучшее время года в этих местах. Весна продолжается недолго; переход от холода к теплу совершается быстро; но прекрасная осень заменяет кратковременную весну: степь сохраняет зелень до декабря. Если осень не очень дождлива, земля так пересыхает, что плуг с трудом идет по ней: пашут шестью – восемью волами зараз… В других странах клочок бесплодной земли, обремененный налогами, отстаивается с оружием в руках, призывается закон на помощь, из-за него ведутся в судах тяжбы, стоящие громадных издержек; здесь же превосходная почва предоставляется или совсем даром, или на легких условиях трудолюбивым людям, могущим обогатиться почти без всяких усилий: стоит только пожелать этого. Земля чрезвычайно плодородна; правда, она лишена леса, исключая северной части Екатеринославской губернии и южной – Крыма. Но в безлесных частях Новороссии жители употребляют вместо топлива высокие сухие травы, называемые бурьяном, и высушенный на солнце коровий и овечий навоз, – все это дает прекрасное и дешевое топливо»[100].

Неудивительно, после всех приведенных описаний, почему в воспоминаниях теперешних стариков страна вольностей запорожских казаков представляется такою богатой и цветущей страной; конечно, в этих воспоминаниях немало и преувеличений, объясняющихся свойствами человеческой натуры все прошлое представлять в лучшем виде, чем настоящее; но все же в общем они имеют большую долю правды, особенно если взять во внимание сходство рассказов стариков с описаниями очевидцев прошлых веков и сходство повествований, записанных в разных, отдаленных один от другого, концах бывших вольностей запорожских.

«Приволье у них такое было, – говорит 116-летний старик Иван Игнатьевич Россолода, – что теперь подобного не сыщешь ни близко, ни далеко. Да что теперь? Теперь так, что волен, да недоволен, а тогда было так, что и волен, и всем доволен. Недаром же говорят, как жили мы за царицей, ели паляницы, а как стали за царя, то не стало и сухаря. Теперь, если сказать, как оно когда-то было, так и не поверят. Тогда всякие цветы цвели, тогда великие травы росли. Вот тут, где теперь у нас церковь[101], здесь была такая высокая тирса, как вот эта палка, что у меня в руках: как глянешь, так точно рожь стоит; а камыш рос, как лес: издалека так и белеет, так и лоснится на солнце. А что уже до пырьёв, ковыля, муравы, орошка, кураев и бурунчуков, то как войдешь в них, так только небо да земля и видны – в этаких травах дети теряются, бывало. Вот она поднимется вверх, вырастет да снова и падает на землю, да так и лежит, как волна морская, а поверх ее уже и другая растет; как запалишь ее огнем, так она недели три, а то и четыре горит. Пойдешь косить, косою травы не отвернешь; погонишь пасти лошадей, за травой и не увидишь их; загонишь волов в траву, только рога мреют. Выпадет ли снег, настанет ли зима, никакой нужды нет: хоть какой будет снег, а травы надолго не закроет. Пустишь себе коней, коров, овец, то они так пустопаш и пасутся, только около отар и ходили чабанцы; а как загонишь овец в траву, то они меж ней точно муравьи, – только вечером и увидишь; зато уже тогда около них работы – тирсу выбирать, которая поналезет им в волну!.. А что уж меж той травой да разными ягодами, то и говорить нечего: вот это было – как выйдешь в степь да как разгорнишь траву, то так и бери руками клубнику. Этой погани, что теперь поразвелась, овражков да гусеницы, тогда и не слышно было. Вот какие травы были! А пчелы той, а меду? Мед и в пасеках, мед и в зимовниках, мед и в бурдюгах – так и стоит в липовых кадках: сколько хочешь, столько и бери, – больше всего от диких пчел; дикая пчела везде сидит: и на камышах, и на вербах; где буркун, в буркуне, где трава, в траве; за ней и прохода не было: вырубывают, бывало, дупла, где она сидит. А леса того? Бузины, сведины, вербы, дуба, груш – множество. Груш, как понападает с веток, так хоть бери грабли да горни в валки: так и лежат на солнце, пока не попекутся. Сады когда цветут, то как будто сукном покрываются; так патока с них и течет. А толщина деревьев? Вербы – так, ей-богу, десять аршин в обхвате… Земля свежее была, никто ее не насиловал так, как теперь, снега лежали большие, и воду пускали великую, оттого и дерево росло хорошо. А зверей, а птиц? Волки, лисицы, барсуки, дикие козы, чокалки[102], виднихи – так один за другим и бежать, так и пластают по степи.

Волков такая сила была, что их киями избивали, а из кожи сапоги да кожанки делали. А ежей тех, ежей?.. И говорить нечего! Были и дикие свиньи, такие жирные да здоровые; они больше по плавням шныряли. Вот это как увидишь в плавне какую-нибудь свинью, то скорее бросайся на дерево, а то – хрю-хрю, чмак-чмак! да до тебя, да так рылом и прет! Выставит морду вперед да и слушает, не идет ли кто; как увидит человека, сейчас же до него, товкыц рылом! Свалит с ног, тогда и давай рвать… Были и дикие лошади; они ходили целыми табунами – косяка по три, по четыре, так и ходят… А что уж птицы было, так Боже великий! Уток, лебедей, дрохв, хохотвы, диких гусей, диких голубей, лелек, журавлей, тетерок, куропаток – так хо-хо-хо! Да все плодющие такие! Одна куропатка выводила штук двадцать пять птенцов в месяц, а журавли как понаведут детей, то только ходят да крюкают. Стрепетов сельцами ловили, дрохв волоками таскали, а тетеревей, когда настанет гололедица, дрюками били. И какая ж сила той птицы была? Как поднимется с земли, солнце застелет, а как сядет на дерево, веток не видно – один ком висит, а как спустится на землю, то земля, точно пол в хате, так и зачернеет. Лебеди, бывало, как заведутся биться между собой, то поднимут такой крик, что батько выскочит из бурдюга да давай стрелять из ружья, чтоб поразгонять их, а они как подхватятся вверх, то только порось-порось-порось!.. Теперь нет и того множества рыбы, что была когда-то. Вот эта рыба, что теперь ловят, так и за рыбу тогда не считалась. Тогда все чичуги, пистрюги, коропы до осетры за все отвечали; в одну тоню ее столько вытаскивали, что на весь курень хватало. Да все тогда не так было; тогда и зимы теплее были, нежели теперь, – это уже кацапы своими лаптями понаносили нам холода, а в то время его не особенно было слышно. Оттого тогда и сена мало кто запасал, разве только на то время, когда думали идти в поход, для верховых лошадей. Тогда и урожаи лучше были – хоть и сеяли немного, а родило достаточно: как четыре мешка посеет, так триста копен нажнет, – нужно было одних жнецов восемь человек, чтобы снять все то до Покрова. Батюшка мой, и где оно все-то подевалось? И очам своим не верю! Вот тут, где теперь стоит наша Чернышовка, тут ни одной хаты не было, чудно только отцовское приволье, а теперь где тот и народ набрался и когда все то позаводил? Теперь и вода перемерена, и земля перерезана, а что до леса, то и говорить нечего: что на сани, что на полудробки, что на олейницы, что то на то, то на сё, да так все и повырубили. Где пряменькое, хорошее да крепкое деревцо, то его сейчас же и истребят. А тут как пошел еще по лесу рогатый скот, то и пней не осталось, и что уцелело, то само позасыхало и попропадало. Да и сам скот ходит точно неживой. Как вырубили леса, пошла на села мошка; за ней теперь и света Божьего не видно, а бедному скоту и отдыха нет; весь облитый кровью так и ходит. Теперь дайте вы вот этой свинье, что ходит, кусок хлеба, то она издохнет от него. А отчего? Оттого, что не привыкла есть!.. Да все теперь перевелось: гадюк меньше стало – повыгорали; в болотах и жаб не слышно – повыздыхали; да и болота теперь есть ли?»[103]

«Когда-то тут, – повествует другой старик, Семен Герасименко, о своем Херсонском уезде около Берислава, – по плавням да по скалам, было столько волков, лисиц, зайцев да диких свиней, что за ними и не пройдешь. Дикие кабаны были пудов в десять, а то и больше весом; едва шесть человек на сани положат. Тут было такое множество зверей, что из города присылали верховых, человек сорок или пятьдесят, чтобы разгонять их. Так где тебе? За ними гоняются по степи, а они – в плавни бежать. Ездили с ружьями да с саблями на плавнях и все жгли камыши; так уже тогда немного напугали их, а то просто страшно и выйти. Рыба так та, сердечная, даже задыхалась от множества, а раков штанами ловили. А что до птицы, то и говорить нечего. Как пойдешь на охоту, то домой несешь ее как будто на коромысле. Стрепета, отари, лебеди так пешком по степи и ходят. Травы высокие-превысокие росли, по самую грудь, а то и выше; а роса по траве точно вода: если хочешь идти по степи, то прежде всего скинь штаны да подбери сорочку, а то как намокнут, то и не дотянешь. Как идешь по траве в постолах, то вода только чвырк-чвырк! Лес рос густой да высокий: груш, калины, дикого винограду – не пролезешь. Ночью страшно было и ходить. А урожаи были такие, о которых теперь и не слышно. Да и дешевизна в то время какая была: пуд проса – десять копеек, пуд пшеницы – сорок копеек, да и то еще дорого».

«Тут тех зверей, тут тех птиц, – рассказывает третий старик, Евдоким Косяк из Александровского уезда Екатеринославской губернии, – так видимо-невидимо было: так пешком по степи и ходят. Приехали мы со своею панею в эти места, где теперь Наковальня – она отошла ей по наследству, – приехали мы да и смотрим, а тут ни хатки, ни куреньца, одна степь да ковыль. Что тут делать? «А что делать? Руби камыш, копай дерн да делай курень». Давай я рубить камыш, давай копать дерн. Нарубил, поставил, обсыпал землей; вот хижина и готова. Ну что ж теперь есть? А есть уж – что хочешь, то и ешь: есть и птица, есть и зверь степной. «Да что мне, говорит паня, та птица да зверь степной? Ты поезжай да поймай дикого поросенка!» Ну что ж, поросенка так поросенка! Сажусь на коня, беру в руки длинный кнут и еду к речке, где была берлога диких свиней. Вот приеду и жду, пока свиньи пойдут пастись в степь, а поросята останутся одни; высмотрю и сейчас же туда; схвачу поросенка да и уходить; да уж бегу, да уж бегу, сколько есть духу, а оно кричит, как бешеное. И что ж вы думаете? Как почуют гаспидовы свиньи, так и лезут, так и лезут под ноги коню; да так бегут до самого куреня, и если бы не длинный кнут, то и разорвали бы. Вот как оно было в старину! Совсем не так, как теперь! Теперь хоть бы и насчет урожая. Разве в старину он такой бывал? Куды вам! У нашей пани было семь человек семейства, а она больше тридцати сажен никогда не сеяла. Вот это бывало – заволочет прямо против куреня, посеет пшеницу и ждет. Так она как уродит, то и стебля не видно: один колос почти, да такой толстый, точно веретено. Это такие хлеба были, а травы – так и говорить нечего. За травою и земли не видно: лежит поверх земли, точно шуба или рядно. Тогда, видишь, мало кто косил ее, так она поднимется вверх да снова и впадет, да так и лежит, точно рядно; а росла такая, что человека верхом на лошади не видно»[104].

Таким образом, большие богатства достались запорожским казакам. Прекрасные пастбища для скота, бесконечные нетри для птиц, необозримые степи для зверей, глубокие лиманы и многочисленные озера для рыб делали Запорожский край привлекательным, а самое житье в нем – привольным и заманчивым:

Вдоволь всего было там:

И зверя прыскучего, и птицы летучей,

И рыбы плавучей:

Вдоволь было там

И травушки-муравушки,

Добрым коням на потравушку.

Плодородие земли запорожских казаков, конечно, много зависело прежде всего от самой почвы ее: в северной части земля запорожских вольностей состояла из сочного чернозема от 4 вершков до 1^1/2 аршина, в низменностях – от 2 до 8 аршин глубины, ежегодно удобрявшегося густой и высокой травой, быстро созревавшей и тут же, на месте падавшей[105]: в южной и особенно в восточной части земля запорожских казаков состояла из незначительного слоя чернозема с подпочвой песчаной, глинисто-солонцеватой, кроме пологих мест близ речных долин и балок, где почва считалась достаточно доброкачественной. «Записки Одесского общества истории и древностей» вновь повествуют: «Земля в этом округе – южной окраине запорожских вольностей, – исключая близ рек песчаных кос, кучугуров и каменных берегов, вообще черна и сверху на два фута и глубже влажна, а ниже двух футов глиниста, желтовата, и вся способна к плодородию; только на высоких горах от жаров трава скоро высыхает, отчего там и хлебопашеством заниматься нельзя, остаются годными для земледелия одни балки, пологие места и низменности близ балок при реках; чтобы получить траву на тех горах, надо ее каждую осень выжигать особенно старательно»[106]. Земля в восточной окраине запорожских вольностей, паланке Кальмиусской, состоит из черноземного слоя от 12 вершков до 2 аршин, а у самого Азовского побережья – до 4 аршин глубины; впрочем, эта окраина запорожских вольностей, особенно южная часть ее, от крепости Св. Димитрия и до крепости Петровской[107], по справедливости считалась сравнительно менее плодородной, чем другие: почва здесь только в некоторых местах черноземна, в общем же камениста и наполнена различными минералами. Это – желто-серая щелочная глина, известняк, каменный уголь, железная руда, порфир, графит, коалин, окаменелые пальмы и папоротники, что в своем роде хотя и составляло богатство, но этим богатством запорожцы не умели, да и не могли пользоваться, считая его, напротив того, вредным для себя, мешавшим произрастанию трав[108].

Из зверей в запорожских степях водились волки, лисицы, зайцы, дикие кошки, олени, лани[109], сурки, «необыкновенной величины» дикие кабаны, медведи, лоси; сайги, барсуки, горностаи[110], хорьки, речные бобры и куницы, до сих пор еще попадающиеся в самарских лесах[111]; первобытные туры, водившиеся в Литве и Польше до XVI века[112], от которых и теперь еще находят близ самарских лесов разной величины рога; наконец, выдры, сугаки и дикие кони. Выдра, по-татарски каборга, по-запорожски видниха – зверь речной, во множестве водившийся преимущественно в водах Великого Луга; с виду они похожи на кошку, но гораздо толще и длиннее; ноги у них короткие, при конце широкие и, как у гусей, с перепонками; хвост чрезвычайно длинен и пушист; шерсть у молодых серая, у старых – черноватая, всегда пушистая, лоснящаяся и как бы бросающая от себя искры[113]. Сугаки, то есть особой породы дикие козы, водились в самарских лесах, у днепровских порогов и в Великом Лугу; это животное высокое, тощее, быстроногое и тонконогое, с двумя белыми лоснящимися рогами, с шерстью мягкой, нежной и, подобно атласу, гладкой во время линяния и несколько грубоватой, каштанового цвета в обыкновенное время; оно не имеет носовой кости и взамен того имеет длинную переднюю губу, которая мешает ему есть и заставляет его щипать траву, постоянно пятясь назад; мясо его на вкус не уступает козлятине[114].

Дикие кони, или так называемые тарпаны, также были обыкновенным животным в степях запорожских казаков. «Они, – говорит очевидец Боплан, – ходили табунами от 50 до 60 голов и нередко заставляли нас браться за оружие: издали мы принимали их за татарскую конницу. Впрочем, дикие лошади не способны ни к какой работе, и хотя жеребята могут сделаться ручными, но также ни к чему не годны, разве только для пищи; мясо их чрезвычайно вкусно и даже нежнее телятины; впрочем, на мой вкус не так приятно. Дикую лошадь усмирить невозможно. Впрочем, дикие кони разбиты на ноги; копыта их разрастаются, делаются толстыми – ибо их никто не обрезывает – и не дозволяют лошади быстро скакать»[115]. В XVIII веке множество диких лошадей водилось в местности по левой стороне реки Ингула[116]. Видевший их в это время, хотя гораздо выше новороссийских степей, русский академик Самуил Гмелин описывает их так: «Самые большие дикие лошади величиной едва могут равняться с самыми малыми домашними лошадьми. Голова у них, в рассуждении прочих частей тела, чрезвычайно толста, уши весьма остры и бывают такой же величины, как у домашних лошадей, или долги почти как у осла и опущены вниз, глаза у них огненные; грива весьма коротка и курчава; хвост у иных густ, у иных редок, однако всегда короче, нежели у домашних лошадей. Цветом похожи на мышей, и сей признак примечен на всех находящихся в сих местах диких лошадях, хотя, впрочем, писатели упоминают только о белых и пепелистых. Однако цвет на брюхе у многих сходствует с пепелистым, а ноги, начиная от колена до копыта, черны. Шерсть на них весьма долга и столь густа, что при осязании более походит на мех, нежели на лошадиную шерсть. Они бегают с несказанною скоростью, по крайней мере вдвое против домашней доброй лошади. При малейшем шуме приходят в страх и убегают. Каждое стадо имеет предводителя, жеребца, который идет вперед, а другие ему следуют. Дикий жеребец весьма падок до домашних кобыл, и если он может успеть в своих намерениях, то, конечно, не упустит случая и уведет их с собою, причем иногда загрызет противника, то есть домашнего жеребца. Ловящиеся всегда тенетами, дикие лошади с великим трудом бегают и по большей части спустя год по потере свободы умирают»[117].

Еще такое описание: «Дикие лошади из себя небольшие, но довольно толстые и очень крепкие, на масть мышастые. Мой отец и ловил их, так что же? Они или убегут, или подохнут, потому что не могут жить в неволе – по степи им бегать, это так. Вот это, бывало, едет по шляху человек на кобыле, а дикие лошади пасутся. Сейчас же дикий жеребец выскочит и нюхает, чем тот человек едет – кобылою или конем. Как почует, что кобыла, так и пиши, человече, что пропал: побьет оглобли, поломает воз и захватит с собой кобылу. И сколько по той дороге колес, ободьев, оглобель да драбин от возов валялось: то все шкода диких жеребцов»[118]. Господин Иосиф Шатилов в своем «Сообщении о тарпанах» дает описание дикого коня, пойманного в 60-х годах в Новороссии, чем-то схожее, но чем-то и отличающееся от цитированных выше: «Рост 1 аршин и 14 вершков; шерсть мышастая, грива и хвост черные, густые; глаза выпуклые, большие, горящие огнем; по всей спине, от гривы к хвосту, черная полоса; голова несколько увеличенная, ноздри расширенные, плотное, на крепких ногах, телосложение. Он держит себя гордо и на свободе и под верхом, скоро бежит рысью в запряжке и шибко скачет в галоп под верхом; вынослив в езде и добронравен в упряжке… не теряет тела как в конюшне, так и в табуне, всегда полный и круглый, бодрый и игривый»[119]. В последний раз видели косяк диких лошадей, числом шесть голов, в 1866 году, в вековых тирсах Херсонской губернии, в Заградовской степи князя Кочубея[120]. В настоящее время дикие лошади продолжают существовать в Средней Азии[121].

Из птиц в степях вольностей запорожских казаков водились: бабы, как пишет все тот же Боплан, «с такими огромными шеями, что они могут в своих зобах, как будто в садке, держать живую рыбу и доставлять ее оттуда себе в пищу»[122]; лебеди, гуси, утки, дрофы, стрепеты, колпицы, бакланы, журавли, аисты, цапли, тетерева, куропатки, коростели, скворцы, голуби, орлы, соколы, ястребы, чайки, соловьи, стрижи, галки, сороки, вороны, чижи, щеглы, кулики, жаворонки, подорожники и другие более простые птицы; из домашних птиц петухов было больше, чем кур, потому что петухи пением своим заменяли казакам часы[123]. Большинство из названных зверей и птиц служили предметом охоты для запорожцев и составляли некоторый источник частного и войскового дохода.

Из рыб в реках, озерах и лиманах вольностей запорожских казаков известны были: белуга, иногда до трех сажен длины; осетры, севрюга, стерлядь, сомы, сазаны, иначе коропы, судаки, или сула, окуни, щука, тарань, скумбрия, вырезуб, рыбец, бычки, камбала, иначе полурыбица, язи, чилики, марена, лещи, сельди, белизна, сабли, плотва, караси, раки и проч. Для рыбной ловли запорожские казаки располагались зимой в особых заводах, летом – во временных тростниковых шалашах, по берегам рек, озер и лиманов.

Из насекомых известны были в степях вольностей запорожских казаков: пчелы, особенно много разводимые казаками, сверчки, муравьи, тараканы, пауки и другие; из пресмыкающихся – гадюки, ужи, желтопузики, то есть желтобрюхи и прочие[124].

Из произведений растительного царства известны были: виноград, яблоки, груши, вишни, терн, калина, барбарис, ежевика, дикий чай, шалфей, персики, водяные орехи, капуста, цикорий, горчица, спаржа, дикая морковь, хрен, пастернак, артишоки, которых особенное множество росло по Бугу, около Гарда между скал[125], пырей, ковыль, катран, бурьян, богородичная трава, чебер, бедринец, дягельник, чернобыльник, дикий лук, щавель, везил, пижма, лобода, репейник, крапива, полынь, лопух, тюльпан, васильки, мята, ромашка, гвоздика, капуста заячья, вязник, бронколь и другие; кроме того, по берегам рек, озер, лиманов и болот рос очерет, или камыш; из грибов известны были шампиньоны.

Представленные в таком привлекательном и заманчивом виде у одних писателей, вольности запорожских казаков изображаются в совершенно противоположном характере у других. Многие, покидая свою родину где-нибудь на Украине, в Польше и России, убегая за пороги и рассчитывая там на получение богатой добычи, напротив того, нередко возвращались назад, потеряв даже то, что несли с собой. Оттого и поется в казацких песнях:

Днипре брате, чим ты славен,

Чим ты красен, чим ты ясен —

Чи крутыми берегами,

А чи жовтыми писками,

А чи жовтыми писками,

Чи своими казаками.

Ой я славен бурлаками,

Низовыми казаками,

На Ныз идут – гроши несут,

А з Нызу идуть, тай воши бьют.

По-ид лавью рыбу плавлють,

Пид прыпичком горшки ставлють.

На пич добро выгружають.

Как пишет в журнале «Вестник Европы» господин Кулиш: «Рассказ Папроцкого выразительными чертами рисует местность, где гнездилось казачество. Становится понятным, почему она называлась «дикими полями», безлюдной пустыней, не принадлежащей никому из соседних народов. Это были пространства бесплодные, опустошаемые саранчой, удаленные от поселений настолько, что человек рисковал умереть голодной смертью во время переходов. Некоторые только места изобиловали рыбой и дичью, да на больших расстояниях были разбросаны оазисы богатой растительности для пастьбы скота. Удалиться за пороги значило подвергнуть себя многим лишениям, которые мог выдержать только человек с железной натурой. Чтобы войско могло стоять в этой пустыне кошем, отряды его должны были заниматься охотой и рыболовством. Даже добывание соли сопряжено было с далекими переездами и опасностями, и потому казаки вялили рыбу, натирая ее древесной золой вместо соли. «Казак-сиромаха» было давнишней народной поговоркой на Украине, где сиромахой обыкновенно называется волк в смысле голодного скитальца. Казак и убожество, казак и нужда – эти два понятия всегда имели близкое родство. Вспомним распространенное по Украине изображение запорожца с надписью:

Казак – душа правдива,

Сорочки не мае[126].

Особенно страшны были запорожские степи людям, не свыкшимся с ними, не знавшим всех свойств и условий степной жизни. Как пишет господин Русов в своих «Русских трактатах»: «Гетман Самойлович во время переговоров с дьяком Украинцевым о союзе с Польшей против Крыма, в 1679 году, советовал царю не нарушать мира с крымцами, надеясь на Польшу, ибо, по его словам, поляки, при всем своем желании быть верными царю, как только попадут в степь и испытают ее прелести, то не выдержат, изменят и перейдут на сторону хана, лишь бы не вести войны там, где могли ее переносить только свыкшиеся с ней сыны степей, казаки»[127]. Выражаясь так, гетман Самойлович разумел крымские степи, но совершенно то же нужно сказать и о степях запорожских. Боплан, живший в XVII веке на Запорожье, отмечает главные недостатки запорожских степей – недостаток соли и воды[128]; и точно, в запорожских степях редко можно было встретить пресную воду, большей частью там была вода горькая и соленая. Манштейн, бывший в Запорожье в начале XVIII века, считает бедствиями степей отсутствие подножного корма в осеннее время, холодные ночи и несносные стужи среди лета, страшную пустынность края, отсутствие воды и леса для топлива[129]. У польских писателей прошлых веков вся земля запорожских казаков характерно называлась «Диким полем», иногда «Чистополем», «Пустополем». Тем же именем называются запорожские степи и у германского посланника Эриха Ласоты; последний дает название «Дикого поля» северо-западной окраине запорожских вольностей от реки Суры, правого притока Днепра, на север и на юг. На карте XVII века Typus generalis Ukraine «Диким полем – campus desertus et inhabitatus» – называется все пространство степей от левого берега Ингульца до реки Днепра. Малороссийские летописцы, польские писатели и западно европейские путешественники прибавляют к названным недостаткам степей Запорожского края страшный зной летом, невыносимый холод и лютую стужу, вследствие открытой, ничем не защищенной местности зимой; жестокие ветры, повальные болезни, всеобщий мор, часто посещавшие Запорожский край, саранча, комары, мошка, черви и хищные волки, свирепствовавшие в открытых степях и своим диким воем наводившие ужас на постоянных жителей и случайных путешественников – все это делало едва доступным для обитания край запорожских казаков. Многие из названных бедствий – засуха, повальные болезни, мор, саранча – повторялись нередко из года в год и были истинным бичом для низовых обитателей. Иногда, происходя даже где-нибудь на Украине, эти бедствия чувствительно отзывались и в Запорожье, как, например, в 1637, 1638, 1645–1650, 1677, 1686, 1710, 1748 и 1749 годах.

В 1575 году лето в запорожских степях было настолько жаркое, что от страшного зноя трава в степи повыгорела и вода в реках повысохла; осенью, в сентябре и октябре месяцах, во многих местах через Днепр даже овцы переходили вброд, а на днепровском Низу, у Микитина перевоза и речки Чертомлыка, высохли все плавни, так что татары свободно переправлялись с левого на правый берег Днепра и свободно нападали на становища запорожских казаков[130]. В 1583 году в степях запорожских свирепствовала саранча; Самуил Зборовский, владелец города Злочева, Львовского уезда, шедший в это время с отрядом польской шляхты по Днепру для соединения с запорожскими казаками с целью предпринять общий поход против московского царя Ивана Грозного, встретил ниже острова Хортицы на Днепре тучу саранчи, от которой у него пало до 300 лошадей и много попухло людей[131]. В 1637 году на Украине был страшный неурожай; весной этого года три месяца не было дождя; рожь рвали с корнем и за диво было видеть хоть один сжатый сноп, в Петровку жито продавалось по 20, даже 24 злотых, просо и гречиха по 12, овес по 8 злотых; трудно было человеку дожить до новины; тогда исполнилось пророчество Исаии, что кто сто мер посеял, тот едва одну взял[132]. В 1638 году также был недород; вообще этот год был тугой на Украине: посеянный хлеб съел червь, оттого озими было очень мало, и если бы не яровой хлеб, гречка и просо, то люди поумирали бы от голода[133]. В 1645 и 1646 годах подряд Украину страшно опустошала саранча, причинившая народу неисчислимые бедствия[134]. В 1648 году был «незначный приморок» на людей: «люди бардзо упадали»; того же года был неурожай вследствие бездождия в течение трех весенних месяцев; только яровые хлеба были хороши, чем и спаслись люди от голода[135]; того же года во всей Украине было страшное множество саранчи, причинившей великие бедствия людям, пожравшей хлеб и траву, так что негде было и косить сена; к тому же зима была слишком продолжительна, во время которой нечем было и скота кормить; та саранча зазимовала на Украине и весной снова явилась, и «так великую дорожнету учинила[136]», как говорится в летописи Самовидца. В 1649 году был большой неурожай; уродила лишь падалица от ржи в тех местах, где стояли таборы; яровой хлеб сняли руками; в этом же году было страшное множество саранчи, съевшей хлеб, и не менее того мышей; никто не знал примера, чтобы когда-либо было столько мышей, как в этот год: от этого была большая дороговизна на хлеб, соль и сено[137]. В Хмельницкой летописи говорится, что в 1650 году, тотчас после праздника Рождества Христова, рожь продавалась по два злотых с излишком, а потом по копе, а в апреле того же года осьмина ржи по четыре злотых, осьмина проса по 3 и по 10, яровое по 3 и овес по 2 злотых[138]. В 1677 году была великая снегами и морозами зима: снега и морозы продолжались почти до святого Георгия, так что у людей не только сена, но и соломы хватать не стало. В 1678 году, как говорят нам другие летописи Южной и Западной Руси, после Всеедной, выпали превеликие снега, от которых пало много татар и их коней, приходивших на Запорожье и Украину[139]. А Самуил Величко пишет, что в 1680 году была страшная суша и спека солнечная, от которой повысыхали воды и травы, развелись черви, поевшие бобы, капусту, горох, коноплю, гречиху и переходившие с одной нивы на другую; в это же время в турецком городе Кизыкермене открылось моровое поветрие, первой жертвой которого был кизыкерменский бей со всем домом своим; из Кизыкерменя моровое поветрие перешло осенью в Сечь Запорожскую и там причинило великие бедствия[140]. В 1686 году на Украине появилось множество черных червяков, величиной с гусеницу, причинивших страшный вред конопле и другим в этом роде растениям, кроме хлеба; они целыми стадами ходили по дороге и через ворота в город, из города – на огороды, не боясь дождей и мокрого лета. В 1688 году, 8 августа, в Запорожье и на Украину налетела в страшном количестве саранча, покрывшая все войско князя Василия Голицына, шедшее против татар; она повернула было вниз по-над Днепром, но потом явилась близ городков (то есть близ Украины); далее от Донца вновь явилась в бесчисленном множестве и укрыла все войско, но отсюда повернула в татарские степи; от нее падали лошади и рогатый скот, поедавшие ее с травой, также пропадали куры, гуси, утки и индейки; в это же время в Запорожье свирепствовала страшная чума, от которой умерло много народа[141]. В следующем году, 9 августа, саранча все еще продолжала свирепствовать в Запорожском крае[142]. Читаем в той же летописи Самовидца: «В 1690 году весной в бывшем запорожском городке Самаре, или Новобогородицкой крепости, открылся великий мор людей: поумирало много народу великороссийского звания, скончался и сам воевода крепостной; из Самары мор распространился и по другим местам Запорожского края; в то же время на Украине около Стародуба явилась саранча; она налетела сюда 9 августа и отсюда бросилась частью в Литовский край, частью в Польшу, частью же осталась на зиму около Нежина, Чернигова и Стародуба; она шла широкой полосой, захватила окраину Московской земли за городом Свинским, испортила всю Комарницкую волость, сожрала озимый и яровой хлеб и была причиной такой дороговизны, что осьмина ржи и овса стоила по три злотых». В 1710 году на Украине, продолжает Самовидец, свирепствовала страшная моровая язва; она началась сперва в Киеве, а потом распространилась и по прочим малороссийским городам; в это же время налетела от моря на Украину великая саранча, поевшая хлеб и траву[143]. Манштейн пишет: в 1738 году открылась в Яссах и Бухаресте моровая язва; отсюда она перешла в Каменец-Подольский, Бар, Могилев, захватила Украину[144], перешла в Очаков и на Кинбурн, поглотила многих казаков на Запорожье, полегших своими костьми на кладбище Новой Сечи и черными могилами сразу увеличивших эту и без того мрачную обитель. В 1748 и 1749 годах на Украине свирепствовала страшная саранча, для истребления которой принимались такие же решительные меры, как против чумы[145]. Феодосий повествует: в 1750 году страшная чума опустошила почти все Запорожье[146]; в это время Кош предписал жечь имущество и кедии зачумленных иноков Самарско-Николаевского монастыря; тогда предана была пламени келия настоятеля монастыря, иеромонаха Прокла, умершего от чумы; вместе с его имуществом сожжено было множество документов, относящихся к истории этого монастыря, и биография первого настоятеля обители, иеромонаха Паисия[147]. Эта чума продолжала свирепствовать потом ив 1756 году в тех же самарских местах[148]. В 1759 году было неурожайное лето в Запорожье; после него настала холодная и бурная осень, а после пасмурной осени наступила с конца октября глубокая и холодная зима: снега завалили запорожские степи; стужа, мороз и порывистые ветры довершали лютость зимы; такие холода упорно держались до февраля следующего 1760 года, и в это время погибло множество людей и еще более того скота[149]. В наступивший 1760 год на запорожской реке Самаре вновь открылась чума. Феодосий описывает происходившее так: «Появившаяся и сразу в одно время обнявшая все вообще Запорожье моровая язва была так сильна и свирепа, навела на казаков запорожцев такой панический страх, что жители Запорожья в недоумении и страхе, в томлении сердец и в смятении духа, в виду смерти, прекратили все обычные занятия свои и всецело предались молитвенным воплям и сердечным воздыханиям к Богу. В Никитином (заставе) иеромонах-начальник, внезапно и скоропостижно умерший, незадолго до смерти в духе старческой, отеческой любви, написал умилительное воззвание к своим деткам-запорожцам, прося и умоляя их каяться во всех прегрешениях своих и готовиться к переходу в загробную жизнь; сечевой школы и церкви учитель и уставщик, иеромонах Леонид, прекратив все занятия в школе и переместив учеников своих из Сечи за речку Подпольную, по долгу звания своего, как отец сердобольный, возвысил к детям-запорожцам голос свой яко трубу, письменно и устно внушал всем и каждому, в тяжкие минуты явной опасности, заботиться исключительно о благоугождении Богу и о спасении души. Сам пан атаман Алексей Белицкий, именем всевельможного и всевластного Коша, располагал и приглашал казаков-запорожцев к тому же. В духовном, чисто религиозном настроении сердца казаки-запорожцы во все это время огромными массами ходили в Новый Кодак на поклонение образу великого милостивца и избавителя от наглой смерти, святителя Христова Николая»[150]. В 1768 году с половины месяца января началась страшная «хуртовина» или «пурга», продолжавшаяся весь февраль до начала марта; от этого в Запорожье погибло много людей и скота более половины всей численности[151], как пишет все тот же Феодосий. Такой же стужей отличалась зима ив 1769 году; в это время татары, сделавшие набег на Новосербию, потеряли от холода 30 000 лошадей[152]. В 1770 году в Запорожском крае был повсеместный неурожай и голод, а в Киеве открылась чума[153]. В 1771 году, продолжает Феодосий, в январе месяце, в Запорожье открылась моровая язва; уже в марте месяце от этой язвы опустели села Романково, Кодак, Самара и Перещепино; в октябре месяце обезлюдели многие славяносербские шанцы; в это время добычей страшной смерти сделались в Елисаветграде правитель духовных дел, священник Василий Логовик, в Бахмуте Семен Башинский, в Таганроге Михаил Парафацкий, в Азове Георгий Хрещатицкий и Михаил Алексеев, в конном казацком полку Павел Григорьев и многие другие[154]. Наконец, в 1772 году, весной, в Запорожье было страшное и разорительное наводнение, а летом открылась повсеместная чума[155].

Страшные бедствия, которые приходилось испытать казаку, застигнутому в диких степях Запорожского края, художественно обрисованы в народной думе «О побеге трех братьев из-под Азова», в которой представлено, как два брата едут на конях через восточные степи Запорожья, а третий, пеший – пехотинец, спешит-поспешает за конными братьями, напрасно молит их взять его с собой, потом теряет их из виду, добирается до Савур-могилы и тут в страшных муках погибает от голода и жажды:

Из-пид города, спид Азова то невелыки туманы уставали.

Як три браты ридненьки,

Як голубоньки сывеньки,

Из города, из Азова, з тяжкой неволи

У землю хрестиянську до батька, до матери, до роду утикали.

Два брата кинных,

А третий брат, меньший, пиша-пишаныця,

За кинними братами угоняе,

На биле камння,

Ня сыре кориння

Свой нижки казацьки-молодецьки побивае;

Кровью слид заливае,

И до кинных братикив словами промовляе:

«Братики мои ридненьки,

Голубоньки сывеньки,

Добре вы учините,

Мене, наименыпого брата, миж кони возьмите,

И в землю християнську, до отця, до матери, до роду надвезите».

И ти браты тое зачували,

Словами промовляли:

Братику мылый,

Голубоньку сывый,

Ради б мы тебе миж кони узяти,

И буде нас Азовська орда нагоняти,

Буде в пень сикти-рубати,

И буде нам велыку муку завдавати».

И тее промовляли,

Видтиль побигали…

Тоди меньший брат на Савур-могилу збигае,

Словами промовляе,

Слёзами облывае:

Побило мене в поли три недоли:

Перша доля безхлибье,

Друга доля безвидье,

А третя – буйный витер в поли повивае,

Видного казака з ниг валяе.

Тоди меньший брат на Савур-могилу зихожае,

Головку свою казацьку склоняе,

Батькову-матчину молитву споминае.

От руками не визьме

Ногами не пиде,

И ясными очима на небо не зглине,

Кругом взирае,

Тяжко вздыхае:

«Голово моя казацькая!

Бували мы у землях турецьких,

У вирах бусурменських;

А теперь прыпало на безвидди, на безхлибьи погибате,

Девятый день хлиба в устах не маю,

На безвиддьи, на безхлибьи погибаю!»

Тут тее промовляв… не чорна хмара нолитала,

Не буйнии витры вийнули,

Як душа казацька-молодецька з тилом розлучалась.

Толи сыви зозули налитали,

У головах сидали, жалибно кували,

И як ридни сестры оплакали;

Тоди вовки-сыроманьци набигали,

И орлы чорнокрыльци налитали,

В головках сидали,

З лоба чорни очи выдырали,

Биле тило од жовтой кости одрывали,

Жовту кисть по-под зелеными яворами разношали,

И комышами укрывали.

И жалибненько квилили-проквыляли:

Тож вони казацькии похороны одпрьвляли[156].

О других бедствиях Запорожского края, саранче, разного рода насекомых, особенно комарах, слепнях и мошках, этих «крылатых шпильках запорожских омутов», и зимних стужах дают подробные и весьма любопытные описания современники-очевидцы, каковы упомянутый нами не раз инженер Боплан и барон Тотт. «Бесчисленное множество оной (саранчи) на Украине, – говорит Боплан, – напоминает мне наказание, ниспосланное Всевышним на Египет при фараоне. Я видел, как бич этот терзал Украину в продолжение нескольких лет сряду, особенно в 1645 и 1646 годах. Саранча летит не тысячами, не миллионами, но тучами, занимая пространство на пять или на шесть миль в длину и на две или на три мили в ширину. Приносимая на Украину почти ежегодно из Татарии, Черкесии, Бессы и Мингрелии восточным или юго-восточным ветром, она пожирает хлеб еще на корню и траву на лугах: где только тучи ее пронесутся или остановятся для отдохновения, там через два часа не останется ни былинки, и дороговизна на съестные припасы бывает ужасная. Бедствия увеличиваются в триста раз более, когда саранча не пропадает до наступления осени… Нет слова для выражения количества саранчи: она совершенно наполняет воздух и помрачает свет дневной. Полет ее лучше всего сравнить со снежными хлопьями, рассыпаемыми вьюгой во все стороны. Когда она сядет, все поле покрывается ею, и раздается только шум, который она производит, пожирая растения; оголив поле в час или в два, туча поднимается и летит далее по ветру. В это время исчезает свет солнца и небо покрывается как будто мрачными облаками. В июне месяце 1646 года я должен был остановиться на две недели в недавно построенном Новограде, где заложена была мною крепость; увидев там бесчисленное множество саранчи, я не опомнился от удивления. Гадина вывелась в окрестностях Новограда весной и не могла еще хорошо летать, но покрывала землю и наполняла воздух так, что я не мог без свечей обедать в моей комнате. Дома, конюшни, даже хлева и погреба были набиты ею. Чтобы выгнать эту незваную гостью из комнаты, я жег порох, курил серой, но все без пользы: как отворят дверь, бесчисленное множество насекомых вылетало и прилетало в одно и то же время. На улице она кидалась в лицо, садилась на нос, щеки, брови, даже падала в рот, если кто хотел вымолвить слово. Это неудобство еще незначительно в сравнении с беспокойством во время обеда: разрезывая мясо на тарелке, вы поневоле давите саранчу, и едва раскроете рот, чтобы проглотить кусок, в ту же минуту должны выплевывать влетевшую гадину. Люди самые опытные приведены были в отчаяние неописанным множеством саранчи: надобно быть самому очевидцем, чтобы судить об этом наказании. Опустошив в две недели окрестности Новограда и получив силу летать, саранча отправилась по ветру в другие области. Я видел ночлег ее: кучи насекомых покрывали дорогу на четыре дюйма в толщину, так что лошади наши останавливались и только под сильными ударами плети передвигали ноги; подняв уши и фыркая, они переступали с большим страхом. Гадина, давимая колесами повозок и лошадиными копытами, испускала смрад нестерпимый, для головы весьма вредный; я принужден был беспрерывно держать у носа платок, намоченный уксусом. Свиньи с жадностью пожирают саранчу и отъедаются весьма скоро; но никто из людей не употребляет ее в пищу, единственно по отвращению к гадине, которая наносит столь большой вред. Саранча живет не более шести с половиной месяцев, но распложается и на следующий год: октябрь месяц останавливает ее полет; тогда каждое насекомое выкапывает хвостом яму и, положив в оную до 300 яиц, зарывает их ногами; после этого умирает. Ни дождь во время несения яиц, ни сильный зимний холод не истребляют зародышей; весной же, в половине апреля, когда солнечные лучи нагревают землю, саранча вылупляется из яиц и расползается, но не прежде шести недель получает способность летать; до того же времени отходит недалеко от места своего рождения. Укрепись в силах, она направляет свой полет по ветру; постоянный северо-западный ветер вгоняет ее в Черное море, а ветры других стран разносят этот бич по Украине… Вот что замечено мной в долговременное пребывание на Украине об этом насекомом. Оно бывает толщиной в палец, а на длину имеет от трех до четырех дюймов»[157].

Почти в тех же красках рисует степи ногайских татар, а с ними вместе и степи запорожских казаков и автор записок о турках и татарах, барон де Тотт. «Эти насекомые, – говорит он, – налетают тучами на равнины ногайские, садятся на поля, особенно засеянные просом, и опустошают их в одно мгновение. При появлении облаков саранчи свет дневной помрачается, и облака ее заслоняют солнце. Иногда удается земледельцам-ногаям прогонять ее криком и стуком, но чаще она садится на полях их и покрывает оные слоем толщиной от шести до семи дюймов. Тогда шум полета ее сменяется шумом, который она издает, пожирая растения, и который можно сравнить со звуком при падении града; но град не столько наносит вреда, как саранча. Самый огонь не может быть опустошительнее для полей: там, где отдыхала саранча, не остается и следов прозябания»[158].

В 1748 и 1749 годах для истребления на украинских степях саранчи введены были такие меры, какие принимались против моровой язвы. Как говорится в брошюре «Замечания, до Малой России принадлежащие»: «Бывшие малороссийские полки все были в поле выведены, и сами их полковники и старшины, употребляя и прочих обывателей, истребляли саранчу, то зарывая ее во рвы, то сожигая, то метлами побивая. Словом сказать, истребление саранчи всех начальников и жителей занимало и за первое дело почиталось и уважалось»[159].

Кроме саранчи, немалые бедствия причиняли жителям Украины, в особенности же Запорожья, мошка и комары. «Берега днепровские, – говорит Боплан, – замечательны бесчисленным количеством мошек; утром летают мухи обыкновенные, безвредные; в полдень являются большие, величиною с дюйм, нападают на лошадей и кусают до крови; но самые мучительные и самые несносные комары и мошки появляются вечером: от них невозможно спать иначе как под казацким пологом, то есть в небольшой палатке, если только не захочешь иметь распухшего лица. Я могу в этом поручиться, потому что сам был проучен на опыте; опухоль лица моего едва опала через три дня, а веки так раздулись, что я почти не мог глядеть; страшно было взглянуть на меня… Чтобы избавиться от мучительных комаров и мошек, одно средство – прогонять их дымом; для этого нужно содержать постоянный огонь»[160].

Главным гнездилищем комаров и мошек были днепровские плавни и многочисленные острова с их непроходимыми камышами, болотными травами и густыми лесами; в открытые степи они доходили только в том случае, когда ветер дул от Днепра в какую-либо из четырех стран света вольностей запорожских: если ветер тянул к востоку, комары и мошка шли туда же; если он тянул к западу, они шли в ту же сторону и т. д. В самих же плавнях, особенно в Великом Лугу, их было такое множество, что они нередко буквально заедали телят и даже коров; попавшийся в плавни рогатый скот всегда ходил там облитый кровью и спасался только в воде или в дыму у раскладываемых пастухами костров. Обыкновенное время появления комаров в плавнях Днепра – половина апреля; конец – 6 августа, на Спаса, или 15, на Пречистую; оттого на этот счет приднепровские жители сложили следующее четверостишие:

Прыйшов Спас, пропав комарыный бас;

А як прыйде Пречиста, визьме комаря нечиста.

Як прыйде Спас, увирветця комарыный бас,

А в Пречисту як заграють, то и цымбалы поховають.

Из многих климатических неудобств Запорожского края не последнее место занимал и страшный холод в зимнее время. У Боплана находим в этом отношении несколько строк, весьма ярко рисующих бедственное положение спутника, застигнутого в зимнее время в открытой степи Украины сильным морозом и стужей; еще в большей мере эти слова можно применить к Запорожскому краю; в этом крае, не защищенном ни горами, ни лесами, представляющем из себя беспредельную равнину, особенно сильно чувствовались и летний зной, и зимняя стужа.

«Хотя Украина, – говорит Боплан, – лежит под одинаковой широтой с Нормандией, однако ж стужа в ней суровее и с некоторого времени не только жители, особенно военные, но даже кони и вообще вьючный скот не в силах переносить холода нестерпимого. Счастлив еще тот, кто спасается от смерти, отморозив пальцы, уши, нос, щеки или другие части тела. В этих членах естественная теплота исчезает иногда мгновенно, зарождается антонов огонь и они отпадают. Человек теплокровный хотя не может вдруг отморозить членов, но от стужи появляются на них вереды, которые производят боль, столь же мучительную, как и болезнь венерическая. Это доказывает, что стужа на Украине гибельна не менее огня. Вереды бывают сперва в горошину, но через несколько дней, иногда через несколько часов, увеличиваются и покрывают весь член, который потом отваливается. Два из моих знакомых лишились таким образом самого чувствительного органа.

Обыкновенно стужа охватывает человека вдруг и с такой силой, что без предосторожностей невозможно избежать смерти. Люди замерзают двояким образом: одни скоро; смерть их можно назвать даже спокойной, ибо они умирают во время сна, без долговременных страданий. Кто пустится в дорогу на коне или в повозке, но не возьмет необходимых предосторожностей, худо оденется и притом не может перенести жестокой стужи, тот сперва отмораживает оконечности рук и ног, потом нечувствительно самые члены, и мало-помалу приходит в забытье, похожее на оцепенение; в это время сильная дремота клонит его ко сну. Если дадут вам заснуть, вы заснете, но никогда уже не пробудитесь; если же соберете все свои силы и прогоните сон, или спутники разбудят вас, жизнь ваша спасена. Случалось и мне стоять на пороге смерти: я засыпал от холода, но слуги мои, крепкие телосложением и привычные к стуже, несколько раз расталкивали меня сонного. Другие умирают не так скоро, но смерть их труднее и мучительнее. Природа человека не в состоянии даже перенести тех мучений, которые приводят страдальцев почти в бешенство. Такой смерти не избегают люди и самого крепкого телосложения. Стужа проникает в почки и охватывает поясницу; всадники отмораживают под броней живот, особенно кишки и желудок. Потому-то страдалец чувствует неутолимый голод. Приняв пищу самую легкую, например бульон, он извергает ее немедленно с болью мучительной и коликами нестерпимыми, стонет беспрестанно и жалуется, что внутренности его раздираются. Предоставляю ученым врачам исследовать причину таких ужасных страданий; сам же замечу только, что некоторые любопытные украинцы, желая узнать, отчего болезнь эта столь мучительна, вскрывали трупы и находили большую часть кишок почернелыми, обожженными и как бы склеившимися. Это убедило их, что подобные болезни неисцелимы и что больной стонет и кричит день и ночь беспрестанно по мере того, как в отмороженных внутренностях появляется антонов огонь; продолжительная, мучительная смерть его неизбежна. В 1646 году, когда польская армия вступила в московские пределы для пресечения возвратного пути татарам и освобождения плененных ими жителей, жестокая стужа принудила нас сняться с лагеря: мы потеряли более 2000 человек, из коих многие погибли описанной нами мучительной смертью, другие же возвратились калеками. Холод не пощадил даже лошадей, хотя они и покрепче нас: во время похода пало их более 1000, в том числе шесть лошадей под кухней генерал-лейтенанта Потоцкого, бывшего впоследствии коронным гетманом и кастеляном Краковским. Стужа захватила нас близ реки Мерлы, впадающей в Днепр. На Украине защищают себя от оной единственно тем, что укутываются в теплую одежду и запасаются разными вещами, предохраняющими от холода. Что касается меня, то я, путешествуя в карете или в повозке, клал на ноги для тепла собаку, укутывал их суконным одеялом или волчьей шубой; лицо же, руки и ноги натирал винным спиртом, которым смачивал также и чулки, оставляя их высыхать на ногах. Этими предосторожностями, с Божьей помощью, я избавился от несчастий, мною описанных. Стужа бывает еще опаснее для того, кто не употребляет горячей пищи и питья, по примеру украинцев, которые три раза в день едят род похлебки из горячего пива с маслом, перцем и хлебом, и тем предохраняют свою внутренность от холода»[161].

Такова характеристика вольностей запорожских казаков у разных писателей. О климате и температуре этого края в общем можно сказать следующее. Зима здесь непостоянна и кратковременна: она устанавливается только в декабре и продолжается три месяца – декабрь, январь, февраль; морозы обыкновенно бывают 10, редко доходят до 20 и еще реже до 30 градусов по Реомюру; снега неравномерны: то очень глубокие, то совсем ничтожные, и более собираются в балках, байраках и оврагах, чем в открытых и ровных местах; частые зимние вьюги, или так называемый «пурги» и «хуртечи», при неудержимом северо-восточном или восточном ветре, бывают причиной гибели и людей, и скота; стужи, вследствие открытого положения местности, чувствуются гораздо сильнее, чем в местностях, защищенных природой: 10-градусные холода в Запорожье – что 20 градусов в Белоруссии. Весна начинается или с конца марта, или с начала апреля; весенних ночных заморозков в степи не бывает; травы обыкновенно снимаются в конце апреля, реже в начале мая; фрукты, овощи и хлебные растения поспевают в июле и начале августа; грозы летом очень часты; в середине июня прекращается ночная роса; весь июль и особенно начало августа часто проходят совсем без дождя, отчего степи теряют всякую прелесть и превращаются в сухую, выжженную, обнаженную и пыльную равнину; в половине августа жары достигают такой степени, что человеку и животным становится невмоготу переносить знойную температуру и неумолимо палящие лучи южного солнца: средняя температура лета в июне и июле от 15 до 20 градусов, в августе от 26 и более, по Реомюру; наибольшая температура до 45 и иногда, хотя весьма редко, до 50 градусов; в северной окраине и средней полосе температура обыкновенно бывает несколько ниже, чем в восточной и особенно южной; дожди идут большей частью тучковые и нередко столь сильные, что своими потоками сносят хлеб, огородную растительность и даже мелкий скот и легкие постройки, особенно в местах низменных и глубоких; со второй половины августа начинает садиться роса и перепадать дождики, отчего степь постепенно начинает зеленеть и принимает нарядный и веселый вид. Осень начинается с конца сентября, вообще же сентябрь и иногда начало октября считаются здесь самым приятным временем года; с конца же сентября здесь наступают иногда туманы, нередко продолжающиеся периодически осенью, зимой и весной; реки здесь обыкновенно замерзают в ноябре и остаются закованными льдом до марта. Северо-восточные и восточные ветры приносят здесь холод, зной и засуху, южные и юго-западные – тепло, дождь и влагу; из всех окраин вольностей запорожских, в ближайших к морю и большим рекам, каковы Днепр и Буг, климат мягче и влажнее, чем в других.

Но каковы бы ни были удобства или неудобства края, для запорожских казаков он представлялся обетованною страной, заветной Палестиной, несмотря на весь ужас его пустынности, летнего зноя, зимней стужи, страшного безводья, губительного ветра. И чем страшнее казался этот край другим, тем привлекательнее он был запорожским казакам. Многим уже один Днепр казался страшным как по своей дикости, так и по своей малодоступности. Таким диким и малодоступным делали Днепр как его заливы, гирла, речки, ветки, озера, болота, так и его многочисленные острова, карчи, заборы и пороги. По сказанию Боплана, в конце своего течения Днепр имел едва исчислимое множество островов, покрытых такой густой травой, таким непролазным камышом и такими непроходимыми и высокими деревьями, что неопытные моряки издали принимали огромные деревья реки за мачты кораблей, плавающих по днепровским водам, а всю массу островов – за один сплошной, огромной величины остров. Когда однажды турки, преследуя запорожцев, проникли из Черного моря на своих галерах до самой сечевой скарбницы, то, поднявшись выше устья Днепра, они запутались в целом архипелаге островов и совершенно потерялись, как в бесконечном лабиринте с его многочисленными ходами и переходами, в неисчислимых ветках и непролазных камышах реки; тогда запорожцы, бросившись на лодках между камышей и деревьев, потопили несколько турецких галер, истребили множество людей и так напугали своих врагов, что они никогда потом не поднимались выше четырех или пяти миль от устья Днепра вверх[162]. Поляки только в 1638 году впервые проникли и ознакомились с запорожскими трущобами и придавали этому знакомству чрезвычайно важное значение[163].

Но, как пишет Афанасьев-Чужбинский в своей книге «Поездка в Южную Россию»: «Что значат эти острова и ветки в сравнении с днепровскими порогами? Кто не видал порогов, кто не пытался переправляться через них, тот никогда не может себе и представить всей грозы и всего ужаса, каким обдает Днепр даже самого смелого пловца по нему. При виде страшной пучины, клокочущей в днепровских порогах, кровь леденеет в жилах человека, уста сами собой смыкаются, сердце невольно перестает биться… Уже издали можно узнать близость порогов по тому страшному шуму и стону воды, которая, вливаясь в промежутки между камней порогов, сильно пенится, яростно бросается с камня на камень и как бы с ожесточением стремится вырваться из своих тисков, точно желая поглотить все своим течением, схватить, увлечь и унести все своей неудержимой и сокрушающей силой. Особенно страшны бывают пороги в то время, когда на Днепре схватится так называемая полоса ветра. «Из всех ветров, заключенных в мехах Эола, он – северо-восточный – самый злой, коварный и опасный. Как сила дурного глаза, губительно влияние его; как чаша испитой неблагодарности, снедает грудь ядовитое дуновение его», – сказал один из эллинов о греческом ветре, и эти же слова можно применить к внезапному порыву ветра на Днепре. Этот порыв внушает опасность даже и бесстрашным днепровским лоцманам: они отваливают от берега с барками и плотами только в самую тихую погоду, когда вода в Днепре стоит как зеркало и когда она не шелохнет ни одной своей струей; но и среди такого затишья нередко и совершению неожиданно схватываются полосы ветра, и тогда и ловцам остается одно спасение – надежда на Бога[164]. Вот Днепр спокоен и тих; в его водах, как в чистом хрустальном зеркале, отображается ясное, сине-голубое и безоблачное небо. Но это спокойствие обманчиво. Не проходит и нескольких часов, как вдруг Днепр поворонел, над ним дико завыл порывистый ветер, и вмиг вся поверхность воды зловеще зачернела, быстро заволновалась и закипела своей белой жемчужной пеной. Страшнее всего бывает в таких случаях Днепр в ночное время!..

По всему этому, среди бесконечных гирл Днепра, среди его глубоких лиманов, необозримых плавней, неисчислимых забор, подводных карчей и диких порогов, не рискуя головой, мог свободно плавать только опытный пловец; среди его лесистых островов, топких болот, среди невылазных и непроглядных камышей мог не потеряться только тот, кто отлично и во всех подробностях изучил Днепр и его речную долину. Но вот эта-то неприступность Днепра, эта-то дикость мест, этот страх пустынной безлюдности и привлекали низовых молодцов, никем и ничем не устрашимых запорожских казаков. Здесь, за неприступными порогами, среди бесчисленных островов, непроходимых камышей, дремучих и вековых лесов; здесь, в бесплодных и знойных полях, в безводных и диких степях, здесь-то удальцы и находили себе надежное убежище и всеобъемлющую колыбель. «Сичь – мате, а Велыкий Луг – батько!.. Степ та воля – казацька доля!..» Сюда не могла досягать ни рука королевского чиновника, ни рука пана-узурпатора, ни власть коронного гетмана, ни даже грозные универсалы грозных королей польских; здесь же молодцам нипочем были ни татары, ни турки, ни летний зной, ни зимний холод, ни страшное безводье, ни губительная засуха, ни дикий зверь, ни степная «пожежа».

Ой, полем, полем Кылыимським,

Та шляхом бытым Гордыинським

Ой там гуляв казак Голота.

Не боитця вин ни огня, ни меча, ни третёго болота.

Глава 4

История и топография восьми Запорожских Сечей

Владея обширными степями, отходившими на громадное пространство к востоку и западу от реки Днепра, запорожские казаки при всем том центром своих вольностей всегда считали реку Днепр: на Днепре или близ Днепра они постоянно устраивали свою столицу, Сечь. Название казацкой столицы – «Сеча, Сича, Сечь» – без сомнения, произошло от слова «секти» – «высекать», в смысле рубить и, следовательно, имеет одинаковый корень с великорусским словом «засека». Доказательством тому служат дошедшие до нас документы прошлых веков, раскрывающие ход постепенной колонизации новых днепровских степных мест, шедшей из старой Малороссии на Низ. Колонизация эта выражалась прежде всего тем, что пионеры новой земли, избрав для своего поселения уединенную лесную трущобу, совсем недоступную или малодоступную для набегов степных наездников, высекали среди ней лес, и здесь, на расчищенной лесной местности, где оставались только пни от вырубленных деревьев, заводили свой поселок[165]. Естественно думать, что и Запорожская Сечь таким же путем возникла и от этого именно получила свое название. Но усвоенное название в местности лесной, оно приурочивалось и к тем местам, где вовсе не было леса и где даже не было никакой надобности в очистке места от лесной растительности. Напротив того, случалось, что избранное место для устройства в нем Сечи нужно было даже укреплять искусственно; для этой цели высекали где-нибудь вблизи намеченного для Сечи места толстые деревья, заостряли их сверху, осмаливали снизу и, подобно частоколу, вколачивали вокруг какого-нибудь острова или мыса правильной подковой, как это можно было видеть при раскопке Чертомлыцкой Сечи. Таким образом, в названии казацкой столицы «Сечь» заключался двойной смысл: это было или расчищенное среди леса, или укрепленное высеченным лесом место. Отсюда мнение о том, что название Сечи произошло от слова «секти» в смысле разить, потому что запорожцы главной своей задачей ставили сечь головы врагам, кажется вовсе неправдоподобным[166]. В переносном смысле слова Сечь была столицей всего запорожского казачества, центром деятельности и управления всеми войсковыми делами, резиденцией всех главных старшин, стоявших во главе низового казачества.

Рядом со словом «сечь» ставилось слово «кош», иногда – «вельможный Запорожский Кош». Слово уже несомненно заимствовано извне, взято именно от татар, как слова «казак», «атаман», «есаул», «чауш», «чабан». На татарском языке слово «кош», или, правильнее, «кхош», означало – десять тысяч вместе сведенных овечьих стад. «Для удобства исполнения пастушеских обязанностей, – замечает на этот счет Хартахай в статье, напечатанной в «Вестнике Европы», – татары часто прибегали к союзам. Во главе союза являлся человек, у которого было собственное стадо и который, кроме того, прославился как хороший распорядитель, удачно размножающий свой скот. С таким человеком все охотно вступают в союз. Этот союз имеет следующую организацию. Во главе его стоял основатель, а членами его считались вкладчики. Десять соединенных стад, в каждом по 1000 овец, составляют одно сводное под общим названием кхош. Так как с 10 000 овец неудобно производить кормление на одном месте, то весь кхош разделялся на малые стада в тысячу и менее овец. При каждом полном стаде находилось по три человека; они известны под именем чабанов. Тот, который отличался наибольшей расторопностью, делался непосредственным начальником чабанов сводного стада и получал титул одамана. Главное управление всеми отдельными стадами сосредоточивалось в коше. Там живет начальник союза и верховный правитель коша»[167]. Запорожец Никита Леонтьевич Корж объясняет слово «кош» следующим образом: «кочуя зиму и лето по степи, запорожские казаки, для защиты пастухов от холодных ветров и дурной погоды, употребляли коши; КОШИ эти подобились палаткам; они обшиты были вокруг полстями и, для удобства передвижения с места на место, устроены были на двух колесах; в середине их делалась кабыця для огня, у которой грелись и просушивались от непогоды пастухи»[168]. Оба эти объяснения примиряет профессор Григорьев. Кош, по его словам, означает всякое временное помещение в пустом месте или на дороге: отдельную кибитку, несколько кибиток вместе и целый лагерь. «Поэтому, – пишет он, – кошем называлась, по заимствованию от татар, и главная квартира запорожского войска, состоявшего из людей неоседлых, готовых всегда переноситься с места на место»[169].

Слова «сечь» и «кош» употреблялись у запорожских казаков то безразлично, то с полным различием одного от другого: обыкновенно под словом «Сечь» разумелась постоянная столица, постоянное ядро казаков, постоянный центр всего казачества, и притом у себя, дома; тогда как слово «кош» чаще всего понималось в смысле правительства, иногда в смысле временного места для пребывания казаков, военного лагеря, ставки, etat major, даже в смысле казацкого табора; но чаще всего слова «кош» и «сечь» ставились одно вместо другого с одинаковым понятием постоянного местопребывания запорожских казаков. Оттого в дошедших до нас документах запорожского архива встречаем подписи: «Дан с Коша при Буге»[170], то есть с временного лагеря при Буге; «Дан с Коша Сечи Запорожской», «Дан на Кошу Сечи Запорожской», то есть с постоянного места при Сече Запорожской; «Писано на Кошу»[171], то есть писано в ставке при постоянной Сечи; «Запорожский Кош», то есть Запорожская Сечь, при этом – год, месяц, число и место постоянной, например, Новой Сечи[172].

«В течение своего, с небольшим двухсотлетнего исторического существования запорожские казаки последовательно переменили восемь Сечей: Хортицкую, Базавлуцкую, Томаковскую, Микитинскую, Чертомлыцкую, Алешковскую, Каменскую и Новую, или Подпиленскую. Причинами перенесения Сечей с одного места на другое были частью большее для жизни удобство одной местности сравнительно с другой, частью стратегические соображения, частью чисто случайные явления, вроде недостатка воды, тесного помещения, вредной для здоровья местности, эпидемии, от которой известная местность настолько заражалась, что живым людям поневоле приходилось переноситься всем центром жизни, или Сечею, на другую здоровую местность»[173].

Последовательное перечисление Запорожских Сечей находим в историческом труде князя Семена Мышецкого, откуда оно заимствовано летописцем Ригельманом и за ним – историками Бантыш-Каменским и Маркевичем. Князь Мышецкий насчитывает десять Сечей: в Седневе, близ Чернигова; Каневе, ниже Киева; Перевалочной, близ Кременчуга; на Хортице; на Томаковке; на мысе Микитином; при устье речки Чертомлыка; при устье речки Каменки; в урочище Алешках, и, наконец, при речке Подпильной[174]. В этом перечне не находим Базавлуцкой Сечи, зато находим три других Сечи – в Седневе, Каневе и Переволочной, которых за сечи принять, однако, нельзя. Дело состоит в том, что запорожскими казаками, в отличие от малороссийских, украинских, черкасских, реестровых, городовых и семейных, живших в Старой Малороссии, то есть Киевской, Полтавской, Черниговской и частью Подольской губерниях, назывались собственно те казаки, которые жили за порогами Днепра; отсюда и Запорожскими Сечами в точном и буквальном смысле слова должны называться лишь те, которые возникли и устроены были ниже порогов. А так как Седнево, Канев и Переволочна были гораздо выше порогов, и притом в старой Малороссии, то считать их Запорожскими Сечами нет никакого основания. В данном случае свидетельство князя Мышецкого важно для нас именно в том отношении, что оно подтверждает лишь признанный в истории Малороссии факт о постепенной колонизации, шедшей из городов в степи, и о тесной связи и близком родстве запорожских казаков с малороссийскими. Таким образом, первой Запорожской Сечью следует считать Сечь на острове Хортице, ниже порогов.

Остров Хортица – самый большой и самый величественный из всех островов на протяжении всего Днепра. Он известен был уже многим древним историкам и писателям. У греческого императора Константина Багрянородного (905–959) он называется островом Св. Григория, получившим свое название, как думают, от Григория, просветителя Армении, некогда приезжавшего в Россию по Днепру[175]; в русских летописях он именуется Хортич, Кортицкий, Городецкий, Ортинский, Интрский остров[176]; у Эриха Ласоты, у Боплана, в «Книге большого чертежа» – Хортица и Хиртица[177]; у польского хрониста Мартина Бельского – Хорчика[178]; у Василия Зуева и князя Мышецкого – Хортиц[179]; на атласе Днепра 1786 года адмирала Пущина – Хитрицкий остров[180]; у Ригельмана – Хордецкий остров[181].

Остров Хортица получил свое название, по объяснению профессора Бруна, от слова «хорт», что значит – борзая собака, которую наши предки, славяне-язычники, останавливаясь на острове ниже порогов во время плавания по Днепру «из варяг в Царьград», могли приносить в жертву своим богам[182]. «Прошед Крарийский перевоз[183] [теперь переправа Кичкас], они – руссы – причаливают к острову, который называется именем Св. Григория. На этом острове они совершают свои жертвоприношения: там стоит огромной величины дуб. Они приносят в жертву живых птиц; также втыкают кругом стрелы, а другие кладут куски хлеба и мяса, и что у кого есть, по своему обыкновению. Тут же бросают жребий, убивать ли птиц и есть или оставлять в живых» (цитируем по De administrando imperio). В русских летописях имя Хортицы впервые упоминается под 1103 годом, когда великий князь Святополк Изяславич, в союзе с другими князьями, шел походом против половцев: «И поидоша на коних и в лодьях, и придоша ниже порог и сташа в протолчех и в Хортичим острове»[184]. Из русских же летописей узнаем, что на острове Хортице съезжались все; главные русские князья и их пособники, когда в 1224 году отправлялись на первую битву против татар, к речке Калке: «Придоша к реце Днепру и видоша в море: бе бо людей тысяици, и воидоша в Днепр и возведоша пороги и сташа у реки Хортице на броду, у протолчи»[185].

Возникновение, устройство и история Хортицкой Сечи тесно связаны с историей и подвигами знаменитого вождя запорожских и украинских казаков, князя Димитрия Ивановича Вишневецкого, известного в казацких народных думах под именем казака Байды. Князь Димитрий Вишневецкий впервые является на острове Хортице в 1556 году. Потомок волынских князей Гедиминовичей, Вишневецкий был человек православной веры, владел многими имениями в Кременецком повете, каковы: Подгайцы, Окимны, Кумнин, Лопушка и др., имел у себя трех братьев: Андрея, Константина и Сигизмунда, и впервые стал известным с 1550 года, когда назначен был польским правительством в звание Черкасского и Каневского старосты. В этом звании Вишневецкий оставался до 1553 года: получив отказ от короля Сигизмунда Августа по поводу просьбы о каком-то пожаловании, князь Димитрий Вишневецкий, по старому праву добровольного отъезда служилых людей от короля, ушел из Польши и поступил на службу к турецкому султану. Тогда польский король, обеспокоенный тем, что турки, в лице Вишневецкого, приобретут отличного полководца, каким он действительно и был, теперь врага польскому престолу, снова привлек князя к себе, дав ему опять те же города Черкасы и Канев в управление. Но, управляя этими городами, князь хотя и доволен был на этот раз королем, но остался недоволен собственным положением; душа его жаждала военной славы и ратных битв. Тогда князь задался широкой мыслью: уничтожить всю ногайско-крымскую орду татар и, если можно, овладеть Черноморским побережьем. Эта смелая и широкая мысль была первым шагом на пути к изгнанию турок из Европы, к которому в конце XVII века многие политики пришли в Западной Европе и с которыми во второй половине XVIII века носился князь Григорий Потемкин. Свой план князь Димитрий Вишневецкий старался выполнить последовательно и открыто высказал его в 1556 году. Он нашел себе союзников, русских казаков дьяка Ржевского и запорожских казаков атаманов Млымского и Михайлова Еськовича, и вместе с собственными, тремястами черкасско-каневскими казаками ходил против татар и турок под Ислам-Кермень, Волам-Кермень и Очаков. Повоевав удачно с врагами христианской веры в их собственной земле, Димитрий Вишневецкий вслед за тем отступил на остров Хортицу и отсюда рассчитывал открыть постоянные набеги на мусульман. С этою целью он устроил здесь «город». Этот «город» и послужил для запорожских казаков прототипом Сечи. Неизвестно, называли ли действительно запорожские казаки «город» Вишневецкого Сечью, но близкий к данному событию человек, посланник германского императора Рудольфа II, Эрих Ласота, проезжавший близ Хортицы в 1594 году, свидетельствует, что то был «замок», разрушенный потом татарами и турками[186]. Укрепившись «городом» на острове Хортице, Димитрий Вишневецкий около этого же времени вновь отошел от польского короля и в мае месяце 1557 года доносил русскому царю Ивану Грозному, что к нему на остров Хортицу приходил крымский хан Девлет Гирей с сыном и со многими крымцами, упорно бился с князем двадцать четыре дня. Но, как говорит нам русская летопись по Никоновскому списку, Божьим милосердием, именем и счастьем царя, государя и великого князя, он, Вишневецкий, отбился от хана, побил у него даже многих лучших людей, так что хан пошел от Вишневецкого «с великим соромом» и от своего поражения настолько обессилел, что Вишневецкий отнял у крымцев многие из их кочевищ[187]. Вслед за этим, в том же году, в сентябре месяце, Вишневецкий через своего посланца Михаила Еськовича изъявил желание поступить в подданство московского царя, сообщил Ивану Грозному об устройстве на Днепре, «на Кортицком острову, города, против Конских Вод, у крымских кочевищ»; в этом же году Вишневецкий вторично извещал царя, что он принял от него на острове Хортице боярских детей Андрея Щепотьева, Нечая Ртищева да Михаила Еськовича, получил охранную грамоту, царское жалованье и согласие царя на принятие князя в русское подданство, а в заключение доносил, что он снова задумал поход против мусульман под Ислам-Кермень. Отправив к царю Андрея Щепотьева, Нечая Ртищева, Семена Жижемского и Михаила Еськовича, Димитрий Вишневецкий просил царя через своих посланцев дозволить ему этот вновь задуманный поход на исконных врагов веры Христовой. Однако, пока пришло от царя на то разрешение, хан сам не замедлил предупредить князя: в октябре месяце, 1558 года, Девлет Гирей внезапно подступил к острову Хортице и, со множеством людей турецкого султана и волошского господаря, осадил «город» Вишневецкого и бывших с ним запорожских казаков. Вишневецкий и на этот раз долго отбивался от мусульман, но, потом не имея чем продовольствовать своих лошадей и людей, оставил Хортицу и ушел в Черкасы и Канев, а оттуда явился в Москву. Из Москвы, в октябре того же 1558 года, вместе с кабардинским мурзой Канклыком Кону, новым, собственным братом, атаманами, сотскими и стрельцами, Димитрий Вишневецкий уехал судном в Астрахань, из Астрахани к черкесам в Кабарду; здесь ему велено было собрать рать и идти мимо Азова на Днепр, на Днепре стоять и наблюдать за крымским ханом, «сколько Бог поможет».

Исполняя царское приказание, Вишневецкий сперва остановился под Перекопом; но, не встретив здесь ни одного врага, перешел к Таванской переправе «на полтретьятцать верст ниже Ислам-Керменя»; простояв напрасно на переправе три дня, Вишневецкий отсюда поднялся на остров Хортицу и здесь соединился с дьяком Ржевским и его ратниками. Встретив Ржевского выше порогов, Вишневецкий велел ему оставить все копии с запасами на острове Хортице, отобрал лучших людей из его рати – небольшое число боярских детей, казаков да стрельцов, остальных отослал в Москву, и потом с отборным войском пошел «летовать» в Ислам-Кермень, откуда имел целью захватить турецкие города Перекоп и Козлов. Крымский хан, видя намерение Вишневецкого, ушел вовнутрь полуострова за Перекоп. Узнав об отходе хана за Перекоп, царь Иван Грозный отправил к Вишневецкому посла с жалованьем и через него же приказал князю оставить на Днепре Ширяя Кобякова, дьяка Ржевского и Андрея Щепотьева с немногими боярскими детьми, со стрельцами и казаками Данила Чулкова и Юрия Булгакова, а самому ехать в Москву. Князь повиновался воле царя; но через два года он снова очутился на Днепре, близ острова Хортицы, откуда, снесшись с польским королем, вторично перешел к нему на службу; с его отъездом и последовавшей за ним весьма трагической смертью история Хортицкой Сечи надолго прекратилась[188].

В 1594 году мимо острова Хортицы ехал посланник германского императора Рудольфа II, Эрих Ласота, к запорожским казакам; на своем пути он видел два острова Хортицы, Большую и Малую Хортицу; с последней именно Ласота и связывает подвиги князя Вишневецкого; здесь он указывает на остатки того «городка», который Вишневецкий устроил для обороны против татар: «Четвертого июля прошли мы мимо двух речек, называемых Московками и текущих в Днепр с татарской стороны. Затем пристали к берегу близ лежащего ниже острова Малой Хортицы, где лет тридцать тому назад был построен замок Вишневецким, разрушенный потом татарами и турками»[189]. Несколько позже Ласоты об острове Хортице говорит и польский хронист Мартин Бельский: «Есть и другой остров близ того – Коханого, – называемый Хорчика, на котором Вишневецкий перед этим жил и татарам очень вредил, так что они не смели через него так часто к нам вторгаться»[190]. В XVII веке Боплан писал о Хортице, что остров этот очень высок, почти со всех сторон окружен утесами, в длину имеет более двух миль, а в ширину, с восточной стороны, – около полумили, а к западу уже и ниже, что он не подвержен наводнениям и покрыт дубовым лесом[191]. В XVIII веке, 1736–1740 годах, князь Семен Мышецкий сообщал о Хортице, что, по дошедшим до него рассказам, этот остров некогда составлял одно целое с окружающей его степью, а потом уже образовался от действия весенних вод на низкий берег реки Днепра; что на нем издревле была Запорожская Сечь; что во время польско-русской войны 1630 года вождь запорожских казаков, Сагайдачный, построил на этом острове фортецию или окоп[192], а в 1738 году, во время Русско-турецкой войны, на нем сделан был русскими войсками большой ретраншемент, со многими редутами и флешами, и что против него очень долго стояла русская армия и флотилия, ушедшая из-под Очакова[193]. Впрочем, тут есть явная хронологическая ошибка: гетман Петр Конашевич Сагайдачный на самом деле умер 10 апреля 1622 года. Кроме свидетельства князя Мышецкого, весьма, впрочем, ненадежного там, где он касается внешней истории запорожских казаков, мы не знаем других указаний о пребывании гетмана Сагайдачного на острове Хортице; как кажется, на пребывание Сагайдачного на Хортице намекает лишь историк Устрялов, говоря, что запорожцы в начале XVI столетия, имея свою Сечь, оставили ее здесь, а потом, в 1620 году, возобновили на том же месте и вновь покинули[194]. Относительно сооружения на острове Хортице русскими войсками земляных укреплений, помимо свидетельства Мышецкого, имеем и другие указания, из которых видим, что эти сооружения возведены не в 1738 году, как показывает автор истории о казаках, а в 1736 году. Вот выдержка из все тех же «Записок Одесского общества истории и древностей»: «В бывшую русских с турками войну в 1736 году, на острове Хортице был построен знатный ретраншемент с линиями поперек острова[195], где и строение военных судов производилось, но лес к тому из дальних мест сверху Днепра доставлялся, по причине имеющихся на Днепре, выше сего острова, в 60 верстах при Кодацком ретраншементе, начавшихся порогов, кои вниз продолжением десять только верст до того острова не дошли»[196].

Цель сооружения названных укреплений на острове Хортице объясняет очевидец и участник Русско-турецких войн 1736–1738 годов, Христофор Манштейн, так: «Во время похода и полевых действий 1736 года граф Миних свободное сообщение с Украиной сохранял следующим образом: коль скоро войско за границу российскую выступало на некоторое отдаление, то он приказывал в известном расстоянии делать небольшие земляные укрепления, так что ежели местоположение в рассуждении дров и воды позволяло, одно от другого не далее было одной или двух миль… В каждом из сих укреплений оставляли одного чиновника и от 10 до 12 человек ратников или драгун и до 30 казаков, а в больших – от 400 до 500 строевого войска и около толикого же числа казаков под начальством штаб-офицера. Сии рассыпанные войска должны были препровождать гонцов и заготовлять сено в запас… Крепостцы весьма полезны были еще и для обозов, к войску следовавших: они тут находились в безопасности от всякого неприятельского нападения и обыкновенно в одной которой-либо из них останавливались для ночлега»[197]. Делал ли на острове Хортице, кроме Сагайдачного и Миниха, укрепления казацкий предводитель Яков Шах, известный сподвижник Ивана Подковы, действовавшего в конце XVI столетия, на это у нас нет никаких указаний, несмотря на уверения автора лубочной «Истории Малороссии» Семенова[198].

Остров Хортица в настоящее время имеет в окружности 24 1/2 версты и заключает в себе 2547 десятин и 325 квадратных сажен земли; наибольшая высота его, в северо-восточном углу, при среднем уровне воды в Днепре, доходит до 25 сажен. Юго-восточная половина острова представляет собой низменную плавню, изрезанную речками, озерками, ериками, лиманами, затопляемую каждую весну водой и покрытую небольшим лесом; еще не так давно здесь рос большой строевой лес, теперь срубленный до основания; по плану 1798 года, на всем острове Хортице считалось «лесу дровяного, дубового, кленового, березового и тернового 310 десятин, 150 квадратных сажен», но плану 1875 года – 222 десятины и 405 сажен, а по плану 1888 года – 402 десятины[199]; в настоящее время здесь преобладает древесная растительность так называемой мягкой породы – осокорь, ива, шелковица, верба, разных пород лоза, между которой растет высокая и густая трава, скрывающая в себе диких гусей, уток, дупелей, коростелей и других птиц; особенно богаты птицей озера: Лозоватое, Прогной, Домаха, Карасево, Подкручное, Головковское, Осокоровое и др.; озера, кроме того, изобилуют рыбой и довольно большой величины раками. Северо-восточная половина острова представляет собой степную равнину, в один уровень с материком, подходящим в этом месте к обоим берегам Днепра; в северо-восточной же оконечности острова, так называемой Высшей Годовы, в левом берегу Хортицы, есть естественная пещера, носящая название Змиевой. Пещера эта возвышается от воды в Днепре, при среднем уровне ее, более чем на полторы сажени, внутри представляет собой углубление, наподобие узкого коридора, длины более трех аршин, высоты две сажени, ширины около двух аршин; ниже пещеры идет глубокая яма, в направлении от севера к югу, по всему основанию своему усыпанная песком и набитая колючей травкой «якирьцами». Свое название пещера, по преданию, получила от змея, жившего здесь при запорожских казаках. Как написано в «Екатеринославских губернских ведомостях» в 1889 году: «Он никого не трогал, и казаки не боялись его. Бывало, рассказывают, ночью змий тот как засияет, как засияет, то так и осветит Днепр. Говорят, он и не каждую ночь показывался, а так в месяц или недели в три раз, но все около пещеры, которую мы и теперь называем Змиевой»[200].

Берега острова Хортицы изрезаны двенадцатью балками, получившими свои названия частью еще от запорожцев, частью же – от теперешних обитателей его, немцев-колонистов; таковы: Музычина, Наумова, Громушина, Генералка, Широкая, Корнетовская, Корниева, Липовая, Сапожникова, Шанцевая, Дубовая, Совутина, названная от запорожца Совуты, жившего в пещере балки и выходившего на свет Божий, подобно сове, только по ночам. Между балками но берегам острова есть несколько огромных гранитных скал, из коих особенно замечательны Думна и Вошива; предание объясняет, что на первую запорожцы влезали для своих уединенных дум (в настоящее время она называется Мартынова, от имени немца Мартына), а на вторую часто забиралась запорожская «голота», чтобы бить на ней в своих штанах вшей. Кроме балок и скал, против северо-западной окраины острова Хортицы замечательно еще урочище Царская пристань: в 1739 году здесь построена была «от россиян запорожская верфь», а в 1790 году здесь останавливались «царские» плоты с разным лесом, посылавшимся от русского правительства немцам-колонистам во время их переселения в бывшие запорожские земли; в 1796 году здесь заложена была адмиралом де Рибасом Екатеринославская Днепровская верфь для сооружения судов, перевозящих соль из Крыма в Одессу и Овидиополь; по всему этому пристань и получила название Царской[201].

От пребывания на острове Большая Хортица запорожских казаков, как гласит местное предание, сохранились в настоящее время четыре кладбища в северо-западной части острова; но точно ли указываемые преданием кладбища относятся ко времени запорожских казаков, этого без основательной раскопки их с положительностью утверждать нельзя. Кроме четырех кладбищ на острове Большая Хортица сохранились еще земляные укрепления, называемые местными немцами Schanzengraben и также приписываемые запорожским казакам; они занимают большое пространство в северной оконечности и по самой середине острова и состоят из 20 траншей и 21 редута, в коих каждая сторона равняется двумстам саженям длины.

Но кому именно приписать эти укрепления? Приписать ли их князю Димитрию Вишневецкому, гетману Петру Сагайдачному или русским войскам прошлого столетия? Едва ли двум первым: для Вишневецкого они здесь были не нужны, так как он сидел своим «городом», или «замком», на острове Малая Хортица, как положительно утверждает это Эрих Ласота, а для Сагайдачного, если только он действительно был здесь, они слишком велики. Едва ли Сагайдачный мог располагать такими значительными силами, чтобы выводить на огромном острове, в 25 верст кругом, целую сеть длинных и сложных укреплений, поражающих своей грандиозностью зрителя даже в настоящее время. Если растянуть в одну линию все траншеи северной оконечности острова и к ним приложить длину траншей средней части, то получим линию более чем в четыре с половиной версты вместе взятых траншей и сверх того – линию в 126 сажен длины в двадцати одном редуте, если считать по 6 сажен только в одной стороне редута. Очевидно, что на сооружение подобных укреплений требовалось немало времени да и немало сил[202]. Отсюда естественнее укрепления острова Большая Хортица отнести к сооружениям российских войск во время Русско-турецких войн 1736–1739 годов; некоторые из них протянуты были, как мы видели в приведенном свидетельстве, поперек острова, в каком виде они сохранились и до настоящего времени.

Параллельно острову Большая Хортица лежит остров Малая Хортица, на атласе Днепра адмирала Пущина 1786 года – Вырва, теперь же, по принадлежности немцам колонии Канцеровки, называется Канцерским островом. Из приведенных выше слов германского посланника Эриха Ласоты мы знаем, что именно на этом острове князь Димитрий Иванович Вишневецкий устроил свой «замок», в котором два раза отбивался от крымского хана Девлет Герая. Отсюда естественно думать, что первая Хортицкая Сечь в XVII столетии была основана не на Большой, а на Малой Хортице. Однако историк XVIII века, князь Семен Мышецкий, утверждает, что Хортицкая Сечь была на том острове, который мы называем Большой Хортицей[203]. Если в этом не видеть ошибки со стороны князя Мышецкого, то в таком случае остается думать, что на острове Большая Хортица Сечь устроена была уже в XVII веке, при втором ее возобновлении, на что намекает историк Николай Устрялов[204].

По рассказам местных старожилов, Малая Хортица несколько лет тому назад была гораздо меньше, нежели в настоящее время. «Это была скала с укреплениями на ней, за скалой, от правого берега, шел «тиховод», заливавшийся в устье балочки, что против острова; этот «тиховод» служил пристанью для запорожских казаков, куда они заводили свои байдаки; одно время здесь ставили и царские суда; если покопать землю, то там можно и в настоящее время найти остатки запорожских и царских суден, а из воды можно достать ружья, сабли, разного рода железо»[205]. Малая Хортица находится в так называемом Речище, или Старом Днепре, на две с половиной версты ниже северо-западного угла Большой Хортицы, в одной версте от Царской пристани, и отделяется от материка небольшим проливом Вырвой, давшим повод, очевидно, адмиралу Пущину назвать в 1786 году и самый остров Вырвой. По своему положению он делится на две половины: низменную, покрытую лесом, на западе, недавнего сравнительно происхождения, и возвышенную, на востоке, поросшую травой. Всей земли под Малой Хортицей 12 десятин и 1200 квадратных сажен; западный и южный края острова отлоги, восточный и угол северного возвышенны, скалисты и совершенно отвесны, до семи сажен высоты от уровня воды при средней ее норме. Возвышенная часть острова имеет укрепления вдоль северной, южной и западной окраин, состоящие из глубоких канав с насыпанными около них валами, от двух до трех сажен высоты. В общем укрепления Малой Хортицы имеют вид подковы, северная и южная стороны которой имеют по сорок сажен, а западная – пятьдесят шесть сажен с пропуском в три сажени для въезда; внутри укреплений выкопаны двадцать пять ям, по которым в настоящее время растут грушевые деревья. По определению специалистов военного дела, укрепления Малой Хортицы представляют собой так называемый редан с флангами, закрытый горжей и траверсами, направленный вверх и вниз против течения для защиты Днепра; по внешнему виду он действительно похож на «замок» или «город», как его называют Эрих Ласота и русские летописи.

Обе Хортицы, Большая и Малая, после падения Запорожской Сечи, дарованы были в 1789 году немецким выходцам из Данцига; в то время, как и теперь, их было 18 хозяев, то есть земельных собственников. Дело объясняется тем, что у немцев-колонистов, по закону майората, после смерти отца вся земля поступает старшему его сыну, а остальные сыновья довольствуются деньгами, скотом и разным движимым имуществом, нажитым отцом; если же отец желает обеспечить и других своих сыновей землей, то он приобретает ее для них на стороне. Оттого на острове Хортица считалось в 1789 году 18 хозяев, считается столько же и в настоящее время.

В настоящее время как на самых островах, Большой и Малой Хортицах, так и в реке Днепре около них находят разные предметы древности, оставшиеся от запорожских казаков. Один раз как-то в Старом Днепре, против колонии Канцеровки, найдено было семнадцать длинных, хорошо сколоченных лодок; в другой раз в Новом Днепре, ниже Совутиной скели, найдено было целое судно, нагруженное пулями и ядрами, а против устья балки Куцей в Старом Днепре найдено было другое судно с уцелевшей на нем пушкой; в том же Старом Днепре открыли третье судно, и в нем нашли небольшую, кривую, заржавленную, с отделанной в серебро ручкой саблю; но все эти суда как были, так и остались в воде и по настоящее время. На самых островах в разное время находили медные и железные пушки, ядра, бомбы, пули, свинец, особенно после дождя и ветра: «Тогда охотникам не нужно было покупать свинцу, а нужно было только выждать, пока пройдет дождь да поднимется ветер, после того идти и собирать сколько угодно». Находили также ружья, кинжалы, кольчуги, разного рода металлические стрелки, замки, пуговицы, бляхи, кувшины, всевозможные монеты, человеческие скелеты с остатками одежды и пробитыми стрелами черепами; а на одном острове против Кичкаса, теперь смытом водой, и на больших скалах Столбах нашли как-то целые склады оружий. «Прежде на Хортице, – рассказывают древние старики-немцы, – можно было всякой всячины найти, а теперь колонисты научились подбирать всякую мелочь да продавать евреям, которые каждодневно навещают для этого наш остров. Медных и чугунных вещей, особенно пуль, много пошло на завод[206], где их плавят и потом из них выливают разные новые вещи. Ядра и бомбы подбирают русские бабы: они идут у них для разных домашних надобностей. Теперь многое подобрано людьми, а многое повынесено водой. Видите ли, в старые годы Днепр был уже, чем теперь, и шел он ближе к Вознесенке [село на левом берегу Днепра, против острова Хортицы], нежели к острову: оттого Хортица была шире; но с течением времени Днепр стал бросать свой левый берег, от Вознесенки, и подаваться направо, ближе к острову, стал размывать его, выносить из него разные вещи… В старину, бывало, как пойдешь по разным балкам на острове, то чего только и не увидишь: там торчит большая кость от ноги человека, там белеют зубы вместе с широкими челюстями, там повывернулись из песку ребра, проросшие высокой травой и от времени и воздуха сделавшиеся, как воск, желтыми. Задумаешь, бывало, выкопать ямку, чтобы сварить что-нибудь или спечь, наткнешься на гвоздь или кусок железа; захочешь сорвать себе цветок, наклоняешься, смотришь – череп человеческий, прогнивший, с дырками, сквозь который трава повыросла, а на траве цветы закраснелись; нужно тебе спрятаться от кого-нибудь в пещере – бежишь туда и натыкаешься на большой медный казан, или черепковую чашку, или еще что-нибудь в этом же роде»[207].

Существование Базавлуцкой Сечи, получившей свое название от татарского слова «бузлук» – «лед», засвидетельствовано Эрихом Ласотой в XVI веке и планом Запорожской Сечи в XVIII веке. Сперва этим именем названа была река Базавлук, или Бузлук, а потом остров. Эрих Ласота, ехавший к запорожским казакам в качестве посла германского императора Рудольфа II, в 1594 году пишет в своем дневнике: «Девятого мая прибыли мы до острова Базавлука, при рукаве Днепра, у Чертомлыка, или, как они выражаются, при Чертомлыцком Днеприще, около двух миль. Здесь находилась тогда Сечь казаков, которые послали нам навстречу нескольких из главных лиц своего товарищества (Gesellschaft) и приветствовали наше прибытие большим выстрелом из орудий. Потом они проводили нас в коло, которому мы просили передать, что нам было весьма приятно застать тамошнее рыцарское товарищество в полном здравии. Но как за несколько дней перед тем, то есть 30 мая, начальник Богдан Микошинский отправился к морю с 50 галерами и 1300 людьми, то мы желали отложить передачу своего поручения до возвращения начальника и его сподвижников, пока все войско не будет на месте». План Запорожской Сечи XVIII века, именно 1773 года, представленный императрице Екатерине II, указывает также на существовавшую некогда Базавлуцкую Сечь, как это видно из приписки, сделанной на нем: «Укрепленное поселение войска казацкого на западном берегу, при устье Базавлука, начало свое возымело, по объявлению писателей, во времена польского короля Стефана Батория[208], который вознамерился пределы свои к Черному морю и к полуострову Крыму распространить… В то же самое время и крепость Сечь, по Днепру от Киева в 434 верстах, построена»[209].

Место Базавлуцкой Сечи, описанное Эрихом Ласотой, представляется нам совершенно ясно. Ласота плыл по Днепру, из Днепра по Чертомлыцкому Днеприщу, из Чертомлыцкого Днеприща по ветке Подпильной, из Подпильной по ветке Сандалке, из Сандалки по ее рукаву Верхней Лапке, из Верхней Лапки в реку Базавлук и, наконец, рекою Базавлуком «до острова Базавлука при Чертомлыцком Днеприще». Это нисколько не противоречит тому, что у Ласоты остров Базавлук стоит при Чертомлыцком Днеприще, хотя в действительности Чертомлыцкое Днеприще отстоит от острова Базавлука, по прямому направлению, верст на восемь или на десять. Дело в том, что теперешние ветки – Чертомлыцкое Днеприще, Подпильная, Сандалка и Верхняя Лапка – составляют, в сущности, одну и ту же речку, но с разными названиями, которую можно принять от начала и до конца за Чертомлыцкое Днеприще, но в разных местах носящую разные названия, как видим тому пример на ветке Подпильной и речке Конке, в разных местах именующихся различными названиями[210]. Наконец, выражение «при Чертомлыцком Днеприще» можно понимать и в том смысле, как и теперь говорят: «не в далеком расстоянии от Чертомлыцкого Днеприща». Таким образом, взяв во внимание это обстоятельство, можно, кажется, без всякой натяжки сказать, что Базавлуцкая Сечь была не там, где находилась Чертомлыцкая Сечь, и не там, где расположена была Подпиленская, то есть не в деревне Капуливке и не в селе Покровском, а при теперешнем селе Грушевке Херсонского уезда, у устья реки Базавлука. Однако напрасно мы стали бы в настоящее время искать острова с названием Базавлук на реке Базавлуке, против селения Грушевки. Правда, здесь есть два острова, из коих один у местных жителей называется Девичьим, а другой вовсе не носит никакого названия. Но последний именно и нужно принять за остров Базавлук. Дело в том, что на большом пространстве от устья реки Базавлука вверх только и есть два острова; но нижний, Девичий, во всякую весну заливается водой и потому не может считаться годным для устройства на нем Сечи, а верхний, безыменный остров, почти никогда не заливается водой. Он-то и был, очевидно, местом второй Запорожской Сечи, Базавлуцкой.

Выбор места для Сечи на острове Базавлуке показывает большие стратегические соображения у запорожских казаков. Остров Базавлук расположен на четыре версты выше устья реки Базавлука, между лиманами Бейкуш и Журавливский, от Днепра удален по прямому направлению на 22 версты, и с южной, то есть татарской стороны защищен передовым островом Девичьим, стоящим на восемь верст ниже Базавлуцкого, островом очень низким, каждую весну заливаемым водой, но зато покрытым в летнее время таким густым лесом и такой высокой травой, особенно чакалом, вымелгой и осокой, что через них не было никаких средств и никакой возможности ни проехать, ни пройти; даже в настоящее время этот остров во многих местах решительно недоступен для человека. Ниже Девичьего острова, на пространстве десяти верст, до самого Днепра, идут густые плавни, покрытые большим лесом, заросшие высоким камышом и непролазной травой и изрезанные, вдоль и поперек, множеством рек, речек, лиманов и озер. С восточной стороны остров Базавлук защищен самой рекой и высоким берегом ее, так называемым Красным Кутом, получившим свое название от красной глины, с северной – лиманом Бейкуш, с западной – высоким, хотя и пологим кряжем, идущим вдоль реки Базавлука. Как бы свидетельством пребывания запорожских казаков на острове Базавлуке Сечей служат и до сих пор уцелевшие на нем неглубокие ямы, числом 21, расположенные совершенно правильно в одну линию одна возле другой, у восточной окраины острова, и напоминающие собой остатки сечевых куреней, или кошей, которые, по свидетельству Ласоты, были сделаны на Базавлуке из хвороста и покрыты, для защиты от дождя, лошадиными кожами[211].

Когда и кем основана Базавлуцкая Сечь и сколько времени она просуществовала, мы этого не можем сказать, за неимением на то каких бы то ни было указаний. Знаем лишь то, что Базавлуцкая Сечь ознаменована была пребыванием на ней Эриха Ласоты. Цель поездки Эриха Ласоты к запорожским казакам на Базавлуцкую Сечь связана была с идеей изгнания турок из Европы. Идея об изгнании турок из Европы занимала умы политиков еще в XVI веке: Испания, Италия, Германия составили союз против турок, к которому они нашли необходимым привлечь Польшу, Молдавию и даже Россию. К этому последовательно стремились Филипп II, испанский король, Григорий XIII, папа римский, Максимилиан II и Рудольф II, германские императоры. Каждый из них старался непременно вовлечь в это дело и Россию. Высказана была даже мысль обещать московскому царю Крымский полуостров, а потом и самую столицу турок, Константинополь, если он согласится принять участие в составленном союзе. Но так как всех этих союзников для осуществления идеи казалось мало, то нашли нужным привлечь к задуманному делу еще запорожских казаков, всегдашних врагов турок, как и всяких других мусульман. Особенно энергично хлопотал об этом Рудольф II и Григорий XIII. С той и с другой стороны отправлены были к запорожцам посланники: от императора – Эрих Ласота, а от папы – патер дон Александро Комулео. Как говорится в «Донесениях патера дона А. Комулео, благочинного св. Иеронима римского, о турецких делах»: «Александро Комулео был послан папой Григорием XIII к христианским народам Турции с апостольскими целями, и при этом посещении, длившемся три года, близко узнал число христиан, как латинских, так и греческих, находящихся в некоторых областях и царствах турецкой земли; узнал дух этих народов, видел те страны и военные проходы для войск и усмотрел, насколько легко и каким способом можно выгнать турок из Европы, о чем со всей откровенностью и доносил кардиналу Джиорджио Романо»[212].

Побывав в Трансильвании, Галиции, Молдавии и Польше и везде заручившись согласием со стороны правительств идти против турок, патер Комулео решил наконец отправиться и к запорожским казакам. «Казаки находятся у Большого моря (то есть Черного моря), – говорит он, – ожидая случая войти в устье Дуная. Число этих казаков не доходит и до 2000 человек. Думают, что они отправились туда по просьбе его цесарского величества: другие казаки находятся на татарской границе. Для личных переговоров с последними я поеду в Каменицу и куда понадобится». Переговоры Комулео с казаками продолжались около полутора месяцев, с самого конца апреля 1594 года и до половины июня. В то время казаки стояли в пяти днях пути от Каменицы, в числе около 2500 человек, вместе с кошевым («начальником») Богданом Микошинским. Последний письменно уверял папского посланника, что он готов со своими казаками послужить папе против турок. Заручившись этим письмом, Комулео стал настаивать, чтобы молдавский господарь соединился с казаками против общего врага. Но молдавский господарь, давший раньше полное согласие во всем следовать папскому нунцию, теперь отвечал уклончиво: частью из боязни турок, с которыми ему нужно было ладить, чтобы остаться молдавским господарем, частью же из боязни самих казаков, которые могли обратить оружие против него же самого.

Между тем, пока происходили эти совещания дона Александро Комулео с молдавским князем и с запорожскими казаками, в самой Сечи находился уже другой посланник – упомянутый нами Эрих Ласота. Его фамилия происходит от слова «ласый», он также был славянин, морав из Блашевиц, и потому мог свободно объясняться с запорожцами. Он застал здесь казаков без начальников, которые жили в отдельных кошах, и должен был ждать возвращения кошевого с похода, пробыв в Базавлуцкой Сече с 9 мая по 2 июля. Ближайшая цель его поездки состояла в том, чтобы, привлекши запорожских казаков к союзу с германским императором, заставить их держать в страхе татар и турок, готовившихся идти походом против Австрии. «Низовые или запорожские казаки, – пишет Ласота, – обитавшие на островах реки Борисфена, названной по-польски Днепр, предлагали свои услуги его императорскому величеству через одного из их среды, Станислава Хлопицкого, вызываясь по случаю больших приготовлений татар к походу и по случаю их намерения переправиться через Борисфен при устье этой речки в Черное море, препятствовать этому переходу их и всячески вредить им. Вследствие этого император решил послать им в дар знамя и сумму денег (8000 червонцев) и пожелал вручить мне передачу им этих даров, с назначением мне в товарищи Якова Генкеля, хорошо знакомого с местностями»[213]. План предполагавшихся военных действий против турок состоял в том, чтобы помешать татарам, уже переправлявшимся через Днепр, вторгнуться в Венгрию, для нападения на императорские владения, и таким образом отделить их от турецкого войска.

Прибыв в Базавлуцкую Сечь и прождав здесь сорок дней, Ласота наконец дождался возвращения кошевого с похода, который прибыл с большой добычей и с пленными, между коими был один из придворных самого хана, Беляк. От Беляка Ласота узнал, что хан выступил в поход с 80 000 человек и имел намерение двинуться прямо на Венгрию. После этого Ласота изложил свое поручение в казацком коше, и казаки по поводу его предложения разделились на две партии – партию начальствующих и партию черни. Чернь, после долгих споров, изъявила сперва свое согласие на вступление в службу под императорские знамена и в знак этого стала бросать вверх свои шапки. Она выражала полную готовность сражаться с турками за германского императора и не отказывалась даже двинуться в Валахию, а оттуда, переправившись через Дунай, вторгнуться в самую Турцию. Однако дальность пути, недостаток в лошадях и в провизии, вероломство валахов и их господаря, неопределенность условий самого Ласоты заставили запорожцев вновь рассуждать и спорить по поводу предложения, сделанного им немецким посланником. Конечным результатом этих совещаний и споров было то, что запорожцы решили вместе с Ласотой отправить к Рудольфу II двух своих посланцев, Сашка Федоровича и какого-то Ничипора, да еще двух членов товарищества, чтобы условиться с императором насчет их службы и содержания; в то же время запорожцы нашли нужным отправить послов и к московскому царю, как защитнику христиан, с просьбой прислать им помощь против турок, всегдашних врагов русских людей. С той и с другой стороны дана была грамота, заканчивавшаяся словами: «Datum в Базавлуке, при Чертомлыцком рукаве Днепра, 3 июля 1594 года».

Этим наши сведения о Базавлуцкой Сечи и оканчиваются. О дальнейших результатах договоров Ласоты с запорожскими казаками находим сведения в донесении патера Комулео от 14 декабря 1592 года. Много стоило хлопот патеру Комулео рассеять недоверие молдавского господаря в отношении запорожских казаков, но он под конец успел-таки свести их. «Я устроил, – говорит он, – что помянутые казаки подошли к молдавским границам, что они и сделали, став лагерем вблизи молдавского войска. Молдавский князь согласился действовать заодно с казаками, частью вследствие убеждения и настояний, которые я ему делал, для чего ездил нарочно два раза в Молдавию, частью же из страха турок и из боязни самих татар, о которых я узнал, что турки хотели с помощью их отнять у него княжество. В силу всего этого он собрал войско в 21 000 человек, вооружил его хорошо артиллерией и вышел к проходу, которым татары обыкновенно проходили через Молдавию и Венгрию, решившись смело противиться и не пропустить их. Когда я потом узнал, что князь молдавский отказался соединиться с казаками, то послал убедить их не оставаться дольше здесь понапрасну, а идти разорять какие-нибудь ближайшие турецкие города, обещая, что молдавский князь не будет им препятствовать в этом. Я тайно предложил кое-какие подарки начальнику казаков, обещая ему больше со временем. Последний и ушел с помянутыми казаками. Этот раз я послал ему сто флоринов, какие со мной были, и обещал соединить его с днепровскими казаками для хорошей добычи. Начальник казаков не захотел ожидать и пошел под город Килию, где и остановился»[214].

Томаковская Сечь находилась на острове Томаковке, получившем свое название от татарского слова «тумак» – «шапка», и называвшемся иначе Днепровским островом, Бучками, Буцкой, теперь известном под именем Городища[215]. Возникновение Томаковской Сечи можно относить к двум моментам: или к тому времени, когда впервые основана была и Хортицкая Сечь, или ко времени после основания Базавлуцкой Сечи. В первом мнении утверждает нас автор истории Малой России Бантыш-Каменский, когда говорит о князе Димитрии Ивановиче Вишневецком, укрепившем не один только остров Хортицу, но и остров Томаковку[216]. Второе предположение является само собой на том основании, что если бы Томаковская Сечь была основана раньше Хортицкой, то о ней не преминул бы сказать Эрих Ласота; а между тем, проезжая мимо острова Томаковки, он и словом не заикнулся о том, что была здесь Сечь, тогда как о Хортице он положительно говорит, кто и когда на ней делал укрепление. Но когда же именно возникла Томаковская Сечь? На этот вопрос мы не можем дать точного ответа, потому что не имеем на то положительно никаких данных. Можно лишь сказать, на основании слов польского историка Мартина Бельского, что в XVI столетии она уже существовала. Правда, историк Николай Иванович Костомаров утверждает, что Томаковская Сечь возникла в 1568 году, но приводимый им в подтверждение этого исторический документ решительно ничего не говорит о Томаковской Сечи[217]. Вот он буква в букву: «Подданым нашим, казаком тым, которые з замков и месть наших Украйных, без росказаня и ведомости на тое господарское и старост наших Украйных, зехавши, на Низу, на Днепре, в полю и на иных входах перемешкивают: маем того ведомост, иж вы на местцах помененых, у входах разных свовольно живучи, подданным цара турецкого, чабаном и татаром цара перекопского, на улусы и кочовища их находючи, великие шкоды и лупезства им чините, а тым граници панств наших от неприятеля в небезпечество приводите»[218]. В приведенном акте говорится лишь о том, что запорожские казаки «перемешкивают» на Днепре, на Низу и на полях. Но Днепр велик, а Низ и поле еще больше того: на Днепре, кроме Томаковскаго острова, в пределах Запорожья, было 264 острова. Таким образом, акт, приводимый Н.Н. Костомаровым, ничего не говорит о Томаковской Сечи, и потому год ее возникновения и имя основателя остаются нам неизвестны. Так же глухо говорит о Томаковской Сечи и польский историк Мартин Бельский в XVI веке: «Есть и третий такой – остров на Днепре, – который назывался Томаковка, на котором большей частью низовые казаки перемешкивают (niżowi kosaky miesczkiwaią), так как это было для них самое лучшее укрепление»[219]. У Эриха Ласоты и у Боплана о Томаковской Сечи совсем не находим никаких сведений: они упоминают о ней только как об острове на реке Днепре, причем Ласота не называет даже по имени этого острова, хотя не оставляет никакого сомнения в том, что он говорит именно о Томаковке. Он рассказывает, что, спускаясь вниз по Днепру, речная флотилия его миновала три речки Томаковки, текущие в Днепр с правой стороны и впадающие в него в том месте, где находится значительный остров[220]. Значительный же остров против устья речки Томаковки есть только один – одноименный с речкой. Боплан вовсе не видал острова Томаковки и говорит о нем только по рассказам, что это остров высокий, круглый, имеет вид полушара, в поперечнике не более одной трети мили, весь покрыт лесом, стоит более к русскому, нежели к татарскому берегу, и настолько открыт, что с вершины его будто бы можно видеть весь Днепр от самой Хортицы до Тавани; последние, однако, слова Боплана совершенно неправдоподобны, ибо это значит видеть с одной стороны за 50, а с другой – за 150 верст. Определенно о Томаковской Сечи говорит один только князь Мышецкий: он утверждает, что в древние годы здесь была Запорожская Сечь, где и «ныне тута знатное городище»[221].

Но если в конце XVI столетия на острове Томаковке и существовала Сечь, то уже в первой половине XVII века она была перенесена отсюда в другое место, остров же представлял собой в это время пустынное место, на котором часто находили себе приют разные лица, искавшие на низу Днепра широкого простора и скрывавшиеся от жестоких гонителей своей родины. Так, на остров Томаковку, в 1647 году, 1 декабря, бежал из тюрьмы села Бужина Богдан Хмельницкий со своим сыном Тимофеем, от преследования польских властей; здесь же произошло свидание Богдана Хмельницкого с Иваном Хмелецким, послом коронного гетмана Польши, Николая Потоцкого; посол убеждал Хмельницкого не поднимать войны против поляков, оставить все свои мятежные замыслы и возвратиться на родину: «Уверяю вас честным словом, что и волос не спадет с вашей головы»[222]. Спустя год после этого один из польских начальников, от 2 апреля 1648 года, доносил в столицу Польши, что Хмельницкий сидит на острове Буцке, иначе называемом Днепровским островом, в двух милях от левого берега реки, на котором стояли поляки, и что его едва можно достать из доброй пушки[223]. Впрочем, что касается пребывания Богдана Хмельницкого собственно на острове Томаковке, то он нашел здесь не такой радушный прием, как бы того следовало ожидать. Дело в том, что раньше бегства Богдана Хмельницкого с Украины на Запорожье произошел бунт нереестровых казаков, с атаманом Федором Линчаем во главе, против реестровых с полковником Иваном Барабашом и другими старшинами; первые стояли за чисто народные права, вторые – за интерес польских панов и личные выгоды. Но мятеж был усмирен; в числе старшин, принимавших участие в потушений мятежа, был и сотник Богдан Хмельницкий, как человек, связанный долгом своей службы. Партия недовольных потерпела неудачу; сам Линчай, со своими близкими приверженцами, бежал на Запорожье и расположился здесь на острове Томаковке. Сюда-то, гонимый злой судьбой, прибыл и Богдан Хмельницкий. Но на острове Томаковке его приняли подозрительно; оттого будущий гетман оставил Томаковку и спустился вниз на Микитин Рог, на котором в то время была Запорожская Сечь, перенесенная с острова Томаковки[224]. Потом, пробыв несколько времени в Сечи и нашедши здесь полное доверие и сочувствие со стороны запорожских казаков, Богдан Хмельницкий, по совету кошевого и всех куренных атаманов, выехал с товариществом из Сечи на тот же остров Томаковку, «будто бы для лучшей своей и конской выгоды», а в действительности – чтобы с острова отправиться в Крым и известить о себе крымского хана[225]. В 1687 году, во время первого похода князя Василия Васильевича Голицына на Крым, ниже острова Томаковки, на левом берегу Днепра, стоял с казацким обозом сын гетмана Ивана Самойловича, Григорий Самойлович; здесь он получил печальную весть о свержении его отца с гетманского уряда и отправке его в ссылку. В 1697 году, во время азовского похода Петра I, на острове Томаковке стояли с обозом, казаками и стрельцами наказный гетман, лубенский полковник Леонтий Свечка и стрелецкий полковник Иван Елчанинов, ожидая здесь возвращения гетмана Ивана Мазепы, шедшего снизу от турецкой крепости Тавани вверх по Днепру. На обратном пути, от крепости Тавани и города Кизыкерменя, Мазепа дошел до острова Томаковки, высадился здесь на сушу, отсюда отправил большие и малые суда в Сечь, а сам, написав письмо с острова Томаковки обо всем в Москву, пошел табором вверх до Кодака и далее[226].

Остров Томаковка, метко названный по-татарски «тумак», то есть шапка, в общем, по своему очертанию, имеет большое сходство с шапкой. В старину, по рассказам старожилов, он был покрыт огромным лесом; по окраинам его росли высокие груши, а на самой средине «гойдався высокий-превысокий дуб». Эти рассказы совершенно совпадают с выше приведенным свидетельством Боплана. Положение острова Томаковки в стратегическом отношении весьма удобно: он стоит среди низменной плавни и со всех сторон охватывается реками и речками. С юга и юго-запада к нему подходит Речище, которое взялось из правой ветки Днепра, Бугая, под Гологрушевкой, и течет от востока к западу на протяжении десяти верст, концом своего течения касается острова Томаковки и потом впадает ниже острова в Чернышовский лиман. С востока над островом извивается река Ревун, которая отделяется от Речища у юго-восточного угла острова, идет по-над восточным берегом, слева принимает в себя речку Ревунча, до четырех сажен ширины; затем, дойдя до середины острова, сам Ревун разделяется на две ветви: главная ветвь, с тем же названием Ревуна, идет далее на север по-над самым островом; другая направляется вправо плавнями и принимает здесь название Быстрина, или Ревунца; отойдя немного к востоку от острова, этот Быстрин, или Ревунец, принимает в себя степную речку Томаковку, которая, взявшись далеко севернее острова, пробегает степью шестьдесят верст через земли крестьян и различных владельцев и под конец соединяется с Быстрином против северной окраины острова, под выселком от села Чернышовки, Матней, у самого двора крестьянина Ивана Николаевича Пшеничного. С севера по-над островом Томаковкой идут тот же Быстрин, принимающий в себя речку Томаковку и опять соединяющийся с веткой Ревуном, и тот же Ревун, выходящий из Речища. С запада к Томаковке примыкает большой лиман Чернышовский, принимающий в себя с одной стороны ветку Ревун, а с другой – ветку Речище. Ко всему этому, между означенными речками и островом, к Томаковке примыкают еще три больших озера: Соломчино на юге, Калиноватое на юго-востоке и Спичино на севере.

Речки и ветки, охватывающие остров Томаковку, особенно Речище, и довольно глубоки, и достаточно широки даже в настоящее время: по Речищу могут свободно ходить небольшие суда, а в полую воду и суда больших размеров. По наблюдениям старожилов, в прежнее время все речки были уже, чем теперь, но зато несравненно глубже и быстрее, нежели в настоящее время: теперь они «позанесены илом да позамулены». Самый остров с южной стороны, там, где к нему подходит Речище, представляется в настоящее время пустынным и голым: берега его отвесны, обрывисты, обнажены и состоят из красной глины, ежегодно на большое пространство обрушивающейся в реку после полой воды; здесь наибольшая высота острова – семь сажен. С восточной стороны берег острова постепенно понижается, мало-помалу переходит в отлогий, покрытый степной травой и окаймленный целой аллеей диких груш; почти на самой середине восточного берега в остров вдается небольшой загиб, наподобие искусственно вырезанного серпа луны; здесь почва острова черноземна, весьма удобна для посева хлеба; от середины острова восточный берег становится совершенно обнаженным и только в самом конце, к северо-востоку, постепенно покрывается грушевыми деревьями, зато здесь же обнаруживаются известковые камни. С северной стороны весь берег острова отлог, покрыт степной и болотистой травой, по местам окаймлен грушами. С западной стороны берег острова также отлог, покрыт травой, грушами, вербами, кое-где обнаруживает пни тополей, вишен и терновника, а в нижнем конце своем представляет собой богатые залежи известняка с морскими ракушками очень большого калибра. К двум берегам острова Томаковки, восточному и южному, примыкают обширные плавни, частью казенные, частью крестьянские, идущие до самого Днепра на семь верст, покрытые густой травой «кукотиной», поросшие толстыми вербами, осокорями, шелковицей, густой лозой и в весеннее время сплошь заливаемые водой.

Вся окружность острова Томаковки равняется шести верстам, а вся площадь ее – тремстам пятидесяти десятинам; поверхность острова, кроме описанных окраин, лишена всякой растительности, как древесной, так и травяной, что происходит от вкоренившегося обычая крестьян села Чернышовки вывозить для пастьбы на остров Томаковку свой скот: лошадей, коров, свиней – и оставлять их здесь без всякого призора на все лето, предоставляя им самим бродить до самой осени по острову и истреблять всякую на нем растительность до основания. Оттого здесь зачастую можно встретить такую тощую свинью, которая представляет собой нечто подобное двум доскам, сложенным вместе; местные старики о такой свинье говорят, что она разучилась есть: «Бросьте ей кусок хлеба, она съест, но непременно сдохнет, потому что не привыкла есть; по временам она лишь чавкает, чтоб не забыть только, как едят».

Следы пребывания запорожских казаков на острове Томаковке сохранились и по настоящее время, в виде небольшого укрепления, расположенного у южной окраины его, в форме правильного редута. Редут этот состоит собственно из трех траншей: восточной, 49 сажен длины; западной, 29 сажен длины, и северной, 95 сажен длины, со входом в последней на 45-й сажени, считая по направлению от востока к западу; вместо южной траншеи служит берег самого острова; южные концы восточной и западной траншей, от действия весенних вод, обратились уже в глубокие обрывы; но верхние концы этих траншей сохранились вполне: по ним растут столетние дикие груши; такие же груши растут и по северной траншее, вдоль всего ее протяжения. Наибольшая высота каждой из траншей – три с половиной сажени. Центр всего укрепления взволнован небольшими холмиками и изрыт ямами; последние – дело рук кладоискателей, которые говорят о каком-то огромном кладе, зарытом будто бы на острове Томаковке. Кроме того, в северо-восточном углу укрепления есть пять небольших могилок, в которых погребена семья крестьянина Федора Степановича Заброды, жившего на острове Томаковке, в качестве лесного сторожа казенных плавен, более 25 лет.

Близ укрепления находятся различного рода запорожские пережитки – рыболовные крючки, железные гвозди, разная металлическая и черепковая посуда, мелкие серебряные монеты, чугунные и оловянные пули и т. п. От запорожского укрепления надо отличать незначительный земляной квадрат, в юго-западной окраине острова, сделанный для питомника молодых деревьев и для стогов сена названным крестьянином Забродою. Кроме укрепления, от запорожских казаков на острове Томаковке сохранилось еще кладбище, находящееся близ восточной окраины острова, за большим курганом, стоящим почти в центре острова. Еще не так давно, в 1872 году, один из любителей старины, протоиерей местечка Никополя Иоанн Карелин, видел на острове Томаковке кладбище с надгробными песчаниковыми крестами, на которых сделаны были надписи, указывавшие на сокрытых под ними запорожцев[227]. В настоящее время ни один из этих крестов не уцелел: все они разобраны крестьянами для фундаментов под дома и амбары. Наконец, в южной оконечности острова Томаковки, почти против самой середины ее, указывают еще на лёх, то есть погреб, выкопанный будто бы также запорожскими казаками. По словам старожилов, лёх имел более трех сажен длины, начинался от ветки Речища и шел далеко вверх. В настоящее время он находится в середине обвала, занимающего целую квадратную десятину земли у южной оконечности острова и образовавшегося от действия весенних вод, которые, просасываясь в глубину земли, делали в ней рвы и обваливали ее. Пролезть в этот лёх нет никакой возможности за множеством змей, которые водятся здесь. Особенное множество бывает их тут весной: тогда одни из них висят над пещерой, другие выглядывают из боков, а третьи и ползают и извиваются по дну ее. Воспоминания местных жителей рассказывают: «Тут этой погани и не пройдешь: с гадюкой и ешь, с гадюкой и пьешь, с гадюкой и спишь. Вот это ляжет пастушок, или кто там другой, на острове спать, а она, подлая, уже и подобралась под него: свернется в клубок, подползет под человека и спит, – одной, проклятой, видишь ли, холодно лежать; в прежние времена они кишмя кишели на острове; как настанет, бывало, пора косить, то прежде всего косари берутся за колья, чтобы выбить гадюк, а потом уже косят траву»[228].

Микитинская Сечь находилась на Микитинском Роге, или мысе, у правого берега Днепра, на полтораста сажен ниже острова Стукалова, или Орлова, против теперешнего местечка Никополя Екатеринославского уезда. Свое название – Микитинская – Сечь, очевидно, получила от Микитина Рога, на котором она стояла, но почему самый рог получил прозвание Микитина, на то у нас нет никаких исторических данных; есть лишь более или менее правдоподобное объяснение. Уже знакомые нам «Записки Одесского общества истории и древностей» излагают его так: «Некто Микита, предприимчивый малоросс, пленяясь рассказами своих собратий, бывавших в походах против крымских татар, наслышавшись о привольях Днепра, изобилующего рыбой и разного рода зверями, от оленя до дикой лошади и пугливого зайца, плодившихся на обширных островах ее, а может быть, и сам участвовавший в походах против басурман, с которыми издревле Украина вела войны, – этот Микита поселился на мысе у Днепра, который и получил название его имени – Микитин Рог. Предместье Никополя и теперь носит название Микитина»[229].

Впервые название Микитина Рога мы встречаем у Эриха Ласоты: возвращаясь назад из Базавлуцкой Сечи, Эрих Ласота оставил Микитин Рог с левой стороны и, поднявшись немного выше Рога, ночевал у небольшого острова[230]. Затем известие о Микитином Роге и Микитинской Сечи находим у малороссийского летописца Самовидца; под 1647 годом летописец рассказывает, как Богдан Хмельницкий достал «фортельно» королевский лист у своего кума Барабаша, прочитал его казакам, указал им путь на Запорожье, а сам 1 декабря бежал сперва на остров Бучки, отсюда на Микитин Рог, нашел здесь триста человек казаков, переколол вместе с ними польских жолнеров, а потом отправил послов к крымскому хану Ислам-Гирею просить у него помощи против поляков, на что хан дал ему полное свое согласие[231]. Существование Сечи на Микитином Роге подтверждает и польский хронист Дзевович: он говорит, что Микитинская Сечь основана неким казаком Федором Линчаем во время возобновления крепости Кодака[232]; из Боплана же мы знаем, что крепость Кодак, после разрушения ее казаками, вторично возобновлена была польским правительством в 1638 году[233]; следовательно, годом основания Микитинской Сечи будет 1638 год. В первой половине XVIII века о существовании Микитинской Сечи на Микитинском Роге говорит и князь Семен Мышецкий: «Микитино состоит на правой руке берега против Каменного Затона… При оной реке (Подпильной, теперь Орловой) имеется урочище Микитино, где в древние годы бывали запорожские сечи. При оном урочище имеется ретраншемент, построенный от россиян в прежнее время в прежнюю турецкую войну, где, при оном урочище, оставлен был обоз, в команде гетманского сына Поповича»[234]. Свидетельство князя Семена Мышецкого принимает и летописец Ригельман, а за ним – известные историки Малороссии Бантыш-Каменский и Маркевич[235].

Сечь Микитинская освящена пребыванием в ней знаменитого гетмана малороссийских казаков, Богдана Хмельницкого. Это было в самом начале исторической деятельности его, в 1647 году. Хмельницкий перед этим содержался в тюрьме в селе Букине Чигиринского повета Киевской губернии и, по предписанию коронного гетмана Потоцкого, должен был подвергнуться смертной казни, как человек, заведомо стоявший во главе народного возмущения против польского правительства. Но в то время, когда в Бужино пришло такое грозное предписание, казнить уже было некого: Хмельницкий с сыном своим, Тимофеем, бежал в Запорожскую Сечь, бывшую в то время на Микитинском Роге, и прибыл туда 11 декабря 1647 года. Явившись в Сечь, Хмельницкий собрал общую казацкую раду и на раде сказал трогательную и в высокой степени красноречивую речь, которая глубоко запала в сердца запорожцев и которая подвинула их на высокий подвиг освобождения Украины от польского ига: «Вера наша святая поругана… Над просьбами нашими сейм поглумляется… Нет ничего, чего бы не решил соделать с нами дворянин. Войска польские ходят по селам и часто целые местечки истребляют дотла, как будто бы замыслили истребить род наш!.. Отдали нас в рабство проклятому роду жидовскому. Смотрите на меня, писаря войскового запорожского, старого казака – меня гонят, преследуют только потому, что так хочется тиранам. К вам уношу душу и тело; укройте меня, старого товарища; защитите самих себя: и вам то же угрожает»[236]. Таким образом, в Микитинской Сечи Богдан Хмельницкий нашел себе пристанище в беде, здесь услыхал он первый отклик на защиту всей Украины; здесь увидел он искреннее желание со стороны низовых «лыцарей» сражаться за поругание веры предков, за осквернение православных храмов, за унижение русской народности; здесь же он, выбранный на общей войсковой запорожской раде гетманом всей Украины и кошевым атаманом всего Запорожья, положил основание одному из важнейших в истории России актов – слиянию Малороссии с Великороссией в одно политическое тело, и вместе с тем бросил первое зерно панславизма, быть может сам того не сознавая.

Вместе с устройством Сечи на Микитином Роге, видимо, в ней устроена была и церковь; летописи прошлых столетий не сохранили нам указаний, была ли то церковь постоянная или же временная, походная, однако существование ее в Микитинской Сечи не подлежит никакому сомнению; в 1648 году в ней молился Богдан Хмельницкий после избрания своего гетманом и кошевым, а вслед за тем, поразив поляков при Желтых Водах и Корсуне, он прислал подарок запорожским казакам, – как пишет Самуил Величко: «за одно знамя – четыре больших, за один бунчук – два, за одну простую булаву – две резных, за одну пару литавр – три пары превосходных, за три арматы простые – три отборных, за ласку войска – тысячу битых талеров; кроме того, на церковь божественную и ее служителей – триста талеров»[237].

Но Сечь Микитинская, так же как и Хортицкая, Базавлуцкая и Томаковская, существовала недолго, по крайней мере не долее 1652 года, когда устроена была следующая за ней, Чертомлышская Сечь. В 1667 году, по договору поляков с русскими в Андрусове, Микитино уже именовалось не Сечью, а перевозом[238]; в 1668 году Микитинская Сечь называлась пустой, старой Сечью Запорожской, «на том (правом) боку бывшей»[239], с 1734 года Микитино сделалось уже селом; в 1753 году в официальных актах оно называлось Микитинской заставой; в это время в Микитинской заставе[240], кроме коренных жителей, имели местопребывание и должностные от Сечи лица: шафарь и подшафарий, писарь и подписарий, которые отбирали у проезжавших через Микитинскую переправу деньги, доставляли их в общую войсковую скарбницу и вели о том приходно-расходные книги. Здесь же была таможня, содержались караульные казаки, пограничный комиссар от московского правительства для разбора споров между запорожцами с одной и татарами с другой стороны. Сверх того, в Микитине жил толмач, или переводчик, знавший, кроме русского и малорусского языков, турецкий и татарский и снабжавший всех, ехавших в Крым и далее за границу, билетами на турецком и татарском языках.

Впрочем, какова бы ни была роль Никитина, но оно, как селение, было в то время и далеко не людно, и далеко не богато: в нем считалось всего лишь до 40 хат семейных жителей[241] и до 150 должностных казаков, кроме причислявшихся к нему 300 зимовников, находившихся в степи. В таком виде и оставалось Никитино до 1775 года, того рокового в истории Запорожья года, когда казаки, потеряв свое политическое бытие, частью ушли к туркам, частью же остались на родине и наполнили собой разные села семейных запорожцев, живших по отдаленным от Сечи зимовникам. Тогда-то и Никитино возросло в своей численности. В 1764 году оно вошло в состав сел учрежденной тогда Новороссийской губернии; в 1778 году[242], по воле князя Григория Потемкина, в то время всесильного новороссийского губернатора, Микитино было переименовано из местечка в уездный город Никополь (от греческих слов Νικάω  и πόλις, то есть город победы), но спустя год из уездного города вновь обращено в местечко, каким остается и до сих пор.

В настоящее время Никополь – торговое, промышленное и довольно многолюдное местечко (за 12 000 жителей), имеющее пять школ, почтовое отделение, телеграфную станцию, аптеку, две церкви и до сотни больших лавок. Оно разделяется на концы – Микитинку, Довголевку, Лапинку – и среднюю часть, собственно Никополь.

Первая церковь в Микитине, как мы видели, существовала уже в 1648 году, но это была, вероятно, походная церковь[243]. В 1746 году в Микитине у запорожских казаков существовала уже постоянная деревянная церковь, но она скоро была уничтожена пожаром. Тогда запорожцы соорудили вместо сгоревшей новую церковь во имя Покрова Пресвятой Богородицы, также деревянную с одной «банею», то есть куполом, по примеру «крыжовой», или католической церкви, с иконостасом, «увязанным на полотне». Когда построена была в Микитине эта вторая церковь, неизвестно; но в 1774 году она называлась «изрядною» деревянной церковью, а в 1777 году считалась уже обветшавшей, и в ней, как пишет Феодосий в «Материалах для историко-статистического описания», «хотя сего 1777 года, января 23 дня, по определению словенской консистории, преосвященным Евгением, архиепископом словенским, подтвержденному, и определен был священник Петр Рассевский, но ныне означенная Никитская Свято-Покровская церковь остается без священников праздною»[244].

В 1796 году вместо третьей обветшавшей церкви в Микитине построена была четвертая, также деревянная, с такой же колокольней, приделанной к ней в 1806 году; эта церковь существует и в настоящее время, она именуется соборной церковью и стоит у самого берега Днепра. В 1858 году в Никополе построена и другая церковь, каменная, с каменной же колокольней, пристроенной в 1865 году.

В настоящее время в местечке Никополе от бывшей Запорожской Сечи не осталось никакого следа. Не более как пятьдесят лет тому назад, во время сильного разлива полой воды, место Сечи, все ее кладбище и стоявшая на ней часовенка отрезаны были от берега водой и унесены вниз по течению Днепра, самая же речка Подпильная, на которой стояла Сечь, размыта была сильным напором воды и, год от году расширяясь, превратилась в широкую реку Орлову, которую теперь принимают многие за настоящий Днепр, по которой идут в летнее время пароходы и которая течет как раз по-над самым Никополем[245]. Оттого место бывшей Микитинской Сечи можно восстановить только по рассказам старожилов. Из этих рассказов видно, что Сечь, и при ней кладбище, находились ровно на 350 сажен ниже теперешней пароходной пристани Никополя, у правого берега Днепра, против того места, где в настоящее время стоят в нем водяные мельницы, иначе говоря, против двора крестьянина Василия Ходарина, живущего почти у самого берега реки. На месте запорожской церкви стояла, еще не так давно, деревянная часовенка, высоты в четыре сажени и кругом в одну сажень. Ниже часовенки шла через Днепр старая казацкая переправа, известная у запорожцев под именем Микитинской. В этом же месте из Днепра просачивалась небольшая ветка Подпильная. Возле церкви было кладбище, занимавшее в длину до 70, в ширину до 100 сажен и помещавшееся по-теперешнему против двора крестьянина Федора Рыбакова. Но все это, от напора весенней воды в 1846 году, пошло вниз по течению Днепра. Самый берег реки Днепра, ежегодно обрушивающийся в воду, обнажает целые кучи казацких костей, валяющихся в небрежении по песку; тут же часто торчат полусгнившие дубовые гробы, скрывающие в себе одни жалкие остовы некогда доблестных и неустрашимых рыцарей, низовых казаков; между скелетами часто попадаются медные крестики, иконки, пуговицы, кольца, а иногда и штофы, наполненные «оковытой», без которой запорожец не мог, очевидно, обойтись и на том свете.

От прошлых времен в Никополе сохранились земляные укрепления, в виде валов и рвов, находящихся близ кладбищенской церкви, верст на пять от Днепра, по направлению к юго-западу. Они начинаются, с южной стороны, у двора крестьянина Никиты Петренко, идут по-над дворами крестьян Павла Сидоренко, затем Семена Гребенника, Федора Вязового и Григория Дорошенко; отсюда до ветряных мельниц имеют пропуск для въезда и потом снова начинаются от ветренки крестьянина Дмитрия Хрипуна, поворачивают к востоку и идут в огород караима Мардохая Бабаджана, далее тянутся через загон Ивана Бабушкина, огород Прокофия Демуры, двор Федора Безридного и ниже его теряются. В общем эти укрепления имеют вид правильного круга и обнимают собой очень большое пространство земли, в 750 сажен длины и 500 сажен ширины, захватывая собой всю базарную площадь Никополя и довольно большое число крестьянских дворов. Трудно сказать с полной точностью, к какому времени относятся данные укрепления; но едва ли они насыпаны жолнерами польского гетмана Потоцкого для наблюдения за действиями казаков во время пребывания их в Микитинской Сечи, как предполагает господин Карелин в «Записках Одесского общества истории и древностей». Это предположение не имеет никакого основания, так как гетман Потоцкий, отправляя за Хмельницким легкий отряд («залогу») в 800 человек к Микитинской Сечи, вовсе не имел целью располагаться лагерем против Сечи, а только изловить беглеца и доставить его в Польшу; Хмельницкий же, узнав о высылке этого отряда, оставил Сечь и спустился ниже к лиману; отряд последовал за ним, но потом, убежденный самим же Хмельницким, перешел на его сторону[246]. Таким образом, здесь не было ни времени, ни возможности гетману Потоцкому сооружать земляные укрепления; да и странно допустить мысль, чтобы запорожские казаки позволили полякам насыпать крепость всего лишь на расстоянии каких-нибудь пяти верст от самой столицы их вольностей, Сечи. Остается согласиться со свидетельством князя Мышецкого, который говорит, что имеющийся у Микитина ретраншемент сделан «от россиян в прежние годы, как хаживали Крым воевать»[247].

От времени запорожских казаков в Никополе уцелело несколько вещественных памятников, в виде построек, вещей церковного и домашнего обихода, письменных документов. Из построек интересны два запорожских домика, один, сооруженный в 1746 году «старанием Максима Калниболотского», – собственность еврея Тиссена; другой, сделанный в 1751 году «рабами Божиими куренным атаманом Онуфрием Назаровичем и Гаврилом Игнатовичем», – собственность Ксении Панченковой; один запорожский курень, с надписью: «Построин курень полтавский, 1763 года июня 6 дня», – собственность Анны Степановны Гончаровой. Домики перенесены в Никополь из села Покровского, где была последняя Сечь, а курень построен был, по преданию, в самом Никополе. Из других вещей запорожских интересны: медная пушка, стоявшая до 1888 года в ограде соборной церкви, и железный крест с той церкви, в которой, по преданию, молился Богдан Хмельницкий; в самой церкви – икона Креста с частицей Животворящего Древа, на котором был распят Спаситель, отделанная серебряной «шатой» в 1747 году коштом кошевого атамана Павла Козелецкого; четыре хоругви с различными изображениями; пять икон, из коих икона Николая, сооруженная казаком Антоном Супой, икона Варвары, написанная трудами Михаила Решетника, иконы Спасителя и Богоматери в серебряных шатах, по семь с половиной четвертей высоты и по пяти ширины, стоявшие на хорах церкви, где существовал особый престол, во имя чудотворца Николая, и бывшие здесь местными иконами; икона с изображением Богоматери, святителя Николая и архангела Михаила и ниже них целой группы молящихся запорожцев с атаманом во главе; последние представлены в их натуральном костюме и при оружии, с открытыми без шапок головами и длинными на головах «оселедцами». По преданию, здесь представлен кошевой атаман Петр Иванович Калнишевский с товариществом, обращающийся с молитвой к Богоматери о защите казаков ввиду грозившей им беды от Москвы, накануне падения Запорожья; оттого из уст атамана к уху Богоматери протянута молитва: «Молимся, покрый нас честным твоим покровом, избави от всякаго зла»; на что Богоматерь, склонивши свое ухо к запорожцам, отвечает: «Избавлю и покрыю люди моя». Далее сохранился небольшой кипарисовый в серебряной оправе напрестольный крест, пожертвованный казаком Лаврином Горбом; великолепное, в серебряном окладе по малиновому бархату, Евангелие, московской печати, весом без трех фунтов два пуда; плащаница из красного по краям и черного посередине бархата, с телом Спасителя, кованого серебра, пожертвованная в 1756 году казаком Тимошевского куреня Иваном Гаркушей, ценностью в 1200 рублей; две ризы, одна из сплошной золотой парчи, кроме серебряного оплечья, с изображением Покрова Богоматери, стоимостью в 1000 рублей; другая из красной парчи, кроме оплечья зеленого бархата с золотым и серебряным шитьем, с изображением Благовещения, стоимостью в 700 рублей; бесподобный, единственный в своем роде и потому бесценный аналой, сделанный из арабского дерева «абонос» (то есть черного дерева), отделанный черепахой, слоновой костью, перламутром, сверху стянутый буйволовой кожей и оканчивающийся на концах вверху двумя змеиными головками; по преданию, он достался запорожцам от цареградскаго патриарха в то время, когда они были под властью турок в период времени от 1709 по 1734 год и когда лишены были, за переход на сторону шведского короля Карла XII, возможности сообщаться с Русской православной церковью и потому получали себе священников из Константинополя. Затем сохранились еще две серебряные вызлощенные кружки, одна вместимостью до четырех стаканов, по преданию принадлежавшая кошевому атаману Ивану Дмитриевичу Сирко, другая, несколько меньше, с шестью саксонскими монетами, 1592–1598 годов, и с именами Христиана, Иоганна, Георга и Августа, добытые, по преданию, запорожскими казаками у саксонского генерал-майора Вейсенбаха в 1746 году, когда запорожцы посланы были в Польшу для поимки гайдамаков. Кроме того, сохранились два портрета, писанные с живых запорожцев, братьев Якова и Ивана Шиянов, бывших после падения Сечи ктиторами в церкви Никополя и до самой смерти ходивших в запорожском одеянии. Наконец, уцелели: золотая медаль, данная за храбрые подвиги в 1788 году при Очакове запорожскому полковнику Коленку; шелковый, зеленого цвета, запорожский пояс, пять с половиной аршин длины; небольшой железный молоток с выбитым на нем 1751 годом и расписка киевского архиепископа Рафаила, 1740 года, о посланной в Сечу, к церкви Покрова Пресвятой Богородицы, церковно-богослужебной книге, служебнике[248].

За Микитинской следовала Чертомлыцкая, или так называемая Старая Сечь, находившаяся на Чертомлыцком роге, или мысе, и оттого получившая свое название. По-видимому, об этой самой Сечи распространяется словоохотливый, но не всегда точный и правдивый Боплан (1620–1647). «Несколько ниже речки Чертомлыка, – говорит он, – почти на середине Днепра, находится довольно большой остров с древними развалинами, окруженный со всех сторон более нежели 10 000 островов, которые разбросаны неправильно… Сии-то многочисленные острова служат притоном для казаков, которые называют их войсковой скарбницей, то есть казной»[249]. Что касается такого количества островов – то это совершенная нелепица: в Днепре на всем его протяжении в пределах Запорожья насчитывается только 265 островов. Князь Мышецкий, перечисляя все запорожские сечи, во второй главе своей истории говорит: «Старая Сечь, которая состоит близ Днепра, на речке Чертомлыке. Оная Сечь начатие свое имеет, как еще запорожцы за поляками были» [250]. Чертомлыцкая Сечь основана в 1652 году при кошевом атамане Лутае, как в этом убеждает нас следующий акт: «Город Сечь, земляной вал, стоял в устьях у Чертомлыка и Прогною над рекой Скарбной; в вышину тот вал шесть сажен; с поля, от Сумской стороны и от Базавлука, в валу устроены пали и бойницы, и с другой стороны, от устья Чертомлыка и от реки Скарбной до валу, сделаны копии деревянные и насыпаны землей. А в этом городе башня с поля, мерой кругом 20 сажен, а в нем окна для пушечной стрельбы. А для ходу по воду сделано на Чертомлык и на Скарбную восемь форток («пролазов»), и над теми фортками бойница, а шириной те фортки – только одному человеку пройти с водой. А мерой тот городок Сечь с поля от речки Прогною до речки Чертомлыка сто ж сажен, да с правой стороны речка Прогной, а с левой стороны речка Чертомлык, и впали те речки в речку Скарбную, которая течет позади города. А мерой весь Сечь-город будет кругом с 900 сажен. А строили этот город Сечь кошевой атаман Лутай с казаками 20 лет тому назад»[251].

К этому, весьма обстоятельному внешнему описанию Чертомлыцкой Сечи, нужно прибавить лишь то, что внутри Сечи устроены были курени с окнами на площадь и «квартирками» в окнах, а вне Сечи, за городом, стояла так называемая греческая изба, может быть, для помещения иностранных послов, приезжавших к запорожцам[252]. Кроме того, акты 1659, 1664 и 1673 годов свидетельствуют, что на Чертомлыцкой Сечи существовала церковь во имя Покрова Пресвятой Богородицы; в 1664 году кошевой Иван Щербина писал гетману Ивану Брюховецкому, что церковь эта внезапно сгорела, так что духовенство не успело из нее выхватить и церковной утвари, оттого кошевой просил гетмана прислать в сечевую церковь триодь постную, апостол и кадильницу, в противном случае в наставший пост невозможно будет и службу божественную править. В 1673 году в новую церковь Чертомлыцкой Сечи, на имя кошевого Лукьяна Андреева, или Лукаша, присланы были от царя Алексея Михайловича 12 книг Четь-Миней[253]. В 1672 году в этой Сечи показывалось 100 человек кузнецов, «беспрестанно в ней живущих»[254]. Как кажется, одно время эта самая Сечь переносилась с Чертомлыцкого острова в открытую степь; по крайней мере, в 1663 году об ней писалось в «Актах Южной и Западной России»: «А Сечь и ныне у них на поле, и крепости никакой нет»[255].

Общий вид Чертомлыцкой Сечи представлен на одной весьма интересной гравюре, хранящейся в Санкт-Петербургской императорской публичной библиотеке, в отделении портретов Петра Великого, работы известного в XVII веке гравера Иннокентия Щирского. Она сделана на холсте, длины 12, ширины 7^1/2 четвертей и имеет в самом верху надпись: «Богословский и философский тезиз, поднесенный киевскою духовною академией царям Иоанну и Петру Алексеевичам 1691 года». Лицевая сторона гравюры вся исписана ликами, разделяющимися на шесть рядов и помещенными один ниже другого, сверху донизу. В первом ряду представлена Богоматерь; во втором – святой князь Владимир и ниже его – двуглавый орел, а по бокам Богоматери и Владимира – 12 фигур разных святых, кроме фигур Спасителя и Бога Отца; в третьем ряду представлен вид города Киева; в четвертом изображены – с левой стороны будинок, где сидят запорожцы и рядом с ними турки или татары на общей раде, посредине – группа казаков, размеряющих копьями землю, а с правой стороны – Запорожская Сечь с клубами дыма над ней. Сечь обнесена высоким валом, на котором стоят три пушки на колесах, за валом виднеются шесть куреней, а среди куреней возвышается маленькая трехглавая церковца. Ниже Сечи идет последний ряд фигур – византийских императоров Аркадия и Гонория, Василия и Константина и русских царей Иоанна и Петра. Мысль, вложенная мастером в картину, очевидна: он представил главные моменты из истории Киевской Руси, в связи с историей запорожских казаков, и изобразил современное ему царское двоевластие в России, подкрепив последнее примером Византийской империи.

Причина перенесения Сечи с Микитина Рога на устье Чертомлыка, как кажется, стоит в зависимости от большого удобства местности при реке Чертомлыке сравнительно с местностью при Микитине Роге. Дело в том, что местность Микитина Рога, довольно возвышенная и с трех сторон совершенно открытая, представляла большие неудобства в стратегическом отношении: татары, кочевавшие у левого берега Днепра, прямо против Сечи, могли следить за каждым движением запорожских казаков и предугадывать все планы их замыслов. Это-то неудобство и могло быть причиной того, что казаки оставили свою Сечь на Микитином Роге и перенеслись пониже, на речку Чертомлык, где представлялись гораздо большие удобства в стратегическом отношении, чем у Микитина. Как говорится в «Актах Южной и Западной России»: «А неприятельского приходу к нему [к укреплению на Чертомлыцкой Сечи] летом чаять с одну сторону полем, от крымской стороны, от реки Базовлука, а с трех сторон, за реками, некоторыми мерами промыслу никакого учинить под ним нельзя. А в зимнее время на тех реках лед запорожцы кругом окалывают беспрестанно и в осадное время Сечь-город шести тысячам человек одержать мочно, а что людей и всяких запасов и пушек будет больше, то и неприятелю будет страшно. А многолюдных турков и татар до Сечи перенять не мочно, потому что прилегла степь и в степи их не удержать»[256].

Чертомлыцкая Сечь считалась Сечью преимущественно пред другими, оттого исходившие из этой Сечи бумаги редко подписывались с обозначением ее места: «Дан в Сечи при Чертомлыке», «дан в Чертомлыцкой Сечи»[257], большей же частью вовсе без обозначения места: «3 Сечи Запорожской», «Дан на Кошу Сечи Запорожской», «Писано на Кошу запорожском», «3 Коша Запорожского»[258], причем под Сечью разумелась именно Чертомлыцкая Сечь.

Чертомлыцкая Сечь существовала в течение 57 лет (1652–1709) и по справедливости считалась самой знаменитой из всех Сечей Запорожских: существование этой Сечи совпадало с самым блестящим периодом исторической жизни запорожских казаков – с тем именно периодом, когда они и «самому Царю-городу давали нюхать казацкого пороху. Из этой Сечи «разливалась слава о казацких подвигах по всей Украине»; в этой, именно в этой Сечи подвизались такие богатыри, как «завзятый, никем не донятый, закаленный, никем не побежденный» кошевой Иван Сирко – тот Сирко, который был грозой турок, страхом ляхов, славой и гордостью запорожских казаков; тот Сирко, который, по преданию, родился с зубами, чтобы всю жизнь свою грызть врагов русской народности и православной веры; тот Сирко, именем которого татарки пугали своих непослушных детей; о погибели которого султан особым указом повелевал правоверным молиться в своих мечетях; тот Сирко, кости которого запорожцы, после его смерти, как гласит предание, пять лет возили в гробу, а потом, отрезав у него руку и засушив ее, выставляли на страх врагам; тот Сирко, именем которого часто называли и самую Чертомлыцкую Сечь – «Сечь кошевого Сирко». В этой Сечи часто завязывались такие дела, которые потом развязывались в соседней запорожцам Украине, в русской Москве, польской Варшаве и турецком Стамбуле. Из этой Сечи запорожцы ходили на Украину и Польшу за Богдана Хмельницкого под Желтые Воды, Батогу и Жванец; в этой Сечи они присягали на верность русскому престолу и потом горько оплакивали смерть «старого Хмеля»; из этой Сечи они ходили за сына Богдана Хмельницкого, Юрия Хмельниченка; отюда они много раз выступали в поход под начальством Якова Барабаша, Ивана Сирко, Мартына Пушкаря и других малороссийских вождей против злейшего их врага, лжеца и ябедника – гетмана Ивана Виговского, вилявшего между Москвой и Польшей, в одно и то же время клеветавшего московскому царю на запорожцев и запорожцам на московского царя. Отсюда же они выходили против самого Хмельниченка, изменившего под конец русскому престолу, громили его преемников, сегобочного гетмана Якова Сомка и тогобочного Павла Тетерю. Из этой же Сечи, в 1663 году, они ходили на Украину и произвели здесь так называемую черную раду, которая собрана была малороссийской чернью, казнившей Сомка; отсюда же запорожцы не раз и небезуспешно предпринимали походы, заодно с московским воеводой Косаговым, против гетмана Дорошенко и знаменитого польского наездника Чарнецкого. Из Чертомлыцкой Сечи запорожцы возбуждали украинцев против московских воевод и бояр за их поборы, налоги и притеснения малороссийского народа. В этой же Сечи запорожцы, в 1675 году, выбили около 14 000 человек турецких янычар и потом, под предводительством славного кошевого Ивана Сирко, совершили блестящий поход в самый Крым, захватив там множество пленников и добычи[259]. Из Чертомлыцкой Сечи запорожцы в 1677 году ходили на помощь украинцам во время так называемого первого Чигиринского похода турок; отсюда в 1687 и 1688 году они выступали в оба похода на Крым под общим начальством князя Василия Голицына, Ивана Самойловича и Ивана Мазепы; отсюда же, в 1701 году, ходили походом под Исков в помощь русскому войску Петра I против шведов; наконец, из этой же Чертомлыцкой Сечи, за все время ее существования от 1652 по 1709 год, запорожцы много раз «чинили промыслы» в татарских и турецких землях у Перекопа, Очакова, Кизыкерменя, Тавани, Кинбурна, Тягинки, Гнилого моря и других местах и городах татарского ханства и турецкого царства[260].

После пятидесяти семи лет существования Чертомлыцкая Сечь была разрушена войсками русского царя Петра I в знаменательный для России 1709 год. Вот как это произошло по словам летописцев и историков. Когда малороссийский гетман Иван Мазепа отступился от русского царя, тогда и запорожцы, забыв свою недавнюю неприязнь к Мазепе, горя ненавистью к Москве за порядки, заведенные ей на Украине, и за постройку русских городков в самом Запорожье, на речке Самаре и на урочище Каменный Затон, а главное – желая видеть, как говорится в «Истории Малороссии» Маркевича, «свою отчизну, милую матку, и войско запорожское, городовое и низовое, не только в ненарушимых, но и в расширенных и размноженных вольностях кветнучую и изобилуючую», решились отдаться в «непраламанную оборону найяснейшаго короля, шведского Карла» и выступить против русского царя Петра[261]. На ту пору у них был кошевым атаманом Константин Гордиенко, иначе Гординский, еще иначе Головко[262], а по казацкому прозвищу – Крот[263], человек бесспорно храбрый, решительный, по своему времени образованный – учившийся в Киевской академии и свободно изъяснявшийся по-латыни[264], любимый казаками и пользовавшийся громадным влиянием и популярностью среди украинской черни. Побуждаемые этим самым кошевым атаманом Гордиенко, запорожцы написали в 1708 году, 24 ноября, письмо Ивану Мазепе, в котором просили прислать к ним гетманских и королевских полномочных, чтоб через них условиться, за кем им быть во время предстоящей войны; кроме того, они домогались от королей, шведского и польского, войсковых клейнотов и вспомогательного войска для разорения московской крепости у Каменного Затона, стоявшей в виду самой Сечи, после чего обещали поспешить на помощь союзникам. Между тем Петр, узнав о переворотах запорожцев с королями и гетманом, а также убедившись доподлинно в огромном влиянии их, в особенности же кошевого Гордиенко, на малороссийскую чернь и украинских казаков, решил во что бы то ни стало склонить запорожцев на свою сторону; с этою целью уже тотчас после предания проклятию Мазепы и после избрания новаго гетмана Ивана Скоропадского царь писал в Сечь письмо, в котором увещевал запорожцев пребыть верными русскому престолу и православной вере, за что обещал «умножить к ним свою милость» и немедленно прислать, кроме обычного годового жалованья, на каждый курень по 1500 украинских злотых. С этим вместе царь уверял запорожцев, что если он раньше удержал в Москве следуемое казакам войсковое жалованье, то сделал это вследствие клеветы на низовое товарищество гетмана Ивана Мазепы, который часто писал царю в Москву, обвиняя запорожцев в неверности русскому престолу[265].

К запорожцам отправлены были от царя стольники Гавриил Кислинский и Григорий Теплицкий, с грамотой и деньгами – 500 червонцев кошевому, 2000 старшине и 12 000 куреням; кроме того, через тех же послов обещано было, в знак особой царской милости, прислать в Сечь войсковые клейноты – знамя, пернач, бунчук, литавры и трости кошевому атаману и судье[266]. Одновременно с царскими послами посланы были от гетмана Скоропадского лубенский сотник Василий Савич и от киевского митрополита, для увещания, иеромонах Иродион Жураховский. В самой Сечи в то время образовались две партии: партия старых, опытных казаков и партия молодых, горячих голов; первая стояла на законной почве и советовала держаться русского царя; эта партия, на некоторое время взявшая верх над другой, заставила отправить к Мазепе письмо, в котором запорожцы, называя себя войском его царского пресветлого величества, объявляли, что они готовы стоять за русского царя и за весь украинский народ против ворвавшихся на Украину иноплеменников. Но против благоразумных и опытных лиц запорожского товарищества выступила зеленая молодежь, которой руководил кошевой Константин Гордиенко, фанатически ненавидевший все исходившее от Москвы. Сила оказалась на стороне молодых, и тогда запорожцы отобрали у прибывших в Сечь послов деньги, а самих их стали ругать и бесчестить; иеромонаха называли шпионом и грозили сжечь его в смоляной бочке, других грозили заколоть или утопить в воде[267]; и вслед за этим на грамоту Петра написали письмо, в котором, не щадя царя за прежние его к ним враждебные отношения, «чиня, – как говорится в «Истории Малороссии» Маркевича, – досадительные укоризны и угрозы, многие неприличные запросы, с нареканием и бесчестием на самую высочайшую особу царя»[268], требовали от него: 1) чтобы всем малороссийским полковникам быть на Украине; такой же вольнице, как и в Сечи: 2) чтобы все мельницы по речкам Ворскле и Псёлу, а также перевозы через Днепр у Переволочной запорожцам отдать и 3) чтобы все царские города на Самаре и на левом берегу Днепра у Каменного Затона срыть[269]. Отправив царю письмо, запорожцы в это же время задержали у себя гетманскаго посланца, ехавшего в Крым с известием об избрании на Украине нового гетмана Скоропадского, и, избив его до полусмерти на Раде, отправили к Мазепе, а другого посланца, отправленного в Чигирин, сотник Чигиринский Невинчанный совсем убил и сам в Запорожье бежал. Тогда царь написал два письма, одно за другим, князю Меншикову, руководившему в то время военными действиями на Украине и жившему в городе Харькове; в этих письмах он извещал князя, что запорожцы собрались близ крепости Богородицкой на реке Самаре и что он опасается, как бы они чего не сделали над ней, а также чтобы они кошевым и судьей не были проведены через Переволочну к шведам, и потому приказывал князю поставить в удобном месте Ингерманландский полк, чтобы «иметь око на их поход», также, если возможно, прибавить людей в Богородицкую крепость, в Каменный Затон послать полка два или больше гарнизонного войска, в самой же Сечи постараться переменить, через миргородского полковника Апостола, главную старшину – кошевого атамана и войскового судью. Тогда, по распоряжению Меншикова, отправлены были Даниилом Апостолом несколько человек из Миргородского полка, бывшей запорожской войсковой старшины, с немалым количеством денег, в Сечь, чтобы свергнуть кошевого и судью «и во всех противников учинить диверсию». Посланные должны были публично, на войсковой раде, объявить запорожцам, что кошевой и судья перешли на сторону Мазепы не потому, чтобы находили свое дело правым и законным, а потому, что были подкуплены изменником. Вслед за этим Петр снова писал Меншикову; он приказывал ему все еще стараться о том, чтобы расположить в свою сторону запорожских казаков, действуя на них добрым словом, и только в крайнем случае оружием. Как цитирует Соловьев в своей «Истории России»: «В Каменном Затоне учинить командира из бригадиров кто поумнее, ибо там не все шпагою, но и ртом действовать надлежит; полагаюсь на вас, пункты посылаю при сем, токмо едина материя суть, чтоб смотреть и учинить запорожцев добром по самой крайней возможности: буде же оные явно себя покажут противными и добром сладить будет невозможно, то делать с оными, яко со изменниками»[270].

Но запорожцы, настраиваемые кошевым Гордиенко, с этого времени твердо и всей массой решили действовать против Петра. Собравшись в числе 8000 человек, под начальством «власного» кошевого Константина Гордиенко, а в Сечи оставив «наказного» атамана Якова Симонченко, взяв с собой девять пушек, они двинулись из Сечи в Переволочну, которую искони веков считали своим городом и от которой намеревались дойти до стана шведского короля, Карла XII. Однако, идя на соединение с Карлом, запорожцы объявляли, будто идут «в случение» к русскому войску, за что им вторично послано было царское жалованье от Петра[271]. В Переволочне их встретил полковник Нестулей с 500 находившимися в городе запорожцами и гетманские посланцы Чуйкевич, Мокиевский и Мирович; 12-го числа месяца марта 1709 года в Переволочне произошла рада в присутствии посланцев Мазепы. На раде было прочитано письмо гетмана, в котором, между прочим, говорилось, что царь угрожал «искоренить воров и злодеев, запорожцев», а всех малороссиян перевести за Волгу; с тем вместе выставлялось на вид, что прибытие на Украину шведского короля дает возможность малороссиянам свергнуть московское ярмо и сделаться свободным и счастливым народом; в заключение речи посланцы Мазепы роздали несколько червонцев денег запорожцам, и тогда на раде масса закричала: «За Мазепою, за Мазепою!» Но тут же возник вопрос: как же быть с деньгами, присланными царем в Сечь? «Деньги те были прежде отняты москалями у наших же братьев казаков», – говорили запорожцы, намекая, вероятно, на удержание Москвой законного казацкого жалованья, 6660 рублей, за грабеж ими греческих купцов, по жалобе турецкого паши[272]. В это же время получено было известие от крымского хана, советовавшего запорожцам держаться стороны Мазепы и обещавшего им свою помощь. Сам полковник Нестулей, после некоторого колебания, также обявил себя сторонником гетмана Мазепы.

Вскоре после рады кошевой Гордиенко извещал шведского короля, что запорожцы готовы ему служить и молят Бога об его успехе; вслед за этим извещением от запорожцев посланы были депутаты к королю, чтобы видеть его лично и выразить ему свою готовность верно служить; депутаты были приняты в местечке Будищах и допущены к королевской руке. На прощание их допустили к королю с условием, чтобы они не пили водки раньше обеда, так как король не переносил пьяных; но запорожцы, все время пребывания своего в Будищах не высыхавшие от водки, и на этот раз с трудом удержались от нее.

Петр, получивший обо всем случившемся известие в Воронеже, рекомендовал Меншикову стараться удержать за собой орельские городки, в особенности же крепость Богородицкую, где много было артиллерии и амуниции, но мало людей, и самому князю приказывал непременно оставаться на Украине: «Ежели вы не в пути, то лучше б еще немного там для запорожского дела задержались, а сие дело, сам ты знаешь, что не из последних; я уже писал до господина фельдмаршала, чтоб он подался к Переволочне для сего дела, при том же советую и вам, буде невозможно всеми, хотя б частью позад Полтавы протянуться для сего ж дела»[273]. Опасения Петра были не напрасны. В то время, когда депутаты от запорожских казаков находились в Будищах, в это самое время часть их войска сделала два нападения на русские войска, сперва в Кобеляках, потом в Царичанке, на правом берегу Орели, произвела страшный переполох между русскими солдатами и одну часть из них изрубила на месте, другую часть захватила в плен и тем самым настолько подняла свое знамя, что увеличила состав собственного войска до 15 000 человек, вызвала из недр лесов жителей, скрывшихся туда при нашествии шведов, и заставила их доставлять продовольствие королевским войскам[274]. После этого кошевой Гордиенко стал засылать письма к правобережным украинцам, которым советовал бить свою старшину и переходить к нему, кошевому, на левый берег Днепра. «Вор кошевой яд свой злой продолжает и непрестанно за Днепр пишет, чтоб побивали свою старшину и к нему через Днепр переходили и уже такая каналия за Днепром собирается и разбивает пасеки», – упоминает Соловьев в «Истории России».

Разгромив русские отряды у Кобеляк и Царичанки, кошевой Гордиенко с запорожцами поспешил в Диканьку, чтобы увидеться здесь с гетманом Мазепой и отсюда дойти в Будища, главную стоянку шведского короля. Свидание Гордиенко и Мазепы произошло в присутствии многих лиц из сечевого товарищества; при встрече с гетманом кошевой отдал ему честь, склонив перед ним свой бунчук, а потом, обратившись с речью, благодарил гетмана за его готовность освободить Запорожье от московского ига, обещал от имени всех казаков не щадить ни жизни, ни крови для общего дела, высказывал надежду через посредство гетмана найти протекцию у его королевского величества и в заключение обещал ему принести присягу на верность, но в свою очередь просил сделать то же и гетмана, чтобы действовать заодно с запорожцами «в деле спасения отечества». Гетман Мазепа на речь кошевого Гордиенко отвечал речью. Он благодарил запорожцев за доверие их к его особе, уверял честью, что если бы не он, гетман, то царь давно бы перевязал запорожцев, обратил их в драгун, разослал в отдаленные места Сибири, разорил жилища их до основания, и что он, гетман, будет действовать заодно с ними, запорожцами, и готов принести на том присягу им[275].

Обоюдные речи кошевого и гетмана закончились приглашением запорожцев к гетманскому обеду; на обеде высказано было с той и с другой стороны еще больше заверений во взаимной дружбе и расположении, но тут же случилось неприятное приключение, едва не обратившее дружбу во вражду: охмелевшие запорожцы, встав от обеда, стали, по своему обыкновению, хватать со стола всякую посуду и уносить с собой. Гетманский дворецкий, также подвыпивший на обеде, видя такое бесчинство, стал упрекать их за то: «Вы рады были бы ограбить этот дом; такой у вас обычай – делать подобное, куда вы только заберетесь». Такой упрек дошел до ушей кошевого, и тот, вообразив, что он продиктован был дворецкому самим гетманом, отдал приказание своим казакам седлать лошадей и уезжать вон, не простившись с гетманом. Однако Мазепа, узнавши о том вовремя, известил запорожцев, что он не виновен в ответе своего дворецкого и в доказательство того выдал им их обидчика. Запорожцы долго истязали ни в чем не повинного человека, перебрасывая его, как мяч, от одного к другому, и потом под конец прокололи его ножом.

Из Диканьки кошевой Гордиенко вместе с гетманом Мазепой отправился в Будища для представления королю Карлу; за Гордиенко шло 50 человек сечевиков, 115 человек захваченных запорожцами русских пленных солдат и малорусских казаков, которых запорожцы, как пишет уже цитированный нами Маркевич, «били и ругали и мучительски комарами и муравьями травили»[276]. По прибытии в Будища запорожцы и пленные были представлены королю; кошевой обратился с речью к королю, в которой благодарил его за высокое покровительство и желание избавить их от страшного врага, русского царя; за короля отвечал государственный секретарь; он выразил благосклонность запорожцам и похвалу за их первый подвиг против русских; на последнее кошевой отвечал: «Мы уже послали с сотню москалей крымскому хану напоказ и надеемся, что когда их увидят татары, то станут с нами заодно». После представления королю запорожцы, то есть кошевой, старшина, участники царичанской схватки и даже старшины, находившиеся в Сечи, получили денежные подарки от короля и гетмана[277], несколько дней угощались на счет короля и под конец заключили клятвенную присягу с гетманом Мазепой и четыре договорных пункта с королем Карлом. Для запорожцев пункты эти состояли, главным образом, в том, что они, после войны с русским царем, будут навсегда изъяты от московскаго владычества и получат свои исконные права и привилегии.

Покончив со всеми условиями у короля и гетмана, запорожцы теперь жаждали одного – скорейшей битвы с москалями; на такое желание король отвечал им, что нужно выждать время и приготовиться к бою, но вообще похвалил их военный пыл, на что запорожцы подбрасывали вверх шапки, кричали и помахивали в воздухе саблями. На прощание некоторые из запорожцев допущены были к королевской руке и приглашены к королевскому обеду[278].

Из Будищ запорожцы, сопровождаемые шведами, ушли по направлению к Полтаве, в которой сидели русские гарнизоны. Завидя идущих мимо Полтавы запорожских казаков, русские вздумали по ним стрелять, но сотня казаков бросилась к городу и положила несколько человек из русских на городских стенах, причем один запорожец метким ударом убил русского офицера в блестящем мундире и подал повод Гордиенко сказать шведам, что таких прекрасных стрельцов у него найдется до 600 человек; от Полтавы часть запорожцев взялась проводить гетманского посла с письмами к турецкому сераскиру, в которых гетман побуждал султана на скорейшее соединение его с русскими, главная же масса двинулась по направлению к Сечи. Но тут сам Гордиенко впал в раздумье по поводу затеянного им дела и выразился так насчет шведов: «Разглядел я этих шведов; полно при них служить! Мне теперь кажется, что лучше нам по-прежнему служить царскому величеству». Но то было, видимо, минутное настроение, потому что ни самый характер кошевого, ни дальнейшие его действия не говорили в пользу искреннего и решительного раскаяния его.

Между тем в Сечи, после ухода большей части казаков, под начальством Константина Гордиенко, оставалось около 1000 человек под начальством Якова Симонченко. Здесь действовала посланная из Миргорода полковником Даниилом Апостолом бывшая запорожская старшина; они привезли в Сечь письмо Апостола и всеми мерами старались склонять сечевиков на сторону царя. По этому поводу собрана была войсковая рада; на раде опять обнаружились две партии – партия «стариков» за царя и партия молодых против него. Последняя взяла верх над первой, и тогда решено было письмо Апостола отправить войсковым есаулом к кошевому Гордиенко, а посланцев Апостола задержать в Сечи. Пока сечевые посланцы успели доскакать до кошевого и повернуть обратно, все это время полковничьих послов держали прикованными к пушкам за шеи и ежеминутно грозили им смертной казнью. Однако, «апостольцы», пользуясь свободными руками, отбили один другого от пушек и бежали из Сечи в Миргород. После бегства «апостольцев» в Сечи произошла вновь рада; на этот раз партия «стариков» взяла верх, и решено было стать за царя. Тогда к кошевому Гордиенко отправлено было письмо, в котором говорилось, что запорожцы сваливают с себя вину за все его действия: «Как ты делал, так и отвечай; ты без нас вымышлял, а мы, верные слуги царского величества, выбрали себе вместо тебя другого кошевого». От слов запорожцы перешли и к действиям: они лишили Константина Гордиенко звания кошевого и на место его выбрали Петра Сорочинского. Царь, извещенный о таком выборе в Сечи кошевого, порадовался этому, потому что знал лично Сорочинского и отозвался о нем как о человеке добром[279]. Петру еще более приходилось радоваться, что новый кошевой немедленно по вступлении в свое звание отправил приказ казакам, находившимся вместе с Гордиенко, оставить бывшего кошевого и вернуться в Сечь для новых приказаний. Однако такое настроение в Сечи продолжалось недолго: собравшись на войсковую раду, запорожцы, вместе с кошевым Петром Сорочинским, почему-то вновь объявили себя против русского царя и за шведского короля.

Тогда Петр, узнав, что и Сорочинский стал дышать тем же духом против него, как и Гордиенко, отдал приказание Меншикову послать из Киева в Сечь три полка русских войск и велеть им истребить все гнездо бунтовщиков до основания. Меншиков возложил исполнение царского поручения на полковника Петра Яковлева и приказал ему, от имени царя, по прибытии на место прежде всего объявить запорожским казакам, что если они принесут царю повинную, выберут нового кошевого атамана и прочих старшин и пообещаются при крестном целовании верно служить царю, то все их вины простятся и сами они будут при прежних своих войсковых правах и вольностях[280]. Полковник Петр Яковлев сел с полками на суда в Киеве и пустился вниз по Днепру; за ним по берегу Днепра должна была следовать конница, чтобы не дать возможности запорожцам отрезать путь двигавшемуся по Днепру русскому войску.

Полковник Яковлев, идя вниз по Днепру, прежде всего напал на местечко у левого берега реки, Келеберду; самое местечко сжег, жителей частью разогнал, частью перебил; от Келеберды он спустился к Переволочной; здесь в то время было 1000 человек запорожцев да 2000 окрестных жителей, которыми управлял запорожский полковник Зинец; в центре местечка устроен был замок, а в замке засело 600 человек гарнизона. Подступив к местечку, Яковлев прежде всего потребовал от запорожцев добровольной сдачи; но ему ответили выстрелами; тогда он открыл жестокий огонь, направляя ядра и бомбы в самый замок местечка. Запорожцы, не имевшие одинаковых с русскими боевых снарядов, отбивались, однако, упорно, но все же могли стоять только два часа. Русские ворвались в местечко, тысячу человек избили на месте, несколько человек подожгли в избах и сараях, несколько человек сами потонули при переправе через Ворсклу и Днепр; взято было в плен лишь 12 человек. Остервенение со стороны русских было так велико, что они избили женщин, детей, стариков, сожгли все мельницы на реках, все строения в местечке и все суда, стоявшие на Днепре у переволочанской переправы. После такого разгрома Переволочны полковник Яковлев двинулся ниже по Днепру и достиг сперва Нового, а потом Старого Кодака.

В обоих Кодаках полковник Яковлев не встретил большого сопротивления: главная масса жителей сдалась добровольно русским и была отправлена в крепость Богородицкую, незначительное число скрылось на острова и в степь, но и из этого числа некоторые были пойманы и истреблены на месте; оба же местечка, Старый и Новый Кодаки, были выжжены дотла, чтобы не дать пристанища «ворам» и чтобы обезопасить тыл русских полков. У Стараго Кодака Яковлев спустился через первый в Днепр порог, Кодацкий, причем флотилия его, управляемая вместо разбежавшихся лоцманов русскими стрельцами, потерпела некоторый урон: было разбито два судна, но без несчастных последствий для людей. Здесь же Яковлев должен был отделить часть солдат от своих полков и послать их в степь по обе стороны Днепра, чтобы истреблять бежавших из местечка казаков. Но в это же время к Яковлеву прибыли сухопутные отряды, следовавшие за ним по берегу Днепра, и он пустился далее вниз.

Проплыв остальные пороги, миновав остров Хортицу, полковник Яковлев наконец, 7 мая, прибыл к Каменному Затону, стоявшему на левом берегу Днепра, почти против Чертомлыцкой Сечи, находившейся на правом берегу Днепра, у устья Чертомлыка. В Сечи кошевого Петра Сорочинского не было: он ушел, вместе с казаком Кириком Меньком, в Крым просить татар о помощи запорожцам против москалей; его заменял храбрый и расторопный, вообще «добрый» казак, Яким Богуш. По случаю ходившей в Каменном Затоне какой-то заразительной болезни Яковлев стал около городка и отсюда послал к запорожцам казака Сметану с увещательным письмом от князя Меншикова. Но запорожцы, по словам одного пойманного русскими казака, утопили того Сметану в воде; тогда Яковлев послал к ним другое письмо, лично от себя; на это письмо запорожцы отвечали, что они не считают себя бунтовщиками, признают над собой власть царского величества, но царских посланцев к себе не допускают. Ожидая с минуты на минуту своего кошевого Сорочинского с татарами, запорожцы, желая выиграть время, показали даже вид, будто они склоняются на сторону царя. Яковлев ждал положительнаго ответа три дня, но потом решил взять Сечь приступом. С этой целью он приказал осмотреть Сечь со всех сторон и выискать удобное место для приступа; для осмотра отправлены были переодетые в запорожское платье русские офицеры; посланные известили полковника, что подступить на лошадях к Сечи невозможно, потому что она со всех сторон была обнята водой. И точно: это было 10 мая, когда вода в Днепре и его ветках достигает наибольшего уровня высоты после весеннего разлива; но в то время полая вода настолько была высока, что Сечь, обыкновенно залитая лишь с трех сторон водами разных речек, на этот раз залита была водой на 35 сажен расстояния и с четвертой, степной, стороны, где обыкновенно в летнее время был сухой путь в Сечь; может быть, как гласит о том предание, это произошло еще и оттого, что со стороны степи запорожцы, по внушению Якима Богуша, откопали свою Сечь от материка рвом и пропустили в тот ров воду[281]; во всяком случае, в то лето воды здесь было так много, что она даже затопила часть куреней. Посланные лазутчики известили полковника, что близ Сечи имеется отъезжий запорожский караул, который легко может быть истреблен; тогда Яковлев отправил против него нескольких человек солдат; солдаты напали на запорожцев, нескольких человек из них перебили, нескольких в воде потопили, а одного привели к полковнику живым; от этого последнего Яковлев узнал, что запорожцы все, как один человек, решили действовать против русских войск. «Замерзело воровство во всех», – писал Яковлев в своем письме князю Меншикову после этого[282]. Тогда русские решили сперва сделать шанцы, на шанцы возвести пушки и из пушек открыть пальбу через воду в Сечь. Но сделанная попытка, однако, не привела к желанному результату: оказалось, что за дальним расстоянием выстрелы из пушек не достигали своей цели. После этого объявлено было сделать приступ к Сечи на лодках. Запорожцы подпустили русских на близкое расстояние, потом сразу ударили из пушек и ружей, нескольких человек офицеров ранили, 300 человек солдат, и в том числе полковника Урна, убили, нескольких человек взяли в плен и «срамно и тирански» умертвили их в Сечи. Тогда русские принуждены были отступить; положение полковника Яковлева сделалось очень затруднительно. Но в это время на помощь русским явился от генерал-майора князя Григория Волконского, с Компанейским полком и драгунами, полковник Игнат Галаган; это было 14 мая.

Игнат Иванов Галаган был ренегат-запорожец. Сын украинского казака из селения Омельника Полтавской губернии Кременчугского уезда, Галаган долгое время был в Сечи, сперва простым казаком, потом полковником Охочекомонного полка, затем даже кошевым атаманом казаков[283]; в качестве полковника он находился при гетмане Мазепе, когда тот перешел на сторону шведов, и, как подручный человек Мазепы, сам перешел в стан шведов; потом, видя ничтожность сил Мазепы и нерасположение к нему украинского народа, выпросился у гетмана с полком на разъездную, вне шведского лагеря, линию, внезапно захватил несколько человек шведов-драбантов, ушел с ними и со своим полком в русский лагерь и тут повинился Петру, уверив царя, что он перешел к шведу против собственной воли, повинуясь желанию гетмана Мазепы. Царь взял с него слово, что он не «сделает с ним такой же штуки, какую сделал с Карлом», заставил его присягнуть на верность русскому престолу и потом долгое время держал его в разъездах для добывания неприятельскаго «языка»[284].

Этот-то самый Игнат Галаган неожиданно явился к полковнику Яковлеву для осады Сечи. По сказанию неизвестного автора сочинения о запорожских казаках прошлого столетия, Игнат Галаган пристал к Яковлеву на пути его в Сечь и под присягой обещал тайными тропинками провести русских к Сечи[285]. Так или иначе, но на него возлагались в этом отношении большие надежды, как на человека, знавшего все «войсковые секреты» и запорожские «звычаи». И точно, прибытие Игната Галагана к Сечи имело для запорожских казаков решающее значение.

Запорожцы, завидев издали несшееся к Сечи войско, вообразили, что то спешил к ним кошевой Петр Сорочинский с татарами, и сделали против русских вылазку. Русские воспользовались этим счастливым для них моментом, ворвались внезапно в Сечь и привели в замешательство казаков; однако последние долго и счастливо отбивались от своих врагов; но тут выскочил вперед Игнат Галаган и закричал запорожцам: «Кладите оружие! Сдавайтесь, бо всем будет помилование!» Запорожцы сперва не поверили тому и продолжали по-прежнему отбиваться от русских, но Галаган поклялся перед ними в верности своих слов, и тогда казаки бросили оружие. Но то был подлый обман со стороны Галагана. Русские устремились на безоружных запорожцев, 300 человек взяли в плен, нескольких человек перебили, нескольких повесили на плотах и пустили вниз по Днепру на страх другим, 100 пушек, и все клейноды – знамена, бунчуки, булавы, перначи, литавры, – и всю амуницию забрали и отправили в московский лагерь, а все курени и все строения в Сечи сожгли, многие зимовники, бывшие вокруг Сечи, истребили. Полковники Яковлев и особенно Галаган действовали с неслыханным свирепством. «Учинилось у нас в Сечи, – писал очевидец казак Стефаненко, бывший потом кошевым атаманом, – то, что, по присяге Галагана и московского войска, товариществу нашему головы обдирали, шеи на плахах рубили, вешали и иные тиранские смерти задавали, каких и в поганстве за древних мучителей не водилось – мертвых из гробов многих не только из товарищества, но и из монахов откапывали, головы им отнимали, шкуры сдирали и вешали. Ненасытившимся такового душепагубного прибытку, а заостривши сердце свое жалом сатанинским, Галаган чатами своих единомышленных людей в Тернувце и по иных годностях и урочищах працею кровавою на добычах звериных казаков невинных в московские тиранные безценно запродал руки. И тот своего безчеловечия не престаючи, посылает своих к ним шпегов и коне займати злодеев и всякие подступки чинити легкомысленных людей, яко теды всякие утиски, кривды и неволи люден украинским за поводом и причиною его помяну того безбожника Кгалагана нанесдося»[286].

Страшное разорение Чертомлыцкой Сечи уже в то время воспето было казаками в народной думе.

Ой летыть крячок та по той бочок, до взявся шулика;

«А не буде в Сичи города от-ныни и до вику».

Ой, стояла Москва та у кинець моста,

Та дывылася в воду та на свою вроду:

Сама себе воювала, и кров свою пролывала,

Нашим казаченькам, нашим мододеньким велыкий жаль завдавала,

Наши казаченьки, наши мододеньки ниде в страхе не бували —

Сорок тысяч Москвы, выборного виська у пень выбывали.

Наши казаченьки, наши мододеньки та не весели сталы,

Гей, оступыла вража другуния та всима сторонамы,

Гей, закрасыла город, та славную Сичу, та скризь знаменами.

Ой, казав есы, пане Галагане, що в их виська не мае,

А як выйде на таракана, так як мак процвитае.

Ой, казав есы, пане Галагане, що в Сичи Москвы не мае,

Колы глянеш, помиж куренями так як мак процвитае.

Ой, як крикнув та пан кошовый у покровьский церкви:

«Прыбырайтесь, славни запорожцы, як бы к своий смерти!»

Ой, як крикнув та пан кошовый на покровський дзвиныци:

«Ой, кыдайте ж вы, славни запорожця, и пистоли й рушныци».

Ой, пишлы-пишлы славни запорожця та непишкы, дубами,

А як оглянется та до славной Сичи, та вмываются слёзами.

О разорении Чертомлыцкой Сечи Игнатом Галаганом и теперь вспоминают «ветхие днями» старики. «Эту Сечь разорил какой-то Галаган; он знался с чертями, и как был еще далеко от Сечи, то какой-то «хлопчик» (слуга) просил кошевого атамана, чтоб он позволил ему застрелить Галагана в левый глаз, – иначе его убить нельзя было; а кошевой говорит: «не следует проливать крови христианской». А как увидел, что Галаган уже близко, тогда и сам стал просить хлопца, чтоб тот убил Галагана. Но тогда уже поздно было. Галаган был великий чародей и сделал с собой так, будто у него не одна, а несколько голов. Тогда и хлопчик не мог уже различить, где у него настоящая голова. «Теперь бей сам, – говорит хлопчик кошевому, – а я не могу знать, куда стрелять, потому что у него вон сколько голов». Так тот Галаган и разорил Сечь»[287].

После взятия Чертомлыцкой Сечи князь Меншиков доносил царю Петру, что «знатнейших воров» он велел удержать, прочих казнить, самое же «изменническое» гнездо разорить и искоренить. На то донесение Петр отвечал Меншикову: «Сегодня (23 мая) получили мы от вас письмо о разорении проклятого места, которое корень злу и надежда неприятелю была, что мы, с превеликой радостью услышав, Господу, отмстителю злым, благодарили со стрельбою, и вам за оное премного благодарствуем, ибо сие дело из первых есть, которого опасаться надлежало было. Что же пишете о деташаменте полковника Яковлева, чтоб оному быть в армии, и то добро, только подлежит из оного оставить от 700 до 500 человек пехоты и от 500 до 600 конницы в Каменном Затоне, дабы того смотрели, чтоб опять то место от таких же не населилось, також, которые в степь ушли, паки не возвратились, или где инде не почали собираться; для чего ежели комендант в Каменном Затоне плох, то б из офицеров доброго там на его место оставить, а прочим быть в армию»[288]. Подобное же письмо писал Петр и графу Апраксину в Москву, поздравляя его «милость» с истреблением «последнего корня Мазепина»[289]. Чтобы ослабить страшное впечатление, произведенное на украинский народ истреблением сечевых казаков, царь издал манифест, в котором говорил, что причиной несчастья, происшедшего в Сечи, была измена самих же запорожцев, потому что они, прикидываясь верными царю людьми, в действительности обманывали его и сносились с врагами России, шведами; тут же Петр приказывал всех запорожцев, кроме повинившихся, бросивших оружие и изъявивших желание жить подобно простым крестьянам на Украине, хватать, бросать в тюрьму и казнить[290]; самые же земли их, от реки Орели до реки Самары, приписать к Миргородскому полку, в котором в то время состоял полковник Даниил Апостол.

В настоящее время на месте бывшей Чертомлыцкой Сечи стоит часть деревни Капуливки, как ее называют крестьяне, или Капыловки, как ее именуют официально, Екатеринославской губернии и уезда. Она отстоит от местечка Никополя, бывшей Микитинской Сечи, ровно на 20 верст и приписана к селу Покровскому, месту бывшей последней Сечи. Из Никополя в Капуливку ведет старый запорожский шлях, начинающийся тот же час за Никополем и оканчивающийся почти у самой деревни. Это превосходная, гладкая и совершенно открытая дорога, с правой стороны окаймленная цепью следующих один за другим, на расстоянии около четверти версты, высоких курганов, а с левой – охваченная широкой рекой Днепром с его ветками и заточинами, за которой, по топким болотам, тянется густой и высокий лес, поросший зеленой травой. Цепь курганов постепенно подается от права к леву, а вместе с курганами подается и широкий шлях, который под конец прямо приводит к месту бывшей Чертомлыцкой Сечи. Кроме курганов, указателями пути в Чертомлыцкую Сечу служат еще так называемые мили, то есть четырехгранные, вытесанные из цельного камня, столбы, кверху несколько суживающиеся, которые ставились здесь в 1787 году, во время проезда по Новороссии императрицы Екатерины II.

На полторы версты выше деревни Капуливки, среди открытой местности, господствующей над огромным пространством степи, стоит длинное земляное укрепление, так называемый сомкнутый редут, с траверсами внутри. Южная линия этого редута имеет 1250 сажен, северная – 780, восточная – 380 и западная – 700 сажен. Время сооружения этого редута правдоподобнее всего отнести к первой половине XVIII века, к эпохе Русско-турецких войн, согласно указанию князя Мышецкого, утверждающего, что на речке Чертомлыке, где была Старая Сечь, русскими построен был в 1738 году редут[291].

Ниже укрепления, уже в самой деревне Капуливке, в огороде крестьян Семена Кваши и Ивана Коваля, уцелели два каменных креста над могилами казаков Семена Тарана, умершего в 1742 году, и Федора Товстонога, скончавшегося в 1770 году, 4 ноября[292]; последний был атаманом Щербиновского куреня в 1766 и 1767 годах, прославил себя на войне 1769 и 1770 годов, вернулся из похода тяжелораненый и через несколько месяцев скончался. Кроме этих двух крестов сохранились еще кресты казаков Данила Борисенка, умершего в 1709 году, 4 марта, Семена Ко<валя>, умершего в 1728 году, и надмогильный камень над могилой знаменитого кошевого атамана, Ивана Дмитриевича Сирко, умершего в 1680 году; последний находится в огороде крестьянина Николая Алексеевича Мазая и имеет следующую надпись: «Р. Б. 1680 мая 4 преставися раб бо Иоань Серько Дмитрови атамань кошовий воска запорожского за его ц. п. в. Феодора Алексевича: Память праведнаго со похвалами»[293]. В этой надписи странно лишь указание, будто Сирко умер 4 мая, между тем как из донесения его преемника Ивана Стягайло и свидетельства летописца Самуила Величко известно, что он скончался 1 августа[294]. Отсюда нужно думать, что плита, уцелевшая до нашего времени над могилой знаменитого кошевого, вовсе не та, которую казаки первоначально поставили над его прахом: вероятно, первая плита была разбита освирепевшим русским войском в 1709 году, и на место ее впоследствии поставлена была другая, оттого указание месяца и дня смерти Сирко сделано было ошибочно. Ниже деревни Капуливки, на Старом, или Запорожском кладбище, уцелели еще четыре надмогильных креста, под коими покоится прах казаков Ефрема Носевского и Данила Конеловского, умерших в 1728 году, Лукьяна Медведовского и Евстафия Шкуры, умерших в 1729 году.

Спрашивается: каким образом все эти надмогильные кресты попали в Чертомлыцкую Сечь, когда с 1709 года ее здесь вовсе не было? Ответ на этот вопрос дают местные старожилы, потомки запорожцев: они говорят, что когда казаки были под властью «тур-царя», то, умирая, просили своих сотоварищей хоронить их на Старой Сече, и те перевозили тела их к Чертомлыку на чайках.

Со Старого запорожского кладбища при деревне Капуливке открывается великолепнейшая перспектива на место бывшей Чертомлыцкой Сечи. Место это представляет собой небольшой островок, утопающий среди роскошной зелени деревьев и точно плавающий среди восьми речек, окружающих его со всех сторон. Но чтобы хорошо рассмотреть место бывшей Чертомлыцкой Сечи, нужно от кладбища спуститься вниз, пройти небольшое расстояние по прямой улице, потом под прямым углом заворотить направо в переулок и переулком добраться до берега речки Подпильной. Здесь прежде всего бросается в глаза довольно возвышенный, но вместе с тем отлогий, песчаный спуск к реке, усеянный множеством мелких речных ракушек и местами покрытый громадными осокорями и вековечными вербами. Затем, ниже спуска, через реку, открываются необозримые сплошные плавни, местами затопленные водой, местами покрытые травой, но в том и в другом случае поросшие густым, преимущественно мягкой породы, лесом, то есть осокорем, вербой, шелковицей, ивой и шелюгом. С востока и запада этот лес тянется необозримо длинной полосой, с севера на юг он простирается на протяжении 15 верст, от левого берега Подпильной до правого берега Днепра. Здесь-то, в виду вековечного леса, при слиянии восьми речек, стоит небольшой, но возвышенный и живописный островок, кругом окаймленный молодыми деревьями и сверху покрытый высоким и непролазным бурьяном. На этом островке была знаменитая Чертомлыцкая Сечь. Местоположение острова, при всей его живописности, кажется, однако ж, каким-то пустынным, наводящим уныние и тяжелую тоску на душу человека: от него веет чем-то далеким-далеким, чем-то давно и безвозвратно давно минувшим. Остров стоит пустырем: на нем нет и признаков жилья, – один ветер низовой свободно гуляет да шевелит верхушками высокой травы, а кругом тишина, точно на дне глубокой могилы… Глядя на этот унылый остров, невольно вспоминаешь то время, когда здесь кипела жизнь, и какая жизнь! Жизнь во всем разгуле, во всем широком просторе: тут и бандуры звенели, и песни звонко разливались, тут же и лихие танцоры кружились таким вихрем, от которого пыль поднималась столбом, земля звенела звоном… А теперь что? Теперь гробовое безмолвие, мертвая тишина, – такая тишина, точно в сказочном царстве, заколдованном темной, страшной и неодолимой силой. Теперь лишь одни жалкие намеки на то, что когда-то жило здесь полной, открытой, никем и ничем не стесняемой жизнью…

На острове повсюду, но в особенности близ речки Чертомлык, видны остатки пережитой жизни: черепки посуды, рвы, канавы, могилы, отдельные кости, полные скелеты людей. По правому берегу Чертомлыка некогда было обширное кладбище, частью скрывшееся теперь под деревнею, частью обрушенное весенним течением речки: Чертомлык, разливая свои воды, ежегодно подмывает свой правый берег и выносит из него иногда гробы с казацкими костями, иногда целые человеческие остовы, чаще же всего – казацкие черепа с длинными чубами или без чубов, разное платье, всякого рода оружие, оловянные пули, целые куски свинца, большие круги дроту и т. п. Все это валится или на дно реки, или остается на берегу ее и тут, грустно сказать, попирается ногами проходящих людей и животных и нередко смешивается с костями и мясом дохлых лошадей, коров, собак и кошек. И местным жителям нет никакого дела до того, что здесь некогда жили великие защитники Христовой веры и русской народности, кровью своей поливавшие землю, костьми своими засевавшие нивы; нет между ними такого человека, который, собрав черепа и кости доблестных воинов, схоронил бы их в земле как святыню… Напротив того, есть такие, которые и днями и ночами разрывают запорожское кладбище, ища в нем какие-то баснословные клады, будто бы сокрытые запорожцами в глубоких могилах. Там стихия, а тут человеческая жадность к золоту не дают покоя и мертвым!..

Самое место, на котором была некогда славная и грозная Чертомлыцкая Сечь, представляется в настоящее время в таком виде. Чертомлыцкий Рог, отделенный в 1709 году от материка, превратился теперь в небольшой остров, принадлежащий к имению великого князя Михаила Николаевича и стоящий против деревни Капуливки, в двадцати верстах от Никополя. Весь этот островок, кроме нескольких камней у восточного берега, состоит из песка и разделен на две неравные половины: возвышенную на севере и низменную на юге. Первая заключает в себе 1050 квадратных сажен, вторая – две десятины и 1200 квадратных сажен. Но собственно только северную половину и можно назвать островом, так как она никогда не затопляется водой; этот остров по своим окраинам имеет неодинаковую высоту: на севере он возвышен, до четырех сажен высоты, на юге низок, не выше трех-четырех футов от уровня воды; северная половина острова крута и окаймлена высокими речными деревьями, южная половина отлога и покрыта болотистой и луговой травой. На возвышенной половине острова от времени запорожских казаков сохранились в настоящее время два рва с валами и пять ям, из коих три ямы находятся в северо-восточном углу, перед рвами, а две – на западной стороне, за рвами. Рвы расположены один возле другого, на расстоянии около сажени, и идут сперва с северо-востока на юго-запад, на протяжении 14 сажен; потом, под прямым углом, поворачивают на юго-восток и идут на протяжении 15 сажен, имея высоты до четырех, глубины до трех сажен. Что касается низменной половины острова, то это есть собственно так называемая плавня: возвышаясь над уровнем речной воды едва двумя или тремя футами, она в самый незначительный подъем рек покрывается водой; на ней растут прекрасные высокие и ветвистые деревья, а между деревьями разбросаны громадные каменные глыбы. Вокруг всего острова, и возвышенной и низменной его половин, сходятся вместе семь веток и одна речка: с севера Подпильная, с востока Гнилая, в старых картах называемая Прогноем, и Скарбная; с юга Павлюк и прорез Бейкус, выходящий из Скарбной и впадающий в Павлюк; с запада тот же Павлюк и та же Подпильная; кроме того, Скарбная принимает в себя ветки Лапинку и Скаженую, идущие к ней по направлению от северо-востока к юго-западу, а ветка Подпильная – речку Чертомлык, бегущую к ней прямо с севера и дающую название самой Сечи.

Тщательный осмотр теперешнего Чертомлыцкого острова приводит к заключению, что на нем помещались только главные постройки Сечи: церковь, войсковая и куренные скарбницы, здание для духовенства и самые курени; но последние приходились в том месте, где теперь речка Чертомлык касается своим устьем начала ветки Подпильной. Раскопки острова дают богатый материал для бытовой истории запорожских казаков; здесь находятся – глиняная посуда превосходной работы, черепковые трубки разных цветов и украшений, подковы, шкворни, пряжки, поддоски, подпруги седельные, пистолеты, сабли, пули, машинки для литья пуль, копья, грузила для рыбных снастей, пороховницы, чернильницы, бруски, котлы и т. п. При раскопке же вала на острове найдены остатки толстых, заостренных и обугленных паль, расставленных вдоль западного берега острова и служащих указателем того, как некогда укреплена была Сечь: окопанная высоким валом, она сверх того осторчена была кругом высеченными в лесу дубовыми бревнами и представляла собой в истинном смысле слова Сечь. К этому нужно прибавить естественные укрепления: с крымской стороны – непроходимые плавни со множеством озер и веток; с польской стороны – глубокая и болотистая речка Чертомлык и ниже Чертомлыка, на 18 верст к западу, ветвистая и длинная река Базавлук.

За Чертомлыцкой Сечью следовала Каменская Сечь, находившаяся при впадении речки Каменки в Днепр, выше города Кизыкерменя, и от этой речки получившая свое название. Существование Каменской Сечи подтверждается как свидетельством специального историка запорожских казаков XVIII века, князя Семена Мышецкого, так и указаниями документальных данных, частью сечевого архива, частью архива Малороссийской коллегии. «На оной реке Каменке, – пишет Мышецкий, – имелась Запорожская Сечь, выше Кизыкерменя в 30 верстах, на правой стороне Днепра»[295]. «А караулам быть, – пишется в актах 1754 года, – по самой границе, зачав по той стороне реки Днепра, где ныне войсковой перевоз, да на Усть-Каменке, где прежде Сечь была»[296]. Каменская Сечь существовала за время пребывания запорожских казаков под протекцией Крыма и Турции, «на полях татарских, кочевьях агарянских», когда они жили «по туркам та по кавулкам», то есть с 1710 по 1734 год, после разгрома Чертомлыцкой Сечи полковниками Яковлевым и Галаганом.

Как тщательно ни оберегали русские солдаты выходы запорожцам из Чертомлыцкой Сечи, но все же часть сечевых казаков, под руководством кошевого атамана Якима Богуша, успела спастись от гибели: она поспешно сложила свое добро и уцелевшее оружие на дубы и скрытыми ериками, заточинами, речками и ветками ушла вниз по Днепру в турецкие земли, в то время находившиеся в весьма недалеком расстоянии от Сечи. Предание говорит, что запорожцы, бежавшие от москалей, ни о чем больше не жалели, как о покинутой ими церкви в Старой Сечи: «Все мы хорошо, панове, сделали, все недурно устроили, но одно нехорошо учинили, что церковь свою покинули. Но что же теперь делать-то? Пусть ее хранит Божья Мать! И Божья Матерь сохранила ее: москали к ней, а она от них, они к ней, а она от них… Да так ходила-ходила, а потом перед самыми их глазами и пошла в землю: вся, как есть, с колокольней, крестом, так и «пирнула», – одна яма от нее лишь осталась»[297]. Тарас Шевченко пишет об этом в своей поэме «Кобзарь»:

Як покидалы запорожцы

Велыкый Луг и матир Сич,

Взялы з собою матир божу,

А билып ничого не взялы,

И в Крым до хана понеслы

На нове горе-Запорожже.

Напуганные страшной расправой русских с казаками, запорожцы сперва очень далеко ушли от места бывшей Чертомлыцкой Сечи; но потом, оправившись от испуга, поднялись вверх по Днепру и заложили на устье речки Каменки, против большого острова Коженина, свою Сечь Каменскую, как раз на границе русско-турецких владений. В то время русский царь, имея в виду войну с турками, вновь стал зазывать запорожцев в Россию, обещаясь забыть их прошлое и возвратить им их прежние владения, если «они, возчувствовав свою вину», выберут вместо Константина Гордиенко нового кошевого атамана[298]. Но каменские запорожцы, боясь, по словам народной песни, чтобы «москальне стал им лобы брить», вместо того чтобы воспользоваться предложением русского царя, обратились с посланием к шведскому королю, спрашивая его, как пишет Бантыш-Каменский, «о его здоровье, так и о намерении зачатой войны с москалями». На то послание Карл от 10 мая 1710 года ответил: «Сие то нам особливо понравилось, что не только о персоне нашей королевской сердечно оскорблены, но также и до скорейшей над нашим и вашим неприятелем, москалем, следующему отмщению охочими обзываетесь»[299]. Должно быть, одновременно с этими сношениями Каменских запорожцев шли их сношения и с запорожцами, бывшими с королем: по крайней мере, вскоре после означенного письма и, очевидно, с ведома короля часть запорожцев оставила лагерь при Бендерах и удалилась в Каменскую Сечь; может быть, в этом крылся какой-либо новый план военных комбинаций шведского короля. По словам очевидца, это произошло так.

Во время происшедшей между русскими и шведами Полтавской битвы часть запорожских казаков была убита, большая же часть осталась в живых, потом вместе с Карлом и Мазепой бежала к Днепру, тут вновь потерпела некоторый урон при переправе через реку у Мишурина Рога[300], потом достигла турецкого города Бендер и некоторое время оставалась на берегу реки Днестра. Здесь между запорожскими казаками и турецким султаном Ахметом III состоялись pacta conventa, на основании которых казаки поступили под власть Турции. С этой целью в Бендерах открыта была большая рада, на которую собралось несколько тысяч человек украинских и запорожских казаков; на раде украинские казаки разместились сотнями, запорожские казаки куренями; над первыми развевался стяг с орлом, над вторыми стяг с архангелом; те и другие стояли «стройно и збройно, потужно и оружно»; от казацких старшин присутствовали: гетман Иван Мазепа, кошевой Константин Гордиенко, писарь Филипп Орлик, полковник прилуцкий Горленко, есаул гетманский Войнаровский, атаман Платнеровского куреня Чайка, писарь запорожский Безрукавній и есаул кошевской Демьян Щербина; со стороны татар были: крымский хан Девлет-Гирей, янычарские старшины, кулуглы, спаги, топчаи, мурзы; кроме того, тут же присутствовали польские паны, волошские и молдавские послы, которым позволено было стоять между запорожскими почетами и панами; не был только шведский король, потому что не годилось коронованному лицу занимать второе место после представителя от султана. Этим представителем был бендеро-буджацкий сераскер, Измаил-паша. На собравшейся раде Измаил-паша торжественно и важно, как требовал сан «великого и непобедимого» султана, прочитал хатти-шериф Ахмета III; по этому хатти-шерифу казаки принимались до турецкого «рыцарства» на правах малых «спаг», до крымского панства на правах «братства, коллегации и вечной приязни»; им жаловались земли от Каменки, Алешек, Переволочны и Очакова по-над Днепром и по-над Черным морем до Буджака, давалось право взимать плату за перевозы на реках Днепре и Буге у Мишурина Рога, Кодака, Каменки, Кизыкерменя, Мертвовода, давались лиманы для рыбной ловли и таймы (то есть рационы харчей на каждого человека и коня) на всех казаков, по куреням, определялось выдавать оружие, амуницию и одежду на всякую войну. Гетман получал власть двухбунчужного паши; ему дана была двухцветная хоругвь: на красном едамашке серебряное новолуние с зарей, а на белом – золотой крест, в знак рыцарского побратимства христиан с мусульманами; ту хоругвь освятил цареградский патриарх; кроме того, гетман получил в подарок красную шубу с сибирскими соболями. Такого же цвета, но только на черных медведях, получил шубу кошевой атаман; казацкие старшины получили шапки, джаметы, то есть походных коней, дамасские и хоросанские сабли, а простые казаки – каждый по новой шубе. И казаки, наварив себе горилки и получив много привозного от молдаван вина, гуляли «гучно», а чтобы иметь все под рукой и завести настоящий порядок, они везде понасажали в шинках жидов и «споживали и спивали дары султанские». За все пожалования и подарки казаки обязаны были служить султану только на случай войны; вне же войны могли заниматься обычными занятиями – рыболовством, звероловством и торговлей «во всех городах и землях султанских». Погуляв 10 дней в Бендерах, казаки разделились на четыре партии: одна, под начальством Филиппа Орлика, осталась в Бендерах при сераскере; другая, с Константином Гордиенко во главе, ушла на Буджацкие лиманы, основала один кош над озером Ялпухом, а курени разбросала до Черного моря; третья, реестровые казаки, с полковником Горленко во главе, расположилась у Буджака же; а четвертая ушла к речке Каменке, чтобы «устроить там Сечь, окопать коши и курени». Последняя партия казаков скоро достигла места, устроила Сечь, завела у себя чайки и привлекла к себе столько народа, что тут немного меньше было куреней, чем в старой Чертомлыцкой Сечи. «И так вкушали мы новую жизнь, новую волю, благодаря великому султану, ожидая, пока нас не попросят в новый танец», – это признание приводит Мышецкий[301].

Таким-то образом основана была Каменская Сечь. Но на первый раз эта Сечь существовала всего лишь до 1711 года;, когда о поселении запорожских казаков у речки Каменки известно стало русскому царю Петру, то он послал против них малороссийского гетмана Ивана Скоропадского вместе с генералом Бутурлиным и восемью русскими полками, стоявшими тогда у Каменного Затона и охранявшими русские границы от нападения со стороны мусульман. Скоропадский и Бутурлин напали на запорожцев, разорили их Сечь у Каменки и таким образом принудили их искать новое место для своей столицы, подальше от русской границы; тогда они поселились на левом берегу Днепра, при урочище Алешках, и устроили здесь Алешковскую Сечь[302].

Алешковская Сечь основана была в урочище Алешках на левом берегу Днепра, в теперешней Таврической губернии, Днепровского уезда, почти против губернского города Херсона, стоящего на правом берегу. Алешки – очень древний город: он известен был еще нумидийскому географу Эдриси, жившему в XII веке, под именем Алеска и итальянским поселенцам по берегам Черного моря и Днепра XIII–XIV веков, под именем Эрексе. Профессор Врун, не без основания, доказывает, что местоположение теперешнего города Алешек соответствует древней Гилее, о которой говорит отец истории, Геродот[303], а историк Забелин возводит корень слова Алешек, или, по-летописному, Олешек к слову «ольха», или «елоха», означавшему в старинном топографическом языке болото, водяное, поёмное место, покрытое кустарником и мелколесьем[304]. Возникши на месте или близ греческой колонии Александры, Алешки становятся известными уже со второй половины XI столетия, под именем Олешья, и служат промежуточным пунктом для торговли между Киевом и Царьградом. Как говорится в Ипатьевской летописи: «В се же лето, 1084, Давид захватил греков в Олешье… Во время наставшаго голода, пошли возы к сплаву, Божиего же милостию люди пришли из Олешья, приехали на Днепр и набрали рыбы и вина»[305]. Но затем с XIII века, со времени нашествия татар на Россию и поселения их на юге, Олешье как бы совсем исчезает и является уже в начале XVIII века под именем Алешек. В то время Алешки принадлежали крымскому хану, а вследствие его вассальной зависимости от Турции – и турецкому султану. Сюда-то и ушли запорожские казаки после разорения русскими войсками их Сечи на Каменке в 1711 году.

Пребывание запорожских казаков Сечей в Алешках засвидетельствовано историком XVIII века, все тем же князем Семеном Мышецким, и описанием земель 1774 года, после Кучук-Кайнарджийского мира России с Турцией при императрице Екатерине II: «Будучи за крымцами, запорожские казаки имели главные жилища свои в двух Сечах, а именно в Каменке и в Олешках»[306]. «Алешки, место прежде бывшей Запорожской Сечи когда за татарами запорожцы жили, лежит по берегу речки Конской; тут в нынешнюю войну (Русско-турецкую) содержан был обнесенный ретраншементом магазин, да и для зимнего пребывания войск в 1773 году довольное число около его землянок выстроено, где два полка без нужды помещены были, и ими Кинбурн в блокаде обдержан был», – читаем в «Записках Одесского общества истории и древностей».

Осевшись в Алешковской Сечи, запорожские казаки должны были на время совсем прекратить свои сношения с главной своей метрополией, казацкой Украиной. Еще в 1709 году, 17 июля, гетман Иван Скоропадский, предлагая Петру разные «просительные пункты», касательно сечевых казаков писал царю следующее: «Любо то запорожця проклятые, через явную свою измену и противность утратили Сечь, однако понеже весь малороссийский народ оттоль рыбами и солью питался и на всяком зверу имел добычь, абы и теперь, по ускромлению помененых проклятых запорожцов, милостивым вашего царского величества указом вольный туда с Украины был путь для помянутой добычи и яко от господина воеводы Каменнозатонского, так и от людей, в гварнезоне том будучим, таковым промышленникам жадная не чинилася обида и препятствие». Но Петр, желая воспретить всякие сношения украинцев с запорожцами, на эту просьбу гетмана отвечал следующее: «Сие позволение малороссийскому народу, по милости царского величества, дается и о том совершенное определение, как тому порядочным образом чинится, учинено будет вскоре, а пока то состоится, ныне того позволить невозможно, ибо опасно, чтобы под таким предлогом бунтовщики запорожцы в тех местах паки не возгнездились и собирания бунтовския не учинили»[307]. В 1702 году, уже после того, как Петр, ввиду войны с турками, вновь старался привлечь на свою сторону запорожцев, и после того, как он получил от них отказ, вслед за неудачным для него Прутским походом, издал еще более строгое постановление касательно недопущения запорожских казаков на Украину. В это время он сделал предписание полтавскому и переволочанскому коменданту, Скорнякову-Писареву, смотреть, «чтобы малороссияне на Запорожье с товарами и ни с чем не ездили, а крымцы запорожцев с собой не возили; запорожцев ни для чего не пропускать, кроме тех, которые будут приходить с повинною к царю»[308]. Та же политика в отношении запорожцев унаследована была от Петра и его преемниками. В 1725 году, 22 февраля, инструкцией азовскому губернатору приказывалось: «Объявлять тем, которые будут ездить в Крым, чтобы к запорожцам отнюдь не заезжали, и о том учинить заказ крепкий под жестоким наказанием и отнятием всего того, с чем кто туда дерзнет поехать; а из крымцев, которые в губернию его приезжать будут, дать знать, чтобы они при себе изменников запорожцев и казаков не имели. Казаков-изменников, запорожцев, и прочих ни с товары, ни для каких дел в губернию Воронежскую и никуда в великороссийские города, також и из той губернии, ни откуда чрез ту губернию, туда на Запорожье с товары, ни за добычею и ни с чем отнюдь не пропускать, чего на заставах приставленным приказать смотреть накрепко под опасением жестокого штрафа; а которые запорожцы будут приходить с повинною или с другими какими письмами или словесными приказы – и таких задерживать, а о том писать к генералу князю Голицыну, також рапортовать и подлинные письма присылать в сенат, оставливая с оных у себя списки, а не описався в сенат, с ними, запорожцами, яко с изменниками, никакой письменной пересылки отнюдь не иметь и на их письма не ответствовать, также и той губернии за обывательми смотреть, чтоб у них как с ними, так и с прочими пограничными подозрительных корреспонденций не было; а ежели будут происходить от турок и татар и изменников запорожцев тамошним обывателям какия обиды, а пойманы не будут, генералу-майору и губернатору о всяких случившихся делах в турецкую область к порубежным пашам и к крымскому хану писать; а ежели из них изменников запорожцев в землях императорского величества кто пойманы будут, и теми разыскивать, и что по розыску явится, о том писать в сенат, а о прочей корреспонденции с пограничными поступать по указам из иностранной коллегии»[309]. Сама коллегия иностранных дел всем пограничным русским и украинским начальникам на этот счет писала, чтобы они ни под каким видом не принимали тех запорожцев, которые, в большом числе и с оружием, придут под протекцию его императорского величества. Скальковский в своей «Истории Новой Сечи» цитирует такое постановление: «Защищения нигде им не давать и от границ оружием их отбивать; а под рукою словесно к ним приказом отзываться и обнадеживать их секретно, что при способном времени приняты они, запорожцы, будут»[310].

С 12 июля 1711 года, после Прутского мира, а потом с 3 апреля 1712 года, после Константинопольского трактата, Россия отказалась формально от Запорожья и признала его улусом турок, а запорожцев – райями Порты, в команде ханских сераскеров. «Его царское величество весьма руку свою отнимает от казаков с древними их рубежами, которые обретаются по сю сторону Днепра и от сих мест и земель, и фортец и местечек, и от полуострова Сечи, который сообщен на сей стороне вышеупомянутой реки». В частности, по Прутскому миру русский царь уступил туркам все земли бывшего Запорожья по реку Орель и обязался срыть свои крепости в Самаре, Кодаке и Каменном Затоне[311]. Таким образом, этот мир, несчастный для России, принес счастье запорожским казакам: после него запорожцы вновь сделались де-юре обладателями того, что потеряли после разрушения Чертомлыцкой Сечи и поражения при Полтаве, то есть всех своих земель от Нового Кодака до крепости Св. Анны.

Поступив под власть крымского хана и турецкого султана, запорожские казаки остались верны своей религии и своему закону, хотя и терпели на первых порах большой недостаток в русском православном духовенстве: поспешно уходя из Чертомлыцкой Сечи, они едва успели захватить с собой часть войскового скарба и церковной утвари; оттого духовенство пришло к ним уже несколько позже основания Сечи, частью из польской Украины, частью из Афин, а большей частью из Иерусалима и Константинополя; так, до 1728 года у алешковских запорожцев был настоятелем всего войскового духовенства архимандрит Гавриил, родом грек, и только с 1728 года явился у них русский священник Дидушинский[312]. В самой службе и в молитвах запорожцы также не сделали никакого изменения: по-прежнему на ектениях и выходах у них поминали русских царей, Синод и синклит и молились об их здравии и благоденствии.

Вначале жизнь запорожских казаков под крымским ханом была очень свободная: запорожцы пользовались разными земными угодьями, ничего не платили в ханскую казну, напротив того – сами получали милостивое от хана жалованье. Но с течением времени эти отношения изменились: взамен жалованья на первых порах запорожским казакам позволили брать соль из крымских озер, однако, с некоторым облегчением против установившихся в Крыму правил, именно с меньшей пошлиной против той, какую татары обыкновенно взимали с малороссийских казаков и других украинских промышленников. Потом татары, узнав, что запорожцы, под предлогом вывоза соли для себя, брали ее для малороссиян и продавали с большим барышом, лишили их и этой дарованной им привилегии. Кроме того, за протекцию, оказываемую крымским ханом, запорожские казаки должны были ходить в поход, в числе 2000 и более человек, в помощь татарам, с кошевым атаманом во главе, по первому призыву хана; но ханы старались возможно дальше усылать казаков. Так, однажды запорожцы, вместе с ханом, ходили в поход на черкесов и дошли до Судака; этот поход они считали обременительным для себя и очень убыточным для собственного благосостояния. Кроме того, за ту же ханскую протекцию запорожцы не раз должны были ходить к Перекопу и участвовать в работах при устройстве Перекопской линии, в числе 300 и более человек, и всегда обязаны были работать бесплатно. Последнее обстоятельство всего более не нравилось запорожцам, имевшим особые понятия о чести «лыцаря».

Чем дольше запорожцы оставались под властью крымского хана, тем больше накапливалось у них взаимных неудовольствий и поводов к ссорам с татарами. Из множества таких неудовольствий главнейшими были следующие. Запорожцам строжайше запрещено было держать при Сечи пушки; в силу этого постановления все оставшиеся при них пушки были отобраны турками, и когда однажды запорожские рыболовы, после полой воды, усмотрели одну небольшую пушку в левом берегу Днепра, в урочище Карай-Тебене, и сообщили о том кошевому атаману, и сам атаман в том же месте нашел еще 50 штук, то он строго приказал содержать их тайно в одном зимовнике, опасаясь, чтобы татары не отобрали их у казаков. Запорожцам запрещалось строить какие бы то ни было укрепления как в самой Сечи, так и в других местах; сноситься с Россией и ездить в русские города, вести торговлю в Крыму и в Очакове, а дозволялось лишь покупать в означенных местах товары и отвозить их не дальше Сечи, в самой же Сечи предоставлялось право торговать крымцам, очаковцам, грекам, жидам, армянам; кроме того, на запорожцев накладывались разные дани, когда к ним приезжали для осмотра войска, общественного порядка их или для другого какого-либо дела крымские султаны, мурзы, с их многочисленной свитой и прислугой; тогда запорожцы должны были воздавать им большую честь и, сколько бы они у них ни были, обязаны были продовольствовать как их самих, так и их свиту и лошадей, а на отъезде, кроме того, должны были подносить им разные ценные подарки.

Но помимо всего этого, жизнь запорожских казаков под властью крымских ханов была «зело трудная» еще и по многим другим причинам. Во-первых, потому, что крымский хан весь низ Днепра, от Великого лимана вверх по самые пороги, «со всеми тамошними степными угодьями и пожитками», отнял у запорожских казаков и отдал ногаям. Во-вторых, потому, что хан «допускал великую на запорожцев драчу», как на стражников на татарской границе, если с ведома или без ведома их кто-нибудь уходил из крымских невольников в христианские земли, или если у татар пропадали табуны коней, стада волов, овец, или какие-нибудь пожитки, или кто-либо из самих татар-хозяев; если при этом казаки уличались в краже скота или в убийстве хозяев, то за скот татары взимали большие деньги, и за людей брали людей же; в случае несостоятельности виновных накладывали пени на весь курень, а в случае отказа со стороны куреня виновных брали головой, и только в редких случаях, при обоюдных ссорах и захватах, допускали обмен скотом и людьми. В-третьих, потому, что хан дозволял ляхам казнить запорожцев, даже в то время, когда они только защищали себя от ляхов, делавших на них нападение, хватавших и даже вешавших их, как то было в Брацлаве и других городах; по этому праву однажды, по жалобе ляхов на запорожцев, с последних было взыскано 24 000 рублей в пользу мнимо обиженных. В-четвертых, потому, что при взаимной борьбе ханов Адиль-Гирея и Менгли-Гирея, когда запорожцы против воли «затягнуты» были первым против второго и когда второй «разогнал» войско первого, то ни в чем не повинные запорожцы обвинены были ханом Менгли-Гиреем в вероломстве и проданы, в числе 1500 человек, в турецкие каторги. В-пятых, потому, что хан, несмотря на просьбы всего Коша, не хотел освободить несколько десятков человек запорожских казаков, ходивших за зверем на охоту к речке Кальмиусу и невинно захваченных азовскими татарами. В-шестых, за то, что хан отобрал у запорожцев крепость Кодак, жителей его разогнал, крепость разорил, а город отдал полякам в полное их владение[313]. Наконец, в-седьмых, потому, что хан запретил запорожцам строить постоянную церковь на месте Алешковской Сечи и под конец начал стеснять их в исповедании православной веры. Отсюда немудрено, почему запорожцы, уже в то время отписывая крымскому хану, говорили, что они «превеликую нужду от ногайских татар имели».

Заступына чорна хмара Та билую хмару:

Опанував запорожцем Поганый татарын.

Хоч позволыв вин на писках Новьим кошем статы,

Та заказав запорожцям Церкву будуваты.

У намёти поставылы Образ Пресвятой,

И крадькома молылыся.

....................................

Ой, Олешкы, будем довго мы вас знаты, —

И той лыхый день и ту лихую годыну,

Будем довго, як тяжку личину, спомынати».

В настоящее время в Алешках от пребывания запорожских казаков сохранилось очень немного вещественных памятников, чтобы не сказать ничего. Большинство жителей Алешек даже и не знает о том, что на месте их городка некогда была Запорожская Сечь. В местной церкви не сохранилось никаких остатков старины; не сохранилось так же точно никаких остатков и от самой Сечи Алешковской: местонахождение ее можно восстановить лишь со слов старожилов. По рассказам старожилов, Феоктиста Горбатенко, Василия Кирияша, Афанасия Плохого и Даниила Бурлаченко, Алешковская Сечь оставалась вцеле до тех пор, пока, по распоряжению правительства, ввиду опасности городу быть занесенным песчаными кучугурами, заодно с городскими предместьями, она не была разорена и засажена лозой и красным шелюгом. Это было в 1845 году. Насколько помнят названные старики, Сечь находилась против впадения в Конку, ветку Днепра, речки Лазнюка и заключала в себе всего лишь две десятины земли; по внешнему виду она представляла собой правильный четырехугольник, с канавами и валами до двух аршин высоты, с редутами по углам и с воротами в две сажени ширины у северной окраины четырехугольника. Во всю длину Сечи лежала ровная и гладкая, точно метлой сметенная, площадь до 40 сажен ширины. Когда старики были еще мальчиками, то они находили на месте Сечи различные мелкие монеты – копейки, пары, левы, а вместе с монетами разное оружие, больше всего копья с четырьмя углами. «Вот это, как подует, бывало, большой ветер и на Сечи поднимется песок, то мы и кричим один другому через плетень: «А пойдем, Василь, или, там, Данило, на городок копейки собирать!» Да и бежим туда». Кроме денег и оружия находили и другие вещи – серебряные крестики, восковые свечи в гробах, куски смолы, круги дроту, свинцовые пули, разную черепковую посуду, особенно кувшины или «куманы». «Много чего приходилось видеть на той Сечи: как-то наткнулись мы на целых пятнадцать гробов, и гробы те совсем не похожи на наши, они как будто имели сходство с лодками с урезанными носами. Приходилось видеть и человеческие головы: они как тыквы валялись. А покойники лежали так, как и у нас кладут». Сколько помнят старики, Сечь с давних пор покрыта была в летнее время травой, оттого на нее часто гоняли мальчики пасти телят; но потом ее стали мало-помалу заносить пески из соседних кучугуров. В 1845 году была «драная» зима: в то время снегу почти не было, зато страшные ветры почти всю землю «ободрали». «Вот это поднимется ветер и начнет рвать землю: рвет-рвет, сыплет-сыплет песком да досыплется до того, что и из города вылезти некуда, – кругом кучугуры песку, точно горы намурованы. Тогда вышел приказ разорить окрестности города, Алешек, а в том числе и место бывшей Сечи, и засадить их красным шелюгом, который имеет свойство своими корнями укреплять сыпучую почву и тем самым удерживать на месте песок; так как вблизи Алешек в то время шелюга нигде не было, то его пришлось возить из отдаленного от города селения Вознесенки». По рассказам тех же стариков, в устье речки Лазнюка у запорожцев была пристань, а на берегу речки Чайки, в месте теперешней пароходной пристани, стояла церковь, сделанная из камыша[314], близ церкви отведено было кладбище и тут же выкопана была криница, в которой никогда не замерзала вода.

На 250 сажен восточнее от места бывшей Алешковской Сечи, на 1^1/2 версты выше теперешнего города Алешек, в настоящее время находится небольшое земляное укрепление, состоящее из длинных, полузасыпанных песком канав с высокими валами и представляющее собой в общем форму бастиона с тупыми углами, обращенного воротами на южную сторону и примененного к характеру местности. Ошибочно было бы приписывать сооружение этого укрепления запорожским казакам ввиду свидетельства уже хорошо знакомого нам запорожского историка первой половины XVIII века, князя Мышецкого, категорически утверждающего, что запорожцам, жившим в Алешковской Сечи, отнюдь не дозволялось ни в самой Сечи, ни в других каких бы то ни было местах строить «фортификационного укрепления»[315]. Документальные данные свидетельствуют, что земляные укрепления близ Алешек были устроены русскими войсками во время войны с турками в 1773 и 1774 годах[316].

Из Алешек запорожские казаки вторично переселялись на место бывшей Каменской Сечи, при впадении речки Каменки в ветку Днепра, Казацкое Речище. Это произошло, по объяснению князя Мышецкого и очевидца есаула Щербины, следующим образом. Однажды алешковские запорожцы, под командой собственного кошевого и крымского хана, ходили походом «во множественном числе»[317] на черкесов под Судак; в это время некоторая часть запорожцев, жившая на реке Самаре и бывшая у сечевых казаков в подданстве, оттого постоянно недовольная своим положением, как людей подчиненных, собравшись в большом числе и вооружившись легким оружием, бросилась на Алешковскую Сечь, многих людей перебила и перевешала, а самую Сечь разгромила и разрушила. Тогда сечевые казаки, возвратясь из похода и увидя разорение своей Сечи, собрались всеми своими силами, ударились на реку Самару, вырубили там «Самарскую Сечь», истребили множество жителей, захватили большую добычу и отправили ее на Дунай, а сами, оставив разоренную Сечь в Алешках, возвратились в старую Каменскую Сечь[318].

Итак, после Чертомлыцкой Сечи запорожцы сидели сперва в Сечи Каменской, потом в Алешковской, потом снова в Каменской. Так, по крайней мере, свидетельствует Мышецкий. Тот же князь Мышецкий дает повод думать, что запорожские казаки держались в Каменке до того самого момента, когда, оставив крымско-турецкие владения, они вновь перешли в пределы России, в 1734 году, в царствование Анны Иоанновны[319]. С этим свидетельством историка XVIII века вполне согласуется и свидетельство протоиерея Григория Кремлянского, современника последней Запорожской Сечи на речке Подпильной. «По разорении Петром I, – говорит он, – Старой Сечи (на речке Чертомлыке, в 1709 году) запорожцы оставшиеся бежали на лодках под турка, где турок принял и водворил их в Олешках. А потом просились запорожцы у императрицы Анны Иоанновны о принятии их опять под Российскую державу, коим и позволено. Те запорожцы поселились выше Кизыкерменя в Омиловом (Каменке) и, поживши там, как говорят, семь лет, переселились в Красный Кут, что ныне село Покровское, где, устроя Сечу свою, жили до последнего их разорения великой императрицей Екатериной II»[320]. На картах безымянного составителя 1745 года[321], известного де Боксета 1751 года[322] и малоизвестного Антонио Затта 1798 года[323] Каменская Сечь названа St.-Sicza, то есть Старая Сечь, предпочтительно перед Алешками, каковое название, очевидно, показывает, что о существовании в Каменке Сечи сохранилось еще свежее воспоминание, так как именно после нее и возникла Новая, или Подпиленская, Сечь, тогда как о существовании Сечи в Алешках вовсе не сохранилось никакой памяти, оттого Алешки и не названы Сечью в означенных планах. Наконец, официальный документ 1774 года свидетельствует, что прежде построения Новой Сечи на Подпильной «Сечь строилась на речке Каменке»[324]. Названное выше в записках Кремянского урочище Омиловое есть не что иное, как балка Меловая, замечательная своими развалинами некогда существовавшего здесь города Мелового и находящаяся на 2 1/2 версты выше балки Каменки, где, собственно, стояла Сечь[325]; очевидно, сама по себе балка Каменка менее была известна как урочище, чем Омиловка, оттого Кремянский и приурочивает Каменскую Сечь к Омиловому.

Приведенные данные достаточно, кажется, убеждают нас в том, что в Новую Сечь на речке Подпильной запорожские казаки переселились не из Алешек, как пишет Ригельман, уверяет Скальковский и за ними повторяет Марковин[326], а из урочища Каменки, вблизи Омилового. «Сочинитель запорожской истории, господин Скальковский, – замечает по этому поводу Н.И. Вертильяк, – полагает, что Каменская Сечь была только один год; не разделять его мнение я имею много причин. Значительное пространство кладбища (Запорожского) не могло никак составиться в один год; большое количество надгробных надписей, указывающих годы смерти до 1736 года, и многих кошевых, войсковых писарей, не было делом случайности[327]; наконец, многие изустные предания и эти записки (князя Мышецкого) утверждают меня в моем мнении. Сила русского оружия, после Полтавской битвы, заставила трепетать изменников-запорожцев и вынудила их переселиться на крымскую сторону, в Алешки; но несчастный Прутский мир, по которому вся страна между Днепром и Бугом была уступлена туркам, служит достаточным ручательством безопасности вторичного водворения запорожцев в Каменке; это место они предпочитали и потому, что оно охраняло их, по своей местности, от внезапных набегов татар, которым они всегда не доверяли»[328].

В настоящее время на месте Каменской Сечи стоит усадьба Консуловка, или Разоровка, владельца Михаила Федоровича Огаркова, Херсонского уезда, близ села Мелового с одной стороны и Бизюкова монастыря – с другой. Насколько помнит сам владелец, место Каменской Сечи, после уничтожения Запорожья, досталось сперва помещику Байдаку, от него перешло консулу Разоровичу, от консула Разоровича – владельцу Константинову, от Константинова – Эсаулову, а от Эсаулова, в 1858 году, по купчей досталось самому Огаркову. От второго владельца, консула Разоровича, усадьба и теперь называется Консуловкой, или Разоровкой. Место Сечи приходилось как раз у устья балки Каменки, с левой стороны ее. В старые годы по балке Каменке протекала довольно большая речка того же имени, которая бралась из реки Малого Ингульца в степи и шла на протяжении ста верст, впадая в Днепр с правой стороны, по теперешнему – на полтораста верст ниже экономического двора владельца, иначе – против левой ветки Днепра, Казацкого Речища, и села Больших, или Нижних Каир, расположенного по левому берегу Днепра. Теперь эта речка Каменка имеет не больше шести верст длины в обыкновенное время года, в жаркое же лето и того меньше. По левому берегу ее расположена усадьба Михаила Федоровича Огаркова, Консуловка, а по правому, через реку, – усадьба Ивана Прокофьевича Блажкова, с хутором Блажковкой, состоящим из восьми дворов.

Балка Каменка, как по своей дикости, так и по живописности берегов, очень своеобразна: при относительно низком русле она имеет высокие берега, усеянные громадными глыбами диких камней, местами покрытых зеленым мхом, местами перевитых плющевыми деревьями, диким виноградом, местами поросших громаднейшими вековечными дубами. От всего этого по берегам балки Каменки и у русла ее можно видеть такие причудливые гроты, окутанные густой, едва проницаемой чащей всякого рода растительности, какой не выдумать и самой разнообразной фантазии человека. Недаром эта местность так восхищала и восхищает разных туристов и путешественников нашего времени по низовьям Днепра. «Здесь, в этом тихом уголке, между этими угрюмыми скалами, – говорит Афанасьев-Чужбинский в своей книге «Поездка в Южную Россию», – любитель природы просидел бы несколько часов, предавшись беспечным думам, и, может быть, надолго сохранил бы в памяти оригинальный дикий пейзаж из странствий по низовью днепровскому. А если этот странник малоросс, думы его будут стараться проникнуть смысл одной страницы из русской истории»[329].

Из двух берегов правый берег Каменки живописнее левого, особенно близ самого устья реки. Весь этот берег, вообще высокий, под конец еще больше того возвышается; массивнейшие скалы, точно разбросанные вдоль берегов речки какой-то гигантской рукой, то отделяются от берега, то выступают из него, затеняясь густолиственными дубами и декорируясь разными кустарниковыми растениями; при самом устье речки природа как бы делает последнее усилие и выдвигает громаднейшую скалу, сажен сорок или пятьдесят высоты, носящую название горы Пугача, происходящее от диких птиц пугачей, вьющих здесь свои гнезда; у горы Пугача речка делает крутой загиб с севера на юг и отсюда мчит свои воды в Казацкое Речище, идущее параллельно правому берегу Днепра и потом сливающееся с ним ниже устья Каменки. Здесь нет ни громадных дубов, ни массивных скал, ни дикой величественной горы Пугача, но зато здесь есть вдоль самого берега речки, в виде длинной канвы, ряд молодых, картинно вытянувшихся верб, которые становятся тем чаще, чем ближе речка Каменка подходит к ветке Казацкое Речище. Под конец своего течения речка Каменка разделяется на два самостоятельных рукава. И в то время, когда один рукав ее, отделившись от общего русла, отходит к правому берегу и, поворотив с севера на юг у Пугача-горы, сливается с Казацким Речищем, в это самое время другой рукав речки, отделившись от общего русла, отходит к левому берегу Каменки и отсюда, поворотив с севера на юг, сливается с тем же Казацким Речищем, протянувшимся здесь на четыреста сажен длины. Таким образом, вся речка в общем представляет собой как бы подобие вил, рукоятке которых будет соответствовать вершина ее, а двум рожкам – два устья. В пространстве между двумя устьями речки стоит прекрасный остров, называющийся на планах XVIII века Кожениным, теперь именующийся Каменским[330] и принадлежащий по частям трем соседним владельцам – Огаркову, Блажкову и Полуденному.

Само Казацкое Речище имеет также своеобразный характер. Это – совершенное подобие панорамы, устроенной самой природой из воды, зелени трав и молодого леса; правый берег Речища имеет вид сплошной, очень высокой и по местам почти отвесной стены, левый берег кажется живой канвой, состоящей из длинного ряда зеленых, кудрявых, развесистых осокорей и тонкой, низко нагибающейся к воде лозы.

По руинам, сохранившимся до нашего времени, видно, что Каменская Сечь занимала небольшой уголок между правым берегом Казацкого Речища и левым берегом Каменки, сажен на сто выше устья Каменки, и представляла собой неправильный треугольник, протянувшийся с севера на юг, основанием на север, вершиной на юг. Вся величина этой Сечи, по всем четырем линиям, определяется следующим образом: 115 сажен длины с востока, 66 сажен с севера, 123 сажени с запада, 36 сажен с юга. Самая же форма Сечи представляется в таком виде: посредине ее, с севера на юг, идет площадь, ширины у северной окраины шесть сажен, у южной три сажени; а по обеим сторонам площади тянутся курени и скарбницы, числом сорок; один ряд этих куреней идет вдоль Казацкого Речища с выходами на запад, а три ряда идут от степи, встречно Каменке, с выходами и на восток и на запад; между последними тремя рядами, так же как и между первыми, тянется от севера к югу площадь, равная и по длине, и по ширине первой. Каждый из куреней имеет 21 аршин длины и 12 аршин ширины. Следов от церкви не осталось и не могло остаться никаких, так как в Каменской и Алешковской Сечах у запорожских казаков были не постоянные, а временные походные церкви[331]. Вся Сечь обнесена была каменной оградой, от которой в настоящее время сохранились только кое-где небольшие дикие камни. За этой оградой, у северной окраины Сечи, уцелели еще семь небольших круглых ям: три к востоку, четыре к западу, приспособленных, по-видимому, к стратегическим целям и носивших у запорожских казаков название волчьих ям. Южная окраина Сечи, также за оградой ее, там, где сходятся Каменка и Казацкое Речище, отделена небольшой канавой, идущей от востока к западу, ниже которой, с наружной стороны, тянется ряд небольших холмиков, числом девять, в том же направлении, как и канава. Пространство земли, ниже канавы к югу, до места слияния Каменки с Казацким Речищем, носит название Стрелки; здесь тянется ряд холмов, числом восемь, в направлении с севера на юг, параллельно Казацкому Речищу, но перпендикулярно канаве, отделяющей южную окраину Сечи. Быть может, эти последние холмы служили у запорожских казаков базисами для пушек или, по крайней мере, пунктом для наблюдения и охраны Сечи с юга, подобно тому, как она ограждена была волчьими ямами с севера.

В ста шагах выше Сечи, к северу, расположено было большое казацкое кладбище, на котором в настоящее время сохранилось всего лишь четыре каменных песчаниковых креста, и то лишь один из них в цельном виде, остальные – в разбитых кусках. На цельном кресте сделана надпись, прекрасной церковной полувязью, следующего содержания: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Зде почивает раб Божий Константин Гордеевич атаман кошовый славного войска запорожского и низового, а куреня Плитнеровского: преставися року 1733 мая 4 числа». Из надписей на кусках других крестов видно, что тут же погребен был кошевой атаман Василий Ерофеевич, умерший в 1731 году, 23 мая, и два каких-то простых казака, Яков и Федор. Что касается Василия Ерофеевича – возможно, это Василий Гуж, бывший кошевым в 1725 году. Смотря на множество могил, оставшихся на кладбище Каменской Сечи, можно думать, что здесь было довольно большое кладбище, а на нем и довольно большое число крестов, что подтверждает и бывший владелец места Каменской Сечи, Н.И. Вертильяк, приходившийся родственником, по женской линии, последнему кошевому атаману, Петру Ивановичу Калнишевскому. «Не более как 15 лет тому назад, – пишет Вертильяк в 1844 году, – кладбище бывшей на реке Каменке Сечи Запорожской усеяно было крестами и надгробными памятниками с надписями; даже крепостные валы сохранили обшивку свою из тесаного камня. Теперь все это истреблено. На кладбище остается только четыре креста. Один из них вовсе без надписи[332], на другом стерлась она так, что ее нельзя разобрать; зато надписи двух остальных обогащают нас весьма важными сведениями относительно истории Запорожья: первая определяет год смерти кошевого атамана Кости Гордиенко, о котором в «Истории последнего Коша» господина Скальковского сказано, что неизвестно, где он умер. Вторая дополняет список кошевых новым неизвестным именем Василия Ерофеева»[333].

Так или иначе, но, испытывая большие притеснения со стороны татар, запорожские казаки все чаще и чаще стали обращать свои взоры к русскому царю. Еще при жизни Петра I, в 1716 и 1717 годах, запорожцы обращались к миргородскому полковнику, Даниилу Апостолу, управлявшему тогда пограничным с Запорожьем краем, с просьбой ходатайствовать перед царем о принятии их под русскую державу; но Петр, особенно с тех пор, как он уничтожил отдельное самоуправление Малороссии (1722), и слышать ничего не хотел о запорожцах. В 1727 году, после смерти Петра, когда Малороссии вновь дано было право самоуправления, запорожские казаки, питая надежды получить и себе милость от нового русского императора, написали письмо к украинскому гетману, в котором изъявляли свое желание «перейти с агарянской земли и, поклонившись его императорскому величеству, под его властию жить». На это письмо, через посредство гетмана Даниила Апостола и состоявшего при нем русского правительственного «советника», Федора Наумова, запорожцам отвечали из Москвы, что «милосердый монарх» (Петр II) готов исполнить просьбу запорожцев и простить им их вины, но для этого самим запорожцам нужно показать непоколебимую верность русскому царю, в знак которой они должны сноситься с правительственным советником Федором Наумовым и с гетманом украинским, Даниилом Апостолом, уведомляя их о всех в Крыму и Турции происшествиях. Об этом нам рассказывает Соловьев. Он же продолжает: запорожцы, получив такой неопределенный ответ и не удовольствовавшись им, отправили новое письмо гетману, в котором вторично просили его ходатайствовать перед русским государем, причем обещаясь верно служить до конца своей жизни «монаршему маестату», с тем вместе извещали гетмана, что они уже отступили от крымского хана, безжалостно заславшего многих из казаков на службу за море и захватившего под свою державу кошевого атамана, и собираются из крымских владений двинуться на Старую Сечь[334]. Письмо это отправлено было Апостолу через посредство четырех казаков; гетман Апостол сообщил содержание его фельдмаршалу украинской армии князю Михаилу Голицыну и правительственному «советнику» при малороссийских делах, Федору Наумову. Но, не считая себя вправе отвечать на него что-либо положительное запорожским казакам, Апостол, Голицын и Наумов сообщили о том в Верховный тайный совет. Верховный тайный совет, прочитав письмо запорожцев, приказал присланных к гетману четырех казаков отправить назад и через них запорожцам словесно сказать, что русское правительство считает невозможным принять запорожцев, боясь «учинить какие-либо противности турецкой стороне». Самому же фельдмаршалу и гетману посланы были по этому поводу особые указы, в которых им внушалось, чтобы они ни в каком случае не принимали запорожцев в русские пределы и что если казаки придут многолюдством и с оружием, то немедленно отбивать их от границ вооруженной рукой; с тем же вместе обнадеживать их словесно через верных людей, что при удобном случае они будут приняты, и даже не скупиться на подарки самым влиятельным из казаков, чтобы содержать их склонными к русскому престолу; но в Царьград, к резиденту Неплюеву, велеть написать, чтоб он принес Порте на запорожцев жалобу о том, что они, по слуху, имеют оставить все указанные русско-турецкими трактатами места, хотят приблизиться к русским границам и занять Старую Сечь с не дозволенными им урочищами и чтобы Порта не допускала их до того, потому что эти «беспокойные и непостоянные люди и без того много причиняют обид русскому купечеству»[335].

Однако запорожцы и после этого не остановились в своих просьбах: 24 мая 1728 года, собравшись огромной массой, они снялись со своих мест, внезапно пришли на Старую Сечь, заняли некоторые места по Самаре и 30 мая прислали на имя императора Петра II такого рода челобитную: «Склонивши сердец своих нарушенные мысли ко благому обращению и повергши мизерные главы свои до стопы ног вашего императорского величества, отлагаемся от бусурманской державы. Осмотрелись мы, что вере святой православной, церкви восточной и вашему императорскому величеству достойно и праведно надлежит нам служить, а не под бусурманом магометански погибать. Отвори сердца своего источник к нам, своим гадам, разреши ласково преступления нашего грех и нареки нас по-прежнему сынами жребия своего императорского. Еще же просим: подайте нам войсковое от руки своей подкрепление, дабы не попали мы в расхищение неверным варварам, ибо не знаем, зачем орды от всех своих сторон подвинулись: для того ли, что мы уже от них отступили со всеми своими клейнодами 24 мая и пребываем уже в Старой Сечи, или же они это делают по своим замешательствам»[336].

Не дождавшись ответа от русского правительства, запорожцы отправили послов в Глухов к гетману, но, узнав, что гетман уехал в Москву, они стали сильно волноваться вследствие неопределенности своего положения и грозили убить кошевого и всю старшину, если они не добьются положительного ответа от императора. Тогда кошевой атаман, Иван Петрович Гусак, испугавшись угроз, бежал в Киев и, явившись к киевскому генерал-губернатору, графу Вейсбаху, в ярких словах изобразил положение запорожцев в крымских владениях и в Старой Сечи, у Чертомлыцкого острова. Вот как цитирует его Соловьев: «В Новой Сечи от крымского хана было нам много притеснений: в прошлом, 1727 году, в декабре месяце, Калга-Салтан, стоя по реке Бугу, забрал на промыслах казаков с две тысячи, повел их в Белогородчину и там показал хану некоторые противности; пришел в Белогородчину сам хан, Калгу схватил и сослал в Царьград, а запорожцев, бывших при нем, разослал на каторги, а других распродали, будто бы за то, что они с Калгою бунтовали, а Калга прежде говорил, что берет их по приказу ханскому. Видя такое насилие, мы и стали советоваться, что лучше быть по-прежнему под державой его императорского величества в своей православной вере, нежели у бусурмана терпеть неволю и разорение. Но когда мы забрали клейноды и хоругви, чтобы идти в Старую Сечь, то старый кошевой, изменник Костя Гордиенко, да Карп Сидоренко и другие стали нам говорить: «Для чего же нам из Новой в Старую Сечь идти? Нам и тут жить хорошо». Однако они нас не могли удержать, да и не могли много говорить, боясь, чтоб их войском не убили. И чтоб от них больше возмущения не было, то мы взяли Костю Гордиенко и Карпа Сидоренко под караул и везли их под караулом до самой Старой Сечи, и, приехав туда, отколотили их палками и отпустили на свободу»[337].

Между тем положение запорожцев день ото дня становилось затруднительнее: тогда некоторая часть казаков, оставив Старую Сечь и реку Самару, бросилась за речку Орель в старую Малороссию: уже около 1 июня того же, 1728 года, на Украине насчитывался 201 человек запорожцев, а к концу того же месяца – гораздо свыше двухсот; они постоянно прибывали сюда отдельными ватагами в 10 человек и пригоняли с собой скот и лошадей.

Настал 1729 год, и просьбы запорожцев о принятии их под скипетр России по-прежнему оставались тщетными, хотя в это время главнокомандующий украинской армией, князь Михаил Голицын, сам поднял вопрос о принятии запорожцев в Россию, но ему от имени императора Петра II отвечали, что запорожцев нужно только обнадеживать в этом, но в принятии отказывать, пока «не обнаружится явная противность с турецкой стороны»[338]. Без сомнения, именно это обстоятельство заставило запорожцев вновь возвратиться к своим ненавистным местам и написать о том брату крымского хана Op-бею письмо об отмене своих намерений идти «под Москву». На то письмо крымский хан Каплан-Гирей писал запорожцам: «Лист вы прислали моему брату, Op-бею, в котором отвечали ему, что вы желаете повернуться под крыло нашей стороны и отменяете намерение, которое возымели раньше, отойти к Москве. Когда помянутый солтан сообщил нам писанный вами лист, прислав его нам для ведома, то мы очень утешились тем. Бог всемогущий знает наше сердце и намерение и знает Он то, как все беи, мурзы и целое крымское панство старается о вашей целости и желает вам всякого добра. Помните, что вы ели у нас хлеб и соль и жили у нас хорошо. Ежели повернетесь назад, будем рады и примем вас ласково, как гостей, и обещаем вам оказывать такую же самую приязнь, как раньше оказывали, защищать вас так же хорошо нашей обороной и нашим страннолюбием, как и раньше того было, и позволить вам все то, что вы перед тем имели, а для вашей оседлости дадим вам полную волю избрать себе место, где вы сами пожелаете. Впрочем, советую вам, для вашей же пользы и прибыли, а для нашего удобства, стать Кошем на том месте, на котором вы сидели раньше, придя под нашу защиту. По указу Оттоманской Порты, ваш гетман пан Орлик, находившийся до сих пор в Солонике, пришел теперь сюда для соединения с нами. Он пишет до вас лист, который мы посылаем при сем нашем листе. Он тоже думает, что и мы также стараемся о вашем благе и общественной пользе, и нужно, чтобы вы верили всему тому, что пишет он в своем к вам письме. Для вас его совет тем более обязателен, что он ваш глава и вождь, и вы обязаны слушать его совета. Со своей стороны уверяем вас, что мы примем вас ласково и что вы не будете иметь никакой неправды и насилия ни от нас, ни от крымского панства, если вернетесь на место, мной указанное. Остальное вам сообщит устно податель сего нашего листа гетман Дубоссарский; для большей же веры подписуем этот лист нашей властной рукой и подтверждаем нашей печатью»[339].

Так все обращения запорожских казаков к русскому царю в течение целых 22 лет оставались «гласом вопиющих в пустыне»; только в царствование Анны Иоанновны, 7 сентября 1734 года, при посредстве киевского генерал-губернатора, графа Вейсбаха, очень покровительствовавшего запорожцам, им дозволено было возвратиться в Россию, поселиться на родных пепелищах «под властию и обороною ея величества не тайно, а явно, и вечные часы жить и ей верно служить».

Служилы мы пану ляху, та щей католыку,

А теперь служить не станем от-ныни и до вику!

Служилы мы невир-царю, царю бусурману,

А теперь послужим, братцы, восточному царю.

Восточный царь на Вкрайни не доймае виры,

Засылае Галыцына, щоб не будо змины:

«Иды, иды, Галыцыну, польскою грядою,

А я пиду из Москвою слидом за тобою.

Становыся, Галицыну, по вельможных панах,

А я ставу из Москвою на широких ланах».

Этот переход запорожских казаков из-под власти турецкого султана и крымского хана под власть русской императрицы произошел следующим образом. В 1733 году у русских с поляками открылась война; поляки обратились с просьбой к крымскому хану о присылке им в помощь запорожских казаков. Хан нашел нужным удовлетворить просьбе поляков, и запорожцы должны были идти в поход против русских. Тогда казаки, воспользовавшись этим благоприятным для них моментом, отправили из Сечи нескольких человек посланцев к фельдмаршалу Миниху, стоявшему на ту пору с войсками в Малой России, с просьбой склонить императрицу принять запорожцев под скипетр Российской державы. Миних принял просьбу запорожцев, удержал у себя их посланцев, а от себя отправил донесение о просьбе запорожцев в Петербург к императрице. Императрица, прочитав донесение фельдмаршала, благоволила принять просьбу запорожцев и поручила окончить с ними этот вопрос генерал-фельдцейхмейстеру принцу Гессен-Кобургскому, бывшему на русской службе под начальством Миниха. Принц Гессен-Кобургский заключил с запорожскими депутатами в городе Лубнах договор, на основании которого запорожское войско поступало под скипетр российских императоров; этот договор состоял из следующих семи пунктов: 1) все вины и измены запорожских казаков против России предать вечному забвению; 2) жить им в местах, где разорено было в 1708 году их жилище; 3) пользоваться промыслами как на реке Днепре рыбной ловлей, так в степях звериной охотой, беспрепятственно от российских кордонов; 4) иметь им чиновников по настоящему тогдашнему их положению; 5) сохранять верность к престолу российскому и быть стражами границ Российского государства: 6) быть в зависимости от главнокомандующего генерала, в Малой России определенного; 7) получать за службу их жалованья на все войско 20 000 рублей ежегодно[340]. В том же городе, Лубнах, запорожские депутаты присягнули от имени всего войска на верность русской императрице, и тогда в самую Сечь отправлен был генерал-майор Тараканов для ввода казаков в Россию; Тараканову вручено было несколько тысяч рублей для раздачи их казакам на постройку новой Сечи. Едва узнали запорожские казаки о том, что в Сечь их едет царский посол, как тот же час решили принять его с подобающей честью: они вышли, в числе нескольких тысяч человек, с кошевым атаманом и старшиной во главе, за две версты от Сечи и расположились по обе стороны дороги; увидев посла, они приняли его «с учтивством и поздравлением» и салютовали ему пушечной и ружейной пальбой; в самой Сечи, у церкви, его встретило духовенство с «надлежащею церковною церемонией»; в церкви, в присутствии его, отслужен был молебен о здравии императрицы Анны Иоанновны, с пушечной пальбой; а после молебна, на собранной войсковой раде, прочитана была императорская грамота о принятии запорожцев под скипетр Российской державы. В это же время приехал к запорожским казакам, со старшинами, янычарами, «пребогатыми» дарами и денежной казной, и турецкий полномочный посол: султан, узнав о намерении запорожских казаков склониться на сторону русской императрицы, решил всячески удерживать их у себя. Но запорожцы не оказали турецкому послу той чести, какую оказали они русскому послу: они только один раз выпалили из пушки в честь его, да и то лишь тогда, когда он сам салютовал им, приблизясь к Сечи. Турецкий посол привез с собой султанскую грамоту и письма от бывшего малороссийского гетмана Филиппа Орлика; и на этот раз собрана была общая войсковая рада; на раде присутствовал и русский посол «во всякой от казаков чести». Собравшихся казаков турецкий посол всячески убеждал остаться верными султану, за что обещал им от имени султана великую милость и большое жалованье на будущее время, и указывал им на то, что того же желает и гетман Филипп Орлик. Но едва запорожцы услышали имя Орлика, как начали бранить и поносить его за вероотступничество и принятие им магометанства, а вместе с тем стали докорять и самих татар за их недоброжелательства и налоги на запорожских казаков; в заключение казаки закричали, что они христиане и подданные русской императрицы, в доказательство чего кошевой атаман, войсковая старшина и куренные атаманы подошли к русскому послу и выказали перед ним знаки полной покорности императрице. После этого рада разошлась; турецкий посол испросил у запорожцев ответ на письмо Орлика и грамоту султана; запорожцы дали ругательный ответ по адресу Орлика, крымского хана и турецких старшин и потом, проводив посла из Сечи в открытую степь, внезапно напали на него и отобрали у него всю казну, привозимую им в Сечь для раздачи казакам на случай верности их турецкому султану, но увезенную назад вследствие перехода их к России. Турецкий посол, возвратясь к султану, сообщил ему лично обо всем происшедшем в среде запорожцев. Тогда султан издал приказ схватить оставшихся еще – в пределах Турции запорожских казаков и отдать их в тяжкие работы; запорожцы, не оставаясь в долгу, схватили несколько человек турок и изрубили их в куски; потом, поднявшись всей массой, пришли в отведенные им места в России и тут, в присутствии генерал-майора Тараканова, прежде всего присягнули на верность русскому престолу; тогда о переходе запорожских казаков отправлено было донесение императрице, а о присяге их – в сенат[341]. Напрасно после этого писал запорожцам гетман Филипп Орлик, напоминая им о страшном событии при Чертомлыцкой Сечи, «когда Москва звабивши прелестным ласки царской упевненем старшину войсковую и товарищество до присяги, утинала им в таборе головы»; напрасно предостерегал он запорожцев насчет истинных видов Москвы, которая, «видючи на себе отусюль войну тяжкую и небезпечную, гладит, льстит, золотыя горы обещает, жалованьем грошовым потешает и всякими вольностями упевняет», чтобы потом, с окончанием войны, прибрать к рукам и погубить войско запорожское. Запорожцы твердо решили оставить ненавистных им татар и все письма гетмана отсылали ближайшему своему покровителю, киевскому генерал-губернатору, графу Вейсбаху. Напрасно также старался склонить их на свою сторону и крымский хан: на письма хана запорожцы, исчислив все бедствия, испытанные ими от татар, отвечали: «Сицевой прето нужды все наше войско запорожское низовое изволило под своего православнаго монарха, ея императорскаго величества, державу склонитись и единой стороны берегтись, а в несведомых нападениях сами себе загублять»[342].

Возвратившись на родные пепелища, запорожцы прежде всего занялись вопросом, в каком месте расположиться своей Сечью; сперва они пытались было основать Сечь у устья речки Чертомлыка[343], но, как говорят «Записки Одесского общества истории и древностей», «от пойму водою» спустились ниже Чертомлыка и сели «ладно и крепко» своим Кошем в так называемом Красном Куте, между правым берегом ветки Подпильной и левым – речки Базавлука, отделявшим в то время собой кодацкую паланку от паланки ингульской, в настоящее время служащим раздельной линией между Екатеринославской и Херсонской губерниями. Здесь они устроили так называемую Новую, Подпиленскую, Краснокутовскую Сечь, просуществовавшую с 1784 по 1775 год. Новая Сечь расположена была, по точному определению данных прошлого столетия, на 20 верст ниже Микитина перевоза, под 47-м градусом и 31 минутой от Петербургского меридиана широты и под 4 градусом и 4 минутами долготы; она стояла на правом берегу ветки Подпильной, в том именно месте, где эта ветка дает от себя луку (дугообразный извив), против так называемой Великой плавни, по которой, с юга, встречно Сечи, текла ветка Старая Сысина, а с востока, от места бывшей Чертомлыцкой Сечи, несла свои воды ветка Скарбная: «Подпильна-мате Днипри, бо вона Сысею корме, а Скорбною зодягае его». Место для Новой Сечи выбрано было во всех отношениях удачно. Нужно взглянуть на Подпиленскую Сечь по направлению от севера к югу, на расстоянии трехчетырех верст вдали, чтобы видеть, насколько удобно она расположена была в стратегическом отношении. Сечь сидела в низкой котловине, защищенная с востока, юга и запада громаднейшей плавней в 26 тысяч десятин, которая изрезана пятьюдесятью ветками, ериками и заточинами, шестьюдесятью большими, не считая множества малых, озерами и представляла собой сплошной непроходимый лес, в котором человек, мало знакомый с местностью, мог потеряться, точно в баснословном лабиринте, и который тянулся на сотни верст вправо и влево от Сечи и на десятки верст прямо от нее к югу. Под прикрытием таких плавней запорожцы могли быть совершенно ограждены от своих близких и исконных врагов – татар и турок.

Внутреннее устройство Новой Сечи представлялось в таком виде. Сечь разделялась на три части – кош внутренний, кош внешний и цитадель. Внутренний кош, называвшийся иначе замком или крепостью, по виду представлял собой совершенно правильную форму круга в 200 сажен окружности; через самый центр внутреннего коша шла обширная, гладко выровненная и всегда в большой чистоте содержащаяся площадь, на которой происходили войсковые рады; в восточном конце внутреннего коша, на той же войсковой площади, возвышалась одноглавая «изрядная» деревянная церковь без ограды, крытая тесом, основанная во имя Покрова Пресвятой Богородицы, в 1734 году, при кошевом атамане Иване Милашевиче, и снабженная богатейшей церковной утварью, ризницей и «убором», лучше которых во всей тогдашней России трудно было сыскать[344]; в некотором отдалении от церкви стояла большая высокая колокольня, также деревянная, с тесовой, в два яруса, крышей и с четырьмя окнами для пушек, чтобы отстреливаться от неприятеля и салютовать из орудий в большие праздники – Крещения Господня, Пасхи, Рождества и Покрова. Близ сечевой церкви выделялись: пушкарня, или артиллерийский «большой обширности» цейхгауз с большим подвалом, в котором хранились пушки, ружья, боевая амуниция и который с тем вместе служил войсковой тюрьмой, или секвестром для содержания разных преступников; далее войсковая скарбница, или «замок» для войсковой казны и казацкого добра, всегда оберегавшаяся особым дозором; затем особое жилище для селевого духовенства и отдельный «станок», или помещение для кошевого атамана, около десяти футов величины, на котором всегда развевалось белое знамя в случае пребывания кошевого в Сечи и с которого снималось оно в случае отсутствия его[345]; наконец, вокруг всей площади, наподобие подковы, расположены были тридцать восемь куреней и около куреней – куренные скарбницы и частные домики войсковых или куренных старшин.

Внешний кош отделен был от внутреннего особым валом, на самой середине которого, с юга на север, устроены были широкие ворота с высокой, из дикого камня, «баштой» у левой их половины, снабженной пушками и боевыми снарядами; ворота вели из внутреннего коша во внешний и всегда охранялись особыми часовыми[346], так называемыми «вартовыми» казаками. Внешний кош назывался иначе форштатом, а также предместьем, гассан-базаром, торговым базаром, слободой запорожских казаков, и занимал 200 сажен в длину и 70 сажен в ширину; на нем было до 500 куренных казачьих, торговых и мастеровых домов – кожевников, сапожников, портных, плотников, слесарей, кузнецов, умевших кроме своего дела приготовлять порох для войска; все эти люди, «по их казацкому манеру и обыкновению», свои работы исполняли платно и числились в куренях наравне с прочими казаками[347]; кроме дворов имелось 100 лавок, несколько торговых рядов и простых яток, в которых продавались хлеб, мука, крупа, мясо, масло и проч., и несколько шинков с виноградным вином, горилкой, пивом, медом и другими напитками; лавки, ряды и шинки или составляли собственность войска и только арендовались купцами, или же совсем принадлежали купцам, приезжим малороссиянам, армянам, татарам, полякам, жидам; торговые люди, так же как и мастеровые, если только они были православные, причислялись к куреням и жили как настоящие сечевые казаки, но строевой службы не отбывали «ради своего ремесла»[348]. Для надзора за порядком и добросовестной продажей товаров в Сечи следили базарный атаман и войсковой кантаржей, то есть хранитель образцовых весов и мер, жившие в особо устроенных для них помещениях. Внешний кош, так же как и внутренний, запирался широкими воротами, стоявшими от запада к востоку, параллельно Подпильной, а не от юга к северу, встречно ей, как во внутреннем коше.

Цитадель, или так называемый Новосеченский ретраншемент, устроена была в юго-восточном углу внешнего коша и представляла собой небольшой четырехугольник около 85 сажен длины и до 50 сажен ширины, с небольшими воротами во внешний кош; цитадель, вместе с внешним кошем, обнесена была глубоким рвом и защищена высоким земляным валом. Она устроена была в 1735 году по распоряжению русского правительства с видимой целью защищать запорожских казаков от татар и турок, но с действительной – «для исправнейшего произвождения тамошних дел и смотрения пропусков за границу, а наипаче для смотрения за своевольными запорожцами, дабы их хотя некоторым образом воздерживать и от времени до времени в порядок приводить»[349]. Запорожцы, понимая скрытую цель построения Новосеченского ретраншемента, выражались на этот счет образно: «Засила нам московська болячка в печниках!..» В цитадели устроены были – комендантский дом, офицерские, инженерные и артиллерийские помещения, пороховые погреба, солдатские казармы и гауптвахта; в ней всегда стояли две с 6 орудиями роты солдат из крепостных батальонов киевского гарнизона, отделявшихся по воинскому штату в крепость Св. Елизаветы и отсюда посылавшихся в Новосеченский ретраншемент; здесь они жили под начальством коменданта, русского штаб-офицера, присылавшегося в Сечь также из Киева, по распоряжению киевского генерал-губернатора[350].

С внешней стороны все место Новой Сечи окопано было рвом и обведено общим земляным высоким валом, который, делая разные углы и выступы, упирался двумя концами в ветку Подпильную; по валу стоял высокий частокол, сделанный из толстых бревен, сверху заостренных и снизу просмоленных.

К западу, за общим рвом, вдоль ветки Подпильной, тянулись запорожские зимовники, или «хаты»[351], а к юго-востоку от них, через Подпильную, чернели волчьи ямы, засады, окопы, ложементы, устроенные около Сечи во время бывшей Русско-турецкой войны в 1736 году[352]. Наконец, против внутреннего коша, на берегу Подпильной, устроена была речная пристань, куда приходили из Черного моря лиманом, Днепром, Павлюком и веткой Подпильной, в то время довольно глубокой и широкой, казацкие чайки, греческие и турецкие суда с разной бакалеей – изюмом, винными ягодами, лимонами, сорочинским пшеном, орехами, кофеем, различными заморскими винами и дорогими шелковыми материями, уходя обратно с чугунной посудой, железом, пенькой и другими товарами[353]. С сухопутной стороны к Новой Сечи проложены были два шляха: один – на Микитино и Хортицу, другой – на Украину на Переволочну.

В настоящее время на месте Новой Сечи от времени запорожских казаков сохранилось несколько остатков старины – на кладбище, в церкви и в руках частных лиц. На бывшем запорожском кладбище уцелело четыре надмогильных песчаниковых креста с надписями, открывающими имена погребенных казаков: под одним покоится прах казака Ивана Чапли, умершего в 1728 году, 4 сентября; под другим – прах Даниила Борисенко, умершего в 1729 году, 4 мая; под третьим – прах Ивана Каписа, умершего в 1779 году, в декабре; на четвертом кресте сделана надпись, гласящая о смерти кошевого атамана Степана Гладкого, умершего в 1747 году, 13 мая, и погребенного под церковью Пресвятой Богородицы в Сечи, но увековеченного сооружением креста на общем кладбище. «Зде постанленный крест благородия его пана Стефана атамана бывшого кошового куреня уманского но он положен ест под церквою пресвятая Богородицы преставися року 1747 у маю дня 13»[354]. Кроме надмогильных крестов, от запорожских казаков сохранились еще на месте бывшей Новой Сечи, у местных крестьян, четыре сволока от казацких жилищ – один от запорожского куреня с надписью 1710 года, 24 мая, у крестьянина Корния Забары; другой от будинка кошевого атамана Якима Игнатовича с надписью 1746 года, 9 июня, у крестьянина Клима Пироговского; третий от будинка же кошевого Василия Григорьевича Сыча с надписью 1747 года, 13 августа, у крестьянина Митрофана Черного, и четвертый от домика казака Григория Комышана с надписью 1765 года, 10 мая, у священника Георгия Ващинского[355]. Уцелели еще железный крест с сечевой церкви, находящийся в экономическом дворе местного владельца, и несколько вещей в местной церкви, каковы: антиминс 1754 года, чаши, кресты, иконы, ризы, епитрахили, евангелия, богослужебные книги, блюда, тарелки, чарочки, бокуны, или стасидии, то есть места для старшины, аналои, фонари, кадила, орлецы, хоругви, божницы, деревянная лопаточка для поминания умерших и, наконец, целый иконостас превосходной византийской живописи, хранящийся на хорах местной церкви.

Из дошедшей до нас неполной описи вещей Покровской церкви Новой Сечи видно, каким богатством она отличалась; в ней были: два больших напрестольных лихтаря (подсвечника); один крест с мощами; четыре серебряные лампады с серебряными позлащенными дощечками, хранившиеся на хорах; двадцать разных икон на медных бляшках, отделанных серебром; пятьдесят серебряных позлащенных разного «сорта» корон; четыре серебряных вызолоченных креста, между коими три с серебряными ланцюжками (цепочками); два кипарисных, отделанных в серебро, креста; два серебряных, вызолоченных дуката; два куска червонцев в лому; один кусок золота; один слиток серебра, весом 24 фунта; тринадцать ниток мелкого и три нитки крупного жемчуга с красными кораллами на местной иконе Богоматери; пятнадцать, с двумя большими и двумя малыми червонцами, ниток мелкого жемчуга и шесть ниток с красными монистами крупного на меньшей иконе Богоматери; десять ниток жемчуга с шестью пуговицами; пятьдесят ниток простого мониста из крупных и мелких кораллов с двумя червонцами и куском янтаря; сто пятьдесят три разного калибра червонца на четырех ланцюжках, в числе коих десять больших; сто двадцать книг разного наименования – богослужебных, нравственных и исторических; двадцать восемь фелоней из парчи, разных цветов и достоинств; двенадцать подризников; двадцать восемь пар поручей; двенадцать епитрахилей; семьдесят семь стихарей; девять поясов; пятьдесят семь платков шелковых и на белом полотне гаптованных золотом, серебром и шелком; одиннадцать напрестольных облачений; шесть пар воздухов; три аналойчатых покрова; два куска парчи; два куска штофа; два куска гарнитуры; двадцать восемь штук медной посуды, от котлов до мисок; тридцать штук оловянной посуды[356].

«Между церквами Новороссийскаго края, – замечает архиепископ Гавриил, – наибольшая была Покровская, что в Сечи Запорожцев, по великому числу находившихся там драгоценных вещей. Преосвященный Евгений, архиепископ славянский, докладывал Святейшему синоду, чтоб дозволено было взять несколько утвари церковной из села Покровского в славянскую архиерейскую ризницу… Синод предписал тогда потребовать дикирии, трикирии, посох, умывальницу с блюдом и орлецы»[357].

Кроме перечисленных остатков запорожской старины, сохранившихся на месте бывшей Новой Сечи, уцелели еще земляные укрепления в виде рвов и высоких, больше двух сажен высоты, валов. В общем эти укрепления представляют собой несколько неправильный четырехугольник, протянувшийся вдоль правого берега речки Подпильной и состоящий всего лишь из трех линий: с восточной стороны, по направлению от севера к югу, встречно Подпильной, идет наклонная линия 100 сажен длины; с северной окраины, по направлению от северо-востока к юго-западу, идет неправильная ломаная линия, под тупым углом, на протяжении 220 сажен; с западной стороны, по направлению от севера к югу, под прямым углом, идет совершенно правильная линия, на протяжении 70 сажен длины до самой Подпильной; основанием же для всей этой фигуры укреплений, с южной стороны, служит сама речка Подпильная. Таков вид уцелевших укреплений извне. Внутри укреплений, с восточной стороны, по направлению от севера к востоку, уцелел какой-то ров, идущий в виде наклонной линии, на протяжении 74 саженей длины, прямо к Подпильной; а у правого берега реки, против самой середины укреплений, сохранились рвы, отделявшие от внешнего коша внутренний; они начинаются у самого берега реки, идут сперва от юга к северу, потом под тупым углом поворачивают от востока к западу и оканчиваются так называемым «оступом», или бухтой, служившей у запорожцев пристанью, называвшейся Царской, куда они заводили свои чайки и каюки. Длина рвов последнего укрепления имеет всего лишь 110 сажен, по прямой линии, с небольшим пропуском на северной линии, очевидно для ворот.

К сказанному об уцелевших укреплениях на месте бывшей Новой Сечи нужно прибавить еще то, что на северной линии его сохранились кроме того три редута и пропуск для широких ворот, ведших во внешний кош, а у юго-западного конца, уже за речкой Подпильной, уцелело так называемое городище, имеющее вид совершенно отдельного укрепления, обнесенного четырьмя глубокими «бакаями», или канавами: с запада в семьдесят четыре сажени, с востока в сто тридцать сажен, с севера в восемьдесят и с юга в сорок сажен, до трех сажен в каждой стороне глубины. В последнем укреплении, «городище», по рассказам старожилов, у запорожцев стояли хаты и погреба; тут же они будто бы хоронили и своих покойников. Сообщение из Сечи через Подпильную с городищем не представляло тогда никаких затруднений, потому что через речку к городищу вел мост. В настоящее время это городище представляет собой совершенно ровную, как будто нарочно утрамбованную или убитую цепами площадь, в самой середине которой стоит вековая развесистая груша, а с трех сторон – южной, западной и восточной – высятся громаднейшие вербы и еще громаднее верб – осокори, между которыми переплелся непролазный терновник.

По всем уцелевшим укреплениям, кроме городища, разбросаны в настоящее время хаты крестьян села Покровского. Оттого, чтобы измерить все укрепления Новой Сечи и чтобы составить себе представление об общей их схеме, нужно проходить через многие огороды, лазить через плетни, заглядывать под сараи, идти через сады, подниматься на крыши крестьянских хат, и тогда только можно уследить направление всех валов и насыпей. Многое, разумеется, из того, что сохранялось вцеле лет сорок и даже двадцать тому назад, теперь уже разрушено и едва узнаваемо, а многое даже и совсем истреблено. Однако остатки старины и теперь очень часто находятся, и всего больше человеческие скелеты: задумает ли крестьянин выкопать яму для какой-нибудь постройки, или разровнять место для сада, или просто вспахать землю для посева, он непременно найдет если не череп, то кости рук или ног человека. Даже дети, играя в грядки и вскапывая палочками землю, находят часто человеческие черепа и без всякой боязни надевают их себе на головы, – так уж они привыкли к подобного рода находкам. «Впервые, когда я здесь поселился, – говорит местный священник, отец Андрей Барышпольский, – то я никак не мог завести у себя деревьев в палисаднике: что посажу, а они и засохнут, что воткну в землю, а они и пропадут. Долго я не мог понять, отчего это происходит; наконец, однажды я стал копать землю в палисаднике и тут под первым слоем увидел множество человеческих костей и между ними страшную массу лягушек; я был положительно поражен этим, но тогда же понял, отчего у меня не принимались деревья. Удалив кости и очистив место от лягушек, я вновь насадил несколько деревьев, и с тех пор они растут превосходно»[358].

Помимо скелетов на месте бывшей Новой Сечи находят и множество разных вещей: пистолеты, кинжалы, ножи, сабли, ружья, пушки, ядра, пули, куски свинца, круги дроту, кувшины, кафли, казаны, графины, чугуны, бутылки, штофы, кольца, перстни, тарелки, кубки, целые бочки смолы, слои угля, склады сухарей, кучи пшеницы, гудзыки, пряжки, бубенцы, мониста на дроту, деньги, трубки-носогрейки, или так называемые люльки-буруньки (от турецкого «бурун» – нос), разрисованные разными «фигурами» и окрашенные разными красками, наконец, нашли даже две лодки, открытые в ветке Сысиной и в 1890 году вытащенные из воды[359].

После уничтожения Запорожья, в 1775 году, на месте бывшей Новой Сечи возникло село Покровское, населенное разными выходцами из старой Малороссии. В 1777 году, по распоряжению новороссийского губернатора Матвея Васильевича Муромцева, Покровское объявлено было премьер-майором Иваном Максимовичем Синельниковым городом Покровском с «провинциальной канцелярией и славянским духовным правлением» при нем; но потом, уже в следующем, 1778 году, Синельников получил приказание перевести провинциальную канцелярию из Покровского в бывшее селение Никитино с переименованием последнего в Никополь[360], а Покровскому велено было дать наименование местечка. С 1784 года Покровское становится слободой; в настоящее время это обширнейшее и многолюднейшее село Екатеринославской губернии и уезда; после падения Сечи оно отдано было, по указу императрицы Екатерины II, вместе с бывшей Чертомлыцкой Сечью, теперешней деревней Капуливкой, и Базавлуцкой Сечью, князю Александру Алексеевичу Вяземскому; от князя Вяземского, по купчей 1802 года, перешло к Николаю Ивановичу Штиглицу; по смерти Николая Ивановича Штиглица перешло в род брата его, барона Любима Штиглица; из рода барона Штиглица, по купчей 1861 года, перешло к великому князю Михаилу Николаевичу.

Глава 5

Состав, основание и число славного запорожского низового товарищества

Запорожские казаки, живя в Сечи без жен и без поколения, а между тем ежегодно, даже иногда ежедневно уменьшаясь в своем числе от войны, болезней и старости, всякими мерами старались пополнить свою убыль и увеличить состав своего войска. Отсюда понятно, почему казаки принимали в свое общество всякого приходившего к ним и бравшего на себя некоторые обязательства, необходимые для поступления в Сечь. Лица, близко стоявшие к запорожским казакам и оставившие о них разные воспоминания, одинаково свидетельствуют, что в Сечи можно было встретить всякие народности, чуть ли не со всего света выходцев – украинцев, поляков, литовцев, белорусов, великороссов, донцов, болгар, волохов, черногорцев, татар, турок, жидов, калмыков, немцев, французов, итальянцев, испанцев и англичан[361]. Но главный процент приходивших в Сечь давала, разумеется, Украина. «Все они, – говорит очевидец XVII века, Яков Собеский, – произошли из России (то есть Великороссии и Малороссии), хотя есть много между ними обесславленных дворян из Малой и Великой Польши, также несколько германцев, французов, итальянцев, испанцев, изгнанных за проступки»[362]. «Запорожские казаки, – замечает академик XVIII века Иоганн Георги, – были беспотомственные потомки черкасских (то есть украинских) казаков, на Днепре поселившихся»[363]. То же подтверждает и англичанин Клавдиус Рондо в 1736 году[364]: «В Запорогах живут их же братья казаки, переходя из городов для промыслов, а иные – которой пропьетца или проиграетца»[365].

Мотивы, которые заставляли многих искать себе приют в диком Запорожье, были весьма различны: в Сечь шли люди и по доброй воле, и по неволе. Тут были те, которые бежали от жен, покидали отца и мать, «с-под пана втикали»[366]; тут были и кровно обиженные, не нашедшие себе на родине никакого удовлетворения, не имевшие никакого насущного куска для пропитания; тут были все натерпевшиеся от тяглых повинностей, все оскорбленные и униженные за свою веру и народность, все перенесшие варварские пытки, жестокие истязания за человеческие права, за свое существование; тут были и те, которые чувствовали в себе «волю огненную, силу богатырскую», которые носили в груди своей «тоску лютую», «горе-злосчастие»; тут были и «самосбройцы польские», и «ускоки задунайские», и «западные люди, чуждые русским, маловедомые». Все такие находили радушный прием в Запорожье; находили здесь широкий приют и те, которых привлекла воля, добыча, молодечество, слава. Как говорится в «Актах Южной и Западной России»: «Волю имеем за дражайшую вещь, потому что видим, рыбам, птицам, также и зверем, и всякому созданию есть оная мила»[367]; «Сичь – мате, а Велыкий Луг – батько, оттам треба и проживати, там же треба и вмирати». Кроме всего этого, приходили, разумеется, в Сечь и разные преступники, осужденные на казнь злодеи, дезертиры, всякие проходимцы, но они в общем не давали дурной окраски запорожскому товариществу и, по справедливому замечанию В.П. Коховского, не могли иметь разлагающего влияния на казаков, вследствие строгости запорожских законов, смертельно каравших преступников, провинившихся в Сечи[368]. От польского правительства не раз предъявлялись требования в Кош, как это было, например, после сейма в 1590 году, не принимать в войско запорожское осужденных и приговоренных к смерти[369]. Самим полякам, после сейма в 1635 году, запрещено было ходить с запорожцами в море и делать заодно с ними морские походы[370]. Но все это было напрасно, и многие из подданных Речи Посполитой часто наполняли собой запорожское войско.

Каким образом, в частности, составлялось войско запорожских низовых казаков, на то у нас имеется несколько подлинных указаний. Их приводит господин Скальковский в «Истории Новой Сечи»: «Родился я в Литве, в воеводстве Новгородском, от дому шляхетского. Отец мой в молодых летах отдал меня в службу к полковнику Галисевичу, у которого служил я целый год и отошел надлежаще. А потом был в службе у его милости господина Соллогуба, через три недели, а после пристал до его милости господина Мокроновского, с которым приехавши до Киева, ушел от него. Когда же по Киеву шатался, подмовили меня казаки сечевые, с которыми, севши в дуб, поехал до Сечи, и приехавши, пристал в курень каневский, где и названо меня Иваном Ляхом». «Родился я на Украине, в самый день Ивана Купала, какого года не знаю; мой отец Сидор Пересунька воспитывал меня до 9 лет, то есть учил работать да Богу молиться. После взяли меня в Сечь, где я при пане кошевом был молодиком, а в 20 лет меня взяли и записали в войско. В войске назвали меня Журбою, ибо я все молча работал, а после за то, что на чате проглядел, как поляки нашу добычу отняли, назвали меня Иваном Прислипою»[371]. «Родился он, казак Василий Перехрист, в польской области, губернии Чигринской, в местечке Чигрине, от евреина Айзика, и в 1748 году, будучи там по купечеству войска запорожского низового казаком куреня Пластунивского. Его, Перехриста, оттоль с Чигрина, с добровольного его в Сечь запорожскую желание привезено, где в Сечи будучим в то время начальником Киево-Межигорского монастыря иеромонахом Пафнутием Ямпольским; при чем были восприемники войска запорожского низового товарищество куреней Кущевского Лаврин Горб, Дядьковского Гаврило Шарый и Пластунивского Иван Макаров, в церкви сечевой Покрова Пресвятой Богоматери окрещен, и выконавши в той церкви на верность ее императорского величества присягу, в войску запорожском в Кущевском курене служил». Никита Корж в своем устном повествовании рассказывает так: «Я уроженец Новых Кодак, куда зашли мои предки из Гетьманщины. В Кодаках занимались хлебопашеством, скотоводством, пчеловодством и рыбной ловлей, а иногда и звериной охотой: ибо во время Запорожья везде над Днепром, с обеих сторон, были сильные и густые леса, и разного рода диких зверей множество. Проживши при родителях до 7 лет, взят был на воспитание крестным отцом в Сечь, где он был старшиной, а зимовник свой со скотоводством имел при реке Сухой Суре, где ныне я проживаю и в той самой хате, которую крестный отец мой выстроил и которая хата до сего времени существует… Крестный отец мой был от юности неженат; с молодых моих лет до женитьбы был я в послушании у крестного моего отца, как в Сечи при курени, так и в зимовнике по его хозяйству… Я был очень резв и проворен: однажды, едучи из Новых Кодак в Сечь и проезжая мимо высокой могилы, мы взбежали на ее вершину и, побегав несколько минут, стали спускаться. Товарищи пошли по утоптанной тропинке, а я вздумал идти прямо, но курган очень был крут, а трава сухая, я оступился, упал и покатился вниз как кубарь или корж. «Коржом, коржом свалывся!» – закричали казаки, и с того дня все меня звали Никитой, но по прозвищу Коржом. Мой крестный отец, узнав об этом, сказал мне: «нехай буде и Корж»[372].

Кроме взрослых, беспрерывно приходивших в Сечь, немало попадало туда и детей мужского пола. Как пишет о том Мышецкий: одних из них сами отцы приводили в Сечь, чтобы научить их там военному искусству; других казаки хватали на войне и потом усыновляли в Сечи; третьих, особенно круглых сирот, они брали вместо детей; четвертых, чаще всего «небожей», или «сыновцов», то есть племянников, выпрашивали у родителей; пятых просто приманивали к себе гостинцами и ласками и потом тайно увозили в Сечь[373].

Но всякому, кто бы он ни был, откуда бы и когда бы ни пришел на Запорожье, доступ был свободен в Сечь при следующих пяти условиях: быть вольным и неженатым человеком, говорить малорусской речью, присягнуть на верность русскому царю, исповедовать православную веру и пройти известного рода учение. По первому обязательству требовалось, чтобы поступавший в Сечь был дворянином, поповичем, казаком, татарином, турком, вообще всем, чем угодно, но не крестьянином, и кроме того, неженатым человеком[374]; впрочем, это условие часто обходилось, так как всякий мог назвать себя и вольным, и бессемейным; зато раз принятый в Сечь, казак должен был вести строго целомудренную жизнь и карался смертной казнью, если вводил в Сечь женщину, не исключая матери и сестры. По второму обязательству требовалось, чтобы поступивший в Сечь, если он не был русским, забыл свою природную речь и говорил казацкой, то есть малороссийской, речью[375]; это условие никогда и никем не нарушалось. По третьему обязательству поступивший в Сечь должен был присягнуть верно, неизменно и до конца своей жизни служить русскому престолу и принести о том присягу в церкви перед престолом Божиим[376]. По четвертому обязательству поступавший в Сечь должен был непременно исповедовать православную веру, признавать ее догматы, соблюдать посты, знать Символ веры и молитву Господню; если он был католик или лютеранин, должен принять православие, если же он был жид или магометанин, должен был креститься торжественно в «греко-российскую» веру[377]. По пятому обязательству поступавший в Сечь должен был сперва присмотреться к порядкам войсковым, изучить приемы сечевого рыцарства и потом уже записываться в число испытанных товарищей[378], что могло быть не раньше, как по истечении семи лет[379].

Принявший все пять условий свободен был от всяких других, каких бы то ни было, требований: у него не спрашивали ни вида, ни билета, ни ручательства. Как говорит о том Никита Корж: «того ни батьки, ни отцы не знали, тай прадиды не чували»[380]. Впрочем, предания и некоторые исторические свидетельства утверждают, будто бы поступавших в Сечь подвергали еще особого рода искусу, именно – испытывали степень находчивости и смелости. Кулиш в «Записках о Южной Руси» описывает это так: «Как сманят, бывало, запорожцы к себе в Сечь какого-нибудь парня из Гетманщины, то сперва пробуют, годится ли он в запорожцы. Прикажут ему, например, варить кашу: «Смотри же ты, вари так, чтоб не была и сыра, чтоб и не перекипела. А мы пойдем косить. Когда будет готова, так ты выходи на такой-то курган и зови нас; мы услышим и придем». Возьмут косы и пойдут как будто бы косить. А кой черт хочется им косить! Залезут в камыш и лежат. Вот парень сварит кашу, выходит на курган и начинает звать. Они и слышат, но не откликаются. Зовет он их, зовет, а потом в слезы: «Вот занесла меня нечистая сила к этим запорожцам! Лучше было бы сидеть дома при отце, при матери! О, бедная моя головушка! Кой черт занес меня к этим запорожцам!» А они лежат в траве, выслушают все это и говорят: «Нет, это не наш!» Потом воротятся в курень, дадут тому парню коня и денег на дорогу и скажут: «Ступай себе к нечистому! Нам таких не надо!» А который молодец удастся расторопный и сметливый, тот, взошедши на курган, крикнет два раза: «Эй, панове молодцы, идите каши есть!», и как не откликнутся, то он: «Ну, так черт с вами, когда молчите! Буду я и один есть кашу!» Да еще перед отходом приударит на кургане гопака: «Ой, тут мне погулять на просторе!» И, затянувши на всю степь казацкую песню, идет к куреню и давай уплетать кашу. Тогда запорожцы, лежа в траве, и говорят: «Это наш!» и, взявши косы, идут себе к куреню. А он: «Где вас черт носил, панове! Звал я вас, звал и охрип, да потом, чтобы не простыла каша, начал сам есть». Переглянутся между собою запорожцы и скажут ему: «Ну, чура, вставай! Полно тебе быть хлопцем: теперь ты равный нам казак». И принимают его в товарищество»[381]. Из исторических свидетелей Боплан и Шевалье утверждают, будто у казаков существовал обычай принимать в свои круги только того, кто проплывал[382] все пороги против течения Днепра[383]. Но это свидетельство кажется малоправдоподобным, с одной стороны, потому, что едва ли запорожцы, всегда нуждавшиеся в пришлых людях для увеличения своих сил, могли предъявлять им подобные требования; а с другой стороны, и потому, что проплыть все пороги, хотя бы даже в лодке, против течения реки, на расстоянии 65 верст, в большую полую воду, нет никакой возможности ни теперь, ни тем более в то время; плыть же в порогах против течения реки в малую воду, лавируя у самых берегов – нет никакого геройства, а только вопрос в нескольких неделях времени.

Были ли случаи непринятия казаками кого-либо в Сечь, за неимением точных данных, сказать нельзя; некоторое основание полагать это дает лишь одна из казацких дум, дошедших до нашего времени, где жена, проклиная своего мужа, ушедшего в Сечь, говорит:

Ой щоб тебе покарали та три недоли:

Перша недоля – щоб пид тобою добрый кінь прыстав,

Друга недоля – щоб ты казаків не догнав,

Третя недодя – щоб тебе казаки не влюбыли,

И в куринь не пустыли.

Принятый в число запорожских казаков прежде всего записывался в один из 38 сечевых куреней, в тот или другой из них, смотря по собственному его выбору, и тут же при записи в курень переменял свою родовую фамилию на какое-нибудь новое прозвище, часто весьма метко характеризующее его с внешней или внутренней стороны; эта перемена фамилии делалась ввиду того, чтобы скрыть прошлое новопоступившего в Сечь. Часто на запрос русского и польского правительства, нет ли в Сечи какого-нибудь Иванова или Войновича, Запорожский Кош отвечал, что таких в Сечи нет, а есть Задерыхвист или Загубыколесо, поступившие в число казаков приблизительно в то время, о котором спрашивали московские или польские люди. Переменив имя и приписавшись к куреню, новичок затем приходил в самый курень, и тут куренной атаман, при собрании бывших на тот случай казаков, отводил ему место в три аршина длины и в два ширины и при этом говорил, шутливо играя словом: «Вот тоби и домовына![384] А як умрешь, то зробым ще короче»[385].

Поступив в Сечь, новичок, однако, делался настоящим казаком лишь тогда, когда выучивался казацкой регуле и уменью повиноваться кошевому атаману, старшине и всему товариществу. Для отношения казаков между собой брался в расчет не возраст, а время поступления их в Сечь: кто поступал раньше, тот имел преимущество перед вступившим позже, оттого последний называл первого «батьком», а первый последнего – «сынком», хотя бы батьку было 20, а сынку 40 лет[386].

Так составлялось войско запорожских низовых казаков. Взятое в целом составе, оно делилось на сечевых и зимовных казаков; первые собственно и составляли настоящий цвет казачества: это были люди безбрачные или, по крайней мере, порвавшие свои брачные узы; из них отличившиеся на войне или долго служившие в войске, очень сильные и хорошо сложенные люди, и притом главным образом природные украинцы, назывались «лицарством», или «товариществом»[387]; только товарищество имело право выбирать из своей среды старшину, получать денежное и хлебное жалованье, участвовать в дележе добычи, вершить все дела войска; оно жило в Сечи, по куреням, разделялось на «старшее и меньшее» товарищество[388] и составляло в собственном смысле войско, или рыцарство. От этого рыцарства, или товарищества, резко отличалось сословие семейных казаков; семейные казаки также допускались в Запорожье, но они не смели жить в Сечи, а лишь вдали от нее, в запорожских степях по слободам, зимовникам и бурдюгам, где занимались хлебопашеством, скотоводством, торговлей, ремеслами и промыслами и назывались не «лыцарями» и «товарищами», а подданными, или посполитыми сечевых казаков, «зимовчаками», «сиднями», «гниздюками». Но все вместе взятые, сечевики и зимовчаки составляли одно войско, именовавшее себя официально «славным низовым запорожским войском и товариществом», или пространнее, как говорится в «Актах Южной и Западной России»: «Войско днепровое, кошевое, верховое, низовое и все будучее на полях, на лугах, на полянках и на всех урочищах морских, днепровых и полевых»[389].

Составившись в целое войско «сами собой», запорожские казаки сами же собой, «по своему умоположению, и завели у себя собственные порядки»[390], как написано в «Чтениях Московского общества истории и древностей». «Архив исторических сведений до России» Калачева говорит следующее: «Они считают, что всякие государственные учреждения им не принадлежат, а исполняют что-либо только тогда, когда ласковостью к тому бывают увлечены, хотя бы и от высоких чинов»; впрочем, нужно сказать, что они никогда «не забывают смотреть и на обстоятельства политические и по оным себя измерять, когда им прибавить смелости говорить о своем обществе и утверждать оное от самодержавной власти, и знают время, когда им что-нибудь предпринять»; вообще «род сей, в правительстве их секты, весьма хитер, проницателен и осторожен в рассуждении своих интересов, сопряженных с таковой вольностью, через которую не дают они никому в оных отчета; прилежно пекутся всячески, дабы оная не подвергалась законам своего отечества и власть их в оных беспредельная и неограниченная была порядком»[391]. В основе порядков запорожского «умоположения» лежала община, громада, мир, товарищество. Это товарищество представляло собой такое же «народоправство» на юге России, но только в более широкой степени развития, какое представляло собой «народоправство» во Пскове и в Новгороде, на севере Руси; что делал вечевой колокол на севере, то делали литавры на юге: и вечевой колокол, и литавры своими звуками созывали народ, без различия звания и состояния, на площадь для решения самоважнейших вопросов страны, подобно тому, как решают в настоящее время свои дела свободные граждане швейцарских кантонов или американских штатов. Внешним выражением этой общины была рада (от слова «радиться» – совещаться), войсковой совет, народное вече. На этой раде могли присутствовать все без исключения сечевые казаки, начиная от войсковой старшины и кончая простой «сиромашней», или «простолюдьем, чернью»[392]. Здесь господствовало полнейшее равенство между всеми членами общины: каждый пользовался одинаковым правом голоса, каждый мог отвергать мероприятия другого и взамен того предлагать собственные планы и соображения, но зато что решено было большинством голосов на раде, то было необходимо и обязательно для всех. Запорожская община доходила до полного идеала, неведомого ни в древнем, ни в среднем, ни в новом веках; господствовавшее здесь начало равенства проходило везде: во время общих собраний, при выборах войсковой старшины, управлении сечевом, управлении паланочном, во всех запорожских школах, при общей трапезе[393], при разделе имущества и в частной жизни по куреням. Ни знатность рода, ни сословное происхождение, ни старшинство лет не имели в Сечи никакого значения; одни личные достоинства, то есть храбрость, опыт, ум, находчивость брались в расчет. Таким образом, в запорожской общине терялась всякая единичная личность, как бы она ни была даровита и показна; тут все дела решались сообща. Самуил Величко приводит такое свидетельство: «У нас не едного пана кошового порада до листов бывает, леч всего войска запорожского единогласная: шо кгди скажем в листу доложити, того а не пан кошовий, а не писарь без езволения нашего переставити сами собой неповинни»[394]. Общиной, товариществом решались вопросы о мире и розмире; товариществом разделялись по лясам все земли, леса, угодья, все рыбные ловли, все соляные места; товариществом выбирались и низлагались все должностные лица в Сечи и в целом Запорожье; товариществом наказывались виновные в проступках и карались уличенные в преступлениях; товариществом писались всякие ответы на указы, грамоты, ордера, послания и письма, присылавшиеся в Сечь от разных державных особ и властных лиц, вступавших в сношения с запорожскими казаками.

В силу этого общинного принципа самая высшая власть в Запорожье, власть кошевого атамана, без всего товарищества, без целой громады, не могла ни на что решиться и не могла ничего сделать. Так, когда в 1757 году малороссийский гетман граф Кирилл Разумовский сделал запрос у кошевого атамана Григория Федорова, почему он отпустил явившихся к нему гайдамаков, то кошевой письменно отвечал, что «он, кошевой, явившихся гайдамак забрать сам собою и отослать по команде своей не мог, ибо они, гайдамаки, за присягою приняты, по согласию всего общества, а без согласия общего по тамошнему (то есть запорожскому) обычаю ничего чинить самому ему, кошевому, невозможно». В таком же духе отвечал в 1746 году кошевой атаман Василий Григорьевич Сыч корсунскому губернатору в Польше, жаловавшемуся в Сечь на воров, ограбивших его: «Куренные атаманы, со всех куреней собравшись, кошевого не послушались и грабителей не отыскали». Такой же ответ дал кошевой Петр Иванович Калнишевский одному русскому офицеру, желавшему считаться в числе запорожских товарищей: так как всего запорожского войска не было в данное время налицо, то сам кошевой, своей волей, не мог исполнить просьбы офицера[395]. Значение общины, товарищества, громады у запорожских казаков выражалось даже внешним образом, на ордерах, письмах и респонсах, отправляемых в разные места из Сечи; на них всегда в самом конце делалась подпись: «Атаман кошевый войска запорожскаго низового з товариством»; в таком же тоне и начиналась всякая бумага: «До нас дошел лист», «Мы войско», «По обычаю нашему в общей раде нашей всем вслух читали».

Достигшая своего полного развития в течение XVI и XVII века, запорожская община с половины XVIII столетия постепенно стала ограничиваться со стороны русского правительства, особенно в правах выбора запорожскими казаками войсковой старшины. По этому поводу издан был ряд царских указов, по которым постановлялось, чтобы «запорожцы, не описався и неистребовав на то дозволения, запорожскую старшину от их чинов отставлять и других на их места определять собою самовольно отнюдь не дерзали, опасаясь высочайшаго его императорского величества гнева и тяжкого истязания и наказания»[396]. Однако запорожские казаки мало повиновались требованиям русского правительства на этот счет и почти до самого конца политической жизни своей «самовольно» выбирали и «самовольно» низвергали всю свою войсковую старшину. Оттого весь обширный запорожский край, с половины XVII столетия ставший под верховное владычество России, в действительности всегда управлялся собственным товариществом, как вся Украина управлялась собственным казачеством, хотя и под верховенством русского правительства.

Весь состав войска запорожского низового разделялся на старшину в ее низших и высших стадиях, юных молодиков, только что готовившихся сделаться настоящими казаками, сечевую массу, так называемую «сиромашню, простонародье, чернь», и запорожское поспольство, жившее вне Сечи, по зимовникам. В состав войска не входили «наймиты», или «аргаты»; наймитами, или аргатами (от греческого слова έργάτης, переделанного по-турецки в «эргат»), назывались поденщики или работники, нанимавшиеся временно к казакам на какую-либо работу, за известную плату[397].

Кроме настоящих казаков в состав «славного низового товарищества» входили иногда такие лица, которые ни по званию, ни по общественному положению никогда к нему не принадлежали и числились только номинально в числе запорожцев. Делалось это частью из честолюбия называться низовым рыцарем, частью из искренней любви к «славному» войску, частью из-за того, чтобы застраховаться от грабежей запорожцев или заручиться послушанием и верностью их; частью же и вследствие предложения самих казаков, которые приписывали к себе сановных людей в знак особого отличия их перед другими, подобно тому, как многие западноевропейские города давали права гражданства знатным путешественникам[398]. Лица эти – сановные, облеченные высокой властью особы, большей частью русского, иногда польского звания. Архивные сечевые документы сохранили нам имена некоторых из этих особ; таковы: артиллерии поручик Иван Глебов, статский советник Петр Веселицкий, малороссийский генеральный подкоморий и бунчуковый товарищ Павел Кочубей, астрономической экспедиции начальник Христофор Эйлер, генерал-аншеф граф Петр Панин, генерал-аншеф Иван Глебов, генерал-аншеф Петр Девьер, генерал-поручик граф Андрей Остерман, генерал-майор князь Александр Прозоровский, польский коронный гетман граф Ксаверий Браницкий, генерал-майор князь Григорий Потемкин[399]. Последний, говорят, прозывался у запорожских казаков Грыцьком Нечесою: он носил на голове, по тогдашней моде, большой парик, напудренный и высоко взбитый, а запорожцы воображали себе, что он никогда не чешется, оттого и прозвали его Нечесою.

Как вход в Сечу, так и выход из нее вовсе не был затруднителен; определенного срока для пребывания в Сечи поступившему в нее не полагалось: всяк мог выходить из нее, когда ему угодно и когда было нужно. Уходил казак из Сечи, если у него являлось желание служить в каком-либо из украинских городов; уходил казак, когда задумал жениться и обзавестись собственным хозяйством; уходил и тогда, когда ему просто надоедала жизнь в Сечи, или, как говорили сечевики, когда он «зажирив од казацького хлиба». Впрочем, ушедший из Сечи вновь мог быть принят в нее, если изъявлял на то свое желание, вернувшись назад и хвативши где-нибудь «шилом патоки» или «узнавши почем кивш лыха». Несмотря, однако, на такую свободу прихода в Сечь и ухода из нее, порядок действий в ней никогда оттого не нарушался, и в этом полнейшем своеволии заключалось все основание далекой славы Запорожской Сечи. При уходе из Сечи также не давалось никаких пропускных билетов, кроме двух случаев: во-первых, когда казаки желали ехать в Польшу или в Малороссию «для торговых или других каких нужд», – такие брали паспорта за подписью кошевого атамана и с приложением войсковой печати для свободного проезда по чужим городам и селам[400]; во-вторых, когда происходили войны между русскими и народами, граничившими своими владениями с Запорожьем, например турками, татарами, поляками; в таком случае, «ввиду немаловажных заграничных обстоятельств», чтобы избежать всякого рода шпионства со стороны врагов и вместе с тем «быть безотлучной во всякой готовности», выезд из Сечи холостым казакам без письменного вида от войсковой канцелярии, а женатым без видов от паланочных полковников строго воспрещался[401]. Иногда уходившим из Сечи давались аттестаты ввиду поступления их на службу в украинские полки; образцы таких аттестатов, в достаточном количестве, дошли до нас: в них прописывается имя, отчество, фамилия и название куреня казака, его служба в разъездах, партиях, посылках, секретных разведованиях, походах и сражениях, отмечаются находчивость, усердие к службе, честное исполнение возлагавшихся на него поручений и готовность «не щадить своего живота»[402].

Как велик был состав всего войска запорожских низовых казаков, определенно сказать нельзя; нельзя именно, с одной стороны, потому, что запорожцы весьма неохотно делились с посторонними людьми сведениями о всяких порядках в Сечи, – вся их жизнь для чужестранцев составляла так называемые «войсковые секреты»; с другой стороны, потому, что в самой Сечи не было, или, по крайней мере, сами запорожцы говорили, что не было никаких журналов, никаких списков, куда бы вписывались имена приходивших в Сечь новичков и отходивших из нее старых казаков[403]. Кроме того, трудно определить число всего запорожского войска еще и потому, что многие из казаков-зимовчан вовсе не являлись в Сечь по нескольку лет и совсем не были известны войсковой старшине, а насчет некоторых сечевых казаков и сама старшина находилась в полном неведении и не могла сказать в известное время, живы ли они или безвестно пропали во время отдельных походов на врагов, часто предпринимавшихся без ведома Коша. Оттого все показания о численности запорожского войска, даже на пространстве одного какого-нибудь века, слишком разноречивы. Сами запорожцы, как это и естественно, слишком преувеличенно говорили насчет численности всего своего войска: «У нас що лоза, то казак, а где байрак, то там по сто, по двести казак»; малороссийские летописцы высказывались на этот счет в том же тоне: «Рече старейший слово, и абие сколько треба воинства, аки трава соберутся»[404]. Более или менее определенные данные насчет численности запорожских казаков дают нам следующие указания. В 1534 году всех запорожских казаков считалось не более 2000 человек; в 1535 году около 3000 человек[405]; в 1594 году иностранцы насчитывали у них 3000, а они сами показывали 6000 человек[406]; в 1675 году кошевой атаман Иван Сирко, задумав большой поход на Крым, собрал 20 000 человек запорожцев и с ними «несчадно струснул» Крым и счастливо возвратился в Сечь[407]; в 1727 году Христофор Манштейн определял всю численность войска запорожского от 12 000 до 15 000 человек[408]; в 1732 году сами запорожцы показывали, что у них «добрых и вооруженных воинов» наберется до 10 000 человек, а в 1735 году сообщали, что о «числе всего войска подлинно никак показать нельзя, потому что оно ежедневно прибывает и убывает», но надеются собрать хорошо вооруженных 7000 человек[409]; в 1755 году кошевой атаман Филипп Федоров рапортом показывал, что во всем «компуте», или составе, со стариками и женщинами по зимовникам, войска запорожского наберется 27 000 человек[410]; в 1762 году, по случаю вступления на престол императрицы Екатерины II, присягал на верность ей 20 281 человек запорожских казаков[411]; в 1766 году секретарь Василий Чернявский определял число всех запорожцев, «кои во всей земле к Сечи принадлежащей живут и к отправлению воинской службы способны и надежны, выключая старых, дряхлых и малолетних», около 10 000 человек[412]; в 1769 году готового к походу против турок войска запорожского казаков было 12 249 человек; кроме того, 2000 человек казаков оставалось в Сечи, и по паланкам до 3000 человек «в водяном карауле на лодках», а всего 17 249 человек[413]; около 1774 года число запорожцев «военных и пеших людей» считалось 40 000, но в поход шло 14 000 человек, прочие же оставались около имуществ и собственных домов, всех же было до 100 000 человек[414]; в 1775 году в ведомости генерал-майора Петра Текели показано всех жителей в запорожской земле, то есть казаков и посполитых, мужчин и женщин, 59 637[415]; в том же году в манифесте императрицы Екатерины II говорилось, что запорожцы обогатились 50 000 пришлых к ним семей и что по падении Сечи ушло 6000 человек запорожцев за Дунай, живших перед тем в отдаленных запорожских зимовниках[416]; запорожец Никита Корж и бывший священник низовых казаков Григорий Кремянский, во время уничтожения Сечи, определяют число всего войска в 40 000 человек[417]; в настоящее время глубокие старики, вспоминая о запорожцах, говорят: «его сыла, того запорожця, була тяженна»[418]. Разумеется, если взять во внимание то, что, кроме постоянных жителей в Сечи и по паланкам, к запорожцам приходили еще на время разные «своевольные» люди, особенно ввиду какого-нибудь предприятия или похода на врагов, то его сила была действительно «тяженна». Но в обыкновенное время силы этой не было видно: приходившие в Запорожье казаки только приписывались в курени, но очень немногие жили при них, – они расходились больше по зимовникам, плавням, рыбным заводам, звериным ловам[419], в самой же Сечи оставались преимущественно старые и дряхлые старики. В общем, сравнивая приведенные цифровые данные, можно сделать касательно численности войска запорожского низового такое заключение: в пору наибольшего расцвета одного строевого войска запорожских казаков могло быть от 10 000 до 12 000, а вместе с обывателями зимовников и слобод – до 100 000 человек.

Сравнивая отдельные окраины запорожских вольностей между собой, находим, что гуще всего населены были Самарская и Протовчанская паланки: в первой число зимовников, или семейств, по отрывочным данным XVIII века, доходило до 1158, а во второй в то же время до 1100 зимовников[420]; затем следовали места между правым берегом Днепра и верховьями рек Ингульца, Ингула, по течению двух Омельников, Домоткани и Мокрой Суре, в Кодацкой паланке, – по Мокрой Суре, например, число зимовников, в 1755 году доходило до 52, а в 1760 году – до 841; далее шли места по среднему и нижнему течению Ингульца, Ингула и Буга в паланках Ингульской и Бугогардовской: здесь в 1772 году показано зимовников по Ингулу – 17, Ингульцу —11, Громоклее —11, Днепру – 14, Бугу – 7, Мертвоводу – 4, Еланпу – 5, Сухому Еланцу – 1, Куцому Еланцу – 1, а всего 71 зимовник[421]. Кроме того, по тем же рекам и балкам имелось загонов для рогатого скота и овец – 5 да несколько рыбных заводов, при которых в зимнее время устраивались землянки, а в летнее – шалаши; число этих землянок и шалашей распределялось так: в гирлах и у лимана землянок – 17, шалашей – 15, по Бугу землянок —11, шалашей – 39, по Ингулу землянок – 2, шалашей – 4, по Ингульцу землянок – 4, шалашей – 1, а всего землянок – 34, шалашей – 59[422]. Менее всего населены были восточные окраины Запорожья, Кальмиусская и Прогноинская паланки.

Количество населенности известной паланки объясняется частью удобствами или неудобствами самых мест, частью большей или меньшей близостью к татарским кочевьям и открытым границам: восточная окраина запорожских вольностей граничила с ауламиногайскими татарами и защищена была незначительной речкой Конкой, оттого и менее была населена в оправдание пословицы: «не строй светлицы на границе»; северная и западная окраины были удалены от татар на громадное пространство степей, а южная была ограждена широкой рекой Бугом и пешей командой казаков; так, в 1774 году на южной границе запорожских вольностей стояло 700 человек казаков; кроме того, в летнее время для промысла здесь содержалась команда в 500 человек, да в Александровском шанце[423] 200 конных человек[424]. Северная окраина запорожских вольностей, богатая лесом, орошенная двумя хорошими речками – Орелью, Самарой, и множеством озер, которых по одному левому берегу Орели было до 300, защищенная плавнями и порогами Днепра, удаленная на огромное пространство от татарских аулов, по справедливости, считалась самой богатой и самой безопасной окраиной запорожских вольностей и потому больше всех была населена.

Число всех селений и зимовников, находившихся по балкам, байракам и оврагам вольностей запорожских казаков, определяется у разных писателей и свидетелей различно: в истории князя Мышецкого всех зимовников насчитывается до 4000[425]; в записках академика Гюльденштедта по одним берегам Днепра показано 30 селений[426], в ведомости генерал-майора Петра Текели в 1775 году – 45 деревень и 1601 зимовник[427], а в истории Аполлона Александровича Скальковского, по документам сечевого архива, показано 64 селения, 3415 хат[428].

Глава 6

Войсковое и территориальное деление Запорожья

Войско запорожское низовое, во всем его составе, имело два деления – войсковое и территориальное. В войсковом отношении запорожская община делилась на тридцать восемь куреней, в территориальном отношении – сперва на пять, потом на восемь паланок. Когда и кем установлено было такое деление, сказать нельзя, за неимением на то документальных данных: на этот счет имеем лишь указание историка Мацеевского, который говорит, что войско запорожское разделилось «на курени, селения и околицы» при гетмане Евстафии Рожинском, то есть в первой половине XVI столетия (1514–1534). Курени находились в самой Сечи; число их, сколько помнят историки запорожских казаков, всегда было 38; все они носили разные названия, большей частью заимствованные или от атаманов-основателей их, или от городов-метрополий, откуда вышли первые запорожцы, или от звания большинства казаков, составивших впервые курень. Названия этих куреней сохранились до нашего времени в синодике 1714 года, в «Истории» Мышецкого, в разных бумагах сечевого архива и на могильных крестах запорожских кладбищ; таковы: Пашковский, Кущевский, Кисляковский, Ивановский, Конеловский, Сергиевский, Донской, Крыловский, Каневский, Батуринский, Поповичевский, Васюринский, Незамайковский, неправильно называемый Езамшевским, Ирклеевский, Щербиновский, Титаровский, Шкуринский, Кореневский, неправильно называемый Куреневским, Роговский, Корсунский, Калниболотский, Уманский, иначе Гуманский, Деревянковский, Стеблиивский-низший, Стеблиивский-высший, Жереловский, или Джереловский, Переяславский, Полтавский, Мышастовский, Менский, неправильно называемый Минским, Тимошевский, Величковский, Левушковский, Пластуновский, Дядьковский, Брюховецкий, Ведмедовский и Платнеровский[429].

Название «курень» присвоено казацкому жилищу от слова «курить», то есть «дымить», и имеет в своем основании одинаковое значение с тмутараканскими «курями» и великорусской «курной» избой. Еще и теперь можно видеть такие курени, то есть курные жилища, по берегам Днепра, особенно против его порогов, где ютятся рыбаки ранней весной или поздней осенью; но в Сечи, по крайней мере Новой, курени уже не были курными жилищами, однако раз усвоенное название оставалось за ними и тогда, когда оно потеряло свое первоначальное значение.

По внешнему виду каждый курень представлял собой длинную казарму, иногда 44 аршина длины и 5 ширины, или 13^1/2 аршина длины и 6 аршин ширины, 10 аршин длины и 5 ширины[430]; он строился из рубленого и резаного дерева, обыкновенно привозимого в Сечь из Самары или Великого Луга[431]; имел 4 больших квадратных окна в длинной стене, одну низкую дверь с полукруглой перекладиной и резными, окрашенными в зеленую и красную краску, по бокам дверей, лутками в поперечной, или так называемой причелочной стенке; по одному окну с каждой стороны дверей на той же причелочной стенке[432]; наверху драневую, в три яруса, крышу и над крышей три высоких, с покрышками «дымаря», или трубы[433].

Во внутреннем устройстве запорожские курени, по одному описанию, имели два отделения: одно большее, другое меньшее; в большем жили казаки, приписанные к куреню, их старшина и иногда кошевой атаман; в меньшем жили куренной кухарь и его помощники; здесь была кухня и хлебопекарня[434].

По другому описанию каждый курень представлял собой большую избу, без комнат и перегородок, с равными ей сенями, отделенными собственно от куреня «перемежной» стеной с дверью для входа и с большой изразцовой «грубой», то есть печкой для топки, пропущенной чрез стену из сеней в «кимнату». В собственно курене, во всю длину его, от порога до покутя, ставилось «сырно», то есть стол, наподобие монашеских трапез, из одной толстой доски больше трех четвертей аршина ширины, положенной во всю длину на вкопанных в землю столбах и прибитой к ним железными гвоздями; вокруг сырна ставились узкие скамьи, а вдоль стен, с трех сторон, настилался из толстых досок на столбах помост, или накат, заменявший казакам постели; на нем могло спать от тридцати до «полчварта ста» человек[435], во всем же курене могло вместиться до 600 человек казаков[436]; на «покути», то есть красном углу, прибиты были иконы разных святых, тут же висела богатая лампадка, всегда зажигавшаяся куренем в большие праздники, и ниже лампадки стояла «карнавка», то есть кружка для опускания в нее денег после обеда казаками на закупку провизии к следующему дню; к потолку прицеплялось большое паникадило, по стенам куреня развешивалось разное оружие, а под потолком, на «перемежных» стенах протянут был резной сволок с вырезанными крестом посредине годом построения куреня и именем куренного атамана-строителя; посреди сеней устраивалась «кабыця», то есть очаг, длины 5 аршин и более, для варения кушанья; через кабыцю из куреня в сени проходил конец сволока, на котором вбивались железные цепи с крючьями для навешивания на них больших железных казанов, в коих варилась пища казакам[437]. В куренях ни имущества, ни продовольствия держать не полагалось.

Близ каждого куреня ставилась куренная скарбница, или небольшой амбар, в котором казаки отдельного куреня хранили свое «сбижжа», то есть разного рода имущество, и рядом с скарбницей – другие дома для жилья казаков, которые увеличивались по мере увеличения числа товарищей и тесноты куреня; при куренях возводились иногда и частные домики войсковой старшины; последние по внешнему виду напоминали те же курени, только меньшего размера, а по внутреннему устройству приближались к теперешним хатам зажиточных украинских крестьян. Самый типичный из них, сохранившийся до нашего времени, имеет 18 аршин длины, 8 аршин ширины и 3 аршина высоты; он срублен из дерева, имел небольшие, круглые, «як тарилочки», окна; разделялся большими сенями на две половины: светлую и черную, – из коих каждая, в свою очередь, подразделялась на две; светлая половина имела «кимнату» с изразцовой «грубой» и опочивальню, отделенную от «кимнаты» глухой стеной, – обе с отдельными для каждой выходами в сени; черная половина имела кухню и кладовую, отгороженные одна от другой глухой стеной и также с отдельными для каждой выходами в сени; от одной и до другой наружной стены через перемежную стену протянут был сосновый сволок с вырезанным на лицевой стороне его изображением креста с обычными при нем деталями – копьем, тростью, Голгофой, именем строителя и годом построения[438].

У запорожских казаков слово «курень» употреблялось в двояком смысле: и в смысле жилья, и в смысле сотни, полка, самостоятельной части войска, «всегда мобилизованной, поставленной на походную ногу»; если говорилось «казак Незамайковского куреня», то это значило или то, что казак жил в Незамайковском курене, или то, что он причислен был к Незамайковскому куреню, но мог жить где-нибудь в другом месте – в слободе, деревне, зимовнике одной из паланок запорожских вольностей. Большинство казаков только числилось в Сечи по куреням, но оставалась их там одна десятая часть всего войска, прочие же, особенно летом, – то за рыбой, то за конями, то за диким степным зверем, то в разъездах, то в бекетах, то в Великом Лугу, то на «оселях» – везде были рассеяны, как пчелы на душистых травах; зимой же многие из них уходили и в «города», то есть в Гетманщину, чтобы повидаться с родными или подманить кого-либо из молодых «до Сечи».

«Паланка» в буквальном смысле слова с турецкого на русский значит «небольшая крепость»; в переносном смысле слова этим означалось у запорожцев центральное управление известной части территории, самое управление, а чаще всего ведомство, или, говоря нашим языком, уезд запорожских вольностей; центром всякой паланки был двор с разными постройками, огражденный кругом палисадником[439]. Когда впервые земля запорожских казаков разделена была на паланки, за неимением данных, сказать нельзя; есть, правда, предположение, будто бы это деление было введено с 1734 года, после возвращения запорожцев из-под власти крымского хана в Россию, но насколько это справедливо, утверждать тоже нельзя[440]. До 1768 года всех паланок в Запорожье было пять – Бугогардовская, Перевизская, иначе Ингульская, Кодацкая, Самарская и Кальмиусская; с 1768 года прибавилось еще две паланки – Орельская и Протовчанская, а впоследствии – третья, Прогноинская; начало последней, впрочем, положено было еще в 1735 году, когда в Прогноях[441], то есть у соленых озер, на Кинбурнском полуострове находящихся, учрежден был шестой пост для защиты людей, приходивших туда из Запорожья и Малой России за солью или для рыболовства на лимане[442].

Итак, под конец исторической жизни запорожских казаков всех паланок в казацкой территории, имевшей 1700 верст в окружности, было восемь, причем три из них находились у правого берега Днепра, а пять у левого. Бугогардовская паланка занимала пространство степей между левым берегом Буга и правым Ингульца с одной стороны, и рекой Днепром и новосербской границей с другой; она находилась в теперешних уездах Елисаветградском и Александрийском Херсонской губернии; центром этой паланки был Гард на реке Буге; кроме того, в ней имелись зимовники: в Соколах, Вербовом, Балацком, Мигии, Корабельном, Вовковом, Харсютином и Громоклее. Ингульская, иначе Перевизская, паланка расположена была вдоль левого берега реки Ингульца, в северной части теперешнего Херсонского уезда; центром ее была или так называемая Перевизка, у правого берега Днепра, на 2 версты ниже устья Ингульца и на 2^1/2 версты ниже усадьбы владельца села Фалеевки И.И. Комстадиуса, или же селение Каменка, при впадении речки Каменки в Днепр, где была Каменская Сечь; кроме того, в ней имелись селения и несколько зимовников: Кваково, Белые Криницы, Давыдов Брод, Блакитная, Шестерня, Пономарева, Кривой Рог, Меловое, Золотая Балка, Осокоровка, Терновка, Ракова и др. Кодацкая паланка находилась между Днепром, рекой Базавлуком и верховьем Ингульца с одной стороны и речкой Тясьмином или, с 1752 года, новосербской пограничной чертой с другой, в теперешних уездах Екатеринославском и Верхнеднепровском; центральным местом ее был город Новый Кодак; кроме того, в ней имелись села и зимовники: Старый Кодак, Волошские хутора, Половица, Микитино, Кичкас, Беленькое, Тарасовка, Медовец, хутор Грязное, Кемлыковка, Набоковка, Тарамское, Карнауховка, Тритузное, Романково, Бородаевка, Мишурин Рог, Комиссаровка, Лиховка и Томаковка. Самарская паланка расположена была по обоим берегам реки Самары, вверх от левого берега Днепра, в теперешних уездах Новомосковском, Павлоградском и частью Александровском Екатеринославской губернии; центром ее был город Самарь, иначе Новоселица и Новоселовка, теперешний город Новомосковск; кроме того, в ней имелись селения: Чапли, Песчаная Самарь, Переметовка, Каменка, Сокольский редут, Бригадировка, Ревовка, Бардаковка, Адамковка, Пышневка, Войсковое, Чернечье и др. Орельская паланка находилась между реками Орелью и Самарой, в восточной части теперешнего Новомосковского и западной Павлоградского уезда; центральным местом ее была Козырщина; кроме того, в ней имелись селения: Чаплинская Каменка, Гупаловка, Прядивка, Калантаевка, Пушкаревка и Бабайковка, отчисленная сюда в 1770 году от паланки Протовчанской. Протовчанская паланка – по течению речек Протовчи и Орели, в теперешнем Новомосковском уезде; центральным поселением ее было Лычково; кроме того, в ней имелись селения: Перещепино, Котовка, Чернетчина, Петриковка, Китай-город, Могилев, Кильчень (теперешняя Голубовка), Куриловка, Плёса, Черноуховка, Васильковое, Грузиновка, Полковничья, Судиевка, Сердюковка, Шуглеевка, или Шульговка, Климовка, Семенчиновка, Балабановка, Горбулевка, Половинщино, Проданивка, Галушковка, Одаровка, Цегловатая, Сирковка и Лебединцы; сверх того – хутора над Царичанкой и Маячками и в урочищах Щуровом и Бабенковке[443]. Кальмиусская паланка находилась между Волчьей, Кальмиусом и Азовским морем, в теперешних уездах Александровском, Бахмутском и Мариупольском; центром ее было поселение у самого устья речки Кальмиуса при впадении ее в Азовское море, где некогда стояло городище Домаха, а с 1779 года построен город Мариуполь[444]; кроме того, в ней известны были два селения: Ясеноватое и Макарово, и 28 зимовников: в Лозовом овраге на Терсе, Широком на Каменке, в балках Холодной, Сухой, яру Поповом, овраге Чернухином, байраке Каменном, овраге Шелковом, яру Глубоком, овраге Государевом, балке Железной на Кривом Торце, яру Холодовом при Северном Донце и Луганчике, яру Железном при Северном Донце, балках Крутилке, Долгой, Морозовой и Крутой, урочище Бобровом, яру Хорошем на Лугани, балке Мечетной на Миусчике, балке Зайцевой над морем, урочище Подгорыни, балке Клеповой над Кальцем, речке Дубовой, Белосарайском лимане, речке Берде и в балке Свитоватой[445]. Прогноинская паланка находилась на левом берегу Днепровского лимана, против урочища Прогноева, на 35 верст выше оконечности косы Кинбурнской, в теперешнем Днепровском уезде Таврической губернии; центром ее был Прогноинск; здесь стоял передовой запорожский пост, наблюдавший за движением татар в Крыму и турок в Очакове и охранявший всех посланцев, солепромышленников и торговцев, ехавших через южную окраину запорожских вольностей в Очаков, Прогной и Крым. Озера в Прогноинской паланке запорожцы считали собственным достоянием и вывозили отсюда множество соли на Запорожье, Украину и Польшу, обходя, таким образом, крымскую хотя и чистую, но слишком дорогую соль.

Глава 7

Войсковые, куренные и паланочные рады запорожских казаков

У каждого народа свои нравы и свои обычаи, и чем первобытнее народ, тем устойчивее его нравы и обычаи; народ, стоящий на самой низшей ступени развития, возводит исполнение своих обычаев в культ; народ хотя и более развитый, чем первобытный, но еще не создавший себе определенных законов, живущий только преданиями, считает свои обычаи непреложным законом. Для человека, живущего преданиями, отступить от какого-либо обычая значит потерять честь и навлечь не только на себя, но и на весь свой род и даже на самое общество, среди которого он живет, вечную поруху и вечное бесславие. Запорожские казаки, с их общественным устройством, основывающемся на предании, не составляли в этом отношении исключения. В основе всей казацкой общины их лежал обычай: по обычаю они не допускали в Сечь женщин, по обычаю судили преступников, по обычаю разделялись на курени и паланки, по обычаю собирались в известное время на общие рады или совещания. Общие, или войсковые, рады происходили у запорожских казаков обыкновенно в определенные дни – 1 января каждого нового года, 1 октября, в храмовый праздник Сечи Покров на 2-й или на 3-й день Великодня, то есть Святой Пасхи, а сверх того – во всякий день и во всякое время по желанию товарищества, или простой «сиромы». На войсковых радах обсуждались важнейшие вопросы жизни запорожского войска: о мире и «розмире», о походах на неприятелей, о наказании важных преступников, о разделе, «по лясам», земель и угодий и, наконец, о выборе войсковой старшины. Раздел земель и выбор старшины происходили у запорожских казаков непременно каждый новый год. Вот как это делалось.

Еще за несколько дней до наступления нового года все казаки, находившиеся в зимовниках, на речках, озерах, степях и плавнях и занимавшиеся там кто домашним хозяйством, кто рыбной ловлей, кто звериной охотой, – все спешили, ввиду предстоящего дележа земель и выборов старшины, в столицу своей казацкой общины, Сечь. В самый день 1 января нового года они поднимались на ноги особенно рано, тот же час умывались холодной водой, выряжались в самое лучшее платье – штофные узорчатые черкески, красные с широкими вылетами кафтаны, сафьяновые «червонные чоботы», высокие суконные шапки, пестрые шелковые пояса, вооружались дорогими саблями, пистолетами, кинжалами, ятаганами и спешили, по звону колоколов, в сечевую церковь Покрова Пресвятой Богородицы; отслушав сперва заутреню, а потом и обедню, на тот случай с особенным торжеством и великолепием совершавшиеся, казаки, по окончании божественной службы, выходили из церкви и спешили в курени к обеду. Придя в курень, они молились на иконы, поздравляли один другого с праздником, потом снимали с себя на время дорогое верхнее платье и садилсь за общий стол. Отобедав чем Бог послал и достаточно выпив ради большого праздника «шумной ракии»[446], казаки вставали из-за стола, молились Богу, благодарили своего атамана, куренного кухаря, кланялись один другому, снова одевались в дорогое платье и потом выходили со всех куреней на площадь. В этот момент на сечевой площади раздавался оглушительный выстрел из самой большой пушки: таков был казацкий обычай. Тогда, по звуку пушки и по приказу кошевого атамана всех низовых казаков, войсковой довбыш выносил из своего куреня всегда хранившиеся при нем литаврные палки, затем с палками шел в церковь, брал оттуда постоянно находившиеся там, между всеми войсковыми клейнодами, литавры, выходил из церкви на площадь и бил в литавры для сбора казаков на раду, сперва один раз «мелкою дробью». На бой литавр являлся прежде всего войсковой есаул; он также входил в сечевую церковь, брал оттуда большое войсковое знамя, иначе стяг, корогву или пралор, выносил его на площадь и ставил около церкви. Тут довбыш снова бил в литавры, но уже два раза, также «мелкою дробью». На его бой спешили, точно пчелы на мед, казаки на радную, или вечевую, площадь, к тому случаю гладко выровненную и тщательно усыпанную песком. За простыми казаками выступала на площадь сечевая старшина: кошевой атаман, войсковой судья, войсковой писарь, войсковой есаул, после войсковой старшины – тридцать восемь куренных атаманов и несколько человек войсковых «служителей»: каждый из войсковой старшины нес знак своего достоинства: кошевой – большую палицу, или булаву, судья – большую серебряную печать, писарь – перо и серебряный каламарь, или чернильницу, есаул – малую палицу, куренные атаманы – трости; вся старшина была с открытыми головами, без шапок, «бо на той час шла на площадь, наче на судне мисто». Довбыш, завидя идущую старшину, отдавал ей честь боем в литавры. Между тем старшина, выйдя на середину, становилась на площади в один ряд, друг подле друга, по старшинству своих чинов, и кланялась на все четыре стороны собравшемуся «славному низовому товариству». Товарищество становилось за куренными атаманами, кругом церкви, зачиная правым флангом от кошевого, кончая левым флангом у войскового есаула, в общем образуя огромный круг, или казацкое коло; иногда, при полном войсковом сборе, не вместясь в городке Сечи, некоторая часть товарищества влезала на курени и колокольни, становилась у канавы, поднималась на валы и растягивалась даже далеко вдоль речки. Как и старшина, все казаки, до единого, были без шапок и на поклоны старшины отвечали поклонами. Перед началом самой рады на площадь являлся настоятель сечевой церкви и служил молебен. После окончания службы кошевой атаман объявлял собравшемуся товариществу о цели открывшейся рады:

– Паны молодцы! Теперь у нас новый год; надлежит нам, по древнему нашему обычаю, произвести раздел между товарищами всех рек, озер, урочищ, звериных доходов и рыбных ловель.

– Да, следует, следует! Будем делить, как искони у нас заведено, по лясам, по жребию[447].

После этих слов выступал вперед войсковой писарь, который заблаговременно расписывал по куреням все угодья на маленьких ярлыках, клал в шапку все эти ярлыки, встряхивал их руками и предлагал куренным атаманам подходить к шапке и разбирать ярлыки. Атаманы подходили и разбирали, писарь прочитывал, и что какому куреню доставалось, тем он и владел в течение всего года, до нового раздела – тут споров и прекословий не бывало: атаманы благодарили старшину и становились на свои места. Соблюдалось лишь правило, что сперва получали землю курени, потом войсковая старшина, за ней духовенство и, наконец, женатое население запорожских вольностей: везде холостое товарищество пользовалось преимуществом в правах владения на земные угодья перед женатым сословием; лица, не принадлежавшие к войску, редко получали землю в Запорожье.

Так делилась вся земля запорожских казаков от устья реки Самары до верховья реки Конки и от порожистой части Днепра до устья Буга. Этот ежегодный по жребию дележ земли происходил ввиду неодинакового богатства запорожских урочищ: одни из них были слишком изобильны, другие – слишком бедны. Поэтому, чтобы долговременное владение богатыми угодьями не возбуждало зависти и не подавало повода к раздорам в среде товарищества, их делили каждый год по жребию. В таком случае всяк доволен был доставшимся ему угодьем и не думал завидовать товарищу, которому, по счастью, доставался лучший жребий. Полагают также, что этот ежегодный дележ земель стоял в зависимости и от большей или меньшей опасности со стороны неприязненных запорожцам соседей, так как всяк желал получить себе угодье подальше от южной границы, чтобы быть в безопасности от татар[448].

После деления угодий довбыш вновь бил в литавры, и казаки вновь прибывали в Сечь, собираясь иногда до пяти тысяч человек и более. Тут кошевой атаман опять обращался с речью к сечевому товариществу:

– Паны молодцы! У нас сегодня новый год; не желаете ли вы, по старому обычаю, переменить свою старшину и вместо нее выбрать новую?

Если товарищество довольно было своей старшиной, то в таком случае на предложенный кошевым вопрос отвечало:

– Вы – добрые паны, пануйте еще над нами!

Тогда кошевой, судья, писарь и есаул кланялись казакам, благодарили их за честь и расходились по куреням. Если же товарищество было недовольно чем-нибудь на свою старшину, то тогда, после вызова кошевого, объявляло ему, чтобы он отнес свою булаву или палицу к знамени и положил бы ее на шапку. А когда товарищество при этом открывало за кошевым еще какую-нибудь вину или допущенную им заведомую несправедливость, то в таком случае, не стесняясь в выражениях, кричало:

– Покинь, скурвый сыну, свое кошевье, бо ты вже казацького хлиба наився! Иди собе прочь, негодный сыну, ты для нас неспособен! Положи свою булаву, положи!..

Кошевой немедленно повиновался: он бросал на землю свою шапку, сверх шапки клал палицу, кланялся всему товариществу, благодарил его за честь, которую оно оказывало ему в течение года, и уходил с площади в свой курень. После ухода кошевого то же должны были делать, по солидарности с кошевым, судья, писарь и есаул, хотя бы к ним товарищество и не обращалось со словом укора. Впрочем, последним, если кто-либо из них был угоден казакам, товарищество кричало, чтобы они «не скидывали с себя своего чина», и те должны были беспрекословно повиноваться и стоять на площади. Иногда, прежде чем отпустить старшину с площади, товарищество требовало от нее отчета в разных действиях и предлагало ей разные вопросы. В результате, однако, редко старшина оказывалась виновной: пользуясь своей властью всего лишь один год и имея в виду в конце года отчет, она редко действовала по собственному произволу, больше же по желанию всего войска. Если же, вопреки этому, старшина изобличалась в каких-либо преступлениях против всего войска, то она казнилась за то смертью.

После удаления старой старшины приступали к избранию новой. При этом выступали на сцену чисто народные начала: ни куренные атаманы, ни кто другой из «властных» лиц не имели в этом случае никакого решающего значения, всем делом руководила простая чернь, так называемая «сиромашня». Естественно, что при этом поднимались споры, пререкания и раздоры, тем более что многие в этот день, праздника ради, иногда через край хватали «пьяного зелья» – горилки. Спорили прежде всего о том, кого именно выбрать в кошевые атаманы, – каждый курень выставлял своего кандидата и настаивал на выборе именно его, а не другого кого. Споры длились иногда по нескольку часов. Все кандидаты, имена которых выкрикивались на площади, должны были тот же час оставлять площадь и уходить в свои курени, чтобы своим личным участием не помогать избранию. Наконец, после долгих споров, останавливались на одном из всех называемых кандидатов. Тогда из среды товарищества отделялись десять или больше того человек казаков и шли в тот курень, где сидел выбранный в кошевые казак. Пришедшие объявляли избранному волю всего товарищества и просили его принять предлагаемую ему честь. Если избранный станет отговариваться, то двое из пришедших казаков берут его под руки, двое или трое пихают сзади, несколько человек толкают в бока и ведут на площадь, приговаривая: «Иды, скурвый сыну, бо тебе нам треба, ты теперь наш батько, ты будешь у нас паном». Так приводили избранного в раду; тут вручали ему палицу и объявляли желание всего войска видеть его кошевым атаманом. Избранный, однако, по древнему обычаю должен был сперва два раза отказаться от предлагаемой ему чести и только после третьего предложения брал в руки палицу. Тогда войско приказывало довбышу пробить честь новому кошевому атаману, а старые сечевые казаки, «сивоусые диды, славные низовые лыцари», поочередно подходили к нему и сыпали на бритую голову его песку или мазали макушку головы грязью, если на ту пору случалась дождливая погода, в знак того, чтобы он не забывал о своем низменном происхождении и не стремился бы к возвышению над всем товариществом. Кошевой должен был кланяться на все четыре стороны и благодарить товарищество за честь, на что товарищество отвечало ему криком: «Будь, пане, здоровый та гладкый! Дай тоби, Боже, лебедыный вик, а журавлыный крык!» Тем избрание кошевого и оканчивалось. В тот же день первого января и таким же порядком происходило избрание судьи, писаря, есаула и куренных атаманов, с той только разницей, что войсковому судье при избрании вручали печать, войсковому писарю – чернильницу, а войсковому есаулу – жезл. Второго января избирали довбыша, потом следующих за ним чинов: пушкаря, писаря, кантаржея и других.

Далеко, однако же, не всегда так мирно и так скоро оканчивались выборы новой старшины. Иногда при общем голосовании спорящие в конце концов разделялись на две половины: одну составляли так называемые нижние курени, а другую так называемые верхние курени, и каждая сторона, желая видеть кошевым атаманом своего кандидата, не признавала другого. Тогда начинался спор, за спором следовала ссора, за ссорой драка, и за дракой происходили иногда и смертоубийства. Противники в своем ожесточении доходили до того, что даже бросались на курени, разоряли их, ломали все на своем пути и наносили друг другу великие обиды и большие убытки. В это время кандидаты той и другой стороны немедленно оставляли площадь и скрывались в свои курени, сидя на запорах. Но это не спасало их от толпы. Так, казаки одной какой-либо стороны вскакивали в курень, где сидел их кандидат, тащили его на площадь и объявляли кошевым. Но противная сторона и слышать не хотела о выбранном кандидате; сам избранный отказывался от такой чести, не хотел идти на площадь и упирался ногами. Но его сторонники не успокаивались: они толкали его в шею, пихали в спину, били кулаками под бока и, когда он все еще упирался ногами, рвали на нем платье, выщипывали на голове чупрыну, мяли ему все ребра, и могло статься, что все-таки противная сторона не признавала его своим кошевым атаманом и выгоняла вон с площади. В подобных случаях, разумеется, перевес оставался всегда за более сильной стороной.

Бывало иногда и так, что уже после общей войсковой рады часть казаков возмущалась и не признавала старшины, уже избранной всей радой; тогда одни из недовольных брали насильно котлы вместо войсковых литавров, били по ним вместо палок поленами и старались собрать на площадь новую раду; другие бросались к куреням старшин, называли их собаками, не способными ни к какому панованию, перечисляли все, что знали или слышали о них дурного, и с криком приказывали им идти на площадь; третьи хватали лежавшие на столике среди площади кошевскую и судейскую палицы и вручали их новым, наскоро выбранным лицам. Тогда против бунтовщиков выступали куренные атаманы; они действовали сперва словами, а когда слова не помогали, прибегали к палкам; но разъяренные казаки избивали куренных атаманов, а сами бросались к куреню кошевого, выбивали в нем окна, бросали в середину его, в стены и на крышу обрубки, дрючья, кирпичи и камни. Видя беду, кошевой, а с ним и другие лица старшины, прятались в чужие курени, а иногда даже переодевались в монашеское платье, подвязывали себе бороды и спасались бегством из Сечи.

Иногда страсти, при выборах войсковых старшин, разгорались до того, что запорожская «сиромашня» пускалась даже на грабеж разного добра «базарных», то есть торговых и ремесленных людей, живших в предместье Сечи. «Сиромашня», завидовавшая богатству торговых и ремесленных людей, во время избрания старшины делала между собой стачку, с целью нападения на «базарных людей». Пользуясь всеобщей безурядицей, она неожиданно нападала на них, разгоняла из предместья, бросалась на их лавки и шинки, вытаскивала оттуда товары, выпускала из бочек напитки и забирала все, что попадалось под руку. «Базарные люди» старались защищать свое добро. Они, в свою очередь, составляли стачку, вооружались ружьями, дубинами, становились у сечевой колокольни и старались не впускать «сиромашню» в свое предместье, простаивая иногда по дням и по ночам у ворот, ведших из самой Сечи в ее предместье. Но «сиромашня» не унималась. Тогда противные стороны схватывались между собой, и нередко дело доходило до жестоких драк и смертоубийств. Кошевой атаман, судья, писарь и есаул всеми мерами старались унять враждовавших, обращаясь к ним, однако, не лично, а через куренных атаманов и старых «сивоусых» казаков. Последние, действуя частью палками, частью увещаниями, отвращали под конец «сиромашню» от хищных намерений и водворяли спокойствие в Сечи.

Когда же дело шло не о выборе войсковой старшины, а о другом каком-либо вопросе, например походе казаков против неприятелей, тогда рады принимали несколько иной характер против описанного. По обыкновению казаки собирались на сечевую площадь и располагались в коло; если при этом в Сечи находился посол от какого-либо государя, приглашавший казаков в поход, то посла также допускали в коло, сперва давали ему аудиенцию, потом отбирали от него письменные условия насчет предполагаемого похода и просили оставить коло; после ухода посла из кола читали вслух оставленные им грамоты; по прочтении же грамот кошевой громко требовал от каждого высказать свое мнение; казаки сперва молчали; за вторичным воззванием казаки по обыкновению разделялись на два кола: одно коло составляли старшины, другое – чернь. После долгих совещаний чернь или отрицала предложение посла, или принимала его; если она принимала, тогда, в знак согласия, подбрасывала вверх свои шапки, затем устремлялась к старшине и требовала от нее полного согласия во всем с собою. В случае отказа со стороны старшины чернь разгорячалась и грозила или бросить всех в воду, или вовсе утопить в реке. Старшины, боясь противоречить сильной, могущественной и разъяренной черни, невольно соглашались с принятым решением ее. Тогда из среды всего товарищества казаки избирали 20 депутатов, которые составляли особое маленькое коло; это коло долго совещалось между собой и под конец приглашало к себе посла; когда посол являлся на приглашение, 20 депутатов вместе с послом садились на землю среди большого кола и открывали между собой переговоры. После окончания переговоров войсковые есаулы обходили вокруг все большое коло и излагали всем результаты соглашений между 20 депутатами и послом. После этого чернь снова отделялась, снова собиралась в особое коло, совещалась между собой и выражала свое согласие громкими восклицаниями и бросанием вверх шапок. Тогда рада считалась оконченной; посол выходил из кола, и в честь его били в барабаны, трубили в трубы, десять раз стреляли из пушек и ночью пускали ракеты. Однако на этом рады не оканчивались. В тот же вечер некоторые беспокойные головы, соединившись с зажиточными казаками, например охотниками и владельцами челнов, ходили из куреня в курень и своими замечаниями об отдаленности похода, опасности пути и разных случайностях войны смущали войсковую чернь и собирали новую раду утром следующего дня. На происшедшей раде чернь приходила к противоположному решению прошлого дня и немедленно сообщала о том послу, находившемуся в особом помещении Сечи. Посол старался разуверить казаков во всех опасностях войны и обещал большие награды за понесенные в походе труды. Со своей стороны о том же хлопотали и войсковые старшины казаков: они просили, всячески уговаривали их не отказываться от лестных и выгодных предложений, чтобы не подвергнуться всеобщему позору и посмеянию за отказ в похвальном предприятии против врагов вообще Христовой или в частности православной веры. Но когда и после этих увещаний казаки стояли на своем решении, тогда кошевой, разгневавшись, складывал с себя звание атамана и выходил вон из кола, объявляя, что он не желает оставаться вождем людей, не дорожащих войсковой честью, казацкой славой и добрым именем. С уходом кошевого расходилось и коло. Однако после обеда собиралась третья рада. Но как многие не хотели идти на радную площадь добровольно, то есаулы загоняли их киями. Собравшись на третью раду, казаки прежде всего отправляли депутацию к кошевому и просили его вновь принять над ними начальство; кошевой после долгих отказов под конец соглашался и являлся вновь на площадь. Тут казаки излагали свои письменные условия к приглашавшему их в поход государю, и эти условия отсылали в помещение посла, требуя на них ответа. Посол, прочитав условия и найдя их вполне целесообразными, являлся в коло, объявлял о своем согласии на все предложенные казаками пункты и в заключение вручал им подарок в несколько тысяч золотом в открытом поле, посредине которого развевалось знамя государя, от коего приезжал посол в Сечь. Казаки, получив деньги, расстилали на земле несколько татарских кобеняков или плащей, обыкновенно носимых ими, высыпали на них деньги и приказывали некоторым из старшин сосчитать их. После этого посол выходил из кола, а рада все еще долго не расходилась с площади. В заключение происходило еще несколько рад, после которых товарищество, в полном собрании, торжественно прощалось с послом, благодарило его за понесенные им труды, одаривало шубой и шапкой, выбирало собственных послов, писало письмо к иноземному, почтившему своим вниманием запорожцев, государю и вместе с приезжим послом отправляло из Сечи.

Ежегодная смена старшины происходила, конечно, в видах гарантии политической свободы в среде запорожских казаков; так понимало это и само сечевое товарищество; но лица, не принадлежавшие к запорожской общине, объясняли это тем, что, часто сменяя кошевых, запорожские начальные казаки соблюдали будто бы свою личную выгоду, так как русский двор обязан был делать всякому новому кошевому подарок в виде 7000 рублей, которые он, обыкновенно, разделял между начальными казаками для расположения их в свою пользу[449].

Смена старшины среди года объяснялась частью личным нерасположением к ней запорожского товарищества, большей же частью уклонением с ее стороны от военных походов, когда того желало все войско. Наскучив мирным бездействием в Сечи, казаки кричали, что кошевой со старшиной «обабывся», то есть обленился, сделался «ганчиркою», то есть тряпкой, и потому избегает опасностей войны, и нужно бы нового кошевого, который бы почаще водил казаков на бой.

Кроме общих войсковых рад у запорожских казаков были еще рады «до куреней», называвшиеся у них обыкновенно сходками[450]; куренные сходки происходили тогда, когда старшина и атаманы не желали собирать общей рады; тогда к куреню кошевого собирались куренные атаманы и совещание происходило только между избранными лицами; большей частью это бывало тогда, когда дело шло о каких-нибудь незначительных походах, о пограничных разъездах или же о секретных и экстренных делах, требовавших большой тайны и немедленного исполнения. Примером такой частной сходки может служить секретная рада Богдана Хмельницкого тотчас по прибытии его в Запорожье с Украины: явившись в Сечь, Хмельницкий сперва долго совещался у кошевого и войсковой старшины; здесь он изложил причины, побудившие его бежать из Польши, и только после этой частной сходки собрана была общая войсковая рада.

Наконец, были сходки еще по паланкам; но они касались совсем мелких вопросов и происходили между женатыми казаками, жившими большей частью хозяйственными интересами вдали от Сечи по слободам и отдельным зимовникам; в делах же, касавшихся всего войска, казаки-зимовчаки отправлялись в Сечь и там принимали участие в общих войсковых радах[451].

Глава 8

Административные и судебные власти в запорожском низовом войске

Состоя под верховной протекцией сперва польского, потом русского правительства, временно под покровительством крымского хана, запорожские казаки во все время своего исторического существования управлялись собственным, обыкновенно каждогодно сменявшимся и непременно неженатым начальством. Полный штат начальственных лиц у запорожских казаков, по различным источникам, определяется различно: 49, 118, 149 людьми[452]. Последовательная степень этих начальников представляется в таком приблизительно порядке: войсковые начальники – кошевой атаман, судья, есаул, писарь, куренные атаманы; войсковые служители – подписарий, булавничий, хорунжий, бунчужный, перначный, подъесаулий, довбыш, поддовбыш, пушкарь, подпушкарный, гармаш, толмач, шафарь, подшафарий, кантаржей, канцеляристы; походные и паланочные начальники – полковник, писарь, есаул, подписарий, подъесаулий. Когда впервые определился состав запорожских властей, за неимением точных данных, указать нельзя; полагают лишь, что чин кошевого существовал уже в XVII веке, тогда как чина войскового писаря в это время еще не было[453].

Первые четыре из перечисленных должностных лиц, именно кошевой атаман, войсковой судья, войсковой есаул и войсковой писарь, составляли собственно так называемую войсковую старшину; к ним иногда причисляли куренных атаманов и старых казаков, бывших старшин, но уступивших, или добровольно, или против воли, свои звания другим; остальные названные лица составляли или «младшую старшину», «войсковых служителей», или же паланочных и перевозных старшин; в мирное время войсковая старшина управляла административными и судебными делами войска, в военное время предводительствовала казаками, уступая свое место в Сечи наказной старшине, но по окончании войны вновь принимая свои права.

Кошевой атаман соединял в своих руках военную, административную, судебную и духовную власть. В военное время кошевой был «главным командиром», «фельдмаршалом» войска и действовал как совершенно неограниченный диктатор: он мог выбросить непослушного за борт лодки или же, с веревкой на шее, тащить его за тяжелым обозом; в мирное время он был «конституционным владыкой» Запорожья и потому управлял всей областью казацких вольностей с их паланками, селениями, зимовниками и бурдюгами; исполнял роль верховного судьи над всеми провинившимися и преступниками и потому наказывал виновных за проступки и определял казнь злодеям за преступления; считался «верховным начальником» запорожского духовенства, и потому принимал и определял духовных лиц из Киева в сечевую и паланочные церкви, оставлял или возвращал их назад, смотря по поведению и способностям каждого. Соединяя в своих руках такую обширную власть, кошевой атаман, как пишет, в частности, Яков Собеский в своих «Записках о Хотинской войне», «властен был над жизнью и смертью каждого из казаков»[454], и хотя указом русского правительства 1749 года, 13 марта, строго воспрещались в Сечи смертные приговоры, но кошевые атаманы игнорировали подобные требования и всегда подписывали смертные приговоры ворам и злодеям, как это видим из многих примеров: так, в 1744 году повешен был в Сечи казак Иван Покотило; в 1746 году забит киями в Самаре казак Сухий; в 1746 году повешены три казака в Сечи и один казак, Павло Щербина, в Самарской паланке; в 1770 году казнен казак Зима в Протовчанской паланке; первые шесть казаков казнены по предписанию кошевого Павла Козелецкого, последний, седьмой, – по определению кошевого Петра Калнишевского[455].

Обязанности кошевого состояли в том, что он утверждал выбранных на раде всех следовавших за ним чинов, узаконивал распределение «по лясам» (то есть по жребию) земли, покосов, рыбных ловель, звериных уходов, разделял военную добычу, войсковые доходы, царское жалованье, принимал новых лиц в Сечь, отпускал старых казаков из Сечи, выдавал аттестаты заслуженным товарищам, посылал ордера паланочной старшине, входил в дипломатический сношения с соседними государствами: Русским, Польским, Крымским, Турецким и отдаленным Германским, принимал королевские универсалы, царские указы, гетманские ордера. Официально кошевой титуловался «Мосцепане атамане кошовый»; «Его вельможность пан кошовый атаман»; «Его благородие пан кошовый атаман»; неофициально назывался «батьком, пан-отцом, вельможным добродием»; в знак своего достоинства, при общественных собраниях, он держал в руке металлическую или, за неимением металлической, в экстренных случаях, тростниковую булаву; в церкви имел особое место – бокун, или стасидию, резного дерева, выкрашенную зеленой краской; на время отсутствия в Сечи назначал себе заместителя, называвшегося «наместником атамана» или «наказным атаманом»[456].

Но при всей своей силе кошевой атаман, однако, не был неограниченным властелином запорожского войска: не имея ни особенного помещения, ни отдельного стола, называясь иногда даже уменьшительным именем – Богданко, Петрусь, Калныш, – кошевой был в действительности только старшим между равными, «батьком» для всех казаков, оттого имел больше моральное, чем дисциплинарное право. Власть его ограничивалась тремя условиями: отчетом, временем и радой. Каждый кошевой ежегодно, 1 января, во время выбора войсковой старшины, должен был дать отчет во всех своих поступках и действиях, касавшихся войска; при этом, если во время отчета за кошевым открывалось какое-либо преступление против войска, какое-либо неправильное решение суда, какой-нибудь незаконный поступок против заветных преданий запорожских, то его даже казнили смертью[457]. Есть известие, что первый предводитель казацкий, Предслав Ландскоронский, был казнен за то, что имел намерение привести казаков в строгое повиновение[458]. В 1739 году был убит казаками на крымской стороне Днепра, против острова Хортицы, кошевой атаман Яков Тукало[459].

Затем каждый кошевой избирался только на один год, по истечении которого на место его становился другой; исключения делались лишь для весьма немногих, особенно выдающихся и популярных лиц, как, например: Иван Сирко, Константин Гордиенко, Иван Милашевич и Петр Калнишевский, из коих первый был кошевым атаманом в течение 15 лет, а последний – в течение 10 лет; но и тут все-таки кошевые оставались в своей должности не на всю жизнь, а каждый год вновь избирались и вновь утверждались на общей раде всех казаков. Наконец, каждый кошевой был в зависимости от рады, то есть от совета всего «низового запорожского товарищества» или, говоря московским и польским языком, от «черни» и «простонародья» казацкого. Как пишет Яков Собеский, «кошевой у них как беспорядочно избирался не голосами, а криком и киданием шапок на избираемаго, то так же и лишался своей власти по прихоти непостоянной черни»[460]. Без общей рады всего запорожского войска кошевой атаман ничего не мог и ничего не смел предпринять. Читаем у Самуила Величко: «У нас не едного пана кошового порада до писания листов бивает, леч всего войска нашего запорожскаго единогласна: що кгди скажет в листу доложити, того а не пан кошовий, а не писар без езволения нашего переставляти сами собой неповинни». Оттого на всех ордерах и письмах, посылавшихся куда-либо от имени кошевого из Сечи, всегда делалась подпись не одного кошевого, а со всей старшиной и войском: «Атаман кошовый, зо всем старшим и меншим войска низового запорожскаго товариством»; «Атаман кошовый, зо всем старшим и меншим товариством войска его царскаго пресветлаго величества низового запорожского»; «Атаман кошовый войска запорожского з атаманнею и зо всем старшим и меншим товариством»; «Атаман кошовий зо всем низовим войска запорожского товариством»; «Атаман кошовый зо всем войска низового запорожскаго товариством»; «Атаман кошовый з атаманнею и зо всем старшим и меншим Днепровонизовым войска запорожского товариством»; «Атаман кошовий войска низового запорожского, зо всем старшим и меншим товариством»; «Ея Императорскато Величества войска запорожскаго низового атаман кошовий (имярек) свойском, старшиною и товариством»; «Атаман кошевой (имярек) с товариством»; «Атаман кошевой и товариство»[461].

В словесных сношениях с казаками кошевой обращался с ними не повелительно, а отечески или товарищески, называя их «дитками, братчиками, панами-молодцами, товарищами»; так, выслушав какую-нибудь бумагу на войсковой раде, кошевой обращался с речью к товариществу: «А шо будем робыты, паны-молодци?» Если случалось решать какое-либо важное войсковое дело, то кошевой атаман созывал все товарищество на общее собрание и, приняв важный и вместе почтительный вид, входил с открытой головой на определенное место среди радной площади, становился под войсковое знамя, кланялся несколько раз собранию и, стоя во все время рады, держал к товариществу речь, или осуждая какое-нибудь преступление, или смиренно прося у войска какой-либо в свою пользу благосклонности. Казаки слушали его с большим вниманием, а потом громко высказывали каждый свое мнение и, в случае несогласия с кошевым, показывали это своим голосом и разными телодвижениями; в случае же если находили требование кошевого совсем несообразным или просто малоосновательным, то совсем не покорялись его воле и лишали всеобщего уважения[462].

Как на Украине гетман, так в Запорожье кошевой атаман имел «при боку», особенно во время военных походов, несколько человек, от 30 до 50, слуг, выполнявших обязанности адъютантов при «власной» особе кошевого; это были так называемые «молодики джуры», или «хлопцы» – слуги-товарищи, исполнявшие такую же роль при кошевом, какую исполняли пажи при важной особе какого-нибудь рыцаря. Во время войны 1769 года в строевых казацких реестрах показано несколько человек молодиков «при пану кошевому»[463]; впрочем, эти же молодики прислуживали не только кошевому, но и другим лицам войсковой старшины, по два или по три при каждом; по словам англичанина Рондо, большей частью в хлопцы или слуги сечевых казаков попадали молодые люди из поляков[464]. Что это были не простые слуги при кошевом и других старшинах, видно из самых обязанностей, на них возлагавшихся: «молодики должны были Богу добре молиться, на коне репьяхом сыдити, шаблею отбиватьця, списом добре колоты и из рушныци зорко стриляти».

Жизнь кошевого атамана, как и прочих старшин, нисколько не отличалась от жизни остальных казаков: он пребывал всегда в том самом курене, в котором состоял и раньше до избрания своего на должность кошевого; стол и пищу имел в том же курене, общие с казаками; так было искони веков и только под конец исторического существования Запорожья войсковая старшина стала обзаводиться собственными домами в Сечи и иметь отдельный стол для себя. Главными источниками дохода кошевого атамана были: участок земли, дававшийся ему войском при общем разделе земных угодий между казаками, каждого нового года; царское жалованье – 70 рублей в год; часть пошлины за перевозы через реки; часть пошлины с товаров, именно «кварта», то есть ведро от всякой «куфы», или бочки привозимых в Сечу горилки и белого вина, часть муки, крупы и крымских или турецких товаров – «по товару от всякой ватаги»; судебная вира, то есть плата за раскование преступника от столба; и «некоторый малый презент» от всяких просителей; часть военной добычи от всякой малой партии казаков, отправлявшихся на какие-либо поиски; случайные приношения от шинкарей, брагарников, мясников и калачников медом, пивом, бузой (брагой), мясом и калачами. Кроме всего этого, на праздник Рождества Христова и Святой Пасхи кошевой получал так называемый «ралец», то есть подарок – по две или по три пары лисиц и больших калачей – от шинкарей, купцов и мастеровых: они собирались тремя отдельными партиями, являлись с поклоном к кошевому и подносили ему свои дары; за это кошевой должен был угощать их, сколько хотят, холодной горилкой и медом. В эти же дни кошевой поил и угощал у себя в курене всю старшину, куренных атаманов и простых казаков. Наконец, кошевому атаману шли еще некоторые из приблудных, пойманных на степи, лошадей: они держались в течение трех дней, и если по истечении этого времени не отыскивался их хозяин, поступали в собственность войсковой старшины, а в том числе, следовательно, и кошевого[465].

Войсковой судья был вторым лицом после кошевого атамана в запорожском войске; как и кошевой атаман, он избирался на войсковой раде из простого товарищества. Судья был блюстителем тех предковских обычаев и вековечных порядков, на которых зиждился весь строй казацкой жизни; в своих решениях он руководствовался не писаным законом, совсем не существовавшим у запорожских казаков, а преданиями или традициями, должно быть, занесенными из Украины в Запорожье, переходившими из уст в уста и освященными временем многих веков. Обязанностью войскового судьи было судить виновных скоро, право и нелицеприятно; он разбирал уголовные и гражданские дела и произносил суд над преступниками, предоставляя, однако, окончательный приговор суда решать кошевому атаману или войсковой раде. Войсковой судья иногда заменял особу кошевого, под именем «наказного кошевого атамана», исполнял должность казначея и артиллерии начальника при войсковом «скарбе и армате». Внешним знаком власти войскового судьи была большая серебряная печать, которую он обязан был держать при себе во время войсковых собраний или рад и прикладывать к бумагам, на которых постановлялось решение всей рады[466]. Судья, как и кошевой атаман, не имел ни особого жилища, ни отдельного стола, а жил и питался с казаками своего куреня. Главным доходом судьи было царское жалованье – 70 рублей в год и часть пошлины за перевозы через реки; кроме того, он получал, как и кошевой, ведро водки или белого вина от каждой привозимой в Сечу куфы, «по товару» от всякой ватаги, одного коня из приблудившихся лошадей, выкуп за «отбитие» преступника от столба, «малый презент» от всякого просителя, часть добычи от каждой партии, известное количество меду, пива, бузы, мяса и калачей от сечевых шинкарей, брагарников, мясников и калачников, наконец, рождественский и пасхальный ралец[467].

Войсковой писарь, как кошевой атаман и войсковой судья, выбирался товариществом на общей раде: он заведовал всеми письменными делами войска запорожского, рассылал листы, то есть приказы по куреням, вместе с этим вел все счета и издержки, писал, посовещавшись с монахами, к разным государям и вельможам от имени всего запорожского войска, бумаги[468], принимал все указы, ордера, листы и письма, присылавшиеся от разных царственных, властных и простых лиц в Сечь, на имя кошевого атамана и всего войска. Войсковой писарь у запорожских казаков был всегда один; обязанность его считалась столь важной, что если бы кто другой, вместо него, осмелился писать от имени Коша или принимать письма, передаваемые на его имя, того без пощады казнили смертью[469].

Значение войскового писаря в Запорожье было очень велико: многие из войсковых писарей влияли на настроение всего войска, многие в своих руках держали все нити политики и общественной жизни известного века; оттого положение войсковых запорожских писарей можно сравнить с положением генерального секретаря или главного министра при войске нашего времени. Влияние войсковых писарей тем сильнее сказывалось в Запорожье, что большинство из них оставалось на своих должностях в течение многих лет бессменно; так, известно, что в течение 41 года, от 1734 по 1775 год, в войске запорожском сменилось всего лишь четыре человека в звании войскового писаря[470]. При всем своем действительном значении, войсковой писарь, однако, нигде и ни в чем не старался показывать свою силу; напротив того, он всегда держал себя ниже своего положения. Оттого на всех бумагах, исходивших от войскового писаря, мы нигде не встречаем подписи его имени, – только один раз, и то вне Сечи, во время польского сейма в городе Остроге, писарь сделал подпись на листе: «Именем всего товарищества, войска его королевской милости запорожского низового, при нас находящегося, Андрей Тарасенко, писарь войска его королевской милости запорожского низового, собственной рукой»[471]. Обыкновенно же писарь, в конце бумаги, подписывал известную формулу: «Атаман кошовый зо всем старшим и меншим низовим войска запорожскаго товариством», вместе с фамилией кошевого, если последний был неграмотен, в противном случае формула и фамилия прописывались самим кошевым. Внешним знаком достоинства войскового писаря была чернильница в длинной серебряной оправе, по-польски каламарь, которую он, при войсковых собраниях, держал за поясом, а перо к чернильнице затыкал за правое ухо[472]. При всяком войсковом писаре состоял, в качестве помощника, выборный войсковой подписарий и сверх того иногда несколько человек «канцелярских разнаго звания служителей»[473], но «настоящей канцелярии» для писаря в Запорожье не полагалось, и все письменные дела отправлялись при его «квартире»[474]. Жизнь и содержание войскового писаря во всем были схожи с жизнью и содержанием войскового судьи, то есть он получал 50 рублей казенного жалованья и те же приношения от бочек водки, товаров, судебной пени и т. п.

Войсковой есаул, так же как кошевой атаман, судья и писарь, избирался общей радой из простых казаков низового товарищества; обязанности войскового есаула были очень сложны: он наблюдал за порядком и благочинием между казаками в мирное время в Сечи, в военное в лагере; следил за исполнением судебных приговоров по решению кошевого или всей рады как в самой Сечи, так и в отдаленных паланках войска; производил следствия по поводу разных споров и преступлений в среде семейных казаков запорожского поспильства; заготовлял продовольствие для войска на случай войны, принимал хлебное и денежное жалованье и, по приказу кошевого, разделял его сообразно должности каждого старшины; охранял всех проезжавших по степям запорожских вольностей; защищал интересы войска на пограничной линии; посылался впереди войска для разведки о неприятелях; следил за ходом битвы во время сражения; помогал той или другой стороне в жаркие минуты боя. Оттого мы видим, что в 1681 году войсковой есаул, с несколькими казаками, охранял московских послов во время ночлега их на реке Базавлуке[475]; в 1685 году, по просьбе кизыкерменского бея, он сгонял с Низу Днепра до Сечи казаков, занимавшихся здесь уводом татарских лошадей и причинявших другие «шкоды» татарам[476]; в 1765 году он посылался от Сечи к Днепру и Орели для охраны запорожской границы и казацких зимовников от русской линейной команды; в 1757, 1758, 1760 годах есаул, с большими командами, преследовал в степи «харцызов» и гайдамаков[477]. Оттого же понятно, почему войскового есаула разные мемуаристы и историки называют «поручиком»[478], «древним архонтом афинским»[479], правой рукой и правым глазом кошевого, и сравнивают его должность с должностью министра полиции, генерал-адъютанта при фельдмаршале[480]. Внешним знаком власти войскового есаула была деревянная трость, на обоих концах скованная серебряными кольцами, к концам утолщенная, посредине несколько спущенная, которую он обязан был держать во время войсковых собраний. Жизнь и доходы войскового есаула были такие же, как и войскового писаря; жалованья он получал 40 рублей в год. В помощники войсковому есаулу выбирался войсковой подъесаулий, а на случай войны – войсковой обозный, заведующий артиллерией и войсковым продовольствием и разделявший все труды есаула[481].

Все четыре названные лица – кошевой, судья, писарь и есаул – составляли запорожскую войсковую старшину, заведующую военными, административными, судебными и даже духовными делами всего запорожского низового войска; следовавшие за ними должностные лица только помогали главным и исполняли их волю и приказания. Не довольствуясь управлением края из Сечи, войсковая старшина не раз отправлялась вовнутрь казацких вольностей по городам, селам и зимовникам, чтобы на самых местах сделать такое или иное распоряжение, сообразно нуждам и потребностям населения: или уравнять повинности, или освободить от податей, или разделить угодья, или разобрать ссоры и наказать преступников. Как происходили эти поездки, видно из походных журналов сечевого архива, сохранившихся до нашего времени; лучшим образчиком такого журнала может служить журнал 1772 года: «Его вельможность, атаман кошевой Петр Иванович Калнишевский, пан судья войсковой Николай Тимофеевич, пан писарь войсковой Иван Яковлевич Глоба, бывший войсковой судья, Андрей Артемьевич Носач, начальник церквей отец Владимир Сокальский с дьяконом и войсковая канцелярия походная, февраля 28 числа 1772 года, в четверток, до восходу солнца [из Сечи] выехали. И ехали чрез весь день и ночи до полчаса на зимовник бывшего старшины, войскового есаула, Василия Андреевича Пишмича. Но по темности ночи, не доезжая сего Пишмичева зимовника, под сеном стали и, заночевав через всю ночь, оным сеном лошадей кормили. 24 числа февраля взяли дальнейший путь; в каком пути поспели уже в обеденное время в зимовник Пишмичев [теперь село Письмичевка Екатеринославского уезда, на речке Камышеватая Сура, притоке Мокрой Суры]. Коим встречею будучи приняты весьма хорошо, панов и при панах бывших, принимано, как то: обеде достаточный становил и горилкою нескудно подчивал. За се ему отблагодаривши, поехали, и ехали до Кодаку чрез весь день поспешно, куда в Кодак уже при захождении солнца поспели. Но прежде везде встречены были в Попасных буераках казаками новокодацкими, в достаточном числе, хорошо одетыми, с прапорем. А как стали подуспевать и к казацкому городу, тогда, во-первых, два из пушек сигнала дано, а потом раз по раз из всех имеющихся около городу раскатов стрельбу пушечную произведено. И были приготовленные в священническое одеяние все священники со диаконы, при башне, что от войскового дворца, для встречи со крестом; но что не в сию, а в другую поехали башню, для того священники уже разобравшись со священнаго одеяния, с поклоном на квартиру в войсковой дворец к пану кошевому приходили и, хорошо принятые будучи, отойшли. Где в войсковом дворце пан кошевой с паном пысарем, пан же судья с Андреем Артемовичем у Кондрата Северскаго, а отец начальник с дьяконом у священника Василия Алексеева квартирами стали. И ходили 25 числа в субботу в церковь на утреню и на службу. Прежде службы был акафист, а по акафисте пето умиленную песнь «О, всепетая Мати» и другая. А когда акафист совсем совершился, начата отцем Федором Фомичем (кодацким настоятелем) служба Божия. А по службе пан кошевой всех панов и священников, в том числе чрез ночь з Самары в Кодак поспевшаго и наместника Григория Порохню, звал и по несколько чарок горелки трактовал. И ходили все по просьбе к Полтавцу кушать, коим весьма хорошо, как сказывают, будучи принятые, воротились по квартирам. А на своей пан кошевой опочивши, ходил до вечерни; а по вечерни никуда нейдя, у себя вечерял и спать лег, и спал до утренняго звона, а в то время в церковь на утреню ходил, также и на службу, которая собором отправуемая была отцем начальником. А по службе все вообще званы кушать к пану судье. Пообедавши ж, в дом идучи, заходили в квартиру иерея Федора, где побыв малое время, разойшлись по квартирам. И пан кошевой в своей до вечерняго звона быв, а тогда в церковь на вечерню. По вечерни ж к иерею Василию вечеряти и в гости до иерея Артема ходил, у коего и певчими был забавлен; а оттуда, нейдя уже никуда, разойшлись по домам. И от 27 февраля за прощение принялись. В субботу приобщались Святым Тайнам все паны. От субботы до вовторника в Кодаке живя, всякие порядки обществу тамошнему полезные учреждали. И по учреждении у вовторник, 6 числа, марта о полдень, взялись в обратный марш: пан кошевой, пан судья и отец начальник, кои коль скоро в квартиры выехали, зараз раз по раз выстрелено из 2 пушек, и казаки с прапором до Попасных (буераков) провожали, а от Попасных повернулись. Мы же противу 7 числа марта невдаль Стефана Васильевича зимовника, что в Суре, а против 8 числа карта в Камяноватой ночевали. Авось либо и в Сечь попадем».

Из подобного же журнала узнаем, что такой же объезд войсковой старшины с целью административной, судебной и хозяйственной совершен был ею и в 1774 году[482].

После запорожской войсковой старшины следовали куренные атаманы, называемые просто «отамання», числом 38, по числу куреней в Запорожской Сечи. Звание куренных атаманов, как нужно думать, идет с тех пор, когда установлено было деление всего войска на курени. Должность куренного атамана, как и другие, была выборная; в куренные избирался человек расторопный, храбрый, решительный, иногда из бывшей войсковой старшины, а большей частью из простых казаков; выбор куренного атамана составлял частное дело только данного куреня и исключал вмешательство казаков другого куреня. Куренные атаманы прежде всего исполняли роль интендантов в Сечи; прямой их обязанностью были доставка провизии и дров для собственного куреня и хранение денег и имущества казаков в куренной скарбнице; оттого у куренного атамана всегда находились ключи от скарбницы, которые в его отсутствие никто не смел брать, если на то не было разрешения от куренного. Куренные атаманы заботились о казаках своего куреня как отцы о собственных детях и, в случае каких-либо проступков со стороны казаков, виновных наказывали телесно, не испрашивая на то ни у кого разрешения. Как пишет князь Мышецкий: «В курене старший был атаман куренной, а по нем кухарь; ежели казаки прошкодят, то атаман и кухарь, осудя оных, говорят: а, подайте киив на сучих сынив! и виноватых бьют киями»[483]. Любимых куренных атаманов запорожские казаки слушались иногда больше, чем кошевого или судью, и потому часто через куренных атаманов кошевой атаман в трудных и опасных вопросах или случаях действовал и на настроение всего войска: таким образом, куренные атаманы служили как бы посредниками между значной старшиной и простым товариществом, а иногда и орудием в руках кошевого, особенно в тех случаях, когда какое-либо дело требовало немедленного решения всего войска, а войско, в целом составе, или уклонялось дать свой скорый ответ, или же вовсе не было согласно на его предложение. Отдавая полную дань уважения куренным атаманам, запорожские казаки едва ли считали должность куренного необходимым условием для получения должности кошевого[484]; по крайней мере, исторических данных на то никаких не имеется; можно лишь думать, что это было в большинстве случаев, но не составляло непременного условия. Неспособных, пьяниц, небрежных или просто не сумевших понравиться казакам куренных атаманов казаки немедленно сбрасывали и даже иногда казнили смертью. Как пишет Григорий Грабянка в «Летописи презельной брани»: «Едного же старейшаго в курене имеют, в воинских делех воина искуснейшаго, и того почитают и повинуются ему, аки наівишому, по кошовом атамане, началу; но и старейшины их живут купно с опаством, аще бо бы чем-нибудь их оскорбил над право, то абие бедне и бсзчестне предают их смерти». Кроме прямых обязанностей, куренные атаманы, в числе 17 человек, ежегодно отправлялись из Сечи в столицу за получением царского денежного или хлебного жалованья; в военное время они всегда оставались при своих куренях «на господарстве»[485], и вместо них шли, «аки командиры», наказные куренные атаманы, которые выступали всегда во главе своих куреней и показывали пример храбрости и неустрашимости для простых казаков; во время похода всякий курень имел свою хоругвь, и казак, носивший эту хоругвь, назывался хорунжим. Главным доходом куренных атаманов было царское жалованье – по 27 рублей на каждого, кроме тех 17 атаманов, которые ежегодно отправлялись в Москву за жалованьем и за то сверх определенных 27 получали по 18 рублей на человека[486]; кроме того, куренные атаманы получали от казаков, ездивших на добычи, «по ласке» – то есть что каждый захочет дать; деньги же, которые они собирали за лавки и избы на базарах, отдававшиеся внаем шинкарям и крамарям, также сбор от котлов и отдававшихся внаем куренных дубов или лодок, они обращали на потребности куреней, чтобы они ни в чем не нуждались[487].

После войсковой старшины и куренных атаманов следовали так называемые «батьки», или «старики», «сивоусые диды», то есть бывшие войсковые запорожские старшины – или оставившие свои должности по старости лет и по болезни, или уступившие их другим после войсковой рады. Опытность, прославленная отвага, отчаянное удальство в молодые годы давали им право на громадный нравственный авторитет в среде запорожского войска. Это были столбы всего низового войска, носители всех его преданий и строгие исполнители казацких обычаев: они отрезвляли и усмиряли не знавших никакой узды, при полном равенстве товарищества, молодых казаков; они даже часто шли против воли «власной» старшины, не исключая и самого пана кошевого, когда видели в чем-либо нарушение с его стороны предковечных порядков запорожской общины. На радной площади «сивоусые» деды занимали место тотчас после войсковой старшины; в совещаниях по куреням – тотчас после куренных атаманов; во время войны начальствовали над отдельными отрядами и даже иногда над самыми полковниками; при отправке «листов» от сечевого товарищества приписывались тотчас после имени кошевого атамана, а после смерти пользовались такой честью, что при их погребении один раз палили из пушек, «а из мелкого ружья более, нежели по другим простым казакам», как пишет все тот же князь Мышецкий.

В ордерах Запорожского Коша и в посланиях от разных лиц на имя Коша старики выставлялись наравне с войсковой старшиной и куренными атаманами. «В наступающий 1765 год, – писал из Петербурга кошевой атаман Григорий Федоров в Сечь своему заместителю, Павлу Головатому, – вы не сделайте того, чтобы от правления увольняться… Чтоб же войско вам перемену в нынешнем плачевном времени не захотело делать, хотя я и не надеюсь, я писал о том старикам». На этом же самом письме сделана была надпись судьи: «Сия карта получена от пана кошевого 6 декабря и на другой день объявлена на сходке атаманам в присутствии стариков. Затверждено – со всем по сему исполнить». В 1774 году князь Григорий Александрович Потемкин, упрекавший запорожского депутата Антона Головатого в разных неблаговидных поступках Запорожского Коша, получил от последнего ответ: «Кошевой и старшина тому не причиною, а делается сие от общества; кошевому и старшинам кучать старики, атаманы и войско»[488].

За войсковой старшиной следовали войсковые служители: довбышь, пушкарь, толмач, кантаржей, шафарь, канцеляристы и школьные атаманы.

Войсковой довбыш, «добош», политаврщик, ведал войсковыми литаврами, которыми он призывал казаков на рады, общие и частные, 1 января каждого нового года, 1 октября, на Покров Пресвятой Богородицы, в известные дни марта или апреля, на праздник Воскресения Христова, наконец, ввиду походов на врагов или во время приема важных особ в Сечи. Кроме этой прямой обязанности войсковой довбыш иногда исполнял обязанности других чинов, особенно полицейских: так, он снимал с осужденных преступников платье и приковывал их к позорному столбу на площади[489], привозил из паланок в Сечь разных «харцызов», присутствовал при исполнении судебных приговоров, побуждал посполитых к скорейшей уплате податей и немедленному приезду, ввиду походов, из зимовников в Сечь, наконец, взыскивал в пользу войска пошлины и перевозы через реки[490]. За исполнение своих обязанностей довбышу давалась, как читаем у Мышецкого, «особливая великая всякий год плата»[491], но, как видно из росписи войскового жалованья 1768 года, не больше, однако, трех рублей в год. В помощь войсковому довбышу давался выборный поддовбыш.

Войсковой пушкарь заведовал всей войсковой запорожской артиллерией, то есть пушками, мортирами, порохом, дробью, свинцом, ядрами и пулями; кроме того, он выполнял должность смотрителя войсковой тюрьмы, потому что под его надзором находились преступники, ожидавшие суда и временно содержавшиеся при войсковой пушкарне, или осужденные и приговоренные к тюремному заключению; наконец, войсковой пушкарь ежегодно выезжал из Сечи, обыкновенно весной, для приема провианта, свинца и пороха, присылавшегося из Москвы в Сечь. Содержание войсковому пушкарю, как и довбышу, давалось из царского жалованья – «особливая великая плата», как видно из документа 1768 года, три рубля в год. В помощь войсковому пушкарю выбирался войсковой подпушкарь и несколько человек гармашей, или канониров, искусных в стрельбе из пушек и рушниц.

Войсковой толмач исполнял должность войскового переводчика и обязан был знать иностранные языки находившихся в сношении с запорожскими казаками или проезжавших через их землю народов, каковы: поляки, турки, татары, греки, армяне, молдаване и др.; толмач визировал их виды, предъявлял им требования от Запорожского Коша, служил посредником между ними и запорожскими казаками; читал присылавшиеся в Сечь грамоты иностранных государей; как человек, знающий разные языки, войсковой толмач нередко посылался секретно Кошем для разведывания дел на границы запорожских вольностей и даже в неприятельский стан.

Войсковой кантаржей (от турецкого «кантар» – весы, у поляков Kantorzy, Kantorzysta – приказчик, седелец) был хранителем войсковых весов и мер, служивших нормой для весов и мер всех живших в Сечи торговцев и продавцов; имея при себе войсковые весы и меры, кантаржей вместе с этим обязан был собирать доходы в пользу войска с привозимых в Сечь товаров, продуктов, разной бакалеи, водки, вина, и делить их на товарищество, старшину и церковь; таким образом, должность войскового кантаржея можно сравнить с министром государственного имущества какого-нибудь небольшого западноевропейского княжества наших времен; он жил в особом помещении на базарной площади.

Войсковые шафари (от польского szafarź – эконом, ключник, келарь, домоправитель, по малорусскому выговору – шапарь), числом четыре, иногда и больше, с подшафариями, обязаны были собирать доходы в пользу войска, но не в Сечи, а на главных через Днепр, Буг и Самару перевозах – Кодацком, Микитинском, Бугогардовском, Самарском и др., с проезжавших купцов, мелких торговцев и промышленников всякого звания и народностей; они вели приходо-расходные книги, содержали при себе казацкие команды, иногда имели команды пограничных комиссаров и строго следили за порядком при движении грузов через переправы.

Войсковые канцеляристы, разделявшиеся на старших и младших, иначе – собственно канцеляристов и подканцеляристов, писарей и подписариев, составляли, по-видимому, целый штат, доходивший иногда до 20 человек, как можно видеть из документа 1755 года[492], и бывший, конечно, в непосредственном подчинении у войскового писаря.

Войсковые школьные атаманы, числом два – один для школяров старшего, другой для школяров младшего возраста; оба они выбирались и свергались самими же школярами, оба хранили на руках школьную сумму и заботились о продовольствии и жизненных удобствах своего юного и детского товарищества.

К войсковым «служителям» принадлежали еще булавничий, бунчужный и хорунжий; на руках первого находилась булава кошевого, на руках второго – войсковые бунчуки, а на руках третьего – хоругвь, или войсковое знамя, которое он носил на войну; кроме войскового хорунжего были и куренные, 38 человек, по числу куреней в Сечи.

В числе войсковых «служителей» были еще так называемые чауши, то есть посланцы, но об обязанностях и значении их в запорожском войске нам ничего не известно.

Самую низшую степень чинов в ранге запорожского низового войска составляли громадские атаманы, наблюдавшие за порядком и благочинием между запорожским поспольством по паланкам в слободах и зимовниках[493], войсковой табунщик и войсковой скотарь, смотревшие за общественными стадами лошадей и коров войска запорожского, и, наконец, овечьи пастухи, или так называемые чабаны. Последние три, именно табунщик, скотарь и в особенности чабаны, составляли своеобразный тип людей, своей оригинальностью выделявшийся из всех казацких званий запорожского войска. Вот что говорится об этом у Никиты Коржа: «В обычае было у них, что всякий казак, а особливо табунщик, скотарь и чабан, опоясывались ременным поясом и через плечо навешивали гаман кожаный, украшенный разными медными, серебряными и золотыми блестками, пуговицами, в коем гамане носили кресало, кремень и губку (трут) в запас, для всякого случая, а около пояса привязывали швайку и ложечник всенепременно, швайку для починки лошадиной сбруи, а ложечник для сохранения в целости ложки, что почиталось у них за особенную и крайнюю необходимость: то и не казак, кто по обычаю сему не поступает, такого почитали за самого нерадивого и неисправного пастуха. Ибо, например, сказать, когда пастух или чабан вздумает пойти или поехать из своего коша до другого – соседнего коша по надобности и, пришедши туда, если застанет, что пастухи обедают или вечеряют, то говорит им: «Хлиб да сил, паны молодцы!» А они отвечают ему: «Имо, да свій, а ты у порога постій!» «Ни, братци, давайте и мини мисто!» – отвечает гость и вынимает зараз свою ложку из ложечника и садится с ними вместе, и тогда тамошние чабаны похваляют пришедшего гостя и говорят: «От казак догадливый и исправный! Вечеряй, братчику, вечеряй!» – и дают ему место, и приветствуют дружески. Если же который звычая сего не знает, с того смеются и называют олухом. Когда же пастух пришедший или другой какой-либо гость не застанет ни обеда, ни вечери, в какое бы ни было время, то тотчас атаман коша, поздоровкавшись с гостем по обычаю, приказывает кухарю своему варить тетерю, мамалыгу или мылай и, накормивши гостя, спрашивает, зачем пришел»[494].

Непосредственно за сечевой старшиной следовала походная старшина и паланочная; она стояла выше войсковых служителей, но действовала вне Сечи и потому должна быть рассматриваема после них. Походную старшину составляли – полковник, называвшийся иначе сердюком, есаул и писарь; они действовали или в военное время, при сухопутных и морских походах, или в мирное при поимке гайдамаков и харцызов, или разбойников, в особенности же – в передовой страже, выставлявшейся на границах запорожских вольностей; во всех случаях полковник был начальником известной части войска, располагал несколькими отрядами запорожских казаков, непременно с есаулом и писарем[495].

Паланочную старшину («до паланки») составляли – полковник, или сердюк, есаул, писарь, подъесаулий и подписарий, то есть «три пана и три индианка»[496]; оттого у полковников существовала формула подписей на бумаге: «Полковник NN з старшиной»[497]. В паланочную старшину выбирались люди заслуженные, ежегодно, однако, сменявшиеся после войсковой рады; вначале их было пять, потом восемь, по числу паланок во всем Запорожье; каждый из них имел в своей дистанции особую команду над казаками, жившими по слободам и зимовникам, посылал разъезды на пограничные линии для разведывания о положения дел у неприятелей и обо всем сообщал точные и подробные сведения в Сечь[498]; кроме того, один из них ежегодно отправлялся в столицу, Москву или Петербург, за получением царского денежного и хлебного жалованья. Власть паланочного полковника была в его области очень велика: он заменял в своем районе особу кошевого атамана и потому нередко, как и кошевой, наказывал и даже казнил смертью преступников. Его власть простиралась и на проезжавших через паланку лиц: он дозволял им въезд в вольности запорожских казаков и для безопасности давал им особый знак, называвшийся перначом. Внешним знаком достоинства паланочного полковника был металлический пернач, носимый им за поясом. На содержание всего «паланочного панства» шла «особливая великая плата всякой год».

Глава 9

Суды, наказания и казни у запорожских казаков

Как в выборе войсковой старшины и разделе земель, так и в судах, наказаниях и казнях запорожские казаки руководились не писаными законами, а «стародавним обычаем, словесным правом и здравым смыслом». Писаных законов от них нельзя было ожидать прежде всего потому, что община казаков слишком мало имела за собой прошлого, чтобы выработать такие или иные законы, привести их в систему и выразить на бумаге; а затем и потому, что вся историческая жизнь запорожских казаков была наполнена почти беспрерывными войнами, не позволявшими им много останавливаться на устройстве внутренних порядков своей жизни; наконец, письменных законов запорожские казаки совсем избегали, опасаясь, чтобы они не изменили их вольностей[499]. Оттого наказания и казни у запорожских казаков больше всего касались уголовных и имущественных преступлений; это – общее правило у всех народов, стоявших и стоящих на первых ступенях общественного развития: прежде всего человеку нужно оградить свою личность и свое имущество, а потом уже думать о других, более сложных сочетаниях общественной жизни. Оттого же у запорожских казаков за такое преступление, как воровство, влекущее за собой в благоустроенном государстве штраф или лишение свободы преступника, определялась смертная казнь: «У них за едино путо или плеть вешают на дереве»[500], как пишет Григорий Грабянка. Обычай, взамен писаных законов, признавался как гарантия прочных порядков в Запорожье и русским правительством; так, императрица Екатерина II, вооружаясь против восстания гайдамаков, в своем указе 1768 года, 12 июля, повелевала «поступать с ними по всей строгости запорожских обрядов»[501].

Нельзя сказать при этом, однако, чтобы запорожские судьи, руководствовавшиеся в своей практике исключительно обычаем, дозволяли себе произвол и допускали волокиту дел: и незначительное число запорожского товарищества, и чисто народное устройство его, и полнейшая доступность всякого члена казацкой общины к высшим начальникам делали суд в Запорожье простым, скорым и правым в полном и точном смысле этих слов; обиженный и обидчик словесно излагали перед судьями сущность своего дела, словесно выслушивали решение их и тут же прекращали свои распри и недоразумения, причем перед судьями были одинаково равны – и простой казак, и значимый товарищ.

Дошедшие до нас акты, касающиеся судебных казацких дел, показывают, что у запорожцев признавались – право первого займа (jus primae occupations), право договора между товарищами, право давности владений, – последнее, впрочем, допускалось только в ничтожных размерах, и то в городах; оно касалось не пахотных земель и угодий, бывших всеобщим достоянием казаков, а небольших при домах огородов и усадебных мест; признавался обычай увещания преступников отстать от худых дел и жить в добром поведении, допускались следствия «по самой справедливости, зрелым оком» во всякое время, кроме постных дней первой седмицы; практиковались предварительные заключения преступников в войсковую тюрьму или пушкарню и пристрастный суд или пытки; наконец, дозволялась порука всего войска и духовных лиц за преступников, особенно если эти преступники выказывали себя раньше с выгодной для всего войска стороны или почему-либо нужны были ему.

Те же акты и свидетельства современников дают несколько примеров гражданского и уголовного судопроизводства у запорожских казаков. Из преступлений гражданского судопроизводства важнейшими считались дела по неправильной денежной претензии, неуплатному долгу, обоюдным ссорам, разного рода шкодам или потравам, дела по превышению определенной в Сечи нормы на продажу товаров.

Из уголовных преступлений самыми большими считались: убийство казаком товарища; побои, причиненные казаком казаку в трезвом или пьяном виде; воровство чего-либо казаком у товарища и укрывательство им краденой вещи[502]: «особливо строги были за большое воровство, за которое, ежели только двумя достоверными свидетелями в том докажутся, казнят смертию», пишет о том Корнелий Крюйс в журнале «Отечественные записки»; связь с женщиной и содомский грех ввиду обычая, запрещавшего брак сечевым казакам; обида женщине, когда казак «опорочит женщину не по пристойности», потому что подобное преступление «к обесславлению всего войска запорожского простирается»[503]; дерзость против начальства, особенно в отношении чиновных людей русского правительства[504]; насилие в самом Запорожье или в христианских селеньях, когда казак отнимал у товарища лошадь, скот и имущество; дезертирство, то есть самовольная отлучка казака под разными предлогами в степь во время похода против неприятеля; гайдамачество, то есть воровство лошадей, скота и имущества у мирных поселенцев украинских, польских и татарских областей и проезжавших по запорожским степям купцов и путешественников; привод в Сечь женщины, не исключая матери, сестры или дочери; пьянство во время походов на неприятеля, всегда считавшееся у казаков уголовным преступлением и ведшее за собой строжайшее наказание[505].

Строгие законы, по замечанию Всеволода Коховского, объясняются в Запорожье тремя причинами: во-первых, тем, что туда приходили люди сомнительной нравственности; во-вторых, тем, что войско жило без женщин и не пользовалось смягчающим влиянием их на нравы; в-третьих, тем, что казаки вели постоянную войну и потому нуждались для поддержания порядка в войске в особо строгих законах[506].

Судьями у запорожских казаков была вся войсковая старшина[507], то есть кошевой атаман, собственно судья, писарь, войсковой есаул, довбыш, паланочный полковник и иногда весь Кош. Кошевой атаман считался высшим судьей, потому что он имел верховную власть над всем запорожским войском[508]; решение суда Кошем иногда сообщалось особой бумагой, на которой писалось: «От повеления господина кошевого атамана такого-то, войсковой писарь такой-то»; войсковой судья только разбирал дела, давал советы ссорившимся сторонам, но не утверждал своих определений; войсковой писарь иногда излагал приговор старшины на раде; иногда извещал осужденных, особенно когда дело касалось лиц, живших не в самой Сечи, а в паланках, отдаленных от Сечи округах или станах; войсковой есаул выполнял роль следователя, исполнителя приговоров, полицейского чиновника: он рассматривал на месте жалобы, следил за исполнением приговоров атамана и всего Коша, преследовал вооруженной рукой разбойников, воров и грабителей; войсковой довбыш был помощником есаула и приставом при экзекуциях, тем, что называлось в Западной Европе prevot; он читал определения старшины и всего войска публично на месте казни или на войсковой раде; куренные атаманы, весьма часто выполнявшие роль судей в среде казаков собственных куреней, при куренях имели такую силу, что могли разбирать тяжбу между спорившими сторонами и телесно наказывать виновного в каком-либо проступке[509]; наконец, паланочный полковник, с его помощниками – писарем и есаулом, живший вдали от Сечи, заведовавший пограничными разъездами и управлявший сидевшими в степи в особых хуторах и слободах казаками[510], во многих случаях, за отсутствием сечевой старшины, в своем ведомстве также выполнял роль судьи.

Наказания и казни определялись у запорожских казаков разные, смотря по характеру преступлений. Из наказаний практиковались: привязывание к пушке на площади за оскорбление начальства[511] и особенно за денежный долг: если казак будет должен казаку и не захочет или не будет в состоянии уплатить ему долг, то виновного приковывают на цепь к пушке и оставляют до тех пор, пока или он сам не заплатит своего долга, или кто другой не поручится за него[512]; подобный способ наказания, но лишь за воровство, существовал у татар, отсюда можно думать о заимствовании его казаками у мусульманских соседей[513]; битье кнутом под виселицей за воровство и гайдамачество: как пишет Скальковский в «Истории Новой Сечи», «будучи сами великие воры в рассуждении сторонних, они жестоко наказывают тех, кто и малейшую вещь украдет у своего товарища»[514]; повреждение членов «изломлением одной ноги на сходке» за нанесение ран в пьяном виде ножом[515] – как говорится у Манштейна в его «Записках исторических о России», «за большие вины переламливали руку и ногу»; разграбление имущества за самовольное превышение таксы против установленной в Сечи нормы на продажу товаров, съестных и питейных продуктов[516]; ссылка в Сибирь, вошедшая, впрочем, в употребление только в последние времена исторического существования запорожских казаков в пределах России, при императрице Екатерине II; кроме того, предания столетних стариков указывают еще на один вид судебных наказаний у запорожских казаков, – сечение розгами[517], но акты о том не говорят, и потому можно думать, что подобного рода наказание допускалось только как единичное явление, к тому же мало гармонирующее с честью запорожского «лыцаря»; наконец, в случаях обоюдной ссоры допускалась, по преданию, и дуэль[518].

Казни, как и наказания, также определялись у запорожских казаков разные, смотря по роду преступлений, совершенных тем или другим лицом. Самой страшной казнью было закапывание преступника живым в землю; это делали с тем, кто убивал своего товарища: убийцу клали живого в гроб вместе с убитым, и обоих закапывали; впрочем, если убийца был храбрый воин и добрый казак, то его освобождали от этой страшной казни и взамен того определяли штраф[519].

Но наиболее популярной казнью у запорожских казаков было забивание у позорного столба киями; к позорному столбу и киям приговаривались лица, совершившие воровство или скрывшие уворованные вещи, позволившие себе прелюбодеяние, содомский грех, побои, насилия, дезертирства. Позорный столб стоял на сечевой площади близ сечевой колокольни; около него всегда лежала связка сухих дубовых бичей с головками на концах, называвшихся киями и похожих на бичи, привязываемые к цепам; кии заменяли у запорожцев великорусские кнуты. Если один казак украдет что-либо маловажное у другого, в самой ли Сечи или вне нее, и потом будет уличен в воровстве, то его приводят на площадь, приковывают к позорному столбу и по обыкновению держат в течение трех дней, а иногда и больше того, пока он не уплатит деньги за украденную вещь. Во все время стояния преступника у столба мимо него проходят товарищи, причем одни из них молча смотрят на привязанного; другие, напившись пьяными, ругают и бьют его; третьи предлагают ему деньги; четвертые, захвативши с собою горилку и калачи, поят и кормят его всем этим, и хотя бы преступнику не в охоту было ни пить, ни есть, тем не менее он должен был это делать. «Ций, скурвый сыну, злодию! Як не будешь пить, то будем тебе, скурвого сына, бить!» – кричали проходившие. Но когда преступник выпьет, то пристававшие к нему казаки говорят: «Теперь же, брате, дай мы тебе трохи побьем!» Напрасно тогда преступник будет молить о пощаде; на все просьбы его о помиловании казаки упорно отвечают: «За то мы тебе, скурвый сыну, и горилкою поили, что нам тебе треба побить!» После этого они наносили несколько ударов привязанному к столбу и уходили; за ними являлись другие. В таком положении преступник оставался сутки, а иногда и пять суток подряд, по усмотрению судей. Но обыкновенно бывало так, что уже через одни сутки преступника убивали до смерти, после чего имущество его отбирали на войско; случалось, впрочем, что некоторые из преступников не только оставались в живых, но даже получали от пьяных своих товарищей деньги[520]. Иногда наказанием киями заменялась смертная казнь: в таком случае у наказанного отбирали скот и движимое имущество, причем одну часть скота отдавали на войско, другую – паланочному старшине, третью часть и все движимое имущество виновного – жене и детям его, если он был женатым человеком.

Рядом с позорным столбом практиковались у запорожцев шибеница и железный гак; к ним присуждались за «великое» или несколько раз повторяемое воровство[521].

Шибеницы, или виселицы, ставились в разных местах запорожских вольностей над большими дорогами или шляхами и представляли собой два столба с поперечной перекладиной наверху и с веревочным сильцом, то есть петлей, на перекладине; для того чтобы совершить казнь, преступника сажали верхом на лошадь, подводили под виселицу, набрасывали на шею его петлю, лошадь быстро прогоняли вон, и преступник оставался висеть в петле.

Передают, что от шибеницы, по запорожскому обычаю, можно было избавиться, если какая-нибудь девушка изъявляла желание выйти за преступника замуж; если это предание справедливо, то, очевидно, подобный обычай допускался ввиду постоянного стремления запорожцев всячески увеличить свою численность при существовавшей безженности сечевых, но при обычае семейной жизни у паланочных казаков. На этот счет очевидцы приводят такой случай. Однажды вели какого-то преступника на казнь; навстречу ему вышла, под белым покрывалом, девушка, изъявившая желание выйти за него замуж. Преступник, приблизившись к девушке, стал просить ее снять с лица покрывало. Девушка сняла. Тогда осужденный, видя перед собой урода, обезображенного оспой, всенародно заявил: «Як маты (иметь) таку дзюбу (рябого урода) вести до шлюбу (венца), лепше на шыбеныци дать дубу»[522].

Железный гак, или железный крюк (с немецкого haken – крюк), – та же виселица, но с заменой петли веревкой с острым стальным крюком на конце; преступника, осужденного на гак, приводили к виселице, продевали под ребра острый крюк и оставляли его в таком положении висеть до тех пор, пока на нем не разлагалось тело и не рассыпались кости, на страх ворам и злодеям; снять труп с виселицы отнюдь никому не дозволялось под угрозой смертной казни[523]; железный гак практиковался у поляков и, без сомнения, от них и заимствован запорожскими казаками[524].

Острая паля, или острый кол, – это высокий деревянный столб с железным шпицем наверху; для того чтобы посадить на острую палю преступника, его поднимали несколько человек по круглой лестнице и сажали на кол; острый конец кола пронзал всю внутренность человека и выходил между позвонков на спину. Запорожцы редко, впрочем, прибегали к такой казни, и о существовании ее у них говорят только предания глубоких стариков; зато поляки очень часто практиковали эту казнь для устрашения казаков: запорожцы называли смерть на острой пале «столбовой» смертью: «так умер покийнык мий батько, так и я умру потомственною столбовою смертью». Народные предания говорят, что когда поляки возводили на кол запорожцев, то они, сидя на них, издевались над ляхами, прося у них потянуть люльки, и потом, покуривши, обводили своих жестоких врагов мутными глазами, плевали им «межи очи», проклинали католическую веру и спокойно умирали «столбовою смертью». Острая паля практиковалась у поляков и татар, от которых, вероятно, и была заимствована запорожцами[525].

Для всех описанных казней у запорожских казаков не полагалось вовсе палачей; когда же нужно было казнить какого-либо преступника, то в этом случае приказывали казнить злодея злодею же; если же в известное время в наличности оказывался только один злодей, то его оставляли в тюрьме до тех пор, пока не отыскивался другой; тогда новый преступник казнил старшего[526].

Очевидец судебных порядков у запорожских казаков, сточетырехлетний старик, запорожец Никита Леонтьевич Корж, рассказывает об этом следующее: «Права запорожские, по которым они судили и решали тяжебные дела, суть следующие. Когда случалось, примерно сказать, что два казака промеж собой поспорят или подерутся, или один другому по соседству шкоду сделает, то есть своим скотом потравят хлеб или сено, или другую какую-нибудь обиду друг другу причинят, и между собой не могут помириться, то оба, купивши на базаре по калачу, идут позываться в паланку, к которой принадлежат, и, положивши калач на сырно (стол), становятся возле порога, кланяются низехонько судьям[527] и говорят: «Кланяемось, панове, хлибом и силью». Судьи начинают спрашивать: «Яке ваше дило, панове молодци?» Тогда обиженный говорит первый, указывая на своего товарища: «От, панове, яке наше дило: оцей мене обидыв, от стилько-то шкоды мини своим скотом зробыв и не хоче мини уплатыть и поповныть, що слидуе за спаш сина и за выбой хлиба». Судьи обращаются к обидчику: «Ну, братику, говори, чи правда то, що товарищ на тебе каже?» На что обидчик отвечает: «Та що ж, панове? Те все правда, що я шкоду зробыв моему сусиду и не отрикаюсь, но не можу его удовольствовать за тым, що вин лышне од мене требуе и шкоды не мае стилько». Выслушав их, паланка посылает от себя казаков для освидетельствования шкоды. По возвращении их, ежели жалоба оказывалась справедлива, судьи говорили обидчику: «Ну, що ж ты, братику, согласен ли заплатить шкоду своему соседу или нет?» Обидчик тогда опять кланяется судьям и возражает: «Та що ж, панство, лышне вин з мене требуе, я несогласен уплатыть, в воли вашей». Судьи долго обе стороны уговаривают примириться, и если тяжущиеся согласны, то паланка сама дело их решает и отпускает по домам. Если же обидчик упрямится и не примирится в паланке, то их отсылают в Сечь. Когда тяжущиеся приедут в Кош, то друг у друга спрашивают: «А в чий же куринь попереду пойдем?» Обиженный обыкновенно отвечает: «Ходим, брате, до нашего куриня». – «Ну, добре, ходим и до вашего куриня», – отвечает обидчик. Вошедши в курень, являются оба к атаману (куренному) и говорят ему: «Здоров, батьку!» – «Здоровы булы, паны молодцы! – отвечает атаман. – Сидайте». – «Та ни, батьку, николи сидити, мы дило до тебе маем». – «Ну, говорите, яке ваше дило?» – спрашивает атаман, и тогда обиженный рассказывает все происшествие – и свою обиду, и то, как они судились в паланке. Атаман, выслушавши его, спрашивает обидчика, какого он куреня, и, узнав, закричит на хлопцев: «Пидите лишь такого-то куреня атамана попросите до меня». Когда этот атаман явится и усядется, то первый атаман его спрашивает: «Чи це вашого куреня казак?» Второй атаман, справившись о том у казака, получает в ответ: «Так, батьку, нашего куреня». После чего дело опять рассказывается, и атаманы говорят друг другу: «Ну що, брате, будем робыть с сими казаками?», а второй атаман обращается к ним: «Так вас уже, братчики, и паланка судила?» – «Судыла, батьку», – отвечают они и кланяются. Атаманы уговаривают тяжущихся: «Помиритесь, удовольствуйте тут же один другого, да не мордуйте начальство». Когда же обидчик отвечает: «Та що ж, батьки, коли вин лишне требуе», то атаманы, видя его упрямство, говорят своим казакам: «Ну, теперь же, братчики, сходим все четыре до судьи, що ще скаже судья». – «Добре, – отвечают казаки, – обождите ж, батьки, мы пидем на базар да купим калачив». Таким образом, все четверо отправляются к судье. Сперва входят атаманы и, поклонившись, говорят: «Здорови були, пане добродию!» Судья отвечает: «Здорови и вы, панове атаманы! Прошу сидать». Потом являются тяжущиеся казаки, кланяются судье, кладут калачи на сырно и говорят: «Кланяемся вам, добродию, хлибом и силью». – «Спасибо, паны-молодцы, за хлиб и за силь, – отвечает судья и, обращаясь к атаманам, спрашивает: – Що се у вас за казаки? Яке дило мают?» Один из атаманов рассказывает подробно все дело, решение паланки и их собственное. Тогда судья обращается к обидчику: «Так як же ты, братчику, ришився с сим казаком, коли уже вас судили и паланка и атаманы и я присуждаю обиженного подовольствовать, а ты не хочешь того зробыть з упрямства, даром що зо всих сторон виноват». Но случается, что обидчик несогласен, стоит на одном упрямстве и повторяет то же, что и прежде: «Та що ж, добродию, коли вин лишне требуе». – «Так ты несогласен, братчику?» – «Ни, добродию!» – «Ну, теперь же вы, панове атаманы, идите с ними до кошевого, там уже будет им конечный суд, решение; ступайте с Богом, панове атаманы, а вы, братцы, забирайте с собою и свій хлиб с сырна». – «Да ни, добродию, мы соби купим на базари». – «Забирайте, забирайте, – с гневом повторяет судья, – и не держите атаманов, бо им не одно дило ваше». Наконец, взяв свои калачи, казаки с атаманами идут в курень кошевого; все кланяются, приговаривая: «Здорови булы, вельможный пане!» Казаки, положив калачи, присовокупляют: «Кланяемся, вельможный пане, хлибом и силью» – и, остановись у дверей, еще раз низехонько кланяются, на что кошевой отвечает: «Здоровы, паны атаманы! Спасибо, молодци, за хлиб, за силь, а що се, панове атаманы, у вас за казаки?» Атаманы опять разсказывают подробно все дело. Кошевой, помолчав немного, обращается к обидчику и говорит ему: «Ну як же ты, братчику, думает решиться с сим казаком? Вас ришила паланка, вас ришили атаманы, вас ришив и судья войсковый, и теперь дило дошло и до мене. И я, розслухавшись, признаю, що паланка ришила ваше дило добре, которое и я утверждаю и нахожу тебе во всем виновным. Так що ж ты мини скажет? Согласен ты обиженнаго подовольствовать?» – «Ни, вельможный пане, требуе лишне». Кошевой повторяет громко и с гневом: «Так ты, братчику, несогласен?» – «Так, вельможный пане, несогласен, у воли вашей». – «Ну, добре», – встав и выходя из куреня, говорит кошевой; атаманы и казаки делают то же и, кланяясь, говорят ему: «Прощай, вельможный пане!» – «Прощайте, паны-молодцы, прощайте да и нас не забывайте», – говорит кошевой и, вышед из куреня, сзывает свою дворню: «Сторожа, киив!» Слуги бегут и несут кии оберемками (то есть связками). Тогда вельможный скажет: «Ну, лягай, братчику! Ось мы тебе проучим, як правду робыты и панив шанувати!» – «Помилуй вельможный пане!» – возопиет тогда казак не своим голосом. – «Ни, братику, нема уже помилованья, коли ты такий упрямый. Казаки, на руках и на ногах станьте! Сторожа, быйте его добре киями, щоб знав, по чом кивш лиха!» Когда кии начнут между собою разговаривать по ту и по другую сторону, виновный казак все молчит да слушает, что скажут. И когда виновного уже добре употчивают, то есть дадут 50 или 100 киив, тогда кошевой крикнет: «Годи!» Сторожа, поднявши кии свои на плеча, стоят как солдаты с ружьями на часах, но казаки еще придерживают виновного, дожидаясь последнего решения. Кошевой опять обращается к виновному: «Послухай, братчику, як тебе паланка ришила и скилько обиженный требуе, заплаты ему безпреминно, да сейчас заплаты, при моих очах!» Тогда виновный отвечает: «Чую, вельможный пане, чую и готов все исполнить, що прикажешь!» Кошевой продолжает: «А що це тебе выбыли, то сноси здорово, щоб ты недуже мудрував и не упрямывся. А може, тоби ще прибавить киив?» Но виновный с криком и воплем просит: «Буды з мене и сего, до вику не буду противиться, буду шановати панство!» Тогда наконец кошевой угамуется и скажет казакам и сторожам: «Ну, буде, вставайте и казака на волю пускайте, а кии подальше ховайте»[528].

Глава 10

Одежда и вооружение у запорожских казаков

Одежда у запорожских казаков в первое время была слишком проста: на первых порах своего исторического существования запорожские казаки серьезно и не могли думать о том, чтобы заниматься своей внешностью и выряжаться в дорогия «шаты»: тогда нищета и казак были синонимы; к тому времени вполне могут быть приложимы к состоянию казака слова малорусской песни – «сыдыть казак на мотыли та и штаны латае», или слова казацкой вирши: «казак – душа правдыва – сорочки не мае». Гоняясь за зверем по безмерным степям, глубоким балкам, непролазным лесным трущобам, проводя ночи большей частью под открытым небом, высиживая по нескольку часов в топких болотах и густых камышах, запорожцы были скорее похожи на жалких оборвышей, чем на «славных лыцарей», имя которых уже в раннюю пору их существования гремело в Европе. Даже и в поздний период запорожской истории, когда у казаков уже вошли в силу известные обычаи и известный костюм, многие из них, в силу разного рода случаев на войне или у себя дома, в силу бедности и нищеты, даже иногда в силу особого желания шикнуть нищенским убранством своего костюма, часто одевались чересчур просто: «Бывало, обреет себе запорожец голову, заправит оселедец свой за ухо, завяжется тряпицей, натянет на себя епанчу, наденет из свиной кожи опорки, да так и ходит себе; а иной поймает козу, обдерет ее, облупит кожу, очистит от шерсти, оденется, обует постолы из кожи, толщины в вершок, а длины в две четверти, да и блукает по степи. А другой и того лучше: или вырядится в такие постолы, что в них можно Днепр переплыть, или на одну ногу натянет постол, а на другую сафьяновый сапог, да еще и припевает:

Одна нога у постоли, а друга в сапьяни —

И одывыся, Ганно, який постил гарный:

Чи сей, чи сей, чи сей, чи сей?

Бывало и того краше: совсем голый ходит; тогда и выходило, как там говорят: «увесь хвесь – куды схоче, туды и скаче, нихто за ним не заплаче»; «Днем человек, а ночью звирюка»[529]. В каком виде являлись запорожцы домой после войны, это всего лучше рисует известная народная дума «О Гандже Андыбере».

Гей гулив казак-нетига сим год ще и чотыри,

Та потеряв с-пид себе три кони вороний.

На четвертый год навертае,

Казак нетяга до города до Черкас прибувае,

Що на казаку, бидному нетязи, три сыромязи:

Опончина рогозовая,

Поясына хмелевая,

Одна негожа, а третий на хлив незгожа.

А ще на казаку, бидному – нетязи,

Сапьянци – выдны пьяты и пальци,

Шапка-бырка – ввёрху дирка,

Хутро голе.

Околици биг мае, —

Вона дощём покрыта,

Травою пошита,

А витром пидбыта:

Куды вне – туды и провивае,

Молодого казака та и прохоложае.

Даже в XVIII веке многие запорожцы одевались все еще просто и часто нуждались как в портных, так и в сапожниках; так, в 1749 году, ввиду имевшихся переговоров татарских депутатов с запорожскими, майор Никифоров, представитель русского правительства, просил последних «быть во всей готовности и убранстве, дабы перед татарскими депутатами не гнусны могли быть»; позже, в 1767 году, Запорожский Кош требовал от своих депутатов, ездивших в Петербург, возврата шевця и кравця, то есть сапожника и портного, взятых ими из Сечи для собственных надобностей, полагая, что они уже сшили им все необходимое[530].

Вначале, по свидетельству малороссийского летописца, одеждой у запорожских казаков было одно или два платья, и только потом, когда они повоевали с турками и татарами, сделались богаты всяким достатком[531] благодаря трофеям. В XVII веке оршанский староста Филон Кмита описывает черкасских казаков оборвышами[532], а француз Дельбурк – нищими[533]. Современник Петра Великого, раскольничий поп Иван Лукьянов, проезжая из Москвы в Иерусалим через Малороссию и видя у Фастова казацкую ватагу полковника Семена Палия, изображает ее в своем дневнике такими словами: «Городина то хорошая, красовито стоит на горе, острог деревянной – круг жилья всего; вал земляной, по виду не крепок добре, да сидельцами крепок, а люди в нем что звери. По земляному валу ворота частые; а во всех воротех копаны ямы, да солома послана в ямы; там Палеевщина лежит, человек по двадцати, по тридцати; голы, что бубны, без рубах, нагие, страшны зело; а в воротех из сел проехать нельзя ни в чем; все рвут, что собаки: дрова, солому, сено, с чем ни поезжай… А того дня у них случилось много свадеб, так нас обступили, как есть около медведя: все казаки, Палеевщина, и свадьбы покинули; а все голудба беспорточная; а на ином и клока рубахи нет; страшны зело, черны, что арапы, и лихи, что собаки: из рук рвут. Они на нас стоя дивятся, а мы им и втрое, что таких уродов отроду не видали; у нас на Москве и на Петровском кружале нескоро сыщешь такова хочь одного»[534]. В той же мере и вполне справедливо можно приложить описание попа Лукьянова и к запорожским казакам; сами запорожцы говорили о себе: «У нас проклята мате ма – ни сорочки, ни штанив – одна проклята сирома»[535]; «На них ни чобит, ни штанив, ни сорочки не було; а на иншому сами рубци высять; мов той цыган иде – пьятами свите»[536]; «Запорожец як надив сорочку, так увесь год и не скида ии, покы сама не спаде с плеч, и йде банитьця, штанив не скида: «не годытця» – скаже».

С течением, однако, времени, с одной стороны, богатые удачи на войне, с другой – и самое развитие жизни многое изменили в понятиях и обстановке запорожских казаков: разбив татар или турок, пограбив панов или жидов, казаки, возвращаясь в Сечь, привозили с собой множество денег, платьев и дорогих материй. Дошедшие до нас на этот счет сведения показывают, что именно из одежды добывали себе запорожские казаки на войне – шубы, кафтаны, шаровары, рубашки, шапки, сапоги, чекмени, барашковые шкуры и т. п.[537]; тогда довольство добычи выражалось тем, что запорожцы рвали шелковую и китайчатую материю на куски и обертывали этими кусками вместо онуч ноги. В народной думе о казаке Голоте рассказывается, как этот герой, убив богатого татарина, надел на себя его дорогое платье, чоботы, кафтан и бархатный шлык и в таком виде «в Сечи гулял и Килиимское поле выхвалял»[538]. Летописец Величко передает, что когда запорожцы шли с Хмельницким на войну, то мало у кого по два коня было и многие в «подлых» одеждах одеты были, а после битв у каждого товарища оказалось по трое, четверо и пятеро коней, у многих – в богатых рондах (то есть конских уборах); одежды также много у каждого товарища нашлось, так что когда запорожское войско одолело ляхов при Желтых Водах и в Корсуне, а потом село на коней и следовало дальше за Хмельницким, «то, – как пишет Самуил Величко, – увидевши з стороны альбо з горы якой оное, можно было сказать, же то суть ниви, красноцветущим голендерским, альбо влоским маком засеяннии и прокветнувшии»[539].

Из тех же свидетельств узнаем, что у запорожцев однообразной одежды никогда не было; что нередко во время войны они одевались в такое платье, в какое одет был неприятель, и что походная их одежда вообще была бедна, зато домашняя парадная – очень роскошна.

Первые указания об одежде запорожских казаков находим в путевых записках знакомого нам Эриха Ласоты. Ласота говорит, что у запорожцев были в употреблении татарские кобеняки (kepenikh), или мантии, составлявшия главное их одеяние, и тут же прибавляет, что главный начальник казаков, отпуская посла из Сечи, дал ему в подарок кунью шубу и меховую из черных лисиц шапку[540]. В XVII веке находим указания об одежде казаков в сочинении все того же Боплана; Боплан говорит о рубахах, шароварах, шапках и кафтанах, сделанных из толстого сукна и составлявших повседневное одеяние казаков[541]. Однако указания эти слишком общи и мало определенны. В XVIII веке польские писатели говорят уже подробнее о запорожских костюмах: по их словам, запорожские казаки носили шаровары с широким золотым галуном вместо опушки, суконные полукунтуши с откидными рукавами, белые жупаны шелковой материи, шелковые пояса с золотыми кистями и высокие шапки со смушковыми околышами серого цвета и красным шелковым вершком, оканчивающимся золотой кисточкой[542]. В конце того же столетия все тот же Никита Корж называет главным одеянием запорожцев каптан, черкеску, ярких цветов шаровары, ширины четыре аршина, сафьяновые цветные сапоги, шалевый пояс, шапку кабардинку из речного зверя каборги, или виднихи, иначе выдры, обложенную накрест позументом, и, наконец, косматую шерстяную, для ненастного времени, бурку, называвшуюся у поляков вильчурой; такое одеяние, по словам Коржа, запорожцы носили дома в Сечи и в походах во время войны[543]. Академик Василий Зуев, живший в XVIII веке, говорит, что необходимым платьем у запорожских казаков были рубашки и шаровары; это платье было самое обыкновенное у них; они носили его без перемены до тех пор, пока оно не распадалось на мелкие лоскутья, а чтобы избавить себя от мытья и беспокойства насекомых, напитывали его рыбьим жиром и вывяливали на солнце. Впрочем, кроме этого необходимейшего платья, запорожцы, по словам того же Зуева, носили хорошее суконное платье, бархатные шапки, шелковые кушаки и сафьяновые сапоги[544]. Лица, жившие гораздо позже Никиты Коржа и Василия Зуева и также видевшие запорожское платье, описывают его такими словами: «Жупаны у них были синие и делались из такого хорошего сукна, что оно никогда не линяло; отвороты на рукавах (их звали прежде «закаврашами») красные, и пояс красный, а шаровары синие китайчатые на очкуре. Вот такой самый жупан был и у моего отца: сине-темный, а закавраши зеленые, застегивался он до самого верха посредством гапликов; воротничок в нем был тоненький в два пальца, и на воротничку два крючечка и две бабки; гаплички шли от верха каптана до самого пояса и так густо были усажены, что за ними не было видно и крючочков. Как у кого, пояс был зеленый или другой какой, но мой батька всякий раз носил красный, и ему это очень шло; звал он свой жупан каптанком; рукава в нем были узенькие и на концах застегивались крючочками при самой руке. Так же точно одевался и дед»[545]. По описанию других, всякий кафтан в подоле делался рясным, «кавраши» в нем приставлялись из бархатной материи, клинья «повинны быть в целости» и должны пришиваться до подпашников между собком и передами, шился он весь зеленым шелком, непременно с боковыми «гаманками»[546]. Однако и эти перечисления платья неполны: дошедшие до нас письменные документы в числе запорожского одеяния называют еще суконные широкие киреи и короткие юбки, на манер турецких курток[547], а старинные картины представляют, кроме того, запорожских казаков в коротких куртках из кожи, называемых кожанками[548].

Ясное и более или менее точное представление о запорожском одеянии дают дошедшие до нас гравюры, иконы, знамена и портреты прошлого века. Таковы три гравюры в приложениях к сочинению Ригельмана «Летописное повествование о Малой России», где представлен выбор войсковой старшины и два изображения запорожских казаков; запорожцы одеты здесь в широкие шаровары, длинные каптаны, низкие шапки и косматые бурки[549]. Две иконы, одна в Одесском публичном музее древностей, другая в церкви села Покровского Екатеринославского уезда, где некогда была последняя по времени Запорожская Сечь; на первой представлена группа запорожцев, молящихся Богоматери и одетых в красные нижние черкески и верхние темно-зеленые с откидными рукавами каптаны, широкие, низко опущенные, красного цвета шаровары, опоясанные разноцветными, с наборами и без наборов, поясами, и обутых в красные с острыми носками сапоги; на другой иконе представлены два запорожца, стоящие на коленях и одетые в нижние узкого покроя черкески и в верхние, очень широкие, жупаны, похожие на киреи[550]. Большое войсковое знамя, хранящееся в императорском Эрмитаже, в Петербурге, на котором запорожцы изображены в разноцветных каптанах, нижних черкесках, шелковых поясах, шапках разных видов – низких придавленных и высоких остроконечных, с барашковым околышем и суконным или шелковым вершком, в широких шароварах и непременно с длинной хусткой, то есть платком у пояса вдоль шаровар. Портреты запорожского полковника Афанасия Федоровича Колпака и двух незначных запорожцев, Ивана и Якова Шиянов, писанные масляными красками почти во весь рост с натуры и находящиеся первый в Самарском Пустынно-Николаевском монастыре, близ города Новомосковска Екатеринославской губернии, два других – в Одесском публичном музее древностей; здесь представлены запорожцы с открытыми головами, с шапками или под мышкой, или в руке, в красных каптанах, шелковых штофных с узорами черкесках, широких красного шелка поясах и сафьяновых красных или желтых сапогах[551]. Эти портреты всего вернее передают костюм запорожских казаков; к их описанию можно прибавить лишь то, что хранится в собственном собрании автора настоящего труда, и немного из того, что находится в других частных собраниях запорожских древностей по части одеяния.

Стовосемнадцатилетний старик, Иван Игнатович Россолода, сам запорожец, родившийся на отцовском зимовнике, часто видевший своего отца в запорожском одеянии, долго хранивший потом это одеяние у себя и год тому назад скончавшийся в селе Чернышовке Екатеринославскаго уезда, описывает его в таких словах: «Ходили запорожцы хорошо, одевались и роскошно и красиво; головы они, видите ли, брили; обреют да еще и мылом намажут, чтобы, видишь, лучше волосы росли; одну только чупрыну (от слова «чуб», а «чуб» от персидского слова «чоб» – гроздь, кисть, пучок) оставляли на голове, длины, вероятно, с аршин, черную да курчавую. Заправит ее, замотает раза два или три за левое ухо, да и повесит[552], она и висит у него до самого плеча; да так за ухом и живет… А иной возьмет да перевяжет свою чупрыну ленточкой, закрутит ее на лбу, так и ляжет спать, а утром как встанет да как распустит ее, так она точно хвост у овцы сделается. То все на выхвалку. Девчата косы отращивают, а запорожцы чупрыны. А если уже чересчур длинная вырастет, тогда казак замотает ее сперва за левое ухо, а потом проведет за затылком на правое ухо, да так и ходит. Бороды тоже брили, только одни усы оставляли и растили их долгие-предолгие. Вот это как нафабрит их, как начернит да как расчешет гребнем, так хоть он и старый будет казак, а такой выйдет козарлюга, что только хить-хить! Страшно долгие усы отрощали! Иной возьмет их обеими руками, поднимет вверх да и позакладает на самые уши, а они еще ниже ушей висят. Вот какие они были усари! Правда, у некоторых были и маленькие усы – так, как у кого какой волос рос, а только усы они очень любили…

Вот это как запорожец чупрыну замотал, усы расчесал, тогда уже одевается в свое платье. А платье было у них на дроту [дрот вставлялся в середину], на вате, на шелковых снурках да на пуговицах, из тонкого сукна разных цветов: тот наденет голубое, тот зеленое, тот красное, кто какого пожелает; только сорочки были собственного рукоделия, потому что бумажной ткани они тогда не знали. На голову надевали высокую острую шапку, со смушковым околышем, в четверть ширины, с суконным красного или зеленого цвета дном [то есть верхом], в полторы четверти высоты, на вате, с золотыми перекрестами, с серебряной китицей на самом вершку и с крючком для китицы, – пристегивать, чтобы не моталось. Околыш шапки часто служил казаку вместо кисета или кармана: туда он иногда клал табак, огниво, люльку или рожок с табаком; особенно люльку: как вынул изо рта, так и заткнул ее за околыш. Шапки больше всего делались по куреням: какой курень, такая и шапка, такой и цвет на ней. Прежде чем надеть на себя шапку, казак заматывает свою чупрыну за ухо и потом уже надевает шапку на голову; как надел шапку, то он уже и казак; это – самое первое и самое главное одеяние казака. Потом уже надевает черкеску, длины до колен, цветную с травами, узорами и разводами, с пуговицами, на шелковых снурках, с двумя сборами назади, с двумя крючками для пистолетов на боках и с небольшими отворотами из бархата на концах рукавов, пристегиваемых железными крючками. Застегнет ту черкеску пуговицами, завяжет поясом, и готов. А пояса делались или из шали, или из турецкого и персидского шелка, широкие и долгие, не такие, что теперь парубки носят, которые они заматывают на средине живота и завязывают узлом, а такие, как, например, монахини делают попам: длины аршин десять или больше того, а ширины четверти полторы, а то и совсем две; концы на них золотились или серебрились, а к самым краям привязывались шелковые снурочки. Когда надо было казаку опоясаться, то он привяжет пояс снурком к гвоздю, да и качается кругом, так и намотает весь пояс на себя. Потом снурки завяжет или позади себя на спине, или на боку, а позолоченные концы оставит спереди, на животе, да так и ходит, как истый лыцарь. Пояса были разных цветов: зеленые, красные, голубые, коричневые. Кроме долгих поясов, носили запорожцы и короткие, сделанные из кожи или волоса; на них сзади нашивались китицы, а спереди крючки, пряжки, ремни для кинжалов, сабель и люлек. Вот как надел запорожец красную черкеску, опоясался поясом, навесил на себя кинжал, приладил саблю, тогда он надевает каптан или жупан. Это уже одежда просторная и долгая, почти до самых косточек, с широкими рукавами, так как будто подризник у попа или то платье, что архиерейские певчие надевают по городам. Каптан уже был другого цвета, чем черкеска; если черкеска красная, то каптан голубой или синий; он тоже был на сборах и на снурках, гаптован золотом, с разными золотыми позументами, пуговицами, по подолу, по концам рукавов и по прорехам роздёр, гапликами, с тонким дротом в середине и с широкими-преширокими рукавами или, как там говорят, роздёрами, или роспорами[553]. Роспоры эти делались как раз в том месте, где сгибалась рука по локтю, четверти полторы или две в длину; вниз за роспорами шел уже сшитый рукав до самого конца. В такие рукава просовывали руки или прямо через концы их, или через роспоры, что посредине рукавов. Когда руки просовывались прямо через концы рукавов каптана, то тогда из-под них выдавались бархатные отвороты черкески, и на каждой руке выходило по два рукава[554]; а когда руки просовывались через роспоры, тогда выходило, будто на каждой руке казака надето по четыре рукава: два лежат, а один сзади «метляется». Те, что «метлялись» сзади, можно было заложить за спину и вместе связать. От этого и выходило, что как едет, бывало, запорожец верхом с завязанными рукавами, то кажется, как будто на спине его приделаны крылья; по тем-то крыльям и узнают издали запорожца. Поверх каптана иногда надевалась кирея, это совсем долгое одеяние, по самые пятки, сделанное или из кожи, или из волны, без рукавов, похожее на плащ.

Вот какая у них была одежда! Такая одежда, что он одной сорочки не продаст за сто рублей; как идет по улице, так как будто весь убран звездами или цветами. До этой широкой и просторной одежды приставали широкие и просторные шаровары, суконные, нанковые, кожаные, с обеих сторон с карманами, – и тут карман, и тут карман, – оба обложенные по краям сверху золотыми позументами, разных цветов, а больше всего синего цвета; мотни в штанах делались такие, что до самой земли касались, как будто что волочится: как идет казак, то и след за собой метет. К шароварам пригонялись долгие очкуры, шелковые или шерстяные, с золотыми китицами на обоих концах. Холоши шаровар носились поверх голенищ, – не так, как теперь делают, что вкладывают их в сапоги, а поверх сапог; они привязывались к голенищам серебряными подвязками или шелковыми снурками с золотыми и серебряными китицами на концах, а самые подвязки привязывались так, что от них видны были только китицы. Как идет запорожец, то так и видишь, как те китицы из-под шаровар мотаются. Под шаровары уже надевались сафьяновые чоботы, желтые, зеленые, красные, с золотыми, серебряными и медными подковками, с узенькими носками; от сапог виднелись одни носки или каблуки, так запорожцы напускали на них низко свои шаровары[555]: издали кажется, точно баба в юбке стоит; как идет казак, точно парус роспускает; а ширина такая, что в иные шаровары можно штук тридцать арбузов вложить; как двенадцать аршин материи, то такие шаровары называются «рясными», а как пятнадцать – называются шароварами «з достатку»[556].

Читаем у Кулиша в «Записках о Южной Руси»: «Бывало, каждый год приезжают запорожцы в Смилу на ярмарку, человек по двенадцати, по тринадцати. Разодеты так, что, Боже, Твоя воля! Золото да серебро! Шапка на запорожце бархатная, красная, с углами, а околыш пальца в три шириною, серый или черный; с исподи у него жупан из самого дорогого красного сукна, горит, как огонь, просто глаза ослепляет, а сверху черкеска с вылетами, или синяя, или голубая; штаны суконные синие, широкие – так и нависли почти на переда сапог; сапоги красные; на ладунке золото или серебро; даже и перевязи в позолоте, а сабля при боку вся в золоте – так и горит. Идет и земли не касается. А как сядут на коней да проедут по ярмарке, то словно искры сверкают. Взбросит, бывало, запорожец шапку вверх и не допустить упасть: подлетит на коне и схватит. А кто не схватит, тот на свой счет поит и угощает товарищей. А уж какая храбрость! Бывало, идет запорожец, смотришь, ну, ей-богу, земли не касается! Только шам, там, там, там – и пошел, и пошел!»[557]

А Коховский в своем труде «Опыт изучения войн Богдана Хмельницкого» пишет так: «Богатые костюмы запорожцев, при поездках их на Украину иногда были не более как роскошный etalage товаров в магазине для приманки покупателей. Многие, прельщаясь запорожской роскошью, шли в свою очередь искать добычи и славы и увеличивали собой запорожское войско и его значение».

Из всех приведенных свидетельств видно, что самые дорогие платья запорожских казаков делались из шелка, польского и английского сукна, кармазина и аксамита. Платья из шелковой штофной с узорами материи, подобной материям шалей, назывались у запорожцев шалевыми; платья из польского и английского сукон назывались саетами, от польского слова sajeta с тем же значением; платья из красных восточных сукон назывались кармазинными от татарского слова «кыры-мызы» – красный; наконец, платья из аксамита назывались аксамитными; аксамит – это дорогая ткань, приготовляемая из шести ниток, почему и получившая свое название от греческого слова έξάμιτον, составленного из двух слов: ἓξ – шесть и ἱματιον – одежда, откуда латинское ехаmitum, немецкое samet, нижнелужицкое csamot; аксамит – золотая или серебряная материя, плотная, ворсистая, похожая на бархат, с травами, разводами и разных цветов узорами, подобно парче, шитая золотыми и серебряными петлями; аксамит добывался главным образом из Византии и у древних русских шел на церковные облачения, одежды князей и богатых бояр[558], а у запорожцев – главным образом на нижнее платье, черкеску.

Нет сомнения, что покрой одежды запорожских казаков, в особенности высоких шапок, широких шаровар, длинных кафтанов и широких поясов, восточного происхождения и заимствован ими от татар и турок. Это заимствование шло или путем захвата, во время набегов, или путем покупки, или путем пожалования со стороны высших татарских и турецких властей запорожским казакам. Так, из оттоманской истории турецкого историографа Найимы мы знаем, что в 1653 году крымский хан Ислам-Гирей пожаловал казацким старшинам в дар суконные кафтаны[559]. В общем, запорожская одежда имела то достоинство, что не стесняла движений человека и была приспособлена к жаркому климату страны.

Из оружий были в употреблении у запорожских казаков арматы, ружья, пистолеты, копья, сабли, келепа, стрелы, сагайдаки, якирьци, кинжалы, ножи, панцири. Историк Зеделлер утверждает, что впервые вооружил запорожских казаков ружьями и саблями Евстафий Дашкович, в 1511 году[560]. Эрих Ласота, в конце XVI столетия, из оружий запорожских казаков называет только пушки, выстрелами из которых запорожцы встречали и провожали посла германского императора[561]. В казацкой думе о Федоре Безродном конца XVI же столетия говорится, что когда товарищи его «ховали, то саблями землю копали и из семипядельных пищалей стреляли»[562]. Яков Собеский в начале XVII столетия говорит, что многие из запорожских казаков не употребляли сабель, но ружьями владели все[563]; далее, в том же веке, об оружии казаков говорит Боплан; по словам Боплана, у запорожцев были в употреблении фальконеты, ядра, порох, пищали и сабли: каждый казак, отправляясь в поход, брал одну саблю, две пищали, шесть фунтов пороху, причем тяжелые боевые снаряды складывал в лодку, легкие оставлял при себе; пищали, по замечанию Боплана, были «обыкновенным» оружием у казаков, из которых они очень метко стреляли[564]; в 1648 году запорожские казаки приветствовали Богдана Хмельницкого выстрелами из мушкетов[565]. В том же XVII веке в дошедших до нас актах есть указания, что у запорожских казаков были в ходу пушки и пищали для охраны крепостей: «В Сечи пушечного наряду – пушка медная ломовая, а к ней сто ядр весом, по 8 гривенок ядро, 11 пушек полевых, а к ним по сто ядр, весом по 4 и по 3 гривенки ядро; да затининных пищалей две медных да три железных, а к ним 200 ядр свинцовых, весом по гривенке и полугривенке ядро… Город Кодак – пушек в нем две железные городовые да две затинные пищали»[566]; в том же XVII веке об оружии запорожцев находим указания в летописи Самовидца; по свидетельству Самовидца, у них были в ходу самопалы, сабли, списы, то есть копья, стрелы и обухи, то есть калепа, или боевые молотки[567]; в XVIII веке находим сведения о вооружении запорожских казаков в «Истории» знакомого нам Мышецкого; по его словам, в войске запорожском, как у старого, так и у малого, имелось огненное оружие, рушницы, или флитны, пистолеты, холодное оружие – копья и сабли, а порох и свинец покупались в Польше и Малороссии, свой же хотя и делали, но он не отличался хорошим качеством[568]. Большинство из этого оружия добывалось запорожцами у поляков, русских и особенно у татар и турок[569]; главнейшие же запасы пороха шли сперва от польского правительства, а потом, с переходом запорожских казаков в подданство русскому царю, от русского: отправляя ежегодно из Москвы в Сечь жалованье запорожским казакам, русское правительство с тем вместе отправляло им известное количество пудов пороха[570].

Из дошедших до нас запорожских армат – большая часть польского, турецкого и русского изделия, только некоторые генуэзского: «Пушек запорожцы у себя не имеют, а пользуются только теми, кои внезапными нападениями с кораблей и галер у турок взяли, – пишет о том Крюйс. – В самой Польше пушки (медные) стали выливаться не ранее XV столетия[571]; оттого в первой половине XVI века они были весьма редки как в самой Речи Посполитой, так и в Запорожском крае: им знали счет, сколько было поставлено пушек в каждой из польских крепостей и сколько в каждой из крепостей запорожских. В актах 1672 года называются пушки медные, ломовые, полевые, затинные медные пищали, затинные железные пищали, железные городовые; в это время в Чертомлыцкой Сечи всех пушек насчитывалось 17 и для них по 100 железных и свинцовых ядер для медной и ломовой, по 200 для остальных, весом по гривенке и по полугривенке ядро, да несколько десятков пудов фитиля[572]. От русского царя впервые получили запорожцы «пушки ломовые, гранаты, ракеты, сипоши и трубы», как кажется, только в 1673 году[573]. Сохранившиеся до нашего времени пушки имеют четыре вида: мортиры, медные пушки, железные кованые и чугунные; образцы всех этих видов пушек мы имеем в общественных и частных музеях казацких древностей[574]. Мортира медная представляет собой медную ступку длины 100, ширины 90 и отверстия 40 миллиметров; пушка медная состоит из медного ствола длины пять, толщины четыре четверти, отверстия одной четверти, со шпилем с глухой стороны, длины полторы четверти; пушка железная состоит из железной кованой трубы, скрепленной восемью железными кольцами и открытой с обоих концов; к одному из этих концов (откуда заряжают) приделаны железные скобы, в которые вкладывался железный для зарядов ящик; длина трубы 640 миллиметров, длина самого ящика 240 миллиметров, следовательно, длина всей пушки 880 миллиметров, ширина ящика с верхнего конца 175, с нижнего – 110 миллиметров, внутренний диаметр трубы 60 миллиметров, толщина стенок трубы по 20 миллиметров; пушка чугунная состоит из чугунного ствола с хвостом и подставкой для прицела; длина ствола – 640, длина хвоста – 120 миллиметров, следовательно, для всей пушки – 760 миллиметров, диаметр при хвосте – 160, при дуле – 125 миллиметров; диаметр самого дула – 55 миллиметров.

Ружья, или рушницы (правильнее – ручницы, от слова «рука»), называющиеся иначе еще самопалами[575], употреблялись запорожскими казаками всевозможных видов: большинство из них имели длинные стволы, оправленные серебром с насечками и чернью ложи, стреляли посредством положенного на полку пороха и прилаженного к полке и курку кремня. В таком же виде, только меньше размерами, с «просторными» дулами, были и пистолеты, называвшиеся у запорожских казаков пистолями; каждый казак имел при себе четыре пистолета и носил два из них за поясом, а два – в кожаных кобурах (с татарского «кубур» – кожаный чахол), приделанных снаружи к шароварам[576]. Ружьями, пистолетами да саблями запорожцы особенно любили щеголять и потому большое внимание обращали на них, придавая им дорогую оправу и украшения и всегда стараясь держать их в большой чистоте (отчего и сложилось выражение «ясная зброя»): «оружие у них все было убрано в золото да в серебро, на оружие они все богатство свое покладали: то и не казак, коли у него скверное оружие»[577]; только ввиду походов запорожцы смачивали ружья и пистолеты рассолом, чтобы дать им ржавчину и не заставлять «играть вражеское око на ясной сброе». Копья, или списы, и ратища (от слова «рать») были также в большом употреблении у запорожцев: «казакови без ратыща, як дивчини без намыста». Из сохравившихся до нашего времени копий видно, что все они делались из тонкого и легкого древка, в пять аршин длины, окрашенного спирально красной и черной краской и имеющего на верхнем конце железный наконечник и на нижнем две небольшие, одна ниже другой, дырочки для ременной петли, надеваемой на ногу[578]. На некоторых древках копий делалась еще железная перепонка для того, чтобы проткнутый копьем враг сгоряча не просунулся по копью до самых рук казака и не схватился бы снова драться с ним, ибо случалось, что иному живот распорют, а у него и кровь не брызнет, он даже не замечает того, продолжая по-прежнему лезть в драку.

Некоторые копья делались с остриями на обоих концах, которыми можно было и сюда класть врагов, и туда класть. Часто у запорожцев копья служили во время переходов через болота вместо мостов: когда дойдут они до топкого места, то сейчас же кладут один за другим два ряда копий – в каждом ряду копье и вдоль и поперек, – да по ним и переходят; когда пойдут через один ряд, то сейчас же станут на другом, а первый снимут и из него помостят третий, да так и переберутся[579].

Сабли употреблялись не особенно кривые и не особенно длинные, средней длины пять четвертей, но зато очень острые. В летописи Ригельмана говорится: «Как рубнет кого, то так надвое и рассечет, – одна половина головы сюда, а другая туда»; лезвия сабель вкладывались в деревянные, обшитые кожей или обложенные металлом пихвы (от слова «пихать»), или ножны, украшенные нередко на конце рукоятки каким-нибудь вырезанным из дерева зверем или птицей; на лезвиях часто делались золотые насечки; сабли носились у левого бока и привязывались посредством двух колец, одного вверху, другого ниже середины, узеньким ремнем под пояс[580]. Сабля столь необходима была для запорожских казаков, что в песнях их она называется всегда «шаблею-сестрицею, ненькою-ридненькою, панночкою молоденькою».

Ой панночка наша шаблюка!

З басурменом зустривалась,

Не раз, не два цидувадась.

Как истинный «лыцарь», запорожец саблю предпочитал всякому другому оружию, особенно пуле, и называл ее «чесным оружием»; ее и употреблять нужно было только против честных воинов, а против такого, например, «бусурманского народа», как татары, надобно было действовать «не саблями, а плетьми»[581].

Келепа, или боевые молотки, чеканы – ручное оружие, состоявшее из деревянной, в аршин длины, ручки с железным молотком, имевшим с одной стороны тупой обушок, с другой острый нос; как боевое оружие келепа употреблялись у «воровских» казаков Стеньки Разина, одновременно с этим у турок XVII века[582] и у запорожских казаков: «Сегож де, государь, числа (3 сентября 1658 года) в ночи пришли в село Крупец из Глухова черкасы (то есть черкасские казаки) пеши и его – драгуна Ваську Кондратова – били и мучили: бит он чеканом по голове и рука правая отшиблена» – читаем мы в «Актах южной и западной России». В народных казацких думах есть двустишие, в котором келепу приписывается значение боевого оружия:

А казак казачий звычай знае —

Келепом по ребрам торкае.

Историк Зеделлер говорит, что келепа употреблялись запорожскими казаками для разбивания неприятельских доспехов[583]. Коховский полагает, что келепа служили у запорожских казаков лишь как вспомогательное орудие и употреблялись в редких случаях, главным образом против татар, именно «когда воюющие перемешивались в рукопашном бою до такой степени, что опасно было стрелять, во избежание нанесения вреда своим же»[584].

Якирьцы, или рогульки, известные еще под именем железного или троицкого чеснока[585], также иногда считались у запорожцев принадлежностью вооружения; якирьцы похожи на четыре толстых гвоздя, к концу сильно заостренных и в центре вместе соединенных; видимо, якирьцы делались из продолговатого куска железа, до самой середины расщепленного на три части и потом отдельно ручным способом выкованного[586]; как боевое орудие они употреблялись в древнее время у русских[587], поляков[588] и затем, несомненно, у татар и запорожских казаков; назначение их было ранить копыта лошадям, поэтому они разбрасывались запорожцами по степи ввиду движения вражеской конницы, чтобы замедлить ход кавалерии: как ни положить его, а все равно один рожок якирьца будет торчать вверх и непременно вонзится в копыто лошади.

Стрелы, видимо, употреблялись запорожскими казаками в очень раннюю пору их исторического существования и были заимствованы от татар и турок; известный кошевой запорожских и гетман малороссийских казаков, Петр Конашевич Сагайдачный (1605–1622) на старой гравюре XVII века представлен верхом на коне с булавой в руке, с сагайдаком на боку и со стрелами за спиной[589]; вице-адмирал Корнелий Крюйс в 1699 году писал о запорожских казаках, что они употребляли луки и стрелы, которыми очень метко стреляли[590]. Наконец, у Самуила Величко приведен рассказ, как запорожцы сопровождали Хмельницкого из Сечи: за ним ехали конные охотники «мушкетеры» и «сайдакеры»[591]. В казацких виршах, дошедших до нашего времени на старых лубочных картинах с изображением запорожских гайдамаков, говорится:

Яв натягну лук я, брязну тытывою,

То мусыть утикаты хан крымський в ордою.

Сагайдак (с татарского «саадак») – дикий козел или кожа с дикого козла для обшивания лука, и даже самый лук – употреблялся запорожскими казаками для той же цели, как у татар, хранения в нем стрел, и носился посредством ремня за плечами; сагайдаки добывались запорожскими казаками главным образом у татар[592].

Ко всему описанному вооружению запорожских казаков надо прибавить еще ятаганы, кинжалы, ножи и панцири, которые также были в употреблении у запорожских казаков, хотя и не составляли их, так сказать, национального вооружения, заносились из отдаленных от запорожских вольностей земель и стран; из них панцири носились весьма немногими; наконец, к вооружению запорожских казаков нужно отнести также рога, лядунки и череса. Рога для пороха употреблялись казаками в более древние времена; оттого на войсковой печати, данной казакам еще Сигизмундом I и Стефаном Баторием, казак изображен с мушкетом, ратищем и рогом за поясом. В более поздние времена запорожцы стали носить готовые патроны в так называемых лядунках. Лядунки употреблялись запорожцами разных родов и разных видов: костяные, металлические, кожаные, в виде тыкв, сердец, фляжек и т. п.; они во множестве сохранились до нашего времени и наполняют собой частные музеи собирателей казацких древностей; кроме того, запорожцы употребляли еще кожаные широкие череса, которые они носили на груди, наполняя в два или в три ряда патронами с пулями и порохом, подобно патронташам нашего времени[593].

Запорожские казаки владели своим оружием с изумительным искусством, так что, по словам малороссийского летописца Григория Грабянки, и «найлучший польский гусарин и рейтарин примерен им быти не может»[594].

Соответственно вооружению самого казака делался «рондик», то есть убор его боевого коня: у богатого запорожца на коня надевалась узда с «байраком», или мундштуком, и лакированными ременными поводами, чапрак алого цвета, по краям обшитый галунами, орчак (черкасское седло) или кульбака[595], то есть седло на красном бархате с серебряными галунами, с подвешенными по бокам его, на пряжках, подтебеньками, то есть кожаными полами, или лопастями, иногда тиснеными и расписными[596]; спереди седла привешивались два кабура для пистолетов, сзади навязывались торока (то есть ремни) для привешивания к ним мешка, сумы или вьюка для вещей или какой-либо поклажи, самый вьюк покрывался красным сафьяном. Иногда тороками вязались и пленные враги, по примеру татар; татары же делали это еще в 1283 году: «начаша бесурмане вязати головы боярския к тороком, а руки вкладоша в судно» – как говорится в летописи по Лаврентьевскому списку. Наконец, для походной езды необходимы были запорожским казакам и плети, называемые у них то малахаями, то ногаями, и сохранившияся до наших времен в частных собраниях казацких древностей, например в музее А.Н. Поля в Екатеринославе.

В общем о вооружении запорожских казаков нужно сказать, что все низовое войско было вооружено огнестрельным и холодным ручным оружием; в частности, пехотные казаки имели бунчук, печать, пернач, литавры, значки и трости[597]. Здесь у нас прибавлены три новых знака: пернач, значки и трости, – зато не названы арматы, или пушки. К этому следует добавить еще то, что специальный историк запорожских казаков, хорошо знакомый уже нам князь Семен Иванович Мышецкий, находившийся в Сечи с 1736 по 1740 год, принадлежностью кошевого считает не булаву, а палицу, «в которой кошевого вся честь состоит»[598]. Так же изображен кошевой атаман и в летописи Ригельмана, в приложениях к ее четвертой части.

Впервые клейноды пожалованы были войску запорожскому еще польским королем Стефаном Баторием как знаки на независимое состояние низовых казаков от польского правительства. Григорий Грабянка пишет: «В лето 1576 за Стефана Батория короля польского казаки в лучший еще строй учинени… Видя у казаков мужество великое и з татари на бранех, постави им гетмана и приела им корогов, бунчук и булаву и на печати герб рицерь з самопалом и на голове колпак перекривленний, армат и всяких военних припасов»[599]. Затем клейнодами жаловали запорожцев и русские цари: в 1708 году Петр I, в 1734 году Анна Иоанновна и в 1763 году Екатерина II.

Булавой назывался серебряный позлащенный, иногда унизанный драгоценными камнями шар, надетый на металлическую или деревянную, из ореха, палку, гладко выструганную, окрашенную в темную краску и имеющую до трех с половиной четвертей длины. Яков Собеский в своем сочинении «Три книги о Хотинской войне» упоминает и об атаманских булавах из тростника. Такие могли быть, когда запорожцы показывали выше богатства и блеска простоту или во время войны. Теперь дознано, что употребление булавы известно было уже в самые отдаленные от нас времена, в конце неолитической эпохи и в начале бронзового века; современники Троянской войны уже знали их, потому что они находились при раскопках Трои; жители Кавказа, Сибири, Финляндии, Западного края знали их задолго до Р. X.; затем после Р. X. употребление булавы сделалось известным татарам, через татар полякам, а через поляков – и запорожским казакам[600]. Знаменем, хоругвью, или корогвою и прапором назывался шелковый ярко-красного цвета платок с изображением на нем в середине или белого польского орла, когда запорожцы были за польским королем, или двуглавого русского орла, когда запорожцы перешли к московскому царю, а по бокам – Спасителя и архангела Михаила. Бунчуком называлась простая, окрашенная в черную краску палка, длины четыре с половиной аршина, на верхний конец которой набивался медный шар, а под самый шар вкладывались волосы из конского хвоста с четырьмя или шестью косами поверх волос. Печать войсковая – круглой формы, сделана из серебра с изображением казака в остроконечной шапке на голове, в кафтане с пуговицами по груди, с саблей и пороховницей на боку, с ружьем через левое плечо, с копьем «стоящим пред рицером, воина бодрствующего знаменующим» и с надписью по краям с лицевой стороны: «Печать славного войска запорожского низового» или «Печать войска ея императорского величества запорожского низового». Печати паланочные или куренные – серебряные круглые или четырехугольные с изображениями львов, оленей, коней, луны, звезд, корон, копий, сабель и луков. Пернач, иначе шестопер или жезл, – та же булава, только меньших размеров, с серебряным или железным шаром на верхнем конце палки, с вертикальными вырезками вдоль шара, или же с особыми, в виде железков от копий, возвышениями, насаженными поперек шара, иногда с шестью перьями над шаром. Перначи, как и булавы, употреблялись также в очень древние времена: железные и бронзовые перначи известны были осетинам и сванетам до Р. X. от V до VII века; особенно много их было в Сванетии, которая может считаться родиной перначей; затем они встречались у татар и других азиатских народов, как знак начальственной власти; по-татарски «буздыхан», или «буздычан», – воеводский жезл, у которого яблоко набито было острыми гвоздями и который вместе означал и булаву, и пернач[601]. Литаврами назывались сперва железные, а потом серебряные котлы с натянутой на них кожей и с деревянными палочками для удара по коже и извлечения из нее звука. Значки – знамена куреней или сотен. Трости – обыкновенные палки, толстые, гладко выструганные, выкрашенные под орех, с обоих концов оправленные серебром и с тупым железком на конце. Арматы, или пушки и мортиры, – медные, железные, окованные обручами, небольших размеров, большей частью польского, русского и турецкого изделия.

Каждый из клейнодов составлял принадлежность только известного лица из запорожской старшины. Булава давалась кошевому, она держалась им в правой руке во время войсковых рад, отсюда сложилась малороссийская пословица: «До головы треба булавы»; знамя или хоругвь жаловалась всему войску, но носилась хорунжим; бунчук – кошевому, но носился бунчужным, или бунчуковым товарищем, державшим его во время походов над головой атамана, чтобы давать знать сражавшимся казакам, куда ведет их предводитель; войсковая печать – войсковому судье; куренная, или паланочная, печать – куренному атаману или паланочному полковнику; пернач, или жезл, – полковнику, который носил его у себя за поясом и иногда вручал его проезжавшему через запорожские степи путнику для полной его безопасности в пути; литавры – всему войску запорожскому, но в особое ведение довбыша или политаврщика; значки для всех тридцати восьми запорожских куреней, но в ведении значковых товарищей; трости – войсковому есаулу; арматы – всему войску, но в ведение войскового пушкаря. Все эти клейноды, исключая «палок до литавр» и войсковых армат, хранились запорожцами или в сечевой Покровской церкви, или в войсковой скарбнице, откуда выносились только по особому приказу кошевого атамана ввиду общей или частной рады; литаврные палки находились всегда в курене войскового довбыша, а все арматы – в артиллерийском цейхгаузе, или сечевой пушкарне, на руках особого старшины, пушкаря.

Запорожские войсковые клейноды в отдельности, по частям, можно видеть прежде всего в частных музеях наших южнорусских собирателей древностей, как, например: в Екатеринославе А.Н. Поля; в Котовке Екатеринославской губернии, Новомосковского уезда, Г.П. Алексеева; в Качановке Черниговской губернии, Борзенского уезда, В.В. Тарновского; затем можно видеть их в Одесском музее истории и древностей, в музее Московской Оружейной палаты, в Преображенском всей гвардии соборе в Санкт-Петербурге и в собрании петербургского императорского Эрмитажа.

Музеи частных лиц еще ждут своего описания; музеи Одесский и Московский уже описаны; в числе прочих древностей описаны и запорожские кдейноды, но древности Преображенского собора и императорского Эрмитажа далеко не все приведены в известность. Так, между прочим, неизвестны и находящиеся в них запорожские войсковые знаки.

В Преображенском всей гвардии соборе[602] на Спасской улице над боковыми дверями, с правой стороны, размещены, по рисунку архитектора Стасова, следующие запорожские войсковые знаки: двадцать куренных знамен, на простых деревянных древках; три бунчука, длиной каждый четыре с половиной аршина; одна серебряная булава, три с половиной четверти длиной; один серебряный позлащенный жезл, три четверти аршина длиной. Внизу под каждым из этих знаков сделана на табличке соответствующая надпись: «Бунчук Запорожской Сечи и знамена»; «Булава Запорожской Сечи»; «Жезл Запорожской Сечи». Кроме клейнодов, в том же Преображенском соборе находятся еще восемь запорожских паникадил, риза с епитрахилем, шитая золотом и серебром, серебряная позлащенная кадильница, серебряный позлащенный напрестольный крест и одно Евангелие, в великолепной серебряной позлащенной оправе, печатанное в Москве, в 1825 году. Все эти вещи перешли в Преображенский собор в 1829 году при императоре Николае Павловиче, во время войны русских с турками. Они принадлежали запорожцам, жившим на Дунавце, под верховенством турок, после разорения последней Сечи императрицей Екатериной II в пределах России. В происшедшую между русскими и турками войну (1828–1829) некоторая часть запорожцев, с кошевым атаманом Осипом Михайловичем Гладким во главе, перешла на сторону русского царя и вывезла с собой значительную часть своего сечевого добра, а в том числе, очевидно, и находящиеся в Преображенском соборе названные клейноды и церковные вещи.

В императорском Эрмитаже находятся семнадцать запорожских значков и одно войсковое знамя, хоругвь, или корогва. Это знамя сделано из шелковой ярко-красной материи и имеет в длину три аршина и четыре вершка, а в ширину два аршина и четыре с половиной вершка. С лицевой стороны на нем сделаны изображения: в середине – большого двуглавого орла со звездами над ним и вокруг него, с правой стороны – Спасителя, благословляющего казаков на брань, с семнадцатью звездами кругом него, с левой стороны – архангела Михаила с огненным мечом в правой руке. По краям знамени сделана золотыми буквами по-церковнославянски надпись: «Сие знамя в войско ея императорского величества запорожское низовое зделано коштом пехоты воюющей тогож войска по Черном морю також по рекам Днепру и Дунаю». Ниже двуглавого орла, Спасителя и архангела Михаила изображено большое военное судно, или так называемый трехмачтовый, двухдечный корабль, с каютными люминаторами, двухъярусной рубкой, 14 большими и 6 малыми люками для морских пушек, низкой кормой, военным флагом, якорным значком, тремя высокими мачтами для трех парусов, двумя веревочными лестницами и тремя развевающимися флагами на каждой из мачт.

Глава 11

Характеристика запорожского казака

И по внешнему виду, и по внутренним качествам запорожские казаки в общем представляли собой характернейшие типы своей народности и своего времени. По описанию современников, они были большей частью роста среднего, плечисты, статны, крепки, сильны, на вид полнолицы, округлы и от летнего зноя и степной жары смугловаты[603]. С длинными усами на верхней губе, с роскошным оселедцем на темени, в барашковой остроконечной шапке на голове, вечно с люлькой в зубах, истый запорожец всегда смотрел как-то хмуро, вниз исподлобья, посторонних встречал на первых порах неприветливо, отвечал на вопросы весьма неохотно, но затем мало-помалу смягчался, лицо его постепенно во время разговора принимало веселый вид, живые проницательные глаза загорались блеском огня, и вся фигура его дышала мужеством, удальством, заразительной веселостью и неподражаемым юмором. «Запорожец не знал ни «цоб», ни «цабе», оттого был здоров, свободен от болезней, умирал больше на войне, чем дома. «Теперь народ слабый, порожний и недолговечный: как девяносто лет прожил, так под собой и дорожки не видит, а в старину в сто лет только в силу вобрался; оттого запорожцы жили и долго и весело. А молодцы какие были! Он сел на коня – не струснувсь, не здвигнувсь! Тронул ногами – и пошел и пошел! Только пыль столбом»[604].

Во внутренних качествах запорожского казака замечалась смесь добродетелей и пороков, всегда, впрочем, свойственная людям, считающим войну главным занятием и главным ремеслом своей жизни: жестокие, дикие, вероломные и беспощадные в отношении своих врагов, запорожские казаки были добрыми друзьями, верными товарищами, истинными братьями в отношениях друг к другу, надежными соседями к своим соратникам, украинским и донским казакам; хищные, кровожадные, невоздержные на руку, попирающие всякие права чужой собственности на земле ненавистного им ляха или презренного басурманина, запорожские казаки считали у себя даже простое воровство какой-нибудь плети или пута страшным уголовным преступлением, влекшим за собой неминуемо смертную казнь[605].

Светлую сторону характера запорожских казаков составляли их благодушие, нестяжательность, щедрость, бескорыстие, склонность к искренней дружбе, настолько высоко ценимой в Запорожье, что по казацким правилам грехом считалось обмануть даже черта, если он попадал сечевикам в товарищи; кроме того, светлыми чертами характера запорожских казаков были высокая любовь к личной свободе, по которой они предпочитали лютую смерть позорному рабству[606]; глубокое уважение к старым и заслуженным воинам и вообще ко всем «военным степеням»[607]; простота, умеренность и изобретательность в домашнем быту, при нужде, в разных безвыходных случаях или физических недугах. Как пишет Собеский в «Записках о Хотинской войне»: «Добывая скудную пищу то охотой, то рыболовством, удаленные от сношения с городами, незнакомые или вовсе, или мало с домашним хозяйством, чуждые невоздержания и роскоши, они ничем другим не занимались, кроме оружия, и представляли из себя редкий пример во всем умеренности»[608]. Так, от лихорадки они пили водку с золой или ружейным порохом, полагая на чарку пенного вина ползаряда пороха; от ран прикладывали к больным местам растертую со слюной на руке землю, а при отсутствии металлической посуды ухитрялись варить себе пищу в деревянных ковшах, подбрасывая беспрерывно, один за другим, в ковш накаленные на огне камни, пока не закипала налитая в посуде вода[609].

В отношении к захожим людям запорожские казаки всегда были гостеприимны и страннолюбивы. Никита Корж рассказывает: «Сей обычай был у запорожцев не только к приятелям и знакомым, но и к посторонним людям, и наблюдали сию страннолюбия добродетель строго и неупустительно». «В Запорожье всякий желающий явиться в курень может жить и есть с ними без всяких расспросов или благодарности за гостеприимство», – пишет англичанин Рондо в журнале «Киевская старина». Кулиш в «Записках о Южной Руси» повествует: «Там никто, бывало, не смеет сказать старому человеку: «ты даром хлеб ешь». Приезжай туда всяк, воткни в землю копье, повесь янчарку (саблю) и лежи себе хоть три месяца, – пей и ешь все готовое. Только и дела, что встань да помолись Богу; а когда есть деньги, ступай в корчму пить водку. Если же кто скажет: «даром хлеб ешь», то казаки тотчас и накинутся: «а, ты, ты уже заказаковался, сякой-такой сын!» Я служил два года в Бериславе, а оттуда невдалеке были запорожские рыбные заводы. Бывало, как придешь на завод, то запорожцы не спрашивают, что ты за человек, а тотчас: «дайте-ка поесть казаку и чаркой водки попотчевайте; может быть, он пришел издалека и устал». А когда поешь, то еще ложись отдохни, а потом уже спрашивают: «Кто ты таков? Не ищешь ли работы?» Ну, скажешь им: «ищу». «Так и у нас есть работа, приставай к нам». Пристанешь, бывало, на работу и иной раз в месяц рублей двадцать заработаешь»[610].

Наравне с гостеприимством и страннолюбием запорожские казаки ставили личную честность в отношении врагов православной веры как на войне, так и у себя на Запорожье. Хотя в Сечи, говорит на этот счет католический патер Китович, жили люди всякого рода – беглые и отступники от всех вер, – однако там царствовали такая честность и такая безопасность, что приезжавшие с товарами или за товарами или по другим каким делам люди не боялись и волоска потерять с головы своей. Можно было на улице оставить свои деньги, не опасаясь, чтобы они были похищены. Всякое преступление против чьей-либо честности, гостя или селевого жителя немедленно наказывалось смертью»[611].

У нас над усе честь и слава, войськовая справа, —

Шоб и себе на смих не дати, и воротив пид нога топтаты.

На войне казак отличался умом, хитростью, уменьем у неприятеля «выиграть выгоды, скоропостижно на него напасть и нечаянно заманить», – как пишет Крюйс. Казаки изумляли врага большой отвагой, удивительным терпением и способностью переносить крайние лишения и ужасы смерти. «Наш враг, – пишет Симон Окольский, – умеет выдерживать татарские атаки, привык переносить жажду и голод, зной и стужу, он неутомим в нападениях. А на море что делает? Посреди волн легкими чайками своими нападает на суда, искусные в чужеземных оборотах, и побеждает все их военные хитрости»[612]. О храбрости запорожских казаков турецкий султан выразился: «Когда окрестные панства на мя возстают, я на обидве уши сплю, а о казаках мушу единим ухом слушати»[613]. А сам летописец казацкий на этот счет замечает: «В мире жити никогда не хощут, но егда в земле их мир оглашен будет, то самовольно идут на помощь иним царствам, и малия ради користи великую нужду подиймут, море перепливати дерзают в еднодревских суднах»[614]. «Они вояки великие были. Бывало, отец мой как начнет рассказывать про ту удаль запорожцев да про баталии их с турками, татарами или поляками, так страшно слушать его. Вот это в летнее время, вечером, как станет прудиться около кабыцы да как скинет с себя сорочку, так жутко смотреть на него: все тело, точно решето, пошматовано да побито пулями, а на плечах и на ногах так мякоть и мотается. Страшные вояки были! А только у себя, на Сечи, никого не трогали, исключая одних жидов: жидам иногда таки плохо приходилось от запорожцев. Если только услышат, что жиды где-нибудь прошкодили, то уже бережись, а иначе как «нагрюкают» которого-нибудь, то тут ему «капец». У запорожцев такая и поговорка на этот счет сложилась: «А, нумо, паны-молодцы, кукиль з пшеныци выбырать!»[615]

Для того чтобы напугать или устрашить врага, запорожцы нередко сами распускали о своей силе и непобедимости невероятные разсказы и заставляли верить в то других. Говорили, например, что между ними всегда были так называемые «характерники», которых ни огонь, ни вода, ни сабля, ни обыкновенная пуля, кроме серебряной, не брали. Такие «характерники» могли отпирать без ключей замки, плавать в лодках по полу, как по морским волнам, перебираться через реки на суконных войлоках или рогожевых циновках, брать в голые руки каленые ядра, видеть за несколько верст вокруг себя посредством особых «верцадел», жить на дне рек, вылазить из туго завязанных и даже зашитых мешков, «перекидаться» в котов, превращать людей в кусты, всадников в птиц, влазить в обыкновенное ведро и плыть в нем под водой сотни, тысячи верст[616]. Много говорили запорожцы и о силе своих богатырей. «Богатыри у них были такие, – пишет нам знакомый Кулиш, – каким равных нигде не было. Они толстейшие железные полосы как снопы в поле вяжут, вокруг шеи ляхов скручивали; они страшно тугие луки, над которыми в Польше несколько человек напрасно силились, играючи натягивали. У них в Сечи между другими богатырями жил Васюринский козарлюга; то был такой силач, что когда он причащался, то 4 человека поддерживали священника, чтобы он не упал от одного духу богатыря, потому что он только дохнет, и от того дыхания человек с ног упадет. А когда разоряли Сечь, так там был такой силач, который одним дыханием мог бы убить человека. Как подошел он к причастию, не затаив дыхания, то священник едва с причастием не упал навзничь. «Кто ты таков, старче?» – «Что же, батюшка, я такой-то». – «Изыди же из сего града, а то узнают о тебе, то погибнешь»[617].

На войне запорожцы мало дорожили жизнью и умирали в боях как истые рыцари: «Умилы шарпаты, умилы и вмёрты не скыгляче»; «От козали, будьто воно боляче, як кожу з живого здирають, а воно мов комашки кусают».

По врожденным качествам, присущим истому малороссу, запорожцы отличались уменьем мастерски рассказывать, умели подмечать смешные стороны у других и передавать их в шутливом, но ни для кого не обидном тоне. «Обычаи у запорожцев чудны, поступки хитры, а речи и вымыслы остры и большей частью на насмешку похожи», – говорит Никита Корж. Этой чертой характера запорожских казаков отчасти объясняются и те странные прозвища, которые они давали приходившим в Сечь новичкам: Гнида, Пивторикожуха, Непийпиво, Неижмак, Лупынос, Загубыколесо, Задерыхвист, Держихвист-Пистолем и т. п. Человека малого роста они, рассказывает Никита Корж, по свойству своего юмора, называли Махиной, человека большого роста – Малютой, шибенника – Святошей, ленивого – Доброволей, неуклюжего – Черепахой; кто у них сжег курень, тот Палий; кто схож с лепешкой, тот Корж; кто высок, прямо держится, тот Толкач и т. п. «Они всех поднимают на смех: Украина у них не Украина, а Польша; люди там не люди, а недолюдки, мажутся там не святым миром, а гусиным жиром», – читаем у Кулиша.

В свободное от походов время запорожские казаки любили, лежа на животах, побалагурить, послушать рассказы других, держа при этом в зубах коротенькие люлечки, так называемые «носогрейки» или люльки-буруньки (от татарского «бурун» – нос), и попыхивая из них дымком. Люлька для казака первое дело: запорожец принесет на Велик день пасху из церкви, поставит ее на стол, а сам скорей за трубку. «А нуте, сынкы, беритця за люлькы, нехай паска постое, а поросяты кат не визьме», – шутливо говорят о запорожских казаках их потомки; люлька для запорожца – родная сестра, дорогая подруга его: он как сел на коня, зараз же запалил люльку да так верст шесть, а то и больше все смолит и смолит и изо рта ее не выпускает; у запорожцев кроме того, что каждый казак имел у себя люльку, а то была еще «обчиська» люлька, очень больших размеров, обсаженная монистами, дорогими камнями, разными бляхами, иногда исписанная надписями, вроде «казацька-люлька – добра думка»; из такой люльки потягивало целое общество или собрание, когда обдумывало какое-нибудь предприятие или замышляло против кого-нибудь поход[618]. Люльки, однако, не исключали и употребления нюхательных рожков: нюхари были преимущественно старые деды, которые, избегая слишком большой затраты времени около люльки, предпочитали ей рожок с табаком: «Покы ий наложиш, покы ии запалыш, покы ии накрыиш та покы ий насмокчишься, ерытычои души, а то смык-дерг! утёр носа тай готов!..» А некоторые употребляли и то и другое: «Люлька душу услаждае, а рижок мозок прочищае».

Будучи в душе поэтами и мечтателями, запорожцы всегда выбирали самые живописные и красивые места для своих временных и вечных жилищ, влезали на высокие скалы, уединялись в лесные пущи, поднимались на большие курганы и с высоты птичьего полета любовались ландшафтами и предавались тихим думам и возвышенным размышлениям. Будучи высокими ценителями песен, дум и родной музыки, запорожцы любили послушать своих баянов, слепцов-кобзарей, нередко сами складывали песни и думы и сами брались за кобзы. Кобзарь, тот же трувер, мейстерзингер, слепчак-пьевак, всегда был желанным гостем у них, потому что он «всюды вештаетця и долю спивае»; кобзарь – хранитель заветных запорожских преданий, живоописатель «лыцарских подвигов», иногда первый лекарь больных и раненых, иногда освободитель невольников из плена, иногда поджигатель к военным походам и славным подвигам низовых молодцов. Кобза, то есть известный музыкальный инструмент[619], кругленький, пузатенький, около полутора аршин длины, с кружочком посредине, со множеством металлических струн, с дорогой ручкой, украшенной перламутром, по понятию казаков, выдумана самим Богом и святыми людьми[620]. Для одинокого запорожца, часто скитавшегося по безлюдным степям, не имевшего возможности в течение многих дней никому промолвить слова, кобза была истинной подругой, которой он поверял свои думы.

Струны мои золотим, заграйте мни зтыха,

Нехай казак нетяжыще позабуде лыхо.

Как дорога была кобза для запорожского казака, видно из той казацкой думы, где запорожец, умирая один в дикой степи от «безвиддя и безхлибья», в самые последние минуты своей жизни обращается к кобзе и называет ее «дружиною вирною, бандурою малёванною» и в страшном горе спрашивает ее:

А деж мини тебе диты?

А чи у чистому поли испалыты?

И попілець по вітру пустыты?

А чи на мотыли положыти?

Темными сторонами характера запорожских казаков было то, что многие из них любили прихвастнуть своими военными подвигами, любили пустить пыль в глаза, шикнуть перед чужими, щегольнуть своим нарядом, убранством и оружием[621]; кроме того, запорожцы зачастую отличались легкомыслием и непостоянством, хотя сами себя всегда в письмах и посланиях называли «верным войском его королевского или царского величества»; на этот счет о них можно сказать: «гульливы, как волна, непостоянны, как молва». Еще больше того запорожцы отличались своей беспечностью и ленью; недаром на этот счет они сложили сами о себе виршу:

Се казак запорожец, не об чим не туже:

Як люлька ей тютюнець, то ему и байдуже,

Вин те тилько и знае —

Колы не пье, так воши бье, а всеж не гуляе!

Характерным недостатком запорожских казаков была также их страсть к спиртным напиткам. «В пьянстве и бражничестве, – говорит очевидец, – они старались превзойти друг друга, и едва ли найдутся во всей христианской Европе такие беззаботные головы, как казацкие. Нет в свете народа, который мог бы сравниться в пьянстве с казаками: не успеют проспаться и вновь уже напиваются»[622]. Сами о себе на этот счет запорожцы говаривали: «У нас в Сечи норов – хто отче-наш знае, той в раньци встав, умьется тай чаркы шукае».

Ой, Сич-мате, ой Сич-мате,

А в тій Сичи добре житы:

Ой, тилькы спаты, спаты та лежати,

Та торил очку кружати.

Оттого в думах казацких всякая корчма называется «княгиней», а в той княгине «много казацкого добра загыне, и сама она неошатно ходит и казаков под случай без свиток водит». Настоящий запорожец неспроста пил горилку, а с разными прибаутками да с присказками, вроде: «Чоловик не скотина, билып видра не выпье»; «Розступись, душа казацька, обилью»; «Вонзим копий в души своя». Водку он называл горилкой, а чаще всего оковытой, то есть водой жизни (aqua vita), и обращался к ней как к живому существу. «Хто ты?» – «Оковыта!» – «А з чого ты?» – «Из жита!» – «Звидкиля ты?» – «Из неба!» – «А куды ты?» – «Куды треба!» – «А билет у тебе е?» – «Ни, нема!» – «Так оттут же тоби й тюрьма!» Водка для запорожских казаков столь была необходима, что они без нее не отправлялись даже в столицу по войсковым делам первой важности. Так, в 1766 году в Петербурге проживали несколько человек запорожцев с кошевым атаманом Петром Ивановичем Калнишевским во главе; казаки поиздержались, поистратились; недостало у них собственной водки в столице; тогда кошевой через посредство президента Малороссийской коллегии графа П.А. Румянцева отправил в Сечь старшину Антона Головатого для привоза в столицу из Сечи кошевому и старшине «для собственного их употребления, 50 ведер вина горячего»[623].

Только во время военных походов запорожские казаки избегали пьянства, ибо тогда всякого пьяного кошевой атаман немедленно выбрасывал за борт лодки[624]. Не одобрялось также пьянство и в среде «начальных лиц»; если кошевой и сечевая старшина замечали этот недостаток у кого-либо из служебных лиц, то предостерегали его особыми ордерами на этот счет и приказывали ему строго исполнять ордера и, как пишет Феодосий, не «помрачаться проклятыми люлькою и пьянством»[625]. Вообще, всякое пьянство Запорожский Кош считал пороком и хотя часто безуспешно, но все же боролся с этим злом, строго запрещая особенно тайные шинки, как «истинный притын» всяких гайдамаков и харцызов[626]. Впрочем, предаваясь разгулу и бражничеству, запорожские казаки, однако, не были похожи на тех жалких пьяниц, которые пропивали свои души в черных и грязных кабаках и теряли в них всякий образ и подобие созданий Божьих: здесь было своего рода молодечество и особый, эпикурейский, взгляд на жизнь человека, напрасно обременяющего себя трудом и заботами и не понимающего истинного смысла жизни – существовать для веселья и радости. Однако, смотря на жизнь с точки зрения веселого и праздного наблюдателя, запорожец не был чужд и мрачных дум. В основе характера казака, как и всякого русского человека, замечалась всегда какая-то двойственность: то он очень весел, шутлив и забавен, то он страшно грустен, молчалив, угрюм и недоступен. Эта двойственность вытекала, конечно, из самого склада жизни запорожского казака: не имея у себя в Сечи ни роду, ни племени – «вин из рыбы родом, од пугача плодом», отрезанный от семьи, видя постоянно грядущую в очи смерть, казак, разумеется, смотрел на все беспечно и свой краткий век старался усладить всякими удовольствиями, доступными ему в Сечи; с другой стороны, тоска по далекой родине, оставленным на произвол судьбы дорогим родным, а может быть, и милой казацкому сердцу «коханке», черствость одиноких товарищей, думы о грядущей беспомощной старости – заставляли не раз казака впадать в грустные размышления и чуждаться всякого веселья.

Казакови – як тому бидному сиромаси:

Ненька стара, жинкы нема, а сестра малая,

Чом же в тебе, казаченьку, сорочки не мае?

Ой сів пугач на мотыли, та як «пугу»! тай «пугу»!

Гей, пропадати казакови та в темном лугу»!..

Глава 12

Домашняя жизнь запорожских казаков в Сечи, на зимовниках и бурдюгах

Жизнь запорожских казаков в самой Сечи и жизнь в зимовниках и бурдюгах значительно разнились одна от другой. В Сечи жили неженатые казаки: сечевые казаки, по своей жизни и по чистоте нравов, говорит все тот же Мышецкий, считали себя мальтийскими кавалерами, и оттого в Сечь отнюдь не допускали женщины, будет ли то мать, сестра или посторонняя женщина для казака. Манштейн в «Записках о России» пишет: «Запорожским казакам не позволяется быть женатыми внутри их жилищ (в Сечи), а которые уже женаты, должно, чтобы жены их жили в близких местах, куда ездят они к ним временно; но и сие надобно делать так, чтобы не знали старшины». Этот обычай безженства соблюдался так строго у запорожцев, что из всех уголовных дел, дошедших до нашего времени от сечевых казаков, имеется лишь одно, раскрывающее грех казака против седьмой заповеди[627]. В одной из дошедших до нас казацких песен шутливо рассказывается даже, что запорожцы так мало были сведущи в распознавании женщин, что не могли отличить «дивчины» от «чапли».

Славни хлопци-запорожци

Вик звикували, дивкы не выдали,

Як забачили на болоти чаплю,

Отаман каже: «Отто, братци, дивка!»

Осаул каже: «Що я и женыхався!»

А кошовый каже: «Що я и повинчався!»

Не любили запорожцы, когда к ним в Сечь привозили женщин и посторонние для них люди. Так, приводит в пример случай Манштейн, когда в 1728 году, во время Русско-турецких войн, в Сечь приехал русский подполковник Глебов с собственной женой и некоторыми другими женщинами, то казаки обступили жилище Глебова и требовали выдачи им находящихся там женщин, «дабы каждый имел в них участие». Разумеется, это нужно понимать только как угрозу, чтобы удалить из Сечи женщин, потому что за преступление казацкой заповеди виновных карали смертью. Подполковник с большим трудом мог отговорить запорожцев от нанесения ими жестокого позора женщинам, и то не иначе, как выставив им несколько бочек горилки. Но и после этого он принужден был немедленно удалить свою жену из Сечи ввиду возможности нового смятения казаков[628].

Обычай безженности запорожских казаков может быть объясним прежде и более всего военным положением их. Постоянно занятый войной, постоянно в погоне за врагом, постоянно подвергаясь разного рода случайностям, запорожец не мог, разумеется, и думать о мирной, семейной жизни:

Ему з жинкою не возыться,

А тютюн та люлька

Казаку в дорози знадобытця.

Но кроме этого, бессемейную жизнь запорожских казаков обусловливал и самый строй их воинского порядка: товарищество требовало от каждого казака выше личного блага ставить благо общества; в силу этого военная добыча запорожских казаков делилась между всеми членами товарищества поровну, недвижимое имущество казаков в принципе составляло собственность всего войска. Но чтобы совершенно выполнить долг казацкой жизни, нужно было отказаться от всех семейных обязательств, так как, по евангельскому слову, только «неоженивыйся печется о Господе, оженивыйся о жене».

Таким образом, жизнь запорожского казака – своего рода аскетизм, но аскетизм, до которого он дошел опытом, а не заимствовал извне: «Лыцарю и лыцарьска честь: ему треба воювати, а не биля жинкы пропадати». Но чтобы облегчать трудности своей одинокой доли, чтобы иметь если не спутниц, то спутников жизни, запорожские казаки часто прибегали у себя к так называемому побратимству. С одной стороны, сечевой казак, как человек, имевший душу и сердце, чувствовал потребность кого-нибудь любить, «до кого-нибудь прыхылытися»; но любить женщины он не мог, нужно было, следовательно, «прыхыляться» до такого же «сиромы», как и он сам. С другой стороны, сечевой казак, который или сам нападал, или от других ждал нападения, нуждался в верном друге и неразлучном сотоварище, который мог бы вовремя подать ему помощь или устранить от него непредвиденную опасность. Нуждаясь с этой стороны друг в друге, два казака, совсем чужие один другому, приходили к мысли «побрататься» между собой с целью заботиться, вызволять и даже жертвовать жизнью друг за друга, если в том случится надобность. А для того, чтобы дружба имела законную силу между побратимами, они отправлялись в церковь и здесь, в присутствии священника, давали такого рода «завещательное слово»: «Мы нижеподписавшиеся даем от себе сие завещание перед Богом о том, что, мы – братии, и с тем, кто нарушит братства нашего соуз, тот перед Богом ответ да воздаст перед нелицемерным судею нашим Спасителем. Вышеписанное наше обещание вышеписанных Федоров (два брата Федор да Федор) есть: дабы друг друга любить, невзирая на напасти со стороны наших, либо прыятелей, либо непрыятелей, но взирая на миродателя Бога; к сему заключили хмельного не пить, брат брата любить. В сем братия росписуемось»[629]. После этого побратимы делали собственноручные значки на завещательном слове, слушали молитву или подходящее случаю место из Евангелия, дарили один другого крестами и иконами, троекратно целовались и выходили из церкви как бы родными братьями до конца своей жизни.

Итак, в Сечи жили исключительно неженатые казаки, называвшие себя, в отличие от женатых, лыцарями и товарищами. Здесь часть из них размещалась по тридцати восьми куреням, в самой Сечи, а часть вне ее, по собственным домам; сообразно с этим часть питалась войсковым столом, часть собственным[630], но в общем жизнь тех и других была одинакова.

Обыденная повседневная жизнь запорожских казаков в Сечи складывалась следующим образом. Казаки поднимались на ноги с восходом солнца, тот же час умывались холодной ключевой или речной водой, затем молились Богу и после молитвы, спустя некоторое время, садились за стол к горячему завтраку. Время от завтрака до обеда казаки проводили разно: кто объезжал коня, кто осматривал оружие, кто упражнялся в стрельбе, кто чинил платье, а кто просто лежал на боку, попыхивал из люльки-носогрейки, рассказывал о собственных подвигах на войне, слушал рассказы других и излагал планы новых походов. Ровно в 12 часов куренной кухарь ударял в котел, и тогда, по звуку котла, каждый казак спешил в свой курень к обеду. Обед приготовлялся в каждом курене особым кухарем или поваром и его помощниками, небольшими хлопцами, на обязанности которых лежало приносить воду в курень и держать в чистоте котлы и посуду. «Посуду – котлы, ложки, корыты – очень чисто держут и чище как себя, а паче одежды, из которой и самых рубах почти до сносу не переменяют, а мыть и совсем не знают», – говорится в «Записках Одесского общества истории и древностей». Пища готовилась в больших медных или чугунных котлах, навешивавшихся при помощи железных крючков на кабице в сенях каждого куреня, и варилась три раза в день на все наличное число казаков куреня, за что платилось кухарю по два рубля и по пяти копеек с каждого куреня в год, то есть 9 рублей и 50 копеек при 150 человеках среднего числа казаков в каждом курене. К столу, по-запорожски «сырну», обыкновенно подавались соломаха, или саломать, то есть ржаная мука, густо сваренная с водой[631], тетеря, то есть ржаная мука или пшено, не очень густо сваренное на квасу, и щерба – та же редко сваренная мука на рыбьей ухе[632]. Очевидец Василий Зуев касательно пищи запорожцев говорит, что у них употреблялись тетеря и братко; тетерею, говорит он, называлась пшенная кашица, к которой, во время кипения, прибавлялось кислое ржаное тесто; в крутом виде тетеря елась с рыбьей ухой, жиром, молоком или просто водой; братко – та же пшенная кашица с примесью, вместо кислого ржаного, пшеничного или другого какого-либо пресного теста[633]. Если же казаки, сверх обыкновенной пищи, желали полакомиться мясом, дичиной, рыбой, варениками, сырниками, гречаными с чесноком галушками или чем-нибудь другим в этом роде, то для этого они составляли артель, собирали деньги, на них покупали продовольствие и передавали его куренному кухарю. Кроме названных кушаний, казаки употребляли еще рубцы, свинину. «Свинячу голову до хрину, и та локшину на перемину», – как говорит Никита Корж; мамалыгу – тесто из проса или кукурузы, которую ели с брынзой, то есть соленым овечьим сыром, или с пастремою, то есть высушенной на солнце бараниной, и загребы – коржи, которые назывались так, потому что клались в натопленную печку и загребались золой и горячими угольями[634].

Провизия для пищи или доставлялась каждому куреню после раздела царского хлебного жалованья, или покупалась на общественные деньги всего куреня, всегда хранившиеся в куренной скарбнице под ведомством куренного атамана.

Войдя в курень, казаки находили кушанья уже налитыми в «ваганки», или небольшие деревянные корыта, и расставленными в ряд по краям сырна, а около ваганков разные напитки – горилку, мед, пиво, брагу, наливку – в больших деревянных коновках с привешанными к ним деревянными коряками, или михайликами. Прежде чем сесть за сырно, товарищи становились в ряд друг подле друга, крестились на иконы, читали молитву о насущном хлебе и потом уже рассаживались вдоль стола на узких скамьях, предоставляя всегда место в переднем углу, под образами, около лампадки и карнавки, непременно куренному атаману. Жидкая пища бралась ложками, твердая – руками; рыба подавалась на особом железном стябле, представлявшем собой род плоских ваганков с небольшой шейкой для процеживания через нее ухи[635], и непременно головой атаману – как отец голова, то ему и начинать с головы. «Сей обычай, до рыбы касающийся, по всем куреням и зимовникам одинаков был», – утверждает Никита Корж; печеного хлеба совсем к столу не подавали: его употребляли больше те, которые жили в предместье Сечи собственными домами или в паланках собственными зимовниками[636]. Кушанья запивались разными напитками посредством металлических чарок, а чаще всего посредством деревянных михайликов, вместимостью от трех до пяти и даже больше обыкновенных наших рюмок: «А у инчого такий корик, то в нёму можно и мызерного жидка утопыти»; «А у якого така чарка, шо й собака не перескоче». Отобедав чем Бог послал, казаки вставали из-за стола, крестились на иконы, благодарили сперва атамана, потом куренного кухаря: «Спасыби, братику, що ты нагодував казакив!» Затем бросали каждый по шагу, то есть по мелкой монете, а по желанию и больше того, в карнавку для закупки провизии к следующему дню и, наконец, выходили из куреня на площадь[637]. На собранные деньги кухарь покупал необходимую провизию к следующему дню, причем если оставленных в карнавке денег оказывалось мало, то куренной атаман должен был додать кухарю из куренных доходов. Время от обеда до ужина проводилось в тех же занятиях. Вечером, по заходу солнца, казаки вновь собирались в курени; здесь они ужинали горячим ужином; после ужина одни тот же час молились Богу и потом ложились спать, зимой в куренях, летом и в куренях, и на открытом воздухе; другие собирались в небольшие кучки и по-своему веселились: играли на кобзах, скрипках, наганах, лирах («реллях»), басах, цимбалах, козах, свистели на сопилках-свистунах, – одним словом, на чем попало, на том и играли, и тут же танцевали. «А танцуют, бывало, так, что против них никто на всем свете не вытанцует: весь день будет музыка играть, весь день будут и танцевать, да еще и приговаривать:

Грай-грай! Ог закину зараз ноги аж за спыну,

Щоб свит вдывувався, якый казак вдався.

Если музыка перестанет играть, то они заберут в руки скамьи, с одного конца возьмется один, а с другого другой, станут друг против друга и танцуют»[638]. Третьи просто пели песни без пляски и музыки; четвертые забирались в курени, садились в них по уголкам, зажигали свечи и играли там в карты, а чтобы не беспокоить светом спящих товарищей, сверху прикрывали себя своими кафтанами[639]. То была игра в «чупрундырь», во время которой победивший столько раз таскал за чуб побежденного, сколько у последнего оставалось на руках очков в картах.

В дни больших праздников, например Рождества Христова и Святой Пасхи, запорожские казаки в течение целой недели ходили поздравлять с праздником к кошевому, судье, писарю и есаулу, приносили им подарки, потчевались и угощались разными напитками и во время угощений стреляли из пушек[640]. В дни тезоименитств высоких особ русского императорского дома, по окончании божественной службы и молебного пения, духовные и светские чины великороссийского и малороссийского звания, какие случались на ту пору в Сечи, также войсковые старшины и куренные атаманы собирались все в курене кошевого атамана, принимались здесь «со всякою учтивостью» и пили по чарке горилки[641]. Но особенно торжественно встречали запорожцы день 6 января каждого нового года. В этот день, с раннего утра, все казаки, пехота, артиллерия и кавалерия собирались на площадь перед церковью и стояли здесь рядами по куреням, без шапок, до окончания божественной службы; все были одеты в лучшие платья, вооружены лучшим оружием; над каждым куренем развевались особые раскрашенные знамена, которые держали хорунжие, сидя на огненных и прекрасно убранных конях. По окончании Божественной литургии из церкви выходил настоятель с крестом в руке, за ним попарно шли иеромонахи с евангелиями, иконами, все в дорогом облачении, за духовенством стройно, рядами, с развевающимися корогвами и тяжелыми пушками двигались казаки; за казаками – масса простого народа, а все вместе высыпали на середину Днепра, на Иордань. Тут все становились рядами и слушали службу. Когда архимандрит в первый раз погружал крест в воду, то казаки в один выстрел залпом ударяли так громко и сильно, что от того удара «земля стонала», а зрители покрывались дымом, застилавшим всех, подобно тьме, и не позволявшим видеть друг друга; успокоившись на несколько минут, дав время пройти дыму, а настоятелю – еще два раза погрузить крест в воду, казаки вновь стреляли и на этот раз палили столько, сколько кому угодно было[642].

В обыкновенные праздничные дни запорожские казаки нередко развлекали себя кулачными боями: для этой цели они собирались вечером на сечевую площадь, разделялись на две лавы, или партии, из коих одна составлялась из верхних, другая из нижних куреней, и вступали в бой; в этих боях они нередко ожесточались до того, что наносили друг другу страшные увечья и даже один другого убивали[643].

Описанное времяпровождение запорожских казаков отличалось сравнительно скромным характером с тем временем, когда они возвращались домой из военных походов. «Сечь умела только пить да из ружей палить», – метко выразился о запорожских казаках бессмертный Гоголь. И это совершенно справедливо. Сечевые казаки, как свидетельствует очевидец, имели такую вольность, что никаких работ не исполняли, но всегда гуляли и пили, и так до конца свою жизнь проводили[644]. Оттого и поется в их песнях:

Бурлаче казане, дурный розум маеш,

Дурный розум маеш, – долю проклинаеш;

Не так вынна доля, вьінва ж твоя воля:

Шо ты заробляеш, то все пропьіваеш,

А шо загорюеш, то все прогайнуеш.

Сечевой казак отнюдь не хлебороб и не торгаш; обрабатывать землю, за беспрерывной войной, он не мог; заниматься торговлей считал низким делом для себя, оттого слово «крамарь», то есть мелкий торгаш, у него было даже бранным словом, обидным для «лыцарской» чести. На старых картинах прошлого столетия, дошедших до нас с различными подписями, читаем:

Мене як хочет называй, на все позволяю,

Абы не звав ты крамарем, бо за те полаю.

При таком воззрении на честь сечевому казаку оставалось одно дело – война, а в мирное время – веселье да широкий разгул, по пословице «Воля та отвага або мед пье, або кандалы тре». Этим запорожцы весь мир удивляли. Особенно большое веселье бывало у них после возвращения из военных походов. Тогда казаки, прибыв в Сечь, в течение нескольких дней ходили по улицам и, как пишет Самуил Величко, «тешились непрестанными арматными и мушкетными громами, весело гуляли и подпивали»[645], водили за собой огромную толпу музыкантов и сечевых певчих-школяров, везде рассказывали о своих военных подвигах и удачах, неустанно танцевали и в танцах выкидывали всевозможные фигуры. За ними несли в ведрах и котлах различного рода «пьяные напитки», как то: горилку, пиво, мед, наливку, варену, представлявшую собой смесь водки, меду, сушеных фруктов, преимущественно изюма, винограда, груш, яблок, вместе сваренных с имбирем и другими в этом роде пряностями. В это время всякого, кто бы ни ехал и кто бы ни шел, будь то знакомый или совсем неведомый человек, гулявшие рыцари приглашали в свою компанию и угощали напитками и закусками, и плохо тому, кто осмелится отказаться от предлагаемого дарового угощения: того изругают ругательски и с позором прогонят вон. От сечевых казаков не отставали и зимовчаки-казаки: они распродавали в это время собственную добычу – товары, рыбу, зверей, птиц – и, зараженные общим веселием, также гуляли и веселились, то есть «пили и музыку водили». В течение нескольких дней подобного гулянья казаки пропивали и все добытые ими на войне деньги, и всю захваченную у неприятеля добычу, и даже под конец входили в долги. Этим веселым настроением казаков отлично пользовались сечевые шинкари и крамари: они покупали у гулявших всякое добро за дешевую цену, а потом продавали его в другое время тем же казакам с большим барышом; впрочем, часть полученного барыша и они должны были нередко пропивать вместе с гулявшими казаками.

Пропив деньги, добычу, набрав и в долг всякой всячины, казаки под конец прибегали и к другим средствам, чтобы продлить свое веселье, ибо «не на те казак пье, шо е, а на те, шо буде». Дело в том, что в Сечи существовал особого рода обычай, по которому дозволялось грабить имущество шинкарей, крамарей или мясников, слишком повышавших цены на свои товары против установленной войском нормы. Пользуясь этим правом, пропившиеся казаки, собравшись в числе около ста или более человек, бросались на имущества виновных и все, что находили у них, – продукты, деньги, водку, платье – брали себе; больше всего, разумеется, набрасывались они на горилку: разбив бочку или высадив в ней дно, казаки или выливали водку прямо на улицу, или забирали ее во что попало и продолжали пить[646].

Отдаваясь полному разгулу в минуты всеобщего веселья, особенно после счастливых походов на неприятелей, запорожцы, однако, не забывались до того, чтобы ставить пьянство и разгул в достоинство приличному казаку и особенно состоявшему на службе старшине. От 1756 года, 28 января, до нас дошел «крепкий приказ» кошевого атамана Григория Федорова Лантуха с товариществом самарскому полковнику Ивану Водолазе за то, что он, как говорится у Феодосия, «по своему безумию, помрачившись проклятыми люлькою и пьянством, войсковые универсалы презрел и грабительство учинил, чего ради в Коше войска запорожского низового определено его за таковие безрассудие поступки и войсковых универсалов презрение, яко недоброго сына, зрепремандовать»[647].

Как бы то ни было, но в общем домашняя жизнь сечевых казаков была слишком проста и очень скромна. Зуев пишет в «Месяцеслове»: «В запорожской черни снискание богатства нимало не уважалось: почитая нужды свои в одном токмо, воинском и промышленном орудиях, не знали они роскоши ни в платье, ни в украшении, ниже в самой пище, которую хозяин и хлопец имел всегда одну и всегда почти одинаковую». «Запорожцы, по казацкой пословице, як мали диты: дай багато – все зидийть, а дай мало – довольни будут». На простоту и воздержность в жизни запорожцы смотрели как на одну из важнейших и необходимейших причин их непобедимости в борьбе с врагами; оттого и поется в их думах:

Та почим казак славен? Наівся рыбы,

И соломахы з водою,

Та з мушкетом стане, аж серденько вьяне,

А лях од духу вмирае.

Скромность жизни запорожских казаков сказывалась во всем: когда они ездили в Петербург, в 1755 году, то на кошевого, двух старшин и нескольких казаков во время всей дороги, трехмесячной жизни в столице и угощения знакомых издержали всего лишь 60 рублей и горько жаловались на дороговизну столичной жизни в письмах, адресованных в Сечь; когда они угощали крымских и русских чиновников, во время размежеваний пограничных земель, в 1764 году, то израсходовали для этой цели всего лишь 17 р. 33 к., хотя по приказу Коша отпускали все по требованию комиссаров и депутатов; когда они отправлялись в поход, то забирали с собой несколько горшков тетери, толокна, то есть круто сваренной каши, пастремы, то есть высушенной и завяленной на солнце баранины[648]. Свидетелем простоты жизни сечевых казаков был генерал Петр Абрамов Текели, разрушивший, по повелению императрицы Екатерины II, Запорожскую Сечь. Платя за зло добром, запорожцы предложили генералу отобедать с ними; генерал принял предложение, но должен был есть кушанья из деревянного корыта и деревянной ложкой; генералу, обратившему внимание на такую простоту жизни казаков, запорожцы отвечали: «Хоть с корыта, так досыта, а хоч с блюда, та до худа»[649] или, по другой версии: «У нас хоть с корыта, так досыта, а вы с блюда, зато худо». Богатство и роскошь у запорожских казаков, по справедливому замечанию историка Скальковского, выражались тем, что у некоторых отдельных личностей, преимущественно войсковых старшин, имелись серебряные чарки, посудцы, хрустальные креденцы для водки, добываемые ими на войне или получаемые в подарок в столице. Побывав в столице, одаренные там вельможами, а иногда и самой царицей, запорожские старшины, по возвращении в Сечь, иногда меняли свои кожухи на полушелковые и бархатные кафтаны, свои кабардинки на соболевые шапки, деревянные «черпала» на серебряные ложки, а самоделковые «михайлыки» на дорогие чарки; но все это относилось преимущественно к старшине, масса же запорожского войска, по замечанию названного историка, держалась первобытной простоты, и вся роскошь ее выражалась в обилии рыбы, вареников, сырников, галушек, мяса, горилки, меду, пива, подчас венгерского и крымского вина, но всего больше любимого напитка вареной[650].

Совсем иначе складывалась жизнь казаков-зимовчаков, живших в степи по зимовникам. Зимовниками в Запорожье назывались небольшие хутора, или фольварки, при которых «жители имели скот и проживали с ним всегда, а при некоторых и рыбную ловлю содержали»; в каждом зимовнике полагалось две-три хаты для людского житья и разные хозяйственные постройки для домоводства; хаты строились иногда из рубленого дерева, иногда из плетеного хвороста, обмазанного глиной; в середине каждая хата имела «кимнату» и особый чулан или каморку; хаты ставились среди большого двора, обнесенного кругом или плетнем, или частоколом; во дворе делались разные хозяйственные постройки: скотные сараи, амбары, стойни, или конюшни, лёхи, или погреба, омшаники, или зимние помещения для пчел[651]. По официальному описанию 1769 года под зимовником разумелась усадьба, в которой было «хат три, одна с кимнатами и две коморы с лёхом и стайнею рублеными; загородь, четыре двора частокольные из доброго резаного дерева, досчаные. Близ же одного зимовника мельница двокольная (на два постава) и со всем в ней хлебным и прочим припасом. В оном зимовнике разной муки 13 да пшона 4 бочек, жита засеков больших 2, и со всей экономической посудой и вещьми. Овец 1200, лошадей 127, из коих верховых 12, кобыл 85, неуков-лошаков разнолетних 30, рогатого скота – волов 120, быков разнолетних 120, коров лучших с гурта 54, остальных скотин не считано»[652]. Зимовники редко строились одним хозяином, а большей частью тремя-четырьмя; у каждого хозяина зимовника было по 3–4 или по 5–6 казаков и при них по 10 молодиков, а над всеми «господарь», то есть управитель; в зимнее время они были многолюднее, чем в летнее: зимой в них много приходило на прокорм разного люда из городов, живших подолгу в зимовниках; в летнее же время такой люд оставался в зимовниках неделю или две, потом уходил из одного в другой, из другого в третий зимовник[653]. Зимовники разбросаны были большей частью по берегам рек, по островам, балкам, оврагам и байракам; в них жили или семейные запорожцы, или люди, зашедшие из Украины, Литвы и Польши, или холостые, оставившие сечевую службу, «абшитованные» старшины, удалявшиеся в степь со своей челядью, хлопцами, мальцами и наймитами[654]. Официально зимовные казаки назывались сиднями или гнездюками, в насмешку – баболюбами и гречкосиями; они составляли поспильство, то есть подданное сословие собственно сечевых казаков. Гнездюки призывались на войну только в исключительных случаях по особому выстрелу из пушки в Сечи или по зову особых гонцов-машталиров от кошевого атамана, и в таком случае, несмотря на то что были женаты, обязаны были нести воинскую службу беспрекословно; в силу этого каждому женатому казаку вменялось в обязанность иметь у себя ружье, копье и «прочую казачью збрую», а также непременно являться в Кош «для взятья на казацство войсковых приказов»[655]; кроме воинской службы, они призывались для караулов и кордонов, а также для починки в Сечи куреней, возведения артиллерийских и других казацких строений[656]. Но главной обязанностью гнездюков было кормить сечевых казаков; это были в собственном смысле слова запорожские хозяева, или домоводы: они обрабатывали землю сообразно ее свойству и качеству; разводили лошадей, рогатый скот, овец, заготовляли сено на зимнее время, имели пасеки, собирали мед, садили сады, возделывали огороды, охотились на зверей, занимались ловлей рыбы и раков, вели мелкую торговлю, промышляли солью, содержали почтовые станции и т. п.[657] Главная масса всего избытка в запорожских зимовниках доставлялась в Сечь на потребу сечевых казаков, остальная часть оставалась на пропитание самих гнездюков и их семейств. Сохранившиеся до нашего времени сечевые акты показывают, что и в каком количестве доставлялось из зимовников в Сечь: так, в 1772 году, 18 сентября, послано было из паланки при Барвенковской Стенке восемь волов, три быка, две коровы с телятами и т. п.[658]

При постоянном сношении сечевых казаков с казаками-зимовчаками между теми и другими выработались особого рода термины и приемы. Сечевые казаки, приехавшие в зимовник, не слезая с коня, должны были прежде всего три раза прокричать: «Пугу! пугу! пугу!» Хозяин, услышав тот крик, отвечал приехавшим два раза: «Пугу! пугу!» Приехавшие на этот двукратный ответ снова кричали: «Казак з лугу!» Хозяин через окно спрашивал: «А з якого лугу, чи з Великого, чи з Малого? Як з Великого, йды до кругу!» После этого, всмотревшись во всадников и убедившись, что то действительно сечевые казаки, хозяин зимовника кричал им: «Вьяжите коней до ясель та просимо до господы!» Тогда из хаты выскакивали хозяйские хлопцы и вводили казацких коней в конюшни, а самим гостям указывали вход в хату. Гости сперва входили в сени, клали здесь на «тяжах», то есть на кабице, свои ратища, затем из сеней входили в хату, здесь молились на образа, кланялись хозяину и говорили: «Отамане, товариство, ваши головы!» Хозяин, отвечая на тот поклон поклоном, говорил: «Ваши головы, ваши головы». Потом просил садиться приехавших гостей по лавкам и предлагал им разные угощения – напитки и кушанья, из последних обыкновенным кушаньем была тетеря; если случался скоромный день, то варилась «тетеря до молока», если же случался постный день, то варилась «тетеря до воды». Погуляв весело и довольно несколько дней, гости под конец, собираясь в отъезд, благодарили ласкового хозяина за угощение: «Спасыби тоби, батьку, за хлиб, за силь! Пора уже по куреням разизжаться до домивки; просымо, батьку, и до нас, колы ласка». – «Прощайте, паны-молодци, та выбачайте: чим богати, тим и ради! Просымо не погниватьця». После этого гости выходили из хаты, хлопцы подавали им накормленных, напоенных и оседланных лошадей, и сечевики, вскочив на своих коней, уносились от зимовника[659].

Еще проще была жизнь казаков по бурдюгам. Бурдюгами, от татарского слова «бурдюг», что значит вывороченная целиком шкура животного, просмоленная и употребляемая как сосуд для жидкости, у запорожских казаков назывались одиночные, без всяких обыкновенных прибавочных построек, землянки, кое-где разбросанные по безлюдной и глухой степи запорожских вольностей; в них жили совершенно одинокие казаки, искавшие полнейшего уединения и от бурной сечевой, и от тяжелой семейной хуторской жизни. Бурдюги делались слишком просто и незатейливо: в выкопанной в земле яме ставились четыре стены из плетня, вокруг стен нагорталась земля, сверху делалась крыша, а все это вместе снаружи обмазывалось глиной и кизяком и обставлялось кураем; в стенах пропускались отверстия для небольших, круглых, как тарелочки, окошечек, застекленных зеленым и рябеньким с камешками стеклом и состоящих из круглой рамки в четыре щепочки. Внутри бурдюга не было ни печки, ни дымаря: печку заменяла мечеть, на которой хлеб пекли, да кабиця, на которой пищу варили; обе делались из дикого камня, легко накалялись, оттого скоро согревали бурдюг и в зимнее время совершенно заставляли забывать и жестокий холод, и страшные вьюги. В некоторых бурдюгах встречалась изредка кое-какая обстановка в виде скамей, оружия, размалеванных под золото образов и недорогих килимов (то есть ковров). Бурдюги никогда не замыкались и потому всегда и для всех были открыты. Когда хозяин бурдюга уходил куда-нибудь в степь, то он мало того что оставлял незапертым свой бурдюг, а еще клал на столе продукты для пищи. Оттого кто хотел, тот и заходил в бурдюг. Вот это бродит, бывало, какой-нибудь человек по степи, и захочется ему есть. Видит он, стоит бурдюг; сейчас же забрался в него, нашел там казан, пшено, сало или рыбу, выкресал огня, развел «багаття», сварил себе обед, сел и съел его; а после обеда напился воды да еще лег и отдохнул. А придет хозяин, то он встретит гостя, точно отца, ибо только и родни ему на широкой степи, что захожий человек. Если же гость не успеет увидеться с хозяином бурдюга, то, поевши, напившись и отдохнувши, он делает маленький крестик из дерева, ставит его среди бурдюга, чтоб знал хозяин, что у него был захожий человек, да тогда и идет с богом куда ему надо[660].

Проводя молодые годы своей жизни в кругу сечевых казаков, среди пирушек, веселья и разгула, а еще больше того в жестокой и упорной борьбе с неприятелями различных вер и народностей, запорожец под конец, видя приближение грядущей воочию старости и чувствуя себя уже более не способным ни к войне, ни к разгульной жизни, нередко уходил «в ченьци», то есть в монахи какого-нибудь из ближних или дальних монастырей – Самарского, Мотронинского, Межигорского, Афонского – и там оканчивал последние дни своей жизни. Так, известно, например, что бывший кошевой атаман Филипп Федоров, «подякував Сич за панство», удалился в 1754 году в Самарско-Николаевский монастырь и умер здесь в 1795 году ста одного года от рождения. Большей частью уходил запорожец из Сечи внезапно и без всякой огласки: никто не знал, когда он исчезал и куда девался; только как-нибудь случайно открывали какого-нибудь схимника в пустыне, в лесу или в береговых пещерах, питавшегося там одной просфорой, подвизавшегося в посте и молитве, переносившего с твердостью физические невзгоды, но потом умершего и оставившего в своем убежище аттестат, выданный ему из Запорожского Коша, за участие в каких-нибудь походах против неприятелей. Но иногда этот уход «в ченьци» делался торжественно, на виду у всех, и сопровождался гомерическим весельем и грандиозной попойкой. Это называлось «прощанием казака с светом». В этом случае старый запорожец, отправлявшийся в монастырь «спасатися», выряжался в самое дорогое платье, навешивал на себя блестящее оружие, набивал и все свои карманы, и свой кожаный черес (пояс для хранения денег) чистыми золотыми, нанимал всяких музыкантов, накупал целые бочки «пьяного зелья», а до этого «зелья» – полные возы всякой провизии и отправлялся в какой-нибудь монастырь, чаще всего в Межигорский Спасо-Преображенский в Киеве, «спасатыся»[661]. Музыка ударяла «веселой», и компания трогалась в путь. Тут всяк, кто намеренно или случайно изъявлял свое желание провожать прощальника до монастыря, пил, ел и танцевал; а впереди всех на прекрасном боевом коне несся сам прощальник «сивоусый»; нередко и он сходил с коня, пил, ел и пускался «на-в-присядки». Всех встречных и поперечных он приглашал в свою компанию, угощал напитками и предлагал закуски. Если он увидит на своем пути воз с горшками, немедленно подскакивает к нему, опрокидывает его вверх колесами, а вся веселая компания его подбегает к горшкам, пляшет по ним и топчется. Если он завидит воз с рыбой, так же подскакивает к нему и опрокидывает вверх колесами, а всю рыбу разбрасывает по площади и приговаривает: «Ижьте, люде добри, та поминайте прощальника!» Если он наскочит на «перекупку» с бубликами, то так же забирает у нее все бублики и раздает их веселой компании. Если попадется ему лавка с дегтем, он тот же час скачет в бочку с дегтем, танцует в ней и выкидывает всевозможные «колена». За всякий убыток платит потерпевшим золотыми, разбрасывая их кругом себя «жменями». Так добирается он со своей компанией до самого монастыря; тут компания его останавливается у стен святой обители, а сам прощальник кланяется собравшемуся народу на все четыре стороны, просит у всех прощения, братски обнимается с каждым, потом подходит к воротам монастыря и стучит:

– Кто такой?

– Запорожец!

– Чего ради?

– Спасатися!

Тогда ворота отпирались и прощальника впускали в обитель, а вся его веселая компания, с музыками, горилками, пивами и медами, оставалась у ограды монастыря. А между тем прощальник, скрывшись за монастырской стеной, снимал с себя черес с оставшимися червонцами, сбрасывал дорогое платье, надевал власяницу и приступал к тяжелому, но давно желанному «спасению»[662].

Не все, конечно, из престарелых запорожцев оканчивали свою жизнь в монастырях; большинство умирало там, где жило, причем если казак умер в Сечи, его хоронили на особо отведенном при каждой Сечи кладбище; если он умирал в зимовнике или бурдюге, его хоронили где-нибудь на склоне глубокой балки, у устья реки, близ живописного озера или среди открытой и возвышенной степи; нередко над могилой умершего насыпали большой курган «для памяти знатного человека»[663], оттого и до сих пор поется в казацких песнях:

Вин взяв соби за жиночку,

Высокую могилочку, зеленую долиночку.

Умерших хоронили в полном казацком убранстве: каптане, сапьянах, шапке и при оружии, в сосновых, дубовых и вербовых гробах; в гроб ставили иногда фляжку с горилкой и клали черепяную люльку, приговаривая при этом: «А ну-мо, товарищи, поставим ёму пляшку горилки у головы, бо покийнычок любив таки ни!» Поверх могилы выводили каменный крест, нередко сделанный самим покойником заранее, на кресте делали соответствующую надпись и выставляли белый флаг, в знак безукоризненной чистоты умершего лыцаря.

Большей частью, однако, запорожцы погибали в боях, на море или на суше, во время походов против неприятелей; тогда, разумеется, казаку приходилось складывать свою «головоньку» где попало; если случались товарищи, то они наскоро выкапывали могилу саблями, землю из нее вычерпывали полами или шапками и хоронили умершего товарища; если же казак умирал один, то он слагал свои кости совсем без «честного» погребения:

Як казака туркы вбыли, пид явором положили,

Пид явором зелененьким лежит казак мододенький;

Его тило почорнило, а вид вітру пострупило,

Над ним конык зажурывся, по колино в землю вбывся.

Еще того хуже приходилось казаку, когда он, уходя из турецкой неволи, попадал в дикую степь, безводную и бесплодную пустыню, и, томимый страшным голодом и мучительной жаждой, погибал от голодной смерти; тогда чернокрылые орлы очи ему клевали, волки степные мясо объедали и желтые кости по шляхам таскали, а казацкая голова, между глаз, травой-муравой прорастала.

Глава 13

Церковное устройство у запорожских казаков

Отличительной чертой характера запорожских казаков была их глубокая религиозность; черта эта объясняется самым складом жизни их: ничто так, говорят, не развивает в человеке религиозного чувства, как постоянная война. «Кто в Севастополе не бывал, тот Богу не молился… Вера в Промысел Божий есть единственный якорь спасения во всех случаях, как ни казалась бы неизбежной опасность, как бы ни близко была смерть. Сколько раз приходилось слагать в памяти молитвы, которым в самом раннем возрасте обучала мать. Так на поле брани они припоминались и перечитывались со всей точностью», – так сказано в сборнике рукописей о Севастопольской обороне. Так говорили непосредственные участники знаменательной Севастопольской войны 1854, 1855, 1856 годов; так могли с полным правом говорить о себе и запорожские казаки XV, XVI, XVII, XVIII веков. Оттого при всей патриархальной простоте и при всей видимой разгульной жизни запорожские казаки всегда отличались глубокой религиозностью и искренней, чуждой всякого ханжества набожностью. Защита веры предков и православной церкви составляла основу всей их жизни: на этой почве, даже забыв свою национальную вражду, они никогда не могли забыть оскорбления своей святыни. Так, живя «на степях татарских, кочевьях агарянских» и пользуясь протекцией крымского хана, они открыто поносили, даже проклинали татар за сожжение ими казацкой святыни, Самарско-Николаевского монастыря; в это же время, в 1710 году, находясь в турецком городе Бендерах, запорожские казаки, заключая договор с украинскими казаками, в первом пункте поставили вопрос о православной вере: так как между тремя богословскими добродетелями вера первенствует, то с веры святой православной и надо начинать всякое дело соглашения; народ казацкий с давних пор, во все время пребывая «ненарушимо» в православной вере, никогда не колебался иноверием; он начал войну вместе с Богданом Хмельницким «опричь прав и вольностей войсковых, за веру святую православную», а по окончании той войны не за иным чем и в «протекцию государства московского удался», как только для самого «единоверия православного»; посему и новый гетман украинский, Филипп Орлик, обязан стараться и твердо стоять на том, чтобы «никакое иноверие в Малую Россию ни от кого не было впроважено», чтобы иноверцам жить на Украине, а более всего «зловерию жидовскому», никогда не было дозволено и чтобы «вера единая, восточного исповедания, за помножением хвалы Божией, церквей святых и цветения в науках вызволённых, яко крин в тернии, меж окрестными иноверными панствами, процветала» – так пишет о том Маркевич в «Истории Новороссии». Также, живя под верховенством польского правительства и пользуясь разными благами Речи Посполитой, запорожцы всей своей казацкой душой ненавидели ляхов за то, что они были католиками, гонителями православной веры и распространителями унии; слово «католык» даже сделалось бранным словом на языке казаков. Под влиянием истинно религиозного чувства многие из запорожских казаков, чуждаясь веселой, шумной и вольной жизни в Сечи, уходили в дремучие леса, береговые пещеры, речные плавни и там, живя между небом и землей, «спасались о Христе»; на этом поприще являлись истинные подвижники, высокие молитвенники и ревностные исполнители заповедей евангельских и преданий апостольских, каковы, например, войсковой есаул Дорош, простой казак Семен Коваль и др.[664] Многие созидали в своих зимовниках часовни, устраивали скиты, воздвигали молитвенные иконы, отделяли в собственных жилищах особые «божницы», помещали в них иконы в дорогих шатах и богатых киотах, ставили перед ними неугасимые лампады, зажигали от собственных трудов восковые свечи, курили дорогим фимиамом и, нередко будучи грамотными, пели акафисты, произносили молитвы, читали жития святых и тем привлекали к себе неграмотных, но набожных и усердных к христианской вере других своих сотоварищей. Многие, особенно из войсковой старшины, как например, Милашевич, Калнишевский, Колпак, Третьяк, Руд, Шульга и др., держали при себе греческих и славянских монахов, пользовались их добрыми советами и старались жить согласно указаниям этих носителей слова Божия. Многие, как, например, иеромонах Паисий, монах Поликарп, казаки Андрей Хандалей, Филипп Раздора и другие, посвящали всю свою жизнь единственно выкупу из далекой неволи несчастных христиан, с опасностью для жизни проникали в страшный город Кафу, теперешнюю Феодосию, торговавший «человеческою неволею», пробирались в самую столицу крымских ханов, Бахчисарай, и даже в резиденцию турецких султанов, Константинополь; тут, скитаясь под видом мусульманских нищих, слепцов, калек и убогих, собирали сведения о несчастных невольниках христианских и то выкупали их на свободу за деньги, то тайком уводили из неволи «на ясни зори, на тыхи воды, у край веселый, миж мыр крещеный». Многие жили лишь для того, чтобы отбивать христианский «ясырь» у хищных татар, ежегодно уводимый тысячами, даже десятками тысяч из Украины в далекие области Малой Азии, Индии, Египта и других отдаленных стран; они залегали по глубоким балкам, прятались по сторонам проезжих дорог, скрывались по чащам густых лесов и, зорко подстерегая татарские отряды, внезапно нападали на них, отнимали из рук диких врагов несчастных невольников, которых потом на собственный счет лечили, давали одежду, снабжали продовольствием и возвращали на родину; этими подвигами заслужили историческую известность в особенности казаки Хижняк, Шульта и Рудь, из коих последний за свои высокие христианские подвиги получил награду в несколько тысяч десятин земли и основал слободу Николаевку-Рудеву на речке Нижней Терсе, в бывшей паланке Самарской.

Побуждаемые тем же религиозным чувством, запорожские казаки два раза в каждом году мирного времени отправлялись пешком «на прощу», то есть на поклонение святым местам в монастыри: Самарский[665], Мотронинский, Киево-Печерский, Межигорский, Лебединский и Мошенский: в первый раз осенью, в сентябре и октябре, после обычных летних занятий – рыболовства, коневодства, скотоводства, овцеводства и звероловства, в другой раз перед постом на Масленицу; в последнем случае благочестивые паломники оставались в святых обителях весь пост до Пасхи и в течение этого времени говели, исповедовались и приобщались. Святость монашеской жизни и сознание всей суеты собственной жизни в Сечи заставляли многих казаков навсегда оставаться в этих монастырях[666] и даже уходить в именитые монастыри дальних стран, каковы – греческий Афон и молдавская Драгомирна, «где, – как пишет Скальковский в «Истории Новой Сечи», – большая часть монашествующих была от российского роду, наипаче же от православно именитой страны запорожской»[667]. Иногда же в монастыри притекали казаки по особо важным случаям, когда давали, например, обет послужить Богу и инокам за спасение своей жизни от явной смерти: так, в «Тератургиме» киево-печерского монаха Афанасия Кальнофойского, жившего в начале XVII века, рассказывается случай, как запорожцы, застигнутые однажды страшной бурей на Черном море, обратились с горячей молитвой к Богу об отвращении от них грозившей беды, за что обещали послужить несколько дней инокам святой Киево-Печерской обители и, когда опасность миновала, действительно сдержали свой обет, исполняя черные работы в монастыре в течение двух недель[668]. В силу того же религиозного чувства запорожские казаки старались держать себя как можно дальше от раскольников и жидов; оттого за все время своего более чем двухсотлетнего исторического существования они не знали в своей среде ни раскола, ни лжеучения и всячески старались об искоренении жидовского «зловерия».

Другие черты общей и частной жизни запорожских казаков дают много примеров истинно религиозной жизни их. Так, например, нигде с таким уважением не относились к духовенству, как в Запорожье: умный, образованный и благочестивый архимандрит Владимир Сокальский в самый решительный момент исторической жизни запорожских казаков, во время атакования Сечи русскими войсками в 1775 году, своим влиянием и авторитетом подействовал на них не поднимать оружия даже и против москаля: «Он хотя и недруг, но все же православной веры человек»; «Знав, пан отче, идо сказать!». В обыкновенное время усердие запорожских казаков к духовным лицам простиралось до того, что Кош не только содержал их на войсковой счет и не только щедро оделял, но даже особым ордером на имя Громадских атаманов приказывал раздавать овечью волну между семействами зимовчаков для пряжи ее на десятки и потом пряжу отсылать на сукно, как пишет Феодосий, «к одеянию в Самарском монастыре послушников и служителей, в нем находящихся»[669]. Постоянные посещения божественных служб и всяких славословий запорожскими казаками, особенно людьми преклонного возраста, богатые подачи инокам, частые отписывания казаками, ввиду близкой кончины, имуществ в пользу церкви и духовенства[670], в особенности же бесчисленные пожертвования и различного рода вклады, которые делали запорожские казаки в монастыри, сечевые и приходские церкви, русские и греческие обители деньгами, книгами, церковными облачениями, сосудами, иконами, крестами, хоругвями, плащаницами, привесками, золотыми и серебряными слитками, жемчугом, драгоценными камнями, дорогими тканями, богатыми кораллами – все это свидетельствует о большом усердии запорожцев к храму Божию и чтимым православной церковью праздникам. Так, в 1755 году Запорожский Кош, отправляя своего полковника в Москву за получкой царского жалованья, сделал ему поручение заказать московским мастерам серебряное паникадило 5 пудов весом, 2 аршина вышиной; за спешным отъездом полковника паникадило было сделано в Глухове за 3000 рублей, сумму громадную по тогдашнему времени, особенно если вспомним, что все жалованье войска определялось тогда 4660 рублями; об этом паникадиле запорожцы писали гетману Кириллу Разумовскому, что оно обошлось им «в немалой сумме» и просили его дать для перевозки его из Глухова в Сечь «для бережения на случай нападательства в пути» десять «оружейных» казаков[671]. В 1774 году Запорожский Кош для начальника сечевых церквей, Владимира Сокальского, возведенного по воле императрицы Екатерины II в сан архимандрита, сделал дорогую митру, наперсный крест и определил выдавать ему 300 рублей ежегодного жалованья, что составляло на наши деньги до 3000 рублей; а через год после этого запорожские казаки хлопотали о том, чтобы «устроить в своей Покровской сечевой церкви золотые сосуды, искуснейшей и великолепнейшей работы», подобно сосудам в Киево-Печерской обители. Не совмещая представления о величии божественного храма с простой деревянной церковью в Сечи, запорожские казаки решили было построить в своей столице каменную церковь из мрамора и тесового камня, взятых ими на развалинах старых мечетей татарских городов, но не суждено было тому исполниться вследствие падения самого Запорожья. Усердие запорожских казаков к храмам Божиим и благотворительности простиралось далеко и за пределы их вольностей. Так, в киевском Межигорском монастыре запорожские казаки содержали за свой счет больницу и шпиталь[672]. Последний кошевой атаман Петр Иванович Калнишевский на собственный кошт построил каменную церковь, во имя Петра и Павла, в Межигорском монастыре в Киеве и деревянную церковь в украинском городе Ромнах. Тот же кошевой, по обету, посылал вклады в церковь Гроба Господня в Иерусалиме – чаши, дискосы, лжицы, звездицы, все сделанные из серебра, снаружи позлащенные. Войсковой судья Василий Тимофеевич соорудил на собственный кошт церковь во имя святого великомученика Пантелеймона в Киеве, на Подоле Межигорского дворца, и на собственный же кошт содержал ее. Другие казаки делали вклады церковными вещами в тот же Межигорский монастырь; так, кошевой Иван Белицкий и какой-то запорожец Василий пожертвовали два серебряных напрестольных креста, а Федор Лантух принес в дар, в 1763 году, книгу Минеи[673]; казаки Софрон и Тимофей Острый пожертвовали, в 1769 году, два серебряных креста с соответственными на них надписями[674]. Киевский митрополит Арсений Могилянский, в 1762 году, особой грамотой благодарил запорожских казаков за усердие к храмам Божиим в Киеве и просил позволения собирать милостыни между запорожцами на благолепие храма Св. Софии Киевской. Иеромонах Григорий Св. Афонского монастыря приносил благодарность Кошу за «многие милости» и извещал о благополучном возвращении своем из поездки по запорожским местам на святую гору. Архимандрит Константин «царской и патриаршей» греческой обители выражал глубокую признательность запорожским казакам за присылку ими церковной утвари, облачений и 2500 рублей денег на монастырские нужды[675]. В 1774 году, накануне падения Сечи, запорожцы послали архимандриту Межигорского монастыря, Иллариону, богато убранную, по малиновому бархату, митру[676]. Кроме перечисленных примеров, почти каждый из простых казаков, или избавившись от смерти на войне, или излечившись от болезни дома, делал посильный вклад в храм Божий серебряными крестиками, кружками, кубками, чарками, а более всего – металлическими подобиями сердец, рук, ног, глаз, одним словом, всем тем, чем страдал больной человек; эти изображения навешивались, при помощи цепочек или ленточек, на различные образа в церквах и монастырях и в бесчисленном множестве сохранились до нашего времени. Кроме того, всякий умиравший казак, если он имел икону, медаль, слиток золота, серебра и т. п., все это отписывал на церковь и завещал вешать на иконостасе в избранном им самим месте.

Помимо отмеченных фактов религиозности запорожских казаков, на это же указывают и другие черты их характера – обычай не казнить преступников под Великий пост, начинать всякое важное дело после молитвы, носить при себе «тельный» крест с изображением Покрова Пресвятой Богородицы, архистратига Михаила, Николая Чудотворца, вера в спасительную силу этого креста во время «походов и баталий»; обычай записывать имена убитых на брани в синодики, или помянники[677], наконец, особое уважение к людям, «письмо священное читающим и других ему научающим». Так, в известной казацкой думе «О буре на Черном море» рассказывается, что запорожские казаки никак не соглашались бросить в море, как жертву для успокоения разъяренной стихии, Олексия Поповича, несмотря на искреннее желание последнего:

«Ой, казаки, паны-молодци, добре вы чините, —

Самого мене, Олексия Поповыча визьмите,

До моей шыи каминь биленький прывьяжите,

Очи мои казацьки молодецьки червоною кытайкою запните,

У Чорне море самого мене спустите».

«Ей, Олексию Поповычу, славный лыцарю и пысарю!

Ты ж святе письмо читаеш

И нас, простых казакив, на все добро навчаеш,

Про шо ж ты од нас грихив билыпе маеш?»

Вспомним, наконец, и тот военный клик, с которым запорожские казаки обращались к своим собратьям по вере и по происхождению, жителям украинских городов, перед началом всяких походов, чтобы яснее видеть, какое значение имела религия во всей жизни этих высоких поборников веры предков и истинных рыцарей Русской православной церкви. «Кто хочет за веру христианскую быть посаженным на кол, кто хочет быть четвертован, колесован, кто готов претерпеть всякие муки за святой крест, кто не боится смерти – приставай к нам. Не надо бояться смерти: от нее не убережешься. Такова казацкая жизнь», – пишет об этом Кулиш.

Однако, служа и душой и рукой православной вере, запорожские казаки вовсе не углублялись ни в какие тонкости богословского и катехизического учения, – они больше придавали значения непосредственной вере, основанной скорее на чувстве, нежели на разуме, и, живя в постоянной военной тревоге, нередко, в силу необходимости, удовлетворяли свои религиозные потребности не так, как было должно, а как было возможно. Так, застигаемые много раз неминуемой смертью во время походов по Черному морю и не имея при себе священника, перед которым могли бы покаяться в своих грехах, они, по выражению казацкой думы, «исповедовались Богу, Черному морю и своему атаману кошовому». Эти обстоятельства нередко навлекали на запорожцев несправедливые упреки в безверии и равнодушии их к религии. Так, известный киевский митрополит XVII века Петр Могила называл печатно запорожских казаков «ребеллизантами», то есть отступниками; православный пан Адам Кисель того же века отзывался о них как о людях «никакой веры – religionis nullius», униатский митрополит Рутский именовал их людьми «без религии – sine religione», а думные дьяки московские 1594 года называли их перед послом германского императора Рудольфа II, Эрихом Ласотой, «людьми, не имеющими страха Божия»[678]. В наше время некоторые из исследователей южнорусской истории, тенденциозно умаляя заслуги запорожских казаков перед родной верой и православной церковью, низводят их в этом отношении чуть ли не на степень диких варваров: они указывают примеры хищничества со стороны казаков православных церквей и высших духовных лиц, находят примеры недоверия их к монахам ввиду военных походов[679], выставляют на вид существовавшее между ними суеверие считать вредоносным для военного успеха присутствие священника в их войске[680], а также приводят как доказательство полного равнодушия запорожцев к церкви известную, обыкновенно поющуюся на малорусских свадьбах, песню, в которой шутливо говорится, что запорожцы так одичали, будто не в состоянии различить «попа от козла, и церкви от скирды».

Славни хлопци запорожця

Вик звикували – попа не выдали,

Як забачили тай у поли папа,

Отаман каже: «Оце, братци, пип, пип!»

Осавул каже: «Що я ій причащався!»

Славни хлопци запорожця

Вик звикували, церквы не выдали;

Як забачили тай у поли скырту,

Отаман каже: «Ото, братци, церква!»

Осавул каже: «Я в ій сповидався».

Но в этих отзывах слышатся частью непонимание истинной сущности жизни запорожских казаков; частью так называемые общие места; частью представления о верующем человеке как о таком, который должен жить по колокольному звону, согласно идеальной монашеской жизни, и все свои отношения к Богу выражать постом и внешними знаками без участия сердца; частью же неправильные заключения от единичных и случайных фактов к общим явлениям. Так, если в 1637 и 1638 годах запорожские казаки скрывали от духовенства цель своих походов, то это делалось по свежему примеру доноса одного православного монаха польскому правительству о замыслах казаков против поляков; но этот случай приводить как пример безбожности запорожских казаков так же странно, как упрекать всякий военный совет в наше время о намеренном сокрытии всех планов войны ввиду предстоящей кампании.

Много раз нам случалось проезжать по бывшим владениям запорожских казаков, много раз нам приходилось видеть места столицы этих «низовых рыцарей», а также места бывших слобод и зимовников их, и много раз нам приходилось убеждаться, что сечевые казаки в выборе мест для построения своего «кишла» руководились не только стратегическими соображениями, но и художественным, в особенности же религиозным чувством. Стоит только бегло взглянуть на места бывших Запорожских Сечей и на различные вещи церковного обихода, уцелевшие до нас от времени запорожских казаков, чтобы убедиться в этом. Выискав какой-нибудь величественный остров среди Днепра или высмотрев какой-нибудь возвышенный «рог», то есть мыс на берегу реки, устроив в нем внешний, а из внешнего отделив внутренний Кош, запорожские казаки выбирали в последнем самое красивое и самое открытое место и на нем прежде всего возводили церковь, непременно во имя Покрова Пресвятой Богородицы, а потом уже сооружали другие, необходимые для жилья постройки. «Пусть красуется храм Божий в небесной высоте, и пусть святые молитвы несутся об нас прямо от земли до престола Господа Бога». В самых тяжких положениях и печальных событиях времени церковь всегда составляла главнейшую заботу сечевых казаков: когда в 1709 году запорожские казаки бежали от «москаля», то прежде всего захватили с собой церковное добро.

Первая церковь, насколько можно догадываться, не имея, однако, на то прямых указаний, была у запорожских казаков около 1576 года, именно около того времени, когда польский король Стефан Баторий даровал им «город Терехтемиров с монастырем и перевозом да старинный же городок Самарь с перевозом и землями в гору Днепра по речку Орель»[681]. Правда, академик Григорий Миллер считает, что на самом деле город Самарь запорожцы получили позже, уже при Богдане Хмельницком. Старинный город Самарь, или Старая Самарь, находился на правом берегу реки Самары, в шести верстах выше впадения ее в реку Днепр, как раз против теперешнего села Одинковки, или Куликова, Екатеринославской губернии, Новомосковского уезда. Хотя из королевского универсала не видно, чтобы в Старой Самари в 1576 году была церковь, но предположить «старинный» город без церкви так же трудно, как старое имение без какого бы то ни было жилья для владельца.

Так или иначе, но запорожские казаки, имея главным центром своих поселений город Старую Самарь, уже около 1576 года обратили свое внимание на вековой дремучий лес, «дубовую товщу», находившуюся в 26 верстах выше города, и здесь, на обширном острове, между рекой Самарой и ее рукавом Самарчиком, устроили первую в своих вольностях, а по-теперешнему во всей Екатеринославской губернии, небольшую деревянную церковку «с шпиталем, звоницею и школою при ней», во имя святителя и великого чудотворца Николая, снабдили ее церковной утварью, богослужебными книгами, ризницей и выписали для юной церкви иеромонахов из Киевского монастыря, а в 1602 году устроенную церковь обратили в Самарско-Николаевский монастырь и ввели в нем богослужение по чину греческого Афонского монастыря[682].

С этого времени и начинается история церкви в пределах вольностей войска запорожского низового. С тех пор запорожские казаки, заботясь о святости православной веры, разновременно в течение всей своей исторической жизни устроили у себя около 60 церквей, не считая нескольких часовен, скитов и молитвенных икон, и открыто выступили на борьбу с врагами за веру предков. В конце XVI века такими врагами русской веры и народности объявило себя польское правительство и католическое духовенство. В 1596 году между Польшей и Украиной, по проискам римской курии, состоялась так называемая церковная уния; по этой унии православные люди Украины присоединялись к католической церкви, ни в чем не нарушая своей веры и обычаев, но признавая лишь верховным главой, в духовном отношении, римского папу. Так условлено было на бумаге, на деле же вышло совсем иначе: Польша, бывшая в то время главным рассадником иезуитов, оттого сама заразившаяся иезуитским верогонением и бесконечной ненавистью ко всему православному, вскоре после введения унии стала насильственно обращать православных людей в католиков, стала запрещать богослужения в украинских городах по восточному обряду, стала глумиться над русским православным духовенством, и тогда всем сделалось ясно, что введенная на Украине уния была лишь мостом, через который иезуиты стремились провести в православную Украину католическую веру. Тогда против насилий со стороны католического духовенства и гонений польского правительства подняли свой голос именно запорожские казаки: в 1632 году на общей войсковой раде, публично и торжественно, они решили удалить из своей среды всех католиков, живших среди низового православного товарищества; они не сделали католикам никакого насилия, напротив того, выделили из войскового скарба часть принадлежавшего им добра, но велели им немедленно оставить пределы запорожских вольностей. Однако католики, может быть, не желая расстаться с вольной жизнью; может быть, не желая возвращаться к ненавистным порядкам своей отчизны, решились принять православную веру и навсегда остаться в Запорожье[683].

Между тем гонения со стороны католиков на православных на Украине не прекращались, и тогда на защиту веры предков и народных прав в самой Украине выступил знаменитый гетман Богдан Хмельницкий. Он нашел приют у запорожских казаков в их Сечи на Микитином Роге, получил от них военную и денежную помощь и в 1648 году, 8 мая, впервые нанес врагам православной веры страшное и роковое поражение в пределах вольностей запорожских казаков, на речке Желтые Воды, впадающей в реку Ингулец[684], теперешнего Верхнеднепровского уезда Екатеринославской губернии. В этом же году, после победы над поляками при Желтых Водах и Корсуне, Хмельницкий прислал на сечевую церковь в Микитином Роге и ее священнослужителей 300 талеров в подарок[685]. Так Микитинская церковь была второй после Самарско-Николаевской в Запорожском крае; нужно думать, однако, что эта вторая церковь была не постоянная, а временная, подвижная.

После целого ряда битв, последовавших за первыми поражениями поляков, запорожские казаки, в 1654 году, вместе с малороссийскими казаками и народом, поступили в подданство русского царя, и тогда их православная церковь нашла защитников в лице высших иерархов русской церкви. В это время, именно в 1656 году, в пределах вольностей запорожских казаков, в селении Старом Кодаке, устроена была третья церковь, во имя архистратига Михаила. Церковь эта была походная, привезенная из Запорожской Сечи и устроенная, по распоряжению Коша, для учрежденной впервые в Старом Кодаке береговой стражи из охочих казаков-лоцманов; при ней был иеромонах Самарско-Николаевского монастыря[686].

В наставшей после присоединения Украины и Запорожья к России войне русских с поляками и их союзниками, турками и татарами, запорожские казаки принимали самое деятельное участие, воюя против недругов православной Христовой веры. За это им жестоко отомстили полудикие крымцы: в отсутствие запорожцев они прошли с огнем и мечом из края в край все Запорожье, испепелили казацкие жилища, разорили главные их займища, захватили с собой массу всякого добра и, что всего больнее было для запорожских казаков, истребили огнем главную святыню их – только что возникший Самарско-Николаевский монастырь. С невыразимой грустью возвращались запорожцы после трудных походов в свои родные места; вид страшных разрушений, оставленных повсюду татарами, в особенности же в Самарском монастыре, наполнил негодованием их сердца; они не могли забыть разрушения святыни татарами даже спустя 55 лет после того, когда сами жили под протекцией крымского хана.

Заняв родные пепелища, запорожские казаки в марте 1659 года, после общей войсковой рады на Романковом кургане, выше Днепровских порогов, где теперь село Романково Екатеринославского уезда, решили построить четвертую по счету церковь на новой своей Сечи, Чертомлыцкой, во имя Покрова Пресвятой Богородицы. Церковь эта была окончена в сентябре, а богослужение в ней начато первого числа в октябре храмового праздника в Сечи. Вслед за построением церкви в Сечи запорожские казаки взялись за возобновление разрушенной татарами церкви в Самарском монастыре: скоро на месте сгоревшей маленькой церкви явилась большая и лучшая, по-прежнему со шпиталем, звонницей и школой; в 1672 году она была торжественно освящена и вслед за тем открыта богослужениям. Спустя 5–6 лет после этого, в период времени от 1677 по 1678 год, к реке Самаре хлынула с одной стороны масса православных поселенцев Заднепровья, не стерпевших страшных насилий со стороны польских властей, с другой – масса казаков, бежавших из-под Черкас, Канева и Чигирина после разорения их во время Русско-турецкой и русско-казацкой войн; и те и другие, между прочим, были поселены близ Самарско-Николаевского монастыря[687].

Конец XVI и начало XVII столетия во всех отношениях неблагоприятны были для православной церкви Запорожского края. Это время в истории низовых казаков ознаменовано было большими смутами и тревогами: в 1679 году турецкие войска приходили на Запорожье и ниже Сечи «смуровали» для себя две крепости; тогда запорожцы принуждены были уйти из Сечи в луга; с 1687 года открылись крымские походы князя Василия Голицына, продолжавшиеся по 1689 год; тогда русские войска шли через вольности запорожских казаков и устроили здесь, в Старой Самаре, базис для отражения татар, так называемую Новобогородицкую крепость, послужившую поводом к недовольству и открытому бунту со стороны запорожцев на русское правительство, видевших в построении крепости посягательство на их собственную свободу; в 1692 и 1693 году на Украине действовал бывший канцелярист Петрик, поднявший все Запорожье и Крым против украинских старшин и гетмана Ивана Мазепы; в 1694 году запорожские казаки ходили под крымский город Перекоп; в следующем году принимали участие в азовских походах Петра против турок, а в 1701 году ходили походом к городам Минску и Пскову против шведов[688]. Наконец, ко всему этому запорожские казаки в это же время испытали ужасные бедствия от засухи, неурожая, саранчи и мора[689]. Все это вместе взятое не могло, конечно, благоприятно отозваться на положении возникшей церкви в Запорожском крае. Отсюда неудивительно, почему за весь этот период исторического существования казаков к четырем возникшим церквам – Самарской, Никитинской, Старокодацкой и Чертомлыцкой – прибавилась лишь одна, в запорожском селении Лычковом, на левом берегу Орели, в 55 верстах от Самарско-Николаевского монастыря, существовавшая уже в 1706 году[690].

Но еще более неблагоприятным временем для запорожской церкви был период времени от 1709 по 1734 год. В 1709 году запорожские казаки, с кошевым атаманом Константином Гордиенко во главе, увлеченные примером малороссийского гетмана Ивана Мазепы, оставили подданство русскому царю и перешли на сторону шведского короля Карла XII. Фортуна военного счастья оказалась на стороне русского царя, и запорожцы жестоко поплатились за свои расчеты: Сечь их была «зруінована», а вместе с ней и сечевая Покровская церковь разрушена; другие церкви хотя и остались нетронутыми, но духовенство ушло от них то в Белград, то в Киев, и только некоторая часть его осталась на своих местах и оплакивала печальную участь своего войска. Между тем запорожские казаки, уходя «на поля татарские, кочевья агарянские», успели захватить с собой лишь походные церкви, «холщовые и клеенчатые», напоминавшие собой палатки из складных ширм[691], а духовенства своего на первых порах совсем лишились: к ним приходили духовные лица из Польши, Афона, Иерусалима и Константинополя, над которыми настоятелем был архимандрит Гавриил, родом грек, поставленный греческим архиереем; только с 1728 года греческого архимандрита сменил русский священник Дидушинский. Вообще в течение времени от 1709 по 1734 год запорожские казаки особенно часто входили в сношение с греческим духовенством: они несколько раз посылали от себя денежные подарки цареградскому патриарху и, в свою очередь, не раз от него получали дорогие подарки. Таковы, например, те великолепные, златотканые ризы и превосходной работы, арабского дерева, с инкрустацией аналой, по преданию принадлежавший знаменитому проповеднику Иоанну Златоусту, которые и в настоящее время хранятся в соборной церкви Никополя, места бывшей некогда Микитинской Сечи.

В это самое время покинутая запорожцами главная святыня их края, Самарско-Николаевский монастырь, в течение восьми лет оставалась в запустении. К счастью, однако, для него, в то время всем краем, от реки Самары вверх, заведовал миргородский полковник, энергичный и находчивый, Даниил Павлович Апостол с сыном Павлом Даниловичем. В 1717 году Апостол воспользовался приходом из Заднепровья в оставленные запорожцами места ста человек казаков, гонимых поляками за православную веру, поселил их близ Самарского монастыря и обязал всячески заботиться о восстановлении запорожской святыни. В следующем году к первым выходцам из-за Днепра пришли вторые; полковник Апостол воспользовался и новыми пришельцами: он поселил их в урочище Могилеве на правом берегу реки Орели, впадающей в Днепр на 90 верст выше реки Самары. В 1721 году в Самарский монастырь прибыло пять монахов из Трехтемировского Киевской епархии монастыря; вслед за монахами явился в Самарскую обитель, по распоряжению Киево-Межигорского Спасо-Преображенского монастыря, в качестве настоятеля, иеромонах Иоанникий, с несколькими монахами, с целью восстановления покинутого запорожцами монастыря. По зову Иоанникия к стенам обители стали собираться православные христиане, жившие по Самари, и всеми средствами содействовать благим начинаниям настоятеля. Но к несчастью для обители, в это время, в 1730 году, сюда бежал проходимец Епифаний Яковлев, бывший монах Козелецкого монастыря, потом обманом получивший сан епископа в турецком городе Яссах, по прибытии в Россию заключенный в Переяславский Михайловский монастырь, а потом из Переяславского Михайловского монастыря, по истечении некоторого времени, бежавший, с несколькими приверженцами-раскольниками, в Самарско-Николаевский монастырь. Правда, здесь он был скоро пойман и вслед за тем немедленно отправлен в киевскую крепость, где впоследствии и умер, раскаявшись в своих грехах; но тем не менее открытие в Самарском монастыре такого человека, каким был Епифаний, смутило истинно верующих христиан и на некоторое время задержало работы по возведению и устройству обители. Зато в это же время, около 1730 года, явился в Самарский монастырь из слободы Малой Терновки бывший войсковой есаул Дорош; это был человек благочестивый, даже аскет, подвижник, весьма сведущий в Священном Писании и в то же время поистине смиренный христианин. Полюбив всем сердцем обитель и пустынную местность ее, он поселился здесь навсегда, завел большую пасеку и устроил на берегу Самары, против злосчастного места Чернечьего Пекла, похоронившего однажды в своей бездонной яме переплывавших в бурную погоду реку нескольких человек монахов, каменную каплицу с иконой святителя и великого чудотворца Николая, к каплице пригласил иеромонаха Самарского монастыря и тут предался молитвенным подвигам и добрым делам: деньгами, добываемыми от продажи меда, помогал бедным людям и братии монастыря, а молитвами и еженедельными субботними панихидами испрашивал у Бога спасения душам утонувших в Чернечьем Пекле монахов. В своем уединении Дорош дожил до глубокой старости и после кончины, в 1756 году, погребен в Самарском монастыре; в каплицу его, еще долго после смерти устроителя ее, стекались благочестивые люди и возносили здесь молитвы к Богу; в 1769 году она была разрушена татарами, и главнейшая ее святыня, икона святителя Николая, спустя некоторое время найдена была на дубовом пне в лесу и поставлена сперва в церкви монастыря, потом в ризнице, наконец, снова в церкви, где и теперь находится, привлекая к себе массу благочестивых богомольцев, больных и немощных людей, чающих получить спасение от своих недугов у святого образа[692].

В 1734 году наступила новая эра в истории запорожских казаков: в этом году, в самом начале месяца марта, запорожские казаки, прощенные императрицей Анной Иоанновной, вновь возвратились под российскую державу и привезли с собой архимандрита Гавриила, священника Дидушинского, множество греческих монахов и иереев. Избрав место для новой Сечи на рукаве Днепра, Подпильной, запорожские казаки первым делом своим поставили устройство церкви в Сечи, во имя Покрова Пресвятой Богородицы. Киевский митрополит Рафаил Заборовский, через посредство киевского военного губернатора графа Вейсбаха, всегда покровительствовавшего запорожцам, прислал им 3 апреля 1734 года свое благословение «на основание Коша и церкви святой Покровы». В то же время в Сечь прибыл, по рекомендации черниговского епископа Иродиона Жураховского, бывшего архимандрита Киево-Межигорского монастыря, иеромонах Павел Маркевич; владыка рекомендовал иеромонаха Павла низовому товариществу в качестве начальника запорожских церквей. Запорожцы, привыкшие уважать все, что исходило из Межигорского монастыря, несмотря на то, что уже имели у себя достойнейших лиц, архимандрита Гавриила и священника Дидушинского, послушались совета владыки и решили принять иероманаха Павла в качестве настоятеля всех запорожских церквей; а самому владыке написали письмо, в котором просили его передать братии Межигорского монастыря, «ижбы они изволили в надеи пребывать, же мы их по совету всех наших войсковых куренных атаманов и прочих стариков, не чуждаемся и благоволим за настоятелей духовных себе принять, токмо нам до весны почекают, за кин на сем нашем нынешнем новопоселении Е. И. В. много мощною державою, кошем утвердимся», – как пишет знакомый нам Скальковский в своей «Истории Новой Сечи».

В выборе начальника церквей запорожские казаки не ошиблись: энергичный иеромонах Павел скоро окончил церковь в Сечи и с теми же рабочими, нужно думать – сечевыми мастерами, отправился к Самарскому монастырю и скоро привел в порядок и полное благоустройство эту высокую святыню всего Запорожского края; в сечевой и монастырской церквах он установил монастырский чин богослужения, ввел соответствующую всем православным храмам организацию и открыл при церквах школы для обучения взрослых казаков и «молодиков». Вскоре после этого, во время происходившей от 1736 по 1737 год Русско-турецкой войны, иеромонах Павел «збудувал» две новых деревянных церкви, в слободе Старом Кодаке и Ненасытецком Ретраншементе, для стоявших там русских войск и запорожских казаков[693]. Вслед за тем, около 1740 года, к двум новым церквам прибавилась еще одна в селе Романкове; это было после того, когда в селе Ярославке Черниговского наместничества, Козелецкого округа, явился самозванец, поляк Иван Миницкий, выдававший себя за царевича Алексея Петровича. Тогда в Козельце, Ярославке, Басанке и других местах произошло возмущение, после чего многие бежали от наставших вслед за возмущением бед в запорожские вольности, к Романкову кургану и Кодаку; тогда одна партия пришедших казаков, с каким-то священником Федором во главе, основала первую церковь во имя Успения Пресвятой Богородицы, в урочище Романкове[694].

После Белградского мира, установившего точные и определенные границы между вольностями запорожских казаков с одной стороны и кочевьями степных татар с другой, особенно же после объявленного русским правительством в 1741 году повеления «принимать и селить в заднепровских российских землях выходящих из польских мест малороссиян и беглецов великороссиян», в вольностях запорожских казаков появилось несколько новых слобод, каковы: Андреевка, Усть-Самара, Остров-Затон, Ненасытецкий Ретраншемент, Биркусский Редут, Мишурин Рог, и в некоторых из них впоследствии возникли церкви, а при церквах явились иеромонахи и священники. В свою очередь, и Запорожский Кош нашел нужным призвать своих казаков к заселению окраин собственных владений в Кодацкой, Самарской и Прогноинской паланках; тогда, по зову Коша, явились семейные запорожцы, основали новые слободы, устроили в них церкви и к церквам пригласили иеромонахов и священников. Так, в конце первой и в начале второй половины XVIII века в числе населенных слобод с церквами и духовенством в паланках – Кодацкой, Самарской и Протовчанской – значились: Новый Кодак, Невоселица, Каменка, Ревовка, Гупаловка, Шуглеевка, теперь Шульговка, Карнауховка, Томаковка, Письмичевка, Кильчень, Пышневка, Козырщина, Перещепино, Калантаевка, Сердюковка и Николаевка-Рудевка, кроме известных раньше сел и при них церквей Старого Кодака, Ромашова и Могилева[695]. К этим церквам нужно прибавить еще две церкви – в Ингульской паланке при урочище Перевизке, и в Кальмиусской паланке при устье Берды; последняя церковь существовала уже в первой половине XVIII века, так как в 1754 году она уже была «старая, обветшавшая»[696].

Ревнуя о благочестии и чистоте своих храмов и православной веры предков, запорожские казаки связали себя в это время клятвенным обетом не принимать в свою среду никого, кроме православных русских людей, а пришельцев других наций и других религий допускать к себе лишь после принятия ими во всей целости учения православной христианской церкви; жидам же и раскольникам совсем запретили жить как в Сечи, так и в зимовниках вольностей казацких; к раскольникам причислялись, с одной стороны, соратники запорожцев, донские казаки, которых они считали приверженцами неосмысленного лжеверия, с другой стороны, раскольники, поселившиеся около крепости Св. Елизаветы по верховьям реки Ингула. Последние настолько тревожили запорожских казаков, что в 1767 году они просили через своих депутатов русское правительство об удалении их от русских границ, «понеже в войску низовому, по жительству их на границах, устав таков, чтоб в войске запорожском и на принадлежащей ему земле иноверным не быть и не жить», – читаем у Скальковского.

Одновременно с этим на общей войсковой раде сделано было несколько важных распоряжений, касающихся положения запорожского духовенства, церкви и школы. Так, в 1766 году установлена была определенная норма платы за совершение священнодействий и исправление различного рода треб, определено было выдавать известную «роковщину», или ругу на благоустройство церквей и содержание духовенства как при сечевой церкви и Самарском монастыре, так и при церквах приходских запорожского поспильства; решено было принимать антиминсы и святое миро, всегда необходимое для помазания неправославных христиан, постоянно поступавших в Запорожье и в лоно православной церкви, также для вновь возводимых церквей и часовен, только из Киевской митрополии через посредство Межигорского Спасо-Преображенского монастыря; постановлено было завести при церквах Самарской, Сечевой и почти всех приходских школы для обучения в них грамоте, письму, закону Божию, молитвам и устроить шпитали для определения в них старых, убогих, калек и нищих[697], наконец, признано необходимым принимать в Самарско-Николаевский монастырь, сечевую и приходские церкви монахов, священников и церковников только из одного Киево-Межигорского Спасо-Преображенского монастыря.

Начало второй половины XVIII века особенно благоприятно было для развития церкви в пределах Запорожья: в то время императрица Екатерина II издала повеление «пребывающим уже жителям запорожских земель дать жизнь порядочную и спокойную, а остальные запорожские обширные и безлюдные степи заселить способным христианским народом, к земскому хозяйству и к военной службе равно устроенным»[698]. Но чтобы вполне достигнуть этого, Екатерина II нашла нужным открыть в запорожских землях губернию с уездами и двумя главными провинциями; открытие последовало 22 марта 1764 года, и эта губерния названа Новороссийской. В объявленную губернию привлечены были разные поселенцы, большей частью «из славяно-русского православного народа». Узнав о таком распоряжении русского правительства, запорожская войсковая старшина со своей стороны стала стремиться к тому, чтобы заселить дикие места своих вольностей и приохотить новых поселенцев к возделыванию земли. Действительно, население запорожского края с этого времени значительно увеличилось; вместе с населением увеличилось число слобод и зимовников, а вместе с увеличением слобод и зимовников увеличилось число православных церквей и приходов. Около 1760 года, по желанию Коша, в городе Самарчике учреждено было так называемое «Огаро-кодацкое духовное наместническое правление», первым и главным священником которого, так называемым «крестовым наместником», был Григорий Иванович Шрохня[699]. В 1768 году в Сечь прибыло несколько монахов из малорусских, великорусских и греческих монастырей за сбором милостыни; но Запорожский Кош запретил этот сбор на два года, имея в виду в течение этого времени собрать возможно большую сумму денег и на них возвести и благоустроить новые церкви в земле собственных вольностей[700].

С этого времени и до момента падения Сечи в пределах вольностей запорожских казаков насчитывалось, по отрывочным данным, дошедшим до нашего времени, 44 церкви, 13 часовен, 2 скитка и одна молитвенная икона, в следующих 53 селениях и урочищах: Дериевке, Тройницком, Мишурином Роге, Омельнике, Калужине, Днепрово-Каменке, Бородаевке, Домоткани, Романкове, Каменском, Карнауховке, Новом Кодаке, Звонецком, Томаковке, Чувилином, Шолоховом, Полозовом, Житловой Саксагани, Желтой, Зеленой, Панчохином, Орлике, Леле ковке, Кисляковке, Гарде, Каменке, Ревовке, Бригадировке, Куриловке, Петриковке, Шульговке, Могилевом, Бабайковке, Гупаловке, Котовке, Лычковом, Старосамари, Новосамари, Кильчени, Кочережках, Петровском, Дмитровке, Малой Терновке, Рудевке, Межиречье, Лозовом, Андреевке, Подгорнем, Чернухине, Кагальнике, Усть-Миусе, Усть-Берде и Шангирейском Ретраншементе.

Церковь во имя Вознесения Господня в урочище Дериевке, на Серетовке, нижней половине теперешнего села Дериевки Верхнеднепровского уезда Екатеринославской губернии, существовала уже в 1740 году; с 1755 года эта церковь находилась в ведомстве Кобеляцкой протопопии и Полтавского духовного правления, а с 1756 года в ближайшем ведении «наместника всех заднепровских церквей и приходов», священника слободы Днепрово-Каменки, Артемия Зосиновича; в годину татарского нашествия на Запорожский край, в 1768 и 1769 годы, при общем бегстве жителей в леса и ущелья, церковь слободы Дериевки каким-то чудом уцелела на месте, «заступлением Всевышнего спасения»; видимо, уже в то время она считалась ветхой, так как в 1775 году жители селения Дериевки, переименованного в то время в государственную слободу, стали хлопотать о построении здесь новой церкви; эта церковь была окончена уже после падения Сечи в 1784 году[701]; из древних вещей в церкви слободы Дериевки сохранились в настоящее время лишь четыре богослужебных книги, все печати XVIII века[702]. В урочище Тройницком, теперь селе Куцеволовке, первая церковь была перевезена из местечка Келеберды Полтавской губернии и устроена во имя святителя Николая Чудотворца в 1756 году[703]; из древних вещей в церкви этого села в настоящее время сохранились пять богослужебных книг, одна серебряная чаша и один серебряный дискос, пожертвованный казаком Антоном Синявским; кроме того, в этой же церкви уцелело несколько документов с 1756 года[704]. В Мишурине Роге при запорожских казаках существовали две церкви: одна, во имя Симеона и Анны, основанная в 1736 году, другая, во имя Преображения Господня, основанная в 1757 году[705]; из древних вещей в первой церкви сохранилось семь книг, восемнадцать икон старинного письма, два колокола и две чаши, из коих одна куплена в 1760 году казаком Григорием Гречиным, другая священником Василием Попельницким[706]. В урочище Омельнике, теперь слободе Лиховке, церковь во имя Св. Троицы основана в 1754 году, главным вкладчиком, фундатором и попечителем священником Писаревским, по благословению киевского митрополита Тимофея Щербацкого[707]; из древних вещей в этой церкви сохранились крест резной работы, в серебряной оправе, 1756 года, чаша серебряная позлащенная, пожертвованная в 1757 году казаком Корсунского куреня Павлом Константиновичем, серебряная чарочка и три запорожских пояса, из коих два персидского шелкового сырца, а третий – шалевой материи с превосходными узорами[708]. В селе Калужином церковь во имя Успения Богоматери основана в 1754 году, старанием священника Федора Иллича, или Ильина; из древних вещей здесь сохранились чаша, дискос и звездица, серебряные, позлащенные, вклад Лаврентия Ленца-Сухурского 1639 года, взятые из какой-то другой церкви и пожертвованные в церковь села Калужина священником Федором Ильиным; два Евангелия 1759 года и семь церковно-богослужебных книг, из коих одна, Апостол, – купленная в 1760 году и пожертвованная калужинским казаком Василием Алексеенко[709]. В слободе Днепрово-Каменке церковь во имя святителя Николая существовала уже в 1755 году[710]; из древних вещей здесь сохранились: кадило, увешанное бубенцами, оловянное блюдо с татарской надписью: «хозяин его (то есть блюда) Хаджи Али», очевидно, добытое запорожцами у татар, три чаши, четырнадцать богослужебных книг, три евангелия, из коих одно пожертвовано казаком Андреем Топчием в 1756 году, несколько древних церковных документов; кроме того, вне церкви, за оградой, сохранился намогильный крест над прахом запорожского казака Мартюка, поставленный в 1748 году[711]. В слободе Бородаевке церковь во имя Покрова Пресвятой Богородицы устроена в 1756 году, с разрешения киевского митрополита Тимофея Щербацкого. До построения этой церкви в урочище Бородаевке жил монах Дорофей, пришедший сюда из разоренной после 1709 года Чертомлыцкой Сечи; он читал здесь по воскресным и праздничным дням хуторянам молитвы, акафисты, Псалтырь и Четьи минеи[712]; из древних вещей в церкви села Бородаевки сохранились четыре Евангелия, из коих одно пожертвовано в 1761 году казаком Запорожской Сечи, Калниболотского куреня, Семеном Латышом, другое – в 1773 году казаком запорожского низового войска, куреня Нижнестеблиевского, Лукьяном Белым, на помин души собственного брата, казака того же куреня Павла Носа; третье – в 1789 году казаком куреня Крыловского Ильей Васильевым и четвертое – в 1754 году жителем слободы Бородаевки, Афанасием Шекеренко; кроме того, чаша и дискос, пожертвованные войсковым пушкарем Иваном Смолой, две богослужебные книги, три иконы, две хоругви и несколько древних церковных документов[713]. В слободе Домоткани первая церковь, во имя ев. архистратига Михаила[714], устроена в 1756 году по благословению киевского митрополита Тимофея Щербацкого; из древних вещей здесь сохранились: Евангелие, две иконы – святителя Николая и Господа Вседержителя, и две хоругви[715].

В селе Романкове, теперешнего Екатеринославского уезда, у правого берега Днепра, первая церковь, во имя святителя Николая[716], устроена была около 1740 года, на Романковом кургане. Она сделана была на колесах, могла передвигаться с места на место и по внешнему виду походила «на хливыну»; вторая по времени церковь построена здесь в 1766 году на так называемой заборе, нижней окраине села, к востоку от настоящей, на четверть версты от правого берега Днепра, в центре тогдашнего сельца Романкова; она сделана была из соснового дерева, покрыта гонтом, на вид была очень низка, «прысадкувата, печерычкою», с некрашеными стенами, одним куполом; при ней стояла деревянная колокольня, до 15 сажен высоты, с пятью башнями, крытая гонтом, также некрашеная; на каждой из четырех сторон колокольни стоял ангел на жестяном с петлями, как то бывает в дверях, пруте, с трубой, вставленной в левую руку ангела и приложенной ко рту; на средней башне поставлен был апостол Андрей с крестом в правой и со свитком в левой руке, на котором сделана была надпись: «на сих горах процветает благодать Божия»; при движении ветра все четыре ангела поворачивались из стороны в сторону, отчего трубы их издавали звуки: «витер двери гоняе, а воно й грае». Из древних вещей в церкви села Романкова хранятся три резных в серебряной оправе креста, один пожертвованный в 1758 году казаком Сечи Запорожской, куреня Шкуринского, Мартыном Шкурой, другой – в 1777 году казаком Сергеевского куреня Леском Черным, третий – казаком Алексеем Гнедым; триодь постная, пожертвованная в 1762 году казаком куреня Титаровского Ильей Харкуном; кроме того, одно Евангелие, одна книга Симфонии и одна книга Маргарит[717].

В селе Каменском первая церковь, во имя Рождества Богородицы[718], устроена была в 1750 году; из древних вещей здесь сохранилась чаша серебряная, позлащенная, пожертвованная в 1777 году бывшим войсковым старшиной Лукьяном Ивановичем Великим; напрестольный крест, резной, в серебряной оправе, и серебряные гробницы, сооруженные в 1779 году бывшим войсковым старшиной Макаром Ногаем; блюдо для всенощного бдения и шесть церковно-богослужебных книг, из коих одна, книга Деяний, куплена в 1757 году братьями Саввой, Иваном и Антоном, казаками Запорожской Сечи, куреня Брюховецкого, другая, Минея, куплена в 1759 году казаком Кущевского куреня Федором Бабкой, третья, Октоих, куплена в 1769 году казаком куреня Ведмедовского Яковом Безрукавым, а четвертая, Афадогион, куплена казаком куреня Тимошевского, Евстафием Пестом[719].

В селе Карнауховке церковь во имя св. великомученицы Варвары основана в 1773 году; до построения церкви, во время свирепствовавшей в Запорожском крае моровой язвы 1771–1772 годов, жители Карнауховки соорудили сперва себе икону св. Варвары по внушению монаха Ивана Кайдаша, молились перед ней денно и нощно, прося отвращения от страшной смерти; в это же время они дали обет, по миновании общественного бедствия, устроить у себя церковь во имя заступницы св. Варвары, и когда беда миновала, то они изложили свою просьбу в Запорожский Кош на имя кошевого атамана Петра Калнишевского; в этой просьбе женатые казаки села Карнауховки писали, что они имеют большую нужду в сооружении собственной церкви ввиду неудобства сообщения весенним временем с церквами соседних селений Нового Кодака и Каменского; в свою очередь, Кош обратился за разрешением постройки церкви в слободе Карнауховке к киевскому митрополиту Гавриилу; святительская грамота не замедлила последовать, и церковь, устроенная о пяти главах, была освящена два года спустя после основания (1773–1775), а просуществовала до 1858 года[720]. Первыми священниками в ней были казаки куреня Каневского Василий Трофимович Удовицкий и Иеремия Васильевич Леонтович; из древних вещей в церкви слободы Карнауховки сохранились четыре Евангелия, на одном из коих сделана надпись: «Месяца марта 29 числа 1775 года сотворенная вновь в Карнауховке церковь Свято-Варваринская освящена священником старокодацким Григорием Порохнею соборне по благословению киевского митрополита Гавриила первого. Тояж церкви первый настоятель священник Удовицкий. Второй настоятель священник Иеремия Леонтович». Из надписей на других Евангелиях видно, что одно из них в 1774 году «отменил» (то есть обменял – потому что русские XVII века никогда не называли куплю икон куплею, а только – меною на деньги) казак Каневского куреня Карп Дурдука, другое – в 1771 году новокодацкий житель Иван Ризниченко, третье – в 1785 году бывший запорожский казак Влас Иванович Кривой; кроме того, сохранились две серебряные позлащенные чаши с дискосом, звездицей и лжицей, из коих одну «отменил» в 1775 году казак Каневского куреня Роман Строцинский, другую – раб Божий Стефан Самсика; серебряная позлащенная дарохранительница, серебряный напрестольный крест, пожертвованный в 1775 году казаком Власом Кривым, два резных, в серебряной оправе, напрестольных креста, из коих один принесен в дар в 1771 году старанием куренного атамана Каневского куреня Ефрема Ивановича, другой сооружен в том же году коштом казака Якима Мякого[721].

В местечке Новом Кодаке церковь во имя святителя Николая существовала уже в 1645 году[722], в 1750 году она значилась соборной церковью, с двумя священниками Никифором и Тимофеем при ней; в 1768 году при ней было уже четыре священника, в 1770 году – пять, в 1771 году – шесть, а в 1773 году – семь и четыре дьякона; в 1774 году на место одного умершего священника рукоположен был запорожский полковой старшина Стефан Черемис. Потребность в таком количестве священников для Нового Кодака сам кошевой Петр Калнишевский объяснял частью большой численностью населения в этом «городе», где в то время была полковая резиденция, то есть местопребывание полковника, есаула, писаря, подписария и толмача, куда, как в место, стоявшее у переправы через Днепр, на битом и людном шляху, приезжало множество «разного звания чинов», всякого рода промышленников и множество казаков то из Польши, Украины, России в Сечь, то обратно из Сечи в Польшу, Украину и Россию; частью же обширным и слишком разбросанным районом новокодацкого прихода, простиравшегося от 15 до 40 верст в одну линию: Новому Кодаку принадлежали хутора и зимовники между Старым Кодаком и Ненасытецким Ретраншементом с одной стороны, Романковом и Каменским с другой[723]. В 1770 году в соборной Николаевской церкви Нового Кодака обрелась новоявленная икона Богоматери, подобием чудотворной Ахтырской, мерой в пол-аршина и три вершка высоты, пол-аршина с вершком ширины, с ликом, писанным на липовой, склеенной пополам доске красками, сильно потемневшими от бывшего в церкви пожара. Икона эта сперва стояла в церковном притворе старой Николаевской церкви, потом перешла в ризницу; из ризницы поступила в пономарню, а из пономарни – в алтарь новой Николаевской церкви, где помещена была в особом киоте за престолом. Разнеслись слухи, что икона творит чудеса; слухи эти дошли до Сечи; тогда Запорожский Кош сделал предписание поставить эту икону, в новом киоте, на виду всех, за левым клиросом. Икону поставили; скоро на нее повешено было молящимися более 20 серебряных привесок, а сам кошевой Петр Иванович Калнишевский соорудил для нее, в 1772 году, серебряную шату с надписью: «Сия шата сделана к Богоматери в Ново-Кодацкую церковь в цену сто шестьдесят один рубль двадцать пять копеек коштом его вельможности пана кошевого атамана Петра Ивановича Калнишевского 1772 года, декабря 30 дня, а весу в ней три фунта, 21 лот». Впоследствии, однако, эта икона была взята из Нового Кодака преосвященным Евгением и перенесена в ризницу Полтавского Крестовоздвиженского монастыря; отсюда потом перевезена в город Екатеринослав и из Екатеринослава отправлена в Самарско-Николаевский монастырь. Из древних вещей, сохранившихся до настоящего времени в церкви Нового Кодака от времени запорожских казаков, достойны внимания следующие: икона святителя Николая, в серебряной ризе, «отмененная» в 1772 году войсковым судьей войска запорожского низового куреня Деревянкинского Николаем Тимофеевым; напрестольный крест резной работы в серебряной оправе, пожертвованный атаманом Незамайковского куреня Стефаном Чубом; напрестольный крест сплошной серебряный с финифтью – казаком Леонтием Лефсином; Евангелие, принесенное в дар в 1764 году бывшим судьей запорожского войска Григорием Якимовичем Лабуровским; серебряный трикирий, сделанный коштом казака Пластуновского куреня Самойла Комлика; большое серебряное блюдо, сделанное коштом казака Каневского куреня Максима Комлика; две ризы, из коих одна красного бархата с кованым серебряным оплечьем, с изображением святителя Николая, другая, шитая золотом и серебром, с изображением креста; наконец, две церковно-богослужебные книги и один казацкий пояс красного персидского сырца[724].

В крепости, теперь селе, Старом Кодаке первая церковь была походная, во имя архистратига Михаила, перевезенная в 1656 году из Запорожской Сечи иеромонахом киевского Межигорского монастыря; при этой церкви существовал и дом для церковников[725]; в 1748 году вместо походной церкви в Старом Кодаке устроена была постоянная, по благословению киевского митрополита Тимофея Щербацкого, во имя того же архистратига Михаила; в 1768 году при этой церкви состояли три священника, а в 1772 году к ней определен был из диаконов четвертый священник, на место же его посвящен был в диаконы казак запорожского низового войска Павел Порошенко[726]. Из древних вещей в церкви Старого Кодака от запорожских казаков сохранились: серебряная чаша, дар казака Ивана Кравчины; ковчег, дар Семена Бардадима 1761 года; копье для вынимания частиц просфоры, мирница деревянная, напрестольный крест на серебряной подставе, два венца белой жести, два серебряных ставника, один аналой, один фонарь со слюдой вместо стекол, четыре церковно-богослужебные книги, из коих одна, Октоих, пожертвована в 1752 году жителем кодацким Иваном, другая, Трофолой, подарена казаками Каневского куреня Яковом Лепетой да Петром Плясуном; наконец, два красных шелковых, персидского сырцу, пояса по 10 аршин длины и по две четверти аршина каждый ширины[727].

В урочище Звонецком, теперь селе Звонецком, против четвертого порога, Звонецкого же, устроена была в 1737 году часовня с походным антиминсом начальником запорожских церквей, иеромонахом Павлом Маркевичем, для живших здесь запорожских казаков и стоявших лагерем русских войск; впоследствии на месте часовни сооружена была деревянная церковь[728]; из древних вещей от запорожских казаков в церкви села Звонецкого уцелели до нашего времени – Евангелие московской печати 1755 года, плащаница и три иконы: жизнь Иисуса Христа, венчание Богоматери Спасителем, Богом Отцом и Святым Духом, Богоматерь с Младенцем Иисусом и Иоанном Крестителем.

В урочище Займище, теперь слободе Томаковке, впервые, в 1745 году, устроена была усердием местных жителей небольшая деревянная часовня, и к ней определен был иеромонах Самарско-Николаевского монастыря; впоследствии, уже после падения Запорожья, здесь возникла небольшая деревянная церковь[729]. В овраге Чувилином, при теперешнем селе Сурском-Клевцовом, в период времени от 1750 по 1768 год, устроена была запорожскими казаками часовня с иконой святителя Христова Николая и к ней определен был иеромонах Самарско-Николаевского монастыря[730]. В урочище Шолоховом, теперь селе того же имени, устроена была в 1740 году запорожскими казаками часовня с иконой Покрова Пресвятой Богородицы, при которой безотлучно жил иеромонах Самарско-Николаевского монастыря[731]. В зимовнике казака Гордея Полоза, на реке Ингульце, в 1754 году, существовала «слесарной работы божница», в которой стоял образ Христа Спасителя, писанный на полотне; в то время татары напали на зимовник Полоза, разрушили божницу, а образ, «малеванный на полотне Спасителя Господа нашего Иисуса Христа порвали и, потоптав ногами, на землю бросили»[732], – читаем о том у Скальковского.

В урочище Житловой Саксагани, теперь слободе Алферовке, в 1742 году казак Андрей Неплюй устроил в своем зимовнике походную церковь во имя Пресвятой Богородицы и пригласил для священнослужения в ней иеромонаха Самарско-Николаевского монастыря Афанасия[733]. В вершине речки Желтой, теперь местечке Анновке, около 1760 года на зимовнике запорожца Андрея Вертебного существовала часовня, куда собирались по воскресным и праздничным дням, в числе 200 человек, родные, знакомые, челядь и наймиты Андрея Вертебного, чтобы помолиться Господу Богу и поучиться закону Божию и добрым житейским правилам у иеромонаха Павла. В запорожском займище Зеленом, теперь селе того же имени, Верхнеднепровского уезда, первая церковь устроена была, во имя Петра и Павла[734], в период времени от 1750 по 1755 год; в то время приход зеленской Петропавловской церкви простирался более чем на 50 верст в окружности и был истинным оазисом среди дикой и пустынной местности между речек Желтой и Зеленой. Из древних вещей в этой церкви хранятся несколько церковно-богослужебных книг, из коих одна – Постная триодь – принесена в дар в 1757 году казаком Запорожской Сечи, куреня Платнеровского, Яковом Павловичем Данилиенко[735].

В зимовнике запорожского войскового старшины Семена Панчохи, теперь слободе Саксагани названного уезда, в 1740 году устроена была часовня с иконой Покрова Пресвятой Богородицы; эту часовню часто посещал священник Дидушинский, возвратившийся, вместе с запорожцами, из-под власти крымского хана, в 1734 году, и учил верующих слову Божию и молитвам[736]. В слободе Орлике, иначе Екатерининском шанце, теперь Ольвиополе Херсонской губернии, Елисаветградского уезда, первая церковь, во имя Св. великомученицы Варвары, существовала уже в 1760 году; во время нашествия татар на слободу эта церковь была сожжена; тогда на месте сожженной церкви слобожане построили в 1774 году новую, для которой иконостас и антиминс привезены были из походной запорожской церкви[737]. В урочище Леле ковке запорожца Лелеки, теперь селе Лелековке, названной губернии и уезда, первая церковь, во имя св. Троицы, основана в 1766 году, как это видно из слов, вырезанных на дубовых косяках церковных дверей.

В селе Кисляковке на Буге теперешней Херсонской губернии, Елисаветградского уезда, первая церковь, во имя Спаса, устроена в 1772 году; по своей архитектуре это было очень капитальное сооружение: стены сделаны из дикого камня, около трех аршин толщины; колокольня построена из того же камня отдельно от церкви, но не с западной, как принято строить в настоящее время, а с юго-восточной стороны; по внешнему виду она представляет собой четырехугольную, несколько удлиненную башню в два этажа, с несколькими амбразурами, с двумя, одна против другой, с востока на запад, дверьми и двумя, также одна против другой, камерами внутри; в общем, здание колокольни расположено таким образом, что одна дверь стоит направлением вдоль реки Буга, а другая – вдоль Днепровского лимана; отсюда очевидно, что она приспособлена была архитектором к боевым целям, на случай нападения со стороны татар; из всех церквей в бывших вольностях запорожских казаков церковь в Кисляковке есть единственная как потому, что она построена из камня, так и потому, что она была приспособлена к стратегическим целям. Из древних вещей в ней сохранились – одна серебряная позлащенная чаша, два малых серебряных ковчега резной работы, несколько хоругвей, крестов, кадильниц, столиков, шестнадцать церковно-богослужебных книг и несколько других вещей[738].

В Гарде на реке Буге первая походная церковь, во имя Покрова Пресвятой Богородицы, существовала уже в 1742 году; она устроена была на острове Гардовом среди Буга, как это видно из плана 1742 года инженера де Боксета[739]. В 1758 году в эту церковь запорожские казаки сделали вклад: 14 зерен жемчуга, проданного потом за 15 рублей, три серебряных позлащенных кубка, из которых один имел крышку и на крышке крест, несколько кусков штофной материи разных цветов на священнические ризы и три копы денег; весь этот вклад неизвестно где был дан бугогардовским полковником, на которого вкладчики и приносили свою жалобу в означенном году кошевому атаману. В 1772 году на гардовую церковь определено было из «гардовой добычи», то есть от рыбных ловель и перевозов, 19 рублей и 40 копеек, да из добычи очаковской – 73 рубля, 46 левов и 80 пар. Бардовая церковь, как пограничная, постоянно подвергалась нападению со стороны поляков, татар, турок, а одно время подверглась нападению даже со стороны собственного казака, ренегата Саввы Чалого. В гардовую церковь, также потому, что она стояла на границе запорожских владений, часто приходили разного рода монахи и священники; по этому поводу Запорожский Кош в 1772 году писал бугогардовскому полковнику Сухине ордер, в котором приказывал ему и бугогардовскому иеромонаху Никону – всех «шатающихся, гробы печатающих, проповедующих и другия требы исправляющих монахов» к тому не допускать, а беспаспортных в их монастыри отсылать[740]. После уничтожения Сечи, в 1775 году, гардовая церковь была взята молдавским гусарским полком; по просьбе полковника этого полка, Василия Степановича Зверева, и с дозволения генерал-майора Петра Абрамовича Текели она поставлена была в Екатерининском шанце, где еще не было в то время церкви, хотя уже назначен был священник Григорий Лабенский; эта церковь была богата церковной утварью: она имела серебряные кадила, кипарисные, окованные золотом и серебром кресты, серебряные лихтари и другие дорогие вещи[741].

В слободе Каменке, на левом берегу Днепра, против Нового Кодака, теперешнего Новомосковского уезда Екатеринославской губернии, церковь во имя Преображения Господня существовала уже в 1745 году[742]; по отзыву современников, эта церковь была «как снесарско гарно отделана, так и малярско иконами богато украшена»; в это время при ней было четыре священника и два диакона; в 1768 году, после того как эта церковь, «допущением судьбы», сгорела, в Каменке временно поставлена была походная Кальмиусская церковь; в 1772 году жители Каменки обратились с просьбой в Кош о дозволении им построить новую церковь на месте сгоревшей; Кош, в свою очередь, обратился с просьбой к киевскому митрополиту Евгению, в которой излагал, что постоянная церковь в Каменке не могла быть воздвигнута вскоре после пожара, потому что в то время настала война с крымцами; теперь же, когда война близится к концу и жители Каменки, по извещению Самарского полковника со старшиной, успели приготовить и дерево, и плиты, нарочно посылая за материалом в самый Киев. Кош усердно просил его высокопреосвященство ниспослать свое благословение на постройку новой церкви в Каменке; одновременно с этим и о том же самом просило митрополита и правление старокодацкой крестовой наместнии; на обе просьбы последовало разрешение, и новая церковь была заложена в Каменке в 1773 году, 21 июля, в день св. Симеона юродивого[743].

В селе Бригадировке, на левом берегу Днепра, того же уезда, церковь существовала уже в 1756 году, во имя Покрова Пресвятой Богородицы, как видно из надписи на колоколе в селе Лычковом; рядом с церковью села Бригадировки в одно и то же время существовала церковь во имя Георгия Победоносца, в селе Куриловке; но как оба села, а вместе с ними и обе церкви стояли «на мочернетом» месте, среди песчаных кучугур, и каждую весну были заливаемы полой водой из Днепра, то Запорожский Кош решил перенести обе церкви в другие села: бригадировскую в Лычково, а куриловскую в Петриковку; тогда некоторая часть прихожан и весь причт церковный также перешли в новые селенья, некоторая же часть осталась на месте прежних поселений и из бывших сел, Бригадировки и Куриловки, образовали одно селение Елизаветовку[744].

В селе Петровке, теперь слободе Петриковке, первая церковь, во имя Георгия Победоносца, возникла лишь в 1772 году, перенесенная из Куриловки; но так как эта церковь скоро сделалась ветхой, то жители и местный причт села Петровки, а также духовное правление Старокодацкой крестовой наместнии просили разрешения у киевского митрополита Гавриила построить новую церковь в Петровке; разрешение последовало в 1773 году[745]. Памятником усердия запорожских казаков в селении Петриковке остался престол, окованный сверху чистым серебром. В селе Шуглеевке, теперь Шульговке, близь устья реки Орели, церковь, во имя Успения Пресвятой Богородицы, существовала уже с 1745 года[746]. В селе Ревовке церковь существовала в том же 1745 году[747]. В селе Могилеве, на левом берегу реки Орели, в 1720 году существовала часовня; по воскресным и праздничным дням сюда собирались местные и окольные хуторяне для молитвы и богослужений; службу Божию совершали здесь монахи Самарско-Николаевского монастыря, исполнявшие в то же время различные требы и поучавшие народ правилам доброй жизни; в 1745 году вместо часовни здесь устроена была уже церковь[748]; видимо, эта церковь существовала до 1772 года, так как в этом году кошевой атаман Петр Иванович Калнишевский с войсковой старшиной и товариществом, а вслед за кошевым и правление Старокодацкой крестовой наместнии, обратились с просьбой к киевскому митрополиту Гавриилу дозволить жителям села Могилева построить церковь во имя Воскресения Господня на средства, предоставленные им старшиной войсковым есаулом Сидором Белым; в этой просьбе они сообщали, что лес и плитовые камни уже пригнаны по Днепру людьми, нарочно отправлявшимися для этого в Киев; разрешение не замедлило последовать, и церковь заложена была в 1773 году, 12 мая[749].

В селе Бабайковке на Протовчах церковь во имя св. Николая заложена была в 1773 году, с благословения киевского митрополита Гавриила, вследствие отношения полковника войска запорожского на Протовчах в Кош, после просьбы кошевого атамана Петра Ивановича Калнишевского с войсковой старшиной и товариществом и представления духовного правления Старокодацкой духовной наместнии[750]. В селе Гупаловке при речке Заплавке, левого притока реки Орели, церковь существовала уже в 1746 году[751]; в 1773 году после первой основана была вторая церковь, во имя Иоанна Предтечи, по представлению в Кош полковника Афанасия Федоровича Колпака, по просьбе кошевого атамана Петра Ивановича Калнишевского с войсковой старшиной и товариществом и по ходатайству духовного правления Старокодацкой крестовой наместнии; первым священником в этой церкви был запорожский казак Павел Неживой, долгое время служивший церковником при сечевой Покровской церкви[752].

В селении Котовке, на правом берегу реки Орели, против озер Кислого, Долгенького и Продайкова, первая деревянная церковь, во имя Преображения Господня, основана была в 1774 году, 5 октября, после представления кошевого атамана Петра Ивановича Калнишевского и донесения генерал-фельдмаршала и главнокомандующего первой российской армией, графа Петра Александровича Румянцева митрополиту Киевскому и Галицкому Гавриилу; в 1775 году к строящейся церкви в селе Котовке рукоположен был священником казак войска запорожского низового, куреня Кисляковского, Иван Андреевич Высота, восемнадцать лет проживший в числе церковников при сечевой церкви и потому «в сражениях не бывший и никого на войне не убивший»[753]. Из древних вещей в настоящее время в церкви Котовки сохранились серебряная позлащенная чаша, деревянный кипарисовый в серебряной оправе крест, «отмененный» в 1775 году рабом Божиим Андреем, три евангелия, из коих одно в сплошном серебряном позлащенном окладе, два в бархатной отделке с серебряными окладами по углам, и четырнадцать церковно-богослужебных книг, из коих одна, Триодь постная, куплена каким-то казаком Симеоном в 1775 году[754].

В селе Лычкове первая церковь, во имя Покрова Пресвятой Богородицы, существовала уже в 1706 году; во время набега татар, 1737–1738 годов, церковь эта, однако, была сожжена, и тогда на месте ее устроена была часовня, в которую назначен был иеромонах Самарско-Николаевского монастыря для отправления в ней богослужения; но в 1772 году в селе Лычкове сооружена была вторая церковь; церковь эта, как сказано было выше, перенесена в Лычково из села Бригадировки, между левым берегом реки Днепра и его притока речки Орели и стоявшего на очень неудобном месте. Как пишет Феодосий: «Будучи на низком очень к Днепру и песковатом месте учреждена, каждой весны полонною водой обливается, так что во время весеннего залива в церковь бродят водою, с летнего времени окружена оная же церковь кучугурами и песком; от песку аппаратов церковных да и самых божественных тайн уберечь никак (не) можно, при том же и церковь, причиною нетвердости земли и раздавшегося под ней песку, на одну сторону повернулась, так что и дверей с одной стороны отворить насилу можно. И мы (то есть войсковая старшина) рассудили запристойнее сей церкве перенесенной быть здешних вольностей – из села Бригадировки – в село Лычково, как место ради сооружения церкви, не низкое и не песковатое, но со всеми удобствами самопристойнейшее»[755]. В настоящее время от запорожских казаков в церкви села Лычкова хранятся два колокола, одно Евангелие и шесть церковно-богослужебных книг с характерными надписями, сделанными на них; колокол больший без надписи принесен в дар в слободу Бригадировку в 1756 году коштом лычковских казаков Павла Брехаря, Фомы и Ивана Черного; колокол меньший с подписью 1756 года принесен в дар теми же лицами; Евангелие киевской печати 1753 года принесено в дар Афанасием Емельяновым Сенюковым; Цветослов, пожертвованный в 1764 году казаками Кисляковского куреня Иваном и Аврамом Мовчанами; жития Иоанна Дамаскина, Варлаама пустынножителя и Иосифа Лидийского, московской печати 1680 года, с двумя превосходными гравюрами, исполненными начальником русской школы живописи, называвшейся «царской школой», второй половины XVII века, Симоном Ушаковым; из них одна изображает «мир» в виде женщины, стоящей на голове барашка с цветами в руке; другая представляет «брань», в виде воина с копьем и мечом в руках и со шлемом на голове; под фигурами означено имя гравера: «Начертал Симон Ушаков 1680», а в низу книги, на правом листе, сделана по-польски надпись: «1773 (то есть года) Miesionca Apryla 11 Wydalem Iescarbcu Cerhiewica». Кроме этого, в церкви села Лычкова сохранилось несколько других церковно-богослужебных книг – поучения епископа Ильи Минятия, московской печати 1759 года; беседа Иоанна Златоустого той же печати 1768 года, и, наконец, книга Трофолой, купленная казаком войска запорожского низового куреня Донского Данилом Махиновским, в 1754 году[756].

В городе Самаре, называвшемся иначе Самарью, Самарчуком, Самарчиком, Новой Самарой, Новоселицей, Новоселовкой, теперь городом Новомосковском, первая церковь построена была вскоре после того, «как запорожские казаки вернулись из-под тур-царя», то есть после 1734 года; по преданию, это была небольшая деревянная церковка, переделанная из простой хаты с выведенным на ней вторым верхом, крытая камышом и увенчанная простым железным крестом. Как кажется, об этой самой церкви говорится в «настольной грамоте» киевского митрополита Арсения Могилянского 1760 года[757]; за время существования этой церкви в городе Самаре, около 1760 года, учреждено было духовное наместническое правление, именовавшееся «Старокодацким запорожским правлением»; главным священником его, «крестовым наместником», назначен был Григорий Иванович Порохня; в то время при духовном наместничестве состояло семь священников, частью исправлявших требы, частью присутствовавших в наместническом правлении[758]. В 1773 году старая церковь в городе Самаре оказалась уже довольно ветхой, и потому решено было воздвигнуть новую вместо старой, обветшавшей церкви.

О построении новой церкви в городе Самаре сохранились и письменные данные, и изустные предания. Предания прежде всего говорят, что, решив построить вместо старой новую церковь, запорожские казаки вместе с тем решили, что в сооружаемом храме не должно быть ни одного железного гвоздя, потому что «не годится в храме Спасителя, распятого на кресте и прибитого к нему железными гвоздями, вбивать в дерево железные гвозди, а нужно в бревна вставлять деревянные тыбли и на них крепить основу церкви». Вслед за тем предания рассказывают о том, как происходил совет о построении новой церкви. Дело было в летний воскресный день, после обедни: у ктитора Якова Андреевича Легкого собрались в саду, под развесистой цветущей яблоней, паланочный сердюк, есаул, подъесаулий, писарь, подписарий, шафарь самарского перевоза, протопоп местного города, несколько священников, начальник Самарско-Николаевского монастыря и несколько почетных обывателей города. На раду приглашен был мастер, Яков Погребняк, уроженец села Водолаг Харьковской губернии; почетные «батьки» сперва недоверчиво отнеслись к мастеру, который был человек непоказный и вдобавок к тому рыжий. Но потом, когда мастер «намалювал» в самом саду на дорожке фигуру церкви, «батьки» поверили его опытности и решили строить храм «на девять башт или куполов, на три баллы в ряд со всех четырех сторон»; причем, однако, «батьки» долго не могли понять того, что хотя верх церкви будет из четырех сторон и на каждой стороне будет по три баллы, но всех башт выйдет не 12, а 9: «батьки» забывали, что четвертая сторона входила в счет башт, бывших в счету в трех первых сторонах, отчего и выходило всех башт не 12, а 9. Господин Надхин в своей книге «Память о Запорожье» пишет об этом так: «Погребняку трудно было батькам объяснить расчет, на основании которого ювелир одной византийской императрицы, делая ей крест, умудрился украсть из него несколько данных ему драгоценных камней. Он их расположил так, что число их, считая по продольной и поперечной части креста, по каждой порознь, и потом сложенное вместе, выходило верно, а на самом деле было меньше»[759]. Когда в конце концов это было понято, то «батьки» заключили с мастером контракт, на основании которого он обязывался устроить в Самаре деревянный собор о девяти баллах кругом, за что паланка должна была выдать ему 2000 рублей; после совершения контракта мастер из договорной суммы добровольно уступил 24 рубля на помин собственной души. Уже было заключено условие, уже прошло несколько времени, уже приближалась пора и приступать к постройке собора, как вдруг мастер усомнился в собственном искусстве и убежал в самарские камыши; там он скрывался до тех пор, пока однажды, во сне, не явился ему седой старичок, Николай Чудотворец, и не показал на деле, как нужно строить задуманный храм. Мастер очнулся от своего видения, тот же час сделал из «оситнягу» модель церкви, потом явился в город, рассказал о своем видении и после того приступил к постройке церкви. Храм заложен был по благословению киевского митрополита Гавриила Розанова в 1773 году, как значится в старой «Описи имущества», хранящейся в настоящее время в церкви Новомосковска, а не в 1775 году, 2 июня, как показывает издатель «Материалов для историко-статистического описания екатеринославской епархии»[760]. Главный престол храма был посвящен Святой Живоначальной Троице, боковой правый – апостолам Петру и Павлу, боковой левый – святителям Василию Великому, Григорию Богослову и Иоанну Златоустому. Блюстителями построения храма были отставной запорожский судья Антон Головатый и кошевой атаман Иван Чепига. Вся церковь, кроме каменного фундамента, сооружена была из дубового и соснового леса, доставленного из соседнего самарского леса и сложенного при помощи тыблей, то есть шипов между бревнами, и замков, то есть особо вырезанных связей по концам бревен. Храм окончен был, кроме боковых иконостасов, в 1778 году и в этом же году, 13 мая, был освящен проезжавшим по епархии преосвященным Евгением, вместе с архимандритом Феоктистом. В 1780 году, 30 августа, освящены были местным протопопом Григорием Порохней и боковые приделы храма. Общая стоимость постройки собора, кроме колокольни, – 16 785 рублей и 71 копейка.

Самарский собор по красоте, великолепию и «смелой до дерзости» постановке считался у казаков чудом на все Запорожье; архитектура его, однако, проста: мастер не дал ей ни колонн, ни внешних украшений; снаружи он обшил его шелевкой и по шелевке побелил белой краской; купол окрасил зеленою ярью; внутри расписал стены и своды картинами религиозного содержания, а иконостас возвел до сводов и украсил его великолепной резьбой с разными фестонами и завитками и превосходной живописью в византийском академическом стиле XVI и XVII веков, а также некоторыми экземплярами голландской и фламандской кисти, местами наложив на него серебряные, позлащенные шаты, местами же отделав тончайшей инкрустацией. Высота храма 31 сажен, объем 58 сажен. При соборе впоследствии поставлена была отдельно колокольня с колоколами, из коих самый больший весом 262 пуда и 24 фунта, ценой в 7220 рублей; около колокольни построены были два дома и тут же выкопан был колодезь с деревянным навесом над ним, а вокруг всей церкви сделана была ограда, окрашенная белой краской. Близ западной двери повешено было чугунное «било» с украшениями наверху в виде двух лошадиных голов и с какими-то в середине, наподобие букв, углублениями, издававшее приятный серебристый звук от удара по нем деревянным молотом. За постройку грандиозного храма мастеру Игнату Погребняку выдан был самарской запорожской старшиной аттестат, хранящийся и поныне в том же храме Новомосковска; тут же находилась и первоначальная модель его из «оситнягу», весьма недавно распавшаяся от времени.

Из древних вещей запорожского времени в Самарском соборе сохранились следующие: картины, иконы, шесть евангелий, пять напрестольных крестов, две чаши, три дискоса, плащаница, две ризы, подризник, дарохранительница и антиминс. Из картин замечательна картина, изображающая Страшный суд; здесь представлены демоны, огни, кипящие котлы, смола, орудия пыток и вместе с ними люди, разделенные по сословиям, начиная с архиереев и кончая простыми мужиками; из икон наиболее интересна икона собора Апостолов, «отмененная» казаком Батуринского куреня Иваном Терещенко в 1774 году, 18 апреля; из шести Евангелий одно печати 1748 года, другое – 1750, пожертвованное казаком Лаврентием Плихой, третье – 1759, пожертвованное Иваном Андреевичем Серебреником, и четвертое – того же года, пожертвованное казаком Иваном Прудким, пятое – 1763 и шестое – 1773 года, все шесть московской печати; из пяти крестов четыре пожертвованы общим коштом войска запорожского (1771, 1772, 1774, 1775) и один принесен в дар тремя казаками – атаманом Булахом, Иваном Неклесой и Иваном Булахом; из трех чаш одна пожертвована запорожцем Иваном Чумаком в 1754 году, другая – казаком Федором Колотнечей в 1766 году, а третья – общим коштом запорожского войска; из трех дискосов первый пожертвован общим коштом запорожского войска в 1761 году, второй – казаком Федором Колотнечей в 1763 году, третий – общим коштом войска запорожского в 1772 году; из остальных вещей дарохранительница пожертвована общим коштом войска запорожского в 1768 году; риза первая куплена священником Михайловым в 1763 году, риза вторая пожертвована общим коштом войска запорожского в 1764 году, подризник принесен в дар казаком Стефаном Прилукой в 1758 году и, наконец, антиминс шелковый, освященный архиепископом Евгением в 1779 году, 14 февраля[761].

В городе Старой Самари, стоявшем в шести верстах выше устья реки Самары, впоследствии называвшемся Новобогородицкой крепостью и Усть-Самарским ретраншементом, в настоящее время совсем не существующим, церковь существовала с очень давних пор, как кажется, еще в XVI столетии, но когда именно она впервые устроена, в точности неизвестно; известно лишь, что в 1767 и 1771 годах здесь была церковь во имя Покрова Пресвятой Богородицы; церковь эта была деревянная, «несколько в стенах поврежденная», построена коштом предков приходских людей на отведенной под церковь земле, утварью, облачением и книгами в достаточном количестве снабжена и «к лучшему исправлению ея при ней доволен кошт имеется»; при этой церкви состоял сперва один священник, Иоанн Гамалея, а потом, по представлению самарского полковника Игната Пшеничного и по просьбе кошевого атамана Петра Ивановича Калнишевского и духовного правления Старокодацкой крестовой наместнии, посвящен был другой священник – Федор Ластовицкий. После падения Запорожья старосамарская Покровская церковь перенесена была в ближайшее к Старой Самари село Одинковку; вещи же из нее частью отосланы были в Самарско-Николаевский монастырь, частью унесены были ушедшими на Кубань казаками, частью же сохранились в теперешней церкви села Одинковки[762]; в последней известны древняя дарохранительница, сделанная из низкопробного серебра, два деревянных резных креста и один образ святителя Николая Чудотворца с надписью: «Сей образ перешел в церковь из запорожской Богородицкой крепости 1796 года»; к сожалению, лик образа весь реставрирован.

В слободе Кильчени, теперь Голубовке, на речке Кильчени, в бывшем зимовнике двух запорожских казаков, Василия Сухины и Гавриила Моторного, в 1745–1760 годах устроена была часовня для молитв и песнопений, при которой состоял иеромонах Самарско-Николаевского монастыря; после падения Запорожья здесь поселился бывшей Запорожской Сечи, Ирклеевского куреня, казак Иван Голуб, проживший до того времени более девяти лет в Самарско-Николаевском монастыре в подвигах молитвы и поста; его стараниями в слободе Кильчени устроена была церковь во имя Успения Божией Матери, в 1791 году; с этого же времени слобода Кильчень стала именоваться слободой Голубовкой в честь фундатора ее, Ивана Голуба[763].

В селе Кочережках на реке Самаре издавна устроен был Сергиев скиток Самарского монастыря; при нем постоянно жили несколько человек монахов и запорожских казаков; на обязанности этих монахов и казаков лежало заботиться об удобствах проезжавших по самарской паланке и переправлявшихся через кочереженский брод в реке Самаре купцов, промышленников и вообще всяких путешественников; около 1750 года здесь возникла слобода Кочережки, которую часто посещал в свое время известный колонизатор, распространитель православия и фундатор многих в Посамарском крае церквей, священник Кирилл Тарловский, называвшийся современниками «диким попом»; приезжая в Кочережки, Кирилл Тарловский поучал народ слову Божию и потом внушил ему мысль о построении церкви при селе; мысль его была принята, но церковь в Кочережках открыта была в 1778 году, уже после падения Запорожья[764].

В селе Петровском, теперь Балабино-Петровском, на левом рукаве Днепра, Кушугуме, около 1740 года существовала часовня; при ней жил постоянно иеромонах Самарско-Николаевского монастыря, исправлявший церковные требы; по воскресным и праздничным дням к часовне в Петровке сходились местные и окрестные обыватели и возносили здесь свои молитвы к милосердому Богу[765].

В слободе Дмитриевке на реке Самаре, теперь селе того же имени Павлоградского уезда, существовал скиток Самарско-Николаевского монастыря с несколькими монахами при нем; в воскресные и праздничные дни сюда собирались местные и окрестные обыватели, слушали божественные службы, учились слову Божию и добрым порядкам в жизни; сюда же приезжал нередко «дикий поп» Кирилл Тарловский: проживая здесь по целым неделям, он учил народ слову Божию и вместе с ним возносил молитвы Господу Богу; в свою очередь, «дикого попа» часто навещал здесь азовский губернатор В.А. Чертков[766].

В урочище речки Малой Терновки, теперь местечке Юрьевке Павлоградского уезда, существовала часовня, в которой молился великий подвижник, старец Дорош, бывший есаул войска низового запорожского; святость жизни этого подвижника, без сомнения, привлекала очень много православных казаков в этот скит; впоследствии, с 1766 года, сюда стал приезжать «дикий поп», наставлять добру христиан и возносить вместе с ними теплые молитвы к Богу[767].

В зимовнике запорожца Николая Петровича Рудя на речке Нижней Терсе, теперь слободе Николаевке-Рудевке названного уезда, в 1754 году сооружена была походная церковь во имя святителя Николая, взятая из Самарско-Николаевского монастыря по просьбе и ходатайству Николая Петровича Рудя; при этой церкви Рудь содержал иеромонаха Самарского монастыря Самуила, совершавшего богослужения и поучавшего христиан слову Божию и молитвам; в годину татарского лихолетья 1768 и 1769 годов церковь в слободе Николаевке была истреблена, а жители спаслись бегством в соседнем Самарском монастыре; новая церковь построена была лишь в 1785 году, после падения Запорожья, племянником осадчего Рудя, Николаем Алексеевичем Рудем[768].

В урочище Межиречье, между двумя речками Волчьей и Самарой, теперь селе Межиречье названного уезда, в 1745 году имелась часовня с иконой Покрова Пресвятой Богородицы и при ней иеромонах Самарско-Николаевского монастыря для молитв, песнопений и поучения христиан слову Божию и добрым порядкам жизни[769].

В овраге Лозовом, теперь слободе Подгородней того же уезда, в 1750 и 1765 годах была устроена часовня с иконой архистратига Михаила и к ней вызван был иеромонах Самарско-Николаевского монастыря для молитв, славословий и поучений[770].

В урочище Андреевке на речке Волчьей, теперь слободе Андреевке Бахмутского уезда, в 1757–1768 годах устроена была часовня с иконой Покрова Пресвятой Богородицы, и к ней вызван был иеромонах Самарско-Николаевского монастыря для совершения богослужения и молитвословий[771].

В селе Подгороднем, прежнем городе Донецком, теперь городе Славяносербске, в 1740 году имелась походная церковь во имя Покрова Пресвятой Богородицы, и при ней содержался иеромонах Самарско-Николаевского монастыря для совершения богослужений и поучения христиан слову Божию и добрым делам[772].

В урочище Чернухином и Поповом Яру, при теперешнем селе Чернухине Славяносербского уезда, имелась икона святителя Николая Чудотворца, и при ней содержался священник для молитв и песнопений; через это урочище пролегал шлях из Сечи к Дону и Кагальнику; для проезжавших по шляху при Чернухином урочище устроена была постоянная станция, где они могли найти для себя и своих коней разного рода продовольствие, корм и продолжительный отдых; а для того, чтобы проезжавшие, кроме того, имели возможность удовлетворить здесь и свои религиозные потребности, Запорожский Кош распорядился при Чернухиной станции соорудить икону святителя Николая и к ней определить священника[773].

В урочище Кагальнике при впадении Дона в Азовское море, теперь слободе Кагальнике Ростовского уезда, в 1750 году имелась походная церковь во имя Покрова Пресвятой Богородицы, и при ней содержался иеромонах Самарско-Николаевского монастыря; в 1768 году, во время татарского лихолетья, жители Кагальника нашли убежище в крепости Св. Димитрия Ростовского; по миновании беды жители Кагальника возвратились к развалинам родных пепелищ, и тогда при их походной церкви явился вместо иеромонаха священник Кирилл Остролуцкий, родом из Острога-Луцкого на Волыни, питомец Киевской духовной академии[774].

В урочище устья реки Миуса, при впадении в Азовское море, близ Таганрога, в теперешней слободе Николаевке Ростовского уезда, в 1769 году 500 душ семейного запорожского казачества, по распоряжению Коша, основали три слободы – Николаевскую, Троицкую и Покровскую – и общими силами в средней слободе, Троицкой, устроили часовню и к ней пригласили из Таганрогской крепости священника Никифора Федорова[775].

В урочище устья речки Берды, центре Кальмиусской паланки, церковь существовала уже в первой половине XVIII века; в 1754 году паланочный полковник Андрей Порохня писал в Запорожский Кош, что старая церковь в Кальмиусской паланке уже обветшала и что на месте ее следует возвести новую, для чего необходимо доставить в паланку необходимое количество строевого леса из самарской «товщи»; в свою очередь, Кош сообщил о необходимости построения новой церкви в Кальмиусской паланке киевскому митрополиту Тимофею Щербацкому, испрашивая у него на то благословения; владыка прислал в Сечь святительскую грамоту и походный антиминс, а вместе с этим велел отправить туда старую походную церковь, хранившуюся в Сечи от времени пребывания запорожских казаков под протекцией Крыма, и отдал распоряжение поставить ее в паланке для совершения богослужения до окончания новой церкви[776].

У Шангирейского ретраншемента, на крымской стороне, походная церковь была устроена запорожским полковником Афанасием Федоровичем Колпаком в то время, когда он действовал, вместе с запорожскими казаками, против татар и турок, начиная с 1771 года и далее[777].

Кроме перечисленных 40 церквей в пределах вольностей запорожских казаков было еще 7, но когда они возникли, кем построены – на то нет никаких точных указаний; известно лишь, что в XVIII веке существовали церкви в селениях: Письмичевке, Пышневке, Козырщине, Перещепине, Калантаевке, Сердюковке[778] и Половине; в последней церковь во имя Успения существовала в 1774 году, как это видно из надписи на жертвеннике, сохранившемся в настоящее время в церкви слободы Гупаловки Александровского уезда: «Сей жертвенник изделан коштом Сечи запорозкой куреня щербыневского, казаком Иваном Гергелем снесарскою роботою. А малярскою роботою коштом куреня титаревского Иваном Кривим 1774 год, которим да будет вечная память». Впрочем, из надписи на жертвеннике не видно, чтобы он принадлежал именно церкви слободы Половицы, но об этом говорят предания глубоких стариков[779].

Итак, мы нашли в пределах запорожских казаков, по отрывочным документальным данным, всех церквей 60; если бы до нас дошел вцеле весь запорожский сечевой архив, тогда церквей в Запорожье оказалось бы гораздо больше показанного числа; но уже и этого достаточно, чтобы не сметь сказать, что запорожцы представляли собой скопище людей «без никакой религии».

Теперь, после общего очерка развития церкви в Запорожском крае, необходимо сказать о самом устройстве ее, об отношении пастырей к пасомым и, наоборот, пасомых к пастырям, о материальном быте запорожского духовенства, об усердии запорожцев к храмам Божиим и особенной страсти их к торжественному богослужению, и, наконец, о наиболее чтимых ими святых и церковных праздниках.

Запорожские казаки всегда считали свою церковь независимой в отношении высшей духовной русской иерархии; потому, хотя они и обращались за разрешением разных церковных вопросов и за присылкой в собственные церкви духовенства к киевским митрополитам, но все же в церковных делах Запорожья ставили решения своего Коша выше власти киевского митрополита, межигорского архимандрита и собственных церквей начальника. Но такая церковная автономия, естественно, не могла нравиться русскому правительству, и потому, со времени присоединения запорожских казаков к России, после 1734 года, русское правительство, постепенно прибирая к рукам запорожцев, старалось лишить их, между прочим, и церковной автономии. Первый случай представился к тому в 1759 году, по поводу приезда в Сечь милетийского епископа Анатолия Мелеса. Анатолий Мелес, прибыв в Россию сперва в сане архимандрита и в качестве собирателя подаяний в пользу Афонского Георгиевского монастыря, а потом в сане епископа и в качестве уполномоченного от турецких славян, желавших переселиться в Южную Россию, объезжая слободскую Украину и Новороссию, явился в Сечь и здесь совершил несколько торжественных богослужений по чину архиерейскому. Но, совершая литургию, он на ектениях или вовсе исключал имя местного высшего иерарха, киевского митрополита Арсения, или произносил его весьма «неправильно и непристойно». Синод осудил его за это, но сенат, ввиду важности приезда греческого епископа в Россию, взял его под свою защиту; запорожцы также оказали ему свое покровительство и решили не отпускать его от себя; тем не менее в конце 1760 года Анатолий Мелес был низложен и лишен сана. Тогда в Сечь послан был царский указ, в котором войску запорожскому «наикрепчайше повелевалось, дабы они никаких духовных лиц, кроме указно определенных от епархиального своего архиерея, отнюдь не принимали и не держали и без дозволения его никого к священнослужению допускать отнюдь не дерзали»[780]. Тем не менее запорожские казаки все же считали свою церковь зависимой только от собственного Коша, а не от русского правительства. На этом основании в 1769 году, во время Русско-турецкой войны, они не хотели, несмотря на приказание фельдмаршала графа П.А. Румянцева, поставить в зависимость бывших в походе запорожских иеромонахов от обер-священника всей действующей армии. На этом же основании последний кошевой атаман Петр Иванович Калнишевский, приняв от Межигорского Спасо-Преображенского монастыря иеромонаха Германа, как говорит о том Скальковский, «человека столь хорошего жития, что он может и проповеди говорить», другого, присланного в то же время и тем же монастырем, иеромонаха Кошмана, за то, что он «непорядочно», то есть без позволения Коша, уезжал в Киев, велел немедленно отослать в Межигорский монастырь. Оттого, числясь парафией киевского митрополита, запорожская церковь даже московскому патриаршему престолу подлежала лишь номинально, в действительности же была в безусловном ведении одного Запорожского Коша[781].

Нравственная зависимость запорожской церкви признавалась войском только от киевского Межигорского монастыря. С самого начала своего исторического существования, то есть около 1576 года, сечевая церковь составляла парафию Трехтемировского Киевской епархии монастыря; но потом, после опустошения этого монастыря, в эпоху польско-казацких войн, в тридцатых и шестидесятых годах XVII столетия, она стала считаться зависимой в духовном отношении от киевского Межигорского Спасо-Преображенского монастыря[782]. Но, видимо, эта связь сечевой церкви с Межигорским монастырем на первых порах была непродолжительна: по крайней мере, во второй половине XVII века запорожские казаки хлопотали о приписке своей церкви к Киево-Межигорскому монастырю. Так, от этого времени до нас дошло два письма, кошевого Ивана Сирко и кошевого Григория Иваники, по поводу вновь установившихся отношений между Межигорской обителью и сечевой церковью. Кошевой Иван Дмитриевич Сирко в 1676 году писал в Межигорскую Спасо-Преображенскую обитель письмо, в котором просил игумена монастыря прислать в Сечь, на правый клирос, какого-нибудь из уставщиков, потому что «свецкие панове дьяки», с одной стороны, не способны к церковному делу, с другой – не умеют ценить «ласки войсковой» и спокойно проживать в Сечи; в то же время кошевой извещал, что войско запорожское решило посылать свой доход в ту обитель, в которой об нем молят милостивого Бога и при которой находится шпиталь для недужных казаков, то есть обитель Межигорского Спаса[783]. Кошевой Григорий Иваника с судьей Меченком, писарем Константиевичем, есаулом Цесарским, куренными Стягайло и Олексиенко, атаманами Яковом и Павлом и всем товариществом низовым, в 1683 году определеннее выражали свои отношения к Межигорскому монастырю; они писали на этот счет следующее письмо (цитируем по Скальковскому): «Так как нам, всему войску запорожскому, били письменно челом наши духовные отцы, честный господин отец Василий Васьковский, игумен киевский Межигорский, со всем собором и с братией своей[784], прося утвердить письменным обещанием всего войска на потомные часы и лета, чтобы теперь и на будущее время присланные священники из их общежительного киевского Межигорского монастыря, а не из другой какой-либо святой обители службы Божии в церкви святой нашей запорожской Покрова Пресвятой Богородицы совершали и все надлежащие правила на спасение войску отправляли и духовными отцами товариществу были, и чтобы парафия наша запорожская всегда в их обладании находилась. И мы, все войско, в течение немалого времени видя, насколько пристойно иноческое и общежительное житие отцов киевских Межигорских, находя чин их монастырский похвалы достойным, считая его ко спасению людей полезным, приветным и страннолюбивым, имея и в войске, и в церкви нашей служителей его немало и видя порядок в церкви Св. Покрова постоянный, отправление церковных служб по монастырску чину и всем тем утешаясь, мы, войско, после всего этого единодушно и хорошо между собою посоветовавшись, ту челобитную вышесказанных отцов приняли и в скарбницу войсковую спрятали, а на их желание согласились, чтобы церковь запорожская Св. Покрова и вся парафия наша всегда за ними оставалась на потомные часы, чтобы при Св. Покрове неотменно священнодействовали лица из монастыря общежительного киевского Межигорского и войску запорожскому богомольцами и духовными отцами были. При этом ставим своим условием, чтобы монастырь на то святое дело прислал людей способных и статечных: двух священников, диакона и уставщика. Изложенную нашу войсковую согласную волю сим нашим войсковым подписом и печатью теперь и навсегда на потомные часы подтверждаем. В заключение желаем и просим, чтобы никто на вечные времена не нарушил и не отменил ни нашей воли войсковой, следовавшей за волей Божией, ни нашего постановления, чтобы войсковое слово, вовсе не противное воле Божией, напротив, славу Божию возвеличивающее, было всегда поважно, статечно и, як скала, неподвижно»[785].

Киево-Межигорский Спасо-Преображенский монастырь пользовался у запорожских казаков особенным вниманием перед прочими киевскими монастырями именно потому, что он был на положении ставропигиального монастыря, то есть стоял в непосредственной зависимости от патриаршего всея России престола и был изъят из ведомства русского православного Синода и местного митрополита, что вполне гармонировало со стремлением запорожцев сделать свою церковь независимой в отношении к митрополии. Нельзя сказать, чтобы стремление запорожских казаков сделать свою церковь парафией Межигорского монастыря везде встречало полное сочувствие: другие монастыри и даже само высшее духовное начальство в Киеве вовсе не хотели уступить запорожские церкви одной Межигорской обители. Так, в 1686 году киевский митрополит Гедеон издал было повеление подчинить все церкви войска запорожского низового киевской митрополичьей кафедре, исключив всякое касательство братии Межигорского монастыря к запорожским казакам. Тогда межигорский игумен Феодосий Банковский вызвал свою братию из Запорожья через посланного туда нарочно монаха Тарасия и в то же самое время через других лиц, Иродиона, Филарета и Гавриила, жаловался всероссийскому патриарху за притязание киевского митрополита на запорожскую паству. Узнав о распоряжении митрополита Гедеона, запорожцы написали письмо игумену Межигорского монастыря, Феодосию Банковскому, в котором, удивляясь немилости и нерасположению его к себе за отзыв из Сечи братии монастыря, в то же время доказывали, что церковь запорожская не подлежит власти киевского митрополита и что они, запорожцы, будут бить челом великим государям, святейшему патриарху и его милости гетману Ивану (Мазепе), чтобы они оказали свою милость войску запорожскому и оставили церковь запорожскую на прежнем основании; в заключение же объявляли, что не будет церковь Божия запорожская отлучена от монастыря Межигорского общежительного, пока будет течь вода в Днепре и стоять войско запорожское низовое на земле. В Москве приняли сторону запорожских казаков и игумена Феодосия, и грамотой, данной в 1688 году, 5 марта, патриархом Иоакимом на имя игумена Феодосия, церковь запорожская вновь сделана была парафией Киево-Межигорского Спасо-Преображенского монастыря: «Церковь Божию в Сечи Запорожской буду чую, имеющуюся в полной и исправной патриаршей власти, поручить единственному ведению Межигорского монастыря, с утверждением древнего обычая, чтобы войско низовое получало свое духовенство только из этой обители»[786].

Связь запорожских казаков с Киево-Межигорским Спасо-Преображенским монастырем прекращалась лишь на время от 1709 по 1734 год, когда они находились под протекцией крымского хана и турецкого султана – «ходили по туркам та по каулкам»; в то время запорожцы пользовались духовенством частью из Константинополя, частью из Афона, частью же из православных мест Польши; но с возвращением казаков под российскую державу, в 1734 году, связь их с Межигорской обителью не прекращалась до самого падения Сечи.

Каждый из казаков запорожского низового войска считал своей обязанностью в мирное время два раза побывать «у Межигорского Спаса»: запорожские казаки делали большие денежные вклады в эту обитель, снабжали ее драгоценной утварью – чашами, крестами, евангелиями, а также богатейшими облачениями, возводили на собственный кошт церкви и обширные постройки как в самом монастыре, так и вне, на дачах его; они посылали в монастырь целые возы рыбы, соли, мехов, вина, отправляли братии в подарок рабочий скот и отличных породистых лошадей, а многие из них и сами, после бурной, исполненной всяческих военных приключений жизни, оканчивали свои дни в стенах этой священной и заветной для них обители. Братия монастыря, «имея большое пожалование из Запорожья»[787], всегда помнила благодеяния запорожских казаков и не иначе называла их, как «ктиторами» и «фундаторами» Межигорской Спасо-Преображенской обители.

Взамен всех благодеяний со стороны запорожских казаков Киево-Межигорский Спасо-Преображенский монастырь постоянно посылал из числа своей братии в Запорожье начальников для всего запорожского духовенства, настоятелей для Самарско-Николаевского монастыря, иеромонахов, священников, дьяконов, чтецов и певцов для сечевой и приходских церквей, антиминсы и святое миро для новых церквей и поступавших в лоно православной сечевой церкви неправославных христиан.

Для собственно сечевой церкви Межигорский Спасо-Преображенский монастырь ежегодно присылал, обыкновенно в сентябре месяце, двух иеромонахов, одного дьякона и одного или двух уставщиков; кроме того, при сечевой церкви имелись и пономари, как это видно из синодика Нехворощанского Заорельского монастыря 1714 года, на одной из страниц которого сделана приписка: «Род паламаря сечового Ивана Гаркуши»[788]. Все духовные лица, присылавшиеся из Межигорского Спасо-Преображенского монастыря в Сечь, кроме монахов, отправляемых в Самарско-Николаевский монастырь, могли оставаться, подобно светской войсковой старшине, на своих местах только один год: от сентября одного года и до сентября другого; исключения из этого общего правила делались лишь для весьма немногих, особенно достойных лиц, и то «с войсковой ласки», а не по желанию киевского монастырского начальства. Нужно думать, что такая частая смена духовных лиц в Сечи делалась ввиду того, чтобы не давать духовенству возможности глубоко пускать корни в земле запорожских казаков и тем гарантировать общественную свободу со стороны притязаний духовной власти; оттого духовные лица не имели никакой правительственной власти в среде запорожских казаков: «напротив того, – как пишет Мышецкий в «Истории о казаках запорожских», – сами войсковой старшине повинны бывали и делали все по повелению их»[789] и вообще не смели вмешиваться в какие бы то ни было мирские дела, исключая заступничества за преступников и присутствования при публичном наказании в церкви на случай учинення кем-либо из казаков правонарушений[790]. Что касается белого духовенства, назначавшегося в приходские церкви вольностей запорожских казаков, то для того, чтобы иметь право служить в запорожском войске, оно сперва являлось к начальнику запорожских церквей, потом приносило присягу на верность Кошу и только после этого получало известные приходы и паству[791]. От духовных лиц, присылавшихся в Сечь, требовалось прежде всего безбрачие, оттого Межигорский Спасо-Преображенский монастырь всегда назначал к сечевым казакам монахов, кроме приходских церквей, куда могло быть посылаемо и семейное духовенство; затем от духовных особ требовались начитанность в слове Божием, красноречие, голосистость, особенно от дьяконов, и трезвость; сам начальник запорожских церквей должен был каждый воскресный и праздничный день говорить проповеди, непременно наизусть, на языке малороссийском[792]; не подходивших к этим требованиям запорожские казаки тот же час высылали из Сечи; вполне подходивших оставляли у себя и оказывали им большое уважение.

В важных церковных случаях, например построении новых церквей, Запорожский Кош, насколько видно из множества документов XVIII века, обыкновенно обращался за благословением непосредственно к киевскому митрополиту, на что последний отвечал сечевому товариществу духовными грамотами; после учреждения в Запорожье так называемого наместнического правления, около 1760 года, сношения Коша с митрополитом несколько осложнились: помимо Коша, митрополиту писало и духовное наместническое правление за подписью «крестового наместника». Нужно думать, что эта процедура придумана была именно ввиду того, чтобы поставить запорожскую церковь в непосредственную зависимость от русского престола, к чему правительство стремилось уже с половины XVIII века, когда особым указом «крепчайше» повелевалось запорожским казакам, «дабы они впредь без дозволения епархиального своего архиерея никого к священнослужению допускать отнюдь не дерзали»[793].

Содержание селевому и вообще всему запорожскому духовенству давалось частью из войскового жалованья, присылавшегося ежегодно в Сечь из русской столицы, частью от продажи церковных свеч, от сборов за перевозы, от всяких ловель, торговых лавок, питейных доходов – шестая бочка от привозимых в Сечь вина и водки[794], а больше всего от щедрых подаяний, духовных завещаний и военной добычи: у запорожских казаков XVI, XVII и XVIII веков было во всеобщем обычае перед смертью давать часть своего достояния в церковь «на помин казацкой души»; так же точно было у них в обычае, после возвращения из военных походов, делить свою добычу на три части и первую часть, «от всякого меча и весла», отдавать в монастыри и церкви собственного и чужого края, как это поется в дошедших до нас казацких думах:

Срибро, злато на три часты паёвали:

Першу часть брали, на церквы покладали,

На святого Межыгорьского Спаса,

На Трехтемыровський монастьирь

На святую силовую Покрову давали, —

Котори давним казацьким скарбом будували,

Щоб за их вставаючи и лягаючи

Милосердного Бога благали,

А другу часть помиж собою паёвали,

А третю часть брали,

Очеретами сидали Пилы та гуляли.

Обеспечив свое духовенство в материальном отношении более чем достаточно, Запорожский Кош тем самым, однако, не исключил права духовных лиц брать вознаграждение за совершение таинств и исправления разных треб, но ограничил лишь взимание платы раз навсегда установленной нормой. По этой норме за сорокоуст бралось 4 рубля, за венчание достаточно состоятельных – 1 рубль, среднесостоятельных – 60 копеек, малосостоятельных – 40 копеек, за субботник – 50 копеек, за похороны большие со службой – 30 копеек, за похороны малые без службы – 15 копеек, за похороны младенцев – 5 копеек, за освящение хаты – 30 копеек, за панихиду, поминальный обед, поминание в Великий пост и чтение акафиста – по 20 копеек, за молебен – 10 копеек, за крещение – 5 копеек, за молитву над кухликами и за записку в метрику – по 5 копеек, за исповедь, молитву пред Рождеством, Пасхой и за освящение пасх – по 1 копейке[795].

Отступления, которые позволяло себе на этот счет запорожское духовенство от постановлений Коша, немедленно пресекаемы были в самом корне их. Так, в 1765 году донесено было в Кош, что самарские священники дозволили себе разного рода «здирства» в отношении своих прихожан, взимали за бракосочетание более 3 рублей, продавали для церквей свечи, только сверху обмазанные воском, в середине же состоявшие из одного валу и потому «негодные ни к горению, ни к церковному делу, ни к чтению». Усматривая, что от высокой таксы за бракосочетание «простонравные народы могут сходиться и творить беззаконные бракосочетания», а от подделки церковных свеч «грешно перед Богом и зазрительно совести», Запорожский Кош особым ордером того же года, 22 января, приказывал через самарского полковника Алексея Коцыря немедленно пресечь то злоупотребление и в крайнем случае отсылать желающих венчаться от приходских священников в Самарский монастырь, как то исстари делалось[796].

Богослужение у запорожских казаков совершалось каждый день «неотменно» по монашескому чину восточной православной церкви; церковь, по крайней мере сечевая, всегда отличалась благолепием, дорогой ризницей и богатейшей церковной утварью, превосходнее которой, по замечанию очевидца, во всей тогдашней России едва ли можно было встретить. И точно: царские врата в церкви последней Сечи были вылиты из чистого серебра, иконы горели золотыми шатами, а лики икон писаны были лучшими византийскими художниками, священнические ризы кованы чистейшим золотом, священные книги обложены массивнейшим серебром с драгоценными камнями[797]. Во время богослужения запорожцы держали себя в высшей степени чинно и благопристойно; чтобы не нарушать тишины, войдя в церковь, они размещались соответственно чинам, по разным местам: простые казаки рядами среди церкви, старшины, то есть кошевой атаман, судья, писарь, есаул и несколько почтенных стариков, – за особыми местами, так называемыми бокунами, или стасидиями, великолепной резной работы, окрашенными ярко-зеленой краской, стоявшими с обеих сторон у стены, разделявшей церковь на две половины. При чтении Евангелия все казаки приходили в движение, стройно выпрямлялись во весь рост, брались за эфесы сабель и вынимали лезвия до половины из ножен, в знак готовности защищать оружием слово Божие от врагов Христовой веры; на ектениях во время богослужения поминались особы императорской фамилии, члены правительствующего сената, весь синклит и за ним по именам – кошевой, судья, писарь и есаул.

При богослужении запорожцы особенно любили пышность и торжественность, для чего содержали целый хор певчих, как старшего возраста, так и младшего. Для той же цели они пользовались иногда случайным приездом в Сечь какого-нибудь архиерея и приглашали его совершать богослужение в сечевой церкви во всем торжественном архиерейском чине. Такой случай представился им однажды во время проезда по слободско-украинским и запорожским местам греческого епископа Анатолия Мелеса: по просьбе запорожцев он несколько раз совершил богослужение в сечевой церкви, и это крайне восхищало всех казаков. «Зрелищем архиерейского служения все простонародное запорожское войско весьма довольствовалось. По пограничности сего города (Сечи), яко приезжих и иностранного народа довольно было, в прославлении Божием, в похвалений знатная польза приобретена была»[798], – читаем у Скальковского. Запорожцы, увлеченные торжественностью архиерейского служения, предложили епископу Анатолию навсегда остаться в Сечи и даже исходатайствовали сенатский указ об удержании его у себя[799], и только потом, когда Анатолий Мелес осужден был Святейшим Синодом на немедленную высылку за границу, отпустили его из Сечи, одарив богатыми подарками и снабдив деньгами.

Кроме повседневной литургии, у запорожских казаков всегда служились соборные панихиды и нарочитые сорокоусты по умершим воинам как в сечевой, так и в приходских запорожских церквах[800]; сверх того школьники особо читали по ним Псалтирь и звонили в колокола. Для вечного поминовения имена убитых казаков заносились в синодик или выписывались на особой табличке, в виде продолговатой деревянной лопаточки, которую дьякон держал перед престолом Божиим, вычитывая по ней имена павших на брани защитников Христовой веры[801].

Помимо всего сказанного о церковном устройстве в Запорожье нельзя не отметить еще одной особенности между казаками: у запорожских казаков, как людей воинского звания, известные святые и известные праздники пользовались особым уважением перед прочими; таковы: Покров Пресвятой Богородицы, архистратиг Михаил и Николай Чудотворец. В честь Покрова Пресвятой Богородицы всегда устраивали церковь в самой Сечи; этот праздник имел двойное значение для запорожских казаков: под Покровом Богоматери запорожцы не боялись ни вражьего огня, ни грозной стихии, ни бури морской; под Покровом Приснодевы они оставались девственниками и свято выполняли главнейший девиз своей жизни – защиту православной веры. Архистратиг Михаил, главнейший «из бесплотных сил воин», был невидимым руководителем запорожцев на войне, возвещал им своей трубой победы и давал знак к отступлениям. Святитель и великий чудотворец Николай, издавна считающийся у русских людей покровителем всех «плавающих, странствующих и путешествующих»[802], невидимо сопутствовал запорожским казакам в их морских путешествиях, ободрял и утешал их во время страшных бурь на Черном море, которое так часто носило их чайки то к Синопу и Трапезонту, то к Аккерману и самому Царю-городу. Со второй половины XVIII века большим уважением стал пользоваться еще праздник в честь святого Андрея Первозванного, как первого, по преданию, насадителя в стране приднепровской истинной и православной Христовой веры; возвестившего свет на том же пути славным низовым рыцарям, подвизавшимся в тех же местах за святость веры, чистоту церкви и целость русского народа.

Глава 14

Самарский Пустынно-Николаевский монастырь[803]

В ряду описанных запорожских святынь первое место занимает Самарский Пустынно-Николаевский монастырь. Самарско-Николаевский монастырь – замечательнейшая святыня и по историческим воспоминаниям, и по великим деяниям подвижников, и по исключительному его положению: в нем возникла первая для всего Запорожского, а теперешнего Екатеринославского и Херсонского края церковь; в нем положен был первый зародыш просвещения, монастырская школа; из него вышли первые апостолы веры и благочестия на весь край необозримой пустыни; в нем хранится множество дорогих вкладов наших именитых предков; в нем почивают кости замечательных деятелей южнорусского края и великих постников и молитвенников православной христианской церкви. Оттого святыня эта имеет и должна иметь свою историю. Год основания Самарского Пустынно-Николаевского монастыря в точности неизвестен; но, насколько можно судить по отрывкам документов и по дошедшим до нас преданиям, начало ему положено было скоро после 1576 года, когда польско-литовский король Стефан Баторий даровал казакам старый город Самарь, с монастырем и перевозом[804]. На двадцать пять верст выше устья реки Самары, левого притока Днепра, среди дремучего, вековечного и непроходимого дубового леса, между рекой Самарой и ее рукавом Самарчиком, раскинулся огромный низменный и совершенно ровный остров; на нем шныряли целые стаи диких птиц, бродили целые табуны разного рода зверей, а вокруг росла густая, высокая и сочная трава; между травой блестели чистые, как стекло, озера, наполненные множеством рыбы, раков и всякого рода лесных и водяных пернатых. На этом-то острове, бог весть откуда, около 1576 года водворились два монаха-отшельника. Предаваясь молитвам, воздерживаясь от пищи и пития, они дальше своего убежища никуда не выходили и никого, кроме неба да леса, диких зверей да пугливых птиц, не видали. Но, вероятно, уединенное место среди дремучего леса манило к себе не одних отшельников, видимо, оно влекло к себе и тех, кому нужно было скрываться от преследования со стороны властей и кто занимался не молитвами и подвигами, а промышлял гнусным грабежом и кровавым разбоем. Так, вскоре после водворения скромных подвижников на острове в самарском лесу явились так называемые каменники, то есть разбойники, жившие дотоле в каменных пещерах по берегам Днепра, против его порогов. Блуждая по лесу, они случайно набрели на монахов и, найдя избранные ими места во всех отношениях удобными для уединенной и безопасной жизни, упросили монахов принять их в свое сообщество, за что стали доставлять им пищу, приносить воду и помогать в работах. Так прошло несколько времени: монахи возносили свои молитвы к Богу, каменники трудились за подвижников и под конец даже построили им небольшую келийку, но во все время своего совместного житья с благочестивыми иноками пришельцы тщательно скрывали от них свое звание и свой промысел. Спустя, однако, некоторое время монахи узнали страшную тайну своих незваных благодетелей и немедленно решились от них бежать. Разбойники, проведавшие об этом, удержали монахов, может быть, из боязни, чтобы они не предали их в руки правосудия, а может быть, и в видах того, чтобы их молитвами испросить у Бога прощения за свои великие злодеяния. Так монахи волей-неволей должны были оставаться жить с разбойниками. Но вор ворует до поры до времени; так и эти разбойники: уже давно прослышали об их злодеяниях запорожцы, давно уже следили за ними запорожские разъезды, и наконец преступники были открыты. Но можно себе представить удивление запорожцев, когда они вместе с разбойниками открыли и монахов! Однако недоумение их скоро разъяснилось, и запорожцы, схватив злодеев, предоставили полную свободу действий отшельникам и даже даровали им разные льготы и обставили возможными удобствами жизни. Мало того, Запорожский Кош, узнав об открытии в самарском лесу отшельников, велел на месте их жилища построить маленькую крепостцу с погребами и тайными ходами, потом при крепостце соорудить небольшую деревянную церковцу, во имя святителя и великого чудотворца Николая, при церковце поставить «шпиталь» и несколько жилых построек для раненых, недужих, престарелых и «зубожалых» запорожцев; впоследствии к построенной церковце вельможный Кош отвел «властные грунты», то есть некоторое количество леса, пахотной земли и сенокоса, и в 1602 году вызвал к новой обители из киевского Межигорского Спасо-Преображенского монастыря в качестве настоятеля иеромонаха Паисия, родом волоха, человека начитанного в Священном Писании и вместе с тем умевшего «раны залечивать и больным помогать». Прибыв к возникшей обители, иермонах Паисий скоро возвел ее на степень монастыря, добыл для него ставропигию от одного из вселенских патриархов, может быть, Константинопольского, на основании того, что сама Валахия, родина Паисия, находилась в церковной зависимости от того же Константинопольского патриарха; затем установил общие для монашествующей братии правила, устроил общую для всех трапезу и ввел иноческий в богослужении устав. Таким образом, уже в это время для запорожских казаков Самарский Пустынно-Николаевский монастырь сделался заветной святыней, палладиумом всего края. «Это – рай Божий по земле, это – истинная Палестина, это – истинно новый Иерусалим!» – говорили они в своем умилении. Взирая на святую обитель и на высокие подвиги ее иноков, они под старость и сами нередко удалялись в Самарский монастырь или же селились близ него своими зимовниками и селами.

Однако, возникнув так быстро и так скоро благоустроившись, Самарский Пустынно-Николаевский монастырь в течение XVII века испытал много внутренних и внешних бед и оттого много раз и внутренне, и внешне изменялся: во время наставших между Россией и Польшей войн, после присоединения Малороссии к России в 1654 году и даже после окончания этих войн в 1667 году Андрусовским перемирием, когда запорожские казаки очутились в двойной зависимости и от московского царя, и от польского короля, Самарско-Николаевский монастырь не раз был ограбляем и разоряем поляками и их союзниками, татарами и турками[805]. Но в 1670 году московский царь Алексей Михайлович, по просьбе кошевого атамана Михаила Ханенка, особой грамотой выразил свое благоволение и готовность защищать запорожских казаков от их врагов и тем самым призвал к деятельности братию Самарско-Николаевского монастыря. Тогда юная обитель, благодаря усердию запорожцев и московских ратников, стоявших на границе русских владений и «союзно, братерски» помогавших казакам, скоро оправилась от постигших ее бед: обитель была возобновлена и в ней построена была новая церковь; тогда вместо воплей и стонов вновь раздалось радостное хвалебное пение и понеслась живая молитва к Богу. Но в самом конце XVII века на Самарско-Николаевский монастырь вновь обрушились беды: в 1688 году его посетил русский князь Василий Васильевич Голицын; сделав здесь небольшой вклад «в пятнадцать рублев», князь Голицын, ввиду наступательных действий России на Крым, построил, по общему совету с гетманом Иваном Мазепой, близ монастыря в Старой Самаре так называемую Новобогородицкую крепость. Запорожские казаки, видя в этом стеснение своих казацких прав, вместе с братией Самарского монастыря открыто высказали свое негодование и против Мазепы, и против Голицына. Так как недовольство прежде всего вышло из Самарско-Николаевского монастыря, то князь Голицын поступил с братией его как с бунтовщиками и крамольниками; русские войска «облегли великим облежанием» монастырь, забрали многих иноков его и подвергли их пыткам и истязаниям. В то же время гетман Мазепа готовился жестоко отомстить запорожцам, но в 1690 году в окрестностях Самарского монастыря открылось страшное моровое поветрие, так называемая «наглая смерть», а вслед за тем все Запорожье подверглось ужаснейшему опустошению со стороны губительной саранчи. Это спасло запорожцев от гнева рассвирепевшего Мазепы; зато это же обстоятельство, в связи с бездеятельностью управлявших около того времени начальников монастыря, Алимпия, Созонта и Кессария, губительно подействовало на состояние Самарско-Николаевской обители: кельи ее вновь остались без жильцов, церкви без богослужения, поселки почти без жителей.

В начале XVIII века, после злосчастного для запорожских казаков 1709 года и после ухода их из родных мест «на поля татарские, кочевья агарянские», Самарско-Николаевский монастырь испытал такия бедствия, каких ни раньше, ни после не испытывал: запорожцы, покидая родные места, часть монастырского добра сожгли, часть забрали с собой, а самую обитель поручили в управление архимандриту Азовско-Предтеченского монастыря, Иосифу.

Но это было только начало бед для Самарско-Николаевского монастыря: после Прутского мира в 1711 году между Россией и Турцией Самарский монастырь, вместе со своими лесами и угодьями, селами и хуторами, достался во владение туркам и сделался притоном для хищных татар; тогда достояние его было разграблено, святыня обращена в пепел, заповедная роща частью сожжена, частью срублена. Так продолжалось до 1720 года; с этого времени Самарский монастырь снова, хотя и мало-помалу, стал возобновляться. Тогда все малороссийские жители от реки Самары и до реки Орели поручены были русским правительством ведению миргородского полковника, на ту пору Данила Павловича Апостола, и сына его Павла Даниловича. Апостолы безбоязненно объезжали эту местность, заселяли ее приходившими из-за Днепра казаками, а для самого монастыря, после того как от него несколько отодвинулись татары, выписали из Спасо-Преображенского монастыря настоятеля, иеромонаха Иоанникия. С трудом Иоанникий устроил в монастыре несколько келий ив 1732 году окончил Троицкую церковь, открыв в ней богослужение по монастырскому чиноположению. К великому благополучию монастыря, в 1734 году запорожские казаки вновь возвратились на свои пепелища под скипетр российских государей, и тогда он быстро возник из-под груд и развалин. Запорожский Кош ничем не дорожил, чтобы только поднять благосостояние своей святыни, Самарского монастыря; а начальник всех запорожских церквей, иеромонах Межигорского монастыря, Павел Маркевич, все силы свои употреблял на то, чтобы возможно скорее возобновить и привести в надлежащий порядок главные святыни его. В следующем году главный пограничный начальник, возводивший так называемую «старую украинскую линию», генерал-майор граф Иоганн Вейсбах, в видах политических, много способствовал благосостоянию и укреплению Самарского монастыря; но еще больше тому споспешествовал начальник русских войск, генерал-лейтенант Леонтьев, приготовлявшийся для войны с турками и временно стоявший с войсками на речке Кильчени и реке Самаре. Леонтьев смотрел на Самарский монастырь как на важнейший базис укреплений против турок ввиду открывшейся Русско-турецкой войны 1735 года. Оттого вместе с возобновлением в монастыре церквей в нем исправили прежние тайные подземные ходы, возобновили погреба и кладовые и к ним прибавили новые сооружения, частью для склада провианта, частью для помещения больных и раненых. В наставшую войну запорожские казаки в первый раз победили под стенами монастыря татарского предводителя Султан-Нурредина, во второй раз разбили крымских татар и ногайцев под начальством Фети-Гирея. С тех пор, благодаря вниманию запорожских кошевых атаманов Ивана Милашевича и Якова Тукала, даровавших монастырю «патент» на начальствование в Самаре, благодаря кошевым Якиму Игнатовичу, Данилу Гладкому, Григорию Лантуху, Филиппу Федорову и Алексею Белицкому, даровавшим ему «на потомные времена» значительное количество леса, земли, сенокоса, рыбных озер и речек; потом – благодаря самому Кошу Запорожскому, установившему особую «роковщину», или «ругу» для монастыря от хлебных припасов, торговых лавок, питейных домов, рыбных ловель, звериных доходов, от раздела военной добычи и от войскового жалованья; затем – благодаря частным пожертвованиям, как, например, самарского полковника Кирилла Красовского, записавшего на монастырь прекрасный остров Монастырский на реке Днепре, против свободы Половицы; наконец, благодаря усердию и трудам настоятелей монастыря, особенно Терентия, Николая, Досифея, Фотия, Ираклия, Самуила, Владимира, Паисия, – благодаря всему этому благосостояние его значительно поднялось и внутренняя организация пришла в надлежащий порядок. Так, в нем введен был афонский устав, увеличено число братии, срублены «витальницы», или странноприимные дома, открыты школы и лечебницы, осажены хутора и заведены верхолазные борты, устроены дачи, мельницы и монастырские загоны, «установлены» рыбные ловли по реке Самаре, ее притокам и трем озерам – Луковатом, Мазничном и Глушковом, населено целое село Чернечье для подданных, вотчинников и прислужников монастыря, людей семейных и бессемейных, число которых дошло тогда до 500 человек обоего пола; наконец, сделана была опись всего имущества и составлена краткая история монастыря. Так, в половине XVIII века Самарский Пустынно-Николаевский монастырь сделался центром всей северной окраины запорожских вольностей; у стен его завелись две ярмарки – одна 9 мая, в день святителя Николая, другая – 6 августа, в день Преображения Господня[806]; тогда к нему стали стекаться из Малороссии, польской и слободской Украины, от тихого Дона и из далеких великороссийских губерний, Орловской и Курской, разного рода паломники, стали приезжать из Сечи казаки или для говенья в нем, или для того, чтобы «затвориться» в уединенных кельях его, или с той целью, чтобы покончить дни свои в мирной обители. Так, здесь доживали свой век «подякувавший Сечь за панство» бывший кошевой атаман Филипп Федоров, принесший в монастырь «кашпук червонцев» и умерший здесь уже в 1795 году, 101 года от роду; тут же жили и покончили свой век бывший войсковой толмач Иван Швыдкий, бывший войсковой писарь Дмитрий Романовский, бывший войсковой судья Моисей Сухий и многие другие старшины и простые казаки. Ближайшие же парафияне Самарского монастыря, обыватели его селений, хуторов и дач, и крестились в монастыре, и учились закону Божию, и венчались в нем, по особому, дарованному от Киевской митрополии праву ему, и, наконец, погребались у стен его.

Тогда благосостояние монастыря настолько возросло, что он сам не раз приходил на помощь запорожскому Кошу в годину каких-либо бедствий, например губительного пожара в Сечи, лютой стужи зимой, когда сечевое товарищество нуждалось в строевом лесе на курени и зимовники и в дровах «на огревание от стужи зимы», или в критические моменты всего войска запорожского, когда нужно было «поддержать войсковую славу», прилично снабдить для дороги в Москву представителя войска, судью Николая Косалапа: в то время монастырь предоставил ему не только все необходимые для того средства, но и предложил собственную коляску, выписанную когда-то на счет войсковых сумм из Вены и подаренную «вельможным Кошем» монастырю. Наряду с материальной помощью Самарский монастырь оказывал в это самое время запорожскому войску и нравственную поддержку. Так, когда в 1767 году на Украине поднялся страшный гонитель ляхов и жидов, Максим Железняк, когда все Запорожье по этому поводу пришло в волнение и тревожное состояние, когда в самой обители явились тайные поджигатели народного восстания, тогда отцы и братия монастыря успели предохранить запорожцев от пагубного предприятия и успокоить их взволнованные умы. Так же точно действовала братия монастыря и в следующем году, когда в среду запорожского подданства проникли агенты польских конфедератов, стремившиеся поднять низовое товарищество, вместе с бывшим кошевым Филиппом Федоровым, проживавшим в монастыре, против русского правительства, встать на сторону Турции и перейти на жительство в Крым, под непосредственную протекцию султана. Тогда настоятель монастыря, иеромонах Самуил, велел схватить польского эмиссара и немедленно отправить его в Кош.

В это время приносили вред Самарскому монастырю и моровая язва, и неурожайные годы, и лютые зимы, и два страшных нашествия татар, 1769 года, под начальством Кал га-Султана; но все это без особенно больших несчастий пережила братия монастыря, и во время наставшей первой Русско-турецкой войны, при императрице Екатерине II, Самарский монастырь давал приют в своих стенах многим больным и раненым, а об убитых на войне иноках его возносил теплые молитвы у престола Божия; православная обитель не отказывала даже в своем гостеприимстве и пленным вратам-татарам, туркам и ногайцам. Настоятель монастыря, Иессей, заботился о мусульманах, как и о собственных собратьях по вере и Христу, а иеремонах Герман, ученейший и начитаннейший в слове Божием пастырь, беседовал с ними об истинной вере в Бога и многих из них обратил ко Христу. Два из этих прозелитов, инок Николай из турок и инок Георгий из татар, потом прославились своей благочестивой жизнью и заслужили себе всеобщую любовь кротким и тихим нравом: первого из них называли «прозорливцем» и «тайновидцем судеб Божиих», второго – «искусным врачом», исцелявшим с помощью целебных трав болезни и недуги людские.

В таком виде застал Самарский Пустынно-Николаевский монастырь роковой для всего Запорожья 1775 год: в этот год уничтожена была Запорожская Сечь; Самарский монастырь остался нетронутым, по просьбе архимандрита Киево-Межигорского монастыря Гавриила и наместника Самарского монастыря Аркадия, поданной на имя генерал-губернатора Новороссийского края, князя Г.А. Потемкина. В то время за монастырем числилось – одно большое село с 50 дворами крестьян, называемое Чернечьим, четыре хутора – при речках Родиной, Подпильной, Лозоватой, Кильчени, пять пасек – в Грищином, Орловом Куте, Диком Куте, Дубровке и Пристене, четыре мельницы – на реке Самаре, в урочище Хащевом две, на речке Самарчике, против местечка Новоселицы, одна, на той же речке Самарчике, ниже первой, тоже одна, кроме того, одно большое озеро, Солевое, в Дубровке, с уступом из реки Самары, и речка Протовч с уступами, заливами из Днепра и островом среди них с сенокосом. На все означенные села, хутора, пасеки, мельницы, озера и угодья Самарскому монастырю выданы были три межевые книги, по которым за ним значилось удобной и неудобной земли 18 648 десятин и 2300 квадратных сажен; за выдачу книг с монастыря взыскано было 559 рублей и 45^3/4 копейки государственных пошлин[807]. Но это было последним торжеством Самарского монастыря: в 1780 году он лишился самостоятельности и был объявлен приписным к Киево-Межигорскому Спасо-Преображенскому монастырю; на этот раз лишь одно событие на некоторое время наполнило сердца монашествующей братии запорожской обители – это построение в 1787 году, вместо старого обветшавшего деревянного собора нового каменного, старанием знаменитого в истории запорожских казаков «дикого попа», в миру дворянина Кирилла Николаевича Тарловского, и бывших войсковых запорожских старшин: Филиппа Федорова, Максима Касалапа, Федора Золотаря, Федора Стовбы и Еремии Максимовича Малого. Но эта радость была непродолжительна: в 1791 году Самарский монастырь сделался «домом екатеринославских архиереев»; в 1794 году, по приказу князя Григория Потемкина, от него отобрали крестьян, а потом лишили и большей части земельных владений; из 18 648 десятин и 2300 квадратных сажен оставили лишь 1632 десятины и 1630 квадратных сажен, а под конец и это количество десятин земли уменьшили до 341 десятины земли[808].

В настоящее время местоположение Самарского Пустынно-Николаевского монастыря представляется в таком виде: он стоит на очень ровной местности, с восточной, северной и отчасти западной стороны окружен высоким дубовым лесом, с южной стороны окаймлен песчаной равниной, по которой торчат одни сухие пни от некогда росших здесь огромнейших дубов. Лицевая сторона монастыря открывается с запада, где он отгорожен от леса очень красивой деревянной оградкой с воротами на самой средине и с небольшим, также очень красивым, домиком для приезжих и прихожих богомольцев. За оградой среди двора бросается в глаза высокая каменная колокольня и за ней каменная церковь – собор монастыря, заложенный во имя святителя Николая в 1782 году и возведенный старанием «дикого попа» Кирилла Тарловского; за собором следует другая церковь, трапезная, во имя Преображения Господня, построенная в 1815 году; а подле трапезной – третья церковь, во имя Георгия Победоносца, построенная при архиерейском доме в 1838 году. Колокольня главной церкви построена в один 1828 год, с архиерейским домом, на месте деревянной четырехъярусной, поставленной новокодацким жителем Карпом Яковенком; на этой колокольне висит большой колокол, 169 пудов и 22 фунта, сохранившийся от времени запорожских казаков и стоивший им 8320 рублей и 90 копеек.

В каждой из трех названных церквей уцелели до нашего времени несколько остатков старины, памятников усердия к храмам Божиим запорожских казаков. Так, в средней части главной соборной церкви бывшего монастыря, перед алтарем, с правой стороны, стоит главная местная святыня, икона Богоматери, та самая, которая некогда стояла в Новом Кодаке, откуда перевезена была в полтавский Крестовоздвиженский монастырь, из Крестовоздвиженского монастыря – в Екатеринослав, из Екатеринослава – в Самарско-Николаевскую обитель. На ней сделана была серебряная позлащенная шата старанием и коштом «его вельможности пана кошевого атамана Петра Ивановича Калнишевского в 1772 году, 30 декабря, весом в 3 фунта и 21 лот». В самом алтаре собора также хранится несколько вещей запорожского времени, из коих замечательнейшие следующие. Большой кипарисовый крест в серебряной оправе и на серебряной подставе, два аршина без четверти высоты, «сооруженный коштом и старанием» казака Рогивского куреня Василия Белого, в 1783 году; другой кипарисовый в серебряной оправе крест, сооруженный монахом Аврамом Запечным, в 1768 году, 17 июня; третий крест, малый серебряный, купленный за 18 рублей рабом Божиим Василием Федоровским в 1785 году; чаша серебряная, позлащенная, «наданная» товарищем куреня Донского Захарием Мартыновым; другая чаша серебряная позлащенная, больших размеров, сделанная коштом казака войска запорожского, куреня Поповичевского, бывшего кошевого атамана Алексея Белицкого, в 1771 году, 3 сентября; ковчег большой серебряный, в аршин высоты, сооруженный Иеремией Максимовичем Малым в 1780 году; Евангелие большое московской печати 1735 года, купленное за отпущение грехов товарища куреня Поповичевского, «покойного Никифора, прозываемого Рябошапка до монастыря Успенского Нехворощанского Заорельского», в 1740 году; Евангелие малое, «наданное» знатным товарищем куреня Величковского, войска запорожского низового, Демьяном Лягушей в 1756 году, 2 мая[809].

В церкви Преображения Господня, в трапезном флигеле, от запорожских казаков остались две замечательные вещи – Евангелие московской печати, сооруженное атаманом Величковского куреня Демьяном Лягушей в 1759 году, 20 ноября, «за покойного Петра Гогу, и риз двое зеленого златоглаву», и икона Господа Вседержителя, в высокой тиаре, в пурпурной мантии на плечах, со скипетром в правой руке и с державным яблоком в левой. В этой иконе особенно интересно именно державное яблоко: на нем представлен лес, посреди леса озеро, из озера протянута речка, через речку переброшен мостик, и ко всему этому изображены три фигуры запорожцев, из коих один стоит у моста и удит рыбу, другой стоит в камышах и целится в плавающих по речке уток, а третий сидит у казанка, повешенного на треножнике, и варит какую-то пищу; около запорожцев стоит чумацкий воз, «мажа», а около речки виднеется одномачтовая казацкая чайка. Мысль, вложенная художником в икону, очевидна: он хотел показать, что Бог любит запорожцев и покровительствует всем их занятиям, оттого и держит их в своем державном яблоке.

В церкви Георгия Победоносца уцелели икона, «отмененная» казаком Степаном Ченересом, и Евангелие, данное из Сечи архимандритом Гавриилом в 1731 году в монастырь Успенский Нехворощанский.

Кроме того, в архиерейском доме бывшего Самарско-Николаевского монастыря хранятся портреты двух исторических деятелей Запорожского края, так называемого «дикого попа» Кирилла Тарловского и полковника Афанасия Колпака.

Кирилл Николаевич Тарловский в отдаленном прошлом был поляк; предок его, носивший фамилию Тарах-Тарловский, в 1587 году переселился из Мазовецкого округа в Киев: в Киеве, тогдашнем рассаднике всех наук, в духовной академии он получил высшее образование; из Киева переехал в город Остер, из Остра в Козелец, Черниговской губернии, где, «получа оседлость», женился на благородной шляхтянке, Софье Ходавской. В третьем или четвертом поколении от этого брака, от протоиерея Николая и жены его Анны, произошел Кирилл Николаевич Тарловский. Он также воспитывался в Киевской духовной академии; по окончании курса наук сделался священником сперва при Козелецком девичьем монастыре, потом, по смерти отца, при козелецкой приходской Николаевской церкви. Здесь он оставался до 1744 года, когда Козелец посетила императрица Елизавета Петровна. Проездом в Киев она остановилась временно в деревянном дворце, устроенном для нее на берегу реки Остра. В этом дворце, как гласит предание, императрица, соблюдая строгое инкогнито, сочеталась браком с графом А.Г. Разумовским, уроженцем села Лемешев Козелецкого уезда. Обряд венчания совершал отец Кирилл Тарловский. Выезжая из Козельца, Елизавета Петровна взяла с собой в Петербург и Тарловского; здесь она сделала его, как это, несомненно, видно из его «паспорта», священником при церкви «лейб-кампании корпуса» и назначила, как дополняет предание, временно духовником и учителем супруги наследника русского престола, Петра Федоровича, Екатерины Алексеевны, впоследствии императрицы Екатерины II. В Петербурге отец Кирилл Тарловский познакомился со многими особами высшего круга и между прочим особенно сошелся с В.А. Чертковым, впоследствии генерал-губернатором Азовской губернии. Есть даже рассказ, будто бы Тарловский был женат на одной из дочерей Черткова, которую видел еще в Киеве, будучи студентом, и через которую он нашел себе покровителя в лице тестя своего. Так или иначе, но, живя в Петербурге, Кирилл Николаевич Тарловский, тотчас после смерти Елизаветы Петровны, 25 апреля 1702 года, взял, по болезни, «паспорт» об увольнении от занимаемых им должностей, с правом, однако, свободно жить в Петербурге или в епархиях Белгородской и Малороссийской и беспрепятственно совершать священнодействия «впредь до выздоровления и свободы от тех болезней», с ведома и дозволения местных епархиальных архиереев[810]. Живя все еще в Петербурге, Кирилл Тарловский в короткое царствование Петра III держал сторону императора против его супруги Екатерины Алексеевны, и потому, когда последняя сделалась императрицей, боясь наказания, бежал из Петербурга в Киев и здесь пристроился, в качестве смотрителя, к мельницам, принадлежавшим лаврским монахам, на Днепре, переменив свою священническую рясу на монашескую. Однако, находя свое положение слишком показным и потому боясь попасть в руки преследователей, Кирилл Тарловский решил бежать из Киева в дикие степи запорожского Низа, к речке Самаре и ее знаменитым лесам. Бродя в посамарских местах, он питался дикими плодами, спал на голой земле, укрывался монашеской рясой и однажды зашел в какую-то балку, близ теперешнего села Кочережек Павлоградского уезда Екатеринославской губернии. Чувствуя усталость и испытывая голод после продолжительной ходьбы, он присел в балке, развел огонь и стал варить себе кулеш. Но вдруг перед ним, точно из земли, выросли два всадника. Дивятся они монаху, а монах дивится им. Первым пришел в себя монах: он стал приглашать проезжих людей присесть к казанку и разделить с ним что Бог послал ему на тот раз. Всадники охотно приняли предложение. Во время ужина знакомцы разговорились. Речь зашла о божественных предметах. Монах оказался приятным собеседником и большим знатоком Священного Писания. Всадники попросили монаха открыть им свое звание, сказав о себе, что они запорожские казаки, едущие из степи в Сечь. Монах исполнил просьбу казаков; разговор возобновился и затянулся на продолжительное время; под конец запорожцы стали приглашать монаха в Сечь послужить им в их сечевой церкви. Монах впал сперва в продолжительное раздумье, но потом объявил: «Быть по-божьему, согласен перед Богом помолиться о благополучии вашего Коша». Следующим днем, чуть поднялось солнце, запорожцы, в сопровождении монаха, отправились в путь и через несколько дней прибыли в Сечь. Товарищество с восторгом приняло дорогого гостя, и скоро Кирилл Тарловский сделался главным священником сечевой Покровской церкви и с тех пор стал известен у казаков под именем «дикого попа», потому что был открыт случайно в дикой степи. Уже после падения Запорожья о «диком попе» узнал генерал-губернатор Азовской губернии В.А. Чертков и донес о нем императрице Екатерине II, прося у нее от его имени милостивого прощения. Императрица, умевшая всегда прощать своих врагов, даровала «дикому попу» звание «лейб-кампании священника» во время наставшей второй Турецкой войны и тогда же пожаловала будто бы около 18 000 десятин земли, где теперешнее село Бузовка, и около 8000 десятин земли около теперешнего села Воскресеновки Новомосковского уезда Екатеринославской губернии[811]; сверх того она подарила ему будто бы еще несколько тысяч десятин земли в Крыму. Сделавшись помещиком и не переставая быть священником, Кирилл Николаевич Тарловский с этих пор приобрел известность как фундатор Самарско-Николаевского монастыря и колонизатор двух уездов, Новомосковского и Павлоградского, теперешней Екатеринославской губернии. Для монастыря он жертвовал скот, живность, хлеб, продукты, делал в нем разные постройки, возводил новые здания, а для края основывал хутора, деревни и села, в чем находил себе помощников в лице генерал-губернатора Черткова и собственного брата, вызванного им из Черниговской губернии с тремя сыновьями. Прежде основания всякого села Кирилл Николаевич Тарловский обыкновенно закладывал, по собственной модели, церковь, потом строил хаты, затем собирал поселенцев, давал каждому из них пару волов, лошадь, девять овец, весь хозяйственный инвентарь и таким образом последовательно колонизировал пустынный край. Так мало-помалу он частью способствовал основанию, частью сам основал села – Вузовку, Воскресеновку, Васильевку, Новоселку, Паньковку, Малую Терновку, Кочережки, Межиречье и Булаховку[812] (первые пять сел – Новомосковского, последние четыре – Павлоградского уезда). Второе из названных сел, Воскресеновка, основано на месте запорожского зимовника, существовавшего уже в 1745 году; Кирилл Николаевич Тарловский заложил здесь первое из всех основанных им сел, населил его преимущественно пришлыми людьми из Козельца и села Лемешей и отсюда начал свою колонизаторскую и проповедническую деятельность: переезжая постоянно с одного места на другое, он способствовал основанию сел и хуторов, церквей и молитвенных домов и распространял слово Божие между людьми верующими, но малосведущими. Из Воскресеновки слава о Кирилле Тарловском распространилась слишком далеко, и однажды, в январе 1774 года, к нему явились самозваные генералы и полковники страшного Пугачева, Емельянов и Стодола, с товарищами и осведомлялись у него, «где батюшка государь император Петр Феодорович III». В Воскресеновку не раз являлся к Кириллу Тарловскому на беседу и азовский генерал-губернатор Василий Алексеевич Чертков[813]. В день храмового праздника, 21 сентября, Кирилл Николаевич Тарловский любил устраивать в Воскресеновке торжественные обеды; для этого он расставлял на протяжении четырех верст столы, накладывал на них разные яства, расставлял различные пития и приглашал к ним всякого прохожего и проезжего, больше всего – из ближайших сел теперешней Полтавской губернии, Орчика и Залинейной. После обеда каждому гостю давал по алтыну денег и по руну овечьей волны и отпускал с миром домой. В 1781 году Кирилл Николаевич Тарловский предпринял постройку на свой «собственный кошт» в Самарско-Николаевском монастыре каменной церкви вместо старой деревянной, во имя святителя Николая, с особым приделом к ней, во имя Кирика и Улиты, и отдельной кельи в монастыре для собственного житья. Вместе с этим он сделал вклад в монастырь в 4000 рублей на помин души о здравии Семена Гаркуши, жителя Нового Кодака, и за упокой Якова Седловского, бывшего запорожского атамана, жившего в слободе Новоселице и скончавшегося в Самарско-Николаевском монастыре.

В Воскресеновке и в настоящее время сохраняется дом «дикого попа», в котором не так давно жил родственник, по женской линии, Тарловского, землевладелец Ф.И. Белицкий. В доме сделано четверо дверей с той, как говорят, целью, чтобы удобнее было бежать из него на случай нападения со стороны неприятелей: если нападавшие врывались в одну дверь, то хозяин бежал в другую, а если они проникали в другую, то он уходил в третью и т. д. Тут же хранилось несколько вещей, принадлежавших Кириллу Николаевичу, а в самой церкви села Воскресеновки имеется помянник с означением в нем года смерти и места погребения Тарловского. На заглавном листке этого помянника сделана церковнославянскими буквами надпись, из которой видно, что он принадлежал «помещику прапорщику Василию Ивановичу Тарловскому, слободы Воскресеновки, храму Святого Воскресения, списан 1794 года, месяца марта дня 10»[814]. В настоящее время ходит в устах местных жителей рассказ, будто бы по смерти Кирилла Николаевича Тарловского его камердинер, некто Яшный, похитил все документы покойного и впоследствии выдал себя за Тарловского, от которого якобы и произошли существующие в настоящее время в Новомосковском уезде дворяне Тарловские. Но вероятно, это относится к области чистых вымыслов; правдоподобнее допустить мысль, что настоящие Тарловские – поколение брата Кирилла Николаевича, вызванного им из Черниговской губернии, если только верить преданию, что «дикий поп» умер бездетным.

На портрете Кирилл Николаевич Тарловский изображен во весь рост одетым в зеленую рясу, с правой рукой, положенной на сердце, и с левой, опущенной на Евангелие, раскрытое на тексте: «Господи, возлюбих благолепие дому Твоего и место селения славы Твоея». С правой стороны портрета изображено распятие, за распятием виднеются окна церкви, нужно думать, Самарского собора, возобновленного Тарловским, а внизу помещено следующее двустишие:

Тарловского портрет священника Кирилла,

Щедрота коей (sic) сей храм сооружила[815].

Другая личность, изображенная на портрете, хранящемся в архиерейском доме бывшего Самарско-Николаевского монастыря, – запорожский полковник Афанасий Федорович Колпак. Афанасий Федорович Колпак происходил из малороссийских старшинных детей и был владетелем двух зимовников на левом берегу реки Орели, при теперешних селах Афанасьевке и Колпаковке Новомосковского уезда. С 1746 по 1780 год Афанасий Федорович Колпак служил в запорожском войске, сперва простым товарищем, потом атаманом Шкуринского куреня и затем полковником Полтавского пикинерного полка; в чине полковника он участвовал в походе 1771 года русских против крымцев, под командой князя Долгорукого, за что получил награду – большую золотую медаль с бюстом императрицы Екатерины II для ношения на шее на голубой ленте. В последние годы исторического существования Запорожской Сечи Афанасий Федорович Колпак «вел ожесточенную борьбу с обывателями и властями Изюмской провинции за неприкосновенность с этой стороны запорожских владений». В 1775 году, после падения Сечи, Афанасий Федорович Колпак получил в ранг 4950 десятин земли по левой стороне реки Орели, при впадении в нее речки Богатой, где уже в 1765 году сидел своим зимовником[816]. На полученной ранговой земле Колпак основал в 1780 году слободу в память своего имени, Афанасьевку, и соорудил в ней в 1782 году церковь во имя Успения Пресвятой Богородицы. В то же время за ним оставлен был и другой зимовник, принадлежавший ему уже с 1770 года, на котором он основал слободу Колпаковку и в ней заложил в 1778 году церковь во имя Сошествия Св. Духа. В 1781 году, 31 декабря, Афанасий Федорович получил отставку с чином армейского полковника, а через шесть лет после этого был выбран предводителем дворянства Алексапольского уезда Екатеринославского наместничества[817], причем за особое усердие по службе пожалован был от императрицы Екатерины II золотой табакеркой. Под конец жизни он жил собственным домом в селе Афанасьевке, рядом с домом теперешнего священника отца Евфимия Чайкина.

Поколение Афанасия Федоровича Колпака в настоящее время носит три фамилии – Магденковых, Ильяшенковых и Болюбашей. По рассказам родственников Колпака, вся его семья состояла из одного сына, Ивана, и двух дочерей, Анисьи и Надежды; из них сын умер неженатым, вследствие несчастного падения с лошади; старшая дочь вышла замуж за помещика Ильяшенко, предка теперешнего владельца Афанасьевки; младшая была за помещиком Болюбашем, поколение которого владело теперешним селом Колпаковкой. На сохранившемся портрете Афанасий Федорович Колпак изображен во весь рост и представляет собой довольно внушительную особу. Это плечистый, коренастый мужчина, с открытой, гладко остриженной, без чуба головой, с кривой короткой саблей в левой и с двухколенчатой с набалдашником палкой в правой руке; с большой золотой медалью с отчетливо вылитым бюстом императрицы Екатерины II, надетой на шею при помощи широкой, голубого цвета ленты; с суконной шапкой с барашковым околышем, перевернутой вершком вниз и вложенной под мышку левой руки; одет в длинный зеленого цвета с откидными рукавами кафтан; опоясан широким с застежками поясом; вооружен саблей, прикрепленной при помощи цепочки к поясу; обут в сафьяновые, светло-желтого цвета сапоги. В низу портрета сделана надпись: «Войска запорожского Низового Афанасий Феодорович Колпаков».

Кроме всего описанного, в бывшем Самарско-Николаевском монастыре от времени запорожских казаков сохранилось еще шесть золотых медалей с изображениями и надписями; из последних замечательна следующая: «Войска запорожского полковому есаулу Евстафию Кабелану за его храбрые и мужественные дела». Вместе с медалями хранится трость какого-то запорожского кошевого атамана, украшенная драгоценными камнями, с золотой головкой и тремя рельефными купидонами; быть может, это принадлежность кошевого Филиппа Федорова, окончившего мирно свой век в Самарско-Николаевском монастыре после долгой жизни в нем.

Глава 15

Охрана границ вольностей запорожских

Живя вблизи татар, считавших главным своим занятием набеги на христиан, пленение и захват их имуществ, запорожские казаки естественно старались принимать разные меры для ограждения своих границ и с тем вместе – собственной свободы от внезапного вторжения страшных врагов. Такими средствами у запорожцев были бекеты, редуты, фигуры и могилы. Бекетами, или пикетами, у запорожских казаков назывались пограничные разъезды вдоль восточных и южных границ их владений, особенно при Днепровском и Бугском лиманах. Здесь запорожские казаки всегда имели особые отряды, державшиеся близко «крымской» черты и наблюдавшие за всяким движением татар, чтобы немедленно уведомлять своих, когда неприятель снимался в поход[818]. Из росписи, сделанной запорожскими казаками в 1767 году, по приказу графа Панина, видно, что запорожские бекеты стояли в 20 постах: на речке Каменке, у правого берега Днепра, близ бывшей Каменской Сечи; в урочище Темном, против Новой Сечи; в урочище Лысой Горке, близ Микитина; в урочище Городище, то есть на острове Томаковке; в Голой Пристани; Тарасовке; Беленьком; на Хортицком и Дубовом островах; в Кодацкой паланке; у самого устья Самары; в урочище Садках; в урочищах Вольном и Займах; в Лучине; Жуковском; Богдановом; наконец, в местах между Орелью и Самарью, паланок Протовчанской и Самарской. Во всех этих 20 постах считалось 3708 человек бекетовых[819]. Несколько позже означенного времени запорожские казаки имели свои пограничные стражи в следующих семи пунктах: при речке Каменке, где некогда была Каменская Сечь; в урочище Скалозубовом, ниже устья реки Базавлука; в урочище ветки Темной, против Новой Сечи; при речке Осокоровке и по Днепру, ниже Ненасытецкого порога; при устье речки Ингульца, падающего в Днепр против села Фалеевки Херсонского уезда; по рекам Ингулу и Громоклее, «и в других разных местах, способных к предосторожности»; кроме того, в Гарде над Бугом и по оному до Синюхи. Во всех этих постах полагалось – 1 войсковой старшина, 6 полковников, 14 полковых старшин, 1510 конных казаков, 320 пеших казаков, 69 служивых, а всех 1899 человек и 3168 при них лошадей[820]. Из данных 1774 года видно, что у Кизымыса, при устье Днепра, у запорожцев стояло 500 человек пешей команды, помещавшихся в 25 землянках и 30 шалашах; у Семенова Рога, при устье Буга, 200 человек конной команды и до 40 камышовых шалашей; при Гарде на Буге для стражи и рыбного промысла 500 человек в 50 шалашах, 2 избах и 10 землянках; при Александровском шанце при устье правого притока реки Днепра, Ингульца – 100 человек конной команды в 10 землянках и 3 жилых «покойцах»[821]. Бекеты были, по-видимому, постоянной охраной границ вольностей запорожских казаков, хотя по временам то увеличивались, то уменьшались.

Радуты – это особого рода помещения для сторожевых бекетов; они ставились вдоль левого берега Днепра, от устья реки Орели до устья реки Конские Воды, на расстоянии 10, 20, 30 верст, смотря по положению местности, чтобы можно было видеть с одной радуты другую, и представляли собой род заезжих дворов, больших казарм или сечевых куреней. Снаружи они покрыты были тесом или камышом, обведены обширным двором и ограждены деревянным забором; внутри представляли собой обширные избы без перегородок, с сенями и через сени с небольшой каморкой; при каждой радуте устроена была конюшня и полагалось 50 человек казаков, собственно запорожцев и гетманцев, присылавшихся специально из Украины в помощь сечевым казакам, вместе с последними и составлявших бекет. Начальником над всякой радутой был есаул, командовавший казаками и делавший в своем районе различные распоряжения[822].

Фигуры – это ряд бочек, известным образом установленных и приспособленных для сторожевых целей. Для каждой фигуры бралось 20 однодонных осмоленных бочек и 1 осмоленная бочка совсем без дна; из них составлялось пять рядов, поставленных один над другим в виде правильного круга. Сперва брали шесть бочек, переворачивали их «насторчь», ставили в круг одну возле другой и связывали смоляными канатами; на первый круг таким же порядком ставили другой круг из пяти бочек; на второй круг – третий из четырех бочек, на третий круг – четвертый из трех, на четвертый круг – пятый из двух и на пятый круг ставили шестой из одной бочки без дна. От такого расположения в середине фигуры, от верху и до низу, получалось пустое пространство; это пространство поливалось смолой, а над самой верхней бочкой клался железный прут с блоком; на блок вздевалась длинная веревка, одним концом опущенная наружу, другим – в пустое пространство фигуры; к последнему концу прикреплялся железный дрот, а на дрот навешивался большой, вымоченный в растворенной селитре, клок мочалы или пук соломы. Фигуры ставились около каждой радуты на расстоянии четверти или полуверсты одна от другой вдоль границы[823].

Возможно, что описанный способ охраны границы заимствован запорожскими казаками у гетманских казаков: по крайней мере, на Украине пограничная линия охранялась так называемыми фарпостами, которые состояли из деревянных изб с конюшнями для драгунских лошадей и с маяками из смоляных бочек[824].

Каждый из бекетовых казаков, находившийся у радут и фигур, отлично обмундирован был амуницией, вооружен мушкетом, ратищем, саблей и четырьмя пистолями; при каждой радуте полагалось от 5 до 10, иногда и более казаков, а при каждой фигуре от 2 до 3 человек; они разъезжали на верховых лошадях по своим постам, иногда по самым границам или по открытым степям, особенно во время покосов травы и жатвы хлебов; кроме того, сами жители запорожских степей, отправляясь на работу, всегда брали с собой мушкеты и пистоли, и также, в случае опасности, сбегались в купы для защиты от неприятелей. Как только бекетовые казаки замечали, что татары отделялись от своих аулов и двигались в поход, тотчас же подскакивали на конях к первой фигуре, хватали за наружный конец висевшей на ней веревки, вытаскивали из середины бочек пук соломы или мочалы, зажигали его огнем и вновь опускали в середину фигуры; фигура тотчас воспламенялась и тем давала знать бекетовым казакам других фигур о грозившей опасности. Если татары показывались близ самых бекетов, тогда казаки зажигали вторую фигуру, а если они переходили границу и вступали в запорожские земли, казаки зажигали третью. Тогда и все наличные казацкие войска и случившиеся поселяне приходили в движение, скакали по направлению горевших фигур и старались отрезать путь неприятелям. Опасаясь хитрости и коварства со стороны татар, запорожские казаки бросались в погоню за ними не иначе, как собравшись в табор, составлявшийся из двух рядов возов, замыкавшихся спереди и сзади отдельными 8 или 10 возами. Вооружившись ружьями, пиками, косами и всем чем попало, одни из казаков заключались в табор, другие скакали около табора и в таком виде быстро двигались по степи, выслав вперед, во все четыре стороны, по одному казаку для наблюдения за движением врагов. Лишь только сторожевые казаки замечали неприятеля, тот же час давали условный сигнал, и табор мгновенно останавливался. Тогда, если казаки раньше настигали татар, победа на их стороне, если же татары раньше замечали казаков, то победа могла быть и в руках мусульман. Таким образом, в этих схватках все зависело от быстроты и стремительности, и для счастливаго исхода их, по итальянской пословице, нужно иметь добрые ноги и верный глаз («bon piede, bon oche»)[825]. Для большей поспешности в погоне за быстрым врагом во время войны 1736–1739 годов на всякий пехотный полк давалось по 200 голов лошадей, которых в зимнее время запрягали парами в сани, и в каждые сани сажали по 3–4 человека. И при всем том не проходило ни одного года, чтобы татары не врывались на Украину и не делали в ней страшных опустошений, особенно в зимнее время[826].

Могилы служили у запорожских казаков пунктами для наблюдения за движениями тех же татар. Большинство подобных могил существовало уже гораздо раньше появления запорожцев: они заключали в себе останки погребенных предводителей известных народов или племен; таким образом, запорожские казаки пользовались уже готовыми земляными насыпями и только приспосабливали их к своим стратегическим целям. Несомненно, однако, и то, что для тех же целей они возводили и новые земляные насыпи; последние легко отличимы от доисторических и даже исторических погребальных курганов по валам и канавам, всегда сооружаемым при таких могилах, а также по углублениям, делаемым посредине могилы, до самой линии горизонта. Такие могилы характерно и метко называются в народе «робленными» могилами. Для сооружения их у запорожцев существовало особое сословие людей-могильников, по-нашему – саперов, которые возводили всякие земляные насыпи. Втащив на подобную могилу пушку, запорожские казаки залегали в ее углублении и оттуда вглядывались в далекую перспективу и замечали, не играет ли где-либо стая воронов и не колеблется ли где-нибудь в разные стороны высокая степная трава. Если играла где-либо стая воронов и если колебалась в каком-нибудь месте в одно и то же время в разные стороны степная высокая трава – то верный признак скрытного движения татар по степи. Тогда нужно зажигать огни, палить из пушек и оповещать всю линию, а через нее и всю окрестность, о приближении страшного врага. А для того чтобы не ввести в обман своих и дать возможность им отличить казаков от татар, на курган вскакивал всегда один казак, в противность татарам, взбегавшим на него кучей[827].

Глава 16

Мусульманские соседи запорожских казаков

Занимая нижнюю часть Днепра и прилегающие к нему степные пространства, запорожские казаки, по своему географическому положению, соседили: на востоке с донцами, на севере с малороссийскими казаками, на западе с поляками, на юге и юго-востоке с татарами. Из всех соседей больше всего приходилось запорожцам сталкиваться с татарами. Сношения запорожских казаков с татарами были столь часты, что вследствие этого для обеих народностей открывалось большое поле для взаимодействия друг на друга в той или другой области их исторической жизни; в частности, для запорожских казаков господство татар в степи было одной из причин появления самого казачества в приднепровских степях. Отсюда естественная необходимость в краткой характеристике татар, именно тех из них, которые были самыми ближайшими соседями по месту жительства к запорожским казакам.

Известно, что уже вскоре после покорения татарами Северной и Южной Руси, в 1240 году, силы их, вследствие бесконечных междоусобий и внутренних неурядиц, начали слабеть и разъединяться. Имя Золотой Орды, этого главного татарского скопища, стало звучать для самих же татар какой-то иронией. От Золотой Орды стали выделяться громадные толпы татар и уходить по разным направлениям в близлежащие степи. Уже в XIII столетии целая ватага татар под предводительством хана Хаджи-Девлет-Гирея оставила Золотую Орду и поселилась собственным юртом на Крымском полуострове. Но, заразившись духом распрей и раздоров еще на родине, и крымские татары не могли удержаться в целом виде на полуострове. В 1621 году при хане Орам-Тимуре крымцы раздвоились: одна часть их осталась на полуострове, а другая, под предводительством хана Ногая, составила самостоятельную Орду, Ногайскую, раскинувшуюся на пространстве между нижним Дунаем и Кубанью. Но, в свою очередь, Ногайская Орда распалась на четыре самостоятельных орды: Джедишкульскую, Джамбойлуцкую, Джедисанскую и Буджацкую[828], находившиеся, однако, в большинстве случаев в агарных отношениях друг с другом и часто составлявшие одно целое между собой[829]. Эти четыре орды были в непосредственном соседстве с запорожскими казаками.

Джедишкульская, или Едичкульская, Орда[830] кочевала по левому берегу Днепра, от города Кизыкерменя, стоявшего у правого берега Днепра, вверх на север до устья реки Конские Воды, потом от запада на восток по реке Конские Воды до вершины ее и до речки Берды, расстоянием более трехсот верст, «а внутрь их границы на крымской степи рассеяны они (татары) до Перекопа». Взятые все вместе владения этой Орды приходились в теперешних уездах Днепровском, Мелитопольском и Бердянском Таврической губернии. Главная ставка Джедишкульской Орды находилась у левого притока Днепра, Рогачика, близ Конских Вод, от Запорожской Сечи на Подпильной верстах в тридцати, а от запорожских зимовников по Конским Водам и по Днепру верстах в двух, трех, пяти и девяти. Джедишкульская Орда жила аулами по степи, главным образом у речек, впадающих в Днепр и в Конские Воды, и у степных «коев», или колодцев, на большом расстоянии аул от аула; всех аулов в ней считалось в 1766 году 100, а в каждом ауле от 100 до 200 и более кибиток, или дымов, а всего 20 000 дымов. При всяком ауле Джедишкульской Орды состояли начальниками всегда наследственные мурзы[831] (ими назывались дворяне второй категории, это слово происходит от «эмир-заде», то есть дети князей), в одном ауле по одному, а в другом по два или по три, смотря по числу кибиток; над всеми мурзами определялся сераскер-султан, большей частью или сын, или другой какой-либо ближайший родственник крымского хана[832].

Джамбойлуцкая Орда[833] кочевала также у левого берега Днепра, от Кизыкерменя вниз к Кинбурну и далее в степь к востоку, в части теперешних уездов Мелитопольского и Бердянского Таврической губернии; главным центром этой орды был город Перекоп, от которого Орда называлась иногда Перекопской. Джамбойлуцкая Орда кочевала также аулами, аулы же состояли из кибиток, или семей; всех кибиток в ней считалось в 1766 году 5000; управлялась она редко сераскерами, а большей частью каймаканами или генерал-губернаторами, жившими всегда в Перекопе[834].

Джедисанская, или Едисанская, Орда[835], называвшаяся Ногайской преимущественно перед другими, кочевала по правой стороне реки Днепра, от речки Каменки за Бугом, в теперешних уездах Херсонском, Ананьевском, Тираспольском и Одесском Херсонской губернии. Главным центром этой орды был город Очаков, от которого Орда называлась иногда Очаковской; это была самая многочисленная орда: в 1766 году в ней считалось около 40 000 кибиток[836]; она управлялась несколькими мурзами, над которыми стоял один сераскер из рода крымских Гирев; в зимнее время татары этой Орды сносились с запорожскими казаками по льду реки Буга.

Буджацкая Орда (от татарского «буджак», то есть угол), называвшаяся иначе Белогородской и Добруджской, кочевала также за Бугом, между устьями Днестра и Дуная, от Аккермана до Килии, в нижней части Бессарабии, в цынутах Бендерском и Томарском, теперешних уездах Аккерманском, Бендерском, Кишиневском Бессарабской губернии и частью Тираспольском Херсонской губернии на пространстве 200 верст длины и 150 верст ширины. Центральными поселениями ее были Ганшкила, Коушаны и Аккерман, у польских писателей и русских летописцев – Белгород, или Белый Город. Отделившись от Крымского царства и поселившись в Буджаке в XVI веке, Орда эта не признавала над собой ни могущества турецкого султана, ни власти крымского хана, имела собственного повелителя, называвшегося у турок беем, и разделялась на 80 или 90 улусов[837]. Буджаки занимались беспрерывной войной, славились своим наездничеством и превосходили храбростью даже крымских татар: разъезжая по своей степной равнине в числе 8000 или 10 000 человек и разделяясь на отряды в 1000 всадников, расстоянием в 10 или 12 миль, они постоянно гарцевали на своих бойких конях и везде искали себе добычи. В 1625 году Буджацкая Орда могла выставить в поле 15 000 человек, обыкновенное же число ее восходило до 20 000 и даже до 30 000 человек[838].

Общее число населения во всех четырех Ордах определялось так: в 1625 году – 50 000 всадников, в 1705 году – 60 000, в 1766 году – в трех Ордах, кроме Буджацкой, 65 000 кибиток[839].

Непосредственное соседство татар перечисленных Орд с запорожскими казаками заставляло тех и других вступать в такие или иные отношения друг к другу. В первое время политической жизни крымских татар вражды между мусульманами и христианами еще не было. На первых порах крымцы жили мирной жизнью: истощив свои силы во внутренней борьбе, они жаждали только покоя и другого идеала счастливой жизни, кроме мирного пастушества, не видели. В этот период времени татары даже сблизились со славянами Литовско-Русского княжества, Польского королевства и Молдавского господарства. При хане Хаджи-Девлет-Гирее, царствовавшем в Крыму целых 39 лет, дружба между славянами и татарами настолько укрепилась, что между ними установились даже мирные торговые сделки. Сам хан делал вспомоществования христианским монастырям. Но такое положение продолжалось только до 1478 года: в это время самостоятельность Крымского юрта окончилась и им завладели турки. Хан оставался в Крыму тот же самый, один из восьми сыновей Девлет-Гирея, Менгли-Гирей, но он должен был признать себя вассалом турецкого султана. Уже тотчас после этого политика крымцев переменилась в отношении христиан и приняла противоположный прежней политике характер. Причиной такого поворота дел был, с одной стороны, характер нового хана, Менгли-Гирея, характер дикий, воинственный и кровожадный, а с другой стороны, тот фанатизм, который привили татарам покорители Крымского юрта, турки. Отсюда и началась вражда запорожских казаков с татарами. К этому присоединилось еще и то очень важное обстоятельство, что с водворением турок в бывшей греческой империи и с появлением их на Крымском полуострове им понадобились массы невольников обоего пола, особенно молодых девушек и мальчиков. Невольницы необходимы были туркам для удовлетворения их азиатской роскоши и неги, а невольники-мальчики – для службы в янычарах и для занятия различных придворных должностей, требовавших особого доверия. Все же вообще невольники на языке мусульман назывались ясырем[840]; этот ясырь и стали с тех пор доставлять туркам татары. Для татар, особенно ногайских, которые вели кочевую жизнь, мало занимались торговлей, еще меньше того промыслами, которые не имели подвластных народов для взимания с них дани, скитались по дикой и безлюдной степи и представляли собой орду убогих и полуголодных дикарей, поставка христианских невольников для богатых, ленивых и сластолюбивых турок была главнейшим источником пропитания и даже иногда довольства в жизни.

Оттого главное отношение мусульманских соседей к запорожским казакам выражалось набегами на казацкие земли и через них на Украину, Литву, Польшу и Россию. Желая обезопасить свои набеги, татары построили несколько городов у берегов нижнего течения Днепра; так, около 1450 года они возвели крепости Кизыкермень и Джанкермень, первую – где в настоящее время город Берислав Херсонского уезда, вторую – где теперь местечко Каховка; в 1491 году построили крепость Тягинь, где село Тягинка; в половине XVI столетия возвели крепости Бургун, где село Бургунка, и Ислам-Кермень («Усламовы Городки»), как кажется, на месте теперешней слободы Любимовки Таврической губернии, а в 1525 году отняли у поляков город Очаков.

О боевых средствах крымских и ногайских татар источники того времени представляют нам следующие данные. Регулярных, или постоянных, войск татары никогда не имели и для своих походов в неприятельские страны призывали охотников. Недостатка в таких охотниках между татарами никогда не было, что зависело главным образом от трех причин: бедности татар, отвращения их к тяжелому физическому труду и фанатической ненависти к христианам, на которых они смотрели как на собак, достойных всяческого презрения и беспощадного истребления. Допуская, вместе все с тем же историком Сечи Скальковским[841], общее число всех татар в XVIII веке, в Крыму и ногайских степях, в 560 000 человек обоего пола или в 280 000 одного мужского пола, Всеволод Коховский полагает, что крымский хан для больших походов в христианские земли поднимал почти 1/3 всего мужского населения своей страны[842]. Зимой татары всегда шли в больших силах, летом всегда в меньших; эта разница зависела главным образом от того, что летом татары не всегда могли скрыть следы движения своей конницы по высокой степной траве, не всегда успевали обмануть бдительность сторожевых казаков, и, наконец, летом татары менее были свободны, чем зимой. Татары шли в поход всегда налегке: они не везли с собой ни обозов, ни тяжелой артиллерии[843]. Повозок, запряженных лошадьми, татары не терпели даже у себя дома, обходясь, в случае надобностей, волами или верблюдами, совсем непригодными для быстрых набегов на христианские земли; а для лошадей, в сто или двести тысяч голов, татары не могли найти достаточного продовольствия и потому, как полагают, продовольствовали их степной травой даже и в зимнее время, приучая их добывать себе корм, разбивая снег копытами[844]. Огнестрельного оружия татары не употребляли, предпочитая неверным выстрелам из ружей меткие выстрелы из луков. Стрелами же они так отлично владели, что, по словам очевидца, могли попадать на всем скаку в неприятеля в шестидесяти и даже в ста шагах[845]. Зато лошадей они брали в поход более, чем другие какие-либо степные наездники: всякий татарин вел с собой в поход от 3 до 5 коней, а все вместе – от 100 000 до 300 000 голов, что объясняется, с одной стороны, тем, что некоторые из лошадей шли татарам в пищу, а с другой стороны, и тем, что они ускоряли их бег, давая возможность всадникам заменять усталых лошадей свежими.

Для того чтобы сделать большой набег, татары приготовлялись к тому известным образом и выбирали на то определенное время. Ввиду больших набегов они запасались оружием, продовольствием, возможно большим количеством верховых лошадей и возможно легко одевались: рубаха из бумажной ткани, шаровары из нанки, сапоги сафьяновые, шапки кожаные, иногда тулупы овчинные – составляли главное их одеяние; вооружались только ручным и притом холодным оружием, то есть брали с собой сабли, луки, колчаны с 18 или 20 стрелами, нагайки, служившие им вместо шпор, и деревянные жерди для временных шатров; кроме того, к поясу привешивали нож, кресало для добывания огня, шило с веревочками, нитками и ремешками на случай надобности; затем запасались несколькими кожаными, сыромятными веревками, 5–6 сажен длины, для связывания невольников, и одним на каждого человека нюрнбергским квадрантом, то есть специальным астрономическим инструментом, заменявшим собой компас, для определения точек горизонта в беспредметной степи; кроме того, каждый десяток татар брал себе котел для варения мяса и небольшой барабанчик на луку седла, а отдельно всякий татарин брал свирель, чтобы созывать товарищей на случай надобности; привешивал деревянную или кожаную бадью, чтобы самому пить воду или, в крайнем случае, поить лошадь водой. Знатные и богатые ко всему этому запасались кольчугами, весьма ценными, по своей редкости, у татар. Для собственного продовольствия каждый татарин вез на своем коне, в кожаном мешке, несколько ячменной или просяной муки, которую называл толокном и из которой, с прибавкой к ней соли, делал напиток пексинет; кроме того, вез небольшой запас поджаренного на масле и подсушенного на огне, в виде сухарей, теста; но всего больше надеялся на конину, которую получал во время самого пути, убивая изнуренного и негодного к бегу коня. Из конины он делал разные кушанья: смесь крови с мукой, сваренной в котле, тонкие круги мяса, пропотевшие и подогретые под седлом на спине коня в течение двух-трех часов, и большие куски мяса, варимые с небольшим количеством соли и съедаемые вместе с накипевшей от воды пеной в котле[846].

Вообще татары старались не обременять своих лошадей, потому больше заботились о своих конях, нежели о себе. «Коня потеряешь – потеряешь голову», – говорили они в этом случае, хотя в то же время мало кормили своих лошадей в пути, ввиду того что будто бы они без пищи лучше переносили усталость. С той же целью татары надевали на своих коней самые легкие седла, служившие всадникам для различного употребления в пути: нижняя часть, по-татарски тургчио, из сбитой шерсти (войлока), служила у них ковром; основа седла, по-нашему ленчик, – изголовьем; бурка, по-татарски капуджи или табунчи, – шатром, при натягивании ее на воткнутые в землю жерди.

Татары сидели на своих конях согнувшись, «подобно обезьянам на гончей собаке», потому что слишком высоко подтягивали к седлу стремена, чтобы тверже, по их словам, опираться и оттого крепче сидеть в седле. Сидя верхом, татары мизинцем левой руки держали уздечку, остальными пальцами той же руки держали лук, а правой рукой быстро пускали стрелы взад и вперед. Встретив на своем пути реку, татары переплывали ее на сделанном из камыша плоту, который привязывали к хвосту лошади и поверх которого клали все свое движимое имущество; раздевшись донага, хватаясь одной рукой за гриву коня и понуждая его к скорейшей переправе через реку, татары другой рукой разбивали волны реки и быстро переправлялись от одного берега к другому. Иногда вместо импровизированных плотов они употребляли лодки, поперек которых клали толстые жерди, к жердям привязывали лошадей – по одинаковому числу, для равновесия, с каждой стороны; внутрь лодки складывали свой багаж и таким способом переправлялись через речки. Переправы эти татары совершали всем строем, занимая иногда вдоль реки протяжение версты на две[847]. Лошади татар, называемые у них бакеманами, никогда не ковались, кроме лошадей знатных вельмож и некоторых мурз, но и то подвязывавших своим коням при помощи толстых ремней, вместо подков, коровьи рога; большей частью они были малорослы, поджары и неуклюжи, за исключением красивых и сильных коней знатных вельмож и благородных мурз; зато эти самые лошади всегда отличались замечательной выносливостью и непостижимой быстротой: они в состоянии были проскакать в один день без отдыха и без устали 20, 25, 30 миль, то есть 80, 100, 120 верст по нашему счету[848]. Читаем у Манштейна в его «Исторических записках о России»: «В походе всякий татарин имел при себе три коня, а иногда и более: на одном сидел, а два других вел с собой в поводу для перемены в случае усталости какого-либо из них; если какой-нибудь конь утомлялся, не мог нести всадника и даже следовать за ним, то такого совсем бросали в степи до обратного возвращения и обыкновенно находили его в хорошем состоянии»[849]. Сами всадники отличались легкостью, замечательным проворством и ловкостью во время своих движений по степям; так, несясь во весь опор на коне во время преследования врагом и чувствуя изнеможение одного коня, татары на всем скаку перебрасывались с одного на другого и мчались безостановочно в дальнейший путь; кони же, освободившиеся от всадников, тотчас брали правую сторону и неслись рядом с хозяевами, чтобы, в случае усталости второй лошади, вновь принять их на свою спину.

Таким образом, запасшись вооружением, продовольствием и лошадьми, татары отправлялись походом в запорожские области, а через них далее в Польшу, Литву, Малороссию и Великороссию; походы их, смотря по времени года, были зимние и летние.

Зимние походы предпринимались ввиду того, чтобы избежать лишних затруднений во время водных переправ и дать возможность некованым лошадям бежать по мягкой снежной равнине; для этой цели избиралось время около января или в январе месяце, когда ровные степи покрывались глубоким снегом и не было никакой опасности от гололедицы для татарских лошадей: в гололедицу татарские кони, не знавшие подков, скользили, падали, портили себе ноги и оказывались бессильными против запорожской кавалерии. Кроме гололедицы, татары избегали и жестоких степных морозов, от которых они гибли не только сотнями, а даже тысячами, спасаясь в то время единственно тем, что разрезывали брюха у лошадей, влазили во внутренность и грелись от стужи[850]. Число всадников, отправлявшихся в поход, зависело от того, какого звания было лицо, стоявшее во главе похода: если шел сам хан, то с ним двигалось 80 000 человек; если шел мурза – 50 000 или 40 000 человек. Чтобы видеть исправность войска и избежать каких-либо оплошностей, перед началом всякого похода ему делали подробный смотр и только после этого позволяли выступать. Вся масса войска двигалась не отдельными отрядами, а длинным узким рядом, обыкновенно в 4 или 10 миль длиной, имея фронт в 100 всадников с 800 конями, а центр и арьергард в 800 или 1000 коней, при длине от 800 до 1000 шагов. Во время наступательного похода, пока татары были в собственных владениях, они шли медленно, не более шести французских миль в день, хотя в то же время брали все меры к тому, чтобы возвратиться назад в свои владения непременно до вскрытия рек, всегда губительного для поспешно уходившего татарского войска, обремененного добычей и пленниками. Подвигаясь медленно вперед, татары в то же время брали всякие меры предосторожности, чтобы обмануть сторожевых казаков и скрыть от них всякие следы своих движений; для этого они выбирали глубокие балки или низменные лощины, вперед высылали ловких и опытных наездников для поимки языков, при ночных остановках не разводили огней, завязывали морды коням и тем не позволяли им ржать, а ложась спать, привязывали их посредством арканов к рукам, чтобы можно было, в случае внезапной опасности, сейчас же поймать коня, сесть на него и бежать от неприятеля. При общем движении татары время от времени останавливались, спрыгивали со своих коней pour donner loisir a leurs chevaux d’uriner, – и лошади их в этом случае так были выдрессированы, что тотчас это делали, как только всадники сходили с них. Все это происходило «в полчетверть» часа, после чего всадники снова двигались в путь. Медленность движения татар, страшная масса лошадей и людей, молчаливость и сдержанность их в пути, темное вооружение всадников наводили ужас даже на самых смелых, но не привыкших к такому зрелищу воинов. Особенно поражало каждого зрителя множество татарских коней: 100 000 всадников вели с собой 300 000 лошадей, то есть каждый всадник имел одного коня под собой и двух при себе. «Не столь часты деревья в лесу, – говорит очевидец Боплан, – как татарские кони в поле: их можно уподобить туче, которая появляется на горизонте и, приближаясь, более и более увеличивается».

В таком виде двигались татары по степям собственных владений, но чем ближе подходили они к цели своих набегов, тем большие брали меры предосторожности; за три или за четыре мили от казацкой границы они выбирали самое укромное место, отдыхали в нем в течение двух или трех дней и после этого уже совсем иначе распределяли свое войско, как оно до этого времени было распределено у них. Собравшись в массу, они разделялись на три части: из двух частей всей численности составляли главный корпус, называемый обыкновенно choche, а из третьей части образовывали два крыла, правое и левое, по восемь или по десять тысяч всадников в каждом крыле; каждое крыло, в свою очередь, подразделяли на десять или двенадцать пятисотенных или шестисотенных отрядов. Устроившись таким образом, татары с возможной быстротой устремлялись в самые владения казаков и тут неслись без отдыха в течение целых суток, останавливаясь лишь на один час для корма лошадей; проскакав форсированным маршем миль шестьдесят или восемьдесят, то есть 280 или 320 верст от границы, они вдруг устремлялись назад и в это время на самом ходу вновь разделялись: главный корпус их постепенно отступал, потом отделял в передний отряд 500 коней и растягивался на значительное пространство, а два его фланга, или крыла, удалившись от него никак не дальше 8 или 12 миль, бросались частью вперед, частью в сторону, и тогда, если не бывали вовремя открыты казаками, внезапно нападали на беззащитных христиан; тут, чего нельзя было взять, жгли, резали, истребляли, а что можно было поднять, захватить, угнать, уносили, заарканивали, угоняли – мужчин, женщин, девиц, малых детей, грудных младенцев, лошадей, быков, коров, овец, коз, – из скота брали все, кроме свиней, которых они ненавидели, потому сгоняли в овин и всех поджигали огнем; захватив возможно больше ясырю, они спешили к главному своему корпусу. А главный корпус, растянувшись на большое пространство, легко давал знать о месте своего пребывания по оставленным на снегу следам, и потому скоро принимал хищников, бежавших с тяжелой добычей. Возвратившиеся с набега два крыла отдыхали при главном корпусе, а вместо них отправлялись в таком же порядке и с такой же поспешностью два свежих крыла, которые так же делали опустошения и так же стремительно отступали к главному корпусу; за вторым крылом следовало третье, за третьим четвертое и т. д. Все это совершалось чрезвычайно быстро и чрезвычайно стремительно: оба отряда не смели оставаться в неприятельской земле более двух суток и по истечении этого времени непременно должны быть уже у главного корпуса. А между тем главный корпус войска во все это время совсем не пускал в действие своих наездников, чтобы сохранить свои силы свежими и, в случае надобности, иметь возможность отбиться от подоспевших на выручку невольников казацких войск; он только постепенно, хотя и очень медленно, отступал к границам собственных владений; медленность эта, однако, переходила в скорый марш и даже поспешное бегство, если татары замечали множество собравшихся казаков, готовых устремиться на них. В битву с казаками они вступали только тогда, когда в десять раз превосходили их своей численностью, поскольку на поверку их строй и такое множество лошадей были, скорее всего, просто непригодны к настоящему сражению. Поэтому в большинстве случаев при виде казаков татары стремительно отступали[851], причем, чтобы избежать преследования, удалялись не по прежней дороге, а по новой, делая разные круги в ту или другую сторону. Удалившись таким образом миль на тридцать или на сорок от границы казацких владений, они выбирали безопасное место, приводили тут себя в порядок, в течение недели отдыхали от грабежей, потом делили свой ясырь, то есть невольников, скот, разное добро, после дележа садились на коней и продолжали путь до своих улусов. Страшные набеги их долго потом вспоминались на Украине и служили сюжетами для народных песен:

Зажурылась Украина, що ниде прожити:

Вытоптала орда киньми маненькии диты, —

Ой маненьких вытоптала, великих забрала,

Назад руки постлала, пид хана погнала.

Летние походы татар предпринимались не так часто и не с такими силами, как зимние. Для этой цели чаще всего выбиралась средина лета, когда народ украинский выходил на полевые работы и менее всего думал о каких бы то ни было войнах и набегах со стороны неприятелей. На этот раз отправлялось в поход не семьдесят и не восемьдесят тысяч, а тысяч десять, максимум двадцать, потому что большая масса войска в летнее время легче могла быть открыта, чем в зимнее, когда со всех степей уходило все живое, укрываясь от холода и стужи. По обыкновению, прежде отправления всей массы в поход вперед высылались смелые наездники для добывания вестей о положении дел на Украине и в Запорожье; смотря по этим вестям, татары направлялись в ту или в другую сторону, но в том и другом случае старались выбирать водораздельный путь между речками, чтобы, не задерживаясь переправами, беспрепятственно совершать свои набеги; в это же время, прежде выступления в поход, они назначали место для сбора после первого набега, не далее двух-трех миль от границы. Не дойдя за двадцать или за тридцать миль до запорожской или польской границы, татары разделялись на 10 или 12 отрядов, по 1000 всадников в каждом, и, устремившись одной половиной целой массы направо, а другой налево, растягивались своим фронтом на 10–12 миль, то есть на одну или полторы мили один отряд от другого, а для удобнейшего сношения всех отрядов между собой употребляли условные знаки: днем – движение лошадью вокруг[852], ночью – высекание кресалом огня, зажигание тряпки огнем и верчение ее вокруг руки[853]. Разделившись таким образом и наперед условившись о месте сбора, татары ранним утром бросались уже в самые владения казацкие, тут описывали по степи несколько кругов, по том вскакивали кучками на курганы, быстро озирали степную окрестность и немедленно возвращались к условленному месту. Между тем пограничная казацкая стража, видя кружащихся по степи татар, тот же час давала знать посредством зажигания фигур или выстрелов из пушек, стоявших на курганах, радутным казакам и пограничным жителям; но жители, видя незначительное число бродивших по степи татар, не сразу принимали надлежащие меры предосторожности. Татары прекрасно этим пользовались: высидев некоторое время в скрытом месте, они вдруг налетали на беспечных украинцев, хватали, жгли, истребляли, угоняли, что было можно, с собой, одним словом, повторяли все то, что делали во время зимних набегов; после этого быстро оставляли владения христиан, переходили границу и, удалившись от нее на 6–10 миль, делили свой ясырь и разбегались по улусам.

Из всех татар, предпринимавших частые набеги на христианские земли, самые страшные были татары Буджацкой Орды; опасны они были не силой своей, не рыцарством и не открытым действием, а коварством, необыкновенной хитростью и редким вероломством своих набегов. Буджацкие татары славились тем, что могли долго сидеть в воде; они верили, что если при первой сшибке с неприятелем сраженный пулей товарищ упадет головой к врагам, ногами к своим, то будет победа на их стороне; если же он ляжет ногами к врагам, а головой к своим, победа будет на стороне врагов. Буджаки отправлялись в набег иногда с самыми незначительными силами, в числе около 400 человек. Зная, как зорко следили сторожевые казаки за всяким движением в степи, даже за положением степной травы, буджаки, чтобы обмануть бдительность их и не притоптать высокой степной травы, поднимавшейся иногда на 2 фута высоты, прибегали к следующей хитрости: доскакав скрытно до границы своих владений, они разделяли всю свою силу из 400 человек на 4 шайки, по 100 человек в каждой, и такими шайками бежали в разные стороны: одной на восток, другой на запад, третьей на север, четвертой на юг; пробежав полторы четверти мили от первого пункта разбега, они вновь разделялись, но уже не на 4, а на 3 шайки, по 33 человека в каждой, и так же скакали в разные стороны; пробежав полмили от второго пункта разбега, они снова разделялись на 3 шайки, по 11 человек в каждой. Все эти разделения и все разбеги совершались на всем скаку и не более как в полтора часа: от быстроты и бдительности зависел весь успех их набегов, от замедления и неосмотрительности – гибель и истребление. Но хищники были очень опытны в своих маневрах и, по замечанию очевидца, так же были знакомы со степями, как искусные лоцманы с гаванью. Проскакав свой круг и высмотрев положение дел, каждая шайка татар возвращалась в условленное место, где-нибудь в балке или лощине, обильной травой и водопоем, обыкновенно милях в десяти или двенадцати от пункта разделения, и тут оставалась некоторое время в выжидательном положении; следы же, оставленные ими по степной траве, исчезали, точно круги от брошенного в воду камня. Все казалось тихо, и опасности ниоткуда не предвиделось. А хищники между тем были настороже. Вот счастливый момент для них настал: они бросились в намеченные ими села, захватили скот, людей, имущество и быстро унеслись за границу казацких владений. Однако весть об их набеге моментально разнеслась по всей сторожевой линии; казаки увидели, как дикие степные птицы, точно испуганные чьим-либо неожиданным появлением, вдруг с криком поднялись вверх и разлетелись в разные стороны. Тогда они поспешно бросались на коней, вооружались оружием и спешили по следам умчавшихся врагов; заметив в балках обглоданные конские кости, убеждались, что татары близко. Но дойдя, однако, до места разделения татар и видя во все стороны расходящиеся круги, казаки останавливались в недоумении и возвращались ни с чем, не видя нигде врагов; только случайно они могли наткнуться на татар, во время их ночлега или роздыха. Но татары, имея замечательно острое зрение, и тут предупреждали своих преследователей: они старались расположить свою конницу так, чтобы солнце было у нее за спиной, а врагу прямо бы светило в глаза, если это столкновение случалось незадолго до заката солнца или скоро после восхода его. Впрочем, повторяем, на открытый бой татары решались только в том случае, когда число их войска в десять раз превосходило численность их противников или когда они замечали, что преследователи их неожиданно рассеялись в разные стороны; в случае же сплошного напора со стороны казаков татары всегда отступали. Тогда они, наскочив на преследователей, пускали в них через левое плечо на всем скаку тучи стрел, потом, подобно мухам, рассыпались в разные стороны; затем снова сплачивались в одно целое, снова подскакивали к своим преследователям, снова пускали тучи стрел и снова рассыпались в разные стороны. Так повторяли они свой прием до тех пор, пока не утомляли противников и не принуждали их к отступлению. После того стремительно бросались к границе, вступали в собственные владения и тут, подобно степным зверям, исчезали в траве[854].

Глава 17

Положение христиан в мусульманской неволе

Для русских, поляков, литовцев и запорожских казаков ногайские татары страшны были не могуществом и не обширностью своих владений, не мужеством и не храбростью своих вождей, а внезапностью своих набегов, жестокими хищничествами и варварскими истреблениями всякой оседлости в землях христиан. Ногайские татары не знали в те поры земледелия, мало занимались ремеслами и промыслами, они вели кочевой, пастушеский образ жизни, занимаясь преимущественно скотоводством и коневодством, всегда нуждались в предметах первой необходимости и пропитания и потому при первом удобном случае делали набеги на области соседних им народов и старались хватать там все, что попадалось им под руку. Не проходило почти ни одного года, чтобы татары не сделали набега на Украину и соседние с ней земли: 1516, 1537, 1575, 1589, 1598, 1640, 1666, 1667, 1671 годы ознаменованы страшными набегами татар на южные славянские страны; в эти годы татары уводили в неволю по 5000, 8000, 15 000 и даже по 55 000 человек христиан[855]. Сколь велико было количество христиан, уводимых татарами в неволю, можно видеть из тех примеров, как иногда безоружные невольники, пользуясь своей огромной численностью, восставали на пути следования в Крым против своих похитителей, избивали их поголовно и вслед за тем возвращались на родину. Увод в плен христиан был главнейшей целью татарских набегов на христианские земли, оттого набеги татар год от году принимали все большие и большие размеры, но особенно усилились с тех пор, когда крымские татары, с 1478 года, при хане Менгли-Гирее, подпали под верховное влияние Оттоманской Порты[856]. В дошедших до нас письмах татар к своим родственникам, которым они писали с пути набегов на Украину, читаем: «Запорожским черкасом разоренье большое, а татарам Господь Бог дал добычи больше, – не в которой посылке таковой добычи не бывало, ни одного нет без ясыря, а у многих по два, по три, по четыре или пять ясырей… У меня 20 ясырю, у Арслан Газы Мурзы 10 ясырю, у Каплан Мурзы 10 ясырю, у всех наших товарышей ясырю по 2, по 8 есть, кроме Алаша, никого без ясырю нет»[857]. Пленные христиане составляли для татар главный источник их богатства и служили даже предметом государственных налогов для крымского хана: «А новой-де хан крымской учал править на татарах со всякого полоненика по 10 коп.»[858]. В большинстве случаев невольники шли на восточные рынки как предмет купли и продажи; торговля невольниками развита была у татар на самых широких началах: татары, по замечанию современника, всегда были богаты невольниками, употребляли их и для продажи, и для залога, и для подарков, и во всякое время имели их под руками. Если какой-либо из татар случайно и не имел в известную минуту невольника, а между тем у него спрашивали этот товар, то он наперед заключал с покупщиком контракт и потом, имея у себя даже одного коня, мог доставать ему условленное число живого товара. Татары снабжали все восточные рынки христианскими невольниками: корабли, приходившие к ним из Азии с оружием, одеждой и лошадьми, отходили от них с христианским ясырем. Видя, какое множество каждогодно идет невольников в Крым из христианских стран, один меняла-еврей, сидевший у ворот Тавриды, спрашивал в недоумении у них, неужели в их странах все еще остаются люди[859]. Из всех невольников с особой охотой татары старались хватать женщин, которых называли они «белым ясырем» или «белою челядью» (от белых платков, коими покрывали свои головы невольницы). Захваченные в неволю славянские женщины шли для удовлетворения прихоти восточных деспотов, то есть турецких вельмож, купцов и даже самих султанов.

Положение несчастных невольников, и в пути, пока их вели в Крым, и в самом «невир-царстве», было поистине ужасающее. Захваченных в неволю людей татары расставляли в ряды по нескольку человек, связывали им назад руки сыромятными ремнями, сквозь ремни продевали деревянные шесты, а на шеи набрасывали веревки; потом, держа за концы веревок, окружали всех связанных цепью верховых и, подхлестывая нагайками, безостановочно гнали по сухой, черной, выжженной солнцем степи, убивая на месте слабых и питая сырой и дохлой кониной живых. Так догоняли жестокие изуверы несчастных до турецкого города Кизыкерменя, стоявшего у правого берега Днепра[860], и отсюда на нескольких дубах, то есть больших высоких лодках, переправляли их с правого берега на левый в татарские владения. Здесь гнали уже не спеша и не спеша добирались до реки Конские Воды к урочищу Кара-Мечеть. У Кара-Мечети татары пускали своих лошадей в степь на вольный попас, а сами приступали к дележу «ясыря». Но прежде чем начать дележ, они прикладывали каждому невольнику раскаленное огнем тавро на тех же местах, на которых прикладывают его и лошадям, и только после этого делили между собой свою добычу. Получив в неотъемлемую собственность невольника или невольницу, каждый татарин мог обращаться с ними как с собственной вещью; в этом случае особенно печальна была участь женщин: сластолюбивые мусульмане, не стесняясь ничьим присутствием, девиц насиловали при родителях, а жен при мужьях[861]. Тут не одна женщина оплакивала свой позор и не одна девушка теряла свое девичье «вено».

Пид двором зелененьким

С татарыном молоденьким.

«И бесчеловечное сердце, – говорит очевидец, – тронется при прощании мужа с женой, матери с дочерью, навсегда разлучаемых тяжкой неволей; а зверские мусульмане бесчестят жен и детей в глазах мужей и отцов; обрезывают детей в присутствии родителей; одним словом, совершают тысячи неистовств»[862].

У Конских Вод татары разделялись на две главные массы: ногайцы шли на Кинбурн, крымчаки на Перекоп. Дойдя до своих мест, татары открывали торг невольниками, продавая их от самой высокой до самой низкой цены, смотря по товару: иногда брали целую кучу золота за одну невольницу, иногда красную феску или пару пистолетов за целый десяток невольников. Когда невольников выводили на площадь для продажи, то их ставили гуськом, одного за другим, точно «журавлей в полете», в числе нескольких десятков, прикованных друг к другу около шеи, и такими партиями продавали с публичного торга; при этом продавец очень громко выкрикивал, что выставленные рабы – самые новые, простые, нехитрые, королевского (то есть польского, литовского и украинского) народа, а не московского, считавшегося в Крыму хитрым, коварным, способным к побегам и потому сравнительно дешевым. При покупке выведенные невольники тщательно осматривались покупщиками, начиная с внешнего вида и кончая сокровенными частями тела: требовалось, чтобы у раба или рабы зубы не были редки и черны, чтобы на теле не было рубцов, бородавок, шишек и других недостатков. Однако ловкие продавцы иногда надували самых строгих оценщиков живого товара: лучший товар, девушек и мальчиков, они выводили после тщательного ухода за ними, предварительно откормив их, набелив, нарумянив и одев в дорогой шелк. Особенно высоко ценились у татар красивейшие девушки: «оне покупались иногда на вес золота и тут же на месте с барышом перепродавались». Главным местом торговли невольниками был крымский город Кафа, теперешняя Феодосия, с 1475 года непосредственно принадлежавший Турции, имевший в себе артиллерию и сильный гарнизон из янычар, кавалеристов и «двух видов» милиции. Но кроме Кафы невольники продавались в городах – Карасубазаре, Тузлери, Бахчисарае и Гёзлеве, переделанном по-русски в Козлов и называвшемся по-гречески Евпаторией. Здесь всегда жили турки, арабы, жиды, греки, армяне, покупавшие невольников и платившие дань за право торговли крымскому хану и турецкому паше, жившему в Кафе[863]. В Кафе можно было всегда встретить массу, иногда до 30 000 человек, христианских невольников, то вновь приводимых на рынок, то отправляемых в далекие страны на кораблях. «Этот город, ненасытная и беззаконная пучина, кровь нашу пьющая, лежит в удобном для морской торговли месте». Проданные невольники развозились по отдаленным царствам и народам «черного племени» – сарацинам, персиянам, индийцам, арабам, сирийцам, ассириянам, в Грецию, Египет, Палестину, Сирию, Анатолию и по всему Турецкому царству. Много и тут несчастным приходилось испытывать мучений. С одним судном их поднимали такое множество, что от тесноты они не могли ни двигаться, ни прилечь на пол: стоя принимали пищу и стоя спали; от такой тесноты и изнурительной поездки невольники целыми массами болели и целыми массами умирали; последних, без лишних церемоний, немедленно сбрасывали в глубокие волны моря. Так везли их неделями, даже месяцами, смотря по погоде и по расстоянию места, куда они были проданы[864].

Положение христианских невольников, смотря по их роду и возрасту, было различно. Мальчиков, захваченных в неволю, прежде всего «турчили и басурманили», то есть обрезывали и обращали в магометанскую веру, а потом отдавали в гвардию турецкого султана, так называемый корпус янычар, и именовали их «детьми султана», а по достижении зрелого возраста иногда делали полководцами, иногда придворными чиновниками. Стариков и немощных, негодных к продаже и работе, татары отдавали своим сыновьям, которые на них, как на зайцах молодые собаки, учились стрелять, убивая несчастных камнями, вырывая им икры, подрезывая подколенки или заживо бросая в море[865]. Женщин, особенно благородного происхождения и, главное, красивых, умевших петь и играть, оставляли в гаремах, призывали к участию в пирах и весельях. Самые красивые из них попадали даже в султанские серали. Таковы, например, жена Сулеймана I, пленная русинка, поповна из галицкого Рогатина, Росса, или Роксолана, по-турецки Хуррем, то есть радостная; жена Османа II Миликия, русская пленница простого рода; также русская султанша, мать Османа III, известная своей набожностью, «одна из святейших женщин, чистая как Мария, мудрая как Сабейская царица, умеренная как Азиа, сестра Моисея, и благочестивая как Раабия Адуйе», умершая в 1766 году, 80 лет от роду[866]. Взрослые невольники сперва делались кастратами, то есть скопцами, клеймились на лбу и на щеках, потом сковывались железными цепями и отдавались на общественные работы турецкой столицы и других городов. Днем они беспрестанно изнывали от тяжких работ под страшно палящими лучами знойного восточного солнца, ночью томились в подземных темницах, а жизнь свою поддерживали гнилым, покрытым червями, отвратительным даже для собак мясом дохлых животных[867]. Особенно печально было положение тех невольников, которые попадали в Фес и Марокко. Европейские историки пишут об этом так: «Самые тяжелые работы, возлагаемые в Европе на злодеев, ничто в сравнении с теми, которые терпят много честных людей в этом новом Египте. Пленные, запираемые каждый вечер, ранним утром выводились на работу жестокими надсмотрщиками, которые осыпали их ударами и проклятиями. Одни работали преимущественно над постройками, которые воздвигал император… Другие работали в конюшнях, мололи руками на мельницах. Варвары надсмотрщики наказывали немедленно всякий малейший промах, малейшую невнимательность. Они часто настолько бесчеловечны, что отказывали несчастным пленным во времени съесть кусок хлеба. Уже утомленных днем, они часто тащили их ночью на новую работу, с оскорбительными криками… Что окончательно возмущает природу, так это то, что часто людей прятали на ночь в подземные круглые тюрьмы, около пяти локтей в диаметре и три локтя глубины. Туда спускали их по веревочной лестнице, которую принимали потом и накладывали на отверстие железную ляду. Пища их неутешительнее. Им не давали ничего на пропорцию, кроме фунта черного печенья из ячменной муки и немного оливы. Голод заставлял многих из них рисковать скакать с очень высоких стен, единственно за тем, чтобы собрать диких луковиц на мавританском кладбище. Платьем служила для рабов обыкновенно рубаха из грубой шерсти с капюшоном; вместе с тем она же служила им головным покровом, сорочкой и штанами. Башмаков давали по четыре пары на 18 месяцев, хотя известка и тяжелая ежедневная работа портила их в гораздо более короткое время. Были примеры, что императоры убивали многие сотни пленных христиан, и делали это или для забавы, или потому, что находили их недостаточно исполнительными»[868].

Но самое ужасное положение было тех взрослых мужчин-невольников, которые попадали на турецкие суда-кадриги, или галеры, называвшиеся у запорожских казаков каторгами. Здесь их было не меньше, чем на общественных работах в городах. «На всех военных судах турок, – пишет православный серб Юрий Крижанич, – не видно почти никаких других гребцов, кроме людей русского происхождения». Галерой называлось большое морское судно на три паруса, два тента, три большие и четыре малые пушки, для 450 человек среднего числа экипажа, с 25 или 30 скамьями для гребцов. «Это было первобытное латинское судно вроде того, какое можно видеть на колонне Траяна; века внесли в него мало усовершенствований. Вообразите себе плоское, длинное, очень узкое, очень низкое двухмачтовое судно, длиной почти 50 метров, шириной 10 метров, идущее в одно время и на веслах, и на парусах. Гребцы, в числе около 300, сидели прикованные на 25 или 30 скамьях, пересекавших и заграждавших палубу наполовину с левой, наполовину с правой стороны. Пять или шесть гребцов на каждой скамье приводили в движение одно весло, которое опиралось на подставку, торчащую сверх палубы. Левые скамьи отделялись от правых проходом – узким помостом, служащим для перехода с задней части в переднюю. В этом проходе, более возвышенном, нежели скамьи, прогуливался галерный пристав («баша турецький, басурманский, недовирок хрестиянський») с кнутом в руке (в думах «с червовою таволгою»), управляя невольниками, прикованными под его ногами. Волны постоянно хлестали галерных невольников, прикованных к очень низкой палубе и обнаженных во всякую погоду до пояса. Спали и ели они по сменам, не оставляя своих скамей и не останавливая хода своей галеры. Они не знали никакого отдыха, даже в праздники, не имея никогда права протянуться, переменить место, уйти на минуту от этой холодной скамьи. Единственно возможный отдых был для них тогда, когда корабль входил в гавань для поправок или для того, чтобы запастись съестными припасами. Тогда позволялось нескольким каторжникам, не всем без различия, но привилегированным, дворянам, потому что в числе галерных невольников были и дворяне, – работать в гавани над земляными и очистительными работами»[869].

Поразительно трогательно описано бедствие христианских невольников, попавших на турецкие галеры, в народной казацкой думе «Плач невольников на турецкой каторге».

Шо на Чорному морю,

Потреби царський,

Громади казацький,

Там много війська понажено,

У тры ряды бидных, бищасных невольныкив посажено,

По-два та по-три до купы посковано,

По-двое кайданив на ноты покладено,

Сырою сырыцею назад рукы повьязано.

Толи бидни, бищасни невольныки на колина упадали,

В гору рукы пидиймалы, кайданами бряачали,

Господа мылосердного прохали та благали:

«Господи мылосердный! создай в неба ясне сонце-мите,

Нехай будут кайданы коло нить опадати,

Сырая сырыця коло рук ослабати,

Хай мы будем, бидни, бищасни невольныкы,

У чужий земли хоч мале число полегкости соби мати, —

Тее воны промовляли.

Аж ось баша турецький бусурминський,

Недовирок хрестиянський,

По рынку вин похожие,

Вин сам добре тее зачувае,

На слугы свой, на туркы-янычары, зо зла гукае:

Кажу я вам, туркы янычары, добре вы дбайте:

Из ряду до ряду захожайте,

По тры пучкы терныны та червоно и таволгы набирайте,

Видного невольныка по-трычи в одним мисцн затынайте».

Тоди туркы-янычары из ряду до ряду захожали,

По тры пучки терныны и червоной таволгы у рукы брали,

По-трычи в одним мисци бидного невольныка затынали,

Тило казацьке мододецьке коло жовтои косты обрывали,

Кровь хрестианьску неповынно пролывали.

Еще пронзительнее изображает положение христианских невольников в земле турецкой известный ученый XVII века, архимандрит Иоанникий Галятовский. «Эта неволя, – говорит он, – и египетскую неволю, и египетские работы, и вавилонско-ассирийское пленение и римское от готов низложение превосходит. Если бы эти люди, которые там терпят, предвидели свои беды, то они тысячекратно пожелали бы умереть, нежели сносить их. Поистине это подобно тому, когда человек находится при смерти и жизнь его уже прекращена смертью, но он все еще находится многое время в томлении; он еле жив, но уже издыхает, – в таком положении и христианин, находящийся у турок. Турки вымучивают превеликую дань у невольников, и, если христиане не имеют чем заплатить, потому что дань всегда бывает велика, иногда навесят на чрево их оковы, и в таком виде, связанные по рукам и по ногам, они ходят от дверей к дверям, призывают проклятого Магомета и обращаются везде с просьбами; если же ничего и ниоткуда не достанут, тогда таких бьют по подошвам великими костурами (дубинами) и даже до смерти убивают, а детей их за оброк берут и в тяжкую неволю продают. Если турки злословят Господа Бога и Спасителя нашего Иисуса Христа, то христиане принуждены всегда молчать; а когда христианин вздумает хоть одно слово изректи на славу Спасителя нашего, такого, против его воли, насильно обрезывают; а если невольник осмелится сказать что-либо противное о Магомете, то его немедленно сожигают. Некоторые из турок, так называемые мончаны, то есть перекупщики, или барышники, после войны мусульман с христианами покупают себе пленных христиан, набирают на одну цепь по 50 или 60 человек и в таком виде гонят их впереди себя, как скот, до своих пределов. Затем этих несчастных, по рассмотрению и по своей воле, принуждают к тому, на что кто способен; если же какие-либо из них окажутся почему-либо им неприятны, то таких впрягают в ярма по два человека и орют ими землю. Женитьбы пленникам не запрещают, но когда родители состарятся, то, оставив их детей, самих родителей выгоняют из домов и продают в вечную неволю; оттого знающие это вовсе избегают женитьбы. Но еще горше положение пленных ученых и людей духовного звания и вообще тех людей, которые не привыкли к тяжелой ручной работе; таких особенно мучают, бранят и изнуряют, а поганские юноши влачат их по земле, по грязи, зимой же по песку, камнями и кольями погоняют и многим раны наносят. Особенно жалостно бывает, когда пленник подвергается болезни: тогда, пока он жив, его не оставляют в пути и в самой тяжкой болезни несчастного подгоняют нагайкой и заставляют продолжать путь; если же он не будет в состоянии вовсе идти, то его привязывают за руки и за ноги вдоль лошади лицом вниз и в таком виде везут; если же он умирает, то его бросают в ров или долину на съедение орлам и воронам. Находятся многие из наших, которые тайным бегством уходят из неволи: удобнее всего бежать тем, которые живут в Европе (то есть в Европейской Турции), потому что им не нужно переправляться через реки, на которых переправа может быть опаснее, нежели на узком Геллеспонте. Обыкновенно невольники уходят летом во время жатвы, когда можно спрятаться в хлебе и прокормиться; они идут даже ночью, потому что предпочитают лучше быть съеденными лесными зверями, нежели возвращаться к своим господам. Те же, которые решаются бежать из Малой Азии, идут по узкому Геллеспонту между Сосфен и Авиндона, которые теперь называются Богозассоровы; они берут с собой топоры и веревки, потому что секут деревья и вяжут плоты, но не имеют никакой пищи, кроме соли, которой притрушивают некоторые зелья; едят даже рыбу чилики; взирая на солнце небесное, они пускаются в море, добираются до полуночных областей, и если погода им благоприятствует, то в 4 дня переходят море; если же поднимется противный ветер, то они или погибают, или приносятся вновь к азиатским берегам; оттого больше пропадают в пути, нежели возвращаются в отечество. В таких бедах одни из них утопают, других звери разрывают и пожирают, третьих пастухи поганские побивают, а четвертые, после долгого блуждания, от голода умирают. Беглецам особенно благоприятствуют греки и армяне: они помогают им в бегстве, одевают в свое платье и на венецианских кораблях отправляют домой, и хотя сами за то лютые казни терпят и имений лишаются, однако оказывают милосердие беглецам и сочувствуют им, за что сподобляются от христиан благодеяний и любви, когда последние приходят в Рим или Кампостелию к апостольским гробам. Турки для возвращения несчастных беглецов прибегают к волшебным приемам и чарованиям и тем назад их возвращают; делают же это таким образом: пишут на хартии, на терминке, имя беглеца и вешают это над местом пребывания его; потом волшебными словами и заклинаниями наводят на беглеца такой страх, такие страшные мысли и ужасные фантастические призраки, как, например, лютых львов и других зверей, страшных змей, несущихся на них, или целящееся против них страшными волнами море, великую реку или озеро, или непросветную на многие дни тьму, – и такими страхами принуждают их возвратиться назад[870]. Так утверждают авторы рукописи «Лебедь» 1679 года, хранящейся в Императорской публичной библиотеке.

Глава 18

Христианские соседи запорожских казаков

После татар и турок чаще всего приходилось запорожцам сталкиваться с поляками; поляки соседили с запорожскими казаками с западной стороны и с этой же стороны чаще всего делали свои нападения на «дикие поля»; отсюда же и запорожские казаки устремлялись «в Польшу шарпати ляха». Причины вражды запорожских казаков с поляками шли с давних пор и коренились в самой истории Речи Посполитой: события второй половины XVI и начала XVII столетия Литовско-Польского государства ясно раскрывают нам эти причины ненависти запорожцев к полякам, а потому на них следует и остановиться. 5 июня 1669 года, старанием и волей польского короля Сигизмунда-Августа, состоялась так называемая политическая уния Литвы с Польшей. По этой унии вся Южная Русь, то есть Украина (нынешние Киевская и Полтавская губернии), Волынь и Подолия отделены были от Литвы и присоединены непосредственно к Польше. Украина, или древняя Киево-Переяславская Русь, приняла это соединение с Польшей в одну Речь Посполитую на правах людей равных с равными и вольных с вольными: Jako rownych do rownych і wolnych do wolnych ludzi, как сказано было в акте pacta conventa. Для управления вновь составившимся государством учреждены были три равноправных гетмана: польский, литовский и русский; они имели права королевских наместников и верховных военачальников; на содержание свое первые два гетмана получали деревни, а последний – украинский город Черкасы. Но это равенство, соблюдавшееся польским правительством до некоторой степени в отношении русского сословия дворян, для людей недворянского происхождения оказалось только на бумаге: все простое народонаселение Украины было отдано в безусловную собственность польско-литовских, а отчасти и русских панов, князей и бояр, владевших им до этого времени только на ограниченных правах. Что касается украинского казачества, то новое польско-литовское правительство не могло даже и найтись, к какому сословию его причислить. Дело в том, что в Польше того времени юридически существовало только три сословия: 1) сословие шляхтичей, 2) сословие хлопов и 3) сословие мещан. Первое из этих сословий, шляхетское, пользовалось бесконечными правами, как в отношении собственной личности, так и в отношении государственного своего положения; второе сословие, хлопское, находилось в полной и беспрекословной зависимости от первого, и, наконец, третье сословие, мещанское, пользовалось очень ограниченными правами: правом личной свободы и сословной независимости, но и то лишь в тех немногих городах, которым предоставлено было так называемое магдебургское право. Из этого очевидно, что казацкое сословие Украины с его независимым строем и выборным началом не соответствовало ни одной из указанных категорий: казаков нельзя было причислить ни к шляхетству, ни к мещанству, ни тем более к хлопству. Причисление казаков к шляхте невозможно было вследствие упорного противодействия самих же шляхтичей, которые слишком дорожили своими исключительными правами и всегда отрицательно относились ко всем homines novi, которым король намеревался даровать шляхетские права. К мещанству казаков невозможно было причислить потому, что само мещанское сословие в Польше не было туземным учреждением; оно возникло вследствие магдебургского права и обнимало собой лишь ничтожную долю польского народонаселения; кроме того, ни занятия, ни самое местопребывание мещан нисколько не соответствовало занятию и местопребыванию казаков. Наконец, причисление казаков и к хлопству также невозможно было: такая мера могла бы возбудить со стороны украинского казачества, уже несколько раз звонившего своей саблей за личную свою свободу, поголовное восстание против поляков[871]. Король Сигизмунд-Август, виновник политической унии, подобно и всякому польскому дворянину, смотрел на казаков как на помеху в управлении краем, как на людей лишних. Правда, Сигизмунд-Август немногим из украинских казаков, тех, которые составляли незначительные села в северной части Киевского и Волынского воеводств, даровал шляхетские права. Король не хотел совершенного уничтожения и всех тех казаков, которые не получили этих прав шляхты, во все же он крайне не сочувствовал всему украинскому казачеству и вовсе не желал покровительствовать его дальнейшему росту. Правительство Сигизмунда-Августа нуждалось в казаках лишь во время войны, но войну Польша того времени вела на севере, куда казаки шли весьма неохотно. С турками и их вассалами крымцами Польша в то время старалась держаться на мирной ноге. Казаки, следовательно, оказывались излишними и, даже больше того, вредными для польского правительства, так как они нередко пополнялись людьми в высшей степени беспокойными, людьми буйными, не оседлыми, отличавшимися безнаказанностью, не платившими долгов и повинностей, людьми провинившимися пред законом, но которых «не во чем было сыскивать». Даже пограничные воеводы, старосты и другие урядники смотрели на них как на помеху в управления краем. У каждого из воевод или старост (старостой назывался собственно управитель ленного владения) были собственные казаки, составлявшие низшую степень привилегированных служебников, всегда готовых на всякого рода предприятия. Для той же цели, то есть в качестве польской пограничной стражи, старался употреблять казаков и король Сигизмунд-Август; другие же действия их он всячески старался парализовать. Отсюда целый ряд его грозных универсалов против казаков. «Многократно прежде писали мы тебе, – говорит король уже в 1540 году старосте Киевского воеводства, князю Коширскому, – обнадеживая тебя нашей милостью и угрожая наказанием, и приказывали, чтобы ты бдительно наблюдал и не упускал тамошних казаков нападать на татарские улусы; вы же никогда не поступали сообразно нашему господарскому приказанию, не только не удерживали казаков, но и ради своей выгоды сами давали им позволение. Сего ради посылаем дворянина нашего Стрета Солтовича; мы велели ему всех киевских казаков переписать в реестр и доставить оный нам. Приказываем тебе, чтобы ты велел всем казакам непременно записаться в реестры и после того никаким образом не выступать из наших приказаний, а тех, кто осмелится впредь нападать на татарские улусы, хватать и казнить, либо к нам присылать»[872]. В 1557 году король Сигизмунд-Август похвалил князя Димитрия Ивановича Вишневецкого за его подвиги против татар, но не согласился исполнить того, что Вишневецкий предлагал ему, – содержать гарнизон в устроенном им на острове Хортице замке. Напротив того, Сигизмунд-Август требовал от князя, чтобы тот старался не допускать своих казаков к нападению на области турецкого султана, с которым, как и с крымским ханом, у поляков был заключен вечный мир[873]. В 1568 году Сигизмунд-Август снова громил казаков. «Маем того ведомость, – писал он, – иж вы из замков и мест наших Украйних, без росказаня и ведомости нашое господарское и старост наших Украйных, зехавши, на Низу, на Днепре, в полю и иных входах переметшиваете… и подданным цара турецкого, чабаном и татарам цара Перекопского великие шкоды и лупезства чините, а тым границы панств наших от неприятеля в небезпечество приводите… Про то приказываем вам с поля, з Низу и зо всех уходов до замков и месть наших вышли бы, и где бы ся которые з вас о весь лист про сказане наше господарское недбаючи, того ся важил: того мы старостам нашим тамошним У крайним науку наши дали, што они со всими вами непослушними росказаня нашего чинити мают; так иж яко нарушите ли покою посполитого, караня строгого не дойдете»[874]. В 1572 году король Сигизмунд-Август поручил коронному гетману, Юрию Язловецкому, выбрать лучших из украинских казаков на королевскую службу. Выбранные казаки получали из королевской казны жалованье; они были изъяты из-под власти старост и подчинены непосредственно коронному гетману; для разбирательства же споров между оседлыми жителями и казаками определен был казацкий старший, некто Ян Бадовский, белоцерковский шляхтич. Старший имел право судить и карать подданных, освобождался от юрисдикции местных властей, кроме случаев насилия и убийств; дома старшего, его грунты, огороды были изяты из замкового и мещанского присуда; со старшего не полагалось подати, если бы он вздумал в своем доме иметь для продажи водку, пиво, мед и прочее; только в военном отношении старший подчинялся коронному гетману[875]. Отрицательное отношение короля к казакам не могло не быть известным и польскому обществу. В 1575 году татары сделали большой набег на Польшу, в отмщение ей, как говорит польский летописец Бельский, за поход Сверчовского в Молдавию (так называемая война Ивони). Татары вторглись в Подолье и проникли до самой Волыни. На пространстве сорока миль в длину и двадцати в ширину остались целыми одни замки да панские дворы, снабженные пушками. Летописец Оржельский насчитывает до 35 тысяч пленных людей, до 40 тысяч захваченных лошадей, до полумиллиона рогатого скота и без счету угнанных овец. Тогда поляки поспешили обвинить в этом набеге казаков. Винили их в том, что они не только накликают на Польшу бедствия войн, но что они даже умышленно пропускают татар через Днепр, чтобы потом отбивать у них награбленную добычу. После этого памятного года в Польше сильно заговорили о казаках, и заговорили именно как о вредном сословии для целого государства, подлежащем уничтожению. «Что отец с матерью собрали по грошу, то безрассудный сынок пропустит через горло в один год, а потом уже, когда неоткуда взять, боясь околеть с голоду, слышишь о нем – или очутился на Низу и грабит турецких чабанов, или в Слезинском бору вытряхивает у прохожих лукошки». Провинившимся перед законом шляхтичам, выставлявшим свои заслуги в запорожском войске, с целью заслужить снисхождение перед судом, польские государственные сановники говорили: «Не на Низу ищут славной смерти, не там возвращают утраченные права: каждому рассудительному человеку понятно, что туда идут не из любви к отечеству, а для добычи»[876].

Такова была политика Сигизмунда-Августа в отношении украинских казаков, и таков взгляд на казачество того польского общества, которое было пропитано идеями короля.

Преемник Сигизмунда-Августа[877], Стефан Баторий (1576–1586), в отношении украинского казачества пошел по пути своего предшественника. Все отличие политики Батория от политики Сигизмунда-Августа состояло лишь в большей решительности и обдуманности. Стефан Баторий задумал слить всю Южную Русь в один политический состав с Польшей. Но тут, как раз на пороге своих планов, король встретил сильное препятствие со стороны южнорусского казачества: казаки составляли прочный оплот русской народности и надежную защиту православия от других народностей и других вероучений. Обладая политической самостоятельностью, они самовольно выбирали себе старшину, самовольно объявляли войны или заключали мир, самовольно увеличивали число своих собратьев и самовольно делали различные в войске распоряжения. Таким образом, сила украинского казачества была велика. Но эту-то силу Баторий и решился ослабить и даже вовсе довести до ничтожества. «Если казаки нападут на татарские улусы, – писал король в 1578 году, – то это наверно будет без нашего ведома. Мы их не только не желаем содержать, напротив того, желали бы истребить, но у нас в тех местах нет столько военной силы, чтобы совладать с ними. Для достижения этой цели ханский посол советовал нам, во-первых, запретить украинским старостам давать им селитру, порох, свинец и съестные припасы; во-вторых, не дозволять казакам проживать в украинских селах, городах и замках и в-третьих, присылать старших казаков на королевскую службу»[878]. Стефан Баторий начал свое дело ослабления или, в дальнейшей перспективе, и совершенного уничтожения украинских казаков. Так же как и Сигизмунд-Август, Баторий решился одной, самой незначительной, части казаков даровать шляхетские права, а другую, огромное большинство, низвести на степень простого крепостного народонаселения. Шляхетские права были предоставлены только 6000 казаков, остальная же масса казачества, доходившая до 35 000, отчислялась в простые селяне и ремесленники; 6000 казаков внесены были в королевский реестр, или список, освобождались от всяких податей, получали от правительства жалованье, пользовались правами на владение своими прежними землями, свободного выбора старшин и самосуда и получали войсковые клейноды – бунчук, булаву, войсковую печать и королевское знамя. Все 6000 реестровых казаков управлялись назначенным от короля гетманом, имевшим свое местопребывание в городе Терехтемирове, и разделены были на шесть полков – Черкасский, Каневский, Белоцерковский, Корсунский, Чигиринский и Переяславский. Каждый полк находился под начальством сотника и его сотенного помощника, есаула[879].

Разделяя казаков на реестровых и нереестровых, Стефан Баторий имел в виду, чтобы со временем только внесенные в реестр остались казаками, а все нереестровые сделались бы крепостными или поступили под управление королевских старост; даже реестровые, получая от правительства жалованье и находясь в распоряжении главнокомандующего польских войск, должны были сделаться только наемным войском Речи Посполитой. Однако Стефан Баторий не нашел сочувствия в своих реформах: сами польские дворяне упорно отказывались принять в свое сословие 6000 новых членов, а потому ни к участию при избрании королей, ни к посылке своих депутатов на сейм казаки не были допущены. После этого реестровые и нереестровые казаки, соединившись с простым классом посполитых, стали отстаивать силой свои права. Но не добившись ничего и утеряв прежние положения, данные Стефаном Баторием, недовольные казаки стали собираться целыми купами и бежать на Запорожье. Костомаров в своей книге «Южная Русь и казачество» так пишет об этом: «Напрасно поверялось панам и их дозорцам ловить и заковывать гультаев, бегавших из королевских и дедичных имений, и возвращать их на места прежнего жительства, где их могли тотчас же казнить жестокой смертью. Пока Запорожье со всеми днепровскими островами и приднепровскими трущобами не было во власти панов, нельзя было задушить казачества. Бежавший народ находил себе первое пристанище на Низу в казачестве»[880].

При всем этом, пока жив был Стефан Баторий, он все же, как искусный политик, умел ладить с казаками. Но вот с 1688 года польскую корону принял Сигизмунд III. Опасаясь турок, Сигизмунд III решил всячески парализовать военные действия казаков против мусульман. Известны его меры на этот счет. Читаем о них у Маркевича: «Казаки должны находиться под начальством коронного гетмана, от которого должны быть поставлены их начальники. Они дадут присягу, что без воли гетмана не будут воевать ни на море, ни на суше и не примут никого в свое сотоварищество. У гетмана должен храниться казачий реестр; осужденные на казнь не могут быть приняты в казаки; казаки не могут никуда отлучаться без воли старшины; управители частных имений должны удерживать крестьян от бегства на днепровские острова, наказывать тех, кто возвращается с добычей или кто продает порох, селитру, оружие или даже жизненные припасы казаку»[881]. Но, несмотря на все эти и подобные им распоряжения польского правительства, казаки не оставляли в покое турок: с половины XVII столетия морские набеги запорожских казаков на турецкие владения становились все чаще и чаще и год от году значительнее. К тому же и само польское правительство вдруг переменило свой тон в отношении казаков: в 1620 году, ведя войну с турками, оно стало нуждаться в помощи казаков; последние, забыв недавние притеснения со стороны поляков, стали под знамена коронного гетмана и решили войну в пользу Польши. Однако в благодарность за это на состоявшемся после войны 1620 года Хотинском договоре казакам было объявлено, чтобы они с этих пор не смели разъезжать по Черному морю и нападать на мусульманские владения. Читаем снова у Костомарова: «Польское правительство, видя, что распри с Турцией, возбуждаемые казаками, грозят наводнить Польшу разрушительными полчищами восточных народов, почло необходимым прекратить навсегда морские казацкие набеги»[882]. Но казакам без войны нельзя было существовать: по выражению летописца, «казаку воевать, что соловью петь». Как же, однако, воевать, когда польское правительство решительно запретило всякую войну казакам? Что тогда оставалось делать? Тогда естественно оставалось малороссийским и вместе с ними запорожским казакам обратить свое оружие против тех, которые запрещали им войну с мусульманами. Отсюда и понятна первая причина вражды запорожцев к польскому правительству.

К этой главной причине вражды казаков с поляками присоединилось множество и других, не менее важных причин. Бесспорно, что в ряду этих других причин главнейшее место занимала так называемая религиозная уния, введенная на Украине в 1595 году, на Брестском сейме. Уния введена была на Украине старанием и волей польского короля Сигизмунда III, преемника Стефана Батория. Швед родом, католик по вероисповеданию, питомец заклятого, фанатического врага православия и русской народности, иезуита Скарги, поклонник хитрого и властолюбивого папы Климента VIII, Сигизмунд с какой-то лихорадочной поспешностью взялся за введение на Украине унии, втайне предложенной ему римским владыкой. «Уния была изобретением римского папы Климента VIII, – пишет Маркевич. – Это изменение религии было предпринято из выгод чисто частных. Конечно, папам приятно было бы, властвуя умами и совестью всей Европы, владеть в то же время и всеми богатствами, и всем оружием ее. Но так как православные слишком твердо держались праотеческой веры, то Климент VIII изобрел средство, не уничтожая ни одной из вер, соединить обе воедино; это соединение он назвал унией»[883]. «Обида православию была главной, самою чувствительной, горшей обидой для южнорусского народа, при которой все остальные обиды были уже второстепенными и без которой всякая из остальных бед, как бы она ни велика была, была бы сносна. То была душа всего; то был nervus vitae. От унии Украина потерпела такое горе, какого не видала Московская Русь под игом татар, ибо процветание православия еще со времени Владимира для Украины было первым законом и нерушимым залогом народного бытия»[884], – пишет об этом Максимович. Наибольшим злом уния именно была потому, что она и подготовлена без участия и согласия южнорусского народа, и целью своей имела – искоренить его праотеческую веру, и вводилась на Руси мерами безбожными, насильственными, мерами гвалтовными. «А що наібольше же и хвала Божия в церквах православных от тех неприятелей наших, отщепенцев и еретиков ляхов, хощет и усиливается перемените и до заблуждения Римского на унию обернути и гвалтовне (то есть насильственно) преклонити»[885], – пишет гетман Остраница в 1638 году восставшему против поляков южнорусскому народу. «Особливо уния, за милостивым вашего наияснейшего королевского величества позволенем, – пишет гетман Петр Конашевич Сагайдачный королю Сигизмунду III, – теперь з Руси чрез святейшаго Феофана патриарху иерусалимскому знесенная, абы впредь в той же Руси никогда не отновлялась и своих рогов не возносила».

Орудием этой «богопротивной» унии были не кто иные, как отцы иезуиты, Patres Societatis Jesu. Они помышляли не о польской короне, не о величии Речи Посполитой, а единственно о власти римского первосвященника и о своей католической вере, пришедшей в большой упадок, вследствие распространившейся в Западной Европе Реформации. Филарет повествует об этом: «Иезуиты сплели сеть, сеть тонкую, как паутина, и твердую, как сталь, и этой сетью опутали малодушного короля Сигизмунда III. Сама Польша уже далеко раньше этого времени окатоличилась: она была «первая западница» из всех славянских земель. Правда, православное христианство и славянское богослужение проникло в Польшу (из Чехии) уже в IX и X веках, но вслед за тем и скорее, чем в других славянских землях, оно было подавлено здесь католичеством. Так, уже Болеслав, сын Мечислава, завел связь с папой и немецкими государями и, с благословения папы, основал епископство в Познани и архиепископство в Гнезне. Правда, что для реформаторства Польша оставляла и это последнее вероучение, вероучение католическое, но все же, с водворением в ней иезуитов в XVI и XVII веках, она снова соблазнилась католичеством, заразившись «иезуитским верогонением» и мрачным фанатизмом. С этого времени Польша сделалась уже самой ревностной католической страной, рассадником и центром латинской пропаганды в других восточных странах.

Отцы общества Иисуса открыли дело своей унии слишком хитро и осторожно. Было время, когда Западная Русь, в лице лучших своих представителей, по примеру Речи Посполитой, увлекалась идеями реформаторства и когда некоторые из южнорусских князей и бояр даже открыто принимали реформаторское учение. Этим-то путем и пошли иезуиты. Своим «хитролестным» учением эти западные мудрецы в короткое время достигли необыкновенных результатов: вскоре за введением унии в Южной Руси последовало быстрое отступление высшего южнорусского класса от своей религии, а вместе с тем и от своей народности. Русские паны и для русского же народа сделались вполне чужими, и власть их получила вид как бы иноземного и иноверного порабощения в стране. Тогда уния сделала то, что уже в 1597 году все православное русское дворянство было названо хлопами, что оно было отлучено от выборов, лишено права на воинские и судебные должности, права на владения селами, местечками, деревеями и другими ранговыми имениями, что на место всех должностных лиц из русских помещены были поляки, что везде по Малороссии расставлены были польские войска, «позволявшие себе, – как пишет Филарет, – открытые грабежи и насилия, ходившие с обнаженными саблями, принуждавшие в храме народ преклонять колено и ударять себя в грудь по обычаю римскому и по обычаю же римскому читать символ веры о ев. Духе»[886]. Уния сделала то, что несколько человек не могли собраться для обыкновенных хозяйских работ, ибо их тотчас же объявляли бунтовщиками, немедленно разгоняли или ловили и пытали. «Отягощения и насилия, – писала литовская конфедерация в 1599 году, – умножаются более и более, особенно со стороны духовенства и некоторых светских лиц римского исповедания. Часто бывает, что ни в одном углу целого государства ни один из нас, какого бы звания ни был, не бывает в безопасности…»[887] И чего та уния не сделала на Украине? Православные церкви отданы были на откуп жидам[888], то есть или обращены в питейные дома, шинки и гостиницы[889], или отданы на построение мечетей; церковные имения были отняты и подверглись той же участи; православные священники, иноки и даже игумены были варварски замучены, лишены своих парафий и удалены[890]. «В Турове, – пишет Филарет, – насилием отобрали храмы с утварью и выгнали благочестивого епископа, в Орше, Могилеве, Мставле и других городах даже в шалашах запрещено было молиться»[891]. «В Луцке в 1684 году, – читаем у Костомарова, – ученики иезуитского коллегиума и польские ремесленники, ободряемые ксендзами, бросились в монастырь Крестовоздвиженского братства, прибили и изувечили палками и кирпичами монахов, учителей, учеников, нищих, живших в богадельне, ограбили казну братства, потом, с благословения иезуитов, разбивали дома, били, увечили хозяев и нескольких человек убили до смерти[892]. В Киеве насильно обратили большую часть церквей в униатские, и в том числе Св. Софию и Выдубицкий монастырь. Михайловский монастырь долго оставался в запустении»[893]. «Повсюду святыня была поругана, – пишет Филарет, – иконы разбросаны, дорогие ризы и стихари шли на юбки жидовкам, церковная утварь – потиры, дискосы и прочее – частью расхищена, частию пропита в шинках. Наши церкви, говорят современники, монастыри, соборы большей частью уже захвачены, разорены и опустошены, притом с грабежом и мучительством, с убийствами и кровопролитиями, с неслыханными ругательствами над живыми и умершими. Духовные лица наши за твердость в православии терпят разные преследования, на них нападают в собственных домах, грабят, позорят, ссылают, лишают собственности»[894]. Православных не допускали в город, запрещали торговать, записываться в цехи, хоронить по своему обряду умерших; священник не смел идти с дарами к больному[895].

«Католические патеры, – читаем вновь у Костомарова, – страшно глумились над православием: они или разъезжали по городу в шарабанах, впрягая в них вместо лошадей до 20 и более православных людей и склоняя народ к унии, или через посредство местной власти вытребовывали себе в услужение малороссийских девушек и растлевали их. Везде и над всем тяготела жидовская кащеевская рука: жид требовал плату и за дозволение совершения православного богослужения в церкви, взимая до 5 талеров, жид брал и за дозволение обряда крещения над новорожденным ребенком православного вероисповедания, требуя от 1 до 5 злотых (пошлина называлась «дудка»); жиду платилось и в том случае, если крестьянин женил сына или отдавал замуж дочь; жида нельзя было обойти и тогда, когда кто умирал из русских православных крестьян, ибо церковные ключи и веревки от колоколов находились у этой же хищной гарпии. Вообще для совершения всякой требы по обряду православия нужно было сперва идти в жидовскую корчму, торговаться там с жидом и при этом выслушивать самые возмутительные ругательства над православием… Всюду производились пытки и истязания: православных жгли огнем, рвали у них волосы, заключали в оковы, томили голодом, в глазах родителей сожигали детей на угольях или варили в котлах, а потом предавали матерей мучительнейшей смерти; православных топили, вешали, лишали гражданской чести (так называемая инфамия), обливали в трескучие морозы холодной водой, запрягали в плуг и заставляли орать лед на реках, приказывая жидам погонять запряженных; повсюду виднелись виселицы и колья с жертвами; повсюду слышались вопли бичуемых до крови и старых и малых – и все это единственно за то, что они были православными[896]. Тогда-то застонала великим стоном злосчастная Украина!»

Это была вторая причина ненависти казаков к полякам. Но была и третья причина вражды – притеснения со стороны королевских старост и чиновников. «Владелец или королевский староста, – говорит сам иезуит Петр Скарга, – не только отнимает у бедного хлопа все, что он зарабатывает, но и убивает его самого, когда захочет, и никто ему на это не скажет дурного слова». В 1622 году гетман Петр Конашевич Сагайдачный писал королю Сигизмунду III: «А любо з стороны высокодумных и вельможных их милостей панов коронных Вишневецких, Коіецпольских, Потоцких, Калиновских и иных, на Украйне властной предковечной отчизне нашей, власть свою непослушне распростирающих, повевают на нас холодный и неприязненный ветры, хотящий славу нашу в персть вселити и нас в подданство и ярмо работническое себе безбожне наклоните. И не так есть нам жалостно на панов пререченных, яко на их старостов, нецпотливых сынов и пьяниц, которые ни Бога боятся, ни премощных вашего наияснейшего величества монарших мандатов слухают»[897].

В 1536 году, после смерти Евстафия Дашковича, черкасовцы и каневцы взбунтовались против своего старосты Василия Тишкевича; дело шло, как можно догадываться, о доходах и непомерном расширении старостинской власти. В следующем году те же черкасовцы и каневцы и по той же причине подняли бунт против другого своего старосты, Яна Пенько: «он кривды великия и утиски чинит и новины вводит», писали обиженные королю. Эти утиски состояли в том, что Пенько заставлял мещан работать на себя, возить дрова и сено, не позволял отправлять в Киев на продажу мед, не давал ловить рыбу и бобров, отнимал издавна принадлежавший мещанам днепровский порог Звонец, собирал с них двойные коляды на праздник Рождества Христова и отягощал их поставкою подвод[898]. Для расследования дела, по королевскому приказу, выезжал киевский воевода Андрей Немирович и нашел старосту Пенько невиновным. Но и сам следователь нечист был от подобных же обвинений в своем воеводстве: в таком же духе жаловались королю в 1523 году киевские крестьяне и на Андрея Немировича: «Он оказывает мещанам разные несправедливости, заставляет ходить с собой в поход пеших, отнимает у них лошадей и вооружение и раздает своим служебникам, заставляет мещан стеречь пленных татар и наказывает их в случае, когда пленный убежит, хотя бы мещанин не имел умысла выпустить его; воевода, сверх того, присваивает себе мещанские дворища и угодья, посылает мещан на черные работы, которые не следовало возлагать на мещан»[899].

Так поступали вообще все старосты или управители, заведовавшие королевскими имениями: они страшно грабили, вымогали и томили подведомственных им крестьян, и хотя закон предоставлял этим последним право жаловаться на своих притеснителей, но никто из обиженных не смел о том и заикнуться. По свидетельству поляка Старовольского: обвиняемый всегда будет прав, а потерпевший обиду будет обвинен. Читаем об этом в «Вестнике Европы»: «Получив какой-нибудь город во владение от короля, староста старался поставить жителей его в отношении себя наравне с подданными. Он заставлял их косить сено и доставлять в замок дрова; не дозволял им возить мед в Киев, а скупал сам по установленной однажды навсегда цене; без дозволения старосты не могли они ездить и ходить в рыбные и бобровые уходы, не имели права продавать рыбу и промышлять какими бы то ни было добычами; половину, а иногда и все имущество бессемейного казака после его смерти или когда его хватали татары брал на себя староста, наконец, увеличивал до произвольной цифры обычную с мещан и казаков подать, коляду на рождественских святках»[900].

В королевских имениях грабили крестьян все «господарские чиновники: судьи, ассесоры, экзаторы (сборщики податей), войты, бурмистры и др.». «В судах у нас, – говорит тот же Старовольский, – завелись неслыханные поборы, подкупы; наши войты, лавники, бурмистры все подкупны, а о доносчиках, которые подводят невинных людей в беду, и говорить нечего. Поймают богатого, запутают и засадят в тюрьму, да и тянут с него подарки и взятки».

Кроме безграничного произвола старост или их помощников, дозорцев, кроме непомерного хищничества чиновников, в королевских имениях свирепствовали еще польские жолнеры или так называемые вварцяные (наемные) войска. «Много, – продолжает Старовольский, – толкуют у нас о турецком рабстве; но это касается только военнопленных, а не тех, которые, живя под турецкой властью, занимаются земледелием или торговлей. В Турции никакой паша не может последнему мужику сделать того, что делается в наших местечках и селениях. У нас в том только и свобода, что вольно делать всякому что вздумается, и от этого выходит, что бедный и слабый делается невольником богатого и сильного. Любой азиатский деспот не замучит во всю жизнь столько людей, сколько их замучат в один год в свободной Речи Посполитой»[901]. В одно селение или местечко, в продолжение одного года, последовательно одна за другой приходили 30 или 40 хоругвей польских жолнеров; все они грабили жителей, насиловали женщин, рубили и кололи мужчин и делали тысячу других варварств. Обиженные не могли найти себе удовлетворения даже у самого престола, ибо само правительство Польши, при постоянном возвышении национальной аристократии, было слишком слабо и подчас вовсе бессильно: часто вварцяное войско, составив так называемые zwięski (связки), с оружием в руках, принуждало короля уступать своим требованиям. Но и помимо этих притеснений со стороны королевских старост, часто и распоряжения самого короля были тягостны для жителей украинских городов. Король Сигизмунд III в уставной грамоте к киевским мещанам писал, чтобы они, сверх обыкновенных повинностей, имели своих лошадей, обзавелись оружием и ходили в погоню за татарами[902]. Это была, очевидно, двойная и потому особенно тягостная повинность для мещан.

Так было в королевских имениях. Еще хуже того было в имениях панов. Уже хорошо знакомый нам Боплан, лично посещавший Польшу и Украину, замечает на этот счет: «Крестьяне польские мучатся как в чистилище, а господа блаженствуют как в раю»[903]. По польскому статуту 1557 года помещику и его управляющему предоставлено было право казнить своих крестьян смертью. В 1572 году издано было постановление, по которому крестьянам запрещалось жаловаться на своих помещиков. Это неограниченное право, дарованное панам самим правительством, вело к самым необузданным и диким произволам помещиков в отношении крестьян: каждый пан для взыскания своих бесконечных пошлин готов был и душу вымотать у крестьянина. «Польское право, – пишет Боплан, – предоставляло владельцам безусловную власть над подданными; не только не было никаких правил, которые определяли бы отношения подчиненности крестьянина, но помещик мог, по произволу, казнить его смертью, не давая никому отчета»[904]. Костомаров пишет о том же: «Даже всякий шляхтич, убивший простолюдина, ему вовсе не принадлежавшего, чаще всего оставался без наказания. Нет государства, – говорит в своих проповедях иезуит Скарга, – где бы подданные и земледельцы были так угнетены, как у нас под беспредельной властью шляхты. Разгневанный земянин или королевский староста не только отнимет у бедного хлопа все, что у него есть, но и его самого убьет, когда захочет и как захочет, и за то ни от кого дурного слова не потерпит»[905]. Но и этого мало. Положение крестьян в панских имениях еще более ухудшалось вследствие самого способа управления этими имениями: паны, или ленясь управлять своими имениями, или не имея на то способностей, отдавали их в аренду жидам, а жиды в этом случае были для крестьян настоящими кровопийцами. «Не так паны, як индианки, не так ляхи, як ти жиды», – говорит народная южнорусская пословица. И действительно, жиды, «как алчная саранча, как едкая моль», ежегодно десятками тысяч сползались на Украину. Опутав низкой лестью и рабским низкопоклонничеством панов, они захватывали в свои руки громаднейшие панские майораты, стягивали в свои бездонные карманы все богатства страны и страшно тяготели над всем тем, что только осмеливалось носить имя православного. Как арендаторам панских имений, жидам даны были чрезвычайные права на Украине: жид мог бесконтрольно распоряжаться жизнью и смертью всех крестьян, находящихся в аренде. В «Памятниках Киевской комиссии» приводится такой пример: «Дали мы, князь Григорий Коширский, лист жиду Абрамку Шмойловичу. По этому арендному листу, имеет он, жид, право владеть нашими имениями, брать себе всякие доходы и пользоваться ими, судить и рядить бояр путных, также всех крестьян виновных и непослушных наказывать денежными пенями и смертью»[906]. Такой же лист дан был князем Проясним пану Адаму Буркацкому и жиду Абрамку Турейску. Этот способ управления имениями посредством жидов-арендаторов и с дарованием таких прав жидам был самым распространенным на Украине[907]. После права над жизнью и смертью крестьянина жид всегда пользовался правом собирать пошлину в пользу своего помещика. А таких пошлин была поистине необозримая масса. Кроме обыкновенной панщины, всегда зависящей от произвола помещика, крестьяне исполняли множество других обязанностей в пользу пана и несли неисчислимое число мелких поборов. Так, кроме того что крестьянин сам лично и его дети выполняли различные службы у пана, кроме этого всякий крестьянин должен был три раза в год – перед Пасхой, Пятидесятницей и Рождеством – давать так называемый осып[908], то есть несколько четвериков хлебного зерна, несколько пар каплунов, кур, гусей. Кроме осыпа, в пользу пана шла пошлина, называемая роговое, то есть десятая часть от рогатого скота, лошадей, свиней и овец; пан брал очковое – пошлину с каждого улья; брал подать за право пасти скот – опасное, за измол муки – сухомельщина, за право собирать желуди – желудное, брал подать от улова рыбы – ставицина, за звериную охоту – десятина, за покупку или продажу съестных припасов – торговое; кроме всего этого, пан брал печеным хлебом, птицей, земными плодами и даже деньгами. Но для панов и этого было мало. Едет ли пан на сейм, собирается ли на богомолье или затевает свадьбу – на подданных непременно налагается какая-нибудь новая подать. «Куда ни проедет пан со своим своевольным оршаком (свитой), там истинное наказание для бедного хлопа: панские слуги шляхетского происхождения портят на полях хлеб, забирают у холопа кур, баранов, масло, колбасы, а пойдет хлоп жаловаться пану, – говорит Старовольский, – так его за то по ушам отшлепают, зачем беспокоит его милость, тем более что сам пан привык поступать так, как его слуги»… Снова обратимся к Костомарову: «Если пан владеет местечком, торговцы должны были в таком случае нести ему материю, мясники – мясо, корчмари – напитки; по деревням хлопы должны были давать «стацию» его гайдукам и казакам… Наберет пан у купца товаров, сделает ремесленнику заказ, и тому и другому не платит»[909]. Крестьяне не смели ни приготовлять себе напитков, ни покупать их у кого-нибудь другого, кроме жида, которому пан отдавал в аренду шинок, ни даже изготовить себе пасхи для светлого праздника. Для этой цели жид предлагал пасхи собственного печенья. И крестьянин должен был повиноваться ему, ибо жид, продав пасху, делал на ней особый знак мелом и во время освящения зорко следил за тем, чтобы не было пасх, испеченных самими крестьянами, в противном случае жид брал с виновного тройную против обыкновенной плату.

Куда же девалась вся эта масса крестьянских податей? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно сказать несколько слов о той непомерной роскоши и удивительном мотовстве, какие распространились между польскими панами конца XVI и начала XVII столетия. Боплан на этот счет говорит: «Повседневный обед польского пана стоит больше, чем званый во Франции»[910]. Поляк Добровольский по этому поводу замечает: «В прежние времена короли хаживали в бараньих тулупах, а теперь кучер покрывает себе тулуп красной материей, хочет отличиться от простого народа: чтоб не заметили в нем овчины. Прежде, бывало, шляхтич ездил простым возом, редко когда в колебке на цепях, а теперь катит шестернею в коче, обитом шелковой тканью с серебряными украшениями. Прежде, бывало, пили доброе домашнее пиво, а теперь не то что погреба – и конюшни пропахли венгерским. Прежде, бывало, четырехлетнего венгерского бочка в сто гарнцев стоила десять злотых, а теперь за бочку в шестьдесят гарнцев платят по 150, по 200, по 400 злотых и дороже того. Все деньги идут на заморские вина, на сахарные сласти, на пирожные и паштеты, а на выкуп пленных и на охранение отечества у нас денег нет. От сенатора до ремесленника, все пропивают свое состояние; потом входят в неоплатные долги. Никто не хочет жить трудом, всяк норовит захватить чужое; легко достается оно, легко и спускается; всяк только о том и думает, чтобы поразмашистее покутить; заработки убогих людей, содранные с их слезами, иногда со шкурою, истребляют они, как гарпия или саранча: одна особа в один день съедает столько, сколько множество бедняков зарабатывают в долгое время, все идет в дырявый мешок – брюхо. Смеются над поляками, что у них пух, верно, имеет такое свойство, что на нем могут спать спокойно (не мучаясь совестью)»[911].

Вот несколько примеров могущества, богатства и роскоши польских панов. Известный ученому миру князь Константин Иванович Острожский владел 80 городами, стольким же числом местечек и 2760 селами. Он настолько был богат, что его дворецкий, за то только, что два раза в год стоял перед князем, получал 70 тысяч злотых в год. Князь прославил себя на ратном поле, давал роскошные пиры, сыпал деньгами как половою и изукрасил великолепными и обширными постройками свой город Острог. И при всем том в год смерти князя (1620) у него оказалось в наличности 600 000 червонцев, 400 000 битых талеров, на 29 миллионов злотых разной монеты и 30 бочек ломаного серебра; сверх того 50 цугов, 700 верховых лошадей, 4000 кобылиц и бесчисленное множество рогатого и мелкого скота. Исчисленное богатство увеличилось в тысячу раз, когда, по смерти бездетного князя Януша Острожского, его майорат наследовал родственный ему князь, Владислав Доминик, человек и без того чрезвычайно богатый. Почти таким же богатством обладали князья Рожинские, Замойские, Любомирские, Даниловичи, Конецпольские, Потоцкие, Калиновские и Вишневецкие. Конецпольские, например, захватили в свои руки столько вотчинных имений, что, путешествуя из своего гнезда, Старого Конецполя, в Новое, построенное на Прибугской Украине, они, от одного конца государства и до другого, на каждый ночлег располагались под собственным кровом. Конецпольские на одних «татарских шляхах» владели 170 городами и 740 селами. Обширнейшие владения занимали и князья Потоцкие. Потоцким принадлежали Нежинское староство, на восточной стороне Днепра, Кременчуг и Поток. А все Поднестрие так густо было заселено крестьянами Потоцких, что надднестровскую шляхту называли в Польше хлеборобцами Потоцких. Князья Калиновские владели необозримыми пространствами земли в Подолии, множеством имений вокруг Чернигова и значительной частью Новгород-Северской области[912]. А князь Иеремия Вишневецкий был еще могущественнее; он, по выражению графа Александра Пржездецкого, «całą Polskę na barkach swoich dźwigał». Владения Иеремии Вишневецкого простирались преимущественно на той прекрасной полосе Украины, у которой один бок орошается знаменитым Супоем, а по другому течет «Сула серебристыми струями». Начинаясь на Днепре городами Чигирин-Дубровой на устье Сулы и Домонтовым на устьях Супоя, владения Вишневецкого шли по этой самой полосе Украины через всю Полтавскую губернию, захватив немало и Засульской полосы, с Хоролом и Полтавой включительно, и вдавались еще в Черниговскую губернию почти до Конотопа. На этом пространстве Украины, которое называлось Вишневеччиной, за князем Иеремией считалось 56 городов и сел и в них 39 857 господарей и подданных, которым велся счет не по числу душ, а подымно и подворно, то есть по числу хат и дворов. Одно это обеспечивало годового доходу около 180 000 рублей. Кроме того, у князя Вишневецкого было много экономических хуторов, или фольварков; да на реках украинских считалось за ним 423 мельничных кола, и за каждое коло платилось ему от мельников ежегодно по два червонных золотых, что составляло около полутора тысяч рублей серебром. Да во всех городах, селах и хуторах князя шел на него шинок. Да ко всему этому надо припомнить еще о разных поборах хлебом, мукой, медом, птицей и т. п.[913]

Все эти магнаты-владельцы, часто превосходя своими несметными богатствами самого короля, не иначе себя и разумели как государями. Они подписывались на официальных реляциях к королю не подданными, а верными его советниками. Заграничные панегиристы величали польских господарей королями королей, то есть королями великих польских панов, магнатов. На языке самих украинцев все эти вельможные, богатейшие и сиятельнейшие паны были известны не иначе, как под именем королят. И польское правительство как бы само способствовало такому возвеличению своих магнатов: жалуя им земли, оно давало им при этом чисто королевские права. «Дали есьмо, – пишет Сигизмунд I в грамоте к князю Константину Ивановичу Острожскому, – дали есьмо и вечне даровали и записали замок Степань з местом и з их бояры, и з слугами путными и з мещаны, и з данникы, людьми тяглыми, з селы боярскими, зо всим правом и панством и властью, ничего на нас и наши наследники не оставляючи»[914].

Обладая несметными богатствами, польские паны и жили как богачи: они окружали себя баснословной роскошью, давали чисто сказочные пиры, держали в домах целые полки обоего пола праздной прислуги, устраивали бесконечные банкеты, всякого рода оргии, зазывали к себе десятки тысяч гостей, раздавая им дорогие подарки и рассыпая перед ними без счету деньги. В домах этих вельмож блистало золото, драгоценные камни, хрусталь и серебро; на панах были самые причудливые, самые дорогие и изысканные костюмы, и ко всему этому полнейшее пренебрежение: дорогая посуда часто вдребезги разбивалась во время пира, а рукавами богато-роскошных панских кунтушей вытирались тарелки. Примеру поляков подражали и русские паны. Они наперерыв старались заводить у себя и такие же изысканные пиры, и ту же неслыханную роскошь, и в таких же размерах попойки, усваивая при этом польские нравы, веру, обычаи, вообще весь польский образ жизни и даже самую польскую речь. Таким образом, уже в век Сигизмунда-Августа южнорусские дворяне достаточно ополячились, видоизменяясь как с внешней, так и с внутренней стороны.

Но понятно, каким тяжким бременем ложились все эти дикие разгулы польско-русских панов на крестьян. «Золотой век Сигизмунда-Августа» был золотым для панов, но железным для польско-русских простолюдинов. Именно к этому времени с полным основанием можно отнести стихи:

Clarum regnum Polonorum,

Est coelum Nobiliorum,

Paradisus Judeorum

Et infernus rusticorum.

Дословный их перевод: «Светлое царство поляков есть небесное царство для панов, рай для жидов и преисподний ад для мужиков».

От всего этого страна обеднела, промыслы пали, производство уменьшилось, каменные здания превратились в руины, между простонародьем распространилась крайняя бедность и страшная нищета… Бедствия удесятерились, когда с 1596 года малороссийский народ объявлен был на сейме «отступным, вероломным, бунтливым и осужденным на рабство»[915].

Таким образом, давление со стороны польского правительства на казаков, как на класс людей, не подходивших ни к одному из сословий Речи Посполитой, обида и поругание православной веры, экономический гнет со стороны высшего класса польских панов и их арендаторов-жидов, насилия со стороны польского наемного войска в украинских городах – все это было причинами страшной, фанатической вражды между запорожскими казаками и поляками. «Жид, лях та собака – вира одинака», – говорили казаки в своем ожесточении против гонителей православной веры и русской народности и тем самым определяли свои чувства и отношения к ним: резать, вешать, казнить и всячески истреблять ляхов и неразлучных с ними жидов составляло одну из существенных задач запорожских низовых казаков, всегда питавших симпатию во всем заветам простого украинского народа и всегда твердо стоявших за православную веру предков и малороссийскую народность.

Глава 19

Вооруженные силы и боевые средства запорожских казаков

Вся масса запорожского низового товарищества, средним числом 10 000–12 000 человек, разделялась на три рода войска: пехоту, конницу и артиллерию. Что такое деление действительно существовало, это подтверждается источниками времени запорожских казаков. Так, Боплан, говоря о вооруженных силах Украины накануне восстания Богдана Хмельницкого, сообщает, что у запорожцев было около 5000–6000 казаков пехоты[916]. Григорий Грабянка, говоря о боевых средствах казаков, свидетельствует, что запорожцы имели как пехоту, так и конницу[917]. Самуил Величко, рассказывая о прибытии Богдана Хмельницкого из Крыма в Сечь, передает, что на Запорожье собрано было 10 000 человек пехоты[918]. Историк прошлого века Симоновский указывает также на существование у запорожцев пехоты и определяет число ее одинаково с показанием Боплана[919]. Запорожская пехота выполняла троякое назначение у низовых казаков: часть ее составляла гарнизон Сечи, так как мы видим, что во время прибытия Хмельницкого в Сечь там было 300 человек гарнизона; часть занимала посты на Днепре (на лодках) и составляла собой линейную стражу; часть или вела, в боевое время, войны с турками, татарами и ляхами, или же, в мирное время, занималась рыбной и звериной ловлей. Полагают, однако, что в запорожском войске только бедные люди служили в пехоте, зажиточные же люди, или люди, внезапно одобычившиеся на войне конями, всегда переходили в конницу[920].

О существовании конницы у запорожских казаков также имеются указания в источниках запорожской истории прошлых веков. В частности, из летописи Самуила Величко мы узнаем, что каждый «исправный» казак имел у себя по 2 лошади, а когда запорожцы возвращались с победы, например, на Желтых Водах и в Корсуни, то некоторые из них имели даже по 5 коней[921]. По словам вице-адмирала Корнелия Крюйса, писавшего о запорожцах в 1699 году, запорожские казаки по преимуществу представляли собой конное войско, потому что всегда имели дело с татарами, которые «все были ездоки на конях»[922]. В народных думах и песнях казак без коня почти немыслим: казак и конь так же неразлучны между собой, как любящие друг друга молодые муж и жена. Лучшие кони у запорожцев частью разводились на их собственных степях, частью добывались у татар; выдержка, быстрота и порода запорожских коней известны были в Польше, России и даже в Западной Европе[923]; самый характер местности, на которой действовали запорожцы, делал их по преимуществу конным войском, – это ровная открытая степь, на которой конь столь же необходим, как лодка на реке: только верхом на коне можно было догнать такого неуловимого и вездесущего наездника, каким был татарин, в особенности буджак.

Артиллерия также несомненно была у запорожских казаков; по словам Боплана, в Сечи было всегда множество орудий, хранившихся запорожцами в наиболее скрытых местах[924]. По точному указанию Величко, в Сечи постоянно было 50 орудий; оттого Богдан Хмельницкий, выступая из Сечи против поляков в 1648 году, получил от запорожцев 3 полевых орудия с необходимым для них запасом пороха и пуль[925]. По словам историка Скальковского, ни один запорожский конный отряд не выступал в поход без артиллерии. В Сечи были особые войсковые чины, так называемые пушкари, которые заведовали войсковой артиллерией, а для самой артиллерии имелось особое помещение, пушкария. Конечно, воюя с быстрым и неутомимым врагом, главным образом татарами, запорожские казаки должны были иметь всегда легкую и подвижную артиллерию: оттого мы и видим, что сохранившиеся до нашего времени так называемые запорожские арматы редко имеют более 6–7 пудов[926].

Разделяясь на пехоту, конницу и артиллерию, запорожцы, однако, не настолько специализировались, чтобы пехотинец был силен только пешим, а конник – только верхом на коне. У запорожцев часто практиковалось и спешивание конницы, и действие пехоты при орудиях («водных арматках»), и действие конников в пешем строю[927]. Впрочем, такие же приемы практиковались и у поляков того времени; так, в битвах Богдана Хмельницкого часто встречаем спешенную конницу как у казаков, так и у поляков[928].

Все имевшееся в обиходе у запорожских казаков огнестрельное и холодное оружие было частью собственного изделия, частью не собственного. Холодное ручное оружие чаще всего приготовлялось в Сечи, где жили для той цели искусные ружейные мастера; но собственное ручное оружие не исключало и привозного; так, в имеющихся у нас частных коллекциях запорожских древностей находится множество ручного оружия восточного производства, точно так же есть и производства русского в Туле, с клеймом императрицы Екатерины II. По данным многих писателей прошлых веков, каждый запорожец, идя в поход, брал с собой 5 или 6 ружей. Отсюда, если допустить в походном запорожском отряде средним числом 6000 и наибольшим числом 15 000 казаков, то получим количество ружей в 25 000 и 90 000. Немалое число было у запорожцев и передвижных орудий. Так, если запорожцы выступали в морской поход в среднем числе на 60 и в наибольшем на 300 чайках, и если каждая чайка вооружена была 4–6 фальконетами, то получим от 200 до 1800 железных передвижных фальконетов. Впрочем, нужно знать и то, что некоторая часть вооружения присылалась казакам нарочно из Украины в Запорожье, ввиду общих походов гетманских и запорожских казаков против врага.

Порох запорожцы также частью приготовляли сами в Сечи, большей же частью получали его в виде царского жалованья, или же покупали у гетманцев, поляков и турок: привозной порох выше ценился у казаков, нежели собственный, потому что он был лучшего производства сравнительно с сечевым.

Орудия, то есть пушки и мортиры, были у запорожских казаков исключительно привозные, потому что собственного производства артиллерии, как кажется, у них совсем не было[929]. Пушки получались казаками частью в виде особой милости, от польских королей, например Сигизмунда I, Стефана Батория; частью в виде подарков от украинских гетманов, например Богдана Хмельницкого, приславшего в Сечь вместо взятых там трех пушек шесть; частью от русских царей, например Алексея Михайловича, а большей частью добывались на войне у поляков, татар и турок. На этот счет имеется несколько исторических указаний. Так, в 1556 году известный гетман, князь Димитрий Вишневецкий, взяв турецкий город Ислам-Кермень, захватил в нем оружия и перевез на остров Хортицу[930]. Когда запорожцы выходили на своих чайках в открытое море и схватывались с турецкими галерами, то они всегда старались суда пустить на дно моря, а орудия захватить на свои чайки[931]; таким способом однажды запорожцы перевезли в Сечь более 100 медных орудий[932].

Самый состав запорожского войска делился на полки и сотни; такое деление, как свидетельствуют источники, существовало уже в начале XVI столетия. Так, известный предводитель днепровских казаков, Евстафий Дашкович, не раз командовал полком, состоявшим из 3–4 сотен[933]. В XVII веке число казаков в полку определялось в 500 человек[934]; а в XVIII веке, во время Русско-турецких войн, двухтысячная команда запорожских казаков, бывшая в авангарде генерала Зорича, делилась на четыре части, с особым полковником над каждой[935].

Тактической единицей войска, по точному расчету Коховского, была сотня, как самая подходящая единица для мелких схваток с татарами, главнейшими врагами казаков. Такое соображение выводится главным образом на основании цифровых данных об охране запорожских границ: в 1767 году границу низовых вольностей охраняли 8644 человека простых, кроме старшин, казаков; эти 8644 человека разделялись на 20 постов; отсюда в каждом посту считалось средним числом 180 человек; три раза взятая вместе эта цифра, то есть 540 человек, составляла один полк. Впрочем, по справедливому замечанию того же Коховского[936], самая сотня заключала в себе гораздо больше ее настоящего значения: так, в летописи Самуила Величко он находит указание, что в некоторых сотнях гетмана Богдана Хмельницкого было по 1000 человек.

Общераспространенным средством у запорожских казаков для защиты от неприятелей во время степных походов был так называемый табор. Табором двигались запорожцы, когда преследовали врага в открытой степи; табором выходили они на бой и табором защищались от напора неприятелей. На казацком языке табором назывался четырехугольный или круглый ряд возов, известным образом установленных для охраны войска, заключавшегося вовнутрь укрепления; у немцев этот способ защиты назывался вагенбургом. Чтобы сделать табор, казаки ставили несколько возов в ряд, смыкали их, колесо с колесом, железными цепями, поднимали вверх, наподобие копий, оглобли, делали внутри, между возами, долки, то есть глубокие ложбины, по углам ставили орудия и, заключив в таком укреплении пехоту, а иногда и конницу, отстреливались из него стойко и мужественно, точно из сильнейшей крепости. Иногда вокруг табора запорожцы делали еще канавы, валы и волчьи ямы, взбирались на самые валы и оттуда метко поражали своих врагов[937]. В устройстве подобных таборов запорожские казаки, по свидетельству современника, были положительно превосходные мастера[938]. Уцелевшие до нашего времени запорожские укрепления хотя весьма часто отличаются неправильным характером построения, зато изобличают громадное уменье казаков приспосабливаться к условиям местности, как это, впрочем, всегда бывает там, где предоставляется большая самостоятельность единицам, чем массам. Чтобы сделать свои походные возы более подвижными на случай внезапного отступления, запорожцы приделывали к ним спереди и сзади по одному «вийю», в которое могли впрягать лошадей с одной или другой стороны и потом бежать от врагов в ту или другую сторону, не поворачивая возов[939]. По словам Боплана, для татар запорожские казаки в таборе совсем были непобедимы: он видел, что 500 крымцев не были в состоянии одолеть 50 казаков, заключившихся в таборе. Малодоступны они были в таборе и полякам. «Дивился не один инженер трудам и изобретательности грубого хлопа, – говорит хронист Симон Окольский. – Хотя бы коронное войско и проникло за казацкие рвы, валы, привалки и дубовые частоколы, но еще больших сил нужно было бы на то, чтобы взять казаков приступом внутри их окопов»[940].

В походах запорожцы редко прибегали к осаде городов, потому что осада крепостей была не по ним, а открытые схватки составляли славу военных подвигов казаков. Из двух родов битв, конной и пешей, запорожцы искуснее были в последней: если бы конные казаки, по замечанию очевидца, отличались таким же искусством, как пешие в таборе, то они были бы непобедимы, так как сотня их в таборе не боялась ни тысячи ляхов, ни нескольких тысяч татар[941].

Став лицом к лицу с неприятелем, запорожские казаки, по обыкновению, не сразу вступали с ним в бой: устроивши табор, окопавшись и заключившись в него, казаки сперва открывали общую канонаду по неприятельскому лагерю, причем стрельцы, стоявшие в задних рядах, беспрестанно заряжали ружья и подавали их стоявшим в передних рядах, а эти постоянно принимали ружья и беспрерывно из них стреляли в неприятеля. Выпустив несколько зарядов и обстреляв врага со всех сторон, казаки вслед за тем высылали из своего табора самых смелых, ловких и острых на язык всадников для так называемых «герцов», иначе «греча», или с татарского «танца», то есть отдельных поединков, удалых схваток и наезднических перестрелок. Кружась на своих конях перед неприятелем, издеваясь над ним, подзадоривая к битве, пуская по адресу его едкие слова, казаки помахивали в воздухе своими кривыми саблями, пускали в неприятельский стан пули и потом как молния бросались в табор. Герцы давали возможность казакам высмотреть силы и положение неприятеля, но не открывали еще настоящей битвы, – это была только прелюдия к настоящей ломовой битве. Если верить историку военного искусства у поляков и казаков, Зеделлеру, и историку Малой России, Маркевичу, запорожцам известны были очень сложные боевые приемы: лава, или развернутый строй, то есть строй во фронт; битовой, или трехшеренговый при обороне строй; триангула, то есть треугольник, или острой колонны строй; сакма, или соганный ход, то есть в колонну марш. Битву смешанного характера, своих и чужих, они называли галасом; битву отдельными, каждый по своему усмотрению, отрядами, называли разгордияшем; условный лозунг, для отличия своих от чужих, называли гаслом[942]; кроме того, партизанская война известна у них была под именем загонов.

Подзадорив нетерпеливых и заносчивых врагов отдельными схватками, казаки внезапно прекращали герцы, составляли общий план атаки и открывали ломовую битву. Предварительно, чтобы напугать неприятельскую конницу и нанести ей тот или иной вред, запорожские казаки, выбрав темную ночь, подкрадывались к неприятелям и пускали между ними ракеты, дававшие сразу по шесть выстрелов и называвшиеся «шутихами большого калибра»; эти ракеты перескакивали с большим шумом с одного места на другое, пугали неприятельских лошадей и приводили в замешательство всадников[943].

В настоящей ломовой битве запорожские казаки предпочитали атаку с флангов и с тыла. С этой целью они разделяли всю численность своего войска на четыре части: одну оставляли в таборе, другую посылали в тыл, а третью и четвертую – на оба фланга. Бой открывали одновременно со всех четырех сторон, и если высланные части действовали согласно с главными силами, а враги вовремя не обнаруживали казацкой хитрости, то весьма часто, если не в большинстве случаев, исход битвы был в пользу запорожцев. Такова была битва казаков с поляками у Желтых Вод и Княжего Байрака, разыгранная ими по всем правилам собственного военного искусства и уложившая на месте почти всех ляхов до единого.

Одновременно с действием в тыл и в оба фланга неприятельского лагеря казаки направляли свои силы и против фронта его: здесь действовала казацкая артиллерия. Громя беспрерывно в течение нескольких часов против табора врагов, казаки под конец разрывали его передние ряды, тот же час прекращали пальбу из пушек и направляли, с ручным оружием, в неприятельский стан свою пехоту, между тем конницу выдвигали против вражеской кавалерии. Поражая конных и пеших врагов, казаки в это же время все усилия свои направляли на то, чтобы перебить у неприятелей обозных лошадей, тем прекратить им путь к отступлению и захватить в свои руки все их продовольственные запасы. Если это удавалось казакам, то исход сражения был в их руках.

Успехи запорожцев на войне, помимо личной храбрости их и постоянного занятия военным делом, объясняются в значительной степени и знанием в совершенстве той местности, среди которой они подвизались и действовали против врагов; что знанию местности запорожцы придавали большое значение, это видно из слов польского хрониста Симона Окольского, который говорит, что в старину за знание степных мест казаки получали в награду полковничество или другое какое-либо старшинство[944]. Несмотря на весь страх диких, безбрежных и безлюдных степей, в которых, «словно в сухом море, не было ни дороги, ни тропы, ни следу», запорожцы знали свои вольности как собственную пазуху: днем путь правили они по солнцу, по высоким могилам, по «кряжам земляным», по большим балкам, скрутням травы, одиноко торчащим среди степи деревьям, ночью «ухом да слухом» по течению рек, расположению известных звезд, например Воза, то есть Большой Медведицы, Волосожара, то есть Плеяды, Иерусалим-дороги, то есть Млечного Пути[945]; наконец, по направлению ветра, носившего у казаков, смотря по месту, откуда он дул, названия «москаля», «бусурмена», «донца» или «ляха». Скрываясь, будто звери, по тернам и камышам, умея выть волком, выкрикивать перепелом, питаясь всем, что только попадалось на пути, запорожские казаки зорко высматривали врагов, внезапно нападали на них и с малыми силами разбивали и побеждали множество неприятелей[946].

Достойно внимания насчет характера казацких войн замечание генерал-лейтенанта Всеволода Коховского. Он обращает внимание в военных приемах казаков на то обстоятельство, что они старались действовать на моральную сторону неприятелей, именно: казаки всегда скрывали часть своих сил и потом неожиданным появлением их приводили в изумление неприятелей. Действительно, не только поразить, а даже напугать, задать страха врагу уже поставлялось в подвиг «доброму» запорожцу. Тот же генерал-лейтенант Коховский отмечает и слабую сторону запорожских казаков как воинов – несогласие, вражду и даже предательство, в случае неудачи в военных действиях на неприятелей.

В бою с неприятелями, и правильным строем и отдельными массами, запорожские казаки выказывали изумительную стойкость и мужество, и если двадцать раз были побеждены неприятелем, то все-таки двадцать первый раз шли с новыми силами на своих врагов. «Это – гидра Украины, у которой вместо одной отрубленной головы вырастало несколько новых», – говорили о них поляки. Запорожцы не дорожили своими головами, зная лишь одно, что «раз родила мате, раз и умираты»; не о голове думал казак, когда шел на войну, а о своей милой родине, которую до страсти любил, и о вере предков, которой свято предан был; он думал и о том, чтобы не запятнать казацкой славы, доброго имени «лыцаря». Да и к чему дорожить головой, коли

Не сегодня, так завтра поляже вона,

Як у степу од витру трава,

А слава не вмре, не поляже,

Всему свиту лыцарство казацьке розскаже,

Та казацькая слава,

Що по всему свиту дивом стала,

Що по всему свиту степом розляглась-простяглась,

Та по всему свиту луговом гомином роздалась,

Туреччины та татарщини добрым лыхом знати далась,

Тай ляхам-ворогам на спыс отдалась.

Не страшна была запорожцам смерть на войне еще и потому, что страшнее ее были муки, которым подвергали пленных бессердечные ляхи и свирепые турки, то есть сажание на кол, сдирание кожи с живых, вешание за ребра на крюк, каторжные работы на галерах и т. п.

На войне казаки не были милостивы. Они не щадили ни врага, ни его жен, ни его детей и в ожесточении придумывали самые свирепые казни им: втыкали вовнутрь раскаленное железо, сажали голыми на горячие сковороды, засыпали жару за голенища сапог, душили досками детей[947], жгли католические костелы, протыкали копьями, рубили топорами и простреливали пулями фрески, топтали ногами святыню, секли перед алтарями ксендзов или монахов, заводили в костелы лошадей и т. п.[948] И со своей точки зрения, и с точки зрения своего времени они были правы: на врагов Христовой православной веры они смотрели как на самых нечистых животных – «жид, лях та собака – вира одинака», потому и беспощадны были к ним; к тому же в те времена везде и повсюду с понятием войны соединялось понятие о грабежах, насилиях и поголовном истреблении врагов. Таким образом, в этом отношении запорожские казаки были только усердными детьми своего века.

Во время сражения запорожцы незнатных убивали, знатных старались хватать в плен, за что получали потом известный выкуп; лошадей, рогатый скот, овец и верблюдов угоняли в свой табор; оружие, платье, деньги брали в добычу.

Отступали с поля битвы запорожцы редко; но если отступали, то делали это в большом порядке и, благодаря своим легким и подвижным коням, необыкновенно быстро. Чтобы пресечь за собой погоню, казаки нередко прибегали к степным пожарам: выждав удобное время, когда ветер подует врагу в лицо, они поднимали такой «пал», от которого и люди, и лошади, точно мухи от холода, падали в степи.

После походов запорожцы возвращались в Сечь и прежде всего приносили здесь благодарственное молебствие «Господу Вседержителю и Пресвятой Богородице»; затем делали приказ своим священникам служить сорокоусты по убиенным казакам, раненых помещали в «шпитали», существовавшие у них при монастырях и приходских церквах[949], и отдавали их на излечение цирюльникам, заменявшим в Сечи докторов, всегда определяя лекарям известную плату из общего войскового скарба[950]; наконец, после всего этого, разделяли захваченную добычу сперва на две большие партии – одну для Божьих храмов, другую для себя, потом делили между собой и после дележа или скрывали ее на островах и в руслах рек, отведя предварительно течение воды в сторону[951], или продавали купцам и мелким торговцам, или прогуливали корчмарям и шинкарям. Пленных, захваченных на войне, или отсылали в города Малороссии и Великороссии, или же за известный выкуп отпускали на родину[952]; подвиги же, выказанные на войне, предоставляли воспевать своим кобзарям, бандуристам и лирникам: «Вот это, бывало, как провоевали, так и песню сложили, – побьют ли турка, пошарпают ли ляха, сейчас же и песню сложат на тот случай»[953].

Глава 20

Cухопутные и морские походы запорожских казаков

Походы запорожских казаков, смотря по тому, против кого они предпринимались, были сухопутные или морские: походы на суше главным образом предпринимались против поляков и реже против татар и турок, походы по рекам и морям почти всегда предпринимались против татар и турок. В сухопутных походах всегда преобладала конница над пехотой; это обстоятельство обусловливалось, разумеется, характером самой местности, на которой должны были действовать казаки: они вели войны в степях, где кони играли такую же незаменимую роль, как лодки на водах, и где без коня немыслимо ни настичь врага, ни убежать от него. Оттого конь всегда необходим был для запорожского казака: запорожец постоянно должен был держаться настороже, чтобы иметь возможность во всякое время не только отбиться от наездника-татарина, но и быть в состоянии догнать его, отнять у него ясырь или добычу. Сухопутные походы предпринимались запорожскими казаками большей частью весной, около Иванова дня: «Як прыйде весна красна, буде наша голотонька рясна»; зима – жестокий враг казака. С весной, когда зашумят в запорожских лугах камыши, густая трава и высокий лес, когда Днепр покроет свои пороги водой и выйдет из берегов, тогда к запорожцам потянется все, что до весны тихо и мирно сидело по городам, селам и деревням в старой Украине или в отдаленных зимовниках самого же Низа.

Задумав поход против татар, турок или поляков, запорожские казаки прежде всего условно палили в Сечи из пушек, затем посылали «круговую повестку» казакам-зимовчакам, жившим по хуторам, слободам и бурдюгам[954]. Тогда, по этому зову, точно пчелы к своим ульям, спешили к сборному пункту отовсюду казаки верхом, с оружием, с продовольственными запасами. Тут, если дело шло о спешной оборонительной войне, когда, например, нужно было отбить нападение врага, отнять у него ясырь, то казаки собирались в поход быстро, бросались на врагов стремительно, выступали на бой с мужеством, не щадя ни жизни, ни сил, и потом так же быстро возвращались в Сечь[955]. Если же дело шло о наступательном походе, особенно больших, грандиозных размеров, то запорожские казаки привлекали к своим походам и малороссийских казаков. Тогда посланцы от запорожской старшины отправлялись по украинским городам и вербовали охотников до военных походов; такие вербовщики обыкновенно выбирали базарные или ярмарочные дни, входили в толпу, поднимались на возы и громким голосом кричали: «Кто хочет за христианскую веру быть посаженным на кол, кто хочет быть четвертован, колесован, кто готов претерпеть всякие муки за святой крест, кто не боится смерти, – приставай к нам! Не надо бояться смерти: от нее не убережешься. Такова казацкая жизнь!»[956] Собравши возможно большее число охотников до походов, запорожская старшина открывала большую раду, на раде излагала «славному низовому товариществу» о цели своего созыва и об общих планах войны, потом распускала всех на несколько дней по куреням, зимовникам, слободам и бурдюгам с целью запастись необходимыми принадлежностями для продолжительного похода – продовольствием, боевым оружием, тяжелыми возами, сильными лошадьми, – и после всего этого объявляла поход[957].

Ой, у поли могыла, широка долына.

Сызый орел пролитае:

Славне військо, славне запоріжське,

У поход выступае.

Ой, у поли могыла, широбка долына,

Сызый орел пролитае:

Славне військо, славне запоріжське

А як зодото сяе.

Оригинальное зрелище представляла собой в это время масса запорожских всадников, движущаяся по степной равнине. Впереди всех ехал на коне войсковой хорунжий с красным стягом или хоругвью в руке; за хорунжим, во главе самого войска, на прекрасном аргамаке, убранном богатейшей сбруей, шел «власный» кошевой атаман, вручавший свою власть на время своего отсутствия в Сечи «наказному» атаману[958]. За «власным» кошевым атаманом выступала пехота, конница и артиллерия, разделенная на полки и сотни с особыми полковниками во главе. Вместе с войском шло целое сословие людей – кузнецов, слесарей, кашеваров и особенно могильников, по-теперешнему саперов[959], умевших, в случае надобности, быстро возводить различного рода земляные укрепления, то есть насыпи и рвы для защиты от неприятелей[960]. Вместе же с войском двигались и тяжелые возы, на которых запорожцы везли свою артиллерию и часть своего вооружения[961] и которые они употребляли как средство для перевоза своих раненых и как средство для укрепления против неприятеля. Запорожцы шли всегда табором, заключая вовнутрь его пехоту и оставляя вне его конницу; для наблюдения за движением неприятелей отряжали во все стороны, на версту от табора, передовых казаков-разведчиков. Они подвигались медленно и шли большей частью ночью, днем же останавливались по глубоким балкам, большим оврагам и мелким кустарникам; в пути всегда соблюдали строгие меры предосторожности: не разводили огней, не курили люлек, не позволяли ржать лошадям, завязывая им морды платками, веревками, ремнями, старались говорить между собой сдержанно, вполголоса или даже совсем шепотом; для ориентирования на местности брали с собой так называемый нюрнбергский квадрант, род компаса.

Как совершались сухопутные казацкие походы изо дня в день, как запорожцы делали нападения на неприятелей, как захватывали они добычу и как возвращались к себе домой – это отчасти показывает дошедший до нашего времени от 1769 года, 11 октября, «мемориал» казацкого похода к Очаковской стороне и к Аккерману. Осенью, 25 сентября, из Коша вышли в «партию», при старшинах и полковниках, 3100 человек казаков. Переправившись через речку Синюху, они имели в тот же день ночлег; следующим днем перешли вброд реку Буг, добрались до речки Подыми и здесь расположились на ночлег, расставив по курганам «бекеты»; следующим днем, чуть свет, двинулись вверх по-над Подымью и были в пути до полудня; в полдень, сделавши обеденный роздых, от Подыми пошли в степь, через балки к Очаковской стороне, в низовье Буга и, дошед до Чарталы, ночевали. От Чарталы направились к Чачиклее и там довольно долго отдыхали; к вечеру, переправившись через Чачиклею, ночевали близ этой речки. От Чачиклеи дошли до Тилигула и, вследствие большого ливня, расположились здесь на ночлег, расставивши на ночь караулы. Чуть свет стали переходить реку, но вследствие большой грязи переправились через нее до половины дня. От Тилигула взяли на Куяльник; тут, захватив на пути в добычу 10 татарских лошадей, прибыли в балку, падающую в Куяльник, и в ней ночевали под собственным караулом. С рассветом, 1 октября, снялись с места, перешли Дальник и около него стояли весь день; здесь с бекета заметили трех ногайцев, выслали для поимки их старшину с казаками, но высланная старшина поймать ногайцев не могла. Тем же вечером двинулись по-над Дальницким лиманом, впадающим в Черное море, и шли в ночное время степью; тут напали на ногайское стадо и семь человек пастухов при нем; из пастухов двух зарезали, а пятерых взяли живьем и подвергли допросу; из допроса узнали, что у моря имелось много лошадиных табунов и при них небольшое число пастухов. После этого бросились к морю, всю ночь искали стад, хватали их, а пастухов резали. Пришед к селению Хаджибею, около него ночевали и уже готовились напасть на самое селение, но вдруг, неожиданно узнав, что в Белгород прибыли из Очакова 200 человек, бросились на турок. Здесь, видя свою малочисленность, спешились с коней, вступили в перестрелку, многих турок перебили, девять человек взяли в плен, которые то от ран, то от сырой и холодной погоды потом поумирали в пути; тут взяли в добычу ружья, лошадей с уборами, два знамени, железную булаву, медные литавры и «весь багаж». После этого вновь устремились на Хаджибей; наскочив на него, многие хаты и разные строения в селении и около него пожгли, а добычу забрали себе: тут же, частью вырезавши, частью забравши в плен пастухов, захватили 20 000 лошадей, 1000 голов рогатого скота, 4000 овец и 180 верблюдов. Погромив Хаджибей, пошли от моря по-над Хаджибейским лиманом и пришли до первого Куяльника Кучурганского; переправившись через него и отдохнувши, ночью перешли второй Куяльник и, тут немного отдохнув, направились к третьему Куяльнику; 3 октября добрались до Тилигула, переправились через него, отдохнули; потом дошли до Чачиклеи, ночью перешли через нее и также имели отдых; 4 октября доехали до устья Чарталы и отдыхали в течение ночи; наконец, 5-го прошли по-над Бугом и переправились вместе с отбитым у татар и турок скотом через Буг, выше Гарда, в Кривом, поделавши «плавки», и тут «учинили всему войску роздых»[962].

Таким же характером отличались и морские походы запорожских казаков. Разница состояла лишь в том, что в последнем случае запорожцы отправлялись в путь в больших лодках, как мы уже знаем, называвшихся у них чайками (от татарского слова «каик»=«чаик», то есть круглая лодка), или дубами[963]. Здесь лодка была столь же необходима, как в степи конь.

Лодки у запорожцев были двоякого рода – речные и морские. Речные делались для рыбной ловли и «для всякого припасу хоромного и дровяного» и могли вместить в себя самое большее количество пловцов – 10 человек. Все лодки, как речные, так и «челны морские», или «чайки», частью доставлялись готовыми из Украины или даже из глубины России[964], частью же сооружались в самой Сечи.

Способ построения морских лодок у запорожцев не был особенно сложен: по дошедшему до нас преданию, первоначально у них были лодки, сделанные из буйволовой кожи, для удобства перетаскивания их от одной речки к другой по суше[965]; с течением времени первобытные лодки заменились большими чайками. Чайки эти сооружались в особом месте Сечи, войсковой скарбнице, и по своему внешнему виду напоминали неаполитанские фелюки, испанские баркелонги, с кормы и носа островатые[966], без киля и палубы, размеров весьма различных: длиной от 50 до 70, шириной от 10 до 12 или от 18 до 20, высотой до 12 футов[967]. Основой для такой чайки служило дно, выдолбленное из ивового или липового бревна, длиной обыкновенно около 45 футов; к этой основе прибивались с обоих боков, снизу вверх, дубовые доски, длиной до 12, шириной до 1 фута каждая, нашивка досок прибавлялась до тех пор, пока лодка не получала означенных размеров длины, ширины и высоты. После этого сооруженную лодку осмаливали и приделывали к ней два руля или загребные весла, одно на корме, другое на носу, для того чтобы не поворачивать ее с одной стороны в другую и таким образом действовать ею свободно, без потери лишнего времени. Затем к бортам осмоленной лодки, с наружной стороны, вдоль досок от кормы до носа, посредством лыка или боярышника, привязывали пучки камыша, толщиной от 6 до 18 футов, чтобы предохранить ее от потопления во время морских волн и защитить во время жарких схваток от вражеских стрел. При каждой чайке, смотря по ее величине, прикреплялось от 20 до 30 и даже до 40 весел с обеих сторон; среди чайки ставилась одна мачта, а к мачте, в случае надобности, прикреплялся парус; таким образом, чайка могла идти в одно и то же время и на веслах, и на парусах; впрочем, казаки при сильном попутном ветре всегда предпочитали идти на одних веслах и избегали парусов, которые могли выдать их неприятелям. Ко всему этому на каждую чайку ставились с одной стороны бочка для сухарей, длиной 10, в поперечнике 4 фута, со втулкой сверху для просовывания в нее руки, а с другой – 4 или 6 фальконетов, то есть небольших кованых железных или медных пушек для стрельбы из них по неприятелям. Впрочем, в начале исторической жизни запорожские казаки никаких с собой пушек во время морских походов не возили и только под конец XVII века стали снабжать себя фальконетами, и то небольших размеров, потому что малые суда их не могли выдерживать ни тяжелых оружий, ни палубы[968]. Над каждой чайкой работало не менее 60 человек в течение 15 дней; в две или три недели они изготавливали от 80 до 100 лодок.

В сооруженную таким образом лодку садилось от 50 до 70 казаков, из коих каждый имел саблю, две рушницы, шесть фунтов пороха, достаточное количество пуль, несколько ядер для фальконетов, один нюрнбергский квадрант и необходимые жизненные припасы, как то: сухари, копченое мясо, вареное пшено или кашу и ячменную муку, из которой приготавливалась саламаха; спиртных напитков возить с собой казаки не смели, потому что пьяниц в походах не терпели, и если замечали кого-либо в нетрезвом виде, тот же час выбрасывали за борт лодки, «ибо трезвость считали необходимою при исполнении своих предприятий»[969]. Походную одежду казаков составляла рубаха, двое шаровар, кафтан толстого сукна и шапка: хотя в мирное время запорожцы одевались очень богато и нарядно, но для морских походов обряжались в самые старые ветоши, тогда как турки, напротив того, выходя на войну, одевались в дорогие платья и украшались «золотыми и алмазными» вещами[970].

Для морских походов выбиралось преимущественно осеннее время, особенно пасмурные дни и темные ночи, перед новолунием, когда можно было скрыть всякое движение против неприятелей. Казацкие чайки выходили прямо из гавани от Сечи и спускались по Днепру; они шли так тесно, что гребцы едва не задевали друг друга веслами; впереди всех неслась чайка кошевого атамана, на которой развевался атаманский флаг. Так доплывали запорожские казаки по Днепру до острова Тавани и стоявшего против него на правом берегу реки турецкого города Кизыкерменя. Турки, проведав о движении казаков, принимали против них свои меры: они протягивали от крепости Кизыкерменя до острова Тавани, поперек Днепра, и от городка Ослана до того же острова Тавани, поперек реки Конки, в этом месте соединяющейся с Днепром, железные цепи, посреди реки устраивали ворота, а на ворота из городков наводили пушки. Казалось, всяк, пытавшийся пройти через эти роковые ворота, должен был неминуемо погибнуть в них. Но казаки, в свою очередь, принимали меры: пользуясь темнотой ночи, они сваливали в лесу несколько высоких деревьев, прикрепляли к ним железные цепи и потом в стоячем виде пускали их к воротам, запиравшим проход по Днепру мимо острова Тавани. Пущенные таким образом деревья, ударяясь в проведенные поперек Днепра и Конки железные цепи, давали знать туркам о движении казаков; турки поднимали тревогу, стреляли из пушек, но попадали не в лодки, а в плывшие деревья, принимая их за высокие мачты. А между тем запорожцы спокойно стояли в камышах у берегов Днепра выше проведенных цепей и ждали, когда турки истратят свои боевые запасы; как только стрельба прекращалась, тогда казаки бросались к цепям, разрывали их сильным натиском и потом, пользуясь темнотой ночи, спокойно пробирались дальше. Таким же точно образом, выждав «благополучной для себя погоды» и никем не замеченные, запорожцы проезжали мимо Очакова и Кинбурна; впрочем, вместо Днепровского лимана казакам приходилось иногда оттягивать свои дубы к известному им месту Прогною, от которого шел проток к морю, и протоком выходить в открытое море; чаще же всего, миновав благополучно все турецкие города у берегов Днепра, они направлялись в Днепровский лиман, а из лимана – в Черное море, где казаку «путь чист», где ему «и гулять не заказано, и дорожки все показаны»[971]. Отсюда запорожцы залетали и на Тендер-остров («Тын-Дерево»), и к Азову, Гезлеве-городу («Козлову», «Тысяче Очей»); отсюда они выбирались в Белое и Круглое моря, то есть Архипелаг и Мраморное море; отсюда же они проникали за Тамань, в Египет («Белую Арапию»), заходили в Бессарабию («Бисову Арапию»), осмаливали крылья Аккерману, или «Белому городу», выплывали в Килию, Измаил и Дунай-устье, а нередко и самый Царьград «мушкетным дымом окуривали», «самому Царю-городу давали пороху нюхати»; Трапезонт, Кафу и Варну «выстинали», Синоп-город, прекрасный своим местоположением, замечательный своим здоровым климатом и оттого прозванный «Мединет-Юль-Ушак», то есть «город любовников», «опровергали до фундамента».

А в недиленьку рано пораненько плывут славни казаченьки,

Плывут човеньцями, поблыскуют весельцами,

Вдарыли разом симсот самопалов седьми пядев од запалов.

Була Варна, була Варна, здавна славна, здавна славна,

Славнийшии казаки, що в тій Варни миста взяли,

Миста в Варни уси взяли, а в ных туркив порубали.

В летописи Самовидца говорится: «А из того времени (от Сигизмунда I) казаки, найпаче запорожские, в храбрость и силу произойшли, воюя часто на турков и в тех войнах алчбе и жажде и морозу и зною приобыкли… Да они ж в покои жити никогда не любят, но для малой користи великую нужду подимают и море было перепливать отваживаются, и суднами подъездя под турецкие города и разоряя оные, с користми до Коша возвращаются, и для таких воинских дел их не возгнушались из высоких фамилий персоны быть у них гетманами»[972]. Изумительная смелость, даже, можно сказать, дерзость запорожских казаков во время их разъездов по Днепру и набегов на Крым, мимо турецких и татарских крепостей объясняется, конечно, отчасти жалким состоянием этих крепостей и их оборонительного гарнизона. Так, самые лучшие из них, Очаков и Перекоп, «очи Днепра и Крыма», благодаря ничтожным сведениям турок в инженерном искусстве, совершенно не выполняли своего назначения: рвы их постоянно осыпались и оставались неисправленными, замки и башни были ничтожны, пушки немногочисленны, гарнизон слаб и беспомощен[973].

Случалось, однако, что турки, узнав о проходе запорожцев мимо Тавани по Днепру, делали оклики, расставляли для поимки их в устье Днепра свои галеры, но и это напрасно: темнота ночи и ширина Днепровского лимана, доходящая здесь до десяти и более верст, давали возможность казакам ускользнуть и от второй турецкой стражи. Однако весть о казацком походе быстро распространялась по всему морскому берегу и скоро доходила до самого Константинополя. Тогда из столицы султана скакали гонцы во все приморские области – Анатолию, Болгарию, Румелию – и оповещали жителей о приближении страшных врагов. Запорожцы и этим не смущались: они выбирали какое-нибудь безлюдное, но укромное место на берегу моря, причаливали туда со всеми своими лодками, оставляли лодки на месте под охраной двух казаков и двух мальчиков на каждом челне, а сами, вооружившись саблями, пистолетами и ружьями, внезапно бросались на первый город, жгли жилища, грабили имущество, истребляли жителей и потом, одобыченные равным добром, быстро возвращались к лодкам, садились в них всей массой и уходили в море. Погуляв несколько времени по морю, они вновь выбирали себе укромное место, вновь высаживались на берег и вновь внезапно делали нападение на какой-нибудь город, вновь жгли, грабили, убивали и возвращались к лодкам. Так в короткое время они опустошали огромное пространство морского берега, хватали по пути татарских коней, садились на них верхом, добегали до места, где сидели товарищи у затопленных лодок, забирали все свое добро и всех людей и спешили возвратиться в Сечь[974]. Иногда, отправляясь в поход, запорожцы разделялись на две партии: одна партия шла сухим путем, вдоль берега Днепра, верхом на лошадях, другая шла речным путем, вниз по течению Днепра, на дубах; пройдя Кизыкермень, Очаков и Кинбурн, они соединялись в одном месте и потом делали набеги на турецкие города сообща. С течением времени, когда турки открыли все потайные ходы казаков и начали хватать и рубить их, запорожцы придумали другой способ обманывать турок: они выходили из Сечи на небольших лодках и, дойдя до Кизыкерменя, Очакова и Кинбурна, тащили их некоторое время сухим путем; потом добирались до того места, где у них затоплялись дубы, и отсюда открывали свои опустошения вдоль берегов Черного моря; сделав несколько набегов, они возвращались в море и тут принимали все меры, чтобы не попасться на глаза туркам.

А между тем в море уже давно подстерегали казаков турецкие суда гадраги, называемые по-казацки галерами, или каторгами. Но запорожцы не страшились и галер; долговременная опытность приучила их и к морским сражениям, а беспримерная храбрость заставляла презирать опасность от врагов. Свободно разъезжая по морю, они долго оставались неведомы для врагов, потому что их чайки возвышались над поверхностью воды не более чем на 2^1/2 фута, совсем скрывались в морских волнах, тогда как сами казаки уже на далеком расстоянии видели высокие и тяжелые турецкие галеры. Высмотрев издали галеры, казаки, зная свою ничтожную численность, исключавшую всякое нападение на врага, избегали открытого боя и выжидали или туманной погоды, или наступления ночи, лавируя по морю весь день до вечера и не упуская из виду неприятельского корабля. Если казаки решались сделать нападение на турецкие галеры, то они немедленно складывали мачты и старались расположить свои лодки таким образом, чтобы солнце к вечеру было у них за спиной. Чем скорее клонился день к вечеру, тем ближе подходили казаки к турецкому кораблю: за час до захода солнца они приближались к нему на одну милю расстояния, а к самой ночи подходили еще ближе того; наконец, дождавшись полночи, они внезапно устремлялись на неприятельский корабль. В это время одна половина отважных пловцов работала веслами, а другая, с ног до головы вооруженная, бросалась на абордаж «тяжелого трирядовесельного» турецкого корабля, тот же час сцеплялась с ним, в одно мгновение входила на его середину, хватала деньги, золото, серебро, дорогие ткани, легкие, не подвергающиеся подмочке товары, остальное добро жгла, бросала за борт, простых людей убивала, знатных брала в плен, корабль, со всем экипажем, как негодный для казаков из-за неумения их владеть морскими судами, пускала ко дну, а сама моментально возвращалась к своим лодкам и уходила прочь[975]. Особенно страшны бывали казаки для турок у морских берегов: взять казаков у берегов едва ли возможно, потому что плавать около берегов они были большие мастера, а к тому же если они выходили на берег, то здесь поймать их было очень трудно; они искусно прятали свою добычу и очень быстро затопляли суда, чтобы потом вновь вынуть их из воды и разгуливать по морю, туркам же совсем не было никакого интереса в казацких судах, они старались только хватать людей, чтобы сделать их невольниками[976].

Между тем, «струснув Крым или Анатолию», казаки спешили возвратиться назад, в Сечь. Турки и здесь принимали свои меры против казаков: они расставляли стражу возле устья Днепра против Очакова и здесь поджидали своих врагов. Но казаки наперед знали все планы турок и смеялись над ними: вместо того чтобы подниматься к самому устью Днепра, казаки приставали в известном им заливе, в 3 или 4 милях на восток от города Очакова, и по этому заливу, а потом по низкой лощине, идущей от залива к Днепру и заливаемой морской водой на одну четверть мили, поднимались лодками до сухого места; по сухому месту лощины перетаскивали свои лодки на руках, работая по 200 или по 300 человек над каждым судном, и таким образом через два-три дня, одолев препятствия, входили уже в Днепр и потом поднимались до Сечи, куда привозили испанские реалы, арабские цехины, персидские ковры, восточную парчу, бумажные изделия, шелковые ткани, и все это делили меж собой.

Если же турки преграждали путь запорожцам и у низкой лощины против Очакова, тогда казаки избирали самую отдаленную дорогу для возвращения в Запорожье: они шли из Черного моря в Керченский пролив, из Керченского пролива в Донской лиман, из Донского лимана к устью реки Миуса, по Миусу поднимались вверх до того места, где он перестает быть судоходным; от этого места шли небольшое расстояние волоком и добирались до Волчьей Воды, притока Самары, из Волчьей Воды попадали в Самару, из Самары, выше крепости Кодака, – в Днепр. Но этот путь редко избирался казаками, разве в том случае, когда их флотилия состояла всего из 20 или 25 челнов, или же тогда, когда другие пути были преграждены турками[977].

Не всегда, разумеется, так счастливо оканчивались походы для запорожских казаков; иногда они попадали в такую безвыходную западню, от которой терпели громадный урон; особенно страшно им было столкновение с турецкими кораблями в открытом море среди белого дня: тогда от пушечных выстрелов турок «челны их рассыпались, как стая скворцов», а сами казаки искали спасения в поспешном отступлении к берегу и бегстве на материк. Впрочем, нередко и при самых неблагоприятных условиях казаки все же не теряли мужества и вступали в бой с неприятелями; тогда они привязывали весла к местам и всеми своими наличными силами давали отпор туркам, причем одна половина их, сидя в лодке, не трогаясь с мест, беспрерывно палила в турок из рушниц, а другая беспрерывно заряжала рушницы и подавала их стрелкам. В таком случае они редко бывали вконец побеждены, хотя в подобных схватках теряли до двух третей своих товарищей, но все же остальные смельчаки возвращались благополучно на родину[978].

Из описанных в этих походах казацких чаек ни одна не сохранилась в цельном виде до нашего времени. Мы имеем лишь обломки одной из таких чаек, недавно найденные в ветке Днепра Сысиной, параллельно ветке Подпильной, против села Покровского Екатеринославского уезда, места последней по времени Запорожской Сечи. Из двух найденных здесь лодок большая имела десять сажен длины и одну сажень глубины; она сделана была без киля, на вид плоскодонна, с крутыми выгнутыми боками; дно и нижняя часть бортов ее (по ватерлинии) состояли из дубовых досок, а верхняя часть бортов и палуба – из еловых; кокоры, то есть ребра, – все из дуба; вся наружная обшивка лодки была прикреплена к кокорам деревянными ясеневыми, в два пальца толщины, и железными, грубой кузнечной работы, с большими шляпками, гвоздями в таком порядке, что через два деревянных гвоздя шел один железный; по бокам лодки сделаны были уключины («кочетки») для весел; во всю длину лодки, от носа до кормы, шел дубовый брус, толщиной в пять вершков, состоявший из двух кусков, скрепленных по самой середине лодки; к бортам лодки, вверху, прикреплены были железные, и до сих пор сохранившиеся болты с крючьями, очевидно для прикрепления к ним веревок от снастей, из чего можно заключить, что лодка, кроме весел, ходила на парусах и имела небольшую оснастку. Меньшая из лодок имела три сажени длины, два аршина глубины и до двух с половиной аршин по самой середине ширины; с виду она похожа на баркас, но устройством ничем не разнится от лодки большой[979].

Кроме чаек, у запорожских казаков были в употреблении, хотя в крайне редких случаях, и корабли. Образец такого корабля представлен на большом войсковом знамени прошлого столетия, дарованном казакам императрицей Екатериной II, уцелевшем до нашего времени и хранящемся в императорском Эрмитаже в Петербурге. Это так называемый трехмачтовый, двухдечный корабль; с лицевой стороны этого корабля видны: борт с четырьмя каютными люминаторами, наподобие правильных кружков, и высокая двухъярусная рубка, имеющая вид палатки, для помещения на судне главных лиц команды, с восемью отверстиями, наподобие дверей, в каждом ярусе по четыре. В нижнем деке корабля сделано семь больших люков, в верхнем деке – три малых люка; в соответствие этому столько же люков, нужно думать, было и на другой стороне, а на обеих сторонах нижнего и верхнего деков судна – двадцать люков; из них видны концы вставленных пушек. Сзади судна поставлена толстая, но сравнительно низкая корма с резными украшениями и рисунками и с одним военным флагом, разрезанным пополам и прикрепленным на невысоком древке к корме. На носу корабля положен якорный значок, к которому прикреплен флаг, подобный флагу на корме, только меньше по величине. Между кормой и носом поставлены три высокие мачты для трех парусов, с двумя веревочными лестницами к каждому; на каждой из трех мачт высится по одному развевающемуся флагу, такой же формы и величины, как и на корме. Во всем корабле могло поместиться по меньшей мере 250 человек команды при пяти или десяти начальниках[980].

Глава 21

Хлебопашество, скотоводство, рыболовство, звероловство, огородничество и садоводство у запорожских казаков

Запорожским казакам достались если не самые богатейшие, то одни из богатейших земель во всей теперешней Южной России; глубокие залежи чернозема, обширные пастбища, прекрасные луга, многочисленные водные балки, хотя редкие, но густые поросли мелколесья, – все это делало Запорожский край привлекательным в глазах всякого земледельца и заставляло многих украинцев, особенно с половины XVIII века, целыми массами стремиться на Низ, искать там приюта для себя и для своих семейств, возводить там собственные жилища, получать и культивировать землю.

Источники не дают нам достаточных указаний насчет вида землевладения в Запорожском крае. Но, кажется, на этот счет можно принять то общее положение, что в Запорожском крае вся земельная территория представляла собой большей частью общинную собственность, хотя общинная не исключала иногда и частной собственности. Так, например, известно, с одной стороны, то обстоятельство, что сечевое товарищество владело разными угодьями, то есть сенокосными, пашенными, рыболовными и звероловными местами, на правах общинных, меняя их, по жребию, ежегодно между всеми, без различия, товарищами; с другой стороны, известно и то, что сечевое товарищество отдавало в собственность некоторые земли для казаков-зимовчаков. Но если между землями казаков-зимовчаков были и земли, отдававшиеся на правах лишь продолжительного пользования, то вместе с тем были и земли, отдававшиеся казакам за особые подвиги их перед целым христианским миром или только перед запорожским войском, в полную собственность[981].

Так или иначе, но, владея обширными и богатыми землями, запорожские казаки, однако, по отзывам всех современников, сравнительно мало против того, как указывала потребность, занимались хлебопашеством: «мало между ними было таких художников, которые бы продажею хлеба кормили себя»; упражняясь с детства своего в «военной экзерциции и морских походах»[982], к тому же имея большую склонность к рыбной пище и овощам, нежели к хлебу и мясу, и не имея близ своих вольностей обширных хлебных рынков и гаваней, запорожские казаки, несмотря на многие реки, богатый плодоносный чернозем и безмерные пространства степей, мало обрабатывали свои земли и вовсе не пользовались сокрытыми в земле богатствами. Впрочем, оно и естественно. Казаку, природному воину, искони веков сподручнее было бороздить веслами высокие волны рек и морей, чем резать косой густую траву лугов и орать плугом девственную почву степей; степь для казака – арена воинских подвигов, а не поле для черных работ. Ведя почти беспрерывные войны с врагами, защищая Россию, Польшу и Украину от страшных врагов, мусульман, запорожцы, естественно, должны были довольствоваться главным образом извне привозимыми к ним предметами пропитания. Сперва, в период зависимости Запорожья от Речи Посполитой, они получали хлебное жалованье от литовско-польского правительства, затем, в период зависимости от русского правительства, они получали хлебное жалованье из Москвы. Некоторым доказательством скудости хлебопашества в Запорожье служит челобитная кошевого атамана Григория Федорова императрице Елизавете Петровне, в 1755 году, в которой он писал, что войско запорожское низовое, «из давних лет и ныне хлеба не пашет[983], да и в степных местах весьма малый род бывает»[984]. Однако при всем этом нельзя сказать, чтобы у запорожских казаков земля вовсе не возделывалась или чтобы они совсем уклонялись от культуры ее. «Не все из запорожцев, – замечает на этот счет академик прошлого столетия Василий Зуев, – занимались кровавыми промыслами (то есть войной), а было у них отчасти и хлебопашество, и скотоводство, и рыболовство, смотря по тому, какие кому выгоды обитаемые ими места представляли»[985]. И точно: в Запорожье существовал целый класс казаков, называвшихся «сиднями», или «гречкосиями», которые жили по зимовникам, селам и бурдюгам, занимались разными хозяйственными делами и между прочим «засевали свои поля разным хлебом»[986]: число этих зимовников год от года увеличивалось, так что, например, в 1766 году считалось их до 4000, в 1775 году – 45 деревень и 1601 зимовник[987], а вместе с увеличением числа поселков увеличивалось и количество обрабатывавшейся земли. Без сомнения, всего больше обрабатывались земли в паланках, самых богатых черноземом, а главное, самых удаленных от соседства хищных татар; первое место в этом отношении занимала паланка Самарская, за ней следовали в постепенно нисходящем порядке паланки – Кодацкая, Орельская, Протовчанская, Кальмиусская, Перевизская и Бугоградовская; в последних трех земля возделывалась или в самом ничтожном количестве, или даже вовсе не возделывалась.

Земля для посева хлеба, по словам очевидца, выбиралась преимущественно около рек или по склонам балок и по долинам, потому что открытая и высокая степь не всегда была к тому удобна; всякий зажиточный запорожец засевал хлебом столько земли, сколько у него было рабочих сил, и продолжал эксплуатировать избранный участок до тех пор, пока «обессоченная» земля становилась неспособной для производительности хлебных растений; тогда он оставлял насиженное место, выбирал себе другую реку или балку, строил здесь зимовник и вновь принимался за эксплуатацию земли; добываемый на земле хлеб запорожец обыкновенно прятал в нарочно выкопанные в земле, наподобие подземных погребов, ямы, снаружи только одному хозяину и приметные; видимо, это делалось с целью сохранить свое богатство от внезапных набегов хищных соседей – татар. Эти ямы устраивались следующим образом. Хозяева выбирали открытое и сухое место в собственном зимовнике или около него; в выбранном месте выкапывали круглую с небольшим отверстием, через которое мог пролезть один или два человека, яму; эту яму, гладко вымазав в ней глиной пол, стены и потолок, просушивали и перед самой засыпкой в нее хлеба жарко протапливали; дав некоторое время остыть ей от топлива, наполняли хлебом, отверстие закладывали досками, а поверх досок нагортали землю, землю плотно уколачивали, непременно в уровень с окружающей поверхностью, и таким образом сохраняли в течение многих лет свои хлебные запасы. Заложенный указанным способом хлеб редко портился, исключая того случая, когда в яму, вследствие плохой укатки земли, проходила вода. Если надобность указывала открыть такую яму, то хозяева принимали при этом некоторые меры предосторожности: сняв доски, они поспешно уходили от ямы, чтобы избежать спертого в ней от хлеба духа, который мог убить на месте неосторожного человека. Сняв таким образом доски с ямы, хозяева оставляли ее открытой в течение целой недели и только по истечении этого времени выбирали засыпанный в нее хлеб[988]. Этих складов хозяин касался или тогда, когда наставала в том нужда, иди тогда, когда он был при смерти; в последнем случае он завещал их или на церковь, или одному из своих работников, какому-нибудь беднейшему пастуху; этот последний, неожиданно получив такое богатство, часто прогуливал его с товарищами, «в помин души усопшего»[989]. Из всех видов хлебной растительности в большем количестве засевались у запорожских казаков греча, ячмень, овес и горох, в меньшем рожь и еще меньшем пшеница.

Считая по справедливости собственную обработку земли недостаточной для прокормления всего войска, запорожские казаки всегда нуждались в привозном хлебе и всегда дорожили хлебным жалованьем Польши и России. С каких пор установлено было в Польше посылать запорожским казакам хлебное жалованье, сказать с точностью нельзя; но правдоподобно допустить, что это могло быть со времени короля Стефана Батория (1576–1586), учредившего в Запорожье «атамана кошевого и все их началы и таковые ж войсковые клейноты и давшего им жалованье на год по червонцу и по кужуху»[990], – как пишет Лукомский. В каком количестве давалось это хлебное жалованье запорожскому войску, также неизвестно. Присылка хлебного жалованья запорожским казакам из Москвы впервые установлена была, как кажется, с 1654 года, со времени подчинения их России; но опять сколько его отправлялось на первых порах в Сечь, также неизвестно; известно лишь, что в конце XVII века, именно в 1693 году, когда запорожские казаки были уже за Москвой, они жаловались малороссийскому гетману Ивану Мазепе на скудость присланного им продовольствия, – как пишет о том Самуил Величко: «по шесть бочок борошна на каждий курень, з ласки вашея велможности, и з монаршей милости дорочного жалованья по алтинов два, албо часом и более грошей, и сукна по аршину на казака рай; чи есть то речь подобная тим ся през так час немалий уконтентовати? Ей, ни во веки»[991]. Доставлялись главным образом мука, крупа и пшено. Кроме царского хлебного жалованья запорожские казаки иногда получали хлебное продовольствие из киевского Межигорского Спасо-Преображенского монастыря: приглашая к себе на служение иноков этого монастыря, казаки с тем вместе выхлопотали право у русского правительства вывозить им из Киева в Сечь и хлебное продовольствие.

Более важнейшей отраслью запорожского хозяйства, чем хлебопашество, было скотоводство: обширные степи Запорожья, покрытые в летнее время высокой, сочной и густой травой, сами собой призывали запорожцев к этого рода промыслу: «Там сіна по колина, свижого пойла по стойло». Бесспорно, что всего больше запорожцы разводили коней; таково уж было занятие запорожского казака: он только тогда и был казаком, когда имел коня; без коня он и не «лыцарь»; только на коне верхом с «ратыщем» в руке он и был страшен врагам – татарам, туркам и полякам. Корнелий Крюйс пишет об этом: «Запорожские казаки весьма прилежно наблюдали конские заводы, коими пользовались в дальние походы, для того что больше с татарами, кои все ездоки на конях, дело имели»[992]. Оттого во всех казацких песнях, думах и преданиях конь везде фигурирует:

Ой, воно, мій коню,

Де ж ти лита, де ж той час,

Як мы славы добували,

И як всюды знали нас?

Конь назывался верным другом, неразлучным товарищем, милым братом казака; у казака, «бидного сыротыны, чорна бурка – его сват, шабля и люлька – вся родына, сывый конык – его брат». Казак обращается к своему коню не как к бессловесному животному, а как к разумному существу, во всем равному с человеком; он просит его «розбить казацькую туту по темному дугу», вынести его из тяжкой неволи, разделить его радость в победе над врагом; он делится с ним сердечными тайнами, завещает ему, при своей кончине в дикой степи, передать весточку дорогим товарищам и близким родственникам в славной Сечи и далекой Украине; он заботится о нем как о самом дорогом для себя существе, и, в случае болезни коня, предлагает ему и нарядные одежды свои, и несметные сокровища, скрытые в земле, и «ясную зброю», чтобы только конь поднял свою голову, распустил по ветру широкую гриву и вновь понесся с казаком «шляхом, балками, ярами, непроходным байраком».

Насколько можно судить по дошедшим до нас описаниям[993] и находимым в казацких могилах скелетам, запорожские кони были небольшого роста, на вид невзрачны, с маленькими округлыми копытами, но зато, по свидетельству очевидцев, все они отличались необыкновенной крепостью, силой, твердостью в ногах, выносливостью во время продолжительных походов, неразборчивостью в корме, замечательно спокойным нравом и удивительной понятливостью: они узнавали своих хозяев по зову и на свист их являлись из далеких мест степи. «Крикнет, бывало, запорожец на коня «ползи», то он протянет передние ноги вперед, а задние назад, и ползет, а как почует, что казак уже на спине, тогда поднимется и гайда; а как сидит запорожец на коне, то управляет им ногами: куда хочет, туда и повернет»[994]. Быстрота езды запорожских коней дает повод малорусским летописцам называть их «ветроногими конями»[995]; проскакать без отдыха каких-нибудь тридцать верст, не видеть никакого корма в течение целого дня – для запорожских коней дело обыкновенное. Если конь уставал на бегу, то стоило только, говорили старые казаки, торкнуть его за левым ухом, и тогда он снова летел, как легкая птица. Лучшие кони у запорожских казаков назывались «огырями», каковому слову придавалось значение великолепного, сильного и быстрого жеребца.

Большинство коней доставлялось запорожским казакам из их же собственных заводов, как о том свидетельствуют дошедшие до нас документы[996]; главным местом конских заводов были места около Ингульца, Буга и Великого Луга, где они ходили или «пустопаш», или под наблюдением табунщиков. Но кроме собственных лошадей немалое количество их добывали запорожские казаки и у черкесов, турок, особенно же у татар, то путем купли или мены, то путем увода из степей во время пастбищ. «Оное же войско запорожское, – пишет знакомый нам Мышецкий, – егда услышит татар или поляков в слабом состоянии и неосторожности, то собрався как из Сечи, так и из зимовников, в немалой силе, через вольность свою нападение чинят, и от татар и от поляков часто получают себе великую добычу, и отгоняют у них множество лошадей и скота»[997]. Мы имеем несколько документов, из которых видим, что за три года запорожские казаки увели у татар 1175 голов лошадей, и когда татары жаловались по этому поводу русскому правительству на запорожцев, то последние отвечали татарам: «Вы – купцы, а мы – войско, иди и приготовь на то место иных лошадей»[998].

Как велико было у запорожских казаков количество лошадей, видно из того, что некоторые из них имели по 700 голов и более; в 1769 году, во время внезапного набега татар, запорожцы только в двух паланках потеряли 1193 лошади; в 1770 году только в селах и в деревнях Протовчанской паланки считалось 895 голов лошадей, 5335 голов рогатого скота и 13 686 голов овец[999]; однажды кошевой атаман Петр Калнишевский продал разом до 14 000 голов лошадей, а у полковника Афанасия Колпака татары, при набеге, увели до 7000 коней[1000]; по словам англичанина Клавдиуса Рондо, в Запорожье едва ли находился один казак, у которого не было бы 10 или 20 штук коней[1001]. Запорожские кони славились во всей Восточной и даже Западной Европе; оттого спрос на них был очень большой: поляки, русские, крымцы, турки – все одинаково стремились приобрести хорошего коня из запорожских степей; были примеры, что даже заграничные ремонтеры, испросив разрешение у русского правительства, приезжали покупать лошадей у запорожских казаков; цесаревичу, Павлу Петровичу, большому любителю лошадей, никакие кони так не нравились, как запорожские[1002]. Сами запорожцы высоко ценили своих лошадей и в знак своего особого внимания иногда посылали в подарок лучших коней гетманам, панам в Украину и Польшу, вельможам и царям в Москву и Петербург. Проживая иногда подолгу в Петербурге, хлопоча по разным войсковым делам в столице и долго не видя успеха в своих стараниях, запорожские депутаты иногда писали в Сечь кошевому и старшине: «Покорнейше просим вашу вельможность и войсковую старшину прислать господину N пару цуговых или одного верхового огиря, авось либо они и наше дело до сенату шибче довезут»[1003].

В такой же мере запорожцы занимались и разведением в своих степях рогатого скота: скотоводство составляло одну из главных статей доходов запорожского войска[1004]; они содержали множество коров и от «заводов скота получали лучшее продовольствие»; коровы их отличались большим плодородием, так что молодая телка уже через два года давала приплод; вообще запорожский рогатый скот отличался высоким ростом, силой и плодородностью, хотя не был ни особенно тучен, ни особенно породист; «черкасский» скот, то есть скот днепровских, а в том числе и запорожских казаков и теперь славится на всех, даже столичных, рынках России. На запорожских степях паслись целые необозримые стада рогатого скота, каждый казак-зимовчак имел по нескольку сотен, тысяч, даже десятков тысяч голов рогатого скота, и были примеры, что иногда судебные штрафы уплачивались казаком вместо денег рогатым скотом[1005]. Впрочем, пользу от своих коров запорожцы извлекали не столь великую, как можно было ожидать: так, коровы их доились только один раз поутру, и то лишь с Петрова дня до весны, а с весны до Петрова дня вовсе не доились; масло коровье, кроме потребностей для хозяина, также редко приготовлялось[1006].

В одинаковой мере с коневодством и скотоводством развито было у запорожских казаков и овцеводство: у иного казака было по 4000, даже по 5000 голов овец: «рогатый скот и овцы довольно крупен содержат; шерсть с них снимают один раз и продают в Польшу»[1007], – говорится в «Записках Одесского общества истории и древностей». Из пород преобладала очень редкая в настоящее время порода – волошская; овечьи стада назывались у запорожских казаков отарами[1008]; а пастухи чабанами – названиями, усвоенными от татар. Чабаны, одетые в сорочки, пропитанные салом, в шаровары, сделанные из телячьей кожи, обутые в постолы из свиной шкуры и опоясанные ременным поясом, с «гаманом» через плечо, со швайкой и ложечником на боку, зиму и лето тащили за собой так называемые коши, то есть деревянные, на двух колесах, котыги, снаружи покрытые войлоком, внутри снабженные «кабицею», в которых они прятали свое продовольствие, хранили воду, варили пищу и укрывались от дурной погоды[1009].

Но из всех промыслов, без сомнения, больше всего было развито у запорожских казаков рыболовство: «казак – вне войны – табунщик, скотарь, но особенно рыболов». Рыболовство составляло первую отрасль всех промыслов низовых казаков и доставляло им необходимый и самый употребительный предмет продовольствия – рыбу, а вместе с тем служило источником богатства для всего войска: от рыболовства казаки себя и одевали, и обували, и оружие добывали. Оттого у запорожцев не говорилось «ловить рыбу», а выработался на этот счет особый термин – «добуватысь, идти на здобыч».

Дніпровий, Дністровий, обыдва лимани,

Из ных добувались, справлялись жупаны.

Рыболовство было развито у запорожских казаков в самых широких размерах: для рыболовного промысла в разных местах запорожских вольностей устроены были особые заводы и при них курени для житья в зимнее время и покрытые камышом шалаши для житья в летнее время, которыми заведовали особые «господари», выборные из низового товарищества, также главные рыбаки, называвшиеся в Гарде гардовничими (от слова «гард» – перегородка в Буге), и их помощники таровничие, управлявшие таром, или неводом. Рыболовные заводы содержались всегда компаньонами, 3–4 людьми, называвшимися на казацком языке «односумами»; односумы нанимали себе «тафу», или партию, в 16–20 человек и с ранней весны до поздней осени занимались рыболовным промыслом[1010]. Из всех рыбных заводов запорожских казаков большей перед другими известностью пользовался Гард на реке Буге[1011]. Гардом «называлось урочище, при котором запорожцы с весны закладывали между имеющимися при реке Буге большими каменьями и островом малые каменья, и всю реку загачивали, останавливая со сторон, и погружая на дно ея плетни» («Записки Одесского общества истории и древностей»); этим он считался самым лучшим местом для рыбной ловли в Запорожье[1012]. С каждой весной в Запорожье двигались партии промышленных людей; большей частью это были бродячие, бездомные и безженные люди; придя на Низ, они наполняли собой главным образом Ингульскую, Кальмиусскую и Бугогардовскую паланки и нередко здесь оставались навсегда.

Главными местами рыбных ловель в Запорожье были Днепр и Буг с их лиманами, косами и озерками; кроме того, речки Самарь, Орель, Домоткань, Самоткань; Азовское море с его заливами и косами, каковы: Кальмиусская, Бердянская, Белосарайская и Ейская; сверх того, за границей запорожских вольностей – на косах Кинбурне, Тендере, на реках – Кубани, Днестре и Тилигуле[1013] (правильнее – Дели-Голь, то есть Бешеная река, начинается в окрестностях города Балты, впадает в Днестр). Улов рыбы в реках и озерах настолько был велик, что ею обогащались не только сами запорожцы, но и поляки, гетманцы и другие «околичные жители»[1014]. Очевидцы передают, что, например, река Самарь за множество рыбы прозвана казаками «святой» рекой; что в реке Орели ловцы в одну тоню вытаскивали более 2000 самых больших рыб; что в некоторых озерах было такое множество рыбы, что она от тесноты пропадала, портила воду и заражала воздух; что в речке Домоткани водилось множество раков, иногда в 9 дюймов длиной[1015]; что в одном Гарде, в промежуток времени от 1 августа по 1 октября 1771 года, ловилось до 4380 штук разной рыбы на долю одной старшины[1016].

Но из всех рыболовных мест, без сомнения, лучшим местом был Днепр; рыбная ловля производилась в Днепре от самых порогов его до самого лимана и по лиману почти весь год беспрерывно, но самая лучшая ловля была весной и осенью; в Днепре ловилась обыкновенно рыба – карп, лещи, судаки, щуки, белезны, вырезубы, тарани, чехони, спицы, рыбцы, чернухи, секреты окуни и быки; красная рыба, у запорожцев называвшаяся черной, то есть осетры, белуга, чечуга, пистрюга, сомы, ловилась реже в Днепре, обыкновенно же в Днепровском лимане; камбала, скарбия и сельдь ловились только в Днепровском лимане; лини и караси ловились в речках, впадающих в Днепр, и в озерах, близких к речкам[1017]; первая, по вскрытии льда, являлась красная рыба; после красной из других рыб первая показывалась тарань.

Очевидец Василий Зуев передает драгоценные и ничем не заменимые сведения о рыбных ловлях у запорожских казаков. По его словам, главными орудиями для лова рыб у запорожских казаков были: неводы, косяки, мережи и самоловы; кроме того, обыкновенные большие и мелкие, всем известные, рыболовные сети. Неводы были в большом распространении у запорожских казаков; они имели больше 200 сажен длины, не считая веревок, которые привязывались к их бокам и которые были или одинаковой величины, или даже больше самих сетей; употреблялись они для лова всякой рыбы и во всякое время, «а наипаче в погоды», в Днепровском лимане; исключение делалось только для крупной белой рыбы: ее ловили особыми сетями, 50 сажен длины и с большими, нежели у невода, ячейками; к этим сетям брали другие сети, с несколько большими ячейками, нежели в первых, и первые сети продевали, наподобие рукавов, в нескольких местах сквозь вторые, что называлось у рыболовов делать «прорежь»; составленной таким образом сетью ловили в одно время и крупную, и мелкую рыбу. Косяками назывались большие, вязанные из тонких веревочек сети, имевшие длины около 40, ширины около 8 сажен, с ячейками по квадратному полуаршину; к одной стороне косяка привязывали тяжелые камни, а к другой – пуки сухой «куги», и опускали его среди открытого лимана в воду; камни погружали косяк в воду, а «куга», оставаясь над водой, заставляла держаться его стеной на поверхности; косяк рассчитан был для той рыбы, которая плавает только на самой глубине лимана; для этой цели, опустив в воду, его оставляли на целые сутки; через сутки вынимали косяк из воды и забирали запутавшуюся между его ячейками рыбу; извлекши рыбу из ячей, ее убивали долбнями. Мережами назывались те же косяки, но только с очень мелкими ячейками; они рассчитаны были на молодых осетров, пистрюг и крупной породы белую рыбу. Самоловом называлась длинная толстая веревка, имевшая внизу несколько камней и множество небольших веревочек, привязывавшихся к главной, длины семь «корхов», или пядей, каждая, с прикрепленными на концах их острыми крючьями; а вверху имевшая, также на особых веревочках, куги, или поплавки для поддерживания крючков в перпендикулярном положении и в некотором расстоянии от дна реки; самоловы рассчитаны были на больших белуг и осетров: проходя мимо висящих в воде острых крючьев, рыба цеплялась сперва за один из них, начинала биться и потом цеплялась за другие[1018]. К описанным орудиям другие очевидцы прибавляют еще одно оригинальное, живое средство для ловли рыбы, практиковавшееся у запорожских казаков, – речную выдру. Поймав маленькую выдру, запорожец приручал ее до того, что она, подобно кошке, ложилась у его ног и даже спала вместе с ним под одеждой, которой прикрывался казак; вырастив такую выдру, запорожец употреблял ее для рыбной ловли: она входила в воду, добывала там рыбу и возвращалась в ставку к своему хозяину, продолжая делать это несколько раз[1019].

Добытая рыба приготовлялась и сбывалась запорожскими рыболовами следующим образом: поймав рыбу, запорожские промышленники или тот же час сбывали ее свежей, или же заготовляли впрок, если лов не был на откупу у пришлых промышленников; при этом способ приготовления для красной рыбы был один, для белой – другой.

Пойманную красную рыбу прежде всего потрошили; во время потрошения жир, икру и клей складывали особо, тушу особо; затем последнюю мочили в лимане, весной, при холодной воде, в течение целых суток, летом, при теплой воде, в течение нескольких часов; вынув из воды, рыбу распластывали, делали надрезы в некоторых местах и круто засыпали в эти надрезы соль; по просолении банили в воде[1020]; после обмывания вялили на солнце; а иногда, кроме того, раскладывали ее по утрам на росу, чтобы не давать возможности заводиться в ней червям. Отделенную от рыбы икру или оставляли для настоящего употребления, или же заготавливали впрок для продажи: в первом случае выбирали большей частью севрюжью, белужью и осетровую икру; очищали ее от перепонок посредством протирания сквозь проволочную решетку и потом, как находили удобным, солили каждый по своему усмотрению; во втором случае приготавливали только паюсную икру, зернистой же вовсе, по неумению, не делали[1021]. Вынув икру из рыбы, даже не очистив ее, а только обсыпав солью, они складывали ее в кадку отдельными слоями до самого верха и на верхний слой наворачивали тяжелый гнет; дав несколько времени икре просолеть, вынимали отдельными слоями, банили в воде, провяливали на солнце до тех пор, пока она делалась твердой, и потом или продавали ее на месте, или отправляли в Очаков. Жир из красной рыбы вырезали или «ремнями», или кусками, куски солили и употребляли их с хлебом, подобно ветчине. Клей вынимали из рыбы кусками, сперва провяливали его на солнце, потом сдирали верхнюю кожицу, сбивали его в четырехугольные плитки и в таком виде, без всякого обваривания, продавали.

Почти таким же способом приготавливали и белую рыбу. Поймав достаточное количество белой рыбы, промышленники также прежде всего чистили ее, потом потрошили; затем распластывали, делали надрезы и складывали в отдельные кучи, смотря по величине: большую к большой, малую к малой. «Смотря на количество рыбы, на мелкость ее, нельзя не дивиться, – замечает очевидец, – с каким проворством все сие упражнение чинится: один очищает от чешуи и подает другому для потрошения; сей кидает третьему для распластания, а четвертый карбует или надрезывает на боках и отбрасывает в ту или другую кучу, смотря по величине их». Приготовленную таким образом белую рыбу солили каждую порознь, потом складывали в кадки, давали несколько времени отстояться, вновь вынимали из кадок, банили в воде, нанизывали на веревки и развешивали против солнца, выбирая для того ясные дни и ветреную погоду; провялив в благоприятные дни рыбу в течение трех, а в ненастную погоду в течение около семи дней, спешили снять ее, стараясь избежать знойных безветренных дней, когда рыба, скоро просохнув, делалась крошливою. Отделенные от белой рыбы жир и потроха сбрасывали в общую кадку и оставляли до тех пор, пока не заканчивали с рыбой, занимаясь ею в течение нескольких дней; от продолжительного лежания потроха протухали, но зато в это время от них отделялся жир, нисколько не портившийся; покончив с рыбой, брались и за потроха: их опрокидывали в один большой котел, который наливали водой, ставили на огонь и варили; проварив некоторое время, отставляли от огня и снимали всплывший на поверхность жир; снятый жир солили и отправляли для продажи; кроме соленого, собирали свежий жир, но его употребляли тот же час в пищу[1022].

Приготовленная описанным способом рыба или сбывалась на месте приезжавшим польским и малороссийским чумакам, греческим, турецким и армянским торговцам, или отвозилась в Сечь, Очаков, Украину и Польшу; на месте и в отъезде она или обменивалась на хлеб, съестные припасы, вино и пряжу, или же продавалась за деньги. Цены на рыбу существовали разные, смотря по достоинству ее: красная дороже, белая дешевле; красной рыбы большой «холостой» осетр продавали от 6 до 8 гривен, который после запорожцев, в 1786 году, весной продавался от 2 до 3, летом до 4 рублей; икряной осетр продавался не свыше 40 алтын; белуга шла всегда дешевле осетров; севрюга, пистрюга, молодой осетр, белужка, вообще меньших размеров красная рыба продавалась сотнями, по 3 рубля и по 3 с полтиной за каждую, тогда как после запорожцев – по 12 рублей за сотню. Белая рыба, свежая или соленая, продавалась только «головами», то есть целыми партиями, разделявшимися обыкновенно на четыре сорта: в первом, самом крупном сорте белой рыбы судаков, лещей, вырезубов клалось 100 штук рыб, больших карпов 50 штук; эта голова называлась головой крошеня или крошевни; во втором сорте белой рыбы клалось 200 штук; эта голова называлась рубанкой или рубанью, оттого, что при приготовлении такой рыбы на брюхе делались надрезы «для приметы, что их две равняются с одной большой»; в третьем сорте клалось 500 штук рыб; эта голова называлась боковнею, потому что при приготовлении этой рыбы надрезы делались вдоль или поперек боков; в четвертом сорте клалась 1000 самых мелких рыб – плотвы, окуней, тарани, чехони, синьца, рыбца и др.; эта голова называлась игольной, потому что рыбе этого сорта для вывяливания продевали через глаза веревочки посредством больших игл и в таком виде вывешивали на солнце. Всякая голова белой рыбы ценилась разно, смотря по времени, обстоятельствам и лову; обыкновенно же она продавалась от 70 копеек до 1 рубля за голову; при этом приезжавшие покупщики торговались вообще за всякую голову и, сойдясь в цене, брали, какую им было угодно, голову, «потому что малое число крупной рыбы ставилось равным большому количеству мелкой»; если же дело шло не о продаже, а о мене, то обыкновенно за бочку рыбы запорожец выменивал столько же вина или съестных припасов. Камбала, которая ловилась только в устье и в лимане Днепра мелкими сетями, продавалась десятками в свежем, просоленном и вяленом виде; сельди и скарбии, которые ловились в тех же местах и лишь с начала апреля до половины мая, продавались по тысячам солеными в бочонках, при запорожцах по 6 рублей, а после них от 12 до 15 рублей за тысячу[1023].

Значительную отрасль хозяйственно-экономической статьи в Запорожье составляло также звероловство. При малочисленности населения на огромном территориальном пространстве в запорожских степях, особенно по берегам рек, озер, островам, балкам, оврагам, косам, водилось необозримое множество всякого рода зверей и птиц. Звероловство в меньшей мере было развито у запорожцев, чем рыболовство: «им занимались токмо бедные, из коих никто не достигал довольной жизни»[1024], – пишет о том Зуев. Тем не менее для этой цели у запорожских казаков существовал особый класс людей, живших преимущественно в местах Бугогардовской паланки, имевших отдельное куренное устройство и подчинявшихся отдельному, из той же среды выбранному атаману. Люди эти назывались лисичниками, потому что главным предметом их охоты была лисица, не исключавшая, впрочем, охоты и на других пушных зверей. Для запорожских лисичников важно было не столько мясо убитых животных, которым казаки вообще не дорожили, потому что любили больше рыбную, чем мясную пищу, сколько звериные меха. Меха эти составляли предмет торговли, пошлины, подарков и одежды: они продавались московским, польским, украинским и татарским купцам, ими платилась пошлина в войсковой скарб и сечевую церковь, они посылались в подарок московским царям и вельможам, особенно лисьи меха; из них делалась и одежда казаков: шкуры коз на штаны чабанам, а меха видних на шапки запорожцев, ляхов и жидов, и были в большой моде у всех[1025]. Звериная охота в Запорожье сопряжена была с большими трудностями: для того чтобы выследить зверя, особенно зимой, нужно было скитаться по безмерным степям, залегать по глубоким балкам, заглядывать в темные овраги, отыскивать норы зверей, копать ямы, расставлять сети, капканы, и иногда в погоне за зверем по целым дням зимой терпеть голод и холод, летом испытывать зной и жажду. С ружьями, собаками, сетками, капканами и железами[1026] запорожские ловчие, после долгих поисков, возвращались, одобыченные разными звериными шкурами, в свои курени и тут прежде всего отдавали кожи для вычинки особому специалисту этого дела «гарбарю», потом, после выделки, делили их между собой и после дележа продавали купцам на месте или в отъезде. Слава о богатстве зверей и дичи, об удальстве запорожских лисичников привлекала в Запорожье много охотников с Украины, из Польши и России; из последней присылались иногда в запорожские степи охотники от высочайшего двора, которым запорожцы всячески помогали, считая то за особую честь[1027].

Птицеловство в меньшей мере было развито у запорожских казаков, чем звероловство; по крайней мере, оно не составляло предмета торговли и промысла в их крае, и если кто отправлялся в степь стрелять дичь, то делал это лишь в крайнем случае – когда не имел какой-либо другой пищи, особенно рыбной, для пропитания[1028].

Пчеловодство также составляло некоторую хозяйственно-промышленную отрасль у запорожских казаков: «иные живут в зимовниках, для своих лошадей и прочего скота, а другие живут для ловли рыбы, зверей и птиц; також имеют многие пчельники»[1029], – читаем вновь у Мышецкого. Особенно известными местами для пчеловодства были урочища по Днепру, Ингулу и Громоклее, где запорожцы «изрядное количество меду добывали»[1030]. Занятие пчеловодством было в особом почете у запорожских казаков. «Пчола – Божа мушка, а пасишнык – угодный Богови чоловик», – говорят и теперь старые деды на Украине; читая разные молитвы при постановке ульев на пасеке, деды указывают и на пользу от той «Божьей мушки»: «воск на свйчу, мед на пыщу». Оттого многие из запорожских казаков под конец жизни часто удалялись на пасеки, как бы в монастырь, предаваясь там молитвам, посту и воздержанию от праздных слов; многие там и жизнь свою кончали; у кошевого атамана Ивана Дмитриевича Сирко была пасека в знаменитом Черном лесе, около 1660 года[1031]; под конец жизни он удалился на собственную пасеку, в Грушевку, где и окончил дни своей замечательной жизни в 1680 году[1032]. От пчеловодства запорожские казаки извлекали троякую выгоду: соты употребляли в пищу, из меда приготовляли напитки, а из воска делали свечи как для сечевой церкви, так и для монастырских и многих приходских церквей.

Огородничество сравнительно в меньшей мере было развито у запорожских казаков, чем перечисленные отрасли хозяйства; тем не менее оно все же существовало у них, как свидетельствуют о том современники[1033], но практиковалось не столько для того, чтобы извлекать из него выгоды, сколько для того, чтобы удовлетворять своим собственным потребностям; из огородных овощей запорожцы возделывали капусту, огурцы, кавуны, дыни, редьку, бураки, пшеничку (кукурузу), лук, чеснок, гарбузы (тыквы), табак и др.[1034]; последний принадлежал к породе nicotiana rustica и был в употреблении у казаков уже в первой половине XVII века, как о том свидетельствует малороссийский летописец[1035]. Последнее обстоятельство показывает, что в Восточную Европу табак скорее был занесен из Азии, чем из Америки, через посредство Западной Европы: Америка открыта в 1492 году; табак стал возделываться в Западной Европе, впервые именно в Голландии, только около 1610 года; много времени должно было пройти, пока он привился в Западной, а тем более в Восточной Европе; отсюда естественно думать, что распространителями табака в Восточной Европе были именно запорожские казаки, усвоившие его от крымцев[1036].

Еще в меньшей степени, чем огородничество, развито было у запорожских казаков садоводство; тому, разумеется, препятствовала как самая почва в Запорожском крае, не везде удобная для разведения деревьев, так и непостоянный сухой климат, вредно действующий не только на посаженные, но и на природно растущие деревья. «Садов нигде не заведено, а содержать инде около заводов (рыбных) дикую грушу, яблонь, либо вишеньку без всякого призрения»[1037], – говорится об этом в знакомых нам «Записках Одесского общества истории и древностей». Нельзя, однако, сказать, чтобы запорожское войско не заботилось о разведении фруктовых деревьев: из дошедших до нас ордеров Запорожского Коша 1764 и 1772 годов видно, что войсковая старшина особенно старалась сохранить «родючее дерево, в пользу общую ежегодно дающее плод», но при всем этом в тех же ордерах говорится, что, «не страшась истязания Божия», обыватели рубили и опустошали фруктовые деревья, груши, яблони и прочие «родючие» деревья[1038]; особенно, разумеется, страдала у запорожских казаков всякая лесная растительность во время набегов татар: «Татары около зимовников и на лугах выбивали травы, истравляли сено, разоряли молодой лес, рубили старый лес, не щадя и садовых дерев»[1039].

Что касается домоводства, то больше всего запорожцы разводили на своих зимовниках коров, овец, свиней, волов и лошадей; из птиц больше гусей и уток, да немного кур, но петух, хотя и без курицы, при всяком месте был: «Он пением своим показывает им время по ночам»; вообще птиц запорожцы «живя без жен и по лености своей ходить за ней» разводили мало; наконец, при каждом жилье имели собак и кошек[1040].

Глава 22

Торговля, промыслы и ремесла у запорожских казаков

Торговля у запорожских казаков развита была на очень широких началах, чему способствовало как самое положение их вольностей, так и естественные пути сообщения: запорожцы жили на перепутье между Украиной, Литвой, Польшей и Россией с одной стороны, Крымом и Турцией с другой; кроме того, они обладали лучшей частью того «великого водного северного пути из варяг в Царьград», который искони веков известен был русским людям и который вел к Черному морю и отсюда в Царьград и на восток, – это река Днепр с его широким и глубоким лиманом. Оттого можно без преувеличения сказать, что вся торговля Польши, Литвы, Украины и Южной России XVI–XVIII веков была в руках у запорожских казаков и велась через их посредство. Торговля в Запорожском крае началась уже в конце XV века: из акта 1499 года мы узнаём, что уже в это время плавали вниз по Днепру какие-то казаки, добывавшие там рыбу и продававшие ее потом в Киеве[1041]; из других актов известно, что многие из украинцев издавна имели обыкновение с каждой весной отправляться к порогам и ниже порогов, ловить там рыбу, охотиться на зверей, потом осенью возвращаться в города и продавать в них свежую и просоленную рыбу и звериные меха[1042].

Как все люди на свете, так, разумеется, и запорожские казаки на первых порах, вступая в торговые сделки с иностранцами, особенно турками и татарами, вели немую торговлю: за незнанием языков обе стороны, по летописному выражению, «помовали руками»; впоследствии все торговые операции запорожцы стали производить при посредстве особого сословия людей, так называемых толмачей, знавших языки всех народов, с которыми приходилось казакам вступать в торговые или другие какие-либо сношения. Так же как и у всех народов, у запорожских казаков на первых порах торговля была преимущественно меновая, не исключавшая, впрочем, и употребления монет. Пути сообщения были также прежде всего естественные – реки и речки, потом так называемые «отвечные» шляхи, главным образом Муравский и Черный с их боковыми ветками и поперечными дорогами. Способами передвижения по воде служили лодки, чайки или галеры, по шляхам – «мажи» или «паровицы», то есть большие чумацкие возы, и «палубцы» – такие же возы, но крытые сверху от непогоды, запряженные волами, по паре в каждый воз; в первобытной стране при дальности пути, при отсутствии всякого удобства в дороге и при тяжести товаров волы никем и ничем не могли быть заменимы.

Как и всякую торговлю, так и торговлю в Запорожье можно разделить на два вида – морскую и сухопутную. Торговлю водным путем запорожцы вели главным образом с турками и татарами, а потом и с другими восточными народами, например армянами; средоточием морской торговли были – Днепр, его лиман, Черное море, Азовское море и Белое, или Мраморное море; главными местами торговли были – Сечь, Очаков, Царьград. В Сечи для всех иностранных судов имелась превосходная бухта, называвшаяся «оступом»; это был очень глубокий залив, врезавшийся в речку Подпильную, обставленный со всех сторон густым частоколом для защиты от ветра и вмещавший в себя всю запорожскую флотилию. Сколько прибывало из Турции в Запорожье купеческих кораблей, сказать не можем, потому что не имеем на то последовательных и точных указаний; только из одного документа 1746 года видно, что в это время прибыло в Сечь 8 судов, из коих 7 было греческих и 1 турецкое; 8 из этих судов пришли из Варны, 1 из Мессембрии, 1 из Станкео, 1 из Царьграда и остальные из Белого моря, то есть Архипелага. Впрочем, тот же документ устами кошевого атамана Василия Григорьевича Сыча, на запрос киевского губернатора Михаила Ивановича Леонтьева, говорит, что вообще в Сечь приходило иностранных судов в разное время разно: иногда 5, иногда 8, а иногда 10; что они, не доходя версты от Сечи, должны были выдерживать, под наблюдением новосеченского коменданта, двадцатидневную обсервацию и что все они входили в сечевую бухту безданно и безпошлинно[1043]. Однако в означенном документе исчислялись лишь большие суда, о количестве же каботажных, так называемых томбазов, приходивших из Турции в Запорожье, указаний никаких не имеется.

Торговля запорожцев с турками началась с очень ранних времен и при весьма благоприятных обстоятельствах для низовых казаков. По договору 1649 года турецкого султана «с войском запорожским и народом русским» казаки получили дозволение на свободное плавание по Черному и Белому (Мраморному) морям со всеми их портами, городами и островами, могли во всякое время въезжать в порты, сколько угодно стоять в них и когда угодно выезжать из них; могли иметь свободные сношения с купцами сухопутных и речных городов по вопросам о продаже, купле и обмене; имели право строить в разных портах и городах собственные складочные дома; освобождались в течение ста лет от всякой пошлины, мыта и подати, и только по истечении указанного срока обязаны платить «небольшую тягость податей», но и то не больше той, какую платят или будут платить турецкие подданные. Войску запорожскому дозволялось иметь в Стамбуле собственного представителя купеческих интересов, от султана же определялось иметь в одном из портовых городов собственного наместника, на которого возлагалась обязанность выдавать, за собственной подписью и печатью, запорожским купцам паспорта для собственного их плавания на судах, с правом лишь взимать по одному червонцу пошлины за каждый паспорт и приводить к присяге начальников судов в добрых намерениях относительно турецкой державы. Для удержания своевольных людей от морских грабежей казакам вменялось заложить несколько портовых городов, начиная от мест ниже порогов и кончая у устья Буга; определялось всех своевольников судить у султанского наместника, без всякого препятствия; однако для торговли решено было против пиратов из донских казаков выступать заодно казакам и турецкой охране. В случае несоблюдения какого-либо из условий со стороны начальника судна наказание нести только начальнику без препятствия для дальнейшего плавания судна; в случае крушения судна или смерти кого-либо из купцов оставшиеся вещи постановлено отдавать наследникам или близким их; в долговых операциях казацким купцам иметь такие же права, как и турецким; судам, людям, товарам и оружию казацкому оставаться неприкосновенными для турецких подданных; в невольническом вопросе казацким купцам свободно выкупать своих земляков и не принимать лишь на суда беглых невольников: в таком случае для начальников обязательно, без вреда, однако, судну, возвращать беглецов назад, так точно, как для турок обязательно возвращать к запорожским купцам бежавших с казацких судов работников[1044].

В XVIII веке правильному развитию торговли запорожских казаков с турками мешали три обстоятельства: 1) Белградский трактат России с Турцией 1739 года; 2) неблагоприятные распоряжения для запорожской торговли крымских ханов; 3) вредные действия русских откупщиков сбора таможенных пошлин, направленные против запорожцев. По Белградскому трактату 1739 года, 18 сентября, Россия не могла иметь своих кораблей на Черном море, торговлю же должна была вести на нем только посредством турецких кораблей[1045]; ближайшим образом от этого трактата страдали запорожские казаки, которые могли доставлять свои товары на собственных дубах только до турецкого города Очакова и тут или продавать их за деньги, или обменивать партии на партии; только с 1774 года, 10 июля, после заключения Кючук-Кайнарджийского мира России с Турцией, «когда, – как пишет о том Соловьев, – торговля и мореплавание русским купеческим кораблям дозволялись на всех водах, равно как плавание из Черного в Мраморное и обратно»[1046], запорожские казаки не имели стеснения в своей торговле с турками; но спустя год после этого они совсем потеряли свое политическое бытие. Торговле запорожских казаков с турками нередко мешали и крымские ханы. Так, известный во второй половине XVIII века (1758–1764; 1768–1769) хан Крым-Гирей, войдя в сношение с очаковским пашой, воспретил вход большим турецким судам в Запорожье и только дозволил, перегрузив товары у Очакова, ходить к Сечи небольшим речным лодкам; тот же крымский хан, отдав в откуп Козловскую таможню янычар-аге (то есть командиру янычарского корпуса), требовал, чтобы все русские суда, плывшие по Днепру к Очакову, выгрузив свои товары из судов у Очакова, отправляли бы их сухим путем в Козлов; то же должны были делать и суда, шедшие из Черного моря к Очакову и отсюда к Запорожью. Само собой разумеется, что такие распоряжения хана страшно затрудняли торговые сношения запорожских казаков с Турцией, и от 1762 года, 3 июля, до нас дошло письмо Запорожского Коша к крымскому хану с просьбой о пропуске судов «с Белого и Черного моря сюда в российские границы, також и из Сечи туда следующие судна без выгрузу», в противном случае запорожцы грозили запретить всем купцам, казакам, чумакам и ватагам ездить из Запорожья в Крым для покупки у татар соли. Но требование запорожских казаков было исполнено лишь в 1765 году, уже при хане Селим-Гирее и после протеста русского консула премьер-майора Александра Никифорова. Кроме притеснений от крымских ханов запорожская торговля страдала и от русских откупщиков сбора таможенных податей. Во второй половине XVIII века некто таможенный обер-директор Шемякин заключил контракт с русским правительством на сбор таможенных пошлин и вынудил у него издать распоряжение не допускать турецкие корабли из Черного моря и Архипелага в Запорожье; мотивом для такого распоряжения выставлено было неимение надлежащих капиталов для торговли у запорожских купцов; запорожцы справедливо увидели в этом беду для всего своего края и обратились с просьбой на высочайшее имя императрицы Елизаветы Петровны; в 1759 году отправлена была в Петербург депутация от Запорожского Коша, которая успела добиться некоторых для себя на этот счет облегчений[1047].

Предметами вывоза со стороны запорожских казаков в Турцию были – меха, кожи, шерсть, железо, полотно, пенька, канат, говядина, баранина, живые овцы, храш, коровье и конопляное масло, рыба, икра, пшеница и пр.; некоторая часть этого товара шла непосредственно из Сечи, некоторая же – через Сечь из Украины, Польши и России. Предметами ввоза со стороны турецких купцов в Запорожье были – оружие, конская сбруя, свинец, соль, сукно, сафьян, хлопчатая бумага, шелковые материи, китайки, снурки, галун, вино, лимонный сок, деревянное масло, ярь, камфора, стекло, косы, ножи, бритвы, ножницы, сугачьи рога, шедшие, вероятно, на казацкие пороховницы, и разная бакалея, как то: изюм, винные ягоды, лимон, сорочинское пшено, кофе, орехи[1048]. В 1759 году тайный советник, президент Академии наук, Григорий Николаевич Теплов спрашивал в Глухове у запорожских депутатов, какие в Сечь из Турции привозились вина, и тут же осведомился: «Не возможно ли с тамошних приморских мест, да по способности и из Цареграда вывоз сделать, под осень, на употребление к столу в доме ясновельможного гетмана, зовемой по греческу стридии, а по здешнему устрицы?» Бывший при депутатах толмач объявил, что в турецких местах «того предовольно». Тогда Теплов приказал от себя о том написать гетману, а запорожцам дал на усмотрение верхний «маслак», то есть скорлупу с одной стридии; тот маслак депутаты отправили в Сечь[1049].

Торговлю сухопутную вели запорожские казаки с Крымом, Польшей, Литвой, Украиной, Великоруссией и Новосербией.

Торговля с Крымом началась с самого момента появления запорожских казаков на днепровском Низу и имела самое широкое распространение. Оно и понятно: при всей враждебности отношений казаков к татарам между ними было и много точек соприкосновения как самых близких соседей, находившихся в тех или иных друг к другу отношениях. На первых порах, когда крымские и ногайские татары не были еще заражены мусульманским фанатизмом, отношения между казаками и татарами были отношениями двух мирных соседних народностей: с принятием татарами ислама и водворением турок в Константинополе отношения между теми и другими сделались отношениями народов, стремившихся к истреблению друг друга; с ослаблением религиозного фанатизма у мусульман отношения между казаками и татарами оставались хотя и неприязненными, но в общем приближали их друг к другу. Во всех трех случаях открывалось широкое поле для взаимных обменов казаков и татар между собой; избыток же у одних и недостаток того же самого у других заставляли, помимо войны, вступать в торговые сделки. Начавшись с XVI века, торговля запорожских казаков с татарами усиливалась в течение XVII и особенно приняла большие размеры в первой половине XVIII века. Стеснение для торговли с Крымом запорожские казаки встретили лишь во второй половине XVIII века со стороны русского правительства, по случаю распоряжения выдавать запорожцам денежное жалованье не серебряной, а медной монетой. В 1764 году, 7 июля, императрица Екатерина II писала в своем указе на этот счет следующее: «По представлению находящегося в Крыму консула премьер-майора Никифорова в наш сенат коллегия иностранных дел объявляла, каким образом великороссийские и малороссийские купцы и запорожские казаки, через Днепр и украинскую линию, и от Бахмута по слабому смотрению таможен явно, а большей частью тайно разными вымышленными средствами в торгах до Сечи Запорожской, а от оной через реку Днепр провозят здешнюю серебряную монету в крымскую сторону, где, покупая виноградные вина и товары, возвращаются в Сечь и в малороссийские полки; и сверх того запорожцы покупают соль из ханского озера; и по точному консульскому осведомлению той серебряной монеты каждое лето до 60 000 и более туда привозится, которая там остается и переделывается в тамошние деньги и на ханские расходы употребляется, ибо другого серебра хан крымский ниоткуда себе достать не может… И потому в нашем сенате определено: 1) для пресечения производившегося великороссийскими и малороссийскими купцами и запорожскими казаками через Днепр и украинскую линию до Сечи Запорожской, а оттоль через реку же Днепр и другие разные протоки тайного провоза здешней серебряной монеты на крымскую сторону во все тамошние места, наикрепчайше подтвердить изданные о том указы, а особливо публикованный в 1744 году, мая 11 дня, коими вывоз проезжающими из России за границу российской серебряной рублевой, полтинной и прочей монеты и сделанной всякой посуды и слитков накрепко запрещен… 2) подлежащее войску запорожскому ежегодное жалованье производить отныне впредь медной, а не серебряной монетой из ближайших мест к их Сечи, отправляя к ним оное водой по реке Днепру»[1050]. Само собой разумеется, что это распоряжение гибельно отзывалось на торговле запорожских казаков с Крымом, потому что татары вовсе не хотели продавать свои товары на медные деньги; но казаков спасали на этот раз контрабандисты, умевшие провозить серебряную и золотую монету с Украины на Запорожье.

Главными местами торговли запорожских казаков с крымцами были – Сечь, Перекоп, Кафа и Козлов; товары шли из Запорожья частью Днепром, большей же частью сухопутьем по так называемым «отвечным» шляхам, Муравскому и двум его ветвям – Изюмскому и Кальмиусскому; тем же путем шли товары и из Крыма в Запорожье; средствами передвижения у запорожских казаков были дубы, лошади и волы; у татар – лошади и верблюды; предметами вывоза из Запорожья были – пушные товары, полотно, кожа, железо, оружие, коровье масло, табак и отчасти хлеб; предметами ввоза из Крыма в Запорожье были – сафьян, сафьяновая обувь, особенно так называемые «папуци», то есть туфли или башмаки, серые смушки, шелковые ткани, особенно термалама, волошские орехи, красные вина и, что самое главное, соль; иногда ослицы, мешты и белые верблюды; так, в 1758 году в Крыму куплены были 30 верблюдов, доставленных через Запорожье в Петербург для подарков разным вельможам, а в 1762 году гетман граф Кирилл Григорьевич Разумовский просил запорожскую старшину купить ему в Крыму белых верблюдов; старшина отправила от себя толмача Григория Швыдкого в Перекоп; верблюды были куплены ценой по 30, 40 и 50 рублей за одного или за пару – «верблюдиху и лоша» – и, как нужно думать, доставлены по назначению[1051].

Торговля с Польшей также производилась искони веков у запорожских казаков: поляки вели торговые операции то непосредственно с самими запорожцами, то через посредство запорожцев с турками и крымцами. В том и другом случае польские пограничные помещики и местные старосты, то есть управители польских областей и городов, всячески старались держаться с запорожцами по этому поводу на мирной ноге. Само собой разумеется, что и запорожские казаки, соблюдая собственную выгоду, оказывали большое покровительство польским торговым людям, как об этом свидетельствуют сами же поляки. «В Сечи, хотя там жили всякого рода беглые и отступники от всех вер, – пишет католический патер Христофор Китович, – такая скромность и такая безопасность там царствовала, что приезжавшие с товарами или по другим делам люди не боялись и волоска с головы своей потерять. Можно было на улице оставить свои деньги, не опасаясь, чтобы они были похищены»[1052].

Главными центрами польско-запорожской торговли были – Умань, Корсунь, Лысянка, Тарговица и др. Известный в свое время богач и тщеславец польский, граф Франц Потоцкий, получив в наследство Умань со многими его крепостями, обнес весь город стенами и башнями и, чтобы сделать его центром богатства и культурности, открыл в нем ярмарки. Зная, какое значение в этом случае имели для всего Приднепровского края запорожские казаки, Потоцкий нашел нужным отправить от себя письмо с приличным подарком кошевому атаману Григорию Федорову, которого просил объявить запорожцам, когда они будут ехать в Польшу по торговым делам, направляться прямо в Умань, там брать паспорта, распродавать свои товары и с оставшимися от продажи идти дальше: «Как в наследственной моей вотчине Умани, по высочайшему королевскому соизволению и моим старанием возобновлены торги и ярмарки, с предоставлением разных преимуществ торговцам всех пограничных наций, то и прошу вас, ясневельможный пане, целому Кошу объявить, чтобы запорожцы, которые обыкновенно в Польшу ездят по торговле с лошадьми, скотом, воском, салом, мехами и другими товарами, отправлялись за всякими паспортами в Умань на ярмарки; оттуда, если бы там своих продуктов не распродали, могут с паспортами управителя моего Уманьского имения пускаться и дальше, 1762 года, 18 мая»[1053].

Торговые фуры из Запорожья в Польшу шли по главному шляху Черному или Шпакову и его боковым веткам; предметами вывоза из Запорожья были – лошади, рогатый скот, меха, рыба, рыбий жир, соль, сало, воск, сыр, вязига и др. Польские дворяне, особенно молодежь, часто ездили в Сечь, чтобы покупать там верховых лошадей, а польские купцы отправлялись туда, чтобы закупать там соль, которую запорожцы собирали у левого берега Днепровского лимана из озер Кинбурнского округа, особым способом заготавливали ее и перевозили в лодках с левого берега на правый к мысу Станиславову и к балкам Солонцам и Широкой, а оттуда возами доставляли в Сечь[1054]. Многие и из запорожских казаков отправлялись в Польшу для продажи своих товаров, в особенности дорогих коней; в Умани их видали на ярмарке в день святого Ивана; сюда они приезжали на множестве возов, одетые в короткие жупаны из телячьей кожи, иногда с подбитыми, очень богатыми материями; продав свои товары, запорожцы очень долго веселились и потом уезжали назад[1055]. Иногда через Польшу запорожские купцы и торговцы добирались и во Львов; там они продавали соленую и вяленую рыбу, а вместе с этим нередко и самих волов, на которых привозили товары, и возвращались назад на одноконках; нередко также поднимались они к речкам, текущим в Вислу, где продавали пшено, привозимое ими из Сечи[1056].

Торговые фуры из Малороссии или Великороссии шли в Запорожье или сухим путем по шляхам Черному-Украинскому, Крюковскому, Крымскому, Переволочанскому, Кизыкерменскому с их боковыми ветками, по Муравскому, Изюмскому и Кальмиусскому, или же речным путем по Днепру от Мишурина Рога и далее внутрь Запорожья до Сечи. Для сплава по Днепру разных товаров у запорожских казаков с 1656 года существовал особый класс людей, лоцманов, выбиравшихся из самых смелых казаков Кодацкой паланки, живших выше днепровских порогов, свободных от всяких войсковых повинностей, но обязанных проводить купеческие суда через страшные пороги. Главными местами торговли запорожских казаков с малороссийскими были: Стародуб, Миргород, Хорог, Дубны, Ромны, Опошня и другие места, куда они съезжались чаще всего на ярмарки в дни годовых или храмовых праздников[1057].

Предметами торговли запорожцев с Малороссией и Великороссией были разные съестные продукты, рыболовные сети, нитки для неводов, канаты, полотно, простые сукна, табак и в особенности водка, которой тем больше продавалось на ярмарках, чем больше был урожай хлеба в стране. Привозимые товары частью покупались в Запорожье на деньги, частью обменивались на товары собственного и турецкого или крымского производства.

Вначале все товары пропускались из Малороссии и Великороссии в Запорожье беспошлинно, но потом, когда в Переволочной и Кременчуге, с 1753 года, учреждены были русские таможни, со всех украинских и запорожских купцов, проезжавших с товарами, стали взимать известную пошлину. Такое распоряжение не могло понравиться запорожским казакам, и они стали хлопотать у русского правительства о снятии пошлины с провозимых к ним и обратно от них товаров. С этой целью в 1756 году отправлены были в Петербург депутаты от Запорожского Коша; эти депутаты, находясь в Петербурге, просили гетмана графа Кирилла Разумовского «о пропуске в Сечь съестных и питейных припасов и прочих вещей беспошлинно», но успели добиться в этом облегчения лишь на некоторое время. В 1760 году, 25 января, указом императрицы Екатерины II постановлено было на этот счет следующее: 1) дозволялось съестные и питейные припасы, для собственного пропитания запорожцев, а также все товары, шедшие на одежду, обувь и запорожские промыслы, именно те, которые были привезены из-за границы и с которых уже раз взята была пошлина, пропускать в Запорожье без всяких пошлин, но зато все эти товары из Коша за границу, в Польшу, Крым и другие чужестранные земли, на продажу, «не отпускать отнюдь»; 2) дозволялось покупать ружья, порох, свинец и ружейные кремни «для собственного употребления», но строжайше запрещалось продавать их из Коша за границу; 3) за провоз из Сечи в Малую Россию рыбы, мягкой рухляди, за пригон лошадей, рогатого скота и всего собственного запорожского продукта и промысла пошлинного сбора не брать; 4) с соли, привозимой запорожцами в Малую Россию, так как она не их продукт, а привозная, пошлину брать; 5) также с других товаров, кроме соли, иностранного продукта и промысла, привозимых из Запорожья в Малую Россию и из Малой и Великой России в Запорожье, пошлину брать; 6) по скольку же запорожцам ежегодно пропускать съестных и питейных припасов и товаров из Малой России и слободских полков в Сечь и обратно из Сечи в Малую Россию товаров их промысла и продукта, тому единственного положения, для представленных в доношений Коммерц-коллегии и комиссии о пошлинах резонов, не класть; а дабы они, запорожцы, под своим именем посторонних купеческих товаров не провозили, также чтоб и своих за границу, в Крым и Польшу, особливо хлеба и съестных припасов и товаров, в том числе запрещенных, беспошлинно не отправляли, о том войску запорожскому объявить, чтоб оно того отнюдь не чинило, но поступало бы как верные рабы и в том присягу учинило, а если пойманы будут с везенными тайно за границу товарами и припасами, то с ними будет поступлено по таможенному уставу без всякой пощады; ездить же им, запорожцам, из Сечи для покупки припасов и товаров с паспортами от кошевого атамана и войсковой старшины; 7) из Киево-Межигорского монастыря на духовный чин Запорожской Сечи муки ржаной и прочих хлебных припасов тридцать четвертей, пшена десять четвертей, хлебного вина две бочки, холста тысячу аршин, а из Запорожской Сечи в тот Киево-Межигорский монастырь рыбы четвероконных десять возов всякий год отпускать беспошлинно, ибо тот монастырь состоит внутри Малой России, а соль с пошлиной. В 1762 году, особым указом, подтверждалось «впредь из Польши вина простого на продажу в Малую Россию, в Сечь Запорожскую и в Новую Сербию отнюдь не впускать, и того накрепко не токмо на заставах фарпостных, но и по тайно проложенным малым дорогам смотреть под опасением по указам штрафа неотпускного тем, кто для своей корысти в противность сему нашему повелению что учинит». Естественно, что запорожские казаки рассматривали наложение пошлины на привозимое вино и отвозимую соль как меру крайнего стеснения их торговли, много раз ходатайствовали о снятии налогов, но всякий раз безуспешно.

Торговые сношения запорожских казаков с Новосербией начались с 1754 года. Впрочем, они не достигали таких размеров, как торговые сделки с Польшей и Украиной; хотя запорожские казаки и приезжали на ярмарки в главный центр Новосербии, крепость Св. Елисаветы, но вообще торговые сношения запорожских казаков с этой стороны были ничтожны. Причиной тому служила вражда между запорожскими казаками и новосербами; самая же вражда имела свое основание в поселении новосербов от речки Синюхи до верховьев реки Ингула, которую запорожцы по всей справедливости и с давних времен считали своей неотемлемой собственностью. Жалобы с одной стороны, неудовольствия и набеги с другой более и более обостряли отношения между близкими соседями и устраняли всякие крупные торговые сделки между запорожцами и новосербами.

Во всех торговых сношениях запорожских казаков с соседями и соседей, особенно украинцев и поляков, с запорожскими казаками играли первую и незаменимую роль так называемые чумаки. Чумаки в быту Запорожья, а также и в быту всей Украины составляли настолько важный класс людей, что он не раз обращал на себя внимание исследователей южнорусской истории. Название «чумак» по одним данным происходит от слова «чум», что значит ковш, которым путники пили воду во время своих далеких переездов; по другим – от татарского слова «чумак», что значит извозчик; по третьим – от слова «чума», потому что украинские торговцы, отправляясь в Крым, часто заражались в пути свирепствовавшей там чумой и нередко заносили ее в Запорожье и Украину; по четвертым – от того, что, идя в дорогу, украинцы вымазывали свои штаны и сорочки, для предотвращения всякой заразы и насекомых, дегтем, и по самому виду своему напоминали чуму[1058]. Чумачество представляет собой любопытнейшую черту экономического быта как собственно Запорожья, так и всей Малороссии: это есть зачаток национального малороссийского купечества, основанный на началах чисто товарищеской ассоциации. Родилось оно гораздо раньше появления на днепровском Низу казачества и даже послужило прототипом самого казачества, ибо первые чумаки были и торговцы, и промышленники, и с тем вместе воины. Начавшись едва заметно для истории, чумачество с течением времени разрослось до обширных размеров; мало-помалу чумаки выработались в тип здоровых, крепких, мужественных и неустрашимых промышленников, способных переносить и летний зной, и недостаток воды, и отсутствие корма, и нападение всякого рода хищных степных наездников; оттого справедливо чумаков сравнивают с бедуинами, а их волов – с верблюдами дикой и пустынной Аравии. В Запорожье чумаки как торговцы и промышленники составляли между собой «артели» на началах полной ассоциации или товарищества, а как воины входили в состав низового товарищества, платили всю прибыль от своих промыслов в войсковой скарб и возмещали свои убытки войсковой казной[1059].

В течение долгой исторической жизни южнорусское чумачество выработало себе и известные приемы для передвижения своих товаров из одного места в другое по «одвичным» шляхам широких степей. Едва сходил снег после зимы, едва показывалась травка из земли, едва заревели чумацкие волы, выходя из-под навеса после долгой зимы, как уже заскрипели длинные «мажи», «добри паровыци», и чумаки стали собираться на майданах за слободами в длинные «валки». Сложив на немногих возах необходимую для дороги провизию, или «харчу» – пшено, хлеб, сало, гречневую крупу, а также запасшись необходимыми кашеварными принадлежностями – казанами, таганами, сокирой, ложками, салотовками, чумаки «рушали» в путь. Впереди всех шел воз, запряженный самыми лучшими серыми, здоровыми и жирными, «як из воды», волами, иногда с золочеными и убранными разноцветными лентами рогами и между рог прилепленными, в праздничные дни, двумя восковыми свечами. На нем сидел сам «батько-атаман, пан-господарь»; тут же, около него, помещался петух, возвещавший время дня и ночи чумакам. Атаман всегда шел впереди всех; он избирался всей артелью, как человек опытный, бывалый, знавший все пути, умевший предотвратить всякие опасности. Он указывал всей валке путь, поднимал чумаков в дорогу, останавливал валку для отдыха, определял ночных и дневных сторожей, разбирал ссоры между «ватажанами» и заботился о предотвращении внезапных нападений со стороны разных степных «харцызов»; по атаману важнейший человек был кухарь или кашевар: он хранил всю харчу и кашеварные принадлежности, готовил «страву» чумакам к «сниданню, обиду, полудню и вечери». Для безопасности в пути все чумаки запасались «рушницами» и длинными «списами», а деньги свои прятали или в гаманах на груди, или на колесных ободьях под шинами.

С каждой весной запорожцы с нетерпением ждали украинских или польских чумаков; извещая иногда своих депутатов, находившихся по разным делам в Петербурге, они писали: «ватаг еще нет»; «ватаги уже понемногу идут и везут хлеб и водку»; «ватаг такое множество, что даже припасы в Сечи и Никитином вздорожали»[1060]. У самых границ запорожских вольностей чумаков встречала особая казацкая команда и помогала им переправляться через реки, прежде всего Днепр, если чумаки шли из Украины, или Буг, если они двигались из областей Юго-Западной Польши. Переправившись через Буг, они платили известную пошлину «мостовое», являлись в Гард, брали здесь для безопасности в пути и указания дороги конвой с войсковым перначем, войсковой печатью, прикрепленной к перначу, или вообще каким-нибудь будзыганом[1061] и двигались дальше внутрь запорожских вольностей, причем снова платили «мостовое» за переправы на паромах и за переезды по гатям и мосткам. Везде, где только проезжали чумаки, им оказывали радушный прием и казаки-зимовчаки, и особенно корчмари и шинкари, у которых они для себя могли найти хороший обед и добрую горилку, а для своих волов – свежий попас и холодную воду из колодца или криницы, вырытой близ всякого зимовника. Сменив несколько раз конвойных и всякий раз заплатив им особый «ралец», чумаки наконец добирались или до Микитина, или до Кодака; тут они совсем отпускали конвои, вносили известную плату за свой проезд по запорожским землям в войсковую казну и на некоторое время останавливались на месте. После небольшого отдыха те, которые ехали на Дон за рыбой, переправлялись через Днепр у Кодака и двигались дальше по восточным степям Запорожья, а те, которые ехали за солью, запасались в Микитине особыми ярлыками и билетами на татарском и турецком языках от запорожского толмача, переправлялись через Днепр и вступали уже в пределы ногайских татар, имея конечной целью своих путешествий город Перекоп. До сих пор чумаки шли беспечно, охраняемые запорожским конвоем; теперь они двигались одни и потому, перешагнув запорожскую грань, тот же час брали разные меры предосторожности на всякие случаи: для предохранения от чумы вымазывали свои сорочки и штаны дегтем, а для безопасности от степных «харцызов» заряжали рушницы и вынимали из возов острые списы; в ногайских степях чумаки были всегда настороже. В случае внезапного нападения со стороны харцызов, гайдамаков и всякого рода степных хищников чумаки тот же час делали из своих возов табор и, под руководством артельного атамана, отбивались от злых людей. Испытывая иногда разные бедствия от нападения харцызов, чумаки нередко терпели «несносные обиды» и от самих татар: татары требовали с них большие платы за переправы через речки Белозерку, Рогачик и Каирки – от 5 до 30 копеек мостового, а иногда брали плату и в тех местах, где воды совсем не было и где речку переезжали возами, как сухой овраг; иногда у них отгоняли с пастбищ волов и требовали выкупа по рублю и полтине за голову, как будто за найденный в дикой степи скот; иногда и совсем похищали волов, угоняя их в свои аулы[1062]. С такими опасностями добирались чумаки до Перекопской башты; здесь крымцы давно уже поджидали чумаков и радовались приходу их, потому что чумаки приносили большой доход казне крымского хана. Рудченко в своей книге «Чумацкие народные песни» пишет: «Еще из договора Сигизмунда-Августа с крымским ханом в 1540 году узнаём, что польским и литовским торговцам (чумакам) выговаривалось право свободно брать соль в Хаджибее, Перекопе и Кафе, заплативши мыто по старинке крымскому хану»[1063]. Поэтому ханские приставы не только заботились о возможно большем вывозе из Крыма чумаками соли, но и всякий раз, после урожая соли, заблаговременно извещали о том Запорожский Кош; так, в 1764 году, 25 июня, пристав перекопского промысла Баба-Иман писал кошевому атаману Филиппу Федорову: «Благодарение Богу, его святым произволением, сего году уже выстояние свое сделав, соль произошла обильно противу прошедшего года: как обычай, села хорошо. Да притом же воды и травы в Крыму, также и на пути везде изобильно, так что очень спокойно ныне для чумаков, а для скота кормов достанет. О чем при сем присланный от меня Мустафа-Баша вам изустно донесть имеет. При чем посылаю вам в гостинец один сафьян, прошу принять его за благо. Да притом же прошу прислать к нам воза два для вас, одолжаюсь самой чистой соли на ваш расход накласть. При чем прошу в незамедлении чумаков присылать за солью»[1064].

Дойдя до ворот Перекопской башты, чумаки платили здесь за каждую мажу «баштового» сбора по 70 копеек и потом уже въезжали в город; затем несколько времени отдыхали, нагружались солью, платили за целый воз по 5 рублей, за половинный по 3 рубля и возвращались назад; если у татар случалась на тафах рыба, покупали и рыбу и складывали ее на возах. Между тем запорожцы вновь поджидали чумаков, вновь взимали с них пошлины за переправы, паромы, мостки и гати, со своих, разумеется, меньше, с чужих больше, вновь оказывали им гостеприимство корчмари и шинкари.

Из Запорожья чумаки двигались кому куда нужно было для распродажи товара. «Примечательно, – говорится в «Записках Одесского общества истории и древностей», – что в год до 1000 волевых возов оной (соли) в Польшу отпустится; покупают также и малороссияне из Елисаветградской провинции»[1065].

Кроме крупной торговли с турками, поляками, украинцами, новосербами и крымцами, Запорожский Кош вел также торговлю и внутри Сечи; это была торговля по преимуществу мелочная; она производилась иногда на самой сечевой площади, а чаще всего на Крамном базаре, Гасан-базаре или сечевом форштадте, то есть предместье; здесь стояло множество небольших, на низеньких столбиках, домиков, дворов, лавочек, яток, шинков, в которых и производилась всякого рода торговля; часть этих построек сооружена была на средства куреней и принадлежала войску, часть составляла собственность заезжих купцов, как то видно из дел сечевого архива; так, сиделец Петр Крылов, задолжавший купцу Федору Попову и не могший уплатить ему своего долга, по «базарному суду» должен был продать свой старый двор, находившийся на сечевом базаре, за 2^1/2 куфы водки, в уплату истцу[1066]. Предметами торговли в Сечи были – епанчи, седла, стрелы, луки, стремена, сабли, удила, привозившиеся запорожцам татарами, рогатый скот и неспособные к езде лошади, продававшиеся на убой татарам запорожскими казаками. Кроме торговли в Сечи, торговля производилась и в паланочных селах – Каменном на Кальмиусе, в Гарде на Буге, Микитине на Днепре и др.; здесь также были крамные базары, шинки, лавки и заезжие дворы.

Ремесла не приносили такой пользы и не были так широко развиты у запорожских казаков, как торговля, рыболовство и скотоводство; разумеется, ремесленники существовали у запорожцев, но цехового ремесленного сословия, обязанного известными повинностями войску, у них не было. При самой Сечи жили разные мастеровые – котляры, пушкари, кузнецы, слесаря, сапожники, портные, плотники; все они, по казацкому обычаю, исполняли запорожцам работы за известную плату, и даром ничего и никому не обязаны были делать; жили они в предместье Сечи, но приписаны были к куреням, как и другие казаки[1067]. Вне Сечи известны были кожевники и кузнецы: «Некоторые из них есть и художники, – выделывают сыромятные кожи и овчину, и при Аргамаклы (при речке Громоклее) по способности получают уголь. Из кузницы как на Ингуле у перевозу, для дорожних людей кузница содержится, но уголья все от Аргамаклы получают»[1068], – читаем в тех же «Записках Одесского общества истории и древностей».

Кроме людей с названными занятиями, у запорожских казаков были также и своего рода старьевщики, как это видно из дел селевого архива: в 1749 году запорожские казаки Джереловского куреня поймали нескольких человек перекопских жителей и увели их с собой в Сечь; приезжавшие в Сечь татары видели, что один из пойманных людей на базарной площади Сечи «продает ветхие рубашки, також и перемывает», то есть занимается мойкой белья[1069].

Глава 23

Доходы войска запорожского низового

Главными источниками доходов войска запорожского низового, кроме естественного богатства обширного черноземного края, были: военная добыча, внешняя и внутренняя торговля, винная продажа, дань от перевозов, подымная подать и, наконец, царское хлебное и денежное жалованье.

Первым и прямым источником доходов войска запорожского низового была военная добыча, получаемая ими на войне с турками, татарами и поляками. Отправляясь в каждый поход, запорожские казаки давали присягу перед святым Евангелием на то, что ни один из них ничего не утаит из военной добычи, а все добытое добро доставит в курень для раздела между всем товариществом[1070]. Возвратившись из похода и отдавши «хвалу всесильному Богу и молебное благодарствие Пресвятой Богородице Деве», запорожские казаки «дуванились» всей добычей, конями, рогатым скотом, овцами и всем, что приводили и приносили с собой[1071]. Как велика была эта добыча, разумеется, сказать нельзя, так как количество ее зависело как от размеров похода, так и от удачи на войне. По обычаю лучшую часть добычи казаки отдавали на церковь, а оставшуюся от этого часть паевали между собой, после чего кто тот же час прогуливал свою долю, а кто прятал ее на черный день[1072].

Вторым источником доходов войска запорожского низового была всякого рода и вида торговля, внешняя и внутренняя. «Запорожские казаки, – пишет исследователь Калачев, – получают знатную сумму от купцов, поставляя от Сечи разные товары по Днепру в Очаков и Кинбурн, а также оттоль с приходящих кораблей, как оные случается, что в сухменное время и шед Очаковским лиманом, выше устья Буга, в разлив, называемый Козий, Днепровскими гирлами, иногда не проходит без облегчения с них на лодки. А случается притом, что турки с купцами и договоры имеют поставлять товары до Очакова, а не до Сечи»[1073]. Все торговцы, купцы и промышленники, отвозившие разные товары и привозившие их в Сечь, торговавшие по слободам, деревням и зимовникам, вносили известную плату в войсковую скарбницу или на войсковую старшину: от куфы муки или харчевых припасов рубль, от рыбы, пойманной на Буге, три первые десятка «наколи» на полковника, писаря и есаула, находившихся при рыбных заводах, и четыре других десятка на сечевую старшину; если же рыба была продана или утеряна раньше отделения от нее части для чинов войска, то с рыболовов взыскивалась стоимость ее деньгами. Чтобы взимать пошлину с торговых людей, на всех запорожских базарах присутствовали особые начальники, войсковые кантаржеи: они смотрели за правильностью весов и мер, назначали цену за привозимый товар и собирали пошлину с торговцев в войсковую скарбницу.

Особенно большую пошлину давали шинки; шинки чрезмерно были распространены в земле запорожских казаков; по вольности своей жизни все запорожские казаки имели право варить мед, пиво, брагу и заниматься продажей спиртных напитков[1074]; оттого по документам сечевого архива 1770 года во всех владениях запорожских казаков насчитывалось больше 370 шинков, которые распределялись так: в Сечи – 73, в паланке Самарской – 83, Протовчанской – 78, Кодацкой – 74, Орельской – 45, в Микитинском перевозе – 10, в Каменском базаре паланки Ингульской – 10. Все эти шинки, читаем у Скальковского, в общей сложности, приносили войску 1120 рублей в год, полагая арендной платы за простой шинок без лёха 2 р. 50 коп. и с лёхом, то есть походным погребом, где можно было держать пиво и мед, по 4 р. 50 коп. Сумма эта разделялась на 45 паев и распределялась между войском следующим образом: кошевому, судье, писарю, есаулу, 38 куреням, войску, церкви, довбышу и пушкарю пополам – по 24 рубля и 51 копейке с денежкой на всякий пай[1075]. Кроме этого, с приезжавших в Сечь ватаг из Малороссии, Крыма и Польши, если они привозили белое вино или водку, также взимали пошлину на церковь и старшину: на старшину, в том числе довбыша и пушкаря, с каждой куфы по рублю; сверх денег брали и так называемое «поставное вино» по одному ведру, называвшемуся у казаков квартою, с того, кто покупал вино или водку, или с того, кто сам продавал их, на кошевого, судью, писаря, есаула, довбыша, пушкаря, куренных атаманов и духовных лиц, – всего числа 7 ведер; только заплативший эту двойную пошлину мог продавать свой товар, но и то не иначе, как по объявленной Кошем цене[1076].

Видную статью войсковых доходов запорожских казаков составляло также «мостовое», то есть сбор с проезжавших купцов, торговцев, промышленников и чумаков за перевоз через реки, речки и рукава запорожских вольностей. Калачев пишет об этом так: «Сбирают они с купечества не меньше половинной части против таможенных сборов, под видом не так чтоб учрежденной от них тарифы, а берут они за перевоз войсковыми лодками, а на сухом пути, через реки, за мосты, ибо во всей их земле нет ни единого моста, или хотя бы на малейшем протоке гати, с которых бы не собиралось на полковника той паланки, в дачах которой есть переезды, с порожней телеги по копейке. А также за безопасность в пути, от их людей за конвоевание приставленного одного человека к едущему обозу, с войсковым перначем или булавой, а больше прикрепленной на булаве войсковой печатью; однако ж хотя б сего конвоя кто и не требовал, но ему дают и он должен расплатиться непременно, по точности их установления»[1077]. Из множества перевозов в пределах вольностей запорожских казаков особенно известны были: Мишуринорогский, Кодацкий, Микитинский, Каменский, Кизыкерменский – все пять через реку Днепр, Бугогардовский через реку Буг к Мертвоводу; у первых переправлялись преимущественно купцы малороссийские, ехавшие из Украины на Дон или в Крым, и купцы татарские, ехавшие из Крыма в Сечь и Украину; у вторых переправлялись большей частью купцы польские и малороссийские, ходившие в Очаков и обратно из Очакова, а также в Запорожье и обратно. Запорожские казаки брали от всякой телеги и от всякой скотины за перевоз через реки и делили эти доходы между старшиной и всем войском. Количество платы взималось в разное время и с разных возов различно: с пустого воза в Микитинской заставе по копейке, с нагруженного воза от 2 до 10 копеек, кроме того, за конвой до Микитина особо 8 рублей, до Кодака 12 рублей да «некоторый» ралец конвойному[1078]; в 1774 году за перевоз у Микитинской заставы брали с ехавших в Крым и обратно из Крыма «с пароволовьего воза по 60 копеек, а с двух пар по 1 рублю и 20 копеек»[1079]. Для сбора пошлин у переправ существовала особая старшина, состоявшая из шафарей, подшафариев, писарей и подписариев. Эти сборы за переправы так увлекали сечевое товарищество, что оно старалось делать перевозы и вне своих пределов, во владениях крымского хана, на речках Белозерке, Рогачике, Кайрах, на Днепре у Кизыкерменя, и собирать за них мостовое[1080]. Крымские ханы иногда давали на то свое согласие, и запорожцы пользовались «мытом» с перевозов за границей собственных вольностей[1081]. Трудно и даже невозможно определить с точностью всю цифру годового дохода, получаемого запорожским Кошем за перевозы через реки: это зависело от большего или меньшего движения чумаков, торговцев и купцов, последнее же, в свою очередь, зависело от урожая соли, улова рыбы, обилия степной травы, безопасности проездов по диким татарским степям и т. д. В 1774 году с июня по январь месяц собрано было за перевоз в Гарде 850 рублей, следовательно, в течение всего года гораздо выше 1000 рублей, но гардовый перевоз считался самым незначительным перевозом, так как в нем не было даже и особого шафаря. В переправе на Мишурином Роге запорожские казаки, если верить показанию историка Малороссии Маркевича, в свое время собирали 12 000 рублей ежегодной пошлины[1082].

Немаловажную статью войсковых доходов составляла также подать «дымовое», взимавшаяся запорожскими казаками с так называемых «сидней», считавшихся подданными сечевого товарищества и живших в восьми окружных паланках по селам, деревням и зимовникам; подать, накладывавшаяся на подданных войска, была постоянная и временная: постоянная до 1758 года ограничивалась 1 рублем с семьи, а с 1758 года по 1770 год – 1 рублем 50 копейками. При трудности исчислить все женатое население запорожского войска трудно, разумеется, определить и maximum этого рода подати; если взять за норму всего женатого населения по зимовникам 12 250 человек[1083], то получим, при взимании одного рубля с человека, 12 250 рублей и, при взимании полутора рубля, 18 375 рублей. Временные налоги, взимавшиеся с женатых казаков, простирались от 300 до 500 рублей с паланки, но они накладывались только в исключительных случаях – когда войско поднималось большим походом на Турцию, Крым и Польшу или посылало депутацию в русскую столицу по особо важным делам.

Судебный штраф, взимавшийся деньгами, скотом, лошадьми за какой-нибудь проступок с виновных, также составлял доход войска запорожского; он шел или в пользу всего войска, или одного куреня, или войсковой старшины: «за тягчайшую вину приковывают к столбу и убивают его до смерти, а богатство его берут на войско; у них всякий начальник за продерзость в малейшем хотя воровстве или приметя волокитство за женским полом, волен того преступника лишить всего имущества в собственный свой карман, какого бы то капиталу он ни был, а никому за то не ответствует»[1084], – пишет о том князь Мышецкий.

Наконец, последним источником доходов войска запорожского низового было денежное и хлебное жалованье, получавшееся сперва от польского, а потом от русского правительства. От литовско-польского правительства впервые назначено было денежное жалованье запорожскому войску в 1576 году королем Стефаном Баторием, как об этом свидетельствуют малороссийские летописцы: «Тогда ж и запорожским казакам учредил атамана кошового и все их началы, и всем казакам, как городовим, так и запорожским, давал жалованье на год по чирвонцю и по кожуху, чем казаки на долгое время били очень дополни»[1085]. Сколько потом давалось жалованья запорожцам и прибавлялось ли оно или уменьшалось – об этом ни летописцы, ни современные польско-литовскому господству в Южной Руси источники не говорят. Известно лишь, что это жалованье далеко не всегда исправно присылалось в Сечь, потому что государственная казна Речи Посполитой очень часто оказывалась пуста; эта неисправность подавала повод запорожцам делать набеги на мусульманские земли и вместе служить основанием для оправдания в глазах польского правительства в их враждебных действиях против мусульман. С тех пор как запорожцы объявили себя поборниками православия и ненавистниками католицизма, они лишились денежного жалованья, дававшегося им польским правительством; зато стали получать его от русского. Но с какого именно года они стали получать денежное, а вместе с ним и хлебное жалованье от Москвы, определенно неизвестно; правдоподобно, однако, что это могло быть со времени присоединения Малой России к Великой, то есть с 1654 года. В прошении гетмана Хмельницкого на имя царя, состоящем из 23 пунктов, в последнем пункте говорится: «Также и на тех, которые за порогами Коша берегут, чтоб его царское величество милость свою изволил показать, понеже нельзя его самого без людей оставить»[1086]. Дело идет о «корме и порохе», которых гетман просил у царя для 400 стражников, живших в городе Кодаке; о том же мог просить Хмельницкий царя и за запорожцев. В 1654 году, 19 марта, пишет Самуил Величко, малороссийские посланцы говорили в Москве, что с Украины в Запорожье «на кошевых казаков запасы хлебные и зелье и пульки посылаются», а в крепость Кодак в это же время отправлялись арматы, зелье, пушки и хлебные запасы; в актах 1661 года говорится, что «низовые казаки в 8 милях от Сечи «благодарно» приняли царское жалованье, но сколько его было, неизвестно[1087]; в тех же актах под 1668 годом говорится о жалованье «2000 р. да сукон разных цветов сто связок немецких», в 1675 году им выдано было 500 червонцев жалованья, 150 половинок сукон, 50 пудов свинцу и зелья тож; в 1676 году запорожцы писали Самойловичу, что царь Алексей Михайлович посылал гетману указы «ссужать запорожцев против их надобья борошном», но что он об этом забывает[1088]; в 1693 году запорожцы жаловались гетману Мазепе, что добавочного жалованья им «по два алтына, албо и болей грошей да по аршину сукна на казака» совсем недостаточно[1089]. В 1708 году обыкновенное жалованье запорожских казаков определялось в 10 000 рублей в год[1090]. В 1734 году, когда запорожцы из-под власти Крыма перешли вновь под скипетр России, тогда с точностью определилось и количество денежного жалованья, отпускавшегося им на войско: «А за службу их запорожских казаков, получать жалованья на все войско 20 000 ежегодно»[1091]. Из дошедшего до нас «росписания» 1740 года видно, сколько кому выдавалось царского жалованья в запорожском войске: кошевому атаману – 600 р., судье, писарю и есаулу по 300 р., обозному – 100 р., полковнику – 100 р., полковому есаулу – 50 р., священнику – 40 р., прапорщику полковому – 30 р.[1092], есаулу при обозном – 20 р., подъесаулу при обозном – 20 р., пушкарю – 15 р., довбышу – 15 р., куренным атаманам и казакам на всех 4000 р., итого – 6150 рублей[1093], – читаем у Миллера. С 1742 года цифра этого жалованья низведена была до 4660 р., а с 1759 года и до конца существования Сечи возвышена до 6660 р.[1094] По росписи 1768 года это жалованье, 6660 р., распределялось несколько иначе, чем показано выше; а именно: кошевому атаману – 70 р., судье – 60 р., писарю – 50 р., есаулу – 40, писарю и довбышу – 30, войсковым канцеляристам – 12, тридцати восьми куренным атаманам – 1020 р., или 27 р. на каждого, товариществу 38 куреней – 5320 р., или по 140 р. на каждый курень, начальнику сечевой церкви – 5, подначальнику – 3, иеромонахам – 5, дьяконам – 3, уставщику – 3, свечкарю – 1, ктиторам – 4, школярам – 3, пономарне – 10, семи старшинским слугам по 1 р. на каждого – 7 р., кухарям – 2 р.; кроме того, подарок офицеру, что казну привозил, – 5 р., унтер-офицеру при нем – 2, солдатам – 6, атаманам, что с жалованьем приезжали, – 20, а всего 6660 р.[1095], читаем об этом у Скальковского.

Если раскинуть эту цифру – 6660 рублей – на все запорожское войско, то есть на 10–12 тысяч человек средней численности, то царского жалованья окажется слишком недостаточно даже для первой необходимости казаков – содержания лошадей в военное время. Оттого запорожцы ежегодно просили о прибавке жалованья войску, жалуясь на незначительную сумму отпускаемых им русским правительством денег и на трудные времена жизни; но правительство или вовсе оставляло эти просьбы без удовлетворения, или же делало прибавки лишь в виде временного пособия и то лишь за особые военные заслуги.

Для сохранения общей войсковой казны у запорожских казаков существовала так называемая скарбница и заведена была опись, «особливый войсковий скарбець и табель войсковий»; для этой цели содержалась особая «неподвижная» скрыня при сечевой церкви на руках войскового судьи. Эту казну могли считать и расходовать старшина и куренные атаманы лишь с общего согласия стариков; без стариков же никто ни из старшин, ни из куренных не смел касаться, в противном случае виновного казнили смертью, а все имущество его отбирали на войско, невзирая на то, значный он или простой казак[1096].

Вместе с денежным жалованьем выдавалось запорожским казакам и хлебное жалованье, а также боевое «зелье», свинец и порох; до 1759 года им отпускалось по 1000 пудов муки и «по военной узаконенной пропорции крупы», а с 1759 года 1300 четвертей муки и крупы вместе, свинцу же и пороху по 50 пудов отдельно. Хлебное жалованье распределялось следующим образом: кошевому – 15 четвертей муки и 2 четверти круп, судье – 15 четвертей муки и 2 четверти круп, писарю – 12 четвертей муки и 2 четверти круп, есаулу – 10 четвертей муки и 1 четверть круп, войсковой жинцелярии – 10 четвертей муки и 3 четверти круп, пушкарю и довбышу вместе – 6 четвертей муки, начальнику церквей – 5 четвертей муки, пономарне – 2 четверти муки, школе – 4 четверти муки, ктиторам сечевым – 2 четверти муки, стадникам войсковым – 2 четверти муки, 38 куреням по 32 четверти муки, 1 четверти и 6 четвериков круп; всего 1300 четвертей муки и 85 четвертей круп[1097].

Кроме царского хлебного жалованья запорожские казаки получали продовольственные запасы еще из Киево-Межигорского и собственного Самарско-Николаевского монастырей; так, в 1759 году, 4 сентября, из монастырских мельниц по Самаре и Самарчику отправлено было в Сечь, на войсковую канцелярию, по «едной бочке пшона пшеничного да и ржаного» на войсковых, присланных с нарочным из Сечи в монастырь, подводах[1098]. Как распределялся свинец и порох, за неимением указаний, нам неизвестно; известно лишь то, что некоторую часть его получали и сечевые школяры, жившие тем же общинным началом, как и все низовые товарищи[1099]. Свинцу и пороху, так же как денежного и хлебного жалованья, слишком было недостаточно для всего запорожского войска; оттого запорожцы частью сами делали его, а большей частью, так как свой порох был плохого производства, покупали у поляков, украинцев, турок, татар, армян и даже жидов[1100].

Где и как выдавалось денежное и хлебное жалованье запорожским казакам, об этом дают понятие подробные акты сечевого архива, отрывочно сохранившиеся до нашего времени. После перехода запорожских казаков из-под власти крымского хана в 1734 году в Россию, запорожцы, по ходатайству своего благодетеля, киевского генерал-губернатора, графа Вейсбаха, денежное жалованье получали лично в Петербурге. Делалось это таким образом. Ежегодно из Сечи в столицу отправлялась депутация из 20 человек «знатного войскового товарищества» – полковника, писаря, есаула и 17 куренных атаманов; эта депутация ехала сперва в Киев или (с 1750 года) в Глухов, в Глухове представлялась гетману, от которого получала прогоны и дорожные листы и потом уже пускалась в Москву или Петербург. Прибыв в столицу, депутация размещалась на казенный счет по квартирам, потом представлялась императору или императрице и, пока происходила формальность выдачи жалованья, знакомилась со столичными вельможами, одаривала их привезенными из Сечи подарками, принимала сама от них «презенты», потом получала денежное жалованье, иногда милостивые подарки – медали, кафтаны, сукно, бархат, шубы; в то же время испрашивала лист на хлебное жалованье, свинец и порох, которые отпускались, по ассигновке от провиантской канцелярии и от конторы главной артиллерии и фортификации, из кременчугских магазинов, и доставлялись в Сечь казенными судами и людьми «за надлежащим конвоем». Под конец депутация вновь представлялась ко двору, удостаивалась видеть «высокомонаршее лицо» и наконец уезжала обратно из столицы в Сечь.

Так делалось до 1751 года; с этого года указом 26 ноября установившийся порядок получения жалованья запорожскими казаками был изменен. Гетман граф Кирилл Разумовский нашел[1101], что за дальним расстоянием столицы от Сечи поездки запорожцев за жалованьем сопрягались с большими трудностями, и потому по его предписанию и по решению Правительствующего сената определено было на будущее время: «тому запорожскому войску повсегодно отпускать и ассигновать денежное жалованье стац-конторы из тамошних ближних мест, хлебное жалованье провиантской канцелярии с кременчуцкого магазейна, порох и свинец канцелярии главной артиллерии и фортификации из ближних же мест, и отсылать в киевскую губернскую канцелярию, а той канцелярии все оное жалованье, как денежное и хлебное, так порох и свинец, на 1751 год отправить и впредь повсегодно отправлять к тому запорожскому войску в Сечу через нарочных казенными судами и людьми за надлежащим конвоем и отдавать кошевому атаману и всему войску с расписками… а присланным от запорожцев в Москву или Петербург нарочным (то есть депутатам) кормовых, на питье, дрова и свечи, також при отпуске им жалованья и прогонных денег, то оного давать им не надлежит, для того что к получению оного жалованья как ныне, так и впредь присланных от того войска запорожского уже не будет»[1102]. Запорожцы справедливо считали подобное распоряжение немилостью для себя, а для всего войска – страшным затруднением. Затруднение это шло как от обычного в то время волокитства и формализма дел, так и от личного настроения киевского генерал-губернатора; в то время киевским генерал-губернатором был Михаил Леонтьев, до глубины души ненавидевший запорожцев. На этот раз он употребил от себя все возможное, чтобы сделать неприятное запорожским казакам: казаки получали жалованье вперед за год, но прошел 1751 год, а жалованья не было, прошла и первая четверть 1752 года, а жалованье все так же не было доставлено в Сечь. Тогда запорожцы обратились с жалобой на Леонтьева гетману графу Кириллу Разумовскому, в которой писали, что «жалованья от киевского генерал-губернатора Леонтьева, по многократным требованиям, к ним, запорожцам, в присылке еще не имеется». Гетман, прочитав жалобу запорожцев, сделал предписание генерал-губернатору отпустить войску запорожскому деньги «без всякого медлительства»; на это предписание Леонтьев отвечал Разумовскому, что деньги еще не получены из белгородской канцелярии и потому не могут быть выданы запорожцам. Так запорожское войско ждало своего денежного жалованья до 21 июня 1752 года: только в это время прибыл в Сечь поручик Фролов с 1 капралом и 12 солдатами на пяти подводах и привез казакам их войсковое денежное жалованье[1103].

Еще труднее было получить запорожцам хлебное жалованье, порох и свинец: вместо того чтобы доставить хлебное жалованье в самую Сечь казенными судами и людьми, запорожцам велено было принять его из кременчугского магазина; запорожцы возражали, что это составляет для них великую трудность, потому что для «привозу оного в Кош надобно до 400 подвод, коих в Сечи Запорожской взять неоткуда, к тому же и расстояние того магазейна от Сечи до 300 верст числится»1. Вследствие этого они находили, что проще, удобнее и без затруднения можно было бы получать хлебное жалованье в самой Сечи из магазина новосеченского ретраншемента, «из которого и пред сим во все почти годы оное им производимо было» и в котором во всякое время можно было найти 3000–4000 четвертей хлебного продовольствия. Но на это им возражал князь Семен Волконский, занимавший в то время видное место по провиантской части на юге: он указывал запорожцам на кременчугский хлебный магазин, а к новосеченскому приказывал вовсе не касаться, чтобы оставить запасы его на другие, более необходимые и экстренные случаи. Запорожцы, однако, настаивали на своем, и в 1751 году сделано было распоряжение отпускать им хлебное жалованье из магазина новосеченского ретраншемента; однако на этот раз они встретили новое затруднение со стороны обер-провиантмейстера магазина: без особого указа главной провиантской канцелярии он не желал выдавать запорожцам хлебного жалованья; только в 1752 году, 18 сентября, запорожцы получили провиант из магазина новосеченского ретраншемента за 1751 год. А между тем еще 24 июля 1752 года, по просьбе запорожских казаков, посланной ими гетману Разумовскому, и по доношению гетмана от 4 апреля в Коллегию иностранных дел, последняя, через Правительствующий сенат, сделала по этому поводу следующее категорическое постановление: «Просят иные запорожцы, чтоб для получения денежного жалованья дозволено было им посылать в Москву или Санкт-Петербург по прежнему обыкновению старшину с 20 человеками знатного войскового товарищества и оным бы по-прежнему производить кормовие и на питье, дрова и свечи, також при отпуске жалованья и прогонные в оба пути деньги, которых уже давать не велено и которое отрешение дачи они, запорожцы, почитают себе за крайнюю обиду, через посылку же за тем жалованьем в Москву или Санкт-Петербург нарочных, не точию они какой труд, но еще высочайшую ея императорского величества милость признают, будучи удостоиваны видеть высокомонаршое ея императорского величества лицо; а хлебное жалованье просят же получать из новосеченского магазейна, из которого и пред сим во все почти годы оное им производимо было. Гетман при том же с своей стороны представляет, или дозволить им запорожцам по-прежнему посылать нарочных, или же производить даванное число присыланных денег, кои отрешени, також бы о беззамедлительном произвождении денежного жалованья и об отпуску хлебного из новосеченского магазейна и генералу Леонтьеву подтвердить. Коллегия иностранных дел рассуждает, что когда запорожцы, не ставя ни в какой себе труд, желают по-прежнему присылать в Москву или Санкт-Петербург нарочных, особливо же в таком их намерении, чтоб тем присланным удостоиться представленным быть пред ея императорское величество для отдания им всенижайшего и подданнического ея величеству поклона, еже оны за высочайшую ея величества милость и авантаж себе признавают и тем пользоваться хотят, то им в том отказать и лишить их оного не надлежит, в каковом рассуждении на таковую присылку по-прежнему нарочных в Москву или Санкт-Петербург для получения денежного жалованья им, запорожцам, и позволить можно, токмо б тех присланных старшины с войсковым товариществом и служителми их, то есть во всей свите было не больше 20 человек (как то и определениями правительствующего сената 1742 года, августа 4 и 21 чисел постановлено), а правительствующему сенату через сие коллегия иностранных дел представляет, дабы соизволено было приказать надлежащее всему войску запорожскому денежное жалованье, також будущим в присылке чинам с служителми их против прежних дач кормовие и на питье, дрова и свечи, при отпуске их жалованные и прогонные как тем присланным, так и будущим с ними для препровождения оной жалованной всему войску денежной казны в конвое, обер-офицеру с солдаты, во оба пути деньги статс-конторе здесь, в Санкт-Петербурге или в Москве, где случится, отпускать и по писанному от коллегии иностранных дел сообщению выдавать оным, будущим в присылке запорожцам и конвойному офицеру сполна. Хлебное же жалованье, також порох и свинец, по вышеписанному прежнему правительствующего сената определению, казенным коштом киевской губернской канцелярии в самую Сечу к ним, запорожцам, отправлять, а не так, как выше значит. Они, запорожцы, пишут, что киевский генерал-губернатор Леонтьев определил им самим из кременчуцкого магазейна хлеб принимать, еже он, генерал-губернатор, не по силе правительствующего сената определения и в напрасную им, запорожцам, тяготу учинил, о которой до самой Сечи казенным коштом отправлении, яко же и без замедлительном на 1751 год всего жалованья отпуске, буди еще оного не учинено, соизволено б было из правительствующего сената к оному генерал-губернатору Леонтьеву подтвердить и притом ему, Леонтьеву, определить хлебное жалованье как на означенный 1751 год ныне отпустить, так и впредь повсегодно отпускать, по представлению запорожцев, не из кременчуцкой, но по способности из новосеченского магазейна»[1104].

Это было писано в 1752 году, 24 июля; наступил 1753 год, и повторилась та же история: хлебного жалованья в Сечи за 1752 год вновь не было получено. Тогда запорожцы, с кошевым атаманом Павлом Ивановичем Козелецким, отправились в киевскую губернскую канцелярию и просили выдать им хлебное жалованье из новосеченского магазина; но новосеченский обер-провиантмейстер Смецкий указывал им на переволочанского коменданта бригадира Кошелева, ведавшего новосеченскими и ближайшими к нему хлебными магазинами. Запорожцы обратились к Кошелеву; Кошелев сперва отказал им вовсе в выдаче провианта, а потом согласился, но, не зная, из какого именно магазина дать, обратился за решением этого вопроса в главную провиантскую канцелярию. Но вопрос был разрешен указом иностранных дел коллегии 13 января 1753 года. В начале этого года из Сечи в Петербург отправлена была депутация с полковником Данилом Гладким во главе, за получением денежного жалованья войску запорожскому; денежное жалованье было выдано депутатам в столице, а о хлебном было строго предписано в киевскую губернскую канцелярию – выдать «без замедления»; депутация приняла это распоряжение на обратном пути из Петербурга, и хлебное жалованье скоро было выдано[1105].

Таким образом, только в 1753 году установился определенный порядок получения запорожскими казаками царского жалованья – хлебного в самой Сечи, а денежного в Петербурге или Москве. Дошедшие до нас в отрывках архивные документы Сечи дают указания, кто в каком году ездил за получением жалованья и чего удостоился в столице. В 1753 году отправлены были полковник Прокофий Максимов, писарь Джевага, есаул Осип Рубан и 17 куренных атаманов; им выдано было войскового жалованья 4660 рублей, полковнику с товарищами на питье, дрова и свечи 200 рублей, на издержку путевых от Сечи до Москвы 127 рублей, подарок полковнику 50 рублей, подарок писарю и есаулу по 36 рублей, подарок 17 куренным атаманам каждому по 18 рублей, итого 5415 рублей; сверх того прогонных денег на доставку запорожскому войску денежного жалованья до Сечи в один путь 141 рубль и 20 копеек, да на конвойных обер-офицера и солдат на четырех ямских подводах от Москвы до Сечи и обратно от Сечи до Москвы в оба пути 51 рубль и 38 копеек. В 1754 году отправлены были за жалованьем в Петербург полковник Василий Золотаревский с товарищами и получили столько же. В 1756 году отправлены были полковник Белый, писарь Андрей Семенов и есаул Иван Кухаревский с 17 куренными атаманами и получили столько же. В 1759 году отправлены были полковник Куликовский, писарь Иван Глоба и есаул Степан Холод с 17 куренными атаманами и получили обыкновенных 6660 рублей да сверх того 2000 рублей прибавки на все войско, в остальном по-прежнему, кроме недоданных «из киевской губернской канцелярии в правительствующий сенат из ямской канцелярии справки прогонов 8 рублев и 80 копеек по недостатку в Москве за множественным разгоном ямских подвод, за наем от Москвы до Киева 5 рублей и 88 копеек», итого 7429 рублей и 68 копеек. В 1761 году отправлены были полковник Григорий Корсунский, писарь Михаил Ус и есаул Василий Пимлин с 17 куренными атаманами и получили всего с собственными подарками 7415 рублей, в том числе, по обыкновению, войсковых 6660 рублей. В 1763 году отправлены были полковник Яков Близнюк, писарь Петр Уманец и есаул Михайло Рудик с 17 куренными атаманами и получили 7088 рублей, потому что раньше того взяли в Москве 327 рублей, итого 7415 рублей, в том числе обыкновенных войсковых 6660 рублей. В 1773 году отправлены были полковник Павлов, писарь Потапенко и есаул Мовчан с 17 куренными атаманами и получили всего 7415 рублей, в том числе обыкновенных войсковых 6660 рублей[1106].

Вначале все наличное жалованье выдавалось войску запорожскому золотой и серебряной монетой, но с 1764 года одной медной[1107]; тщетно запорожцы хлопотали о замене медной на серебряную или золотую, – и до конца существования Сечи им выдавалось жалованье медными деньгами.

Все добываемые войсковые доходы запорожские казаки употребляли прежде всего на общественные дела – покупку боевых запасов, съестного продовольствия, устройства перевозов, содержание духовенства, сооружение лодок, а потом и на содержание всей войсковой старшины. Но часть из войсковых доходов расходилась и по рукам отдельных личностей: считая все земные угодья и все вообще доходы собственностью Коша, запорожское войско не исключало тем и частной собственности; так, например, конь, оружие, разные сооружения, заработанные деньги, полученная после дележа добыча, наконец, царское жалованье составляли личную собственность каждого запорожского низового казака.

Глава 24

Грамотность, канцелярия и школа у запорожских казаков

Ближайшее знакомство с историей, бытом и характером запорожских казаков дает полное основание сказать, что в отношении грамотности запорожцы стояли в одно и то же время и на очень низкой, и на очень высокой ступени. В то время, когда масса запорожского войска, жившая по зимовникам, бродившая по плавням, скитавшаяся со своими стадами по безмерным степям, коснела в полном невежестве, иногда даже находилась в одичании, в это самое время масса сечевого войска, так называемого низового товарищества, по своей грамотности и начитанности стояла столь высоко, что превосходила в этом отношении среднее, а может быть, и высшее сословие людей великорусского звания своего времени. В особенности это относится к запорожцам XVIII века: если не большинство, то многие из кошевых и судей, за некоторыми исключениями, были люди грамотные, собственноручно подписывавшиеся на ордерах и письмах. Мало того: читая письма, ордера и цидулки кошевых, судей и других старшин к гетманам, панам и боярам, видим, что многие из них писали не только грамотно, но даже довольно обработанно и риторично; грамотность эта простиралась до того, что в Сечи находились лица, умевшие сочинять латинские вирши и духовные канты. «Между ними, – говорит знакомый нам Никита Корж, – были такие грамотеи, что и в лавре и в столицах редко отыскать можно было подобных им, по той причине, что в Сечи было всякого народу довольно»[1108]. Это будет вполне понятно, если мы вспомним, что Сечь весьма часто наполнялась «учеными и недоучеными спудеями» Киевской духовной академии, многими польскими, украинскими и иногда великорусскими панами и дворянами, умевшими и читать и писать, но не умевшими ужиться с порядками своей родины. Сами «московские люди», утверждавшие, будто в Сечи было правилом выбирать в кошевые человека, «грамоте не знающего», вместе с тем свидетельствовали, что нередко какой-нибудь войсковой старшина, считавшийся в Сечи неграмотным, но потом выехавший из Запорожья на Украину, оказывался в действительности не только знавшим российскую грамоту, но понимавшим «и другие науки»[1109].

А насколько были грамотны сечевые казаки, это всего лучше видеть из речи, произнесенной ими 9 сентября 1762 года в присутствии императрицы Екатерины II, в Петровском дворце в Москве, по поводу ее восшествия на престол. «Всепресветлейшая, всеавгустейшая, благочестивейшая великая государыня, императрица и самодержица всероссийская, мать отечества всемилостивейшая! Вся премудростию, силою, славою и благостию своею сотворивый Господь вечно и непоколебимо узаконил рекам ведать свой юг, магниту север, туче восток, солнцу запад, нам же, человекам, учрежденную над собою власть. Сей наш, всеобщий и непременный, долг так нас крепко понуждает и к наблюдению своему влечет, что аки бы он на скрижалях сердца нашего был написан. Его исполнение приносит нам пользу, покой, тишину, во всем благопоспешество и похвалу перед Богом, а его преступление приводит на нас бедность, неприятельские насилия, междоусобную брань, всякое злоключение и проклятие от Бога. Последовательно вся жизнь наша и все наше счастие в сей жизни зависит от власти, Богом над нами определенной, за что мы божественному Его об нас промыслу никогда лучше не благодарим, как когда тех достодолжно почитаем, которых Он сам богами и сынами Вышнего называет: а паче еще то, что как они на высочайшей степени всякого человеческого достоинства поставлены не ради своей, но ради нашей чести, славы и пользы, так и мы, их почитая, себя почитаем, себя прославляем, себе пользуем и пред Богом себя оправдываем. Чего всего в рассуждении, когда Царь небесный Ваше Императорское Величество на престол всероссийский всесильною своею десницею возвел, и мы все, сыны и питомцы Низового Днепровского Запорожского Коша, как притоманные дети и птенцы орлиного своего гнезда, не могли от несказанной радости не вострепетать, и тебе, истинной матери нашей, о чадех своих веселящейся, едиными усты и единым сердцем следующего приветствия не возгласить: Бог духов и всякой плоти, Вашего Императорского Величества дух жизни, которым вся Россия живет, движется и процветает, в священнейшем ковчеге августейшего тела дражайшим здравием и светозарным долгоденствием да оградит! Господь сил, крепкий во брани, свет державы твоея в силе и славе да удержит, дондеже оружием твоим, в руце своей крепкой водимым, всех врагов твоих под ноги тебе сокрушит. Царь веков, дом и престол Давида российского, Петра Великого, да утвердит непоколебимо и непресекомо пребывати на земле, дондеже солнце и луна пребудут на небеси! Августейшая монархиня, всемилостивейшая государыня! С сим искренно усердным желанием и верноподданническим приветствием священнейшему Вашего Императорского Величества лицу низовое запорожское войско являться дерзает и притом себя в глубочайшем благоговении к высокомонаршим Вашего Цесарского Величества стопам раболепно повергает»[1110].

Без сомнения, главнейший процент грамотных людей давала запорожским казакам Киевская духовная академия. Этим объясняется, с одной стороны, частое употребление в письмах запорожских казаков текстов из Священного Писания, вроде следующих: «Хто кому зле мерит, тою же мерою и ему возмерится»; «Дом, разделивыйся на себе, запустевает»; «Возносяйся дом твой зостанет пуст, и в жилищах твоих живущаго не будет: ею бо мерою мерил еси, тоею возмерится, по неложному глаголу евангельскому»[1111]; с другой стороны, тем же объясняется особенная страсть запорожских грамотеев к иностранным и классическим словам и вычурным, витиеватым выражениям, как, например: недишкреция, перспектива, респекция, зрепреманд, спецификованный, респонс, сатисфакция, антецессор, горизонт, Киммерийский Босфор, Эвксинский понт, Меотическое озеро, славетное гнездо Сечь, журавель на купине стоящ, пава в краснопестром пере, душепагубное езеро греховное, давать место плевосеятельствам, впасть в канекулу (бешенство, от слова «cams» – собака), отписать его превелебности, далека усмотреть перспективою своего ума, и т. п.[1112]

Грамотные люди высоко ценились в Запорожье, потому что «они святое письмо читают и темных людей добру научают». Самые расторопные из них делались войсковыми писарями и нередко, как по своему званию, так и по своему природному уму, играли решающие роли между запорожскими казаками; прозвище «лукавая пысуля» получил один из бывших войсковых писарей, человек удивительно изворотливого ума и изумительной находчивости, Антон Головатый. Огромное большинство войсковых писарей были, разумеется, малороссы, что видно из многочисленных отписок их, в которых встречаются слова и выражения вроде следующих: «Велете разставыть по квартырам слободкы Мачабыловкы»; «Расположили запорожских казаков в Екатерынинской провинцыи винтер фартерамы стороною Орелы со всеми угодиями»; «без причинения в чем лыбо и малейшых тем поселянам обыд, как из ордера его высококняжеского сыятельства видно»; «вашего сыятельства ордер по наносам пыкынерных вашему сыятельству началныков»; «дать о себе знать Екатерининской провинции по-смежно живущим владельцам таковым, скоими надобние чертижи следоватимуть»[1113]. На одном черновом документе, уцелевшем в бумагах сечевого архива, сделана приписка, явно изобличающая происхождение запорожского писаря: «Спробуваты пера и черныла, чи добре буде пысати»[1114].

Но кроме пришлого элемента, дававшего запорожским казакам большой процент грамотных людей, в самом Запорожье были рассадники грамотности, школы; запорожские школы разделялись на школы – сечевые, монастырские и церковно-приходские.

В сечевой школе обучались мальчики, частью насильно уведенные казаками откуда-нибудь и потом усыновленные ими в Сечи, частью самовольно приходившие к ним из Украины и Польши, частью же нарочно привозимые богатыми родителями в Сечь для обучения грамоте и военному искусству и называвшиеся обыкновенно в Запорожье «молодиками». Таких школьников, по показанию одних современников, находилось в Сечи сверх 30 человек; по показанию других – до 80, из коих 30 взрослых и 50 малолетних[1115]; сечевые школьники учились чтению, пению и письму; имели особый, но подобный всему войску общинный строй; располагали общей школьной суммой, бывшей всегда на руках старшего, выбирали из собственной среды двух атаманов – одного для взрослых, другого для малолетних, и по собственному усмотрению или оставляли их на прежних должностях, или низвергали по истечении каждого года; они получали доходы частью от «наказных» отцов, частью за звон в колокола и чтение Псалтири по умершим казакам, за продажу ладана в сечевой церкви, за колядку под окнами сечевого товарищества и поздравление его на праздники Рождества Христова, Нового года и Светлого Христова Воскресения; сверх всего этого сечевые школьники получали известную долю от боевых запасов – свинцу и пороху, – присылавшихся каждогодно из столицы в Сечь на все запорожское низовое войско[1116].

Главным учителем сечевой школы был иеромонах-уставщик, который, кроме своих прямых обязанностей наставника, нес на себе и второстепенные: заботился о здоровье мальчиков, выводил их, в случае повальных болезней, на «свежую воду» в луга, исповедовал и приобщал больных, хоронил умерших и обо всем случавшемся в школе подробно доносил кошевому атаману и вместе с тем пограничному доктору.

Судя по документу 1750 года, размер сечевой школы далеко не соответствовал количеству мальчиков, учившихся в ней; самый двор ее был настолько мал, что дети, собранные сюда «с разных мест, все в куче пребывают»[1117].

Монастырская школа существовала при Самарско-Николаевском монастыре и возникла вместе с первой церковью его, около 1576 года; здесь учились также малолетние и взрослые мальчики и юноши, под руководством самарского иеромонаха; предметами обучения были – грамота, молитвы, Закон Божий и письмо[1118].

Церковно-приходские школы существовали почти при всех приходских церквах запорожского поспольства, то есть подданного или семейного сословия запорожских казаков, жившего в паланках по слободам, зимовникам и хуторам. Феодосий пишет об этом: «Церковь с звонницею, на одной стороне ея шпиталь, а на другой школа составляли необходимую принадлежность всякого православного прихода в Запорожском крае». Некоторые из этих школ назывались специально «школами вокальной музыки и церковного пения» и предназначались для обучения мальчиков музыке и пению; подобные школы были в Сечи и в паланках; так, в 1770 году такая школа переведена была из Сечи в слободу Орловщину на левый берег речки Орели. «Это сделано было с тою целию, – говорит Феодосий, – чтобы среди Запорожья, в центре семейного казачества, поднять и возвысить церковное чтение и пение, чтобы в школе практически приучить молодых казаков, хлопцев, к церковному пению, образовать из них чтецов и певцов для всех вновь открываемых церквей и приходов запорожского края[1119]. Есть много оснований предполагать, что главным действующим лицом в этой орловщинской школе был любимец кошевого Калнишевского, тот знаменитый «читака и спивака», прежде бывший города Переяслава Святопокровской церкви дьячок Михаил Кафизма, которого, как отличного чтеца и певца, в 1766 году Глебов перевел из Переяслава в Елисаветград и определил в певческую должность в качестве капельмейстера»[1120]. Из других школ, сечевой, монастырской и приходских, выходили дьяконы, уставщики и писаря, всегда пользовавшиеся большим сочувствием у запорожских казаков, чем пришлые из других мест в Запорожье.

Из всего сказанного о запорожских школах видно, что в Сечи было действительно «не без грамотных», как выразился в устном ответе Антон Головатый князю Григорию Потемкину; а каков был процент грамотных на неграмотных в Запорожье, можно судить по двум документам, дошедшим до нас: в 1763 году куренные атаманы и некоторые старики «дали в Коше расписку» строго выполнять все порядки внутреннего благоустройства в своем войске и в знак того сделали рукоприкладство, «хто по простоте крестами, а хто может письмом»; тогда на 13 неграмотных в одном курене оказалось 15 грамотных[1121]. В 1779 году, после падения Сечи, когда запорожцы присягали на верность русскому престолу, то из 69 человек, принесших присягу, 37 оказалось грамотных и 32 неграмотных[1122]. Факт – в высшей степени поучительный для тех, которые составили себе представление о запорожских казаках как о гуляках, пьяницах и грубых невеждах: пусть такие люди попробуют найти подобный процент грамотности в массе среднего и даже высшего сословия, не говоря уже о низшем сословии великорусского народа означенного 1779 года.

Строго держась во всем простоты, больше опираясь на обычай, чем на письменное право, запорожские казаки держались той же простоты и в канцелярской процедуре; так, по свидетельству современника, жившего в Сечи четыре года, – все того же историка князя Семена Ивановича Мышецкого, у запорожцев не было ни особой канцелярии, ни обширного штата служащих при ней: все входящие бумаги принимал войсковой писарь, которому давался помощник, подписарий. Обязанности этих двух лиц состояли в том, что они принимали и читали царские указы, королевские послания, ханские письма низовому товариществу на войсковых радах и давали, с согласия всего войска, отписки на разные спросы и предложения, делаемые ему теми или другими царственными или правительственными лицами, причем всякое письменное дело справляли при квартире или курене писаря. Те же свидетели утверждают, что ни журналов о повседневной жизни войска, ни записок о походах его запорожцы совсем не вели[1123]. «Числа не знаем, бо календаря не маем, год у кнызи, а мисяць у неби», – обыкновенно говорили шутливые запорожцы в том случае, когда от них требовали навести справку по входящим книгам о том или другом человеке, бежавшем из московской или польской земли в Запорожье. Впрочем, есть полное основание думать, что запорожские казаки далеко не так просто вели свои дела, как представлялось то людям «московского звания», жившим или случайно бывшим в Сечи. Дело в том, что, указывая на крайнюю простоту своей жизни и отсутствие будто бы всякой канцелярщины в Сечи, запорожские казаки тем самым желали гарантировать так называемые «войсковые секреты»; по их понятию, чтобы сохранить вполне политическую независимость всего казацкого строя, нужно было держать в строгом секрете все проявления общественной и частной жизни войска, а этого нельзя было бы достигнуть, если бы они открыто заявляли о существовании у них повседневных записей всего происходившего в Сечи. Сохранившиеся до нашего времени документы Самарско-Николаевского монастыря показывают, например, что у запорожских казаков имелись архивы как при главной войсковой канцелярии, так и при каждой паланке низовых вольностей; что у них велись рассветные записи Сечи с монастырем; что у них даже производилась народная ревизия[1124]. Во время спора запорожских казаков в 1753 году со старосамарцами за обладание самарским побережьем запорожцы для доказательства своих прав обращались «к войсковой архиве», где нашли копии с универсала гетмана Богдана Хмельницкого, 1655 года, и указа императрицы Елизаветы Петровны 1746 года «на свободное Самарью и лесными и прочими угодьями владение»[1125]. В 1755 году, 4 февраля, ордером из Сечи в Самарскую паланку полковнику Федору Тарану было предписано не чинить обывателям села Чернечьего при Самарско-Николаевском монастыре никаких обид и не «притягать» обывателей и казаков села к «покуховному» сбору и ордер кошевской об этом запрещении приказывалось «содержать в сохранении для ведения при архиве в паланце, и при перемене с рук на руки, с прочими делами, полковникам отдавать, дабы излишних переписок и затруднений не последовало»[1126]. В 1769 году, в октябре, запорожские казаки, отправляясь в поход под Белгород «к Очаковской стороне», вели изо дня в день подробный дневник о своих походах, с обозначением числа всего двигавшегося войска, мест переправ, остановок, схваток, количества захваченной добычи и последовательного порядка возвращения в Сечь[1127]. Таким образом, и в этом отношении сечевое товарищество стояло на степени вполне организованного государственно-социального общества людей, живших не только интересами текущего дня, но и интересами далекого будущего, на которое они всегда взирали, по их собственному выражению, «здалека перспективою своего ума».

Глава 25

Почтовые учреждения у запорожских казаков

В стране, существовавшей исторически более двухсот лет, в стране вполне благоустроенной, в стране, где жили люди, постоянно находившиеся в живых и беспрерывных сношениях с державными и властными особами востока, запада, севера и юга, не могло не быть такого первого, но вместе с тем такого необходимого на пути развития культуры учреждения, как учреждение почт. Конечно, на первых порах в Запорожье, как и в каждой стране, роль постоянных почтарей выполняли или случайно приезжавшие в Сечь люди, или же экстренно посылавшиеся курьеры. Так, известно, что кошевой атаман Иван Сирко, в 1675 году, написавши письмо от имени всего запорожского товарищества на имя гетмана Петра Дорошенко, отправил его для передачи через «случившихся на ту пору» в Сечи чумаков[1128]. Известно также, что и на Украине генеральный судья Кочубей, посылая донос на гетмана Мазепу в Петербург, отправил его особым гонцом. Впоследствии случайных подателей и экстренных гонцов заменили постоянные почтари.

Но как рано возникли собственно почтовые гоны в Запорожье, сказать этого, за неимением каких бы то ни было данных, нельзя. Архивные документы дают указание на этот счет лишь с половины XVIII века и связывают это дело с именами Воейкова и Исакова, «командира» Новороссийской и Киевской губерний и «управителя» Новороссии[1129]. Это было в ноябре 1768 года. Зорко следя за событиями, происходившими в то время в Польше, Крыму и Турции, и постоянно рассылая для того тайных военных агентов из Сечи к русским полномочным представителям в Крым, Турцию и Польшу, Воейков, а за ним и Исаков, нашли нужным, для скорейшего получения известий о делах, происходивших в названных странах, завести в Запорожье почтовые «станицы». Тогда установлены были почтовые гоны в четырех пунктах выше северо-западной окраины запорожских вольностей, по шести лошадей с проводниками в каждом: Крюкове, у правого берега Днепра, против Кременчуга; слободе Онуфриевке на речке Сухом Омельнике, теперешней Херсонской губернии, Александрийского уезда; у южного конца балки Княжих Байраков, против известного в настоящее время Пиаровского трактира, Екатеринославской губернии, Верхнеднепровского уезда, и в селении Желтом, в прямом направлении к востоку от Княжих Байраков. Убедившись в необходимости почтовых гонов, запорожцы тот же час воспользовались намеченным трактом и соединили Сечь с последней станцией в селении Желтом, на протяжении 125 верст, также посредством четырех почтовых пунктов: от Сечи до левого притока реки Базавлука, Солоной, 25 верст; от Солоной до реки Базавлука на Церковный мост, 45 верст; от Базавлука до левого притока реки Ингульца, Саксагани на Похиловский мост, 25 верст; от Саксагани до «станицы» в Желтом, 30 верст, и далее на установленные станции. В каждом из этих пунктов устроены были почтовые станции, а на каждой станции определено было содержать для разгона 6 лошадей и к ним иметь 3 казака; казаки обязаны были возить почту и разных посланцев, с платой по одной копейке с версты за одну лошадь.

Однако заведенный порядок почтовых гонов просуществовал на первый раз в Запорожье весьма недолго: в тот же 1768 год татары огромной массой ворвались из Крыма в Запорожье, разорили в нем множество сел и зимовников, истребили массу народа, а в том числе многих почтарей с их домами и лошадьми. Но гроза скоро миновала, и тогда запорожцы последовательно, с 1769 по 1775 год, устроили у себя 8 новых почтовых гонов и завели в них образцовый порядок.

Первый, один из длиннейших почтовых гонов, шел на протяжении 292 верст, прямо с юга на север, от Сечи в Протовчанскую паланку, оттуда через реку Орель в крепость Козловскую, и состоял из 10 почтовых пунктов: от Сечи до зимовника казака Губы, у речки Чертомлыка, 20 верст; от зимовника Губы до реки Каменоватой, 26 верст; от Каменоватой до зимовника казака Кривого на речке Камышеватой Суре, 40 верст; от Камышеватой Суры до зимовника казака Войты на речке Мокрой Суре, 50 верст; от зимовника Войты до Старого Кодака, 29 верст; от Старого Кодака до Лоцманской Каменки, 2 версты[1130]; от Лоцманской Каменки через Днепр до центра Самарской паланки Самарчика, 30 верст; от Самарчика до зимовника казака Петра Рябого у речки Кильчени, 45 верст; от зимовника казака Рябого до слободы Лычкова, у левого берега Орели, 50 верст; от Лычкова через Орель в крепость Козловскую, 20 верст. При каждой из названных станций полагалось по 4 лошади и по 2 казака; прогонная плата взималась по 3 деньги с версты за 1 лошадь; жалованье почтарям, в военное время, выдавалось из сумм армейских.

Второй почтовый гон, тянувшийся на протяжении 127 верст, шел по тому же направлению, только с небольшими уклонениями: от Сечи до Чертомлыка, 20 верст; от Чертомлыка до Каменоватой, 20 верст; от Каменоватой до зимовника казака Литвина, 46 верст; от зимовника Литвина до моста на Суре, 20 верст; от моста на Суре до Старого Кодака, 19 верст; из Кодака до Лоцманской Каменки, 2 версты; отсюда, переправившись через Днепр, прямо на север по указанному выше тракту до крепости Козловской, выше правого берега реки Орели.

Третий почтовый гон шел от Сечи до Старого Кодака и от Кодака через 9 следующих пунктов: Пушкаровку, Домоткань, Бородаевку, Днепровскую Каменку, Мишурин Рог, Тройницкую, Зимунь, Потоцкую Каменку и Крюков. Очевидно, этот почтовый гон установлен был по тому самому казацкому шляху, который шел вдоль правого берега Днепра и известен был у запорожских казаков под именем Крюковского, а у академика Василия Зуева, 1781 года, под именем «твердой и ровной чернопесчаной дороги»[1131].

Четвертый почтовый гон, установленный в 1771 году, в разгар первой Русско-турецкой войны, шел также с юга на север и соединял Запорожье с Украиной, а через Украину с Центральной Россией; он имел сперва 4 пункта, потом, с 1772 года, вследствие наводнения в реке Самаре, изменен и сокращен до 3 пунктов. По расписанию 1771 года он шел на урочище Жуковское, Богданово[1132], зимовник казака Шрама у устья речки Опалихи, правого притока Самары, и урочище Барвиничную Стенку на речке Кильчени, близ зимовника Петра Рябого. Здесь полагалось по 2 лошади и по 5 казаков к ним с фуражом и провиантом. По распределению 1772 года этот гон шел на урочище Сорок могил, близ речки Вольнянки и Попасных Байраков, на речку Малую Терновку, правый приток Самары, где был зимовник войскового писаря Глобы и Шрамов брод, в устье речки Опалихи. Здесь полагалось по 12 лошадей и по 6 к ним казаков.

Установив названные почтовые гоны, Запорожский Кош до 1774 года предоставлял обязанность почтарей на всех станциях вольным охотникам, но с 1774 года возложил почтовую повинность исключительно на зимовчан, то есть семейных казаков, призывая к тому сечевых товарищей только в самых редких случаях – во время полного обеднения зимовчан, но и то лишь возлагая на них обязанность заготовления корма для почтовых лошадей в течение зимнего времени. Для этой цели составлен был список всех хат в каждой паланке запорожских вольностей и на все число приведенных в известность хат возложена была обязанность устроить определенное число станций. В список внесены были хаты всех женатых казаков, кроме неженатых и бурлацких зимовчан; в общем приведенный в известность список дал 1912 хат; на них положено было 256 лошадей и 128 почтарей.

По этому списку в Кодацкой паланке насчитывалось 184 хаты, которые должны были иметь 13 почтарей: в Новом Кодаке – 3, на мосту речки Мокрой Суры – 3, на речке Камышеватой Суре, в зимовнике казака Олексы Кривого – 5, в Сечи – 1 и в зимовнике казака Росколупы – 3. В Самарской паланке насчитывалась 891 хата, которая должна была иметь 60 почтарей: при паланке – 30, при речке Кильчени, в урочище Барвиночной Стенке близ зимовника Петра Рябого – 4, в урочище Сорок могил – 2, на речке Малой Терновке – 2, на речке Опалихе – 2, на речке Каменоватой – 3, на речке Чертомлыке – 3, в перевозе Микитином – 3, в Каменке, у места бывшей Каменской Сечи – 7. В Протовчанской паланке насчитывалась 501 хата, которая должна была иметь 33 почтаря: в Сечи – 3, в паланке на речке Протовчей – 20 и в слободе Каменке, на левом берегу Днепра, против Нового Кодака – 10.

Потребность сношения с Украиной, а через нее и с Россией, русских гарнизонов в отошедших от Турции, после мира 1775 года, крепостях Кинбурне, Таганроге, Азове, Керчи и Еникале заставила запорожцев установить еще четыре почтовых гона.

Первый из этих почтовых гонов установлен был Запорожским Кошем, по распоряжению графа Румянцева-Задунайского, для сообщения между Кинбурном и Кременчугом по следующим семи станциям: Петровой, Водяной, Саксагани, Каменке, Базавлуку, Чертомлыку и Микитиной; от Микитиной через Верблюжку на станции новосербских поселений до Кременчуга. Велено было на всех указанных семи пунктах учредить постоянные жилища – в степях устроить «землянки», или «мазанки», для защиты от холода в зимнее время, совершенно отдельные от казацких зимовников, для избавления хозяев от обременительных повинностей; у обоих берегов, против главных перевозов, сделать специальные пристанища, чтобы курьер не имел надобности переправлять лошадей с одного берега на другой, а мог бы оставить их в одной станции и, переправившись на противоположный берег, найти там других лошадей. Расстояние между станциями указано было не менее 10 и не более 30 верст; число лошадей и почтарей полагалось по 10 на каждой станции[1133].

Второй из четырех гонов установлен был от Сечи до Голой Пристани через Александр-Шанец, вдоль правого берега Днепра, по следующим 9 пунктам: в Сечи; на притоке Днепра, Большой Терновке; в зимовнике казака Павлюка; на реке Ингульце, в зимовнике казака Головко; на реке Ингульце, в зимовнике казака Шульги; на реке Ингульце, у Белых Криниц; на реке Ингульце, в урочище Городище[1134] (между Дарьевкой и Еленовкой, имениями И.И. Комстадиуса, Херсонского уезда; в Александр-Шанце; на речке Белозерке и, наконец, у правого берега Днепра, против Голой Пристани; отсюда через Днепр с правого берега на левый, к самой Голой Пристани. Самый перевоз через Днепр можно было сделать и не доезжая до места против Голой Пристани, как кажется, в теперешнем урочище Перевизке, на 2^1/2 версты ниже устья реки Ингульца, на 2 версты ниже усадьбы владельца села Фалеевки, И.И. Комстадиуса, Херсонского уезда. Здесь имелись для переправы два дуба, две лодки и один паром.

Третий из четырех почтовых гонов установлен был по так называемому Кизыкерменскому шляху, которым в 1787 году возвращалась императрица Екатерина II из Крыма в Россию[1135]. Он шел по направлению от Крюкова из села Зыбкого у вершины речки Мокрый Омельник на Курячью Балку; правый приток Ингульца Водяную; Кривой Рог; Ингулец; Кисляковцы, «где был казак Окатый»; Ингулец, где был Гергельский пришиб; Ингулец, у зимовника казака Шульги; Ингулец, у Белых Криниц; Ингулец, в Городище, и, наконец, в Александр-Шанце. На каждой из этих станций полагалось по 10 почтовых лошадей и по 5 почтарей, а всего 100 лошадей и 50 почтарей.

Наконец, последний из четырех почтовых гонов установлен был 28 апреля 1775 года, для соединения Полтавы через крепость Петровскую, близ Бердянска, у Азовского моря, с завоеванными у турок крепостями, Керчью и Еникале; он шел на Кильчень, Новоселицу, речки Нижнюю Терсу, Верхнюю Терсу, Ганчул, устье Каменки, правого притока Волчьей, крепость Захарьевскую и до крепости Петровской.

На постройки всех станций в означенных местах дозволено было казакам вырубить необходимое количество леса и из него сделать необходимые помещения для лошадей и жилья для почтарей, полагавшихся числом по 20, при таком же количестве лошадей, на каждой станции.

На всех почтовых станциях восьми перечисленных пунктов заведен был запорожцами строгий и образцовый порядок. Почту и курьеров приказывалось доставлять от места до места «не замедля» и «безостановочно»; лошадей почтовых содержать в полной исправности и в случае разгона их немедленно заменять обывательскими. На всех станциях поставлены были из войсковых канцеляристов особые смотрители, которые заносили в книгу все приходившие пакеты и имевшиеся у курьеров или посланцев подорожные. Для правильности действий со стороны смотрителей вменялось в обязанность полковникам местных палаток делать проверки, и всякую неисправность со стороны почтарей «беспослабно» наказывать, чему имеем пример от 1770 года, 13 апреля, на казаке Герасиме Сове, строго наказанном за потертую надпись на конверте пакета на имя главнокомандующего, графа П.И. Панина. За всякий проезд определено было взимать известную прогонную плату, как с нарочных курьеров, так и с обыкновенных проезжих, без различия, будет ли то свой или посторонний человек; бесплатный проезд допускался только в весьма редких случаях, как это видно на примере казака Ивана Полонского, ехавшего из Коша в Полтаву к главнокомандующему, князю В.М. Долгорукому, по делам войска запорожского, и получившего «свидетельство» на свободный проезд, в оба конца, через запорожские почтовые станции.

3 Там же, 132, 133.

2 Что Желтые Воды приток Ингульца, в том убеждает Мышецкий.

5 Яворницкий. Вольности запорожских казаков, 249.

Записки Одесского общества истории и древностей, VII, 186.

4 Там же.

5 Записки Одесского общества истории и древностей, т. II, отд. II, III, 573.

1 Яворницкий. Запорожье в остатках старины, II, 122, 206.

2 Кулиш. Отечественные записки, 1864.

1 Летопись по Ипатскому списку.

4 Яворницкий. Вольности запорожских Козаков.

2 Записки Одесского общества истории и древностей, IV.

Яворницкий. Вольности запорожских казаков.

1 Донесения патера дона А. Комулео, благочинного св. Иеронима Римского, о турецких делах. Эти донесения, писанные на итальянском языке, доставлены автору профессором Харьковского ун. М.С. Дриновым. Комулео был иллирийским священником, знал по-славянски и потому мог объясняться с казаками без переводчика.

3 Самуил Величко. Летопись. Киев, 1848, I.

7 Летописное повествование о Малой России. М., 1847, I; История Малой России. М., 1842, II, прим. 10; История Малороссии. М., 1842, II.

3 Феодосий. Материалы для историко-статистического опис., Екатеринослав, 1880, I; Записки Одесского общества истории и древностей, VI, VII.

3 Самуил Величко. Летопись. Киев, 1851, II.

3 Костомаров. Мазепа и мазепинцы.

3 Чтения Московского общества истории и древностей, 1848, № 6.

Архив иностранных дел в Москве, 1710 г., № 3.

3 Бантыш-Каменский. Источники: в Чтениях Московского общ. ист. и древн., 1859, I; Маркевич. Указ, соч., IV.

2 Мышецкий. Указ. соч.

Афанасьев-Чужбинский. Указ, соч., I.

Яворницкий. Вольности запорожских казаков.

1 Киевская старина, 1882, III. Июнь.

4 Там же.

Записки Одесского общества истории и древностей, VI.

Записки Одесского общества истории и древностей, III.

1 Слово «лясы» одинакового корня с немецким Loos, что значит жребий, и, вероятно, перешло к казакам через поляков.

3 Клавдиус Рондо. Киевская старина. 1889, № 11.

3 Труды Московского археологического общества, 1885, X.

Труды Московского археологического общества, 1885, X.

2 Кулиш. Указ, соч., I.

2 Устное повествование Никиты Коржа. Одесса, 1842.

3 Феодосий. Материалы, I.

3 Скальковский. Указ, соч., I.

1 Не имея новых материалов для истории Самарско-Николаевского монастыря, мы представили ее в самых общих чертах, чтобы не повторить того, что о нем писано.

4 Бошан. Указ. соч.

3 Манштейн. Исторические записки о России, I.

3 Бошан. Указ. соч.

4 Михалон Литвин: Архив Калачева. М., 1854, II.

3 Там же.

9 Костомаров. Южная Русь и казачество.

2 Боплан. Указ. соч.

1 Кулиш. Польская колонизация Юго-Западной Руси // Вестник Европы. 1874, III.

2 Бошан. Указ. соч.

2 Яворницкий. Одесский Листок. 1890. № 100.

5 Скальковский. Указ, соч., I.

1 В другом источнике на этот счет читаем: «Икры пресной делать зернисто не умеют и солят с мездрою, и хорошей, как у прочих, и паюсной нет». Записки Одесского общества истории и древностей, VII.

1 Скальковский. Указ, соч., I.

4 Ambr. Grabowski. Ojczyste spominki, I.

2 Киевская старина. 1883. VI. Август.

1 Устное повествование Никиты Коржа. Одесса, 1842.

Примечания

1

Григорий Грабянко. Летопись. Киев, 1854.

2

Миллер. О малороссийском народе. М., 1846.

3

Самуил Величко. Летопись. Киев, 1848, II.

4

Миллер. О малороссийском народе. М., 1846.

5

Соловьев. История России. М., 1880, XII.

6

Акты, изданные археографической экспедицией, 1836, IV, № 290, 430.

7

Соловьев. Указ. соч.

8

Соловьев. Указ. соч. М., 1879, XIV.

9

Полное собрание законов. Т. IV, статья 2077.

10

Маркевич. История Малороссии. М., 1842, IV.

11

Летопись Самовидца. Киев, 1878; Брикнер. История Петра Великого. СПб., 1882, II.

12

Мышецкий. История о казаках; Генеральная карта де Боксета 1751 г.

13

Записки графа Миниха. СПб., 1874.

14

От устья реки Кодыми, где и теперь находится местечко Конецполь.

15

Та же балка Большой Сухой Ташлык, ниже р. Корабельной, свыше 40 верст от конца польской границы.

16

ПСЗ. Т. XI, № 8276.

17

См. Генеральную карту де Боксета и Капниста 1751 г.

18

Записки Одесского общества истории и древностей. Т. II, отд. II, III.

19

Записки графа Миниха. СПб., 1874.

20

Яворницкий. Сборник материалов. СПб., 1888.

21

Григорий Миллер. Исторические сочинения. М., 1846.

22

Яворницкий. Сборник материалов, 135.

23

Яворницкий. Сборник материалов, 47.

24

Там же, 78.

25

Там же, 132, 133.

26

Яворницкий. Сборник материалов, 136, 137.

27

Материалы для статистики Российской империи. СПб., 1839.

28

Карта де Боксета 1751 г.; грамота Разумовскому 1751 г., 9 сент.

29

Яворницкий. Сборник материалов, 134–136.

30

Яворницкий. Сборник материалов, 192, 144.

31

Григорий Миллер. Исторические сочинения. М., 1846.

32

Записки Одесского общества истории и древностей, приложения: карта де Боксета.

33

Григорий Миллер. Исторические сочинения. М., 1816, 54.

34

Чернявский в «Истории» князя Мышецкого, 80.

35

Григорий Миллер. Исторические сочинения. М., 1847, 54.

36

Ястребов. Объяснительная записка Елисаветградской провинции, 1885.

37

Яворницкий. Вольности запорожских казаков. СПб., 1890, 325

38

«Сагайдак» значит лук: «каменный берег фигурою лука вышел, потому от татар тем урочище зовется».

39

«От сих Криниц, объявляли запорожцы, граничный курган от юга к востоку длиною 40 верст и 350 саж., а от него уже к устью Каменки тож на курган, от юга к востоку, длиною 8 верст и 150 саж., но как при тех курганах не видно знаков граничных, какие есть в прочих местах, то и граница от Криниц назначена прямо на устье Каменки».

40

Записки Одесского общества истории и древностей, VII, 166, 171–173.

41

Там же, 173, прим. ЗО; XI, 225.

42

Калачев. Архив история, и практическ. сведений. СПб., 1861.

43

Яворницкий. Сборник материалов, 152.

44

Федицын. Кубанские областные ведомости. Екатеринодар, 1890.

45

Ростовский уезд в 1889 г. отошел к земле войска Донского.

46

Антонович и Драгоманов. Исторические песни малорусского народа. Киев, 1874, I, 217.

47

О порогах, заборах, камнях и островах см. наше сочинение «Вольности запорожских казаков». СПб., 1860, 33–50, 51–114.

48

Яворницкий. Вольности запорожских казаков. СПб., 1890, 130–136.

49

Что Желтые Воды приток Ингульца, в том убеждает Мышецкий.

50

Яворницкий. Вольности запорожских казаков, 119–160, 161–172.

51

Яворницкий. Вольности запорожских казаков, 173–182.

52

Записки Одесского общества истории и древностей, VII, 183.

53

Штукенберг. Статистические труды. СПб., 1852, XXXV, 37.

54

Александрович. Краткий обзор Мариупольского у., Мариуполь, 1887, 10.

55

Штукенберг. Указ, соч., 40.

56

Список населенных мест; Екатеринославская губ. СПб., 1863, VI, VII.

57

О балках см. Вольности запорожских казаков, 185, 217.

58

Яворницкий. Вольности запорожских казаков. СПб., 1890, 213.

59

Там же, 241.

60

Подробности о лесах в сочинении «Вольности казаков», 243–268.

61

Мышецкий. История о казаках запорожских, 74.

62

Там же, 74.

63

Список населенных мест; Херсонская губ. СПб., 1868, II, XXXVII.

64

Яворницкий. Вольности запорожских казаков, 249.

65

Записки Одесского общества истории и древностей, VII, 186.

66

Боплан. Описание Украины. СПб., 1832, 18,19.

67

Акты Южной и Западной России. Т. XII, 145, 155.

68

Записки Одесского общества истории и древностей. Т. II, отд. II, 573.

69

История о казаках запорожских князя Мышецкого, 85.

70

Количество десятин земли рассчитано по карте де Боксета 1751 г., а количество десятин леса взято по книге Д.И. Яворницкого «Вольности запорожских казаков»; вычисление производил профессор математики С.И. Шохор-Троцкий.

71

Журнал Министерства внутренних дел, 1851, 35, с. 29, сец. 204.

72

Журнал государственных имуществ, 1855, февраль, 167, 169, 170.

73

Мышецкий. История о казаках запорожских. Одесса, 1852, 18; Срединский. Материалы для флоры Новороссийского края. Одесса, 1872; Акинфиев. Растительность города Екатеринослава. Екатеринослав, 1889.

74

Яворницкий. Вольности запорожских казаков, 219.

75

Подробности о Муравском шляхе см. в том же сочинении.

76

Записки Одесского общества старины и древностей. II, отд. II, III, 572–573.

77

Акты Южной и Западной России, XI, 15; XII, 101, 102.

78

Там же, X, с. 414.

79

Подробности в нашем труде «Вольности казаков», 225.

80

Шермуа. Набег крымских татар на Польшу в 1653 г.

81

Федор Карлович Брун. Черноморье. Одесса, 1879, I, 156.

82

Список населенных мест; Херсонская губ. СПб., 1868, XXVIII.

83

Яворницкий. Вольности запорожских казаков, 231.

84

Там же.

85

Яворницкий. Сборник материалов. СПб., 75.

86

Глинка. Обозрение истории армянского народа. М., 1883, II, 290.

87

Никольский. Южный Край. Харьков, январь 31, 1891 г.

88

Подробности о переправах в нашем труде «Вольности казаков», 231–241.

89

Подробности о бродах в нашем труде «Вольности казаков», 235–241.

90

Геродот в переводе Ф.Г. Мищенко. М., 1885, I, 320.

91

Записки Одесского общества истории и древностей. Т. I, 604.

92

Бошан. Описание Украины, 15–19.

93

Феодосий. Самарский Пустынно-Николаевский мои. Екатер., 1873, 8.

94

Записки Одесского общества истории и древностей, т. II, отд. II, III, 573.

95

Христофор Манштейн. Записки о России. М., 1823, I, 211–214.

96

Архив исторических сведений до России Калачева. СПб., 1861, 6.

97

Записки Одесского общества истории и древностей, VII, 169, пр. 19; 185.

98

В местечке Котовке, Екатеринославской губернии, Новомосковского уезда, автор настоящего труда видел в 1889 г. арбуз весом пуд и три фунта.

99

Записки Одесского общества истории и древностей, III, 290, 291, 302.

100

Essai sur Phistoire ancienne et moderne de la Nouvelle Russie, 3-е vol., Paris, 1820, par le Marquis de Castelnau и др.

101

В селе Чернышовке, или Красногригорьевке, Екатеринославского уезда.

102

«Тот же волк, только злее волка» – замечание рассказчика.

103

Яворницкий. Запорожье в остатках старины. СПб., 1888, II, 6–9.

104

Яворницкий. Запорожье в остатках старины, II, 122, 206.

105

См. между прочим Штукенберга «Статистические труды». СПб., 1858, 44.

106

Записки Одесского общества истории и древностей, VII, 185.

107

Там же, XI, 224.

108

Александрович. Обзор Мариупольского уезда, Мариуполь, 1884, 224.

109

Об оленях упоминает Гюльденштедт во второй пол. XVIII в.

110

Экономические примечания к Верхнеднепровскому уезду, Екатеринославской губернии, № 1, с. 1.

111

Екатеринославские губернские ведомости, 1889, № 36, 1840, № 14. неоф.

112

Труды VI археол. съезда. К истории домашних животных, 26–28.

113

Устное повествование Коржа. Одесса, 1842; Яворницкий. Запорожье, II, 122.

114

Боплан. Указ, соч.; Записки Одесского общества истории и древностей, VI, 605; Список населенных мест; Херсонская губерния, 1868, II, XXXVII.

115

Боплан. Указ, соч., 93.

116

Записки Одесского общества истории и древностей, VII, 187.

117

Путешествие от Петербурга до Черкас. СПб., 1771, I, 71.

118

Яворницкий. Запорожье в остатках старины, II, 217.

119

Иосиф Шатилов. Сообщение о тарпанах. М., 1884, 5.

120

Иосиф Шатилов. Сообщение о тарпанах, 5.

121

Труды шестого археологического съезда. М., 26–28.

122

Боплан. Указ, соч., 43.

123

Мышецкий. Указ, соч.; Записки Одесского общества истории и древностей, VII, 187; Экономические примечания к Верхнеднепровскому уезду, Екатеринославской губернии, № 1, в Екатерин, губернской чертежной.

124

Записки Одесского общества истории и древностей, VII, 187.

125

Там же, 170–187.

126

Кулиш. Вестник Европы. 1874. IV, 530.

127

Русов. Русские тракты. Киев, 1876, 72.

128

Боплан. Указ, соч., 94, 95.

129

Записки о России. М., 1823, I, 140, 210.

130

Феодосий. Исторический обзор церквей. Екатеринослав, 1876.

131

Кулиш. История воссоединения Руси. СПб., 1874, I, 116.

132

Хмельницкая летопись. Киев, 1876, 30.

133

Хмельницкая летопись, 78.

134

Бошан. Указ, соч., 85–89.

135

Хмельницкая летопись, 79, 80.

136

Летопись Самовидца. Киев, 1878 г.

137

Хмельницкая летопись; Летопись Самовидца.

138

Хмельницкая летопись. Киев, 1878.

139

Сборник летописей Южной и Западной Руси. Киев, 1888.

140

Самуил Величко. Летопись событий Южной Руси. Киев, 1851, II, стр. 17

141

Самовидец, 133,149, 150, 164, 171; Феодосий. Материалы. Екатеринослав, 1880, I, 334.

142

Сборник летописей Южной и Западной Руси, 31.

143

Летопись Самовидца.

144

Бантыш-Каменский. История III, 171; Манштейн. Указ. соч.

145

Замечания, до Малой России относящиеся. М., 1848.

146

Феодосий. Материалы для историко-статистического описания, I.

147

Григорий Надхин. Память о Запорожье. М., 1877.

148

Феодосий. Самарско-Николаевский монастырь, Екатеринослав, 1873.

149

Там же.

150

Феодосий. Материалы для историко-статистического описания.

151

Там же, II.

152

Memoires du baron de Tott sur les turcs et les tartares, 1781, II.

153

Феодосий. Материалы историко-статистического описания, II.

154

Там же, II.

155

Там же, II; Григорий Надхин. Указ, соч., 47.

156

Антонович и Драгоманов. Исторические песни малорусского народа. Киев, 1874, I.

157

Боплан. Указ. соч.

158

Memoires du baron de Tott sur le turcs et les tartares, 1781, II.

159

Замечания, до Малой России принадлежащие. М., 1848.

160

Боплан. Указ. соч.

161

Бошан. Указ. соч.

162

Бошан. Указ. соч.

163

Кулиш. Отечественные записки, 1864.

164

Афанасьев-Чужбинский. Поездка в Южную Россию. СПб., 1863, I.

165

Киевская старина, 1888, XXIII, № 11.

166

Записки Одесского общества истории и древностей, VI.

167

Хартахай. Вестник Европы, 1866, VI.

168

Устное повествование Никиты Коржа. Одесса, 1842.

169

О некоторых событиях в Бухаре, Казань, 1861.

170

Яворницкий. Вольности запорожских казаков.

171

Самуил Величко. Указ, соч., I, II.

172

Яворницкий. Сборник материалов.

173

Яворницкий. Число и порядок Запорожских Сечей. Киев, 1884.

174

Мышецкий. Указ. соч.

175

Федор Карлович Брун. Черноморье. 1879, II.

176

Летопись по Ипатскому списку. СПб., 1871.

177

Путевые записки; Описание Украины. Москва, 1848.

178

Zbior pisarzow polskich, Czese szosta, XVIII, Warszawa, 1832.

179

Путешественные записки. СПб., 1786; История. Одесса, 1852.

180

Императорская С.-Петербургская публичная библ., F, IV.

181

Летописное повествование о Малой России, I.

182

Брун. Примечание к «Путевым запискам» Ласоты. Одесса.

183

Теперь переправа Кичкас, выше острова Большая Хортица.

184

Летопись по Ипатскому списку. СПб., 1871.

185

Там же.

186

Летопись по Ипатскому списку.

187

Русская летопись по Никоновскому списку.

188

Русская летопись по Никонову списку. СПб., 1791.

189

Эрих Ласота. Путевые записки, в 1594 году. Одесса, 1873.

190

Zbior pisarzow polskich. Czese szosta, XVIII, Warszawa, 1832.

191

Боплан. Указ. соч.

192

Явная хронологическая ошибка: Сагайдачный умер в 1622 г., 10 апр.

193

Мышецкий. Указ. соч.

194

Боплан. Указ. соч.

195

В таком виде он сохранился и до настоящего времени.

196

Записки Одесского общества истории и древностей, VII.

197

Записки исторические о России. М., 1823, I.

198

История Малороссии в трех частях. М., 1874, I.

199

Яворницкий. Вольности запорожских Козаков.

200

Екатеринославские губернские ведомости. 1889 г. 8 апреля.

201

Мышецкий. Указ, соч., 1852; Записки Одесского общества истории и древностей, IX; Брун. Черноморье, 1880, II.

202

Подробности об укреплениях на острове Хортице см. Яворницкий. Запорожье в остатках старины, I.

203

«Который имеет длины 12 верст, ширины в 2 и Р/2 версты», а это именно и есть Большая Хортица. История. Одесса, 1852.

204

Бошан. Указ. соч.

205

Яворницкий. Запорожье в остатках старины, I.

206

Фабрика земледельческих орудий Леппа, в семи верстах от острова Хортицы, в колонии Верхней Хортицы Екатеринославского уезда.

207

Яворницкий. Запорожье в остатках старины.

208

То есть в 1576–1586 гг., следовательно, в том же XVI в.

209

Записки Одесского общества истории и древностей, IV.

210

Яворницкий. Вольности запорожских казаков.

211

Эрих Ласота. Указ. соч. Одесса, 1852.

212

Донесения патера дона А. Комулео, благочинного св. Иеронима Римского, о турецких делах. Эти донесения, писанные на итальянском языке, доставлены автору профессором Харьковского ун. М.С. Дриновым. Комулео был иллирийским священником, знал по-славянски и потому мог объясняться с казаками без переводчика.

213

Эрих Ласота. Указ. соч.

214

Донесения патера дона Александро Комулео, письмо восьмое.

215

Курьезное толкование слова Томаковка находим у Кулиша: Буцкий=Бутский=Бутовский, по Кулишу, происходит от слова «бут» – толмач, или товмач, отсюда Товмаковский: Отпадение Малороссии. Москва, 1890, II.

216

Бантыш-Каменский. Указ, соч., М., 1842; то же повторяет и Маркевич в своей Истории Малороссии. М., 1842, I.

217

Южная Русь и казачество. Отечественные записки, 1870, CLXXXVIII, 39.

218

Архив Юго-Западной Руси. Киев, т. І, ч. III, 20 ноября, 1568 г.

219

Kronika polska Mart. Rielskiego, Sanok, 1856, II.

220

Эрих Ласота. Путевые записки. Одесса, 1852.

221

Мышецкий. Указ. соч.

222

Костомаров. Богдан Хмельницкий. СПб., 1884, I; Летопись Самовидца. Киев, 1848.

223

Памятники Киевской комиссии. Т. I, отдел III.

224

Буцинский. О Богдане Хмельницком, Харьков, 1882.

225

Самуил Величко. Летопись. Киев, 1848, I.

226

Самуил Величко. Летопись. Киев, 1855, III.

227

Записки Одесского общества истории и древностей, VIII.

228

Яворницкий. Запорожье в остатках старины, I.

229

Записки Одесского общества истории и древностей, IX.

230

Эрих Ласота. Путевые записки. Одесса, 1873.

231

Летопись событий Самовидца. Киев, 1878.

232

Украинская летопись Срезневского. Харьков, 1835.

233

Боплан. Описание Украины. СПб., 1832.

234

Мышецкий. Указ. соч.

235

Летописное повествование о Малой России. М., 1847, I; История Малой России. М., 1842, II, прим. 10; История Малороссии. М., 1842, II.

236

Костомаров. Богдан Хмельницкий, I.

237

Самуил Величко. Летопись. Киев, 1848, I.

238

Записки Одесского общества истории и древностей, VI.

239

Самуил Величко. Летопись. Киев, 1855, III.

240

Яворницкий. Сборник материалов.

241

По другим сведениям, «до 20 жилых запорожских изб». Записки Одесского общества истории и древностей, VII.

242

Из фамильных бумаг генерал-майора А.Н. Синельникова; по другим сведениям, Никополь объявлен был городом в 1782 г. Записки Одесского общества истории и древностей, IX.

243

Самуил Величко. Летопись событий. Киев, 1848, I.

244

Феодосий. Материалы для историко-статистического опис., Екатеринослав, 1880, I; Записки Одесского общества истории и древностей, VI, VII.

245

Записки Одесского общества истории и древностей, VI.

246

Костомаров. Богдан Хмельницкий, I.

247

Мышецкий. Указ. соч.

248

Яворницкий. Запорожье в остатках старины, II.

249

Бошан. Указ. соч.

250

Мышецкий; Гр. Миллер. Указ. соч.

251

Акты Южной и Западной России, XI, № 5. Акт помечен 1672 г.; вычитая отсюда 20 лет (1672—20), получил 1652 г., время основания Сечи.

252

Там же; Величко. Летопись, II.

253

Акты Южной и Западной России, V, XI; Феодосий. Исторический обзор церкви. Екатеринослав, 1876.

254

Акты Южной и Западной России, XI.

255

Там же, V.

256

Акты Южной и Западной России, XI, № 5.

257

Там же, VIII, IX, XI, 1669, 1670, 1674.

258

Самуил Величко. Летопись. Киев, 1851, II.

259

Самуил Величко. Летопись. Киев, 1851, II.

260

Григорий Грабянко. Летопись. Киев, 1854.

261

Маркевич. История Малороссии. М., 1842, IV.

262

Мышецкый. Указ. соч.

263

Южнорусские летописи, изданные Белозерским, I.

264

Adlerfeld. Histoire militaire de Caries XII, II.

265

Соловьев. Указ, соч., XV.

266

Маркевич. Указ, соч., IV.

267

Чтения Московского общества истории и древностей, № 8, 6.

268

Маркевич. Указ, соч., IV.

269

Соловьев. Указ, соч., XV.

270

Соловьев. Указ, соч., XV.

271

Маркевич. Указ, соч., IV.

272

Костомаров. Мазепа и мазепинцы. СПб., 1885.

273

Соловьев. Указ, соч., XV.

274

Костомаров. Мазепа и мазепинцы.

275

Костомаров. Мазепа и мазепинцы.

276

Маркевич. Указ, соч., IV.

277

Участники битвы получили от короля 1000 золотых в раздел, остальные запорожцы получили от Мазепы 50 000, кроме сечевых, награжденных от гетмана «немалою суммою особо».

278

Костомаров. Мазепа и мазепинцы.

279

Голиков. Дополнение к деяниям Петра В. СПб., 1791, VIII.

280

Маркевич. Указ, соч., IV.

281

Записки Одесского общества истории и древностей, IX.

282

Костомаров. Мазепа и мазепинцы.

283

Бантыш-Каменский. Материалы. М., 1859, II; Лазаревский. Очерки малороссийских фамилий: Русский архив, 1875, I.

284

Ригельман. Летописное повествование. М., 1847, III.

285

Чтения Московского общества истории и древностей, 1848, № 6.

286

Архив иностранных дел в Москве, 1710 г., № 3.

287

Яворницкий. Запорожье, II.

288

Соловьев. Указ, соч., XV.

289

Костомаров. Мазепа и мазепинцы.

290

Чтения Московского общества истории и древностей, 1859, I.

291

Мышецкий. Указ. соч.

292

Яворницкий. Запорожье в остатках старины, II.

293

Там же.

294

Величко. Летопись, II; Архив иностранных дел, в Москве, 1680 г., авг. 9, № 20.

295

Мышецкий. Указ. соч.

296

Яворницкий. Сборник материалов.

297

Яворницкий. Запорожье в остатках старины, II.

298

Бантыш-Каменский. История Малой России, III.

299

Бантыш-Каменский. Источники: в Чтениях Московского общ. ист. и древн., 1859, I; Маркевич. Указ, соч., IV.

300

Самуил Величко. Летопись. Киев, 1855, III.

301

Чтения Московского общества истории и древностей, 1848, № 6, 8; Мышецкий. Указ, соч.; Реляция Демьяна Щербины: Черниговский листок, 1862, № 19. Бантыш-Каменский. Источники, II.

302

Бантыш-Каменский. История Малой России., III.

303

Записки Одесского общества истории и древностей, IV.

304

Забелин. История русской жизни. М., 1876, I.

305

Ипатьевская летопись. СПб., 1871.

306

Мышецкый. Указ. соч.

307

Ригельман. Летописное повествование. М., 1847, III.

308

Соловьев. Указ, соч., XVI.

309

Свод законов. Т. VI, № 4700, 1725, 22 апреля.

310

Скальковский. История Новой Сечи. Одесса, 1885, II.

311

Записка Полуботка в приложении к «Истории» Маркевича, I; Южнорусские летописи Белозерского, I.

312

Мышецкий. Указ. соч.

313

Мышецкий. Указ, соч.; Максимович и Щекатов. Новый географический словарь. М., 1788, II; Киевская старина, 1882, II, апрель.

314

Исторические данные говорят, что в Алешковской Сечи была походная, то есть полотняная или деревянная с полотняным иконостасом церковь. Мышецкий. Указ. соч.

315

Мышецкий. Указ. соч.

316

Записки Одесского общества истории и древностей, VII.

317

Ригельман. Указ, соч., III.

318

Мышецкий. Указ, соч.; Ригельман. Указ, соч., III; Черниговский листок, 1862, № 19.

319

Мышецкий. Указ, соч.; Ригельман по этому вопросу противоречит: в одном месте он говорит, что запорожцы имели свою Сечь в Алешках беспрепятственно до 1733, в другом держится указания Мышецкого: Летописное повествование, III.

320

Записки Одесского общества истории и древностей, VI.

321

Recuel dе toutes les cartes рublieеs par l’Akademie dе Paris, St. P., 1745.

322

Карта де Боксета 1751 г., из собственного собрания бумаг.

323

La Picola Tartaria colla Crima, Venezia, 1798; собрания П.Я. Дашкова.

324

Записки Одесского общества истории и древностей, VII.

325

Яворницкий. Вольности запорожских казаков.

326

Летописное повествование. М., 1847, III; История Новой Сечи. Одесса, 1846, II; Очерк истории запорожского казачества. СПб., 1878.

327

Вертильяк писал в 1852 г.; почти то же можно сказать и теперь.

328

Мышецкий. Указ соч.

329

Афанасьев-Чужбинский. Указ, соч., I.

330

Яворницкий. Вольности запорожских казаков.

331

Мышецкий. Указ. соч.

332

См. 1-е примечание к «Запорожью» Яворницкого, II.

333

Записки Одесского общества истории и древностей, I.

334

Соловьев. Указ, соч., XIX.

335

Там же.

336

Соловьев. Указ, соч., XIX.

337

Соловьев. Указ, соч., XIX.

338

Там же.

339

Киевская старина, 1882, III. Июнь.

340

Чтения Московского общества истории и древностей. 1848, № 6.

341

Чтения Московского общества истории и древностей. 1848. № 6, 8. Мышецкий. Указ. соч.

342

Киевская старина. 1882 г. Т. II. Апрель.

343

Записки Одесского общества истории и древностей, VII.

344

Записки Одесского общества истории и древностей, VII; Устное повествование Никиты Коржа. Одесса, 1842.

345

Срезневский. Украинская старина, Харьков, 1832; Клавдиус Рондо. Киевская старина, 1889, ноябрь; у Мышецкого находим, однако, указание, что кошевой жил в общем со своими казаками курене: История о казаках запорожских.

346

Устное повествование запорожца Никиты Коржа. Одесса, 1842.

347

Мышецкий. Указ. соч.

348

Новый географический словарь Щекатова и Максимовича. М., 1788, II; по смыслу описания 1774 г. выходит, как будто «торговые лавки» находились не во внешнем коше, а во внутреннем: Записки Одесского общества истории и древностей, VII.

349

Яворницкий. Сборник материалов, III.

350

Записки Одесского общества истории и древностей, IV, VII.

351

Так названы на карте де Боксета; Записки Одесского общества истории и древностей, IV.

352

Записки Одесского общества истории и древностей, IV.

353

Там же, VII.

354

Яворницкий. Запорожье в остатках старины, II.

355

Там же.

356

Записки Одесского общества истории и древностей, VI.

357

Записки Одесского общества истории и древностей, III.

358

Яворницкий. Запорожье в остатках старины, II.

359

Яворницкий. Запорожские лодки // Одесский листок. 1890. № 100.

360

Из фамильных бумаг генерал-майора Алексея Николаевича Синельникова, владельца села Любимовки Екатеринославской губернии, Новомосковского уезда.

361

Георги. Описание всех обитавших в России народов. СПб., 1790, IV; Вероника Кребс. Уманская резня. Киев, 1879; Записки о Хотинской войне Якова Собеского // Черниговские губернские ведомости. 1849. 25 ноября; Скальковский. История Новой Сечи. Одесса, 1885, I.

362

Черниговские губернские ведомости. 1849. 25 ноября.

363

Описание всех в России народов. СПб., 1790, IV.

364

Киевская старина. 1889. № 11. Ноябрь.

365

Акты Южной и Западной России, IV.

366

Яворницкий. Запорожье в остатках старины, II.

367

Акты Южной и Западной России, VI.

368

Опыт изучения войн Б. Хмельницкаго. СПб., 1862.

369

Volumena legum, а 1590, v. II, f., СПб., 1329.

370

Скальковский. Указ, соч., I.

371

Там же.

372

Устное повествование Никиты Коржа, 1842.

373

Мышецкий. Указ, соч.; Яворницкий. Запорожье в остатках старины, II.

374

Скальковский. Указ соч, I.

375

Яков Собеский. Черниговские губернские ведомости, 1849, 25 ноября.

376

Скальковский. Указ, соч., I.

377

Там же.

378

Там же.

379

Клавдиус Рондо. Киевская старина. 1889. № 11.

380

Устное повествование Никиты Коржа. Одесса, 1842.

381

Кулиш. Записки о Южной Руси. СПб., 1856, I.

382

Нужно думать, разумеется, не иначе как в лодке.

383

Боплан. Указ, соч.; Скальковский, I.

384

Ироническая игра слова: «домовына» – от корня «дом», на малорусском значит «гроб», или «дом» для покойника.

385

Скальковский. Указ, соч., I.

386

Записки Одесского общества истории и древностей, VI.

387

Киевская старина. 1889. № 11; Журнал м. н. и. пр. 1837. Авг.

388

Акты Южной и Западной России, V, XI.

389

Там же, XI, XII.

390

Чтения Московского общества истории и древностей. 1848. № 6.

391

Архив исторических сведений до России Калачева. СПб., 1861.

392

Устное повествование Коржа. Одесса, 1842; Мышецкий. Указ. соч.

393

«А стол и пищу имеют всякой старшина со своими казаками обще». Мышецкий. Указ. соч.

394

Самуил Величко. Летопись событий. Киев, 1855, III.

395

Скальковский. Указ, соч., I.

396

Яворницкий. Сборник материалов.

397

Яворницкий. Сборник материалов, XXVII.

398

August Wilgelm Hupei Fon den Kosaken, Riga, 1790.

399

Скальковский. Указ, соч., I.

400

Мышецкий. Указ соч.

401

Яворницкий. Сборник материалов.

402

Яворницкий. Вольности запорожских казаков.

403

Мышецкий. Указ. соч.

404

Григорий Грабянко. Указ. соч.

405

Зеделлер. Обозрение истории военного искусства. СПб., 1843, II.

406

Эрих Ласота. Указ соч.

407

Самуил Величко. Летопись. Киев. 1851, II.

408

Манштейн. Указ, соч., I.

409

Соловьев. Указ, соч., XX.

410

Скальковский. Указ, соч., I.

411

Там же.

412

В «Истории казаков» князя Мышецкого.

413

Скальковский. Указ, соч., I.

414

Калачев. Указ. соч. II.

415

Дашков. Сборник антроп. статей. М., 1866, I.

416

Чтения Московского общества истории и древностей, 1848, № 6.

417

Устное повествование Коржа; Записки Одесского общества истории и древностей, VI.

418

Яворницкий. Запорожье в остатках старины, II.

419

Записки Одесского общества истории и древностей, VI.

420

Скальковский. Указ, соч., I.

421

В 1760 г. в одной ингульской паланке показано 219 куренных казаков; там же.

422

Калачев. Указ, соч., II.

423

Дашков. Указ, соч., I.

424

Чтения Московского общества истории и древностей, 1848, № 6.

425

Устное повествование; Записки Одесского общества истории и древностей, VI.

426

Яворницкий. Запорожье в остатках старины, II.

427

Записки Одесского общества истории и древностей, VI.

428

Скальковский. Указ, соч., I.

429

Яворницкий. Запорожье, I; Мышецкий. Указ. соч.

430

Записки Одесского общества истории и древностей, IV, табл. XI; Яворницкий. Запорожье, II.

431

Бошан. Указ, соч.; Устное повествование Коржа, 1842.

432

Такой курень сохранился в Никополе у купчихи А.Д. Гончаровой.

433

На карте де Боксета, 1752; у Ригельмана изображено несколько иначе.

434

Мышецкий. Указ. соч.

435

Записки Одесского общества истории и древностей, VI; Величко. Летопись, II.

436

Повествование Никиты Коржа. Одесса, 1842; Клавдиус Рондо. Киевская старина. 1889. № 11.

437

Географический словарь Максимовича и Щекатова. М., 1788, II.

438

Яворницкий. Запорожье в остатках старины, II.

439

Чернявский. В «Истории о казаках» князя Мышецкого.

440

Григорий Надхин. Указ. соч.

441

Прогнои – гнилые озера с соленой, занесенной из моря водой, дающей осадки соли по мере испарения в них воды.

442

Чернявский. В «Истории» Мышецкого; Скальковский. Указ, соч., I.

443

Список населенных мест: Екатеринославская губ., X, XVI, XVII.

444

Записки Одесского общества истории и древностей, I, III.

445

Феодосий. Материалы, Екатеринослав, II. Яворницкий. Вольности запорожских казаков; Скальковский. Указ, соч., I.

446

Турецкое слово «раки», что значит на русском языке водка.

447

Слово «лясы» одинакового корня с немецким Loos, что значит жребий, и, вероятно, перешло к казакам через поляков.

448

Коховский. Опыт изучения войн Богдана Хмельницкого. СПб., 1862.

449

Манштейн. Указ, соч., I.

450

Самарско-Николаевский мои., Екатеринослав, 1876.

451

Источниками для настоящей главы были: «История о казаках запорожских» Мышецкого; «Записки о России» Манштейна, I.

452

Мышецкий. Указ, соч.; Скальковский. Указ, соч., I.

453

Антонович и Драгоманов. Указ, соч., I.

454

Записки о Хотинской войне Якова Собеского // Черниговские губернские ведомости. 1879. 2 ноября, 2, 9, 16 декабря; Архив Калачева, до России относящийся.

455

Киевская старина. 1866. Март; Скальковский. Указ, соч., I.

456

«Записки о хотинской войне» Якова Собеского // Черниговские губернские ведомости. 1849. 2 ноября, 2, 9, 12 декабря; Самуил Величко. Летопись событий. Киев, 1855, III.

457

Манштейн. Указ, соч., I.

458

Рукописное сказание о гетманах аж до Богдана Хмельницкого.

459

Мышецкий. Указ. соч.

460

«Записки о Хотинской войне» Якова Собеского // Черниговские губернские ведомости. 1849. 25 ноября.

461

Самуил Величко. Летопись, I, II, III; Яворницкий. Вольности запорожских казаков.

462

«Записки о Хотинской войне» Якова Собеского // Черниговские губернские ведомости. 1849.

463

Скальковский. Указ, соч., I.

464

Клавдиус Рондо. Киевская старина. 1889, № 11.

465

Мышецкий. Указ. соч.

466

До нас дошло много бумаг сетевого архива, на которых после подписи кошевого атамана следует выпуклая, сделанная посредством сильного нажима войсковая печать с воином посредине.

467

Мышецкий. Указ. соч.

468

«Записки о Хотинской войне» Якова Собеского // Черниговские губернские ведомости. 1849.

469

Манштейн. Указ, соч., I.

470

Скальковский. Указ, соч., I.

471

Самуил Величко. Летопись, II.

472

Так изображен писарь у Ригельмана, приложение рисунков.

473

В 1755 г. число или показано 20. «История» Скальковского, I.

474

Мышецкий. Указ. соч.

475

Записки Одесского общества истории и древностей, II.

476

Самуил Величко. Летопись событий, II.

477

Скальковский. Указ, соч., I.

478

Эрих Ласота. Указ. соч.

479

Корнелий Крюйс. Разыскания о Доне // В. Е. 1824. № 53.

480

Скальковский. Указ, соч., I.

481

В записках Якова Собеского есаулами называются четыре лица после кошевого атамана, составлявшие штат войсковых советников.

482

Киевская старина. 1886. Март, XIV.

483

Записки Одесского общества истории и древностей, VI.

484

Так думает Скальковский. Указ, соч., I.

485

Скальковский. Указ, соч., I.

486

Яворницкий. Сборник материалов.

487

Мышецкий. Указ. соч.

488

Скальковский. Указ, соч., I.

489

Мышецкий. Указ. соч.

490

Скальковский. Указ, соч., I.

491

Мышецкий. Указ. соч.

492

Скальковский. Указ, соч., I.

493

Феодосий. Самарский Пустынно-Николаевский монастырь.

494

Устное повествование Никиты Коржа. Одесса, 1842.

495

Яворницкий. Сборник материалов.

496

Устное повествование Никиты Коржа. Одесса, 1842.

497

Яворницкий. Указ. соч.

498

Василий Чернявский. В «Истории» князя Мышецкого.

499

Григорий Миллер. Исторические сочинения.

500

Григорий Грабянко. Летопись. Киев, 1854.

501

Скальковский. Указ, соч., I.

502

Мышецкий. Указ. соч.

503

Скальковский. Указ, соч., I.

504

Там же.

505

Бошан. Указ. соч.

506

Коховский. Указ. соч.

507

Мышецкий. Указ. соч.

508

«Записки о Хотинской войне» Собеского.

509

Мышецкий. Указ. соч.

510

Василий Чернявский. Описание Запорожской Сечи. Одесса, 1852.

511

Скальковский. Указ, соч., I.

512

Мышецкий. Указ. соч.

513

Записки Одесского общества истории и древностей, XI.

514

Скальковский. Указ, соч., I.

515

Записки Одесского общества истории и древностей, VI.

516

Мышецкий. Указ. соч.

517

Яворницкий. Указ, соч., II.

518

Кулиш. Записки о Южной Руси, I.

519

Мышецкий. Указ. соч.

520

Мышецкий. Указ, соч.; Манштейн. Записки исторические о России, I.

521

Там же; Яворницкий. Сборник материалов.

522

Устное повествование Никиты Коржа. Одесса, 1842.

523

Там же; Клавдиус Рондо. Киевская старина. 1889. № 11.

524

Малороссийская летопись Самовидца. Киев, 1878 г.

525

Записки Одесского общества истории и древностей, VI, XI.

526

Ригельман. Указ, соч., IV.

527

Очевидно, здесь разумеются паланочные полковник, писарь и есаул.

528

Устное повествование Никиты Коржа. Одесса, 1842; Записки Одесского общества истории и древностей, VI.

529

Яворницкий. Запорожье в остатках старины, I.

530

Скальковский. Указ, соч., I.

531

Григорий Грабянко. Действия предельной войны. Киев, 1854.

532

Антонович и Драгоманов. Указ. соч. Киев, 1874, I.

533

Anecdotes de Pologne ou memoires secretes du regne de Jean Sobieski.

534

«Путешествие в Святую землю», Ивана Лукьянова. М., 1862.

535

Устное повествование Никиты Коржа. Одесса, 1842.

536

Киевская старина. Киев. 1883. Т. V.

537

Яворницкий. Сборник материалов.

538

Антонович и Драгоманов. Указ, соч., I.

539

Самуил Величко. Летопись событий. Киев, 1848, I.

540

Эрих Ласота. Указ. соч.

541

Боплан. Указ. соч.

542

Скальковский. Указ, соч., I.

543

Устное повествование Никиты Коржа. Одесса, 1842.

544

Зуев. О бывших промыслах у запорожских казаков // Месяцеслов. 1786.

545

Киевская старина. Киев. 1886. Т. XV.

546

Яворницкий. Вольности запорожских казаков.

547

Скальковский. Указ, соч., I.

548

Яворницкий. Запорожье в остатках старины, I.

549

Гравюра, приложенная к сочинению «Вооружения российских войск», кажется, несколько утрирована.

550

Яворницкий. Запорожье в остатках старины, II.

551

Яворницкий. Запорожье в остатках старины, I, II.

552

Чупрына носилась непременно за левым ухом: «как все знаки достоинств и отличий, – объяснял бывший запорожец Антон Головатый великому князю Константину Павловичу, – сабля, шпага, ордена и другие носятся с левого бока, то и чупрына, как знак удалого и храброго казака, должна быть обращена также к левой стороне» // Современник. 1847. № 7. Т. X, отд. II.

553

То, что у поляков известно было под названием вылётов.

554

Четыре года тому назад, записывая слова И.И. Россолоды, мы передали их неточно, потом, вновь увидясь с Россолодой, исправляем свою неточность.

555

На портретах Колпака и братьев Шиянов шаровары, однако, не так низко опущены.

556

Яворницкий. Запорожье в остатках старины.

557

Кулиш. Указ, соч., I.

558

Труды Московского археологического общества, т. IV, вып. I.

559

Шермуа. Набег крымских татар на Польшу в 1653 году // Ж. М. Н. Пр., 1832, IV.

560

Обозрение истории военного искусства. СПб., 1843, III.

561

Эрих Ласота. Указ. соч.

562

Антонович и Драгоманов. Указ, соч., I.

563

Записки о хотинской войне, Черниговские губернские ведомости. 1849 ноября 25. Декабря 16.

564

Боплан. Указ. соч.

565

Самуил Величко. Летопись, Киев. 1848, I.

566

Акты Южной и Западной России, XI.

567

Малороссийская летопись Самовидца.

568

Истории о казаках запорожских. Одесса, 1852.

569

Дворницкий. Сборник материалов.

570

Яворницкий. Сборник материалов.

571

По указанию генерал-майора Н.Е. Бранденбурга; по указанию проф. С.А. Бершадского, не ранее второй половины XVI столетия при Сигизмунде Августе.

572

Акты Южной и Западной России, XI.

573

Собрание государственных грамот. М., 1838, IV.

574

В Екатеринославе у Поля, в Одессе, в общественном музее.

575

Акты Южной и Западной России, IV, XII.

576

Так запорожцы изображены на войсковом знамени, хранящемся в Эрмитаже, и на гравюре Ригельмана «Изображение запорожского казака», № 55; Устное повествование Коржа, 1842.

577

Яворницкий. Запорожье в остатках старины, II.

578

Такое копье добыто автором у купца города Бериславля И.П. Шила, внука запорожца.

579

Яворницкий. Запорожье в остатках старины, II.

580

См.: «Летопись» Ригельмана. М., 1847, в приложениях № 26.

581

Акты Южной и Западной России, XII.

582

«Сказания» Сахарова. Т. II, Путешествия; Попов. Материалы для истории Разина. М., 1857.

583

Обозрение истории военного искусства. СПб., 1843, II.

584

Коховский. Указ. соч.

585

Ими защищались монахи Троице-Сергиевой лавры в XVII в. против поляков.

586

Яворницкий. Запорожье в остатках старины.

587

Филарет. Описание харьковской епархии. М.; Рига, 1848, IV.

588

Попов. Изборник хронографов. Москва.

589

«Ист. деятели Юго-Зап. Руси», Антоновича и Беца. Киев, 1885, обложка.

590

Корнелий Крюйс // Отечественные записки. 1854. Октябрь. № 54.

591

Самуил Величко. Летопись предельной брани. Киев, 1848, I.

592

Яворницкий. Сборник материалов. СПб., 1888.

593

Устное повествование Никиты Коржа. Одесса, 1842.

594

Григорий Грабянко. Указ. соч.

595

Кульбака – от татарских слов «кол» – рука и «баг» – завязка, ремень.

596

От татарского «тебенек, тебеньки» – кожаные лопасти

597

Яворницкий. Сборник материалов.

598

Мышецкий. Указ. соч.

599

Летописное повествование о Малой России. М., 1847

600

Труды Московского археологического общества, 1885, X.

601

Труды Московского археологического общества, 1885, X.

602

На Спасской улице, близ Литейного проспекта.

603

Корнелий Крюйс. Отечественные записки, 1824, № 54.

604

Яворницкий. Запорожье в остатках старины, II.

605

Григорий Грабянко. Указ. соч.

606

Бошан. Указ. соч.

607

Собеский. Указ. соч.

608

Там же.

609

Бошан. Указ. соч.

610

Кулиш. Указ, соч., I.

611

Opis obyczajow і zwyczajow, Posnan, 1840, II.

612

Отечественные записки. СПб., 1864, X.

613

Григорий Грабянко. Указ. соч.

614

Там же.

615

Яворницкий. Запорожье, II.

616

Яворницкий. Запорожье, II; Корж. Устное повествование; Кулиш. Указ, соч., I.

617

Кулиш. Указ, соч., I.

618

Яворницкий. Запорожье, I, II.

619

От татарского слова «кабыз», то есть музыкальный инструмент.

620

Яворницкий. Запорожье, II.

621

Бошан. Указ. соч.

622

Бошан. Указ. соч.

623

Киевская старина. Киев, 1889. № 1.

624

Бошан. Указ. соч.

625

Феодосий. Самарско-Николаевский монастырь. Екатеринослав, 1873.

626

Скальковский. Указ, соч., I.

627

Скальковский. Указ, соч., I.

628

Манштейн. Указ, соч., I.

629

Киевская старина. 1887. Т. XIX. Октябрь.

630

Мышецкий. Указ. соч.

631

Мышецкий. Указ. соч. Грабянко соломахой называет житное квашеное, редко сваренное тесто: Указ, соч.; Боплан соломахой называет тесто, распущенное в воде, смешанное с просом, кисловатое на вкус: Указ. соч.

632

У татар щербою называлось просо с маслом и кислым молоком: Записки Одесского общества истории и древностей, XI.

633

Зуев. О бывших промыслах запорожских казаков.

634

Устное повествование Никиты Коржа. Одесса, 1842.

635

Записки Одесского общества истории и древностей, VI.

636

Мышецкий. Указ. соч. Никита Корж, однако, говорит, что хлебы приготовлялись в больших печах особых отделений, особо от куреней построенных, где жили куренные повара; отсюда можно думать, что хлебы были в употреблении и у сечевых казаков.

637

Мышецкий. Указ, соч.; Летопись Грабянко; Устное повествование Коржа.

638

Яворницкий. Запорожье в остатках старины, II.

639

Самуил Величко. Летопись предельной брани. Киев, 1851, II.

640

Мышецкий. Указ. соч.

641

Яворницкий. Сборник материалов.

642

Устное повествование Никиты Коржа. Одесса, 1842.

643

Мышецкий. Указ. соч.

644

Мышецкий. Указ, соч.; Бошан. Указ. соч.

645

Самуил Величко. Летопись событий. Киев, 1851, II.

646

Мышецкий. Указ. соч.

647

Феодосий. Самарско-Николаевский монастырь.

648

Скальковский. Указ, соч., I.

649

Устное повествование Никиты Коржа. Одесса, 1842.

650

Скальковский. Указ, соч., I.

651

Записки Одесского общества истории и древностей, VII; Устное повествование Никиты Коржа.

652

Скальковский. Указ, соч., I.

653

Записки Одесского общества истории и древностей, VII.

654

Устное повествование Никиты Коржа. Одесса, 1842.

655

Феодосий. Самарский Пустынно-Николаевский монастырь.

656

Чернявский. В «Истории» князя Мышецкого; Корж.

657

Яворницкий. Сборник материалов.

658

Яворницкий. Вольности запорожских казаков.

659

Устное повествование Никиты Коржа. Одесса, 1842.

660

Яворницкий. Запорожье в остатках старины, II.

661

Межигорский монастырь в 18 верстах вверх от Киева, на берегу реки Днепра.

662

Обычай прощания со светом запорожца художественно воспроизведен в известном сочинении П.А. Кулиша «Черна Рада» (СПб., 1860).

663

Мышецкий. Указ. соч.

664

Феодосий. Исторический обзор церкви. Екатеринослав, 1876; Материалы. Екатеринослав, 1880, I.

665

Устное повествование Никиты Коржа. Одесса, 1843.

666

Максимович. Собрание сочинений. Киев, 1877, II.

667

Скальковский. Указ, соч., I.

668

Тератоирурра Athanasiu Kalnofoiskiego. Киев, 1638.

669

Феодосий. Самарско-Николаевский монастырь.

670

Устное повествование Никиты Коржа. Одесса, 1842.

671

Из архива Малороссийской коллегии при Харьковском ун., № 1817, 1762. 31 июля.

672

Максимович. Собрание сочинений, II.

673

Там же.

674

Филарет. Черноморская Николаевская пустынь. Харьков, 1856.

675

Скальковский. Указ, соч., I.

676

Максимович. Собрание сочинений, I.

677

В синодике Нехворощанского монастыря в 1714 г. записано 700 имен запорожских казаков: «Запорожье» Яворницкого, I.

678

Чтения Московского общества истории и древностей, 1873, кн. II; Журнал Министерства народного просвещения, 1878, III.

679

Журнал Министерства народного просвещения, 1878, февраль; Вестник Европы, 1874, IV.

680

Археографический сборник. СПб., I.

681

Академик Григорий Миллер думает, однако, что город Самарь запорожцы получили позже, уже при Богдане Хмельницком; Историческия сочинения. М., 1846.

682

Феодосий. Самарско-Николаевский монастырь.

683

Феодосий. Исторический обзор церкви. Екатеринослав, 1876.

684

Мышецкий. Указ. соч.

685

Самуил Величко. Летопись событий. Киев, 1848, I.

686

Феодосий. Материалы, I.

687

Феодосий. Исторический обзор церкви.

688

Летопись Самовидца.

689

Летопись Самовидца.

690

Феодосий. Материалы для историко-статистического описания. Екатеринослав, I.

691

Феодосий. Исторический обзор церкви.

692

Феодосий. Исторический обзор церкви.

693

Феодосий. Исторический обзор церкви.

694

Там же.

695

Феодосий. Исторический обзор церкви.

696

Скальковский. Указ, соч., I.

697

Феодосий. Исторический обзор церкви.

698

Там же.

699

Феодосий. Материалы, I.

700

Скальковский. Указ, соч., I.

701

Феодосий. Материалы, I.

702

Яворницкий. Запорожье, I.

703

Феодосий. Материалы, I.

704

Яворницкий. Запорожье, I.

705

Феодосий. Материалы, I.

706

Яворницкий. Запорожье, I.

707

Феодосий. Материалы, I.

708

Яворницкий. Запорожье, I.

709

Яворницкий. Запорожье, I.

710

Феодосий. Материалы, I.

711

Яворницкий. Запорожье, I.

712

Феодосий. Материалы, I.

713

Яворницкий. Запорожье, I.

714

Феодосий. Материалы, I.

715

Яворницкий. Запорожье, I.

716

Феодосий. Материалы, I.

717

Яворницкий. Запорожье, I.

718

Феодосий. Материалы, I.

719

Яворницкий. Запорожье, I.

720

Феодосий. Материалы историко-статистического описания, I.

721

Яворницкий. Запорожье, I.

722

Феодосий. Исторический обзор церкви.

723

Феодосий. Материалы, I.

724

Яворницкий. Запорожье, I.

725

Записки Одесского общества истории и древностей, VII.

726

Феодосий. Материалы, I.

727

Там же.

728

Там же.

729

Феодосий. Исторический обзор церкви.

730

Феодосий. Материалы, I.

731

Там же.

732

Яворницкий. Очерки по истории запорожских казаков.

733

Яворницкий. Запорожье, I.

734

Феодосий. Материалы, I.

735

Там же.

736

Феодосий. Материалы, I.

737

Там же.

738

Скальковский. Указ, соч., I.

739

Феодосий. Материалы, I.

740

Там же.

741

Там же.

742

Там же.

743

Записки Одесского общества истории и древностей, II.

744

Яворницкий. Запорожье, I.

745

Записки Одесского общества истории и древностей, IV.

746

Скальковский. Указ. соч.

747

Феодосий. Материалы, II.

748

Феодосий. Исторический обзор церкви.

749

Феодосий. Материалы, I.

750

Там же.

751

Феодосий. Материалы историко-статистического описания, I.

752

Феодосий. Исторический обзор церкви.

753

Там же.

754

Там же.

755

Феодосий. Исторический обзор церкви.

756

Феодосий. Материалы, I.

757

Яворницкий. Очерки по истории запорожских казаков.

758

Феодосий. Исторический обзор церкви.

759

Надхин. Память о Запорожье.

760

Феодосий. Материалы историко-статистического описания, I.

761

Феодосий. Материалы, I.

762

Яворницкий. Запорожье.

763

Феодосий. Исторический обзор церкви; Материалы, I.

764

Феодосий. Материалы историко-статистического описания, I.

765

Феодосий. Материалы историко-статистического описания, I.

766

Феодосий. Материалы, II.

767

Там же, I.

768

Там же.

769

Феодосий. Материалы, I.

770

Там же.

771

Там же.

772

Там же, II.

773

Там же.

774

Феодосий. Материалы, II.

775

Там же.

776

Там же.

777

Скальковский. Указ, соч., I.

778

Там же.

779

Феодосий. Исторический обзор церкви.

780

Екатеринославские губернские ведомости. 1887. № 24, 25 и 27.

781

Яворницкий. Сборник материалов.

782

Скальковский. Указ, соч., I.

783

Максимович. Собрание сочинений, II.

784

Скальковский. Указ, соч., I.

785

Письмо передаем в оборотах современной нам речи.

786

Скальковский. Указ, соч., I.

787

Скальковский. Указ, соч., I.

788

Максимович. Собрание сочинений, II.

789

Филарет. Черноморская Николаевская пустынь.

790

Яворницкий. Запорожье, I.

791

Мышецкий. История о казаках запорожских.

792

Клавдиус Рондо. Киевская старина. 1884. № 11.

793

Скальковский. Указ, соч., I.

794

Устное повествование Никиты Коржа. Одесса, 1842.

795

Яворницкий. Сборник материалов..

796

Феодосий. Исторический обзор церкви; Мышецкий. Указ. соч.

797

Феодосий. Исторический обзор церкви.

798

Скальковский. Указ, соч., I.

799

Максимович. Собрание сочинений, II.

800

Самуил Величко. Летопись событий. Киев, 1851, II.

801

Такая лопаточка недавно еще была в церкви села Покровского, основанного на месте бывшей запорожской Новой Сечи.

802

Барон Сигизмунд Герберштейн. Записки о Московии. СПб., 1866.

803

Для истории Самарского монастыря мы располагаем четырьмя сочинениями: Историческая записка о Пустынно-Николаевском Самарском монастыре архиеп. Гавриила. Одесса, 1838; Самарский Пустынно-Николаевский монастырь еписк. Феодосия, Екатеринослав, 1873; Топографическое описание Самарско-Николаевского монастыря в Записках Одесского общества истории и древностей, XII; Церковные памятники Г.П. Надхина. М., 1878; к этому несколько документов в «Исторических материалах» А.А. Андреевского. Киев, 1882, II.

804

Григорий Миллер. Исторические сочинения.

805

Как, например, в 1654 г. и раньше, в 1635 г.

806

Феодосий. Самарский Пустынно-Николаевский монастырь.

807

Андреевский. Исторические материалы, IV; у Надхина показано 18 697 дес. и 815 кв. сажен: Церковные памятники Запорожья. М., 1878.

808

Не имея новых материалов для истории Самарско-Николаевского монастыря, мы представили ее в самых общих чертах, чтобы не повторить того, что о нем писано.

809

Яворницкий. Запорожье в остатках старины, I.

810

Феодосий. Материалы историко-статистического описания, I.

811

Бузовка по плану 1779 г. принадлежала, однако, вдове поручика Марье Афанасьевне Сушковой; в ней считалось, с деревней Крамаровой, 17 622 дес. и 1833 кв. сажен. Отсюда предание о пожаловании Тарловскому Бузовки едва ли вероятно. Воскресеновка, по плану 1802 года, принадлежала, с пустошью Никитинской, прапорщику Василию Ивановичу Тарловскому; в ней считалось 8318 дес. и 561 кв. сажен.

812

Первые пять сел Новомосковского, последние четыре – Павлоградского уезда.

813

Феодосий. Материалы историко-статистического описания, I.

814

Отсюда видно, что автор «Самарско-Николаевского монастыря», Феодосий, ошибался, заставляя жить Кирилла Тарловского еще в 1787 г. Екатеринослав, 1873.

815

О «диком попе»: Феодосия: Самарский монастырь; его же: Материалы, I; Мацеевича: Киевская старина, 1886, XIV, 1887, XIX; Синодик в церкви села Воскресеновки; словесные воспоминания священника села Выше-Тарасовки Екатеринославского уезда Иоанна Курилина; но большинство этих сведений до крайности разноречивы и анекдотичны.

816

Юбилейный екатеринославский листок, 1887; Феодосий. Материалы, I.

817

Алексаполь – теперешняя Нехвороща Полтавской губернии Константиноградского уезда: Феодосий. Материалы, I.

818

Манштейн. Записки исторические о России, I.

819

Скальковский. Указ, соч., I.

820

Военный энциклопедический словарь. СПб., 1854, V.

821

Записки Одесского общества истории и древностей. Т. VII.

822

Устное повествование Никиты Коржа. Одесса, 1842.

823

Устное повествование Никиты Коржа. Одесса, 1842.

824

Яворницкий. Сборник материалов.

825

Бошан. Указ, соч.; Устное повествование Никиты Коржа. Одесса, 1842.

826

Манштейн. Записки исторические о России, I.

827

Устное повествование Никиты Коржа. Одесса, 1842.

828

В 1625 г. эти орды делились еще на Ногайскую, Очаковскую и Буджацкую: Записки Одесского общества истории и древностей, XI.

829

Хартахай. Вестник Европы. 1866. II. Июнь.

830

От слов «еди» – семь и «кол» – озеро, то есть Семиозерная Орда.

831

Мурзами назывались дворяне второй категории; это слово происходит от слов «эмир-заде», то есть дети князей: Записки Одесского общества истории и древностей, XI.

832

Чернявский. Описание Сечи 1766 г.; «История» Мышецкого.

833

Производят от слов «Джам» – Эмба, «бай» – река, «лук» – суффикс прилагательного «-ский»; отсюда Джедисанская Орда – Эмборечинская орда.

834

Чернявский. Описание Сечи в 1766 г.; «История» князя Мышецкого.

835

От слов «еди» – семь и «сан» – счет, то есть Семисчетная орда.

836

Чернявский. Описание Сечи в 1766 г.; «История» князя Мышецкого.

837

Бошан. Указ, соч.; «Записки» Миниха.

838

Записки Одесского общества истории и древностей, VI; Бошан. Указ. соч.

839

Записки Одесского общества истории и древностей, XI; Русое. Русские тракты. Киев, 1876; Чернявский. Описание Сечи, 1766 г.; «История» Мышецкого.

840

Ясырь – с арабского «эсырь», что значит пленник: Труды Московского археологического общества, 1833, IX.

841

Скальковский. Указ, соч., I.

842

Коховский. Опыт изучения войн Б. Хмельницкого.

843

Михалон Литвин: Архив Калачева. М., 1854, II.

844

Коховский. Опыт изучения войн Б. Хмельницкого.

845

Бошан. Указ. соч.

846

Записки Одесского общества истории и древностей, XI; Бошан. Указ. соч.

847

Иванин. О военном искусстве у монголо-татар. СПб., 1875.

848

Бошан. Указ, соч.; Манштейн. Записки, I.

849

Манштейн. Исторические записки о России, I.

850

Маркевич. История Малороссии, I.

851

Манштейн. Исторические записки. М., 1823, I.

852

И. Иванин полагает, что самый строй татарского войска и множество заводных лошадей неудобны были для сражений и заставляли татар избегать встречи с равным в числе неприятелем: О военном искусстве у монголо-татар.

853

«Этот знак употребляется нашими казаками и называется маяком».

854

Иванин. О военном искусстве у монголо-татар.

855

Антонович и Драгоманов. Исторические песни, I; Бошан. Указ, соч.; Кгоnica Marcina Bielskiego, Sanok, 1856, I.

856

Хартахай. Вестник Европы. 1866, II. Июнь.

857

Акты Южной и Западной России, V.

858

Там же, VI.

859

Михалон Литвин. Архив Калачева. М., 1854, II.

860

Теперь город Бериславль Херсонского уезда.

861

Marcina Bielskiego Kronica. Sanok, 1866, I.

862

Бошан. Указ. соч.

863

Записки Одесского общества истории и древностей, XI.

864

Михалон Литвин: 1854, II; Юрий Крижанич. О промысле.

865

Герберштейн. Записки о Московии.

866

Антонович и Драгоманов. Исторические песни, I.

867

Михалон Литвин: Архив Калачева. М., 1854, II.

868

Histoire des Etats Barbaresques, traduite de Panglois. Paris, 1757, II.

869

Loiseleur. Les crimes et les peines dans Pantiquite et dans les tempe modernes, Paris, 1863.

870

Рукопись «Лебедь» 1679 г. в Императорской публичной библиотеке; отделение толстовских рукописей, II. Выдержка сделана вольно.

871

Антонович. Архив Юго-Западной Руси, І, ч. З, XXXII.

872

Акты Южной и Западной Руси, I.

873

Акты Южной и Западной Руси, II.

874

Акты Юго-Западной России, I, ч. 3.

875

Акты Южной и Западной Руси, II.

876

Кулиш. Польская колонизация Юго-Западной Руси // Вестник Европы, 1874, IV.

877

«По Жигмонте Втором Августе был Генрих Валенский, албо Еракуз, он царствовал четыре месяца, 1574 года». Летопись Самуила Величко. Киев, 1848, I.

878

Кулиш. Польская колонизация Юго-Западной Руси.

879

Григорий Грабянко. Летопись.

880

Костомаров. Южная Русь и казачество // Отечественные записки. 1870, I, II.

881

Маркевич. История Малороссии, I.

882

Костомаров. Борьба украинских казаков с Польшей // Отечественный записки. 1856, IX.

883

Маркевич. История Малороссии, I.

884

Максимович. Собрание сочинений, I.

885

Там же.

886

Филарет. История русской церкви, IV.

887

Филарет. История русской церкви, IV.

888

Памятники Киевской комиссии. Киев, I, отд. 2.

889

Наир., в Луцке, Вильне, Минске. Филарет. История, IV.

890

Памятники Киевской комиссии, I, отд. 1.

891

Филарет. История русской церкви, IV.

892

Костомаров. Южная Русь и казачество, I и II.

893

Там же.

894

Филарет. История русской церкви, IV.

895

Костомаров. Южная Русь и казачество.

896

Костомаров. Борьба украинских казаков с Польшей.

897

Максимович. Собрание сочинений, I.

898

Акты Южной и Западной Руси, II.

899

Там же.

900

Польская колонизация Юго-Западной Руси.

901

Костомаров. Русская история в жизнеописаниях. СПб., 1874, V, от. II.

902

Акты Южной и Западной Руси, I.

903

Боплан. Указ. соч.

904

Там же.

905

Костомаров. Южная Русь и казачество.

906

Памятники Киевской комиссии, І, от. I.

907

Там же, от. II.

908

Летопись Самовидца. Киев, 1878.

909

Костомаров. Южная Русь и казачество.

910

Боплан. Указ. соч.

911

Костомаров. Южная Русь и казачество.

912

Кулиш. Польская колонизация Юго-Западной Руси // Вестник Европы. 1874, III.

913

Максимович. Собрание сочинений, II.

914

Кулиш. Польская колонизация Юго-Западной Руси // Вестник Европы. 1874, III.

915

Маркевич. Указ, соч., I.

916

Боплан. Указ. соч.

917

Григорий Грабянко. Указ. соч.

918

Самуил Величко. Летопись, I.

919

Симоновский. Краткое описание. М., 1847.

920

Коховский. Указ. соч.

921

Самуил Величко. Летопись событий, I.

922

Крюйс. Разыскания о Доне // Отечественные записки. 1824. № 54.

923

О конях см. в главе «Хлебопашество и скотоводство».

924

Бошан. Указ. соч.

925

Самуил Величко. Летопись событий, I.

926

Скальковский. Указ, соч., I.

927

Самуил Величко. Летопись событий, I.

928

Коховский. Указ. соч.

929

Бошан. Указ. соч.

930

Бантыш-Каменский. Указ, соч., I.

931

Бошан. Указ. соч.

932

Мышецкий. Указ. соч.

933

Бантыш-Каменский. Указ, соч., I.

934

Коховский. Указ. соч.

935

Скальковский. Указ, соч., I.

936

Коховский. Указ. соч.

937

Ригельман. Летопись; Дневник Титлевского.

938

«Записки о Хотинской войне» Якова Собеского. Указ. соч.

939

Яворницкий. Запорожье в остатках старины, I.

940

Польско-казацкая война // Отечественные записки. 1864, IX.

941

Бошан. Указ. соч.

942

Отечественные записки, 1864, IX; Яворницкий. Запорожье, I; Зеделлер. Указ, соч.; Надхин. Указ. соч.

943

Зеделлер. Указ, соч., II.

944

Отечественные записки 1864. Сентябрь. Книга V.

945

Крымские татары и до сих пор правят путь ночью по неподвижным звездам и большим курганам: См. Автобиографию Н.Н. Мурзакевича. СПб., 1889.

946

Коховский. Указ. соч.

947

Яворницкий. Запорожье в остатках старины, II.

948

Памятники Киевской комиссии. Т. I, часть I.

949

Бантыш-Каменский. Исторические материалы, 247; Скальковский. Указ, соч., II.

950

Самуил Величко. Летопись событий, II.

951

Бошан. Указ. соч.

952

Мышецкий. Указ, соч; Самуил Величко. Летопись событий, II.

953

Яворницкий. Запорожье в остатках старины, II.

954

Записки Одесского общества истории и древностей, VI.

955

Мышецкый. Указ. соч.

956

Кулиш. История воссоединения Руси, I.

957

Самуил Величко. Летопись событий. Киев, 1852, II.

958

Самуил Величко. Летопись событий. Киев, 1852, III.

959

Летопись Самовидца с приложениями. Киев, 1878.

960

Кулиш. История воссоединения Руси, I.

961

Как кажется, впервые пушки приспособлены были к лафетам только во второй половине XVII в. Богданом Хмельницким: Коховский. Указ. соч.

962

Фелицын. Приложение к Кубанским областным ведом., 1890.

963

Краткое описание. Летопись Самовидца, 1878.

964

Акты Южной и Западной России, XI, XII.

965

Зеделлер. Обозрение военного искусства, II.

966

Корнелий Крюйс. Разыскания о Доне // Отечественные записки. 1824. Октябрь.

967

Корнелий Крюйс, 68; Бошан. Указ. соч.

968

Корнелий Крюйс. Отечественные записки 1824. Сентябрь. № 54.

969

Бошан. Указ. соч.

970

Вице-адмирал Крюйс. Отечественные записки. 1854. № 70–72.

971

Мышецкий. Указ, соч.; Дневник Тяпкина и Зотова // Записки Одесского общества истории и древностей, II, VII; Антонович и Драгоманов. Указ, соч., I; Смирнов. Крымское ханство. СПб., 1887.

972

Краткое описание Малороссии: Летопись Самовидца. Киев, 1878.

973

Бошан. Указ, соч.; Коховский. Указ. соч.

974

Мышецкий. Указ, соч.; Бошан. Указ. соч.

975

Бошан. Указ. соч.

976

Крюйс. Отечественные записки. 1824. Окт. № 54.

977

Бошан. Указ. соч.

978

Бошан. Указ. соч.

979

Яворницкий. Одесский Листок. 1890. № 100.

980

Яворницкий. Очерки по истории запорожских казаков.

981

Феодосий. Исторический обзор церкви.

982

Крюйс. Разыскания о Доне // Отечественные записки. 1824. Октябрь.

983

Кошевой сильно выразился, с очевидной целью разжалобить императрицу.

984

Скальковский. Указ, соч., I.

985

Зуев. О бывших промыслах запорожских казаков.

986

Чернявский. В «Истории» князя Мышецкого.

987

Дашков. Сборник антропол. и этногр. статей. М., 1868, I.

988

Зуев. Путешественные записки. СПб., 1787.

989

Зуев. О бывших промыслах запорожских казаков.

990

Лукомский. Собрание историческое в летописи Самовидца, 1878.

991

Самуил Величко. Летопись событий. Киев, 1855, III.

992

Корнелий Крюйс. Розыскания о Доне // Отечественные записки, 1824, № 54.

993

Записки Одесского общества истории и древностей, VII.

994

Яворницкий. Запорожье в остатках старины, II.

995

Самуил Величко. Летопись событий. Киев, 1851, II.

996

Феодосий. Материалы, Екатеринослав, I.

997

Мышецкий. Указ. соч.

998

Яворницкий. Сборник материалов.

999

Скальковский. Указ, соч., I.

1000

Надхин. Указ. соч.

1001

Клавдиус Рондо. Киевская старина. 1889. № 11.

1002

Скальковский. Указ, соч., I.

1003

Скальковский. Указ, соч., I.

1004

Архив Калачева. СПб., 1861; «Запорожье» Эварницкого, в конце XVII в.

1005

Скальковский. Указ, соч., I.

1006

Записки Одесского общества истории и древностей, VII.

1007

Там же.

1008

От слов «ат» – трава и «ар» с суффиксом «мак» – искать.

1009

Устное повествование Никиты Коржа. Одесса, 1842.

1010

Записки Одесского общества истории и древностей, VI.

1011

На 3 версты ниже теперешнего местечка Константиновки Елисаветградского уезда Херсонской губернии: теперь здесь два Гарда – старый, или казацкий, и новый, или архиерейский; в последнем ловили рыбу для архиерея.

1012

Записки Одесского общества истории и древностей, VI.

1013

Правильнее «Дели-Голь», то есть Бешеная река; она начинается в окрестностях города Балты, близ деревни Поцецело, впадает в Днестр.

1014

Устное повествование Никиты Коржа. Одесса, 1842.

1015

Бошан. Указ. соч.

1016

Скальковский. Указ, соч., I.

1017

Зуев. О бывших промыслах запорожских казаков.

1018

Зуев. О бывших промыслах запорожских казаков.

1019

Записки Одесского общества истории и древностей, VII.

1020

«Банить» на малорусском языке значит мыть обыкновенной водой, а не из бани взятой.

1021

В другом источнике на этот счет читаем: «Икры пресной делать зернисто не умеют и солят с мездрою, и хорошей, как у прочих, и паюсной нет». Записки Одесского общества истории и древностей, VII.

1022

Зуев. О бывших промыслах запорожских казаков.

1023

Зуев. О бывших промыслах запорожских казаков.

1024

Там же.

1025

Устное повествование Никиты Коржа. Одесса, 1842.

1026

Записки Одесского общества истории и древностей, VII.

1027

Скальковский. Указ, соч., I.

1028

Записки Одесского общества истории и древностей, VII.

1029

Мышецкий. Указ. соч.

1030

Записки Одесского общества истории и древностей, VII.

1031

Мышецкий. Указ. соч.

1032

Величко. Летопись, II; Соловьев. Указ, соч., XIII.

1033

Чернявский. В «Истории» князя Мышецкого.

1034

Записки Одесского общества истории и древностей, VII.

1035

Летопись событий Самовидца. Киев, 1878.

1036

Киевская старина. 1890. XXIX. № 6.

1037

Записки Одесского общества истории и древностей, VII.

1038

Скальковский. Указ, соч., I.

1039

Чернявский. В «Истории» князя Мышецкого. Одесса, 1852.

1040

Записки Одесского общества истории и древностей, VII.

1041

Акты Западной России, I, № 170.

1042

Отечественные записки. 1874. V.

1043

Скальковский. Указ, соч., I.

1044

Собрание государственных грамот. М., 1822, III.

1045

Соловьев. Указ. соч. 1887, XX.

1046

Там же. 1879, XIX.

1047

Скальковский. Указ, соч., I.

1048

Яворницкий. Сборник материалов; Архив сведений до России Калачева; «Исторические сочинения о Малороссии» Григория Миллера; Observations sur le commerse de la mer Noir et des pays qui la bordent, 1787.

1049

Скальковский. Указ, соч., I.

1050

Яворницкий. Сборник материалов.

1051

Скальковский. Указ, соч., I.

1052

Opis obyczaiowi, zwyczaiow w panowanie Angnsta II. X. Kitowicza, Poznan,

1053

Скальковский. Указ, соч., I.

1054

Записки Одесского общества истории и древностей, VII.

1055

Вероника Кребс. Уманьская резня. Киев, 1879.

1056

Ambr. Grabowski. Ojczyste spominki, I.

1057

Китченко. Черниговские губернские ведомости. 1853. № 3, 4, 7, 10.

1058

Яворницкий. Сборник материалов.

1059

Яворницкий. Сборник материалов.

1060

Яворницкий. Сборник материалов.

1061

Рудченко. Чумацкие песни. Киев, 1874.

1062

Рудченко. Указ. соч.

1063

Скальковский. Указ, соч., I.

1064

Будзыганом назывался вообще знак власти – булава, пернач, келеп: Кулиш. Отпадение Малороссии, II.

1065

Чернявский. В «Истории» князя Мышецкого.

1066

Скальковский. Указ, соч., I.

1067

Мышецкий. Указ. соч.

1068

Записки Одесского общества истории и древностей, VII.

1069

Яворницкий. Сборник материалов.

1070

Скальковский. Указ, соч., I.

1071

Самуил Величко. Летопись событий. Киев, 1851, II.

1072

Антонович и Драгоманов. Указ, соч., I.

1073

Калачев. Указ. соч.

1074

Ригельман. Летописное повествование. М., 1847, IV.

1075

Скальковский. Указ, соч., I.

1076

Мышецкий. Указ. соч.

1077

Калачев. Указ. соч.

1078

Калачев. Указ. соч.

1079

Записки Одесского общества истории и древностей, VII.

1080

Медведев. Сборник сведений Минне, финансов. СПб., 1867, VI.

1081

Скальковский. Указ, соч., I.

1082

Маркевич. Указ, соч., II.

1083

Скальковский. Указ, соч., I.

1084

Мышецкий. Указ, соч.; Калачев. Архив сведений до России. СПб., 1861.

1085

Лукомский. В «Летописи» Самовидца. Киев, 1878.

1086

Полное собрание законов Российской империи, I.

1087

Акты Южной и Западной России, X, V.

1088

Там же, VII, XII.

1089

Самуил Величко. Летопись событий. Киев, 1855, III.

1090

Скальковский. Указ, соч., II.

1091

Чтения Московского общества истории и древностей. 1848. № 6.

1092

Полковников, есаулов и прапорщиков означено по два.

1093

Григорий Миллер. Указ. соч.

1094

Яворницкий. Сборник материалов.

1095

Скальковский. Указ, соч., I.

1096

Фелицын. Кубанские областные ведомости. Екатеринодар, 1890.

1097

Скальковский. Указ, соч., I.

1098

Феодосий. Самарско-Николаевский монастырь.

1099

Мышецкий. Указ. соч.

1100

Мышецкий. Указ. соч.

1101

Неизвестно, сам ли лично или под влиянием ненавистника запорожцев, киевского генерал-губернатора Михаила Леонтьева.

1102

Григорий Миллер. Указ. соч.

1103

Григорий Миллер. Указ. соч.

1104

Григорий Миллер. Указ. соч.

1105

Киевская старина. 1883. VI. Август.

1106

Яворницкий. Сборник материалов.

1107

Там же.

1108

Устное повествование Никиты Коржа. Одесса, 1842.

1109

«Архив сведений до России» Калачева. СПб., 1861.

1110

Русский вестник. 1841, II.

1111

Самуил Величко. Летопись. Киев, 1851, II.

1112

Там же; Феодосий. Самарско-Николаевский монастырь.

1113

Яворницкий. Вольности запорожских казаков.

1114

Скальковский. Указ, соч., I.

1115

Мышецкий. Указ, соч., 46; Скальковский. Указ, соч., I.

1116

Скальковский. Указ, соч., I.

1117

Киевская старина. 1891. Сентябрь. Т. XXXIV.

1118

Феодосий. Исторический обзор церкви.

1119

Феодосий. Исторический обзор церкви.

1120

Феодосий. Материалы, I.

1121

Фелицын. Кубанские областные ведомости. Екатеринодар, 1890.

1122

Яворницкий. Сборник материалов.

1123

Мышецкий. Указ. соч.

1124

Надхин. Указ. соч.

1125

Яворницкий. Сборник материалов.

1126

Феодосий. Самарско-Николаевский монастырь.

1127

Фелицын. Исторические документы запорожского сечевого архива. Екатеринодар, 1890.

1128

Самуил Величко. Летопись. Киев, 1851, II.

1129

Скальковский. Указ, соч., I.

1130

В «Истории» Скальковского, I, вместо Старого Кодака назван Новый Кодак, но от Лоцманской Каменки до Нового Кодака не менее 17 верст, тогда как от Каменки до Старого Кодака действительно около 2 верст.

1131

Яворницкий. Вольности запорожских казаков.

1132

Село Богданово на речке Большой Терновке, правом притоке Самары, Павлоградского уезда.

1133

Скальковский. Указ, соч., I.

1134

Между Дарьевкой и Еленовкой, имениями Н.Н. Комстадиуса, Херсонского уезда.

1135

Яворницкий. Вольности запорожских казаков.

Content

Дмитрий Яворницкий
История запорожских казаков. Быт запорожской общины. Т. 1

Предисловие

Глава 1 Границы вольностей запорожских низовых казаков

Глава 2 Гидрография, топография и климат Запорожского края

Глава 3 Производительность земли; флора, фауна и времена года Запорожского края

Глава 4 История и топография восьми Запорожских Сечей

Глава 5 Состав, основание и число славного запорожского низового товарищества

Глава 6 Войсковое и территориальное деление Запорожья

Глава 7 Войсковые, куренные и паланочные рады запорожских казаков

Глава 8 Административные и судебные власти в запорожском низовом войске

Глава 9 Суды, наказания и казни у запорожских казаков

Глава 10 Одежда и вооружение у запорожских казаков

Глава 11 Характеристика запорожского казака

Глава 12 Домашняя жизнь запорожских казаков в Сечи, на зимовниках и бурдюгах

Глава 13 Церковное устройство у запорожских казаков

Глава 14 Самарский Пустынно-Николаевский монастырь

Глава 15 Охрана границ вольностей запорожских

Глава 16 Мусульманские соседи запорожских казаков

Глава 17 Положение христиан в мусульманской неволе

Глава 18 Христианские соседи запорожских казаков

Глава 19 Вооруженные силы и боевые средства запорожских казаков

Глава 20 Cухопутные и морские походы запорожских казаков

Глава 21 Хлебопашество, скотоводство, рыболовство, звероловство, огородничество и садоводство у запорожских казаков

Глава 22 Торговля, промыслы и ремесла у запорожских казаков

Глава 23 Доходы войска запорожского низового

Глава 24 Грамотность, канцелярия и школа у запорожских казаков

Глава 25 Почтовые учреждения у запорожских казаков

Примечания