Мухаммед Диб

КТО ПОМНИТ О МОРЕ

Моей жене

— Мир вам и приятного аппетита.

Мужчина остановился в дверях. Пока мы слышали только голос. Зато каким тоном были сказаны эти слова!.. Я оторвался от своей тарелки и поднял голову; он все еще стоял в дверях, зажав окурок между большим и указательным пальцами и разглядывая нас с едва заметной усмешкой, словно добрый знакомый.

Узнать его? Вот это было бы по справедливости, но у меня не хватило духа. Притвориться слепым, глухим, немым и ждать, чтобы снова появилась надежда, пусть даже ценой крови. Он хотел втянуть нас в свою игру, но что он такое затевал? Его почти не было видно. Дверь не слишком широкая, а в ее проеме — тень, застывшая на полуслове; тень эта глядела, курила и при этом была лишена противоречий, присущих видимым телесным предметам. Где-то вверху, над ней, мелькали чьи-то бледные, туманные силуэты.

Наконец он решился переступить две ступеньки, ведущие вниз. В кофейне стало чуть светлее.

Я снова было уткнулся носом в свою тарелку, но взъерошенный мальчуган, размахивавший неподалеку от двери картонкой над жаровней, застыл вдруг с поднятой вверх рукой.

Мужчина решительно направился к посетителю средних лет, закутанному в накидку землистого цвета. Хлопнув его по плечу, он, не раздумывая, тут же поцеловал его в лоб.

Хозяин, выглянув из-за стойки, снова вернулся к своим жаровням. Я заканчивал трапезу, и лично мне здесь нечего было больше делать.

Вошли еще несколько посетителей, один или два вышли.

Шум теперь доносился со всех сторон, жизнь в городе шла своим чередом. Очнувшись, мальчуган у двери снова принялся раздувать огонь картонкой, его окутывал сноп искр. А этот тип, что он собой представлял? Жир попал на угли и зашипел, зал наполнился чадом.

Один из посетителей встал. Он опустил руку в карман своей куртки, подошел к стойке; отсрочка была дарована городу (который не понимал своего счастья). Крот бродил под землей, под покровом улиц, топал не стесняясь. И тот, кто хотел воистину слушать, мог услышать другое — не только поступь крови, прокладывающей себе путь; иные шаги раздавались под землей, сотрясали ее, словно грохот грома. А мы тем временем мирно болтали.

— Десять дуро, — сказал хозяин.

Крот мог топать сколько угодно: в момент, когда содрогалась земля, мы попросту переступали с ноги на ногу, и только. Земля могла содрогаться, а крот — топать.

Посетитель наклонился над стойкой, сосчитал монеты, помахал на прощанье рукой — неведомо кому или чему, главное, сделал жест.

Едва он успел выйти, как у входа появился серый силуэт огнедышащего минотавра, который прошествовал со свистом и исчез, на его месте тут же возник второй минотавр и тоже исчез с таким же точно свистом. Потом третий… Крот. Опрокинутый, он все так же пробирался под асфальтом. Я сосчитал до пяти или шести. Минотавр растворился, вновь проглянуло утро, что-то неуловимое витало в воздухе, жизнь как бы замерла в отдалении. Я прислушался: ничего, на улице по-прежнему было тихо.

Между тем типом и крестьянином завязалась беседа. Из глубин горизонта донеслось дыхание полей, оно пахнуло нам прямо в лицо. Слова, слова… а что толку-то? Судьбу нашу решают пустые, бесцветные слова и жесты, которые не запечатлевает даже глина, они нигде не находят отражения. С нами или без нас. Я слушал, слушать-то всегда можно. Мир иной — это тоже мы, всегда и везде мы. После того как прошли минотавры, мне стало легче держаться посредине реки, жизнь любовно ласкала меня, увлекала, несла куда-то, ибо ее предназначение — давать новую жизнь, производить на свет, пока еще это ей по силам. По улице шел народ, много народа.

— Как дела, брат? Какие новости?

Это спрашивал тот тип, он по-прежнему стоял. Роста он был невысокого, да выше быть ему и не требовалось. Рабочая блуза защитного цвета обтягивала его грудь, на ногах топорщились узенькие брючки. Через плечо перекинута сумка. Медлительность во всех движениях. А куда ему торопиться? Он и так уже со многим распрощался.

— Новости-то? Да никаких, все в порядке.

— Как здоровье?

— Ничего, — сказал крестьянин.

Он обернулся. Самый обыкновенный феллах, такой, как все в наших краях: черная как смоль борода, прокаленное солнцем лицо, вздернутые скулы, мохнатые брови, выражение достоинства на лице — словом, он был похож на хлеб деревенской выпечки. Тамтам, которого никто не слышал, отбивал во чреве города ритм в две и три четверти одновременно; услыхав слова того типа, крестьянин вдруг повеселел и счел нужным добавить:

— Извини, но я тебя вроде не знаю.

— Неужели ты меня не помнишь?

Никому не придет в голову, я полагаю, усомниться в подлинности описания их встречи. Так что же в таком случае прикажете думать об этом феллахе? Ну а тип, он-то каким образом мог узнать человека, которого в глаза раньше не видел? И что самое удивительное — окурок по-прежнему торчал у него в зубах. Каким чудом ему удавалось так долго сосать его? Я выскребал дно тарелки.

Мне вспомнилась моя жизнь в деревне в былые времена, когда я был ребенком: каждый день я встречался с такими вот мужчинами, как он. В них было нечто такое, чему дивилась сама земля; всюду, где бы они ни появлялись, они умели исторгать звук, похожий на крик, смысл которого был недоступен нам, горожанам, живущим в окружении стен. Напоенные запахом сена, дикой мяты, дни тогда сливались воедино и казались одним нескончаемым сладостным днем. И если с той поры время обезумело, если на глаза нам попадаются одни лишь незрячие щиты-указатели, остается все-таки песок, тот самый песок, что стирает ступени, по которым мы спускаемся вниз.

Я делал вид, будто все еще жую, ведь у меня не было денег, чтобы заказать что-то еще. А уходить мне не хотелось, вернее, я уже не мог уйти. Слишком поздно. Денег же у меня ровно столько, чтобы расплатиться за съеденную тарелку.

— На прошлой неделе. В Ремши.

Тип умолк; посасывая свой окурок, он вертел головой во все стороны, с любопытством поглядывая на нас. Неизбежное надвигалось, все предначертано заранее, несколько поколений людей готовились к этому. Посетители входили, отодвигали скамьи, это было в порядке вещей, жизнь шла своим чередом — все как обычно. Они обсуждали с хозяином, что будут есть, а он, как и следовало ожидать, отшучивался:

— Все, чем я располагаю, — к вашим услугам, надеюсь, вам понравится, иначе и быть не может, так что выбора у вас нет.

После этого они обычно усаживались. Тип уставился на меня. Он втягивал меня в свою игру. Но какую? Он один знал ее правила, а все остальные должны были подыгрывать ему, хотя никто из нас не был по-настоящему готов к этому.

И в самом деле похоже на игру — никакой разницы. Причем игра велась одновременно и в кофейне с низким, прокопченным потолком, со стенами в жирных пятнах, и вообще в мире — место действия тут не имело никакого значения. Все равно как город, тот самый другой город, который знал обо всем и все-таки пел; на первый взгляд это могло показаться неожиданным, но никто еще не подозревал о его существовании, никто не слышал пока ни его песен, ни его криков. Я продолжал следить за тем типом — все как в игре, только мы не знали, что это за игра.

Ну а феллах снова принялся за обед и даже пригласил того мужчину к себе за стол.

— Я и в самом деле заезжал как-то в Ремши, только между тем днем, когда я там был, и сегодняшним прошло ровно пятнадцать лет.

Он обстоятельно жевал, отчего азиатская борода его подрагивала. Дрожал чисто выбритый, жирный низ подбородка. Молчание, словно под покровом простыни.

— Не расстраивайся, так часто бывает: одного принимают за другого.

Ириасы, воинственные птицы, из тех, что любят полакомиться оливками, обрушивались крикливыми стаями на отроги Лалла-Сети: октябрь. Они ведали, что творится в стенах города. Но им-то какое до этого дело. Октябрь.

— Так, стало быть, ты приехал из Уахрана?..

— Нет, не из Уахрана.

Мужчина сел на стул боком, опершись о спинку рукой. Время спелого винограда. Октябрь. Октябрь. По-прежнему словно улыбаясь, мужчина оглядывался по сторонам.

— Не бери в голову, — не унимался феллах.

Он преспокойно жевал. День как бы застыл недвижно, исполненный огненного света, позаимствованного у голубого пламени. Феллах взял оставшуюся у него половину лепешки и помахал ею перед мужчиной.

— Да вот послушай. Однажды я был проездом в Марнии. И вижу — подходит ко мне какой-то человек, здоровается со мной и приглашает в кофейню. Я не отказываюсь, не говорю, что он принял меня не за того. В конце концов он сам признает свою ошибку. Угощает меня кофе и просит на прощанье извинения.

Феллах расхохотался. Но тип едва ответил ему, криво усмехнувшись. Он уже не слушал его, пускай он находился тут, рядом, — какое это имело значение? — но душой он уже был там, куда призывал его долг. Теперь это дело каких-то минут, отдельных деталей, последних уточнений, которых судьба, этот дотошный инженер, требовала от всех — и от него тоже. Это было выше моих сил, я сам искал теперь его взгляда, сам хотел подписать договор, хотя только что отказывался это сделать за отсутствием мужества. Слишком поздно. Он уже был далеко, не с нами.

Крестьянин разломил на две части остаток лепешки и протянул ему половину.

— Не бери в голову, — повторил он со смехом.

Слишком поздно, слишком поздно.

— Нет, — прошептал тип.

Он оттолкнул руку, протягивавшую ему хлеб. Даже от хлеба ему приходилось отказываться. И я его понимал: как можно делить с другим хлеб, когда виноградники истекают кровью, когда ириасы выплевывают не оливковые косточки, а изрыгают злые насмешки, бросая вызов городу.

Крестьянин, надо полагать, ничего этого не понимал. Он положил кусок лепешки рядом — иначе и не скажешь, — да, рядом со своим собеседником: захочет — возьмет, не захочет — нет.

— Поешь, брат, — не выдержал в конце концов феллах. — Поешь.

Ну да, как же! Заставлять его есть хлеб, называть его братом теперь, когда все было кончено, кончено бесповоротно? Нам вдруг захотелось встать и разоблачить самозванца. Но что мы сами-то делали, да-да, что мы делали сами до сих пор? Притворялись, будто одобряем этого человека. Недостойное занятие! Впрочем, он не искал нашего одобрения и был прав. День как будто нахмурился, потемнело, но лицо его не дрогнуло. Казалось, он шествует где-то далеко, глаза его были широко открыты, но нас он не видел, хотя и сидел лицом к залу. Феллах спокойно продолжал есть, из ноздри его торчали листики мяты.

Песня прильнула к решеткам окна, но светлее не стало. Пыльный, промасленный воздух обступал нас со всех сторон. Только из города порою доносилось свежее дуновение кислорода.

И тогда, сжав зубы, тип встал со своего места. Махнув неопределенно рукой и пробормотав несколько невнятных слов, он перешагнул через две ступеньки и очутился у двери. Но в последний момент, прежде чем окончательно исчезнуть, он имел слабость окинуть зал взглядом.

Люди подняли головы.

Этого и следовало ожидать. Что же мне теперь делать? Неужели я пришел в эту кофейню для того лишь, чтоб съесть свое сердце? Никогда более мне не почувствовать себя свободным, ириасы оплакивали не только октябрь, они оплакивали и меня вместе с ним. Не знаю, что на меня нашло. Но если бы вы видели эти глаза, устремленные на нас, глаза, которые так и остались с нами…

Я поспешил уйти из кофейни.

* * *

Что-то невероятное — все это мельтешение. Дурманящие запахи весеннего равноденствия кружат, колобродят в недрах моря; никто этого не замечает. Октябрьский день, созревший для сбора винограда, освещенный кровавыми полосами, обвивает своими руками город. Из Суиквы в Бейлик я иду напрямик, через самое сердце города. Что за манера у людей так суетиться! Это противоречит раз и навсегда установленному порядку смены времен года, классам и расам, самой жизни и смерти. Но никто об этом не подозревает. Каждый новый цикл зарождается в частице воздуха, которая не в силах погасить тлеющую искру. Всякому живому существу — вплоть до платанов, которые крутятся, вертятся на ветру, изъедены внутри, но ощущают себя такими же молодыми и певучими, с густой кроной, словно весной, — хочется участвовать в круговерти жизни, гореть в ее пламени. Весенний взор, сиреневый средиземноморский пыл весны с ее грозами — вот что отражается в это утро в глубине глаз осени.

К жизни меня возвращают тени собак, выпущенных на улицы. Тревожное чувство не покидает меня, я иду, непрестанно оглядываясь по сторонам; всего можно ожидать, любых кровавых неожиданностей. Я уже не пожимаю, как раньше, плечами по всякому поводу, хотя и пытаюсь иногда не обращать внимания на гомон птичьего двора, заглушающий порой мычание спящих быков. И для меня теперь утро занимается, а вечер опускается над пустотой.

А ведь эта история только-только начинается. Сначала решена была участь мужчин. Жены, дети стучались во все двери, вымаливая истину, стараясь разузнать о судьбе своих близких. И все-таки какая-то песенка, невнятное щебетанье слышалось в порывах ветра. Потом надумали отправиться к господину и повелителю, они заливались слезами, молили, а песенка тем временем ухитрялась путаться у них под ногами; женщины падали на колени перед минотаврами, стоявшими на часах. Целовали им длань. Протягивали им малышей, которых несли на руках. А мелодия свирели не унималась: то хватала за ноги, то бодала в живот, едва слышная, но настойчивая. Минотавры отталкивали их, ни слова не понимая в их тарабарском языке. Тогда прерывистая мелодия свирели метнулась куда-то вдаль, растворилась средь запахов тмина и лантиска, и во всех домах, во всех лавчонках под покровом слов, словно под покровом базальта, воцарилось непроницаемое молчание. Базальт всюду, нигде ни единой трещинки. Стоило произнести хоть слово, и это сразу чувствовалось, ощущалось почти осязаемо. Затем вдруг раздвинулись стены, потом снова сомкнулись вокруг нас, но уже в ином порядке, не соблюдая прежних линий, хотя общий рисунок — другого слова и не подберешь — проступал весьма четко, и цель его была вполне ясна — полная изоляция, как внутри, так и снаружи. Город погрузился в базальт, вернее, базальт накрыл его. И в результате слова перестали быть речью, они превратились в нечто, напоминающее гальку; мы попробовали ткнуться туда, сюда, пытаясь определить глубину пласта, Тогда-то и зазвучала музыка, не лишенная некой сладости, но, если не обладать изощренным слухом, ее легко было спутать с поступью крота и даже с глухим рокотом моря, которое находилось еще глубже.

Голос стал лишним, ненужным атрибутом; заметив это, некоторые из нас пришли в ярость, но оставалось только скрипеть зубами от сознания своего бессилия. А стены тем временем вязали новые мертвые петли, сплетали узлы, нисколько не заботясь о своих пленниках. И в конце концов гнев сник, утих, заблудившись в этих узких лабиринтах, показался вовсе бесполезным. А между тем самое поразительное заключалось в том, что мы не желали верить в подобную жестокость. Признаюсь, и я был из числа таких.

Когда после нескончаемых, непредвиденных странствий по лабиринтам города я возвращался в те дни домой, меня тут же осаждали вопросами Нафиса и другие женщины. Я хранил молчание или бормотал невесть что, утратив власть над словами. Глотка моя волей-неволей отучилась произносить членораздельные звуки, из нее вылетали камни. Но женщины не давали мне покоя, как не давали покоя другим мужчинам, не ведая, на что обрекают себя: я готов был изрыгать потоки камней.

Вчера впервые мы услышали самую настоящую стрельбу. Это Лкармони, не выдержав, набросился на свою жену. Приступ был таким сильным, что камешки, которые он выбрасывал, взрывались, дав волю заключенным в них крикам. Все соседи, собравшись, слушали. Но вскоре мы поняли, что жена его ни при чем, она оказалась козлом отпущения, вот и все. Нам было страшно, мы опасались, как бы Лкармони не задушило то, что рвалось из его горла, а голос его звучал все громче, содрогаясь от гнева. В каком-то смысле мы все почувствовали облегчение. Обеспокоенная раскиданными вокруг камнями, жена, конечно, пыталась успокоить его. Так море некогда ласкало ступни человека, вспоминая о том времени, когда носило его в своем чреве.

Но Лкармони, не в силах успокоиться, вопил:

— Продажная тварь! Шлюха!

Что касается меня, то я готов был замкнуться в камень, я бы сам охотно превратился в камень, пожалуй, это был наилучший способ победить такого рода смерть. А где-то там море едва различимым шепотом посылало человеку проблеск надежды!

— Вот увидишь, все образуется, — говорила Нафиса.

Мне казалось, что она хотела утешить, успокоить меня. У меня не было ни малейшего желания дробить камни, и я не стал с ней спорить.

— И так уже столько народа против них. Что же будет, если они и остальных восстановят против себя?

Спокойная мудрость моря в конце концов всегда побеждает людскую суету, и я готов был поверить ей. Кроме того, мне нравился привкус соли в ее словах, хотя я и не отдавал себе в этом отчета.

— Сынок, — слышался голос старой Адры, обращавшейся к своему сыну Исмаилу, женатому человеку, который сам уже был отцом семейства, — не тревожься за людей, которых мы не знаем, что они тебе? Там, наверху, есть всевышний, он все видит. Он позаботится о них. А ты ведь ничего не можешь для них сделать.

В глубине души она не верила ни единому своему слову, но предпочитала хранить свою тревогу про себя. А потом, в минуты праздного безделья, которые выпадают на долю всех старух, она будет жевать горький тмин, напевая тихую песню.

И хотя Исмаил, подобно всем нам, с трудом выносил тяжесть обрушившегося на нас удара, он не возвышал голоса и ни в кого не швырял камнями. Наверное, мать облегчала бремя его забот. Была у него и другая женщина, которая тоже напевала, прогоняя страх, — его жена. Если бы не было моря, не было женщин, мы ощущали бы себя сиротами: к счастью, они пестуют нас, лелеют, и привкус соли, который умеет хранить их язык, многим из нас несет избавление! Когда-нибудь надо будет заявить об этом во всеуслышание.

Но тут жена сапожника Аббаса, маленькая Зулейха со смеющимися глазами, вдруг заговорила, ни к кому как будто не обращаясь:

— Бедняги мужчины. Что они будут делать? Что с ними станется?

И сразу же прежняя жизнь, и так уже затерявшаяся где-то, как вода в песке, стала покидать наш дом, и ласковая свежесть моря не могла коснуться нас, усмирить нашу боль. Теперь море было непроницаемее, чем базальт, и приоткрывало глаза лишь для того, чтобы увидеть свое смеющееся дитя, собственную свою тайну.

А Нафиса остерегалась что-либо говорить. Сочувствуя страданиям мужчин? Нет, просто терпеливо ждала. Она была уверена, что рано или поздно ее час придет, что ей еще предстоит выхаживать, лечить, успокаивать. Море вовсе не испытывает печали, как принято думать, когда ждет наступления ночи: в пучине его уже оживают звезды.

Лкармони вернулся домой около двух часов дня, он едва дышал. Жена, решив, что ему плохо, позвала на помощь соседей. Войдя к ним, мы увидели его сидящим в углу, — мертвенно-бледный, окаменевший, он обхватил голову руками, а она, упершись рукой в пол, опустилась на одно колено рядом с ним и была похожа на мать, которая собирается поднять ребенка себе на спину — обычай этот все еще бытует у нас. Ей не удалось добиться от мужчины ни единого слова, ничего — это было ясно. Тогда к нему подошла старая Ямна и, хотя она была всего лишь соседкой, попросила его сказать что-нибудь.

Мы часто забываем, что у моря вообще нет возраста, в этом и заключается его сила.

Камень словно ожил, он превратился в мужчину, который шевелил руками, головой, губами, словом, был живым человеком.

— Они убили их, — с трудом выдавил из себя Лкармони, не оправившись еще от недавнего своего оцепенения.

Подбородок его задрожал, и он вдруг разразился рыданиями. Значит, и вправду был живой.

— Они убили их, они убили их, — повторял он сквозь слезы, не в силах вымолвить ничего другого.

Он как бы заново учился говорить, но пока что ему удавалось это с трудом.

Старая Ямна выполнила свою роль: она освободила мужчину от тяжкого бремени и теперь вернулась к нам, стала рядом с нами. Пришла очередь жены Лкармони выполнить предназначенную ей роль.

— Кто они? О ком ты?

Ей хотелось, чтобы он научился новым словам, только таким путем боль могла уйти окончательно. Ибо что касается нас, то мы сразу поняли, о ком идет речь. Да и она, верно, тоже. Но для нее важно было другое. Однако Лкармони тяжело дышал и не в силах был ничего объяснить, даже просто вымолвить слово. Да и нам это было уже ни к чему. Мы стояли недвижно, потому что для нас не было предусмотрено никакой роли, разве что присутствовать при этой сцене, и только.

За стеной ребенок звал маму, которая, верно, находилась среди нас.

Внезапно успокоившись, Лкармони поднял горящий взгляд на жену, на дочь, на всех нас.

— Если бы был хоть проблеск надежды, — сказал он вдруг, нисколько не запинаясь, — если бы хоть какая-то цель после всего этого, если когда-нибудь можно было бы их…

Теперь он лгал. Вот почему дар слова вернулся к нему, вот почему он так свободно изъяснялся.

С высоко поднятой головой и ясным взором он продолжал тем же тоном:

— А все, на что мы способны, — это сопротивляться. Сопротивлением победы не добьешься, никогда. Они намного сильнее нас.

Трескотня слов не нашла у нас отклика, Лкармони это так поразило, что у него пропала всякая охота продолжать. На нас надвинулась тень моря, оно светилось и пахло лавандой, само море ласкало нам руки и плечи, омывая от всех скверных мыслей и угрызений совести, и мы снова были готовы противостоять ползучим стенам. Нафиса ушла раньше меня, ее все еще мучил вопрос, с чего следовало начинать. Она окликнула меня с порога; я в свою очередь приподнял занавеску и последовал за ней.

Этим утром море, такое ласковое, не знает, с какой стороны подступиться к сердцу берега, который оно омывает. Едва проснувшись, я уже ощущал усталость и тяжесть в голове от этой бессмысленной качки. Люди разгуливают с башкой, изъеденной дырами, разукрашенной дикой травой; целые геологические пласты бессонницы, морщин, сдвигов, катастроф; у меня самого, должно быть, точно такая же голова. Я ощущаю закоулки и подземные туннели, проложенные внутри моей черепной коробки. Время от времени по ним пробегают нервные разряды. Самый малейший из них способен пошатнуть всю систему — надо признать, ладно скроенную, хотя и по чистой случайности, — и в считанные доли секунды закончиться взрывом.

Только что, выйдя из кофейни, я уловил неясный гул на грани ультразвука. Гул этот, заключавший в себе песнь, не подвластную законам гармонии, вполне соответствовал тому, что меня окружало. Расположение города, то есть переплетение туннелей, проложенных в базальте на разной высоте, и всего несколько щелей, чтобы дать доступ свежему воздуху, которые почти невозможно заметить, — само это расположение облегчает установление связи. И в самом деле, что мы теперь такое: лабиринт внутри другого лабиринта, абстракция, сотканная из нашей способности перемещаться? Разумеется, самый отдаленный из этих извилистых закоулков и есть самый оживленный, идей там наверняка больше, чем в самом активном мозгу самого изобретательного из его жителей. Каждый из таких закоулков, каждый из таких подземных проходов заключает в себе собственную жизнь, связанную тем не менее невидимыми нитями со всем остальным, и в частности с нервным центром, который мы именуем Медресе, впрочем, это не ограничивается только Медресе, а распространяется на все близлежащие извилины, где ютится ущемленный люд.

Я живу здесь с самого, или почти с самого, рождения, поэтому мне только усилием воли удается представить себе структуру в целом, да и то ненадолго, ибо погружаться на длительный срок в непривычный для меня мир мне не по силам. Мой старый город — все равно что мое тело — привычен мне.

Нетрудно догадаться, что кое-кто наверняка подумает: нужно мужество, чтобы жить здесь. Для тех, кому довелось побывать в других городах, — возможно. Но нам! Я бы солгал, если бы сказал, что все мы в той или иной мере несчастны. И если видение другого града является нам порой по ночам, то оно сродни тем сказочным снам, когда человек грезит о море, когда ему чудится, будто волна ласкает его на песке. Привкус соли быстро улетучивается, а камень на душе остается.

* * *

И вот, как напоминание о буйной силе моря, — несмолкаемый рокот, последовавший за взрывом: и минотавры, и все другие прохожие рухнули наземь в тридцати метрах от меня. Не знаю почему, но сам я уже лежал, уткнувшись лицом в землю. Над нами взвилась стая ириасов, да с таким шумом, словно посыпалась галька. Тип из кофейни. Я вспомнил о нем: значит, он сделал свое дело. Дотошный инженер, он выверил до мелочи все детали машины, прежде чем пустить ее в ход, и теперь она работала с безукоризненной точностью циклотрона, испуская едва заметное дуновение ветерка. Я ничего не чувствовал. Встал. Бросился бежать. Нафиса, ребятишки? Где-то на другом конце света. Последняя мысль: быть может, я не исчезну бесследно. Вихрь набирал силу с невероятной быстротой, светящаяся звезда сметала на своем пути все прилавки, выставленный товар, тележки с овощами, лотки и прохожих, образуя вокруг мертвых пустоту. Опрокинутая повозка вместе с лошадью, повалившейся набок, оказалась сплющена до такой степени, что на земле видны были только ее очертания. Уничтожалось все живое.

Через сотню метров я остановился, в горле пересохло, окаменелость — вот что грозило мне. А впереди продолжалась скачка, несчастные старики, обезумев, теряли на ходу туфли. Женщины, сбросив покрывала, не стыдясь, бежали с открытыми лицами. Звезда протягивала свои лучи все дальше и дальше, а голос мертвого бога вопрошал, откуда она взялась. Со мной все было кончено: кожа моя прилипла к камню. Вот так попадают в ловушку. Все, готово. Потом как-то так получилось, что опустошенный воздух запел вдруг. Если бы мать-земля, добрая и ласковая, и море, приникшее к ней, поглядели на свое дитя…

Они придут несметной силой, обязательно придут, они уже идут. И увидят только мои глаза, широко открытые глаза, закованные в камень. Через несколько минут весь город, уже наполовину разрушенный, рухнет с адским грохотом.

Я сделал шаг, тонна камня сдавила мои плечи. Бессильная ярость и чувство унижения. Я всегда презирал эту неподвижную материю, которая подстерегает минутную оплошность, дабы завладеть вашей формой. Еще один шаг. Я задыхался от бешенства. Казалось, мне никогда не добраться до моря с такой тяжестью на плечах. Пускай ему нет больше доступа в наш город, но все равно именно к нему толкали меня оставшиеся еще силы.

На Национальном бульваре — заграждения. Все перекрыто. Этого следовало ожидать.

Я был не один, меня окружала толпа каменных изваяний. Я отошел подальше от колючей проволоки, ибо кое-где на мне еще оставались клочья мяса. Минотавры не спускали с нас глаз. Ждать пришлось недолго: со всех сторон послышался вой спировир, словно завыли сирены. Нам велели повернуться лицом к стене, и каменные изваяния, потрескивая, выполнили это приказание. Вдалеке, где-то в стороне Суиквы, послышались крики других спировир. Попались, словно крысы. Настоящее помрачение. Я разглядывал стену, пытаясь определить, в каком направлении она идет. Порою в той стороне взрывом расщепляло пустоту, и в ответ раздавался рокот моря.

Потом все стихло, если не считать спировир, которые, казалось, не умолкали ни на минуту, просто до сих пор их вой заглушался грохотом обвала. Эта внезапная тишина, думалось мне, объясняется перемещением стен. Я весь отяжелел, стал почти бесчувственным. В голове по-прежнему шумело, виной тому была все та же неуловимая, немыслимая мелодия. Пятнистый горизонт заполнял собой пространство, по мере того как отступали небо и земля; в стене открылся глаз, он улыбался мне.

Заграждения сняли. Толпа покорно разошлась, каменные изваяния тоже. Но почему, однако, мы шли, не поднимая от земли глаз, словно провинились в чем, это было более чем странно, особенно если принять во внимание каменные изваяния. Удача непредсказуема. Я шагал вместе со всеми вперед. Шумели веселые ручейки, сбегая от моих ушей к глазам, а потом к носу, попадали в рот, в горло, затем снова бежали к ушам, ни разу не повторив пройденный путь. На улицах все оставалось как было: кафе, магазины, посетители, движение — словом, все. Кого-то звали, кто-то кричал, раздавались гудки. А позади меня?.. Органические отбросы чернели, смешиваясь с пылью и грязью улиц.

И в эту секунду я понял, что дыхание машины, которое можно было сравнить со сварочным пламенем, уничтожило меня в мгновение ока и, прежде чем я успел заметить это, вновь вернуло мне прежнюю форму, но на основе иной, неведомой материи. Я с легкостью парил в воздухе, хотя боль еще ощущалась.

* * *

Улицы, все до единой, гудели, жители горячо обсуждали случившееся. Потрясенные, исполненные энтузиазма, они кричали, шутили, плясали, содрогались. Их возбуждение обожгло меня, словно на меня вылили кипяток. Я был единственным, кто не разделял их радость, и не потому, что не в силах был понять ее, а потому, что для меня было немыслимо настроиться на их лад, ведь я собственными глазами видел, как все это началось, как свершилось.

Утешь меня, раствори мою тень в свете дня, ты не спишь, чтобы мог я уснуть на груди у тебя. Я непрестанно повторял эти слова, понятия не имея, откуда они взялись, и вдруг узнал мелодию той самой песенки. Этот вновь обретенный голос блуждал неустанно, носимый ветром той, исчезнувшей страны. Я бродил, вглядываясь то в одних, то в других, в надежде отыскать на лицах людей следы того, что творилось в душе у каждого. Напрасный труд: эти люди несли свои набитые известкой, увенчанные пучком иссохшей травы головы, не испытывая ни печали, ни радости.

Утешь меня, раствори мою тень… В воздухе все еще ощущалась некоторая сухость; теперь уже никто не смотрел в мою сторону, похоже, я внушал страх прохожим. Почему? Я не мог причинить им ни малейшего зла. Если бы они только знали! И все-таки воздух, которым они дышали, был чересчур сухой и горячий, возможно, отчасти из-за меня. Какой-то наэлектризованный. А ведь он питал нас.

Торговцы фруктами разложили свои лотки и возбужденно обсуждали что-то, никогда прежде я не видел народ в таком волнении. Я почти физически ощущал, как меня, словно крюками, неумолимо тащит к расщелине, отливающей голубизной. Я упирался изо всех сил, словно и в самом деле был каменным, однако пламя вокруг меня и во мне все разгоралось, Если бы у меня была возможность коснуться лица моей жены, которое светилось в самой глубине этого сияния! Но этому препятствовали пространство и время и еще, конечно, страх. Я снова и снова возвращался к кофейням, где люди искали утешения в беседе, и в конце концов так и не понял, как мне быть. Не зная, на что решиться, не находя себе места, я отправился домой; и тут меня внезапно осенило: мне вдруг открылась природа власти, подчинившей меня себе.

Когда я пришел, собравшиеся во дворе женщины обсуждали случившееся. Тогда-то все и началось: маленькая Зулейха со смеющимися глазами набросилась на меня с вопросами. До этой минуты в течение долгих лет соседства она была для меня всего лишь женой сапожника Аббаса, и если иногда, а случалось это довольно редко, какое-то неясное предчувствие настораживало меня, настоящих причин для беспокойства все-таки не было, мимолетная тревога тут же улетучивалась. И вот теперь именно Зулейха оказалась орудием судьбы, только что явившей свой лик там, в кофейне! Стоило ей только раз глянуть на меня своими зелеными глазами, как я словно оцепенел. А как другие женщины, успели они что-нибудь заметить? Во всяком случае, они сразу умолкли и, окружив меня, все как одна держались настороже, проявляя крайнюю сдержанность. И вдруг среди них я увидел Нафису. Как, и она тоже!.. Не может быть, она тут, конечно, совсем по другим причинам. И в самом деле, когда мои глаза встретились с ее глазами, мне показалось, они говорили: «Потерпи…»

А Зулейха, оказывается, была в курсе всего. Она говорила о том типе, о взрыве, о машине, убивающей время. Обо всем, только не о моей тайне. Хотя и о ней все знала: достаточно мне было встретиться с Зулейхой взглядом, чтобы удостовериться в этом. Как раз к ней-то она и подбиралась. На мое счастье, в ту пору я знал об этом не больше, чем она. Зулейха не сводила с меня своих смеющихся, искрящихся глаз, ловила каждое мое слово, точно так же, как все остальные женщины, в том числе и моя жена, но она-то ни о чем меня не спрашивала, казалось, она напрягала все силы, посылая мне взглядом все ту же мольбу: «Потерпи, прошу тебя, потерпи до самого конца».

Нафиса наверняка знала об опасности, которой подвергала меня эта потаскуха.

— Я очутился в самой гуще, — вымолвил я наконец. — Но меня не задело. Чего же мне бояться теперь?

И тут все заговорили разом. Я чувствовал себя спасенным, опасность отступила, старания Зулейхи оказались напрасными, она потерпела неудачу. Я слышал, как она снова сказала:

— Знаем мы их, хотят навязать нам свою волю, на своем настоять!

Затем обратилась к другим женщинам:

— А по какому праву? Мы не…

В ослепительных лучах полуденного солнца слова расщепились, улетучились. Я вошел в нашу комнату, тень, прижавшись грудью к стенам, отодвинула их далеко-далеко. Я был свободен благодаря щели, сквозь которую проглядывало море, и смог услышать такие слова:

— Я здесь, здесь.

Это были даже и не слова, а едва уловимый шепот, вместе с ним проник и долго не исчезал запах морских водорослей и соли.

Нафиса осталась с соседками во дворе, я же ходил из угла в угол, сам не зная, что толкает меня на это. Избыток света, который я все еще носил в себе, дурманил меня, и я никак не мог привыкнуть к морской глубине этой комнаты. Ребятишки, верно, играли на улице. Я весь дрожал, горел как в лихорадке, и это мешало мне думать.

В комнату вошла Нафиса, лицо ее сияло.

— Ты был там в момент взрыва?

Я не сумею выразить чувства, охватившего меня, когда она спросила об этом. Что она надеялась услышать в ответ? И снова зазвучала мелодия, едва уловимая, вроде запаха морских водорослей и соли, который я вдыхал. Утешь меня, раствори мою тень…

— Это произошло в двух шагах от меня. Я был в Суикве.

Дрогнувший голос выдал меня. Как объяснить ей, дать понять, что испытываешь в такие вот минуты?

— И что же?

— Как видишь, я здесь.

А во дворе тем временем небо, великолепное небо начало рваться в клочья, слышалась болтовня соседок. Еще не пришло время вернуться к древнему обычаю выражения страстей. Меня раздражало то, что я не в силах был поведать о муках, которые мне довелось пережить. А перепуганная Нафиса с интересом спрашивала:

— Как это произошло?

— Ступай спроси у жены сапожника. Чего тебе еще надо?

Я тут же раскаялся в своих словах: каким тоном я их произнес? Нафиса потупила голову.

Я коротко рассказал ей о событиях, свидетелем которых был. Видно, любая женщина и впрямь предпочитает все узнавать от мужа, даже то, что ей и без него известно. Вот и Нафиса — делала вид, будто ничего не знает. Такое поведение вполне понятно, и все-таки тяжесть легла мне на сердце. В ожидании обеда я попробовал прилечь на баранью шкуру, брошенную на пол. Глаза я прикрыл рукой, а Нафиса, замотав волосы вокруг талии, ходила босая по гроту, не нарушая покоя воды, тайком явившей свой лик. Я представлял ее себе укутанной в эти длинные черные волосы, пропитанные морской влагой и оттенявшие ее белизну. Исходившее от нее сияние — утешь меня, раствори мою тень… — казалось еще ярче в исступленном полуденном свете. Земля, лишенная тени, гудела, раскачивалась. Откуда-то издалека доносился рокот моря, просыпались оливковые деревья. Земля вновь погружалась в извечное молчание.

А день шагал вперед меж небесных колонн.

Терпкие запахи с их жгучей горечью наполнили воздух, которым я дышал, мне снились смоковницы, разбрасывающие свои семена в дальней дали. Забыв обо всем, я погрузился в неодолимую дремоту. Никогда еще мной не овладевала такая полная отрешенность; я не испытывал ничего; страдание, стихнув, стало неуловимой мелодией, растворившейся в ослепительной вспышке.

«Я умер».

Слова эти были подобны шепоту бегущей воды: вот она, моя тайна. Кто займет мое место, когда меня не будет, кто оросит землю, когда ей останется уповать лишь на безысходный мрак опустошения?

Резкое хлопанье крыльев, крики напомнили о существовании ириасов, и я увидел свое лицо: кровь и пот, смешавшись, стекали по нему блестящей струйкой. С трудом приоткрыв один глаз, я моргнул. Попробовал открыть другой: мне почудилось, будто огненный дождь обрушился на меня. Из глазницы, свертываясь, сочилась кровь, веки слипались, глаз был вырван. Протяжный вздох вырвался из моей груди, и я погрузился в сон.

Послышался пронзительный щебет, я очнулся. Взглянув на вершины скал, я увидел все то же волнующееся море оливковых деревьев, сбегающих по склонам и затопляющих долину. Щебет становился все громче. Из последних, сил я попытался открыть единственный оставшийся у меня глаз и стал вглядываться вдаль. Стая ириасов трепыхалась средь языков пламени, почти сливаясь с ними, так что их трудно было отличить. В эту минуту крылья, пришпиленные к какой-то точке в пространстве, оторвались, сделали большой круг и, вернувшись на прежнее место, застыли недвижно. Ириасы внезапно присмирели, и большинство из них, как только угасло пламя, исчезло совсем.

Чудовищная усталость навалилась на меня, и я снова погрузился в сон. Однако песня, пронзая меня насквозь, не давала мне покоя. Я хотел было приподняться, встать на колени, позвать на помощь, но так и остался пригвожденным к полу, без сил и почти бездыханный. Из век моих все еще сочилась кровь, на губах застыли ее сгустки, сплошные раны, гнилостно вздувшись, покрывали мое тело, и мухи, а может, ириасы, которых я принимал за мух, с жадностью кружили надо мной. В полях, в раскаленном воздухе, танцевала одинокая женщина, ее пылкий танец завораживал меня. Я чувствовал себя беззащитным пред исходившим от нее сиянием.

Потом я куда-то плыл, взбирался ввысь, весь во власти пламени. Обретаясь между небом и землей, женщина манила меня все выше и выше, дальше я ничего не помнил. Я скатился вниз, влекомый неземными силами.

— Я принесу мейду[1] и позову ребятишек, — молвила Нафиса.

Мне чудились голоса, доносившиеся с разных сторон, чьи-то разговоры, восклицания — речь шла обо мне. И снова воцарилось глубокое молчание. Но было ясно, что и молчат тоже обо мне. Неуверенность, тревога овладели мной. Что же я такого сделал?

Я попросил Нафису открыть мне глаза, она сделала это с присущей ей нежностью.

— А дети?

— Они играют на улице.

Тишину комнаты, пробитой в толще базальта, нарушало лишь шарканье ее босых ног. Я вспомнил о взрыве, о том типе, о бегущих мужчинах и женщинах, о спировирах. Да полно, было ли все это?

— Обедать скоро будем?

Есть мне не очень хотелось.

— Через несколько минут.

Голос Нафисы обладал даром утешать меня, успокаивать, словно прозрачная гладь воды.

— Я принесу мейду и позову ребятишек, — пропела она.

Вода колыхалась в гроте тихо и ласково.

Когда-нибудь я поведаю об истинной роли моря, все, что я говорил до сих пор, — это такая малость. Самое главное еще предстоит сказать! Если бы наш мир возник из застывшего потока бетона, он не сотворил бы себе такого хрупкого заслона, как эта вода, не сотворил бы нас. В свое время я ощущал благоволение моря, но когда оно накатывало, глухо рокоча, я предчувствовал, что в глубине его таится и нечто другое, чего я не понимал. Ах, если бы не эта кровавая заноза, застрявшая в моем мозгу! Главное — любить море, в нем столько доброты… Вся моя жизнь была сплошной ошибкой или несчастьем, впрочем, по сути это одно и то же: я никогда не умел любить того, кто любит меня. Еще когда я жил в родительском доме, мы привыкли говорить друг другу лишь те слова, которые были необходимы в нашем повседневном обиходе. (Будь мы друг другу чужие, мы наверняка употребляли бы гораздо больше слов.) Мы все время боялись выдать себя, открыть душу. И чтобы не подвергать себя такому испытанию, мы держались несколько отчужденно, не вмешиваясь в жизнь близких нам людей. Один лишь отец составлял, разумеется, исключение, верша над нами свой ежедневный суд. Я так и вижу его сидящим с веером в руках на террасе, выходившей во двор, оттуда он управлял всеми домашними. Места на террасе было много, хватило бы для большой компании, но он один царил там. Я играл неподалеку от него, то есть, иными словами, не сходя с места и не привлекая к себе внимания, играл в дружбу с приятелями. Наигравшись вдоволь, я мог присоединиться к женщинам. Иногда мне разрешалось подниматься на верхнюю террасу. Там мне дышалось привольнее всего. Вид полей, залитых солнцем и убегавших куда-то в бесконечность, приводил меня в неистовый восторг. От соприкосновения с неведомой далью небо как будто струилось. Дикие каштаны отбрасывали тень на зубчатые стены с башенками и амбразурами, на окружную дорогу и наш дом, выстроенный на развалинах полуразрушенного замка. В неподвижно застывшем воздухе благоухало зеленью. Непрестанно сновали работники фермы. Я подолгу следил за каждым их движением, стараясь не думать о битвах, которые разыгрывались в свое время возле этих стен. Затем надо было спускаться вниз. И тогда мне открывался ночной мир просторных залов. Если бы они вели в подводные гроты! Но нет, по старинным коридорам я углублялся в какое-то подземелье. Там дремала тишина, казалось, она сочится отовсюду. В первый раз, как я это заметил, у меня было такое чувство, будто жилище наше покрыто огромным слоем черной, застывшей нефти. Одному ли мне это было известно? Особенно это чувствовалось по вечерам, когда весь дом погружался в молчание. Укрывшись в свою комнату, я запирался и пел без конца. Песня, которая как бы сама собой неизменно слетала с моих губ, напоминала старинную колыбельную, там были такие слова: Утешь меня, раствори мою тень… Дальше я слов не помню, помню только, что мне хотелось от этого плакать, но я не плакал.

Если бы я испытал только этот гнев, я наверняка сохранил бы в душе неутешную обиду, неприятное воспоминание о нашем доме со всеми его владениями, однако жизнь моей семьи ассоциировалась у меня со светом, струившимся на землю, и потому любая мелочь становилась неотъемлемой частью сияющего мироздания. Тем не менее геологический битум, в который мы себя замуровали, и сегодня представляется мне неизбывным кошмаром. Как он разрушался, мы не замечали, только ощущали последствия этого.

Отодвинув дверную занавеску, вошла Нафиса, а с ней и сияние дня. Она несла мейду, я снова закрыл глаза. Подойдя ко мне на цыпочках, она осторожно поставила мейду. Потревоженная ступнями ее ног, вода ушла с тихим плеском. Что-то невыразимо детское проскользнуло в этот момент в облике Нафисы; мне всегда хотелось увидеть ее обнаженной, но она ни разу не раздевалась в моем присутствии. И ни за что на свете не согласилась бы предстать передо мной в таком виде.

— Вставай, дорогой.

Я поспешно встал и в задумчивости посмотрел на нее, испытывая смертную муку. Стол был накрыт, ребятишки сидели вокруг. Нафиса тоже села напротив меня на баранью шкуру, скрестив обнаженные до колен ноги.

— Что ты сказала?

— Ешь, дорогой.

Она улыбалась.

* * *

И сегодня опять та же песня. Как обычно по вечерам, Баруди включили радио. Только сегодня эта звезда впервые показалась мне несколько странной; и в самом деле, не странно ли, что она как ни в чем не бывало обволакивает меня, усыпляя своей воркотней, словно ничего не случилось. Диву даешься, откуда у нее что берется. Стоит чуть-чуть забыться, и можно подумать, что вернулись прежние времена. Звезда летит сквозь тьму, она поет или смеется, не разберешь, и мне чудится, будто жизнь возрождается из пепла. Что должны думать те, кто слушает этой ночью ее песнь? Она взмывает выше кипариса, раскачивающегося как в былые времена; такая одинокая и такая прекрасная, она стремится ввысь, сверкая все ярче. Сама того не ведая, она своим светом дарует сочувствие нашим печалям, нашим надеждам, нашей тоске.

Никогда я с таким вниманием не прислушивался к звезде; на какое-то мгновение мне даже показалось, будто она собирается рассказать мне что-то обо мне. Дети спят, а я слушаю. Жена не говорит ни слова, только время от времени бросает в мою сторону взгляд с таким счастливым видом, что все слова становятся лишними.

Внезапно прекрасная звезда гаснет, но песнь ее не умолкает, ее явственно слышно:

Скажи, тоска моя, зачем

Все эти каменные лики

Над морем изнывают в крике?

Зачем но их веленью мир,

Сменив привычное обличье,

Разлукой черной вспыхнет вдруг

И тут же, снова присмирев,

В отливе вод, огня и ветра

Струит воркующие блики?

Скажи мне, крики этих алчных

И обезумевших теней

Слышны ли морю иногда?[2]

Я слушаю, пытаясь заглушить свою тревогу, и чувствую, как душа моя расстается с телом. Нафиса смотрит на меня. Ее влажные глаза широко открыты, брови четко очерчены, губы плотно сжаты, словно сдерживают готовые вырваться слова; крепкая и молчаливая, она преодолевает время. Это необычный момент, момент откровения: как далеко от меня она в эту минуту, вопреки видимому присутствию я могу лишь догадываться о том, где она сейчас и куда влечет меня стихия волн, едва ли не равнозначная любви. Любовь и волны тянут меня в разные стороны, а мне хотелось бы подумать о чем-нибудь другом, прислушаться к угасшей звезде, к тому, что происходит в другом городе. Это раздвоение, к чему оно ведет? Я разрываюсь. В какую сторону склониться? Звезда безмолвствует; камень с легкостью расступается и тоже безмолвствует; эти руки, эти глаза, эти губы и другой город — все безмолвствует. Только звезда, спасенная от забвения, нарушает эту тишину, которой неведомо, как подступиться к сердцу.

Нафиса возвращается со двора, там совсем темно. Уже очень поздно, город, ставший бездной, живет немыслимой жизнью. Разгуливать в такой час! Если бы еще было светло… Неужели Нафиса уходит тайком, предает меня? Не могу понять ее, она исчезает, потом, слышу, тихонько возвращается. Может, уже вернулась. Говорю себе: «Вздор. Что за глупости, сущий бред. Она моя заступница». И все-таки я не понимаю ее. Крики, опять крики. Я так и знал, я ждал этого. Откуда они доносятся, кто может так кричать? Нафиса наверняка знает, она сказала бы мне. Если бы была здесь… А вдруг это она зовет?

Звезда рассыпается в прах, который разъедает ночь, оставляя нетронутыми только наши биологические функции. Так мы и живем в ее тени, мы в ее власти, в ее жестокой власти. Итак, волны, качка, свист ветра — все это она. С каких же пор? И словно боль в собственном теле, я ощущаю, как напрягается, каменеет город, пытаясь устоять под ее натиском, а стены тем временем то поминутно меняют свои позиции — либо ползком, либо резким рывком, — то застывают в немом ожидании. И еще взрывы, все более частые взрывы — да взрывы ли это? Скорее уж поверженные каменные боги, сброшенные со своего пьедестала. Крики, погоня, и вот все кончено, ропот смолкает, тишина. Тишина, которая длится целую вечность. Один лишь отшельник и его тень бродят по миру в поисках моря.

Снова залп, и то, что я слышу потом, выматывает все нервы, ведь я понятия не имею, что за этим последует. Внезапно слышится хор и звуки оркестра, они звучат так громко, что заставляют меня забыть обо всем на свете. Что означает этот лай? Но тут же где-то вверху начинают грохотать литавры, лай собак смолкает. Вдалеке раздается хор мужских голосов, их пение в конце концов перекрывает ударные инструменты, которые стихают лишь после того, как медные тарелки достигают самых пронзительных нот, вызывая дрожь. И вдруг обрушивается такая тишина, что дух захватывает, и снова раздается лай, на этот раз его заглушают песнопения угасшей звезды, с этого момента они звучат все громче и громче. Теперь уже только она одна надрывается в красном тумане, возвещая смерть своей погребальной песней.

Рядом со мной, где-то на уровне моей головы, слышится торопливый старческий голос:

— Они завлекают кого-то.

Стоило Зерджебу сказать эти слова — я сразу узнал его голос, — как жена его зашептала:

— Смилуйтесь над нами. Хранители, заступники…

— Что за ночь, что за ночь! Слушай!

Каждое слово старика доносится совершенно отчетливо, дом сам становится проводником звуков, словно кусок жести. Но и вой звезды достигает такой силы, что весь мир, кажется, вот-вот потеряет власть над собой.

— Заступники, властители земли и небес… — шепчет жена, не унимаясь.

Звезда, сама теперь преследуемая воплями, надвигается на нас. Страшная в своей дикости, она заслоняет небо, делает его незрячим, и снова слышатся удары медных тарелок, переливаясь, они то приближаются, то удаляются.

— Кончай свою болтовню, старая. Слушай! — прозвучал в наступившей тишине голос.

— Входная дверь, — молвила жена.

— Что входная дверь?

— Ее не заперли на задвижку.

— Что?

— Я говорю, ее не заперли на задвижку.

— А зачем это?

— Кто знает, они могут явиться сюда, околдовать нас… эти демоны.

— Ты говоришь, запереть дверь, а надо бы наоборот — пойти туда.

— Куда пойти?

— Пойти посмотреть, что они там творят! — отрывисто говорит Зерджеб.

— Кому, тебе? Да ты с ума сошел. Ты понятия не имеешь, во что они могут тебя превратить. В какое-нибудь чудовище…

Затаив дыхание, я слушаю. И вот, заглушая медь, медленно вздымается волна женских голосов, вскоре их затопляют, накатывая одна на другую, волны мужских голосов, а над ними — неумолчный, низкий — нависает голос звезды. Звезда пролетела. Страшась даже подумать об этом, я ощущаю смертный холод камня.

— Что с тобой?

— Ничего.

— Разве… Что ты делаешь?

Неясный, приглушенный шум. Чего еще ждать? Собравшись с духом, я бегу и стучу во все стены.

— Люди добрые, нас хотят околдовать, опутать чарами. Это надвигается со всех сторон. Слышите, мужчины, женщины, дети! Это…

У меня закружилась голова, я останавливаюсь и, каменея, с трудом продолжаю:

— Они уничтожают людей… своими чарами…

Голос мой осекся, и я умолк. С разинутым ртом и широко открытыми глазами я замираю.

Постепенно темный двор наполняется каким-то движением: это жильцы, услыхав мой крик, крадучись вышли из своих комнат. Они молча кружили — точь-в-точь как я только что, — натыкались на стены и снова кружили, и так без конца. Снаружи поднялась новая волна криков, они звучали все громче.

— Смилуйся над нами, яви свое милосердие… — громко молилась старуха, остерегаясь принимать участие во всей этой беготне.

И вдруг в тот момент, когда никто этого не ожидал, одна из женщин издала долгий, пронзительный вопль, ее примеру тут же последовали другие, и теперь голоса их ничуть не отличались от тех, что доносились снаружи. Они подхватывают одну и ту же песню, а вдалеке ночь раскалывает дробь литавров, мне кажется, и у соседей тоже кричат. Охваченный ужасом, я чувствую, как мурашки бегают у меня по спине, и слушаю — а что мне остается делать?

Сколько времени это продолжалось: полчаса, час, всю ночь? Наутро, как ни странно, я уже ничего в точности не помнил. Самым невыносимым оказалось слушать тишину, воцарившуюся потом. Зловещий концерт окончился бурным неистовством медных тарелок и труб, которым вторил вой собак. Пророчество сбылось: феникс, исподволь готовивший это преступление и вырвавшийся на волю из мрачных подземелий, упивался своим торжеством.

Приглушенный голос старухи, той самой, снова шепчет мне в ухо:

— Заступники, смилуйтесь над нами, я буду служить вам верой и правдой…

— Слушай, — прервал ее муж.

— Ничего больше не слышно. Ты даже не заметил, что они ушли. Во имя чего творят они такое зло?

После того, что произошло, слова их вонзались в меня, словно длинные иглы. Мне хотелось сказать им: «Замолчите!», но я не мог вымолвить ни слова.

— Теперь так будет каждую ночь.

— Бывают злые духи, которых ничем не проймешь.

— На то он и злой дух, от его злобы никуда не денешься.

— Люди как люди, ничего плохого не делали, я в этом уверена, а с ними вон как.

— Не беспокойся, тебе расскажут, что все это на благо человечества.

— Будь они прокляты. Идешь спать, старый?

— Да.

— Все, что натворили эти окаянные, зачтется им.

— Еще бы.

— А нам остается…

Зевнув, старуха со вздохом продолжала:

— Нам остается молиться, не то не знаю, что с нами станется.

— Против дьявола…

— Не богохульствуй.

В эту минуту я подумал о жене, о детях: они спали и ничего не слышали. Странная мысль, одна из тех, что иногда посещают нас, пришла мне на ум: «Они спят, как будто уже умерли».

Утром, едва проснувшись, я не мог удержаться и сказал об этом Нафисе, которая, должно быть, почуяла упрек в моих словах.

— Я не спала, я все слышала, просто мне не хотелось присоединяться к стаду блеющих овец, — нисколько не смутившись, ответила она.

Я невольно подумал: «О ты, феникс, петух с собачьим рылом, ты, что красовался сегодня ночью, посмотри, как светло вокруг, оставь открытой дверь, схоронись до срока».

В глазах ее мне чудился вызов, но ее улыбка была, как всегда, ясной и простодушной. Я счел себя отчасти побежденным, но не униженным, у меня не было сил сердиться на нее.

* * *

В глубине души я по-прежнему был неутешен, словно осиротелый ребенок. Если быть честным, то наедине с самим собой я признаю, что и в самом деле веду себя как ребенок. И не просто ребенок, а избалованный ребенок. А то, что теперь мне приходится жить средь немых и слепых, ничего не меняет, факт остается фактом: у меня не было другого выбора. Усталый от бессонной ночи, с тяжелой головой, я тем не менее сразу же ухожу, едва успев проглотить кофе. Я не мог усидеть дома. На улице меня охватывает радость, которую несет с собою утро, и я готов все забыть. На первый взгляд, люди озабочены только своими делами: лавки открыты, улицы политы водой — а может быть, это следы ночного прилива? — толпа спешит куда-то. Минотавры на своем посту, на перекрестках: настоящие мумии, которых оживили и поставили нести эту службу. После тысячелетнего сна многие из них никак не могут избавиться от неподвижности, скованности движений. А если к этому еще прибавить их крокодилий взгляд, то становится понятно, почему они внушают спасительный ужас, который выражается в глубочайшем почтении.

Когда я пришел в лавку Аль-Хаджи, там уже было полно народа. Еще у входа я услышал слова Хаму, тяжело дышавшего по обыкновению:

— …Закона больше нет, вот оно что!

Ища сочувствия, он обводит взглядом присутствующих, но все безмолвствуют. Лицо Хаму, в густой щетине, изрезано глубокими морщинами.

— Никто не думает больше о достоинстве, моральных устоев больше нет, вот оно что, — ворчит он.

Вид у Хаму подавленный. Я присмотрелся к нему внимательней: лицо как будто плесенью подернуто или мхом заросло, под глазами серые мешки — как он постарел! Он поймал мой взгляд.

— Откуда в них столько зла берется, как ты думаешь?

Я вслушиваюсь в его голос, и хотя в душе моей бушует буря, разобраться в своих чувствах я не могу и не знаю, что ему ответить. Внезапно я вспоминаю ужасную ночь и начинаю понимать: что-то и в самом деле случилось.

— Что, что такое произошло? — кричу я, потеряв над собой власть.

Хаму смотрит на меня с удивлением и, как мне кажется, даже враждебно, что делает его рыхлое лицо еще более морщинистым. На городские берега возвращаются злобные демоны.

— Сегодня на рассвете, как только начался отлив, обнаружили мертвые тела. Первыми их увидели зеленщики, приехавшие на рынок с овощами, и молочники, которые везли на ослах свои бидоны. Их было двадцать. Это бы еще ничего, по нынешним временам такое не в диковинку, все дело в том, что на телах были следы, отметины, каких еще никто никогда не видывал, причем на всех одинаковые. Над ними такое вытворяли… Их опознали: все до одного жители нашего города.

Вот оно! Ценой крови. Крик отчаяния, обращенный в грядущие времена.

— Отец семерых детей… Торговец табаком, — молвил Зелям.

— Преступление, не знающее себе равных, — подхватили хором остальные.

— Дай им волю…

— Они бы еще подумали, если бы…

— Да что там говорить, они уверены, феникс защитит их, что бы они ни творили.

— Значит, все дозволено?

— Конечно.

Потребовав тишины, я громогласно заявил:

— Все средства хороши, когда дело касается нас.

— Верно сказано, — одобрил Селаджи.

— Но они за это поплатятся, — продолжал я.

— Еще как! — с готовностью подхватил Селаджи.

Один Аль-Хаджи оставался невозмутим; без пиджака, в одной рубашке, он, сгорбившись, преспокойно смотрит на улицу. Судя по всему, его нисколько не интересует наша беседа, можно подумать, что такие события ему и впрямь не в диковинку, что он видит их каждый божий день.

Я слежу за его взглядом. В конце улочки, как раз напротив, на маленькой площади танцуют саламандры, цветы или сирены, не могу точно сказать, танцуют средь языков пламени, которые желтеют, рдеют и рыжеют, ни на минуту не теряя своей силы и живости. Я смотрю на них не отрываясь, и в конце концов они вспыхивают, взметнувшись вверх золотым огненным снопом. В торжественном молчании я созерцаю этот спектакль, эту огненную стихию — и буйную, и ласковую, — и минувшая ночь кажется мне такой далекой, забытой, истлевшей.

Остальные все еще здесь, о чем-то спорят, и тут входит девчушка с черными как смоль, вьющимися волосами. Увидев ее, мужчины смолкли. Она сразу же положила свой крохотный кулачок на ладонь Аль-Хаджи, потом звонко рассмеялась, смерив презрительным взглядом всех этих старикашек. Что за дерзость!

Аль-Хаджи с присущей ему любезностью спросил:

— Чего ты хочешь, дитя мое?

— Дай мне два взрывателя, — не дрогнув, ответила она и, не сводя с нас глаз, засмеялась пуще прежнего.

Опустив голову, насупившись, мужчины один за другим отправились каждый по своим делам. Голову готов дать на отсечение, эта девчушка явилась с какой-нибудь шахты. И вдруг жалобный стон срывается с моих губ, несколько секунд я стою, закрыв лицо руками. Подобно всем жителям нашего города, я вижу только мятежный огонь, который пылает, а вовсе не тот огонек, что тихонько дожидается своего часа у кромки моря и наполняет пространство, ставшее прахом, невинным потрескиванием.

Я отнимаю руки от лица лишь после того, как девочка уходит. В то же мгновение я вижу, как она присоединяется к тем — саламандрам или сиренам, что танцуют в огне на маленькой площади.

Аль-Хаджи с улыбкой смотрит на меня.

— Для вас это слишком тяжело?

— Мне тяжело сознавать, что нам негде достать радиопередатчики, — неожиданно говорю я.

Что это на меня нашло, почему я вдруг заговорил о радиопередатчиках?

— Радиопередатчики? Для начала неплохо было бы дать их тем, кому есть что сказать.

И то правда. Он снова смотрит рассеянным взглядом на улицу, как бы вопрошая ее. Толпа неустанно течет по ней, и шум людских шагов сливается с шумом продвижения крота под землей. Меня захлестывает непонятное отчаяние, чувство, лишающее смысла все, что я собирался сказать или сделать. Это, верно, от усталости. В узком проходе то же скопление народа, но почему-то вдруг все заторопились, началась давка. Женщины в чадре, старцы, которых ребятишки ведут за руку… Чтобы избежать толкотни, кое-кто порой останавливается у входа в лавку, прислонясь к двери. Тюки, узлы, корзинки, которые они несут, наводят на мысль о каком-то спешном переселении.

Я вздрагиваю, взгляд мой падает на старого нищего, вынырнувшего из этой толпы. Он приближается к лавке, прокладывая себе путь на ощупь своей длинной палкой. Вот он входит и останавливается посреди магазина; несколько секунд я не могу прийти в себя от изумления. Почему он не стал дожидаться у двери, пока ему подадут милостыню? Мной овладевает тревога, я догадываюсь, что привело его сюда. Еще мальчишкой, слоняясь по улицам, я с ватагой сорванцов часто бегал за ним по пятам; тогда еще не старый, он уже носил эту бороду, курчавую и длинную; взмокшая, густая и темная шевелюра падала ему на плечи. Но тогда он еще не был слепым, блаженная улыбка светилась в его глазах. Все, и богачи, и бедный люд, полагали, что он приносит счастье, и почитали его. Салах — его имя тотчас всплыло в моей памяти — собирал всевозможные тряпки, обрывки бумаг, куски дерева, пустые банки, которые находил во время своих странствий по городу. С добычей в руках, с догоревшей сигарой во рту, он неутомимо шастал по улицам, с неизменной улыбкой на лице.

Мальчишки, которых издалека влекла его развевающаяся туника, ниспадавшая на его босые ступни, сопровождали его гурьбой. Он не просил милостыню, как другие нищие, за исключением тех случаев, когда хотел позабавить нас. Тогда, с дерзким видом остановившись возле торговца или ремесленника, он взывал к нему сладчайшим голосом:

— А ты, да-да, ты, который смотришь на меня, ты ничего мне не дашь? Как поживает твоя матушка, братишка? Вместо того чтобы стоять да зевать, поищи-ка лучше в карманах, не найдется ли у тебя мелких монеток для меня: надо же накормить небесных пташек!

И его зеленые глаза смеялись. Ни единого раза я не видел, чтобы он хоть грошик из этих денег оставил себе, разве не был он отцом города? Он тут же подзывал следовавших за ним ребятишек.

— Держите, ягнятки, — говорил он им. — На-ка вот, купи себе мармелада. А это тебе, купишь миндаля.

Несколько раз случалось мне неотступно следовать за ним вместе с другими ребятишками, но ни разу не хватило у меня духа попросить у него монеток. Не то чтобы я боялся нищего, напротив, я испытывал к нему своего рода влечение, которое трудно было объяснить одной лишь раздачей монет. Обычно я оставался в стороне и следил за другими, теми, кто посмелее, а они приставали к нему до тех пор, пока нечего уже было просить.

Хотя они и тогда не унимались, просто так, ради забавы. Забавы, которой он отдавался всей душой. Нет, я до сих пор не понимаю, что мешало мне выпрашивать свою долю манны небесной. Может, это объяснялось тем, что сам я был сыном именитого горожанина и опасался, как бы отец не перестал кормить меня? Не знаю, во всяком случае, это вызывало у меня чувство странной досады, которое долго не покидало меня.

Я смотрю на слепого нищего, усевшегося посреди лавки: Аль-Хаджи приносит ему поесть, прислуживает, словно высочайшей особе. А ведь теперь это всего лишь злобный, жалкий нищий. Но для Аль-Хаджи, казалось, это не имеет никакого значения, он и впредь будет относиться к нему с величайшим почтением.

Словно к праведнику, словно действительно к высочайшей особе, каковой тот продолжает оставаться, о чем свидетельствует каждый его жест и все его поведение. Салах ничем не заслужил немилость, и его падение можно объяснить лишь потрясениями этих страшных дней.

Да, да, он был и остается высочайшей особой… Сердце мое переполняет раскаяние, во мне просыпаются голоса, они твердят о море. Только море с его милосердием может помочь нам разобраться в собственных чувствах. Не поднимая глаз и не видя, что творится снаружи, я слушаю: вот оно, все ближе прерывистый шепот его волн.

Я был уверен, что между этим прошлым и моей нынешней жизнью не существует никакой связи, что все нити порваны, у меня не было ни малейшего желания увидеть призрак того, что кануло в вечность.

Так чем же объяснить это поднявшееся из глубин видение? Почему передо мной внезапно возникла тень былого? Может, это первородная зыбь, та самая, что была когда-то мной? Или эти волны несут мне избавление? Жертвы и тени той скорбной весны, что кружила меня в своем вихре, не плененные и не свободные, эти руки, эти глаза, эти губы, их обагренная кровью жизнь навечно вошли в нашу память и унесли с собой память о нас. Так, с недавних пор я часто вижу во сне свою мать… Даже в собственном доме она всегда держалась в тени, и потому память моя хранит неверный, расплывчатый образ. Ее черты подернуты легкой дымкой, весь ее облик плавает в густой пелене тумана и кажется мне таким далеким, что истинное ее лицо утрачено для меня навсегда. Огромные черные глаза освещают мои ночи, а все остальное тонет во мгле. Утром я беру ее фотографии: ни одна из них не соответствует тому образу, что живет во мне. Я не могу отыскать на них созданные моим воображением материнские глаза, которые устремлены к дальним горизонтам, уж конечно, нездешних миров.

Мать никогда не бывала печальной в собственном смысле этого слова, но и веселой тоже не была. Пожалуй, больше всего она боялась показаться веселой и все время сдерживала себя, стараясь предотвратить легкой улыбкой волнение, которое она могла вызвать у окружающих проявлением своего настроения. Нисколько не принуждая себя, она таким образом незаметно ускользала от всех: и от родных, и от собственных ребятишек.

Отец же сознательно избегал всякого проявления близости в наших отношениях. К тому же один вид его отнимал у нас всякую охоту к этому. Наверное, он был хорошим человеком… Однако в детстве у меня недоставало ни силы, ни отваги, необходимых для того, чтобы сорвать жесткую кору, под которой он прятал свою любовь к нам: я не заметил ни единого знака поощрения, который помог бы мне найти путь к этому сердцу, да и лучше бы ему вообще быть подобрее. Отвергая любой порыв, который мог бы приблизить нас к нему, отец особую строгость проявлял именно ко мне, потому что хотел сделать меня своим подобием и душой, и телом; но независимо от обстоятельств я в гораздо большей степени стал огнем, камнем и водой, чем просто человеком.

Море успокоилось, слышно только его убаюкивающую тишину.

Вся улочка оказалась забитой встревоженной толпой. Люди теснятся, кружат, натыкаясь на всевозможные препятствия, прежде чем добраться до ее конца и выйти наконец на простор, к морю. Я разглядываю старого нищего: в моих глазах он являет собой олицетворение этой шумной толпы. Лица не видно. Стряхнув посреди лавки крошки со своих лохмотьев, он встает и величественным жестом протягивает руку. Руку фараона: почти черную, иссохшую, мускулистую. Вопреки неясному страху, который охватывает меня от соприкосновения с ней, я решаюсь все-таки взять ее и приложить к своим губам. Затем я провожаю его до двери и оставляю там, ибо он предпочитает сохранять в тайне свое высокое происхождение.

Люди бегут торопливо, пряча нос в колючей шерсти своих накидок. Кое-кто, совсем выбившись из сил и бросив свою ношу, садится прямо на землю, чтобы хоть немного передохнуть, в глазах их безысходная тоска.

Слепой — так мы будем называть того, кто решил укрыться, избрав себе эту личину, — тут же растворился в толпе, не знающей передышки. Целый отряд ребятишек встречает его криками восторга! Неужели они будут преследовать его в такой толчее? Неужели они узнали в нем нищего — принца моих детских лет? Стоило мне подумать об этом, как волна несказанной радости затопила меня. С незапамятных времен мы давали своим детям волю делать все, что им вздумается, и теперь могли поздравить себя с этим! Их веселое возбуждение как нельзя более кстати оживило унылую атмосферу улицы.

* * *

— Вам следовало бы уехать из города, — посоветовал мне Аль-Хаджи, когда я поделился с ним своими опасениями.

С того памятного дня каждый сам в ответе за свою судьбу. Даже от потерпевших, которых каждое утро находили на берегу во время отлива, требовалось признание своей вины.

— Если бы вы уехали отсюда куда-нибудь, риск был бы не так велик!

Я только рукой махнул. Уехать! Легко сказать, а куда, хотел бы я знать! Но он был прав, я подвергал бы себя гораздо меньшей опасности, а тут — бегать все время по улицам…

— Друг, — горестно сказал я, — даже те, у кого был город, потеряли его. Беда их велика, им ничем не поможешь. А они все-таки надеются, вроде нас… Они бродят где-то по одну сторону, а мы вздыхаем по другую, и никто из нас ничего не может поделать. У нас по крайней мере есть наш город, и кто нас за это осудит?

— Нет, в этом нет ничего плохого. Хотя, кто знает, может, по сравнению с нашей и их судьба покажется завидной.

Теперь я уверен, что Аль-Хаджи дал мне этот совет с целью испытать меня. Вероятнее всего, это именно так. Тем более что в тот день он понятия не имел о неотвратимости надвигающихся событий.

— Никому не дано знать, что нас ждет, если только вообще есть чего ждать.

— Не может быть, чтобы вы этого не знали, уж вы-то должны знать.

Он бросил на меня испытующий взгляд. В глазах его не было упрека, и все-таки в них сквозило тревожное недоумение. Чего он опасался? Какую тайну хотел вырвать у меня?

Сделав вид, что ничего не заметил, я уклончиво сказал:

— Это верно. Я многого жду от всего этого, мы все очень многого ждем.

И в этот самый момент новый город возник в сердце старого, взметнув свои этажи в полной ожидания тишине, и в окнах его сверху донизу тут же вспыхнул несказанный свет.

Махнув рукой, Аль-Хаджи отмел это новое видение.

— Да, многого.

— Вот именно! Я совершенно согласен с вами, но и с этим тоже — нельзя не считаться. Есть люди, которые всей душой отдаются строительству, есть, есть такие; все работают, все заодно. Даже новорожденные.

Он нервно рассмеялся. Я не мог не заметить в нем внезапной перемены. Можно сказать, разительной перемены: борода преждевременно поседела, лицо сморщилось, увяло, зато молодой задор его просто удивлял.

Меж тем появление строителей не могло заглушить вой собак, доносившийся издалека.

Скверный знак. Я нашел в себе силы улыбнуться.

— Даже новорожденные.

Лицо его слегка раскраснелось, глаза блестели.

— Мы на пороге жизни, мы тоже как будто вновь родились на свет — новорожденные.

Он расхохотался; опустив голову, я тоже засмеялся.

— Вы согласны со мной?

— Да, да, конечно.

Я не мог надивиться на старого друга: он смеялся от души, а глаза его разгорались все ярче.

— Так неужели вы и теперь станете утверждать, что ничего уже не ждете от жизни?

— Нет, не жду.

— Это в нашем-то возрасте!

Вокруг нас разлилась приятная свежесть, словно после дождя; утро было солнечным, а на улице по-прежнему царило возбуждение. Бродили тусклые, медлительные метеоры. Неподалеку слышался шум стройки: новый город все рос, ширился. И по мере того как он поднимался, старые строения по контрасту с ним казались невыразимо нищенскими.

Лихорадочное возбуждение овладело мной. Не выдержав, я поднялся и стал расхаживать по лавке взад-вперед, не отрывая при этом глаз от Аль-Хаджи. Он не говорил ни слова и все время следил за движением на улочке. Жизнь есть жизнь, и надо уметь предугадывать ее хитрости, но для этого вовсе не обязательно хитрить самому. Колдуны, и те это понимают.

Пренебрегая опасностью, я поддался искушению вступить в беседу.

— Вы что-то нервничаете, — заметил он.

— Я… возможно.

И в самом деле, какое великолепное утро, откуда же взялся этот таинственный ужас, разлившийся в воздухе? Те, кто видит, как возводятся эти новые здания, не очень-то расположены сейчас к разговорам.

Я остановился как вкопанный перед Аль-Хаджи.

— Неужели это возможно?

— А почему бы и нет? Все возможно.

— Разве мы этого ждали?

А он все твердил, напевая:

— Все возможно.

Как же я сразу-то не догадался, почему не заметил слишком частого появления новых лиц? Приезжие, гости, вот что я думал, а ведь их было так много, и откуда они брались — неизвестно. Странные гости. А может, оно и к лучшему, что я ничего не знал тогда. Нет, я и не подозревал о том, что затевается.

Собачий вой по-прежнему звучал протестом против вздымающихся сооружений.

В таком возбужденном состоянии я и ушел. И все-таки повсюду ощущалась свежесть, которую подарили этому утру глаза Аль-Хаджи, воздух казался чистым, омытым.

Плотная толпа набилась в Медресе, где стены, сложившись сами собой, образовали нечто вроде карманов. Приезжих я там не заметил и двинулся дальше, в надежде повстречаться с ними. Отпечатки следов надежно сохраняются временем; я шел по морю, не замечая этого, настолько поверхность его была гладкой и незыблемой. Если бы не этот протяжный вой и не эти глухие равномерные удары, сотрясавшие основы города через определенные промежутки времени и похожие на чьи-то шаги…

Тут мои размышления были прерваны появлением Хамди. Он передвигался на ходулях и направлялся в Кесарию, я тоже шел туда. Сначала я не мог понять, зачем ему понадобилось взбираться на эти палки, ведь он всегда гордился своими крепкими ногами, а тут едва передвигался. Надо ли говорить, что мне не без труда удалось вступить в разговор с человеком, взгромоздившимся так высоко. После того как он поведал мне, что ему поручено следить за продвижением строительных работ, удивление мое сразу сменилось любопытством. В ту пору не нашлось бы ни одного человека, которого не интересовал бы этот новый город, рождавшийся у нас на глазах, и сегодня еще он не перестает удивлять нас. Я решил не отпускать Хамди, пока не вытяну из него кое-каких сведений.

Но он опередил меня: казалось, он только и ждал случая, чтобы довериться надежному человеку.

— Я счастлив, что время от времени могу сказать им: привет!

Чтобы я расслышал его с такой верхотуры, ему приходилось довольно громко кричать, и вместе со мной вся Кесария жадно ловила каждое его слово.

Я не понял, на кого он намекал.

— Зато когда я сталкиваюсь с ними в городе… — продолжал он, с опаской оглядываясь по сторонам, но потом, забыв, видно, обо всем на свете, выпалил: — Они не узнают меня! Вернее, я не узнаю их. Не знаю, что с ними происходит, только они совсем не похожи на тех, кого я вижу из-за наших старых стен. Отличить их можно только во время работы, а стоит им войти в город, и я уже не могу сказать, они ли это или кто другой. Я могу узнать их, только когда они на той стороне.

Он вглядывался в меня с высоты своих ходулей. Ему, конечно, хотелось бы узнать, какое впечатление произвели на меня его откровения.

— Стоит им одеться как все, и никто здесь не сможет отличить их. Да и они тоже не замечают меня, когда встречаются со мной на улице. И вовсе не из-за этого. — Он показал на свои ходули. — Есть, должно быть, другая причина. Я нарочно смотрю на них, а они проходят — и хоть бы что: ни один головы не повернет в мою сторону. Зато там, на другой стороне, я здороваюсь с ними, и они мне кажутся симпатичными.

Я понял: речь идет о приезжих. Дикая трава упала ему на глаза, но не смогла скрыть всех шероховатостей его лица, а он задумчиво повторил:

— Я счастлив, что могу сказать им: привет…

Он удалился, громыхая ходулями, даже не простившись со мной и не ответив на мое дружеское приветствие. Я смотрел ему вслед и думал: уж не этот ли грохот слышал я раньше? Нет, тот был гораздо более мощным и походил скорее на подземный взрыв. Не может быть, чтобы ходули Хамди даже издалека громыхали так громко. Хотя все это уже не имело никакого значения. После этой встречи с Хамди и его откровений я чувствовал себя опустошенным, ненужным. Известно ли кому-нибудь, что там такое затевается? Нам то и депо кажется, что вот-вот все уладится, а через минуту, глядишь, опять вес под вопросом. Можно ли и в самом деле что-либо уладить в таких случаях? Я тихонько посылал проклятия Хамди, городу, всему свету и даже себе: мои ужасные предчувствия начинали сбываться.

Погруженный в свои думы, я не заметил, как торговцы Кесарии стали разбегаться, закрыв свои лавки. «Тем лучше», — подумал я, когда, оглянувшись вокруг, увидел, что остался один в старом городе. Почему же лучше? Поразмыслив хорошенько, я решил вернуться домой и вдруг обнаружил, что не могу найти дорогу, все входы и выходы исчезли. Куда ни глянь — всюду гладкие стены, правда, вполне миролюбивые. Потом вдруг они распрямили свои изгибы, образовав совершенно прямую, узкую линию — всего для одного человека, которая вела прямо к моему дому.

Добравшись к себе, я, по обыкновению, застал во дворе женщин, которые были уже в курсе и начали беспокоиться, видя, что я не возвращаюсь. Одна из них заявила, что не годится строить где попало и как попало: расплачиваться за это придется безответным жителям города, женщинам, детям.

— Почему, спрашивается, расплачиваются всегда одни и те же?

Я не мог не согласиться с ней.

— А что им остается делать? — подхватила другая. — У них нет выбора.

Той, которой я опасался больше всего, Зулейхи, жены сапожника, не было среди них.

— Слыханное ли дело! — откликнулась жена Зерджеба. — Пора оставить город в покое!

Мысленно я ответил ей:

«Этот город не похож ни на какой другой, все должны это знать!» И тут на память мне пришли слова Аль-Хаджи: даже новорожденные.

Если бы в это мгновение я лег на землю, я услышал бы, что море начинает волноваться, поднимаются волны. Они приближались в пенном кипении, разъедая камень. Были на то свои причины. И я снова подумал: «Все, даже новорожденные».

Прибежали мои дети, игравшие во дворе, наполнив комнату своим криком. Может, они видели, как поднимается уровень воды? Вряд ли, их этим не запугаешь, просто пора было возвращаться домой. Они не понимали, что происходит на улице. Я пытался успокоить их, тогда они с яростью набросились на меня и даже попробовали повалить. Мать смотрела на них, не вмешиваясь, а они тискали меня, не давая вздохнуть. События вынуждают нас вести существование, к которому мы не были готовы. Раньше мужчины жили сами по себе, а женщины — сами по себе вместе с ребятишками. Зато теперь!

— Говорят, что строительство новых сооружений закончится сегодня, — заявила одна из соседок; несмотря на свалку, я явственно слышал ее слова. — Об этом сообщили по радио.

Освободившись от жарких объятий Мамии и Дидена, я прислушивался к словам женщины и не мог не заметить настороженные глаза малышей.

Кто это, госпожа Баруди пророчествует? Наверняка она. Дальше я ничего не расслышал из-за возни с ребятишками. «Строительство закончится сегодня? Посмотрим. Пока еще оно не закончено…»

— Что это?

Ребятишки снова насторожились. Я с беззаботным видом стал успокаивать их, жена сказала:

— Кто-то поет.

Так, значит, и она тоже! Она тоже заметила, что я прислушиваюсь к тому, что происходит на улице.

— Ну и веселый народ.

— Сумасшедшие.

Вдруг я почувствовал себя невыразимо счастливым. Меж тем меня не оставляло беспокойство: эти пустынные улицы за моей спиной… Однако я тут же забыл об опасности и в свою очередь принялся напевать старинную песенку, колыбельную моих детских лет. Это чрезвычайно развеселило Мамию и Дидена, они хохотали до слез, а тут еще мать решила сказать свое слово.

— Это еще что за песенка времен моих бабушки с дедушкой? — возмутилась она с притворно-серьезным видом.

Продолжая петь, я пристально смотрел Нафисе в глаза, в глубине души мне было не до смеха, уверяю вас. Мне хотелось, чтобы она поняла меня, и в то же время я боялся, как бы она и в самом деле не поняла всего.

Но она только сказала:

— Соседи услышат — что подумают? — и пошла накрывать на стол.

Ребятишки хлопотали вместе с ней: один нес кувшин с водой, другая — блюдо со свежим инжиром для шорбы[3]. Меня оставили в покое. Я не сердился на нее. Ее вместе с детьми окружал ореол сияния. Любопытное наблюдение: она как будто не переменилась — и все-таки была уже не той, что прежде. Она ходила взад-вперед, поглощенная своими делами, и меня осенила горькая мысль: «Я ничего о ней не знаю».

Мне захотелось расспросить ее. К счастью, я вовремя одумался, испугавшись того, что собирался совершить. Если бы я лег на влажный песок, я услышал бы песню грядущей бури, ощутил бы черный базальт, и корни, и ветер, и дождь, расшатывающие устои земли. И так уже лицо мое покрыто пеной и водорослями. Невозможно, невозможно, невозможно, Я не мог задать ей вопросы, которые уже готовы были сорваться с моих губ. Песнь моря так и останется в плену у камня.

* * *

Новые сооружения вонзаются в наши стены днем, но по ночам особенно явственно слышно, как они растут, набирая силу. Мы уже опасаемся, как бы их свет не проник в нашу единственную комнату: пока эти безумные высотные этажи нагромождаются в хаотическом беспорядке, на лестничные площадки неустанно льется ослепительный, неиссякающий свет. И долго они будут так шириться? Сегодня вечером радио у соседей непрерывно урчит, добавляя ко всем этим шумам свою музыку. Сначала я думал, что со временем тех, кто будет слушать радио, сочтут предателями, но этого не произошло.

Склонившись над собственной тенью, жена шьет, прислушиваясь, наверное, к мощной пульсации стройки, вонзающей свои щупальца в камень. И все-таки даже злобным насмешкам ириасов не под силу отнять у нас надежду.

Тени чужды расчеты и ложные притязания, она так устроена, что проникает в самую суть вещей. Не подавая вида, жена пользуется этим с завидным старанием. Дети спят, город объят безмятежным спокойствием. Как глухо и сиротливо!

Повсюду люди, должно быть, тоже прислушиваются.

Коварным новым сооружениям удалось проникнуть в самый центр нашего города, хотя они вроде бы остаются снаружи. Интересно, что думает об этом Нафиса? Несколько раз я собирался было поговорить с ней, но так и не решился. Почему-то мне кажется, что она довольна: ужасная мысль, если принять во внимание обстоятельства, в которых мы очутились. Быть может, она рада этим чужеземцам, явившимся в нужный момент, дабы вывести мужчин из привычного равновесия? Не исключено, А если мне бежать, все бросить? Помнит ли она еще о моей нерешительности в самом начале? И что думает теперь? Я слышу, как разбиваются волны, слышу их яростную пляску, тревожащую ночной сумрак. Рядом, совсем близко, и там — вдалеке. Теперь уже нет смысла уезжать. Куда? Да и зачем? Понять не могу, почему в то утро Аль-Хаджи посоветовал мне это. Новые сооружения и так уже перевернули все в городе, какой же смысл выбираться наружу: ведь и там все то же самое. Под их натиском, случается, проваливаются целые улицы, и тогда все бегут, пытаясь спасти свое имущество, лавки закрываются. То тут, то там на стенах появляются следы страшных когтей. Что же касается времени… Оно превращается в лужи, стоит лужами на асфальте и чернеет. Вот до чего мы дожили. К счастью, в нашем квартале, расположенном в верхней части города, довольно спокойно; эти уродливые наросты, которые почему-то все еще никто не принимает всерьез, сосредоточены в центре. Хотя кое-кто уже покидает центр!

Нам есть над чем подумать этими долгими ночами — голова идет кругом! Некоторые пытаются укрыться в толще стен, особенно когда попадают в опасную зону. Я тоже стараюсь держаться к ним поближе. Есть кое-что и пострашнее: поговаривают о необходимости открыть в будущем фронт… Такое обилие серьезных проблем ни к чему хорошему не ведет — опускаются руки, делать ничего не хочется. Праздная, пустая жизнь. А ведь никто ее не хотел, никто к ней не стремился. К тому же столько людей исчезло! Но когда впоследствии в книгах записи гражданского состояния будут вычеркнуты целые страницы, на нас это уже не произведет должного впечатления. Пустая жизнь.

В определенный момент город углубился в слой осадочных пород, и многие воспользовались этим, чтобы укрыться там. Отсюда и шорох, который часто слышится по ночам. Теперь каждый день кто-нибудь бежит, пополняя их ряды. Новый город закладывается у нас под ногами, о его существования свидетельствует активная деятельность, пока еще, правда, мало кому понятная. А несколькими этажами выше, в кафе, где народа всегда полным-полно, передают из уст в уста самые ужасные новости, Со всех сторон доносится как бы шум нарастающего паводка. Я почти не сомневаюсь, что город в конце концов не выдержит всех этих напастей — ведь каждый тянет в свою сторону.

Нельзя не вспомнить и о странниках, которые все чаще встречаются на улицах, Они проникают всюду — в лавки, в жилища — и, не говоря худого слова, захватывают приглянувшиеся им места, ничуть не заботясь о тех, кому они принадлежат. И мы позволяем им это, остерегаясь слово молвить. Впрочем, мы не понимаем их языка, так же как они не понимают нашего. Это они принесли нам мрачные вести. Каким образом население могло проведать об этом, если всякое общение между ними и нами исключено? Признаюсь, это для меня загадка. Обычно происходит это так: кто-нибудь из нас заходит узнать, не надо ли им чего; слушая их монотонное бормотанье, перемежающееся долгими паузами, некоторые из нас впадают вдруг в задумчивость, глядя в одну точку невидящим взглядом. А через некоторое время мы узнаем, что один из тех, кто был в тот день с нами, исчез. Совпадение? Возможно, но говорить об этом не принято.

Море успокоилось, но держится настороже. Потемневшее, хотя и теплое, умиротворенное, оно заслоняет, охраняет нас. Когда оно тут, рядом, я как бы вновь обретаю первозданную чистоту. По ночам его волны без устали сотрясают дома, проникая через Восточные ворота, затем, пересекая весь-город, уходят через Западные ворота. Этими нескончаемыми ночами я научился лучше понимать море, и то хорошо.

Нафиса об этом знает, ее необъяснимая веселость, которой она и не скрывает, почему-то внушает мне тревогу. Выражение ее глаз, ее лица, то, каким тоном она разговаривает со мной, каждое ее движение говорят о сдержанной радости. Почему это должно внушать мне опасения? Мне хочется, чтобы она все время была рядом со мной, чтобы кольцо нерасторжимых уз сомкнулось вокруг меня там, средь прохлады холмов. Да и она сама, вопреки моим ожиданиям, проявляет странную снисходительность. Так откуда же этот страх, эти сомнения? Я не могу найти им оправдания, Вслушиваясь со страстным вниманием в ее слова, я не различаю их смысла, стараясь уловить только интонации, отыскивая знаки, которые могли бы хоть что-то прояснить для меня.

Она поднимает глаза, давая понять, что скоро собирается ложиться. Горло мое сжимается от волнения, мне с ужасающей ясностью открывается вдруг шаткость того, что нас связывает. Наши жесты, наши взгляды, движение мысли — все это так хрупко, зыбко, особенно во мраке этой душной, подстерегающей нас ночи, довольно любого пустяка, чтобы она поглотила нас. А снаружи море затаило дыхание, город распластался на нем, спит звериным сном.

Прежде чем лечь в постель, Нафиса снует туда-сюда. И этот легкий шорох напоминает мне о другом, всякий раз, как ее нет со мной, возникает то, другое. Другое ли? Может, это единое целое, взаимно заменяемо и дополняемое? Разобраться в этом очень трудно, вернее, просто невозможно. И все-таки я продолжаю гоняться за призраком, чье существование нельзя не признать, но еще более влечет меня мерцающая суть Нафисы, единственная и неповторимая. Реальная жизнь ускользает от меня, но бывают мгновения, когда я ощущаю чье-то присутствие, касание, слышу чей-то шепот, от меня требуется то безропотное повиновение, то неусыпная бдительность. Существует еще и другое, недоступное моему пониманию, и, глядя на нее, я, в сущности, не знаю, кто передо мной…

Ночь, не дарующая успокоения, ночь белая и черная, надежда, без конца возрождающаяся и исчезающая, изнуряющая… Заря никогда не встает над нами, и спастись мы можем, только потерпев полное поражение.

Я украдкой поглядываю на Нафису. Она ничего не говорит мне, и я ей ничего не говорю. Мне чудится, будто я вижу ее как бы на расстоянии, хотя на самом деле мог бы коснуться ее — стоит только руку протянуть. Я испытываю невыразимую муку. Но тут, как это иногда бывает с ней, она подходит ко мне — ибо она-то может приближаться ко мне, когда ей вздумается, а мне запрещено подходить к ней, — подходит и гладит меня по голове.

— Почему ты такой нелюдимый, ты нас не любишь?

Ничего не ответив, я закрываю глаза.

— Разве ты не любишь свою мать?

Она говорит со мной дружеским, ласковым тоном. Я открываю глаза и вижу, что она улыбается. В эту минуту я невыразимо счастлив, тревога отступает, чистая радость переполняет меня. Однако очарование, излучаемое ее лицом, проливает свет лишь на краткий миг, и я снова погружаюсь в ночь.

— Не следует поступать необдуманно. Надо знать, надо сначала понять. Ты молод. А это значит…

— Это не имеет значения.

— Не имеет значения? Для тебя!.. А для нас это имеет огромное значение. Ты еще молод.

— По нынешним временам этим никого не испугаешь, страшно другое.

Я стою, не двигаясь, сжав челюсти, и думаю про себя: «Самое ужасное не в этом. Почему это я молод?»

Я жду.

И вот наступает ночь, и мы идем за ними туда, где они их бросили. Матери, братья, сыновья — все помогают, заворачивают их в простыни; но когда понадобилось нести их, рук не хватило. Останавливаясь и непрестанно меняясь местами, мы шли целыми часами, шли, следуя за духами тьмы. Затем, продвигаясь постепенно от часового к часовому, я наконец прибыл.

— Твой отец…

— Что мой отец?

— Он не хотел. Он говорил: никакого шума.

— Но…

— Сейчас посмотрим, подожди немного.

— Чего ждать? Мне никто не нужен!

— А мать?

— Она сказала: «Почему ты нас не любишь?»

— Она? Ясно.

— Так чего же ждать?

Помолчав немного, я продолжаю:

— Поймите меня. Она сказала: «Почему ты нас не любишь?»

— Ладно, ступай.

Я вышел на волю из закопченной пещеры, и с небес спустились земля и уснувшие поля. Эти забытые вершины, где я вновь очутился, вдруг оживают: они движутся, раскачиваются, распрямляются, следуя бесхитростному, свободному ритму, и вряд ли можно испытать где-то еще такое ощущение полнейшего покоя. Я догадываюсь: это море связывает невидимой нитью Нафису со мной.

Я ухожу, вопрошая ночной сумрак, потревоженный шумом моих шагов. И чем дальше я иду навстречу невидимым просторам, тем явственнее проступает образ Нафисы. Последний мой шанс.

* * *

Огорченная моей замкнутостью, мать вздыхала:

— Печальный ребенок.

Потом забывала обо мне. В каком-то смысле ее нельзя было за это винить: жизнь наша протекала привольно среди полей, без всякого принуждения; должно быть, и я был довольно беззаботным ребенком, раз не тяготился окружающей меня пустотой. Живя в постоянном, пускай и невысказанном, страхе увидеть в один прекрасный день мир шиворот-навыворот, я никогда не играл. Один на один выдержать битву — вот что было для меня самым главным. Я упрямо сторонился мирного течения семейной жизни и, отвергая любое общество, скрывался в трудно доступных местах. Исследовав наш полуразрушенный замок, таивший множество укромных уголков, и смирившись с тем, что открывать больше нечего, я понял: столкновения с другими мне все равно не избежать… Вокруг меня в хаотическом беспорядке громоздились неодушевленные предметы, вещи, оказывавшие отчаянное сопротивление при малейшей попытке подчинить их своей воле, но мало того: те, другие, таившие еще большую опасность, преображались в них, не переставая при этом действовать; мне противостояли слова и жесты людей и застывшие, неподвижные лики вещей. Одного желания оказаться вне пределов их досягаемости было явно недостаточно, поэтому я хотел научиться умело прятаться, это стало первейшей моей заботой. Хотя, надо сказать, удовольствия мне это не доставляло: приходилось вести полную превратностей жизнь ради того лишь, чтобы организовать надежную оборону.

Родители предоставляли мне полную свободу распоряжаться своим временем, только бы я им не мешал. И им не приходилось жаловаться: покой их редко нарушался по моей вине. Я и сам был слишком занят собой. Всюду подозревая подвох, я неустанно держался настороже, неослабевающее недоверие стало для меня основным жизненным правилом. И порою я приближался к истине, природа которой была мне неведома, — она, как глубокая рана в сердце, причиняла боль, но вскоре ощущение это прошло.

Как-то вечером я вел нескончаемый бой со своими недругами, мысли мои порхали, вторя шелесту бесчисленных крыльев в небе. Я вслушивался в этот трепет, в это неясное волнение, со всех сторон подступавшее к нашему жилищу. Вдруг совсем близко послышался чей-то голос, кто-то звал меня. Я встал, дрожа всем телом. А тот подождал, прислушиваясь, и снова стал звать. В моей комнатке было окно, я подбежал к нему, стал вглядываться в гущу расстилающихся внизу садов, в даль небес. В доме нашем было много окон и дверей, он возвышался над сумрачными долинами, бескрайними просторами, куда ходить мне строго запрещалось; где-то там, прячась за линией зеленых холмов, находился город. А вокруг — никого и ничего.

Я решил подняться на террасу.

Взобравшись по бесконечной лестнице, зажатой между двух стен узкого прохода, я увидел бескрайний горизонт. Летний ясный вечер дышал покоем, в воздухе слышалось шуршание крыл, откуда-то доносились неясные отзвуки. Заскрипели ворота, я услыхал топот скотины, потом какое-то металлическое позвякиванье. Внутри дома царила обычная суматоха. И нигде ничего подозрительного. С какой поразительной быстротой земля вдруг начала погружаться во мрак, а звуки затихать! Я медлил на террасе, не зная, что делать, какое принять решение.

Тут-то и появился тот, кого я ждал. Случилось это внезапно, как будто он давно уже был здесь, как будто до этой минуты я просто не замечал его присутствия. А между тем, чтобы добраться сюда, ему надо было миновать сады, двор, комнаты, лестницу. Слегка запыхавшись, он стоял полуоткрыв рот, его черные блестящие глаза улыбались. Пылающие лучи закатного солнца заставляли гореть его щеки, освещая несколько капель пота, сверкавших над верхней губой, — ведь было еще довольно жарко. Ноги его, как и мои, были босы.

Пронизанный светом, он стоял неподвижно, не понимая, видимо, как очутился здесь; я же, повернувшись спиной к солнцу, с изумлением разглядывал его. Он тоже смотрел на меня с другого конца террасы, но, казалось, не видел. Сердце мое готово было выпрыгнуть из груди. А он постоял так несколько секунд, не шевелясь, потом последний луч солнца скользнул по его лицу, и глаза его вспыхнули светом, Я запомнил только это сияние глаз.

Когда я пришел в себя, небо превратилось в иссиня-черный кратер вулкана. Неужели он приходил ко мне? Я ни разу не видел у нас этого мальчика. Неужели он и в самом деле хотел поговорить именно со мной, ко мне обращал свой зов: ко мне, страждущей душе, что бродит в руинах этого замка? А может быть, он заблудился и в поисках выхода из нашего огромного жилища набрел на эту террасу? Но я ничем не помог ему. Зачем сошел он с большой дороги и свернул сюда, проникнув в эти развалины?

У черты горизонта все еще догорал мрачный костер, не нарушая волшебства; однако леса, холмы, источники — все исчезло, растворилось во тьме. Я глядел в ту сторону, куда рухнуло солнце: там разливалось теперь море, страшное подвешенное море. Я не смел шелохнуться. Бросив взгляд вниз, я увидел сигнальный огонь, мелькавший в ночном мраке, — это мой отец возвращался из города. Я спустился с террасы.

Я не хотел мириться со своим поражением и стал копить силы, готовясь к новой встрече. Но прежде мне надлежало разомкнуть сжимавшее меня кольцо насилия и коварного лицемерия, да, прежде надо разомкнуть кольцо. Даже воздух, которым я дышал, казался враждебным, в нем ощущалось дыхание смерти, и виной тому были лики вещей. Однако родители мои считали все это нормальным. «В чем дело, что случилось? — читал я на их лицах. — Что-нибудь не так?» Но эта ложь не могла обмануть меня, они сами в нее не верили, и порою я замечал в глазах матери невыразимую печаль. Моя встреча с незнакомцем лишь усилила мою ненависть к такой жизни, к этому дому и атмосфере, которая в нем царила.

С тех пор я каждый день ждал, что он появится вновь. Это упрямое нетерпение, вонзившееся мне в сердце, наверняка надломило бы меня, но я всеми силами старался держаться, притворяясь равнодушным. Ибо борьба не утихала ни на минуту, и в самом ее разгаре я научился распознавать его, угадывать его мысли, намерения. И словно пронизанный насквозь этим беспощадным светом, он маячил передо мной, образ его повелевал миром. Временами я не мог сдержать волнения, и слезы навертывались мне на глаза…

И вот однажды я не утерпел, заговорил о нем. Это доказывает, насколько воздвигнутый мной оборонительный щит был ненадежен, насколько мир вещей и других держал меня в подчинении. А я ничего этого не подозревал, и если бы не случайное стечение обстоятельств, то, верно, так и не узнал бы!

Мы сидели вокруг мейды, как вдруг, вопреки строгому запрету разговаривать за столом, я заговорил о нем. Сначала я сам был сбит с толку своей смелостью, потом оправился и продолжал, словно подстрекаемый злым духом. Родители очень удивились. Мама сидела немного в стороне перед большим подносом на ножках и разливала чай: одной рукой она держала чайник, а другой придвигала стаканы, разрисованные золотыми с эмалью цветами. Услышав мои слова, она подняла глаза и взглянула на меня с невыразимой жалостью. И пока я рассказывал свою историю, чай из стакана, который она наполняла, полился через край, а она этого даже не заметила.

Ни она, ни отец не сказали ни слова. Вскоре я, пожелав им спокойной ночи, отправился к себе в комнату. Их реакция нисколько не удивила меня, первым их движением в таких случаях было замкнуться, оградив себя высокомерным безразличием. Но на этот раз мне показалось, что я поколебал их спокойствие. Я вложил в свой рассказ гораздо больше воодушевления, чем обычно, так что кровь не раз бросалась мне в лицо, и в конце концов обратил против них самих их собственные слова, жесты, их мысли. Потом вдруг я почувствовал страшное раздражение. Родители мои не любили открытых сражений. Мне стало ясно, что говорить о нем больше не следует, что надо постараться исправить то прискорбное впечатление, которое произвели мои слова. Не подав и вида, я на другой же день приложил к этому все старания.

Мне это удалось. Я открыл в себе чудесный, незаменимый дар, который заключался в умении мгновенно преображаться, принимая другое обличье для отвода глаз. Сразу же после случившегося я, испытывая злорадное удовольствие, притворился веселым, милым, всем своим видом показывая, что я и думать забыл о своем друге. Но вот как быть с химерами, с вещами, такими требовательными и неумолимыми, не спускающими с меня глаз? Предоставят ли и они мне такую же свободу действий, позволив с легкостью провести их? Нет, избранный мною метод самозащиты заставил их, напротив, окружить меня еще более прочным, неприступным барьером, я бросил тень на себя, хотя вовсе не был уверен, что мне удастся отвести всякое подозрение о двурушничестве, которое станет теперь неотступно преследовать меня. К тому же я и не заметил, что родители использовали против меня оружие еще более тонкое, чем позаимствованное мной у них.

Было ли то сдержанностью или суровостью? Не знаю. Несомненно одно: в их отношении ко мне и к моей сестре не было милосердия. Отец, насколько я понимаю, хотел подавить меня силой своей рассудительности и своих мускулов, подчиняясь вполне естественному эгоистическому чувству и несгибаемости своего характера. Конечно, то была ловушка: поступая так, он имел в виду совсем иное. И все-таки ловушка была расставлена, мне во что бы то ни стало надо было избежать ее, но, избегая ее, я должен был постараться не попасть в другую. С моей стороны требовалась крайняя осторожность! Поэтому, очутившись с ним наедине, я всегда испытывал волнение. Я был беззащитен перед охватывавшей меня паникой и не мог сообразить, как следует вести себя: любая оплошность, так же как и самый строгий контроль, в любой момент могли смешать все мои расчеты. А если я, расслабившись на минуту, пытался улыбнуться ему, все было кончено, меня преспокойно можно было заменить пуделем, гвоздем или еще чем-нибудь в таком же роде, столь же абсурдным…

Возможно, все так бы и шло, несмотря на беспрерывную, тайную враждебность окружавших меня вещей, под неусыпным оком которых существование наше неосознанно приняло бы такую безликую форму, которая в конечном счете могла бы обойтись и без нашего вмешательства, и мы выжили бы, если бы… Если бы события, над которыми мы были не властны, не опрокинули устоявшийся порядок: возникла новая, непредвиденная ситуация. Но даже в канун этих событий мы продолжали жить все в том же замкнутом кругу, для нас не было выхода — никакого. Давнишняя безмолвная катастрофа оторвала нас от мира и от самих себя, и теперь только новая катастрофа могла водворить нас на место. А до тех пор жизнь наша будет протекать согласно раз и навсегда заведенному порядку, судьба наша никому не интересна, она лишена всякого смысла, в душе каждого из нас — холод и пустота. Да, до тех пор время будет идти своим чередом, и, что бы там ни случилось, все равно ничего не произойдет. Был дом, угодья, бремя забот, но все это — одна видимость. Прозябая в этой псевдореальности, мы постоянно наталкивались на сопротивление вещей, неодушевленных предметов, гораздо более живых, чем мы, причем сами не оказывали им ни малейшего сопротивления.

* * *

Число новых сооружений растет, работы продолжаются даже по ночам и — можно ли сказать об этом вслух? — наносят ущерб городу. А уж что творится днем — и говорить нечего! Все вокруг трещит, гремит, грохочет, тянется ввысь, потом вдруг рушится и вновь растет. Ни минуты покоя. Сколько помнят наши мужчины и женщины, такого устрашающего громыханья никто никогда не слыхивал, да и такого чудовищного зрелища тоже никто никогда не видывал. Время от времени оттуда доносится грохот взрывов, потрясающих основы города. История не знает примеров, даже отдаленно напоминающих то, что творится здесь, у нас на глазах. Бомбардировка, пальба, шипение, свист, вспышки — вот что такое новый город, и если все это почему-то вдруг прекращается, то наверняка ненадолго: нам только кажется, что вернулась тишина, а на самом деле слышится какая-то неясная, глухая возня — мычание, вздохи, позвякиванье. Тишина, покой навсегда ушли из нашей жизни.

Оказавшись в плену у собственных стен, мы и представить себе не можем, чем все это кончится. Те из наших, кто укрылся в подземных туннелях, пробитых в самом основании города, устраивают теперь по ночам внезапные вылазки, наносят удар стройке и сразу исчезают. Но те, другие, торопятся тут же все привести в порядок, стараются скрыть свои потери, если таковые имеются, и наутро жизнь идет как ни в чем не бывало, без всяких видимых изменений. Однако информация в конце концов просачивается и доходит до нас: есть люди, которые сидят на нужных местах, они рассказывают то, что им удается узнать, потом новость распространяется дальше. Правда, рассказам этим недостает некоторой доли конкретности, но это нам ничуть не мешает, напротив, их выслушивают с большой охотой: еще бы, какие широкие возможности у нас открываются! Расследование, сопоставление полученных сведений, их изучение, обмен мнениями — тут есть наконец чем заняться!

А те, другие, используют каждую такую вылазку в своих целях: казнят пленников, которых только что взяли или взяли давно — неважно. «Нет, это в основном заложники», — говорят в городе. Их вешают над строительными лесами, на самом верху самых высоких сооружений, поэтому с первыми проблесками зари мы обращаем теперь свой взор туда, дабы знать, что нас сегодня ждет. Трудно представить себе то возбужденное состояние, в котором мы пребываем каждое утро: ярость, проклятия, вызов — все это нам уже не по силам. Редко случается, чтобы к концу дня мы не чувствовали себя совершенно вымотанными, наверняка они добьются своего: мы просто перестанем существовать. И вот мы бродим, кружа меж стен, которые плетут вокруг нас замысловатые петли, и цепенеем от ужаса, теперь уже никто не в силах стряхнуть его с себя.

Пожалуй, самый большой урожай новостей удается собирать в конечном счете молочникам. Их корпорации дарована особая милость, им предоставлена свобода передвижения — ну или, скажем, последним из них, а иными словами, тем, кто не успел уйти к мятежникам либо пока еще не казнен.

— Там, — говорят они, — следует идти по открытому месту (и показывают нам пальцем, где именно). — Иначе они притягивают все, что двигается поблизости. Они используют что-то вроде магнитного тока.

— Я видел, как они сжигают людей.

— Каждый день.

— Каждый день!

— Это в наказание. А однажды ночью…

Мы слушаем, они просят у нас закурить — немного табака или сигарету, потом продолжают свой рассказ. Но все истории, как правило, заканчиваются раскачиванием трупов на самом верху самых высоких сооружений.

— Нехорошо, — вздыхает под конец рассказчик или кто-то из нас, — нехорошо подкрашивать их так, как они это делают.

— Это самое скверное.

Теперь, когда я выхожу из дому, я выбираю самые отдаленные пути и иду быстро, причем в одиночестве, стараясь не задерживаться на улице и не стоять на одном месте. Иногда я захожу в какую-нибудь лавчонку навестить друга, но всегда ненадолго — пять, десять минут, не больше, даже это — присесть на минутку в лавке — и то не очень осмотрительно, — затем я снова пускаюсь в путь по городу. Но порою из-за всего, что творится вокруг, у меня вдруг появляется сильное искушение углубиться в какой-нибудь затерянный переход, куда никто не заглядывает и откуда нет выхода. Сложившиеся обстоятельства послужили бы мне оправданием: столько мужчин исчезает. А кружить без конца по улицам — какой в этом смысл? Глупость, да и только. Всюду шушуканье об одном и том же. Началось нечто такое, что превосходит наши силы и понимание.

Вот Исмаил решил этот вопрос раз и навсегда: он больше никуда не выходит. Я часто составляю ему компанию, чтобы не слоняться без толку по улицам. Но мне редко случается побыть с ним наедине, что уж тут говорить! К нему постоянно кто-нибудь заходит, возможно, из тех же соображений, что и я, так что там не соскучишься. Семейство его уж и не знает, что делать: подумайте, принимать столько гостей!

Более всего меня интригует блаженное выражение его лица. Счастливый человек. По нынешним временам такой беспечный вид — истинная милость, крупицы которой перепадают и на мою долю. Он всякий раз встречает меня словами:

— Представляете, за каждым из нас следили. Просто невероятно…

Чтобы не нарушать его покой и не тревожить его, я, разумеется, не говорю ему, что за нами и сейчас следят.

— На каждого отдельная карточка, — продолжал он, ни о чем не подозревая. — На каждую семью в доме — своя, да и сами дома тоже, оказывается, были под надзором. Если родные или друзья приглашали вас погостить на денек, вы обязаны были сначала сообщить об этом в Вышестоящие Организации. Как я об этом узнал? Тсс…

Вот так история! Он продолжает принимать посетителей — а их число все не убывает — в неизменно прекрасном расположении духа, что никак не вяжется с его словами.

— Бежать? Но куда, спрашивается? А еще лучше — спрятаться, тайком съесть кусок чего-либо и лечь спать, так, что ли? Хотя были у нас в городе и такие, кому удалось схорониться. Сам я их не видел, но знать об этом знаю. Может, даже и в нашем доме такие имеются. Как им это удалось, что они этим выиграли, понятия не имею, да и никто вам этого не скажет: те, кто спрятался, так и не вернулись и никогда уже, видимо, не вернутся. Как подумаешь обо всем этом… особенно ночью, когда целыми часами ждешь неведомо чего…

Дойдя до этого места, он обычно становился вдруг рассеянным и как бы отключался; я и не пытался вывести его из этого состояния, только молча ждал.

— А тут как-то, — продолжал он, придя в себя, — собрался я идти на работу, — (он служил в дорожном ведомстве), — но в дверях остановился. И хорошо сделал. Вспомнил об указе, который запрещает населению появляться в новом городе. С тех пор я там и не появляюсь и вообще не выхожу из дому.

При этих словах его сотрясает беззвучный хохот.

— Отныне я обрел покой. И знать больше ничего не желаю.

Он снова становится самым обыкновенным человеком, таким, каким был всегда. Он еще что-то неутомимо рассказывает и, надо отдать ему должное, говорит интересные вещи, хотя никого этим теперь не удивишь.

Воспоминания о прежней жизни постепенно стираются в нашей памяти. Мы все чего-то ждем.

И все-таки мы никак не ожидали пышной, торжественной церемонии, которая развернулась минувшей ночью на строительстве новых сооружений. Какой праздник или какой ритуал затеяли они отметить гам? У нас нет никакой надежды разузнать об этом; город, во всяком случае, та его часть, которая нам видна, пылает огнем на всех этажах, сверкает, излучая смертельную пустоту. Несметные стаи ириасов кружат надстройкой в багровом небе. Соседи включили радио на полную громкость, пытаясь вырвать у ночи хоть какие-то сведения, у них собралось много жильцов. Жена моя тоже туда пошла, но вскоре вернулась: ничего серьезного поймать не удалось, если не считать сигналов, напоминающих морзянку, которые порой превращаются в тявканье, понять их никто не может. Однако радиоприемник у Баруди трещит по-прежнему. (А там все продолжается празднество.) Даже у себя в комнате я слышу голос радио и невольно замираю, надеясь уловить какой-нибудь смысл. Особенно упорствуют женщины. Я догадываюсь, как это происходит: они сгрудились у динамика, одна из них прижимает к приемнику ухо и долго слушает, делая нетерпеливые знаки другим, чтоб молчали, и окружающие думают, будто ей удается что-то разобрать. Затем, наконец порядком устав, она неохотно признается, что понять ничего нельзя, и отходит в сторону, тотчас же ее место занимает другая, и все начинается сначала. Они способны часами сидеть так по очереди и слушать.

Совсем одурев, мы с Нафисой внимаем невнятному голосу, и нас охватывает страх перед жизнью — это главное, что мы сейчас испытываем. Словно ни ей, ни мне некого больше любить, нечего защищать. Нафиса снова берется за шитье и, не поднимая головы, начинает работать. Взглянув на нее через несколько минут, я прихожу в ужас: глаза ее блестят, кажутся прозрачными, в них явственно читается каждая мысль. Весь во власти тревоги, я тем не менее опасаюсь вывести ее из этого состояния. Мне чудится — она вот-вот уйдет, исчезнет в ночи. С виду такая спокойная, она все никак не может решиться. Застыв на месте, она с отсутствующим видом смотрит по сторонам, от страха я не могу пошевелиться, но вот наконец она шагнула вперед, а я остался где-то далеко позади. Движения ее едва уловимы. Что это — предвосхищение грядущего или сострадание к настоящему? Она ли это или кто другой в ночи, исполненной тревоги? Она и здесь и там, невидимая и неведомая.

Вдалеке раздается взрыв. Нафиса вздрагивает, поднимает голову, бросает на меня быстрый взгляд и откладывает работу. В ту же минуту мы чувствуем, как центр города проваливается, а мы, видимо, сползаем еще глубже в землю. И тогда меня охватывает неведомое дотоле чувство полной отчужденности: Нафиса исчезла, ушла незаметно, не оставив следа. Больше всего я боялся именно этого, нельзя было этого допускать, ни в коем случае нельзя, это непоправимо… В доме все смолкло, ни единого звука. Я откладываю газету, которую рассеянно проглядывал, и иду спать. Но едва я лег под одеяло, как в мои объятия бросается другая женщина, исступленно добиваясь близости со мной, пронзая меня жгучим огнем.

Снова оставшись один, я вижу себя в пустом и темном безграничном пространстве. Все стены рухнули, время остановилось; обезумевшие каменные изваяния неумолчно взывают друг к другу, стоя на разных берегах. И в этот самый момент я слышу рядом легкое ровное дыхание, перемежающееся долгими паузами. Море. Оно поднимается. Его покой преодолевает ночь, наполняя собой пространство. Тревоги мои утихают, старые обиды на весь мир отступают сами собой, и огонь — вырвавшийся со стройки? — так долго терзавший меня своими цепкими когтями, растворяется во мраке.

Медные тарелки, вой собак, оркестр, взрывы — все снова обрушилось на нас в эту ночь. Сжав зубы, я слушал сумасшедшую музыку, начавшуюся неведомо когда и неведомо как. Потом какофония смолкла, завершившись пронзительной нотой, которая вонзилась во тьму, онемевшую, словно измученное тело больного. И снова тишина, колдовская операция подошла к концу; должно быть, разрушено немало домов.

Вопреки всякому здравому смыслу город принимает наутро свой самый обычный вид. И даже озабоченных лиц на улицах едва ли больше, чем вчера. Однако режущий свет, измельченное стекло, попадающее на веки, — все это ранит глаза. Но люди идут на работу, жизнь продолжается, вода все уносит.

И все-таки мир постепенно меняет кожу, становится другим. Да и сам я с каждым днем что-то теряю. До сих пор для любой вещи у меня была предназначена определенная, вполне конкретная роль: так, например, на дне пепельницы, которая вот она, передо мной, я непременно оставлял хоть крошку пепла от сигареты. Это было необходимо, дабы доказать самому себе, что это и в самом деле пепельница, а не что-нибудь другое, дабы она не стала — как бы это получше сказать? — инструментом чего-то неотвратимого, прибежищем некой пагубной силы. Что заставляло меня опасаться таинственного превращения, которое — я предчувствовал это — неизбежно наступит, почему я хотел воспрепятствовать тому, чтобы вещи предстали в другом обличье? (Быть может, более верном, чем то, заведомо неверное, к которому я привык.) И вот теперь вдруг мир, погрязший в страданиях, сам освобождает их. Стало быть, я вовсе не ошибался, даже когда не доверял никому и ничему, и вовсе не случайно это выдумал. Но чем оправдать мое упрямство? Дознание, пытки, кляпы, колесо, костер — все это испокон веку служило врагу, и можно только догадываться, какая опасность таится в этих страшных вещах. К несчастью, тень их неотступно преследует нас, сливаясь с нашей собственной…

Почему-то сегодня утром меня особенно тревожат эти вопросы, и я жду ответа на них от самого себя, от города, от толпы, от каждого встречного человека. Но ответа не было и нет, его не может дать никто. Идея исчезнуть, самому изменить свой облик не вызывает во мне прежнего возмущения, я готов принять ее чуть ли не с благодарностью. Улицы забиты подрезанным буком, наверняка привлеченным иллюзией мнимой безопасности здесь, в городе; я бесцельно слоняюсь меж влажных и липких стен. Квартал этот утратил все, чем некогда славился, остался бесплотный дух, а наполнявшие его кровь и мысли превратились в отвратительное грязное месиво; его улицы, олицетворявшие раньше дорогу мечты, тоже стали прахом. Подобно тем останкам — каменным изваяниям, что стоят на часах у каждого перекрестка. Проходя мимо, я поглядываю на них искоса, их присутствие не кажется мне теперь таким неуместным, их вторжение не возбуждает во мне больше негодования. Что они делают, почему остаются стоять здесь? Они нашли общий язык с теми, за кем ведут слежку, вот вам и разгадка. Как выбраться из этой клоаки? Только изменив свой лик, другой возможности нет.

* * *

По длинной аллее, окаймленной апельсиновыми, тутовыми и каменными деревьями, пересекавшей угодья, мы с моей тетушкой вышли на большую широкую дорогу, вымощенную гладким черным камнем. С каждой стороны через равные промежутки стояли платаны, сплетавшие свои ветви у нас над головой, образуя высокий свод. В первый раз в жизни я шел в город. Такая возможность представилась мне совершенно неожиданно, я даже и не мечтал об этом. К нам, как это нередко случалось, пришла в гости наша родственница, тетя Амарилья. Однако в этот день она, против своего обыкновения, осталась у нас обедать. Это был тот редкий случай, когда она приняла приглашение, потому что обычно тетя не поддавалась на уговоры матери, хотя мама всякий раз старалась удержать ее всеми возможными способами. После таких настоятельных просьб даже чужие и те, казалось, согласились бы, но тетя по неизвестной нам причине постоянно отклоняла приглашения. Ее сдержанность я понял лишь много времени спустя: наша родственница не решалась остаться у нас даже на обед, потому что мои родители занимали видное положение, жили во дворце. То, что они занимали видное положение, — с этим еще можно было согласиться. Но дворец? Какой это дворец — одни руины. В общем, своим поведением тетя Амарилья давала понять, что одалживаться можно только у равных себе.

Однако на этот раз она согласилась остаться, и потому это было целое событие. Зато потом, когда она предложила взять меня с собой в город, мать не смогла ей отказать. После обеда отец, как всегда, ушел к себе в комнату отдохнуть. А тетушка стала собираться, закутываясь в свое покрывало. Я тоже встал, так как должен был идти вместе с ней, хотя мать, всегда и во всем советовавшаяся с отцом, ничего не сказала ему об этом. Быть может, она боялась его привычно сухого отказа, а ведь она уже пообещала своей сестре. Во всяком случае, Хамади, наш управляющий, должен был привезти меня на своей двуколке до того, как проснется отец.

И мы ушли. Наконец-то я увижу наш город, в котором никогда еще не был. Сколько раз воображению моему рисовалось место без конца и без края, где живет столько народа; наверняка, думал я, не найдется ни одного жителя, который знал бы все улицы, все площади и переулки. Один я, конечно, заблудился бы среди такого скопища домов. Стараясь не отставать от тети Амарильи, я не мог избавиться от некоторого страха. И только когда она напомнила мне, что родом мы из этого города, я несколько успокоился и зашагал более уверенно. Сердце мое преисполнилось гордости, и это легко понять.

Я догнал тетушку и засеменил рядом с ней, голова у меня кружилась, будто хмельная. До меня доносились пронзительные крики ребятишек, которые гонялись друг за другом, увлеченные какой-то игрой, и бегали по утоптанной площадке, поднимая облако светящейся на солнце пыли.

Внезапно я почувствовал, как что-то острое вонзилось мне в левую ступню и глубоко ушло под кожу. Мне опять забыли дать башмаки! Обхватив ступню обеими руками, я со стоном запрыгал на одной ноге: кровь струилась из множества ранок. Боли я не испытывал, но при виде крови страшно испугался. Я попробовал вытащить осколки стекла, вонзившиеся глубоко в тело. И тут острая боль пронзила мне ногу, отдаваясь во всем теле. Я стал звать тетю Амарилью, которая ушла уже далеко. Она прибежала, стала громко кричать…

Усадив меня на обочину мостовой, тетя принялась вытаскивать осколки стекла. Увидев, что кровь потекла ручьем, она взяла горсть земли и приложила к ранам. Это не помогло, кровь лилась вовсю, капая с ноги на дорогу. Я не решался пошевелиться и не открывал больше рта. Родители пускали меня босиком, но не запрещали ходить, куда мне вздумается: что это, одна из их хитростей, дабы лишить меня свободы? Я смутно помню, что было потом. Временами мне казалось, что боль отпускает меня, а она затаивалась в глубине. В полусознательном состоянии я почувствовал, как кто-то несет меня. Открыв глаза, я увидел широкое лицо незнакомца, заросшее рыжей щетиной.

Он проворчал:

— Надо учиться терпеть.

Очнулся я на столе в ярко освещенной комнате, где чем-то крепко пахло, и хотя ничего неприятного в этих запахах не было, меня от них мутило. Кровь все еще текла, но уже не так сильно. Меня это как будто не касалось, и я ни на что не обращал внимания. Сколько времени прошло с той минуты, как я поранился? Мужчина в белом кружил вокруг меня с важным видом. Иногда он отходил, чтобы сказать несколько слов моему отцу, который стоял в углу комнаты, неизвестно как попав сюда и наблюдая за мной издалека. Но его присутствия было недостаточно, чтобы очеловечить или сделать более близкими окружавшие меня вещи. Мужчина в белом халате принялся копаться во мне с помощью остро отточенных лезвий.

Когда же я снова пришел в себя, на этот раз дома, то обнаружил, что запахи помещения, где меня истязали, въелись в мою кожу и теперь сопутствовали мне. Положили меня в маминой комнате. Однако я совсем не интересовался тем, что со мной происходит, и хранил упорное молчание: между мной и всеми остальными — родными и близкими, ставшими мне теперь чужими, выросла непреодолимая стена. Нога моя с наложенной на нее повязкой казалась огромной; ее я не чувствовал, чувствовал только странную живую тяжесть вместо нее. А стоило мне закрыть глаза, и она непомерно раздувалась, как бы отделяясь от моего тела. Несколько дней спустя боль в ноге стала острее: у меня обнаружили гнойник, и снова появился тот самый мужчина в белом, такой безжалостный, несмотря на неизменно добродушную маску на толстом лице. Родителям не надо было уговаривать меня лежать спокойно, один его вид буквально парализовал меня.

Когда пытка становилась нестерпимой, я начинал умолять его перестать мучить меня. А через некоторое время я увидел, как он вскрыл нарыв, образовавшийся у меня на лодыжке. Он разрезал мне кожу чем-то вроде тонкого, блестящего ножа.

Потом появились другие нарывы — один под копенкой, другой в паху; нога распухала все больше, с каждым ударом крови вспыхивала боль, которая волнами расходилась по всему телу. Я совсем не вставал, но и лежа не мог найти положение, при котором рана болела бы не так сильно. Бывали минуты, когда я вообще переставал понимать, что со мной происходит, я приподнимался, обводил взглядом все вокруг, смутно узнавая лица и окружающие меня вещи, потом без сил падал на постель.

Мужчина в белом больше не появлялся — вместо него стал приходить другой; он навещал нас ближе к вечеру, часов в шесть. Был он высоким и тощим и всегда пребывал в глубокой задумчивости, поэтому всякий раз, как к нему обращались, его, по словам мамы, словно извлекали «со дна колодца». Говорил он мало и позже, как нам стало известно, сошел с ума. Все лицо его покрывала борода, так что оставались одни глаза, они были серые и, поблескивая за овальными стеклами, никого не видели. Каждый вечер он втыкал мне в ляжку длинную иглу, бормоча при этом магическое заклинание.

В конце концов я понял, каким образом он возвещал о себе: у входа раздавались три сильных удара дверного молотка. Мать, которая видела, как я бледнел, услышав этот нетерпеливый сигнал, говорила мне:

— Не пугайся. Это не он.

Ей никогда не удавался этот обман, почему же она с таким упорством изо дня в день пыталась ввести меня в заблуждение? Прошли годы, но я до сих пор вздрагиваю, если вдруг слышу похожие на эти удары, и тут же готов отказаться от всего — и от радости, и от счастья. Мамина ложь не могла обмануть меня, потому что с приближением страшного часа ставили греть воду, в которую мужчина, являвшийся вскоре после этого, тотчас же погружал свою иглу.

Боль не покидала меня уже ни днем, ни ночью, она терзала весь левый бок, от нее пылала голова. Чтобы обмануть свою муку, я пытался убаюкать ногу, раскачиваясь всем телом, и не переставая тихонько стонал. Любое прикосновение, любое присутствие внушало мне в эти дни ужас, раздражало меня, любое слово, произнесенное рядом со мной, заставляло меня трепетать. Если мне предстояло покинуть этот мир, справедливо ли было отвлекать мое внимание в столь трудный, решающий момент?

А между тем я замечал, какое благотворное влияние оказывало на меня присутствие матери — ее голос, ласковый и немного монотонный, облегчал мое страдание, в особенности с наступлением ночи, когда в сгущавшихся сумерках я слышал его у изголовья. Мама приходила из освещенных комнат, чтобы бодрствовать вместе со мной, чтобы помочь больному без страха встретить ночь. Чего бы я не отдал, только бы вновь обрести эту терпеливую, ни с чем не сравнимую, добрую заботу.

Однажды вечером она, как обычно, вошла в комнату, где я лежал. Следом за ней тут же вошел отец и спросил, что она делает тут, возле меня.

— Мальчик еще не выздоровел. Я боюсь за него.

— Ты всегда всего боишься. Тот, кто боится зла — для себя или для другого, тот не верит в провидение. Будь покойна. Всевышний все видит. Будем ждать конца.

— Он страдает. Мы одни можем хоть немного облегчить его мучения.

— Оставь, жена.

На этот раз матери пришлось уйти.

Болел я около года, потом стал выздоравливать. По утрам, едва проснувшись, я сразу же бежал к зеркалу большого, высокого шкафа, стоявшего в маминой комнате, чтобы только увидеть себя. Затем начинал разговаривать вслух, чтобы услышать свой голос, еще не окрепший после всего пережитого. Гладкая поверхность зеркала отражала пронизанный неясными бликами сумрак комнаты, единственной во всем доме носившей отпечаток чего-то личного. Увижу ли я себя таким, каким помню? Сердце мое замирало от страха. Я видел отражение собственного лица с застывшими чертами, неподвижный, словно завороженный взгляд чужих глаз, плотно сжатые губы. Я глядел на свое отражение, и жизнь, казалось, обретала для меня новый смысл, я чувствовал в груди неумолчный шум прибоя. А между тем подозрительность моя не исчезала, ее поддерживало опасение столкнуться с чем-то грозным; несчастье, таившееся во всем, что окружало меня, не давало мне покоя. И все-таки дверь, открывшаяся было в ту смертоносную зону, что подстерегает каждого из нас, потихоньку закрывалась, давая простор новым ощущениям, радостно пробуждавшимся в моем сознании. Я не мог определить их истоки. Помню только, что окружающий мир стал мне казаться более благосклонным, вот и все. Меня захлестывали предчувствия, мысли, впечатления, я не знал, как справиться с ними. Шли дни, и я стал замечать, что страдание отступает, взамен требовалось что-то другое.

И я выздоровел.

Потом наступил день, когда я должен был выйти на улицу. Встал я спозаранку, весь дом еще спал, и я не встретил ни души на своем пути. Шел я без особых трудностей, хотя и прихрамывал немного, и вскоре очутился в саду. Природа дышала покоем и казалась немного таинственной в бледном свете зари, подернутой дымкой тумана, благоухающего ароматами земли. Пронизывающая свежесть поднималась с влажных полей. Солнце еще не вставало, небо только начинало розоветь. Одинокая птица распевала на старом кипарисе. Очарование этого раннего часа, множество впечатлений, нахлынувших на меня, мешали мне разобраться в том, что творилось в моей душе; но, похоже, какая-то пелена спала с моих глаз, и мне как бы открылся просвет, я увидел необозримую даль земли, напоенной росой…

* * *

Я редко хожу в новую часть города — по разным причинам, но, пожалуй, главная из них — страх перед ириасами, которые довольно часто обрушиваются на любопытных, хватают и утаскивают их. Кроме того, оказаться лицом к лицу с множеством нацеленных на тебя окон — в этом нет ничего хорошего. Раза четыре или пять я уже попадал в ловушку и стоял на краю гибели. А бывают дни, когда сами стены смыкаются вокруг зевак, стараясь захватить их побольше, без всяких церемоний оттесняют их в тупик, где они встречаются со своими собратьями, уже покрывшимися плесенью и дожидающимися, сбившись в кучу, своей очереди пробраться к единственному доступному им выходу — к щели, через которую человек с трудом может протиснуться; после тяжкой и долгой борьбы он в конце концов выбирается, потратив на это недели, а то и месяцы. Остальным же приходится ждать, вооружившись терпением. Но даже если, отважившись на такой риск, вы все-таки идете туда, темные отверстия всех этих окон, готовых в любую минуту изрыгнуть смерть, поражающую вас в грудь, источают тяжелые испарения, которыми вы вынуждены дышать… Это можно позволить себе раз, другой, а потом… У меня, честно говоря, пропало желание слишком часто ходить туда. Слишком часто — нет, но иногда… Вот сейчас, например, я как раз возвращаюсь оттуда. Надо полагать, в нас завелась теперь червоточина, порок у нас, можно сказать, в крови. Хотя, должен признать, в последнее время я задерживаюсь там ненадолго. Всего на несколько минут, когда начинает темнеть, но, прежде чем совсем стемнеет — ибо едва спускаются сумерки, как улицы тут же пустеют, — я возвращаюсь домой. Обычно в этот час новые сооружения уже начинают искриться. Я смотрю на них каких-нибудь несколько минут, но этого вполне достаточно, чтобы покой мой был нарушен, а я в нем так нуждаюсь. Чем дольше вы глядите на эти неприступные крепости, тем большее воздействие оказывает на вас излучаемое ими сияние, и все ваши муки словно бы растворяются. Быть может, в этом и кроется секрет их притягательной силы, за что многие жители поплатились своею жизнью. Внушает ужас само чувство, которое испытываешь, очутившись там: нервы расслабляются и дышится удивительно легко, вы уже не вспоминаете о подстерегающих вас на каждом шагу опасностях и жизнь как будто начинает улыбаться вам. Зато как тягостно бывает потом осознавать обманчивость этого чувства раскрепощения…

Нависшая угроза, ничем конкретно, однако, себя не проявлявшая, заставила меня отказаться от удовольствия, которое еще сегодня вечером я себе позволил было, предавшись созерцанию этого зрелища в полном одиночестве, поэтому я присоединился к группе, собравшейся неподалеку от меня вокруг мужчины в зеленом. Мне понадобилось какое-то время, чтобы оторвать взгляд от этого изумительного цвета, и только потом уже я узнал облаченного в столь сказочное одеяние Аль-Хаджи. Не сразу заметил я и то, что все, кроме моего старого друга, безмолвствовали. Его-то низкий, немного глуховатый, но приятный голос, удивительно соответствующий взгляду его лучистых глаз, который я тут же узнал, и вывел меня из задумчивости. Аль-Хаджи здесь? Странно. Да к тому же еще в таком одеянии! Я пристально смотрел на него, но он делал вид, будто не узнает меня. Я не сказал ни слова, поняв, что это, видимо, мера предосторожности, пускай и необъяснимая, и снова углубился в созерцание новых сооружений. Остальные слушали его с большим вниманием и даже почтением. Вид у Аль-Хаджи был такой же оживленный, как в тот памятный день, он горел юношеским задором, что вовсе не соответствовало его истинному характеру, хотя теперь, казалось, это стало его второй натурой. И сейчас он рассказывал о том, что совсем недавно новый город похитил двадцать одного лицеиста. Я вздрогнул. Двадцать одного! Возможно ли это? Говорил он довольно спокойно, только голос его немного дрожал и звучал глуше обычного. Мне и в голову не пришло подвергать сомнению его слова, Я не знал, что столько лицеистов исчезло, но не сомневался, что это вполне допустимо. Еще понизив голос, так что до меня доносился теперь лишь едва различимый шепот, Аль-Хаджи, по-моему, объяснял — хоть я и не могу ручаться за точность приводимых здесь слов, — план, согласно которому мальчиков застигли врасплох и уничтожили таким способом, что и следов не осталось. Я не слышал самих слов, а скорее угадывал их смысл, однако уверен, что говорил он примерно это. Сердце мое бешено колотилось, и я решил: пора возвращаться домой. Но в этот самый момент Аль-Хаджи поклонился своим слушателям и — пфф! — куда-то исчез. Те сразу тоже растворились, и, пока я соображал, что происходит, вокруг не осталось ни души. Я был один, вернее, один на один с каким-то зверем, по виду хищником, который обнюхивал меня со всех сторон. Этого только не хватало! Я испытывал отвращение, а зверь тем временем пустился в пляс, словно угрожая мне или, во всяком случае, бросая мне вызов, и почему-то я был уверен, что если ему вдруг вздумается, то он может прикончить меня одним ударом лапы. Шаг за шагом, потихоньку-полегоньку, все еще продолжая прыгать передо мной, хотя я даже глаза закрыл, зверь понемногу оттеснял меня назад, все время назад; сколько это длилось, не знаю, но когда я открыл глаза, то увидел себя в самом центре нашего милого, старого города. А зверь между тем незаметно улизнул, оставив за собой едва уловимый запах.

Только я успел очнуться, как редкой мощи взрыв — а мы наслушались их немало — потряс город. Я и сейчас, по прошествии нескольких часов, все еще чувствую, как земля будто уходит у меня из-под ног. Я сразу же понял, что взорвалось одно из новых сооружений. Было ли это подготовлено Аль-Хаджи и его друзьями — или намеренно сделано самими оккупантами? А может, просто несчастный случай? Гадать можно сколько угодно.

Однако мне не пришлось ломать голову, перебирая всевозможные гипотезы и отыскивая истинную причину катастрофы: город сразу же превратился в сущее пекло, на него обрушился необычайной силы, всесокрушающий ветер. Правда, ветер этот тут же стих. И тогда средь воцарившегося мертвого молчания до нас донесся грохот еще одного обвала, похожий на исполинский взрыв хохота; на улицах стоял стон. Я уже не знал, иду я или бегу, хотя каждым своим шагом отмерял несколько метров. То мне казалось, будто я подпрыгиваю на месте, а то вдруг чудилось, будто я болтаю ногами в подвешенном состоянии в застывшем над городом воздухе. Свет странным образом померк над площадью, в потоках вулканических лучей, извергавшихся из всех отверстий, кружили неистовые ириасы, их черные силуэты, наслаиваясь друг на друга, смешивались в кучу, потом разлетались в разные стороны.

Я пошел по улице, ведущей прочь с площади, там тоже крики, вопли. Сама улица невелика, в обычное время ее можно пробежать за несколько минут, а мне, чтобы дойти до конца, понадобилось не меньше часа. Расстояния в этом таившем гибель пространстве и само время тянулись бесконечно, хотя и были лишены жизни, подобно трупам, они непомерно раздувались, потом исчезали совсем, а вещи, утратившие свою материальную сущность, от вынужденной бездеятельности превратились в жалкое свое подобие. На углу я заметил две мумии, стоявшие на посту. Глаза у них были закрыты, но на лицах застыла странная улыбка. Тут как раз начался обстрел улицы. Что делать? Я подошел поближе к мумиям, и они, не открывая глаз, подвинулись, освобождая мне место. Они молчали. Меня словно парализовало, я стоял, прижавшись, как и они, к фасаду здания, тень которого вырисовывалась в самой глубине площади, падая на этот заледенелый, бесплодный, опустошенный мир. И тут я понял: то, что я принял за автоматные очереди, — да это же были спировиры. Они кишели в воздухе, носились беспрестанно со скоростью метеоров, резко тормозили и тотчас же снова с диким воем трогались в путь.

— Уходите, — не открывая глаз, сказала мне в этот момент одна из мумий. — Сейчас очистим этот квартал и перекроем.

На лице ее по-прежнему витала бессмертная улыбка; я машинально пошел прочь. Однако идти мне пришлось недолго. На прилегающей улице дорогу преграждали другие мумии, всем своим видом они предписывали мне остановиться. Я сделал шаг вперед, а на втором выдохся, превратившись в камень. Я ждал, не в силах ничего предпринять, стараясь уловить хоть какой-нибудь знак. Но знаков они никаких не подавали, потому что сами окаменели, вроде меня. «Я окажусь во власти их жестокости», — подумалось мне.

Они подались вперед, потом медленно, тяжеловесно двинулись ко мне и доставили меня на площадь. На мостовой скопилось множество неподвижных изваяний, здесь были также искалеченные бюсты, руки, ноги, застывшие в самых разнообразных позах. Меня толкнули на большую кучу, откуда торчало немало раскрытых ладоней, казалось, взывавших о помощи, но ни одна из них не шевелилась. Лица некоторых из этих изваяний были мне знакомы, да и сами они как будто узнали меня, я так и ждал, что кто-нибудь из них того и гляди обратится ко мне со словами: «Мне столько всего еще нужно сделать. Неужели для того, чтобы кончить вот так, я старательно брился сегодня утром, повязывал галстук…» Все эти изваяния, окружавшие меня, живого и такого жалкого, походили на мертвецов, гордившихся своим могуществом и своей исключительностью. Словно загипнотизированный, я был не в силах оторвать взгляд от их глаз, избавиться от их молчания. Исчезло обманчивое впечатление, будто черты их знакомы мне, исчезло, растворилось без следа.

Неодолимая сила, которой они были наделены, защитила и спасла меня, заставив отступить врагов и уничтожив их оружие. Когда я пришел в себя, я в самом деле, как оказалось, лежал посреди площади, лежал в полном одиночестве и был невредим. Вдалеке мелькали тени бегущих, и, глядя на них, я понял, что жизнь имеет цену только в том случае, если ее на что-то употребить… на что-то небывалое. «Если мне удастся спастись, — подумал я, — то и я тоже…»

Через несколько мгновений я смог уйти. Спировиры все еще летали, причем довольно низко — на уровне человеческого роста. Но я понял, что они совершенно безобидны, что они слетаются просто из любопытства. На улицах было пусто и свободно. Я ускорил шаг, подобно другим редким прохожим, которые скорее плыли в воздухе, чем шагали. И только тогда я ощутил, каким легким стал сам город. Почти невесомым. Здания, их стены и фасады, памятники вырисовывались в тумане и не оказывали ни малейшего сопротивления, если мне случалось пройти сквозь них. Они уже не были препятствием, и я шел куда хотел. Время от времени на них со свистом обрушивались сильные порывы ветра либо с молниеносной скоростью проносились мимо безобидные спировиры, оставляя за собой в воздухе длинный огненный след. Порою один из них снижался и начинал кружить надо мной, как бы изучая, потом тут же исчезал в ночи, она словно проглатывала его, смыкалась над ним, как тяжелый, плотный слой воды, более тяжелый и плотный, чем сами стены, которые, видимо, не испытывали более желания перемещаться, с тех пор как стали совсем невесомыми. Добравшись до перекрестка, я, сам не зная как, очутился в самой гуще толпы, состоявшей из плоских, бесплотных силуэтов, которые двигались куда-то быстрым шагом. И вдруг я ощутил страшную слабость, ноги у меня дрожали от долгой ходьбы. Я отдался на волю несущей меня волны, закрыл глаза и заснул. И вот во сне, мне казалось, я тоже шел, преодолевая многие километры, увлекаемый порывом этой молчаливой и почти невидимой массы, послушно выполнявшей бесконечные, торопливые предписания некоего голоса, сама невыразительность которого вызывала почему-то дрожь.

Долго не умолкал этот голос, рассекавший тьму. Потом стих, рассыпался металлическими опилками, и каждая вещь снова обрела устойчивость и прочность, Я осторожно прислонился к стене: она выдержала. Тогда я навалился на нее всей своей тяжестью, совсем выбившись из сил после этого бесконечного шествия, которое, как выяснилось, не увело меня дальше собственной улицы. Оказывается, мы ни на минуту не покидали центр города. Пошарив в карманах, я нашел смятую сигарету и сунул ее в рот, хотел чиркнуть спичкой, но пальцы не слушались. С изумлением заметив это, я сунул коробку обратно в карман и, сам не знаю почему, стал мысленно повторять: «Нет, я не ошибаюсь, я не ошибаюсь, я не могу ошибаться…» Я ждал, пока пройдет слабость, и не только слабость — что-то еще, а что, я и сам толком не знал. В то же мгновение, описав широкую огненную параболу, ко мне подлетел красный шар. Сначала я принял его за задержавшегося случайно спировира, потом ощутил, как сковавшая только что мои пальцы тяжесть стала распространяться по всему телу, ударила в голову. Я попробовал заставить себя идти, но не мог двинуться с места. И только когда огненный шар подкатил ко мне вплотную, только тогда я смог повернуться лицом к стене. Мне показалось, что шар сразу же откатился назад, но замер неподалеку от меня. Чего ему от меня надо, почему не убирается прочь? Искоса взглянув в ту сторону, я не мог сдержать крика: Нафиса! Я резко повернулся: она приблизилась ко мне, окутав легким, прозрачным облаком, и все, что давило, тяготило меня, сжимая грудь, разом отпустило. Человек всегда одинок, даже в моменты самой интимной близости, но тут совсем другое дело: горячая, наэлектризованная кровь наполняла мои вены. Какое блаженство… Я пытался вспомнить что-либо подобное и не мог, но сердце мое трепетало от радости. Медлительным движением Нафиса зажгла сигарету, которую я все еще держал во рту.

Это переливание энергии продолжалось до тех пор, пока я не смог двинуться в путь, но и потом еще я долго испытывал этот трепет. Я пытался идти вперед, не оглядываясь, не ища поддержки у той, что следовала за мной, воля моя была парализована. Еще один перекресток — я свернул влево, сделал несколько шагов, потом пошел по другой улице, там было темно, и вышел на улочку, ведущую к площади. Не прошло и секунды, как некая белая форма, вырвавшись из тьмы и обогнав меня, мгновенно растворилась, а я, очутившись у двери, стучал дверным молотком. Далеко позади раздавались гулкие шаги: это две мумии вышагивали вокруг огромного фонаря, освещавшего пустынную площадь, окруженную непроглядной тьмой.

* * *

Ночь, изнемогая от усталости, удаляется, оставляя за собой тусклые просветы. И вскоре все окутывает белесый покров, а когда наконец сквозь него прорывается солнце, земля испускает радостный крик. Утро! И на этот раз я снова вышел победителем. Меня окружают мужчины и женщины, внимая моим несвязным словам. Моя жена тоже здесь, ее радость не знает границ. Я долго смотрю, как разгорается заря, она соглашается умерить свой блеск лишь после того, как я немного прихожу в себя.

— Я совсем обезумела, — говорит Нафиса.

Я снова глубоко засыпаю без всяких снов, потом вдруг открываю глаза. Не в силах лежать, я встаю и, стараясь не шуметь, выхожу раньше всех во двор, где все еще темно.

Вернувшись, я вижу на своем месте реку, сверкающую в утренних лучах блестками огня и пламени. Я созерцаю небо, посылающее эти лучи, и бледное лицо этой воды, которую баюкает сон. Я ложусь рядом с ней, Нафиса просыпается. И сразу же мне слышится низкий голос, который почему-то кажется далеким и чужим, он неотступно преследует меня своей легко льющейся безыскусной песней, всего несколько нот, но какую власть имеет она надо мной. Что я могу ответить ей — она всколыхнула мою душу до дна, и я ощущаю прохладу моря. Вот она, истина.

Нафиса приносит кофе, я приподымаюсь, вижу в ее руках медный поднос с чеканкой и на нем — кофейник с чашками, вглядываюсь в лицо Нафисы, утратившее сонную белизну. И в первый раз не страшусь душевного одиночества. Окружающие вещи засыпают в ярком свете дня.

Такое же точно чувство охватывает меня на улице, утро вписывается в ясные, четкие линии. И мне почему-то кажется, что сегодня нам не придется выдерживать натиск стен. Каждая минута — словно подарок или награда за долготерпение. С той стороны, из-за стен, в город доносится дыхание осени, напоенное ароматом цветов. Единственное темное пятно — это огромные скопища ириасов в темно-синем небе. Счастье никогда не бывает полным, однако мою радость не в силах омрачить даже эти птицы, которым не дано испытывать дружеских чувств, хотя они по собственной воле стали бессменными спутниками нашего отъединенного от всего и от всех населения. Но одно, мне думается, остается возможным при любых обстоятельствах: заставить умолкнуть свой внутренний голос, прислушиваясь к тому, что происходит за пределами стен.

Какими путями добрался я сюда — лучше не вспоминать. Нескончаемые, ликующие клики вонзаются мне в уши, и поначалу я даже не поверил этим радостным возгласам, приняв их за вопли ириасов, но они повторялись снова и снова, так что сомнений не оставалось. Видно, что-то случилось где-то в районе Таффаты. Я очнулся, придя в себя, и, еще не дойдя до площади, увидел толпу женщин в белоснежных покрывалах. Их торжествующие клики смолкли, они застыли недвижно, не отрывая глаз от башен новых сооружений, высвеченных солнцем, на вершине которых в ослепительном блеске солнечных лучей раскачиваются, словно в театре теней, очерченные с поразительной четкостью десять всклокоченных мужчин, связанных по двое, и между ними — три женщины. Я догадываюсь, что их только что вздернули. Снова раздаются пронзительные клики, это толпа приветствует мучеников. В ее кликах слышится вызов, торжество. Одна из женщин вскидывает над головой грудного младенца. Шквал неистовых криков сопутствует ее исступленному жесту; какая-то старуха рядом со мной рыдает.

Услышав эти стенания, ее соседка оборачивается к ней.

— Матушка, грех плакать в такой день. Побереги свои слезы для тех, кто остался в живых. Ну будет, будет, матушка.

Старуха постепенно успокаивается, поднимает покрасневшие глаза и, робко улыбаясь, извиняется:

— Не привычны мы к этому, милая.

Они продолжают о чем-то беседовать, а солнце тем временем вздымается над городом. Я ухожу вслед за ними, унося в душе страшный образ и бьющий в глаза ослепительный свет, населенный, словно привидениями, ириасами.

В городе люди, как обычно, заняты делами, лавки открыты, торговля идет вовсю, в кофейнях полно народа, мумии дремлют на углах улиц. Приказ: никто не должен замечать, что у других головы из камня, покрытого плесенью, глаза подернуты тиной, руки — холодные морские водоросли. Зрелище это отвратительно, на него тошно смотреть. Само присутствие этих людей нестерпимо! Но что поделаешь, я и в самом деле стараюсь не замечать ничего, ибо знаю, каким путем создавалась эта маска.

Очутившись вскоре в лавке Аль-Хаджи, я пытаюсь намекнуть ему на все эти ужасы. Однако мой старинный друг, по своему обыкновению, хранит молчание. Продолжая рассказывать, я думаю про себя: «Этот человек понимает вещи лучше меня. И Нафиса такая же, как он».

Его молчание и в самом деле возвращает вещам их истинное лицо, очищает их от омрачающих туч.

— Нам еще придется пострадать.

— Не спорю. Нам… еще придется пострадать, — говорит он, очнувшись от своих дум. — Но суть не в этом. Главное в том, что мы на пути к цели.

— Я знаю.

— И что цель эту можно достигнуть. На это есть все шансы.

Он снисходительно улыбается, не обращая внимания на недоверие, которое сквозит в моих словах.

— Все плохое кончится, уже кончается. Остальное будет продолжаться.

Лавка наполняется разным людом. Аль-Хаджи встает, снова садится, затем опять встает, подходит то к одному, то к другому. И каждый из них, прежде чем уйти, кидает взгляд в мою сторону. В конце концов я перестаю замечать это непрестанное хождение взад-вперед.

— Я немного устал, — говорит вдруг Аль-Хаджи совсем другим тоном и проводит по лицу рукой.

Я гляжу на него и улыбаюсь, вспомнив его неожиданное появление перед новыми сооружениями несколько дней тому назад и забавный костюм, который был тогда на нем, костюм, который я видел один-единственный раз. Я не хочу показаться назойливым и не задаю ему никаких вопросов. Он смотрит на меня довольно странно, пряча улыбку в уголках губ.

— Продолжайте, прошу вас, — говорит он совсем тихо. — На улице еще светло.

Я с удивлением смотрю на него.

— Понятно, что светло! Ведь сейчас утро.

Он опять устало улыбается, но по-прежнему смотрит на меня как-то чуднó.

В это самое мгновение почувствовалось особое оживление на улочке и в ее окрестностях, толпа торопливо разбегалась — казалось, будто ее движение ускоряет бег солнца, которое стало клониться к закату. Перед глазами вновь возникает образ женщин, приветствующих светило: от почитания та же толпа перешла к отрицанию, к оскорблению, предавая врага позору. И тут каменная тьма обрушилась разом на город.

— Это вас удивляет? — спрашивает Аль-Хаджи.

— Признаюсь…

— Никогда нельзя упускать благоприятный момент.

Он умолкает и сидит так, повернувшись лицом к двери.

Сам не зная почему, я тоже с печальной улыбкой слежу за прохожими. Надвигается ночь. Странная ночь! На улочке и на соседней площади по-прежнему много народа. В лавке стало совсем темно, а я все никак не решаюсь уйти, хотя живу на другом конце города. Конечно, это неспроста: меня так и подмывает сказать Аль-Хаджи, что я заодно с ним, что я разделяю его мысли, но мне это никак не удается, почему-то мне совестно об этом говорить. Он не зажигает керосиновой лампы, которая по вечерам обычно освещает лавку, и сидит, выпрямившись, застыв неподвижно, при слабом свете, проникающем с улицы.

— Раз у нас нет передатчиков, что мы можем поделать! — посетовал я. — Одним голосом ничего не…

— Все зависит от того, как говорить. Вместо усилителя надо попробовать использовать темноту.

— А заложники?

— Разве мы в ответе за чужие преступления?

Мощный удар сотрясает город, правда, он кажется приглушенным — верно, донесся издалека, мне даже чудится, что это произошло за пределами города. Стараясь не дышать, я весь обратился в слух. Но не услышал ничего, кроме муравьиного шороха, зато шорох этот доносился отовсюду, как бы со всех сторон, так что невозможно было разобрать его точное направление или направления. А сам я очутился в хитросплетении каких-то черных коридоров или ходов, куда не проникал ни свет, ни звук и где ничто не могло вывести меня на верную дорогу, указать мне путь. Я заблудился! Вскоре сквозь этот шорох я стал различать удары, доносившиеся откуда-то из глубин города. Это был своеобразный способ общения, принятый у нас с тех пор, как мы лишились слова. Люди стучат камешками в стены. В пустом и в то же время наполненном нашим присутствием городе и в его недрах этот приглушенный шорох (вернее, шепот, который говорит сам за себя) никогда не умолкает, даже если порою мы не обращаем на него внимания или попросту перестаем замечать его. С той поры, как мы вновь обратились к языку камней, под ногами у нас образовалась некая пустота, иногда там раздается чей-то топот. Не следует, однако, смешивать его с поступью крота — мне самому случалось так ошибаться, особенно после взрыва, — или с шумом морских волн, что бьются где-то еще глубже, хотя именно море повинно сегодня в этом толчке. Да-да, это оно, море, заставило содрогнуться базальт подземного мира, а затем толчок докатился и до стен города, случилось же это в ту самую секунду, когда солнце рухнуло в морскую пучину — вот та новость, которую жители спешили сообщить друг другу тем самым способом, который я уже описывал, только я ошибся сначала, не распознав происхождение и смысл шума, а главное, истинную его причину.

Другое дело Аль-Хаджи.

— Они ошибаются, — говорит он. Голос его звучит глухо, ему с трудом удается выдавить из себя эти слова. И тогда, только тогда я начинаю понимать все значение того, что произошло; я встаю, сердце у меня готово выпрыгнуть из груди. Я гляжу во все глаза, подстерегая черный как смоль прилив, затопляющий и ночь, и вдруг опустевший город, и лавку вместе с нами. Слова угасают сами собой. Не в силах вымолвить ни звука, я не спускаю глаз с Аль-Хаджи, дожидаясь, когда он сам что-то сделает или скажет.

Но время идет, а он все сидит, не шелохнувшись, и я наконец не выдерживаю:

— Прошу вас, скажите хоть что-нибудь.

Голос мой звучит как-то чересчур высоко, я его не узнаю.

Мне вспоминается та безмятежная душевная ясность, с какой я явился в лавку Аль-Хаджи, чувство доверия, которое я тогда испытывал. Если необходимо умереть, лучше все-таки сделать это достойно. В то время как такая смерть… Я пытаюсь отыскать вокруг хоть что-то живое. Напрасно. Что происходит? Надо встретить свою судьбу как подобает. Мало ли людей исчезают таким вот образом: кажется, будто они повинуются внутреннему зову, а на самом деле зов исходит извне.

Аль-Хаджи по-прежнему безмолвствует, его неясный силуэт растворяется во тьме. Но, несмотря на сумрак, взгляд его, я чувствую, прикован ко мне.

— Они ошибаются, — повторяет он неузнаваемым, хриплым голосом. И добавляет: — Сейчас или завтра…

Он так и не заканчивает фразы.

— Что сейчас?

— Они в этом не виноваты.

— Я не понимаю.

— Потом поймете.

Меня охватывает страх: еще бы — мне, можно сказать, в лицо пахнуло смертью.

— Прощайте, — говорю я совершенно неожиданно.

Он не двигается. Притворяется или в самом деле не слышит меня, не видит протянутой руки?

— Теперь мне пора уходить, — говорю я шепотом.

Подойдя к нему вплотную, я вижу на его лице такую непонятную, такую обескураживающую улыбку, что у меня обрывается сердце.

— Простите меня, — бормочу я.

Только я вышел на улицу, как скова засиял день, жизнь снова обрела былой огонь и блеск, питавший ее всего несколько минут назад, словом, ничего не изменилось: толпа, снующая взад-вперед, автомобили, назойливый шум. Я разглядываю прохожих. Вид у них самый обычный, они нисколько не растеряны и не испуганы. Ошибка! Я в этом убежден. Ошибка закралась в течение времени. Мы обречены скользить по поверхности вещей, а тень бежит, тень бежит вослед… Жизнь тут, рядом, ока неустанно дарит себя, но так же неустанно исчезает и ускользает. Мы — те, кто живет наверху, в городе, — мы замечаем это еще меньше, чем тем, кто живет внизу, в глубине, а между тем они только что предупредили нас, подали нам сигнал бедствия. Но, несмотря на это, мы так ничего и не поняли. Если бы только я мог забыть, каким образом мне удалось сделать это открытие, если бы только я мог сбросить свою шкуру и обрести новую, совсем иную…

* * *

«Битва пока не выиграна. Сколько еще потребуется смертей?» Я глядел на прохожих. Может, кому-то из них суждено погибнуть уже сегодня. Но кому? Вот этому газовщику, спешащему на своем грузовом мотороллере доставить газ, лавочнику в халате, застывшему на пороге своей лавки, девчушке, цепляющейся за руку другой, чуть побольше ее самой, этому бездомному псу или вон той толстухе, задыхающейся в своем покрывале? А может быть, мне? Моей жене, моим детям? Я стал внимательнее вглядываться в лица прохожих: глаза, словно дырки в камне, были пусты; я попытался запомнить хотя бы одного или двоих. Напрасный труд: прошли мимо, и след простыл, никаких воспоминаний. Эти бесформенные известковые глыбы сливались с массой себе подобных, катящихся по городу или образующих кое-где небольшие холмики.

Всюду безупречный порядок. Я свернул на Центральный бульвар — по виду такой мирный — с его крупными банками, Главным почтамтом и платанами под безоблачным и потому высоким небом. Люди шли молча, осторожно, неуверенным шагом. Я догадывался, чего им не хватает: моря. Теперь нам ведома только сушь, смертельное ожидание надвигающегося каменного мира. Да, мысль о море неотступно преследует меня. Мне снова вспоминается доброе старое время, когда оно плескалось у наших ног и говорило о чистоте, превращая любые волнения в сказочную летопись. Если бы нам сказали тогда, что придет время — и оно покинет нас, мы бы ни за что не поверили. Терпение. Судьба наша неторопливо шла нам навстречу. Нас окружало спокойствие моря. Моим родителям даже в голову не приходило, что возможна какая-то иная жизнь, впрочем, они и не стали бы о ней заботиться, просто не снизошли бы. Правда, отец мой иногда ездил в город и даже путешествовал. Я как сейчас вижу его с работниками во дворе фермы; двор выходил прямо на поля, там стояли сараи, конюшни, под большим навесом складывались лопаты, мотыги, плуги, сбруя… Отец ни разу не разрешил своим работникам переступить порог дома. Вид у этих поденщиков был суровый, и, хотя отец разговаривал с ними громко и резко, они в ответ согласно кивали: «Твоя правда, а как же, ведь ты хозяин».

(Один только Хамади осмеливался обращаться к отцу запросто. С детских лет связанный с нашим семейством, он принадлежал к исчезнувшей ныне породе слуг былых времен. И, верно, потому он мог беспрепятственно входить к нам в любое время: ни мать, ни сестра, которая была уже, можно сказать, девушкой, да и вообще ни одна женщина в доме не закрывали лиц в его присутствии.)

Тем не менее однажды эти самые поденщики отказались работать, не закончив сбора апельсинов, и заняли плантации. Помнится, они добивались увеличения жалованья. По распоряжению отца Хамади пошел и нанял других, затем с их помощью прогнал строптивых работников ударами мотыг и лопат.

Таинственные знаки загодя подготовили меня к мысли о возможном конце такой жизни и вообще этого мира. Море начало постепенно отступать, но никто не обратил на это внимания, и удивляться тут нечему. Потом умер мой отец. За ним стали умирать и другие. И теперь на улицах встречаются одни лишь потенциальные мертвецы. Они оставляют после себя огромную пустоту в живой ткани города.

Я изучал перекрестки, где толпились прохожие, а также площади, рынки, кафе. Импульс, возникший неведомо где, распространялся в толпе незримыми токами. Неразличимые на первый взгляд, эти силовые линии становились вполне ощутимыми, стоило обратить на них внимание, и тогда уже не составляло ни малейшего труда проследить за их направлением и протяженностью. Причем подчинялись они далеко не слепому случаю! Необъяснимо почему — по крайней мере для меня — все они, видимо, устремлялись к новым сооружениям. Хотя, по сути, что же тут удивительного? Кроме того, никакое препятствие, никакое вмешательство не могло заставить их свернуть с заданного пути. Я не поддался искушению и не позволил им увлечь себя. Но самое-то замечательное во всем этом — мужество и спокойствие толпы.

В тот памятный день, отмеченный затмением, которое не предусматривалось ни в одном календаре, одна только Нафиса не проявила излишней нервозности. На лице ее я заметил неведомое мне прежде выражение — не взволнованное, а скорее насмешливое. А между тем на улицах я видел, как прохожие собирались группами по пять, по шесть человек, пытаясь отыскать в газетах если не объяснение этому событию, то хотя бы упоминание о нем. Ничего такого они, разумеется, не обнаружили. Да и не слишком ли поздно они спохватились, разве теперь что узнаешь? Нам оставалось только сжать зубы и ждать повторения чего-либо подобного.

(С тех пор прошло две недели. Затмение не повторилось. Но оно повторится. Обязательно повторится, когда мы и ждать уже перестанем, и думать о нем забудем. Так стоит ли оборачиваться и смотреть вспять? Не лучше ли следовать мудрому течению воды, ведь все в нас так похоже на воду, сольемся же с ней. Даже ириасы и те оставили свои насмешки, сменив их на трогательный щебет. Только тот пловец, у кого сердце крепкое, доберется до другого берега… Если, конечно, море будет с прежней силой биться о берег, уж этот-то знак не обманет.)

Вполне возможно, что своим безмятежным спокойствием Нафиса обязана такого рода предчувствию. В ней рождается что-то огромное и неожиданное, чего я не могу понять. И порою я даже спрашиваю себя, ее ли видят мои глаза и не чужая ли она мне?

— Если бы я мог отыскать место, где можно спуститься в подземный город, — признался я ей несколько дней назад, не подозревая, на что обрекаю себя: слова вырвались как-то сами собой, помимо моей воли, — если бы я нашел такой проход, уверяю тебя, я не сомневался бы.

В это мгновение все, что еще связывало нас, вдруг исчезло, растворилось, передо мной и в самом деле предстала другая женщина. Я чуть было не вскрикнул при виде ее. И эта другая Нафиса снисходительно улыбалась, улыбку ее вполне можно было бы счесть жестокой, хотя она и не была таковой, просто была непонятной.

— Нет, — насмешливо сказала мне в ответ незнакомка.

Я промолчал, понимая всю бесполезность слов.

Однако мне удалось добиться своего. Незнакомка пристально смотрела на меня. Я не опускал глаз, и тут у меня стали появляться мысли — а может, это она мне их внушала? — которые невозможно было облечь в слова. Я взглянул на игравших возле нас детишек, не подозревавших о разыгрывавшейся драме. И они представились мне еще одним знаком, таким простым и ясным: это и был намек на существование иной жизни.

— Обнаружить такого рода вещи, — подумал я вслух, — чаще всего дело случая.

Незнакомка ничего не ответила, и разговор оборвался.

И все-таки, отвернувшись, я счел нужным добавить:

— Каждый день находятся люди, которые ныряют туда, а ведь могли бы преспокойно сидеть у себя дома.

Нафиса безмолвствовала. Я ждал ее, но она все не возвращалась, а было уже поздно.

После затмения жизнь потихоньку шла своим чередом и дома, и в городе, но каждый терзался подозрением, страхом, тревогой. Казалось бы, смешно, но у женщин вошло в привычку собираться, словно по сигналу, возле входной двери и слушать, что происходит снаружи. А если спросить их, что случилось, они тут же стыдливо расходятся и прячутся каждая у себя. Глядя на все это, Нафиса улыбается, да, она только улыбается. Исходящие от солнца лучи рисуют на нашей земле быстро меняющиеся диаграммы и в один прекрасный день сожмут ее плотным кольцом. Тогда останется только взобраться на вершины или кануть в глубины. Я говорю о нас, ибо мы живем ожиданием этого!

Я и сам не заметил, как меня, против воли, вовлекли в направленное к определенной цели перемещение толпы. Меня неотступно преследовало воспоминание о той бессонной ночи, когда в доме все вот так же кружили. У людей, подобно мне захваченных круговертью, на месте глаз и рта были самые настоящие кратеры, их изможденные лица, казалось, были слеплены из комьев глины. Мы двигались точно во сне. Ко всему готовые, мы шли вперед, нисколько не заботясь, куда ведет этот путь и чем может кончиться наше шествие. По счастью, было светло.

Как видно, становится опасно посещать большие улицы и вообще места, где обычно собирается много народа. Но главное, следует избегать открытых перекрестков, особенно подверженных тем или иным веяниям. Нехорошо оказаться там в неподходящий момент, всякое может случиться. Большинство из нас инстинктивно, наверное, избегает их теперь, это сущие ловушки, где вас подстерегает смертельная угроза, недаром там всегда пахнет мандрагорой; но много ли таких, кто все время остается настороже, не смыкая глаз, да и что значит по нынешним временам не смыкать глаз? Пожалуй, будущее нашего города и в самом деле начертано на его перекрестках. Так пусть же оно свершится!

А как же Нафиса? Она-то уж, во всяком случае, решительно ступает там, где я продвигаюсь с величайшей осторожностью. Она покоряет вселенную, ей подвластна любая вещь, а потом она пытается успокоить меня своей обезоруживающей улыбкой. И все-таки я почти счастлив, да-да, счастлив, правда по-своему, на свой лад, но иногда и в самом деле безрассудно счастлив. Хотя мне никогда не понять, каким образом Нафисе удается воздействовать на меня.

Я с удивлением и даже с болью глядел на ее прекрасное удлиненное лицо, на котором без труда читалось сострадание. Я отпрянул, и лицо тут же исчезло, Я почувствовал усталость. Странную какую-то усталость, она поселилась где-то в глубине моей души, а может быть, то была вовсе не усталость, а стремление к чему-то, что трудно даже с точностью определить, К чему-то такому, что как раз и должно было помочь мне преодолеть мое горестное состояние.

«Ну, а теперь, я полагаю, ты станешь ненавидеть меня?» — мысленно обращался я к своей жене.

— За что мне тебя ненавидеть? — услышал я ее голос, звучавший вполне миролюбиво.

Сама Нафиса не появлялась.

— Так ведь обычно бывает. Мы сами себя на это обрекаем.

— Это последнее, что может случиться: мне ненавидеть тебя!

Я посмотрел на дверь, у меня было такое чувство, будто она за занавеской, но почему-то медлит войти. «До чего же я несчастен», — подумалось мне.

— Так и должно быть, — снова послышался голос Нафисы.

Я повернул голову: она глядела мне в лицо. Мне казалось, я шел не один час, чтобы прийти сюда, я изнемогал. Она была той, что покорила мир, и мне удавалось видеть ее лишь урывками, мимолетно. Нафиса простерлась предо мной, словно открылась незримая рана, которая становилась все глубже, уходя в полые черные камни, поддерживающие море, внедряясь в подземный город, ниже базальта, охраняющего подземный город, ниже дождя, орошающего этот базальт. Казалось, она вбирала в себя все мироздание.

Недавно был обнаружен пылающий костер, он внушает людям беспокойство; не то чтобы он был огромным, но зато истоки его уходят глубоко в землю. И если не так уж велик риск пожара на поверхности, приходится опасаться катастрофы в подземном мире. Эта неясная тревога терзает всех нас. Как и многие другие, я ходил туда — просто посмотреть. В указанном месте я не обнаружил ничего, только кусок черного камня, совершенно холодный снаружи и потому, показалось мне, не способный распространить пламя. Зато у меня создалось впечатление, что внутри все горело, да и сейчас, верно, горит — сам я с тех пор гуда не возвращался. Люди разглядывали камень с недовольным видом и боязливо удалялись. Быть может, они ошибались? Я в этом далеко не уверен. Просто так никогда ничего не бывает. Теперь, когда нами правят силы с той стороны, на каждом шагу нас подстерегает опасность: либо бездна, либо испепеляющее солнце.

* * *

Никогда не забыть мне этой ночи. Я спал и сквозь сон все время слышал торопливые шаги, хлопанье окон и дверей, которые то открывались, то закрывались. Весь дом сотрясался, причем к этому шуму примешивались еще и другие, непонятные звуки: вздохи, жалобы или стоны, доносившиеся неведомо откуда. А в какой-то момент послышалось даже бряцание цепей, а может быть, позвякиванье колокольчиков на скотине, которая, обезумев, мчалась во весь опор.

Внезапно кто-то взял меня за руку и резко встряхнул, я открыл глаза. Нет, я не спал. Склонившись надо мной, на меня глядела Акса, рослая негритянка, командовавшая всей прислугой в доме.

— Что случилось? — пробормотал я.

— Твой отец умирает.

Не помню, как я вскочил, как бросился к папиной комнате — нога-то у меня еще не окрепла, — как вбежал туда и очутился возле отца. Он лежал на своей огромной кровати, старинной, с позолоченными железными прутьями кровати под балдахином, лицо его распухло и почернело. В дверях толпились служанки, зная, что их не прогонят; чей-то голос, из тех, что всегда раздаются в такие минуты, вопрошал на улице, послали ли за доктором. В изголовье умирающего сидела, вернее, простерлась моя мать. После недолгого молчания все тот же голос повторил свой вопрос.

И все та же Акса, которая разбудила меня, в сердцах ответила тому, кто спрашивал, оставаясь невидимым:

— Конечно, послали! Не станем же мы ждать, пока…

Окончание фразы растворилось в шуме, сотрясавшем весь дом. Я стоял неподвижно, вглядываясь в отца и чувствуя на себе испытующий взгляд Аксы.

Акса подходила все ближе и, наконец, очутившись совсем рядом, шепнула мне на ухо:

— Ты здесь единственный мужчина.

У меня перехватило дыхание, едва я услышал эти слова, непреодолимый ужас сковал меня, мне захотелось убежать. Однако Акса, нисколько не беспокоясь о моих чувствах, подтолкнула меня еще ближе к отцу, совсем вплотную, я боялся смотреть на него, избегая его взгляда, а она вложила его правую руку с поднятым вверх указательным пальцем в мою. И тут вдруг гнусная мысль пронеслась у меня в голове: «Сейчас ты умрешь, спасенья тебе нет…» Я разглядывал отца: на лице его отражалось такое страдание, рот весь перекосился, он таращил глаза, но ничего не видел и не мог узнать меня. И тогда мне стало жаль его… Я хотел помочь ему, но, к величайшему своему отчаянию, не знал, как это сделать. Я сжимал его руку в своих руках, подносил ее к дрожащим губам.

Акса велела мне повторять вслед за ней:

— Тебе, кому открывается вечность…

— Тебе, кому открывается вечность…

— … Я клянусь хранить верность…

— … Я клянусь хранить верность…

— Духу наших предков…

— Духу наших предков…

— … Клянусь…

Я произносил слова, не понимая их смысла; трижды Акса шептала клятву, и столько же раз я должен был повторять ее вслед за ней. Я не мог этого вынести, я готов был закричать, только бы освободиться от тяжести, сжимавшей мне грудь, и в конце концов упал без сознания. Ощущение было такое, будто жизнь внезапно покинула меня.

На другой день меня разбудили молитвы праведников. Я горел как в лихорадке, слезы скатывались по щекам и капали на подушку. Еще бы, я оставил умирать отца… Эта мысль не давала мне покоя, она неотступно преследовала меня, и я в оцепенении долго прислушивался к молитвам.

Откуда-то издалека до меня донесся голос Аль-Хаджи:

— Это самое тяжкое испытание для праведника.

Он улыбался, указуя перстом куда-то поверх моего лба.

— Теперь вы знаете, откуда берется зло и как чему следует быть.

Внимательно прислушиваясь к этому доброму голосу, я вдруг с удивлением обнаружил, что сделал одно открытие, и опустился на колени:

— Да! Глаза мои открылись, и все мне предстало в ином свете!

Оглядываясь по сторонам, я задавался вопросом, что мне надлежит делать: остаться или уйти? Попытавшись к тому же о чем-то вспомнить, я снова сел.

— Который теперь час?

Он достал огромные часы, прикрепленные шнурком к одному из внутренних карманов его рабочего халата.

— Вы куда-то спешите?

— Нет, а вы?

— Тоже нет, а почему вы хотите уйти?

— Видите ли…

— Сейчас пять часов.

Я махнул рукой, давая ему понять, что это не имеет значения. Он кивнул головой в знак того, что мне не следует обижаться.

— Прошу прощения.

Обдумывая сказанные им слова, я терзался собственными воспоминаниями, которые неотступно преследовали меня, и не видел, как он встал со своего места и проскользнул туда, где стояла своего рода дарохранительница. Вскоре после этого до меня донеслось похожее на молитву бормотание. Оглянувшись по сторонам, я почувствовал необходимость встать. Затем я пошел к двери и пробыл там минут пять. Аль-Хаджи кончил молитву и опять сел на свой табурет; я тоже вернулся и занял прежнее место напротив него. Теперь я уже не ощущал желания плакать, я снова обрел спокойствие.

— Прошу прощения, — повторил я, повеселев.

Посветлевший взгляд Аль-Хаджи, казалось, обволакивал меня. Глаза его так ярко горели в этот момент, что мой друг как бы растворился в их свете и я с его помощью мог видеть уже не только внешнюю оболочку вещей; лицо его постепенно преображалось, чуть вздрагивая в ясном сиянии, я испугался, ибо под чертами Аль-Хаджи проступали более тонко, но вполне явственно черты Нафисы.

— Вот видите, каков я, — заметил он.

Меня охватило волнение. Показав ему со смехом свои дрожащие от избытка чувств руки, я опустил голову.

— Понимаю.

И далее он заговорил так тихо, что мне стоило огромного труда разобрать его слова. Я с завистью поглядывал на дверь. Там медленно проплывали спировиры в окружении метеоров. Я печально следил за ними, потом они исчезали из вида; им на смену явились женщины в белом. Тут я услышал радостный голос Аль-Хаджи:

— Я вернулся.

Я вопросительно посмотрел на него; он нерешительно провел рукой по лицу, погладил бороду и в конце концов не выдержал:

— Пожалуй, лучше уж признаться.

И он со всей откровенностью рассказал мне, откуда вернулся.

Стая ириасов, слетевшихся со всех сторон, накрыла тело моего отца, которого оставили так, открытым, на все это время. Можно подумать, что они только и ждали первой возможности и безжалостно набросились на него. Но вскоре я понял, почему.

В следующую минуту он был поднят в воздух множеством крыл, и этот небесный ковчег открылся взору всех мужчин, но они в своем ослеплении не обратили внимания на это знамение. Хотя отныне сомнения быть не могло. Воздушный корабль описывал все более широкие круги над городом и вскоре совсем исчез из вида. Однако знамение завершено было полностью лишь в тот миг, когда умерла в свою очередь моя мать, вскоре после этого, — не привлекая к себе внимания, она вернулась в лоно вод. Рассказывать о последовавших за этим двойным несчастьем неделях полнейшей потерянности у меня недостанет сил. Скажу только, что с той самой поры и начали двигаться стены. К тому же они довольно часто пели без всякой на то причины. А стоило им умолкнуть, как чей-то голос, метавшийся по подземным ходам, подхватывал песню. Если мне случалось выйти из дома, голос этот следовал за мной, пробуждаясь у меня под ногами, и привлеченные им ириасы возвращались, кружа какое-то время вокруг меня, потом устремлялись вниз, к земле, падая на то самое место, откуда доносился голос.

Затем без всякой видимой причины они исчезли внезапно, как дым. Однако полет их навсегда останется в моей памяти связанным с обрушившимся на меня несчастьем. Мой отец унес с собой секреты, которыми владел, хотя и был скорее их хранителем, нежели истинным властелином. Жизнь его была иллюзорной, он сам превратил ее в иллюзию, наверное, необходимую, но длиться она могла до тех лишь пор, пока сам он ее поддерживал… И после его смерти все богатство исчезло вместе с ним. Что за сумасброд! А мы-то считали его таким положительным, трезвого ума человеком. Хотя по ночам до нас не раз доносились из отведенного только ему одному крыла дома отзвуки освещенного несказанным светом празднества, которое он устраивал для себя, используя для собственного удовольствия ту власть, которую ему доверено было хранить. Словно он был ее хозяином! Словно он сам был ее властелином! И подумать только, что всему этому пришел конец, погасли огни, жилище снова погрузилось во тьму, секреты потеряны.

А может, потому, что иллюзии суждено было кончиться вместе с его смертью, он и пожелал положить ей конец со всей пышностью? Он был не из тех людей, кто мог довериться кому бы то ни было. Он послал миру весть на свой лад, единственным достойным его способом, хотя весть эта лишена была всякого смысла для наступающих времен и потому о ней тут же забыли. Теперь я лучше понимаю изменчивые настроения отца, его сбивающие с толку фантазии: они навеяны были предчувствием неизбежного.

Замок наш, воплощавший для меня преемственность поколений, был всеми покинут, поместье раздроблено, с первых дней я чувствовал себя затравленным, жизнь моя превратилась в нелепый маскарад. И если я все-таки пытался бороться, то трудности мои от этого только возрастали, какой-нибудь случайно уцелевший ириас посылал мне вместо приветствия злую насмешку, плевал на меня и взмывал прочь с молниеносной быстротой. Что за ирония судьбы!

Нафиса навсегда осталась в замке; это равносильно было моей смерти. Само слово нафиса означает и место, где живут, и душу, что находит там себе прибежище, и всю жизнедеятельность, оно означает также наше потомство и уроки, которые нам завещаны; потому-то мы и называем этим именем своих жен. Я словно вновь вижу ее теми глазами, что тогда, в те далекие времена, я вижу ее и хотел бы вечно покоиться в ее тени, под сенью ее золотистой листвы, искать взглядом следы моих сновидений. Вспомни обо мне! Не забудь весной покрыться цветами! Я и не подозревал, какие страдания может причинить насильственная разлука, стоило мне лишиться тебя, и я очутился на земле, где царит постоянно ужас. Само строение воздуха было нарушено, пространство развеяно, и — новое проклятье — само дыхание его угасло. Потому-то мне и захотелось вдруг упрекнуть Аль-Хаджи за то, что он позволил мне войти и сесть в его лавке. Это значило позволить мне предаваться воспоминаниям, познавать себя! Я ходил взад и вперед по лавке, а в душе тем временем все переворачивалось, скалы и воды, со дна поднимался осадок, захлестывая меня тяжелой волной. Искушение. А я-то отважился прийти к нему, ни о чем не подозревая!

Он молчал, смотрел на меня и ни о чем больше не спрашивал.

— Другим все равно не станешь.

Я сам удивился своим словам, а главное, тону, каким их произнес. Отдавал ли я себе отчет в том, что эти неосторожные слова выдавали меня с головой?

Добряк улыбнулся в ответ.

— Стало быть, вы хотели бы стать другим?

Сначала я не решился ответить, потом вдруг с какой-то яростной силой, не выдержав, произнес:

— А почему бы и нет?

Послышался неясный треск и долго не смолкал в наступившей тишине. За ним последовал другой, третий. Еще и еще… Затем внезапно разразился град, как будто пули застучали, а под конец обрушился мощный шквал, который сметал на своем пути вся и все. Потом снова послышались потрескивания. Как только они прекратились, стены приняли иное положение, и вид у них стал совсем другой. Я стоял посреди лавки. Глухой гул все еще доносился из опустевшего, настороженного города, сотрясая его до основания, прокатывался по узким проходам, поднимался ввысь. Ничего не поделаешь! Теперь я понимал, к чему ведут мои беседы с Аль-Хаджи. Совсем обессилев, я застыл неподвижно, пытаясь бороться с навалившимся на меня сном. Рядом со мной, словно дуновение ветра, прошла Нафиса; я видел, ничуть не удивившись, как она появилась из самого темного угла лавки. Я взял ее руку и приложил к своей груди: она была горячей и невесомой, похожей на луч света. Закрыв паза, я шагал, стараясь ни о чем не думать. Целое полчище ириасов с поразительной дерзостью набросилось на меня, они впивались мне в голову, стараясь проникнуть внутрь. Но напрасно их стаи вились надо мной, напрасно они разносили в щепки двери в тщетной попытке добраться до меня, разоряли дома, сеяли ужас и опустошение, им не удалось запугать меня. Нежность вездесущей Нафисы согревала меня, как пламя; пускай она молчала, зато я думал о завтрашнем дне, о грядущем, в котором мы будем жить.

* * *

Зулейха что-то кричит нам со двора. Но шум голосов, поднявшийся в доме, заглушает ее слова, и я не могу разобрать, о чем она говорит. В комнату входит жена, и я прошу ее:

— Узнай, в чем дело.

— Представляешь, в самом центре города. Страшно подумать.

И так как я отказываюсь ей верить, она повторяет с пылающим лицом:

— Такого еще никогда не было. Ступай посмотри.

Я выхожу. Множество людей бежит к Медресе. Я следую за ними. Тени с глазами без зрачков отрываются от стен и, едва касаясь меня, несутся по улицам.

На подступах к Медресе я попадаю в какой-то немыслимый круговорот — это ириасы, они приводят в движение весь этот поток с его приливами и отливами, взлетами и падениями, столкновениями, поток несет меня, я ничего не вижу вокруг. Потом наконец понимаю, в чем дело: стены теснят население. Долго ли так будет продолжаться? И где искать спасения? Изрыгая людей с одной стороны, они тут же втягивают их с другой, и по мере того, как они отталкивают нас, на пути возникают все новые непреодолимые преграды. И в этом всеобщем смятении стерлись, исчезли бесследно целые улицы, а другие никуда уже не ведут. Зажатая со всех сторон толпа оказывается в конце концов в тупике, где она сгрудилась, сбилась в плотную массу, как тесто, и где всякое передвижение становится несбыточной химерой; пытаться увидеть, что происходит там, впереди, тоже дело немыслимое. И вдруг в этот самый момент толпа разрывает свои путы и с отчаянным воплем устремляется вперед, выражая тем самым свою ярость, свою боль. По злой иронии судьбы все мы — мужчины, женщины, дети — оказались в эту минуту раздетыми, лишенными всякой одежды. И вот мы бежим — не идем, а бежим, — и стон безысходной скорби несется впереди нас, и стены вместе с разодранными в клочья рубашками колышутся вкруг нашей наготы. Изливается страдание, накопленное жителями города за это время, все, что таилось внутри, вырывается наружу. Но демонстрация эта теряет свое значение, она ни к чему не ведет и вообще не имеет смысла перед лицом выстроившихся по обе стороны нашего шествия стен, взирающих на нас глазами иного, чуждого нам мира. Ужас, который исходит от них, сокрушает нашу силу. Мы проходим мимо с поникшей головой. И вот в конце улицы, куда мы свернули, мы наталкиваемся на новое заграждение; тогда мы возвращаемся на площадь, откуда вышли, пытаемся пройти по улице, ведущей в противоположную сторону. Однако там нашему движению преграждают путь другие стены. И так со всех сторон, куда бы мы ни двинулись. Мы вынуждены оставаться на площади, кружа по замкнутому кругу, надрываясь от крика, а тем временем горячий ветер, наверняка направляемый в нашу сторону новыми сооружениями, обрушивается на толпу сильными шквалами, обжигая нас. «Пускай сомкнутся над нами, — молю я мысленно, — пускай сомкнутся над нами». И в эту самую минуту, словно услышав меня, стены стремительно надвигаются на нас, чтобы разметать в разные стороны; в мгновение ока каждый оказывается за несколько улиц отсюда. Я возвращаюсь домой, созерцая залитое солнцем утреннее небо и прислушиваясь к хору ириасов, звуки которого доносятся издалека. На своем пути я не встречаю ничего такого, что не казалось бы смехотворным по сравнению с тем событием, которое мне довелось пережить. Я думаю о Зулейхе: сегодня ее колдовские чары сделали свое дело.

Горячий ветер не унимался и на другой день, а через три дня город совсем зачах от суховея. Люди на улицах — и те, кто торопился по делам, и просто прохожие — казались озабоченными и старались избегать друг друга, а над ними кружили стаи ириасов, потерявших всякий стыд. Они не жалеют даже женщин и детей. И нет никого, кто решился бы выстрелить в них. Какой смысл восставать? После той жалкой манифестации, в которую вылился протест против чудовищной власти стен, и думать об этом нечего, а те уже снова сомкнули свои ряды. Да и установившаяся сушь делала свое дело, избороздив трещинами не одно глиняное лицо. Научиться жить не двигаясь, в строго ограниченном пространстве, которое все более сужается, — практически в дыре, научиться дышать так, чтобы даже грудь не подымалась, не производить ни малейшего шума, мечтать, но при этом ничего не желать: словом, полное самоуничтожение — вот на что мы обречены в ближайшем будущем.

Новые сооружения непрерывно растут и размножаются, все теснее сжимая вокруг нас свое кольцо, и это несмотря на то, что некоторые из них взрываются или рушатся сами собой, едва успев подняться над землей. Пока мы еще в состоянии защитить самих себя, если захотим, такая возможность есть. Теперь мы знаем, что их можно уничтожить, но при одном условии: взорвать весь город и самим взорваться вместе с ним… Есть среди нас такие, кто готов заплатить эту цену? К несчастью, нет. А значит, надо хранить свое негодование про себя. Что же касается меня лично, то я не сомневаюсь, что это все равно кончится всеобщим уничтожением. Но какой толк говорить об этом…

Ну а если все-таки говорить, то есть вещи, к которым следовало бы присмотреться повнимательнее, тогда многое станет понятно. Так, например, горожане, на которых, в общем-то, мало кто обращает внимание, стали относиться ко всем этим ужасам довольно безразлично: каждое новое событие, одно страшнее другого, отодвигает все дальше пределы допустимого… и уже не в силах вывести никого из равновесия. Новый город, мерзость этого времени, не похожего ни на одно другое, — стал частью нашей жизни. У нас просто недостает мужества в этом признаться. Взять, к примеру, наших друзей, которых мы теряем вдруг из вида, — что с ними происходит? Через некоторое время мы предпочитаем вообще об этом не думать.

Чтобы преодолеть тревогу этих дней, я пытаюсь заложить основу некой новой науки; назову ее так: теория поведения ириасов. Я беру на заметку направление, число и часы их вылетов и возвращений, высчитываю широту и продолжительность, а также высоту их полетов, отмечаю время, когда они хранят молчание, а когда начинают галдеть. На основании сделанных ранее наблюдений я отваживаюсь иногда предсказывать. Думаю, что мне удастся установить если не законы, то по крайней мере какую-то последовательность. И я уверен, что на основе этого сумею в конце концов разгадать скрытые пружины поведения этой птицы, а возможно, даже и мотивы ее действий. А почему, собственно, нет? Обладая общей теорией их больших и малых маневров, я смогу предугадать надвигающиеся события. Ибо, на мой взгляд, все, что происходит у нас, так или иначе связано с их стратегией, а стало быть, именно в ней, мне думается, скрыта наша судьба и наше будущее, точно так же как судьба и будущее нашего города. Правда, многое мне еще самому неясно, и до конца, как видно, далеко: моя молодая наука только-только набирает силу, хотя совсем недавно она уже оправдала мои ожидания, ну, или, во всяком случае, кое-какие надежды. Таким образом, подтвердилась справедливость моей точки зрения, — а это уже немало! — и я понял, что следует продолжать мои поиски именно в этом направлении, путем таких исследований я непременно достигну цели. Если бы только от меня порой не ускользал смысл моих расчетов, я уже добился бы своего! Но увы, смысл этот, само собой разумеется, уходит корнями в тот мир, куда мне нет доступа. Это новые сооружения, постоянно угрожающие нашей жизни, отнимают у меня недостающую, ускользающую часть общего смысла, Да и сами ириасы, насколько мне удалось заметить, гораздо более ценят общество тех, других (которые живут в новых зданиях), чем наше, они стараются держаться поближе к ним, а не к нам. Целыми днями они там играют, смеются вместе с ними, а нам достаются одни только косточки от оливок да насмешки, им же они приносят все новости, какие только могут. Ничего не поделаешь. Не без грусти смотрю я на все это и готов распроститься с последними своими иллюзиями на их счет. Пытаюсь убедить себя, что это всего лишь птицы, и продолжаю свои наблюдения. Но, как бы я ни старался, в наблюдениях моих много случайного, и вполне возможно, ничего из этого не выйдет. Ну и ладно! Иногда я спрашиваю себя, может, оно и к лучшему? Я немного стыжусь самого себя, даже чувствую себя виноватым… С некоторых пор наблюдения мои не приносят мне ничего, кроме горечи.

Я невольно думаю о тех, кто и в самом деле рискует собой, вспоминаю рассказы о заложниках. Хотя и нам, всем остальным, кому удается укрыться на время от жестокости новых сооружений, пощады ждать нечего, нам нет спасения. А они, как же они-то? Даже игры ириасов, и те становятся бесспорным отражением этого насилия в небе. Когда я признаюсь себе в таких вещах, я закрываю лицо руками, мне даже случается желать, чтобы и меня как-нибудь тоже взяли заложником, только бы не видеть всех этих страданий.

Из всеобщего шума голосов, оглушающего меня, когда я возвращаюсь домой, выделяется пронзительный, резкий голос нашей соседки Фатемы:

— Можно подумать, что он провалился в преисподнюю!

Речь идет об одном из ее братьев, схваченном совсем недавно, — как раз об одном из тех самых заложников. Чего только не испробовала его семья, добиваясь его освобождения, но все было напрасно. Как тут не вспомнить о тех, кто висел тогда на самом верху сооружений под пылающим оком солнца… Что ж тут удивляться: может, и ее брат был среди них, а может, среди тех, кого вздернули туда после. Только никому это неизвестно. Но она не унималась, осыпая бранью новые сооружения и всю нашу жизнь, да и весь наш город — знакомая жалкая песня. А она все свое: что бы мы ни делали, что бы мы ни думали, что бы ни говорили — все это бесполезно и не от кого ждать помощи.

Дверь за нами захлопнулась, и мы не имеем права думать о том, что за ней происходит.

Увидев меня, Нафиса не стала ни о чем расспрашивать; она итак уже все знала. Стоит ли говорить об этом? С рассеянным видом она принимается за дела. «Теперь не время, теперь не время, — думаю я, глядя на нее, — город рушится, город кружится, над городом веет неутихающий ветер — не время теперь; город, словно утопающий, протягивает над водой руку, взывает о спасении — теперь не время!»

За столом я слушаю Нафису, а сам думаю, неустанно думаю об ириасах, которые уносят заколдованных мертвецов, И о водах, которые, обретя могучую силу, сумеют спасти мир… Она улыбается, глядя на меня своими бездонными зелеными глазами, и в душе у меня рождается новый, неведомый доселе, чистый свет. Ни у кого недостало бы силы жить, ни во что не веря, верить надо, даже если того, во что ты веришь, вообще не существует: такое происходит и со мной; взять хотя бы Нафису — во что я в ней верю, я и сам толком не знаю. Я начинаю громко петь, пытаясь вернуть Нафису с того далекого, зыбкого берега, откуда она смотрит на меня. Тогда она приоткрывает глаза и улыбается мне. Но так недолго!

Если кому-то придет в голову фантазия заявить мне: «Ее не существует», я не знаю, что сделаю, но, по правде говоря, не очень удивлюсь. Ведь то, что допускаешь в отношении других, в конце концов случается и с тобой тоже… Вот она, ловушка, в которую я попался. Надо оставаться самим собой, хотя бы из сострадания к другим.

Я заставляю себя еще раз внимательно посмотреть на Нафису, и снова во мне просыпается чувство одиночества, я чувствую себя чужим, отвергнутым. Она молча поднимается, такая лучезарная: лицо ясное, руки застыли в безмятежном спокойствии. На какое-то мгновение, показавшееся мне вечностью, она останавливается у двери, и вдруг я снова вижу ее напротив себя, она сидит, скрестив ноги, на бараньей шкуре и говорит со мной терпеливо, как обычно, я вижу ее склоненную набок голову, ее руки, потом внезапно обнаруживаю, что она опять стоит возле двери.

* * *

Нас несколько человек в лавке, мы говорим о Рахмоне, Аббазе, Леджаме, которые оказались во власти новых сооружений и обречены на гибель; говорим о других людях, о бегстве и о поимке, о неожиданных нападениях.

— Внизу, под землей, людей больше, чем здесь, в домах, — говорит Льедун.

Я бросаю взгляд на Аль-Хаджи. Он не разделяет беспокойства, которое скрывает наша веселость, из всех нас он один живет в ладу с самим собой.

— В настоящий момент население — это наш арсенал, а люди — наше оружие, — со смехом говорит Зиан.

Мы смеемся вместе с ним, а я говорю, что не может быть, чтобы на сооружениях не знали секретов нашего подземелья и что не следует строить на этот счет никаких иллюзий. Все тут же умолкают и пристально смотрят на меня.

— Они никогда их не узнают, — твердо говорит Аль-Хаджи, нарушив наконец свое молчание.

Слова эти заставляют всех обернуться; застигнутый врасплох, я не знаю, что и сказать.

— Это ведь не их земля. Если бы под их землей… тогда другое дело.

— Еще бы, — одобрительно кивает кто-то.

Больше никто ничего не говорит, все думают о другом.

— А там, внизу, есть где спрятаться? — наконец не выдерживает Зиан.

— Под землей везде можно спрятаться.

«Это единственная наша надежда», — думаю я.

— Ужасно, — молвил кто-то.

— Ничего не поделаешь. Если бы у каждого дома, у каждой улицы, у каждого квартала было свое подземелье, думаете, там смогли бы удержаться?

— Но это невозможно!

— Почему же?

Я понял! Между нами и городом нет или почти нет никакой разницы, нас ничто не разъединяет, мы не там и не здесь, мы сами и есть город, а может быть, город — это и есть мы. Кто из нас кто? Неважно, этого нам никогда не узнать. Пространство, форма и границы у нас общие, что есть у нас, есть и у города, и так уже трудно вообразить, откуда берется у нас столько сил, столько возможностей, чтобы расставить все эти ловушки, проложить все эти ходы и выходы.

Это-то как раз и пытается объяснить кто-то рядом со мной, за стеной. За разговором в лавке накурили, надышали, причем шум голосов становится все громче по мере того, как усиливаются удары, которые доносятся снизу, из-под земли. Нам так хорошо тут в тепле узнавать друг от друга новости, что никто из нас не может решиться услышать наконец сигналы, подаваемые нам из-под земли.

— К счастью, пока не холодно, — замечает Льедун.

— Зато сухо! — возражает Зелам. — И с каждым днем становится все суше.

— Пожалуй, стены могут не выдержать, — говорит кто-то весьма кстати.

То-то и оно. Это заметно хотя бы по числу их перемещений. Никогда бы не подумал, что они способны столько раз переменить положение за один только день, а то и за одно утро, как тогда, когда мы оказались в плену у них, намертво стиснутые их углами.

— Все мы попали в скверную историю.

— Даже ты.

— И ты тоже.

— Ну, если тебе это приятно…

— Пленных не будет, — предупреждает нас Зиан.

— Что ж, мы готовы… если тебе это приятно.

Все расхохотались. Мне стало не по себе, и я почти тут же ушел.

Еще не стемнело, но я все-таки возвращаюсь. А куда деться от этих стен, которые следят за каждым вашим шагом? Они и не думают менять своей тактики, кружат вокруг вас, играют вами, а в нужный момент снова набрасывают свою маску. Я иду, делая вид, будто не обращаю на них внимания. И вот я дома, в мирной гавани. Я слушаю болтовню соседей, их голоса приносят мне успокоение; стараясь не шуметь, я пересекаю двор. Я не люблю шуметь. А сам тем временем думаю: «Если бы я задержался и сказал всего несколько слов, весь дом пришел бы в ужас, жизнь сразу бы остановилась». Я знаю, о чем говорю, поэтому предпочитаю мол-ать.

Нафисы нет в комнате. Опять! Куда она могла деться? Я начинаю беспокоиться — что за манера! Она бросила детей, которые играют как ни в чем не бывало, словно она здесь, рядом с ними. Они не удостаивают меня даже взглядом. С жестоким безразличием они преспокойно продолжают играть, будто забавляются моим смятением. Что же все это значит? Я расспрашиваю их. Они не знают, где их мама. У соседей? Нет. Какое притворство таит это их невинное выражение, когда они отвечают на мои вопросы. Ладно, пусть возвращаются к своим игрушкам! Я сажусь в уголок. Но тут же вскакиваю.

— Мамиа! Диден! — зову я.

Они перестают играть. Я беру их за руки, и они послушно следуют за мной, не говоря ни слова. Мы выходим на улицу встречать Нафису. Теперь уже совсем стемнело. Я вспоминаю, что она и прежде внезапно и надолго пропадала и еще тогда мне это казалось странным. Забыв о времени, мы — все трое — с нетерпением поджидаем ее. Но мы напрасно таращим глаза, стараясь разглядеть ее, со всех сторон нас окружают только тьма и пустота. Покинутый всеми город! И вдруг в темноте раздается чей-то смех. Неужели это она? Быть того не может! Я решительно хватаю детей и тащу их за собой, мы возвращаемся домой. У Баруди включено радио, доносится голос диктора, которого мы еще не слышали.

На пути меня останавливает что-то ласковое — Нафиса. Сначала я различаю в темноте ее улыбку, потом розу — пылающую розу. Нафиса положила цветок за ухо, и он излучает сияние.

— Ты забыла о времени.

— Нет.

— Как же так не забыла…

Я не спрашиваю ее, где она была. Я на нее не сержусь.

— Я могу возвращаться только в определенные часы.

Говорит она очень серьезно, но по-прежнему ласково улыбается. Я бы понял еще, по крайней мере мог бы понять, если бы не нависшая над нами опасность. Я бы понял, просто мне понадобилось бы время. Прекрасная и желанная, несмотря на все свои превращения, жизнь, вечность — она стоит предо мной, я слышу ее голос, вижу ее глаза, сияние ее розы, и весь мой бред, весь мой мрак улетучивается.

В конце концов я улыбаюсь ей в ответ и говорю себе: болван!

В этот момент по радио начинают петь:

Стремишься сквозь время

И мне закрываешь глаза

Ты, от кого и за кем я бегу,

И за одно мгновенье

Неожиданно преображаешь

Облик бессонного света,

Неистово в дальнюю даль,

Неистово в ближнюю близь

Стремишься сквозь время[4].

Я включаю свет в комнате, внимательно разглядываю ее: она раскраснелась, смеется, кажется возбужденной. Сущий ребенок! Ребятишки, словно обезумев, кружат вокруг нее. А за стеной по радио снова и снова повторяют все ту же песню, до бесконечности. «Именно теперь мне грозит полное одиночество. Что меня ждет?» — думаю я.

— А как же они? — говорю я, показывая на малышей, которые прыгают и бегают по комнате.

Потом, глядя ей в глаза, добавляю:

— А я?

— За них не бойся. И за себя тоже. Ваша жизнь и завтра будет такой же, как вчера.

Улыбаясь, она, как обычно, поворачивает голову и склоняет ее немного набок. Потом идет прибирать вещи в глубине комнаты. Я внимательно слежу за каждым ее движением и снова обретаю привычное спокойствие, тревога отступает.

Все еще чересчур веселая и оживленная, она начинает готовить нам ужин. Я поддразниваю ее:

— В другой раз я тебя провожу.

— Пожалуй, не захочешь.

Она звонко смеется. Я спрашиваю:

— Почему же?

— Женщине это легче, чем мужчине.

Боится обидеть меня? Я снова чувствую себя таким одиноким, но вида не подаю. Спит она или бодрствует, ей всегда надо быть начеку, таков ее удел. Она заслоняет, спасает меня, сама берет послание из чужих рук. Она никогда не дрогнет, никогда не отступится, никогда ничего не забудет.

Ночь проходит спокойно. На другой день утро такое же ясное, как и накануне. Так мало надо, чтобы вновь вернуть доверие всему городу, вдохнуть в население надежду. Новые сооружения с прежним ожесточением стремятся ввысь и вширь, стучат, свистят, грохочут. Пускай себе. Ириасов что-то не видно. Может, они переселились куда?

Что бы там ни было, мы уже не ждем никаких известий. Да и новостями, в общем-то, перестали интересоваться, как-то уж так само собой получилось: они нам больше не нужны. Еще недавно, сгорая от нетерпения, мы пытались разведать что-то, теперь же на смену этой ненасытной жажде пришло глубокое равнодушие. Минуло время, когда мы набрасывались на газетные киоски, собирались вокруг радиоприемника, шепотом передавали друг другу всевозможные слухи, с жадностью ловили их. Помню, как я сломя голову бегал по улицам в поисках самой ничтожной малости, хотелось хоть что-то разузнать. Бедняга! Я забыл… да что говорить, все мы забыли о своем достоинстве, гоняясь за слухами.

Теперь настала пора великого покоя. Под лучами осеннего солнца город, который всегда был не чем иным, как громадным муравейником, некрасивым и неопрятным, впервые за долгое время обретает особую красоту, красоту покинутых, мертвых селений — они продолжают шествовать во времени, но уже недосягаемы ни для кого. Я хожу по улицам и всюду испытываю одно и то же чувство. Дыхание вечности коснулось всего вокруг, и каждое мгновение кажется единственным, неповторимым, словно оно оторвалось от времени или станет последним в этой жизни. Страхи, которые внушала мне Нафиса, муки, на которые она меня обрекала, все это за последнее время тоже претерпело изменения, впрочем, не только я — весь мир изменился. Найдутся ли такие, кто все еще не понимает этого? Не думаю. Я ее больше ни о чем не спрашиваю; уходит она или приходит, я стараюсь не смотреть на нее и думать о чем-нибудь другом. Эта победа над самим собой далась мне с большим трудом.

Дни идут монотонно и однообразно, не нарушая раз и навсегда установленный порядок нашего существования. Возвращаясь, Нафиса смотрит на меня непроницаемым, ласковым взглядом и со щемящей радостью слушает рассказы ребятишек. Я сразу же становлюсь спокойным и веселым.

Вчера вечером впервые за долгое время вновь появились ириасы, и я снова принялся за свои наблюдения. Но, едва начав изучать первых, попавших в поле моего зрения, я с недоумением обнаружил обезоруживающий ультиматум — то было требование безоговорочной капитуляции нашего города. Ладно бы только обезоруживающий, главное-то заключалось в том, что послание это не было предназначено никому. Никому — это значит ни властям, ни народу, ибо никто из них не в состоянии был ни получить, ни тем более расшифровать его. А стало быть, и не мне, ведь изучал-то я их повадки просто от нечего делать. Что же заставило их взять на себя миссию доставить это предписание, которое заведомо не могло достигнуть своей цели, что послужило тому причиной? Необдуманность или презрение? Я склонен был остановиться на втором предположении. Чего другого можно ожидать от ириасов, какой учтивости? Но что же мне теперь делать? Предупредить население, соседей? А если кто-нибудь догадается спросить меня, откуда, из каких источников я получил эти сведения, что я тогда отвечу? Ну, а если предположить, что мое сообщение воспримут всерьез, не слишком ли рискованно будоражить юрод, раскрыв тайну моих исследований, ведь это вполне может обернуться против меня? И в самом деле, кто дал мне разрешение заниматься такого рода исследованиями? Никто! Я занялся ими по собственному усмотрению, втайне от всех. Так могу ли я теперь обнародовать это, сообщив подобную вещь?

Эти и еще множество других вопросов не давали мне покоя всю ночь, мучили меня до такой степени, что порою мне казалось, будто я теряю рассудок.

Сегодня утром я принял решение не говорить об этом никому ни слова:

во-первых, потому что никто не знает о моих тайных наблюдениях и, следовательно, у меня ни перед кем нет обязательств;

во-вторых, потому что посланию этому надлежит остаться непонятым, вернее, городу и не было никакого послания, ибо город никоим образом не был подготовлен к тому, чтобы получить его таким образом, и даже не подозревал о подобной возможности;

в-третьих, потому что судьба нашего города — или населения — уже решена; а посему — что может добавить ознакомление с ультиматумом, который предваряет, возможно, события, но не может принести избавления? Природа щедра на такие безусловные и бесполезные предупреждения — бесполезные согласно нашему пониманию вещей, это я допускаю.

Таков был ход моих рассуждений, которые показались мне вполне благовидными. Что же касается меня, то я, разумеется, не мог поступать так, как будто ничего этого не знаю. Я делаю вывод — исключительно для собственного употребления, — что все произойдет быстрее, чем я предполагал. В этом главная суть послания, если, конечно, допустить, что таковое послание имело место.

* * *

Новые сооружения, лучше информированные, чем мы, первыми послали нам предупреждение; если бы мы сумели понять его! Некоторые из них, самые высокие и самые мощные, на другой же день обрушились или взорвались — уж не знаю, — и сразу подул адский, фосфоресцирующий ветер. Подземные взрывы, судорожное перемещение стен, шум спировиров, а тут еще шарканье крота и град ударов, раздававшихся у нас под ногами: город сотрясался до основания. Если бы не его пористая структура, дающая ему возможность как бы вбирать в себя всевозможные удары, в одну минуту он превратился бы в кучу пыли. Отверстия, существовавшие в разных местах на поверхности окружающих нас стен, тут же закрылись, и мы утратили всякий контакт с морем. Кроме того, стены сомкнулись у нас над головой — это случилось впервые, и мы внезапно очутились в кромешной тьме, словно попали на дно шахты. Если бы наш город погрузился в этот момент в самую глубь земли и слился там с подземным, растворился бы в нем, стал его составной частью, мы бы еще могли подумать: не было счастья, да несчастье помогло. Но вместо этого мы стали свидетелями невиданного разгула фантастических превращений: каждый предмет с поразительной быстротой то и дело ухитрялся менять свою форму, атакуя нас спереди, сзади, сбоку, окружающее пространство тоже постоянно менялось, принимая обманчивые очертания с явным намерением каким-то образом навредить нам, так что мы, как говорится, и глазом моргнуть не успевали. Многие из нас в надежде спастись пытались забиться куда-нибудь в укромный уголок, но тут же оказывались совсем в другом месте, причем, конечно, незащищенном. Но самое ужасное, самое жестокое было то, что вести эту битву приходилось против таких врагов, каждый из которых сам по себе представлял целую армию; поэтому мы выбивались из сил, предпринимая атаки, контратаки, все куда-то бежали, шли на приступ, потом отступали, делая резкие повороты. Вот какова была эта битва! Они рассчитывали уничтожить побольше наших без всякого боя, и, надо сказать, им это в значительной степени удалось. Множество людей бесследно исчезло. У нас в доме снова повторилось то, что уже случалось не раз. Все соседи, и стар и млад, поначалу шумели в своих комнатах, окликая друг друга сдавленными голосами: потом, не выдержав, высыпали во двор и в глубоком молчании стали кружить по нему. Прибегнув к силе и не убоявшись резких столкновений и внезапного пробуждения, некоторые из тех, кого чары еще не лишили окончательно разума, попытались остановить по крайней мере своих. И началась кошмарная борьба между бесчувственными изваяниями и живыми, но наполовину оглушенными существами, и те и другие вышли из этой схватки изрядно помятые. Наконец, была еще одна категория, к которой принадлежал я сам: сохраняя полную ясность ума, мы словно окаменели в своих комнатах еще до того, как успели выйти. Вскоре, не отдавая себе отчета в своих действиях, кое-кто из круживших по кругу во дворе стал подходить все ближе к входной двери, словно намереваясь куда-то улизнуть. Это было бы сущим бедствием для всего города! Уж не знаю кто, только нашелся, к счастью, человек, который сохранил присутствие духа и с силой захлопнул дверь.

Увы, как мы вскоре узнали, одному удалось-таки ускользнуть незамеченным. Это был Исмаил, да-да, тот самый Исмаил. Улица поглотила его, словно бездна. Его вдруг потянуло туда, хотя он давно уже не отваживался выходить из дома и так радовался тому, что отошел от мира! И вот теперь все, конец, пропал Исмаил, не владевший в тот миг ни душой, ни телом, пропал — и душой и телом. Какая жестокая судьба! От него не останется ничего, ничего — даже тени.

Стоило, впрочем, свершиться несчастью, как чары тут же исчезли, тем и кончилось предостережение. Стены у нас над головами раздвинулись, снова засиял ясный день. Не дожидаясь, пока ей сообщат что-нибудь о муже, и не обращая внимания на уговоры жильцов, жена Исмаила села посреди двора и завыла как волчица, стала рвать на себе волосы, расцарапала все лицо. Не прошло и минуты, как она кровавым ручьем метнулась за порог дома и, просочившись под запертой дверью, устремилась на улицу, по следам Исмаила. С той поры ручеек этот не иссякает; всякий раз, когда мы выходим из дому или возвращаемся домой, нам приходится перешагивать через него.

Мы к этому уже привыкли, находятся даже люди, в особенности из числа женщин и детей, которые являются сюда, чтобы омочить в ручье пальцы и оставить у себя на лбу кровавую отметину. Собираясь группами даже в самых отдаленных кварталах, они образуют нескончаемое шествие. Выходит, Исмаил, вопреки тому, что я думал о нем в первый день, не только навечно остался в городе — раз кроваво-красный поток непрерывно бежит по улицам, разветвляясь до бесконечности, чтобы затем, после долгих странствий по городу, вновь вернуться к источнику, — образ его таит еще в себе неистощимую, чудодейственную силу, которая толкает его все дальше и дальше вперед и будет разносить о нем весть повсюду. Тот, кто, подобно мне, говорил или думал, будто Исмаил пропал бесследно, будто этот человек для нас потерян безвозвратно, теперь этого не скажет. Отныне наш город опоясан мощной кровавой сетью, которая не позволит исчезнуть никому из нас. И трудно поверить, что при жизни Исмаил был таким незаметным человеком.

Когда все это случилось, Нафисы не было дома, она пришла позже, а узнав о том, что произошло, ничуть не удивилась. Насколько я понял, она считала это в порядке вещей. По правде говоря, все мы теперь свыклись с мыслью о возможности такой судьбы, нас уже и в самом деле ничем не удивишь, мы не дадим застать себя врасплох, храня верность самим себе.

Через несколько дней Сетхи, женщина из нашего квартала, преспокойно заявила, что ее старший сын, воспользовавшись сумятицей, ушел в подземный город. Откуда ей это известно, если, насколько мы знаем, связь с теми, кто находится внизу, попросту невозможна? Может, ему все-таки удалось найти способ сообщить о себе? Во всяком случае, Сетхи стоит на своем, уверяя, что это так, и, самое удивительное, не делает из этого тайны. Есть от чего прийти в смятение! Такие вещи случались уже со многими, но ни разу ни у кого еще не хватило смелости открыто говорить об этом. Она поступает неосмотрительно. А что, если все не так, что, если этот парень всего-навсего похищен новыми сооружениями, а его мать пытается сама себя обмануть?.. Тут есть над чем задуматься: мы живем в грозное время, каждый миг на счету. И каждую минуту мы должны быть ко всему готовы.

* * *

Еще в отроческие годы я боялся упустить время, а вместе с ним и свой шанс. После постигшего меня бедствия мне удалось спасти только одно торговое дело — ткани, целиком уместившиеся в одной из крохотных лавчонок на улице Трикотажников. Малюсенький прилавок, две разбитых скамейки, разрозненные полки, на которых еще оставались куски тика и сурового полотна, развешанные на гвоздях лежалые шали да три или четыре фуфайки — вот и все богатство, которое я обнаружил, открыв в первый раз лавку. Ну и, конечно, толстый слой пыли! А по углам — огромные скопища паутины! На этом-то мне и предстояло строить свое будущее. Для начала довольно было генеральной уборки. Я нанял женщину. Она скребла, мыла, подметала, всюду водила тряпкой, сметая пыль. Как, раздумывал я, пока она занималась своим делом и ведрами лила воду, как мог отец работать в таком помещении? Ему это, видимо, не мешало; никто, впрочем, не видел, чтобы он когда-нибудь открывал эту лавчонку, и я даже не уверен, числил ли он ее своей. Щитовую дверь заново красить не стали, только оттерли и отмыли водой, как и все остальное. Поперечной перекладиной, укреплявшей дверь, раньше тоже никогда не пользовались. Я же, закрывая лавку в первый день, сразу водрузил ее на место. Прежние нравы пришлись мне не по душе; с той минуты, как я взял в свои руки торговое дело, надо было подумать и о мерах предосторожности; по улице сновали самые разные люди, толпами стекавшиеся в город неведомо откуда, а кроме того — и это внушало особую тревогу, — здесь бродили типы, вообще никому не известные.

И хотя торговать мне особо было нечем — за отсутствием товаров, пользовавшихся спросом, — я все-таки открыл свою лавку. Я хотел привлечь к себе внимание, хотел, чтобы о моем присутствии узнали все и чтобы факт этот был признан всеми. Я собирался также завязать знакомство с моими соседями, однако они не спешили ответить на мои авансы, зато и не отталкивали меня, наверное, выжидали. «Если они не желают сразу же принять меня в свою корпорацию, — говорил я себе, — стало быть, сначала хотят испытать меня, увидеть в деле. Ничего, сами прибегут. Особенно когда дела мои пойдут в гору и примут такой размах, который им и не снится!» Впрочем, мне спешить было некуда. Да и для них я все равно был чужой. Ум мой был слишком поглощен делами, чтобы включаться в эту бессмысленную борьбу за пальму первенства, и если бы они надумали тем временем чернить меня, стараясь как-то помешать мне, воздвигнуть препятствия на моем пути, меня это нисколько не обеспокоило бы. Приют и пропитание мне давала тетя Амарилья, и я всегда буду поминать ее добром: после смерти моих бедных родителей она приняла меня как родного сына.

Я изучал нашу Кейсарию, а в самой Кейсарии — ту улицу, что не похожа ни на одну другую, старался понять ее скрытые возможности, оценить ее ресурсы и рынок сбыта. Вначале внимание мое привлекли не наши люди — в общем-то, чужаки, гости, возбуждавшие всеобщее любопытство. Держались они все время настороже, со смущенным видом переходя из одной лавки в другую, причем выражение лиц у них постоянно менялось: то казалось просто страшным, потом вдруг боязливым, огорченным и снова пугающим… Слов нет, поведение их вызывало недоумение. Торговцы, мимо которых они шествовали, не отказывали себе в удовольствии потешиться над ними, только втихомолку, не подавая вида: в глубине души, мне думается, они их опасались. Не такие замкнутые и неприступные, как они, их жены не давали себя провести и спокойно шли своим путем под равнодушными взглядами благочинных людей, не проявлявших, впрочем, особого любопытства. Длинные муслиновые туники этих женщин были таких бледных расцветок, что казались выцветшими; сами они, пожалуй, не шли, а скользили. Если внимание их привлекала какая-то вещь, они — и мужчины, и женщины в равной мере — останавливались как вкопанные на пороге лавки и целых полчаса могли разглядывать эту вещь, вызывая у одних торговцев бесконечные надежды, а у других — опасения. Чаще всего радость лавочников была преждевременной, а опасения не оправдывались.

Я размышлял о будущем, наблюдая за этими существами из другого мира. Больше, чем деньги, меня интересовало само это будущее, которое мне хотелось увидеть воочию, — многообещающее будущее, таким оно рисовалось в моем воображении; надо было только заполнить пустые полки моей лавки. Я искал того, кто согласился бы поверить мне в долг. Никто в городе не мог отсоветовать одолжить мне если не все деньги, то хотя бы какую-то часть необходимой суммы, однако и ссудить их мне никто не решался. Оптовики тоже не соглашались отпускать мне товар в кредит: у меня не было поручителей. В результате, отчистив и приведя в порядок мою лавку, я не смог осуществить ничего из того, что наметил, и вынужден был откладывать начало торговли со дня на день.

В разгар всех этих трудностей ко мне вдруг явился персонаж — и какой персонаж! С первого взгляда мне почудилось — я знаю его, лицо его не было для меня новым, и сначала мне даже казалось, будто я встречал его прежде у покойного отца, хотя потом я уже не был в этом уверен. Где в таком случае я его видел? Вспомнить это мне так и не удалось. В начале нашего знакомства он чувствовал себя неуверенно, с трудом шел на разговор, а когда решался на это, говорил запинаясь, как бы сам с собой. Вскоре, однако, парализовавшее его чувство неловкости прошло. И при каждом своем появлении он впоследствии не скупился на слова, говорил горячо и много — впрочем, меня это ничуть не удивляло.

Однажды, после нескольких таких визитов, он вдруг заявил:

— Вам пришлось испытать массу затруднений с того дня, как некое торговое дело попало к вам в руки. Откуда мне это известно? Я ждал этого вопроса. Да, вы пребываете в полной растерянности. И сознание того, что вы трудитесь во имя грядущих великих целей, нисколько не облегчает ваше положение, скорее наоборот. Я лично считаю, что каждый должен заниматься своим делом и, с другой стороны, с уважением относиться к чужим делам, но большинство людей слышать об этом не желают, им на все наплевать. Согласен, есть от чего прийти в отчаяние…

Разглагольствуя таким образом, он размахивал руками, раскачивался всем телом.

— Ваша теперешняя жизнь предстает в особом свете в глазах тех, кто знал вас прежде. Вам приходится сталкиваться с людьми, лишенными всякой воли к действию, вы полагаете, что заслужили симпатию вещей… Но вы так строги к себе. Может, вы почувствовали, что спасение именно в этом? В тот момент, когда вы заняли лавку, о которой идет речь, поползли слухи, что вам придется отказаться от нее не далее как через неделю. Однако этого не случилось, и я считаю себя вправе и в дальнейшем ожидать от вас такого же точно упорства и желать вам долгих лет настойчивого труда. Вы сумели пренебречь всяческими слухами, поздравляю вас. Знаю, сколько сил вам понадобится, чтобы выправить свое положение, довести его до нормального уровня, но вы уже доказали, на что способны. Зачем же в таком случае, спросите вы, прислушиваться к чужому мнению на ваш счет? Можете считать это чистой глупостью!

Я слушал его рассуждения обо мне и моих делах, а сам думал. Глубокая вмятина на месте соединения сиамских голов рассекала его лоб от правого глаза. Он мог говорить часами и нисколько не уставал при этом. Я же никогда не блистал красноречием, поэтому мне и в голову не приходило вступать с ним в спор. Я довольствовался тем, что слушал его, стараясь следить за обеими его головами. Времени у меня, в общем-то, было достаточно, и его соображения, сколь необычными они ни казались бы, нисколько не докучали мне, особенно если он давал мне возможность подумать.

Однажды он разоткровенничался:

— Знаете, что я вам скажу? Человеку на этой земле надо, чтобы все его деяния свершались согласно свидетельствам очевидцев, Посудите сами: стоит ему о чем-нибудь заговорить, как он тут же ссылается на мнение того или другого или приводит слова какого-нибудь авторитетного лица. Ну а предположим, не останется вдруг ни свидетелей, ни очевидцев, на кого же тогда он будет ссылаться? А ведь он по-прежнему будет жаждать, чтобы сердце его оставалось открытой книгой. Но для кого? Предположим, он мог бы сослаться на то, что сам бы подумал и сделал. Но кому об этом сказать? Ибо не стоит обольщаться: даже тогда он не в силах будет изменить своих привычек и захочет следовать прежним правилам. Нечего рассчитывать, что он позволит себе заглянуть в собственную душу. Не ждите от него ничего подобного…

Прервавшись на этом месте, он принялся в тот день внимательно разглядывать все вокруг, словно увидел мою лавку впервые или же пытался оценить ее по достоинству со всем содержимым.

— Понятия не имею, отчего это так, — не замедлил продолжить он.

Затем, постучав себя в грудь, он издал короткий смешок, который сразу же проглотил. Я почувствовал, как на сердце мне легла какая-то тяжесть, словно чья-то рука сдавила его. Я не понимал, что происходит, и не узнавал этого человека; своими двумя парами глаз он как-то странно смотрел на меня, совсем не так, как обычно. Причем каждый глаз выражал что-то свое: один — упрек, другой — лучезарную доброту, третий — насмешку, четвертый — небесную радость.

Человек, который говорит вам такие вещи! Что о нем подумать? Как расценить его? Слова его преследовали меня, хотя я не испытывал ни малейшего желания вспоминать их; и все-таки они внезапно будили меня по ночам, им вторило яростное тявканье. Разгадать его намерения — это все равно что выиграть пари, я отказался от этого, потерпев неудачу в первый же день. И потому просто слушал его, а время шло своим чередом. Под конец он вставал и уходил, каждый раз по рассеянности забыв попрощаться.

Несколько раз я уже готов был обмолвиться о своем затруднительном положении, но что-то останавливало меня: разве сам он не видит этого? — говорил я себе. Увы, он всегда догадывался о моих намерениях, его учетверенный взгляд, становившийся вдруг пустым, непроницаемым, устремлялся куда-то вдаль, давая понять, сколь трудно тронуть его сердце. И я отступался. Моя нужда, будучи вполне приличной, все-таки бросалась в глаза — это как раз то, чего я хотел: чтобы мою бедность видели, но не сострадали ей. Таким образом я оставался хозяином своего положения и мог решать, принимать чью-то помощь или нет.

Со временем приходить он стал все реже и реже, тогда как раньше, без преувеличения, месяцами не давал мне покоя. Он еще появлялся иногда, потом наконец после двух или трех коротких визитов… Вернувшись к своим делам, я ужаснулся, увидев, как быстро пробежало время. Ни один из моих замыслов не доведен до конца! О чем я только думал? Где была моя голова? А между тем я с грустью вспоминал о своем госте. Почему он больше не приходит и почему о нем никто ничего не говорит? Надеялся ли он получить что-то от меня и обманулся в своих ожиданиях? Сколько вопросов, на которые даже сегодня я не могу найти ответа.

Я долго буду помнить слова, сказанные им напоследок:

— Видите чужаков, которые все время ходят мимо? Так вот — они следят за нами! По их виду этого не скажешь, и никто их не остерегается. А потом будем удивляться, почему нам нет покоя по ночам!

Я был уверен, что в последний раз слышу его невыразительный голос. Резко повернувшись, он молча глядел на меня; не знаю отчего, но мне почудилось, будто слова его вонзились в меня, словно холодный нож гильотины. Прежде чем исчезнуть, он оставил мне их как бы в залог или, вернее, как предостережение, над которым у меня еще будет время подумать.

Он ушел, и больше я его не видел. Все было кончено.

* * *

Рост, усиление и количественное увеличение новых сооружений продолжается в атмосфере страха, ибо довольно малейшего шороха на одном из этих сооружений, чтобы он, распространяясь волнами, перекрыл шум десяти тысяч турбореактивных двигателей, работающих на полную мощность одновременно. В своем неуклонном продвижении вперед сооружения уничтожают целые кварталы на своем пути, заглатывая их один за другим, а если, как это порою случается, им приходится по каким-либо причинам откатываться назад, на их месте под солнцем простирается гладкое пространство, заасфальтированное ярко-красным битумом, — это все, что остается от домов и тех, кто населял их. Море, упорствуя, не желает омыть своей волной эти новые берега, унять пожирающий их огонь. Редкие горожане, случайно очутившиеся в тех краях, едва успев бросить взгляд вокруг себя, тут же торопливо удаляются, не оборачиваясь. А ночью… Нет, не стану говорить об этом — это слишком, слишком ужасно!

Нафиса часто отсутствует; часы ожидания равносильны для меня часам агонии. Облегчение, которое приносит ее возвращение, сопровождается жгучим страданием. Походка у нее стала неузнаваемой, непривычно осторожной. Ее не было дома, когда сегодня утром взлетело на воздух несколько сооружений, и вернулась она только через час. Довольный ее возвращением и не требуя большего — ведь только что я говорил себе: «Она вернется в лучшем случае завтра, а то и дня через два», — я ни о чем ее не спрашивал. Любое замечание с моей стороны было бы просто неуместным. Она снова принялась за хозяйство, брошенное на произвол судьбы, жизнь продолжалась.

Представьте себе мое удивление, когда минуту спустя, собираясь ей что-то сказать, я не нашел ее! Меня снова одолевают сомнения, хотя я уже успел привыкнуть к таким крутым поворотам. Пытаясь избавиться от внезапно окруживших меня призраков, я, следуя зову, исполненному неизъяснимой надеждой, который доносится ко мне из города, оставляю детей соседям и тоже выхожу. Снаружи тот же зов слышится мне сквозь непроницаемую толщу безучастных стен. Остается одно: идти неуклонно к тому месту, откуда он доносится. Я сворачиваю на одну улицу, потом на другую… Ориентируюсь по голосу и надеюсь дойти до места, прежде чем он умолкнет. Иду я между стен уже довольно долго, не пропускаю ни малейшего изгиба, иногда возвращаюсь назад, но, похоже, ничуть не приблизился к цели. В некоторых местах стены расступаются передо мной, словно пред сновидением, чтобы затем за ближайшим поворотом загнать меня в тупик. Они свирепствуют, не зная ни правил, ни закона, ни человечности, на них нет управы. А зов в лабиринте звучит не умолкая. Может, это Нафиса обращает ко мне свою мольбу или песню. При этой мысли сердце у меня екает: быть того не может, я наверняка ошибаюсь, Но все-таки тороплюсь. Бегу, кружу по этим узким проходам. Дневной свет померк, укрылся в темных гротах. Возвратится ли он к нам завтра вместе с жизнью? Я ношусь из одного прохода в другой часами и не знаю толком, сколько прошло времени. Кто из нас бежит быстрее, я или оно? Отстал ли я на десять, сто, на тысячу лет? Или забежал вперед? А эти стены — враги или их сообщники. Они хотят, чтобы я поверил в то, будто они охраняют меня. Как бы не так! А мы-то положились на них в деле своей безопасности, своего комфорта, своего счастья, наконец! Мы понадеялись на их добросовестность! Они это знают и заставляют нас расплачиваться за это, когда им вздумается. Теперь я в их власти. Зажатый ими со всех сторон или отторгнутый, я уже не думаю о том, кто выйдет победителем из этой схватки. Один лишь неискоренимый инстинкт подсказывает мне: надо идти вперед, быстрее, как можно быстрее; в голове у меня нет других мыслей, я не желаю думать ни о чем другом. Но, похоже, таким же точно инстинктом обладают и они, то закручиваясь вокруг меня, то делая неожиданные изгибы, чтобы обойти меня с тыла, окончательно запутать меня. Я могу заблудиться и забыть о влекущей меня цели, я и так уже свернул с намеченного пути. Ловкость у них поистине адская, эта игра в прятки превосходит человеческие силы. И всюду мумии, которые, как только я поравняюсь с ними, падают лицом в землю; просто чудо, что меня еще ни разу не придавило. Миновав их, я стараюсь больше не думать о них и бегу что есть духу. Теперь у меня нет даже возможности вернуться назад; обратный путь отрезан, и я боюсь одного: стать похожим на них после нескольких дней такого бега. Ведь они этого как раз и хотели, потому что зов, который я слышал, исходил от мумий, теперь это ясно. Зачем я уступил своему порыву? — с досадой думал я. Пройдет несколько дней, и кто обо мне вспомнит? Мумии так и падают одна за другой, еще и еще, в воздухе пахнет бойней, разложившимся камнем, этим запахом пропитано все. Я не знаю, как избежать новой опасности, нависшей над моей головой, я не мог этого предвидеть и не умею защитить себя. Меня душит нестерпимая ненависть к этим чужакам, проникшим в наш город якобы с целью оказать помощь в деле поддержания порядка. Остается одно: бежать, бежать. Сколько времени я еще могу выдержать? Наступит момент, когда силы покинут меня или же я завою как дикий зверь. Люди все попрятались, забились в норы, не хотят выходить на улицу. Ждут, когда меня прикончат, и, конечно, следят за каждым моим шагом сквозь щели, а я тем временем испытываю невыносимые муки за то лишь, что поверил в чей-то зов.

— Думаете, меня одного надули? — кричу я им. — Нас всех надули, одурачили, загнали в угол!

Я совсем выдохся и готов побиться об заклад, что следующая мумия, подстерегающая за поворотом, обрушится и уничтожит меня. Так не лучше ли разом покончить со всем? Предо мной встает лицо Нафисы: где-то она сейчас? Только лицо, все остальное будто бы перестало существовать. Последняя стена, которую я успел различить, двинулась на меня с чудовищной быстротой. Не помня себя, я бросаюсь на нее и — пробиваю. Сквозь открывшуюся брешь я вижу море. Светлое, переливающееся яркими бликами, оно кажется уснувшим, но именно от него исходит звук, в котором я узнал услышанный мной зов. Я смотрю, как оно мерно покачивается во сне. Оно исчезло так давно, что образ его затерялся где-то в тайниках души каждого из нас, и вот теперь оно расстилается передо мной.

Поглощенный созерцанием его сияния, я впитываю в себя звуки его почти забытого голоса. Бегство его было всего лишь обманчивой игрой, притворством, теперь, увидев его, я понимаю это. Что отвратило его от нас? Почему оно ушло? Бессмысленные вопросы: никто не властен над ним. Я смотрю на море. Оно вселяет в меня уверенность, я оборачиваюсь, все мумии снова заняли свои места. Я ухожу, и надо мной, словно охраняя меня, плывет все та же песня.

Мумии закрывают глаза, чтобы не видеть меня, неведомый свет заливает город. Меня охватывает такое чувство, какое обычно возникает весной, когда пробуждается природа и кажется — вот-вот начнется что-то новое, а пока жизнь будет идти своим чередом под звуки этого ласкающего голоса. Больше всех виноваты те, кто не поверил морю, кто предпочел укрыться в своем доме. Тот, кто отдает себя без остатка, делает это не по принуждению и не в назидание другим, а в силу необходимости, под воздействием душевного порыва, исключающего всякий расчет. Размышляя так на ходу, я вдруг замечаю Нафису, я узнал ее по торопливой походке, несмотря на скрывавшее ее от глаз покрывало. Я устремляюсь вслед за ней с двумя каменными фигурками в руках — я подобрал их на своем пути раньше. Она бежит, не оглядываясь назад; мне с трудом удается следовать за ней с таким грузом в руках. Внезапно она останавливается и поворачивается ко мне лицом. Я начинаю дрожать, хотя даже покрывало не может скрыть ее неуловимую улыбку.

— А как же они? — задыхаясь, шепотом говорю я, приближаясь к ней.

Стараясь не смотреть ей в глаза, я протягиваю каменные фигурки. Быстрым движением она приоткрывает покрывало, дав мне возможность заглянуть ей в лицо. И я уже ничего не вижу, все затмевает горячий блеск ее глаз. Ослепленный, я ставлю к ее ногам две статуэтки, не имея больше сил нести их.

— Почему бы тебе не взять их с собой? — только и мог я вымолвить.

— А что мне с ними делать?

Она снова хочет двинуться в путь. Я с недоумением смотрю на нее; горькая печаль гложет мне сердце. Я с болью опускаю глаза на фигурки, в первый раз разглядев их хорошенько.

Боль моя становится нестерпимой, я с трудом сдерживаю слезы, готовые хлынуть из глаз: каждая из этих фигурок изображает одного из нас.

— Ну хорошо, ступай домой, — говорит она. — Я иду с тобой.

Смотрю на нее затравленным взглядом. Отбросив угрызения совести, я подчиняюсь ей. Люди уже оглядываются на нас. Она снова закрывает лицо, я иду впереди, оставив на земле фигурки, которые она не позволила мне взять с собой. Я направляюсь к дому. Вскоре она обгоняет меня, а я едва передвигаю ноги. Она, дрожа всем телом, дожидается меня в комнате.

— Так ты не поняла, почему я нес эти статуэтки? — униженно спрашиваю я.

— А сам-то ты понимаешь?

Она нисколько не сердится, только взгляд ее кажется озабоченным. Этот вопрос возвращает мне надежду.

— Ты хотел, чтобы я вернула их к жизни, согрела на своей груди своим дыханием. Это-то хоть ты понял?

Да, это так, именно так я и думал. Я не нашелся, что ей ответить. До этого дня я никогда не позволял себе ничего подобного по отношению к ней.

Она спрашивает, сжимая мне руку:

— Разве ты не понимал этого?

Я отворачиваюсь; она оставляет меня и идет к ребятишкам, которые уже давно зовут ее. Но когда я в свою очередь подхожу к ним через несколько минут, то вижу, что они играют одни. Нафиса снова ушла! Поглощенные своей игрой, Мамиа с Диденом делают вид, будто не замечают меня.

Проходит час.

Нафиса вернулась. Тем временем взорвалось одно из новых сооружений.

В ту ночь я долго не мог уснуть, очень долго, — ни разум, ни память не властны были надо мной. Свет не горел, жизнь в комнате теплилась только благодаря доносившемуся дыханию Мамии и Дидена. Нафиса тихонько разговаривала со мной, но откуда — я не мог понять. Я мучительно таращил глаза во тьме, пытаясь разглядеть тонкий овал ее лица, ее удлиненные глаза. Слова Нафисы все еще звучали, достигая моего слуха, но сама она… И вдруг образ ее возник передо мной, пылая огнем. Земля пошатнулась у меня под ногами, в голове помутилось, меня качало, словно в утлом челне. Я знал, что море подступило к нашему гроту. Голос Нафисы растворился, но сама Нафиса, сияя, предстала предо мной в эту последнюю, решающую ночь. Потом она начала постепенно отступать и незаметно исчезла. Мне почудилось, будто я тоже куда-то продвигаюсь на своей лодчонке, влекомый чем-то черным, что было чернее самой ночи, и нежным, наделенным кошачьей вкрадчивостью и в то же время значительностью.

— Помоги мне, иначе я упаду, — молил я.

Нафиса протянула мне руку и стала тянуть меня, не говоря ни слова. Но я заметил, что, стараясь не дышать, она все-таки пела потихоньку. Так я и плыл, охраняемый этой песней, потом вдруг, ощутив себя таким ранимым, незащищенным, открыл глаза и увидел город, еще более беззащитный, чем я, который тоже не спал, хотя море теперь опоясало его, оберегая своими волнами.

Забрезжила заря.

* * *

— Вот увидишь, ничего не будет.

Мы взглянули друг на друга, и я испугался: на ее челе я прочел грядущую нашу судьбу. Она как раз несла кофе и замерла с подносом в руках. Я хотел запечатлеть в своей памяти ее черты. «Какой увижу ее в эту секунду, такой и буду помнить до конца дней». Однако я скоро понял, насколько бесплодна, тщетна моя попытка: чем пристальнее я смотрел на ее лицо, тем туманнее видел его, пока оно не расплылось в улыбке.

— Ничего не будет, — повторила она.

Словно успокаивала ребенка! Но я знал, что все уже решено, и на сердце мне легла тяжесть. Она поставила поднос между нами, я увидел в стакане красную розу. Она протянула мне розу и стакан черного кофе. Я пил кофе, держа цветок в руке. Спокойная, сдержанная, она молча взяла свой стакан. Постепенно что-то просочилось в окружавший нас воздух и подействовало на меня, словно целебный бальзам. Я всей душой был признателен ей за это. Она без всякого волнения смотрела на расстилавшееся вокруг море, на легкие волны: мы были не одни. И все-таки я испытывал бесконечную жалость к нашему несчастному городу.

Вскоре после этого неуловимая Нафиса снова исчезла — дело привычное. Утро выдалось шумное, солнце проникало в узкие переходы, где время от времени мелькали женские силуэты. Море плескалось в тени.

Я тоже вышел из дому. Воздух был насыщен морской влагой. Я не ошибся: море оттеснило недавнюю сушь, поднявшись из глубины (где его, видимо, удерживали другие дела). Неужели оно и в самом деле предвещало пришествие нового мира? Во всем его облике сквозила теперь отчужденность, напоминавшая рассеянную отрешенность женщины, которая готовится стать матерью. «Если этот мир и впрямь грядет, нас это никак не коснется, он не будет похож на наш», — думал я. Платаны отливали золотом в лучах, низвергавшихся с верхушек новых сооружений, полыхавших, словно доменные печи, мрачным огнем. В Медресе, как обычно, толпился народ, а мумии тем временем, укоренившиеся на площади, вперились в пустоту застывшим фарфоровым взглядом, преграждая прохожим путь и заставляя их делать большой крюк. Держались они неустойчиво и каждую минуту могли упасть. Разгуливать в центре города в непосредственной близости к ним становилось опасно. Усталость внезапно навалилась на меня, я почувствовал тошноту. Наверное, оттого, что слишком близко подошел к этим странным блюстителям порядка. Они пробудили в моем сознании довольно скверные воспоминания, но вот какие? Быть может, из другой жизни, другого времени? Я пошел по направлению к дому, и неприятные ощущения постепенно исчезли.

Все они собрались там — соседки, дожидавшиеся меня у порога нашей комнаты, — и все они при виде меня подались вперед. Одна из них держала на руках моих детей. Мальчик впился зубами в кусок гипса. О, я сразу все понял, с первого взгляда. Этого удара я ждал уже давно. Теперь, когда это случилось, я не испытывал ничего. Разве что чувствовал себя несколько оглушенным, вот и все. Я просто пытался понять, каким образом они об этом узнали, кто предупредил их.

Вперед выступила Фатема.

— Так вот, — начала она.

Фатема хотела рассказать мне, как было дело, но на нее вдруг напала икота. Зашатавшись, она отступила на несколько шагов, словно увидев перед собой страшное видение, и тут же села на пороге соседней комнаты. Превратилась в камень. Из глаз ее скатились две слезинки и застыли на щеках, затвердев, словно драгоценные каменья. То же самое случилось и с другими женщинами. Я один был живой в окружении этих мраморных изваяний, хранивших гробовое молчание. И в эту минуту до моего слуха донеслись слабые, едва различимые, но настойчивые удары. Я прислушался. Сомнений не было: равномерные и монотонные, они доносились из-за стен, из подземного города. Я вслушивался в них и в конце концов расшифровал послание, передававшееся по всем направлениям:

«Нафиса больше не вернется. Нафиса больше не вернется. Нафиса больше не вернется…»

Последние мои сомнения, если таковые еще оставались, были рассеяны. Я понял, почему сегодня утром она вручила мне розу: она уже знала.

Море проникло во двор, потом в дом и, отбросив привычную сдержанность, стало ласково плескаться у моих ног. Оно не покидало меня ни на минуту.

Не помню уже, как закончился для меня этот день, зато явственно помню последовавшую за ним ночь. Я лежал на спине, раскинув прикованные к полу руки, с разодранными боками, и что-то вроде огромной, пресной и липкой губки елозило по мне. Я ничего не ощущал. Мной овладело каменное бесчувствие, и я перебирал в памяти все имена Нафисы. Я не испытывал больше ничего. Камень — легкий, живой и бесчувственный…

Камень легкий, живой? На другой день я обнаружил только пустую раковину — это все, что от меня осталось, а ее содержимое — моя сущность — было исторгнуто этой ночью, Я опасался, как бы неведомое существо не появилось вновь на следующую ночь, но оно больше не приходило. Значит, меня выпотрошили за один раз? В то же утро я нацарапал на стене рассказ об этом событии в надежде, что когда-нибудь — а почему бы и нет? — об этом станет известно Нафисе. С той поры надпись все глубже врезается в камень. Меня это ничуть не удивляет, и так как, пройдя насквозь, она уже проявилась на другой стороне стены, какие-то незнакомцы приходят украдкой, чтобы потрогать ее руками. Как раз этого я и хотел.

С того дня соседи снова стали бродить по городу, каждый из них стучит, где может, своим камешком.

Теперь, как только раздается стук, все, затаив дыхание, разом умолкают. Каждый из обитателей дома готовится получить в свою очередь сообщение, не обязательно такое же точно, как было получено мной, но, во всяком случае, проливающее какой-то свет на события. Только они ошибаются, эти люди, полагая, что послание придет к ним таким путем. Его принесет море, но об этом я никому не рассказываю.

Сегодня утром, например, весь дом застыл в ожидании, но ничего особенного не случилось. Жильцы снова отправились в странствие по переходам. Мне тоже не оставалось ничего другого, как продолжать мои поиски, блуждать на ощупь по улицам полуразрушенного, покрывшегося плесенью города. Море медленно накатывало, ударяя волной о крепостную стену. Несколько минут я шел ему навстречу, чувствуя себя счастливым, успокоенным, хотя мне лично оно уже ничего не могло принести. Распахнув настежь ворота, город все еще спал, напоенный свежей прохладой. Вода посылала колеблющийся отзвук утренней разноголосицы, а я вслушивался в этот нестройный хор голосов — невидимый, бесплотный свидетель, застывший над волнами. И порой мне казалось, что я понимаю язык вод: в эту минуту, скорые, как рождающееся недоверие, они заговорили о чем-то другом, а лотом вновь незаметно взялись за старое — все та же знакомая песнь, и снова я старался уловить смысл, проникая в тайну то одного, то другого слова. День восставал из пепла, и волны в мгновение ока куда-то укатили, словно ушли в землю. Я продолжал свой путь, пытаясь отыскать их следы, надеясь догнать их — напрасная надежда. Не зная, куда дальше идти, я пошел вперед, чтобы не возвращаться назад, и углубился под землю. «Тем хуже, — сказал я себе, заметив это, — судьба города отныне мне безразлична». И в этот момент я вдруг почувствовал, как что-то оборвалось во мне. И все-таки я продолжал свой путь, стараясь ни о чем не думать. Сначала я оказался в полумраке, затем, вопреки тому, что принято думать, стал почему-то подниматься вверх, и вот меня уже окутала полнейшая тьма. Но недолго я блуждал в потемках и скоро очутился в конторе Османа Самеда, который, склонившись над столом, изучал лежавшую перед ним толстенную книгу. Наверное, проверял счета. Он даже головы не поднял мне навстречу, словно мое присутствие ничего не значило, словно я вообще был призраком. И хотя на улице стоял ясный день, в конторе царил сумрак, нельзя было ничего разглядеть. А Осман Самед, видимо, был доволен и отсутствием освещения, и этой сумрачной атмосферой. Он так был увлечен своей работой, что я уж потерял было всякую надежду. Но тут он внезапно захлопнул книгу и, не меняя положения, глянул в мою сторону. При этом он приподнял руку, лежавшую на книге, которая излучала прозрачный свет. «Так вот он как освещается». Я подошел вплотную к столу, положил на него обе руки и заговорил. Как обычно, это оказались вовсе не те слова, которые я собирался сказать! Говорил я что-то совсем другое. Откуда они брались, эти слова, кому нужны все эти невнятные путаные фразы, точный смысл которых посторонний человек не может уловить, зачем этот шепот, эти бесполезные объяснения, оправдания, с которыми я приставал к нему без всякой на то необходимости, к чему все эти доказательства, которые я пытался представить в подтверждение своих слов, эти бесконечные отклонения, из-за которых я порой терял нить рассуждений? Причем я прекрасно сознавал, что делаю, и мучился этим.

Осман Самед снова уронил руку на книгу, и снова комната погрузилась во тьму. Я умолк. Он уже не глядел на меня, а только кивал головой, как бы выпроваживал меня, и опять углубился в чтение или просто делал вид, что разбирает свои бумаги, письма.

Я прошел сквозь туннель в обратном направлении, визит мой был бесполезен. Вынырнув оттуда и очутившись под палящим полуденным солнцем, я почувствовал себя совсем потерянным. Он ничего не понял из моих слов, это ясно, но я не отчаиваюсь и хочу снова зайти к нему как-нибудь на днях; надо только хорошенько продумать, что ему следует сказать. Тогда я смогу изложить все как следует… А сам ловлю себя на мысли: за это время мне станут известны еще какие-нибудь тайны.

С тех пор, как я побывал у него, стоит мне выйти на улицу, стены тут же смыкаются у меня за спиной — словно угадав мои намерения, они пытаются помешать мне, сделать так, чтобы я никогда туда не вернулся. Но когда, внезапно оглянувшись, я замечаю, что все они преспокойно стоят на своих местах, мои подозрения кажутся мне необоснованными. Хотя вовсе не обязательно быть семи пядей во лбу, чтобы разгадать их маневры.

Правда, взвесив все основательно, нельзя не согласиться, что чувствуют они себя неуютно и все-таки смеются нам в спину. Они поймали нас в свои сети, подчинили себе нашу жизнь. Взять, к примеру, меня — вообразите, я вынужден бегать всюду, едва ли не выпрашивая защиту, которая положена мне по праву, мне приходится совершать чудеса изобретательности только для того, чтобы выжить. На основе собственного опыта я наконец понял причины, которые заставляют их действовать таким образом. Присмотритесь к ним хорошенько, когда они занимаются в городе своим делом, и вы увидите, что они глухи и слепы ко всему, что их окружает, и тогда вам все станет ясно. А ведь это наши стены.

* * *

Я пытаюсь проложить себе дорогу, но не могу найти пути. Может, потому, что ищу не там, где нужно, или потому, что мне не хватает… сам не знаю чего. И чем больше я упорствую, тем меньше мне удается сделать, все оборачивается против меня. Вся наша надежда на море, и потому я решил вверить ему свою судьбу, даже если мне суждено превратиться в камень. Только в его взоре можно еще отыскать то, что некогда именовалось состраданием. Просто удивительно, почему я порой забывал об этом. Да будет мне даровано прощение! Город, новые сооружения — каким ничтожным кажется мне теперь их могущество, что за несбыточная фантазия — верить, будто можно найти тепло и укрыться в стенах города, а ведь есть такие, кто и сейчас верит в это. Выигранное время оказалось на самом деле потерянным.

Море по-прежнему занято своими играми, с наступлением ночи оно готовит нам постель. Как-то вечером Мамиа обратила на это мое внимание.

— Уж не собираешься ли ты плакать? — спросил я.

— Кто, я? Посмотри.

И она провела пальцем по своим сухим ресницам, а потом заснула с открытыми глазами. И тут я подумал о Нафисе. Море в этот момент потихоньку ушло.

С тех пор жизнь для меня начинается только по ночам. Каждая новая ночь находит свое продолжение в следующей, а днем я живу воспоминаниями. В городе, который, даже будучи мертвым, остается настороже, это ограждает от многого! Представив себе, что бы сказали по этому поводу мы с Нафисой, я начинаю смеяться. Вот уже несколько ночей у меня вошло в привычку подходить к воротам города, и пока море резвится предо мной, бросаясь то в одну, то в другую сторону, я подстерегаю отблески пламени, словно поджидающего меня у кромки воды. И вот, внимательно наблюдая за ним, я стал замечать, что оно с каждой ночью разгорается все ярче, только не могу понять: звезда ли это, жаждущая крови, или пылающая роза в руках Нафисы?

Как странно после этого возвращаться к дневной жизни, которая идет своим чередом, будто ничего не случилось. На улицах полно народа, шум, гам, открытые лавки, праздные люди на террасах кафе, из тех, что проводят жизнь в бессмысленной беготне, словом, жизнь, которую не удалось уничтожить новым сооружениям, продолжается. Я гляжу вокруг, не в силах понять, что же все-таки происходит. И хожу всюду, куда еще можно пройти. В самом деле, мне остается только получше приготовиться к следующему своему свиданию с Османом Самедом. Я не отступлюсь до тех пор, пока коварные стены не сомкнутся надо мной. Я живу надеждой на эту встречу. Строю самые разнообразные планы, продумываю до мелочей окончательное объяснение, рассчитывая убедить его, представив ему неоспоримые доводы. Немалую помощь в этом деле оказывает мне ночь. Ее влияние благотворно. Ночь указывает мне путь. И ночь, и море… В сущности, они так похожи. Но, прежде чем обратиться к Осману Самеду, мне следует вести наблюдение за розой или за звездой, это непременное условие. Пытаюсь представить себе, как пройдет наша встреча на этот раз: сначала он наверняка будет растроган и станет упрекать меня за то, что я медлил снова прийти к нему, а у меня от волнения на глаза навернутся слезы. Потом он скажет, что я могу располагать им… Его присутствие у входа в подземный город внушает мне бесконечное доверие.

Сегодня, уладив кое-какие дела и вернувшись домой к полудню, я заметил два зеленых автомобиля, остановившихся у входа. В них никого не было, и я замер на месте. К счастью, сразу же собрались любопытные, иначе мое присутствие не прошло бы незамеченным. Пустые машины. Это означало, что те, кто приехал на них, вошли в дом. Я стоял, не двигаясь, отрешившись от того, что предстало моим глазам, и более всего на свете опасался привлечь к себе нечаянно внимание. Повернуть обратно? Это как раз то, чего ни в коем случае не следовало делать. Через несколько минут началось какое-то движение, появились чьи-то платья. Лиц я не различал. Они открыли дверцы, тут же заработали моторы, и машины тронулись. Любопытные разошлись, улица приняла свой обычный вид. Я все еще стоял на месте и как бы заново проживал только что происходившую на моих глазах сцену. Войти в дом казалось мне столь же немыслимо, как немыслимо было недавнее бегство. Я воображал, что эти женщины привезли Нафису, подобно тем, другим, которые когда-то в таком же необычном автомобиле привезли ее в день нашей свадьбы. «Только бы все это кончилось, и лучше бы уже наступило завтра, а еще лучше — прошла бы целая неделя», — высказал я вслух свои мысли.

Где-то по соседству послышался рев осла, мимо проносились машины, велосипеды, улица очнулась от своего оцепенения, И я решил: надо войти — и вошел. Как только я появился во дворе, навстречу мне бросилась Зулейха. Она со смехом рассказала мне, что за мной приезжали от какого-то Османа Самеда, но, не застав меня дома, эти люди уехали, не назвавшись и не оставив своего адреса. И снова, пока она все это рассказывала, я, затаив дыхание, обливался холодным потом. Я надеялся на чудо… и вот оно свершилось.

Что мне было сказать этой женщине? Да и зачем? Ничего не придумав, я бегом бросился на улицу.

Все окружающие предметы, лица, фасады домов, их окна, лавки, даже автомобили, старьевщик, толкавший свою тележку, — все изображали притворное спокойствие. Надо подумать и главное не терять голову. Море могло бы помочь мне, но как отыскать его? Сейчас никак нельзя, ночь еще не настала. Придется все облазить. А если они вернутся в мое отсутствие? — подумал я, но тут же отбросил эту мысль: второй раз они не придут. Я пустился бегом по четко очерченным, прямым как стрела улицам, заранее зная, что не смогу отыскать их следов, и все-таки не унимался: так я ненавидел город, который держал меня в плену вместе с сотнями тысяч других, заживо погребенных в его стенах, Я обошел все улицы по нескольку раз и, ничего не найдя, вернулся домой. Дом тоже дышал спокойствием. Но стоило мне переступить порог, как кровавый ручеек, как будто и не заметив меня, вновь заструился, а стены стали исходить протяжным криком. Вскоре я понял причину этих стонов: кровь поднималась вверх по перегородкам. Из глаз моих хлынули слезы. В этот момент сбежались жильцы. Я старался скрыть от них свои слезы. Не теряя времени, они принялись петь, окружив меня плотным кольцом, обнимали, целовали меня, словно в день моей свадьбы. А уж что было потом! Они устроили настоящее свадебное пиршество, весь дом принимал в нем участие, подали роскошный обед; соседи, отбросив привычную сдержанность, дали волю своей неуемной радости, пустились в пляс. Разделяя их веселье, я думал про себя: «Это и есть конец».

И вот снова спускается ночь, и снова я стою у моря один. Оно безмолвно и недвижимо в этот вечер, но неясное пламя, что вздрагивает на его волнах, говорит как будто яснее, чем обычно: «Я иду, я иду». С нетерпением жду его и задаюсь вопросом, сумеет ли этот мир достойно принять его? И надо ли его дожидаться здесь, или лучше спуститься в подземный город? Успеет ли оно появиться раньше, чем я спущусь?

Надо обязательно повидать Османа Самеда, иначе я буду просто никчемным человеком; быть может, это бесплодное созерцание — пустой обман; недаром же другие ушли созидать город у нас под ногами, ведь это не просто прихоть. А в самом городе тем временем новые сооружения непрестанно взрываются, посылая нам и ночью и днем свое горячее дыхание. Вызывающе надменные, они несут с собой смерть, сметая все на своем пути. Сколько людей погребено под ними или уничтожено жаром, излучаемым их стенами! Бесчисленное множество. И это не считая тех, кого выставляют напоказ над их крышами с каждым восходом солнца. Я гляжу на людей, которые ходят, работают, обмениваются рукопожатиями, и не понимаю, почему мы все еще здесь, в то время как где-то под землей существует другой, более надежный город. Конечно, знать это — мало, надо еще иметь возможность проникнуть туда. Так пускай каждый из нас в таком случае приложит старания, вместо того чтобы растрачивать попусту свои силы на это бессмысленное существование. Хотя бы ради того, чтобы вырваться из сетей соучастия, раскинутых собственными нашими стенами, которые с остервенением преследуют нас и как бы ненароком выталкивают население под надзор новых сооружений.

Спустилась ночь; я выхожу из дома, иду на встречу с морем. Эта ночь, возможно, будет последней. Неподвижное море подстерегает меня в самом конце улицы. Потом вдруг взывает ко мне и начинает преследовать меня, окружая и сбивая с пути хитросплетением улиц. Оно то разговаривает со мной, а то вдруг смеется, меняя свой облик непрестанно. Всю ночь я буду бродить по этому городу, а потом там, под землей, и оно будет следовать за мной по пятам.

Всю ночь я бродил.

Всю ночь я бродил. И теперь, дойдя до ворот того или другого города, я забываю о море, как забываю о времени: а оно, умиротворенное, несет где-то в глубине на своих волнах огненное кольцо — свет, растущий по мере того, как расширяется пространство, окутанное молчанием ночного сумрака, созвездие, которое грезит, излучая свет, оборачиваясь то пламенем, то женщиной. И вскоре на морской арене образуется иной круг, воздух очищается и начинает полыхать, и вот из центра этого пламенного круга поднимается роза Нафисы.

Силясь не потерять сознания, я долго смотрю на нее. И когда мои измученные бессонницей веки смыкаются, первые лучи солнца рассекают белесый утренний туман.

* * *

Уже две недели о море нет никаких вестей… Словно его никогда и не было. От засухи, которую поддерживает огонь новых сооружений, город совсем затвердел, того и гляди растрескается. Некоторые утверждают, что море еще вернется. Но кто это знает наверное? Остается только ждать… Ждать, ждать, несмотря на то, что новые сооружения дымят, гремят, свистят у наших дверей, над нашими головами, несмотря на то, что дышать становится все труднее, что одежда затвердевает на наших телах, что наши руки, наши глаза постепенно умирают, изнашиваясь потихоньку, — ждать, несмотря ни на что. Огонь с жадностью пожирает стены города (порыжелые и пожелтелые на фоне синей пустоты), так что долго ему не протянуть.

Зато ириасы возвратились. Они летают плотными стаями и порою образуют в небе огромные колеса безупречной формы. Посланий нам они больше не приносят. Долгое время мы сносили их насмешки, теперь же кроме жестокой расправы ждать от них нечего.

С яростью набрасываются они на город, лишая нас остатков воздуха. Какие же они злые! Вскоре, однако, им придется атаковать вместо нас камни; чувства наши притупляются, и мы уже почти не отдаем себе отчета в том, что творится вокруг. «Надо покончить со всем этим», — говорю я себе без особой убежденности. Покончить? Образовалась щель, которая в конце концов поглотит все.

Два дня назад я, думая о чем-то другом, рассеянно спросил Мамию:

— Что нам делать?

— Все разрушить до основания.

У меня дух захватило. Она ласково глядела мне прямо в глаза, видимо, верила в доблесть разрушения. И тут я понял, что все мы и каждый из нас в отдельности живем в обреченном на гибель мире. Самым забавным было то, что она глубоко верила в свои слова, и потому говорила без малейшего колебания. Она не отрывала от меня испытующего взгляда, исполненного нечеловеческой мысли.

— Ты сама смогла бы это сделать?

— Конечно.

Тем и закончился наш разговор, вернее — я отказался продолжать его. Между мной и Мамией выросла стена.

Теперь уже никто не говорит о море. С наступлением ночи я выхожу, всякий раз надеясь встретиться с ним на углу улицы, но город остается мертвым, он весь изъеден дырами и трещинами. Я долго разгуливаю по улицам, затем возвращаюсь домой, никогда еще дом не казался мне таким молчаливым. Проворная ночь проникает в него и уходит прочь, когда ей вздумается, словно здесь никто уже не живет. Разве что иногда послышится чей-то голос, но слов разобрать невозможно. Не в силах вынести этого оцепенения, я снова иду бродить по улицам. Задолго до рассвета ириасы поднимают крик. Боже, до чего же они несносны, просто невыносимы! Напрасно я затыкаю себе уши — их вопли настигают меня повсюду.

Долгое время не виделся я с Аль-Хаджи, и вот сегодня решил наконец заглянуть к нему. Он стал совсем другим человеком. Я удивился, до чего же он теперь похож на Нафису — такой же точно вид, какой был у нее перед тем, как она покинула нас. Разумеется, он знал о ее исчезновении и говорил со мной об этом с величайшей осторожностью и тактом. Теперь я диву даюсь, почему в час тяжкого испытания мне и в голову не пришло обратиться к старинному другу, зачем-то мне понадобилось идти к почти незнакомому человеку — Осману Самеду, Но бывают вещи, которых объяснить нельзя. Стоило мне войти в его лавку, и я тут же забыл об опасности. Как всегда, беседа с ним подействовала на меня успокаивающе, на сердце у меня потеплело, раза два или три я даже засмеялся. Там находились и другие мужчины, которых я не знал, и чувствовали они себя не так свободно. Я сидел на своем обычном месте в углу, они в основном слушали, лишь изредка вмешиваясь в разговор. Однако постепенно у меня стали возникать вопросы на их счет — кто они такие? — и теперь уже я начал чувствовать себя стесненно. Внезапно я догадался: они поднялись сюда из подземного города! Это было ясно, стоило только взглянуть на них.

И тут вдруг мне наконец открылся смысл всей деятельности Аль-Хаджи. А я-то в своем ослеплении возлагал все надежды на этого Османа Самеда, тогда как рядом со мной, здесь, в этом месте, куда я ходил столько лет… Глупец, трижды глупец, вот кто я есть!

Мужчины покинули лавку, а Аль-Хаджи, проводив их до двери, вернулся ко мне, лицо его светилось привычной добротой. Он заговорил со мной так, как говорил только что с теми, кто ушел.

— Это все гораздо серьезнее, чем принято думать. Люди не хотят мириться с этим, но давно пора понять: надеяться не на что, все так и будет продолжаться, пока город не сметут с лица земли.

Его слова свидетельствовали о том, что он понял: я тоже в курсе. Я был потрясен. Это он-то, который и вида прежде не подавал, теперь вел себя так, словно мы всегда вместе хранили эту тайну. Я дрожал от радости и от ужаса одновременно. Мысленно я обратился к Нафисе, выражая ей свою признательность. И вдруг в самый разгар нашего удивительного разговора с Аль-Хаджи на пороге лавки появился какой-то парень! Лет двадцати, босой. Он вошел неслышно и теперь молча ждал. Аль-Хаджи улыбнулся и сразу встал. Я понял: сейчас должно что-то произойти. А так как я наблюдал за этой сценой со своего места, старик сделал мне знак, чтобы я подошел поближе к двери, и я без малейшего колебания тут же выполнил его указание. С выражением полного безразличия на лице я разглядывал прохожих, не упуская из вида молодого человека. Потом вдруг парень неожиданно юркнул в толпу и исчез за поворотом улочки. Я в изумлении повернулся к Аль-Хаджи, а он, не дав мне раскрыть рта, сказал с самым естественным видом:

— Надо быть расторопнее.

— Расторопнее?

— Чтобы поспеть за ним.

— Как же теперь быть?

— Он сейчас вернется.

Я старался уловить смысл его слов, и тут вдруг меня как громом поразило: в руке у меня появилась роза Нафисы! Ее сияющий вид наполнил мою душу невыразимым покоем, вселил в меня уверенность; Аль-Хаджи по-прежнему улыбался.

Почти в ту же секунду два новых сооружения взлетели на воздух. Вот так все это началось или, вернее, кончилось. На улице, как обычно, было полно народа, толпа отшатнулась, послышались крики, ропот прокатался из конца в конец площади, и началась паника. Спировиры уже сновали в воздухе, какая-то женщина, держа на вытянутых руках свое покрывало, пронзительно закричала:

— Вот чего заслуживают эти!..

Не докончив фразы, она рухнула наземь, лицом вниз. Стало смеркаться, хотя было еще рано. Казалось, мы разом очутились в далеких грядущих временах. Я до сих пор помню, как меня буквально пронзило ощущение этого небывалого превращения, которое тут же подтвердилось словами Аль-Хаджи:

— То, что делается сегодня, — не в счет, это не самое главное.

— А что тогда считать главным?

Он внимательно посмотрел на меня.

— Песнь жизни — в грядущих веках.

Мы умолкли и стали прислушиваться. По улице прокатилось эхо еще двух взрывов, вскоре последовал и третий, потом начался такой грохот, что можно было подумать — близится конец света. Море! Оно возвращалось, сотрясаясь от неистового хохота; скользя с неимоверной быстротой, стены переплетались узлами, затем вдруг вздыбились и сомкнулись над городом, набросив ночной покров поверх той ночи, что освещалась тучами разбушевавшихся спировиров. Однако вскоре им пришлось уступить место звездам, которые, вспыхивая, расщеплялись, прорезая тьму огненным градом, со свистом носившимся по узким проходам; одни стены лопались, словно были стеклянные, другие как бы размягчались и медленно оседали. Звезды ринулись навстречу друг другу, оставляя за собой огненные вспышки. Аль-Хаджи с безмятежным видом улегся посреди лавки, словно выполнил свой долг. Я хотел было последовать его примеру, но он знаком дал мне понять, что я должен оставаться у двери с розой Нафисы в руке, Я послушно вернулся на свое место. Время шло, и сколько его прошло — неизвестно, но я был спокоен. Где-то далеко в самой глубине прокатился неясный гул, и вдруг позади меня раздался сильный треск, лавка содрогнулась. Настал, видно, ее черед, и до нее добрались разрушительные силы. Тут Аль-Хаджи закричал, чтобы я ни в коем случае не оборачивался, что бы там ни случилось. Едва он успел сказать это, как за спиной у меня вспыхнула звезда, она могла бы затмить блеск и тысячи солнц. Я похолодел. А она запела. Поток крови хлынул у меня из-под ног, устремляясь на улицу. Страшный удар в поясницу отбросил меня к порогу; звезда взорвалась почти бесшумно, послышался только слабый звук, похожий на икоту. Кровь высохла, но песня не смолкала. Застыв в дверном проеме, я слушал эту песнь, все более проникаясь уверенностью, что от Аль-Хаджи не осталось ничего, что за моей спиной вообще не было ничего, кроме непомерной зияющей пустоты. Я и не пытался оглядываться назад, внимание мое было приковано к сиреневой трещине в стене прямо напротив меня, формой своей напоминавшей кинжал. Поэтому я не видел — и даже не слышал, — как появился тот самый босой парень.

— Прошу вас, встаньте.

— Извините меня.

Без всяких затруднений я рывком поднялся на ноги.

— Дайте мне розу.

И так как я колебался, он продолжал:

— Вы все поймете потом.

Как только я отдал ему в руки розу, глаза мои тут же закрылись сами собой.

Вскоре я почувствовал, что куда-то иду. Я шел вперед, следуя за молодым человеком, которого снова не видел и не слышал, вернее, не шел, а стремительно летел по странно притихшим, пустынным, настороженным улицам. Окружавший меня ночной воздух казался таким ласковым, прожекторы вспыхивали и медленно гасли во тьме.

Глаза мои снова открылись. Я засмеялся.

* * *

Надо будет получше изучить структуру подземного города, иначе я не смогу приспособиться как следует к новым условиям жизни, которая мне предстоит, Я нисколько не сомневался теперь, что самые основы второй фазы существования вписаны в эту структуру. На первый взгляд, она является точным повторением верхнего города, только как бы в перевернутом виде и скрыта в нижних слоях. Однако есть между ними и существенная разница, она состоит в том, что подземный город не знает границ, последних его оборонительных сооружений не может достичь никто из его жителей, бесполезны и все прочие способы разведки, какими бы надежными они ни казались; к тому же владения его все равно простираются еще дальше. Короче говоря, на мой взгляд, этот город уходит корнями не в землю, в собственном смысле этого слова, а вообще в мир, с которым он при помощи всевозможных каналов и антенн поддерживает тесную связь, такая связь недоступна ни одному наземному городу. Подобная структура позволяет ему создать множество жизненно важных узлов, а главное — главное! — создать неисчерпаемый потенциал мощности, поэтому ему не страшна никакая атака, даже внезапная, туда невозможно проникнуть ни силой, ни хитростью. На поверхности такое можно вообразить себе, но реализовать практически нельзя. Представляете: создание запасных жизненно важных узлов! Это такая защитная система, которой можно только позавидовать, она обеспечивает непреодолимый заслон в виде недосягаемых зон, преобразующихся в своего рода аккумуляторы, которые в случае необходимости могут сами по себе превращаться в источники энергии! Их, бесспорно, следует рассматривать как живую часть этого города.

Составить перечень кварталов, состоящих из такого рода организмов, я полагаю, будет не так-то просто. Приступая к этой операции, я должен учитывать неведомые, непривычные для нас в повседневной жизни трудности, с которыми придется столкнуться. Так, например, каждая часть общего ансамбля, каждая система располагает собственной автономией без всяких ограничений, даже более того — самостоятельно воспроизводит очертания города. Так вот, прогуливаясь только в одной из них, трудно обойти все целиком. (А как же в таком случае исследовать остальные? — спросите вы. Думается, надо вооружиться терпением, которое все может преодолеть.) Главное затруднение, увы, заключается не в этом, самое сложное — в установлении взаимоотношений со всей совокупностью в целом, с совокупностью города, совокупностью каждого квартала — она существует всюду и всюду одинакова. Предположим, вы находитесь в центре какого-то комплекса: совокупность других, так же как и совокупность города, короче, всего окружающего, повторяется с точностью до мельчайших подробностей, во всех своих чертах. Тут-то и возникает проблема тождества, и вы уже не можете делать выводов о существовании других систем, можете только высказать свое предположение, непроверенную гипотезу. Кроме того, не следует забывать в своем описании — если стремиться к его полноте — природу отношений с поверхностью. Это только кажется, что верхний город вздымается свободно над землей, в воздушном пространстве, где взгляд не встречает никаких препятствий, на самом деле его поддерживает и питает живая, жизнедеятельная подземная основа. Не подозревая об этом, город постоянно испытывает на себе ее влияние. Необходимо установить, каким образом это влияние осуществляется и воплощается в жизнь.

Изучить, исследовать, словом, сделать обзор подземного города — задача, на первый взгляд, нечеловеческая! Но, как бы там ни было, на свете нет ничего невозможного, так мне думается.

На деле все оказалось гораздо проще! Во всяком случае, в какой-то мере. Я привожу, не изменив в нем ни слова, краткий рассказ, услышанный мной от тех, кому некогда была поручена связь с моим старым городом:

«Взорвавшись поочередно, новые сооружения взлетели на воздух все до единого, и сразу же вслед за этим распались, рухнули стены: город был мертв, оставшиеся жители, словно высохшие деревья, торчали среди руин, застыв в том положении, в каком застигло их обрушившееся на город бедствие, пока море, нараставший рокот которого слышен был давно, не накрыло их своими волнами, несущими вечное успокоение».

Порою мне все еще слышится прибой, его неумолчная песнь, и тогда в душе моей оживают былые сны, я вспоминаю о море.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

На вопрос, который мне задали и который каждый читатель вправе задать себе в свою очередь: почему в этом романе алжирская драма заставила меня описывать ее в таком стиле и почему эти великие и страшные годы представлены мною в таком ужасающем, сказочном обрамлении, я и сегодня не сумею, пожалуй, ответить. Почему Пикассо написал «Гернику» так, как он это сделал, почему он не стал восстанавливать реальные исторические события? По правде говоря, трудно до конца объяснить ту или иную манеру письма, которая далеко не всегда является отражением заранее продуманной теории, скорее уж это воплощение некой интуиции или предвидения, не имевших ни формы, ни названия до того, как книга начала писаться. Лишь в этот момент я внезапно осознал всю безграничность пережитого ужаса и в то же время невероятно быстрое привыкание к нему, что, несомненно, и определило столь странную, на первый взгляд, манеру письма, пронизанного предчувствиями и призрачными видениями. Непередаваемый кошмар данной секунды, стоит ему свершиться, через какой-нибудь час может показаться всего лишь банальным происшествием, которое вряд ли оставит след в душе очевидцев, равно как в душе виновников и пострадавших. Немного пролитой крови, немного истерзанной плоти, немного пота — разве существует на свете более непривлекательное, более унылое зрелище? Ужасу неведомы глубинные превращения, ужас может только повторяться, неизбежно теряя свою остроту.

Попробуйте описать его на примере конкретных манифестаций, и вы увидите, что получится либо протокольная запись, либо злая насмешка, неизбежная спутница любого ужаса, который никогда не скупится на беды, поражая нас своими щедротами, и в конце концов мы попадаем в его ловушку — привыкаем. На протяжении нашего исстрадавшегося, истерзанного века, исходящего криком боли и отчаяния, привычка к несчастью стала практически необратимой. Поэтому то, что произошло в Алжире, никого не могло поразить новизной: истребление людей во время последней войны, чудовищность концентрационных лагерей, мерзость атомной бомбы — все это и без того уже неотступно преследовало человечество по ночам. Как рассказать об Алжире после Освенцима, после Варшавского гетто и Хиросимы? Как сделать, чтобы то, что еще осталось сказать, могло быть услышано и не было поглощено этим огромным дьявольским облаком, которое столько лет витает над миром, не растворилось бы в привычном аду, которым ужас сумел окружить себя, да и нас тоже?

И тогда я понял, что могущество зла нисколько не поражает в обычных своих проявлениях, зато может привлечь внимание в иных, свойственных ему одному сферах: это человек и сны, бредовые сны, которые зарождаются сами по себе и которые я попытался облечь в определенную форму. Согласитесь, что этого нельзя было сделать посредством обычной манеры письма. Обратимся снова к «Гернике»: в этой картине нет ни одной реалистической детали — ни крови, ни трупов, а между тем она является воплощением ужаса. Пикассо лишь зафиксировал на своем полотне те или иные кошмары; разумеется, для него это не было обычным композиционным построением. Прежде всего, это отражало то, что он сам знал или предчувствовал; это были кошмары, преследовавшие и его вместе с другими людьми, но только он один сумел придать им лик, в котором с тех пор каждый узнает что-то свое. Да, он избрал перифразу, дабы обозначить то, что на самом деле не имеет имени, — «Герника», и это стало достоянием пробудившегося от сна коллективного сознания, вернее, было уже достоянием коллективного подсознания до того, как вышло из-под его кисти. В том-то и заключается главный смысл его деяния: он помог человечеству разрешиться от бремени снов, все остальное второстепенно.

«Кто помнит о море» — попытка того же рода, то есть, иными словами, это не просто развлекательное чтиво, но глубоко прочувствованный собственный жизненный опыт, своего рода противостояние, противоборство. И потому я не мог писать эту книгу в реалистическом стиле, хотя и не собираюсь отрицать его неоспоримые достоинства, такой стиль необходим для воссоздания жестокой эпопеи, страшной трагедии, для исторических свидетельств и документальных рассказов… Я же хотел исследовать другую сторону событий, которая является смешением рая и ада, но сами посудите, возможно ли с помощью обычных средств передать то, что походит и на рай и на ад? Тут следует, пожалуй, прибегнуть к образам по меньшей мере фантасмагорическим, если не апокалипсическим, это единственный способ пролить некоторый свет в бездонные глубины. Меня нисколько не удивит, если в этой книге обнаружится сходство с научно-фантастическими романами. Но разве в лучших из них, точно так же как в загадочном, хоть и прозрачном языке снов, не находят отражения неотвязные мысли, желания, страхи, самые распространенные мифы как прежних, так и нынешних времен, не всплывают на поверхность надежды и упования, населяющие потаенные уголки человеческой души? Они дают нам возможность соприкоснуться с неведомыми глубинами в несравнимо большей степени, нежели так называемая «реалистическая» литература. К тому же стоит, очевидно, принять во внимание тот факт, что произошло это совершенно случайно, ибо раньше я никогда не читал научно-фантастических книг.

ПЛЯСКА СМЕРТИ

Незаметно Родван добрался до косогора, усеянного торчавшими повсюду известковыми камнями. Ему открылся другой склон, более крутой и неприветливый в сравнении с этим, пологим и зеленым, по которому он поднялся сюда. Там, среди порослей чебреца, тоже теснились разломы этих белых камней, сплошь покрытых пятнами лишайника, а над ними нависали метелки камыша и полыни.

Он остановился, но не оттого, что устал или был поражен открывавшимся ему видом, хотя представшая перед ним панорама гор, которые окаймляли раскинувшуюся внизу глубокую долину, и в самом деле была впечатляюща.

Все было исполнено какого-то особенного покоя, волнующей тишины, залито бездонным солнечным светом. Непрерывная линия горной гряды, похожей на зеленоватую ящерицу, была окутана испарениями, и эти облака, оседавшие между вершинами, только подчеркивали величие и тяжесть гор. На их ярком фоне проступали плантации виноградника и олив, среди которых попадались, радуя взор, то пальмы, то вишневые, то ореховые деревья. И их хоровод вызвал в его душе какое-то странно знакомое ощущение, отозвался в сердце чем-то родным и приятным.

Он созерцал все это, ни о чем не думая. Собиравшаяся гроза, гул, в котором смешались все шумы и звуки, — все это теперь осталось где-то позади, отдавалось лишь пульсацией в висках, отголосками каких-то мыслей, порывов, желаний, сожалений, которые вдруг внезапно и резко накатывали и, словно прорезая всю толщу неба, вновь отбрасывались по прежней траектории назад, где был источник, их порождающий, — в город.

Вот уже добрых полчаса, как он вышел из его раскаленной белизны. Теперь его громада едва угадывалась на горизонте. Но грохот все еще преследовал Родвана. Он вспомнил, как пронзило его там ощущение какого-то окаменения, оцепенения. И снова это состояние завладело им. И так сильно, так давяще, что взгляд его, брошенный вдаль, словно застыл, остановившись на городе.

Глубоко упрятавшись под козырек медного цвета бровей, глаза его пристально всматривались в пейзаж. Продолговатые, золотисто-карие, они казались прозрачными, неподвижными. Будто он вслепую, на ощупь двигался вдоль глухой стены. «Всего лишь тридцать! — чей-то насмешливый голос прошептал ему на ухо. — Тебе едва исполнилось тридцать, и впереди еще столько лет, которые надо как-то растратить!» Родвану хотелось, чтобы непоправимое случилось сейчас же. Он продолжал всматриваться в даль. Тень набежала на его лицо, опустилась с усыпанного веснушками лба на гладкие вытянутые щеки, заострилась на кончике носа, собралась в комок на поджатых губах и подбородке.

«Темно, — подумал он. — Темно и глубоко, и вихрь водоворота. Наверное… лучшим выходом было бы… броситься туда, окунуться в эту бездну…»

«А потом упасть на дно и пройти сквозь него, — снова послышался ему тот же голос. — А потом…»

— И что же потом, черт побери?

«Выйти где-нибудь на другой стороне земли!..»

Родван подумал: «Чем меньше будешь раздумывать, тем скорее бросишься вниз. К чертям собачьим терпение!..»

«Попытайся найти выход… Такие вещи приходят на ум сами по себе, без особых размышлений… Вот оно уже близко, вот-вот произойдет».

— И тем скорее броситься! — закричал Родван, чтобы пресечь весь этот лезший в голову вздор.

Горы отозвались на его крик, но быстро погасили слабые отзвуки эха.

Все это и… «остальное» сделали ненужными всякие слова. Да, именно излишними, пустыми — всякие слова. В том числе и те, что нашептывал ему этот неуместный голос. Родван не помнил, где и когда слышал его, однако он был знаком ему, хотя и был приглушен, словно прорывался сквозь толщу тишины. Но он был так навязчив, так неотступно преследовал его своей назойливой доверительностью, что уже воспринимался как нечто постоянно сопровождающее тебя, хотя облик его различить было невозможно.

«Невозможно, говоришь, различить? Ведь на самом деле, дитя мое, наш город не столь уж и прекрасен, как это принято считать. Возможно, что те, которым нравится так думать и верить в это, и повторять, наивно пытаются приукрасить его чем-то, в чем он вовсе не нуждается. Это все — результат внешнего воздействия. Вне всякого сомнения. Все эти… визитеры, туристы, которые посещают его! А город-то старый и давно уже утратил свою привлекательность. Не понимаю только, что влечет к нему все эти толпы любопытствующих».

— Но мне-то все это зачем?! — снова воскликнул Родван.

«А нас вот немало огорчает, даже раздражает вся эта его власть над иностранцами и их непрекращающееся в нем присутствие. Это трудно выразить! Мы…»

От каменистых склонов гор с торчащим местами редким и хилым кустарником исходило сухое, раскаленное дыхание июньского полдня. Как и накануне, и во все предыдущие дни, погода стояла безветренная, воздух был неподвижен, и казалось, что он загипнотизировал пространство, остановив волнообразное движение полей, на которых колосилась пшеница. Тишину не нарушали ни полет птиц, ни жужжание насекомых. Время шло, но солнце сияло все так же ярко. В его лучах очертания предметов поражали своей четкостью, все представлялось настолько ясным, прозрачным, что казалось, вот-вот готово раствориться в потоке света и исчезнуть навсегда, рождая в душе тоску и сожаление… «Невозможно различить его? Но мы-то, пока все эти люди, проникая повсюду, без устали восхищаются им, обнюхивают все его уголки, восторгаются его площадями, памятниками, — мы-то остаемся все время на заднем плане. Стоим — вроде как статисты на сцене, которым они отводят определенное место и которым дозволено делать только то, что дозволяют они! Мы сами-то, разве мы могли бы претендовать на ту свободу, с которой они, эти визитеры, накатывают на наш город, а потом оставляют его? Ведь совершенно очевидно, что нас в таком случае рассматривали бы как нечто несуразное, несовместимое с существующим порядком вещей. Мне не раз приходила в голову мысль бежать отсюда, но я всегда вспоминал о тех — их не так уж много, конечно, — кто уехал отсюда. Что стало с ними? Да и с теми — которых еще меньше, — кто был вынужден покинуть город против своей воли? Один из них, мой знакомый…»

Как и накануне, и во все предыдущие дни, воздух вдруг загустел и приобрел даже как бы вкус меда. Как и накануне, и во все предыдущие дни, корабль, что входил в порт и, казалось, застыл на неподвижном зеркале воды — столь незаметным было его движение, — озарился сиянием. Солнце нисходило теперь на синеющие оливковые плантации, на виноградники, окруженные кипарисами, словно изгородью, и постепенно яркий свет его бледнел, сгущался в туман, окутывающий землю. Казалось, что уступы гор теперь парят в ее лучезарном дыхании, плывут в воздухе сами по себе, и только вершины удерживают их стремительное движение, горделиво и спокойно возносясь в заоблачную высь, за пределы мироздания и времени. Но сумерки окутывали и это поднебесье, добирались и до этой верхней границы земли.

А Голос все так же настойчиво шептал в самое ухо Родвану: «Один из них, мой знакомый… он говорил, что навсегда предан своему городу, благословлял провидение, что ему выпала доля в нем родиться, говорил, что целует стены его, и даже заявлял: „Клянусь господом богом, пусть лучше буду жить в нищете в родном городе, чем в знатности и богатстве в чужом!..“ И если когда-нибудь тебе придется вспомнить мои слова (хотя это и маловероятно, ведь в твоем возрасте все то, что говорят взрослые, кажется пустым звуком), не осуждай его!»

От золотого корабля вдали все еще исходило сияние. Родван, восседая на высокой скале, походившей на закутанную покрывалом голову женщины, наблюдал за этим судном. Какой груз привезло оно? Наверное, никакого, скорей всего, шло сюда порожним.

Видение корабля исчезло. Полукружие гор, окаймляющее берег, растворилось в опустившейся тьме. И сразу же в иссохшем воздухе неожиданно повеяло прохладой, которую несла с собой ночь. У Родвана было такое ощущение, что и тело его как будто стало легче, расслабилось. Ноздри расширились, чтобы полнее вдохнуть это ласковое дуновение, веки сомкнулись, чтобы отдохнуть в его омывающей свежести. Пространство вокруг теперь было подернуто мглой, солнце утонуло за горизонтом. Ни покоя, ни беспокойства не было в душе Родвана. Он просто размышлял, прикрыв глаза ресницами, на которых играла улыбка. Он мог сказать даже, что ждал сейчас свидания с самим собой…

А Голос все шептал: «Только невозможно припомнить его лицо? Однако никто и никогда в нашем городе не хотел больше, чем этот человек, затеряться, заставить забыть о своем существовании. Как часто из глубины души ему слышался приказ, обязывающий его показаться всем на глаза, обнажить всю правду, которую знал только он. Но он прятался, таился. И не по злой воле! Скорее из-за стыда, от боязни впасть в грех гордыни. Ведь таким, как он, которых сам факт присутствия на этой земле удручает, кажется, что они причиняют ей боль, и такие, дитя мое, достойны нашего уважения. Камням, которые очаровывают любопытных чужестранцев, мы предпочитаем таких людей. У того моего знакомого было какое-то дело… Он отличался от всех своих сограждан душевной мудростью и чистосердечием, простотой, скромностью… ну, он… знаешь, он… в общем, он даже, за исключением своего дома да принадлежавших ему магазинов, и не бывал почти нигде, не посещал почти никого, кроме… Но этого было достаточно, чтобы предъявить обвинение…»

Вдали послышался собачий лай, приветствовавший наступление темноты. В ответ тут же раздался другой. Но эти звуки не могли заглушить тихое присутствие Голоса, прорывавшегося откуда-то к нему сквозь еще различаемое пространство. Родван воспринимал этот голос вместе с привычным дыханием окружающего его мира и даже ожидал его. Может быть, потому, что, ожидая разговора с самим собой, надеешься на что-то? Но надеялся ли он на это в глубине души? Вот сейчас, сидя здесь, забравшись на эту скалу? Объятый ночью и сознанием своего одиночества, которое, казалось, и не думало покидать его ни сейчас, ни позднее? Спустится ли он со своей скалы?

Продолжая разговаривать с ним как с маленьким, Голос отыскал-таки и задел в нем его чувствительную струну, и тогда Родван понял, что этот Голос его одолеет, убьет, хотя и было невозможно припомнить лицо того, кому он принадлежал.

«Только невозможно различить его? Ну так вот, настал день, когда, покрытый позором, он, словно убийца, должен был бежать из города. И не нашлось никого, кто бы мог защитить его! Даже жена его не сделала этого! Что она сказала на это? Призналась, что терпела его злодеяния только из-за покорности и смирения. И ей поверили, настолько всем претила сама идея, что можно было быть соучастницей, притворяясь, что не участвуешь в притворствах и обмане других. Искренне поверили той, которая для своего собственного удовольствия задумала и осуществила обман, в котором увяз ее муж, расставила сети, в которые он попался. А как средство завлечь его туда, как приманку она выбрала — и я говорю это не без содрогания — свою собственную сестру, ибо знала, кого выбирать. Сестре ее, назовем ее Нахира, было всего лишь тринадцать лет. Тринадцать лет, слышишь?! Она часто приходила к своей замужней сестре. Даже менее всего склонные к снисходительности люди ничего не могли бы сказать плохого по этому поводу, ведь родители разрешали эти визиты. Разве не ходила она в дом к другим членам своей семьи? Правда, родители с достойной похвалы заботой выпускали ее каждый раз на улицу только в сопровождении черной служанки Месъуды, и Месъуда вела ее темными и пустынными закоулками, подальше от людских глаз, нескромных взглядов, так, чтобы пройти незаметно… Ничего более надежного и придумать было нельзя. К тому же Нахира плотно закутывалась с головы до ног в свой хаик[5], так что ее совсем было не узнать. А по-другому и быть не могло. Все эти меры предосторожности были лишь свидетельством уважения семейством (ну, положим, Теурки) нравов своих сограждан, расположением которых оно пользовалось.

Нахира таким образом частенько навещала свою сестру, и все знали об этом. К тому же люди были осведомлены и о продолжительности этих визитов, которые в большинстве случаев не превышали одного дня, да никто бы и не запретил ей при случае погостить там еще денек-другой. Знали, наконец, и о том, как принимала свою гостью старшая сестра: каждый раз с таким непритворным радушием, словно сестра впервые переступала порог ее дома.

Удивляясь непомерным излияниям чувств, которыми сопровождались эти встречи сестер, муж прерывал их словами:

— Да предложи ты вначале что-нибудь попить холодненького своей сестре и Месъуде! — и добродушно улыбался.

Черная служанка вскоре возвращалась к своим хозяевам, мужчина удалялся в одну из комнат, куда вскоре приходили и обе сестры.

Девочке нравилось это, она даже торопилась сюда. Казалось, в этот момент благодать, излитая на нее — о господи! — прямо с неба, переполняла ее — Нахира так и светилась вся от радости? А это трогало сердце мужчины, зачаровывало его. И он любовался ею, весь во власти этих чар. А она, вроде бы вовсе и не замечая этого, продолжала… лишь повиноваться своим желаниям. Иллюзия? Но именно это и было воспринято как неопровержимое доказательство…»

Влажность нарастала, вокруг повисли завесы густого тумана, и Родван поднял воротник куртки. Но ни поглотившая его тьма, ни волны свежести, обдававшие его, холодившие спину, не смогли, однако, отогнать ощущение какой-то нереальности. «Тем быстрее будет мое падение со скалы, — думал он, — и это никем не будет замечено, не будет нигде упомянуто… Там… на дне… меня ждет лишь одно беззвучное слово, а потом…»

«Найти какой-нибудь другой выход?..» — сказал ему Голос.

«…Взгляды, прикованные к этому ореолу, расплывшемуся вокруг…»

«Только невозможно угадать, чье это лицо?

…Нахира, лежащая на спине…

Ее сестра только и ждала того момента, когда ее муж…

Она так сильно прижимала его, что сердце его замирало… Он слабо сопротивлялся, прежде чем все случилось… Но какие прекрасные, потрясающие минуты они испили медленными глотками… Свет занимавшегося дня… Но через несколько мгновений дробь ударов дверного молота заставила их подняться, всех троих, с удивленными взглядами… Они прислушались: ведь они никого к себе не ждали в этот час. Но удары в дверь больше не повторились. И они в этот раз зашли еще дальше в своих…»

Уже стояла глубокая ночь, когда Родван пошел обратно. Головная боль сжимала ему обручем лоб, давила на глаза, оглушала его. Но он шел большими шагами, не глядя, куда ставит ноги, и полы его куртки, распахнувшейся от ходьбы, били его по узким бокам.

Это точно, он совершенно ее забыл, эту женщину — Арфию! Родван идет рядом с ней. Но она говорит так, словно она сейчас одна в этой ночи. Родван представляет себе ее силуэт, каким он всякий раз возникал перед ним в свете уличных фонарей: высокая, крепкого сложения, с ложбинкой на спине до покатых округлостей зада, с пышными выступами бедер. И как бы случайно прикрепленная сверху к этому большому телу маленькая голова, создающая впечатление остроконечной вершины, усиленное пронзительным взглядом ее черных глаз под вскинутой аркой бровей, поднятым, словно от ветра, кверху носом и постоянно играющей на презрительно поджатых губах улыбкой. Синий шарф, завязанный сбоку, туго стягивал надо лбом ее волосы, не давая ни одной прядке пробиться наружу. На босых ногах — мужские ботинки, «Мы с ней одного возраста, — подумал Родван. — Ей тоже тридцать». Эта женщина порождает в нем ощущение, которое ему никак однозначно не определить. Что-то вроде удивления. Но удивления, смешанного с восхищением, с чувством освобождения от чего-то гнетущего.

Вернувшись в город на рассвете, еще во власти ночных своих размышлений, он не замечал ничего вокруг. И вдруг буквально наткнулся на нее. Только Арфия могла встретиться ему так неожиданно. Она же, схватив его за руку, просто сказала:

— Надо же! Это ты?

И они пошли вместе. Ничуть не заботясь о том, слушают ли ее, Арфия рассказывает:

— Он снова орет, снова скандалит: «Оставь меня! Оставь меня!» А я спрашиваю его: «Зачем тебе надо это, упрямец?» И Басел тоже говорит ему: «Ну что ты упрямишься, как осел, Слим?» А Слим все свое, все орет: «Не тронь меня! Слышишь?» Я ему: «Ведь ты тут сдохнешь один!» А он опять орет: «И пусть я сдохну! Пусть сдохну к чертовой матери! Но я предпочитаю сдохнуть, чем идти за вами!» А я говорю: «Ну и подыхай. Только не вопи так громко». Но он все не унимается: «…я ни о чем другом вас не прошу!» — «Ты просто вынудишь нас уйти и бросить тебя здесь!» И я отошла от него. Больше не стала обращать на него внимание. «Эй вы! Подойдите сюда!» Басел и Немиш молча следуют за мной. Слим теперь кричит потише: «Я хочу только сдохнуть, и ничего другого!»

Я оборачиваюсь к нему:

«Видишь эту гору? Вот там мы тебя и схороним!»

Басел тоже ему говорит:

«Ну как, дотащишься туда?»

«Да он и не шелохнется, — отвечаю я Баселу. — Тем хуже для него. Мы будем вынуждены его здесь бросить».

Слим ворчит:

«Подождите меня. А ты тоже там не ори!..»

Мы слышим, как он поднимается с земли, ругаясь от боли:

«Сука эта смерть, если за ней еще и идти приходится!..»

«Мы с тобой пойдем в ту сторону… к Ларбе».

«Ах, эта чертова Ларба! Я не то хотел сказать».

«А что ты хотел сказать?»

«Лишь бы оставили в покое человека!»

«Лишь бы оставили тебя в покое?»

Меня так и разбирал смех, ну просто я готова была лопнуть от смеха. И я громко захохотала.

— «Арфия, не хохочи так!» — попросил он меня.

«Есть над чем посмеяться! Ну, ты даешь, Слим! У тебя все одна песенка: „Лишь бы оставили меня в покое!“ Не думаю, что ты с ней уйдешь далеко!»

Прошли годы, но я, как вспомню об этом, смеюсь. Друг, я забыла — как зовут-то тебя?

— Родван.

— Вот-вот, Родван. Годы прошли. А я как вспомню, так смеюсь…

Она продолжает:

— Потом солнце светило так ярко, что казалось, больше ночь не наступит никогда. «Вот всегда так: что-нибудь да мешает», — думаю. Со жратвой у нас был все-таки порядок, хотя мы уже и набили себе оскомину от того, что нам давали крестьяне, а они нас никогда не оставляли подыхать с голоду. Правда, крестьян в этих горах встретить теперь было все труднее, и вскоре действительно нам пришлось выкручиваться самим. Но пока мы еще, что называется, не лязгали зубами от голода и парни наши не делали из этого проблему. У них еще были силы прикидываться дурачками, подшучивать друг над другом. Да это и понятно! Ведь приходилось целыми днями торчать на одном месте, укрываться где-нибудь, а продвигаться вперед только по ночам… Вот однажды тот самый Слим и придуривался так с Баселом. Сидя прямо на земле, положив рядом с собой костыли, он, втянув голову в плечи и делая вид, что никого не замечает вокруг, сложил ладони перед лицом пригоршнями и, уткнувшись в них, как в миску, прикинулся, что ест. Потом сказал Баселу, стоявшему рядом выпятив живот:

«Прошу прощения, мой капитан, я не слышал, что вы сказали, я был слишком занят разговором с моей миской».

Басел спрашивает его своим басом, от которого кажется еще толще:

«Значит, ты их вытащил из борделя?»

«Так точно, мой капитан. Как я вам и сказал. — И еще глубже зарывает морду в ладони. Потом, вовсю работая челюстями, Слим продолжает выхрюкивать: — Пока я шел обратно, всю дорогу надеялся, что, когда приду в лагерь, мне дадут нажраться вволю. И вот пожалуйста! Глядите, это не бред, так оно и есть!»

Басел ему отвечает:

«Набей себе брюхо, друг мой, до отвала. Давай-давай, не стесняйся, хватит на всех! Но разве ты мне не собираешься сказать, как это тебе удалось выбраться в одиночку?»

Слим поднимает лицо к Баселу, но голова его остается втянутой в плечи.

«Честное слово, мой капитан, я сам выпутался, мне никто не помогал!» — протестует он.

А мы с Немишем смотрим, как они паясничают. Так и коротали время.

«Ты хочешь сказать, что ты сам себе помог, своими двумя лапами?»

Слим, весь съежившись, продолжая делать вид, что ест, искоса поглядывал на Басела.

«Именно так, мой капитан. Точнее не скажешь! Даже своими четырьмя — передними и задними, — чтобы добраться сюда!»

«И ты уверен, что с тобой никого не было? Вспомни-ка, что ты сделал с остальными?»

«С остальными? Да я их не знаю! Там был только я! Может, там кто-то еще находился, только я никого не видел!»

«Ты случайно не сожрал их тогда, когда очень хотел есть?»

«Эту тухлятину-то макаковую? Нет, я этого не люблю!»

Мы с Немишем смеемся над ним:

«Сам ты макака!»

Басел хмыкает. А Слим его уверяет:

«Я говорю правду, мой капитан, не слушайте их! С тех пор я так и ходил по горам один и искал вас и вот наконец нашел…»

«Нашел меня?!»

«Я хотел сказать… что мы встретились с вами, мой капитан!»

Басел больше не может удержаться и просто блеет…

«Ах ты, старый бурдюк! — кричит на него Слим. — Ты никогда не сумеешь стать человеком и ничего путного не сделаешь! Не можешь довести ни одно дело до конца, вечно все испортишь! Капитан ты задницы!»

Басел пытается успокоиться, но у него ничего не получается. Однако он продолжает фарс:

«А тебя ничего себе отделали…»

«Да, верно, мой капитан, я малость пострадал. Иначе было нельзя. Но и такой, каким вы меня сейчас видите, я могу держать ружье! Да еще как!»

Слим снова опускает нос в воображаемую миску.

«Они всех блох из тебя вытрясли».

«Всех блох и все прочее, что у меня нашли!»

«А потом ты унес ноги?»

«Так точно, мой капитан. У меня не было даже времени, чтобы захватить чемоданы…»

«Ну а если бы тебя не нашли, или, точнее, не подобрали? Что бы ты делал тогда?»

Слим, уткнувшись в воображаемую порцию жратвы, делает вид, что не слышит.

«Ну так что же? Если бы тебя не подобрали?»

Слим отвечает, не поднимая носа из «миски»:

«Не знаю, мой капитан… Думаю, что несдобровать бы мне тогда…»

«Это уж точно! Ты был уже наполовину мертвым от голода и холода».

«Но ведь бывают же счастливые случайности!»

«Надо полагать!»

«И все-таки я сбежал от них сам, мне никто не помогал, что правда, то правда!»

«Сам! В одиночку! Ну, ты загнул! — Басел уже больше не ломает комедию. — Обнаглел ты совсем! Ну как это в таком виде ты бы добрался сюда, весь попорченный?»

«А мне, может, нравится говорить это! — возражает Слим. — И потом, это ведь игра, а раз игра, надо уметь играть! А ты не умеешь! Ничего ты не умеешь, старик».

«Ну ладно, давай продолжим», — говорит Басел.

«Ну а теперь…»

Слим делает вид, что наелся до отвала и просто задыхается от сытости. Повторяет, покашливая:

«Ну а теперь… кхе-кхе!..»

«Что теперь?» — нетерпеливо спрашивает Басел.

«А теперь я готов выполнять ваши приказания, мой капитан. Я хочу продолжать борьбу за революцию, я хочу служить революции. Ружье… Ружье — вот все, что мне надо сейчас!»

«Ружье, идиот? Тебе — ружье? Да ты завтра же вернешься туда, откуда пришел! В революцию не принимают калек!»

Теперь начинает шуметь Слим.

«Ах ты, кликуша несчастный! Предатель, иуда! — кричит он. — Ты готов продать мою башку за луковицу! Тебе лишь бы нажиться на чужом горе!»

Он призывает нас в свидетели. Но мы с Немишем просто покатываемся со смеху. А Слим нам кричит:

«Посмотрите на эту коровью шкуру, он хочет, чтобы я в нее влез!»

Ни я, ни Немиш не можем ответить ему от смеха. Мы просто давимся, у нас даже слезы на глазах. И тогда Слим говорит:

«Вы сами после этого не лучше. Не многим больше стóите».

Арфия обернулась к Родвану:

— Ну что, друг Родван? У тебя еще есть желание пройтись немного?

— Я привык ходить. Каждую ночь часами брожу по улицам…

— Честное слово, и я тоже! Теперь вижу, что не одна я оживаю после десяти вечера. Становишься как бы… я бы сказала, легче.

— Да, жизнь вроде бы дает тебе передышку, все кажется прощенным, — замечает Родван. — Разве что…

— А я ведь встречала тебя несколько раз.

— Я всегда хожу один. Не то что ты…

— Чтó я?

— Да с тобой всегда кто-то есть, ты всегда в окружении людей…

— Это правда. Я и сама не знаю, как это получается, но это так! Кто-то всегда оказывается рядом, готов составить мне компанию!

— И я слышу ваши голоса на улицах всю ночь.

— Так побродим еще?

…И никто бы его не окликнул, не предостерег… А может быть, он так бы и остался здесь сидеть, словно завороженный чьим-то взглядом… Свет все так же заливал бы эту природную чашу с разбегающимися вдаль краями, эти земли, раскинувшиеся неподалеку от города: от Западных ворот сюда напрямую вела большая дорога, хотя можно было попасть в эти места и через Северные ворота, откуда расходился в разные концы пучок проселков, Родван вышел сегодня из города с единственной целью — повидать Акрама, пасечника, в его хозяйстве, находившемся у самого леса.

Но, едва оказавшись за городскими воротами, Родван понял, что не пойдет на пасеку, а продолжит свой путь по покрытой густым слоем желтой пыли дороге, ведущей к шоссе, неторопливо огибающей загородные дома, построенные недавно на месте бывших ферм колонов[6], пересекающей огород, а потом и ползущей вдоль шероховатых каменистых рыжих уступов, словно обмазанных глиной. С этого участка пути он уже мог больше не выбирать, куда идти… Только довериться дороге… Или, точнее, дать ей себя увлечь за собой — это больше подходило к тому состоянию, в котором он был сейчас, шел, как бы подгоняемый своими мыслями, именно сюда, к этому пейзажу, залитому яростным светом, словно исторгавшему буйную радость праздника — праздника самой природы, одинокой и дикой. И Родван вдруг представил себе, как опускается в бездну… как, падая, он неотрывно смотрит на этот неугасимо-яркий солнечный свет, вокруг которого постепенно расплывается черный ореол… Наверное, именно так все и должно было бы произойти…

И тут Голос снова обрушился на Родвана, как будто выслеживал его, поджидал, притаившись в одной из расщелин этих скал.

«Только невозможно было припомнить, кому он принадлежит?.. Просто нельзя и вообразить себе, что кто-то и бог знает каким образом мог заподозрить что-то неладное в том, что происходит за этими стенами. Но ведь надо признать, что от людей ничего нельзя утаить и что рано или поздно все становится известным, как дым от огня все равно осквернит окружающий воздух… А пока обитатели дома не замечали за собой никакой особой слежки. На всякий случай старшая сестра прикинулась больной. Ей поверили — а почему бы и нет? — и она удержала у себя Нахиру в доме под предлогом необходимости оказания помощи и ухода за собой, А девочка, и это надо отметить, с радостью приняла условия этой игры — в восторге от того, что она в заговоре со взрослыми, и от возможности хоть как-то подурачить своих домашних… А может быть, просто в восторге от того, что могла сыграть роль сиделки у своей старшей сестры.

— Мне так хотелось бы, — уверяла она, — навсегда остаться в этом доме…

…Этот дом! Уже давно пора сказать о нем несколько слов — я что-то все никак не находил времени. Он был огромным, просто невероятным в своей огромности. Повсюду — с галереями, лестницами, с возникающими в самых непредвиденных местах бесконечными коридорами, лоджиями, внутренними двориками. И все это сообщалось, пересекалось, переходило одно в другое бог знает каким образом, и вообще не разберешь, для чего все это предназначалось по замыслу. И никто, никогда — я готов сунуть руку в огонь — не смог бы сосчитать число комнат в этом доме! И напрасно было бы подниматься и спускаться по лестницам, усматривать эти комнаты, проходить через них, все равно большинство осталось бы незамеченным. Особый шик пустующих, бесполезных или почти необитаемых помещений, которыми изобиловал этот дом, должен был, наверное, создать впечатление жилища, пережившего века и просуществовавшего до наших дней как некое свидетельство давно забытого образа жизни. Неужели только во имя этого он и был так построен? Порою казалось, что эти анфилады пустынных комнат наполнены каким-то немым звуком, в них словно отдавалось безмолвное эхо каких-то обрывков разговоров, замечаний, как будто вся эта тишина, само это молчание звенело, готовое воспротивиться, восстать против любого, кто нарушил бы его, кто посмел бы вторгнуться в это пространство, и, как ни парадоксально это покажется, словно предупреждало всякого, кто туда входил. Наверное, никто бы не удивился, услышав там голоса оракулов! (Тех самых оракулов, о которых муж старшей сестры как бы ненароком отваживался, к своему удовольствию, не раз произносить самые нелестные слова…) Наше земное бытие, в общем-то, исподволь ведомо надеждой найти свои собственные следы и воспоминания, которые хранят о нас вещи… И то, что этот человек был счастлив, что владеет таким домом, меня нисколько сегодня не удивляет: нет никакого сомнения в том, что его жилище позволяло ему полностью, хотя и безотчетно, удовлетворять это человеческое стремление… Но бог мой! Каким же неуютным был этот дом! Но, наверное, и это тоже доставляло ему удовольствие.

Нахира в глубине своей юной души благословляла небеса. Черная служанка приходила за ней несколько (думаю, четыре или пять) раз. И все бесполезно. Каждый раз она возвращалась одна. Потом уж и сами ее хозяева, запасшись ангельским терпением и смирившись с положением вещей, больше не посылали ее за своей дочерью. Они думали, что нежное упрямство ее старшей сестры поубавится при первых признаках выздоровления. Милые родители, да хранит господь простоту души вашей! Между тем затеянный обман давал старшей сестре и ее мужу полную свободу, если в этом была еще необходимость. Они уже достигли предела… Нахира, охваченная… вне себя… продлить это… казалось невозможным… ненасытная… окружая себя глухой стеной тайны…

Но однажды на ее детское лицо легли тени тревоги. Супруги испугались. Они постоянно проявляли о ней заботу, предупреждали все ее желания. Беспокойство было недолгим. В тот же день они услышали от Нахиры:

— Если меня возьмут от вас, я больше не захочу жить!

Они радостно вздохнули, обрели спокойствие духа и хорошее настроение, но из предосторожности…»

Голос, отметил про себя Родван, вот уже какое-то время вел разговор, казалось, с самим собой, рассказывал, будто самому себе, эту историю, словно вообще она ничего не значила, не могла никого заинтересовать, да и никем и не могла быть услышанной: «Спуск. Началось… Когда?.. Да тотчас же… Как?» Или еще: «Здесь и сейчас? Здесь и сейчас?.. А она?»

«Только невозможно было вспомнить, кому он принадлежит?.. Но из предосторожности они стали следить за Нахирой. К тому же, как только мужу казалось, что он заметил что-нибудь подозрительное, вообще если мелькала у неге хоть тень малейшего подозрения, что кто-то ходит около дома, он сразу же извещал об этом жену. И либо он сам, либо она следили за всеми соседями и прохожими. Были готовы к любой случайности. В каждом взгляде им виделась хитрая усмешка, как знак того, что тайна их разоблачена…

Как опьяненная своим воркованием горлица, наполнившая звуками его все это огромное жилище, Нахира являла собой всю прелесть беззаботности. Безмерное счастье, наполнявшее ее, воодушевляло мужчину, оживляло его… А его жена, пока он оставался ей… и он… да потом и она… и Нахира… и он… потом она… он… она… он… забыв о всех своих важных делах. Женщина делала вид, что… А Нахира предавалась безудержной радости… Отныне то, что с ней происходило, было для нее лучшим на свете. Мужчина первым заметил в ней эту перемену. И поздравил свою жену — это ее заслуга! Та разыграла удивление. Он сделал комплименти Нахире. Она в ответ только рассмеялась. Взволнованный и растроганный безмятежным счастьем ребенка и чистосердечием своей жены, мужчина укорял себя за все еще не оставлявшие его сомнения. Как и всегда, он отбросил прочь все свои подозрения, назвав себя идиотом. Однако его молоденькая свояченица продолжала оказывать на него такое воздействие, которое не так-то просто было однозначно определить и которое порождало в его душе вначале какую-то смуту, а потом восторг и восхищение, сжимавшее ему сердце… Смятение чувств при полной ясности ума… Ну а что руководило ею? Может быть, холодный расчет? А как же тогда эта теплота ее тела?.. Его вновь охватило беспокойство. Он был уверен, что стал жертвой чьей-то прихоти… Однажды утром, очень рано, он вдруг неожиданно объявил:

— Я ухожу, не ждите меня к обеду.

Он заметил, что, пока его жена, удивленная тем, чтó могло его вытянуть из дому в такую непривычную рань, забрасывала его вопросами, Нахира внимательно наблюдала за ними обоими.

Не добавив больше ничего к сказанному, он быстрыми шагами удалился по коридору.

На следующий день он, на короткий миг оказавшись с глазу на глаз со своей женой и воспользовавшись этим, предупредил ее:

— Я давно имел намерение сказать тебе, но… не мог. Для нас наступил такой момент… Я хотел сказать тебе, что она… Лучше бы нам отправить ее к родителям и не видеть ее какое-то… длительное время… Как можно дольше. Нет, нет, она еще вернется к нам! Но позднее… когда… А теперь пусть она оставит нас. Я так решил, и я на этом настаиваю… Что бы ни случилось в дальнейшем, сейчас ей надо, и поскорее, уйти из дому. Если необходимо, то я сам… Ах, как это ужасно! Пусть уходит! Пусть уходит!

— Она не уйдет, — возразила жена. — Особенно теперь. Особенно теперь? Он собрался ей ответить, но оглянулся и увидел, что Нахира все еще наблюдала за ними. Только сейчас она уже не стояла поодаль, а с беззаботным видом подошла к ним, улыбаясь, и без всякого стеснения протиснулась между ними.

— Что ты делаешь? — заворчал он. Он хотел бы, чтобы глаза его засверкали молниями гнева, но в них, скорее, отразились растерянность и смятение. — Что тебе надо?

— Да ничего, — промолвила она, жеманясь.

Но он-то прекрасно понимал, что означало это самое ее „ничего“, и она уже стиснула его в своих объятиях, прижала к себе и опрокинулась с ним на свою сестру, которой только остаетесь обхватить их обоих и удержать, чтобы они не упали все вместе.

Нахира громко захохотала, а потом крикнула:

— Бездушное существо! — стала вырываться от них, как будто ее саму держали узницей в плену этих объятии.

У него не было никакого сомнения в том, что этого ее комплимента удостоился именно он. Да и она снова закричала:

— Он ненормальный? Сумасшедший! Его надо связать! Бессердечный! Ты — демон! Разве не видишь?

И показала на него пальцем. Он схватил ее за руку. Она в испуге отшатнулась от него поначалу. Но потом потихоньку приблизилась к нему, нежно прижалась и, поднявшись на цыпочки, прошептали ему в ухо:

— Как будто не знаешь, чего мне надо: тебя!

Он обомлел от ужаса, повернулся к жене. А та стояла безмолвно. Тогда он хрипло спросил:

— Что с тобой? Ответь! Что случилось? — Лицо его пылало. — Как можно так мстить?..

— Давай условимся раз и навсегда, — заговорила девочка. — Ни о чем не спрашивай меня. Мне нечего ответить тебе, понял?

Они молча посмотрели друг на друга (он потом вспомнит эту минуту), Пронзительный и насмешливый взгляд Нахиры проникал ему прямо в душу. Он даже вздрогнул. У него вдруг мелькнула мысль, которую он не сумел бы выразить, да и, наверное, в ней не было особого смысла, раз она исчезла раньше, чем он осознал ее, но тем не менее она оставила свой след. Ведь эти три фразы, которые он услышал от Нахиры, он действительно уже где-то слышал однажды, он готов был поклясться в этом, и теперь они прозвучали для него только как те, да и ответ, который сейчас должен был сорваться с его уст, он уже давал однажды, и этот ответ уже разогнал когда-то весь туман иллюзий, планов, надежд, познаний и забвения, которыми он питался, когда сама жизнь молчала, не давая ему ни на что ответа, и лишь обрекала его, беззащитного, на борьбу со слепыми стихиями. Это было уже давно, и вот теперь он снова слышит этот свой ответ, который теперь звучит как приговор.

— Я понимаю, — прошептал он, обретая вдруг присутствие духа, и смертельно побледнел.

— Ну и хорошо, — одобрительно сказала Нахира. — В добрый час.

Довольная улыбка мелькнула на ее детских губах, когда она протянула руку и кончиками пальцев почесала ему затылок. А он от этого прикосновения съежился, как от укуса змеи. Опустив голову, он кинулся к выходу…

Только невозможно было вспомнить лицо того, кому принадлежит этот голос?.. Трудно поверить, что он не противился обрушившимся на него ударам судьбы, смирился с тем, что терпение, которое стало делом его жизни, рухнуло в одно мгновение. Однако все то, что сейчас произошло, убеждало именно в этом. Но может быть, еще случится чудо, разве можно помешать случиться чуду?

Подумай только, ну разве прав тот, кто лишает себя этой надежды? Конечно, нет. Но только при этом надо не верить так искренне, а значит, и так безнадежно в то, во что он верил, этот человек. А это его защищало, как броней, от всех суеверий и от мыслей о возможности чуда. Укрепляло его в убеждении, что с правдой нельзя хитрить и что у каждого есть своя правда, хочется тебе этого или нет. И то, что случилось, было лишь свидетельством временной отсрочки, не больше того, что должно произойти. Его жена старалась изо всех сил возродить ту былую атмосферу радости, которая объединяла их всех троих. Он же с трудом заставлял себя мириться с этим. И она только больше способствовала укреплению в нем уже возникших подозрений, чем его согласию и сочувствию, только обостряла его желание отвергнуть все, разжигала в нем неприятие, увеличивала его отдаление от себя. Этот человек больше не хотел ни утешать себя, ни примиряться с собой; в нем проснулась неистовая жажда горя, он хотел, чтобы несчастье обрушилось на него. И как бы теперь ни представлялась ему их ситуация, она была ему ненавистна вообще, и он отвергал заранее (а где выход, где спасение?) все, что могло бы ее облегчить — и отвлечение, и поддержку, и борьбу, и молитву.

Однако каждый раз, когда он возвращался домой, Нахира, едва завидев его, бросалась, вспрыгнув с места, к нему навстречу. Он сжимал ее ладони в своей, она же тесно прижимала ее к своему сердцу. У него никогда не хватало ни духа, ни воли, чтобы отнять руку вовремя, а потом было уже поздно, а если он и пытался преодолеть себя, то она вцеплялась в него со всей силой, как утопающий, и белки ее черных глаз сразу увлажнялись от слез захлестнувшего ее счастья и от мольбы, готовой вырваться наружу. Было очевидно, что она ждала его возвращения ради этого светлого мига своего причастия к нему. Но он все-таки освобождался от нее и удалялся в одну из многочисленных комнат дома. А она упрямо шла за ним. Он усаживался поудобнее, не обращая на нее внимания, но она все равно оставалась там, стояла и смотрела на него с улыбкой и жадным вниманием.

Иногда, редко правда, она твердила:

— Не разговаривай со мной, как вчера, прошу тебя. Не разговаривай со мной, как вчера.

Потом ее взгляд потихоньку заволакивался словно черным туманом и уходил внутрь самого себя. Улыбка, приоткрывавшая голубоватую полосочку ее зубов, вдруг становилась рассеянной, а потом и вовсе сбегала с губ и превращалась в подобие сияния, окружавшего ее прелестное личико. И то, что смотрело теперь на вас, было лишь прорезями в маске вечной юности, лишь оконцами, в которых застыли бесконечность грезы и небытия, куда заглянуть никому не было дано.

И то, что улыбалось вам теперь, было всего лишь зеркалом, в котором отражалась тайна, всего лишь простым движением губ, ставшим чистым символом соучастия и сопричастности, в котором слились воедино нежный образ ребенка и пленительной женщины, сознающей власть своих чар.

Он не отвечал ей, ему нечего было ей ответить. Тогда она молча уходила к сестре. В отсутствие Нахиры он созерцал пустоту анфилады бесчисленных комнат, устремив взор туда, где прошла она.

После одной из таких сцен как-то раз, едва лишь девушка скрылась из виду, на порог третьей комнаты вдруг прилетела и села птица, похожая на ястреба-перепелятника, и стала смотреть проницательным взглядом прямо на него. Кроме желания посмеяться, это необычное явление не возбудило в нем поначалу ничего. Однако постепенно — и все располагало к этому — оно заворожило его, повергло в состояние оцепенения. Эта птица, сидевшая сейчас там, где только что прошла Нахира, показалась ему вдруг вернувшейся девушкой, хотя и принявшей теперь столь странный крылатый облик. И только когда он почувствовал, как холодеют у него руки и ноги и губы исторгают помимо его воли молитву: „Во имя Аллаха, Всемилостивейшего и Всемогущего…“, и только когда видение хищника растворилось в сером сумраке комнат и он почувствовал, как кровь горячим потоком хлынула к его вискам, оглушила его, — только тогда он понял, из какой бездны смятения и ужаса он выбирался. Еще долго он сидел словно вырванный с корнем из самого себя.

И с тех пор, как приключилось с ним это странное происшествие, каждое его возвращение домой превращалось для него в страшную пытку. Перед дверью дома с висевшим на ней тяжелым кольцом, которым он собирался постучать, уже почти протянув к нему руку, он вдруг останавливался, почувствовав, как в его душе словно опустилась черная завеса. Если бы в этот миг он решился повернуть назад, как этого частенько ему хотелось в последнее время, ему пришлось бы выдержать немало удивленных взглядов. И он входил в дом. И сразу же к нему возвращались все те мучительные чувства и образы, которые, как наваждение, одолевали и терзали его, — и презрение к себе, и ощущение какой-то тайной связи, которую он обнаружил между Нахирой и видением птицы, возникшим в его сознании, видением абсурдным, конечно, но столь явственно пережитым им, столь больно пронзившим его, что он увидел в нем некое послание свыше, отправленное ему, чтобы напомнить о чем-то, потребовать, быть может, расплаты. Это видение теперь неотступно с ним, ожидает его и останется навсегда на пороге предвещающим бурю. И вот оно снова овладевает им, одолевает его душу. Но, лихорадочно думая обо всем этом, он так и не смог принять никакого решения, во всяком случае найти какой-то выход, устраивающий его, подходящий для его образа мыслей».

— На каждом шагу казалось, что на эту ночь можно просто наткнуться носом, такой черной, такой плотной она была, — рассказывала Арфия. — Ну просто стена, да и только. Она окружала нас, давила со всех сторон — спереди, сзади, мы шли словно в подземном мраке туннеля. Каменного, ледяного туннеля. Было ощущение, что ночь кусалась. Хуже — рвала нас щипцами, или даже еще хуже — когтями. Именно так. В этой кромешной тьме вы как бы растворялись, превращались в ничто, вы не чувствовали уже ни рук, ни ног, у вас немели пальцы, казалось, исчезало дыхание. Терялось вообще ощущение тела, только живот давал о себе знать. А все остальное было словно освобождено от плоти, оголено, как сухой, мертвый остов скелета. Кроме живота. Да, живота. Он и заставлял идти вперед, во что бы то ни стало идти. Продвигаться. Только эта мысль сверлила голову. И так мы и шли, я не знаю, сколько уже времени, но, в общем, порядочно долго. Я слышала, как кто-то пытался заговорить, но осекся на полуслове. Подумать только, замечала я про себя, у него даже язык примерз от холода. Но минуту спустя тот же голос все-таки сказал:

«Давайте остановимся! — Это был голос Слима. — Да остановитесь же! Я больше не могу!»

Точно, это кричал Слим. Его был голос, если это можно было назвать голосом. Во всяком случае, это уже был не его настойчивый голос. Горло отказывалось издавать звуки. Они застревали внутри, как в трубе, усыпанной колотым стеклом. А Слим продолжал:

«Слышите меня или нет?»

В голосе его что-то скрипело. Я подумала: он больше не может. Ах, больше не может? Черта с два! Пусть сотрет в кровь свои ноги! До самых коленок! Не останавливаться же из-за него?! Чтоб ему кости ног впились в живот и выпустили наружу кишки!

Басел стал увещевать его:

«Скоро уж… Черт бы побрал все!.. Рассвет! Потерпи! Солнце вот-вот встанет… Давай-давай, еще немного!..»

Его голос тоже сел, ушел куда-то вовнутрь. Да ты слушаешь меня?

Басел говорит:

«Черт бы побрал все!»

Родван уже устал от ее рассказа, но она продолжала:

— Он говорит: «Черт бы побрал все! Давай потерпи еще немного!»

А Слим как завопит:

«Мой труп уже остынет, пока взойдет это солнце!»

И вправду, мы все уже просто кончались, ночь, казалось, въелась в нашу шкуру, просочилась в нас. Внутри все застыло.

Немиш начал ругаться:

«Заткни свою глотку, эй ты! Заткни ее, а то на луне услышат».

Слим не мог:

«Я подыхаю от холода, понятно?»

«Ну конечно, понятно! Как не понять, — говорю. — Только чем это может помочь, если ты и дальше будешь хрипеть?»

«На исходе ночи всем становится плохо», — ворчит Басел.

А Слим все свое:

«Я уже окоченел, у меня все внутри заледенело, я не могу двигать своими лапами, у меня не поднимаются руки, не вертится голова…»

Немиш не выдержал:

«Ну, хватит, а то живо получишь в морду!»

«Скоро встанет солнце, — говорит Басел, прочищая горло, — Недолго осталось».

«Ночь! Холод! Колючки изодрали все ноги! — не унимается Слим. В глотке у него все хрипело. Он закричал от боли: — А-а! А-а!» — Потом умолк.

Мы продолжали свой путь, ничего уже не соображая. Тут я говорю:

«Вон Вороний Пик».

«Чего?» — спрашивает Немиш.

«Вороний Пик… Я его вижу».

Басел трясет меня за плечи:

«Арфия! Я преклоняюсь перед тобой! Ты просто молодец!»

Меня разбирает смех. Он тоже гогочет. Я слушаю его хохот, и вдруг до меня доносится звук словно упавшего на землю тяжелого мешка — плюх!

«Могу поспорить, это Слим, — говорю. — Это может быть только Слим».

Это действительно он. Вдруг упал. Все остановились. Немиш спрашивает:

«Где он?»

«Кто это „он“?» — говорю.

«Да твой Вороний Пик!» — отвечает Немиш.

«Вон там, видишь эту черную массу? Она чернее, чем все остальные. Или не видишь?»

Я его тяну к себе. Холод ободрал нам глотки, приходится разговаривать будто с раной в голосе, лезвием бритвы застрявшей внутри.

«Не видишь? Иди сюда. Вон, смотри — будто свеча торчит».

«Нет, ничего не вижу. Но это все равно. Раз ты говоришь, что недалеко. Ведь всю ночь топали. Стоило столько топать, если бы все еще оставалось далеко?!»

Он злится. Говорит глупости. Я его не слушаю. Да и зачем?

«Я тоже едва держусь на своих палках!» — вдруг кричит он.

«И ты тоже?»

Я протягиваю руку. Касаюсь его головы. Значит, он тоже лежит. Больше так не может продолжаться.

Слим, тоже лежа, голосом, идущим теперь, похоже, из самой земли, говорит мне:

«Тебе не кажется, Арфия, что мы за эту ночь прошли довольно-таки много? Не кажется? — И добавляет: — Теперь можно бы и отдохнуть! Зачем торопиться?»

«Ты говоришь, мы шли? — Это я говорю ему и всем остальным. — Шли, говоришь? Нет, мы тащились. Да, да, тащились, и только! И час отдыха еще не наступил. Утром!»

Это поднимает Немиша на ноги. Он дышит мне в лицо:

«О, господи, Арфия! Но как же они-то?»

Я спрашиваю:

«А что такое с ними?»

А он мне:

«Да ты их не видела, что ли?»

«Что с ними? Ведь темно, я не вижу».

Он кричит:

«Ах, ты не знаешь, в каком они виде?»

«Это же не наша вина!» — говорит Басел.

А Слим, все еще лежа на земле, могильным своим голосом добавляет:

«Ты же не скажешь, что это мы сами с собой сделали… Не по своей воле мы превратились в эти развалины».

А Басел:

«Если бы хоть были здесь порядочные дороги, обычные дороги! Там-то ноги просто утопали в дорожной пыли. Погружались — как в просеянную муку! И было мягко, оттого и шли как по маслу! А здесь? Ну что это! Один щебень! Щебень повсюду! Щебень — и только!»

Снова голос Слима:

«А по щебню ходить — все равно что по бритве!»

«Да еще не жрамши ничего, кроме ягод», — поддерживает Басел.

«И так уже сколько дней! Не сосчитать!» — говорит Слим.

Потом снова Басел:

«А от ягод этих меня уже пронесло…»

И все это происходило во мраке ночи, друг Родван. Я им говорю: «Ах, мои милые! Что же это о вас там никто не позаботился, не дал вам на дорожку припасов из тюрьмы в Мизане?!»

Издалека послышался голос Басела — он словно скребет холод и мрак, отвечая мне:

«Ты еще и издеваешься над нами. Только этого нам сейчас не хватало!»

«Можно подождать, пока не придем. Вперед!»

Слим закричал:

«Как?! Разве мы не отдохнем хоть немножко? Чертово горло, как болит… Оставьте меня здесь! — И прибавил: — Арфия, ну скажи, что изменится, если мы сейчас будем торопиться?»

Я не обращаю внимания. Говорю Немишу, потому что он выносливый:

«Вы с Баселом до рассвета…»

Но Слим продолжает свое:

«Раз ничего не нашли, так куда торопиться-то? Сделаем передышку, Потом поглядим».

«А чего глядеть-то?» — спрашиваю.

«Чего?»

Нелепо, конечно, спорить вот так, в потемках. Но поскольку мы волею судьбы оказались вместе, то спорим просто потому, что хочется поговорить, обменяться мнениями, все равно когда — днем ли, ночью ли.

И вот нас снова хлещут по лицу, царапают кусты. И снова мы ищем свою дорогу. А ночь все не отступает, идет по пятам, словно приклеилась к нам. Вдруг я чувствую, что кого-то среди нас нет.

«Куда он делся? — кричу. — Ну где он? Ведь он был здесь еще две минуты назад!»

Останавливаемся.

«Басел! Басел!» — зову.

Он отвечает откуда-то руганью:

«Ни черта не видно, темнее, чем у дьявола в заднице!»

Слим насмехается в ответ:

«А Немиш еще утверждает, что скоро рассвет!»

«Это я утверждаю?» — вопит Немиш.

«Здесь я! Здесь! — отвечает мне Басел. — Что стряслось?»

«Не очень-то ты спешишь! — говорю. — Дурак!»

Немиш не унимается:

«Когда ты слышал, что я говорил, что скоро рассвет?»

«Где тебя черти носят?» — спрашиваю я Басела.

«Да здесь я!»

Не поймешь ничего, далеко он или близко. В этом мраке и холоде все смешалось — и даль, и близь.

«Ты подойдешь сюда?» — кричу я ему.

Он снова сердится;

«Уж и выпустить из себя воду нельзя!»

Немиш заметил:

«Если бы он канул в бездну, это бы меня ничуть не удивило».

Я отдаю команду идти дальше — ведь я здесь для этого и нахожусь:

«Давай пошевеливайся! Нельзя терять ни минуты!»

Мертвая тишина отвечает эхом: «…ни минуты!»

И в это же самое время слышится прерывистый голос Басела:

«Ай-ай! А я что делаю, голубка? Только ведь каждый шаг для меня — словно шипы вбивают в ребра, такая боль. Ну и отделали они меня там, собаки!»

«Не кричи… Я помогу тебе».

Немиш ворчит:

«Лишь бы те минуты, которые мы выиграем, не погубили нас совсем. Так ведь и сдохнуть можно!»

«Кто это говорит, что сдохнуть можно?»

Басел прекрасно знает, кто это говорит, но подходит и спрашивает. Просто для того, чтобы поговорить, только для этого.

«Я».

«Слим, — сказала я, — давай пройдем с тобой немножко по французской дороге, она тут совсем ря…»

Басел прерывает меня:

«Тебя берут с собой? Ах ты, горе мое, злой вещун, ну и подыхай в одиночестве! Посмотрим, кто поможет тебе, когда приспичит спустить штаны!»

Лишь бы поговорить.

Я говорю громче:

«Мы пойдем по французской дороге, она полегче, там только надо суметь избежать встречи с часовым».

Басел останавливает меня:

«Подожди, ты сказала, что пойдете ты и Слим? Только ты и Слим?»

«Из-за ног Слима. Но там надо будет как-то обойти часовых».

«А мы?»

«А вы пойдете дальше, как шли».

«Ну, знаешь, ты просто дрянь! Для вас, видите ли, французская дорога, а для нас арабская тропа? Да ты просто настоящая дрянь!» — разошелся Басел.

«Но вы не рискуете заблудиться, теперь уже недалеко до цели, — говорю я, — и если до рассвета вы ничего не обнаружите, то двинетесь на Ларбу. При одном условии: чтобы ни один из вас не попался! Это будет…»

Тогда вмешивается Немиш:

«Ну а если не получится?»

«Днем надо укрыться. Понял? Укрыться».

Немиш опять за свое:

«Ну а если не получится?»

«Что, — я спрашиваю, — не получится?»

А он:

«Если ребята больше нас там не ждут? Если там уже никого не застанем? Где тогда мы все соберемся?»

«Тогда вы отправитесь в… сами знаете куда».

«Куда?» — спрашивает.

«Дурак! В Мизану, конечно!»

«В тюрьму, что ли?»

Я не могу удержаться от смеха, это сильнее меня.

Басел ему:

«А ты, однако, гадина. Ну и шуточки у тебя — кишки вывернет!»

Меня его слова не волнуют, мне на них наплевать.

Только вот Слим начинает расспрашивать:

«А это все не вранье — этот тайник, который мы ищем? Ведь который уж день ищем его в этих проклятых горах!»

«Да ведь и он больше не может идти со своими сломанными ребрами!» — кричит Немиш, и я понимаю, что это он о Баселе.

Басел говорит:

«Да я выдержу дорогу лучше, чем ты!»

Немиш взрывается — это его недостаток, он взрывается по пустякам, как сейчас:

«А если вас схватят? Если придется вернуться обратно? Тьфу, пакость! Ты что, этого хочешь? Тогда не рассчитывай на меня! Пусть и Басел отправляется с тобой и Слимом! Оставьте меня, слышишь! Катитесь вы все к черту! Я и без вас разберусь! Оставьте меня здесь! Я знаю, что такое дорога в Ларбу. Идти туда с этим?.. — Потом, немного успокоившись, добавляет: — Подожди немножко, давай поразмыслим, Арфия. Не торопи нас. За нами же нет хвоста».

Басел говорит:

«Я только хочу…»

«Арфия!» — прерывает Слим могильным голосом.

«Что-то случилось?» — спрашиваю.

Ведь это все из-за Слима, вечно из-за него какие-нибудь истории приключаются. И теперь вот снова.

Басел говорит мне:

«Да, не хотел бы я, чтобы мне досталась такая жена, как ты! А может, и хотел бы… Только не надо, чтобы мы попались им еще раз… Можешь себе представить, что там было…»

Я нащупываю ногой на земле Слима.

«Ты будешь поворачиваться? — спрашиваю, — Что ты тянешь?»

А он, не двинувшись с места:

«Чего тянуть-то?»

«Да ты же лежишь! Соображаешь?»

«Странно! Я действительно лежу!»

«Разлегся?»

«Пожалуй…»

«Ну так вставай! Поднимайся!»

«Зачем?»

«То есть как зачем?»

У меня просто руки чешутся от желания наподдать ему. Ну сколько же можно ломать эту комедию, и как ему только не надоело!

«Ты вволю наотдыхался. Давай теперь иди! Вы не для того вырвались из их лап, чтобы теперь заплесневеть здесь, среди камней!»

«Плевать мне на камни!» — говорит он.

«Ты сейчас встанешь и пойдешь!»

«Фиг тебе! Не тронусь с места».

«Поднимайся, идиотище!» — кричит ему Басел.

«Зачем? Ты можешь мне объяснить?»

«Ты что? Тронулся немного?»

«Я?» — Слим тихонько засмеялся.

Я наклоняюсь к нему. Его почти не видно на земле. Хватаю его за лохмотья. Трясу. Он больше не смеется, он сомневается:

«Ну как я пойду?»

И потихоньку повизгивает от боли.

Я рассказываю тебе все, как было. Лучше, чтобы ты знал правду.

«Только невозможно было вспомнить лицо того, кому принадлежал этот голос?.. Муж и жена уже, по совести говоря, больше не колебались, разве что для видимости, в выборе решения. Каждый из них знал, что делать дальше, и что предпримет в последнюю минуту, и на чью сторону встанет. В ожидании этой развязки как-то раз она решилась на откровенность.

— Положим, что ты этого не хотел, — сказала она, нарушив установившееся между ними по обоюдному согласию молчание по поводу того безумства, которым стала их жизнь, — положим, что это не входило в твои планы и превзошло твои ожидания, но разве это что-нибудь меняет?

— Нет, — отвечал он угрюмо. — Нет.

Но потом, поняв вдруг смысл ее слов, гневно взглянув на нее, сказал:

— Но если это и произошло, то только потому, что ты…

Она откровенно рассмеялась.

— А я-то думала, что и ты закричишь: „Не говори этого!“ Но ты, о господи, еще и язвишь! Язвишь и злишься! Однако было бы любопытно узнать, как ты собираешься исправить кое-что…

Он, пока слушал ее, весь просто дрожал от отчаяния. Не мог поначалу в ответ произнести ни единого звука, только шевелил губами, но потом все-таки, овладев собой, сказал:

— Вообрази, все это и тебя касается, ведь и ты тоже… Вообрази, что и тебе кое за что придется отвечать… Кара, между прочим, не минует и тебя… и ты прекрасно знаешь, что я имею в виду?

Чтобы подчеркнуть эти свои слова, он приблизил к ней лицо, угрожающе вытаращив глаза.

— А что? — Она удивленно вскинула брови.

— Не разыгрывай, пожалуйста, удивления. Все ты превосходно понимаешь, чем это для тебя может кончиться! Но… представь себе, что никто вдруг не потребует с тебя отчета… что тебе не помешают предаваться своим утехам… в тишине и покое… как будто ничего и не было…

Он увидел внезапно, что она смотрит на него с жалостью.

— Да, вот представь себе, что никто тебя не беспокоит! — вскричал он. — Никто тебе не бросает ни единого упрека! Что ты в таком случае будешь делать?

Он полагал, что нанес ей смертельный удар, задев самое сокровенное. Прервал себя и застыл, ошеломленный: она улыбалась. Смутное ощущение, что он, как и всякий мужчина перед женщиной, стоит на краю бездны незнания, пронзило его.

Она же спокойно отвечала:

— Я предчувствовала, что ты меня спросишь о чем-то подобном. Ты неисправим и несправедлив, как всегда.

Он в свою очередь тоже улыбнулся, захотел что-то сказать, но так и не смог.

— Странно это твое желание устраниться, просить пощады, — продолжала она. — Даже не попробовать сопротивляться! Это желание искупления вины, принесения себя в жертву… — И, качая головой, с презрительной гримасой сказала: — Мой бедный друг! — Она все качала головой, сохраняя на лице прежнее выражение. — Может быть, ты думаешь добиться таким образом, чтоб к людям вернулась на землю их невинность? — И вдруг мрачно бросила: — Никогда? Слышишь? Никогда этого не произойдет!

С этого времени всем уже стало ясно, что… и этот беспрецедентный скандал только помог все расставить по… Ну а вечно невинная Нахира ни на что и не думала жаловаться. Более того, она была необыкновенно мила и ласкова с теми, кто общался с ней. Это всех ужасало. Мужчина, как можно было предвидеть, и не думал защищаться от предъявленных ему обвинений. Это только позволило усилить на него нападки. Население города, возмущенное тем, что он считал себя лишь жертвой всего происшедшего, не находило ему никаких оправданий — или не осмеливалось найти. Однако все, вплоть до самого последнего банщика, шептали на ухо своим знакомым и клиентам, что… Такова жизнь, дитя мое… До тех пор, пока в каждом из нас будут уживаться и наш стыд, и наш позор одновременно, и до тех пор, пока эта отрава будет разъедать нашу душу, мы не сможем объяснить, как это все происходит. Ведь даже тогда, когда виновный был изгнан из города и его жена даже не удостоила его ни одним словом, всеобщее волнение не утихало.

Прошло всего несколько месяцев после этих событий, как распространился слух о его смерти в далекой ссылке. Никто даже и не удосужился проверить, насколько правдиво это известие. Его жена отнеслась к этому так же, как и все остальные. Она, как только он уехал за границу, добилась у своих родных разрешения оставить Нахиру у себя в доме, проявив таким образом заботу, за которую все — и знакомые, и незнакомые ей люди — были ей признательны. А о муже своем она и не вспоминала, словно в землю зарыла даже саму память о нем. Я, однако, сомневался в достоверности известия о его смерти. Конечно, она притупляла и людской гнев, и злобу. И все то, что оправдывает или смягчает только время, а значит, и смерть. С этим не стоит и спорить. Ведь действительно для нашего с вами покоя нет ничего более спокойного, чем обычный покойник. А он… тот самый, кто когда-то… когда-то говорил, как он предан своему городу, целовал его стены и заявлял:

— Клянусь Всевышним, что лучше жить последним нищим в родном городе, чем вельможей, покрытым с головы до ног золотом и почестями, в чужом!

А она… она вовсе не была столь прекрасной, как в этом нас уверяют; она была уже совсем не молода, да и не привлекательна даже. Но он и не думал никогда оставлять ее… Не суди его строго! Он все время жил так словно хотел погасить свое существование, забыть о том, что он живет. И все, что потом произошло… Почему, о господи? Однажды они поссорились… однажды… и ни он, ни она…

Речь шла об одном разводе, о деле, вызвавшем разные толки, бесконечные пересуды и раздоры. Устав от долгих споров с женой и чтобы положить им конец, он в этот день посчитал уместным напомнить ей:

— Все в руках Всевышнего. Мы все без исключения находимся в его власти.

Она немедленно возразила:

— А также во власти первой попавшейся проходимки?

— Нет, только во власти бога, мой друг.

Она усмехнулась.

— Докажи!

— Какие тут могут быть доказательства?

У нее голова, конечно, была набита всякими сплетнями, верой в которые и определялась и узаконивалась репутация человека.

— Не надо далеко ходить за примерами. Если хорошенько посмотреть, они у тебя под носом.

— Ничего подобного!

— Однако так оно и есть. И если захочешь, то увидишь.

— Это не доказательство.

— Тогда я тебе только пожелаю не испытать как-нибудь ничего подобного на своей собственной шкуре!

— Мне? — спросил озадаченный словами жены муж.

Нахмурив брови, он задумался. Потом улыбнулся.

— Этого не может быть!

— Не может быть?

— Нет, конечно, ведь это было бы…

— И ты будешь настаивать на своем утверждении?

— Ну… конечно. Сколько хочешь…

Отметив про себя странный взгляд, которым она окинула его, он не мог удержаться от смеха.

На этом их разговор и прекратился. И только спустя много времени, когда, публично осужденный, он превратился в изгоя, он вспомнит о ее словах. По правде говоря, он попал в капкан, о котором не принято говорить. Такое может случиться и с лучшим из людей. Он довольно быстро осознал, кто главный его противник или инициатор всего случившегося. Вспомнил ее высокомерный взгляд. Понял, что был выбран ею для осуществления своих… Однако он не мог спрятаться от людей, он должен был предстать перед их судом… О дитя мое, будь мне свидетелем: каждое утро, а иногда и по вечерам, если у меня есть силы, я выхожу на улицу, чтобы умолять каждого прохожего помолиться о ниспослании мне смерти… Но она все не приходит за мной… Да, он попал в капкан, о котором не принято говорить, но такое может случиться и с лучшим из людей. Но он осознал, кто был его противник. Этот ее высокомерный взгляд… И он должен был предстать на суд людской… Мне скучно все это… Ты еще не знаешь, как медленно течет время перед вратами смерти. И все, что случается с вами… все, что может произойти в вашей жизни… И посмотри, чем все это кончается: триумфом смерти, которую вы вожделенно призывали в глубине своей души и которая вас настигает в этой пустыне тоски и ожидания…»

Перед ним простиралось теперь это четкое пространство с хорошо очерченными границами — пространство, к которому он стремился (оливковые плантации, виноградники и скалистые горы) и которое никакая сила не могла бы сузить или сжать.

И в этом просторе было разлито еще и сияние света, источник которого скрывался где-то во тьме ночи. И такой полной, такой прекрасной была тишина открывающегося взору Родвана пейзажа, что он слышал ее в своей душе, сидя спиной к мраку, подняв воротник куртки от холода обволакивавшего его, но неосязаемого тумана. А лицом своим будто ловил, поглощал разлитый в пространстве перед ним свет, свет и его тишину, его покой, выпущенные на волю в этот час, свет, безгранично овладевший этим пространством, непонятно откуда взявшийся, но живой, льющийся без передышки, ласкающий этот призрачный пейзаж, вырванный им из мрака, словно паводок начался вокруг. Но катились ли в своих берегах его тройные воды — и слитые воедино (случайно?), и разрозненные одновременно волнами света, тишины и этого звучавшего ему Голоса именно к нему? Помогали ли они ему проявить в памяти образ, вспомнить это лицо, остававшееся как бы в тени, откуда звучал Голос, не перестававший твердить ему об ужасной любви, которая бессильна любить и потому обречена на молчание? А может быть, скорее всего, все это было единым целым, весь этот беспросветный мрак и это кипение света, вырывавшегося из его оков? Так было бы хорошо все это знать… А пока, в надежде на это, его глаза поглощали властное сияние, и в нем созревало невозможное, но неумолимое желание, совершенно отчетливо ощущаемое им, возникшее в нем под воздействием Голоса и теперь заполнявшее его целиком, заставлявшее забывать о самом времени. Ему нужно было осуществить его здесь и сейчас, и Родван знал, чтó его толкало немедленно окунуться, погрузиться в этот источник мрака и схватить это Слово прямо в его неясном истоке, забытом и смутном, как глубокое забвение, но воспоминание о котором бродило и плакало в душе тоской, любовью и ненавистью так, что сама смерть рядом с ними, смерть, тоже соединяющая начало и конец всего, кажется более ласковой и милостивой. Он спустился с горы. Ночь вокруг продолжала свою великую работу, наматывая на землю густые витки белого тумана, раскачивавшегося облаком вокруг светлого сияния, и непонятно было, хотела она рассеять этот свет или сокрыть его тайну.

— Но что я хотела сказать? Да, меня в тот момент просто сковало от холода ледяное дыхание горы. Ведь мы провели еще одну ночь на марше, а вокруг — все тот же мороз, все та же тишина, угнетавшие меня. Я словно ощущала каменную тяжесть на своих плечах. Каменную тяжесть, которую буду помнить до последнего своего вздоха. И тогда я начала смеяться. Одна.

«Хватит ржать-то, Арфия!» — кричит мне Слим.

«Да нам совсем теперь недалеко! Давай поспорим, кто хочет!» — ответила я.

«Какая разница! Все равно надо идти, еще идти, вот и все! — возражает Слим. — Чего тебе еще надо?»

Я объясняю:

«Что поделаешь, Слим, раз мы попали в такую переделку… Даже если кто-то один из нас выпутается, спасет свою шкуру — и то хорошо…»

«А остальные? Пусть подыхают? — говорит он. — Пусть подыхают, а?»

«Тебе-то уже каюк!» — смеется Немиш.

А Басел утешает:

«Не волнуйся, мы найдем этот тайник!»

Я говорю Слиму:

«Неужели тебе все еще не понятно, что происходит?..»

«Мне тоже кажется, что уже недалеко», — поддерживает меня Басел.

Я продолжаю разговор со Слимом:

«В этой драке, которая сейчас идет, нельзя, чтоб крепкие люди — настоящие бойцы — погибли из-за каких-то слабаков и размазней. Это — закон! Ты что, против?»

В эту минуту рассветные лучи солнца вдруг хлынули на нас как из ведра. И этот встающий день заставил меня страдать еще больше, чем все остальное.

«Так почему же ты не хочешь идти? — спрашиваю Слима. — Надо быть мужчиной…»

«Арфия, ты мне опротивела! — Он видит, что я на него смотрю, и говорит: — У меня снова начались боли…»

Басел просит:

«Не обращай на него внимания, Арфия».

Я не могу слушать их обоих разом.

«Они ползут по всему телу, от пальцев ног до головы! Я не смогу больше идти!»

«Что-что? — переспрашиваю я. — Я не расслышала».

«Да боли, говорю! Снова мучают меня».

«Ну, вот и день настал!» — восклицает Басел.

А Слим буквально согнулся пополам от боли. Он так и сидит. Потом смотрит на скалы. Потом падает на колени. И начинает вопить как безумный.

«Что с тобой? — спрашиваю. — Что за вопли?»

«Да посмотри же, что творится вокруг!»

«Что?» — Я оглядываюсь.

«Вóроны! — заревел он. — Вóроны! — И все повторяет одно и то же, то тише, то орет во всю глотку: — Вóроны! Вóроны!»

«Ах ты, задница чертова! Это солнце встает, а тебе мерещится незнамо что!»

А Слим еще громче:

«Они налетят сейчас на нас! Заклюют!»

Рассвет заливает ночь своими лучами, воздух становится радужным, как мыльный пузырь, и Слим прячет лицо в ладонях, словно свет разъедает ему глаза.

Я подумала: «Он был и так наполовину искалеченным, а теперь еще и умом тронулся…»

А он все продолжает вопить, задыхаясь, закрыв голову руками:

«Поберегитесь! Спасайтесь! Они налетают со всех сторон! — Потом кричит мне: — Они около тебя! Укрывайся!» И сам вот так, стоя на коленях, неистово отбивается неведомо от кого.

Басел ругается. Я упрашиваю Слима:

«Не сходи с ума! Ничего нет! Ты что, не видишь? Пусто!»

А он во всю глотку:

«Укрывайтесь! Они вам выклюют глаза, выпустят всю кровь! Они сожрут вас заживо!»

Я кидаюсь к нему, хватаю за горло обеими руками. Сжимаю все сильнее, не даю ему пошевелиться. Говорю на ухо:

«Ну что ты, дурачок! Ведь у тебя глаза даже закрыты, а ты открой их! Посмотри вокруг! Где эти вóроны? Ну где?»

Он теперь не может кричать, только хрипит:

«Вон там! Там! Над головой! У тебя в волосах! И вон там! Они ждут, гады!»

«Да где? — спрашиваю. — Комара даже не слышно…»

Ничего не сделать с ним, его просто трясет от страха, он икает, дергается, задыхается — ну просто баран, которому режут горло.

«Послушай, как — ааа! — как они пищат! Они нас — ааа! — живыми — ааа! — отсюда не выпустят!»

Не отпуская его, я смотрю на Немиша и Басела. Говорю:

«Он пропал».

А Слим все еще лепечет чего-то:

«Арфия! — ааа! — подойди сюда! Прошу… защити меня… будь добра…»

«Его больше нельзя тащить с собой, — говорю я Баселу и Немишу. — С таким грузом на руках нам отсюда никогда не выбраться».

Они на меня, олухи, глазеют, ничего не понимая. Я объясняю:

«У нас нет другого выбора. А оставлять его живым и тащить за собой — значит самим сойти с ума!»

Они все так же глупо смотрят на меня. А Слим вперемежку с хрипами бормочет:

«Ты не можешь этого представить… Не трогай меня! О, какая боль! Она доконает меня! У меня даже кости болят! — Он высвободился в этот момент из моих тисков и заорал: — Кости болят, Арфия! Кости!»

И бросился на меня. Бьет меня кулаками, словно видит перед собой смерть. Да что смерть! Это, в общем-то, естественно, от нее не спасешься! А он и сам не знает, наверное, что делает, а может, и знает. Хватает меня за недозволенные места и пытается меня опрокинуть. Возможно, и сам себе в этом не отдает отчета. Просто прилипает ко мне всем телом, и я чувствую, как он весь напрягся… Тогда я, понимаешь, одним махом отталкиваю его, поворачиваю на спину и сильно прижимаю к земле, упираясь ему в грудь коленом так, что он не может больше шевельнуться. Тогда он снова начинает икать:

«Арфия! Подойди поближе! Арфия! Поближе! Защити меня! — И снова орет, теперь уже по-другому: — Вот они! Опять прилетели! Впиваются в нас!» — И еще раз тащит меня на себя.

Я кричу Немишу и Баселу, которые стоят рядом:

«Скорее! Давайте сюда этот камень!»

Они смотрят осоловело, уже почти спят. Тогда я кричу громче:

«Да помогите же! Побыстрее!»

Я стараюсь удержать Слима, прижав его коленом, руками давя ему на шею, и чувствую, как его кадык ходит под моими ладонями…

«Защити меня, — хрипит Слим, хватая меня за ягодицы. — Будь добра! Не дай им меня сожрать!»

Немиш и Басел подходят, неся тяжелый камень. Все такие же сонные, едва на ногах стоят.

Я им говорю:

«Опускайте ему на голову. Поторапливайтесь! Ну что? Оглохли? Я вам сказала, на голову!»

А Слим, увидев их, завопил:

«Аааа! Скалы тоже двинулись с места! Наступают на нас! Сейчас рухнут прямо на нас, раздавят вдребезги! — И еще громче: — Арфия! Защити меня! Защити меня!»

Он теперь орет не переставая. Тогда я снова кричу этим дуракам:

«Бросайте камень! Чего ждете? Бросайте…»

«Нет», — говорит Басел. И вид у него такой, вроде он уже просыпается. Смотрит на меня растерянно и отступает назад.

«Нет», — говорит Немиш. И тоже отступает назад.

И оба, как подкошенные, падают, сраженные обрушившейся вдруг с неба картечью. Словно раскалываясь вдребезги, небо осыпалось свистом пуль, от которого, как свинцом, заливало уши. «Пожалуй, — подумала я, — они разнесут все здесь вокруг». А самолеты шли все ниже и ниже, и грохот стоял такой, будто горы сталкивались друг с другом. Я лежала не двигаясь, прикрыв собой Слима. Так продолжалось еще очень, очень долго, и только потом, привыкнув, я услышала сквозь этот град пуль голоса пилотов, переговаривавшихся между собой о том, сколько чего у них осталось для стрельбы, чем еще можно убивать… Это длилось несколько минут, потом, видно, они устали от споров и только переругивались незлобиво. А потом воцарилась тишина. Тяжелое, словно камень, молчание опустилось вокруг…

Может, ты хочешь уйти домой? Или пойдем дальше? А то давай сядем? Ну конечно. Но я еще тебе не все рассказала, еще не дошла до самого главного… Утро становилось все светлее и светлее, словно сбрасывало одну за другой завесы ночи. Как красавица, понемножку задирающая все выше и выше свою юбку, обнажая вначале ножки, потом бедра… Словно белизной тела засверкали горы, и повсюду разлился молочный свет. Все было неподвижно. Прошло какое-то время, мне оно показалось вечностью, я будто возвращалась из путешествия на край света. Все чудилось, что вот-вот что-то произойдет. Что-то тревожное пульсировало в сердце, в воздухе, в самих скалах…

А потом будто послышался чей-то крик… Повторился еще раз, и еще через какое-то время. Так кричит птица. Но может быть, это смерть приближается ко мне? — спрашиваю я себя. Мы ведь всегда делаем вид, что забываем о ней, но она-то нас не забывает, никогда… Снова воцарилась тишина, казалось, будто стало еще тише — так тихо, будто сам господь бог решил взглянуть на меня сквозь эту голубизну. Я тоже смотрю, не отрывая глаз, на небо, лежа на спине. Потом перевожу взгляд на скалы, покрытые колючками. Там, у их подножия, в нескольких шагах от меня, неподвижно застыли тела Немиша и Басела. Они почти слились со скалой. Я что-то себе говорю, чем-то себя утешаю, чтобы поддержать себя, чтобы преодолеть страх, от которого немеют ноги, чтобы успокоиться немного. Подумать только, что может случиться в такой вот тишине! А свет все разливается вокруг. Это единственное, что движется в этих мертвых камнях. Освещает и мертвых Басела и Немиша, и нас со Слимом тоже, но живых. Спящего Слима. Неподвижного. Замершего, словно на якоре, который он бросил в этих горах. Он тоже кажется мне мертвым.

Вдруг что-то громко хлопнуло невдалеке, так что воздух содрогнулся от толчка. Сердце мое застучало так сильно, что отдавалось в зубах. И в эту самую минуту Слим зашевелился. И все снова стихло. Ни звука, ни хлопков, ни криков вдали. Он поднимает голову. Потом садится на землю. Оглядывается по сторонам. Я локтем валю его на землю. Он начинает ругаться. Я зажимаю ему ладонью рот и сама замираю, прижавшись к камням. Шепчу ему:

«Да лежи ты спокойно, идиот! Ты можешь выдать нас!..»

«А что случилось? Что происходит?»

«Тише! Потише, бога ради».

«Да что происходит? Я ничего и никого не вижу… А где они?»

«Кто?» — спрашиваю.

«Остальные: Немиш и Басел».

«Вон там, взгляни».

Он слегка приподнимается.

«А! — говорит, увидев их лежащими на земле. И снова садится. — Они оставили нас? — говорит. — Ну что ж… счастливого пути».

Я тоже сажусь. И тоже смотрю на них. Мы молчим. Потом говорю:

«Они хотели попытать удачи…»

Слим пристально смотрит на меня тусклым взглядом из-под лихорадочно воспаленных век.

«…И вот результат. Им повезло».

Потом я отдалась ему. Он хотел этого еще ночью, но тогда ему не удалось. Это было нелегко после всего, что случилось, но знаешь, такие вещи происходят ведь сами по себе, и никогда — насильно. Прости, что я тебе рассказываю подобное, но ты не можешь ни в чем меня упрекнуть. Когда ты, еще живой, зайдешь так далеко, на самый край смерти, то тебя никто и ни в чем уже упрекнуть не посмеет! Да, черт побери! Прямо после налета, после всей этой стрельбы, которая стоила жизни Немишу и Баселу… Именно тогда, когда передо мной находился тот самый человек, которого я хотела уничтожить, — Слим… А что бы ты сделал, друг Родван?

И снова застекленная дверь в этом доме приоткрывается и лицемерно дребезжит, захлопываясь, впустив еще одного человека, но не выпустив пока никого. И одинокий ребенок сидит в это февральское утро прямо на тротуаре, устремив взор на эту дверь. «Один шаг, ну всего один только шаг мне еще надо сделать», — думает он, во всяком случае, у него такой вид. Да не все ли равно, о чем он думает, ведь Родван, который мгновенно перевоплотился в этого ребенка (хотя и пришло к нему воспоминание о своей прошлой жизни в самый последний момент, словно спасение, избавившее его от падения в ту самую бездну), уже знал наперед, что произойдет дальше.

Дверь открывается. Это он сам ее толкает. И сразу на него обрушиваются громкий шум голосов и тяжелое облако табачного дыма. Но он входит. Ноги его словно увязли в смоле, и он с трудом, в страшном напряжении, переступает ими. Смола будто залепила ему и рот, и глаза — смотреть тяжело, тяжело дышать. Какие-то мерзкие силуэты, скривившиеся над низенькими столиками, застывшие в пьяных позах, налакавшись, наверное, какой-то тухлятины, постепенно приходят в движение, выползают из черной духоты, и вместе с ними, поддавшись заразе всеобщей суеты, начинают шевелиться и те, кто еще держится на ногах. Мальчик пытается разглядеть их лица, глаза. Но повсюду только какой-то гул, покрытый густым смрадом табачного дыма, который окутывает, обволакивает людей, повисает в самых отдаленных углах… Не различить ничего — кажется, что ни у кого нет ни носа, ни лба, ни глаз. Но Гормат, где же он? Не среди них, конечно.

В круге света, отбрасываемом софитом, темный силуэт движется ему навстречу, покачиваясь из стороны в сторону то на одной, то на другой ноге и застегивая на ходу ширинку. Но как только мальчик хочет увернуться от этой надвигающейся на него тени, преданные ей рабы начинают вертеться вокруг, толкаться, путаться под ногами и бросают его прямо на идущего. Тот отпихивает его локтем, кидая на одного из своих пресмыкающихся, который смотрит, не мигая, на ребенка, и хромает дальше, лавируя между столами, ударяясь об них, об стулья, об людей. Мальчика затошнило. Дурнота усиливается от вони и грязи на полу, забросанном окурками, загаженном нечистотами, от тлетворного запаха паров наркотиков, клубами заливающих воздух. Пьяницы угрюмо смотрят на него. А он уже скользит между столов, растворяется в гуле голосов, в толкучке. «Мне повезло…» — только и успел подумать он, как остановился внезапно с перехваченным дыханием. На столе, покрытом красным сукном с залоснившимися краями, лежали, открытые и закрытые, в строгом порядке, определенном рукой судьбы, игральные карты. Кто-то мерно ударял по столу ребром одной из карт, что-то говоря хриплым знакомым голосом. Никто не играл. К горлу подступило какое-то странное ощущение жжения. Он с трудом поднимает голову. Старается выдержать взгляды, устремленные на него.

Гормат смотрит, едва приподняв веки, и глаза его полны какого-то загадочного сожаления, а губы произносят что-то такое, после чего, кажется, отнимутся руки и ноги и изменит речь, даже если стоишь от него на расстоянии около трех метров. Ребенок глядит на него, ничего не улавливая из его разглагольствований. Потом внимательно разглядывает всех сидящих за столом. Наверное, все эти типы, хоть и выглядели они зловеще, собрались здесь, чтобы играть в карты. Однако странно все-таки, что эти люди — игроки… Какой-то рябой хватает вдруг мальчика под руку, тащит к столу, и тогда, прервав свою тираду, Гормат принимается сверлить его глазами. Мальчик высвобождает руку, близко подходит к смотрящему — так, чтобы свет падал прямо на него. Сам он, однако, не глядит тому в глаза, а сосредоточивается на его жилете и складках, лесенкой уложенных на широком поясе над брюками. Голос Гормата снова начинает звучать, будто и не прерывался или будто появление Родвана воспринималось как нечто совершенно обычное, и даже давно ожидаемое, с утра или еще с вечера, этим достопочтенным обществом.

— А-а-а, ну вот и ты. Хотя и рановато тебе, конечно, как мне кажется, начинать, но полагаю, что ты в курсе…

Снова какие-то намеки. Но, мсье Гормат, зачем же так?! Вас же сейчас можно бог знает в чем упрекнуть! Ну что это вы вот так, без всякого стеснения, не успел он войти, уже посвящаете его?.. Я не слушаю их и прерываю:

— Я пришел вам сказать… мой отец…

Эта горсточка неловких слов застревает в горле ребенка и вызывает недовольство на небритых физиономиях присутствующих. Они все, кроме Гормата, корчат гримасу раздражения. А он, будто бы ничего не замечая и делая вид, что его перебивают из-за каких-то пустяков, ждет момента, чтобы продолжить начатый им разговор. Родван не дает ему времени. Он, словно взнуздывая свой голос, заставляет себя говорить:

— Я пришел сюда вам сказать, что моему отцу понадобилось сладенькое…

Все так и застыли. Только Гормат спрашивает его каким-то треснувшим голосом, считая необходимым уточнить:

— Ты уверен, что он тебя послал именно за этим?

И хотя пряди его шевелюры вскинулись от удивления вверх, как антенны, освещенные тусклым светом окна, голова его упала на грудь, а рука с картой безвольно повисла, зацепившись за угол стола. Однако он наблюдает за Родваном, тот это чувствует, значит, пришел его черед смерить Гормата презрительным взглядом и с улыбкой ответить:

— А за чем другим ему меня сюда посылать? Да, за чем же еще? Он прислал меня вам сказать, что у него больше не осталось.

И хотя сидит он с опущенной головой и отводит взор в сторону, видно, что Гормат смущен, удивлен, в то время как остальные упорно делают вид, что им абсолютно все равно.

Родван медленно добавляет к сказанному:

— Если у вас сегодня нет денег, я ему скажу, чтобы он подождал до следующего раза.

Мальчик поворачивается к ним спиной и намеревается уйти.

— Нет! — кричит ему Гормат и, смущенно насупившись, молча и стыдливо сует что-то в руку мальчика.

В этот момент его лицо похоже на какой-то бесформенный желтый пузырь.

— Этот рыжий — … сын, — комментирует происходящее одна из присутствующих здесь теней.

«Теперь можете говорить все что угодно!» Родван уже спокойно идет по направлению к двери и оставляет за собой весь этот гвалт, эти расплывающиеся в чаду и вони, заставляющие цепенеть от омерзения лица. Но, пока он уходит вдаль по холодной и залитой светом улице, он знает, что за ним напряженно наблюдают, и он не может избавиться от этого взгляда, словно приклеившегося к его спине и пронзающего его насквозь.

Закрученные кверху седеющие усы не замечают его… Он гордо поднял вверх голову, смотрит, не мигая, на абсолютно белое, с расползающейся по нему паутиной перистых облаков небо, на эту резкую белизну, которую, как ледяную корку, раскололо солнце, впаявшись в нее. Он крепко сжимает кулаки, так что ногти почти впиваются в ладони, запрокидывает голову и смеется. К черту Гормата, его алкоголиков, его притон. Эй ты, солнце, продирайся сюда, жарь сколько хочешь! Сжимает кулаки и хохочет. Теперь — только это слепящее утро. И он. Он подносит к губам руку, в которой зажал деньги. Кусает ее, смеется. Все вокруг, будто спугнутое кем-то, уплывает куда-то, срывается с мест, улетает, приобретая неясные очертания, расплывающиеся в свете этого залитого белизной холодного утра. Мальчик бежит так, что дух захватывает, и смеется. Но снова попадает во что-то мутное, густое, темное, кричащее, которое сжимает его со всех сторон. Высвобождается. Снова бежит. Толпа опять настигает его. Встает, как преграда, на дороге. Но он продолжает свой путь, лавируя между людьми, уже не обращая на них внимания, не замечая их, и оказывается в самом сердце старого городского квартала, где разместились рыночные ряды. Останавливается у одной из лавчонок, где витрины сплошь в уложенных этажами лакомствах. Требует, чтобы ему дали кусок торта с миндалем. Закрученные кверху седеющие усы не замечают его. Мальчик снова обращается к ним. Но слова его — словно камни, падающие в бездну молчания. Тогда он разжимает ладонь с деньгами.

Усы внимательно разглядывают протянутую вперед руку, берут кончиками большого и указательного пальцев бумажку, разглаживают ее. Потом проталкивают в прорезь своей сумки, висящей на животе, и прихлопывают по ней в знак того, что дело сделано. Сердце Родвана радостно стучит.

Теперь усы внимательны к нему, выполняют все его желания. Отрезают именно тот кусок торта, который ему хочется. Лакомство разом исчезает во рту. Усы удивленно поднимают брови. Родван облизывает пальцы и улыбается. Усы улыбаются тоже. Мальчик показывает на сладости, которые для него, словно драгоценные камни, мерцают на подносах. Усы склоняются к витрине. Одобрительно кивают:

— Хорошо! Хорошо! Что еще?

И вот он сжимает в руках белый кулек. Сдачу — пригоршню монет — ему опустили прямо в карман. Усы уже не могут сдержать улыбки. Пробуют, но ничего не выходит. Мальчик убегает обратно.

В толпе ему мерещатся глаза отца — тот, больной, лежит на кровати… Несколько раз то там, то здесь вспыхивал и гас перед ним зеленый свет. Он больше не торопится. Он бродит по улицам, плутает, старается выбирать дорогу подлиннее. Делает это почти машинально. Бес-со-зна-тель-но. И все-таки, как тут ни тяни, добирается до своего квартала в верхнюю часть города. Ребятня, попадающаяся на улице, бежит за ним по мостовой. Знакомые по играм мальчишки первыми обступают его, обнюхивают, чуя запах пирожных. Выросший перед ним лес протянутых рук, раскрытых ладоней хищно окружает его. Прибежавший на помощь Тадзи хочет его защитить. Но Родван, весь в каком-то нервном возбуждении, сам начал раздавать содержимое своего кулька. Ребята просто вопят от радости. И вдруг он увлекает всю ораву за собой на соседнюю улицу. Там на дальнем углу стоит человек, который, едва их увидел, надсадно закричал фальцетом, крутя в руках трещотку:

— А вот кому разные сладости!

Пока его подслеповатые глаза разглядывали мальчишек, те уже выстроились в ряд перед лотком, с жадностью взирая на его содержимое. Родван тоже подошел, все уставились на него в ожидании. Продавец ждал, сонно покачивая головой. А Родван спокойно, с достоинством стал брать из его лотка тянучки и вафли и раздавать ребятам. Потом заплатил и убежал. «Плевать на все. Плевать на все. Позабавиться, да и ладно. Чего ломать голову?» Он отдал остатки добытого сокровища Тадзи, и тот, важничая, преисполненный чувства собственной значимости, не захотел больше играть с мальчишками. У него никогда еще не было столько денег, столько разных монет — и больших, и малых… «Пусть упивается, пусть важничает». Родвану теперь на все это наплевать, его не перестает волновать другое. Остальные ребята даже понятия не имеют о том, в каком таинственном, недосягаемом ни для кого из них пространстве он сейчас пребывает, огражденный от всех глубинами своей свободы…

И вечером его все еще не оставляет это чувство. Когда Родван присоединяется к ребячьей стае, он начинает грызться с ними, беспрерывно цепляется к ним, придирается, становится все агрессивнее, и наконец, когда никто не выдерживает и последний из мальчишек убегает, Родван и Тадзи остаются вдвоем, не зная, что делать дальше. Они молча переглядываются. Прямо на них, выплывая из темных разрывов облаков и распуская на небе свой белый цветок, смотрит луна. Они показывают ей язык. Потом строят друг другу рожи. Каждый старается передразнить другого как можно быстрее. Их разбирает безумный смех. Родван предлагает пересчитать их состояние. Его дружок, у которого хранился этот клад, садится на край тротуара.

Он звенит монетами, потом прерывает счет, нахмурив лоб. Поднимает голову и спрашивает:

— Как это тебе удалось раздобыть столько денег?

Он и восхищен, и несколько даже обеспокоен.

— Я напал на дракона, в его пещере. И забрал у него часть сокровищ, — отвечает Родван.

Тадзи прямо подпрыгнул от негодования:

— Ты мне заплатишь за вранье!

— Тише! Лучше не продолжай.

— Ну, знаешь, ты иногда…

— Хочешь верь — хочешь нет.

Тадзи смотрит на него, не зная, что сказать. Такой апломб просто лишает его дара речи.

— Так это не враки? — произносит он наконец.

— Хочешь верь — хочешь нет. Раз я тебе сказал…

— Ты его убил?

Родван искоса смотрит на друга, перехватывая его недоверчивый взгляд. И тихо отвечает:

— Зачем? Никогда не надо убивать чудовище. Ты ведь тогда и сам превращаешься в него.

— Ну ладно! Хватит насмехаться!

Родван возражает, и голос его становится все глуше:

— Если бы не было чудовищ, с кем же тогда драться?

— Ишь ты, храбрец нашелся! — прошептал Тадзи удрученно. — Я не выношу никакого зла, я бы все очистил от него…

— Дать как следует, конечно, надо, но не уничтожать же, — не одобряет Родван. — Тогда не останется никого, чтобы можно было у кого-то отбирать сокровища. Надо оставлять таких и драться с ними. И вот тебе доказательство!

И он кивает головой в сторону горсточки мелочи, лежащей на кромке тротуара.

Тадзи вздыхает… Он снова не в состоянии ничего больше сказать и уже погасшим голосом осведомляется:

— Ну и как тебе удалось его уложить?

— Стрелами. Сам понимаешь, это было нелегко.

— А дальше?

— Дальше? А у меня в карманах было полно шнурков от ботинок. Вот я и ми его и связал.

— И захватил сокровище?!

— Не все, конечно…

— А он все это время был там?

— Ну да.

— Живой?

— Живой.

— Ты туда еще вернешься?

Родван загадочно молчал.

— Родван, ты… ты не хотел бы и меня взять с собой в следующий раз?

— Это рискованно. Да и потом, я сам не знаю, пойду ли туда еще. Ничего пока не знаю, старик.

Глаза Тадзи умоляли Родвана, были просто полны безмолвной молитвы. Родван пробормотал:

— Ну ладно. Посмотрим.

Они снова принялись считать мелочь, у каждого получается разная сумма. Пересчитывают трижды. И всякий раз — новая цифра. Потом еще. И в четвертый раз сумма другая. Они теряют всякую надежду узнать точную сумму имеющихся у них денег.

Но Родван не теряет присутствия духа, уверяет друга:

— Хватит, чтобы сходить в кино. И даже еще останется, чтобы купить хлеба и шашлычка! Пойдем.

Первое, что они делают, — входят в харчевню. Там всё, в том числе и присутствующие, пропитано запахом жаренного на углях мяса — свежим, ароматным и горьким, стены в жирных пятнах, таких же, как на одежде человека, орудующего вертелами над жаровней, освещенного висящей здесь керосиновой лампой, отбрасывающей слабый и мутный свет на стоящий в помещении единственный стол. Мальчишки протискиваются между верзил грузчиков, столпившихся у жаровни. Дым не дает дышать, ест глаза. Не дожидаясь очереди, они окликают того, кто жарит мясо. Тот не отвечает. Лишь смотрит на лежащие над огнем вертела. Тогда ребята начинают шуметь. Не глядя на них и продолжая следить за жаровней, он быстро выдает им мясо. Потом вдруг обрушивается на них с руганью.

Ребята быстро выбегают на улицу и там и едят. Родван снова заводит разговор о кино.

Тадзи жует мясо и молчит. Родван пристально смотрит на него, и тот идет за ним, продолжая жевать. Холодный свет фонарных ламп, будто воткнутых в живое тело ночи, то и дело мелькает над ними по дороге в кинотеатр. Вот с экрана прямо на них несутся конники, опрокидывают преграды — кажется, что они врываются в темный зал, в город. Сердце готово выскочить из груди. Люди в зале, силуэты которых кажутся менее реальными, чем яркие кадры кино, приходят в волнение, вскрикивают, вскакивают с мест. Родван и Тадзи тоже визжат. Все подбадривают героя. Предупреждают о грозящей ему опасности. Потом воцаряется мертвая тишина. Только слышны звуки пистолетной стрельбы. Люди сдерживают крики. А пули все свистят.

С саднящим горлом, потрясенные, друзья выходят на улицу, когда часы уже вызванивают полночь.

Даже не обменявшись на прощание взглядом, они идут домой, каждый в свою сторону, в ледяной тьме.

Родван стучит дверным кольцом. Слушает. Еще стучит. Но в ответ из дому только гулко, как из пещеры, раздается эхо. Родван опять стучит. И снова в ответ мрачная пустота, которую он начинает ощущать и в своем сердце.

Он снова стучит…

Слушает удар тяжелого кольца по двери. Продолжает стучать и погружаться в отчаяние.

— Да прекрати же так стучать, шалопай несчастный! И где только…

Он уже не разбирает, что там ворчит за дверью его мать. Она возится с замком и все бурчит что-то сонным голосом. Едва отворив дверь, она поворачивается и уходит в дом. Он идет за ней. Идет осторожно, боясь удариться обо что-нибудь головой, которая и так гудит. Они пересекают внутренний дворик, где навстречу им поднимаются, как часовые, какие-то окоченевшие от ночного холода, похожие на белые статуи люди. Родван не разглядывает их, знает, что они все похожи на его мать. Он благословляет мрак, скрывающий от него их лица. Они с матерью поднимаются по узкой лесенке, идущей по стене дома. Его захлестывают усталость и сон. Они идут дальше, выходят на открытую веранду. Кажется, что это не проемы, в которые видно небо, но само небо, замурованное в стены дома. Закутанная в белое мать уверенно движется вперед в непроглядной тьме; он, чуть не падая с ног, засыпая на ходу, слепо идет за ней. Она поворачивает, и он тоже, она еще раз поворачивает и еще, и он вслед за ней. И вот они останавливаются перед освещенным прямоугольником комнаты. Входят в нее. Отец, лежащий в кровати, собирает все свои силы, садится, прежде чем мать придет ему на помощь. Шея его вытягивается, как у птицы, и пустая голова устремляет на Родвана бессмысленный взгляд зеленых глаз.

«Ты можешь смотреть на меня сколько хочешь!» Родван стоит не двигаясь, не зная, произнес ли он эти слова вслух или только подумал сказать их отцу. В неподвижном взгляде — приказ подойти поближе. Ладно, он подходит. Потом глаза приказывают сесть около кровати. Родван садится. Худая, костлявая рука сжимает резиновую трубку, которую она вытащила откуда-то из-под складок одеяла. Родван ждет, что будет дальше. Рука ударяет его по лицу этой трубкой.

— Можешь бить, сколько тебе влезет! Мне плевать на это!

Он наклоняется, подставляя ударам спину. Но, передумав, снова запрокидывает голову, В это мгновение тяжелый приступ кашля заставляет руку, расточающую удары, безвольно опуститься. Тело больного судорожно сотрясается.

— Он сидит там, — показывает Арфия, — а я здесь. И болтает, болтает со мной, как будто ничего не произошло. Он так ни черта и не понял, что случилось этой ночью… А может быть, прикидывается. Я смотрю на него и думаю: «Слим, ты ломаешь комедию. Тебе в глубине души наплевать на меня, и сейчас ты что-то замыслил неладное». Но в то же время, размышляю я, кто его знает, может быть, он и в самом деле все позабыл, не прикидывается вовсе и вообще ни о чем не думает.

Я рассказываю тебе все так, как это происходило в действительности, и, пока рассказываю, мне самой многое становится ясным. А главное — мне теперь ничего не надо вспоминать, ведь все, о чем я тебе рассказываю, живо во мне, стоит перед глазами, будто случилось минуту назад.

Так вот, Слим болтает обо всем, только не о том, что я хотела его прикончить. Понимаешь?

Мне было жутко не по себе. Даже в желудке что-то покалывало.

«Странно все-таки…» — говорит он и замолкает. Я жду. Думаю, чтó он мне преподнесет. Краем глаза наблюдаю за ним. Он и не думает притворяться. Нет, он совершенно не о том думает. Если бы я могла, я бы просто вырвала у него слова из горла.

Я говорю:

«А что странного-то?»

Он отвечает:

«Да все! Все, что происходит…»

«Я не нахожу, — возражаю. — Скорее наоборот».

В конце концов он замечает, что меня что-то угнетает. Потому что через некоторое время спрашивает меня:

«О чем ты думаешь, Арфия?»

Я вздрагиваю. Просто не знаю даже, что ему и ответить.

«Да ни о чем, — говорю. — Ни о чем».

Ну что говорить-то тому, кого еще ночью хотела укокошить и кто теперь вот сидит с тобой и болтает приветливо? Но, раз уж я начала тебе все это рассказывать, надо договаривать все — до конца. А ты послушай меня, друг Родван.

«Странно все-таки», — повторяет Слим.

«Не вижу ничего странного, Слим», — говорю.

Он оглядывается. Не знаю, что он ищет. Он что-то высматривает по сторонам, и погасшие глаза его с воспаленными веками постоянно моргают от ветра.

Я смотрю туда, куда смотрит он. Может быть, он просто старается вспомнить о чем-то.

Он говорит:

«Вроде бы все у тебя есть, и дышать можно, и места много…»

«Ну и что? — спрашиваю. — Чем ты недоволен?»

Он продолжает:

«И дышать можно, и места сколько хочешь, а тебе все не по себе! Да! Не по себе!»

Ну вот и вся пакость, которую я ждала от него. А я, как дура, его еще спрашиваю, как будто не поняла его:

«Тебе плохо, Слим?»

«Да нет же! Я вовсе не об этом! Ничего подобного даже и не подумал бы никогда! Просто я хочу сказать, что и места вокруг, и воздуха сколько душе угодно, а чувствуешь себя как в ловушке, больше, чем в тюрьме! Я бы хотел…»

«…остаться в тени, ты этого хочешь?»

«Нет, я не то хочу сказать. Все это из-за горы, Арфия! Из-за этой проклятой горы!»

«А что эта гора тебе сделала? Ну что? — спрашиваю. — Чего тебе далась эта гора?»

«Это все из-за нее! Это она нас держит, как в тюрьме! Ты что, не видишь? Она нас доконает, Арфия!»

«Не надо об этом больше думать!»

«Не надо больше об этом думать? Не думать об этом? Ну, ты даешь! Да у меня это не выходит из головы, пока мы здесь, ни днем, ни ночью! Меня преследует! Сидит вот здесь, вот! — И стучит кулаком по лбу. — Торчит везде передо мной эта чертова гора!»

Можно было подумать, что он бьется об стену.

«Вот я с тобой сейчас говорю, а она мне все мозги проела! — Он остановился. Говорит потише: — Такое ощущение, что уши будто раздавлены ее молчанием. Этой ее тишиной… Ты хоть это чувствуешь немного? Эту тяжесть, это ее неслышное присутствие рядом. Совсем рядом. Просто осязаемое молчание, черт возьми! И оно поджидает тебя повсюду, подстерегает, готовит тебе неизвестно что…»

«А чего ты ждешь, Слим?»

Как будто и опровергая его, и в то же время утверждая в боязни этой тишины, этого молчания горы, вдруг ужасно завыл ветер, и его вой показался криком самой горы, вознесшимся к небу.

«Слышишь? — спрашивает Слим. — Она еще и не такое может, я тебе говорю!»

«Не говори глупостей!»

«Ты думаешь, я сейчас чушь несу? Но разве ты не замечала, что, когда мы идем, она тоже идет вместе с нами? И останавливается, если останавливаемся мы? Можно подумать, что она решила нас сопровождать до нашего смертного часа! Такое впечатление, что за ней дальше ничего нет, что вовсе ничего не существует там, где кончается она… А если и есть что-то, то только страх…»

Вот черт! У него началась истерика! Его просто трясло от рыданий. Я смотрю то на него, то на гору: она стоит перед нами как стена.

«И ничего нельзя поделать! — рыдает он. — Нельзя встать и плюнуть на нее! Конечно, можно идти дальше! Можно орать! Можно плевать на нее, пока есть чем плевать! Можно задохнуться, истратив на нее все силы! Вообще отдать ей все что можно!»

«Не пори чушь».

«Там у них в тюрьме каждый раз, когда они приканчивали кого-то…»

«Ты что, сдрейфил тогда?»

«Я вовсе не то хотел сказать! Сама подумай: вот здесь, где полно и места, и дышать есть чем, сколько хочешь дыши, тем не менее все ночи и все дни только и ждешь смерти… Как там!»

Его голова падает на грудь, как подпиленная веревочной петлей. Он тяжело дышит. Рот его широко открывается, как будто он собирается кричать, потом беззвучно закрывается.

Он наклоняется ко мне, говорит на ухо:

«Ты не видела, как ночью я…»

Его глаза сузились, стали продолговатыми, как две маслины. Потом расширились, как две половинки персика, и он зашептал:

«Я мог бы умереть этой ночью. Не говори, нет! Но они отправили на тот свет других, как и тогда!»

Беззвучный смех, которым он сопровождал свои слова, и этот шепот в тот момент, когда, кроме нас двоих, в горах и не было-то никого… Я даже отшатнулась от него, услышав это…

«А почему? — усмехается он. — Уж не нарочно ли?»

Этот смех и это отчаяние в его глазах — подобного раньше я никогда не видела, и больше потом мне нигде не довелось увидеть такого…

«И именно здесь, у этой горы! — говорит он. — Именно у этой горы! И я не удивлюсь, если это все она сама, гадина, подстроила!»

Он грозит кулаком скалам, окружающим нас, и смеется, как рыдает, всхлипывая, и шлет им страшные проклятья.

«Успокойся, Слим!» — прошу я его.

Но он не унимается:

«Ну где они, Немиш и Басел?»

Он оглядывается, как будто ищет их, и вдруг будто понимает внезапно, что их больше нет.

«Они их убрали. Не промахнулись… И тебе не кажется это странным?»

Я начинаю на него орать. Больше не могу выносить того, как он все это говорит.

«Ну и что ты предлагаешь?» — спрашиваю.

Он молчит. Смотрит угрюмо на скалы и тяжело, бесшумно дышит. Рубашка висит на нем лохмотьями, разорванные рукава и спинка то хлопают на ветру, как крылья, то, кажется, задыхаются, как и он. Теперь он затих, спокоен и смотрит на меня, разглядывает, словно не узнает, а потом говорит:

«Не сердись, Арфия. Что я предлагаю? Чтоб мне сгнить, если я знаю! Да ничего я не знаю, что делать дальше! — Он еще раз оглядывается. Говорит: — Вроде бы здесь, в этом прекрасном месте, нет нигде ни капли воды… А мне кажется, что мою ногу уже жрут черви, и негде будет вымыть ее…»

Продолжая сидеть, он наклоняется к своей правой ступне и берет ее, всю в порезах и ссадинах, набухшую от гноя, обеими руками. Он рассматривает ее, качает головой, надавливая на раны. Из них падают белые червячки и извиваются на земле.

Я говорю ему:

«Не думай о воде, Слим».

А он:

«Не думай о воде! Не думай о еде!..»

«О еде еще меньше», — советую я.

«Не думай об отдыхе! Дрыхнуть нельзя! Не думай ни о чем!»

Я ему:

«Только когда дойдем до наших».

Он хохочет. Не так, как раньше. Теперь, кажется, он успокоился.

«Когда дойдем до наших?! После всего, что случилось этой ночью?»

«А почему нет?»

«И не рассчитывай даже! Все они уже смылись, упорхнули, как воробышки! — И продолжает выдавливать своих червячков. Потом говорит: — Знаешь, что мне кажется, Арфия?»

Я смотрю ему прямо в лицо. Какая-то мысль мелькает у него в глазах, он их прищуривает, смотрит искоса.

«Нет», — отвечаю. Тогда он говорит:

«Мне кажется, что наша страна сегодня — как я: в ней тоже полно таких вот сволочных червей, от которых она гниет и от которых можно подохнуть!»

Он прекратил щупать свою ногу, и я смотрю на него. А он на меня, широко открыв глаза.

«Не веришь?»

А я думаю: «Да, полна червей, подобных тебе».

И он говорит еще, покачивая головой:

«Может быть, есть такой Алжир, который надо убить. Убить, чтобы мог родиться другой, более чистый».

Глаза его устремлены на меня, но взгляд блуждает где-то далеко, обращен в глубь самого себя. Он спрашивает:

«Ты не веришь? — И добавляет: — Ты видела когда-нибудь, как бросают камень из пращи?»

«Да», — отвечаю.

«Вот мы все — как этот камень, и, пока не достигнешь цепи…»

«Тогда что?»

«…нет в тебе никакого внутреннего удовлетворения…»

И мы сидим с ним, как две птицы, которым ветер сломал и вывернул наизнанку крылья.

— Замолчите! Он хочет говорить.

Но он не произносит ни слова, сидит в кровати, поддерживаемый подушками за спиной, откинув немного назад голову. Лицо исхудалое, кожа обтягивает заострившийся нос, скулы. Остальные черты скрыты под пышной бородой. Руки вытянуты вдоль тела. Люди входят и выходят. Потухший взгляд его устремлен в пустоту.

— Что он сказал?

— Ничего. Нет-нет, ничего.

— О господи, мы так никогда и не узнаем!

Обиженным голосом тетушка Нубийя возражает:

— А я вам говорю, что он что-то сказал. Я слышала.

Люди расспрашивают:

— Как он себя чувствует?

В ответ из уст тетушки Нубийи раздается всегда одно и то же:

— Как богу угодно!

Его разглядывают. Пока одни заняты разговором, другие заполняют комнату. Теперь говорят все разом, не поймешь, кто и говорит. Но все тот же женский голос увещевает присутствующих:

— Замолчите! Он что-то еще сказал!

Все смолкают. Больной вначале протестующе качает головой, а потом бесцветным, тихим голосом произносит едва различимые слова:

— Пусть лучше они выйдут.

— Кто? — волнуется тетушка Нубийя, — Кому выйти-то, братец?

— Детям.

Она отвечает ему жалобно:

— Да их здесь нет никого… кроме Родвана. Они играют во дворе. Не волнуйся за них.

Он кивает головой, поднимает на нее свой невидящий взор. Дыхание его затруднено, воздух из груди теперь уже вырывается со свистом. Это ему не позволяет говорить больше, чем он сказал. Он устремляет взор куда-то в сторону, погружается весь в угрюмое созерцание. За ним наблюдают какое-то время. Потом мало-помалу вокруг опять начинаются разговоры.

Родван вспоминает, как он однажды возвращался с улицы домой. Вошел в дверь, остановился. Слух его поражают несколько рассеянно взятых аккордов на каком-то музыкальном инструменте. Затаив дыхание, он внимательно слушает россыпь звуков. Аккорды печально звенят, медленно затихают и внезапно обрываются. И весь дом снова погружается в напряженное молчание. Родван бросается к комнате, из которой, как он думает, донеслись звуки музыки. Там он видит отца, сидящего в одиночестве. Но с лютней в руках, которую раньше Родван у него никогда не видел. Смутная улыбка блуждает на его губах, и он не перестает улыбаться даже после вторжения в комнату сына, присутствия которого он не замечаег. А Родвану в эту минуту чудится, что сама смерть трогала струны лютни, рассыпая звуки аккордов…

Прибывают новые посетители. Кто-то встает. Другой занимает освободившееся место у изголовья больного, поднимает его руку, держит в своих. Больной устремляет на него свой остекленевший взор. Проходит несколько минут, прежде чем в нем вспыхивает мимолетная искра.

— Ты никогда прежде не приходил ко мне, — произносит он. — Вот здесь я и живу, мой дорогой. Надо было, чтоб…

Но когда начинают прислушиваться к тому, что он говорит, его коченеющий голос угасает совсем, взгляд уже отрешен от всего, смотрит куда-то вдаль…

Двое из присутствующих спрашивают одновременно:

— Что он хотел?

Друг успокаивает их:

— Да ничего особенного! — И повторяет для других: — Ничего особенного.

Какая-то женщина осторожно высказывает мнение, что на всякий случай надо бы позвать врача. Но с разных сторон раздаются голоса, что это будет лишь бесполезной тратой денег.

— Тебе остается только уповать на бога, братец! — говорит тетушка Нубийя.

Разговоры продолжаются.

Родван вспоминает, как он в другой раз вернулся с улицы домой. Вошел в дверь, остановился. Прислушался. В доме ни звука. С учащенно забившимся сердцем он бросился вперед по коридору. Отец — в окружении посетителей, они молча слушают его. А он с горящими глазами, полными какой-то печальной иронии, говорит с ними неестественно возбужденным голосом. Как будто настал уже тот самый момент, которого он так долго ждал, искал и который, как уже казалось ему, так никогда и не придет, но вот теперь наконец-то пришел, чтобы дать ему возможность сказать то, что давно наболело на сердце.

«Этот момент настал», — подумал Родван, наблюдая за выражением его глаз, которые как магнитом притягивали к себе взоры присутствующих, внемлющих его голосу, произносящему фразу за фразой, в котором, как за траурной завесой, прятались искры усмешки.

— …в страдании, в хаосе души, в самой глубине ее, светил невозможный свет.

Отец замолкает на мгновение. И тут же продолжает:

— Однако это было всего лишь обманчивой надеждой. Бесплодной, насмешливой, противоречивой. Хорошо, что я вовремя понял это. И с тех пор я в постоянном бдении, и все мне стало чуждым, все опостылело. Начиная с самого себя. И вкус к жизни, и отвращение к ней породили во мне желание, даже ужасную жажду смерти. Разве не окружали меня одни только голодранцы, ничтожества, неудачники? Разве я сам не был взращен на этой плесени, из этого хилого цветка человеческой нищеты, такого ничтожного и такого ядовитого, что если бы вдруг кому-то, к несчастью, пришла в голову мысль потрогать его или, как это иногда случается, потрясти, то неизвестно, что могло бы из него выползти. Чему они подвергали себя, на что обрекали себя эти смельчаки, они и сами не предполагали. У них понятия не было, с кем они имеют дело! Нет, ни на какие перемены надеяться нельзя, ничто не изменится, пока человеческое сердце продолжает терпеть всякую нечисть. И тот, кто может похвастаться, что изменил хоть одно сердце, будь то даже его собственное, пусть покажется нам и пусть знает, что он принес пользу большую, чем сам Творец. В ожидании этого дня смиримся с мыслью, что дорожные столбы, на которые собаки задирают лапы, пробегая рядом, чище, чем мы. Первое, что надо сделать, — это плюнуть и еще раз плюнуть в лицо человека… Возможно, это его разбудит.

В глазах его проносятся отблески каких-то опасных воспоминаний. Судорога перекашивает растянутые губы, но улыбки не получается.

— Только одно меня сильно радовало: люди, то ли не разобравшись с первого взгляда, то ли страдая близорукостью, принимали меня за человека отличного от них — за хорошего, доброго, щедрого душой, верного, честного. К этим добродетелям они добавляли еще и интеллигентность и образованность! Это только развивало мою двуличность. Я стал способен, когда хотел, и в самом деле казаться добрым, щедрым, честным и т. д., при этом не преследуя никаких корыстных целей и не имея ни малейшего желания получить какую-то выгоду, не испытывая никаких других чувств, кроме жалости к людям и даже к предметам. Повзрослев, я преодолел все свои желания, свое вожделение воспользоваться чем-то, даже если это было у меня под рукой и ничего мне не стоило… Мне даже доводилось часто спрашивать себя, почему мне дарована была жизнь, ведь я не желал ничего, мне ничего не было от нее нужно. Но если уж я вчера не ответил на этот вопрос, то сегодня и вовсе смешно на него отвечать: мне слишком многое еще надо успеть сделать, разобраться со всем этим злом, чтобы ломать себе голову еще над этим вопросом…

И вдруг, резко меняя тон, он горько зашептал:

— Хлебная корка, чтобы утолить голод, жалкие лохмотья, чтобы прикрыть наготу, — такая малость, скажете вы мне! Но как же так, как это могло случиться, что и этого даже ты не имел? Нет, вы не посмеете сказать мне так! Предпочтете думать о чем-нибудь другом. Господь бог позаботится о всех нас! Я богохульствую? Но если я вам скажу, что у меня действительно ничего не было, это, может быть, покажется и неприятным, но я вам все равно скажу, потому что это — правда! Я не буду просить у вас поддержки, я ни в ком и ни в чем больше не нуждаюсь, тем паче в вашей снисходительности. Все, хватит, с ложью покончено! Но в этой лжи — ваша жизнь.

Он снова улыбается:

— Каким же идиотом я был! Если от меня что-то хотели, я тотчас же исполнял. Если от меня чего-то ждали, я делал именно то, что требовалось. Этим своим послушанием и подчинением, этой своей покорностью я думал дать всем пример, указать людям правильный путь.

Я считал себя самым сильным, самым мудрым. И так я вел себя даже с теми, кто мне отказывал в куске хлеба, и думал еще преподать им урок! Каким же дураком я был! Я только глубже запутывался в их сетях. Вот они-то, эти люди, и были самыми умными! Самыми сильными! Потому что именно они на полном серьезе играли в свою игру, а мне оставалось только шутовство, фантазии, разглагольствования да суета, которыми изобиловала роль, отведенная мне в их жизни. Другими словами, я их всех любил, и это меня угнетало, разрушало, отравляло, иссушало душу. Если бы я в детстве впитал в себя вместо молока матери яд из ее груди, то, наверное, был бы отравлен им меньше, чем той любовью, которую питал к ним. Сегодня я об этом не жалею, мне уже все безразлично. Я слишком поздно узрел обман, но это не имеет значения, ведь главное — результат, как вы говорите. Вы все насмехались надо мной, теперь настал мой черед, и я смеюсь, глядя на вас. Что ж, всему и каждому свое время. Если бы я плюнул вам в лицо, вы не ушли бы отсюда, не отошли бы даже от моей кровати. Потому что я вам еще интересен и вас все это, несомненно, занимает. Ну и оставайтесь, спектакль еще не кончился, идет последний акт, и не срывайте его, ведь вы больше никогда ничего подобного не увидите. Давайте поразвлечемся тем, что каждый из нас сыграет свою роль до конца, до последнего вздоха. Я буду забавлять публику, а вы, как добрые зрители, расточать аплодисменты.

Он замолчал на минуту, чтобы преодолеть излишнее возбуждение. Обвел взглядом замерших в безмолвии присутствующих, продолжал говорить, сдерживая волнение:

— Я видел вокруг себя только ничтожную суету, жадность, напрасную борьбу, нищету, и никто ничего не желал видеть дальше своего носа. Едва начинаешь кого-то воспринимать всерьез, немедленно оказываешься у него в руках, поплатившись за хорошее свое к нему отношение. Лично я решил для себя больше никогда не предпринимать ни малейших усилий. Вы можете меня упрекнуть, но скажите-ка мне, разве вы достигли лучших результатов, чем я, хотя вы вкалывали всю вашу жизнь? И если я перестал интересоваться всем и плевал на все, то это не без мысли доставить вам удовольствие и показать, как можно после того, как был добрым, щедрым, трудолюбивым и т. д., стать равнодушным, вялым, всеми пренебрегающим и всеми презираемым и т. п. Попробуйте вы объяснить мне мое поведение! Да я и слышать не желаю ваши доводы и плюю на них! Зачем они мне? Ведь результат-то — один и тот же! И таким он останется навсегда, хочешь — суетись и действуй, хочешь — ничего не делай и оставайся недвижим, как камень! Я-то это прекрасно понимаю. Потрудитесь немного — и вы поймете. Мои родители убивали себя работой, отдавали ей все силы, и поэтому я их осуждаю и проклинаю. Они были не правы! Ведь они ни в чем ни на шаг не продвинулись вперед! Потому что, по сути дела, ведь только заскорузлая инерция заставляла их так жить и суетиться, ибо они усвоили именно те ложные истины, которые у нас все еще в ходу, а только они, эти истины, и живут подолгу. Они уважали царивший порядок вещей, были благочестивы и скромны до отвращения. Они забывали только об одном: приоткрыть чуточку свою душу. Но нетрудно вообразить, каким застойным, спертым духом повеяло бы на вас, случись такое! Они молились с такой же будничностью, как мыли посуду или ноги. Потом закрывались на все засовы, уходили в себя и продолжали существовать где-то сбоку от настоящей жизни. А что было вокруг? Что вам бросалось в глаза? Тлен слов, тень людей. Среди них были чьи-то отцы, чьи-то матери. Но если бы можно было поменять их местами, то, наверное, никто не различил бы обмана, клянусь вам. Они все были взаимозаменяемы, как фальшивые монеты, стоимость которых равна нулю. Они полагали, что их всех хранит Аллах. Что он помогает им во всех их делах. Но, насколько мне известно, бог еще ни разу не внял их молитвам, иначе ответил бы им. Но он еще ни разу не снизошел до этого, в противном случае мы об этом знали бы. Да они и сами-то наделали бы в штаны от страха. Просто по привычке хвастались друг перед другом. Подумать только, что ни одному из этих идиотов не пришло в голову признать правду, посмеяться всласть над собой либо пустить себе пулю в лоб или попросту послать все к черту и ничего не делать. Да, это выше их сил, и это надо признать. Но не заблуждайтесь на мой счет, я вовсе не хочу порицать этих людей, а хочу лишь еще больше осудить самого себя. Потому что я похож на них гораздо больше, чем это кажется! Я стóю не больше, чем они. Даже меньше в известном смысле, потому что вижу все яснее, чем они…

Воцарилось молчание. Больной словно вопрошал блуждающим взором окружающее его пространство. Потом его словно вдруг озарила какая-то мысль.

— Послушайте, — внезапно произнес он. — Однажды, еще в детстве, я видел сон, который вам прояснит мою идею лучше, чем все мои длинные рассуждения. Мне снилось, что я стою перед лестницей, такой крутой, словно это была спускавшаяся откуда-то с небес веревочная лестница. Где-то высоко наверху уже некоторое время, пытаясь залезть еще выше, кто-то, как паук, карабкался по ступеням, выбиваясь из последних сил. И хотя он находился ко мне спиной, я понял, что это был тоже ребенок, как и я, но такой худой, что просто страшно на него было глядеть. Понял ли он в тот момент, что кто-то наблюдает за ним снизу, я не знаю. Но вдруг он поднялся во весь рост — такой изможденный, шатающийся, с трудом пытающийся удержаться на ногах. Я подумал, что у него не хватило сил залезть на последнюю ступеньку. Но он поднял руки, потом развел локти до уровня плеч, и в это мгновение мне показалось, что он закричал. Крик его в любом случае был таким слабым и тонким, что был скорее похож на мышиный писк, и только мои глаза в некотором роде были способны его различить. Я, таким образом, скорее увидел, чем услышал, этот тихий звук, изданный им, но увидел так отчетливо, как будто этот паучок пронзил мне им зеницу ока моего. Сомнения не было, это был крик отчаяния. Я бросился вверх по лестнице, чтобы как-то ему помочь или хотя бы предупредить его неизбежное падение. Раскрыв руки ему навстречу, уверенный, что у меня хватит сил помочь ему, я начал взбираться по ступеням. Тогда я заметил, что ребенок наверху был к тому же калекой. А он вдруг развернулся, свирепо посмотрел на меня и снова стал карабкаться вверх. Теперь его взгляд не оставлял никакого сомнения; то, что я принял за крик о помощи, было грозным мне предупреждением. Теперь он торопился от меня убежать и старался подниматься быстрее. Но, очевидно, он был слишком слаб и передвигал своими членами с трудом. Поэтому мне ничего не стоило его догнать, схватить и удержать. Как он отбивался! Он даже выкрикивал что-то, не сильнее, чем раньше, но на этот раз я расслышал. А главное, он продемонстрировал такую решительность, какую я в нем даже не предполагал: без малейшего колебания он прыгнул в пустоту. Прекрасно! А поскольку я его держал в своих объятиях, то я первым и полетел в пропасть, увлекая его за собой!

Вызванные из мрака небытия, призрачные образы сновидений слетаются в комнату и сразу рассеиваются в ее полутьме, устремляя свой взор на присутствующих здесь, но больше всего на лицо того, кто лежит в кровати и на ком, как по волшебству, вдруг исчезли все следы болезни, страдания, удушья. На какой-то миг этот вдруг обретенный им здоровый вид поражает всех, и это впечатление рассеивается только по мере того, как лежащий в кровати человек начинает снова излагать свои мысли:

— Жизнь? Это навязанный нам груз, который мы должны нести на себе и терпеть. Она никогда не бывает приключением. Разве что беспокойством духа. Но без дерзания, без смелости дойти до конца в своих начинаниях — и все под предлогом необходимости соблюдения меры. Попробуйте найдите кого-нибудь в уличной толпе, кто способен был бы вас увлечь на поиски чего-то нового, вдохновил бы вас на какие-то открытия, — ничего у вас не получится. Зато нигде в мире вы не найдете людей более довольных своей судьбой, более безразличных и спокойных. Все наши города, все до одного, — всего лишь стоячие болота, мертвые воды, где обитают духи смирения, покорности и слепой веры. Вся наша страна, вся целиком, — сплошной кошмар, порождающий самую убогую нищету, в которую погружено огромное большинство людей, а вы видите повсюду лишь спокойных, довольных своим уделом типов, скромников и разумников. Среди них, может быть, найдется всего лишь один, кто осознает себя несчастным и не станет подражать остальным. Это мое единственное утешение — конечно, весьма слабое утешение, потому что вряд ли такого оставят жить, куда как выгоднее избавиться от доставляющей всем заботу и неприятности незначительной человеческой душонки. Но вы и сами знаете, как мы устроены, и мне хотелось, чтобы все сгинули и ничего на земле не осталось, все было бы разрушено подчистую либо чтобы все оставалось на своих местах. Естественно, все и шло по-прежнему, как вы сами можете в этом убедиться. Зло было во мне самом, в вас, в каждом из тех, кому случилось несчастье родиться здесь, — мы все получили его в дар от этой земли. И пусть я даже покажусь всем отравителем общественного сознания, но я скажу всю правду, а вы должны будете ее проглотить. Потому что я вас всех знаю и знаю, что вы думаете, что правда неудобна, непристойна и извинительнее говорить ее другим — про них, но не себе и не о себе.

Без всякого сожаления во взоре он медленно и задумчиво смотрел то на одного, то на другого из присутствующих, потом взгляд его уносился куда-то вдаль, не замечая окружающего, а голова согласно кивала только одному ему ведомым мыслям.

Глухим, каким-то бесцветным голосом он продолжил свои рассуждения:

— Долгие годы я надеялся, что мне в конце концов удастся напасть на что-то такое прочное, за что можно было бы уцепиться, во что вонзить зубы… Но вся моя жизнь так и утекла сквозь пальцы. И когда мне казалось, что моя рука вот-вот ухватится за то, к чему я стремился, перед ней в конечном счете оказывалась пустота и рука так и оставалась протянутой в этой бездне. Сегодня я отдаю себе отчет в том, что это чистый идиотизм — питать мечты, подобные тем, что я питал раньше. Жизнь ни для кого не является необходимым благом. Вот почему я задушил в себе всякую волю, всякое желание, всякий порыв. Умри я сегодня вечером или завтра — это роли уже не играет, будьте уверены, — мирозданье, частью которого мы являемся, будет потревожено этим обстоятельством не более, чем перемещением в нем какой-нибудь пылинки… Да что я говорю! Какое там мирозданье! Улица! Моя улица! Дом, в котором я живу! И ничто не поможет изменить этот порядок вещей. С самого раннего детства я безрадостно гнался по пятам за призраком, и с тех далеких пор у меня ни разу не возникло ощущения, что эта моя собственная жизнь и есть жизнь подлинная. Мне всегда казалось, что она принадлежит, скорее, какому-то представителю всеобщего несчастья, вселенской нищеты! И если он плакал, то, значит, весь мир в это время должен был исходить слезами! Но на самом-то деле я, скорее, веселился и вовсе не был ничем удручен. Потому что плевал абсолютно на все. Вот я теперь должен скоро умереть. Ну и что? Можете мне поверить, если хотите, что мне совершенно все равно. Сегодняшнее ваше присутствие здесь мне напоминает другое похоронное бдение. Омерзительное воспоминание! Тогда вокруг тела усопшей собралась целая орава родственников, знакомых, соседей. Они стояли у гроба и хором голосили, как стадо больших, обезьян. Но свекровь превзошла всех. Редкостная она была женщина: величественная, важная, словно сектантка какая-нибудь! Матрона, одним словом! От нее одной шуму было столько, что сам дьявол не усидел бы в аду. Невестка, к счастью, бездыханно лежала, окоченевшая, глухая ко всему, закутанная в саван. Иначе она была бы весьма удивлена таким новым для нее поворотом вещей, всем этим к себе посмертным излиянием чувств. А я, который был при ее жизни свидетелем всех издевательств над ней ее свекрови, ликовал вопреки всем. Свекровь могла бы, если б захотела, сэкономить — и это никого бы не удивило — три четверги своих слез. Так нет! Она бесстыдно упорствовала в своих рыданиях, ржала, как взбесившаяся лошадь. А та, другая, такая тихая и добрая, такая покорная, теперь вот лежала здесь, собираясь доверить могиле боль мучений, которые она вынесла или, сама того не желая, причинила, быть может, кому-то другому… Разве ее не учили удобно жить во лжи, разве не научили улыбаться, когда сердце обливалось слезами, работать, не зная цели, жить, не видя смысла жизни? Она все это усвоила. К несчастью, теперь она умерла. И вот ее оплакивали. Мертвые все равны.

Еще несколько мгновений назад говорящий удивленно пожимал плечами, теперь они безвольно опустились, и горькие складки залегли в уголках его губ. В глазах, однако, блестел почти насмешливый огонек.

— Если хотите, вините во всем мою судьбу. Но я утверждаю, что судьба здесь вообще ни при чем, она просто не имела со мной дела. В то время, когда каждый поудобнее устраивался в своей нише, я таскался с места на место, так и не найдя ничего для себя подходящего, где бы я смог быть спокоен и душой, и телом. Да если бы даже я и нашел что-то такое, то меня вытолкали бы оттуда палкой. Я не внушал доверия. Был беспокойным, откровенным, непринужденным. Все это было не в мою пользу. И сколь бы ограниченными ни были остальные, им вполне хватало здравого смысла, чтобы раскусить меня. И, таким образом, мотаться из стороны в сторону вечно в поисках своего места в жизни стало моим уделом, моим основным занятием и времяпрепровождением. Но уж лучше было убивать время подобным способом, чем предаваться какому-то роду их так называемой полезной деятельности. Я был сам себе хозяин, сам рассчитывал свое время и, не в пример другим хозяевам, если кого-то и разорял, то только себя самого, терпел крах лично и никого другого за собой не тянул в пропасть. Единственное, что в моих глазах имело ценность, так это жизнь по законам правды… Правда! А-а, вы все равно не знаете, что это такое, и не узнаете никогда!

В этот момент тетушка Нубийя, не очень-то церемонясь, перебивает говорящего и начинает увещевать его:

— Брат мой, ведь ты на пороге смерти. Так не отвлекайся в сторону и сосредоточь все свои мысли на главном. Исповедуйся.

Он продолжал, не слушая ее:

— Вы все такие жалкие…

Но его сестра повышает голос, он звучит все требовательнее:

— Брат, послушай, ты теперь близок к смерти. Не отводи глаз от нее… Смотри ей прямо в лицо. Скажи, во что ты веруешь!

Она наклоняется к нему:

— Слышишь меня? Если ты еще меня слышишь, подними указательный палец и скажи, во что ты веруешь.

Но непокорный ей умирающий ее оттолкнул.

— Вы так жалки все, так жалки, что даже причинить вам зло значило бы зря потратить силы…

По знаку тетушки Нубийи все начинают призывать на помощь Аллаха, и слова молитвы быстро заглушают прерывающийся предсмертной икотой голос.

— Не слушай, как то и дело орет ночью этот сорванец: «М-а-а-м! М-а-а-м!» Как он вопит: «М-а-а-м! Если не дашь мне сейчас же кусок хлеба, то ты просто грязная шлюха!» Не слушай его, он это орет постоянно. А Слим не погиб одиночкой, он — только один из тысяч павших, он вместе с ними в нашей памяти, в нашем сердце. Но вообще-то он только наполовину мертв для меня. Я всегда готова к его воскрешению — ведь до тех пор, пока я не узнаю, как он умер, я буду думать о нем больше, чем о других.

Тот день — слушаешь меня? — мы еще провели вместе, и вот уже наступал вечер. Я подумала: «Ну вот и еще один вечер настанет» — и решила, что этот вечер ничем не будет отличаться от всех других вечеров, проведенных здесь. Непонятно, как все это потом случилось: есть все-таки вещи необъяснимые. Тогда я видела, что солнце скоро сядет, оно уже приобретало какой-то зеленовато-лимонный оттенок. Оно еще было ярким, но становилось все более и более лимонным, все холоднее и холоднее. Скоро стемнеет, подумала я, и надо будет снова отправляться в путь. В горах поднялся ветер. Он возвещал о наступлении сумерек, пора подниматься и идти дальше. А ветер дул с такой силой, что казалось, будто это сама гора исходит слепой яростью к людям. Слим, стараясь согреться, то обхватывал себя руками, то разжимал руки, хлопал ладонями по ребрам. Может быть, он ждал, что я ему скажу; «Поднимайся и иди!» А я думала: «Можно еще подождать немного». Я стояла на выступе скалы и смотрела вниз. Вокруг простиралась земля, усыпанная камнями, без единого зеленого деревца. Кое-где торчали черные, опаленные кусты. И больше ничего. Ни одной живой души. Все снова вымерло.

В этот момент Слим сказал:

«Чертов ветер! Он просто спятил, беспутный! Вроде не ночь еще, а пробирает до нутра…»

«Что ты там бормочешь?» — кричу я ему со скалы.

Теперь мы оба должны были кричать во всю глотку, чтобы услышать друг друга, так сильно завывал ветер. Он или вырывал у нас из глотки слова и уносил их с собой, или снова запихивал их в рот, словно ударом кулака.

«Что ты там бормочешь?»

Он ответил:

«Я говорю, что этот беспутный ветер в состоянии пополам переломить человека! Пронизывает до самого нутра! До нутра! Может, разожжем огонь? А? Почему бы немножко не согреться?»

Я ему кричу:

«Ничего не слышу!»

Он еще громче, корчась и дрожа от холода, орет:

«Давай разожжем костер, согреемся немножко!»

Тогда я не выдержала:

«Тебе просто не терпится нажраться свинца! Потом тебе уже не захочется греться!»

Он отвечает:

«Ну, в таком случае не стоит…»

«Солнце уходит за горизонт! — кричу ему я. — Надо собираться в дорогу!»

А он мне в ответ:

«А-а-а! Поганец ветер! Сукин сын!»

«Если мы не пойдем дальше, то превратимся в пыль в этих горах, не забудь!»

«Сволочь эти горы! Сволочь!»

«Нам нельзя останавливаться! Нельзя все время делать остановки, как сейчас!»

«А если серьезно, то когда все-таки, Арфия, мы придем на место?»

«То есть как это когда? Что ты хочешь сказать?»

«Ты прекрасно понимаешь, что я хочу сказать! Сколько нам надо еще идти?»

«Нашел подходящий момент для расспросов?»

«А когда такой момент настанет? Тогда, может, поздно уже будет… Мы сейчас одни с тобой здесь в этих горах, Арфия. С нами только господь бог! Так ты можешь мне сказать, сколько нам еще идти? Кто нас услышит, Арфия? Может, весь наш дальнейший путь напрасен. Зачем тратить последние силы? Смотри, та гора нас безжалостно преследует…»

«Знаешь что, скоро стемнеет, и у нас с тобой нет выбора? Надо выбираться отсюда!»

«Кому мы нужны, Арфия?»

«Ну что тебе на это сказать? Может быть, никому! А может, кому-то и нужны!»

Он смеется с презрительной гримасой:

«Может быть!» И его глаза слезятся от ветра, как будто он плачет.

«Слим! Здесь нет никого, кто бы нам это сказал! Значит, тем более нам надо идти вперед, чтобы знать это наверняка!»

«Ты считаешь это справедливым?»

«Но что мы можем сделать?»

«Нам отсюда больше не выбраться…»

«Давай поднимайся!»

«Нет!»

Он сидит какое-то время молча. Смотрит пристально на гору, и в глазах его все еще сильно отчаяние.

«Мы обмануты! — кричит он горе. — Что же теперь будет с нами?»

Эхо отвечает ему:

«Обма-а-а-нуты!.. На-а-ами!»

Он слушает, как по кругу летают на крыльях слова в горах. Сидит не двигаясь. Я махнула рукой:

«Будь что будет!..»

Он продолжает разглядывать эту каменистую местность, заросшую колючками. Он и сам словно застыл, словно окаменел.

«Ну вот и ночь настала!» — говорю я.

Он снова начал хлопать себя по бокам руками, чтобы согреться. Но все еще смотрит перед собой, наблюдая, как тьма спускается все плотнее и плотнее. Вдали уже нельзя было ничего различить, мрак быстро поглощал все вокруг. А он все смотрит и смотрит, и я тоже смотрю, будто наблюдаю за тем, как наступает на нас черная смерть. И не думаю уже ни о чем, ведь ничего все равно изменить нельзя и все идет именно так, как оно и должно быть, именно так, и не иначе, И ночь окутывает нас, а вместе с нами и гору, и в этой кромешной тьме слышно только сумасшедшую пляску ветра, его бешеный свист, которым он потчует нас, ибо не умеет больше ничего другого…

И вдруг Слим говорит мне как-то неожиданно:

«А что, если победа за нами, Арфия?»

Я даже несколько растерялась от подобного вопроса, просто не знаю, что и ответить ему. Говорю:

«Но ведь этого еще не произошло… Ты задаешь слишком много вопросов, Слим…»

А он упрямо, как мул, гнет и гнет свое:

«Ну а если победа будет за нами, какую мы извлечем из этого пользу? Разве не вернется каждый на свое место? Я хочу сказать — на свое прежнее место? Хозяин снова будет владеть фабрикой, а я таскать мешки и ящики с грузом для него? Все как раньше, чего там!»

«У тебя слишком много вопросов. Это ни к чему хорошему не ведет».

«Признаю. Но все-таки мне хотелось бы знать. Это сильнее меня».

«Все меняется, Слим! — отвечаю ему. — Все, что стремится к жизни. Все, что заслуживает, чтобы за это сражались! Ничего не может остаться по-прежнему!»

«Я-то очень хочу жить! Как еще хочу!»

«Тогда ты победишь!»

Я стучу ногой по земле.

«Вот эта земля, она борется за себя?»

Он не говорит ни «да», ни «нет».

«И она изменит свой облик, она будет жить!» — говорю ему.

И ужасно было в ответ услышать шепот Слима, который резанул меня больше, чем все его крики:

«Тогда нельзя дать горе меня сожрать. Нет. Я не хочу, чтобы она стала моей могилой. Чтобы сомкнулась надо мной, как земля!»

А теперь вот он там. Остался там навсегда. Вместе с тысячами других павших, которые принадлежат уже только самим себе… А я все жду его возвращения. Да, жду. Почему? А потому, что он там не нашел своего успокоения. Да и знает ли когда-нибудь женщина, почему она ждет мужчину? Даже мать не знает этого! А в нас, в сущности, всегда живет это материнское чувство! И будь мы только ему послушными, мы бы снова всех затолкали в наше чрево, выносившее их и давшее им жизнь. Только как ветер нам их посылает, так и отнимает их у нас. И всю жизнь этот ветер шумит у них в парусах… Мы хотели бы этому помешать, хотели бы, чтобы их ноги увязли в глине… А остальное мы избегаем им высказать. Думаем, что их слух не способен воспринять это, что им всегда некогда услышать нас, но надеемся, что настанет день, и когда-нибудь все случится само собой, и они сами поймут, без ненужных объяснений…

Это было время, когда люди падали в бою, подобно ежевике, осыпающейся с августовских кустов, и можно было подумать, что земля, усыпанная их телами, собирала свой урожай. Мне даже казалось это справедливым. Потому что тогда за свободу мы боролись, как за праздник. Это теперь мы ощущаем пустоту, и мы никому не нужны, и приходится слушать только самого себя… Видимо, сегодня надо жить как-то по-другому. Мы выросли в мире, полном горечи и несправедливости. Там, в горах, нам чудилось, что этот мир уже отдалился от нас, но оказалось, что и новый тоже нам не принадлежал: пока мы были в горах, им распорядились без нас. И нам надо было учиться жить в пустоте, каждому искать что-то свое, и никто уж ничем никому не помогал. С этим мы никогда, не согласимся, потому что мы хотим другого порядка вещей и не хотим делать то, что хотят от нас. Но, вынужденные все-таки делать это, мы забываем о том единственно правильном пути, по которому надо идти. Ведь, вынужденные делать то, что от них хотят, люди отказывают и другим в праве действовать иначе. И наступает день, когда мы не замечаем, что стали безжалостны…

Вот так и я, Арфия, сумела оставить Слима в горах, бросила его там на верную смерть. Я тебе еще не все рассказала… Я оставила его умирать там, и до сих пор у меня перед глазами та ночь; я помню, как она обрушилась на нас посвистом и воем ветра, и этот жалобный вой не стихал, метался в горах из конца в конец, и казалось, что в нем звучит вся еще оставшаяся в мире жалость… Ветер все хлестал, становился все сильнее, налетал откуда-то издалека с новой силой. У Слима зуб на зуб не попадал от холода, он весь дрожал и просил меня:

«Надо переночевать здесь, Арфия. Прямо в этих проклятых горах. Я не смогу идти дальше… У меня снова начались боли».

«Ну что еще случилось?»

«Я не могу… Я каждую минуту ощущаю, как эти камни вонзаются мне в спину. Горы зарежут нас, свернут нам шею».

«Ночь кругом. А по ночам всегда всякая гадость лезет в голову. Ты и чувствуешь себя хуже поэтому».

«Я не хочу здесь оставаться один».

«О чем ты говоришь? Надо идти дальше».

Я вижу, как вспыхивают во тьме, словно светляки, его глаза и как они ищут меня. И усматриваю в этом плохой знак.

«Ну-ка дай мне руку, — говорю ему. — Ты сейчас встанешь и попытаешься идти. Поначалу будет трудно, потом полегчает».

«Нет, нет, я не смогу подняться один, — отвечает он мне. — Не сердись на меня».

Он стонет, но поднимается. Но, едва поднявшись, он, подкошенный нечеловеческой болью, сгибается пополам. А вокруг нас рыдает ветер и стоит какой-то гул, словно от топота бесчисленных ног. Ночь разрывается от отчаянной ярости ветра, который сотрясает горы от вершин до подножия.

«Пошли», — говорю я Слиму.

Он стонет. Но стоит на месте, все так же согнувшись.

Нас слабо освещают звезды. Каким-то надтреснутым голосом Слим просит:

«Арфия, поддержи меня… Мне больно. — Потом добавляет: — Мне холодно…»

Он не договорил и упал на четвереньки, и я слышала, как он скреб ногтями камни, пытаясь подняться. И все бормотал, словно молился:

«Мне холодно… холодно… холодно…»

И так, на четвереньках, начал приближаться ко мне. Подойдя поближе, он схватил меня за ноги.

«Мне холодно… Ты просто не представляешь себе, как мне холодно. Я не хочу умирать в этих горах. Не оставляй меня…»

Это его последние слова и последнее воспоминание мое о Слиме.

Ты можешь сейчас мне сказать, друг мой Родван: «Ты его убила», и я бы тебя поняла. Да, так оно и есть, и мертвец может создать вокруг вас пустоту, бросить замерзать в одиночестве, словно на пустыре, без защиты, без помощи…

…Обратившись лицом к этому таинственному свету, Родван сидел, отвернувшись от тумана и мрака ночи, и вспоминал о своем сне. Он был коротким и в общем-то довольно ясным. Но сколько в нем было счастья, какое поразительное ощущение испытал Родван, видя этот сон! Это невозможно ни передать словами, ни выразить как-то иначе. Все сконцентрировалось теперь в этом ярком сиянии перед ним, все многочисленные образы, как слабые огоньки, мерцавшие в воздухе, слились воедино, и он словно заново ощутил тот миг вечности, открывшийся ему тогда. И тем не менее — он это еще во сне понял — все происходившее, несмотря на всю свою иллюзорность, было каким-то необыкновенно знакомым, чем-то давно уже известным. И он уже во сне знал, что теперь больше не забудет увиденного. На самом деле так оно и случилось: воспоминание было так отчетливо и так свежо, так живо, что казалось, в пространстве вокруг и до сих пор разлито то же ощущение, которое царило во сне, и оно сейчас снова рождалось в душе. И Родван как бы заново, закрыв глаза, погружался в эту атмосферу сна, не осязаемую, но скорее постоянно угадываемую, даровавшую ему способность увидеть как бы на расстоянии самого себя.

И теперь, когда он вспоминал самого себя в своем собственном сне, он одновременно различал там и воздушный корабль, если можно назвать так этот летавший низко предмет. От него исходило какое-то пронзительное чувство радости, усиленное возможностью близкого его созерцания.

Родвану, лежащему на земле, хорошо был виден весь его фюзеляж и его крылья из обычной реечной арматуры, края которой, высокие и загнутые кверху, как у борта шхуны, были усыпаны ослепительно белыми дикими голубями. Эти птицы не просто вольно сидели на каркасе воздушного корабля и не были даже к нему прикреплены (как приковывали их раньше к колеснице богов), но скорее входили в структуру этого корабля, были, может быть, и собственным элементом ее, главной частью…

Вот это-то множество живых крылышек и поднимало в воздух всю машину, передавало ей свое движение, сообщало жизнь. Поистине это был живой корабль! Именно так все это виделось Родвану, и само созерцание погружало его в состояние, близкое к опьянению…

Но было и другое.

Кроме плавного своего покачивания на небольшой высоте, легкого взмаха крыльев, похожего на дыхание, которое, правда, сопровождалось вдруг резкими подъемами и спусками, а затем медленным и плавным кружением или полетом по спирали, этот воздушный челн еще и говорил. И голос его Родван узнал сразу же, ему был знаком и его тембр, и регистр, и модуляции… Он все это хорошо помнил, несмотря на то что, с тех пор как этот голос смолк, прошло много лет. Это был голос его отца… Да, голос его отца! И пока воздушный корабль парил, весь в кружевной пене трепетавших на нем белых крылышек птиц, этот голос заполнял собой небесную высь:

— Вот он — ангел смерти, король Азраил! Посмотри, что тебя ждет! Только вечный полет, только радость! — И повторял все снова и снова: — Ангел смерти, король Азраил!

И Родван во сне услышал шепот: «Ты говоришь, что надо только путь продолжить свой и дальше все идти, чтоб легкость обрести и прежний облик? А я живу лишь тем, что подаяние собираю у дверей, и на моем лице печать ночи лежит и тени смерти. В душе моей молитвы больше не звучат, и мой удел — тоскливое безвременье, убогость тусклая глухой поры. Освободи от нищенства меня. И я начну свой путь к тем берегам, где золотые россыпи сверкают…»

Аппарат продолжал кружиться над распростертым на земле телом, и на Родвана вдруг нашло какое-то восторженное состояние, и он долго заливался счастливым смехом, чего раньше с ним никогда не случалось.

Снежная вибрация крылышек, их энергия и гибкость, приводящие корабль к перемещениям в пространстве, приближающие его почти вплотную к Родвану, наделяли все происходящее перед его глазами какой-то необыкновенной тайной, подобной наготе женского тела, то исчезающей, то возникающей вновь…

Даже уже пробуждаясь ото сна. Родван все еще продолжал беззаботно смеяться. Существовала ли какая-нибудь связь между этим сном и желанием, приводящим его сюда вот уже в течение нескольких дней на встречу с этим сиянием, перехватывающим дыхание? Он еще раз припомнил свою первую сюда прогулку и все то, что ей предшествовало, припомнил последовавшие за ней свои посещения этих мест, потом снова вспомнил свой сон, снова сосредоточился на светлом девственном сиянии, заливавшем пространство перед его взором, непокорном мраку ночи, озарявшем здесь все каждый вечер, как только Родван возвращался сюда, и как будто ожидавшем его появления на этой скале. Потом Родван опять вспомнил отца, его голос, затерявшийся в облаке белых голубиных крыльев, в то время как самого его не было видно, потом снова обратился к этому непокорному свету, защищавшему и отделявшему эти края, выхватывавшему их из сумерек, все низвергавших в бездну мрака. И тогда, глядя на это светлое сияние, Родван думал, что снова грезит, видит сон, и начинал вспоминать, что увидел здесь в первый раз, когда пришел вечером сюда, на эту скалу, где без спешки, не заботясь о том, как долго он здесь сидит, он созерцал лунную тишину, это сияние, не рассеивающее свой свет по виноградникам и оливковым плантациям и не повергающее их в оцепенение, но как бы удерживающее свой чистый свет, концентрирующее свои лучи, сгущающее их в сердцевине воздушного пространства. И этот обретший телесную гибкость световой поток теперь приближался к нему в своем небесном блуждании и вот, словно во вспышке молнии, озарил его, находящегося у границы этого лунного сияния, ослепил, пронзил, поверг в ощущение головокружительного падения в бездну иллюзорности своего собственного существования, своего присутствия здесь, на скале. Он увидел себя вдруг как-то отстраненно, словно во сне, идущим по этому залитому светом простору, словно какую-то свою собственную мечту, которую, может быть, еще раз ему и посчастливится встретить, если он станет приходить сюда постоянно… «Дорогу…» Потом еще… «Дорогу, которую мне надо найти…» И еще… «Дорогу, которую я надеюсь увидеть, которая откроется мне, проляжет передо мной…» И затем: «Но может быть, она во мне самом?.. Может, это и будет моей смертью?.. Колодец… Колодец… Не эту ли смерть просил себе старик в своем изгнании?» А теперь… «Мой отец умер, когда ему было столько лет, сколько теперь мне…» И еще… «Он знал…» Потом еще… «Он говорил со мной во сне…» А потом?.. «Он был молодым…» Ну а потом?.. «А я уже старик…» А дальше?.. «Этот старик…» Дальше что? «Тот, другой…»

— Дочь моя! Недосягаемая! Ты совсем забыла нас, честное слово! Ну пожалуйста! Не спеши, подожди немного! Мы здесь торчим, поджидая тебя, а тебе все равно, ты совсем забыла своих друзей!

Из ночной тьмы выскочил горбатый карлик, побежал, хромая и вихляясь, по пятам за Арфией, цепляясь за ее платье.

— Надо же, это ты? — спросила тихо Арфия, не выказав особого удивления от встречи с тем, кого она увидела рядом с собой, посмотрев вниз. — А кто вас просил меня ждать?

— Что-что?

Она отряхнула платье:

— Отцепись от меня, оставь в покое.

— Мы тебя ждем, а ты, как кобылица, вскормленная пшеницей, скачешь во всю прыть! — воскликнул этот Квазимодо. — Смотри, до чего ты меня довела — я не могу — я не могу больше так бежать! Нехорошо подводить друзей!..

— А кто вас просил меня ждать?

Бежавший за ней человеческий обрубок, не обращая внимания на вопрос Арфии, спрашивал:

— Ну так как, ты придешь к нам?

Показывая на него Родвану, женщина засмеялась:

— Как тебе этот бабуин, до которого ничего не доходит? Ведь я ему твержу одно и то же: «А кто вас просил меня ждать?!»

Подняв к ней голову и удивленно выкатив на нее глаза, этот уродец, казалось, искренне не понимает ее вопроса. Только сейчас, посмотрев вверх, он заметил Родвана.

— А этот кто таков? Откуда он взялся?

— Это друг, — объяснила Арфия. — Друг Родван.

— Да, — подтвердил Родван, как будто это могло ему помочь быть признанным этим гномом.

— А что ему надо? Вечно ты тащишь кого-то за собой!

И вдруг он, хватаясь за Родвана, стал ему доверительно нашептывать:

— На нее все зарятся, и поди узнай — почему! Может быть, потому, что она любит посмеяться. А может быть, и по другой причине!

— Я люблю посмеяться? — возразила Арфия, выругавшись. — Ну, погоди, оборванец несчастный, спущу тебя в ручей, что здесь неподалеку!

— Не грози! Ты и вправду не похожа на тех, кто все воспринимает в мрачном свете!

— При чем тут похожа или не похожа?! — воскликнула Арфия. И заявила решительно: — Мне сегодня ночью не до вас.

И она резко выдернула из рук карлика подол своего платья, как бы подчеркивая, что тот не должен надеяться ни на какое снисхождение с ее стороны. И добавила:

— Можешь убираться.

— Невозможно!

— Невозможно?

— Без тебя ничего нельзя будет сделать! Все тебя ждут. Неужели у тебя такое черствое сердце?

— «Черствое»! «Черствое»! Да у меня просто нет никакого желания туда идти, вот и все. Мне сегодня вечером хочется, пожалуй, совсем другого…

— Как ты сказала? — На этот раз горбун вытянул вверх шею, разглядывая Арфию так, будто перед ним стоял кто-то другой.

— Да! — подтвердила она, — Именно так, мне сегодня хотелось бы…

Тут карлик начал судорожно шарить в своих лохмотьях, перебирать какие-то свои пожитки. Арфия воспользовалась тем, что он отцепился от нее, и быстро зашагала прочь, увлекая за собой Родвана.

Но, уходя, они услышали, как заголосил горбун:

— Погоди, Арфия! Не уходи! Ну не уходи же! У меня есть кое-что для тебя!

Он снова прицепился к ней. Схватил ее за руку и сунул ей в ладонь монету.

— Это еще что? Побереги для себя свои гроши.

А он, запыхавшись от бега, охрипшим голосом умолял:

— Доставь мне это удовольствие!

Она отвернулась.

— Доставь мне это удовольствие! — задыхался карлик.

Она посмотрела на монету. Улыбнулась.

— Бог вознаградит тебя, Бабанаг.

— Ох! Пусть лучше не утруждает себя! Я не обеднею от этого!

Она сказала:

— Ведь есть еще люди несчастнее, чем я.

— А в этом, моя голубка, пусть они сами разбираются!

— Сейчас-то ты чего хочешь? — спросила Арфия.

— Подружку.

— То есть?

— Подружку, — повторил он.

— Ну да? — засмеялась она.

— Уж сколько времени я хожу за тобой по следу, ищу тебя, как собака.

— Врешь ты все!

— Разве не так? Ищу тебя давным-давно. Ну и женщина! Слава богу, что таких, как ты, немного!

— Зато таких, как ты, хоть всю землю покрой ими, все равно не видать!

— Это правда, — сказал он. — Но что поделаешь? — Потом повторил: — Я буду твоей собакой, Арфия. И ты будешь меня мучить, сколько захочешь.

Она прыснула со смеху:

— Да мне вовсе и не нужна сторожевая собака! И я совсем не хочу мучить тебя!

Он схватил ее за бедра.

— Отвяжись! — угрожающе одернула она его. И продолжала смеяться: — Я не знаю даже, где буду спать этой ночью.

— Сжалься!

— Мне еще не доводилось встречать такого чудака, как ты, Бабанаг!

— Так ты не хочешь пойти со мной, Арфия?

— Не вижу смысла в твоей затее.

— Затее?

— Ну да, во всем том, что сейчас происходит!

— Арфия, ну пойдем же, — продолжал настаивать карлик.

Согнувшись, он опустился к ее ногам. И без того коротышка, он сейчас казался совсем крошечным. Поцеловал ей колени. Она отодвинулась от него и подняла руку. Бабанаг сам себя отодрал за уши. Арфию это ужасно развеселило, она умирала со смеху и с трудом выговаривала:

— Я не вижу никакой для вас всех пользы в том, что приду!

— Нет, без тебя ничего нельзя будет сделать! Ничего! — ответил горбун.

— Оставь в покое мое платье!

— Арфия!

— Ну ладно! — наконец сказала она. — Давай, пошли в твой цирк!

Бабанаг кое-как распрямился, поднялся с земли, смерил Родвана взглядом, скосив подозрительно на него глаз, потом промолвил:

— Он тоже может идти с нами, если хочет.

Сказав это, Бабанаг быстро заковылял прочь. Казалось, что он покатился куда-то, как шар, и растворился в сумраке ночи. Арфия, на высокую фигуру которой падал свет уличного фонаря, больше уже не смеялась, но все равно в каком-то приподнятом настроении шла вслед за Бабанагом. Родван, захотевший было о чем-то спросить Арфию, так ничего и не сказал и тоже пошел за ней.

Она первой прервала молчание.

— Бабанаг? — начала она, потом остановилась, отрицательно тряхнула головой. — Нет, незачем тебе о нем рассказывать. Лучше увидеть то, чем он занимается.

Они продолжили свой путь по глухим, пустынным улицам, едва освещенным бессонными фонарями. Родван вдруг почувствовал, как ноги его словно свинцом налились. Что-то произошло, но что именно — он не мог сказать, и все-таки что-то случилось. Ему теперь поскорее хотелось очутиться там, куда его вела Арфия.

— Что произошло, Арфия?

— Это ты мне должен сказать, а не я! — ответила она. — Я ничего не знаю!

Она ничуть не была удивлена его вопросом.

— Я? — поразился Родван.

Арфию душил смех. Родван заметил, что город, объятый сном, теперь остался далеко позади и что они шли уже по той самой дороге, по которой он выходил из города вчера вечером и возвратился поздно ночью. Светало, уже мерцали на небе отблески зари, стали различимы знакомые ему крайние дома городского предместья, а потом и нескончаемая темно-красная кирпичная стена, вдоль которой он всегда ходил к своему излюбленному месту. Он теперь мысленно представлял себе всю ее окружность с порталом, она шла вдоль границ каких-то заброшенных владений, во всяком случае, уже давно никем не посещаемых — он никогда не видел, чтобы кто-нибудь входил через этот портал или выходил оттуда.

И вот рядом с этим самым порталом перед ними снова возник Бабанаг, только на этот раз чем-то очень озабоченный и погруженный в какие-то свои дела. Родван, который из интереса начал наблюдать за ним, глазам своим не верил. Карлик с фонарем в руках несся куда-то с такой скоростью, которую, глядя на его кривые полусогнутые ноги, никогда нельзя было ожидать от него. Но вот, приблизившись к одной из опорных колонн портала, он залез наверх и водрузил свой фонарь, и сразу стало так светло, что можно было подумать, будто он прицепил к порталу солнечный диск. Потом быстро слез вниз, нырнул куда-то и подтолкнул из темноты к освещенному порталу чей-то силуэт — раза в три выше, чем собственный. Как-то по-совиному ухая, Бабанаг прокричал:

— А вот и Уасем!

И, еще не успев закончить фразы, исчез в темноте.

— Ну вот мы и пришли, — тихо сообщила Арфия Родваву. — Давай найдем местечко и сядем.

Они пробирались среди едва различимых в темноте людей, присутствие которых можно было лишь почувствовать.

У освещенного портала маячил человек, которого все называли Уасемом. Он произнес:

— Ну вот, наконец-то я добрался куда следует!

Он решительно направился к порталу и почти коснулся его, как вдруг упал навзничь. Две половинки массивных деревянных ворот, захлопнувшись перед ним, ударили его по носу.

Он тут же поднялся. Поправил одежду, отряхнул ее и снова обратился лицом к порталу.

— Эй вы там! Тут какая-то ошибка! Кто там есть в доме, откройте, прибыл мэтр Уасем! Откройте! — Он прислушался, потом проворчал: — Кажется, они не расслышали. — Затем он перешел почти на крик: — Да откройте же, вам говорят!

Но эффект был прежний.

— Не открывают, — констатировал он. Но сдаваться он вовсе не собирался. — Дайте же знать по крайней мере господину Шадли, что Уасем, его гость, сам эрудит Уасем прибыл к нему!

В этот момент за воротами раздался чей-то жеманный голос:

— Но праздник уже окончился!

— Как? Что вы говорите? Праздник окончился?!

Тот же ломаный голос за воротами повторил, словно эхо:

— Праздник окончен!

Уасем сделал шаг вперед.

— Да что вы, в самом деле? Что случилось? Я не позволю, чтобы…

Подражая первому, чей-то другой голос ответил ему:

— Все гости уже ушли!

Уасем выставил в недоумении грудь, вскинул руки.

— Ну что вы заливаете мне? Как они могли уйти, если праздник только начался? Да я никого и не повстречал по дороге сюда! — И просто захрипел от досады: — Скажите, что мэтр Уасем…

— Все гости уже ушли, — повторил второй голос.

Уасем посмотрел в сторону.

— Они мне не откроют, вот увидите.

Он сделал вид, что вынимает из кармана жилета часы, с важным видом посмотрел на несуществующий циферблат.

— Ну-ка поглядим, который час… Когда я уходил из дому, было… В самом деле, сколько же было? Может, я слишком долго был в пути?

Он отошел, потом снова возвратился и застыл под фонарем.

— Невозможно! Да и как такое могло случиться, если я всегда прихожу на приемы заранее, в числе первых гостей? И меня здесь ждали сегодня вечером! Тогда почему же захлопнули дверь у меня перед носом?

Придав себе таким образом смелости, он снова заговорил внушительным голосом:

— Эй вы! Кто там есть? Слышите меня? Это я! Откройте! Ну кто, кроме меня, сможет оживить беседу за столом? Кто придаст ей остроту? Господин Шадли не может устроить праздник без меня! Тридцать лет своей жизни — начиная с шести — я посвятил изучению философии, поэзии, астрономии, медицины, теологии, юриспруденции. И было бы несправедливо с моей стороны не дать моим соотечественникам воспользоваться моими знаниями. Свет знания и богатство равны; в этом и состоит общественная гармония! Вот почему стол досточтимого господина Шадли не может обойтись без моего присутствия!

Он прислушался, но ответа не последовало. Тогда он, не теряя присутствия духа, размечтался вслух:

— Что сейчас они могут делать? Наверное, еще не покончили с закуской. Ну, пожалуйста, я пожертвую этим блюдом и приду прямо к мясному, этого мне вполне будет достаточно, и меня это нисколько не смутит. Ведь из моего опоздания тоже можно извлечь урок, и когда я появлюсь, то в назидание могу продекламировать стих из Корана: «И все, кто есть последние…» Таким способом тоже можно кое-чему научить людей! А уж чем-чем, но священным-то писанием я полон по уши! Ах, скажут мне, какую замечательную услугу вы нам оказываете!.. А в меню я абсолютно уверен, просто вижу все блюда перед глазами. Вначале подадут жаркое — уже недолго ждать осталось, — потом фрикасе из голубей, потом утку с маслинами… Скрытые деревьями музыканты все это время будут ласкать наш слух прекрасными мелодиями. Стоит божественная ночь, и господин Шадли принимает своих гостей в садах. Столы расставлены на ковре из живых цветов, звездное небо служит нам балдахином… — И вдруг он закричал что было мочи: — Эй вы там, слуги, вы что, совсем оглохли?! Уасем ждет! Я буду жаловаться вашему хозяину! Скажу ему, что вы меня заставили ждать под дверью!

Задрав голову, он снова прислушался.

— Ну и грубияны! Даже не отвечают!

Но вот его осенила новая идея. Он вытянул шею поближе к порталу и сказал, не повышая тона:

— Эй вы там, в доме, дайте мне по крайней мере стакан воды. Я ведь так долго был в пути. Я хочу пить.

— Сходи напиться к источнику, он неподалеку, в ложбине, — ответили ему тем же мяукающим, как у кастрата, голосом.

— Я не хочу быть растерзанным на куски бродячими собаками или пристукнутым ворами. Неужели вы мне откажете в воде? Я умираю от жажды.

— Источник недалеко отсюда, в ложбине.

— Ну а остатки пищи? — возразил Уасем, — Наверное, немало пищи осталось на столах после такого пира! Принесите же мне чего-нибудь, прошу вас. У меня кишки сводит от голода, ох как сводит!

Голос изменился. Теперь Уасему отвечал другой:

— А объедки мы отдали собакам!

Уасем откинул голову и погрозил неумолимо закрытому порталу пальцем:

— Я вам сказал, что проделал сюда длинный путь! Господин Шадли меня пригласил, и я вас прошу… Слышите меня? — Палец его был все еще нацелен в сторону портала, но во взгляде уже появилась нерешительность, и он прервал свою гневную речь. — Они мне не отвечают! Наверное, пошли спать, эти хамы, но я уже ничему не удивляюсь. О! Я больше не могу. Просто умираю от усталости.

Он сел на землю, подпер кулаком подбородок, задумался. Спустя минуту он, казалось, принял какое-то решение и начал снимать с себя ботинки.

— Ты проведешь ночь здесь, Уасем. Ибо возвращаться в такой час в город… об этом не может быть и речи. Еще по дороге нарвешься на кого-нибудь! Ну и слуги!.. Ничего, они еще получат по заслугам завтра утром! — Он посмотрел на портал и произнес: — Не соблаговолит ли дом досточтимого господина Шадли простереть над гостем свое покровительство в ночи? — Потом потрогал вокруг себя землю. — Не мягко, что и говорить… — Тем не менее растянулся, положив под голову ботинки. — Как говорит мудрец: «Ловкий увальня одолеет, слабый…» — Зевнул: — Ох-ох-о!.. Хотелось бы хоть во сне жратву увидеть… супчик из шампиньонов… суфле… индюшатинки… питья разного… фруктов…

Пробормотал что-то нечленораздельное, зевнул еще разок и заснул как убитый.

Из темноты справа и слева показались чьи-то две головы и склонились над спящим Уасемом. В это мгновение ночную тишину нарушило кудахтанье Бабанага:

— Арфия, ну давай же, твой выход теперь! Твоя очередь! Где ты запропастилась? Арфия! Арфия!

Сидевшая рядом с Родваном, та, которую вызывали, молча поднялась и направилась к порталу. Черный силуэт среди таких же черных силуэтов, она вдруг в свете фонаря преобразилась, стала старухой с клюкой, которую горбун успел ей подсунуть, когда она пробиралась к порталу. Арфия, правда, не столько опиралась теперь на эту дубину, сколько, казалось, прощупывала, прослушивала ею землю, спрашивала ее на каждом своем шагу, как будто земля должна была отвечать ей после каждого сделанного шага. И как только она приблизилась к ним, две головы, вынырнувшие из тьмы, быстро повернулись в ее сторону. Она их не замечала. Подошла, окруженная светлым кольцом, остановилась, оглянулась и как бы всмотрелась в ночь — прежде чем уйти в нее насовсем.

Подняв голову к небу, она стала размышлять вслух, и в голосе ее, ни молодом, ни старом, который, казалось, был вовсе без возраста, звучало само время, воплощенное сейчас в этой женской фигуре:

— Какой долгой может быть дорога! А сегодня вечером — особенно: чем больше я иду, тем длиннее становится мой путь! Наверное, никогда не дойду до конца!.. — Она сделала паузу. — Я выжившая из ума старуха, заговариваюсь уже… Разве дорога казалась бы мне длиннее, когда б я была моложе лет на тридцать? Смотри-ка! Кто-то лежит там, у обочины! Видно, нечего уж ему терять…

Она подходит к Уасему. Опираясь на палку, наклоняется и рассматривает спящего.

— Не такой уж он голодранец. У него красивый фрак. Да кто же этот дурак, что вот так полагается на судьбу? Или он слишком доверяет людям, или слишком рассчитывает на свои силы.

Согнувшись над ним, она продолжает его разглядывать. Потом тычет в него своей клюкой.

— Эй ты! Кто ты таков и почему доверяешься ночной тьме?

Уасем сразу проснулся.

— Кто здесь? Что происходит? Откроют мне наконец или нет?

— Потише, друг! Что тебе должны открыть? — попыталась его успокоить старуха.

— Дверь! Я наконец смогу… — Уасем приподнялся и лежал теперь, опираясь на локоть. — Что ты здесь делаешь и кто ты, старуха?

Арфия выпрямилась.

— Попробуй прожить столько же, сколько я. Большего тебе не желаю. А ты кто таков?

— Уасем! Я гость господина Шадли, и вот его дом. Я доктор всех наук, Уасем… но слишком поздно, к несчастью, прибыл сюда. Дверь уже давно заперта. Слишком поздно. Ну не глупо ли?

— А ты уверен, что он здесь живет?

Вопрос, заданный женщиной, поверг Уасема в изумление.

— Уверен ли я в этом? Ну как можно такое спрашивать!.. И вообще, почему ты мне задаешь этот бессмысленный вопрос?

— Просто хочу знать.

— Но тебе все это подтвердят!.. Вообрази, чтó он мог подумать, не увидев меня на своем приеме! Меня терзают угрызения совести, мать моя, угрызения совести, вот что я хочу тебе сказать! Завтра утром, как только он встанет, я пойду к нему, чтобы принести свои извинения. Посмотри-ка на мой фрак, я его специально надел для этого торжественного вечера…

— А что это за башмаки?

Взяв в руки по ботинку, Уасем воскликнул:

— Ты хочешь сказать, туфли?.. Они тоже предназначены для приема! Они мне страшно жмут, но они великолепны!

— Эх-эх-э!.. Ну что ж! Поздравляю.

— Есть с чем — не всякому повезет быть приглашенным в дом господина Шадли!

Он поставил обувь рядом с собой и окинул ее нежным взглядом.

Женщина начала было наставительно ему рассказывать:

— Однажды я шла по улице и увидела, как какой-то тип привязался к другому…

Но едва она успела произнести эти слова, как вдруг появился человек, гневно размахивающий руками.

Потревоженный в своем созерцании ботинок, Уасем пробормотал:

— Кого это… принесло?

— Однажды я шла по улице и увидела, как какой-то тип привязался к другому, — повторила Арфия и, покосившись на подошедшего, спросила: — Что это вы так разошлись?

Человек обиженно ответил:

— Меня навестил друг. Чтобы принять его как следует, я купил две бараньих ноги. Мы пообедали, мой гость ушел, я собрал со стола кости и положил в помойное ведро под своей дверью, чтобы все видели, какой пир я закатил… А этот, — он указал на Уасема пальцем, — этот забрал кости из моего ведра и положил в свое, чтобы люди думали, что он купил баранину!

Уасем изобразил на своем лице крайнее удивление. А человек, бросивший ему обвинение, пошел дальше, что-то бормоча и размахивая руками, а потом исчез во тьме ночи, даже не оглянувшись назад.

Уасем, уже пришедший в себя, внимательно посмотрел на Арфию.

— Одни стоят на земле, другие лежат на ней. Одни дышат легко, другие тяжело. Только мудрецу удается избежать крайностей и ненужных усилий, — заявил он.

— Если бы можно было быть уверенным в том, что твои слова выражают именно то, что у тебя на сердце, тогда не о чем было бы говорить!

— Ты, колдунья, кто ты на самом деле?

— Бедная старая женщина.

— Опять за свое! Скажи, откуда ты пришла? Куда идешь?

— Моя дочь должна родить сегодня ночью. Я иду помочь ей. Поэтому не могу здесь долго оставаться с тобой. Но разве сказано где-то, чтобы один человек прошел мимо другого, не поддержав его ни добрым словом, ни сочувственным взглядом в его одиночестве?

Уасем молча посмотрел на женщину. Потом похлопал ладонью по земле.

— Садись-ка сюда, старуха! Сам Уасем устраивает прием сегодня вечером, а это — большая редкость, с ним это не случается почти никогда! Так что оцени честь, которую тебе оказывают. Так ты говоришь, что идешь помогать родить своей дочери?

Согнув колени и цепляясь обеими руками за палку, Арфия присела на корточки, а потом и совсем опустилась на землю.

— Да, она рожает… Ох, как устали мои ноженьки. Как ни бегай, ни суетись, а жизнь уходит от тебя все дальше и дальше!.. После летнего солнцестояния день убавляется и становится все короче…

— До зимнего солнцестояния! До зимнего, старуха, и ты забыла сказать об этом! А ведь после него день снова возвращается и набирает силу.

— Не делай из себя дурака! Ты прекрасно знаешь, что этого не происходит с человеческим существом!

Отвернувшись от него в сторону, женщина размышляет вслух:

— А ботиночки-то прекрасного фасона у этого типчика! Они мне определенно подойдут!

Уасем, все еще озабоченный капризами времен года, возражает:

— Откуда ты знаешь, старуха, может быть, и происходит!

— Ты ошибаешься!

— Но откуда у тебя такая уверенность?

— Потому что вижу, какими стали мои ноги!

Эрудит захохотал, его просто одолевал приступ веселости:

— Ах-ха-ха! А ты не страдаешь слабоумием!

— Фи! Ты слишком громко смеешься для ученого человека, — заметила Арфия. — Да и вообще для честного человека!

— Хи-хи-хи! Ну сама подумай! От твоих шуточек разве не расхохочешься? Это же не моя вина!.. «И он погасил свою радость, чтобы погрузиться во мрак печали других…» — продекламировал он.

Скрестив руки на своей клюке, коленками упершись в подбородок, женщина возразила:

— Все это твое знание — хочешь я скажу тебе, что это такое?

— Охотно послушаю тебя, — согласился Уасем, благоразумно перестав смеяться.

— Жил человек, который думал, что был пророком…

В этот момент какой-то верзила с повадками ясновидца возник в круге света, отбрасываемом фонарем.

— Один из его друзей, кривой, пришел к нему, чтобы получить ответ на свой вопрос, — продолжала Арфия.

Так же внезапно возник второй тип, у которого один глаз был навыкате и совершенно белый. Он преградил дорогу благовдохновенному.

— Ну так что ж? В чем, собственно, состоит твое пророчество? — проворчал он. — Где твои чудеса?

Тот, у которого в глазах сверкали молнии, заявил:

— Мое чудо — вот оно: ты — кривой, а я вырву сейчас у тебя и другой глаз! Потом я попрошу у господа бога вернуть тебе зрение. И ты убедишься тогда в истине, которую я возвещаю!

— Я верю тебе! — сказал кривой, поклонившись ему, и пустился бежать со всех ног. — Ты — пророк!

А ясновидец с взлохмаченной головой пошел вслед за ним и скрылся из виду.

Арфия обратилась к Уасему:

— Эрудит, почему ты не потрудишься прислушаться к голосу рассудка?

— Знаешь, старуха, рассказывают, что один король, не из тех королей, что были на земле когда-то, но из тех, кто властвует в наши дни, какой-то нефтяной магнат или железный (не все ли равно, ведь они так и так короли?), захотел повеселиться, развеяться в тот день, когда ему было скучно, и увидеть безумцев. Но когда он посетил больницу, которую сам построил для них, он увидел там одного молодого человека с приятным лицом. Подошел к нему и стал его расспрашивать. На все его вопросы юноша прекрасно отвечал. И этот король — то ли автомобильный, то ли консервный — был весьма удивлен…

— Можешь не продолжать, — перебила его женщина.

Держа в руках палку, как огромную свечу, она постучала ею несколько раз по земле, и тот же час появился сурового вида мужчина в сопровождении молодого человека с узким лицом, с тонкими чертами, с затуманенным взглядом, почтительным голосом говорившего в этот момент своему спутнику:

— Вы меня вопрошали о многом, и я вам отвечал, господин. Теперь и я в свою очередь хотел бы задать вам всего один-единственный вопрос, если позволите.

— Что за вопрос? — спросил собеседник.

— Когда спящий вкушает удовольствие от сна?

Король пушек или ваксы — ибо это был он — ответил не колеблясь:

— Он вкушает его, когда спит.

На что молодой человек возразил:

— Но когда он спит, он ничего не ощущает.

— Значит, перед тем как заснет!

— А как он может испытывать удовольствие, прежде чем сон не одолеет его?

— Значит, после сна!

— Но разве испытывают удовольствие от того, что уже прошло?

Король замолчал.

— Вы не отвечаете мне, господин, — тихо сказал молодой человек. — Кто из нас двоих находится за решеткой, а кто перед ней? — продолжал он спрашивать, руками описывая окружность. — Кто спит, а кто в бдении? Кто рассуждает здраво, а кто несет вздор?

Король задумчиво смотрел на него.

— Не многие здравомыслящие люди обладают такой проницательностью. Ты более, чем кто-либо другой, заслуживаешь… — Он изобразил на своем лице веселье и воскликнул: — Ты более, чем кто-либо другой, заслуживаешь сегодня быть моим сотрапезником!.. Эй там, слуги! Принесите нам что-нибудь, на чем можно сидеть!

Были принесены два высоких табурета, и король уселся на один из них, напротив молодого человека.

— И вина принесите тоже! — приказал он. — Я хочу самого лучшего вина!

Изображающий слугу прикинулся, что несет ему поднос с бутылкой и рюмками, а монарх сделал вид, что берет одну из них, протягивает безумному, а из другой пьет сам.

— Вы выпили этого вина, господин, чтобы стать похожим на меня, — сказал юноша, — но я, когда выпью его, на кого стану похож?

— Вот именно! — подала голос Арфия.

Она смотрела, как те двое удалились и исчезли во мраке ночи. Потом, не сумев сдержать улыбки, перевела взгляд на Уасема, который никак не мог угомониться:

— Быть умным! Задумайся-ка немного вот над чем: этот король жевательной резинки или хлопка кончил тем, что остался в приюте для умалишенных, который сам же и построил! Значит, кого в такое время, как наше, можно назвать умным? Ведь даже для того, чтобы заслужить ужин с барского стола, надо просто рассыпаться в комплиментах, сверкать остроумием, впустую тратить мысли! А если еще к тому же приходится иметь дело со всякой швалью, то и на завтрак-то не приходится рассчитывать!

— А ты вот так и проводишь все свои дни, бегая от одного богатого дома к другому?

— Да, так и провожу.

— А когда ты находишь время для занятий науками и искусством?

— Ну, еще не хватало мне заботиться об этом!

Глядя как-то неопределенно на Уасема, Арфия в сомнении покачала головой. Потом вдруг сказала:

— Время бежит быстро, а мне еще предстоит долгий путь! И чтобы не прийти слишком поздно, как ты пришел сюда, надо… ох!

Она ухватилась за палку, воткнутую в землю, застонала слегка и выпрямилась, поднявшись с земли.

Но Уасем ответил с довольным видом:

— Я-то уже у цели! Мне осталось пройти только обратную дорогу! А вот ты, старуха, что будешь делать, как сама-то пойдешь ночью?

Она улыбнулась ему своей загадочной улыбкой и простерла над ним руку.

— Оставайся с миром. Я пойду ночью так же, как мог бы и ты пойти отсюда завтра утром!

И, повернувшись к нему спиной, молча ушла.

Уасем смотрел на ее темный силуэт, угадывая во мраке стройные бедра, которые, покачиваясь при ходьбе, колыхали складки платья.

Поначалу, пораженный внезапностью ее ухода, он не мог произнести ни слова. Потом, когда она скрылась из виду, пробурчал:

— Почему «мог бы пойти»? Вот старая дура! Я пойду! И завтра же!.. Да, завтра утром у господина Шадли, покровителя наук и искусств, подадут к столу пирожное со взбитыми сливками, конечно… О нет! Еще не все потеряно! — И он снова улегся на прежнее место, вытянувшись во всю свою длину. — И нельзя забывать, что завтрак — это еще и обещание обеда! Не дадут же мне покинуть дом, прежде чем я не соглашусь пообедать по меньшей мере! Такой замечательный человек этот господин Шадли! Высокообразованный! Я уже начинаю чувствовать голод… ох-ох-о-о-о.

Он зевнул раз, второй и, мерно задышав, уснул.

Арфия, которая, очевидно, выжидала где-то неподалеку, вернулась и бесшумно подошла к Уасему, чтобы удостовериться в том, что он крепко спит. Затем, потихоньку наклонившись к нему, она вытащила у него из-под головы ботинки и быстро исчезла.

Ударившись головой об землю, Уасем проснулся. Еще не вполне очнувшись от сна, он стал шарить рукой вокруг себя, ища ботинки, и, задыхаясь, проговорил:

— Ох! Что же это такое случилось? Кто-то… мои… Мои туфли! Где они? У меня их украли! Нет, это невозможно!.. Украли… мои красивые туфли! Украли! Украли!.. Ведь они же лежали здесь, у меня под головой!..

Едва забрезжившая белизна рассвета застала Родвана свернувшимся калачиком во рву около дороги, отделявшем ее от окрестных полей. Он не помнил, как заснул, а когда проснулся, то ему показалось, что он просто куда-то исчезал, потом снова вернулся к этому месту. Может быть, он видел и еще какое-нибудь представление и других бродяг, но сейчас, то ли пробудившись от сна, то ли вернувшись откуда-то, уже ничего не помнил. Портал был снова перед ним. И вход был закрыт. Родван, не глядя, долго ждал в томительной надежде, что, скрипнув, откроются его массивные деревянные ворота, изъеденные временем, покрытые паутиной трещин.

Он окоченел и лежал не двигаясь. А заря уже просачивалась под его воспаленные веки, лила свой горький и сырой утренний свет прямо ему в нутро, еще скованное ночным холодом. Родван не ощущал сейчас ничего, кроме тяжести пробуждения — этой невыносимой подавленности, которая отнимает все силы в тот момент, когда надо вставать и продолжать жить, но ради жизни не хочется даже пошевелить мизинцем… Родвану уже было ясно — и незачем для этого было смотреть по сторонам, — что он не должен искать Арфию, что она, как и все остальные, давным-давно — бог знает когда — отсюда ушла. Вокруг не видно было ни одной живой души — ни на проходившей рядом дороге, ни на окрестных землях, — лишь стена из желтого камня, все та же стена, вдоль которой он ходил здесь каждый день, возвышалась перед ним со своим закрытым порталом. Мысль о Слиме, оставшемся лежать там, в горах, о последних мгновениях его существования, — эта мысль овладела Родваном и тут же покинула его. Оцепенев от холода, он вновь застыл в полной неподвижности, прижимавшей его к земле, которая, казалось, вот-вот втянет его в себя еще глубже. Но, как ни парадоксально, ощущение у него было такое, что в своей неподвижности он как бы уносится вдаль дыханием утра, рассыпаясь на части и повисая лоскутами своего существа на каждом кусте. И ему вдруг жутко захотелось быть пронзенным солнцем, поклеванным птицами, переполненным ветром этого встающего дня.

Но он терпел. С трудом держал себя в узде. Мысли его, изменив свой ход, теперь понеслись по золотому от жаркого солнца простору, над которым пылало раскаленное докрасна небо и пустынная тишина пахла иссушенной землей и имела вкус спелого инжира. Чье-то лицо мелькает в этом излучающем сияние зное. Все вокруг пламенеет, переливается всеми цветами от огненно-красного до голубого — и земля, и воздух. Да и сам он чувствует себя теперь легким, унесенным потоком этих слившихся воедино оттенков света, в котором вспыхивает, загорается окружающее пространство…

…Пятнадцатилетнее сероглазое лицо все в отблесках солнца и радостных улыбок. Оно вдруг замирает, обрамленное длинными, выгоревшими на солнце русыми распущенными волосами, сухими и ломкими от летнего зноя. Растрепавшиеся от бега, разлетевшиеся в разные стороны, как огненные духи, пряди застыли, как листья алоэ, вокруг сияющего лица, то улыбающегося, то пытающегося скрыть улыбку, устремившего свой взор на Родвана.

Потом лицо исчезает, вновь возникает где-то вдали, мелькает то тут, то там, словно играет в прятки, и кажется, что нет у него иной заботы, кроме как носиться на просторе, убегать, возвращаться, отбрасывать тень, всякий раз прорезая словно туннелем яркое пространство дня. И лицо снова появляется перед ним, возникает на светлом фоне темным пятном. Как будто кто-то из далекого далека посылает какой-то знак, который никто не может разгадать, и в этом знаке будто застыли и одиночество, и боль души, и порыв ветра, и только этот знак и выплывает из этого бесконечного дня, из этой тишины, только он — и ничего больше.

Приглушенное временем, в памяти Родвана звучит пение девушек:

Павлин к гнезду прилетел,

Сверкнув опереньем, там сел,

Потом поглядел на меня…

О матушка, счастье какое!

Счастлива дочь твоя!

Потом, ко мне подлетая,

Шепнул: «Моя дорогая!

Возлюбленная моя!

Ты полюби меня!»

О матушка, счастье какое!

Счастлива дочь твоя!

Ах, матушка, но едва

Объятья раскрыла я,

Как он упорхнул от меня!

Как он упорхнул от меня…

О матушка, что за несчастье!

Несчастная дочь твоя!

Вдруг ветер обрушился на деревья, стал раскачивать их, трепать ветви у одних, пригибать вершины других к земле. Родван очнулся. В густом сплетении разлапистых ветвей широколиственных смоковниц, среди блестящих и узких, как лезвия бритв, отливающих темными и светлыми тонами в потоке солнечных лучей листьев гранатовых деревьев порхает одна-единственная птица, садится на ветви, издает тонкий и короткий призывный звук. Родван наблюдает за этим неожиданным волнением в природе, растревожившим листву над ним, но не понимает его причины. Кровь начинает стучать в его висках, голова становится тяжелой. Кажется, что жара и не собирается спадать, хотя полдень уже позади; напротив, солнце палит вовсю, ослепляет и оглушает. Но деревья волнуются, словно чувствуя какую-то тревогу.

И мысли Родвана мрачнеют от созерцания огромного ока солнечной бездны, окруженной голубоватым ореолом, внутри которого зрачок то устремляет свой луч к лицу Родвана, то отводит его. Вокруг этого пылающего очага словно толпятся, множатся какие-то причудливые образы, порожденные его ослепляющей яркостью, от которой перед глазами вспыхивают какие-то черные молнии и, дрожа, медленно расплываются в воздухе, а бесплотные тени, наоборот, сгущаются, наливаются тяжестью, становятся осязаемыми — в отличие от предметов, которые воспринимаются теперь как-то контурно, облегченно, невесомо, наподобие прозрачной паутины, мягко повисшей между лопастями агавы, или ажурной сети корневищ, покрывающей рухляк, или воздушного сплетения ветвей, сквозь которое просвечивает небо, или прозрачного марева, опустившегося над дышащими жаром полями. И все это освещено неусыпным, немигающим взглядом раскаленного ока, в котором растворяется само восприятие окружающего и бесследно исчезает ощущение его реальности.

Но вот Родван слышит чей-то бег. Приподнимается с земли, садится. Он переносится из одной грезы в другую, где сияет, залитый солнцем, мир, а он — его частица. Он как бы выплывает откуда-то из глубины небытия на поверхность реальности. Но вроде бы и это его временное отсутствие ему только показалось. Солнце палит нещадно, и природа вокруг словно растворяется и испаряется, уподобляясь смутному миражу, колеблющемуся в густом мареве.

И снова то лицо всплыло в памяти Родвана, промелькнуло перед ним, затуманив взор…

Родван слегка задыхается. За деревьями до самого горизонта простирается раскаленная земля. Ему кажется, что она тоже задыхается, плавясь в этом адском котле. Прожорливое пламя, разгораясь всеочищающим пожаром, не трогает только стрекоз, не опаляет их крылышек; беспрерывное трепетанье, стрекот их полета, их кружение над оливами рождают какой-то пронзительный и тонкий звук, и он, словно исторгнутый из самой сердцевины деревьев, плывет от одного ствола к другому, передается по бесконечным рядам оливковых плантаций, уходящих за горизонт.

Пока Родван всматривался в даль, глаза пощипывало от яркого света, голова кружилась и было смутное ощущение, что и сам он плыл в воздухе. Но вот снова стал различим легкий топот бегущих по земле ног. И тут он увидел Кариму.

С развевающимися на ветру волосами, с искрящимися от солнца глазами, с лицом пятнадцатилетней девушки, покрытым солнечным загаром. Да, это она. Бежит куда-то, но вот остановилась, осмотрелась вокруг и снова побежала, уже в противоположном направлении. Она будто ищет что-то и так сосредоточена, что не замечает ничего, не относящегося к предмету ее поиска. В полудреме Родван наблюдает за ней. Кроны деревьев, раскинувшие свой шатер над ним, тоже, как безмолвные зрители, следят за ее бегом. Карима теперь приближается к нему, временами останавливаясь передохнуть. Сонливо покачиваясь, Родван наблюдает за ней. Она тяжело дышит, полураскрыв рот с потрескавшимися от жары губами, Родван улыбается — он думает, что сон его обернулся явью. Наблюдая за девушкой, он не сомневается в том, что она направляется именно к нему, скрытому сейчас от ее взора тенью деревьев. Она идет прямо на него, хотя и не знает наверняка, что именно здесь и найдет его. Как только Карима встречает какое-нибудь препятствие на том отрезке пути, который их еще разделяет, рот ее искажает гримаса досады. Родван продолжает следить за скользящими движениями девушки. Он снова ложится на землю. Легко и бесшумно, будто и не ощущая вовсе ни тяжести своего тела, ни того, как острые камешки вонзаются ему в спину, — словно по-прежнему ему сейчас то ли четырнадцать, то ли пятнадцать лет…

Он слышит ее дыхание.

Карима теперь совсем рядом. Волосы густой волной ниспадают ей на лицо, почти закрывая его.

Он улыбается ей.

Она отскакивает назад от неожиданности.

— Дурак! — тихо ворчит она.

Он продолжает улыбаться.

— Дурак!

Он приподнимается. Она не спускает с него глаз, смотрит на него с вызовом, искрящимся во взоре.

Он вдруг, как отпущенная пружина, делает рывок вперед и хватает ее за щиколотку. Карима от неожиданности падает на землю и кричит от боли. Потом быстро выпрямляется и старается высвободить ногу, неистово брыкаясь.

— Отпусти, дурак рыжий!

Сидя на земле, она выкручивается, раскачивает ногой то вправо, то влево, движением головы откидывает с лица пряди волос.

— Ну чего это ты выдумал? И вообще, что ты тут делаешь?

Юноша громко смеется. Но с того мгновения, когда он стиснул руками эту узкую щиколотку, сердце его глухо бьется в груди. Он умолкает. Чувствует, что надо что-то сказать.

— Ты теперь моя пленница.

На лице Каримы, словно молнией, вспыхивает безумное желание похохотать, но она гасит его. Однако в глазах ее пляшут веселые огоньки.

— Нет, так не пойдет, лучше отпусти!

Она пытается освободить ногу, поднимает ее. Глаза юноши следят за этим движением, он увлечен своей забавой. А нога девушки, обнажившись до самого бедра, сверкая белизной, вдруг как-то перестала выбиваться из его рук и, казалось, смирилась, успокоившись. Карима, следившая за его взглядом, не опустила задравшееся платье. Она сидит не шелохнувшись, ничего не предпринимая. И только внимательно смотрит на него, едва удерживаясь от смеха, хотя и старается не показать этого.

А он думает: «Кто утолит меня? Листва ли, или эта раскаленная земля, или эти обжигающие родники, журчащие в зарослях вереска, которые будто разговаривают со мной? Кто утолит меня? Кто утолит? Может быть, этот белоснежный водопад, низвергающийся с зеленой горы? Или туча птиц, ливнем обрушивающихся на деревья?»

Под сводом ветвей, которые начал хлестать ветер, его томит желание, но какое? Вдруг исчезнуть бесследно? Или погрузиться в забвение, в подобие сна? А ветер все свирепеет, словно пытается распороть воздух. И Родван, стараясь убежать от самого себя, готов уподобиться ему…

Вдруг резко согнув ногу, Карима высвободила ее, быстро поднялась, отряхнулась и улетела прочь. И только оставила после себя запах сена… Но Родван, вскочив на свои длинные гибкие ноги, пустился за ней вдогонку. Она кружит среди деревьев, мелькает за их стволами. Он преследует ее. Она петляет, старается запутать его. Но он в несколько прыжков почти настигает ее. Тогда она, откинув назад голову, ускоряет свой бег. Но рука юноши с силой опускается на ее плечо, и Карима снова летит на землю, лицом вниз. И он тоже ложится ничком, вытягиваясь рядом с ней. Пока они бежали, деревья остались позади, тень исчезла. Теперь их тела лежат на растрескавшейся от солнца земле, примяв под собой черную пыль. Запыхавшись от бега, оба они часто дышат, в одном ритме, смешивая воедино свои дыхания. Он все еще держит ее одной рукой, а другой пытается опереться на что-нибудь. Подняв голову, он видит, что хрупкое плечо Каримы пытается выскользнуть из его пальцев. Тогда он еще крепче захватывает его, еще теснее сжимает. Рука его немеет от напряжения. Из глубокого выреза платья жадно вырываются на знойный воздух груди Каримы, словно неумолимо вытолкнутые на волю какой-то невидимой волной, и теперь обнажаются розовые кончики, окруженные тесными ободками с маленькими пупырышками у центра. А его пальцы все глубже впиваются в плечо, чтобы удержать Кариму, и капельки крови уже выступают на коже. Глаза им застилает яркий свет, над головой шумит ветер. Опираясь на свободную руку, Родван приподнимается с земли, наклоняется к Кариме, и его губы замирают, прильнув к этим пятнышкам крови. Пот струится по его лицу коричневыми струйками. И кажется, что идет огненный дождь и падает на них своими раскаленными каплями.

Ночь разрывают крики Уасема:

— Держи вора! Держи вора! На помощь! Ко мне!

Подбежали два каких-то типчика, одетых в короткие накидки с капюшонами. Они не очень различались между собой ни по росту, ни по повадкам.

— Что случилось, уважаемый? Что с вами? — поинтересовался один из них.

Другой подхватил в том же тоне:

— Что у вас произошло, мой друг?

Уасем продолжал вопить что есть мочи:

— Держи вора! Держи вора!

Он покосился на подошедших, заметил их необычайную схожесть между собой и, подумав, что это ему лишь кажется, перестал кричать.

— Я видел, как его тень мелькнула вон там! — прохрипел он, взяв их за руки.

— Но никого не видно! — воскликнул один.

— Абсолютно никого! — подтвердил другой.

И они посмотрели не туда, куда удалилась Арфия, а совсем в другую сторону.

— Да нет же! — запротестовал Уасем. — Смотрите вон туда! Он там, там! Бежим за ним! Он не мог далеко уйти!

Уасем двинулся в одну сторону, а два приятеля, сделав три шага в другую, остановились. Один из них сказал:

— Ничего не видать!

— Абсолютно ничего! — с готовностью подтвердил другой.

— Темно, как в печной трубе, — уточнил первый.

— Как у черта в ж…, — засвидетельствовал второй.

— Выражайся повежливее! — одернул его товарищ.

— …как у черта в заднице…

— О! Бедные мои туфли! — застонал Уасем.

— Так у вас украли туфли, мой господин? — спросил его сочувственно один.

— Да! Такая была прекрасная обувь! — подтвердил Уасем, заохав еще сильнее.

Мужчины вернулись к порталу, за ними плелся Уасем.

— Лишиться своих галош — это все равно что овдоветь! — посочувствовал ему другой.

Ученый муж с трудом сдерживал рыдания:

— Я сейчас умру от горя! Если бы не вы, я бы залился слезами!

— Ну, будет, будет так убиваться! Может быть, они еще и найдутся! — успокоил его один из субъектов.

И другой растрогался:

— Я даже предпочел бы лишиться собственной жены, чем своих тапочек!

— С каких это пор у тебя завелась жена?! — грубо одернул его приятель.

— У меня-то? — отвечал первый. — По правде говоря, у меня ее нет, но если бы и была, то я бы предпочел…

— И как это можно позволить себе ограбить профессора Уасема! — не переставал жаловаться пострадавший. — Ограбить ученого Уасема! Нанести оскорбление веку, обесчестить его этим позорным актом, этой беспримерной хулиганской выходкой! Последующие поколения осудят это… жестоко осудят!..

— А где он? Где этот ученый-то? — спросил один из проходимцев.

— То есть как? Вы что же, не видите меня? Да я перед вами, мой друг!

— Так это вы? — удивился другой.

— Ну и чудаки! — возмутился Уасем. — И откуда только вы взялись?

— Мы — бедные странники… — начал было один из них.

Уасем замахал своими длинными руками:

— Да я не о том вас спрашиваю! Вы что, в самом деле не знаете, кто я таков? Неужели еще есть кто-то, кто не знает меня?

Согнувшись перед ним и церемонно отвешивая поклоны, странник взмолился:

— Прошу прощения, мэтр! Ну конечно! Кто же не знает вашего имени! Позвольте мне выразить наше почтение. Я просто слегка запоздал сделать это.

— Так это вы умеете предсказывать будущее? — стал расспрашивать Уасема другой и вдруг получил сильный удар локтем в бок от своего товарища, который подобострастно стал извиняться:

— Ах, не слушайте его! Он у нас такой невежда! Ну просто сама невинность!

— Сам ты невинность! — огрызнулся тот, — Я тебе еще это припомню!

Отвешивавший поклон, пытаясь замять назревающий скандал, снова обратился к Уасему звонким голосом:

— Какая честь для нас, бедных странников, встретить на своем пути человека столь высоких достоинств, как вы, с такой, как у вас, репутацией!

Уасем дослушал до конца эту фразу и сделал рукой жест одновременно и покровительственный, и требовавший внимания.

— О досточтимые люди, — промолвил он, оглядывая поочередно стоявших перед ним странников. — О досточтимые люди, простите мне, что стою босой перед вами. Вам известно, что случилось со мной, уважаемые господа, и какая неприятность вынуждает меня предстать перед вами в таком виде, но… мудрец всегда готов служить людям!

— Надо же, как он гладко говорит! — прошептал один из странников.

А другой воскликнул восхищенно:

— Вам, несомненно, немало пришлось учиться, прежде чем стать столь знаменитым ученым!

— Учиться? — изумился их собеседник. — Да у меня еще молоко моей кормилицы на губах не обсохло, а я уже начал читать Большую и Малую Истории Государей! Потом я перешел к изучению всех наук, которые изобрело человечество, освоил их, постиг одну за другой! Мне понадобилось около трех десятилетий на усвоение всего их богатства, но… — он постучал себя по груди и по лбу, — …они все уместились здесь и вот здесь! Все до единой, начиная с медицины и кончая метрической системой! И когда наконец я добрался до вершины знания, я изучил самую благородную, самую выдающуюся, самую деликатную область искусства — искусство сидеть за столом богатых. Я быстро овладел всеми мельчайшими нюансами, постиг все тайны этого мастерства. Но я продолжал его совершенствовать. Вряд ли сегодня существует на земле кто-нибудь, кто способен превзойти меня в этом искусстве! Достичь того, чего достиг я: изящества в разговоре, в этике, политесе, тонкости обращения, в остроумии, квинтэссенции — самой квинтэссенции!

— Просто поток искусств! — подтвердил один из странников.

— Неужели вы владеете всем этим? — льстиво удивился другой.

Уасем посмотрел на него свысока.

— Как ни один живущий под солнцем! Именно мои безграничные познания позволяют мне быть частым гостем у самого крупного хозяина этой округи — у господина Шадли.

— Вы — друг господина Шадли? — продолжал его расспрашивать субъект, подобострастно изумляясь.

— Я — близкий друг и советник высокочтимого господина Шадли.

— Прошу прошения, извините мою тупость, но никак не пойму, отчего же тогда Ваша честь, такой Великий Эрудит, каким вы являетесь, где-то скитается среди ночи и зовет на помощь, спасаясь от воров? — прервал Уасема другой.

Нахмурив брови, Уасем посмотрел на него, поначалу даже вроде бы и не поняв, о чем тот ведет речь, и можно было поклясться, что он и в самом деле забыл, почему он оказался здесь. Потом, уже не скрывая досады, сказал:

— Видите ли, друг мой, произошла какая-то необъяснимая ошибка, и я слишком поздно прибыл на прием, который устраивали здесь вечером, — прием с музыкантами и со всем прочим… Прибыл тогда, когда уже все другие приглашенные ушли! Как это все произошло, ума не приложу, то ли это моя оплошность и рассеянность, то ли дьявол сыграл со мной злую шутку! Но так или иначе, на ужин я опоздал, и меня теперь терзают угрызения совести. Как раз в тот момент, когда я собирался войти в этот портал, слуги закрыли ворота на засов, объявив о том, что праздник окончен!.. И вот я здесь в ожидании утра.

— Но как только встанет солнце, — сказал один из типчиков, — завтрак-то уж вам непременно будет обеспечен, профессор Уасем!

— Ну, в этом-то я не сомневаюсь!

— С чем мы вас и поздравляем! — отвесили ему поклон оба странника.

— Ах, мои дорогие! Но это еще не все! Ведь и обед мне обеспечен, само собой!

И тот и другой малый в один голос восторженно завопили:

— Как?! И обед тоже?! Это великолепно!

Уасем назидательно поднял палец:

— Даже в камне — слово божье, учит народная мудрость. А я добавил бы: и в завтраке тоже… А уж в обеде!..

Один из субъектов начал заливисто хохотать, хлопая себя руками по ляжкам:

— Ха-ха-ха! Хо-хо-хо!

Другой, понимающий толк в жизни, рассыпался в комплиментах:

— О, какой великий человек, знаменитый ученый мэтр Уасем!

Однако этот великий человек не давал вскружить себе голову.

— Это все прекрасно, друзья мои. Только, учитывая то, что со мной произошло, — мерзкое обстоятельство, лишившее меня моих дорогих туфель, — каким же образом осмелюсь я предстать утром перед господином Шадли? Мои необутые ноги будут непременно шокировать его, вызовут его неодобрение — не все ли равно, кому принадлежат они, ученому или нет! Я испытываю страшную неловкость от этого, даже перед вами, господа, поверьте мне…

— Ничего особенного, не надо смущаться, — ободрял его тот, что побестактнее. — Мы ведь все…

Пинок в ногу заставил его выругаться.

— Чего тебе? — обратился он к своему приятелю. — Что я такого ужасного сказал?

— Нельзя прерывать, грубиян, когда говорит мэтр! — вслух пожурил его тот.

— Спасибо, — продолжал Уасем. — Теперь вы легко можете понять положение, в котором я оказался из-за этого происшествия, ерундового, по сути дела, но для меня имеющего такие тяжелые последствия. Ах! Вы даже вообразить себе не можете, что значат туфли для эрудита! Ведь мне целыми днями приходится наносить визиты то в один знатный дом, то в другой! И ведь не только дороги плохи — покрыты грязью зимой и пылью летом, — но и расстояния частенько значительные! Сильные мира сего любят жить вдали друг от друга!.. И там, где нельзя появляться в рваной обуви, уж в таком-то виде, в каком я оказался сейчас, и подавно…

Он жалобно посмотрел на свои ноги и голосом, в котором нарастало волнение, продолжал:

— Вам, конечно, известно выражение «Ученый от корней волос до кончиков ботинок». В моем случае волосы-то на месте, а вот ботинки… О враги мои, возьмите у меня все, на чем можно и чем нужно писать, сдерите кожу с моей руки, унесите прочь мои книги, но оставьте мне мои ботинки! Без них вся моя образованность, все мое знание мне не нужны, все впустую, все дым! Я больше не ученый Уасем! Без ботинок мне остается лишь умереть с голоду!

Воскликнув это, он пристально поглядел на свидетелей своего несчастья и вполне серьезно изложил им свою проблему:

— Как видите, я сейчас в затруднении, но мне необходимо пересилить мою природную скромность и попросить одного из вас, господа, об одолжении — дать мне свои ботинки, чтобы я смог явиться в них на завтрак в дом господина Шадли, самого богатого фермера в этих местах, как я уже имел удовольствие сказать. А вам, странникам, будет это зачтено, поставлено только в заслугу. Ведь ваша участь — давать обеты, приумножать веру, сносить унижения…

— Вы правы, мэтр Уасем, — смиренно согласился тот, что повежливей.

— …и вам это зачтется! — уверял их Уасем в пылу красноречия.

Не теряя времени, один из странников начал разуваться.

— Возьмите мои ботинки, прошу вас!

— Ты что, тронулся? — прошептал ему другой. — Что ты делаешь?

И хорошенько получил за свое сомнение локтем в бок от послушного почитателя Уасема.

— Ай! — взвизгнул он. — Ну и отдавай свои чеботы, если хочешь, дурак! Зачем же мне-то мять бока?

А Уасем протянул руки за ботинками, не очень-то заставляя упрашивать себя, и цепко схватил их.

— Спасибо, друг мой, спасибо, мой замечательный друг! — воскликнул он в избытке признательности. — Когда сердце самого простого из смертных чисто и прозрачно, как родниковая вода, то в нем отражается озарение божье. Я дарю вам эту мысль.

Странник скрестил руки на груди, ответив:

— Я вам смиренно признателен, мэтр, и весьма смущен… — Потом подошел к своему дружку и толкнул его в бок: — Скажи-ка и ты, тупица, спасибо великому ученому Уасему!

Типчик послушно поклонился несколько раз и пробормотал:

— Спасибо, великий ученый Уасем! Спасибо, великий ученый Уасем!

Простирая над ним свою длань, Уасем милостиво изрек:

— О великодушный, о замечательный народ!

Снявший с себя ботинки сказал, посмеиваясь:

— На этот-то раз вы не дадите себя обокрасть?

— Я буду их хранить как зеницу ока! — Эрудит нежно прижал ботинки к своей груди.

— Прекрасно! — сказал субъект. — Надо быть весьма хитрым, чтобы суметь утащить их!

С видом довольным, но утомленным Уасем сообщил своим новым друзьям:

— А теперь мне надо бы отдохнуть, прежде чем предстать утром перед господином Шадли к завтраку.

— Вы правы, спокойной ночи, доблестный муж! — пожелал ему один.

— Спите спокойно, великий ученый! Спите спокойно! — пожелал другой.

После чего оба приятеля продолжили свой путь и скоро исчезли во мраке ночи, но еще некоторое время было слышно, как они переругивались.

Уасем махнул рукой, показывая этим, что они уже его не интересуют. Потом внимательно осмотрел освещенное фонарем пространство и наконец вновь улегся на прежнее место перед порталом. Ботинки, посланные ему небом, он прижимал к груди, да так и уснул, блаженно улыбаясь, будто уже видел во сне свой завтрак, ждавший его по пробуждении.

«Странники», конечно, за ним наблюдали, укрывшись во тьме, и, как только он заснул, были тут как тут. На цыпочках они приблизились к нему, надвинув капюшоны прямо на глаза.

Но вернулись они сюда уже не одни. Чуть позади них и тоже с предосторожностями шла старуха. Инстинктивно почуяв опасность, приятели молниеносно обернулись. Увидев старуху, сделали вид, что узнали ее, и каждый поднял свою палку. Женщина быстро зашагала обратно. Все происходило в глубоком молчании. Оба типа стояли поначалу как завороженные. Потом пришли в себя и стали вновь приближаться к спящему.

Подойдя к Уасему, они склонились над ним. Затем выпрямились и сделали друг другу знаки. С беспримерной ловкостью один из них вытащил из-под полы своего плаща небольшой мешок и быстро надел его на голову Уасема, лишив его возможности сопротивляться. И пока эрудит испускал приглушенные мешком крики и отбивался от державшего его, другой в мгновение ока раздел Уасема, освободив его от всей имевшейся на нем одежды. Минуту спустя никого уже не было видно на фоне зияющей черноты окрестных полей.

Оставшись в одних подштанниках, Уасем юлой крутился на месте, издавая какие-то нечленораздельные звуки, и только когда ударился головой о колонну портала, подумал, что нужно избавиться от мешка, надетого ему на голову. И тогда уж закричал во всю мочь:

— Ко мне! На помощь! Держи вора! Убивают! Меня ограбили! Раздели! Мои ботинки! Одежду! Золотые часы! Все забрали! Ничего не оставили! Меня зарезали! О! Ко мне!

Крики его были услышаны: тотчас двое каких-то молодцев появились перед ним.

— Что здесь происходит? — спросил один.

— Отчего весь этот гвалт? — сказал другой.

Их вид менее всего внушал доверие. Но Уасем должен был довольствоваться и этими спасителями, которых послала ему ночь.

— На меня напали бандиты, господа. Они обчистили меня полностью! Взяли у меня буквально все! Посмотрите, в каком я теперь виде. Они меня убили! Меня — благородного, образованного человека, знаменитого Уасема! Друга князей и…

— Ну а нам чего осталось? — перебил его тот, что был пониже ростом и покоренастее.

— Как что? Я не понимаю.

— Что у тебя осталось для нас?

— Да ничего, сами видите. Оставили мне только кожу да…

— Так, значит, для нас — ничего? — прогромыхал тот, что был повыше и у которого был ужасный бас. — Ты не врешь?

Уасем, вообще-то обладавший звучным и хорошо поставленным голосом, теперь, казалось, просто что-то тоненько пропищал:

— Вот поймайте вначале моих воров, а там, когда портал, который сейчас закрыт, откроется…

— Ах ты, пес-пустобрех, на-ка, получай! — ответил ему громила, и его здоровые кулачищи забарабанили по голове и физиономии Уасема. Этому примеру, не сочтя его недостойным подражания, последовал и другой молодчик, и оба вурлагана, подбадривая себя криками: «На, получай, скупердяй! На тебе, скряга!», откликнулись таким образом на просьбу Уасема о помощи, осыпав его градом тумаков. Жалобы его — даже искренние — теперь уже не помогали, а только еще больше, пожалуй, разжигали злобу тех, кто его бил. Но он все равно продолжал вопить:

— Ой, моя головушка! Ай-ай, бедро! Ой, ухо! Ах, ребра! У-ух!

Его стоны стали в конце концов похожи на плач ребенка, на крик новорожденного. Он повалился на землю и больше не двигался. Молодчики поворачивали его во все стороны, ощупывали, обшаривали, снова искали, где только можно.

— С этого кретина ничего не возьмешь, — сказал в заключение один из них.

Они так и стояли над ним и угрожающе смотрели на него, не зная, кажется, что теперь делать после такой неудачи.

Через какое-то время бас проворчал, констатируя факт:

— Кажется, мы его прихлопнули. На этот раз перестарались.

— Ты думаешь? Но он еще дышит.

Тот грубо захохотал, не веря:

— Где ты видишь, что он дышит? Тебе мерещится!

Но низенький не сдавался:

— Да говорю тебе, что он дышит! Он даже пошевелился!

— Давай смываться отсюда! Лично я думаю, что он отдал концы.

Верзила уже развернулся, чтобы бежать, но приятель удержал его:

— Да подожди ты минутку!

— Зачем? Чего тебе еще от него надо? Может быть, ты надеешься, что эта старая перечница припрятала где-то свои деньжата и нам кое-что перепадет? Может быть, у него и золотишко имелось?

У его сообщника даже голос перехватило от волнения.

— Золотишко? — переспросил он и откашлялся. — Смотри-ка, он снова ногой дернул.

Верзила заворчал:

— Да, я тоже видел. Бежим, тебе говорят! Смотри, фонарь уже потускнел, да и мурашки по спине бегают от холода — вот-вот светать начнет!

— Он повернулся! — заметил тот, что был поменьше ростом.

Хриплый бас заорал:

— Вот увидишь, мы из-за тебя попадемся! Чего ты тут торчишь и разглядываешь его, как сокровище какое?.. Подцепят нас с тобой на крючок, и дело с концом… Чего это он барахтается на животе, будто что-то ищет на земле?

Но и тот, кто сейчас говорил, и тот, кто его слушал, стояли как вкопанные и не трогались с места. Пониже ростом стал объяснять:

— Кретин ты абсолютный! Ты что, не понимаешь, что он старается подняться? Вот встал на четвереньки… Теперь видишь?

— Убедил! — только и сказал второй.

— Ну вот он и поднялся! — подтвердил свою проницательность грабитель.

По правде говоря, Уасем хотя и держался на ногах, но пошатывался, и лицо его было залито кровью. Тогда головорез-верзила заявил:

— Ну вот что; ты оставайся здесь, если хочешь, но на этот раз без меня.

— Да он долго не продержится на своих ходулях! — уверил его сообщник.

— Но, как только он нас заметит, он забьет тревогу на всю округу!

— Нечего опасаться, что он обернется в нашу сторону. Его интересуют ворота, он только туда и зырит! — невозмутимо заметил другой.

— Ну что я тебе говорил? — захныкал бас. — Видишь, уже рассвело! Сейчас сюда нагрянет прислуга!

— Да пока эти лакеи встанут с постели, солнце уже будет высоко в небе, — возразил более хладнокровный напарник.

— Посмотри-ка, он идет к порталу. Сейчас будет звать на… Ой! — заорал верзила, отпрянув в сторону. — Кто идет? Кто здесь?

Навстречу им вышла вначале Арфия, а вслед за ней и двое «странников», пробиравшиеся сюда со всяческими предосторожностями. Поначалу, не разглядев друг друга, обе группы разом попятились, но потом, поняв, что все здесь давно знакомы, соединились, хотя еще и переглядывались недоверчиво и тщательно избегали смотреть в сторону Уасема.

Впрочем, тот, кто первый заметил подошедших, все еще не мог прийти в себя от неожиданности.

— Ну и страху же вы нагнали на меня, паршивцы! — не удержался он от нападок. — Это, конечно, ты, старая колдунья, и вы, канальи, очистили карманы этого типа? Попробуйте сказать «нет»!

Два мужичонки под натиском этого громогласного гнева втянули голову в плечи. Заговорив в один голос, оба начали оправдываться:

— Клянемся всеми святыми! Мы ничего не видели! Мы тут ни при чем! Мы безобидные странники!..

— А я возвращаюсь от дочери, которая рожает, — тоже отвела от себя подозрение старуха.

— Скажи лучше, что идешь на свидание с самим дьяволом, старая карга! Тогда как же ты объяснишь, что у него при себе ничего не было? А ведь, наверное, у него и золотишко имелось? А? И вы все заграбастали себе, не так ли?

«Богомольцы» начали было хныкать:

— Мы всего лишь бедные странники.

— Странники! Глаза б мои вас не видали!.. — насмехался над ними обвинитель.

Дряхлая чертовка свирепо защищалась:

— Я не знаю этого человека! Я призываю в свидетели… Ой! Да поддержите же вы его, бессердечные! Ведь он сейчас упадет прямо в грязь! Да что же вы-то с ним сделали, если он готов богу душу отдать?!

Один из воров не участвовал в сваре и неотрывно смотрел на жертву.

— Замолчи ты, старая сова! — сказал он старухе ледяным голосом. Потом кивнул головой своему сообщнику: — Видел, что он делает?

— А что? Прислонился к порталу, — спокойно ответил тот.

— Да нет! Он хочет открыть ворота!

— О-го-го!

От неожиданности все замолчали. Всем, даже Родвану, показалось, что Уасем и в самом деле сейчас откроет засов. Кто-то, переведя дух, шепнул:

— Но ведь он сам уверял нас в том, что портал закрыт.

— Он открывает! — загромыхал в ночи бас. — Сейчас все, кто есть в доме, прискачут сюда! Надо рвать когти!

— Мы здесь ни при чем! — продолжал оправдываться один из «странников».

А бандит с луженой глоткой все орал:

— Ой! Ворота распахнулись! Смотрите! Но… Там пусто за ними! Одна крапива растет! Да железяки какие-то валяются! Лом! Мусор!..

Он был прав. Ничего другого за воротами, отворившимися, едва Уасем слегка толкнул их, не было.

«Божий» человек, ратовавший за невиновность свою и товарища, сразу же обо всем забыл и лишь пробормотал от изумления:

— Ну и ну!

Его дружок, тоже совершенно растерянный, с ужасом сказал:

— Он туда идет.

— Он туда идет… он туда идет… — вслед за ним стал лепетать его сообщник.

И лишь один из хулиганов — тот, что был похладнокровнее, — спокойно заметил, обратившись к верзиле:

— Гляди-ка, как он гордо туда идет! Можно подумать, что он входит в рай!

Низенький «странник» прошептал:

— Он споткнулся и упал!

— Уже поднялся! Обернулся и смотрит в нашу сторону! Полундра! — объявил верзила. Потом уже не столь решительно, усомнившись в чем-то, спросил: — А что это он делает? Честное слово…

Уасем, войдя в ворота и сделав несколько шагов, тут же упал на свалке, потом поднялся с пустой консервной банкой на голове и невозмутимо стал надевать на шею стертые автомобильные покрышки и обертываться в валявшиеся тут старые газеты. Экипировавшись таким образом, он медленно и величественно повернулся в сторону женщины и стоявших с ней рядом четверых мужчин. Бандюга, что был по безразличнее всех остальных, тоном, не терпящим возражений, приказал:

— А ну потише! Он хочет что-то нам сказать.

— Я вижу, как он шевелит губами, но ничего не слышу, — могильным голосом проговорил его напарник.

Один из «странников» лязгал зубами. Другой подтвердил:

— Я тоже вижу, как он шевелит губами, но… тоже ничего не слышу…

Бандюга, говоривший со всеми начальственным тоном, теперь прошептал как бы себе самому:

— Все это мне не очень нравится.

В этот момент послышался голос Уасема.

— Пейте, я приказываю! — сказал он и протянул руку, как если бы держал в ней бокал с вином. — С сегодняшнего дня вы больше не шуты, забавляющие короля. Входите сюда и приветствуйте…

Но то ли он хотел показать всем консервную банку, которая, как корона, венчала его, то ли хотел удостовериться, не упала ли она с его головы, — в общем, когда он поднял свободную руку, то потерял шаткое равновесие и снова свалился на землю, успев, однако, выкрикнуть конец своей речи:

— …короля!

— Он опять растянулся, — бесстрастно констатировал сообщник верзилы. Бандит пристально смотрел на Уасема, но тот лежал не двигаясь. Нахмурившись, он быстро вбежал в широко раскрытые ворота и направился к Уасему. Подойдя к нему, он наклонился и сообщил: — Умер… Эй, матушка! Пойди-ка закрой ему глаза.

Заковыляв, «старуха» пошла к воротам, а мужчина вернулся на прежнее место. Остановившись перед телом Уасема, Арфия проворчала:

— Прямо на куче отбросов!..

Внезапно, сам не зная почему, Родван представил себе, что это он сам лежит там, а не какой-то тип, называвшийся… Уасемом. Ему показалось, что он пережил какое-то забавное раздвоение и разыграл весь этот фарс сам и что вся эта история с начала и до самого конца была необъяснимым образом похожа на его собственную жизнь, и в этом не было у него никакого сомнения. Он потерял сознание.

Главарь позвал своего пособника:

— Мотаем отсюда, пока не поздно. Все это может плохо кончиться.

— Знаешь, Родван, ведь всего три дня назад он все допытывался у меня: «Арфия, ты с ним сегодня опять встречаешься, ну, с этим, как его зовут-то?»

«Родван».

«Да, да, с Родваном! А что у тебя с ним за делишки? Он ведь совсем не из наших. Лучше с ним не связываться!»

Я смотрю на него:

«Ты отстанешь от меня, Бабанаг?»

Он, как всегда, корчит морду, что вроде бы и «да», и «нет!». Наверное, так оно и есть. Но, задав мне вопрос, он хочет спросить еще о чем-то. Зачем? А кто его знает?!

«Ты когда-нибудь от меня отвяжешься?» — сказала я ему наконец.

А он:

«Но я хочу…»

«Чего ты еще там хочешь?!» — не выдержав, заорала я.

«Да этот человек, Родван… Ну что ты там ему все рассказываешь с тех пор, как встретила его?»

Я не отвечаю. Но он тормошит меня:

«Ну что ты в нем нашла, Арфия? Зачем ты с ним встречаешься?»

«Бабанаг!» — повышаю я голос.

«Он еще нас втянет в какую-нибудь историю… Кто его знает, он, может, замешан был в чем-нибудь во время той военной заварухи…»

«Заткнись», — говорю я ему.

И вдруг он мне кричит:

«Эй! Взгляни-ка туда!»

«Что там еще?»

«Женщина!»

Да, это была всего лишь женщина. Она собиралась выйти из дому, но, увидев нас, остановилась на пороге. Но что в этом было удивительного? Правда, она что-то держала в руках. Хотя не было видно, что именно. Мы спрятались и хотели посмотреть, что она будет делать. Конечно, повода, чтобы прятаться, у нас не было, дурацкая была затея, но мы все-таки спрятались. Женщина подошла к двери, положила на ступеньку то, что держала в руке, и вернулась в дом. Вот и все. Неизвестно, зачем нам все это понадобилось. Я прыснула со смеху. Но Бабанаг сказал:

«Видела?»

«Да, видела».

«Там наверняка есть что пожрать».

«Чего-чего?»

«Пожрать», — шепнул он.

Я смотрю на миску, которую она оставила на пороге.

«Ну и что?» — спрашиваю.

«Это тебе ни о чем не говорит?»

Я не хочу смотреть на эту миску. Отворачиваюсь.

«Ни о чем».

И тут он вдруг заговорил своим настоящим голосом — тем, которым привык лишь жаловаться и скулить:

«Ни о чем! Ни о чем, говоришь?! Ни о чем, о господи! Ни о чем…»

Он заламывает руки, пытается поднять ко мне свое изможденное, потрепанное лицо, но ему мешают его горбы — один спереди, другой сзади.

«Побереги свою песенку до лучших времен».

А он:

«У меня живот подводит от голода, а ты мне говоришь „песенку“! Там есть что пожрать, в этой миске! Почему бы не…»

«Это собакам».

«Кому?»

«Собакам!»

«Ну и что такого? Лишь бы было чем набить брюхо нам, и тем хуже для собак… Почему бы вначале не пожрать нам?»

Он смотрит по сторонам и говорит:

«Никого нет».

Потом бросает взгляд на меня:

«Никого, кроме тебя и меня».

«Это собакам», — повторяю я.

«Арфия… но ведь никто не узнает!»

«Что, хочешь отнять пищу у собак? Я не сделаю этого».

«Давай унесем миску, если хочешь, чтобы люди не видели. Пусти-ка меня, я сейчас принесу…»

Я хватаю его за руку. Предупреждаю:

«Если только пойдешь…»

Его глаза сужаются, лицо вытягивается. Вытягивается так, что, глядя на него, можно подумать, что это тесто потекло, перекиснув, не дождавшись, когда его поставят выпекаться в печь.

«Ты ведь не можешь, Арфия, запретить мне хотеть есть».

«Если ты не прекратишь озираться по сторонам…»

«Ты хочешь лишить меня еды!»

«Ной, сколько тебе влезет, и распускай свои нюни!»

«Я не выношу голода, Арфия».

«А надо бы научиться!»

«Ой-ой-ой! Ты даже не представляешь себе, как больно мне делаешь! Забываешь о том, что я урод!»

Я смотрю на него. Он тянет нос кверху, пытаясь поднять лицо.

«Чувство голода пройдет», — успокаиваю его.

«Вот это-то меня больше всего и мучит! Пройдет!.. — Нос его снова опускается к подбородку. — Ведь потом-то снова есть захочется… А когда голод возвращается, то это мне тяжелее всего».

Я похлопываю его по спине, подталкиваю вперед:

«Давай, давай, иди! Болтай, но двигайся!»

Он делает только один шаг. Потом останавливается:

«Мне невыносимо оставлять здесь эту пищу. — Снова оглядывается. — Ты оскорбляешь мое уродство».

Ну вот, снова он о своем.

«Опять начал? — спрашиваю. — И долго еще это будет продолжаться?»

Он кричит:

«Это мое право — быть отбросом! Или не так? Это моя гордость! И так из-за тебя я многого не делаю! Но на этот раз это уж слишком!»

И начинает царапать свое лицо ногтями. Но не очень усердствует, а так — для виду. Однако вопит, как будто ему и в самом деле больно. И возмущается:

«Вечно ты твердишь об одном и том же! Вечно стыдишь меня! Больше не могу!»

И съеживается весь, как мокрица, сгибается еще больше и продолжает делать вид, что расцарапывает себе лицо.

Я кричу ему:

«Обезьяна несчастная! Да не горбись ты больше, чем есть на самом деле! Ведь не разогнешься потом! И прекрати паясничать!»

Он шмыгает носом:

«А если я хочу быть горбатым? А если я хочу быть отбросом? Разве это не мое право?»

«Ломаться вот так — это тоже твое право?»

«Да, мое право!»

«Ладно, я знаю, где можно поесть», — говорю ему.

Это сразу его отрезвляет.

«Где? Где, душа моя? Скажи мне, далеко ли это отсюда?»

«Идем, сам увидишь».

«Я просто не знаю уже, на что буду способен, если кишки мои будет сводить от голода!»

Но, пройдя немного вперед, опять начал ныть:

«Арфия, не дай умереть с голоду!»

«Скоро уже придем», — говорю ему.

«Пощади меня, не ругай», — просит.

Потом добавляет опять:

«Поесть бы — вот что главное, Арфия».

Слим хотел узнать, изменится ли жизнь, и я ему отвечала: «Все меняется, Слим, все, что хочет жить!» А теперь вот я сама спрашиваю себя: «А такие, как Бабанаг, когда-нибудь изменятся?» Он мне частенько говорил, этот ублюдок: «Что я такое? Ничто! И в этом — мое превосходство!» А однажды знаешь что он мне сказал: «Я ведь могу тебя заложить, Арфия. Шпионить за тобой. Остерегайся! Расскажу вот о тебе всем. Властям могу рассказать, кто ты такая. Как ты оставила подыхать там этого типа!» Мы тогда заболтались с ним до поздней ночи, устроившись на ночлег на одной из улиц, где жили французы.

«Ты же не знаешь, откуда он вернулся, бедняга, а плетешь неведомо что, головастик несчастный».

Он приподнялся с земли. Оперся на локоть.

«Ошибаешься, я еще не сумасшедший! — отвечает мне. — И не дурак! Вряд ли ты встречала когда-нибудь такого страшного человека, как я! Лучше знай, каков я! У тебя будут на этот счет доказательства в ближайшее время!»

«Я и не говорила, что ты сумасшедший. Я сказала, что ты плетешь бог весть что. Откуда ты такой взялся?!»

«А ниоткуда!»

Он оглядывает себя и повторяет:

«Ниоткуда! Меня родила вот такая же ночь, как сегодня! И в этом мое превосходство! Наш отец — это кто-то, от кого случайно забеременела моя мать».

Он снова улегся, поплотнее укутавшись в свои лохмотья. И снова заговорил:

«Я никогда не видел своего отца. Того, кого зовут отцом. Мы были просто детьми своей матери, и все».

Он схватил меня за руку. Я хотела стряхнуть его, как клопа какого-нибудь, чтобы он отвязался от меня, но поняла, что он хочет мне сказать что-то на ухо. Сдержалась тогда, захотела узнать, что он еще придумал. Он вытянул шею и шепчет мне:

«И у тебя ведь тоже нет отца, разве не так? В тот день, когда француз пришел в эту страну, больше ни у кого из нас не было настоящего отца. Его место было занято французом, он стал нашим настоящим хозяином. А отцы наши сделались лишь производителями. Насильниками наших матерей, простыми их оплодотворителями. И с тех пор наша страна превратилась в страну безродных детей».

«Сам ты бродяга безродный!»

Я отталкиваю его с отвращением. Но он цепляется за меня, говорит, задыхаясь:

«Разве я неправду говорю? Мы такие и есть! И даже те, другие, — французы, родившиеся здесь, — и они тоже, Арфия, все безродные! Отцы их спутались с нашей страной, но для Алжира они все равно безродные и останутся такими навеки! И война эта, слышишь, вся эта война, которую прошла и ты, была именно войной этих незаконнорожденных детей нашей разнесчастной матери!»

Он умолк на минуту. Снова улегся. А потом опять начал:

«Надо бы мне тебя выдать…»

«Если тебе это пригодится!»

«Если мне это пригодится! Да, может быть, это необходимо сделать! Может быть, я таким образом свершу доброе дело?»

«Ты просто не можешь не показать, на что способен».

«И я сделаю это! Выдам тебя! Видишь теперь, каков я?»

«Вижу. Спи давай. Сейчас уже поздно идти доносить на меня. Они там, в полиции, все давно спят».

«Ты еще пожалеешь об этом. Ты должна бы была меня сразу прогнать, как паршивую собаку!»

«Но мне стало жаль тебя! Да еще ты мне зубы заговорил этим твоим балаганом! Вплоть до того, что и меня заставил паясничать и я, как идиотка, развлекала публику вместе с теми, кого тебе тоже удалось обработать!»

«Помилуйте! Да как же ты говоришь такое? Чтоб тебе кровавыми слезами умыться! Я ведь хотел только посмотреть, поймешь ли ты нашу затею!»

«Уснешь ты наконец или нет?»

«Мне не дает уснуть этот ветер».

«Этот ветер хоть воздух нам немного прочистит… А, кстати, почему это мы больше по вечерам не играем? Давненько уже что-то…»

«Да этот тип, Уасем, король свалки, удрал он… Арфия, ну почему ты меня не прогонишь? Не понимаю…»

«Ты что, опять за свое? Когда тебе захотелось, чтоб я пошла с тобой, ты был доволен. А теперь чего ворчишь? Что это ему взбрело в голову, этому Уасему?»

«Не надо никогда никого пытаться удержать», — ответил Бабанаг.

«Ты прав».

«Вот и все, что ты можешь мне сказать!»

«Знаешь, я немало повидала всего на свете, и таких, как ты, тоже довелось повстречать! Бог знает сколько! И почему только твоя мать родила тебя, а не удержала в себе, чтоб ты никогда не оторвался от нее? Было бы одним безродным бродягой меньше!»

«Давай-давай, говори, что тебе в голову взбредет. Говори. Не останавливайся. Мне нравится, когда говорят обо мне. Я ведь всего лишь кучка дерьма, засиженная мухами».

«И все-таки что с ним случилось, с Уасемом этим?»

«Он исчез. Это все, что я знаю».

«Спи давай. Исчезни и ты, — говорю ему. — Хватит на сегодняшнюю ночь».

А он мне опять:

«Не могу. Ветер проклятый…»

И снова, через минуту, сам себе потихоньку шепчет:

«Не могу я, не могу уснуть из-за этого проклятого ветра!»

Я ему ничего не отвечаю Может, думаю, он и сам прекратит все это, а может, просто устанет. А он вместо этого пододвигается ко мне еще ближе и говорит:

«Арфия… Арфия, ты не спишь? Мне хочется узнать, долго нам с тобой еще будет не везти? Так все и будем мыкаться?»

Я прикидываюсь, что ничего не слышу, но мне противно чувствовать его рядом, даже в темноте. Я его отпихиваю от себя.

«Ну что ты расслюнявился здесь, паршивец!»

«Мне больно».

«Где тебе больно?» — спрашиваю.

«Не знаю», — отвечает.

«Видишь, сам не знаешь даже!»

«Какое это имеет значение?! Мне больно так, что хочется тебя проглотить. Слышишь?»

«Слышу», — принимаюсь хохотать.

«А, ты еще и смеешься?» — говорит он мне.

«Конечно», — отвечаю.

«О, если бы только у меня была твоя сила, Арфия! Если бы я был таким же, как ты, сильным! От тебя бы ничего не осталось!»

«Ты бы лучше попытался заснуть».

«Бесполезно, не получится. Излечи меня, Арфия».

«Да ты и сам не знаешь — от чего, — говорю. — Как же ты хочешь, чтоб я тебя лечила?»

«Это правда, я и сам не знаю».

«Поищи кого-нибудь другого. Иногда…»

«Нет, нет! — протестует он. — Не хочу никого другого!»

«Спи, — советую я. — Может, пройдет».

И нарочно зеваю во весь рот. Но он продолжает:

«Я думаю иногда о том, как моя смерть придет…»

Делаю вид, что пропустила мимо ушей, что он сказал. Надо же! «Как моя смерть придет»!.. Потом говорю ему нарочно сонным голосом, чтоб он подумал, что я уже спала:

«И зачем тебе нужно думать об этом сейчас? Еще будет время, успеешь… Но сейчас-то зачем тебе это? Какая польза?»

Я и в самом деле на этот раз не могу удержаться от зевоты.

Он промямлил:

«Да интересно все-таки знать, кто похоронит меня. Тебе, видно, наплевать на то, что с тобой сделают…»

Я ему ничего не отвечаю, лежу не двигаясь. Он поднимается, встает опять передо мной на колени, смотрит на меня в этой темноте и говорит каким-то осипшим голосом, словно горло ему перехватило:

«Ты спишь… Ни о чем не думаешь… Ни в чем не сомневаешься, а я вот хочу тебя предать. И не позднее чем завтра утром…»

Он начал шарить в своих лохмотьях, вынул из ширинки, схватил обеими руками, наставил на меня:

«Я вот отолью сейчас на тебя, сука! Больно мне, терпеть невмоготу…»

Но так и застыл, словно оцепенел.

«Богу угодно, чтобы я выдал тебя. Только богу, и никому другому. Это он меня толкает на это дело. Вот поэтому-то мне так больно…»

И добавил:

«Спи, крошка. Я уже ничего не могу поделать. Я тут ни при чем».

Он ложится на свое место. Ворочается с боку на бок, вздрагивает. Потом успокаивается и затихает.

И вот лицо Каримы уплывает все дальше, скрывается в серо-голубых водах этих необычайно прозрачных летних сумерек, прошлое и будущее как бы сливаются воедино, и теперь перед взором Родвана, как бы рождаясь в легких волнах света, возникает другое лицо, молчаливое и спокойное, с большими зелеными, как листья марены, глазами… Он кажется таким нереальным, этот образ счастья, отраженный в зеркале памяти, но он так уже давно и так настойчиво присутствует там, так заполняет все собой и так переливается всеми цветами радуги, что его нельзя принять за мираж.

…Оно все озарено светом, это лицо, залито последними лучами заходящего солнца, которые, просачиваясь сквозь густую крону орешника до самой земли, как бы пучком сомкнулись вокруг этого лица, а потом разбежались между рядами деревьев и унеслись по аллее вдаль, к просторам, к полям, которые предстают теперь через эту прозрачную завесу опускающегося вечера призрачной далекой землей. И свет постепенно засыпает на этом лице, и остается от его сияния только густеющая темнота, каплей упавшая на дно памяти…

— Пойдем, надо возвращаться, — говорит Морфак.

И исчезает последний след дня, уступая место вдруг все озарившему лунному свету, магически преобразившему пространство, попавшее под власть его чар. Однако это всего лишь пауза в природе, ожидавшей наступления ночи. И вот постепенно вокруг расползаются круги этой возникшей где-то в глубинах другой жизни темноты, и тени деревьев, вырастая, наплывают одна на другую, как будто чья-то таинственная рука заставила содрогнуться их вековые стволы, безмолвно и недвижимо стоявшие в тихом сумраке этого безветренного вечера…

— Давай побудем здесь еще немного, — просит Родван.

Серебристая луна плывет в безоблачном небе. Сияя над кронами деревьев, она высвечивает пирамиды домов, которые кажутся мраморными в этом белом зареве и, мерцая, уходят вдаль, возвышаясь где-то в долине одиноко рассеянными строениями, а потом совсем теряются за горизонтом. И над всем пространством сияет свет луны, холодный, исполненный тихой грусти, льющейся откуда-то с бездонной выси… Морфак молчаливо соглашается, кивая головой: «Ладно. Остаемся».

Сидя на скамье в аллее парка, два молодых человека созерцают сверкающую луной ночь. Родвану кажется, что с каждым вдохом своим он оживает вновь, а с каждым выдохом — исчезает куда-то. Это потому, что перед ним опять возникло то лицо с большими, широко открытыми, загадочно вопрошающими глазами. Он тоже смотрит на него, и тоже вопрошает, и вглядывается до тех пор, пока все не растворяется вокруг, не сливается воедино: и тени деревьев, и мерцающая белизна воздуха, и сама исходящая от сочетания этих светлых и темных предметов ночная греза.

Тихое покашливание Морфака нарушает молчание. Родван почувствовал легкий озноб. Он обернулся к другу и, не в силах сдержать какое-то странное возбуждение, вдруг охватившее его, задыхаясь, воскликнул:

— Морфак, малыш Морфак, ты взгляни только сюда! — В его взволнованном голосе прозвучало нескрываемое торжество. Он показал другу длинный и блестящий предмет: это был маленький, хорошо отточенный кинжал.

Рука Родвана дрожит, лицо подергивается, и даже в темноте видно, в каком состоянии он находится.

Кашель Морфака усиливается, безудержно трясет его. Он испуганно отталкивает протянутую к нему руку.

— Спрячь это! Спрячь быстрее! — прерывисто говорит он Родвану, нервно озираясь по сторонам.

— Ты что, боишься? — спрашивает Родван. — Это для меня… на тот случай, если мучения мои будут невыносимы…

Он показывает, как он вонзит стилет себе в грудь, и направляет лезвие прямо к сердцу. Рука его не дрогнула, но стала влажной. Резко поднявшись, Морфак изо всех сил трясет Родвана, стараясь вывести его из этого экстаза.

Родван медленно кладет оружие в карман. Ему неловко от того, что его друг разгневан, и он сдерживается, чтобы не обругать его или не ударить. Возле них все удлиняются бессонные черные тени орешника, ложатся на землю рядком, потом сливаются друг с другом. Вдали слышатся голоса и видны желтые огни, которые дрожат, пораженные неугасимым светом, льющимся с неба.

Невыразимое отчаяние терзает сердце Родвана. Ему кажется, что глухая стена окружает его и в ней нет никакого выхода. И в этой тюрьме какое-то чудовище, ухмыляясь, подбирается к нему, чтобы раздавить его.

И Родван усмехается, зная, что чудовище это — его собственное бессилие, и ему прекрасно известно, что лицо, которое, как наваждение, возникает перед ним и днем, и ночью, принадлежит другому миру. И думает: «Она — француженка! Француженка!» — и будто слышит рядом с собой взрыв безумного хохота…

Во тьме он видит встревоженные глаза Морфака, устремленные на него, словно два раскаленных уголька. И чувствует, как подкатывает и к нему злая волна гнева…

— Ах, какая чудесная ночь, — вдруг кто-то вздохнул неподалеку в аллее.

Луна теперь все заливала вокруг своим светом, безудержно сияла над городом и долиной, озаряя их.

Родван сидит, откинувшись на спинку скамьи, с каким-то ожесточением упираясь ногами в землю так, что доски скрипят под его тяжестью. Потом изрекает:

— Ты, конечно, думаешь, что я никогда не смогу к ней подойти? Что я не осмелюсь?!

— Разве я что-то говорил подобное?

— Нет, но… ты так думаешь.

— Хочешь, я скажу тебе?

— Давай, валяй. Ври теперь, чтобы мне доставить удовольствие!

— Я не…

— Ладно, молчи. Все равно я слушать ничего не желаю!

— Тогда поговори с ней. Чего ты ждешь?

Этот брошенный ему вызов заставил его недоверчиво всмотреться в ночь, окружающую его. И теперь его взгляд улавливал только голый остов пейзажа, окаменело застывшие, непонятные предметы в нем, какие-то обнаженные, облупившиеся, жадно отбеленные до самых костей лунным светом. Взор блуждал по окрестностям, мысленно уносился все дальше и дальше и не встречал ничего, кроме мертвенно-бледной неподвижности земли, священного безмолвия ее пространств, их безлюдности и пустынности, не нарушаемых даже дуновением ветерка. И, словно обуглившиеся уже свидетели какой-то прошлой жизни, еще кое-где местами проступали куски асфальта…

Но вот, как будто от неожиданного порыва теплого ветра, прилетевшего бог знает из каких неведомых краев, эта ледяная окостенелость пейзажа вдруг исчезает, его холодная сухость оттаивает и растекается волнующими душу ручейками, с журчанием которых сливаются шум шагов по земле, звуки бессвязных слов, какие-то шорохи и гул, стоящий вокруг. И Родвану, созерцающему бархатную черноту ночных деревьев, теперь кажется, что все тени обрели плоть, и он слышит, как пульсирует в них жизнь и как передаются им движения его души, чудесным образом ожившей вновь.

— Вставай, — говорит он Морфаку, — Идем.

Он берет его за руку и крепко сжимает в своей.

…Заглушая друг друга, горланят певцы, звучит какая-то судорожная музыка, и слышатся знакомые мотивы; сверкают мириады огней; развешанные повсюду в парке лампочки кажутся ночью яркими созвездиями — одни горят не мигая, другие загораются волнообразными вспышками; вокруг стоит грохот, как от трясущихся по мостовой повозок, и гул толпы. Гудит, взрываясь криками, ярмарка; голоса взлетают вверх и растворяются в прозрачном облаке световой пыли, которая слепит глаза, щекочет ноздри, смешиваясь со сладковатым запахом жареных пончиков.

Она там. Он ее сразу увидел в этой сумятице, ее тонкий силуэт — словно отпечаток тишины на этом гудящем фоне. С перехваченным от волнения горлом Родван следит теперь только за этим движущимся ясным пятном, выхватывая его из толпы, изолируя от окружающих. Остается только она и ее улыбка. Она и ее пленительный облик.

Вдруг он замечает, что она о чем-то непринужденно и весело болтает с подружкой, такой же оживленной, как и она сама; потом видит, как она идет в сопровождении какого-то мужчины и высокой женщины, Родван наблюдает за ними и за аттракционом «русские горки», где он остановился. Машинально он нащупывает в глубине кармана украшенную резьбой рукоятку своего кинжальчика. Снова его бросает в жар, а ладонь покрывается испариной, но он не чувствует ничего, кроме выступов резьбы, которых касаются его пальцы. И в этот момент он видит, как она и с нею еще трое людей проходят перед ярко освещенным киоском вещевой лотереи и как она, заметив Родвана, посмотрела на него. Родван вдруг понял, что мужчина, который шел рядом с ней, — жандарм. Ее отец. Ну конечно же, отец! Затянутый в свою униформу, в военной фуражке — ну, словом, жандарм! Жутко хочется расхохотаться, Родван просто задыхается от этого желания, но только еще крепче сжимает кинжал, до боли в руке. Надо во что бы то ни стало удержаться от смеха, они не должны его слышать. Он рассеянно наблюдает за двумя вертлявыми, размалеванными, в задравшихся юбках старыми девами, испускающими пронзительные крики при спусках и подъемах на каскадах «русских горок». Все хохочут, глядя на них, собрались любопытные, их становится все больше. А Родван, сам не понимая почему, как-то успокаивается, душа его затихает, как вечерние сумерки. И глаза его обращаются туда, где стояла она, боясь ее там не увидеть. Однако она по-прежнему там. Только сменила позу. И как будто это уже и не она, а какая-то другая девушка. Родван догадывается, что она хочет удержать своих спутников, видит ее жесты. Это, конечно, она, но словно и кто-то другой. Неумолчный грохот и шум, царящие на площади, кажутся еще сильнее. Менее резкими, но более гулкими. И где-то подспудно начинает расползаться тишина, потом она постепенно заглушает все звуки — и музыку, и слова, а потом и мысли, которые то возникают, то отлетают куда-то далеко-далеко. И в этой слышимой только им тишине, где, как сквозь желтый густой туман, просвечивает множество ярких булавочных головок, прокладывает себе путь свежесть, будто девушка своими движениями расчистила пространство, освободила его для дыхания ночи. Внезапно она покидает своих спутников и удаляется от них. Уходит мягко и быстро, с такой стремительной легкостью, что кажется, улетает на крыльях ветра. И исчезает во тьме в мгновение ока. У Родвана пересыхает во рту.

Не раздумывая, он бросается в ту сторону, куда она ушла. Он огибает бараки, в которых находятся тиры, ищет ее повсюду. До него доносятся короткие сухие очереди стрельбы. Никого не видно. Между «дворцом ужасов» и площадкой для игры в «автомобильные пробки» открытый проход. Он идет по нему, но тоже никого не видит. Бегает в разных направлениях, потом возвращается на прежнее место. Никого.

Тогда он как безумный бросается в гущу безликой толпы, которую пронзают насквозь вспышки света и взрывают приступы хохота.

Но девушки нигде нет.

Задыхаясь, он останавливается. От резкого освещения все дрожит перед его глазами. «Надо, — думает он, — вернуться. Да, вернуться на прежнее место. Она придет туда за своими спутниками, которые, наверное, все еще ждут ее. И там я ее увижу». Он бежит в обратном направлении, и вот он снова перед «русскими горками», на том самом месте, где находился несколько минут назад. И видит ее прямо перед собой. Она стоит и смотрит на него своими зелеными, как листья марены, глазами и улыбается ему, находясь всего в одном лишь шаге от него. И эта улыбка, спокойная и непроницаемая, устремляется ему навстречу. Сердце Родвана готово вырваться из груди.

И вот, когда он замер в ожидании, она преодолела тот единственный шаг, который разделял их, и сказала ему тихо:

— Простите.

И прошла мимо. А луна-парк продолжал сверкать холодным безразличием своих огней.

— Никому еще не удавалось заткнуть мне рот, если я хотела говорить. Нет, еще не родился такой, и сегодня пока этого не случится!

На улице уже собралась куча народу, а Бабанаг продолжал мне кричать:

«Дело кончится тем, что тебя арестуют! Пойдем отсюда! Пойдем!»

«Да что с тобой? Чего ты дрейфишь? — спрашиваю его. — Зачем надо отсюда уходить и почему меня должны арестовать?»

«А потому, что ты болтаешь слишком много, чертовка! Ты что, не видишь, как они уши навострили?»

«Но я никому зла не причиняю!»

«Это как сказать, Арфия!»

И опять он принялся за свое:

«Лучше я останусь один!»

«Сменишь ты свою пластинку или нет? Я, честное слово, просто не знаю, что с тобой сделаю!»

«Нет уж, лучше быть круглым сиротой! Ты слишком заботишься о том, что тебя вовсе не касается!»

«Хотела бы я знать, что меня не касается!»

Он обхватывает голову руками. Охает. А я ему говорю:

«Видишь, ты только и можешь, что кряхтеть, как крот, да кудахтать».

«Он не кряхтит», — отвечает он мне и продолжает еще больше стонать и охать.

«А что же он делает?»

«Не знаю».

«Вот видишь, не знаешь, а еще болтаешь, несешь незнамо что!»

Он мне уже надоел, я устала от него. Больше не обращаю на него внимания. Оборачиваюсь к людям, которые на нас глядят во все глаза. Их стало еще больше, подходят все новые и новые — ну просто митинг какой-то. Все смотрят на нас. Но молчат, не говорят ни слова. Стоят на месте и глядят, словно пришли на богомолье.

«Ну, раз уж они здесь собрались, надо ими заняться», — говорю я.

«Вы еще не устали от тех, кто вам все уши прожужжал своими речами? — спрашиваю. — Кто вас утопил в потоке своих слов и кто только и знает, что петь одну и ту же песенку: „Надо жертвовать! Надо, чтобы народ принес себя в жертву!“ „А почему бы и нет? — можно было бы ответить им. — Вот именно! В жертву! Но только хорошо бы посмотреть, как это делается, пусть кто-нибудь из вас нам и покажет! Ваш пример будет полезен для народа! Ведь даже крохами с вашего стола можно накормить досыта всех нас! Ну что, не хотите ли начать?..“».

Бабанаг толкает меня в бок, орет что есть мочи:

«Замолчи! Замолчи, несчастная!»

Я отстраняю его ладонь, стряхиваю, как муху. А люди стоят как ни в чем не бывало и ждут, что будет дальше.

«Народ! — говорю я, а сама просто подыхаю от смеха. — Ах, этот народ! Он всегда и хороший, и добрый, особенно когда погибает в горах, воюя, или потуже затягивает поясок от голода! Но чтобы пользоваться жизненными благами, он еще не дотянул, куда ему! Вот их настоящие мысли, вот что они в самом деле думают о нас. А истина в том, что люди должны быть счастливыми, чтобы иметь силы жить! Понимаете? Счастье — это же так просто. И никто на этот счет никого обманывать не должен; счастье существует только там, где человек остается человеком, где живет по-человечески. А не как рабочая скотина! И не как убойный скот! Для таких счастья не существует».

Бабанаг завизжал от ужаса:

«Несчастная! Ведь, если узнают, чтó ты тут несешь, тебе не миновать их тюрьмы! Ты просто не можешь, чтоб не влипнуть в какую-нибудь историю! Это уж точно!»

Он меня толкает руками, бьет в поясницу головой, лишь бы я замолчала. Но нет, я уж все выскажу им до конца, всю правду.

«А сумеют ли они вам объяснить, почему они считают, что именно вас можно приносить в жертву, как баранов, а другим положено только жить в свое удовольствие?»

Бабанаг закричал на тех, кто слушал все это:

«Эй вы! Идите отсюда, занимайтесь своими делами! Уходите! Не обращайте на нее внимания!»

И все толкает меня, пока они наконец не расходятся, все до одного. Так никто из них даже рта не раскрыл. Не сделал ни одного жеста. Будто все они ничего не видели, ничего не слышали, да так и ушли.

И тогда я ору на Бабанага, чувствуя, что уже ничто не в силах меня удержать:

«Убери прочь свои грязные лапы! Зачем ты меня хватаешь ими?»

У него перехватило дыхание от испуга. Но руки он сразу отпустил.

«Ну вот, пожалуйста. А теперь, моя хорошая, — теперь, когда эти идиоты ушли… теперь можешь мне высказать все, что захочешь…»

Разъяренная, я ему кричу:

«Да при чем тут ты?.. Разве о тебе речь?»

«А почему бы обо мне и не вести речь? Я — что, я не в счет? Так, дерьмо всякое?»

Я смотрю на него. Он задумывается и вдруг опровергает самого себя:

«Да нет, ты, в сущности, права, конечно».

«Права? Понимаю, что ты хочешь сказать!»

«Да, ты права. Меня не переделаешь. Разве можно вытащить меня из моей грязи и лени?»

«Не беспокойся, я для этого и пальцем не пошевельну».

«Ну и для других не старайся. Они тоже такие же и тоже не заслуживают твоих усилий. И не хитрее меня. Бог — добрый, когда захочет, или злой, тоже когда захочет, — сотворил их такими, какими захотел. И оставь их в покое, подружка, так, наверное, будет лучше и для них самих, и для всех нас! Это моя точка зрения!»

«Свою точку зрения можешь оставить при себе. Не у тебя же я буду, в самом деле, спрашивать, что мне делать!»

Тогда он говорит:

«Мы и без того не соответствуем месту, которое занимаем в этой жизни, Арфия! Чего там! Шкуру свою собственную заполнить нечем! Трепыхаешься, как горошина несчастная, попавшая в бурдюк, и все тут! А ты еще хочешь, чтобы люди делали выводы какие-то из того, что ты им рассказываешь!»

«Но надо же их разбудить!» — говорю я.

«Это слишком трудная задача — проснуться. Да, может, они вовсе и не хотят этого».

«И все-таки надо, чтоб они открыли глаза!»

«Они их откроют, глаза свои. Сколько хочешь. Но только внутрь себя, продолжая спать».

«Так нельзя».

«Еще как можно, — возражает он. — И так будет, наверное, даже лучше для всех».

«Чтоб у тебя кожа присохла к костям! Зачем тогда и Слим, и все другие жертвовали собой там, в горах?! Значит, все было напрасно?»

«Слим? Да эти люди и не знают даже, что он жил и что он умер!»

«Однако если что-то и должно нас чему-то научить, так это именно жертва тех, кто пошел умирать, сражаясь, в горы».

«Разве мертвые, Арфия… разве мертвые могут чему-нибудь научить живых?»

«Ну что за убожество! А я еще говорила своим товарищам там, в горах: „Если можете, спасайтесь, спасайтесь! Живите! Но остаться в живых, выжить — это еще не все! Главное — это уметь распорядиться своей жизнью, а когда надо — отдать ее! Бороться, защищать революцию! И если никто не захочет пожертвовать собой, то погибнут все!“ Так я им тогда говорила. Да! И я знала уже, кто из них останется в живых, а кто будет убит. Они-то все делали вид, что не знают этого, и молчали. Иногда даже посмеивались друг над другом! Посмотри на меня, Бабанаг, посмотри, как выглядят те, кто требовал от других жертвовать собой, кто требовал у своих соратников оплачивать своей смертью жизнь других…»

«А что потом?» — спрашивает он.

«Ну что бы они сейчас сказали, если бы вдруг смогли вернуться?» — говорю я.

Он мне гудит прямо в ухо:

«Я — дерьмо собачье, Арфия! Слышишь? Дерьмо собачье!»

«Если бы вдруг они вернулись сюда, покрытые кровью, которую пролили за меня, если бы вернулись и увидели, как разбились теперь, рассыпались в пух и прах все те идеалы, за которые они погибли?»

«Такие, как я, дерьмо собачье, ничего не понимают в…»

«Я вот стою здесь перед тобой, но я-то ведь тоже воскресшая из мертвых! Как самая настоящая душа, поднявшаяся на землю из глубины могилы! В тот день, когда я вернулась из боя живая, а потом возвратилась в свою деревню, знаешь, что со мной случилось? Меня никто не узнал. Ни один человек. Как будто я уже была никем. Даже собаки, которые лаяли мне вслед, не приближались ко мне. Я была воскресшей из мертвых. Но одинокой! Совсем одинокой. Вот что я обрела».

«Сволочи…»

«И ты тоже, ты тоже одинок».

«Чтó я?»

«Один, — объясняю я ему. — Один! Одинокий, никому не нужный!»

Он говорит:

«Я как-то об этом никогда не думал. — И вдруг разозлился: — А зачем ты мне это говоришь сейчас?»

«Да больше не о чем говорить, в любом случае…»

«Ты всегда болтаешь больше, чем нужно. И в результате даже сама не знаешь, чего говоришь и для чего говоришь. И того не знаешь, о чем можно говорить, а о чем нельзя».

«А как иначе люди узнают правду, — спрашиваю я его, — если молчать, а? Ведь если и есть моменты, когда люди совсем близко подходят к истине, так это тогда, когда они обмениваются мыслями со своими близкими, говорят друг другу все, что думают. А ведь есть такие мгновения, Бабанаг! Когда истина уже совсем рядом и кажется, что вот-вот ее можно будет потрогать! Но потом…»

«Значит, все-таки революцию делать было легче, чем жить сейчас?»

«Не знаю уж, что там легче, что труднее. Все перепуталось».

«Ты больше не знаешь, где эта твоя истина, вот чего ты не знаешь…»

«Да разве во всем, что сейчас происходит, можно разобраться… А ты постарайся в следующий раз не мешать мне говорить с народом! Иначе тебе это будет дорого стоить!»

«Но…»

«Я свободна!»

«А я, что будет со мной?»

«С тобой? — удивляюсь я, не понимая вначале, чтó он имеет в виду. Потом до меня дошло. — С тобой будет то, что ты сам захочешь!»

«Вот преступница! Ты ведь еще одного сироту стране подбросишь! А их и без меня здесь хватает!»

«Ну что ты ко мне привязался!»

Он втягивает голову в плечи, так что теперь одни его горбы торчат.

«Не сердись, Арфия!»

«Я буду говорить, когда захочу, и заткнусь, когда этого сама пожелаю. Человек при рождении получает в подарок не жизнь свою и не смерть, но свою судьбу. Вот почему я не боюсь никого и ничего».

«Конечно, конечно», — поддакивает он мне.

Какое-то совсем бледное солнце появляется на небе, и я задираю нос ему навстречу, хочу увидеть его. Я ему улыбаюсь, чтобы оно согрело меня, успокоило. Думаю про себя: «Солнце утолит мои печали, развеет заботы». И говорю Бабанагу:

«Вот и солнце проглянуло, и теперь все мои заботы исчезнут».

Он ворчит:

«Не знаю ничего. Меня это не заботит».

«Ты что, не в духе?»

Бабанаг бубнит что-то себе в бороду. А я слышу только солнце, чувствую, как оно гулко проникает в меня, возвращает к самой себе, снимает напряжение. Больше ни о чем другом не думаю. И говорю:

«Вот и осень, Бабанаг».

А он мне:

«Давай пойдем отсюда».

«И там, в горах, тоже осень…» — продолжаю я.

«Пойдем», — повторяет он.

Я говорю ему:

«Ну, смотри у меня, если вздумаешь опять что-нибудь выкинуть!..»

«Авось Господь убережет…» — отвечает он.

Мы прошли немного, и он остановился.

«Но если голод меня будет очень мучить…»

«Если он тебя будет очень мучить, то что тогда?»

«Если голод меня будет очень мучить, — говорит он, — тогда я без всяких колебаний съем тебя».

Я смеюсь:

«Попробуй только».

И вдруг он бросается на меня! Я его резко отбрасываю и кричу:

«Ах ты, корзина с грязным бельем!»

А он:

«Я тебя съем! Я тебя съем живьем!»

«Если сумеешь!»

«Если сумею? Ну, погоди, сама увидишь! Откуда начать, говори! — Он тычет в меня кулаками, тискает. — Ну, откуда? Отсюда? — Не унимается, кричит: — Отсюда?» — И кусает меня в бедро.

«Ах ты, мерзкий пакостник! — кричу и кулаками начинаю дубасить по его горбам. Он приходит в бешенство. Но я ему угрожаю: — Да я раздавлю тебя, как таракана!»

Он кашляет и отпускает меня. Начинает икать. Можно подумать, что сейчас он отдаст богу душу. Шепчет мне, совсем потеряв голос:

«Скажи, где мы будем есть сегодня? Я не могу больше терпеть. У меня темнеет в глазах, когда я голоден…»

«Ладно, ладно, пойдем туда. Это недалеко».

«Не томи меня».

Тогда я говорю:

«К комиссару Арсаду пойдем! Вот куда!»

Он начинает топать ногами:

«Ах, так вот куда ты меня ведешь, дрянь! И тебе не стыдно? Я хочу есть, а ты мне очки втираешь!»

«Но разве ты не хотел выдать меня?» — спрашиваю.

Он стоит и смотрит на меня, выпучив глаза так, что одни белки горят.

«Идем, идем, — говорю. — Комиссар Арсад тебя покормит. Даст тебе, чем набить брюхо. И попробуй только отказаться от его бурды!»

Он кидается на меня, хочет ударить головой. Но я уже наготове и отбиваю его атаку так, как он того заслуживает.

«Если тебе так хочется есть, на-ка, выкуси, цыплячья гузка!»

«Не бей меня, Арфия! — визжит он. — Не дуби мою шкуру! Я голоден! Я ничего не ел! Я одинок! Один во всем мире! Сирота несчастная! Не бей меня, ты же мне как мать!»

Но я как начала его колотить, так уж и остановиться не могу. Надо его проучить как следует, думаю, и не надо никогда уже начатое хорошее дело прерывать на полпути!

А он вопит:

«На помощь! Ко мне! На помощь!»

Я не обращала внимания и здорово намяла ему бока. Рук даже не чувствовала, так отбила себе ладони. А он все вопил:

«Ты убьешь меня! И никто меня даже не обмоет! Никто не похоронит меня по-человечески!»

«По-человечески! — Кровь так и закипает во мне. Только за эти слова я отвешиваю ему двойную порцию тумаков. — По-человечески! Да разве ты человек? Ну-ка повтори, а я погляжу на тебя! Только за это на тебе еще, получай!»

«Ну как собаку, Арфия! Как паршивую собаку!»

«Вот именно!» — отвечаю ему.

«Сжалься, Арфия! Убьешь ведь меня, как собаку, а другие собаки придут и обглодают мои кости!»

Одним здоровым ударом в голову я сшибаю его с ног, и он откатывается шагов на десять. И начинает орать так, будто родить собрался:

«Ай! Ай! Ой! Ох!»

Я кричу ему:

«Ну и подыхай!»

А он снова:

«Арфия, помоги мне! Мне больно! Я не могу подняться и встать на ноги! У меня сломана спина! Помоги мне, крошка. Не оставь меня в…»

«Зачем мне тебе помогать? — спрашиваю. — Поднимайся сам. Ты достаточно взрослый. А если ты и на это неспособен, валяйся, где валяешься».

«Ты хочешь избавиться от меня!» — кричит он.

«Для твоего же блага», — бросаю ему, уже уходя.

«Слишком поздно, Арфия! Слишком поздно теперь!»

«Иди своей дорогой и не мешай мне идти своей!»

«Слишком поздно!»

И кричит так, что любопытные высовываются из окон:

«Ты самая большая дрянь, которую я когда-нибудь видел!»

«Мы с тобой и так слишком долго были вместе! С меня хватит! Ты мне надоел со своим вечным нытьем и хныканьем! И воняешь, как падаль! Ты никогда не станешь человеком!»

«Я не стану? Я не смогу?»

«Нет».

Тогда он заявляет:

«А знаешь, мы, может быть, с тобой родственники, Арфия! Ничего не знаешь? Может быть, мы что-то значим друг для друга! Не уходи!» — кричит.

«Это все ерунда! Мы с тобой даже не из одной деревни!»

«Но ты — моя мать! Моя беспутная мать, которая меня обзывает всякими словами! Которая избивает меня! Вот кто ты!»

Я сплюнула на землю и пошла дальше.

Услышала только, как он надрывался напоследок:

«Ты еще грязнее, чем я!.. Ты — моя мать! Не уходи! Я догоню тебя! Я тебя буду преследовать повсюду! Слишком поздно, ты не скроешься от меня!.. Арфия, вернись, помоги мне подняться! Подожди меня… не оставляй одного!»

Вот так я и попала в тюрьму.

В обрамлении коротких волос призрачное лицо, наконец-то приблизившееся к нему, становится реальным.

А эти глаза — иссиня-фиолетовые, как бурное море, удлиненные, таких он никогда еще не видел… Вот на них-то он не переставая и смотрел сейчас. Чуть-чуть прищуренные, окаймленные ресницами, они, устремленные на него, изливали свой чистый, искрящийся свет и, казалось, беззвучно повторяли: «Люби меня, как я тебя, живи, чтобы любить меня, и тогда я никогда не умру». С этими словами они и погасли, пока он протягивал к ней руку и сглатывал комок, все время подступавший к горлу.

И снова воцаряется тишина, перекрывает собой все городские шумы, все его мысли, все доводы рассудка, словно вокруг образуется пустота. Толпа, крики, толкотня — все снова растворяется, как дым, уносится бесплотным облаком тишины, окутывавшей улицы, по которым они только что шли вдвоем, совсем одни, шли не спеша: он — поддерживая ее и глядя вперед, туда, где мигают, раскачиваясь, уличные фонари, она — вся погруженная уже, быть может, в свою думу о смерти, а может быть, то уносясь мечтою вдаль, то возвращаясь в настоящее по спирали времени.

У них за спиной, совсем рядом, грохочет город, и они кожей ощущают его присутствие, словно исходящая от него грубая сила своим дыханием касается их. Улица, по которой они идут, бесконечна, кажется, что она уходит в небо, окрашенное ночью в темно-синий цвет. На его фоне четко вырисовываются один за другим контуры деревьев, по-зимнему застывших и обнаженных, будто выточенных резцом, с нимбом крон, сплетенных голыми ветвями.

Деревья, выстроившись в ряд, идут им навстречу своей чередой, сливаясь вдали в одну сплошную линию, закрывая собой от взора горизонт. Родван с улыбкой смотрит на их черные силуэты и думает: «Теперь, уж нам никто не помещает».

Ему мерещатся во тьме, у стен домов, чьи-то лица с воспаленными глазами, в которых застыло только одно желание: убить или умереть. «Мы прошли еще не так много». Эта мысль, вдруг пришедшая ему в голову, как и все остальное, о чем он спокойно думал, как будто формулируется где-то вне его самого. «Не правда ли?» И он смотрит на лицо незнакомки, которую поддерживает обеими руками, и его опять поражает загадочность ее глаз, в которых, он в этом уверен, затаилась готовность к защите.

Улица, еще немного углубившись в темную бездну, как в небо, увлекает их вперед, тянет вместе с домами, садами, торчащими в них деревьями прямо навстречу луне, как око сияющей в этой бездонной перспективе. «Жизнь рассматривает себя в зеркале, любуется собой, потом обводит взглядом все вокруг, и тогда приходит смерть», — думает он. Его спутница в этот момент напрягается, как струна. Она сжимает изо всех сил его руку своими тонкими пальцами. Он решается сделать короткую передышку…

Родван, вспоминая сейчас об этом, инстинктивно начинает считать, и в этом спасительном счете как бы восстанавливается тот миг, когда и прошлое, и будущее — прошлое, без конца поднимающееся откуда-то из глубины, и будущее, без конца наплывающее откуда-то издали, — все слилось в этом восковом лице девушки. Раз, два, три… Он снимает предохранитель с первой гранаты и бросает ее. Четыре, пять… Вторая граната… Шесть… Взрывается первая: вдребезги разбиваются витрины, летят осколки стекла, слышатся крики… Семь… Улицу сотрясает волна взрыва второй. Восемь… Третья… Девять… Все бегут как безумные в разные стороны. Десять, одиннадцать… Сумочка выпала из рук девушки, и она пустыми теперь руками хватается за Родвана, кажется даже не видя его. Двенадцать, тринадцать… Он обхватывает ее, и они вместе убегают…

Улица пустеет. Становится безлюдной и холодной. Вся жизнь замерла. Все движение прекратилось. Посреди улицы — охваченная пламенем пивная с выбитыми стеклами. Слышатся жалобные крики о помощи, предсмертные хрипы. На какое-то мгновение все будто умолкает, погребенное под могильным камнем воцарившейся вокруг тишины.

Кажется, что город застыл, что его сердце остановилось, ничто не может нарушить этого молчания, кроме прорывающегося света фонарей и луны. И вот раздается первый выстрел. Сразу же застрочили пулеметные очереди; в этот концерт вступили и полицейские свистки, и крики, и грохот со всех сторон нахлынувших сюда военных грузовиков. Толпу, словно приливом, прибило к пивной. Кто-то размахивает револьверами, кто-то орет; с женщинами, оказавшимися в этой сумятице, истерика. Отряды специального назначения, солдаты местных войск, французские парашютисты перекрывают все выходы, преграждая путь человеческому потоку. Воют сирены — это на джипах прибывают все новые подкрепления. Вокруг все уже оцеплено.

Родван продолжает уходить с девушкой, поддерживая ее обеими руками. До тротуара напротив — всего несколько метров. Но он заворачивает за угол, хочет попробовать пройти по соседней улице. А там уже стоят патрули, нервозно проверяя всех прохожих, которые послушно предъявляют свои документы. Увидев юношу в обнимку с девушкой, один из патрульных разозлился:

— Нашли место, где разыгрывать из себя влюбленных! Я бы всех этих воркующих пташек…

Родван плотнее прижимает девушку к себе, думая только о том, как защитить ее, и увлекает за собой дальше. Ему кажется, что и она сама, хотя и бессознательно, тоже старается идти быстрее, увереннее. Они торопятся уйти подальше. Патрульные не обращают на них никакого внимания. Теперь они вне поля зрения. Только сейчас Родвана охватывает волнение. Он подумал о том, что патрульные ведь не спросили у них документы… И вдруг его спутница начинает обмякать в его руках, опускаться на землю. Он ее поднимает, берет ее лицо, поворачивает к себе. «Спасен! Благодаря ей, француженке, спасен. Спасен… Спасен…» На него устремлены ее глаза, лишь слегка приоткрытые, окаймленные густыми ресницами… Ее глаза, те самые глаза, которые он не переставая видел перед собой. Снова его охватывает волнение, заливает горячей волной. Он оглядывается по сторонам. На улице только они вдвоем. Почти неся ее на руках, он снова идет…

Из груди незнакомки вырывается приглушенный, почти как вздох, стон. Учащенно дыша, он сбавляет скорость — тоже устал. Чувствует, что нужно перевести дыхание. Ему уже стало трудно переставлять ноги, они гудят, налитые тяжестью, как и руки; временами он просто выбивается из сил, это раздражает его. Но взгляд его задерживается на пышных, теплых волосах девушки, и он забывает о том, что ему плохо, забывает обо всем на свете — глубокое спокойствие овладевает им.

Они добираются до перекрестка. Вокруг ничего не видно, все как в густом черном тумане. Но где-то в глубине этой черноты дрожит световое пятно. Дадут ли им дойти до него? Ночь словно наливается чугуном. Но надо идти.

Шаг. Еще один шаг. Он будто сбрасывает с себя оковы, и ему становится легче двигаться.

— Держитесь за мое плечо, — шепчет он девушке.

Она повинуется словно во сне, но рука, которую она поднимает, снова бессильно падает вниз. Он берет ее, кладет себе на плечо. Она не сопротивляется, на этот раз ее рука лежит у него на плече, не падает, и девушка продолжает идти — значит, она в сознании.

А впереди уже все ближе и ближе световая прогалина, все ярче и ярче становится она. Родван вздрагивает. Останавливается. И вдруг понимает, чтó с ним случилось. Он тоже ранен. Как и эта незнакомка. Но ему не страшно. Он не чувствует боли. Наблюдает за стоящим в сверкающей витрине манекеном, чьи глаза устремлены на них, — кажется, что он вот-вот опрокинется и упадет навзничь. И девушка тоже не должна страдать. Не должна? Он, задыхаясь, смотрит на нее. Потом закрывает глаза. Не должна. Снова ускоряет шаг. Улица бежит навстречу, ноша его становится легче, теперь пространство, преодолеваемое им, открывается само собой. Остается совсем немного до того различаемого им света, который еще больше подчеркивает сейчас ледяную бледность ее лица. Не должна.

Но вот стены домов стали проплывать перед ним все медленнее, как загипнотизированные, а потом и вовсе потянулись какими-то уснувшими, тихими берегами. Будто теперь не желание скорее убежать, скрыться толкает его вперед, но скорее безвольное стремление нестись по течению. Только что он думал, что уже достигает цели, и вот вдруг погружается в какое-то море огней, наплывающих на него. Может быть, это и есть смерть?

Эта мысль как бы заставила отступить немного пожарное пламя, которое затмило ему поначалу глаза. Родван различает теперь силуэты, быстро, с короткими промежутками проносящиеся один за другим вдоль домов. Слышит где-то за спиной гул, грохот взрывов. Но это уже его больше не волнует. Военные машины на полной скорости несутся на них, слепя фарами. Когда сидящие в них парашютисты проезжают мимо идущих, то успевают отпустить какие-то шуточки и вихрем исчезают. Потом улица пустеет. Он прислоняется к фасаду какого-то дома, затылком к стене, и оглядывается. Никого. Потом пристраивает к стене и свою спутницу. Наклоняется к ней, чтобы спросить что-то, но в этот момент видит, что глаза ее полузакрыты, голова слегка откинута назад, сама она не шевелится, не произносит ни единого звука. Он уже не помнит, чтó хотел спросить у нее. Приподнимает ее и снова тащит за собой. Они входят на какую-то темную улицу. В ноздри ударяет специфический запах — рядом морской порт. Вокруг вроде бы нет ничего привлекающего внимания, но впереди снова возникает световое пятно, уже загоравшееся перед ним в другом конце проспекта, по которому они шли сюда. Родван тяжело дышит, ему не хватает воздуха, ноги дрожат. Даже в этих кварталах рыскают полицейские джипы. «Значит, — думает он, — мы еще ушли не очень далеко». Это его беспокоит. Он продолжает идти и решает больше не останавливаться. Двери домов повсюду закрыты на засовы, на окнах опущены жалюзи. Он хмуро глядит на них. Незнакомка, кажется, спит в его руках. Они подходят к парапету набережной, прямо туда, где есть спуск в порт. Оттуда доносятся теперь тяжелые запахи рыбы, смолы, мазута. Там все тихо, никого не видно; ремонтные доки, дебаркадеры, стоящие на якоре суда, склады — все спит под сенью огней, охраняющих их ночные силуэты. Над горизонтом, в туманной бездне, как призрачный неяркий след виднеется двойной ряд огоньков. Родван смотрит на их трепетное мерцание, с трудом переводя дыхание, обжигающее ему грудь, и они вселяют в его душу уверенность, что опасность уже позади.

Теперь он не колеблясь идет вперед. Там, на морском берегу, близ темных глубин, у невидимой кромки волн, звук которых он слышит, он и переждет.

Но в это мгновение содрогается земля. Под ногами у них — нескончаемое громыханье мчащегося к порту железнодорожного состава, который сотрясает весь этот безмолвный, неземной пейзаж, пустынную набережную, пирс, строения и пустыри. Вагон проносится за вагоном, дробя ленту поезда на отдельные части, и в конце концов все пропадает в глубокой пасти туннеля, оставляя за собой лишь освещенную змейку рельсов.

Ухватившись рукой за перила спуска, с бешено колотящимся сердцем, Родван, дождавшись, пока все стихнет, сделал три шага, но тут пучок света, нацеленный на них, выхватил их из тьмы.

Родван хочет сделать еще один шаг, но не может сдвинуться с места, его ноги словно завязли в смоле. Ему кажется, что горячий пар поднимается вдоль тела, сковывает поясницу. Последним усилием Родван все-таки прислоняет спутницу к перилам, берет в ладони ее лицо и прижимается губами к ее губам. Роковое око луны выглядывает в этот миг и повисает над ними, словно пригвожденное к небу. Его дикий свет прорывается, как сквозь бред, и растворяет ночную тьму.

Слышится хохот, гаснет цепенящий луч фар. Губы незнакомки бесчувственно холодны. Она лишь чуть-чуть побольше приоткрыла свои удлиненные глаза. Их звездный свет, казалось, говорит: «Люби меня, как я тебя, живи, чтобы любить меня…» И, вслушиваясь в эти слова, Родван почувствовал, как что-то похожее на порыв ветра несется издали на него и обрушивается, ударяя волной прямо в грудь. Он снова взял ее лицо в ладони. Мертва.

«Эй вы там! Скорее! — кричит полицейский. — Она вошла сюда! Вот в это кафе!»

Поднимается гвалт. Слышатся голоса жандармов, свистки. Я возвращаюсь, выхожу к ним навстречу. Стоя в дверях, говорю полицейскому:

«Ну, что стряслось? Я здесь, как видите! Чего тебе от меня надо?»

В этот момент подбегает другой шпик и сообщает:

«Он уже закатил глаза, его бесполезно приводить в чувство!»

«Кто это закатил глаза?» — спрашиваю.

«Закатил глаза! Все, каюк ему!» — вопит первый полицейский.

«Я еще не оглохла», — говорю ему.

А он орет еще громче:

«На этот раз ты зашла слишком далеко! Пойдем с нами, Арфия!»

«А кто это все-таки отдал концы? И куда я с вами должна идти?» — спрашиваю.

Тогда тот, второй полицейский говорит:

«Горбун. Он больше не приходит в сознание».

«И весь этот шум из-за какого-то горбуна? — говорю. — Можно поспорить, что вы и не нюхали гор, когда там пахло жареным!»

«Для тебя это кончится плохо!» — вопит первый шпик.

Я отвечаю:

«Да он и так должен был сдохнуть рано или поздно! Так что то, что с ним случилось, — лучший для него выход!»

Они оба врываются в кафе и хватают меня за руки.

«Все, мы тебя забираем! На этот раз ты не увильнешь от ответа!» — орет первый полицейский.

Второй приказывает:

«Иди за нами, Арфия!»

«Вы что, собираетесь арестовать меня? — спрашиваю. — Ну-ка уберите прочь ваши лапы!»

Я высвобождаюсь от них. Говорю:

«По какому такому праву?»

«Пошли в участок!» — орет первый.

«Да, мы арестуем тебя», — подтверждает второй.

«Уж не комиссар ли Арсад собирается мне оказать гостеприимство?»

Я поворачиваюсь к людям, которые сидят в кафе, смотрят на все происходящее, но не роняют ни слова. Объясняю им:

«Не стоит волноваться. Пусть никто из вас не беспокоится на мой счет. Я скоро вернусь. Нам надо кое-что выяснить».

Какой-то тип бросает в мою сторону:

«Здесь нечего сказать! Все — как следует!»

Другой добавил:

«Вечно кто-то сует нос не в свои дела!»

«Хорошо сказано, товарищ!» — говорю ему.

И вот уже другой вмешивается в разговор:

«Но вы отдаете себе отчет в том, что ее ждет?»

И кто-то еще вставил:

«Вот так и получается: родишься на белый свет, оглянуться не успеешь, как уже надо откидывать сандалии! Только к чему столько суеты?»

Другой клиент, встав из-за столика, тоже спрашивает:

«Правда! Зачем?»

Только он сел, как вскочил еще один и тоже начал разговаривать. О господи! Так они все тут, пожалуй, ввяжутся в дискуссию! А тот уже, разведя руки в стороны, заговорил:

«Все будут спасены: и тот, кто прожил жалкую жизнь труса, и тот, кто пожертвовал собой во имя других! И даже тот, кто, сам того не желая, посягнул по воле божией на любовь и на доброту! И только тот не будет спасен, кто не умер, когда пробил его час! Сотрите грязный след на земле, оставленный этими проклятыми! Идите чистым путем! Мимо тех, кто видел смерть в лицо, но пережил ее и вернулся к живым! Сторонитесь их! Они портят людей!»

Какой-то парень начал подсмеиваться:

«А ну давай, брат полицейский, хватай ее! Я вам поставлю стаканчик, когда вы с ней покончите!»

«Человеку уже нигде не дают покоя!» — возмутился другой.

Меня увели в участок. Там второй полицейский сказал мне:

«Итак, ты была в маки в Илиле».

А первый закричал:

«Но революция окончена!»

«Ты пойми это, Арфия, — поддержал его другой. — Он прав. Надо смотреть в будущее».

Я сижу на скамье между ними и жду, когда меня введут в кабинет комиссара Арсада. Спрашиваю у них:

«А что, революция — это уже прошлое?»

«Абсолютно! — отвечает первый. Потом добавляет: — Всему свое время!»

Тогда я говорю:

«Когда же это пришло тебе в голову? Давно?»

А он мне:

«Не знаю! Но только я, как и ты, тоже совершал революцию!»

Другой сказал:

«Все еще находятся люди, которые никак не могут успокоиться и продолжают хвастаться прошлыми заслугами. Ну какая от этого польза?»

Его дружок добавил:

«Вот такие, как ты! Копия! Ну просто в точности как ты, Арфия! Зачем только это все, скажи? Ведь никто их не слушает! Люди уже устали от них!»

«Он прав, Арфия», — говорит второй полицейский.

А первый все не унимается:

«Ну что тебе надо, что ты себе воображаешь?»

Я им говорю:

«Так что же, значит, вы их всех похоронили?»

Они оба вытаращили на меня глаза.

«Кого?»

«Мы?»

«Да, вы, — отвечаю. — Вот такие типчики, как вы!»

Первый шпик проворчал:

«Такие типчики, как мы!..»

«Да, — говорю, — как вы!»

А он затряс головой и все повторяет:

«Такие типчики, как мы! — И показывает мне свои ладони: — Как мы?»

«Да», — говорю.

«Мы, Арфия, мы еще что-то делаем для этой страны. А вот вы… Да что там о вас говорить! И сказать-то нечего!»

«Я тоже прошел маки! — говорит второй. — Но все это в прошлом! Я-то могу это сказать!»

«А все, что произошло, умерло? Так?» — спрашиваю.

«Прошлое — это прошлое!» — отвечает первый полицейский, делая широкий жест рукой.

«Нельзя же оплакивать его всю жизнь, Арфия, ну пойми ты!» — добавляет второй.

«Ничего, еще долго будут говорить о нем, дети мои, — говорю я. — Это еще только начало! Все это раздражает, может быть, но вы еще многое услышите; об этом будут говорить все больше и больше…»

Второй начал рассуждать:

«Может быть, это и хорошо. Мы не против».

«Тем лучше, — говорю я. — Потому что революция — она никогда не кончается! Никогда!»

И ставлю все точки над «i»:

«Хотите знать кое-что? Ведь и война тоже не кончилась. Нет, война тоже продолжается!»

Тогда первый шпик бросает мне:

«Если бы вы революцию свою делали, не сея смерть и не перерезая горло другим…»

Тут уж я не стерпела:

«А ты что делал, совершая свою революцию? Хотела бы я знать, как это было у вас!»

«Но он сказал правду, Арфия!» — заметил второй полицейский.

Но я продолжаю пытать того:

«Хотела бы я знать, где ты делал ее, эту свою революцию! Или мой вопрос — слишком нескромный? Я все-таки хотела бы знать!»

А он мне говорит:

«Я не обязан тебе отвечать».

«Так я сама тебе скажу, как вы ее делали, эту вашу революцию, ты и тебе подобные! Вы точили тогда ножи, чтобы перерезать горло ей самой! Ей, нашей революции! Вот так! Только этого и ждали!»

Они оба на меня посмотрели с ужасом. Но в этот момент дверь в кабинет комиссара открылась, и оттуда крикнули: «Введите ее!»

Полицейские встали, одернули мундиры. Я тоже поднялась с места…

…А теперь послушай, что мне приснилось там, в тюрьме. Это, я думаю, было уже в третью ночь, которую я провела там. Ну вот, значит, сижу я в своей камере. В уголке. Одна в четырех стенах. Но мне кажется, что моя камера находится где-то на вершине горы. А через стены ее сочится ночь. Да-да! Ночь, с ветром, со всеми своими шорохами и криками… И вдруг из этой темноты выходит Басел. И говорит мне:

«Ну вот и ночь настала!»

И знаешь кто появился вслед за ним? Немиш! Я не видела, как он пришел. Но теперь уверена, что он вошел вместе с Баселом, только я поначалу не заметила этого. И он, Немиш, тоже мне говорит:

«Эй! Ну вот и ночь настала! Надо идти дальше. Надо подумать, как нам выбраться отсюда».

Чтобы не соврать тебе, я не знаю точно, кто это сказал, то ли он, то ли Басел, я не очень-то отличаю теперь одного от другого. Но пусть страшнее станут мои муки на том свете, если я не перескажу тебе мой сон таким, каким он был на самом деле!

Так вот, значит, Басел, а может быть, и Немиш отвечает ему:

«Если мы доберемся до тайника только назавтра, то у меня все кишки вывернутся наизнанку!»

В этот момент во тьме послышался чей-то голос:

«Что ты сказал? Ну-ка повтори!»

Представь себе, это был голос Слима! Этот-то голос я буду помнить всегда!

Басел — или Немиш — спрашивает:

«Что повторить-то?»

А Немиш — а может быть, и Басел — тоже спрашивает:

«Когда, говоришь, доберемся?»

И Басел — или Немиш — отвечает:

«Завтра! Только завтра!»

Тогда Немиш — а может быть, и Басел — усмехнулся:

«Неужели завтра?»

А Слим сказал:

«Ты… Ты что, не веришь? Ну чего ты пялишь на меня глаза?»

Немиш — или Басел — засмеялся:

«Да ты погляди сам на свои ноги, Слим! Они разбухли от гноя. От тебя трупом разит! — И он уже не мог остановиться, все смеялся: — У тебя от ног мертвечиной несет!»

Слим ему:

«Ну и шуточки у тебя!»

Тогда Немиш — или Басел — прекратил смеяться. Говорит:

«Нам лучше всем разделиться! Дальше так продолжаться не может. Пусть каждый выбирается из этого дерьма сам, как может».

Слим ему в ответ:

«Нам лучше всем разделиться! Ты что, серьезно? Нет, ты серьезно?»

И эхо вторит ему:

«Ёзно?.. Ёзно?..»

«Послушайте!» — кричит Слим.

Басел — а может быть, тот, другой, — говорит:

«Это гора. Это ее голос. Она говорит с нами», — добавляет он тихо.

«Ну и что это нам даст? Что?» — спрашивает Слим.

И Немиш — а может быть, и Басел — спрашивает:

«Давайте пройдем еще до Вороньего Пика. Отсюда до него не должно быть далеко. Камень добросить можно, наверное…»

Слим снова начинает свое:

«А если далеко? Если далеко?»

И гора опять вторит ему:

«Далеко?.. Далеко?..»

Басел — а может быть, Немиш — говорит:

«Ну а что потом?»

«А если я не смогу идти?» — спрашивает Слим.

Тогда Немиш — а может быть, и Басел — отвечает:

«Если ты не сможешь идти?..»

«Да, если я не смогу, что тогда?»

«Тогда? Ну что ж, тогда мы все окажемся… да ты и сам знаешь — где!»

И ночная тьма просто взрывается, на этот раз от его смеха — Немиша, а может быть, и Басела. Басел (или тот, другой) бормочет:

«Чертов ветер! Чертов ветер!»

Слим кричит:

«Что ты сказал? Повтори, что ты сказал, я ничего не расслышал!»

И Басел — если это не был Немиш — отвечает:

«Я сказал, что этот чертов ветер пронизывает до самых потрохов! До потрохов! До-по-тро-хов! — Он останавливается, прислушивается. Потом говорит: — Надо же! Она больше не разговаривает с нами, эта гора!»

Опять Немиш — а может быть, Басел — хохочет:

«Огня! Ха-ха-ха! Огня!»

А Басел — или Немиш — снова за свое:

«Я продрог до самых костей, просто весь заледенел, как труп!»

«Нет, Басел! Нет, Немиш! — вопит Слим. — Это я сам сказал!»

«Что это меняет? — отвечает ему кто-то из тех двоих. — Ты, или он, или я, что нам теперь от этого?»

А Слим все орет:

«Это я! И никто другой! — И продолжает вопить: — Почему вы говорите за меня, как будто вы — это я, а не я сам? Я ведь еще не подох!»

Немиш — или Басел — говорит:

«Скоро уж солнце встанет».

А Басел — или же Немиш — все свое тянет:

«У меня больше ни руки, ни ноги не шевелятся… И голова тоже! Так что солнце взойдет без меня».

«Не крадите у меня моих слов! — опять начинает Слим. — Не режьте меня пополам, чтобы каждый унес свою часть! Не крадите у меня жизнь! Я не хочу, чтобы мои слова произносил кто-то другой!»

Немиш — или тот, другой, — говорит:

«А разве мы поменялись местами?»

И Басел — или же Немиш — добавил:

«Мы просто долго тянулись все вместе!»

Другой сказал:

«А почему бы чьим-то там словам не перейти к кому-то другому? Разве нельзя людям обменяться между собой своей личностью?»

Слим зовет меня:

«Арфия! Арфия! Не оставляй меня здесь! Не покидай! Видишь, какие они, эти двое!»

Немиш и Басел стоят на месте, не произносят ни слова, не двигаются. Потом Басел — или не он — спрашивает:

«Но где же она в такой час?!»

«Черт ее знает!» — отвечает ему другой.

«Честное слово, все-таки это был стоящий человек!» — произносит первый.

«А я бы не хотел иметь с ней дело!» — возражает второй.

И вот они подают друг другу руки и потихоньку пятятся назад, уходя. Так, все время пятясь, они и исчезают совсем.

Слим кричит им:

«Эй вы! Эй вы там! Немиш! Басел! — Ждет немного. И говорит: — Они удрали! Ах!.. Ах!..»

И начинает разговаривать сам с собой:

«И сколько же еще надо идти, о господи! И когда только мы найдем этот тайник? Если только прежде нас не укокошат!.. Я не хочу умирать здесь один!.. Человеку надо, чтобы кто-то проводил его в последний путь, чтобы кто-то успокоил его, простил… Арфия! Я не хочу умирать в этих горах! Нет! Иди, я знаю, о чем ты думаешь. Ты думаешь; вороны его простят, когда нажрутся им вдоволь. Но я не хочу оставаться здесь!»

И снова кричит из последних сил:

«Арфия! Арфия! — Потом прислушивается. И снова: — Арфия! Арфия!»

Эхо молчит. И тогда он продолжает:

«Он понимает, твой товарищ, что, спасая себя, сохраняя себе жизнь, ты спасешь революцию. Он знает это. Но предпочел бы видеть, что ты согласна жить и умереть вместе с ним. Одна мысль об этом уже могла бы быть ему поддержкой. Это правда! Это облегчило бы его страдания, последние мгновения его жизни… Ну вот и рассвет. Скажи мне только, что ты не похоронишь меня здесь… В этих пустынных, всеми забытых горах!.. Ну вот и рассвет. Возьми мою руку».

Это правда: Слим становится совсем белым. Он говорит еще:

«Держи меня за руку. Здесь много камней. Не покидай меня…»

Но это он сам держит себя за руку и приближается ко мне, как призрак, который произносит:

«Настал день!»

«День! День!» — подхватывает эхо.

Слим радостно кричит:

«Гора ответила мне! Гора говорит со мной! Здравствуй! Все в порядке?»

И он продолжает идти, сжав свои руки и… Что же дальше-то? Как только начинаю вспоминать, все сразу забываю. Что же он говорил-то?.. Ах да!

«Я здесь! Я здесь, Арфия! Я приду туда через час! Через два, через три часа…»

Сейчас вспомню, что было дальше… Да. Я отвечаю ему, хотя знаю, что он меня не видит:

«Не пытайся, Слим, не пытайся! Тебе нельзя».

Но вдруг голова моя начинает кружиться. В ней словно вихрь носится! Просто невыносимо становится! Ай-ай, моя бедная головушка! Ох этот распроклятый ветер! А-а-а, эти камни, их вечный грохот под ногами! Что же я ему говорила-то? Ах да!

«Еще раз повторяю тебе, Слим: не пытайся! Ни к чему хорошему это не приведет!»

А он мне и говорит:

«Но почему этот день не будет существовать и для меня? Почему у меня нет права попросить для себя еще немного жизни?..»

…И вдруг замок в двери моей камеры щелкает, и она широко распахивается. Становится светло. Уже утро. Пришел сторож. Он начинает шуметь, торопит меня:

«Давай убирайся отсюда поскорее! Ты не наша! Твое место в сумасшедшем доме! Ну, чего ты застряла? Ты что? Не хочешь выходить? Ты свободна! Ну что? Хочешь, чтобы я пинками тебя выпроводил, Арфия?»

Он схватил меня за шиворот.

«Твое место в сумасшедшем доме!» — говорит он мне доверительно.

— Ты слушаешь меня, друг?

…Только невозможно припомнить его лицо… Да, я всегда колебался (и сегодня еще более, чем когда-либо, но уже по другой причине, и, по правде говоря, время прошло не зря и для меня, и для моих сомнений), прежде чем войти в эту дверь, туда, где надо перестать быть самим собой, чтобы откликнуться на призыв того голоса, чья власть над вами превосходила любые другие соблазны и искушения, так велико было его могущество… И никогда в жизни я не шел туда против воли, я всегда был готов откликнуться, но так и оставался всегда только у двери, не переступая порог дома, побитого бурями…

— …и Слим успокаивается. Он смотрит на меня, и глаза его блестят, и кажется, что они смеются, но это совсем не так. Он спокоен и таким и остается. Он так решил. И теперь он мне говорит:

«Смерть не застанет меня врасплох».

«Откуда ты знаешь?»

«Мне бы очень хотелось, чтобы ты осталась и посмотрела, Арфия, как это произойдет. Ты бы увидела, какой я устрою прием этой насмешнице…»

«Не говори глупостей».

«Ты мне не веришь? Ладно, я подмигну тебе за минуту до ее прихода, а может быть, и… кто знает? — минутой позже…»

Я тоже стараюсь шутить:

«Свой последний взор ты обратишь к какому-нибудь парашютисту. Если таковой вдруг появится перед тобой, знай, что уже пробил твой последний час!»

Он мне отвечает:

«Ты чудачка, Арфия! Это же не одно и то же. С парашютистом — дело другое: ты с ним один. Совершенно один. И даже если вокруг тебя их десять тысяч, ты себя чувствуешь все равно одиноким. И так — в одиночестве — тебя и прикончат. Останется только закрыть глаза, и все… А надо, чтобы рядом был друг, когда…»

«Ну ладно, хватит болтать. Надо идти. Выпутаемся как-нибудь. Дайка мне руку! Давай поднимайся!»

«Нет. Я бежал за своей судьбой… и я поймал ее. Теперь уже не надо больше стараться, я хочу принять свою смерть».

И вот тогда, когда его голос едва слетел с губ, он сразу будто рассыпался пеплом. Но даже если бы он сейчас кричал, его бы ни одна живая душа не услышала, ведь в горах, кроме меня, никого не было. А я хотела только побыстрее выбраться оттуда и ни о чем другом не могла думать, только бы унести поскорее ноги… Ты много знал людей, которые бы привыкли к смерти? Нет! Если по правде, то мне вовсе не хотелось видеть его в ту минуту, когда эта падаль придет, чтобы схватить его. Ты слушаешь меня? Я тебе еще не все рассказала. Всего нельзя пересказать, никогда. Ты еще всего не знаешь… Да, что же я сказать-то хотела?.. Забыла уже… Ах да! Уасем! Помнишь его? Эрудит Уасем! Бабанаг его искал везде и так и не нашел. Мы никогда ведь, в сущности, и не знали ни кто он такой, этот человек, ни чем он занимается, ни откуда он взялся. Ничего! В этой стране, не правда ли, полным-полно таких субъектов, которые как снег вдруг падают тебе на голову, а потом вдруг так же неожиданно исчезают куда-то… Так вот он — он их всех превзошел, всех! Нет, я хотела сказать тебе вот что… Мы тут с Бабанагом подумали, что ты мог бы занять его место. Ты, быть может, не так уж и похож на него, но, видишь ли, вопрос не в этом…

— Король… — прошептал Родван. — Ангел смерти…

У него перехватило горло, и чья-то ледяная рука легла на сердце.

В его сознании возник и зримо предстал перед взором портал, уже разрушающийся от старости, весь разъеденный червями и плесенью, но еще кичащийся своим славным прошлым и оберегающий свое достоинство под проржавевшими железными оковами…

БОГ В СТРАНЕ ВАРВАРОВ

Книга первая

1

— Вам ведь известно, — сказал доктор Бершиг, — известно, что мы находимся на положении племен, живущих у порога великих империй: Европа, Советская Россия, Китай! Племен, населяющих неспокойные рубежи; сами они не способны объединиться в империю, их обуревают непомерные амбиции. Элементарное благоразумие подсказывает: надо обратиться к одному из могущественных соседей и со сладкой миной предложить свои услуги. Скажете, опоздали, но все равно ничего лучшего сейчас не придумать. Более того, решившись на это, мы избавим себя от проклятых вопросов: кто мы, откуда пришли, куда идем и тому подобное. Обратимся к европейцам, к русским, к китайцам, а то и ко всем вместе: располагайте нами, мы пьем за вас, и да сохранит нас Господь!

Он поднял стакан, но его никто не поддержал. Рука застыла в воздухе, ораторствовавший, широкоплечий мужчина во цвете лет, от которого так и исходили властность и жизнерадостность, лукаво оглядел застывших в молчании Жана-Мари Эмара, Камаля Ваэда, Хамди, Си-Азаллу. Доктор уже подносил стакан к губам, когда Камаль Ваэд, не отрывая своих прекрасных глаз от потонувшего во тьме сада, негромко произнес:

— Что касается племен, вы, пожалуй, правы. А в остальном, вы уж меня извините, ваша точка зрения представляется мне несколько поверхностной.

Доктор Бершиг полуобернулся на стуле и поставил стакан на стол, так и не отпив ни глотка. Улыбка не сходила с его губ; выпад гостя, казалось, не больно удивил доктора. Сложив руки на коленях, он выжидающе смотрел на Камаля.

— Не думаю, — продолжил тот, не отрывая глаз от ночной мглы, — что мы непременно должны продавать себя более сильному. И если на деле сегодня так и происходит — что это доказывает? Только то, что мы выбираем накатанный путь, путь наименьшего сопротивления, и ничего больше. Справедливости ради замечу, что не верю в нашу полную независимость, пока мы нищие или почти нищие. Определив крайние границы, в которых мы были бы в состоянии проложить себе дорогу…

Густые каштановые усы доктора Бершига, уже отмеченные проседью, дрогнули, выдавая его удовлетворение. Камаль Ваэд не закончил фразы.

— Значит, границы все-таки надо определить? — тоном, в котором вопреки его желанию прозвучала ирония, переспросил доктор.

Молодой человек годился ему в сыновья, из-за разницы в возрасте доктору стоило усилий принимать сказанное Камалем всерьез.

— Границы, думаю, надо определить с самого начала, если только мы не хотим ограничиться пустыми разговорами. — Голос юноши прозвучал резко и жестко.

Столь решительный отпор, по-видимому, не задел доктора; напротив, он с интересом ждал, чем завершит его собеседник начатую речь. Непритворное внимание обозначилось на его резко очерченном лице, придавая доктору вид наивный и простодушный.

— Но мы должны как-то решить свою судьбу. Только делаясь рабом или хозяином, обретают свой жребий. Ни к одному из берегов не приставать — сущая нелепица. Так превращают народ в толпу обывателей и закрывают глаза на истинное положение вещей. Неужели вы этого не понимаете?

— Нет, не понимаю. И вообще в вас говорит извечный дух отрицания. Нет иных истин, кроме тех, которые мы создаем сами, особенно в политике. Политическая реальность, больше чем какая-либо другая, должна сообразовываться с нашими намерениями, с нашими чаяниями.

— Так можно погнаться и за журавлем в небе. В глазах народа только дела приобретают смысл. Лишь реальные поступки обеспечат ему продвижение вперед.

— Но существует и иная история, которую творит инстинкт народа, она и есть его настоящая судьба, и ей наплевать на события, которые мы способны предвидеть, в этой истории народ подспудно чувствует, когда пришел его час, а когда ему лучше лежать на лавке и равнодушно наблюдать, как рушатся государства.

Камаль Ваэд закрыл глаза. Он, конечно, знал, что есть люди, которые не могут обойтись без парадоксов, но его угнетала мысль, что сейчас доктор Бершиг не шутит, что он говорит серьезно, и парадоксы, в которые он облекал свою речь, лишь подчеркивали ее серьезность. Камаль Ваэд не нашелся что ответить. Про алжирцев говорят, будто все они в душе нигилисты, — но когда нигилистом предстает доктор Бершиг, это особенно печально. И, предоставив хозяину дома упиваться своими тирадами, Камаль Ваэд неожиданно переключил внимание на беспорядочное кружение ночных бабочек вокруг стеклянного колпака лампы, распространявшей свет над головами собравшихся. Куда увлекательней было бы поразмышлять о… да мало ли о чем! Все же Камаль не так владел собой, как ему бы хотелось, и потому почта против воли у него вырвалось:

— Будь по-вашему. Но этот час, час икс, как его распознать? Может быть, мы смогли бы в меру наших скромных возможностей содействовать его приближению?

— Провидение от нас не зависит, мы его не понимаем или понимаем не так, нас сбивают с толку обманчивая, ложная видимость и объяснения, которые ничего не объясняют. Когда час настанет, можете не сомневаться: вы поймете это и без оповещения.

«Однако это звучит как насмешка», — горько подумал юноша. Он пытался уяснить для себя, чем вызвана столь явная, как ему казалось, ирония. Глаза доктора, слегка навыкате, ничего не выражали. Тем хуже. По крайней мере он, Камаль, не даст себя провести.

И уже без колебаний он сломя голову ринулся вперед:

— А на какой стадии мы, по-вашему, сейчас?

— Я не провидец, дружище.

С настырностью, его самого озадачившей, Камаль Ваэд возобновил атаку:

— Если верить вашим рассуждениям о том, как лучше всего вести себя по отношению к трем империям, мы пока должны лежать на лавке. Верно?

— Мне это известно не более, чем вам. Хотя, возможно, вы и правы.

— Вы уклоняетесь от ответа.

Губы доктора Бершига вновь расплылись в довольной улыбке.

— Вы хотели знать мое мнение, я сказал. Вы ведь этого добивались? И потом, я не сомневаюсь: русские и китайцы думают о нас ничуть не лучше, чем европейцы, невзирая ни на наши отношения с ними, ни на уверения в дружбе, которые они перед нами расточают.

Выпрямившись, Камаль внимательно посмотрел на хозяина дома.

— Но как же совместить одно с другим?

— Что совместить?

Доктор Бершиг прыснул со смеху и даже оборотился к Эмару, Си-Азалле, Хамди, словно приглашая их повеселиться вместе с ним.

— Это освобождает нас от необходимости подчиняться судьбе, которую вы проповедуете.

— Вот еще! Ничего такого я не проповедовал. Никогда.

— Мне показалось, однако…

— Это вы, если я правильно понял, считаете: в случае, когда для народа час еще не пробил, чем хуже ему будет, тем лучше для него.

— Если вам угодно так повернуть мою мысль, в добрый час! Вижу, мои слова вам не по душе. Так или иначе, не в том дело, осознаем мы это или нет, — неожиданно заключил доктор Бершиг.

Камаль Ваэд пытался осмыслить сказанное доктором, но безуспешно, а может, он просто боялся и не хотел понять до конца, и от этого раздражение его отнюдь не утихало, напротив — усугублялось смутным сознанием, что их разговор вопреки его воле скатывается на какие-то совершенно невообразимые вещи, переходя к полной нелепице. Не впервые уже его сбивал с толку доктор Бершиг, этот известный хирург, человек с именем, главный врач больницы, принимавший их сейчас в роскошном — как роскошно все, что каким-либо образом с ним связано, даже самый его вид, — особняке Эль-Калаа и сидевший тут, с ними, в куртке с карманчиком, в тщательно отутюженных брюках, в ком французские манеры органически слились с естественностью и простотой алжирца. Вид его являл в эту минуту — как, впрочем, и всегда — предельную заинтересованность в происходящем, но замечал он лишь то, что его непосредственно занимало, никогда не забегая мыслью вперед, и был готов стереть из памяти то, на чем считал нужным поставить крест; весь его вид говорил, что он ничуть не сомневается в своей способности отличить основное от второстепенного, важное от неважного. По выражению лица этого много повидавшего человека, вовсе не чопорному, которое трудно описать словами или скопировать, можно было судить о его силе, уме, простодушии, спокойствии. Было непонятно, как, из каких побуждений он, обладая такими качествами, сомневаться в которых не приходилось, так часто доказывал столь реакционные, доходящие до абсурда взгляды? Ведь он и сам много выгадал от независимости Алжира. Конечно, его теперешнее положение во многом определили выдающиеся личные качества: но не меньшую роль тут сыграли и жертвы, на которые он добровольно шел в годы борьбы. Как и многие другие, он мог решить — особенно если учесть его возраст, высокую должность, терпимость, — что политический прогресс не очень нуждается в нем как в проводнике своих идей: результат был бы тот же, то есть доктор Бершиг ничего бы не потерял. Но он счел необходимым самому принять участие в борьбе, и то, что в новом государстве он занял подобающее ему место, — только справедливо. Непонятно, почему он теперь так недоволен, пусть, правда, это недовольство проявляется у него весьма своеобразно, но ведь недоволен. Бросалось в глаза его мрачное удовлетворение от своих же парадоксов, которыми он любил ошарашивать собеседников, — если только воздержаться от более нелестных определений на его счет. Если только… Камаль задумался и невольно улыбнулся — столь странный оттенок придавала его рассуждениям подобная мысль: не мог ли хозяин дома взять на себя труд из чистой любезности высказать вслух то, что все они так или иначе говорили про себя, дабы в какой-то степени освободить их от груза сомнений? Молодой человек решил, что от него не укрылось глубинное мудрое лукавство доктора Бершига.

— Тут я не могу с вами не согласиться, — сказал он на последнее замечание доктора.

У него и в мыслях не было угодить доктору; слова вырвались помимо его воли, кроме того, он вовсе не хотел прослыть грубияном. Однако вид у Камаля был по-прежнему суровый. Он знал за собой способность привлекать людей, и доктор Бершиг не был исключением, но это вовсе не льстило Камалю, скорее раздражало. И он поспешил добавить:

— Но вашего образа мыслей я не разделяю. Диву даешься, как вы, человек науки, пришли…

— К такому бреду, — заключил за него доктор.

— К таким умозаключениям.

— Человек науки вовсе необязательно недалекий.

— Конечно, нет!

Приятель Камаля, учитель математики Жан-Мари Эмар, до сих пор лишь молча переводивший сигареты, теперь без всякой, казалось, связи с предметом спора бросил:

— Своего счастья не замечаешь.

Камаль в недоумении уставился на него.

— Что вы хотите сказать? — удивился и доктор Бершиг.

— Вы обладаете сокровищами, какие нельзя купить ни за какие деньги. Хотя жизнь у вас и трудна, а может, как раз поэтому, у людей здесь открытые сердца, вера помогает им. Они верят — и они счастливы, а это такая редкость в наш век, когда царит разум, польза, комфорт, когда так редок человечный взгляд на себе подобного. Посмотреть на мир таким взглядом — уже означает в какой-то степени его спасти.

— Нет, позвольте, а причины, вы о них задумывались? — сдержанно поинтересовался хирург. — Просто мы еще далеки от того, что вы называете разумом, пользой, комфортом.

— Гордыней, раздражительностью!

— Да, но, когда мы достигнем всего этого, мы лишимся тех душевных качеств, коими вы нас столь щедро наделяете.

— Не думаю. Здесь каждый действует в интересах общества, у нас же наоборот: даже работая для общего блага, нельзя отделаться от ощущения, что стараешься только для себя.

Все эти разговоры начали утомлять Камаля. Это походило на выступление актеров, долго искавших и наконец нашедших себе роли если не по способностям, то, во всяком случае, по вкусу. И декорации были в самый раз: дом, несмотря на уйму французских вещей, по сути оставался домом алжирца. Приятно было видеть нежное благородное сияние серовато-розового дельфтского фаянса, которым была отделана веранда, где они сидели. Камаль молча предался созерцанию, и, пока говорил Эмар, с облегчением отвлекся от спора, и мысль его пошла скитаться по причудливым тропинкам памяти. Ему припомнилось, как они с Жаном-Мари в первый раз посетили доктора Бершига — их привел Си-Азалла, который сидел сейчас, не раскрывая рта, справа от Камаля. Дело было прошлым летом, в воскресный день. Они вошли, представились, доктор предложил им сесть на этой вот веранде, и очень скоро они с изумлением обнаружили, что их провожатый ввел их в дом исключительно по своей инициативе. Особенно поражен был, конечно, Жан-Мари, да и Камаль чувствовал себя не в своей тарелке: за годы, проведенные в Париже, он отвык от нравов, принятых в его стране, и в частности от обычая приходить без приглашения. Камаль знал, как нравилось его приятелю сводить людей, которым словно на роду было написано встретиться; если бы Камаль вовремя об этом вспомнил, он бы подготовился к такому повороту. Но тогда все обошлось. Ему предстояло заново открывать свою страну.

Беседа между тем продолжалась, хотя ухо его не улавливало слов, фраз — лишь поток звуков, глухо давящий на виски. У него не было желания прислушиваться к разговору: ничего нового для себя в этих словесных баталиях он все равно не почерпнет. Он сложил молитву: «…Дай, Господи, нам тишину на каждый день. Глубокую, настоящую, ненарушимую. Нам не помогут ни речи, подобные тем, что мы слышим здесь, ни пустые разговоры, когда признания не вызывают доверия, стыд отбрасывается, всякое суждение отвергается с порога; мало того, ничто с точностью не утверждается, никто никого не слушает. Нужно лишь сознание своей вины и слово, которому одному может послужить ответом самая полная тишина».

В этот момент до него донесся голос доктора Бершига, возражавшего Жану-Мари Эмару:

— Очень сожалею, но придется вас разочаровать: мы ведь тоже не стоим на месте.

И Камалю ничего не оставалось, как снова прислушаться к разговору. Необычным свидетелем их краснобайства глядела в окна полная величия ночь.

— Наш прогресс прямо-таки ошеломляющий. Он уже освободил нас от устаревшей, несуразной штуковины, именуемой душой. Никто более и не заботится о подобных пустяках — поумнели; мы теперь доподлинно знаем, чему человек должен посвящать свое драгоценное время: он должен зарабатывать деньги, и как можно больше. Вот что придает жизни смысл! Вот что определяет наши теперешние поступки, занимает наши мысли. Вам же все видятся остатки нашей былой невинности и присущие ей добродетели. Но бог — прибежище варваров. Вы можете сколько угодно превозносить варваров, но не принимайте нас за них. Иначе пришлось бы допустить… много всякого. Нет, поверьте мне, цивилизация уже вступила у нас в свои права.

— Надо же! — вырвалось у Камаля.

Не удержавшись, Жан-Мари улыбнулся. Однако чувствовалось, что слова доктора не поколебали его убеждений.

— Эти добродетели — вовсе не плод моего воображения. Они существуют на самом деле, и это ценности, к которым наша индустриальная цивилизация будет всегда стремиться, но никогда их не обретет. Она не способна их породить, но вполне может уничтожить их там, где они еще есть. Вы сохраняете человеческие качества, которые составят наше счастье, будут питать наши души до тех пор… до тех пор, пока не случится невероятное и мы не сможем приобрести их сами взамен на… что вот только мы предложим взамен? Нашу хитрость, пронырливость?

Доктор скривил губы, показывая, что не испытывает подобных сожалений и что ему вообще неловко такое слышать.

Увлекшись, Жан-Мари не обратил на это внимания:

— Сегодня варвары — мы. Бог хорошо бы сделал, если бы посетил и нас, в первую очередь нас, почитающих одних лишь кумиров.

— Когда являешься из мира, где хлеб насущный, здоровье людей давно уже перестали быть проблемой, нищету, моральное убожество нашего мира не видишь, видишь только «святость». Это естественно. Но смею вас заверить, тем, для кого нищета — повседневное состояние, живется несладко.

С безучастным, почти натянутым видом доктор произносил свою тираду.

— Надо же! — вновь вступил Камаль Ваэд.

Хозяин дома обратил на него рассеянный взгляд, в котором, однако, читался вопрос. Жан-Мари Эмар быстро вытащил сигарету и закурил.

— С вашего позволения, — начал Камаль, — расскажу об одном человеке, башмачнике Мимуне; в свое время я его знал, у него была мастерская на улочке Гранатовых деревьев в клетушке, где и двоим не развернуться. Я иногда заходил к нему почаевничать или выкурить трубочку… О, не подумайте чего, гашиша самую малость, в основном табак.

— Но к чему…

— К чему я это рассказываю? Наберитесь терпения, пожалуйста. Так вот, этот неграмотный башмачник пел Абу Мадиана, песню, которая переходила в их семье от отца к сыну:

Я владею напитком, и я виночерпий красот,

И в радости я разрываю одежды!

Камаль вопросительно оглядел всех присутствующих:

— Знаете эту песню?

Кто я теперь? Когда весь я во власти вина,

Под музыки нежные звуки, может, знание ко мне низойдет.

И он не просто пел, он толковал смысл. Так, по-вашему, он человек примитивный?

Тихая, не выразимая словами боль отразилась в светлых глазах доктора Бершига. Несмотря на это, а может, как раз поэтому Камаль продолжил:

— Как-то два драчливых воробья свалились прямо во дворик, нарушив тишину августовского дня. Глядя на их возню, Мимун отложил работу и, когда они на время угомонились, сказал: «Я верю в пророчества птиц». В другой раз мы беседовали о человеке, известном в городе своим лихоимством. Мимун вздохнул и улыбнулся: «Он целится, и он же цель, он стреляет и попадает в себя». Спешу добавить, не все его речи звучали столь убедительно. Однажды, не помню, по какому поводу — разговор был долгий, — он признался: «Не стыжусь сказать: люблю добро и мечтаю о том времени, когда оно воцарится в нашем мире. Но никто не желает взять на себя зло, в котором мы погрязли. Наоборот, мы ратуем за добро, хотим добра на всей земле и забываем про зло, которое никогда не плодилось столь беспрепятственно, а значит, на нашей оно совести или нет, мы все равно виновны. Надо кому-нибудь из нас взвалить на плечи этот груз. Кому? Где такой человек? Думаю все же, он недалеко».

Хирург нетерпеливо передернул плечами.

— Про Мимуна я кончил, — успокоил его Камаль. — Только напоследок приведу его слова: «Человек говорит: я больше ничего не жду от жизни, пусть приходит смерть. И тогда начинает поступать по справедливости. Когда поет соловей, он алчет смерти».

— Ну вот, приехали, — только и сказал доктор.

Его подбородок, смахивавший на подкову, опустился, пышные усы с проседью поникли, в глазах проступила усталость. Он неопределенно покачал головой, но ничего не добавил. Все молчали, возникла заминка, но тут Камаль решил проявить миролюбие:

— Вы правы, мы немного отклонились в сторону. Действительно, вверяя свою судьбу империям, под боком у которых мы прозябаем, мы самым разумным образом распоряжаемся собой в создавшейся обстановке. Я признаю, это так. Их мощь не знает границ, куда нам с ними тягаться. Наше положение столь беспросветно, что можно счесть за везение, если…

И подумал: «Хорошо еще, если бы любое признание выслушивалось, стыд сносился, всякое суждение одобрялось».

Но доктор мягко возразил:

— Не в этом дело. Империи не станут дожидаться, пока мы сообразим, что нам надо и чего не следует делать. Выбора они нам не предоставляют, они есть — и все тут. Значит, вопрос уже не в том, должны мы им вверяться или нет. Мы в их руках, они уже располагают нами. Это самое главное. Почему так сложилось? Потому что понадобится нам гвоздь или пуговица для штанов — мы пойдем к ним, будучи не в состоянии ничего сделать своими руками. Ясно как божий день. Но нам претит беспристрастный взгляд на вещи, еще больше не желаем мы признать, что нам не по силам принять очевидное, да и вообще мы стараемся в упор не видеть жестокой правды. А между тем это первое условие — первое, слышите? — чтобы трезво оценить наше положение и решить, в какой степени нам позволено на него влиять.

Жан-Мари Эмар так резко потушил сигарету, что половина окурков вывалилась из гравированной медной пепельницы на садовый столик. Его глаза блестели за стеклами очков без оправы. Он запротестовал:

— Никакая очевидность, никакая жестокая правда, сколь бы она нас ни стесняла, как бы она ни была обременительна, не может полностью упразднить свободу человека, перечеркнуть его замыслы. С фактами, конечно, не поспоришь. Но они всего лишь оболочка, отражающая наш опыт на данном отрезке времени, опыт постоянно обогащается, приобретается навык. И свобода закаляется в горниле жизни, когда человек как бы превозмогает самого себя. Поэтому теперешнее положение этой страны не окончательное и за таковое не должно приниматься, а потому не следует и отчаиваться. Насчет инстинкта, доктор, я согласен. Правда, лучше, мне кажется, связывать это с пробуждением народа. Разве не пробудившись алжирцы осознали свою свободу и намерены теперь сами строить свою судьбу, сами писать свою историю, которая в какой-то степени и есть судьба? Я гляжу с некоторого расстояния и, наверно, поэтому вижу немного лучше вас. Так вот, ответ не вызывает у меня сомнения: да, всему причиной пробуждение. Мощные силы ввязались в борьбу, и лишнее тому доказательство, что они не ограничиваются Алжиром и алжирцами, а распространяются дальше, охватывают весь мир. Теперешний спор, и сам его характер, для меня тем более показательный, лишь подтверждает мои слова.

Он несколько раз покачал головой, словно подкрепляя свои умозаключения, потом закурил снова.

— Все правильно, — доктор Бершиг расправил плечи. — Это лишний довод, заставляющий трепетать весь честной мир. Каждый из нас страшится, как бы это не оказалось правдой и как бы ему не пришлось сойти с привычных безопасных путей. Святой Страхий, сохрани наш покой, да рассыплются в прах и исчезнут навсегда наши проблемы, или пусть провидение, если уж ему без них не обойтись, разрешит их само и избавит нас от тягостной необходимости смотреть правде в глаза. Да споспешествует этому Аллах! Таковы наши упования. Перепоручили богу свои заботы вплоть до самых мелких — славно устроились, нечего сказать! Никому другому это и в голову бы не пришло. Вы говорите «мощные силы ввязались в борьбу», но другие, еще более мощные, им препятствуют, и я объясню почему, объясню, какая тому причина. Действительность, правда без прикрас кажется нам неуместной, обидной.

Как обычно в самый разгар лета, ночь стояла тихая, пропитанная запахом смолы из елового леса, венчавшего гору. Темень вместе со всею толпой деревьев подступила к самой веранде и настороженно заглядывала в окна. Казалось, их слова теряются во мгле, в тишине ночного пространства.

Камаль Ваэд натянуто улыбнулся.

— Любви к истине не бывает без любви к человеку.

Доктор насмешливо воззрился на Камаля, но тот вывел из своей сентенции нечто неожиданное:

— Некоторые люди полагают истину — и все с нею связанное — непозволительной роскошью, потому как и без любви, по их мнению, можно хорошо прожить, для них есть вещи поважнее.

— Что, к примеру?

С вызовом в голосе Камаль громко произнес:

— Вы и сами уже сказали: главное — была бы пища, главное — выжить.

Доктор молчал, и Камаль подумал, что на сей раз он попал в самую точку.

— Если вам придется просить милостыню, будете ли вы говорить об истине, о достоинстве, о справедливости? Если вы любите истину, полюбите в первую очередь ближнего своего, чтобы он не мыкался с протянутой рукой.

Его карие, с золотистым, даже изумрудным отливом глаза излучали стальной блеск. Теперь он сознавал, какой непоправимый нанесен ущерб.

— Клянчить милостыню — у нас в крови, вторая натура, так сказать, — мягко возразил хирург. — Можно даже усомниться, отучимся ли мы когда-нибудь от этой привычки и сможем ли добыть своими силами то, чего нам недостает. Насколько проще, отбросив щепетильность, подавив первый стыд, протянуть руку за подаянием. А чтобы забыть об унижении, достаточно показать нос благодетелю, когда тот отвернется.

Раздался трескучий смех Камаля, словно занялся огнем хворост. Тоном пророка Камаль изрек:

— Жан-Мари, имеющий уши да слышит!

Ему стало бы легче, выругайся он хорошенько.

Эмар простодушно вытаращил на него глаза.

— Боюсь, ваш башмачник и ему подобные нам не помогут. На его языке нам не заговорить, — доктор шутливо развел руками. — Мы слишком послушны для того, чтобы быть кроткими, слишком кротки, чтобы быть невинными, и слишком невинны, чтобы быть искренними.

— Значит, вы не верите, что все станет на свои места и в обозримом будущем в стране установится порядок.

Спрашивал Камаль Ваэд или утверждал? Во всяком случае, двусмысленный тон — нарочито двусмысленный? — не позволял решить это определенно. Жан-Мари тем временем не спускал с приятеля глаз. Как и в первую их встречу, Жана-Мари поразило некое несоответствие, выражавшееся в его манере одеваться — в этот вечер на Камале была толстая твидовая куртка и легкие брюки из синтетической ткани, — но еще и в менее приметном контрасте нежного овала лица с четким рисунком губ, резкого тона с исходившим от Камаля обаянием.

— Бог знает, — сказал доктор, расценив слова Камаля как вопрос. — Смею, однако, надеяться, что порядок, к которому мы должны стремиться, установят не военные и не заговорщики.

— Какие еще заговорщики?

— Заговорщики!

На лице доктора Бершига, которое вполне можно было принять за лицо француза, заиграла характерная улыбка человека, не питающего особых иллюзий.

— Странный вопрос!

— А у вас странная манера меня разглядывать!

— Манера? Право, вы меня смутили. Впредь буду осторожнее, никогда больше не упомяну ни о каких заговорщиках, если буду знать, что вы поблизости.

Удивительное дело, но Камаль никак не отреагировал. Казалось, он и не слышал ничего. Он внимательно рассматривал стакан в своей руке, потом, оторвавшись наконец от него, пробормотал:

— Наступит время, и мы воздадим друг другу должное, — после чего поднес стакан к губам.

Человек, сидевший слева от Камаля и до той поры молчавший, заговорил вдруг жутким хриплым голосом:

— Вы не из тех прохвостов, любителей поучать, на которых мы тут насмотрелись. Вы от чистого сердца хотите понять эту страну, хотите способствовать ее возрождению. Беда только, что вы все время скользите по поверхности.

Камаль внимательно поглядел на говорившего. Незнакомец сильно смахивал на калмыка, шеи у него словно не было, и весь он, от бритой головы до босых ног, засунутых в туфли без задника, словно был вылеплен из одного куска, и эта-то странная личность в одеянии из легкой белковой ткани вдруг сочла, что самое время поведать присутствующим свою точку зрения. Незнакомец весь изогнулся, перевесив руку через спинку стула.

Видя, что за ним наблюдают, он продолжил тем же хрипловатым голосом:

— Вы им прямо в рот глядите… иностранцам. Чересчур заботитесь, что они думают о вас и какими глазами смотрят. Призываете их судить ваши поступки, хотя из своего далека судить они могут только превратно.

Тут он замолк с таким видом, словно вообще раскаивается, что встрял в разговор. Ни одна черточка на его обрюзгшем лице больше не дрогнула; можно было заключить, что он теперь не раскроет рта. Но Камаль в смутном ожидании не спускал с него глаз. Не в первый уже раз он встречал человека, которому есть что сказать, который даже начинает говорить, но тут же неожиданно замолкает, сочтя неуместным распинаться дальше. Камаль так и не мог уразуметь для себя, что вдруг на них находит.

Беседа долго не возобновлялась.

2

Вокруг собравшихся дарила ночь. Текли долгие минуты, и на веранде, заметив, что час уже поздний, прислушивались, как в недрах ночи, о которой все успели позабыть, теряется эхо их пустопорожних споров.

Доктор Бершиг взял со стола еще один кувшин с лимонадом и наполнил стакан, мягко зазвеневший от падения наполовину растаявших кусочков льда. Протягивая стакан сидевшему рядом калмыку, он кивнул на бутылку с джином:

— Вы правы. Капельку джина?

— Нет, спасибо.

— Ну немного, Хамди, дружище. В случае чего я о вас позабочусь.

Хамди протянул стакан доктору, тот налил джин, и толстое, испещренное морщинами лицо калмыка расплылось в улыбке.

Доктор, взяв в руки стакан со смесью лимонада и джина, откинулся на спинку стула.

— Какая тишина, — произнес он и прощупал взглядом окружавшую их темень. И добавил взволнованно: — Всякий раз, когда опускается ночь — или, лучше сказать, распускается, как цветок, — всякий раз ловишь себя на мысли, что с этой минуты начнется новая жизнь, в которой душевный покой существует не только на словах; нет ничего естественнее, чем отречься для этой новой жизни от нашей повседневности, словно сбросить груз лет. И тогда исполнится…

Камаль улыбнулся. Доктор Бершиг умолк и, проглотив изрядную порцию джина с лимонадом, вновь уставился в темноту.

Жан-Мари Эмар, сидевший ко всем спиной, также пытался, вытянув шею, пробуравить взглядом ночную мглу. Сначала он принял огоньки, подрагивавшие между деревьями на покрытых травой склонах, за светлячков, но тут же догадался, что видит огни города. «К этому надо привыкнуть», — подумал он, невольно переводя взгляд на доктора.

— Не сердитесь на мою болтовню, — сказал тот.

— Надо же, прожил здесь два года, или почти два, и все равно есть вещи, которых я не понимаю, — пробурчал Жан-Мари, чувствуя на себе взгляды присутствующих.

Камаль Ваэд чуть не прыснул со смеху.

— А мы! Думаешь, мы намного тебя обогнали?

От этих слов Жана-Мари покоробило, хотя он вынужден был признать, что и сказанное им самим было не совсем уместно.

Хамди встал. Он оказался не таким высоким, как представлял себе Камаль, но более плотным и каким-то устрашающим, полностью оправдывающим кличку «калмык», которой Камаль его мысленно наградил. Рука, которую, прежде чем молча нырнуть в неправдоподобно тихую ночь, он осторожно протянул сначала Камалю, затем Жану-Мари, потом всем остальным по очереди, оказалась до странного мягкая и податливая. Через мгновение лишь шарканье его туфель нарушало безмолвие. Но и эти звуки вскоре замерли.

Камалю почему-то казалось, что Хамди ушел из-за него. Он не сразу сумел прогнать эту мысль.

— Он живет рядом, — сказал доктор Бершиг.

Вскоре и Камаль со своим приятелем Жаном-Мари решили откланяться, Камаль выглядел сердитым. «Все поза», — думал он, вспоминая свои речи, свое поведение в этот вечер. «А что не поза?» И сам в досаде ответил: «А кто его знает!» И с горечью признался себе: «Какой длинный путь пройден с того времени, когда я впервые посетил этот дом!»

Он тогда только вернулся в Алжир, где его сразу после окончания учебы на юридическом и даже до того, как он покинул Францию, назначили главой канцелярии префекта в его родном городе. А Жан-Мари к тому времени уже год как работал там преподавателем. Получилось это не случайно; они познакомились, подружились, часто бывали друг у друга еще в Париже, что и повлияло на решение молодого француза после завершения курса отправиться учительствовать в Алжир.

В памятные студенческие годы Жан-Мари поражал всех своей верой в возможности разума. Это их с Камалем как раз и сблизило. Однажды вечером, когда он, как всегда, предельно методично, уверенно излагал свои взгляды на диспуте в университетском киноклубе после показа японского фильма, один из членов клуба попросил слова и заявил, что, по его мнению, Жан-Мари ничего не понял в психологии действующих лиц. Это прозвучало очень грубо и задело Жана-Мари, хотя он и пытался сохранить самообладание, защищая свою точку зрения. Тогда-то они с Камалем и схлестнулись в споре в первый, но не в последний раз. До этого они друг друга в глаза не видели. Другие студенты тоже начали подавать голос; сперва еще соблюдался какой-то порядок, проявлялась терпимость к чужому мнению, но вскоре все уже кричали наперебой. Мнения разделились, кое-кто перевел разговор на политику. Камаль с Жаном-Мари все не могли угомониться, каждый хотел убедить другого, считая свою точку зрения единственно верной. Однако в конце концов им пришлось угомониться: настало время освобождать помещение, зал закрывали.

Все бы на этом и закончилось, если бы у выхода Жан-Мари вновь не столкнулся с оппонентом и ему не пришло в голову пригласить его продолжить спор в кафе. Тот охотно согласился. В результате они договорились до того, что Камаль вообще усомнился, способен ли западный человек понять Восток. Как это сплошь и рядом бывает, вопрос этот так и не получил разрешения, несмотря на все их хитроумные рассуждения. Но, Должно быть, надежда на то, что, проявив настойчивость, они рано или поздно сумеют прийти к согласию, подвигнула их на новые встречи.

Они и слова не вымолвили с тех пор, как вышли из устроенного террасами парка, где мелькали беспокойные тени, среди которых терялся особняк доктора, так что его нельзя было разглядеть ни с ползущей под уклон дороги — по ней они как раз спускались, — ни даже с нависавшей над ним таинственной, влекущей к себе тропы, что, словно граница, отделяла особняк от всегда пустынной, усеянной скалистыми зубцами, вересковыми зарослями и дроком песчаной равнины, которая, поднимаясь с другой стороны, подступала к высокому еловому лесу. Они не прерывали молчания, и до их слуха доносился лишь глухой звук их собственных шагов по асфальту. Погрузившись в свои мысли, углубляясь в сумеречное пространство со смутными очертаниями деревьев и кустов, Камаль пытался уяснить себе смысл — вот только чего именно, он и сам не знал. Но это что-то неотвратимо надвигается, осаждает, принимая самые различные облики, многочисленные лики глумления, которым нас подвергает жизнь. И по овладевшему им легкому опьянению Камаль догадался, что доберется до сути, пелена скоро спадет с глаз, и он благодарно принял это, словно дань, поднесенную духом ночи, той невидимой силой, которая ощущалась повсюду.

Проводив Жана-Мари с Камалем до первых ступенек парковой аллеи, идущей дальше под уклон, и бросив на прощанье «до завтра», Си-Азалла возвратился на опустевшую веранду, где все еще горел свет.

Доктор Бершиг, куда-то отлучавшийся, был уже там. Усевшись напротив Си-Азаллы, он спросил:

— Ну что? Видели его сегодня?

— Видел и говорил с ним.

— И что же он сказал? — живо заинтересовался доктор.

— Он и слышать не хочет.

— Как так слышать не хочет?

— Я ведь ему не впервой говорю…

Немой вопрос читался в глазах доктора. В чертах его лица проглядывала усталость. Си-Азалла прервался на полуслове, в уверенности, что его собеседник и так все понял.

— Азалла, как, по-вашему, надо с ним поступить?

Си-Азалла отозвался не сразу. Наконец, подумав, высказался в том духе, что нужно переждать, будущее, мол, покажет.

— Но мы напрасно потратим время.

На этот раз Си-Азалла промолчал.

— Ему нет смысла тянуть. Мы как раз и хотим, чтобы он не терял времени.

Си-Азалла словно воды в рот набрал.

— Пусть у него будет достаточно денег, тогда он поверит в свои силы.

— Маджар сказал, что он пока обойдется.

— Обойдется?

— Да.

И, догадавшись, какая мысль может прийти доктору в голову, Си-Азалла добавил:

— Голова на плечах у парня есть… И в ваших деньгах он не нуждается.

— Я так и думал, что он не возьмет.

Уставившись в одну точку, доктор Бершиг задумался.

— Мне и самому интересно — не разочаровался бы я в нем, не перестал бы в какой-то степени ему доверять, прими он деньги?

Доктор вертел в руках зажигалку. И тут, неожиданно для Си-Азаллы, спросил:

— Что вы о нем думаете?

Поколебавшись, Си-Азалла ответил:

— Он разворотит всю страну. Или погибнет.

— Он спасет страну, Азалла. Пробудит от спячки, в которую она погрузилась, удачно завершив освободительную войну. Нам все стало безразлично, мы хиреем на глазах. Меня бесит, когда я вижу, как все разваливается, как нам приходится расписываться в своем бессилии. Тупом бессилии.

— Разве у нас еще осталось, чему разваливаться?

Врач с любопытством воззрился на собеседника, пробурчав:

— Вы правы, остались одни руины. Народ ничему не верит. Ни к чему не лежит у него сердце.

На лице его проступило разочарование.

— Можно ли с таким сбродом возродить страну?

— Для Маджара в этом весь вопрос. К этому он все и сводит.

— А что он сам думает по этому поводу? Какое будущее нам пророчит?

— Он не знает.

Си-Азалла на секунду задумался.

— А если есть у него что-нибудь на уме, он об этом не распространяется. Но часто и подолгу спорит со всеми, с каждым встречным. Если бы у него и составился в голове план, а повторяю, ни о чем таком я не ведаю, — он, прежде чем действовать, попытался бы окольным путем убедиться в своей правоте.

— Одному богу известно, что случится с нами завтра. Азалла, вы обо всем разузнавайте и держите меня в курсе.

Си-Азалла кивнул. Доктор заговорил о другом, голос его звучал устало.

— Этот молодой француз не из робкого десятка.

— И умом не обделен.

— Такие парни мне по душе. Алжиру такие нужны.

— Только как бы его наши не заклевали.

Доктор Бершиг расхохотался. Потом в сомнении развел руками.

— По крайней мере некоторые из наших, глядя на которых и мессия бы отчаялся.

Потом снова принял озабоченный вид:

— Азалла, вы мне не сказали, что Камаль продолжает бывать у Маджара.

Эта прямая атака явно застала Си-Азаллу врасплох.

— Но они теперь не так часто встречаются.

— Он ни разу не упомянул о своей дружбе с Маджаром. Вы заметили?

— Что же тут странного? Камаль вообще не подозревает, что вы знаете о существовании Маджара.

Доктор Бершиг в нерешительности поглядел на Си-Азаллу.

— Вы думаете, он бы тогда догадался?..

— Боюсь, что да.

Доктор, словно забыв о собеседнике, погрузился в размышления.

Вдруг он встрепенулся:

— А который час? Должно быть, вам пора спать.

Длинные гибкие пальцы Си-Азаллы полезли за пазуху; там, во внутреннем кармане, лежали часы с цепочкой. Он их вынул.

— Без двадцати час.

— Надо же! Так идите домой. Я вас немного провожу.

И оба, как по команде, встали и пошли. Освещенная белым светом веранда осталась у них за спиной. Стрекотали кузнечики, и под их далеко разносившееся пение сладко спала земля. Врач шел впереди. В какой-то момент до Си-Азаллы донесся его шепот, но слов Си-Азалла не разобрал, задавать же праздные вопросы поостерегся.

Доктор Бершиг довел его до дороги, прошелся с ним еще метров сто и повернул обратно.

Тем временем Камаля, шагавшего по той же дороге, но намного впереди, донимали все те же мысли: «А что вообще не поза? Эти далекие от жизни разглагольствования, которые никогда не приведут к достойным поступкам? И было бы удивительно, если бы привели. Потому-то мы их так любим; и, кроме того, они позволяют нам разрешить сразу все проблемы и походя, без особых хлопот удовлетворить свое тщеславие. Или речи башмачника Мимуна, которыми ему, Камалю, вздумалось удивлять собравшихся? Или его собственная внезапная уверенность, целиком им овладевшая, когда он приводил эти речи? А взять Жана-Мари — отдает он себе отчет в том, что сам себя обманывает, заваривает кашу, которую им всем расхлебывать? Каким он был — простодушным и простоватым, — таким и остался. Он верит в то, что говорит, приняв раз и навсегда, что всякое слово обязывает. Мы же, прости господи, озабочены лишь тем, как бы сочинить ложь позанятнее, сочинить ни с того ни с сего. Просто так. Если бы еще хоть один из наших хитрецов мог кого-нибудь провести. Ни разу такого не было. Каждый знает, чего стоят слова другого».

Он вспомнил те времена, когда оба они еще осторожничали, хотя их отношения становились все более близкими. Конечно, юношеский пыл скоро превозмог сдержанность и осмотрительность, сковывавшие их чувствительные души, и между ними возникли веселые дружеские отношения, приправленные шутками, перебранками, потасовками, как это бывает лишь у молодых, но каждый про себя не переставал удивляться, что так все получилось, и даже сейчас их то притягивало друг к другу, то появлялось желание унизить приятеля, и нежность перемежалась с жестокостью. На какое-то время их отношения становились натянутыми, и от этого обоим делалось тошно.

Однажды Жан-Мари — тогда они еще были студентами — пришел к Камалю на свидание под руку с девчонкой: брюки в обтяжку, дождевик, челка на глаза, черные как смоль волосы, но сужавшееся книзу хорошенькое личико прямо поражало молочной белизной, «Словно фарфоровое, того и гляди разобьется», — подумал тогда Камаль. Тряхнув копной каштановых, с проседью, волос, которые в то утро под лучами зимнего солнца казались выгоревшими, почти белокурыми, Жан-Мари представил девушку:

— Натали, моя жена.

И все.

Камаль помнил, как у него перехватило дыхание, но он и виду не подал. В тот день молодожены успели сообщить ему, что они активисты подпольной организации. Их доверие тронуло Камаля.

После того как Жан-Мари с женой доверили ему свою тайну, он чуть было в свою очередь не сболтнул, что тоже состоит в запрещенной организации. Что его удержало? Застарелая привычка держать язык за зубами: каждый алжирец усваивал ее еще до того, как вливался в ряды борцов за свободу. Так он им и не открылся. Еще он не хотел друзьям лишних неприятностей, угоди они в руки полиции. В таких случаях полезнее всего пребывать в неведении относительно того, чем занимаются другие: чем меньше об этом знаешь, тем меньше возможностей выдать себя. Для многих, таких, как они, жизнь превратилась в бесконечные прятки. Если сегодня Камаль Ваэд был на свободе, из этого не следовало, что и завтра будет то же самое. Поэтому он ни о чем не сказал, то есть говорил-то он как раз много, но словно с закрытыми глазами шел над пропастью, старался ни единым жестом, поступком или словом не выказать недоверия или страха. Они расставались, встречались снова, вовлеченные в этот танец на канате, заставляющий почти совсем забыть о действительной опасности, которой они подвергались. Была ли она так велика и хорошо ли они тогда ее сознавали? В его памяти на эти дни бросала отсвет тоска ожидания.

Тогда-то он впервые и побывал у родителей Жана-Мари. К родителям Натали тот его не пригласил, хотя молодые обитали у них. Приняли его по-простому, хотя хозяева показались Камалю скрытными и себе на уме. Ему не составило труда догадаться, что Жан-Мари уже рассказывал о нем — ничем другим нельзя было объяснить внимание, с каким они относились к каждому его слову. Камалю было даже не по себе. Ему не задали ни одного нетактичного вопроса, а, видит бог, в то время подобные вопросы напрашивались сами собой. Деликатность родителей Жана-Мари глубоко его поразила. Камаль скоро забыл, что эти люди, по скромности своей словно и не желавшие выделяться на фоне обветшалого убранства мрачноватой квартиры, могли иметь какие-то собственные пристрастия, а ведь отец Жана-Мари был не кто-нибудь — биолог, да и мать преподавала в лицее математику. Это невольно наводило на размышления.

Единственным черным пятном оставалась для Камаля учеба. Занятия вызывали скуку, выглядели столь далекими от жизни, от ее волнений и тревог, от того будущего, которое, по мнению Камаля, его ожидало, что казались недостойными усилий. Он хоть и не запускал их совсем, но иногда сгорал от желания забросить их к чертовой матери.

Через год Жан-Мари и Натали расстались. Разлад назревал подспудно, никто ни о чем не догадывался: никаких размолвок, никаких объяснений на людях, до самого конца они вели себя как добрые товарищи. Камаля поразило целомудрие друзей, проявляемая ими твердость характера, он жалел их, но не понимал. Жан-Мари объявил о разрыве как бы между прочим, с той же полуулыбкой на устах, как и в день, когда он знакомил Камаля с Натали.

Это было так на него похоже.

Он тогда только закончил математический факультет института и, не мешкая, записался кандидатом на преподавательскую должность. Но, лишь преодолев многочисленные административные рогатки и удостоверившись, что его посылают в родной город Камаля, Жан-Мари рассказал другу о своих планах. Причем поведал о них как о вещах обыкновенных.

Когда новоиспеченный учитель отправлялся в Алжир, Камалю оставалось еще год учиться.

Слева от них тянулись до небес холмы, увенчанные вверху растительностью, а справа открывалась пропасть, на дне которой, словно корабль на якоре, утопая в синеватом свете, спал город. Камалю и в голову не приходило, что вот так, бок о бок, они когда-нибудь пойдут июньской ночью по дороге на Эль-Калаа. Жизнь — мир вокруг тебя — оказывается лучше или хуже, но совсем не такой, какую ожидаешь, и то, что каждый раз замечаешь это слишком поздно, — не самое худшее, не самое неприятное. Теперь он это знал, независимо от его воли время многое изменило, знал и то, что он уже не юноша — как-никак двадцать пять; знал, что одно в жизни осуществляется, другое так навсегда и остается втуне, какие-то тенденции обнаруживаются, какие-то — нет. Но среди всех открытий, которые он сделал этой ночью, нужно было особенно сохранить в памяти два — каждое из них затрагивало строго определенную область и оба непосредственно касались его самого. Первое, и он отнесся к нему с живейшим интересом, свидетельствовало о том, с какой силой притягивал его к себе порядок: общественный, нравственный, интеллектуальный. Любой. Это явственно вытекало из всех его речей в особняке доктора Бершига. Ему хотелось думать, будто в нем возобладало чувство меры, к тому же его страна столько претерпела из-за беспорядка. Но Камаль с некоторым замешательством осознавал, что вопреки своим прежним убеждениям испытывал к порядку прямо-таки страсть, всепоглощающую страсть. Камалю нравилась его работа, которая словно изначально предполагала в нем его теперешние наклонности. Стоит ли сейчас возмущаться, как это он, мол, так обманулся по отношению к самому себе? Это было бы глупо. Камаль мог воздать себе должное: на вещи он смотрел трезво.

«Слишком поздно, — добавил он про себя. — Всегда слишком поздно». И правда, проницательность задним числом оставляла горький привкус.

И второе важное открытие сделал Камаль: любой, кто воспротивится порядку, который — Камаль теперь не сомневался — он должен насаждать, насаждать, может быть, заново, более того, любой, кто просто не подчинится ему, тут же станет его личным врагом. Он становился все более непреклонным — Камаль чувствовал это и различал в себе опасную, слепую жестокость, в которой нетрудно было бы удостовериться.

Удивительные случаются вещи: за один вечер, даже меньше — за какие-то минуты — узнаешь о себе больше, чем за долгие годы. Эти мысли, выплывшие внезапно, словно из глубины, сильно подействовали на впечатлительного, хотя и умеющего, когда надо, оставаться невозмутимым Камаля, и он теперь был уверен, что давно уже предназначен для свершения тех дел, которые ему предстоят. Он предчувствовал много такого, что нельзя было выразить на словах, на него снизошло понимание, и впору было усомниться, как это не месяцы и не годы бредет он по скрытой во мраке дороге. За какой-то миг шагнул он так далеко, может, даже чересчур далеко, и теперь навсегда, наверно, придется распроститься с душевным благополучием, с безмятежностью. Пусть, что суждено, то и случится. Пусть даже с этого дня он будет обречен на большее одиночество. Камаль был готов. Неведомое будущее, заставлявшее глядеть на, себя в упор, казалось изумительным, величественным, но и чреватым опасностями. Однако и его темная сторона выдавала сильную волю и твердую руку. Камаль видел совершенно явственно: его могут смять; но ухищрения недопустимы, лучшее для него — идти дальше, не раздумывая, по дороге, которая маячит впереди, открывается его взору.

3

На следующий день Камаль Ваэд проснулся рано. Вскакивать по воскресеньям чуть свет было не в его правилах, хотя и валяться подолгу в постели он тоже не любил. Правду сказать, он лег в таком возбужденном состоянии, такая им владела душевная смута, что сон лишь на время ее приглушил. Камаль вспомнил, что, даже погружаясь в дрему, не прекращал спорить с самим собой. И во сне он не мог успокоиться, раздражение не утихало. Наутро глаза у Камаля были сухие, воспаленные, словно он не смыкал их всю ночь. Сперва, когда их затянувшаяся встреча подходила к концу, им владело лишь подспудное, непонятно чем вызванное недовольство. Слова доктора Бершига, на которые он сначала почти не обратил внимания, пришли ему на память, вызвав неприязненное чувство. И вдруг Камалю почудился в них столь грубый намек, что он даже спросил себя, уж не нарочно ли он в первую минуту не захотел понять, прикинулся глухим, дабы уберечься от шпилек, которые они в себе таили. «Насколько проще, отбросив щепетильность, подавив первый стыд, протянуть руку за подаянием». И еще, чуть раньше или чуть позже: «Клянчить милостыню — у нас в крови. Мы никогда не отучимся от этой привычки и не сможем добыть своими силами то, чего нам недостает». Доктор даже добавил, со странной настойчивостью добавил: «Чтобы забыть об унижении, достаточно показать нос благодетелю, когда тот отвернется». Вспоминая, как при этих словах доктор презрительно прищурился, как его губы расплылись в улыбке. Камаль готов был завыть от бешенства, тем более что ему не давала покоя мысль, уж не пропустил ли он их мимо ушей отчасти и по трусости. Может, прежде всего по трусости.

И в то же время сознание его как бы раздваивалось, и он признавал неглупой выдвинутую доктором Бершигом идею «империй»; не приходилось сомневаться: мир, как и в эпоху античности, вновь распадался на большие империи, на этот раз не по человеческому произволу, а по различиям в философских воззрениях, и все, что отныне случится с человечеством важного, в какой бы то ни было области, обязательно явится следствием грандиозных процессов укрупнения.

Но скоро боль заставила его забыть обо всем остальном. Стыд терзал душу. Камаль спрашивал себя: «Знает ли он?» И тут же: «Но что ему известно доподлинно? И как ему удалось…»

Камаль горько рассмеялся. «Нет ничего тайного, что не стало бы явным». Его же тайна уже по своей природе такова, что сохранить ее невозможно.

Что доктор Бершиг в действительности выведал? А ведь он и правда что-то знал. Ах, всего лишь порок бедности, и ничего больше, составлял столь мучительную для Камаля тайну. Все те годы, которые он провел во Франции, какой-то незнакомец платил за его обучение. Почему он это делал, Камаль не знал, не знал и его имени. Ничего не знал. Камаль язвительно отмечал про себя, что страдает не столько от самой бедности, сколько от мысли, что о ней пронюхали другие; даже если на самом деле это не так, ему ничуть не легче.

Один за другим выплывали вопросы, которыми он слишком долго пренебрегал. Почему он всегда боялся взглянуть правде в глаза? В конце концов, он только тем и занимался, что оттягивал решающую минуту. Трусил? Но что страшного в том, что кто-то заплатил за вашу учебу? «Нет, это страшно! Еще как страшно! — в печали отозвалась душа. — Начать с того, что это само по себе тягостно, унизительно. И не менее тягостно и унизительно, когда об этом узнают другие». Казалось ли ему, что тайна, надежно сохраняемая тайна, которой следует изгладиться из памяти, обратиться в ничто, ужасным образом вдруг обретает жизнь, когда ее раскрывают? По-видимому, так оно и было. И он вовсе не оригинальничал, наоборот, присоединялся к весьма распространенному мнению, по которому скрытое от постороннего взора как бы не существует, а в человеке действительно лишь то, что может найти словесное выражение, остальное же — да и есть ли еще это остальное? — обречено кануть в небытие.

Конечно, мать, решившись поставить его в такое положение, спала и видела, как он достигает бог знает каких высот. Но ему надо кое-что прояснить, а для этого он должен припереть ее к стенке — дело непростое, да и особой славы не сулившее. Его мать была значительно более сложной натурой, значительно более проницательной, чем могло показаться на первый взгляд; обладая сложившейся точкой зрения на вещи, она сочетала в себе изысканность с практической хваткой — слабость ее была лишь кажущейся. На вид кроткая и беззаботная, она проделывала свои дела решительно, сохраняя самообладание, и не имела обыкновения гоняться за призраками. Так, во всяком случае, ему виделось теперь, во время безмолвного спора с самим собой. Эта женщина, воинственная, но умеющая, когда надо, пустить в ход дипломатию, ни во что не ставящая нравственность, хотя и целомудренная, искренняя в своей неискренности, представляла для него нешуточную опасность. Но разве своим нравом, определявшим и ее поступки, не походила она если не на саму жизнь, то по крайней мере на жизнь родного города? Она как нельзя лучше олицетворяла его собой, совмещая в себе приветливость горожан с их способностью идти напролом. Город, может, и сам иногда ужасался содеянному. А вот мадам Ваэд со своей жаждой успеха, поразительной свободой от угрызений совести, сноровкой, чувством превосходства, осмотрительностью не боялась ничего, даже строгость нравов ее не страшила.

Да разве и он не достойный сын своей матери? Разве откажется он от доставшегося ему выигрыша? Камаль стремительно соскочил с кровати, словно его кто-то подтолкнул. Но, сделав несколько шагов, он замер вдруг посреди комнаты, уставившись в пол. Рассеянно провел рукой по волосам. Потом направился к двери, открыл и через арку по лестнице выбежал в ярко освещенный дворик, пошел по одной из начинавшихся тут же галерей с длинными столбами по краям, до середины покрытыми керамическими плитками, а выше покрашенными, как и стены, в небесно-голубой цвет. Солнечные блики переливались на вечно неспокойной водной глади. Камаль не замечал разлитой под аркадами пьянящей утренней свежести, очарования и покоя. Он вообще ни на что не обращал внимания.

Камаль взялся за ручку завешенной тяжелыми гардинами двери. Плотно сжав губы, вошел и окинул мать суровым взглядом; та, не удержавшись, воскликнула:

— Мальчик мой, что случилось?

Она сидела в гостиной, и на столе перед ней лежал поднос — по воскресеньям она завтракала в одиночестве (в будни она посылала будить сына свою верную служанку Хейрию и не притрагивалась к еде, пока он не усядется против нее). Камаль застыл на пороге. Шея под маленьким, слегка утяжеленным подбородком лицом матери выглядела столь изящно, что у Камаля перехватило дыхание. Острый тонкий нос, направленный в его сторону, нежные скулы, черные живые глаза, тесно очерченные сверху бровями, вытянутыми к вискам, по форме напоминающими запятые, — казалось, она еще не решила, засмеяться ей или удивиться. Волосы ее обтягивал завязанный по-турецки шелковый платок, а розовые и без румян щеки словно лучились мягким светом.

Столь явная красота матери растрогала Камаля. В нем заговорил стыд, и ему стало неловко, что он так быстро переменил о ней мнение.

Но он упрямо решил выложить ей все тут же, отбросив недомолвки, отказавшись от стыдливого замалчивания. Он желал теперь знать правду, которую, не объясняя толком причин, от него всегда утаивали, отделываясь милыми шутками. Какой бы чудовищной она ни была, Камаль хотел до нее докопаться.

По телу побежали мурашки, дрожь пробрала Камаля, и ему пришлось собрать все силы, чтобы совладать с нею.

— Ну что стоишь, садись, — весело сказала мадам Ваэд. — Славно с твоей стороны подняться в такую рань, чтобы составить мне компанию, ты ведь сегодня выходной. Позавтракаем вдвоем, вдвоем куда приятнее.

Но Камаль, словно и не слыша ее слов, продолжал стоять, уставившись на мать и стараясь унять охватившее его волнение.

— Что не садишься-то?

Тон мадам Ваэд словно сам собой изменился, лицо омрачилось.

— О господи, да что с тобой? Захворал? Скажи мне…

Она привстала.

— Со здоровьем у меня все в порядке! — выпалил Камаль. — Сиди, не вставай, сиди, я сказал.

Недоуменно подняв брови, мадам Ваэд уселась на место. Она явно не знала, чему приписать столь грубое поведение сына, однако решила не выказывать недовольства, а подождать, что будет дальше.

— Это скорее уж ты должна сказать… — не унимался Камаль.

Но, едва начав говорить, он внезапно умолк, как бы пораженный или уязвленный — трудно сказать, какое слово подходило точнее, — посетившей его смешной, нелепой мыслью.

— Да что сказать? — спросила наконец мадам Ваэд.

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я! — снова перешел в наступление Камаль. — Один раз в жизни скажи правду. Ты всегда меня водила за нос. Я хочу знать правду. Правду!

Он все более и более овладевал собой. И когда он еще раз повторил уже тихим, спокойным голосом: «Я хочу знать правду», — это звучало как последнее предостережение.

Мадам Ваэд, казалось, была ошеломлена. В ее глазах все еще горели лукавые искорки, но смотрели они уже не испытующе, как минуту назад, а встревоженно.

— Но о чем правду? Я не понимаю, что ты так кипятишься. И потом, не веди себя так по-детски.

Камаль даже рот раскрыл:

— По-детски! Хочешь все оставить, как было! А сама…

Теперь он заговорил, отчеканивая каждое слово:

— Не станешь же ты утверждать, будто не понимаешь, к чему я клоню. Не смотри на меня так, ты прекрасно знаешь… да, знаешь!

Тут в комнату вошла Хейрия с кувшином пенистого молока, которое она, видно, только что сняла с плиты. Столкнувшись нос к носу с Камалем, она чуть было не опрокинула кувшин. Ее удивление объяснялось просто: никогда прежде молодой хозяин в воскресенье не сходил вниз в такую рань. Она непроизвольно подалась назад. Но, почуяв неладное, передумала и, виновато опустив глаза, отважно подошла к столу и замерла в ожидании. Она бы долго так простояла с кувшином в руках, если бы мадам Ваэд, как обычно, властным тоном не распорядилась:

— Поставь, голубушка, кувшин.

Хейрия неловко поставила кувшин и на цыпочках отошла от стола.

Благосклонно, но с достоинством хозяйка протянула ей тарелочку:

— Поди съешь пирожные на кухне. Камаль был так любезен, что спустился сегодня пораньше. Там для тебя найдется молоко, кофе?

— Да, мадам, — прошептала девушка.

И выскользнула за дверь, держа в руках тарелку со сластями.

Мадам Ваэд повернулась к сыну. На удивление звонким голосом, чуть насмешливо, но без тени неприязни, она осведомилась:

— Хотя дело у тебя, вижу, спешное, но не присядешь ли для начала? — И она указала на табурет.

— Не присяду.

— Как хочешь. Ну, слушаю тебя. Только сперва успокойся. И не говори загадками. Может, тогда я возьму в толк, о чем идет речь.

Приход служанки отвлек Камаля, а спокойствие матери, ее самообладание, веселое настроение заметно поколебали уверенность, которую он с таким трудом приобрел. Сжав челюсти, он искоса поглядывал по сторонам. Потом выдавил сквозь зубы:

— Много лет ты получала деньги. Пусть ты их тратила на мою учебу. Но откуда они? И почему тебе их посылали? И кто посылал? Ты должна мне сказать.

И невидящим взором он уставился прямо перед собой, проникнувшись на этот раз серьезностью шага, на который отважился. Теперь все прояснялось. Прояснялось? Вот уж за что нельзя поручиться. «Я не знаю, куда меня несет, если вообще я не кружусь на одном месте. И чего хочу, не знаю, и узнать боюсь». Стремление докопаться, докопаться во что бы то ни стало не давало ему покоя и определяло его поступки.

— Я рада, что ты заговорил об этом первый. Сама бы я никогда не стала ворошить прошлое. Но теперь давай обсудим все спокойно.

Вдруг у Камаля мелькнула мысль, что надо было еще какое-то время подождать, что он поспешил, как следует все не обмозговал. Но полный решимости взор ее светлых глаз отрезал ему пути к отступлению.

— Ты страдал из-за этого?

Последнее слово замерло у нее на устах. Он не станет жаловаться, пусть мать не надеется. Сказанное ею ничего не значило по сравнению с душившим его горем, словно вопрос задал совсем чужой человек. Да и любые другие слова прозвучали бы так же. Никогда еще Камаль не был столь непреклонен, как сейчас.

— Но ведь хорошо, что все так получилось, — промолвила мадам Ваэд и добавила: — Тебе не кажется?

Камаль молчал.

— Разве это не принесло добрые плоды?

— Добрые плоды, — тем же тоном, как бы машинально, повторил Камаль. Он даже не шелохнулся.

— Думаю, тебе грех жаловаться на свое теперешнее положение.

Она посерьезнела, хотя и держалась все так же непринужденно. Камаль задумался.

— Боюсь, что это не так.

— Не станешь же ты отрицать…

— Что же тут хорошего, когда не знаешь, чему ты обязан своим положением?

Вперив в него взгляд, она была вынуждена с досадой засвидетельствовать:

— Теперь это не имеет значения.

— Не имеет, пока не догадываешься.

Мадам Ваэд умолкла, по-видимому размышляя. И вдруг, почувствовав себя задетой, решительно отмела возражение Камаля:

— Ты не сможешь того, что было достигнуто, перечеркнуть простым отрицанием, взять и отмести в сторону. Ни ты, никто другой. — Не теряя хладнокровия, она перешла в наступление. — Так ты хочешь знать все? Все?

— Все.

— Так вот, это самое «все» яйца выеденного не стоит.

— Ты не должна так говорить.

Камалю почудилось, что в глазах матери промелькнул страх. Он обернулся. Собственные мысли служили ему пристанищем, куда нет доступа другому и где он оставался наедине с самим собой.

— Ты не имеешь права.

Мадам Ваэд угадала его внезапное намерение преуменьшить значение вопроса. В этом она усмотрела вызов ее холодному, трезвому уму. В свою очередь она возразила:

— Тебе не за что краснеть.

Камаль не мог справиться с волнением, когда увидел, что мать все поняла. На какое-то мгновение он готов был поверить, будто пришел сюда не объясниться с матерью или осудить ее, а лишь удостовериться в своей проницательности. Но боль достигла наивысшей точки, когда мадам Ваэд вымолвила, словно в утешение:

— Ты убедишься — это была помощь. И ничего больше.

Мысли матери были отражением его собственных. «Она подумала о том же. Это уже кое-что. Даже если мы и не решимся облачить все в надлежащие слова». Она отвечала ему хотя и не прямо, но достаточно ясно. Теперь, когда в нем нарастал страх, он почувствовал себя подавленным.

Ее последняя фраза была тем более удивительна — и прежде всего своей смелостью, — что произнесла она ее спокойно, отнюдь не для самооправдания, ограничиваясь упоминанием самого факта и той пользы, которая из него проистекала. «Мать, как всегда, неподражаема!»

Камаль все еще стоял у дверей, и сама его поза, которую он, впрочем, так и не изменил, как бы говорила, несмотря на их растущее взаимопонимание, о полном крахе, провале его упрямой попытки сблизить их позиции. Оба хранили молчание.

— Благодари лучше бога.

— За что?

Теперь-то она куда клонит?

— За то, что он предоставил тебе такую возможность.

До него все еще не доходил смысл ее слов.

— Возможность?

— Конечно.

— Нет, поразительно.

— Что поразительно?

— Я же о другом спрашиваю.

— О чем же?

— Какая твоя, слышишь, твоя роль в этом деле?

Душа криком кричала от отчаяния, так ему хотелось добраться до самой сути. Впервые другой человек напоминал Камалю местность одновременно знакомую и незнакомую, которая и отталкивает, и влечет. «Любит она меня? Или ненавидит?» Камаль не мог связно объяснить себе, почему он так терзается, ведь теперь уже было поздно задаваться подобными вопросами.

— Я поступила так, как должна была поступить мать.

Лучше нельзя было и ответить. Горькое чувство испытал Камаль, но и радостное.

— Замечательное оправдание, когда творишь зло. Особенно если ничего нельзя изменить.

Мадам Ваэд посмотрела на Камаля, и некое подобие улыбки заиграло на ее губах.

— Да, дело уже не поправить.

Готовый к любому безрассудству, Камаль упрямо не желал уступать, хотя чувствовал себя обезоруженным и нерешительно топтался на месте. Мать умолкла, словно давая понять, что очередь теперь за Камалем. Но и он молчал, не в силах побороть в себе смущение от столь щекотливой темы. Тишину просторной гостиной нарушал только шум текущей из бассейна воды.

— Ну что ж, ты прекрасно сделала. Выполнила свой долг. Не остановилась на полпути. Так что переиграть, изменить ничего нельзя.

Камаль никак не мог одолеть чувство неловкости, и это не укрылось от мадам Ваэд, которая хладнокровно наблюдала, как он барахтается, силясь отмежеваться от своих же слов.

— Нельзя нам всю жизнь ломать комедию.

Мадам Ваэд ответила не сразу. Со свойственной ее речам двусмысленностью, как раз и вызывавшей его упреки, она произнесла:

— Ты уверен? До сих пор тебя это, кажется, мало трогало.

— Возможно, — признал Камаль. — Но это не причина, чтобы закрывать глаза и дальше.

Ему становилось все страшнее — теперь он жалел, что затеял этот спор, лучше бы уж все по-прежнему шло своим чередом, или, если объяснения было не избежать, следовало перенести его на потом. Боялся же Камаль не того, что ему суждено было узнать, он боялся себя. Даже самый образ мадам Ваэд как бы расплывался среди замкнувшихся в торжественном молчании привычных предметов, окружавших Камаля.

Она сказала:

— Понятия не имею, слышишь, понятия не имею, откуда эти деньги, кто их присылал.

Камаль густо покраснел. Его душил гнев.

— Как у тебя язык поворачивается?

— Выходит, ты не знал? Да брось!

Он с трудом нашел в себе силы ответить на столь чудовищный, как ему казалось, вопрос:

— О чем не знал?

— О том, что я и не догадывалась, откуда свалились эти деньги.

Острая жалость к матери пуще прежнего заговорила в Камале. Неужели она сама не понимает, что, столь бессовестно упорствуя, она еще хуже обостряет ситуацию?

— Этого не может быть.

— Что же тут странного?

Она стояла на своем. Однако под конец, заколебавшись, примирительно бросила:

— Я думала, ты знал.

Камаля бесили ее уловки, способность уклоняться от ответа. На ее слова нельзя было полагаться. Она вела себя так, словно хотела задурить ему голову, замести следы, и сама же отдалялась от своей цели. Он готов был уступить, не доводить дело до развязки. Сейчас он уже не желал выслушивать признаний, каких бы то ни было.

— Допустим, на минуту допустим — а это еще надо будет доказать, — что какому-то незнакомцу приспичило выказать свою щедрость, но и тогда, черт побери, почему он остановился на мне?

Мадам Ваэд удивленно подняла глаза.

— Мы должны радоваться, что выбор пал на тебя.

— Как мы можем радоваться, не ведая даже о его намерениях? И это если ты от меня ничего не скрываешь.

— Бог с ними, с намерениями, я думала лишь о твоей пользе.

— Хочешь сказать, сама не знаешь, что натворила?

Они посмотрели в глаза друг другу. Со всей очевидностью Камаль понял, что осмелился бросить вызов тупой неизбежности.

— Ну почему же, — возразила мадам Ваэд, — я старалась, чтобы тебе было хорошо.

— Самое большое зло делается из благих побуждений.

— Почему вдова должна отказываться, когда одаряют ее сына?

— Тем более что у тебя были все основания принять этот подарок.

— Вероятно, прежде чем дерзнуть осудить мать, ты, подобно всем эгоистам, уверил себя, будто твоя совесть чиста?

— Речь не обо мне.

— Именно о тебе, я всегда желала лишь одного: обеспечить тебе завидное будущее.

— Даже ценой несмываемого позора.

— Как ты, однако, мнителен, если вместо благодарности только изводишь самого себя.

— Я все-таки мужчина.

— Тебя послушать, всю грязную работу, все унизительные дела должны улаживать женщины. Запачкался, бедняжка! Значит, быть мужчиной — это выставлять напоказ свое уязвленное самолюбие. Сам же ты выше сомнений.

— Как раз наоборот.

— И в чем же ты сомневаешься?

— Во многом.

— Сколько претензий у человека, который только о том и радеет, как бы жить себе припеваючи.

— Я ни о чем не просил.

— Но ведь и не отказывался.

— Это ты так все подстроила.

— У тебя, по всему видно, сейчас неприятности.

— При чем тут неприятности. Я тебе не про сейчас толкую.

— Но согласись, странно, столько времени прошло…

— Это лишь доказывает — ничто не протекает бесследно. Рано или поздно вспоминаешь.

— Что вспоминаешь?

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я.

От своих слов у него щемило в груди, и никакая отвага не помогала.

— Нет, не понимаю, — мать смотрела ему прямо в глаза.

Камаль осекся.

И вдруг взял и вышел из комнаты, оставив мадам Ваэд в полном недоумении.

К себе он вернулся тем же путем. Поднялся по лестнице, даже не взглянув на погруженный в прохладу и безмолвие двор, на зеркальную гладь бассейна.

Войдя в свою комнату, он бросился на смятую постель и застыл, скрючившись, подложив правую руку под голову. Мысли его смешались, он еще долго прислушивался к биению собственного сердца. Пустым взором Камаль скользил по вздымавшейся перед его носом стене, на которой вдруг стала сгущаться тень. Обратившись в слух, Камаль словно и не желал видеть ничего, кроме этой тени, завладевшей всеми его чувствами. Он лежал, не шевелясь.

Внезапно в сумраке раздался молодой женский голос, и следом волнами побежали яркие блики. Свет ослепительно вспыхнул, и до Камаля донесся смех.

— Камаль! Камаль! — услышал он свое имя.

И тот же голос, как бы повторенный эхом:

— Найди меня!

Он звучал отовсюду. Мальчуган поворачивался то в одну сторону, то в другую, семенил коротенькими ножками, спешил вдогонку. Наверно, за этим столбом? Из дворика снова послышался смех.

— Камаль! Камаль! Найди меня!

Он побежал к соседнему столбу. И там нет. Голос зазвучал уже дальше, словно заманивал мальчика.

В конце концов он остановился и хорошенько прислушался. Потом решительно ринулся по нескончаемым верхним галереям в пространство двора, куда выступала передняя. Он подозревал, что мама спряталась там, за углом. Но что-то было не так: он приближался к цели, а ноги между тем подкашивались. Наконец он полетел носом вниз и еле успел подставить руки. Приземлился он удачно, но ладони саднило: он ударился о холодные блестящие плитки пола. Ему вдруг захотелось взять и растянуться на животе. Прямо тут. Его охватило отчаяние. Теперь он даже не верил, что найдет маму. Она словно уподобилась всем тем вещам, которые только и ждут, когда вы отвернетесь, чтобы начать кочевать с места на место, а стоит вам попытаться застать их врасплох, как вот они уже неподвижней прежнего. Продолжает ли она наблюдать за ним, даже став невидимой?

— Эй, Камаль! Ну-ка вставай! Мальчики не плачут!

И руки матери уже скользят по груди, поднимают его.

Вот Камаль снова сидит под аркадой внутреннего дворика перед площадкой вместе с двумя из своих многочисленных теток. Утреннее солнце придает форму векам, скулам, подбородку, словно его лицо изваяно из мрамора. Он прямо из постели, не совсем еще проснулся и трет глаза. Холодок приятно щекочет живот. Мать стоит чуть поодаль. Подул легкий ветерок. Зажмурив глаза, он бегом преодолел разделявшее их расстояние и, уже устроившись у нее на руках, сделал вид, будто задремал. И она, поддерживая игру, сделала вид, будто баюкает Камаля.

Ему затем припомнилась толстая, неплотно стянутая коса, упавшая ему на лицо, ее нежное теплое прикосновение, темные струи материнских волос.

«Лезет же такое в голову! Весь этот вздор!»

И Камаль, зачарованным взглядом уставившись на холодную голую стену, произнес вслух:

— С тех пор я стал другим.

Силуэт узкоплечего юноши замаячил на фоне аркад, галерей, отблесков на воде, где блестел и светился все тот же золотисто-голубой день. Юноша каждый раз приходил, когда часы били пять, он учил Камаля французскому. Его звали… Как же его звали? Камаль уже не помнил. Да и какая, впрочем, разница? Все же интересно, что тогда толкало этого застенчивого человека без конца изъясняться на языке, который его ученик едва понимал. Дело еще осложнялось тем, что всякий раз он тщательно подбирал слова, прежде чем употребить их в своей речи, строившейся всегда строго по правилам и так контрастировавшей с его сконфуженным видом, что его просто нельзя было принимать всерьез. И ведь стоило матери или тем более отцу Камаля обратиться к нему по-арабски, и он тут же краснел, запинался, словно оправдывался, неизвестно, правда, в чем — в том, должно быть, что говорил на родном языке. Мадам Ваэд сдерживалась из последних сил, лишь бы не прыснуть со смеху, когда он в смущении принимался еле слышно, бессвязно бормотать. Даже и одежды своей, вполне приличной, хотя и поношенной, он, казалось, стыдился.

Этот юноша, росший, по всей вероятности, без отца, много читал. Камаль не помнил, чтобы хоть раз видел его без книги в руке или в кармане куртки. И сам он был такой возбужденный, такой обиженный и неловкий из-за чтения, разжигавшего его воображение. Лишь наедине с учеником он более или менее обретал уверенность.

Часто родители шли на такую уловку: еще до окончания урока приносили ему еду и ставили прямо на рабочий стол среди разложенных книг и тетрадей. Камаль очень скоро заметил, что эта трапеза, не предусмотренная соглашением, становилась для нашего философа сущим мучением. Почему же он не отказывался? Будучи не в состоянии преодолеть чрезмерную робость, он поглощал еду при ребенке, конечно же чувствуя себя уязвленным, хотя, возможно, в душе и благодарил. Его терзал голод, причем постоянно, — часто за ним наблюдая, Камаль имел возможность в этом убедиться. Однако, пока тот ел, Камаль бросал на него самые невинные взоры.

И вот с некоторых пор боязливый, гордый и столь приличный на вид юноша перестал вдруг приходить.

Через некоторое время его тетка, низенькая горбатая женщина, явилась к матери Камаля с объяснениями. Рассыпаясь в благодарностях и без конца извиняясь, она посетовала, что мсье Ваэд в качестве жалованья ограничился посылкой воспитателю своего сына барашка для жертвоприношений.

— Не подумайте, это справедливое вознаграждение, мадам, но бедный мальчик ожидал другого. Он так надеялся.

«Уж не засчитали ли, чего доброго, парню еду?» — спросил себя Камаль, но ответить толком не мог, вообще его мало сейчас заботило, чем кончилась та старая история. Однако Камаль с тревогой отметил, что он мог бы сегодня очутиться на месте Дахмана — Камаль припомнил-таки фамилию несчастного учителя. Он тоже, несмотря на все свои достоинства, выглядел бы жалким, если бы… Если бы кто-то — он ни сном ни духом не ведал, кто, никогда не встречал этого человека, не знал его имени — не позаботился о его образовании после смерти отца. Камаль как бы воочию увидел, кем бы он стал, не будь этих денег. Тот, другой, Камаль ничем не отличался от его давнего воспитателя Дахмана.

Кто-то… Мысль об этом человеке мучила Камаля. Его тело напряглось, изогнулось, как у охотничьей собаки. Он сопротивлялся, не желая уступать, давать волю неизбежному негодованию. Но душу переполняло отвращение. Отвращение к самому себе. Учеба, посвящение в тайны ремесла, завидная должность начальника канцелярии самого префекта, ожидавшая Камаля еще до его приезда в город, — какой ценой все это досталось! За все надо платить, если только не пользуешься особым благоволением судьбы. А как я могу решить, есть ли у меня право, больше, чем у другого, надеяться на ее благоволение? Конечно, и могу думать, что мне захочется. Но это ничего не меняет. И почему Дахману не представился такой же «случай»? Просто потому, что ему не посчастливилось иметь матерью мадам Ваэд? О господи, не вынести мне этого!

Все матери — чудовища! Они уверены, что могут без зазрения совести делать все что угодно и ни перед кем не отчитываться.

Шлепанье босых ступней по полу отвлекло Камаля от мыслей. Кто-то, таясь словно воришка, проник в его комнату и застыл на месте. Еле слышно звякнули чашки. Это Хейрия принесла завтрак. Нарушенная тишина вскоре сменилась новой, более ясной, но и более беспокойной, как бы сотканной из пространства и света, когда вновь предстают перед тобой все вопросы, не получившие ответа. И никого кругом. Время и то остановилось.

Но вот стук туфель по лестничным ступеням разрушил чары. Шаги приближались. Камаль сжал челюсти, кулаки.

Вошла она.

Не отрывая глаз от стены, Камаль затаил дыхание.

— Тебе подали завтрак, — сказала она. — Поднимешься, может быть?

Что она еще надумала?

С младенческой поры Камаль усвоил, что мать его вовсе не такая слабая, какой кажется на вид. Нет, она никогда, насколько он помнит, не тиранила окружающих, даже служанок. По натуре скорее покладистая, она тем не менее обладала способностью обрекать на неудачу любой план, с помощью которого возымели бы желание заставить ее действовать против своей воли. Не свойственны ей были и слезы, на которые так горазды женщины, и чрезмерные излияния.

Камаль все ждал. Не уловив самого движения, он вдруг почувствовал прикосновение руки, ее руки. Мышцы в том месте, где она дотронулась, напряглись. Заметила она это? Не отнимая руки, не передвигая, лишь легким нажатием мадам Ваэд обозначила свое обращение к сыну.

— Возьми себя в руки, сынок. А потом поговорим серьезно.

И она наклонилась над ним, обдав неясным запахом.

Камаль не ответил.

Мать вышла, и он снова оказался в одиночестве.

Добрых два часа протекло, прежде чем он поддался искушению и с насупленным видом принялся за давно поданные молоко и кофе. Затем… Затем не нашел ничего лучшего, как опять растянуться на постели, и сознание его окунулось в туман.

Но тщетно было прятаться от самого себя, это могло обернуться катастрофой — Камаль резко поднялся. Дико огляделся по сторонам. Потом, схватив с этажерки книги, машинально перелистал их, положил и зашагал взад-вперед по комнате. Но мотаться туда-сюда — занятие бессмысленное. Камаль в задумчивости остановился. Его сковывала, угнетала все та же мысль, будто со всех сторон к нему подступает пустота.

Но постепенно к нему возвращалось, крепло желание покончить с недоговоренностью между ним и матерью, замалчиваемая ею тайна представлялась Камалю смердящим трупом. Трупом, от которого нужно избавиться. К чему это приведет? Что бы ни случилось потом, он на все согласен.

«Она заморочила мне голову, обманула меня. И продолжает обманывать».

Камаль снова заходил по комнате.

«Этому надо положить конец. Вывести все на чистую воду. Я хочу располагать самим собой».

Помрачение проходило. Беспорядочные мысли опять бурлили у него в голове. На их гребне он вернулся ко вчерашнему вечеру у доктора Бершига, припомнив, что и тут кое-что надо бы прояснить. Что же именно? Ах да, эти намеки! А может, доктор говорил без задней мысли и лишь Камаль углядел в его словах подвох, которого не было и в помине? Он обещал себе, что не успокоится, пока в следующую встречу так или иначе все не выяснит, даже если придется вывернуть костоправа наизнанку, слово мужчины. А пока терпение.

Все еще во власти своих мыслей, он машинально умылся и причесался. Потом, одевшись, вышел.

Книга вторая

1

В церкви Сен-Мишель было безлюдно. Марта Дешан опустилась на колени, склонилась перед алтарем, перекрестилась; она заглянула сюда на минутку, просто проходила мимо. Марта никогда не пренебрегала возможностью зайти помолиться в божий храм, если встречала его на пути. Ей нравилось вот так, без определенного умысла, выказывать богу знаки любви. Когда после яркого света, который обрушило на город полуденное солнце, ее глаза привыкли к полумраку церкви, озаряемой радостными красками размытых изображений на витражах, она различила через несколько пролетов силуэт, показавшийся ей знакомым. Тихо, стараясь не стучать по плиточному полу сандалетами, Марта подошла поближе. Молодой человек молился, стоя на коленях у самого края центрального прохода. Можно было подобраться к нему, не привлекая внимания; так она и сделала, соблюдая некоторую осторожность.

Жан-Мари Эмар скоро поднялся. Обнаружив рядом с собой Марту, он прищурил глаза, и его лицо выразило удивление. Он взял девушку за руку и повел к выходу. С видимым удовольствием обмениваясь самыми обычными новостями, они спустились по ступеням паперти между двух, широких перил, высеченных, как и сама древняя церковь, из белого, словно кость, камня, отполированного, выскобленного, стертого за нескончаемое число лет нещадно палящим, как и в этот день, солнцем.

Они поспешно миновали паперть, где все, казалось, оцепенело в раскаленном воздухе.

— Пойдемте, пойдемте, мсье Эмар, такая духота, — сказала Марта.

Они побежали укрыться под платанами, которые, расположившись вокруг всей площади, отбрасывали благодатную тень. Марта и Жан-Мари погрузились в нее, словно в родниковую воду — так стало хорошо.

Со смехом стаскивая с себя платок, чтобы обмахивать им лицо, девушка бросила:

— Никогда, наверно, не привыкну к такой жаре. А надо бы.

Марта встряхнула головой, и в высвободившейся из-под платка короткой каштановой копне волос блеснули шелковистые рыжие пряди. Оживленное лицо девушки было озарено в эту минуту вдохновением, которое отражалось в улыбке, в быстром взгляде голубых глаз и как нельзя лучше передавало то не выразимое словами, что содержится в понятии «чувствительность». Однако в ее фигуре, ладно скроенной, несмотря на высокий рост, не было и намека на легкую ранимость или уязвимость. Молодая женщина в прямом платье без рукавов, стоявшая перед Жаном-Мари, не походила на тепличное растение, скорее вся она воспринималась как источник вечного гимна жизни.

Жана-Мари радовало, что наступила настоящая летняя пора, хотя июнь только начался, и стояла такая жара, что казалось, будто тело стегают крапивой. Он и не думал сетовать на летний зной, как не думал скрывать от Марты удовольствие от встречи с ней. Да и вздумай он его скрыть, переполнявшее юношу ликование, несмотря на всю его природную сдержанность, непременно выдало бы Жана-Мари. Встречал ли он Марту случайно, как сейчас, или на воскресной службе, или когда Марта с Хакимом Маджаром приглашали его в гости — каждый раз при виде девушки словно порыв ветра приносил ему что-то знакомое, важное и почти забытое; оно отзывалось в сознании Жана-Мари или, вернее сказать, с предельной ясностью напоминало о той двойственности, которую приобрели его отношения с этой страной, с ее народом. Знал ли он теперь их лучше? Этот Алжир, этих алжирцев. Скоро уже два года, как Жан-Мари здесь живет, работает, ест, разговаривает, делает множество самых разных вещей. А между тем вопросов у него теперь стало больше, а не меньше. Но вот что поразительно — осознание этого факта не вызывало у него беспокойства. Чувство, которое Жан-Мари испытывал, сопротивлялось столь вожделенной ясности. Во всяком случае, зуд от желания задаваться на их счет все новыми и новыми вопросами приутих. Алжирцы не жаловали определенности — эта общая для алжирцев черта, которую Жан-Мари в них обнаружил, соответствовала его теперешнему строю мыслей. Казалось бы, это должно было его коробить, но не коробило — единственное, что Жан-Мари мог с полной уверенностью утверждать. Они не только не жаловали недвусмысленных положений, но и проявляли удивительную изобретательность, дабы их избежать. Действительность — вещь непредсказуемая. Им нравилось все переходное, приблизительное, жизнь, текущая сама по себе, и объясняли они такое свое свойство верой в провидение. Позиция, дающая Жану-Мари отдохнуть после строгих житейских правил, бытующих в Европе, где люди постоянно находятся во всеоружии. Он не досадовал бы, обнаружив, что — вопреки желанию — проникся их взглядами. Но сами-то алжирцы хотят, чтобы их поняли? И еще: на Западе люди не могут обойтись без того, чтобы не предъявлять окружающим разного рода непомерные претензии, они не желают жить в согласии с себе подобными. «Нам чертовски не хватает умения сосуществовать в одном мире». Не без улыбки, однако, Жан-Мари отмечал про себя, что в этой стране ничто — ни ее жгучий свет, ни воздух, ни резкие краски, ни грубо очерченные пространства — не благоприятствовало уступчивости, столь чудесному дару приспосабливаться, который человеку со стороны, такому, к примеру, как он, мог представиться простой увертливостью. Жан-Мари прекрасно помнил, что еще до того, как впервые сошел на городском вокзале с поезда, он успел поразиться необычайной сухости здешнего воздуха, и это днем, в самый зной. Алжирцы же словно не замечали жары, они любили вас, радовались вам без всякой задней мысли. Жан-Мари покривил бы душой, если бы принялся отрицать, что ему всегда было приятно общаться с алжирцами, даже когда после более близкого знакомства с некоторыми из них он начал подозревать, не примешивается ли тут недоверие, а то и сомнение, тревога.

Рядом с Мартой Жан-Мари дышал воздухом Франции, и это тоже было ему по сердцу — словно прохладой веяло на него. Он отнюдь не склонен был к ностальгии, и если бы не лицо девушки… Исходило от нее нечто драгоценное, чему и названия, наверно, не подобрать.

— Вы нас совсем забыли, — сказала Марта, когда они вступили под сень платанов.

— Так вы же не приглашаете. Да нет, шучу. Экзамены. На подготовку все время уходит. Сейчас самая ответственная пора. Но скоро уже конец.

— А потом — уезжаете?

— Уезжаю? В смысле… Нет. Покамест.

Марта не стала уточнять. Даже такого, как Жан-Мари, подобный вопрос мог поставить в тупик; приехав на определенный срок, эти люди уезжали с чувством вины, словно сбегали, успев понять, как, сами того не желая, они каждым новым отъездом огорчают оставшихся.

— Рано еще говорить об этом.

Жан-Мари не решался поведать девушке о своем намерении, раздираемый боязнью предстать хвастуном и желанием поделиться с ней новостью, которая — он не сомневался — обрадует Марту; та же в свою очередь не хотела показаться чересчур назойливой.

В конце концов он не выдержал:

— Я… я остаюсь в Алжире. Даже в отпуск во Францию не поеду.

— Правда? — У Марты в глазах заблестели слезы. Она отвернулась. — Какая я глупая. Простите.

И вновь обратила влажные еще от слез глаза на Жана-Мари. Их радужная оболочка казалась бледнее обычного.

— Пойдемте к нам, пообедаем. Хаким будет рад вас видеть.

— Сегодня, к сожалению, не могу. Меня пригласил один коллега, надо обсудить важные школьные дела. Право, сожалею.

Ему и самому было неловко. Он предпочел бы пойти к Марте, он испытал бы восторг, нет, скорее облегчение, вот только почему, он не мог себе объяснить.

— Но я немножко провожу, — предложил Жан-Мари. — Мне хочется вас кое о чем спросить.

Палящий зной обволакивал правильные ряды деревьев, мимо которых они шли. Издалека долетал запах мяты, жареного мяса, печенья — прохожие словно разносили его по аллее. Но Жан-Мари молчал, и Марта вопросительно посмотрела на него. Его лицо приняло сосредоточенное выражение, но то ли он не знал, с чего начать, то ли не решался приступить к разговору.

Набравшись терпения, Марта с улыбкой наблюдала за происходящим на улице.

— Нищенствующие братья, о их существовании я узнал совершенно случайно. И весьма смутно себе представлял, чем они занимаются. Мне сказали, что Хаким один из них. Вам неприятно, что я об этом заговорил? — виновато спросил он.

— Нет, почему же? — по-прежнему улыбаясь, отозвалась удивленная Марта.

— Меня очень заинтересовало то, что я о них слышал.

Жан-Мари не стал больше распространяться на эту тему. Он шел молча и, верно, так бы ни разу больше и не упомянул о нищенствующих братьях, если бы Марта сама не спросила его:

— Кто вам о них рассказал?

— Друзья. Недавно. Несколько недель назад.

— И что вы узнали?

— Должен признаться, ничего определенного, почти совсем ничего, но любопытство мое они возбудили. Сказали вскользь, но я потом много размышлял об услышанном. Такой опыт…

Он никак не мог найти подходящие слова, чтобы объяснить…

— Нетривиальный, — подсказала девушка.

Жан-Мари благодарно кивнул.

— Вот именно, нетривиальный. Вы и вообразить себе не в состоянии, как мне хотелось бы…

— Наверно, вам надо побеседовать об этом с Хакимом?

— Да, да, с Хакимом. А он не откажется?

— Конечно, нет.

На секунду она задумалась.

— Он не делает из этого тайны.

— Тогда я приду как-нибудь. Если вы не против. И…

— Как сможете, так и приходите.

— Вы оба удивительные!

— Так ему и передать?

— Что считаю вас замечательными людьми? Так и передайте.

Марта рассмеялась.

— Да нет. Что вы придете побеседовать с ним на эту тему.

— Я не осмеливался вас даже попросить. Скоро каникулы. У меня будет много времени.

Незаметно — привычным путем — они добрались до того места, где старые кварталы как бы ощупью подступали к новым. Два города: европейский — властный, шикарный, с высотными домами, банками, дорогими магазинами, правительственными учреждениями, широкими, прямыми, ярко освещенными улицами с нескончаемым потоком машин — и африканский, арабский, — прижавшийся к земле, запутанный лабиринт, полный тайны, несмотря на упрямое кишение толпы, — сходились на этом рубеже, причем первый продолжал царить над пространством, плыть по реке истории, второй же словно укоренялся во времени, насыщаясь вечностью; везде, кроме, естественно, этой узкой полоски, где пространство теряло свою силу, а время — истинность. Здесь можно было встретить дом в мавританском стиле, с аркадами, выходящий прямо на шумный проспект, а на выходе из тесной извилистой улочки увидеть мастерскую по ремонту телевизоров и стиральных машин; в самую обычную пекарню, иногда босиком, шли мальчишки, неся на голове подносы с лепешками, и тут же, рядом, офицеры в фуражках, в новой, с иголочки, военной форме; нередко попадалась женщина, вовсе не обязательно пожилая, в тонкой белой накидке, какая принята у мусульман, шедшая бок о бок с другой, вовсе не обязательно молодой, в наряде, в каком Щеголяют в Париже или в Риме. Не говоря уже о ручной тележке, соперничающей с «мерседес-бенцем», или о публичном каждении — как еще назвать то, чем занимается вон тот тип в штанах с напуском и в сандалиях из алжирского ковыля, размахивающий цепью, на конце которой болтается курильница с благовониями, дым от которых поднимается к вашему носу, просачивается в окна домишек; парень хочет за одно су одарить вас благословением, для чего ему приходится перекрикивать доносящиеся из репродукторов на минаретах призывы, к молитве, разумеется, — содержать муэдзинов, вероятно, оказалось государству не по средствам.

Марта и Жан-Мари прошлись немного по старому городу.

— Вы можете на меня рассчитывать.

— Спасибо.

— Хакиму тоже будет приятно. Я уверена.

Они остановились на углу улицы, полого спускавшейся к самым древним городским кварталам. Марта как раз и жила в одном из этих кварталов.

— Не откладывайте особенно.

Жан-Мари дружески помахал рукой и отправился к себе, а новый город. Но через несколько шагов, повинуясь внезапному побуждению, оглянулся. Силуэт женщины в голубом промелькнул вдали, на пестром фоне мозаик медресе. Некоторое время он провожал Марту взглядом, достаточно долго, пока та не скрылась за поворотом, и успел заметить, какая у нее горделивая походка, посадка головы, но это горделивость не королевы, а простой женщины, и от этой мысли его сердце переполнилось смутной, непонятной тревогой.

Дома Марта обнаружила накрытый стол. Внезапный приступ смеха не позволил ей вымолвить ни слова. Давясь от смеха, Марта повалилась на стул, который пододвинул ей Хаким Маджар. В знойную пору на нее часто находили такие приступы неудержимого веселья. Она сама не знала, отчего это происходит. Помнится, когда впервые, прямо с корабля, она попала в восточные бани и на нее дохнуло паром, Марта в замешательстве, чуть ли не теряя сознание, начала пробираться сквозь толпу голых женщин, и тут с ней случился приступ бешеного смеха, и чем жарче становилось, тем сильнее ее разбирал смех.

Марта прерывисто дышала, широко раскрыв рот; нагнувшись к Марте, Хаким не сводил с нее глаз.

Проведя ладонью по лбу, похлопав себя по щекам. Марта немного успокоилась. Не поднимаясь со стула, она обхватила голову Хакима руками. Хаким выпрямился. Марта повисла у него на шее, не отпускала. Слегка придерживая Марту, он принялся покачивать ее, как бы убаюкивая. Поцеловал волосы, ухо — Марта не отстранилась. Наоборот, прижалась к нему, словно котенок, нашедший хозяина. Хаким донес ее до стола, бережно, как будто она и правда котенок, опустил на стул.

— Все готово. Можно кушать. Если есть желание.

Страстный взор направленных на нее темных глаз не мог не взволновать молодую женщину. Вдруг Хаким вышел из комнаты.

Когда вскоре он вернулся с салатницей, Марта сказала:

— Угадай, кого я только что видела.

Он посмотрел на потолок, как если бы именно там надеялся прочитать ответ.

— Нет, не могу догадаться, — промолвил Хаким, оторвавшись наконец от созерцания потолка. — Кого?

— Эмара.

— Эмара, учителя?

— Да.

— Ну и как он? Готовится к отъезду?

Расположившись напротив, он, не прерывая разговора, накладывал ей на тарелку еду.

— Нет.

— Мне, однако, кажется…

— У него и в мыслях такого нет.

Хаким недоверчиво на нее глянул. Он был так удивлен, что Марта развеселилась:

— Нет, серьезно. Он сам сказал.

Забавно было видеть, как недоверие на его лице сменилось удовлетворением.

— Жан-Мари хочет остаться в Алжире, даже летом никуда не поедет. Он разузнал о нищенствующих братьях, хочет о них с тобой потолковать. У него, по-видимому, свои расчеты.

На этот раз Хаким призадумался.

— Вроде он не похож на тех французишек, что суют свой нос всюду из одного только любопытства. Он не такой, сам знаешь.

— Я и не спорю.

Марта засмеялась.

— Не споришь? Значит, договорились.

— А если ему захочется сопровождать нас во время одной из наших вылазок?

— Как это?

Теперь уже очередь Марты была замолкнуть в изумлении.

— Ему это вполне может взбрести в голову.

Марта прекратила есть и, покусывая губы, размышляла.

— Но, в конце концов, что тут плохого?

— Ничего, кроме того, что он не представляет себе, как, впрочем, и все вы, что такое наши деревни. Зрелище малоприятное, ты уж мне поверь. Сомнительное удовольствие — гостить несколько дней кряду у феллахов, которым нечем даже вас накормить. С непривычки прием может показаться не в меру суровым. Ты, Мики, не подозреваешь, до какой степени одичания могут дойти люди. Если кто неподготовленным попадает в такую обстановку, он рискует просто-напросто потерять веру в человека. Ладно, мы отвлеклись, — заключил он примиряюще.

— Ты славный парень, Хаким, и Эмар тоже человек честный.

— Тоже честный, говоришь?

— Тоже, — улыбнулась Марта.

Они молча продолжили трапезу. Хаким Маджар, по-видимому, размышлял о сказанном, а посерьезневшая Марта время от времени украдкой на него поглядывала.

Поев, он сразу поднялся, сказав жене, что должен уйти. Она слегка изменилась в лице, однако ни о чем не стала спрашивать — Марта никогда в таких случаях ни о чем не спрашивала. Но сейчас она подошла к нему, снова усадила его на стул и пошла за кофе. Хаким не сопротивлялся. Марта подала ему кофе, обняла его, мягко провела по лицу дрожащей ладонью, рука ее скользнула к его векам и нежно их погладила. Он прижал Марту к груди.

Хаким ушел, а она, накинув простенький халат прямо на комбинацию, принялась наводить порядок. Вымыла посуду, протерла кое-где тряпочной пыль и улеглась на кровать. У нее не было привычки отдыхать после обеда — к полуденному сну она уж теперь вряд ли когда-нибудь пристрастится, — но, оставаясь одна, она любила вот так растянуться и предаться размышлениям. И прежде всего об удивительном чувстве, посещавшем ее, когда она была одна, — будто мир раздвигает перед ней свои границы. Это чувство было ей незнакомо до тех пор, пока она не приехала с Хакимом в Алжир. Друзей у них хватало, настоящих друзей, предупредительных, искренне к ним расположенных, о родичах и говорить нечего, семья Хакима жила здесь спокон веков, отсюда такое невероятное количество дядей, теток, племянников, и особенно кузин — о существовании все новых и новых кузин Марта узнавала каждый день. Даже в родном Мёдоне у нее не было столько друзей и знакомых. О родине Марта не тосковала. Доказательством, если бы в таковом возникла нужда, мог бы послужить ее сон, всегда один и тот же, снившийся Марте каждую вторую ночь, — будто она вернулась в домик родителей или прогуливается по старым улицам Медона, встречая знакомых, не скрывающих своего изумления. С радостью Марта обнаруживала, что места, где расцветала ее юность, не утратили прелести. Вот бакалейная лавчонка с красно-карминовым фасадом, куда ее посылали за покупками, вот улицы, спускающиеся под гору, к вокзалу, церковь, нескончаемые леса над городом. И люди. Кюре. Мамина подруга, мадам Сильвестр, Марта ее так любит. А вот ее товарка и наперсница Дениз, в которой Марта души не чает, ей она поведает все-все о своем счастье. И тут Марту поражает мысль, что ей уже не суждено вернуться в Алжир. Смутные, неясные причины накладываются друг на друга, препятствуя ее возвращению. Ей неоткуда взять денег на дорогу. Вокзал, на который она приезжает — думает, что приезжает, — как сквозь землю провалился. Железнодорожное сообщение прекращено. Марту задерживают здесь против ее воли. Она отчаянно сопротивляется или рыдает от бессилия. Но тут сон обрывается, и пробуждение избавляет ее от беды — и Марта, словно цветок, благодарно раскрывается навстречу чистому бесконечному утру, Алжир прежде всего связывался у нее с утренней зарей. После испытанного ею панического ужаса Марте неизменно вспоминались слова из Корана, которые она слышала от Хакима: «Отдаю свою веру богу утренней зари». Превозмогая дрожь в теле, Марта повторяла:

Отдаю свою веру богу утренней зари

защити меня от людской злобы

от опускающейся тьмы

от тяжести цепей

от взора Завистника.

Потом сон вновь нисходил на нее.

Долго еще Марта терзалась сомнениями. Солнце, белевшее сквозь щели ставней, безраздельно царило снаружи, заточая, осаждая все живое в домах. Что мог Хаким в такое пекло делать в городе? Эта земля, которую Марта, конечно же, любила, опутывала ее своими чарами. Окружала звуками, голосами, запахами, желаниями, которые почему-то никогда не осуществлялись; их бесплодная красота страшила.

В дверь постучали. Марта вскочила с кровати, пошла открывать. На пороге стоял парень — на вид лет двадцать с небольшим — в штанах и рубашке с короткими рукавами, он глядел по сторонам, поигрывая плечами, словно регбист.

— Здравствуйте, Лабан. Бедные розы! Скоро совсем завянут. Давайте поставлю их в воду.

Только тут, казалось, молодой человек вспомнил, что держит в руках немилосердно помятый букетик.

— Это вам, Марта, — сказал он и резким движением, хотя и сдержанно, почти робко, что плохо сочеталось с силой и отвагой, которые излучал весь его вид, протянул цветы.

— Спасибо.

Марта была тронута, Бережно, словно раненую птицу, она взяла букет. На улице бесхитростные души, вроде Лабана, часто незнакомые, иногда старухи, также запросто протягивали ей цветы. Она научилась не стесняясь принимать эти подарки, которые на первых порах смущали и даже пугали ее.

Женщины подчас добавляли:

— Ты хорошая, Да сохранит тебя бог.

Так по крайней мере она понимала их слова и жесты.

Марта огорчилась, когда рассмотрела вблизи розы Лабана. Они не увяли, в воде они быстро обретут свежесть и цвет (алый, багряный). Но Марта глядела больше на стебли: всего-то несколько сантиметров. С мышиный хвост. Марта и раньше замечала, что здесь цветы обрезают очень коротко — преступление, и только. Но она ничего не стала говорить Лабану.

Пока Марта старалась вернуть букет к жизни, Лабан без церемоний завладел стулом и, расставив ноги, опустив плечи, уселся. Весь подобравшись, он не спускал с нее глаз, и вкрадчивость в его взоре сочеталась с детским простодушием.

И тут наконец он вспомнил, для чего сюда пожаловал. Внезапно помрачнев — такой переход стал для Марты уже привычен, — он осведомился:

— Что, Хакима нет?

— Только что ушел.

Лабан не скрыл досады и огорчения.

— А мне он ничего не сказал! Куда же это он отправился? Да он просто прячется от меня. Ну что я такого сделал? Скажите, Марта! В чем я провинился?

— Да полно, Лабан! Бросьте эти дурацкие мысли.

— Но почему он меня не дождался? Он злится на меня. Да, да, он на меня рассердился. Я уверен. Сами посудите, Марта, что я ему сделал? Вы же знаете меня. Что я мог сделать дурного?

Она поглядела на странного молодого человека, и, как уже случалось раньше, противоречивые чувства заговорили в ней; сострадание мешалось со страхом, которого она сама стыдилась, зная наверняка, что в его присутствии ей нечего бояться. Волновалась она из-за другого: ее тяготила проявлявшаяся сама собой необузданность его натуры, и Марта никак не могла успокоиться. Удлиненное овальное лицо Лабана было необычайной красоты — такую ей редко доводилось видеть: на удивление правильные черты, густые черные брови. Ростом он особо не выделялся, зато весь был соткан из мускулов и фигурой походил на танцовщика, который, к несчастью, не мог преодолеть неловкость, грубость движений. Если признаться честно, ничего плохого в нем не было. Отталкивала ее скорее неизменно надутая физиономия, отсутствующее выражение его лица. При встрече с Лабаном Марте всегда становилось не по себе, и она удивлялась на Хакима, вздумавшего ему покровительствовать; но тем более трогало Марту, как по-доброму, нежно относился к нему Хаким. Странно было наблюдать вместе этих двух мужчин, почти однолеток, ведущих себя так, словно они сын с отцом.

— Хаким скоро вернется, — сказала она.

Лабан сразу же успокоился. Не обращая больше на Марту внимания, словно ее и не было в комнате, он принялся забавы ради вычерчивать в воздухе пальцем круги и потом протыкать их в середине. Развлекаясь подобным образом, он сохранял тем не менее серьезный вид и бубнил себе под нос:

— Придет. Не придет. Придет. Не придет.

И вдруг, погрузив всю руку в последний из нарисованных им невидимых кругов, он воскликнул:

— Придет!

Это было так неожиданно, что Марта, хлопотавшая по хозяйству и совсем о нем забывшая, вздрогнула. Обернувшись и увидев устремленный на нее неподвижный взгляд, Марта улыбнулась. Лабан в ответ тоже расплылся в восторженной улыбке.

Скрепя сердце она вынуждена была в который раз с изумлением признать, что парень на редкость красив.

— Вы сказали правду, Марта. Он придет. Вы всегда говорите правду.

Он вдруг развеселился. Марта не знала, что и подумать.

— Вы ни разу не отведали тухлятины. Мертвечины, — втолковывал он Марте. — А вот другие… Тьфу! Ничто не очистит их от мертвечины, которую они носят в себе, разве что их собственная смерть.

И он резко взмахнул рукой, как бы ставя на этих людях крест, и прежняя улыбка снова осветила его лицо.

— Вы не колдунья. — Лабан поднял указательный палец. — Бог вас любит.

Он произнес еще что-то столь же невразумительное, бессмысленное. Но ее повергали в недоумение не столько его слова, сколько безумный вид, жестикуляция — он сотрясался всем телом. Казалось бы, ей-то чего волноваться, и тем не менее Марта чувствовала себя не в своей тарелке. Возбуждение, хотя ей и удавалось его сдерживать, перерастало в боль. Выдай она ему свое смятение, чтобы он хоть немного утихомирился, хотя бы из жалости к ней, Лабан бы этого и не заметил — Марта не сомневалась, — знай гнул бы свое дальше. Поэтому Марта, передумав, решила его не прерывать — ей оставалось лишь надеяться, что он угомонится сам.

Дикая гримаса исказила лицо Лабана, по-кошачьему гибкое тело угрожающе надвигалось на нее. Вот он схватил Марту за руку, и она даже не успела помешать или хотя бы отстраниться, как Лабан уже припал к ее ногам.

— Вы святая.

Не выпуская ее маленьких рук, он прижался к ним лбом.

— Простите. Простите. Мы все алчем и жаждем благодати.

Марта хотела заставить Лабана встать, даже попыталась сама приподнять его, показать, что сердится. Но тот словно окаменел, прирос к полу.

В бессилии взглянула она на молодого человека.

— Но господь бросил нас на произвол судьбы — выкручивайтесь, мол, сами. Место человеку уже не здесь. Все друг другу чужие. Отпустите каждому его вину, иначе никто не сможет ни жить, ни умереть. Даже земля, даже прах отпускают вину тем, кто находит под ними успокоение.

Лабан откинул голову и устремил на нее взгляд, полный такой невыносимой тоски, что Марта еле сдержалась, чтобы не вскрикнуть. Дрожь пробрала ее. Лабан молил о помощи, но она не знала, как его утешить.

— И вот, наконец, вы пришли. И принесли нам избавление. — Его нежный голос обжигал душу.

Лабан опустил глаза долу.

Сердце Марты отчаянно билось, она прижала к себе голову Лабана, так и не поднявшегося с колен — он еще долго оставался в этой позе. Ледяное спокойствие низошло и на нее. Секунду назад слезы подступали ей к горлу. А теперь желание плакать пропало, и Марта словно оцепенела. В ее скованной неподвижностью душе царили лишь холод и мрак. И в то же время у нее возникло странное, неожиданное ощущение, будто помыслы Лабана ей понятнее, чем ее собственные. Марте казалось, что отворились запретные двери и она очутилась в уединенной местности, навевающей недобрые мысли, может быть, даже в аду, откуда ей позволили навестить себя саму.

Марта еще не оправилась от шока, а Лабан уже расхаживал по комнате, напевая, разглядывая то одно, то другое с неослабным вниманием, будто начисто забыл о случившемся. Марта была сбита с толку, ей в голову даже закралось подозрение, не ломал ли он сейчас перед ней комедию. Но зачем? Проводя много времени в больницах, она слишком хорошо была осведомлена о гнусных уловках некоторых больных. Но теперь Марта и сама сомневалась, не привиделась ли ей эта сцена, не сыграло ли с ней злую шутку ее собственное воображение. Машинально она следила за метавшимся взад-вперед Лабаном; пусть смутно, но она начинала понимать, почему Хаким окружал Лабана такой заботой.

Иногда Лабан вдруг ни с того ни с сего останавливался как вкопанный и несколько секунд с чудным видом созерцал какую-нибудь точку пространства, и по его сосредоточенному лицу можно было решить, что перед ним разворачивается удивительное зрелище. Он завороженно прислушивался к чему-то, тут же делал непроизвольные движения или начинал фразу, так что нельзя было понять, к кому он обращается, и вдруг оборачивался, снова начинал ходить по комнате, но уже со спокойным, безмятежным взором, чуть ли не с улыбкой на устах.

Наконец он уселся на прежнее место, приняв точно ту же позу, что и в начале их разговора: раздвинул ноги, наклонился вперед, руками оперся на колени. С глубокомысленным выражением на лице уставился себе под ноги. Потом поднял голову:

— Этой ночью мне приснился сон. Вы не можете себе представить, Марта, какой сон. Хотите, расскажу?

— Конечно, Лабан, расскажите.

— Так вот, я лежу на кровати, а вокруг меня другие больные. Как я там очутился, не знаю. В палате тишина, погода прекрасная, солнечные лучи проникают через окна над моей головой, вырисовывают причудливый узор на стене напротив. Я любуюсь переплетением теней и счастлив. И тут входят сразу несколько женщин: четыре, пять, все в белых халатах, бросаются ко мне, хватают кровать и катят в комнату, где уже поджидает человек, тоже в белом, но с маской на лице. С первого взгляда я понимаю, что это не настоящий врач. Пытаюсь подняться. Но проклятые бабы, что меня сюда приволокли, тут как тут, набрасываются, прижимают к постели. Пользуясь тем, что преимущество на их стороне, человек подходит и вскрывает мне все вены. По правде сказать, я ничего не почувствовал, никакой боли. Но не хотелось вот так даться им в руки. И потом эта кровь… картина тошнотворная. Но я лишь тогда испугался, когда понял, что вся она вытечет из меня до последней капли. Сердце учащенно забилось, казалось, оно вот-вот остановится. Между тем этот мнимый доктор не просто выпускал из меня кровь. Нет! Он еще и собирал ее в большую миску. Промелькнула мысль упросить его не делать этого. Знаете, Марта, я парень крепкий, мне ничего не стоит одной рукой поднять человека. Но на больничной койке я не мог даже рта раскрыть, вся сила моя куда-то улетучилась.

Он потер пальцы и несколько секунд молча качал головой; ему и на ум не приходило, что он почти слово в слово повторил рассказ, который Марта от него уже слышала. По-видимому, Лабан забыл об этом. Топнув ногой, он заговорил снова:

— Но когда эти стервы привезли меня обратно в палату, я вновь обрел голос и тут же потребовал вернуть кровь. А то нашли дурака! Они ведь виноваты, что я потерял столько крови. Человек в белом халате украл ее у меня. Такого бы не случилось, оставь меня в покое эти… — С его губ чуть не сорвалось грубое слово. — Они ринулись к выходу.

В это время в дверях появился Хаким Маджар. Заметив возбужденное состояние своего приятеля, Хаким поморщился. Осторожно, стараясь не шуметь, сделал несколько шагов к Марте, которая, сдерживая рыдания, молча бросилась к нему. Лабан не обратил внимания ни на приход Хакима, ни на то, что Марта отошла. Ровным голосом он продолжал:

— В мире столько эгоизма, что очистить от него землю способно только зло. Пусть оно наводнит все кругом, тогда посмотрим… Двери захлопнулись прямо перед носом у этих гадюк. Они туда, сюда, да не тут-то было. Ну и повеселился же я. Кровь им пришлось вернуть. Капанье из крана слышалось по всей комнате, звук нарастал, крепнул, и вот он уже стал подобен грохоту водопада. И вдруг что я вижу? Маленькая, еле заметная струйка крови течет по полу прямо к моей кровати, поднимается по ножке. Женщины же все превращаются в бледные призраки, тощие до невозможности, а мои раны затягиваются, кожа розовеет, я выздоравливаю на глазах.

Он замолк и без всякого перехода обратился к Марте:

— Не сомневайтесь, война объявлена. Со стороны это, может, не заметно. Никаких тебе армий, никаких сражений. Никакого «театра боевых действий». Что с того? Машина пущена, и на этот раз война будет доведена до конца. По крайней мере мы так надеемся. Я хочу сказать, мы надеемся, что не в пример тому, как случалось до сих пор, оба лагеря сойдутся лицом к лицу и один из них будет уничтожен полностью, а не отделается легким испугом, как это бывало раньше. Происходящее теперь все собою затмит. И мы надеемся победить. Я горжусь, хотя особенно и не заношусь, что, впрочем, практически невозможно, потому что каждому из нас приходится сохранять инкогнито и, конечно же, держать в тайне, какие способы борьбы мы используем, как нападаем, как защищаемся и тому подобное, так вот, я горжусь, что участвую в таком грандиозном предприятии. Само собой, я не открою вам, какое место занимаю в нашей военной машине, не стану также говорить, как наша организация функционирует, как быстро мы продвигаемся к цели или хотим продвигаться. Все, конечно, зависит от того, как будут разворачиваться события. Кроме того, мне не дозволено поверять вам некоторые подробности, хотя они и не составляют тайны. Многое, знаете ли, можно было бы рассказать. Тема благодатная. Я даже не думаю, что в состоянии обо всем поведать, уж не сердитесь.

Не выпуская прижавшейся к нему Марты, Хаким спокойно, умиротворяюще положил руку на плечо Лабана. Тот поднял восхищенное лицо на Хакима, нисколько не удивившись ни его присутствию, ни взволнованности Марты, в первый раз глядевшей на него такими глазами.

— Она сказала правду! — торжествующе воскликнул он, показывая на Марту пальцем. — Ты пришел.

Он нагнулся, поцеловал подол ее халата и с горящим взором поднялся.

— Я пришел узнать, скоро ли ты поедешь к феллахам. Никак не дождусь, когда же мы посетим те края. Что ты медлишь? А то все они обратятся в прах, и прах разнесет ветер.

— Потерпи, Лабан. Остались считанные дни.

— Захочу — потерплю, не захочу — не потерплю. Хорошая работка наклевывается. Ведь именно там бьется пульс жизни.

— Ты прав.

— Еще бы не прав!

Хаким улыбнулся, подумав: «Только невинность диктует самые нужные слова».

— Скоро я тебе скажу, когда надо будет готовиться в дорогу.

— Мне не надо готовиться. Я и так готов. А вот ты успокоился на достигнутом.

И Лабан несколько раз шлепнул Хакима по руке.

— Сказали бы мне: «Взвали эту страну себе на спину», я бы взвалил.

Еще даже не окончив фразы, он припустился рысью по комнате, согнувшись, словно груз и правда давил ему на плечи. Марта с Хакимом покатились со смеху.

— Ладно, кончай! — распорядился Хаким.

Наклонив голову, словно рассвирепевший бык, Лабан кинулся на приятеля, боднул его в живот, стараясь, однако, не сделать больно, и взревел громче громкого:

— Я унесу тебя на край света на своих рогах!

Тряхнув Лабана за плечи, Хаким заставил его выпрямиться.

Внезапно посерьезнев, Лабан обратил на приятеля ясный, ничем уже не омраченный взор:

— Так когда?

Он выглядел теперь вполне нормальным, рассудительным, готовым прислушаться к чужому мнению. Он говорил так, что можно было подумать, будто на место прежнего Лабана заступил другой. Хотя Марте уже доводилось быть свидетельницей столь быстрого преображения, когда, казалось, человека словно подменили, но, по чести сказать, увиденное сегодня несказанно ее взволновало.

— Загляни через пару дней, тогда и узнаешь, — ответил Хаким.

— Заметано.

2

Тесная штука тело. Как, в сущности, мало места оно нам предоставляет. А ведь кажется огромным, как вселенная. Но вот ты снова на том же боку — правом или левом, в крайнем случае на спине. А лежать на боку или на спине быстро надоедает. А раз надоело, то что остается делать? Повернуться на правый бок, на левый, в крайнем случае на спину.

Глаз Лабан не открывает. Учащенно бьется сердце.

Лабан выпрямляется. И тут замечает жену: на свету, в тишине она шьет. Оборачивается к нему. Неужели так только кажется? Они находятся вровень, но она словно сидит выше. Два тюфяка положены рядом на старый ковер в самом темном конце комнаты, поверх, тканые покрывала — это постель. В другом углу, тоже на полу, то ли на бараньих шкурах, то ли на чем-то вроде подушки — ему не видно — сидит Рашида, Лабан наблюдает за ней. Во взгляде, который она бросает в ответ, сквозит насмешка.

Через мгновение Рашида смотрит уже рассеянно. Кивком предупреждает Лабана, что скоро отправится в постель.

И снова берется за шитье.

Лабан вытягивается на спине. Кожу на локтях пощипывает. Он высвобождает ноги из-под одеяла — так прохладнее. Жена заблуждается. Ему что; пусть себе сидит, пока не надоест. Если подумать хорошенько, как хрупко всякое согласие. Доверие, накопленное тысячами жестов, слов, взглядов. Мыслей и не-мыслей, которыми прошивается каждый из наших дней, каждая из наших ночей. Малейшее дуновение уносит его. Сделать вид, что не замечаешь. Тогда зло, возможно, будет меньше. Мне надо было ее успокоить. А по ее виду скорее решишь, что она меня успокаивает.

Сегодня днем он ходил к Хакиму. Марту он тоже застал дома. Ничего больше он не желал, лишь бы быть с ними. Видеть их. Лабан был доволен.

Расставшись с друзьями, он загрустил. Послонялся немного по городу. Тревогу развеять не удалось. Она еще сильнее сжала ему грудь. Не то чтобы он испытывал боль, чувствовал недомогание, совсем нет. Это проявлялось отнюдь не через ощущения. Казалось, это протекало не в нем самом. Как будто он утерял всякое восприятие реальности, и оттого стеснение в груди, неуверенность. Я обратился в тень, думал Лабан, и эта мысль сдавливала его как в тисках.

В конце концов он счел за лучшее вернуться к себе и залечь в постель, несмотря на ранний час.

«Тайна не должна поражать мысль, приносящую несчастье. Любая мысль всегда опасна. Любая мысль способна породить угрозу, пробудить ее ото сна, извлечь из забвения, выудить из плотной тишины. Она вызревает где-то рядом. Словно предчувствие, словно неотвратимое событие. Позвать ее тихо, осторожно, не злоупотребляя словами. Всем тем, что чревато словесными излияниями. Говорить из глубины самого себя. По внутреннему побуждению».

Он словно кого-то лишился. И теперь не знал, возвратится ли к нему этот человек. И если возвратится, то в каком качестве.

И опять Лабана одолевает дремота, которую нарушает лишь громкое биение его сердца. Вспоминается сон. Беспорядочный пейзаж, усеянный каменистыми уступами, унылость которого отпугивает взор. Занимается пылающая, самая кровавая из зорь, которая только может прийти на смену яростному полуденному зною. Она пожирает все, наполняет и окрашивает даже кактусовую чащу, где и хоронится солнце. Под его жаркими лучами прогуливается тень, сторожко, зорко поглядывая по сторонам. И внезапно рядом с собою он видит острие зажатого в ее руке ножа. Он затаивает дыхание. Старается укрыться в глубине чащи, среди смоковниц варварского края. Ветви впиваются в его тело.

В лохмотьях, развеваемых ветром, появляется бродяга. Тень уступает ему дорогу. В бродяге все кипит бешеной яростью, борода всклокочена, глаза вылезают из орбит, тяжелая голова сотрясается, руки отчаянно жестикулируют, взвивается в воздух тряпье, служащее ему одеждой. Размахивая ножом, он наскакивает на тень, она обволакивает его.

Потом настанет мой черед, думает Лабан.

Вновь зияет исчезнувшая на время пропасть, именуемая ночью.

Вот цепочкой следуют образы, которые приобретают отчетливость с той же неумолимостью, с какой каждый из них затем уходит в небытие. Это длинная вереница феллахов, обосновавшихся в городе. Это лишние люди, коими кишат забегаловки. А вот и двери. Великое множество дверей. Фабрик, магазинов. Все закрыто. И улицы, оживленные или спящие, пронзенные сотнями взглядов. Ни один образ не минует его без того, чтобы с бесстрастной ясностью, сухо и точно не отпечататься на сетчатке глаз.

Но вот видение рассеивается. Явно желая воспользоваться ночной передышкой, Рашида с серьезным, решительным видом хлопочет по дому. Приоткрыв глаза, Лабан следит за ее движениями. Он прислушивается к тому, как в безмолвии, в тишине переходит она с места на место. Лабан знает, что жизнь утекает от него, чувствует, как она проскальзывает между пальцев. Но он не делает ничего, дабы ее удержать, потому что занятие это бесполезное. «Может, скоро суждено мне достигнуть дна, где я и упокою себя».

С порога раздается зычный голос тетушки Аблы:

— На кого она нас оставила!

Там вместе с матерью сидит мальчик. Он понял, о ком речь. О Муиме. Так они, ребята, ее окрестили. Она приходила к ним, обедала и уходила, не проронив ни слова. Выла ли она им родственницей? Доподлинно мальчик этого не знал. Накануне его мать присутствовала при выносе тела.

Тетушка Абла устраивается рядом с ним с теми же невероятными усилиями, какие тратит на все. Зачем только она напяливает на себя столько одежды, столько юбок? Как будто им без нее не было известно о смерти Муимы, тетушка Абла все причитает:

— На кого она нас оставила!

Потом тетушка пускается в объяснения, говорит, говорит, перескакивая с одного на другое. Ее голос разносится по всему дому, остроконечная шапочка на голове покачивается под шелковой шалью.

Под конец она признается:

— Все боятся эпидемии тифа. Я потому и не пришла на похороны. — И снова принимается причитать: — Ах, что ты наделала! Что наделала!

Эпидемия тифа? Мальчик смотрит на мать. С непроницаемым видом та глядит прямо перед собой.

Ночь вступает в свои права, все дальше и дальше простирается она по земле. Кроме этих бликов на зеркальной поверхности его памяти, она ничего больше предложить ему не может.

Как раз этим летом он нашел работу на фабрике по переработке ковыля. Как только он удостоверился, что его взяли, Лабан сразу побежал домой поделиться новостью с Рашидой.

Она вся побледнела и прошептала срывающимся голосом:

— Не может быть!

Прекрасное лицо Рашиды осветилось, и влажная пелена затрепетала в ее глазах.

— Точно.

Что-либо добавить он был не в силах.

Жена опустила глаза. Щеки ее теперь пылали.

— Благослови тебя господь, — выдохнула она.

Два месяца, это длилось два месяца. А потом все стало как прежде.

Тетушка Абла радуется:

— Она почиет в мире!

И тут же сокрушается:

— Мы продолжаем мучиться в этой юдоли слез!

Кончик ее носа краснеет, дрожит. Она всхлипывает. Из красных натруженных глаз на щеки текут крупные капли.

Тетушка горюет столь безутешно, что мальчик снова косится на мать. Та глядит на тетушку безучастным взором. Как бы сквозь нее.

Тетушка Абла шумно сморкается.

— Поверьте, на земле мы лишь странники. Эта жизнь дана нам, чтобы мы могли подготовить себя к другой, А мы — мы прельщаемся благами этого мира. А вот Муима поняла. Потому бедняжка и решила покинуть нас.

Мальчик сотрясается от рыданий. Тетушка прерывает свои причитания:

— Ты что, дружок? Ты из-за Муимы?

Комок застревает у него в горле, он стискивает зубы, сжимает кулаки.

Она ворчит:

— Глупый! Стоит тебе из-за нее так убиваться! Она свое пожила. Тебе бы до ее лет дотянуть!

Глаза мальчика все еще затуманены слезами.

— Да полно! Бог по благости своей призвал ее к себе, не дожидаясь, пока она превратится в грязную немощную старуху. Она обрела покой. Если кого жалеть, так это нас! Еще неизвестно, как мы простимся со своей жизнью, готовой изменить нам в любой момент. О Муиме не горюй, слышишь? Всегда думай прежде о себе.

Голос тетушки Аблы громыхает еще долго. Мать не перечит ей, но и не соглашается.

Обеих уже нет в живых.

Но к нему из небытия восходит другой, таящий в себе угрозу, голос:

«И тогда Дхамани в самом деле поселился у Олджи. У ведуньи! Ни мужчинам, ни женщинам без нее не обойтись. Да будет проклята ее халупа! Слова ведуньи приносят облегчение. Они сами протаптывают тропинку к твоему сердцу. Песней звучат в ушах. Почему? Но почему всегда надо задаваться вопросами? Женщины разнесли слух, что и Дхамани — колдун. Страшись за себя, прокляни идолопоклонников. Сплетни — ловушка. Сообщается ли он с мертвецами? Похищает ли души? Я видел, как он бродил в одиночестве по полям в часы, когда под палящим солнцем умолкают даже цикады. В это самое время. А ведь он знает толк в семенах. Может поставить на ноги издыхающее животное. Умеет разговаривать с хищными птицами. Говорит им: „Летите на север“, когда им и правда лучше лететь на север; или отправляет их в любую другую сторону. Когда Дхамани просят об услуге, его глаза начинают светиться, как лампы. „Исполню за милую душу“, — говорится тогда.

Пока еще кругом разлит предутренний покой. То тут, то там раздается птичья трель. Но земля безмолвна и глуха. Свет в этот час струится с небес, веет свежестью. Как-то забывается, что эти пространства прожжены насквозь, что кругом довлеют черные и желтые цвета. Проспав, сколько положено, я вышел из дома. До хижины лавочника Мусы, хозяина кафе, всего несколько шагов. Я поджидаю его, прислонившись к стене дома, глядя на улицу. И Хомада тут, и Иса, и Брахими. Все ждут его. Он принесет мне кофе. Потом я буду ждать восхода солнца. День обещает быть таким же, как и все другие дни до скончания времен. Затем я стану ждать, когда солнце зайдет, чтобы занялся потом новый день.

Почти все животные околели. Они лежали на земле, вытянув шеи. Бараны щипали свою же шерсть. Я люблю читать безмятежность в бараньем взоре. В нем таится кротость и пламя жертвенного костра. От него веет полуденной дремой. И бараний запах тоже навевает сонную одурь.

— Восемь баранов. Посмотри. Я их продаю.

— Куда я их дену? У меня их полторы тысячи.

— Мне нечем их кормить.

— А мне есть чем? Год выдался сухой.

— Сколько ни дашь за них, все хорошо.

— У меня не будет для них корма.

— Назови любую цену.

— Двести.

— Они стоят три тысячи каждый.

— Двести.

Я вытаскиваю нож.

— Если еще раз скажешь такое, я их прирежу прямо на твоих глазах.

— Двести.

Я люблю их кроткие взоры. Так глядят все обреченные на заклание. Никуда им уже не деться — всюду та же земля, греет то же солнце, дует тот же ветер. Судьба настигла их. Трупы я оставил там. Их шерсть пахнет так же, как моя одежда.

На днях и Реджебу пустили кровь. Его собака сцепилась с собакой Али. Хозяева тоже не остались в стороне. Вышла потасовка. После взаимных оскорблений пошли в ход палки. Реджебу раскроили череп».

Лабан уже не знает, спит он или все происходит наяву. Напрягая глаза, углубляется он в городские улицы — никогда он не видел их такими освещенными. По городу, ослепляющему своими огнями, Лабан продвигается осторожно — его преследует и приводит в волнение мысль, будто этот город вытеснил, поглотив и воспроизведя затем до мельчайших подробностей, другой, настоящий. Все здесь не более чем видимость. Прохожие — мертвецы, странным образом наделенные плотью. Поглядеть только, с каким упорством попирают они ногами землю.

В Лабана закрадывается страх, что он может столкнуться с одним из этих призраков. Он смутно представляет себе, к какой развязке это приведет.

Как если бы простой нежности было мало, она усугубляется необыкновенной красотой, расточаемой небесами, солнцем, садами, самой атмосферой. «Нужно будет много крови, живой, обильной крови, чтобы растопить эту прозрачную пелену».

Ему чудится вдруг, что на него бросается вооруженная тень. И тут он снова обретает ясность ума.

То близкое, то далекое дыхание жены наполняет собой сумрак комнаты. Он прислушивается: это из тех двух-трех простеньких вещей, которые только и стоят любви, привязанности. Благодаря которым жизнь может без конца возрождаться к жизни.

«Мне тошно. Я устал, устал разбазаривать самого себя, нужда меня надламывает».

И вновь перед его глазами мать. Она прохаживается по просторному дому, потом направляется к беседке на возвышении, откуда ничто не препятствует смотреть и любоваться на окрестности. На матери длинное платье из легкого розового газа. Ее силуэт словно выкристаллизовывается из густой тишины. Воздух вокруг нее колеблется. Но все замерло: и воздух, и громады деревьев, и волнистые луга, — все замерло, но дышит. Каждая деталь картины вырисовывается перед мысленным взором с такой поразительной четкостью, что Лабану приходится привстать, открыть глаза — не то, казалось, ему грозило заплутать телом и душой в собственном видении.

Рядом с ним покоится во сне Рашида, слышно ее легкое дыхание. Только он теперь не спит. С прошлого лета он без работы. Так прошла зима, когда чуть ли не весь город стал жертвой безработицы, и весна. Что дальше?

Ничего, по-видимому.

Он повторяет про себя: дальше ничего. И тут же проваливается в бездонный колодец.

Через минуту он приходит в себя у края колодца. Глаза широко раскрыты, он еще борется со сном, но усталости не чувствует, и сознание больше не покидает его. Словно кто-то стоит на часах и следит, чтобы его внимание не рассеивалось.

В городе на крышах, на проводах еще капли дождя. Блеклые краски оживают, город весело сверкает на солнце. «Порою пустяк может сделать существование вполне сносным», — закрадывается в голову Лабану. Эта мысль сопровождает его в прогулке под высоким и ясным небом, освободившимся от мягкого пуха облаков. «Порою пустяк…»

Волна надежды, которую распространяет летнее солнце, наполняет Лабана радостью. Конечно же, это оно, солнце, вздымает пену звуков, криков, автомобильных гудков на улице. Лабан прислушивается к шуму. Под этот шум он забыл бы свои печали. «Сколько людей у нас согласились бы выкопать себе же могилу, лишь бы получить кусок хлеба до того, как их уложат на дно этой самой могилы». Как славно, тепло на улице. Прелестный день, словно призывающий наслаждаться жизнью. Им овладевает сильное желание поразмять ноги. И Лабан отправляется куда глаза глядят.

Он еще продолжает смаковать удовольствие, когда вдруг чувствует на своем плече чью-то руку. Бог знает почему мысль о том, что на него напали, пригвождает Лабана к месту. Тело пронзает ледяной холод. Он косится на обидчика и, воскликнув «Ах!», не находит, что еще сказать.

Это Иса, и на его веселом лице столь хорошо знакомое Лабану осуждающее выражение. Лабан ищет слова, способные заставить Ису сменить гнев на милость. Ну и угораздило же его встретить Ису!

Тот прямо с ходу заводит длинную речь. Говорит он с воодушевлением, какое резонно ожидать от человека — о несчастный! — сочетавшегося законным браком восемь дней назад. Лабан не может не насторожиться, его охватывает недоброе предчувствие.

Исе кажется мало просто распространяться о своем удовлетворении. Он распинается о коронах жениха и невесты, хвастается шикарной свадьбой, тем, сколько она ему стоила, сколько ему положили в свадебную корзину, или, вернее, на свадебный поднос. Почему ему все удается? Да потому что он добрый человек. И в полном смысле слова хозяин своей судьбы.

Лабану следовало прийти на свадьбу, бросить в свадебную корзину, или, вернее, на свадебный поднос, тысячный банкнот (по меньшей мере). Лабан уже чувствует, что Иса его не пощадит, повертится он у этого Исы на вертеле. И поделом мне. Не надо было ворон считать. А то солнце выглянуло, голова и закружилась. А это животное и не сомневается в своей правоте: ведь на мою свадьбу он приходил и не ограничился добрыми пожеланиями. И я свои пожелания должен был бы сопроводить денежным взносом. Деньги он получит. А пока пусть хоть режет меня на сто частей. Я и пальцем не поведу. Все права на его стороне.

И тут Лабана осеняет. Что, если он расскажет свой сон и Исе? И Лабан начинает, не задумываясь о том, что тот может подумать: «Бродягу толкнули, он споткнулся. Движения у него, как у слепого. Совсем как у слепого. Он замахал руками, словно нащупывая дорогу. Но он не упал. Все шел и шел, уронив на грудь взлохмаченную бороду и нечесаные волосы. Шел и глухо ворчал. Потом его лицо словно налилось свинцом. Что-то в человеке хрустнуло. И он опустился на колени». Рука Исы еще сильнее надавила на плечо Лабану.

Лабан напрягся. Какое еще унижение ему предстоит? Обругает его Иса? Станет насмехаться? Если только это…

Лабана смущает пронизывающий взгляд Исы. Иса простодушно говорит:

— Не мучайся, к чему эти увертки. И так все понятно.

Вид у Исы заговорщицкий. Лабан остолбенело на него смотрит. Но он по-прежнему настороже. Иса подмигивает:

— Да, старина, любому… — Он словно обращается не к Лабану, как будто здесь, в пределах досягаемости человеческого голоса, есть и другие слушатели. — Мы все всегда усложняем.

Лабан тоже так думает.

— Ладно, иди по своим делам, — заключает Иса. — Я и так тебя задержал.

«Мои дела. Он меня спроваживает».

Лабан, как по приказу, поворачивается и уходит. Он ошеломлен откровенностью, с какой от него отделались. Иса провожает его взглядом.

Что Иса теперь сделает? Ведь так дешево от него не отделаешься. Это просто дьявол во плоти. Скажи пожалуйста, пожалел! Со смеху можно сдохнуть. Плевал я на его жалость…

И снова голос:

«День сейчас только занимается. Я начеку. Скоро ангелы рассекут землю огненными мечами. Стены из земли. Человек тоже земля, прах. Все, что сотворено из праха, в прах и обратится. Словами этого не объяснишь. Слова здесь излишни. Боль. Боль тоже ни к чему. И радость ни к чему. И то, что ты делаешь, ни к чему. И что не делаешь. Жизнь — прах, солнце — прах, ветер — прах, смерть — прах. Солнце, ветер и смерть.

Пришли солдаты, ворвались в дома, перевернули все вверх дном. Наводнили страну. Но потом убрались восвояси, и страна обрела прежний вид. Многих обуял страх. Забормотали дрожащими голосами. Забились в углы. Приготовились к смерти. Почему? Потому что они уже трупы. Ветер, развеявший солдат, развеял и их. Они легки, как тени, роющие в земле норы. Мертвецы, солдаты. Свет скоро уплотнится. Жара усилится, затвердеет, как металл, станет шелушиться. Глаза раскроются и увидят лишь легкую разреженную землю. Яркий дневной свет будет излучать правду. Смерть?

Моя мать (тогда она еще была жива):

— Ты родился в день, когда дядя вторично вступал в брак. Я была у него, помогала. Неожиданно начались схватки.

Я спросил:

— И сколько, выходит, мне лет?

— Когда умер каид Беллах, ты был уже у меня в животе. Это точно. Твое сердце уже билось во мне.

— Ну так сколько мне лет?

— Родила я, значит, когда дядя женился во второй раз. Ровно за год до большого голода.

Мой отец (он еще тоже не умер):

— Тогда был потоп, пришла вода от Черного Камня. У кривого Али утонули дети.

— Ну и сколько, получается, мне лет?

— Спроси у матери.

— А сколько лет тебе?

— Всевышний знает. Как родился, с тех пор и живу. Когда я взял в жены твою мать, имамом у нас был еще Хасан. В тот год было много дождей. Случилось наводнение. Молния попала в смоковницу.

Кто может, пускай живет, пока силы есть. Кто не может, пускай умирает. Нужно ли утесу, дереву, горе знать свой возраст? Все дни похожи друг на друга. Все слова. Сегодня я есть, завтра меня нет. Переживу один день, другой… В Мехди умерла при родах Аиша. За три месяца это четвертая женщина, которая отправилась на кладбище вместе со своим ребенком. Жила-жила. А теперь ее нет. Лишь камни не знают смерти.

Другой: иностранец, он там вместе с теми, кого убили солдаты. Их кости перемешались; солнце, ветер их выскоблили. Так и белеют вместе. Не различишь, где чьи. Стервятники расчленили, растащили на куски их трупы, птицам тоже все равно, где кто. И гора не делает различий. И солнце, и ветер. Человек зашатался от удара. Собрал все силы, замахал руками, словно хотел прорубить воздух. И не упал. Пошел дальше. Пошел, бормоча себе под нос. Лицо его стало свинцово-серым. Что-то хрустнуло в нем. И тут я почувствовал облегчение.

В поле раздается стрекотание кузнечиков. Черные зубцы скал вырисовываются на фоне пепельного неба.

Чтобы противостоять этому небу, надо обратиться в камень. Чтобы устоять под жалящим солнцем, надо обратиться в камень.

И пусть земля скроется под огненным покрывалом и не останется от нее ни следа.

Родители Мулуда за семьсот дуро нашли ему в соседней деревне невесту. Но погонщики мулов, с которыми она ехала, похитили ее. А потом за пятьсот дуро выдали замуж в другом месте. Мулуд и его семья потребовали деньги обратно. Родители девушки заявили, что они тут ни при чем, да им и нечего отдавать.

— Тогда пусть отдают невесту, — решила семья Мулуда.

— Мы полагаем, ей и там хорошо.

Чего ради им усложнять свою жизнь!»

Почему им так приспичило его женить? — не может взять в толк Лабан. И разве он уже не женат? Куда делась Рашида? Он ищет ее повсюду. Рашида! Или ее нарочно убрали от него? Но кто посмел? Его домашние? Родные: мать, отец, дядья, тетки? Его друзья? Не может быть. Она скрывается, почуяв сговор.

Он против, он не одобряет этот план. Он знает…

Он знает, что ему не уклониться. И всякий протест с его стороны тщетен. «Так как наступил вечер, предначертанный судьбой». Он рассуждает сам с собой: «Что такое брак? Чистая формальность, и ничего больше. Не будем глядеть на вещи мрачно, и чем скорее обстряпаем дело, тем скорее я стану свободным». Он уверен, что выбрал наилучшую защиту. Он уже видит, как, помаявшись немного, сбросит с себя цепи. И сразу с этим покончит. Но сначала ему подводят лошадь и заставляют вскарабкаться на нее. Таких зверей Лабан видел лишь в богом забытых деревушках. До него дошло. По прекрасному давнему обычаю они вызвались устроить свадебное шествие. Пустое дело. Надвинув на глаза белый шелковый капюшон бурнуса, он гарцует среди толпы кричащих и пляшущих под дикую музыку гостей и зевак. Лошадь под ним не стоит на месте, подскакивает, как угорелая, от шума петард, от бенгальских огней, взвивающихся из-под копыт. Его возят по городу, как мощи. Приходится переносить весь этот гам, запах пыли, резкие скачки коня.

Наездившись вдоволь, они очутились перед домом, где намечалось справить само празднество.

Лабана спускают на землю. Товарищи в избытке рвения поднимают его на руки и несут к спальне для новобрачных, разве что в постель не кладут. И — удивительная вещь — там никого, тишина. Он, оказывается, один… нет… кто-то сидит, не шевелясь, в углу, лицо скрыто фатой, вышитой золотом, темные руки в кольцах с кабошонами сцеплены, грудь сжимает жесткая сверкающая ткань кафтана, вся в драгоценных камнях. Лабан никогда не страшился одиночества, но эта картина сразила его. Сил нет устоять на ногах, он валится на пол, успевая, правда, заметить про себя: «Неисправимый кретин. Я всегда думал, что ты неисправимый кретин. Так на поверку и вышло. В такой ответственный момент взять и шмякнуться в обморок!»

Та, под фатой, конечно, попытается прийти на помощь, закричать, позвать людей, предпринять что-нибудь. Ничего подобного. Вся в золоте, женщина — кто это может быть, как не женщина? — словно манекен, не двигается с места, когда Лабан валится ей под ноги. Свечка, которую он должен был загасить, войдя в спальню, подожгла лежащую рядом бумагу, и та теперь распространяет удушливый дым. Новобрачная словно ничего не замечает.

К счастью, снаружи гости выражают свое нетерпение. Время от времени они лупят кулаками в дверь, отпуская обычные в таких случаях шутки. Так как Лабан не отвечает и не появляется в дверях с победоносным видом, гости барабанят еще сильней. В конце концов его по всей форме предупреждают, что сейчас применят силу. Лабан никак не показывает, что слышит. Его сковывает чудовищная вялость. Гости ломают дверь.

Ужас, обуявший всех после того, как они увидели, что он лежит, распластавшись, на полу, не поддается описанию. Везде в доме царит суматоха. Ходят слухи, что он при смерти и даже уже умер. Естественно, о празднике, о развлечениях речи нет. Гости, забыв чувство долга, видят в случившемся удобный повод улизнуть, прихватив подарки. Среди них Иса, который к тому же, уходя, нагло помахивает своим банковским билетом перед его носом.

После первых минут замешательства кто-то предлагает исцелить Лабана, перенеся его тело к мавзолею Сиди Хабака.

— Это дело рук демонов, — утверждает этот человек (не знаю уж, мужчина или женщина). — У мавзолея святого они выйдут из него.

Но вновь слышит Лабан другой — прежний — голос:

«Палимая земля. Источенная ветрами. Иссушенная. Здесь что-то должно завершиться. Но и начаться нечто такое, что не имеет имени. Сотворенное из самого твердого, непроницаемого для взора материале. Оно скитается пока по полям да по оврагам, прорезающим поля. По зубцам гор, по высыхающим руслам рек, где лежат белые кости. Ожидание конца и ожидание начала. Я тоже жду. Куда ни глянь — камни, пыль, ветер, солнце. Но это и есть конец. И начало. Я знаю, где все должно обрести конец. Среди остроконечных горных вершин, на которые низвергается ослепительный свет. На их склоны солдаты бросили тепа своих жертв. Светило солнце, мы же продолжили свои путь вслепую. Мертвые остались лежать там, впитывая в себя запах перегретого щебня и полыни. На многочисленных этих вершинах по-прежнему обитают лишь великие духи воздуха. В былое время кружились над горами мрачные птицы. Их можно увидеть и сегодня. Тех же птиц. Ничто не изменилось.

Со лба у меня стекает пот — на глаза, на все лицо. Словно кровь течет не под кожей, а по коже. Я не надеюсь, что станет легче. Какое уж там легче. Приоткрываю один глаз, прикрываю другой. Моргаю. Пытаюсь сделать наоборот: закрытый глаз открыть, открытый — закрыть. Башир глупый. Три дня топал, нес кур на рынок. А потом еще три дня на обратную дорогу. Выгадал десять дуро. На что они ему сдались, эти деньги? Из огненных зрачков, каждый из которых, прежде чем расплавиться, проникает в меня, подобно жалу, текут капли. Кровь в моих жилах почти свернулась, едва сочится. Если бы она могла совсем высохнуть, превратиться в пыль… Жалкая мечта для камня — желать, чтобы его оросила кровь. Пусть смута этого мира настигнет меня. Мои глаза уже не знают, что перед ними.

День вращает свой жернов. Я тоже вращающийся жернов. Эти горы, земля, солнце словно в бреду. Во множестве изрыгают они обезумевших птиц, ветви огня. Птичьи крики обрушиваются на поле градом мелких угольков. Один мой глаз открыт. В небесной глубине проплывает скопление черных точек. Пот — моя кровь — маской затвердевает на лице. Сколько времени она будет сохнуть? Сколько времени принимать форму? Все живущее облачено в форму. Если форма изменяется, исчезает то, чему она придает жизнь. Форма может обойтись без жизни, но никак не жизнь — без формы. На ней печать вечности. Длиться, никогда не прекращаясь. Обрести нетленную форму. Согласиться со своей гибелью. Я гляжу прямо перед собой. У горизонта та же гряда гор, стоящих на страже, но что они охраняют? О господи, что? Я лежу, вцепившись в землю. Не двигаюсь. Пускаю корни. На коже выступает кровавый пот. Скоро уже. Скоро мое тело, из которого вытечет вся кровь, обратится в сланцевые пластинки, отвердевшую породу, гальку, туф. И пусть ползет по мне кто хочет. Ни одно насекомое не сможет укусить камень. И пусть мои глаза облепят мухи, пусть птицы прилетят их выклевать. Это уже будут не глаза, а каменные наросты.

Я могу пока пошевелить ногой, рукой, повернуть голову. Но память уже окаменела. Что бог? Я не чувствую его взгляда, прикосновения пальцев, не вижу лица. Ничего не говорящее слово, что-то вроде шифра. Может, этот палящий зной, сжигающий поля, и есть бог?

В самом центре пламени я различаю танцующую огненную тень. Она несется вскачь. Потом вновь принимается кружиться в танце. Наступает на меня. Я думаю: „Как только она доберется до меня, я превращусь в безжизненный труп на голой земле, терзаемой солнцем“. Я жду. Считаю прыжки, которые то отдаляют тень, то приближают ее ко мне. Она словно балансирует между невоспринимаемыми мирами. Небо сопровождает ее в полете. Рядом с ней оно еще больше бледнеет. Вот она дотрагивается до меня. Моя мысль теперь подобна окаменелости внутри камня.

Тень останавливается, кладет что-то у моих ног. Я размыкаю веки. Смотрю.

Горсть черных оливок в миске. А сверху кусок ячменной лепешки.

В глубине глаз моего самого младшего сына светится улыбка.

— Позавтракай, папа. Позавтракай.

Я наблюдаю за ним. Он все улыбается.

— Позавтракай.

Ты улыбаешься, дитя, не замечая бездны, которая тебе угрожает. Не поступай необдуманно. Надо узнать… понять… Хотя какая разница.

Стой, где стоишь, и пусть твои ясные глаза улыбаются, их речь не столь невозможна, как речь, составленная из слов. Умершее боится не смерти, оно боится жизни.

Он понял. Я благодарно кивнул головой. Его черная тень исчезает так же, как появилась. Мы обернулись посмотреть на мертвецов, лежащих на склонах гор, куда их бросили. Местами у них уже проглядывали кости. Птицы-людоеды кое-где уже вырвали куски мяса. Мы так и оставили там трупы. Я обращаюсь к младшему сыну в его далеко, где все окружено голубым теплым свечением: „Тебя направила ко мне твоя мать, смерть, это она прислала лепешку, оливки. Она сказала тебе: иди. И ты пришел, прибежал, любовь ко мне подгоняла тебя. Ты долго улыбался, потом пожелал и мне почивать в мире. Земля будет мне пухом. Разбушевавшись, демоны воздуха могут погнаться за мной. Но вот я добираюсь до жилищ пустоты“».

Лабан чувствует, что его поднимают на плечи, и вот он вместе с друзьями и родственниками отправляется в путь. В мавзолее Сиди Хабака его опускают, как и полагается, прямо в гроб святого. Кругом свечи, как при ночном бодрствовании у тела покойного. Члены семьи и все остальные ждут, что произойдет дальше.

А где же его новая супруга? О ней совсем забыли, оставили дома.

Затем к гробу, глядя строго перед собой, приближается человек, появление которого здесь никому из присутствующих не кажется неуместным. Он наклоняется и хватает Лабана за плечо. Лабан ошеломлен, он вскакивает, как был, в брачной одежде, и узнает в незнакомце преследовавшую его тень.

«Я лежу под палящим солнцем. Я словно мертвое дерево, которое обжигает солнце. Я бодрствую, как бодрствует камень. Мир вокруг меня двоится. Ничто уже не погасит пожар. Память умолкла. Куда ни глянь, все переливается, колеблется. Выжженный, безмолвный, бесплодный, суровый мир, где все силы иссякли.

Я тут. Я не сплю. И не вижу снов. Но мне смешно, мне смешно, потому что я знал, что случится дальше. Мое тело было всего лишь мираж, химера, говорившая „я“. Теперь оболочка порвана, и я свободен. Я устремляюсь к солнцу, к мерцающей бледной пустыне. Я исчезаю среди прижавшихся к земле серых пиков, валунов, погруженных в задумчивость на равнине, безропотно и бесстрастно принимающей тяжелый свет с небес. И дальше, дальше. Я — тень от солнца, воплотившаяся в смертный страх. Не знающий преград. Дробящийся на тысячи человеческих существ. Целый мир. Все люди один за другим будут принесены ему в жертву. Куда вы только ни посмотрите — вперед, назад, — везде вы встретитесь взглядом со мной».

3

— Однако все, что нас окружает, устроено в расчете на понимание.

На удивление сдержанно приняли непритязательное изложение Жаном-Мари Эмаром своих взглядов. Он не мог этого не заметить, А ведь Жан-Мари рассчитывал, что, доверившись им, он заслужит одобрение. И теперь Жан-Мари был немало удивлен: Камаль глядел насмешливо, вызывающе, это было ясно как божий день, а Хаким Маджар, казалось, пребывал в замешательстве, почти и не скрывая досады.

— Что вы сказали? — переспросил Хаким.

— Все, что нас окружает, устроено в расчете на понимание. Жизнь существует, лишь поскольку обладает смыслом, — повторил Жан-Мари.

Тут до него дошло, что друзья могут истолковать его слова превратно. Жану-Мари стало бесконечно жаль, что он вообще затеял этот разговор. Тем более что он решил, будто Марта может обидеться и на его тон, обидеться и за мужа, и за своих теперешних соотечественников, каковыми стали для нее алжирцы. У него было достаточно времени для сожалений, так как Маджар решился ответить лишь после долгого размышления:

— Мы к этому еще, увы, не пришли. — Он пододвинулся вперед на своем стуле, согнув колени. — Начать с того, что у нас голод убивает мысль в зародыше. Мысль в любой форме. Жизнь косит наших Пастеров, Прустов, Дебюсси до того, как они становятся Пастерами, Прустами, Дебюсси, до того, как они успевают созреть. И потом, появись у нас люди башковитые, способные оценить наше положение, и снедай их тревога, они тревожились бы сейчас о том, как бы занять наилучшее место и побыстрее разбогатеть. Я не говорю о тех, кому тревога скручивает внутренности и сокрушает всякое стремление к пониманию. Эти не в счет. Когда-нибудь, как знать, и мы испытаем незаинтересованное, чисто интеллектуальное волнение при обращении к вопросам метафизическим. Но когда это еще случится? Я сам не хочу отыскивать объяснение очень многим вещам. Понимать! Каким бы простым и очевидным ни представлялось вам это требование, оно свидетельствует о том расстоянии, которое нас разделяет.

Камалю эта речь подспудно напоминала другую, он не сразу решил, какую именно, пока эхом не отозвался в его мозгу голос доктора Бершига.

— Все так, — признал Жан-Мари. — Тем более я считаю, что в современном мире, не в пример прошлым годам, мы можем спастись вместе, вместе сделать скачок вперед. В наше время никому не позволено обособляться от других под тем предлогом, что они развиваются слишком медленно или слишком быстро.

— Мне кажется, вы увлеклись.

— А желание властвовать! — бросил Камаль. — С ним-то как?

Сбросив с себя ироническую маску, он в забавной растерянности таращил глаза, смахивая при этом на ночную птицу.

В Алжире люди навешают друг друга, не дожидаясь особого приглашения. Хозяевам, если их волнует их доброе имя, приходится идти на любые ухищрения, лишь бы ублажить незваных гостей. Жан-Мари, однако, заколебался, когда, пообедав с ним, Камаль предложил пойти проведать Хакима Маджара. Жан-Мари в таких случаях не мог — да, видно, и никогда не сможет — подавить в себе чувство, что он как бы незаконно вторгается в чужой дом. Ничего тут не поделать. Кроме того, утром он разговаривал с Мартой и теперь ждал, согласится ли в принципе ее супруг побеседовать с ним. Не прослышал ли об этом Камаль и не хотел ли он из коварства привести его «до того», чтобы самому присутствовать при разговоре? Предложение Камаля выглядело подозрительно; сомнения охватили Жана-Мари в тот же вечер и, по правде сказать, смутили его. «Кто поручится, что это не так?» И все-таки сомнения казались малообоснованными. Как бы то ни было, именно при Камале Жан-Мари меньше всего хотел вести с Хакимом Маджаром разговор, на который так надеялся. Теперь Жан-Мари знал, сколь безмерен скептицизм Камаля.

Полагая смутить Камаля вопросом, Жан-Мари сказал:

— Я-то с удовольствием. Но как мы объясним свой приход?

— Как это на тебя похоже. Все-то ты хочешь объяснить. А мы придем просто так. Чтобы навестить старых друзей, повода не надо. Когда ты только это усвоишь?

Камаль был так откровенно весел, что Жан-Мари уже не сомневался: его друг что-то затеял. И не сознается. Это было в его духе: не снисходить до объяснения своих поступков, а если вдруг причины выйдут наружу, ни в какую их не признавать. Жана-Мари томило искушение выяснить, что задумал его приятель, который сейчас все реже и реже — Жан-Мари это знал — бывает у Маджара, Во многом из любопытства Жан-Мари в конце концов согласился. Отнюдь не из простой вежливости Марта обрадовалась, увидев его второй раз за день, — неожиданность для нее, по-видимому, оказалась приятной. Хаким Маджар тоже обрадовался, горячо пожал им руки. Такой прием тронул Жана-Мари.

Он удивился резким словам Камаля о жажде властвовать, которые тот брякнул с нескрываемым вызовом; у Жана-Мари даже руки зачесались взять и взъерошить тщательно приглаженные, мягкие волосы Камаля (не то что грива Маджара), как он всегда делал, когда Камаль нес чепуху.

Но он лишь с улыбкой ответил:

— Жажда власти у западных наций все же не такова, чтобы довести их до самоубийства.

— Такова.

— Уже нет. Сокрушительные поражения научили нас мудрости. Преимущество добрых отношений становится для нас все более очевидным.

— Хотелось бы верить… — начал было Хаким, но Камаль перебил:

— Смешно слышать, будто поражения чему-то могут научить людей. А уж тем более общество. И довод о самоубийстве не убеждает. Известно, что при определенных условиях стремление к самоубийству у народов возникает столь же естественно, как и у отдельного человека.

Жан-Мари вновь взглянул на Камаля. С удивлением подняла глаза и Марта; она сидела в том же льняном, отливавшем голубизной платье, в котором была утром, сидела, подавшись вперед, скрестив руки, положив ногу на ногу.

Хаким Маджар невозмутимо, словно его и не перебивали, продолжил:

— По-моему, разницы особой нет. Несоизмеримость капиталов, несоизмеримость ресурсов — все это почти механически, именно почти механически, всегда будет давать вам преимущество. И при самых лучших намерениях мы снова натолкнемся… мы окажемся разделены соотношением сил, и каждый просто укрепится в своем лагере. Народы понимают лишь язык силы.

И, подумав, добавил:

— Сотрудничество, если оно вообще возможно, осуществлялось бы на ваших условиях. Я вовсе не хочу сказать, что выгодно было бы только вам. Но вы прежде всего, а не мы установили бы его форму, определили направление, и любое отмеченное нами достижение было бы, по существу, вашим достижением. И это в порядке вещей, потому что на вашей стороне сила, вы олицетворяете собой прогресс. Конечно, и нам кое-что перепало бы. Но при этом мы потеряли бы себя. Такова цена. Очевидно, что ни одно из требований, которые определили, обусловили бы это сотрудничество, не отвечало бы нашим глубинным потребностям. Полагаю, нашим чаяниям оно бы даже противоречило, заставило бы нас отречься от них.

Он встретился взглядом с Камалем, но так и не понял, согласен ли тот с ним, потом посмотрел на Марту, на Эмара, снова на Камаля, затем встряхнул красивой, словно высеченной из камня головой, слегка напоминавшей голову привыкшего к суровой жизни воина, и сдержанно улыбнулся:

— Впрочем, большая ли это потеря — потеря души! И то сказать, душой сыт не будешь.

В первый момент у Жана-Мари возникло намерение опровергнуть доводы Маджара. Но, дослушав его до конца, он уже не знал, как поступить. Однако само его молчание, по мнению Жана-Мари, слишком явно говорило о согласии.

И тут Камаль вскочил на ноги:

— А возможно ли вообще стать сытым, не пожертвовав душой? Вот вопрос. Допускаю, что, запродав душу, мы наполним желудок, но, наплевав на желудок, так ли уж точно мы сохраним душу? Сомнительно. Продвигаясь вперед, я потеряю душу, а если буду топтаться на месте, голод возьмет надо мной верх. Что же мне делать? Подобно буриданову ослу, до конца своих дней уклоняться от выбора?

Горячность Камаля позабавила присутствующих. Лица разгладились, и накалившаяся было атмосфера немного разрядилась.

Камаль между тем с невозмутимым видом, не замечая, какое впечатление производят его слова, гнул свое:

— Душа! Что такое душа? Простая гипотеза, которую принимают, чтобы чем-то отличаться от простой дворняжки? Или нечто действительно существующее? И тогда это уже не шутка. Задачка мне представляется не из легких. Задачища. И не просто трудная, а единственная, которая достойна меня, жалкого червя с еще более жалкой земли. Но подозреваю, братец Камаль, сильно подозреваю, если только ты не дурак, что тебе она кажется прежде всего удобным предлогом, чтобы ничего не делать.

И он нарочито громко рассмеялся, придав тем самым своим речам шутливый оттенок.

— Я понимаю. Как мы прикипаем сердцем к лохмотьям, которые долго носим, так мы привыкаем и к этой потрепанной, старой, дорогой нам вещице, и нам трудно было решиться поменять ее на… Да что я говорю, мы вовсе не собираемся ее менять. Наоборот, чем больше она расползается по швам, тем больше мы к ней благоволим; мало того, самыми изношенными местами мы более всего дорожим. И все же, вместо того чтобы бесплодно надеяться прикрыть ею нашу наготу, взглянем хоть раз трезво. Говорю вам: давно уже пора распрощаться с этой реликвией. И переодеться в другое.

И, замолкнув, Камаль с наигранной степенностью уселся. Друзья зааплодировали.

Камаль обернулся, приняв свой прежний вид. Смеясь вместе со всеми, он повторил:

— Хоть раз взглянем трезво.

И, больше обращаясь к Хакиму, добавил:

— Думаю, жизнь не знает подобных затруднений. А вы как думаете? Это говорило бы скорее о недостатке у нас воображения.

— Или о желании вместо одной проблемы подсунуть другую. — Хаким Маджар, который не походил на человека, чьи убеждения легко поколебать, не преминул уточнить: — Вы нам предлагаете не переодеться, а напялить сверху ливрею.

— Согласитесь все-таки, что душа — лишь один из параметров, и было бы разумно, было бы осмотрительно испытать его истинность с позиций сегодняшнего дня. А хоть раз мы это сделали? Не сделали. Так попытаемся. Попытаемся, чтобы хотя бы выяснить, не простая ли это погремушка, которую однажды по злокозненности нам прицепили. И если убедимся, что душа — такое драгоценное и нетленное достояние, как утверждают, какой урон мы нанесем ей своей проверкой? И стоит ли, скажите, так волноваться по этому поводу? Но если она не выдержит проверки, значит, она — вещь не столь бесценная, не столь превосходная, как принято считать, что надо будет признать со всеми вытекающими отсюда последствиями. Давайте побьемся об заклад. Разве мое предложение не законно?

Жан-Мари видел, что, по мере того как Камаль развивал свою мысль, в глазах Маджара под нависающими надбровными дугами все ярче разгорался лукавый огонек. При слове «заклад» Маджар уже не сдержал улыбки.

— В вашем предложении угадывается администратор, и вы меня убедили по крайней мере в одном: сами для себя вы этот вопрос решили, выбор сделали. Я далек от того, чтобы вас упрекать. Да и по какому праву? Но мне особенно любопытным представляется то, что вы полагаете, будто эту проблему можно разрешить путем словесной перепалки. Нельзя не заметить: про себя вы считаете ее надуманной.

Намек на его администраторские функции бесспорно польстил Камалю, а ответ Маджара порадовал. Слегка приподнявшись, Камаль хлопнул себя по бедрам и снова уселся на место.

— Правда?

— Правда.

— Я из тех, кто продал душу дьяволу.

— Поживем — увидим.

Камаль не усмотрел в этих словах Маджара дурного смысла, как и Маджар, поневоле включившийся в игру, не видел повода для осуждения веселого расположения духа Камаля.

— Я из тех, кто полагает хорошее функционирование машин более полезным для спасения души народа, чем хорошая молитва. И что тут плохого?

— То, что роль человека сводится к обслуживанию машины и сам он становится орудием другого орудия.

Резко обернувшись к Жану-Мари, Камаль сказал:

— Видишь, мы скоро, как и вы, превратимся в рабов того, что сами же произвели.

Потом снова уставился на Маджара:

— Вы думаете, наши соотечественники могут быть еще несчастней, еще обездоленней, чем сейчас; сейчас, когда совершенно нет причин бояться будущего, в котором, по вашим словам, будут царить машины и нас подомнет под себя прогресс. Вы допускаете, алжирцы действительно могут что-то потерять, попытавшись таким способом покончить с бедственным положением? Не станете же вы отрицать, что историческая необходимость, во всяком случае, уже поставила перед нами эту проблему, и она должна быть решена, хотим мы того или нет.

Камаль говорил, сохраняя улыбку в уголках губ, но взгляд у него теперь был напряженный.

— У нас нет другого выхода, мы не можем долее выбирать, что для нас предпочтительнее, отказываться от возможности свести на нет каше отставание, избавиться от их владычества, перестать унижаться перед ними, — он кивнул в сторону Жана-Мари, — а для этого нам надо без оглядки, целиком посвятить себя делу технического развития страны. Побороть Запад его же оружием или исчезнуть с лица земли — третьего пути нет. Мы уже раз признали свое поражение, когда, столкнувшись с более высоким техническим уровнем, в конце концов оказалась в положении угнетенных. Но из нашей отсталости, ставшей единственной причиной поражения, не следует, что мы неполноценные от природы. Что при таких же обстоятельствах предприняли русские, начиная с эпохи Петра Первого, или, ближе к нашему времени, китайцы? Завладели западной техникой, освоили, приспособили к своим нуждам, к своему складу ума. Им удалось не только отбить атаки империалистов, которые иначе стерли бы их в порошок, как это случилось с другими народами, но и обеспечили себе необходимое улучшение условий жизни. Почему бы и нам не попробовать?

— Они заполучили себе коммунизм, — возразил Маджар.

— Коммунизм! Добрались и до него! Ну и что? Если коммунизм — одно из средств, которое надо перенять у Запада, чтобы самим продвинуться вперед и одновременно взять верх над Западом, почему бы не принять и его?

— Ну уж…

— Нет, давайте рассуждать логично, почему не принять? Знаете, манерой говорить, излагать свои мысли вы ужасно напоминаете…

Маджар невозмутимо взглянул Камалю прямо в глаза, словно не замечая его развязного тона и никак не давая понять, интересует ли его, что Камаль скажет дальше. Тот же немедленно воспринял его молчание как призыв продолжать. Но по каким-то неуловимым признакам, по лукавству, по решительности во взоре можно было с уверенностью предположить, что он не остановился бы в любом случае.

— …напоминаете одного моего знакомого. Просто поразительно — иногда мне кажется, будто я слышу его речи. Вы его тоже должны знать.

Маджар по-прежнему не сводил с него глаз.

— Знать хотя бы по имени.

Немного поинтриговав присутствующих, Камаль наконец бросил:

— Доктора Бершига.

Маджар чуть заметно поднял брови, так что Жан-Мари, который при упоминании доктора Бершига навострил уши, подумал, не привиделось ли ему это. Глядя на сохранявшего хладнокровие Маджара, Жан-Мари отметил вдруг про себя всю странность этой сцены, и внезапно его осенило. Не он, не его беседа с Мартой, как ему казалось поначалу, послужили причиной их визита; у Камаля были свои расчеты. И хотя Жан-Мари не мог разгадать, в чем они заключались, какие цели тот преследовал, все же ему представлялось, что он понял, куда Камаль клонит. Камаль привел его сюда не без задней мысли, но воспользовался он присутствием Жана-Марн несколько иначе, подспудно сознавая, что приход Жана-Мари будет приятен расположенным к нему Марте и Маджару и при нем они будут более откровенны. Жан-Марн голову бы дал на отсечение, что Камаль пришел заставить их признаться в чем-то вопреки их воле. Но в чем? И почему он пристегнул сюда доктора Бершига? Какое отношение ко всему этому имеет доктор? Жан-Мари расхохотался бы при мысли о таких уловках и ухищрениях, если бы не опасался вызвать всеобщее изумление и показаться чудным.

Демонстрируя свою последовательность, Камаль Ваэд возвратился к прежней теме:

— Скажу откровенно; по-моему, нам следует перенять, правда, не идеологию коммунизма, а его методы.

— Трудно допустить, чтобы спасением мы были бы обязаны коммунизму, пусть даже выхолощенному. Да что там трудно — невозможно.

Выдержка не покидала Маджара, когда он отвечал с неестественной настырностью наседавшему на него Камалю.

— Для меня это только средство, которое принесет нам выгоду, — сказал Камаль. — Могу ли я быть за или против самолета, как средства передвижения, в сравнении с кораблем, поездом, автомобилем? Нелепо и спрашивать. То же самое и с коммунизмом.

— Должен признаться, ваши рассуждения ставят меня в тупик, кажутся сомнительными. Примкнуть к коммунизму только в расчете на барыш недостаточно, он должен воодушевлять.

— Прошло время, когда в него обращались как в новую веру. Может, в самом начале так и было. Сегодня приходится засвидетельствовать, что даже русские, а за ними и китайцы трезво стали глядеть на коммунизм: как на рычаг, двигательную силу, позволяющую идти вперед. Они освободили его от мистики, которой окутали коммунизм первые революционеры, освободили к своей чести. Обращение в новую веру, муки совести, исступление борьбы — все это кануло в Лету. Важно, хотим мы выпутаться из нашего теперешнего положения или нет. И если хотим, придется признать, что коммунизм обеспечил бы нам эффективные пути и средства для достижения цели.

— Мы в состоянии сами заручиться такими путями и средствами, не принуждая себя принимать учение, противоречащее нашим взглядам.

— Если вы имеете в виду демократию на западный манер, то она нам ничего не даст. Построить либеральное общество у нас уже невозможно. Нашей истории предстоит обойтись без этой главы. Либерализм стал привилегией богатых, и если предположить — чисто умозрительно, конечно, — что Европа с Америкой помогут нам привить подобную демократию в нашей стране, сделают они это, в лучшем случае, дабы превратить нас в потребителей жвачки, кока-колы и прочей ерунды или найти здесь дешевую рабочую силу.

— Все это лишь домыслы.

— Любое суждение о конкретном состоянии дел в какой-то степени домысел. Мы даже вольны закрывать глаза на эти проблемы. Или отнестись к ним с пренебрежением. Сами проблемы, однако, не исчезнут Мы сегодня как раз и платим за наше многовековое равнодушие к ним.

От Жана-Мари не ускользнуло, что более высокая общая культура и университетская выучка, которыми благодаря гибкости ума Камаль умел пользоваться наилучшим образом, и причем в самые необходимые моменты, давали ему некоторое преимущество над Маджаром. Однако ни по знанию жизни, ни по способности к верным суждениям, ни по умению своеобразно выразить свою мысль давнишний однокашник его друга не уступал Камалю, хотя и был вынужден довольно рано прервать учебу «из-за бедности», как объяснили Жану-Мари, снабдив эти слова некоторыми подробностями, в частности рассказав, что бывший лицеист должен был начать работать в четырнадцать лет, занимаясь переписыванием бумаг в разных канцеляриях, и после нескольких лет подобного прозябания отправился попытать счастья во Францию, долго вел там жизнь простого рабочего, затем конторского служащего, вернее, отправлял обязанности в профсоюзе металлургов, в том самом парижском округе, где и познакомился с Мартой; утверждали, что он был тогда профсоюзным активистом и не упускал ни одного случая для самообразования, читал, сколько мог, и даже немного изучал философию, социологию, право.

— Допустим. Но неужели вы надеетесь, что за вами пойдет много народу, если завтра, пусть даже с благословения властей, вы начнете проповедовать коммунизм? Позвольте уж мне усомниться.

— Но все будет совсем не так, совсем по-другому! Проповедей теперь никто не читает. Мы лишь попросим русских или китайцев прислать нам нескольких инженеров, плановиков. Они составят положительный и отрицательный баланс наших ресурсов, подготовят уже наших, доморощенных специалистов. А потом нам останется лишь сосредоточить усилия в нужном направлении, а за подмогой дело не станет. И ни к чему будут политические кампании, ни к чему агитировать, рекламировать, все будет обсуждено и решено в рабочих кабинетах. Вы, смотрю, живете еще в ту эпоху, когда революцию делали на улицах. В наше время революцию совершают инженеры.

Маджар улыбнулся, но от замечаний воздержался. Камаль распалился еще больше:

— Увидите, рано или поздно мы примем эту программу действий. И лучше, если рано. Поверьте, идеологией тут и не пахнет. В наше время никому нет дела до идеологии. И русские, и китайцы ищут союзников в борьбе с врагами, которые для них еще слишком сильны; будем же достаточно умны, чтобы обернуть это себе на пользу. Всего лишь переманив потребителей у капиталистического хозяйства, существующего только за счет искусственного и безудержного стимулирования потребностей, они уже нанесут ему урон. А ты как думаешь, Жан-Мари?

— Я? — переспросил Жан-Мари, изрядно озадаченный неожиданным вопросом приятеля. — Меня беспокоил бы не коммунизм, как, впрочем, и не капитализм, а пренебрежительное отношение к человеку, его обесценивание, откуда бы оно ни исходило.

Ответ Жана-Мари не удовлетворил Камаля, и он счел за лучшее пропустить его мимо ушей.

— Капитализм знает лишь один закон и молится лишь одному — выгоде, — сказал он. — А моральные ценности — он делает вид, что чтит их, но лишь до тех пор, пока они льют воду на его мельницу. В то время как коммунизм не предполагает подобной сделки, не прикрывается маской духовности или какой-либо еще. Коммунисты не верят в бога, но они честны.

— Позвольте вопрос, — вступил Маджар.

— Задавайте.

— Не превратились ли вы в Париже немного, самую малость в коммуниста?

— Кто, я?

— Да, вы.

— Ни в коей мере.

— Странно. Это меня еще больше тревожит.

— Да что такое вас тревожит? И почему вас надо убеждать?

— Я ничего уже не понимаю. Это выше моего разумения.

— Вы полагаете? А по-моему, все яснее ясного.

— Так-то оно так. Но я никак не возьму в толк.

— Но каких объяснений вам еще недостает?

— Вы-то для себя все решили. Но у меня такое впечатление, что вы пытаетесь совместить две несовместимые позиции. Вы почитаете это в порядке вещей, а мне и впрямь чего-то недостает, я смущен до глубины души.

Замечания Маджара подействовали на Камаля необычно: если до этой минуты его дух, лишенный тяжести, беспрепятственно воспарял вверх и Камаль обнаруживал ясность ума, граничащую с вдохновением, и на редкость удачно отбивался, то теперь его, словно придавленного усталостью, одолела вдруг сонливость, придавшая его лицу отечный вид. Камаль вяло облокотился на спинку стула, и сил у него, казалось, хватило лишь на то, чтобы вполголоса пропеть:

Спешите, дамы-господа,

Спешите, подходите!

Пять кукол за десятку,

Человечка за трояк.

Жан-Мари неожиданно почувствовал себя как в первые дни или даже в первые минуты после приезда сюда; он словно бродил по городу, лихорадочная суетливость в котором, напоминая о минувших веках, странным образом соседствовала с непреодолимым одиночеством, угадывавшимся в образе женщин, закутанных в покрывала незапятнанной чистоты, в фасадах домов без единого окна, во всем этом призрачном мире, исступленно жаждавшем чистоты. В памяти Жана-Мари всплыло, как он в первый раз посетил мать Камаля, какая тихая, светлая, чистая была улочка, он как бы оказался в другом времени или, скорее, вне времени, и, хотя ни одно из окон голубых и белых домов, с беззаботным видом невозмутимо расположившихся на самом проходе, не отворилось, он вдруг очутился посреди толпы ребятишек, говоривших по-французски, но на французов не походивших — так на удивление непринужденно они выглядели, — которые вызвались показать ему дорогу к дому мадам Ваэд. Доведя его до открытой настежь тяжелой двери, окованной железом, они вместе с Жаном-Мари вошли внутрь, в прекрасный сад, обложенный белыми и зелеными плитками. Медленно струилась вода в бассейне. Никогда в жизни он не испытывал такой неловкости, как в эту минуту, окунувшись в полнейший покой. Послышалось шуршанье босых ног, вбежали девочки в длинных, до пят, платьях, но, увидев его, застыли как вкопанные. Одна обратилась к нему на безупречном французском языке, другая принялась выпроваживать ребятишек на улицу. Узнав, кто он, они отвели его в просторную, длинную комнату, где восседала женщина, похожая на древнегреческую статую — лучшего сравнения, которое передавало бы его тогдашнее впечатление, Жан-Мари подобрать не мог. Тут Жана-Мари поджидала еще одна неожиданность: мать его друга совсем не понимала по-французски. Без переводчика в первую беседу им было не обойтись. Жан-Мари не помнил, что именно он тогда говорил, помнил только, как слова сами собой слетали с языка и как мадам Ваэд то и дело прижимала руку к груди и повторяла:

— Камаль, Камаль. — И со скорбной улыбкой добавляла: — Париж.

В это мгновение он переставал слышать голос переводившего, лишь видел перед собой сияющие глаза, нежное, покрытое пушком лицо без каких-либо следов косметики. Привлекательная женщина, заботливая мать, безутешная вдова, горевавшая не столько о муже, сколько о сыне, которого отнял у нее Париж, — Жан-Мари не мог подавить в себе зависть к приятелю.

На столике с подносом из чеканного серебра появился чай с мятой — Жан-Мари такого никогда не пил — и пироги на меду. Ему все подливали да подкладывали, и Жан-Мари догадался, что он должен есть и пить и за отсутствующего друга; он так и сделал. Сквозь слезы мадам Ваэд улыбалась ему.

— Слышали наши последние новости? — с притворным недоумением бросил Камаль, отфыркиваясь, как после купания.

Он даже перестал напевать и скорчил такую рожу, что Марта рассмеялась:

— У нас — и новости? Какие же?

— Вы должны были слышать о них… о нищенствующих братьях.

Тут же посерьезневшая Марта ничего не ответила. Камаль между тем продолжал:

— Это люди, которые шатаются по деревням, подстрекая крестьян обобществлять свои земли. Представляете? А в последнее время им и этого стало мало. Теперь они уговаривают крестьян принять в свои ряды и безземельных феллахов. Конечно же, на время, в ожидании лучших времен. — Камаль язвительно скривил губы.

— До меня слухи доходили, — сдержанно отозвался Жан-Мари.

— Ты в самом деле в это веришь?

— Насколько я знаю, это в основном молодежь. Они пытаются…

— Ну и чего они добились?

— Мне о них известно мало, потому мне трудно сказать…

— Говорить пока рано, — вмешался Хаким Маджар. — Такой идее нужно время, чтобы пробить себе дорогу. Но она проникнута исламским духом.

— Она прежде всего утопична и ничего не сможет изменить, — возразил Камаль. — Так, минутная вспышка.

Маджар нахмурил брови, как он обычно делал, погружаясь в размышления.

— Не думаю. Наоборот, она, как мне кажется, отвечает глубоко укоренившимся у нас убеждениям.

— А новыми мы уже сыты по горло.

— …В ожидании лучших времен… Я лично никогда так не думал.

Камаль взглянул на Маджара столь же насмешливо, как минуту назад на Жана-Мари, и тот же вопрос сорвался с его губ:

— Вы что, и вправду в это верите?

Но, не дав Маджару даже рта раскрыть, сам же и возразил:

— Трепачи! Разве можно хоть на секунду представить…

— Я слышал по крайней мере об одном, который, по-моему, не трепач, и он не остановится на полпути.

— О ком речь, если не секрет?

— О Маджаре.

Камаль разразился радостным смехом, таким радостным, что одно удовольствие было на него смотреть.

— Ну, это человек, отмеченный печатью вдохновения! — И немного успокоившись, добавил: — Если только…

— Если только что?

— Если только он не вынашивает честолюбивые замыслы. При теперешнем клокотании страстей, не знаю уж откуда, то и дело выныривают сомнительные личности с нелепыми идеями. Происходят события, в которых мало кто разбирается. Ничего удивительного, если всякие прохиндеи пытаются ловить рыбку в мутной воде. А как по-твоему, Жан-Мари?

— Я считаю, это интересно, даже очень. Мне хотелось бы сойтись с этими братьями поближе.

Камаль бросил на друга быстрый взгляд, в котором Жан-Мари уловил предостережение.

— Они того не стоят! Такие люди тянут нас назад. Надеюсь, со временем многие оценят опасность подобного лицемерия.

— Вы слишком суровы к нам, — только и сказал Маджар.

— Прошу прощения. Я всегда раздражаюсь, когда слышу о таких вещах. К тому же ума не приложу, почему им придают значение. По-моему, такие вещи и существуют, покуда о них говорят. Нищенствующие братья! Название в самый раз вы себе придумали. У нас в крови клянчить милостыню, без этого мы не можем. Это проклятие будет тяготеть над нами всегда.

Заметив, что его слова встречены молчанием, Камаль изобразил вспышку веселья.

— Право же, горбатого могила исправит! Чего ради я так разбушевался из-за безобидных чудаков? Вы хоть на меня не обиделись, Маджар?

— Нет, нет, не беспокойтесь.

— Видите ли, мне кажется, будто вы, то есть вы все, нищенствующие братья, прекрасно воплощаете собой нашу неспособность отыскать разумное, действенное решение проблемы. Хуже того, я нахожу недостойными все эти обращения одновременно и к магии, и к темным инстинктам, и к сердцу ближнего. Протягивать руку за милостыней? Какой бы ни была причина, это принижает вас. По мне, было бы великодушней дать человеку умереть, чем спасать его благотворительностью. Если на деле, а не только на словах уважать себя и других. Разве у них, — и он ткнул пальцем в Жана-Мари, — стали бы отделываться разговорами или ничего не значащими поступками? Да никогда. Они скажут скорее «счет дружбы не портит» там, где мы с достоинством, но не веря самим себе, любим изрекать «камень из рук друга дороже яблока». Ох уж этот камень! Если бы он мог превращаться во что-нибудь еще, он превратился бы не в яблоко или в какой другой плод, освящающий наше лицемерие, а в ядро, прикованное цепью к нашим ногам. Я и в самом деле спрашиваю себя — как мы еще в состоянии глядеть друг другу в глаза?

— Милосердие обжигает, заставляет кровоточить сердце того, кто его оказывает, и того, кому оказывают, — промолвил Маджар.

— Вот именно! Но совершенно впустую.

— Надо суметь взвалить груз на плечи и выдержать его.

Камаль побагровел, помрачнел и наконец как бы замкнулся в себе, отметая тем самым последнее рассуждение Маджара.

«Это тайна, и она канет в небытие», — подумал Жан-Мари.

Но вскоре губы Камаля расплылись в некоем подобии улыбки. Он попробовал пошутить:

— Впрочем, что же сердцу еще делать, как не кровоточить?

Вдруг Жан-Мари оперся руками на стул и, перенеся на них всю тяжесть тела, выпалил:

— Я решил остаться здесь.

И угодил под перекрестный огонь взглядов.

— Я останусь, даже если ходатайство о продлении моей командировки отклонит министерство. Я хотел бы работать здесь, внести свой вклад…

При каждом движении головы прядь волос, опустившаяся на висок, взмывала в воздух. Жан-Мари не обращал на нее внимания. В его лице, казалось, читался вызов, а взгляд словно узрел вдруг самую суть вещей. И его голос, особенно голос, хотя он и изменился всего лишь самую малость, звучал странно. Он чуть заметно вибрировал от легкой внутренней дрожи, пронимавшей Жана-Мари.

Марта, Маджар и особенно Камаль — прежде всего он — ждали, не сводя глаз с говорившего.

— Вот, собственно, и все, — сказал Жан-Мари, откинувшись на спинку стула.

Но тут же быстро добавил:

— Я хочу остаться французом, но, ни от чего не отрекаясь, жить и работать здесь.

Камаль протянул ему руку, и Жан-Мари дружески хлопнул по его ладони.

— Это ваше право, — сказал Маджар.

Жан-Мари в волнении поднялся. Какое-то мгновение он, казалось, не знал, что ему делать. В конце концов взял стакан с чаем и выпил. Потом произнес:

— Уже поздно. Мы злоупотребляем вашим гостеприимством.

Он видел, что Камаль рад не меньше, чем Марта с Маджаром.

— Нам пора уходить, — обратился Жан-Мари к приятелю.

И немного судорожно повторил:

— Страшно поздно. Вам следовало бы нас выставить.

Маджар и Марта протестующе подняли руки.

Жан-Мари шел спящим городом к себе домой, он никак не мог опомниться от того, с какой решительностью объявил о своем решении, не оповестив предварительно даже Камаля, хотя ему, как другу, он должен был сказать первому. Жан-Мари не узнавал себя, он не стал бы отрицать, что только что, у Маджара, поддался некоторому возбуждению, что его распалили все эти разговоры; они приводили в замешательство, будоражили мысль, но порою казались и безрассудными. Он все менее и менее оказывался способным сдерживать непривычную лихорадочную дрожь, которая овладевала им во время подобных встреч. Жан-Мари, пожалуй, мог бы сказать, что полюбил здесь все: страну, людей, их возвышенные, пылкие души, их тайны. Но он не мог себе объяснить, как вырвалось у него признание, ведь у него и в мыслях не было распинаться принародно, хотя на деле так и вышло, потому что, приняв решение, он не счел его столь уж интересным для всех, чтобы навязываться с ним людям, пусть даже своим друзьям. Нет, он явно не узнавал себя.

«Что они о тебе подумают? Опростишься ли ты когда-нибудь, станешь ли таким, как они, научишься ли выражать душевные порывы без надуманной позы, театральных жестов?»

И все же Жан-Мари был счастлив. Просто-напросто счастлив. Он не хотел и думать, что будет потом, не считая даже нужным завтра или в какой-нибудь из ближайших дней объясниться с Камалем. Камаль первый должен был понять его поступок. Бывают случаи, когда чем больше говоришь, тем меньше скажешь; зачастую и несколько слов уже перебор.

Книга третья

1

Все замерло под немилосердными лучами слепящего полуденного солнца, и одна лишь белая тень привидением ползла в глубине улочки, куда вступил, возвращаясь из конторы, Камаль Ваэд. Невероятно низенькая, квадратная, она ковыляла, прислоняясь рукой к стенам. Когда лишь несколько шагов отделяло Камаля от потрясающей белизны ее покрывала, он явственно различил ворчание:

— Ну и жарища! О всемогущий, умерь немного свои благодеяния! Все только обрадуются. А то хватил через край.

Обняв ее за плечи, Камаль закричал в самое ухо:

— Здорово, тетя!

Старушку скрутил ревматизм, она пыхтела и задыхалась, но на ногах держалась крепко. Она зыркнула на него своими водянистыми глазами, устрашающе жирно обведенными карандашом, что придавало взору глубокомысленность и проницательность. Узнав Камаля, она уцепилась за его рубаху. Все еще разъяряясь на жару, родное привидение привлекло его к себе и чмокнуло в подставленную щеку. Он подставил и другую, вдохнув приятный свежий запах ее одежды, напоминавший запах грудного младенца.

Надлежащим образом облобызав и вторую щеку, тетя Садия оторвалась рукой от стенки и, тяжело облокотившись о его плечо, напустилась на Камаля со словами:

— Ну ты и надушился, дружок! Как кокотка! Что это за духи? Ты мне должен их подарить.

— Непременно, — отозвался Камаль, в первый раз за день улыбнувшись.

— Что ты улыбаешься? Неужели кончились? Подумать только!

— Да нет, осталось еще, — заметил он в сторону и крикнул: — Обязательно подарю!

Племянник улыбнулся при мысли, что в ближайшие дни ему понадобится рупор. Старуха заявлялась к ним и жила у них, сколько ей заблагорассудится, пока ей не надоест, к вящему удовольствию — надо ли говорить? — и Камаля, и матери.

— Ладно, ладно! Что ты разорался? — одернула его тетка.

Казалось, не он вел ее, а она неудержимо, своевольно влекла его к дому.

Дворик, в который они наконец вступили, походил на озеро раскаленного света, в центре которого, распространяя во все стороны отраженные в нем лучи солнца, находился бассейн. Раздвинув края накидки, подставив иссушающему солнцу свое лицо, тетя Садия не переставая брюзжала, распекая создателя:

— Если ты хочешь спалить мир, а нас зажарить, ты, господи, избрал самое верное средство. Ты решил дать нам загодя узнать, каково в твоей преисподней. Что ж, твоя воля. Но мы думаем, рассудил ты не по справедливости.

На пороге комнаты появилась мадам Ваэд, издалека, видно, привлеченная громогласными излияниями свояченицы. Старушка тут же вырвала свою руку у Камаля и заковыляла к поспешившей ей навстречу мадам Ваэд.

— Стой там, душенька. Не хватало еще, чтобы и ты изжарилась.

Мадам Ваэд, пропустив мимо ушей слова старушки, подошла к ней, но тетя Садия не дала ей и рта раскрыть.

— Что это он дуется?

— Кто дуется?

— Да вот он! Или, скажешь, не заметила?

Мадам Ваэд вымученно рассмеялась.

— Да ничего серьезного.

— Ты меня совсем за дуру держишь?

После полыхающего жаром двора их поразил царивший в просторной гостиной полумрак. Подпирая левой рукой больную поясницу, вытянув правую, как бы предваряя свой путь, тетя Садия нерешительно передвигала ноги. Мадам Ваэд попыталась было усадить ее на обтянутый розовым шелком диван, поблескивавший за громоздким столом, но старушка воспротивилась, предпочтя один из обитых стульев, коими был обставлен тяжелый стол. Она рухнула на сиденье, как была, упакованная в свое покрывало. Некоторое время переводила дух. Наконец промолвила:

— Не мешкай долго и призови к себе свою рабу, о глядящий на нас с небесной тверди. Попробуй только забыть!

Только тут сняла она накидку и передала мадам Ваэд, которая стала ее складывать. Затем тетя Садия кокетливым движением спустила шаль на затылок, открыв для обозрения сверкающие золотом старинные серьги. Они привлекли к себе взгляд Камаля — он играл с ними еще в детстве, — и он не устоял перед искушением провести по ним пальцами. Тетка приняла это благосклонно. Улыбка заострила ее черты, но она постаралась ее подавить, что придало ей смутное сходство с хищной птицей, на которую она, впрочем, и так временами смахивала своей неподвижностью. Следы улыбки на обветренном лице сохранили только серые глаза, смущавшие светившимся в них умом.

Мадам Ваэд вышла на кухню сделать соответствующие распоряжения и удостовериться, что завтрак будет скоро подан. Тетя Садия пересела на диван. Она устроилась там, поджав ноги, и погрузилась в молчание, позой и широко раскрытыми, как бы остекленевшими глазами напоминая Камалю сфинкса.

Молчание, хоть и длившееся всего минуту, потребовало, как показалось племяннику, от старушки недюжинной воли. Но уже в следующее мгновение она обрушила на него неподражаемую мешанину из фраз, жестов, иногда даже припевок, передразнивая движения и речи знакомых. В злоязычии своем она вдруг ни с того ни с сего начинала изрыгать хулу на все и вся. Молодой человек, не выдержав, даже отвернулся. Тетка усмотрела в этом непочтительность и, особо не чинясь, тут же обозвала его дурнем.

В глубине души он признал, что тетка на самом деле искреннее его. Она разразилась своим обычным хриплым хохотом, к которому Камаль никогда, наверно, не привыкнет. Необычен был уже сам по себе ее голос. Все думали, что она плохо им управляет из-за того, что туга на ухо. Но она знала всю подноготную города, которую беззастенчиво вам скармливала. Как новости достигали бы ее ушей, будь она глухая? Это обстоятельство немало удивляло его еще мальчиком. При любой его попытке вставить слово тетка внезапно утрачивала всякую способность слышать. Он зря терял бы время и силы, продолжая настаивать. Впрочем, он и не настаивал, тем более что злословие в таких дозах его просто ошеломляло. Чтобы заставить тетю Садию себя выслушать, его мать выработала прием совершенно неотразимый. Она приближала свое лицо вплотную к лицу свояченицы и молча шевелила губами, Старуха слышала. Необыкновенная, удивительная все-таки женщина тетка Камаля!

Как раз в эту самую минуту возвратилась мадам Ваэд, ловко отодвинув скрывавшую дверь занавеску, чтобы следом за ней могла войти Хейрия, держа в вытянутых руках столик, уставленный закусками, Служанка быстрыми шажками подошла к тете Садии и опустила перед ней столик. Не могло быть и речи заставлять старушку есть за большим столом, за которым мадам Ваэд привыкла делить трапезу с сыном. «Что вам взбрело в голову громоздиться на насест, словно вы петухи?» — наверняка услышали бы Камаль с матерью, вздумай они лишь завести об этом разговор.

Хейрия незаметно выскользнула из комнаты. Мадам Ваэд уселась рядом со свояченицей и придвинула тарелки к ней поближе. Камаль занял место на стуле слева от тетки, так что она оказалась между ними, и ему пришлось согнуться вдвое, чтобы удобнее было сидеть за столиком на коротких ножках.

Они принялись за трапезу. Разговор возобновился — другими словами, тетя Садия опять принялась демонстрировать свои незаурядные способности этакой безудержной анархистки, мастерицы подмачивать чужую репутацию. С головокружительной скоростью, отчаянно жестикулируя, перескакивала она с одного предмета на другой. Но вдруг она осеклась, посмотрела на мадам Ваэд, на племянника — оба они показались ей задумчивыми, чуть ли не печальными.

— Я смотрю, вам неинтересно! — воскликнула тетя Садия. — Между вами, видно, кошка пробежала. Некстати я сегодня заявилась. Или, вернее, кстати.

Вошла с супницей Хейрия. Когда она удалилась, мадам Ваэд попыталась было запротестовать, но тетка быстро заткнула ей рот:

— Та-та-та! Вы мне зубы не заговаривайте. В этом доме что-то неладно. Голову даю на отсечение.

Она обрушилась на Камаля, и блеск ее взгляда сверкал ярче ее драгоценностей.

— А ты что в рот воды набрал? Боишься, муха влетит? Я с тобой говорю или со стенкой?! Что ты натворил? Давай сознавайся, или я сейчас встаю из-за стола…

Камаль счел благоразумным сделать удивленное лицо, а мадам Ваэд снова попыталась успокоить свояченицу, зная и опасаясь ее неумолимости в проведении дознания. Она попыталась направить разговор на одну из тем, пользовавшихся особым расположением старой дамы, — на брачную:

— А правда, тетушка, семейство Базли, попросив руку…

— Асия, дорогая! — без обиняков прервала тетка мадам Ваэд.

Та поняла и прикусила язык.

— Решили утаить от меня то, что всем кругом известно? И она отбросила салфетку и, стукнув кулаком по дивану, сделала вид, что встает.

— Брось, тетушка, — сказал Камаль, положив руку ей на плечо, в то время как с другой стороны ее удерживала мадам Ваэд. — Успокойся.

Снова появилась Хейрия, держа в руках блюдо с фаршированными кабачками. Один только вид Хейрии мог возбудить подозрение даже менее проницательного наблюдателя, чем тетя Садия. Служанка держала себя сторожко, была прямо-таки в боевой готовности. Приземистая, с плечами, бедрами, ягодицами мощными, как у амазонки, с телом, состоящим почти целиком из мышц, Хейрия, однако, не была лишена некоей приятности манер, изящества, придававшего ей вид милый и забавный. Каждый раз, входя в комнату, она косилась на молодого хозяина, осторожно ставила еду и, не теряя ни на секунду его из вида, на цыпочках выскальзывала за дверь, словно опасалась, как бы он не погнался за ней или не выкинул что-нибудь вообще невообразимое.

Ее поведение не выглядело бы столь таинственно, если бы стало известно, при какой сцене она присутствовала в этой же комнате два дня назад. Видит бог, не скоро она забудет, как сверкнули глаза Камаля, когда мать произнесла что-то вроде:

— Но мне кажется, я тебе уже говорила.

Он прямо зарычал в ответ:

— Нет, ты никогда не говорила!

Тогда, ничтоже сумняшеся, та призналась:

— По правде сказать, я сама этого никогда не знала.

Камаль даже подскочил.

— Как это? Сначала говоришь, что уже все мне сказала, и тут же утверждаешь, будто сама ничего не знала. Перестань мне лапшу на уши вешать! Думаешь меня запутать?!

Лицо у Камаля было такое, что мать расхохоталась.

С этой минуты Хейрия приготовилась к самому худшему; сердце подсказывало ей, что должно произойти что-то немыслимое, чудовищное, какая-то беда, и она затряслась как осиновый лист.

— Хочешь скрыть от меня правду? Кто? Скажи, кто?

Потрясая кулаком, Камаль, словно безумный, надвигался на мать.

— Камаль! Опомнись! — Уже и сама не соображая, что делает, она закричала: — Хейрия! Хейрия! Иди сюда!

А Хейрия стояла рядом, и, хотя ей было страшно, она бросилась к Камалю сразу, как только тот поднял руку, и вцепилась в нее.

Но он, резко дернув локтем вниз, освободил запястье и как следует крутанул Хейрию.

— А ну вон отсюда, не то… — приказал он ей, выпучив глаза.

Отступив, она прислонилась к стене, но из комнаты не вышла.

И обе женщины в изумлении услышали, как он заговорил словно бы издалека, странным бесцветным голосом:

— Я тебе не верю и никогда не поверю, мамуля. Только сумасшедший может верить матери! Матери способны на любое предательство, они ставят себя выше — или ниже — любых обстоятельств, потому что верят только в свою правоту, в то, что никто не смеет посягать на их материнское достоинство, никто не может ни в чем их упрекнуть и все, что они ни сделают, хорошо и прекрасно. Слава тем, кто выше или ниже того, чтобы совершать ошибки, испытывать стыд, но на чьих сыновей весь стыд и падает. К несчастью, только тот, кто перед тобой, никак не услышит правду своими ушами. Это вероломно! И ты еще не покончила с ним!

— Хочешь, чтобы мы умерли от жажды? Принесла бы лучше воды, чем стоять тут столбом!

Хейрия поняла, что старуха обращается к ней, и быстро добежала на кухню.

Мадам Ваэд наседала на тетушку Садию:

— Не оставите же вы, упаси боже, всю эту еду нам!

— Было бы из-за чего сердиться, — поддержал мать Камаль.

— С чего вы взяли, что я сержусь? Я никогда не была так спокойна, и вовсе я не собираюсь «оставить вам всю эту еду». Просто хотела вас напугать да проучить.

Камаль поднял тетину салфетку и положил ей на колени. «Итак, все сначала. Тем хуже. Или тем лучше. Рано или поздно мы бы пришли к этому, и все равно без тети Садии не обойтись. Если дело принимает такой оборот, лучше не откладывать на потом. Да и все равно!» — думал он, вновь усаживаясь на свое место.

Хотя вымученная улыбка не сходила с губ мадам Ваэд, ее лицо посерьезнело, что было замечено и Камалем, и теткой, заявившей:

— Что ж, побеседуем, и перекусим заодно, пока не остыло.

— Так вот… — начал Камаль, внезапно решивший облегчить душу.

Но старуха прервала его. Поднося ко рту ложку, она распорядилась:

— Пусть сперва мать расскажет.

— Ладно.

И Камаль, насупившись, замолк.

Мадам Ваэд нерешительно вступила:

— Как бы вам объяснить, тетушка…

— Так и объясняй. Все как есть.

— Я хочу сказать, как объяснить то, что не нуждается в объяснениях. Потому что на самом деле ничего не произошло, по крайней мере ничего такого, о чем бы вы уже не знали. О чем бы мы все не знали.

— И все-таки нельзя ли услышать, о чем это мы, по-твоему, все знаем? Пользы было бы больше, чем от необдуманного празднословия. А потом каждый из вас, если так приспичит, пусть выскажется.

— Хорошо. Помните, мы регулярно получали деньги от неизвестного человека, храни его господь?

Камаля как громом поразило. Как? Тетка тоже все знала? И ни разу словом не обмолвилась. А ведь так разговорчива. Ну и бестия!

— Послушай, милая, память у меня еще не отшибло. Как же я могла забыть, если сначала деньги даже посылали на мое имя?

Еще не легче, подумал Камаль.

— Простите, — сказала мадам Ваэд.

— Да ладно. И что ты без конца меня перебиваешь? Из вежливости ты тогда даже не проверяла, есть ли квитанция.

— Тетя Садия!

— Теперь все равно. Но зачем вы вытащили на божий свет эту стародавнюю историю, никак не пойму.

— Теперь твой племянник желает знать, откуда брались эти деньги, — отрывисто, с напряжением выговорила мадам Ваэд и умолкла. О давешней сцене она распространяться не стала.

Старуха смерила Камаля взглядом с головы до ног.

— Надо же, он желает узнать, сегодня…

Это задело его за живое.

— А что, не имею права? В конце концов, это прежде всего касается меня. Вам, женщинам, такое не понять!

— Нам, женщинам! Дорого дала бы, дружок, чтобы ты стал таким же смышленым, как последняя из нас, и научился тому, чему всякая женщина научена. Не хорохорься. Ни к чему. Он, видите ли, желает знать, скажите, пожалуйста. Долго же пробуждалось твое любопытство. Когда учился в своем Париже, это тебя так не занимало. Да много ли ты знаешь парней в нашем городе, кому такое счастье подвалило? Много знаешь, почтенный? Ах, Париж, Париж! О господи, ну и забавный же тип: катался как сыр в масле и до сих пор катается, а теперь докладывай ему, почему да отчего. «Имею право», — говорит. А ты в этом уверен? — Она нагнулась, словно хотела его забодать, и проворчала: — Да будет тебе известно, у тебя есть одно-единственное право — благодарить.

— Но…

— Не перебивай! — Тон и улыбка тети Садии сделались слащавыми. — Говоришь, хочешь узнать. Но мы и сами, сынок, ничего не знаем. Ни твоя мать, ни я.

— Ну уж это чересчур! Кормите меня сказками…

— Никакие не сказки. Нам так и не удалось выяснить, кто четыре года подряд посылал мне эти деньги.

— Не может быть! Вы водите меня за нос!

— Я, по-твоему, лгу?

Глаза тети Садии метали пламя. Камаль не нашелся, что ответить. Его взгляд начал блуждать по комнате, как и тогда, при разговоре с матерью, словно он рассчитывал застигнуть врасплох кого-то, притаившегося в углу.

Он так и не проронил ни слова.

Ничто, казалось, не могло теперь утихомирить тетю Садию. Как гвоздем тыкала она пальцем ему в ребра и приговаривала:

— Значит, я, по-твоему, лгунья! Ах ты мозгляк!

— Прости, тетя. Я не это имел в виду, скорее…

— Что скорее? — недоверчиво переспросила она.

Рука, только что колотившая Камаля, повисла в воздухе.

Камаль молчал, словно не расслышал вопроса.

Тетка повысила голос:

— Пойми, дружок, о каждом мусульманине всегда печется другой мусульманин. Так случилось и с тобой. Но запомни хорошенько, ты тоже должен будешь о ком-то позаботиться. О ком — ты пока не знаешь, узнаешь потом, а может, никогда не узнаешь. Все это записано в книге, недоступной человеческому взору. Таким способом небо оказало тебе благодеяние, которое ты должен принять. Деньги, что этот достойный человек на тебя потратил, ему не принадлежали — они предназначались богу. И ты в свою очередь не забывай об этом теперь, когда сам зарабатываешь на жизнь, и зарабатываешь хорошо. И не думай: это мои деньги, я ничего никому не должен. Тебе тоже придется пожертвовать часть денег господу и не ставить себе это в заслугу; тем самым ты поступишь, как и подобает мусульманину. И кичиться тебе будет нечем ни перед людьми, ни перед самим собой.

Тут Хейрия внесла блюдо с отбивными бараньими котлетами и черносливом.

— Если деньги приносили тебе, — вышел наконец из задумчивости Камаль, не обративший, очевидно, никакого внимания на теткину тираду, — кто-то ведь давал их тебе в руки.

— Конечно, — сказала тетя Садия. — Иначе как бы они у меня оказались?

— И этот кто-то… ты его знала?

— Конечно, дружок. А то как бы я доверилась ему и приняла от него деньги? Мы уж научены, как следует себя вести, будь спокоен. Этого человека все знают.

— Кто же он?

— Если так желаешь знать — Си-Азалла.

Камаль уставился невидящим взором на тетку, которой даже стало не по себе — такое смятение прочитала она на лице племянника.

— Послушай, что с тобой? Ты ведь его тоже знаешь. И не отпирайся, я вас несколько раз видела в городе вместе. Глаза у меня пока не сдали, слава богу!

— Странно, — прошептал Камаль и под внимательными взглядами матери и тетки принялся рассеянно жевать. Некоторое время он ел с отсутствующим выражением на лице, потом отодвинул тарелку. И вдруг разразился несуразным смехом.

Женщины переглянулись. Мадам Ваэд хотела что-то сказать, но тетя Садия положила ей руку на плечо. Камаль снова налег было на еду, но тут же, отложив салфетку, поднялся.

— Камаль, доешь сначала, — обратилась к нему мать.

Он вышел, даже не расслышав ее слов.

Тетя Садия и мадам Ваэд долгое время сидели молча, погрузившись в мысли, в которых они не решались признаться друг другу, а возможно, и самим себе. Удивительное дело — помимо их воли ими обеими овладело замешательство. В отношениях этих женщин за годы скопилось много всякого, больше, чем можно было предположить и допустить. Каждая из них знала другую как облупленную, и как только одной что-нибудь приходило в голову или она вознамеривалась что-либо сделать, другая каким-то таинственным образом это чуяла, и в ее сознании зарождалась противоборствующая мысль или замысел, потому что ставка была важна для обеих, ведь речь шла о мужчине, о Камале — чей он сын, муж, любовник, не играло роли, — на которого, с точки зрения женщины, другая, та, что считает его своим, всегда имеет меньше прав.

— Парень сам не свой! Я, как пришла, все посматривала на него. На нем просто лица нет.

Угрюмый тон тети Садии в наивысшей степени выдавал ее беспокойство — она словно возлагала на мать Камаля ответственность, если только не обвиняла ее впрямую. Мадам Ваэд не ошиблась в предположениях, когда поняла ее именно так. Она возразила:

— Камаль кипятится из-за пустяков.

Но она почувствовала, что ни в коей мере, никогда не убедит старуху в том, что Камаль способен на предосудительный поступок, а так как кто-то должен же оказаться виноватым — так по крайней мере считала тетя, — нужно списать вину на другого. «На другого или на другую», — подумала мадам Ваэд; она давно уже усвоила свой урок и всегда ему противилась, мысленно отвергая призрачный, а с ее точки зрения смехотворный, перевес, который всегда имел над ней самый последний мужчина, чуть ли не первый встречный.

Таким образом, ни одна из женщин не застигала другую врасплох: укрепившись каждая на своем участке, они схлестывались на общей, хорошо обеим известной территории.

— Последнее время он ходит как в воду опущенный, — сказала тетя Садия.

— Вы тоже заметили?

— Да, и быстрее, чем ты думаешь. Нельзя, в конце концов, чтобы он таким оставался.

Мадам Ваэд почувствовала, что своей кажущейся бесхитростностью тетка обвела ее вокруг пальца. Когда тетка затеяла разговор на эту тему, мадам Ваэд, как всегда, ничуть не усомнилась в том, куда она нацелила свой удар. В теперешних ее уловках не было ничего неожиданного. Мадам Ваэд оставалось только набраться терпения, скоро она все узнает.

Но из почтительности она отважилась спросить:

— Что же делать?

— Что делать! Что делать! Конечно… надо что-то делать. — И в запальчивости старая женщина выкрикнула: — Ты знаешь, что!

Угроза обретала форму. Первая слабая попытка защититься:

— Понятия не имею.

Пока не придумано ничего получше.

— Так тебе и поверила!

У мадам Ваэд защемило сердце, хотя она и была готова к тому, что услышит. Она уже давно примирилась с тем, что посторонние перемывают ей косточки, но теперь предстоящий разговор вызывал у нее страх. И когда тетя Садия намекнула об этом — о господи, какая дрожь пробрала мадам Ваэд. Она хорошо знала, как эти люди умеют доводить до белого каления.

Она молча ждала, что последует дальше.

Видя ее замешательство, тетя Садия сказала:

— Я знаю, ты не одобряешь этого, боишься. Но как еще помочь делу? Или, по-твоему, пусть будет, как есть?

— Да нет!

— Значит, надо решиться. Позовем заклинательницу злых духов, и сегодня же. Впрочем, я уже приняла меры, я предвидела, что рано или поздно мы с этим столкнемся. И предупредила Зинубу.

— Так сразу? Может, еще немного подождем?

— Подождем? Пока злые духи совсем приберут его к рукам?

Значит, она угадала, куда клонит тетка; все решилось как бы само собой, она даже не успела воспротивиться. Но мадам Ваэд не могла вот так взять и признать свое поражение.

— Я думала…

— Что?

— Если представить ему разумное объяснение, он удовольствуется, и тогда отпадет необходимость…

— Представлять ему разумное объяснение, когда им завладели злые духи? Асия, дорогая, ты сама смотришь на вещи неразумно. Ты меня просто поражаешь! Надо же — самой не видеть своей выгоды!

Мадам Ваэд поняла бессмысленность сопротивления — не столько собеседницу она опасалась восстановить против себя, сколько окружающих ее людей. И она смирилась:

— Делайте, что хотите.

— Я намерена делать не то, что хочу, а то, что положено в подобных случаях, и выбора особого у нас нет. Успехи нашего Камаля навлекли зависть, его сглазили. Этого следовало ожидать. Ты попыталась его хоть как-то оградить? Приходило это вообще тебе в голову?

— Признаться, не приходило.

— Ну вот видишь, я права. Самое время было этим заняться. Зинуба получила задаток, она знает, что должна явиться по первому моему зову.

Обернувшись к входной двери, тетя Садия громким голосом, силе которого никто не мог противостоять, позвала:

— Хейрия! Хейрия!

Служанка, у которой от ее голоса словно вырастали крылья, появилась на пороге с тревогой на лице:

— Вы меня звали, тетя Садия?

— Еще бы не звала! Зачем же я, по-твоему, кричала? Накинь покрывало — и пулей к Зинубе. Знаешь, где она живет?

— Хаджа Зинуба?

— Хаджа? Ну если тебе так нравится! Она самая. По мне, она такая же хаджа, как я ангел небесный. Но молчок! — И старуха прикрыла рог рукой, боясь, как бы колдунья не услышала на расстоянии. — Вижу, ты меня поняла. Скажешь ей: «Меня послала тетя Садия, пора тебе прийти. Она ждет». И не забудь, Хейрия, напомнить ей про задаток, скажи ей, что деньги она уже получила. Поэтому пусть приходит. Приведи ее сюда. Давай!

Вот уже год, как тетя Садия вручила Зинубе задаток. На всякий пожарный случай.

Толстая, грузная, служанка понеслась молнией, и вдогонку ей летело:

— С собой, Хейрия! Приведешь с собой! Не то смотри у меня! Не обрадуешься!

Хотя отступать было поздно, мадам Ваэд мучила совесть. Мучила, потому что она поддалась нажиму тетки, позволила ввести в свой дом ведунью, и неизвестно еще, чем это для всех кончится. Ее мутило от одной только мысли, что надо будет присутствовать при ворожбе. И она отказывалась даже думать о том, что приключится, заявись в этот момент Камаль.

— О господи, господи, не отринь нас, — вырвалось у мадам Ваэд.

— Как! Единственное лекарство, способное исцелить, — и ты его боишься? Тебе не в чем раскаиваться.

— Я не хочу, чтобы Камаль пришел и застал здесь эту женщину.

— Мы ему скажем, что у нас гости. Будь спокойна, он ничего не заподозрит.

— Вы ведь знаете, как он относится к таким вещам.

— Знаю. Вот она, теперешняя молодежь. Их заботит лишь то, что можно объяснить с точки зрения здравого смысла, и они забывают, что миром управляют не одни только видимые причины. Но другие силы, которые не даются им в руки, царят кругом, и людям следует их опасаться. Потому что от этих сил, от бога зависит, повезет человеку в жизни или нет, и много разных других вещей. Не годится навлекать на себя их немилость, поверь мне. Я недорого дала бы за тех, кто не признает их или не может снискать их расположения. Не беспокойся, Камаль ни о чем не догадается.

Мадам Ваэд не могла, однако, не поддаться искушению до прихода заклинательницы отвлечься от донимающей ее печали. Уступив старухе, она теперь расточала любезности:

— Мы рассчитываем, тетя Садия, что вы поедете с нами на море в следующий месяц. Надеюсь, вы не забыли.

— Не знаю, дочка. Это очень мило с вашей стороны. Но взгляни-ка на меня. Настоящая развалина. Зачем вам взваливать на себя такое бремя?

— Да что вы такое говорите? Бремя! Для нас это будет радость, истинный праздник. Виллу уже сняли, она такая просторная, лучшего и желать нечего. И пляж есть для женщин.

— Чтобы в мои годы начинать путешествовать к морю… надо впасть в детство. Мне только этого не хватало.

И старушка зашлась в приступе смеха.

— В том доме прекрасная терраса. Там я вас и помещу. Оттуда вы все будете видеть.

— Голубушка, до сих пор я жила без моря, и неплохо жила. И дальше проживу. Думаешь, было бы разумно с моей стороны тащиться в такую даль? И потом, сколько вы намереваетесь там пробыть?

Все это время в глубине души мадам Ваэд молила бога, чтобы никто из соседей не засек прихода Зинубы.

— Месяц.

— Как? Целый месяц? Да вы вернетесь черные как негры.

— Не бойтесь. Мы не будем разлеживаться на солнце. Значит, договорились, едете с нами.

Тетя Садия снова заспорила, но тут послышалось шлепанье туфель, сначала от входной двери, затем, более громкое, из внутреннего дворика, и женщины отвлеклись от своей беседы, к которой внезапно потеряли интерес.

Хейрия проскользнула в комнату — в эту минуту она еще больше, чем всегда, походила на ошпаренную кошку. С непривычной для себя важностью служанка прошептала:

— Она пришла.

На пороге с непокрытым лицом появилась колдунья, вид у нее был торжественный, но добродушный. Зинуба, женщина огромного роста, с непомерными формами, выжженным, с татуировкой, лицом бедуинки — как раз такие наводят страх на горожан, — передвигалась крайне медленно.

— А вот и хаджа Зинуба, дорогие мои, — объявила она приветливым грудным голосом, в котором звучала медь. — Так что все будет как надо. Как вы себя чувствуете, тетя Садия?

— Хорошо, — отрезала та, положив конец приветствиям, грозившим продлиться до бесконечности. — Садись и приступай.

Зинуба без церемоний плюхнулась рядом со старухой.

— Ох, милая, дайте мне немного отдышаться. На улице сегодня настоящее пекло. Это и есть ваша золовка? — спросила она, кивнув в сторону мадам Ваэд.

— Она самая. Мать того молодого человека.

— О, господи, какая красавица! Ну вылитая голубка!

Мадам Ваэд молча уставилась на нее; слова колдуньи скорее покоробили ее, нежели польстили. «Эта заклинательница, должно быть, спесива и коварна», — подумалось мадам Ваэд.

— Зинуба, мы тебя позвали не для того, чтобы выслушивать твои комплименты. Начнешь ты, наконец?

— Ах, ах! Этим горожанам всегда не хватает времени. Или думаете, вам не хватит отпущенных дней? Бедняжки, куда вам столько времени?

— Хочешь знать, почему мы так торопимся? — еле сдерживаясь, проговорила тетя Садия. — Мы беспокоимся, как бы не принесло нашего молодого человека. Если он застанет тебя за твоим занятием, то выставит тебя за дверь, а заодно и нас.

Довод показался Зинубе убедительным, ей уже не раз приходилось попадать в щекотливое положение. Она сосредоточилась, посерьезнела, лицо ее стало бесстрастным, каким-то совсем иным. Мадам Ваэд с трудом узнавала в ней женщину, которая вошла в дом, переваливаясь с ноги на ногу.

Глухим голосом Зинуба распорядилась принести два сосуда, один с водой, другой с маслом, и печь с раскаленными угольями. Хейрия, сидевшая на корточках у двери, не стала дожидаться, когда обратятся непосредственно к ней, вскочила на ноги и бросилась исполнять приказание. Тем временем Зинуба засунула руку за пазуху и что-то вытащила оттуда в зажатом кулаке. Вошла служанка, осторожно внесла две блестящих миски и поставила перед Зинубой, Та начала в них всматриваться все пристальнее и пристальнее. Хейрия вернулась на кухню и вскоре появилась снова, на этот раз держа печь с раскаленными угольями. Отдала ее колдунье и отпрянула назад, уселась у двери, вся настороже.

Зинуба, не спуская глаз с мерцающих угольев, семь раз провела сжатой в кулак рукой вокруг печи. Потом то же самое в обратную сторону. После этого замогильным, чужим голосом заговорила:

— Соблаговоли выслушать меня, Аллах! Я, Камаль, абд-эль-Камаль, сын Селама, абд-эс-Селам, из семени Ваэдов, да не остановится на мне дурной глаз, да стану я привитой плодоносной ветвью.

После семи новых витков она стала выписывать круги в противоположном направлении. Всего она сделала семь раз по семь оборотов. Потом бросила в огонь то, что зажимала в кулаке; послышался сначала треск, затем резкое шипенье.

И Зинуба произнесла:

— Я бросила не соль, а глаз. Бросила в пламя, да поглотит огонь все зло.

Потом она поднесла к лицу один за другим пальцы руки, до той минуты сжатой в кулак, и, невнятно бормоча, притронулась к каждой фаланге большим пальцем. Скоро ее голос стал четче, слова заклинания яснее:

— Если зло исходит от твоей матери, соскочит оно с твоего языка; если от соседа — покинет твой дом; если от отца — перейдет к твоему врагу; если от сестры — выйдет из твоего колена; если от тетки — перейдет к соседке.

Резко оттолкнув печь, Зинуба придвинула к себе две миски, смочила указательный и маленький пальцы левой руки в масле и, стряхнув его в воду, сказала:

— Делаю это во имя Джебраила, Микаила, Исрафила и Азраила. Как рассеиваются и исчезают в воде эти капли, так же рассеиваются и исчезают страдания, невзгоды, порожденные дурным глазом, и освободится от них Камаль, абд-эль-Камаль, сын Селама, абд-эс-Селам из семени Ваэдов.

После этого она засунула правую руку в печь, вынула, зажав между пальцами, большие раскаленные уголья и погрузила в воду, над которой ворожила.

И сказала:

— Да благословит тебя Аллах!

Потом кивнула на миску с водой и головешки:

— На улицу.

От такого приказания служанку даже оторопь взяла. Она была не в состоянии ни шевельнуться, ни протянуть к плошке руку. Тупой ужас отпустил Хейрию лишь после грубого окрика тети Садии:

— Слышишь, что тебе говорят?

Нетвердой походкой Хейрия подошла к заклинательнице, усилием воли заставила себя нагнуться, взяла посудину и понесла во двор, держа как можно дальше от себя.

Мадам Ваэд смекнула, что с ворожбой покончено. Ее горло словно сдавило тисками, она была не способна даже слово вымолвить.

2

Несколько дней Камаль Ваэд не мог свыкнуться с новостью, которую узнал от тети Садии, чистосердечно, правдиво, в этом Камаль не сомневался, поведавшей ему о посреднике, что доставлял предназначенную для его матери манну небесную. В этот раз меньше, чем когда-либо, у него были основания не доверять словам тетки. Увы, все, конечно, так и происходило, как она говорит. То, что сама она замешана в эту историю, ничего не значило, было не суть важно. Но положение менялось, если в дело оказывался вовлечен такой человек, как Си-Азалла. Первый слабый просвет замаячил впереди, внося хоть какую-то ясность в то, что он вполне мог счесть заговором. Нельзя сказать, будто в глубине души он не ожидал в один прекрасный день столкнуться с неприятностями или, хуже того, с людской низостью. Но предчувствовать — одно, а ткнуться носом — другое, и эту разницу ему еще предстояло испытать на собственной шкуре. Предстояло теперь. Никакие уловки, лазейки уже не помогут, он не мог больше укрываться за щитом почти искреннего неведения.

Но какое-то мгновение Камаль все же колебался, не закрыть ли глаза на случившееся. Может, лучше взять и на все наплевать? Это ему не стоило бы никаких дополнительных усилий. Все вокруг, в том числе и самые близкие, самые дорогие люди, как ему казалось, одобрили бы такой его поступок, да уже и одобрили, молчаливо выражая ему признательность, как если бы Камаль его уже совершил. Не списывает ли общество все долги по отношению к себе тому из своих членов, кто достиг успеха? Долги Камаля оно, по-видимому, предало забвению. Он занимал подобающую должность, что подводило черту под всяким препирательством на этот счет.

Порыв, заставивший Камаля вопреки здравому смыслу и вопреки его же воле в следующее воскресенье отправиться к Си-Азалле, ему самому представлялся непостижимым. Но такие соображения его уже не останавливали; от результатов поисков, на которые он пустился, словно бы зависела его судьба. Но какого ответа он ждал? Над этим Камаль не задумывался. Как и над тем, что подстегивало его поступать именно так. Получалось, что толкал его к действию тот же неясный, но настойчивый голос, который других принуждал к молчанию. Прислушиваться только к нему. Значит, Си-Азалла! Человек, осыпавший его мать деньгами! Шутка из ряда вон. Хотя почему, собственно, и не Си-Азалла? Вот только откуда несчастный мог раздобыть такие суммы и на протяжении стольких лет, когда он сам еле сводил концы с концами, не в последнюю очередь завися от мелких подачек доброхотов. Камаль знал это лучше любого другого в городе: Си-Азалла, неисправимый в своей тяге к беспорядочной жизни, числился среди самых старых по времени приятелей Камаля, с которыми он водил дружбу до сих пор. Камаль познакомился с ним еще мальчишкой, учась в лицее, а ведь Си-Азалла в те годы был уже мужчиной; дружба при такой разнице в годах — вещь необычная, но и не такая редкая. Камаль точно не знал возраста Си-Азаллы — тогда он думал, что тому лет тридцать, то есть в два раза больше, чем Камалю. Он лучше многих мог судить о бедности Си-Азаллы еще и потому, что теперь сам иногда ссужал его деньгами. Но что в свое время свело их вместе? Несомненно, общее пристрастие к книгам. Несмотря на хроническое безденежье, Си-Азалле удалось (как он только исхитрился?) обзавестись уникальной в своем роде библиотекой французских и арабских изданий. Говорить по-французски он не умел, хотя и читал; выучился же читать Си-Азалла исключительно благодаря настойчивой усердной работе с книгами, которые он с такой любовью собирал, — ведь он никогда не ходил во французскую школу. Поэтому, кстати, он почти и не вмешивался в разговоры, которые велись на этом языке.

Они встречались, спорили, обменивались книгами, и между ними наметилась духовная близость, которая быстро переросла в дружбу. Ее окончательно сцементировало их общее увлечение славной историей их города. И потом, сыграло роль — почему бы и нет? — и сознание того, что оба они — выходцы из семей, бывших некогда в числе знатнейших. С каким удовольствием они перебирали в памяти прошлое, как свое собственное, так и прошлое их древней столицы.

Людей своеобразных, чудаков в городе хватало — к таким принадлежал и Си-Азалла. Скажем сразу, это выходило ему боком. Эти люди словно нарочно были созданы — так все считали и считают, — чтобы служить мишенью для остряков, в которых никогда не бывает недостатка. Или, в лучшем случае, чтобы развлекать окружающих забавными выходками. Но Камаль с детских лет упорно вырабатывал в себе самобытные черты и потому тем, кто ими обладал, воздавал справедливость, в которой им отказывали другие. Более того, заставлял и других следовать своему примеру. По крайней мере некоторых. Так поступал он и в те давние дни, чем заметно способствовал укреплению связей, уже соединявших его — тогда еще мальчика — с Си-Азаллой.

Когда Камаль возвратился после учебы, текущие события его интересовали больше, чем прошлое, но и о них Си-Азалла поведал ему много такого, чего Камаль и не надеялся узнать. Не будь Си-Азаллы, Камаль до этих вещей никогда бы не докопался. Этот чудак обнаруживал такое глубокое знание всего происходящего, всех повседневных событий, что подобную информированность можно было счесть чрезмерной, проявляй Си-Азалла хоть какую-нибудь корысть. Он находился в курсе всех событий, знал, как у кого обстоят дела, причем знал не только внешнюю, доступную многим сторону, но и подоплеку этих дел в их сложном переплетении, приводящем к неожиданным для непосвященных результатам. Никому бы это не пришло в голову при виде длинного, как жердь, Си-Азаллы в доходящей до пят рубахе из тонкого сукна, свисающей летом и зимой с его угловатых плеч. Или при виде его маленького лица, по-детски забавное выражение которого парадоксальным образом сочеталось с чертами сложившегося, серьезного человека. Внешность Си-Азаллы, не позволяющая определить его возраст, поразила Камаля еще много лет назад, при первом их знакомстве. С тех пор в короткой, плохо ухоженной бороде его приятеля не появилось ни единого седого волоска. На голове Си-Азаллы красовалась мягкая, пушистая феска, какие теперь не носят. Но тому, кто уловит проницательный взор Си-Азаллы и заметит, как сдержанно ведет себя этот человек, умеющий, несмотря на кажущуюся рассеянность, с жадностью впитывать в себя услышанное, может в какой-то степени открыться и другая, скрытая сторона его натуры.

Никогда никто так не потакал своим причудам, не жил для собственного удовольствия, не глядел на все столь независимо. Ему было далеко за сорок, он был женат, имел детей и при этом ничего не делал, если под ничегонеделанием подразумевать прогулки, чтение, встречи с самыми разными людьми. Он всех знал, обсуждал все дела, справлялся о самых незначительных событиях, следил за их перипетиями. И все это развлечения ради, исключительно развлечения ради. Отрицая необходимость посвящать себя определенной профессии, а значит, вынуждать себя в поте лица зарабатывать на хлеб, он не стремился — тут надо отдать ему должное — извлечь выгоду из своих хлопот, сделок, подчас крупных, в которые он оказывался втянутым как раз благодаря своей осведомленности. Нет, он не наживался, помогая другим, и чаще всего даже не подавал вида и не признавал, что тот или иной пользуется его услугами. Лишь изредка в оплату за оказанные услуги он принимал кое-какие подарки или незначительные денежные суммы — книги его соотечественники подносить еще не научились, — несоизмеримые с важностью оказанной услуги. И даже от этого, чисто символического, вознаграждения он зачастую умудрялся увильнуть. К счастью для Си-Азаллы и его домашних, его старший сын, шестнадцатилетний парень, серьезный и предприимчивый, уже работал и кормил всю семью. При случае он снабжал отца карманными деньгами. Им не надо было платить за квартиру, в тихом квартале старого города им принадлежал прелестный дом — последнее, что осталось от обширных владений, промотать которые недавние предки Си-Азаллы сочли за дело чести.

Несмотря на глубоко укоренившееся мнение, будто он вообще никогда не работал, утверждать так было бы не совсем верно. В его жизни был период, теперь уже, конечно, довольно давний, когда он занимался изготовлением кожаных изделий; Камаль Ваэд знал об этом от одного из его прежних товарищей. По свидетельству очевидца, и покупатели, и собратья по профессии высоко ценили вкус и сноровку Си-Азаллы, которые проявлялись как в новых моделях, разработанных только на бумаге, так и в окончательном виде сделанных им в те годы изделий — портфелей, переплетов, дамских сумочек и т. д. Изобретательность, которую он проявлял, казалась редкостью на поприще, где следование традициям и сложившимся приемам вынуждало ремесленников до бесконечности воспроизводить образцы, уже утратившие всякую привлекательность и более не соответствующие своему предназначению. К несчастью, его хозяин, хотя он располагал к себе и отличался умом, был мошенник, каких мало, так что долгие годы Си-Азалла надрывался почта задаром. Поэтому вполне вероятно, что в воспоминаниях о той поре черпал он всю оставшуюся жизнь отвращение ко всякой работе, выполняемой для заработка. С того времени он сохранил привычку придумывать надписи, делать наброски, которую можно было принять за ребяческую причуду.

Одно из теперешних многочисленных «занятий» Си-Азаллы заключалось в том, чтобы сообщать определенным людям о важнейших публикациях в области науки, искусства, философии. И если, как нередко случалось, некоторые из восхваляемых Си-Азаллой произведений привлекали их внимание, он сам брался эти книги раздобыть. Камаль Ваэд знал, что обязанности книжного советчика Си-Азалла исполняет, в частности, при докторе Бершиге, владельце богатой, постоянно пополняемой библиотеки, а один из самых недавних его «клиентов», даже самый последний — Камаль, собственной персоной.

Камаль шел по улице, и ему казалось, что с каждым шагом он все более и более окутывается облачком, погружавшим его в состояние отрешенности. Прикрыв глаза, Камаль словно проваливался в пропасть. Вдали заплясали тени, обозначился шум, в ушах зазвенело. Тени как бы существовали отдельно от мира, в стороне, недовоплощенными. Затем и силуэты, и шум словно низринулись в полое пространство, не отразившее ни звука. И сознание Камаля, словно свет, хранило в себе это видение. Четкая линия тротуара была смертью. Его взгляд мог лишь проследить за ней, дополнить ее контуры в хитросплетении фасадов. Мысль выглядела там неуместной, а тело обращалось в пламя.

Затем он вошел под сень огромных платанов, накрывавших торжественно колышущейся листвой бульвар, тянущийся от Северного порта до медресе. Сознание Камаля вновь обретало прозрачность, тело — плотность. Тени вокруг него возвращались к предметам, которые их отбрасывали, послушно следуя за ними или чуть забегая вперед. Ленивое, медленное движение было свойственно этому часу; его охотнее посвящали отдыху, послеобеденному сну, чем шатанию по улицам. Особенно в воскресенье!

Камаль быстро добрался до медресе, потом, срезав путь, вышел на Нижнюю улицу. И здесь уже погрузился в лабиринт переулков. Пройдя один из них, он очутился перед дверью в мавританском стиле, широкой и низкой. Он с силой стукнул тяжелым дверным кольцом и позвал:

— Си-Азалла!

Ждать пришлось недолго. Вскоре послышался звук приглушенных шагов, и дверь со стоном открылась.

— Смотри-ка, Камаль! Что стряслось? Надо же, господи, отважиться выйти на улицу в такое пекло.

В полумраке обозначилась долговязая голенастая фигура, облаченная, как и в городе, в летнюю рубаху из некрашеного полотна. Си-Азалла все еще стоял в дверном проеме, забыв, видно, что лучше сначала впустить Камаля в дом, а потом уже изображать на лице приветливую улыбку, долженствующую скрыть изумление, которое вызвало у него появление молодого человека.

Придя наконец в себя, Си-Азалла сказал:

— Зайдешь? Ну и неожиданность!

— Да, мне нужно с тобой поговорить. У вас кто-нибудь есть?

— Никого нет.

— Тогда, пожалуй, зайду.

Си-Азалла посторонился, чтобы пропустить приятеля. Камаль перескочил через две ступеньки, ведущие с порога вниз, и оказался в прихожей, изгибающейся под прямым углом, Си-Азалла шел следом, но при входе во внутренний дворик он обогнал Камаля и пару раз кашлянул, чтобы женщины, окажись они поблизости, не попали им на глаза. Никого не встретив, они прошли в гостиную. Хозяин дома предложил Камалю сесть, потом, приподняв двойные дверные гардины, распорядился, чтобы принесли чай.

Камаль молчал.

— Выпьешь стаканчик? — спросил Си-Азалла, — Мы еще после завтрака чай не пили.

Камаль устроился на небольшом диване, хозяин же не садился. Он возбужденно ходил взад-вперед, словно не решаясь остановиться, хотя маленькие блестящие глазки смотрели теперь бесстрастно и невзрачному своему лицу он сумел придать спокойное выражение. Молча наблюдавшему за ним Камалю на мгновение даже показалось, что приятель пытается вспомнить что-то, ускользающее из его памяти, или, наоборот, пытается без особого успеха забыть о его, Камаля, присутствии.

— Садись, дорогой. Мне надо с тобой серьезно поговорить. Лучше уж тебе сидя выслушать меня. И потом, мне неловко, что ты стоишь.

Си-Азалла машинально опустился на стул.

— Сейчас ты без обиняков ответишь на мой вопрос. Это для меня очень важно, — сказал Камаль и, помолчав, добавил: — Во многом и для тебя тоже.

И вновь Камаль поглядел на приятеля так, будто хотел прочитать его мысли.

— Это очень важно. И серьезно, очень серьезно.

Си-Азалла ждал, не раскрывая рта. Молодой человек тоже умолк, задумавшись. То ли он размышлял о самом деле, то ли об уместности своего вопроса. А может, в последнюю минуту язык у него присох к небу и он все не мог решиться довериться приятелю? Время шло, а Камаль так и сидел, подперев рукой подбородок.

Металлический звук и вслед за ним дребезжание стаканов заставили друзей обернуться.

— Чай, — рассеянно проговорил Си-Азалла.

Он подошел к двери, нагнулся за медным подносом, просунутым под гардины; потом поставил его перед Камалем и стал заваривать чай. Налил себе сначала в стакан, потом опорожнил его в чайник, снова налил, снова опорожнил. Повторил так несколько раз. Попробовал золотистую жидкость. Камаль внимательно наблюдал за его движениями. Теперь чаю надо было дать настояться. Си-Азалла поднял голову и уставил на Камаля, отделенного от него лишь подносом, взгляд, полный смирения. Губы, упрятанные в лохматой бороде, произнесли:

— Это действительно я. Тебе сказали правду.

— Что?!

Камаль вскочил как ошпаренный. Си-Азалла продолжал стоять, опустившись на одно колено, перед подносом, не опуская, но и не поднимая взора. Он смотрел прямо перед собой.

— Что ты хочешь сказать?

— Я знал, настанет день — и ты потребуешь от меня объяснений. Я уже давно ждал тебя. Сейчас, открыв дверь, я сразу понял, что час пробил.

— Признайся, ты боялся этого.

— Да.

— Правильно боялся.

— Решив помочь ближнему, всегда взваливаешь на себя большую ответственность.

— Но ты виноват еще больше, ты совершил надо мной насилие без моего ведома.

— Я сделал это ради твоего же блага.

Речь Си-Азаллы звучала заученно-монотонно, бесстрастно, грусти в его голосе не было, но не было и надежды на понимание.

Камаль засмеялся.

— Ах, ты сделал это ради моего блага. Для моего блага пырнул меня ножом в спину.

— Клянусь богом, под которым мы все ходим… — пробубнил Си-Азалла.

— Ну спасибо! Думаешь, мы теперь квиты? Думаешь, твоя совесть теперь чиста? Строишь из себя невинность, мол, я как все? Нет, нет и нет! Слишком бы ты легко отделался! Верно, большую ответственность ты на себя взвалил. Ты меня угробил. Перед тобой мертвец. Мертвец, который старается теперь соотнести свои поступки с мертвой душой. Если я сохранил еще остаток души, если могу еще говорить, то лишь о деньгах, которыми ты меня замарал. Вот какое благо ты мне уготовил.

— Я сделал это без всякой задней мысли.

— Ты это уже говорил. Встань-ка.

Си-Азалла подчинился, на его нескладной фигуре вздулась рубаха. Камаль уставился ему прямо в глаза.

— Ты не мог действовать в одиночку. У кого-то еще рыльце в пуху. Кто он?

При этих словах бывший кожаных дел мастер бухнулся на колени и застучал руками о пол.

— Не могу тебе сказать, не могу.

— Подумай, Азалла, хорошенько подумай.

— Мне нельзя говорить.

Камаль схватил его за плечи и грубо тряхнул.

— Кто же тебе запретил?

— Нет, нет, не могу. — И тут же снова выдохнул: — Не могу… не могу.

Камаль махнул рукой, бросился к двери и, взметнув вверх гардину, выскочил из дома.

На улице он снова попал в пекло, но укрываться в тени не стал. Задумавшись, он шел медленно, с безучастным видом, не заботясь о том, куда несут его ноги, лишь смутно осознавая, что идет обратно по той же дороге, какая привела его сюда. Но, обнаружив, что снова очутился на Нижней улице, Камаль свернул к площади Мавкаф, затем по Аптечной улочке добрался до восточной стены медресе. На открытой площадке кафе он остановился и, поколебавшись, сел за столик. Это было одно из милых старинных кафе в мавританском стиле, каких осталось немного; о его бывшем, но уже слегка поблекшем великолепии свидетельствовала роскошная облицовка внутренних и внешних стен из синих керамических плиток, которая сверкающей поверхностью, арабесками поддерживала атмосферу свежести и безмятежности. Кафе, с тех пор как район значительно опролетарился, стало многолюдным, не утеряв, однако, ни своего очарования, ни изысканности. Несколько завсегдатаев, которые не смогли или не захотели отказать себе в удовольствии посещать именно это кафе, резко выделялись среди прочих посетителей — скромных ремесленников, рабочих, феллахов, грузчиков. Все принимали с благодарностью неожиданную в такой день прохладу, распространяемую по-весеннему зеленой листвой высоких платанов. Завидев официанта, Камаль заказал кофе по-турецки. Еще одна роскошь, которую теперь нельзя раздобыть в других заведениях города.

Он пил так медленно, такими маленькими глотками, что, казалось, не пил, а всасывал в себя кофе. Дюжина улочек, зеленых, розовых, белых, синих, кишела людьми, площадь никак не могла ими насытиться. Какие одеяния тут только не мелькали: шаровары, европейские наряды, бурнусы, потертые костюмы, перешитые из старого американского обмундирования, рубахи, матросские блузы, даже кафтаны; одни шли с непокрытыми головами, другие напялили феску, кто-то был в тюрбане, а кто-то в легком, завязывающемся сверху шарфе, были люди в картузах, бескозырках. И все это странным образом оставалось толпой, податливой, гибкой, бесформенной и однообразной, которая, разливаясь по улицам, прячет свое подлинное лицо. Шум над толпой напоминал голос человека, который грезит вслух, на ходу. Хаос слов, междометий, крики, обрывки песен, сменяемые смехом, воплями, — и вдруг нечаянно пробившаяся целиком четкая фраза — и снова хаотический набор слов, междометия, крики. Толпа распространяла запах тригонеллы, сушеных фиг, мяты. В поток вливались люди, прибывшие издалека (опаленные солнцем лица с ввалившимися щеками — феллахи), местные владельцы домов с внутренними двориками (розовощекие, приветливые, белокурые, или суровые, аристократического вида), обитатели рыночных гостиниц (небритые, заросшие дикой щетиной), служащие из административных корпусов, учреждений, жилищных контор (двуличные, высокомерные). Толпа двигалась под охранительной сенью вязов, платанов, каменных деревьев, заменяющей небо. Толпа, всегда одинаковая и всегда новая, бурлила. В ней зарождалось время.

Он расколется, сказал себе Камаль. Таких надо припирать к стенке, они сами этого добиваются. Я на него нажму. Мир вокруг постоянно замышляет недоброе, наступает на человека. Ему каждый день требуется порция свежей плоти. Заполучить ее для него пара пустяков. Клянусь честью — я не дам ему себя провести. Буду нападать, это и будет моей защитой, сделаюсь твердым как сталь. И ни капли жалости. Ни к кому. Они меня не пожалели. А то «я не могу! мне нельзя!». Ничего, сможешь, как миленький заговоришь. С ними нужна крепкая хватка. Пощадить их, так они вас не пощадят. Но прежде всего надо хорошенько рассчитать. Не ошибиться в планах, найти подходящий прием, использовать любой случай, любую возможность, все заставить работать на себя, чтобы достичь Цели. Им придется покориться. Пусть я не заслужу оправдания, пусть стена мрака сомкнется, загородив от меня стыд. Пусть заглушит она и мой голос. Пусть, лишенный голоса и слуха, я не смогу найти посредника, чтобы передать ему живое слово. Пусть задохнусь я под тяжестью всех бед, какие только есть на белом свете. Пусть разверзнется пропасть и я сгину в ней.

Бессвязные мысли проносились в его мозгу, и лихорадочное возбуждение все возрастало, словно развертывая перед его глазами сверкающий занавес из невидимого пламени, за которым трепетно мерцали люди и вещи.

Постепенно мир вокруг него принял прежний, привычный, внушающий доверие вид: праздношатающиеся прохожие, задумчивые позы посетителей кафе, солнечные блики, мозаикой лежащие на людях и на всем пространстве, — и в самом Камале, обретшем, несмотря на тяжесть в голове, спокойствие и хладнокровие, ненависть понемногу ослабляла хватку. Опершись на спинку стула, вытянув ноги, невидящим взором глядел Камаль на все большее и большее оживление на площади. Лавки после перерыва уже открывались. Камаль заказал еще кофе и опять принялся размышлять о создавшемся положении. Точнее сказать, мысли эти не покидали Камаля ни на минуту, но сейчас он взвешивал все без прежнего раздражения. Он выбирался теперь из ловушки, куда его незаметно завлекли сыпавшимися отовсюду одолжениями, придавившими Камаля к земле. Он пойдет до конца, не посмотрит на ущерб, который это может всем принести. Он не потерпит двусмысленности, неясности отношений, с которой столько людей вокруг него, по-видимому, примирились и которую всеми силами пытались ему навязать. Казавшееся незыблемым положение Камаля становилось шатким, его иллюзии рассеялись, освобождая место правде. Правде жестокой, нелицеприятной, на правде. С ней ему теперь и жить. Я разгадаю загадку, узнаю имя человека, давшего деньги, которое все от меня скрывают, узнаю, что им двигало. Это подскажет мне линию поведения на будущее. Но прежде всего надо покончить с неведением. А потом… Подумав так, он заметил, что солнце стало золотисто-рыжим, с зеленым отливом; можно было решить, что его лучи пропитались горечью ярко освещенной листвы деревьев, прикрывавших землю. Медресе ожило. Здесь образовались людские потоки, гомон не прекращался, становясь всеохватывающим и все более настойчивым. Камаль посмотрел на часы: пять. Он бросил на стол несколько монет и поднялся. Наблюдавший за ним издалека официант почтительно поклонился.

Но вместо того, чтобы пойти к центру города с его модными барами, клубами, он, ни секунды не колеблясь, направил свои шаги к северу, в старинный квартал Сиди-Лиедун. Камаля не удивило, с какой легкостью, выйдя из кафе, он поддался внезапному побуждению. Он знал, что так и должно было случиться. Мысль навестить Маджара некоторое время уже маячила на пороге его сознания. И он уступил желанию. Что может быть проще? Медресе осталось далеко за спиной. Переплетение улочек окунуло Камаля в очарование древности, с течением веков не утрачивающей своей новизны. Но Камаль не обращал внимания на ее прелесть. Сначала он хотел пойти к Жану-Мари Эмару, но передумал. Почему? Почему он выбрал Маджара? Это давало выход охватившему его беспокойству, только и всего.

Миновав одну улочку, другую, он пересек весь квартал. И с крутого, почти отвесного склона через один из узких проходов между домами он увидел обширный ландшафт, который простирался от высившихся вдалеке, слегка расплывавшихся на расстоянии гор. Горная дорога словно принимала в себя эту мертвую зыбь, крепостные валы вертикально падали на отроги горных хребтов, в свою очередь терявшихся в пропасти, дно которой было покрыто растительностью. Камаль с наслаждением вдохнул воздух, словно впитывая в себя эту ширь.

Впереди показалось тяжеловесное обветшалое строение, под крышей которого жили его друзья. Покрытый розовой штукатуркой дом выступал одним из углов — вещь нередкая в старых кварталах. Жилища вроде этого, вколоченные в землю боком, в отличие от стоящих в ряд, ничего не выигрывали от своей блажи, кроме возможности подставлять стену людям, желающим помочиться, — не говоря уже о собаках. По форме напоминая деревенский дом, этот длинный, обращенный на север барак ничем не выделялся, кроме двух нескончаемых балконов, расположенных высоко один над другим, с искусно выделанной и очень ржавой решеткой, а также узких, похожих на бойницы окон и таких же узких наружных застекленных дверей на втором и третьем этажах (на четвертом этаже балкона не было). Балконы выглядели здесь непривычно, они изобличали в этой постройке старый европейский дом, принадлежавший, может быть, даже одному из первых белых поселенцев. По еле уловимым признакам Камаль догадался, что вначале здесь жили не французы, а скорее испанцы. Однако они быстро покинули эти кварталы, переехав на холмы. Сегодня владельцем строения был суконщик из Кайсарии, человек низкого происхождения, — разбогатев, он делал все возможное, лишь бы соблюсти декорум, который выходцы из более благородных семейств, не веря больше в его действенность, давным-давно отринули. Сообразительный все же оказался торговец. За собой и своей семьей он оставил один этаж обширного жилища — первый; все остальное он сдавал, вплоть до подвала, где устроили ткацкий цех — этим и объяснялся стук, доносившийся из подвальных окон: ткацкие станки в подземелье грохотали во всю мощь.

Камаль взошел по тесной внешней лесенке с такими же ржавыми перилами, как и на балконах, под самую крышу и очутился перед маленькой одностворчатой дверью с совсем облупившейся краской. Он два раза постучал. Открыла Марта. Удивленно взглянув на него, она воскликнула:

— Сколько лет, сколько зим! Входите!

Она поняла, почему Камаль заколебался. И сказала, чтобы подбодрить:

— Лабан — свой человек. Вы нам нисколько не помешаете.

Камаль поднялся на одну ступеньку, отделявшую первую комнату от пятачка лестничной площадки, которая, как и лестница, находилась под открытым небом, и на мгновенье впился глазами в этого самого Лабана, смутившего Камаля атлетическим телосложением. Лабан тут же воспользовался его приходом и ретировался, так что у вновь вошедшего создалось впечатление, будто это чуть ли не из-за него.

Долго еще после ухода Камаля Си-Азалла обмозговывал сказанное приятелем. Он никак не мог избавиться от мрачных мыслей, найти какое-нибудь решение или утолить печаль. Он ожидал, что удивится намного больше, когда его так откровенно припрут к стенке. Это доказывало ему самому, до какой степени он был готов к столкновению. Любой другой на его месте обманулся бы, поверил бы в беззаботность молодого человека, который в своем стремлении к изяществу не упускал случая блеснуть, шествовал по жизни свободно и уверенно, как и подобает человеку, знающемуся с удачей. Но Си-Азалла, постоянно изучавший Камаля, понимал, что тот за птица. Си-Азаллу заботило только, чтобы взрыв, который сотрясет этот прекрасный, слишком даже прекрасный в своей невозмутимости фасад, произвел мало разрушений и еще меньше шума. И если удивился он сегодня не очень, зато встревожился сильнее, чем ожидал. Хотя столь непомерная тревога и объяснялась недавней бурной сценой (в его доме!), Си-Азалла не сомневался, что отнюдь не сгущает краски. Самое время быть начеку и остерегаться опрометчивых поступков. Он не должен никогда забывать, в каком состоянии ушел от него Камаль, не должен забывать вызова и угрозы в глазах друга, его неверной походки. «Мне надо предотвратить… неизбежное», — промелькнуло в голове Си-Азаллы. Он полагал, что произойдут прискорбные, даже постыдные события, если пустить все на самотек. «Но если вмешаться, от самого худшего все равно не уберечься». Его разум восставал против этой мысли. Но предчувствие, что так все и случится, не покидало его.

Встав с колен — именно в таком положении оставил его Камаль, — Си-Азалла в задумчивости еще некоторое время продолжал оставаться на месте. Но вот он убедил себя: надо действовать. Он покосился на нетронутые стаканы с чаем, все еще стоящие на подносе, хотел было взять один, но тут же решил, что при подобных обстоятельствах пить чай неуместно. Подойдя к двери, он крикнул:

— Можете теперь пить свой чай! Заберите его отсюда!

На выходе он впопыхах чуть не столкнулся с явившейся на его зов супругой, неторопливой, неразговорчивой женщиной крупного телосложения, и разразился бранью на тупость и неуклюжесть женской породы. Не обращая внимания на его спешку и приступ дурного настроения, она задержала мужа вопросом:

— Ты что? Выходишь на улицу в такое время? Что-нибудь случилось?

— Ничего. Ничего не случилось, — ответил Си-Азалла.

И был таков.

Она оглядела прихожую, из которой он только что выскочил, и не торопясь направилась за подносом.

На улице Си-Азаллу, как чуть раньше Камаля, сразу ослепило солнце, бушевавшее в небесах. Но это его не остановило, он нацепил дымчатые очки и заспешил к центру города.

Си-Азалла решил наугад начать с Гостиничной площади, заглядывая в каждое кафе, в надежде отыскать друга. Камаль обычно сюда не заходил, но кто может поручиться? Ни в одном из них он Камаля не обнаружил. Ни один из попадавшихся ему знакомых помочь не мог, никто в этот день Камаля не видел. Никаких следов приятеля не было и в кафе Мешуара, расположенном неподалеку от центра. Вдруг Си-Азалла вспомнил о «Клубе прогресса» — туда он должен был наведаться в первую очередь. Он обозвал себя идиотом за то, что не подумал об этом раньше. Когда Камаль бывал в этих местах, он чаще всего коротал время в клубе, где собирались люди ему симпатичные. Си-Азалла повернул обратно и вновь проделал часть пути, который привел его на Гостиничную площадь. Добравшись до клуба, он сразу поднялся на второй этаж и справился о Камале у распорядителя. Тот уверил его, что Ваэд сегодня еще не появлялся.

— Он редко приходит в такой час. Слишком рано. Вы с ним условились о встрече?

— Нет, срочное дело…

— Раз так, проходите, садитесь. Он должен прийти.

Поразмыслив, Си-Азалла согласился передохнуть, изнурила его не столько ходьба — он все время кружил по центру города, — сколько палящее солнце, под которым ему пришлось мотаться. Он не решался возвращаться в это пекло, по крайней мере так скоро. Заказав кофе, он прошел в один из угловых залов, окна которого смотрели на ту самую магистраль, что привела его сюда; улица показалась ему пустынной. Он хотел остаться наедине со своими мыслями.

Только Си-Азалла уселся за столик около окна, чтобы понаблюдать за улицей, как откуда-то из закутка его окликнули. В полумраке он не сразу узнал, кто это. Но обратившийся к нему встал и направился к столику Си-Азаллы. Теперь Си-Азалла разглядел, с кем имеет дело: с Лаблаком. Он мысленно послал его к черту и проклял случай, который свел их вместе. В другое время Си-Азалла смирился бы с присутствием Лаблака, хотя и без особого восторга. В довершение всех несчастий в зале никого больше не было.

Не дожидаясь приглашения, Отман Лаблак придвинул стул и уселся напротив. При этом, конечно же, проформы ради и исключительно для того, чтобы сподручнее было завязать разговор, он спросил:

— Будете что-нибудь?

И сделал вид, что хочет, хлопнув в ладоши, подозвать официанта.

— Я уже заказал кофе, — неохотно отозвался Си-Азалла.

То ли не заметив раздражения Си-Азаллы, то ли заметив, но решив им пренебречь, его визави произнес, удовлетворенно потирая руки:

— Хорошо, хорошо!

И тут же разразился потоком банальностей. Глуп Лаблак не был, скорее его грех заключался в избытке ума. Если он начинал с избитостей, значит, что-то держал в уме. Си-Азалла очень удивился бы, найдись в городе человек, по отношению к которому Лаблак не вынашивал какой-нибудь идеи, в полной готовности тут же пустить ее в дело. Лаблак сразу заговорил доверительным тоном, тоном сообщника; он наклонился к Си-Азалле, бросая косые взгляды по сторонам, как будто в пустом зале кто-то мог их подслушать. Вошел официант с чашкой кофе для Си-Азаллы, и Лаблак заговорщицки умолк. Лаблаку должно было едва перевалить за тридцать пять, но из-за тучности, раннего переутомления, от которого под глазами у него выступили круги, из-за нарочито беспечного, довольного вида он выглядел значительно старше. Начав с малого, с продажи прохладительных напитков, он резко пошел в гору, что застало врасплох лишь тех, кто не знал, с какой напористостью доводит он свои дела до конца.

Лаблак взглядом проводил официанта до двери. Потом заговорил вновь:

— Что вы хотите, друг мой? Мы все расположены помогать нашим братьям, приходить им на выручку; нам только бы подталкивать их вперед, только бы они добились удачи и возбуждали чужую зависть. Для этого мы готовы им подсобить. Но надо же встать и в наше положение. Мы печемся лишь о всеобщем благе. Думаем лишь о своих согражданах, радеем об их выгоде. Если бы люди могли понять наши намерения, узнать, о чем мы хлопочем. Они бы увидели, какая им от нас польза. Если бы они распознали наши цели, дела пошли бы лучше. Мы хотим лишь понимания. Неужели, друг мой, мы хотим слишком много? А ведь это все.

Пока Лаблак говорил, Си-Азалла не проронил ни звука. Однако тот, прикинувшись, будто счел его молчание проявлением сочувствия, продолжил как бы единственно для того, чтобы доставить собеседнику удовольствие:

— Мы готовы предоставить имеющиеся у нас средства для пользы нашего общего дела. Нашим соотечественникам. Мы говорим себе: «Ведь это наши братья! Мы должны помочь им в их нелегком труде!» Они обездолены, разобщены, нам необходимо их сплотить ради их же блага…

И опять он пустился в долгие мудреные рассуждения, вновь и вновь сводя их к одному и тому же, заканчивая почти каждый раз словами: «Если бы люди поняли наши намерения…»

Си-Азалла давно уже его не слушал; сам-то он догадался, куда метит Лаблак. Он, конечно, хочет расширить свое предприятие по производству лимонада, открыть новые филиалы, не нужно официальное разрешение, и он полагает, что Си-Азалла в состоянии ему это устроить или, если просьба уже подана, ускорить ее рассмотрение. Лаблак не хуже других знал о его дружеских отношениях с начальником канцелярии префекта Ваэдом. Но, вместо того чтобы сказать об этом прямо, он напускал туману, прикрывая свои истинные цели покровом ничего не значащих слов — в этом он был не одинок, многие прибегают к таким уловкам, не раскрывают карт даже там, где нет никаких причин что-нибудь утаивать, без всякой необходимости идут на ухищрения, изворачиваются. «Пусть себе изгаляется», — подумал Си-Азалла.

— У нас есть все что нужно — грузовики, конторы, сеть клиентов, налажен сбыт, есть и достаточный опыт. Друг мой, если бы вы знали, в каких условиях нам приходилось работать при… — Лаблак осторожно окинул взором зал и перешел на шепот, — при французах. С евреями сотрудничали. Уже тогда наши братья отвергли наше предложение помочь им. Тогда мы без долгих раздумий обратились к еврею — он тоже делал ликеры и развозил их на трех грузовиках, почти везде у него были покупатели, да и вообще у него было много такого, о чем мы не имели даже представления. Мы и говорили-то несколько минут, он сразу согласился, и мы ударили по рукам; в качестве гарантии он выписал нам чек в полмиллиона. Так-то, друг мой. Вот что значит дошлый человек. Перед такими людьми не стыдно шляпу снять. Толк в делах они знали. С тех пор этот еврей продавал наш лимонад; сам его выпускал, а предпочел продавать наш. Ну что, друг мой? Видите теперь, как поступают те, у кого есть коммерческая жилка? Нам не в чем было его упрекнуть. Да, это был человек особого закала. А наши еще не скоро раскумекают, что к чему, они еще дети. И если они стремятся…

Си-Азалла залпом выпил кофе и поднялся.

— Поживем — увидим, — бросил он и вышел, не обращая внимания на остолбеневшего Лаблака.

Оставшись в одиночестве, Лаблак покачал головой и проронил:

— Ну что я говорил? Доверяй им после этого!

Си-Азалле вдруг пришло в голову, что Камаль мог просто-напросто вернуться к себе домой.

Он пулей помчался через центр города. Примерно через четверть часа он уже стучал во внушительных размеров дверь. Справившись о том, кто он такой и зачем явился, Хейрия открыла, представ перед Си-Азаллой в дверном проеме.

— Подождите, я посмотрю, дома ли мсье Ваэд.

Она тут же прибежала обратно.

— Хозяйка приглашает вас войти. Она хочет кое-что с вами обсудить.

Си-Азалла молча последовал за Хейрией. Служанка отвела его в комнату хозяйки; на пороге он слегка заколебался, но, услышав из глубины металлический голос «Вы можете войти, здесь больше никого нет», отбросил всякие сомнения.

Тетя Садия! Сама мадам Ваэд не станет его принимать — он так и думал. Какая бы нужда ни возникла, она не осмелилась бы вот так запросто встретиться с ним. Значит, это она проскользнула мимо, когда он пересекал внутренний дворик.

— Садитесь сюда.

Ладонью старая женщина похлопала по дивану, на котором, подобно сфинксу, восседала собственной персоной, и не мешкая, не поинтересовавшись даже причиной в общем-то необычного визита, промолвила:

— Провидение привело вас к нам! Вы представить себе не можете, что надумал наш Камаль! Подумайте только, поднял руку на мать, совсем с ума спятил! Вообразите себе, Азалла, — на мать! Куда уж дальше!

Си-Азалла молча слушал старую женщину. «Камаль уже и здесь натворил дел», — промелькнуло у него в голове.

— И из-за чего? Из-за ерунды. Ему вдруг приспичило узнать, на чьи деньги он учился в Париже. На чьи деньги! Нет, подумайте только. Я говорю — все это пустяки, а он уперся как осел. Если бы вы только могли вообразить, что он нам тут устраивает, в какое приходит неистовство. Вы знаете его с младенческих лет — вы бы его не узнали. Кто бы мог предсказать, что наш милый, славный Камаль окажется когда-нибудь способным на такое? Но будьте осторожны, я ему рассказала, что это вы приносили мне каждый месяц деньги. У меня не было другого выхода, пришлось признаться. Вы сами дали промашку, не надо было вмешиваться. Если теперь вам достанется, вините самого себя.

Тетя Садия погрозила пальцем.

— А кстати, зачем это вы пожаловали? Что вам от него нужно?

— Да тут один приглашает его в гости сегодня вечером, — счел благоразумным сказать Си-Азалла. — Я побоялся, что приглашение опоздает, поэтому решил зайти предупредить.

— А кто, кто его приглашает? — жестким, отрывистым голосом глуховатого человека спросила старуха.

Пришлось Си-Азалле соврать еще раз:

— Наш знакомый, доктор Бершиг.

— А, ну ладно, Камаля все равно нет. Поищите его в городе, заодно успокойте. Пусть пожалеет мать, себя, нас всех, а то так жить невозможно. И почему нельзя ему открыть, кто его благодетель? Что тут плохого? Вы же знаете, так скажите ему, и дело с концом. Иначе, я не сомневаюсь, он до Страшного суда не будет давать нам прохода.

— Нет, — живо возразил Си-Азалла. И тут же добавил: — Я не могу, не могу этого сказать. Я дал слово.

— Но мне, мне одной можете? Я сохраню все в тайне.

Говорила тетя Садия громко — у входной двери ее по крайней мере было слышно, — но вид у старухи был такой, будто она шептала; она наклонилась к Си-Азалле и указала пальцем на свое ухо. Си-Азалла вымученно улыбнулся:

— Простите. Мне правда не разрешили. Мне поручили это… это дело лишь после того, как я поклялся молчать, поверьте.

— Ну что так артачиться, друг мой!

— Я тут ни при чем, я…

— Ладно, тогда хоть образумьте немного нашего шалопута. Как ни крути, из-за вас так получилось. Надеюсь, вы сумеете все поправить. Подумать только, он даже не пришел обедать. Представляете? И это когда я здесь! Вот уж и правда очумел. Куда бы он мог запропаститься?

Си-Азалла встал.

— Не волнуйтесь, тетя Садия. Я с ним поговорю, и все уладится. Утихомирю его, увидите, — успокоил он старую женщину на прощанье.

— Хотелось бы надеяться. Хейрия! Хейрия!

Служанка примчалась со всех ног.

— Проводи Си-Азаллу.

Опустив глаза, чтобы, не дай бог, не заметить присутствия хозяйки, Си-Азалла двинулся следом за Хейрией, и вдогонку ему неслись слова:

— Поищите Камаля в городе. Его нет с самого утра. Вы ведь знаете, где его можно найти.

Немилосердно подгоняемый старухой, он быстро выскользнул на улицу и сразу направился к Жану-Мари Эмару, в Бозежур. Там его ждало новое разочарование: француза не было дома. Этого можно было ожидать. Что же теперь делать? Где сыскать Камаля?

Он вернулся в центр города. Не очень-то надеясь, он снова обошел все кафе, в которых уже побывал три часа назад. Камаля нигде не было. И прежние посетители кафе, у кого он уже спрашивал, и те, кто за это время подошли, заверили Си-Азаллу, что сегодня Камаля не видели.

Он прошелся по Гостиничной площади, памятуя о привычке Камаля устраивать там свидания. После того, что он услышал из уст старухи, Си-Азалла непременно хотел переговорить с приятелем. «Теперь он будет делать одну глупость за другой, столько всего натворит, если предоставить его самому себе». Эта мысль привела Си-Азаллу в лихорадочное возбуждение. Она раздражала, будоражила его. Да и собственная беспомощность задевала Си-Азаллу сильнее, чем он мог признаться себе. Допущенные им промахи, не бог весть какие, все же усиливали беспокойство и порождали недобрые предчувствия. Ничего хорошего ожидать не приходилось. Си-Азалла совсем помрачнел.

Внезапно его потянуло зайти в кафе, схоронившееся между садами у Мансурахской дороги, которое многих привлекало в разгар сезона. Но он отверг эту мысль. Какой толк? Камаль ни за что бы туда не пошел.

Тогда он решил: была не была, пойду к доктору Бершигу. Ни минуты не теряя, он выскочил в ворота и широким шагом двинулся по дороге в предместье, которая тут же круто взяла вверх. Си-Азалла старался, где можно, скостить путь и потому шел как бы по руслу реки, заваленному камнями, заросшему дикой растительностью: идти было неудобно, но выгадать время он сумел.

На вилле доктора Бершига ему заявили, что того тоже нет дома.

Эта последняя неудача вконец сломила Си-Азаллу. Он повернул назад. Когда он добрался до площади Мешуар, день уже угасал, и его сияние блекло, побежденное сажей ночи. Си-Азалла заспешил домой.

3

— Ну что, вот мы и заделались благодетелями рода человеческого?

Эти слова вызвали у Маджара взрыв хохота, он подался немного назад и изумленно произнес:

— Благодетелями рода человеческого? Ну это уж слишком! Тогда уж все благодетели.

— В таких, как вы, всех считающих братьями, недостатка у нас никогда не было. Лишь на них эта земля и щедра. Сколько она их породила! Знаете, чем они кончили?

— Нет, честное слово, не знаю, — признался Маджар громким грудным голосом, в раскатах которого все еще слышались добродушные интонации.

— Кончили под белыми сводами. Знаете эти белые своды, эти бесчисленные склепы, которыми усеяны наши города, не говоря уже о деревнях. И в каждом кто-нибудь да почивает.

Хаким Маджар бросил на него взгляд, в котором светился странный огонь, говоривший, как тут же решил Камаль Ваэд, о скрытом лукавстве. Блестящие черные глаза Хакима словно отливали в глубину, подобно тому как некоторые драгоценные камни в темноте перестают источать лучи. Камалю стало не по себе.

— Да! Все эти святые для благочестивых кумушек, которые покоятся под сводами гробниц, считали людей своими братьями.

— Что ж, будущее вполне сносное.

Голос его звучал четко и громко.

— Каждый вправе оценивать его по-своему, — возразил Камаль.

— И вы уверены, что пользуетесь этим правом?

Камаль взглянул на него с легким раздражением.

— Именно это вы хотите мне сказать? — спросил Маджар.

— Нет, хотел не это.

Разговор застопорился. Камаль по-прежнему глядел отсутствующим взором. Его собеседник не расставался с застывшей на губах улыбкой, смахивавшей теперь на гримасу.

— Вы не хуже меня знаете, — проговорил наконец Камаль, — какое покрывало мракобесия культ святых набросил на нашу страну, он посеял семена колдовства, привел к спекуляции разным зельем, снадобьями, талисманами, и по сей день благодаря ему все это существует. Он затуманил, усыпил, одурманил сознание народа до такой степени, что сам народ этого уже не замечает. Вы не можете не знать и того, что колонизаторам культ святых тоже оказался на руку. Он помог им пресечь всякое поползновение к бунту в нашей стране, сковать нашу волю. Согласитесь, такая политика почти удалась, долго, очень долго страна жила в оцепенении и в страхе, который ловко поддерживали в народе мусульманские святые, всегда готовые расправиться с теми, кто осмелится поднять голову.

К вящему своему удивлению, говорил Камаль спокойно. Он не обвинял, а как бы приглашал Маджара в свидетели. Камаль был доволен собой — именно в таком тоне он и хотел вести спор. В нем сразу утихли гнев, негодование, угрожавшие помрачить его рассудок, спало раздражение, исподволь нагонявшее страх — да, именно страх; он отмечал в себе, чувствовал этот страх, но боялся он не за себя и, конечно, не за Хакима, он просто боялся любого человека, неважно какого. Беспочвенным казалось теперь подозрение, которое он с трудом выносил, мелькнувшая в голове нелепая мысль, будто он разговаривает с одним из святых, считавших всех людей своими братьями. Камаля утешило то, что он удержался от грубого смеха, не устроил скандал, хотя такая опасность была.

— Целый народ забит дальше некуда. Теперь вы понимаете, почему я против этого.

Маджар не перебивал Камаля; прикрыв веки, он развалился на стуле — тело его свесилось набок, левая нога выдвинулась вперед. «Он ожидал, что я выйду из себя, — думал Камаль, — и наблюдал за мной. Я не доставлю ему такого удовольствия, пусть знает, я пришел не затем, чтобы нанести обиду… и тем самым дать ему фору».

Тут Камаль поддался искушению и, приподняв ступней вытянутую ногу Хакима, чуть не опрокинул его наземь, к чему Хаким никак не был готов. Все трое закатились от смеха, и громче всех — сам пострадавший.

— Ах ты дубина стоеросовая, — только и сказал Хаким, нисколько на шутку не обидевшись.

Камаль вновь обрадовался, чуть ли не возликовал — как и в ту минуту, когда входил сюда, встреченный приветливой улыбкой сначала Марты, потом Маджара. Словно тяжесть свалилась с плеч, улыбки придали Камалю силы, вернули присущую ему непринужденность. Длилось это совсем недолго, но вот теперь это чувство, не утратив своей остроты, возвращалось к нему, опять наполняя душу. Он отважился признаться себе, что на что-то подобное и надеялся, хотя на пути от кафе до их дома вынашивал совершенно иные мысли; лишь недавно открылось ему все своеобразие личности Хакима, и он испытывал жалкую зависть, недоверчивость, злобу, усугубляемую страхом и раздражением. Хаким притягивал Камаля, но и коробил, словно провоцируя, нанося оскорбление, которое Камаль не мог ему спустить. С предельной ясностью Камаль осознавал теперь смехотворность своего поведения, своих притязаний, как будто люди должны перед ним отчитываться, почему они такие, а не другие.

— Если вы с вашими друзьями делаете что-либо для крестьян — это хорошо. По крайней мере на первый взгляд.

При этих словах Маджар обернулся к Марте:

— Мики, а как насчет чая?

— Сейчас, — отозвалась Марта и соскочила с кровати, на которой она расположилась, как в кресле.

— На первый взгляд? Почему же только на первый взгляд? — поинтересовался Маджар, вновь возвращаясь к разговору.

— Потому что, поступая так, вы как бы подменяете собою власти, то есть тех, кто правомочен улаживать подобные вопросы.

— И которых вы сейчас представляете.

Камаль улыбнулся.

— Не в этом дело. Вы и сами понимаете, не потому я заговорил о властях. Плевать мне на то, что я представляю или не представляю. А вот властям не плевать. И очень скоро вы в этом убедитесь на собственной шкуре.

— За простую помощь крестьянам?

— Это вы так толкуете.

— Какая разница, как толковать?

— Для вас никакой.

— Почему? И другие…

— Другие, конечно же, посмотрят на это по-иному.

Хаким по-прежнему сидел, небрежно развалясь на стуле, откинув руку на спинку. Мрачные перспективы, которые обрисовал ему Камаль, явно его не взволновали.

— Да, — промолвил он и слабо махнул рукой.

Марта принесла чай. Она быстро наловчилась готовить его ничуть не хуже местных, в чем Камаль уже имел возможность убедиться, но при этом, в отличие от них, она не делала вид, что тут требуется особое дарование. Ее чай был, пожалуй, получше, чем у большинства алжирцев, а ведь у нее не было никаких секретов, просто веточки мяты она не бросалапрямо в чай, а предварительно размельчала, и это придавало напитку редкостный вкус. Узнав об этом, Камаль никогда не упускал случая похвалить ее чай; ему нравилась сама мысль, что единственным даром, единственным секретным оружием, помогающим во всем, является ум.

Мужчины держали в руках горячие стаканы и не обжигались — они уже имели навык и знали, что держать надо сразу за дно и за край. Марта же решила подождать, пока чай немного остынет. В беседу Марта не вступала, но ко всему внимательно прислушивалась.

— Мы предполагали такую реакцию. Я имею в виду, со стороны властей. Ну что ж! Когда это случится, мы примем меры. Зачем беспокоиться заранее. Но, хотя вы и насмехаетесь над нашим движением, все же хочу надеяться, не вы окажетесь застрельщиком расправы над нами.

— Вы как будто не понимаете, что не должно быть никакого движения! — воскликнул Камаль.

— Никакого?

— Никакого! Иначе куда нас это заведет!

— Простите, если я в какой-то степени намеренно сгустил краски и впутал вас в это дело, предположив, что вы можете стать застрельщиком расправы. Все же любопытно, как бы вы поступили на нашем месте, то есть не обладай вы той властью, какой обладаете теперь. И что бы тогда предприняла ваша партия. Ответьте, сделайте одолжение.

— Ловушку мне расставляете? Я бы даже сказал, вы хотите навязать мне определенную линию поведения, и не только мне — всей партии. Ну так вот: мне сие неведомо. Во всяком случае, не моими руками…

— Допустим, не вашими. Но какого вы сами мнения о нашей деятельности?

На этот раз Камаль почувствовал себя задетым за живое. Он сдержанно рассмеялся, как бы извиняясь за то, что и «сие ему неведомо».

— У меня смутное представление об этой деятельности, поэтому я не полагаю возможным судить о ней. А о людях, всех считающих своими братьями, я только что сказал.

Он снова разразился смехом, тут же, однако, поспешив добавить:

— Я говорил вообще.

И вдруг он ясно осознал: «Мы так устроены, нам никогда ни в чем не признаться. Одна стена делит нас пополам, отгораживает внутреннее от внешнего. Наши ошибки, истины, наши фальшивые тайны, подлинные тени — все скроет завеса. Двойственность присуща самой нашей сути. Чтобы ее искоренить, нас надо разобрать и собрать заново. Стена да завеса. Завеса да стена. Так и останемся за семью печатями».

— В любом случае вы судите о наших святых несправедливо, даже если говорите вообще, — возразил Хаким Маджар. — Вы смотрите на них глазами нетерпимого рационалиста, в которого каждый из нас превращается после того, как впитает западный образ мыслей. И тогда он безжалостно отсекает и отбрасывает все, что не укладывается в признанные рамки, не подпадает под строго определенные правила. Но не всегда за прекрасной ясностью мы различаем бесконечную пустоту ночи, населению призраками, которая породила нас и не перестает в нас отражаться.

«Если бы только это, — продолжал рассуждать Камаль. — Беда в другом, совсем в другом — в проклятье, которое над нами тяготеет и заставляет говорить одно, а думать другое; и все потому, что две половинки в нас никогда не соединятся, никогда не придут к согласию, не найдут общего языка».

— Позвольте?

Но Маджар уже опередил его:

— Вы как на врагов смотрите на этих славных людей, которые достались нам в наследство от прошлого, но что в итоге вы ставите им в упрек? Что, когда они умерли, их святостью распорядились столь жалким образом? Но ваши доводы не выдерживают критики. При чем тут сами святые? Упрекайте лучше наш народ в отсталости, тупости, суеверности, а не святых — в том, что они якобы совратили его душу. Если вести речь лишь о тех, чья жизнь нам хорошо известна, они, наоборот, пробуждали народ, пробуждали в полном смысле этого слова, И они остаются, что бы там ни говорили, его покровителями. Нет, инстинкт простых людей не подводит их, когда по справедливости они называют святых своими покровителями.

— И к чему привело их покровительство?

— Ни к чему хорошему, согласен, но только с одной стороны. Именно с одной. И не нам их упрекать. А теперь вообразите себе, что святой ходит среди нас сегодня, и — предположим несуразную вещь — мы это знаем, всех нас уведомили о таком неслыханном чуде. И что будет? Даже если каждый в глубине души будет совершенно убежден, что все так и есть, голову даю на отсечение — мы не преминем решить, что это «не всерьез», и никто не успокоится, пока не выкажет себя в выгодном свете, поделившись со всеми своими сомнениями и вдосталь позубоскалив. Потому что, позвольте полюбопытствовать, что это за профессия такая — святой? Мы не дети, чтобы играть в такие игры, мы люди респектабельные, приличные. «Святой, говорите? Ну и что с того?» А ничего. — Маджар, прихлебывая, отпил чай из стакана, — Ничего, если считать, будто многие из них при жизни лишь забавляли народ, были шутами гороховыми. Понимаете, куда я клоню? Шутами гороховыми! На нашу беду, к иной жизни нас всегда будят именно такие люди. Они лишают нас покоя, этим и опасны, друг мой. Опасны! Впрочем, кроме нескольких простаков, люди в прежние времена относились к ним так же, как и мы сегодня, то есть в соответствии со здравым смыслом. Ничего не изменилось. Но как может не поражать мысль, что в лице святого — или зовите его как хотите, если слово «святой» вас смущает, — народ, человечество перерастает самого себя? И это самое главное. И какая разница, последует ли кто его примеру, обратит ли он кого в свою веру. Мы хорошо знаем, что подражать ему невозможно. Но если у нас появится смутное, безотчетное, но такое прекрасное чувство, что вопреки нашей уверенности мы не сводимся целиком к тому обитающему в нас господинчику, в которого, к несчастью, в конце концов почти всегда превращаемся, мы получаем награду, на которую и не надеялись.

Маджар говорил, а Камаля между тем вновь пробирала внутренняя дрожь, с которой, как и минуту назад, он никак не мог совладать. Опять он был сбит с толку, опрокинут, уязвлен. Опять приглушенный было подспудный страх охватил его, отозвался тоской; рос, разрастался ужас от возникшего в его голове подозрения, от которого он сначала с такой горячностью отмахнулся. Его давний приятель, сидевший сейчас перед ним, — в эту минуту он был ему совсем чужим, как если бы их дороги ни разу в жизни не пересекались, — до мозга костей проникся своими убеждениями, но это было еще не все. Он отнюдь не ограничивался опровержением его, Камаля, доводов. Он открывал Камалю то, что его самого волновало, обитало в нем. Замечал ли это сам Хаким? До такой ли степени он заблуждался на свой счет? Камаль был далек от этой мысли. Хаким Маджар больше не был для него старым товарищем по коллежу, одним из мальчиков, чья семья — из бедняцких — надрывалась изо всех сил, в лепешку разбивалась, лишь бы дать ему проучиться еще несколько лет. Хаким являл собою уже не просто продукт этих усилий, завершившихся неудачей, он не просто вернулся домой — он был и больше, и меньше, чем просто образованный, нахватавшийся знаний человек, шествующий по жизни. Хаким достаточно закалился в борьбе, и передовые взгляды не позволяли ему двигаться по протоптанной колее. Менее приспособленный к жизни и к тем благам, за которые жизнь предлагала побороться, он одновременно и превосходил многих, и недобирал многого, был крепким и хрупким, непоколебимым, но и нестойким.

Так, плутая по лабиринту мыслей, рассуждал Камаль Ваэд. Возбуждение, хотя он его и сдерживал, достигло предела. Он раскрыл было рот, намереваясь возразить, но Маджар вновь опередил его:

— Я знаю, друг мой, что вы хотите сказать: как, мол, тогда получается, что выступающее под видом абсолютного блага можно использовать во зло. Зло, проистекая из добра, связывает его, делает зависимым от себя, своим союзником. Угадал?

Камаль Ваэд ограничился кивком. Он уже ничему не удивлялся, не удивился он и тому, сколь четко Хаким сформулировал возражение, которое Камаль порывался высказать. Но он упустил случай заговорить обуявший его страх.

— Частично я уже ответил, — сказал Маджар. — Добавлю, однако: кроме того, что в данном случае, как и в любом другом, не существует непреодолимой границы между так называемым добром и так называемым злом и зачастую одно примешивается к другому — мысль сама по себе затасканная и вряд ли плодотворная, которая ничего не объясняет и сводится к рассуждению «что есть, то есть», кроме этого, — он отчеканивал каждое слово, как бы придавая ему весомость, — сцепление добра и зла раскрывает нам нашу свободу. Да, друг мой, свободу и неизбежно вытекающую из нее ответственность. Ислам признает за человеком право делать все что угодно, и зло тоже. Зло привносит с собой не столько идею греха, сколько идею возможного выбора, стоящего перед нами, и если мы по своей воле выбираем зло, то должны за него отвечать. Такова страшная свобода, которую предлагает нам ислам. И тогда зло может возникнуть как скрытая оборотная сторона добра. К нашей чести и нашему бесчестию, мы вольны совершить любое зло, которое втайне вынашивает наша душа. С этой истиной нам приходится уживаться. И бороться. И те самые святые прекрасно ее знали. Подвизаясь на стезе добра, они принимали эту истину во имя своей бесконечной любви к людям и во имя их свободы. Их свет не ограничивался отрицанием тени, он доказывал ее существование, указывал на нее и в какой-то степени обосновывал ее подлинность. Что говорит об этом священная книга:

День когда земля разверзнется

и исторгнет из себя мертвецов

когда скажут; о горе!

исполнит она волю Господа

поручение его

и в этот день в смятении пойдут люди

созерцать дела свои

и кто сотворил хоть самое малое доброе дело

станет видно

и кто сотворил хоть самое малое злое дело

станет видно.

Вот почему наша религия не знает злого духа, сатаны. Понимаете? Конечно, это не согласуется с духовными и моральными принципами, которыми вы пропитаны, которые вам вдолбили в голову во время учебы в Европе Но, хотя эти принципы прочно укоренились в вашей душе, во всем вашем естестве, они чужды вам, даже если подлинные моральные принципы нашего народа, отвечающие действительной вашей природе, когда о них вам напоминают, ввергают вас в болезненное состояние.

Хаким и не подозревал, что попал в самую точку. Нет, определенно Камаля не пугала больше способность приятеля угадывать его мысли. Точнее не скажешь, все это богословие именно «ввергало его в болезненное состояние». Он решил сохранять хорошую мину при плохой игре, попробовал даже пошутить:

— Во имя той самой свободы, которой вы так дорожите, позвольте и мне иметь свои собственные взгляды.

— Имейте на здоровье! Но речь сейчас идет о свободе других.

— Мы не подвергаем ее сомнению, — твердо сказал Камаль, улыбнувшись через силу.

Они возвратились к более банальным темам. Маджар спросил:

— Вы обедать-то останетесь?

Это было так неожиданно, что Камаль, не успев собраться с мыслями, не нашелся сразу что ответить.

— Остаетесь, ну и славно. Тогда надо будет кое-что приготовить.

И он вместе со стулом повернулся к Марте.

— Да, — согласилась она. — Но ты не беспокойся, я сама.

— Нет, Мики, лучше я. Простите, вынужден вас на минуту покинуть, но Мики составит вам компанию. Ладно, Мики? Я пойду что-нибудь куплю, пока не закрылись магазины.

Камаль Ваэд по-прежнему глядел задумчиво и молчал.

Подхватив висевшую на гвозде корзину, Маджар бросил на ходу:

— Я скоро.

Камаль согласился остаться прежде всего из-за предчувствия — а будущее должно было подтвердить его правоту, — что он никогда больше не ступит на порог этого дома.

Дверь за Маджаром захлопнулась, и наступила тишина. Издалека, из города, пронизанного священным блеском клонящегося к закату летнего дня, доносились крики, гам, обрывки песен, смутный гул веселья и тревоги, заполняя комнату, окутывая Марту с Камалем, даже проникая в их мысли и в какой-то мере избавляя от них.

Некоторое время Камаль прислушивался к городскому шуму, потом нагнулся, сунул пустой стакан под стул и снова погрузился в созерцание бездонного, трепещущего неба в квадрате окна, ставни которого Маджар, уходя, заботливо раскрыл, так что в комнату хлынул наконец свет гаснущего дня. Камаль попытался представить себе Марту, сидящую на кровати за ним, чуть слева, в глубине, сидящую молча в той особенной позе, что как бы выражает ожидание; ее задумчивый взор, тонкие полоски губ, которые, даже неподвижные, словно подбирали слова; он тут же подумал о своем приятеле, попробовал вообразить себе их совместную жизнь, близость отношений, когда дыхание двух людей сливается в одно, мысли одного накладываются на мысли другого и рождается супружеская чета, но не смог, натолкнувшись на непроницаемую стену. Перед его глазами предстал лишь силуэт молодой женщины, превратившейся в слух, — мыслимо ли было представить ее себе иной? — настороженной, в платье из легкой ткани, которое стягивало ее под мышками, сверху открывало линию плечей, а снизу, между поставленными рядом ногами, образовывало бороздку, соединявшую воедино ее кисти, длинные гибкие руки, еле заметную улыбку в уголках глаз, выражение ожидания и внимания на лице. Камаль и Марта сидели, не раскрывая рта. Прошло несколько минут.

Потом Камаль встал и так же молча, руки в карманах, подошел к одному из двух окон, глубоко высеченных в стене, и выглянул на улицу. Низко над землей все тот же ковер из различных растений, который он уже видел мельком из переулка, когда приближался к дому. Но свет уже накрыл ковер золотистой невесомой дымкой, уступая его, почти уже не существующего, алчности небес. Не оборачиваясь, не спуская глаз с колеблющегося воздуха, что предвещал приход ночи, хотя тени пока не начали сгущаться, Камаль спросил:

— Удалось вам привыкнуть к этой стране?

— Более или менее, — еле слышно отозвалась Марта.

— Прекрасная страна, что и говорить, но своеобразная и такая непохожая.

— На что?

— На Францию.

Марта усмехнулась.

— Это же естественно.

— Я хотел сказать, на все остальное. На любое другое место в мире.

— Я мало где была.

— А-а.

Стена, бесконечная, непреодолимая, отделяла его от молодой женщины. Он так и остался стоять на своем наблюдательном посту, как человек, покинутый на заброшенном берегу.

Переломив, однако, себя, он отошел от окна и, взглянув на Марту, рискнул еще раз:

— Чем вы занимаетесь?

Марта слегка нахмурила брови.

— Не поняла.

— Какой род деятельности вы избрали?

— Ах, вот вы про что! — Она засмеялась. — Я работаю в больнице.

— Знаю, что в больнице. Но что вы там делаете?

— Я анестезиолог.

— Что вы думаете о людях?

— О каких еще людях?

Она что, притворяется? Нет, кажется, и впрямь, не понимает.

— Об алжирцах.

Она снова нахмурилась.

— Думаю, что они простодушны, искренни… и потом…

Марта призадумалась.

— Что потом? — спросил он.

Она явно не находила нужного слова.

— Мне кажется, они отчаялись…

Камаль был поражен.

Но он не успел ничего сказать. Дверь резко распахнулась, и они увидели торжествующего Маджара с корзиной в вытянутой руке.

— Вот, притащил! Заждались, наверно?

— Да нет, ничего, — сказал Камаль.

Маджар повесил корзину с продуктами на гвоздь. В то же мгновенье живописная нагота белой, заштукатуренной стены напротив окна, углы и края двух других стен покрыло светлое пятно, где мелькали неверные отблески. Комната озарилась ровным безмятежным сиянием. Все трое, сосредоточив на нем внимание, впитывая его в себя, в течение нескольких минут не могли, да и не хотели, даже словом обмолвиться. Наблюдая, как скользят лучи по голой стене — правильно сделали, что ее не закрыли, — Камаль вновь задумался о словах молодой женщины, потом по причудливому ходу мыслей переключился на сказанное Маджаром и в конце концов решил, что верно поступил, приняв предложение остаться. Без тени сожаления предавался Камаль царившему в комнате покою. Он уселся поудобнее, да и сам понемногу оттаивал. Отпала необходимость обороняться, а тем более нападать, чтобы отстоять свои права, — это было так неожиданно, но Камаль не удивился. Он чувствовал себя если не таким счастливым, каким был совсем недавно целые четверть часа, то по крайней мере умиротворенным. День постепенно угасал, но слышно было, что жизнь в просторном доме идет своим чередом, да и с улицы доносился невнятный шум. Дрожание воздуха говорило о том, что солнце уже село. Свет в комнате струился только с белых стен.

Немного охрипшим, словно чужим голосом Камаль произнес:

— Думаю, вы делаете хорошее дело. Хоть я тут и наводил критику. Не знаю, смог бы я когда-нибудь отринуть все привычные представления и, как вы, как другие нищенствующие братья, пойти просить хлеб для бедняков.

Ответ прозвучал отчетливо, ясно, степенно. Ответил Маджар — он сидел на ступе, и его черная фигура вырисовывалась в нескольких шагах, — но, казалось, ответила все прибывавшая, сгущавшаяся тьма, в которой терялись очертания стены.

— Вы такой, какой есть. Зачем хотеть быть другим? Другим можно стать, лишь насилуя свою природу. Какая цель способна оправдать подобное посягательство? И каким он еще будет, этот другой?

— Рассуждая так, можно извинить любое простодушие.

— Вы перетолковываете мои слова, а ведь прекрасно поняли, что я имею в виду.

— Да, понял, — признался Камаль.

И после довольно долгого молчания тихо сказал:

— Люди думают, что ради дела они могут унизить себя, но только принижают само дело, губят его, когда стремятся защитить, принося в жертву свою веру и честь.

Он опять помолчал и лишь потом еле слышно выдохнул:

— Ненавижу, ненавижу благотворительность!

— Благотворительность! Вы думаете, мы потому идем к крестьянам?

— А почему же еще?

Этот крик в полумраке, горестно-изумленный, поразил всех троих, создал атмосферу неловкости, которую никто из них, казалось, не осмеливался нарушить.

И все же голос Маджара зазвучал снова, отдаваясь в пространстве комнаты:

— Мы помогаем будущему появиться на свет. Оно зарождается сегодня, и зарождается там, у феллахов.

— Претворяя в жизнь свои религиозные идеалы, вы ломаете перед крестьянами комедию и надеетесь, что они станут лучше и их эгоизм, безразличие ко всему сами собой рассосутся.

— Наш бог царит в безмолвии. Он не открывает нам сокровенное — ведь мы ему не приятели, — не подсказывает, что хорошо, что плохо. Каждый из нас должен познать это сам, окунувшись в его безмолвие.

Маджар умолк.

Но Камаль с Мартой все еще прислушивались, и их напряженное внимание уже не омывал тусклый свет со стен, оно овевалось ветром с близких полей, в единый миг оживших в таинственном, незримом, непрекращающемся вечернем гуле.

— С ними Бог. Именно они, расплодившись на земле, возвратят миру невинность. Они заселят землю и искупят давно нанесенную ей обиду. Я ведь не только о наших феллахах — я о крестьянах всего мира, лишь малую толику которого мы составляем. Там поднимается человеческая опара, там — плоть, кровь человечества, призванные бороться со злокачественной опухолью, которая образовалась в его теле, подтачивает силы, подвергает человечество смертельной опасности. Или опухоль, назвавшаяся цивилизацией — западной, разумеется, так как другой не существует, — будет удалена, или человечество погибнет. Третьего не дано. Но не нужно думать… Ведь цивилизация, несущая гибель нам, кромсает, пожирает и Запад, который породил ее и теперь отстаивает ее интересы. О, не бойтесь, войны не будет, нам ни к чему пушки, бомбы, да нам их и не раздобыть. Мы побьем их числом, сотрем клеймо, которым они пометили мир. Мы раскинем палатки на площади Согласия, в Гайд-парке, на Бродвее. Мы заново создадим плодородный слой, который даст…

В комнате, продуваемой ветром с полей, раздался грохот, и тут же послышались неуверенные шаги. Марта повернула выключатель. При ярком, режущем глаза свете единственной лампы без абажура, подвешенной к потолку в самой середине, Камаль стоял уже далеко от перевернутого стула, с дрожащими, побелевшими губами, с выражением злобы и мстительности на вытянутом лице, которое как бы сводил на нет его ошеломленный вид. Марта и Маджар могли бы побиться об заклад, что Камаль пробирался к двери — принимая во внимание, где он стоял, куда глядел и куда собирался направить свои стопы, — но свет застал его врасплох и пригвоздил к месту.

Первой к нему подошла Марта и взяла за руку.

— Налить вам что-нибудь? — мягко спросила она.

Маджар стоял в каком-то метре от Камаля и молча за ним наблюдал. Камаль высвободил свою руку и медленно провел ею по лбу.

— Простите. Я немного не в себе.

И, странно улыбнувшись, пояснил:

— Не знаю — должно быть, из-за погоды. Удивительное дело, я не переношу больше этот внезапный зной, как раньше, до учебы во Франции.

Марта подняла стул. Затем взяла с полки стакан, налила в него из кувшина, поставленного на подоконник охлаждаться, и подала вновь усевшемуся на стул Камалю.

Тот попробовал.

— Неплохо, — вымолвил он после первого же глотка, задумчиво уставившись на стакан. — Что это такое?

— Виноградный сок, настоянный на разных фруктах. Нравится?

— Да.

Через минуту молодая женщина уже хлопотала у маленького столика, разместившегося между окнами. Камаль следил, как она все что надо делает молча, без лишних движений; это было так на нее похоже. Что-то непривычное, злое происходило в его душе, он не мог скрыть от себя нараставшего в нем презрения к этим людям.

Маджар так и не стал садиться. Он наблюдал за сценой, ничего не говоря, ничем особенно не обнаруживая своего недоумения или удивления; так же спокойно и непринужденно, как и Марта, он хозяйничал теперь за вторым столом, массивным, больших размеров, который располагался с той же стороны, что и первый, но в правом углу, совсем рядом с полками. Со стаканом в руках Камаль поднялся и подошел к Маджару. Тот стоял к нему спиной и стряпал. В эту минуту он как раз посыпал тонко нарезанным луком лежавшую горкой на блюде рубленую баранину. Потом он взял пучок петрушки, нашинковал и его и все посыпал солью, черным и красным перцем. Затем мясо вместе с луком, петрушкой, специями размял вилкой и получившуюся массу перемешал. Он явно с головой ушел в работу.

«Как человек, который с таким тщанием проявляет свои кулинарные способности, может думать о конце света?» — спросил себя Камаль. Он находил это нелепым.

— Никогда бы не подумал, что вы такой искусный повар.

— Он такое умеет делать — пальчики оближешь, — засмеялась Марта.

— Я готовлю лишь самые простые кушанья, — возразил Маджар.

— Но у тебя так хорошо получается.

«Со смеху помереть можно, — подумал Камаль. — Вот уж действительно, не скажешь, кто из нас, я или они, спит сейчас с открытыми глазами. Одно очевидно: взгляды его она разделяет».

В глубине души он пожалел, что остался. Теперь ему хотелось побыстрее покончить с обедом и ретироваться. «У этих двоих словно вечность впереди».

Смастерив из приготовленного мяса шарики, Маджар вывалял их в сухом тмине и сплющил. Потом загрузил древесный уголь в черную с красным печь, хорошо продутую, и вышел во двор зажечь. Вернувшись в комнату, где на гвозде, повиснув на одной ручке, болталась корзина, он вытащил из нее сверток. Сверток был с жареным ямайским перцем. Маджар положил толстые, величиной с ладонь, блестевшие от масла и местами почерневшие стручки на тарелку, потом из той же корзины извлек огурец, ловко очистил, разрезал пополам и бросил поблескивавшие половинки в салатницу.

Глядя, как тот хозяйничает, Камаль с горечью размышлял: «Жалкий бедолага, вот кто я такой. Взять хотя бы их. Ничто, казалось бы, в их жизни не покоится на прочном основании, все делается — как бы это выразиться? — наобум, и глянь-ка, не теряют веры, не терзаются сомнениями».

— Прошу за стол, — объявил Маджар.

Марта усадила мужчин по краям столика и сама села между ними. По привычке Камаль сел лишь после того, как уселась дама. Разворачивая салфетку, он мысленно подтрунивал над самим собой: «Если временам, о которых проповедует здесь этот нищенствующий братец, суждено наступить, на кой ляд все эти правила хорошего тона? Я отчаянно борюсь, чтобы страна сделала хотя бы шажок на пути к прогрессу, а они разглагольствуют о чем? О гибели цивилизации. Мы словно ночные птицы, видящие только в темноте; свет нас ослепляет, мы теряемся, во все тычемся носом, хотим, чтобы опять воцарилась темень. Для кого я тогда хлопочу?» Он вдруг закрыл лицо руками. Маджар и Марта украдкой посмотрели на него, но он тут же убрал руки. Будучи и сам удручен такой своей выходкой, Камаль попробовал улыбнуться. Но тем самым он как бы признавался в своем бессилии. И он принялся за салат, который Марта положила ему в тарелку. Как бы размышляя вслух, он высказал мысль, в это мгновение промелькнувшую у него в голове:

— Мы рассуждаем о своей судьбе, а между тем нам целиком приходится окунаться в повседневную жизнь.

— Надо уметь прожить каждый день в отдельности, — пошутила Марта, — и потом, столько всегда дел!

— Увы!

Глядела она на него по-доброму, весело и дружелюбно. «Она догадалась, что во мне происходит», — подумал Камаль, и его охватила жалость и одновременно ненависть ко всему: к себе, к этой женщине, к целому свету. Молча он снова налег на еду.

Маджар встал, чтобы положить мясные шарики на раскаленные уголья. Первую порцию мяса в собственном соку он подал Камалю и снова воротился к печи.

«Даже сильно захоти мы этого, ночь уже не вернется — слишком поздно. И эти вот шуты гороховые, ставящие нам палки в колеса, ничего тут не поделают. Им придется посмотреть правде в глаза. Как посмотрели мы. Понимаю, занятие тягостное: сами живя в потемках, мы в конце концов пошли на соглашение с обитающими там чудовищами и злыми духами. Настала пора порвать с ними и отважиться взглянуть на свет, поднять взор к солнцу, согревающему нашу страну, страну варваров».

— Всего не скажешь, — сорвалось с его языка, меж тем как Маджар накладывал еду на тарелку Марты.

— Что? — переспросила Марта.

— Вы не согласны?

Она попыталась его понять, но, как и минуту назад, безуспешно. Камаль рассеянно взглянул на нее.

— Всего не скажешь, — повторил он. — Искренность и правдивость никогда не станут нашими добродетелями. Почему? Да потому что свое достоинство или достоинство другого — а это в конечном итоге одно и то же — мы ставим выше искренности, выше правды.

Камалю казалось, что он говорит сам с собой. Он удивился, когда до него донесся слабый голос:

— Но двоим может быть по пути.

Лучезарная улыбка осветила лицо Марты.

— Только не у нас. Наш мир подобен аду, дорога к которому устлана благими намерениями. Нас неудержимо влечет творить именно такие добрые дела, в которых никто не нуждается, — прямо проклятие какое-то. Это сильнее нас, мы ничего не можем поделать.

— Но…

— Что «но»?

— Но не надо ли помочь ближнему, когда…

— Опять двадцать пять! В том-то и дело, что не надо, даже если выхолим себе прощение, даже если унизим себя, даже если попросим его, чтобы он помог нам оказать ему помощь. Вообще не надо помогать.

Заметив, какой оборот принимают его слова, Камаль замолк, не желая больше распространяться на эту тему. Как фальшиво звучала его речь! И как все это ужасно! Надо, чтобы душа кричала, а он пустился в общие рассуждения, принялся заумно рассуждать о том, каков алжирец по природе. Теперь Камаль знал, почему он сюда пришел: никто так не понял бы вопля души, как Маджар с Мартой: Камаль в этом уже не сомневался. Но даже им он не смог до конца излить душу, не хватило сил. Горечь, безнадежность кляпом застряли бы в его глотке.

«Сижу, треплю языком, ем, а сам все ищу чего-то Я как бы хватаюсь за любую ветку, до которой в состоянии дотянуться. На лицах прохожих хочу прочесть, куда мне идти дальше, как будто каждый встречный-поперечный может указать мне правильную дорогу. Как будто все они не отсылают меня ко мне же обратно, к тому, что я знаю, чувствую, к тому, что я собой представляю».

Уже не думая о правилах хорошего тона, он вдруг резко встал и направился к двери, на ходу бросив:

— Прошу простить.

Он еще удивился, что хоть это смог выдавить из себя.

4

Вернувшись домой, Си-Азалла сразу потребовал обед. Жена глаза вытаращила:

— Но ведь еще рано. Мы никогда в такое время не обедали.

— Так еда готова или нет? — сурово взглянув на нее, спросил Си-Азалла.

— Конечно, готова, — пробормотала всегда спокойная супруга. — Но с чего это ты вдруг? Что вообще происходит?

— Раз готова, какая разница, когда обедать, — отрезал Си-Азалла и направился в гостиную, где они обычно обедали.

От подобного посягательства на заведенный порядок жена на секунду даже опешила.

Никогда еще обед не протекал в такой гробовой тишине, хотя воспитание у обоих и не позволяло им особо трепать языком во время дневных и вечерних трапез. Добрейшей женщине кусок не лез в горло.

Чай только подали, когда Си-Азалла спешно послал младшего сына разузнать, не вернулся ли Камаль.

Мальчик скоро возвратился с известием, что Камаль домой еще не приходил.

Не сказав ни слова, Си-Азалла вышел. Супруга удрученно проводила его взглядом. А между тем он каждый вечер бродил по городу; частенько ему случалось пропадать допоздна и являться домой под самое утро. Никогда она не находила это странным. Но после столь необычного обеда и теперешняя отлучка мужа выглядела непохожей на другие.

Довольно долго Си-Азалла бесцельно слонялся по улицам, потом нехотя, словно понуждаемый невидимой силой, повернул на Гостиничную площадь. Он уже и не представлял себе, где искать Камаля. Смятение росло, и, что скрывать, им овладела печаль, все больше и больше донимали его мрачные мысли. Нетвердой походкой, неуверенно блуждал он по ночной площади, и бог знает как ему удалось наконец выбраться из центральной части города. Все так же нерешительно двинулся он к площади перед церковью. Там наконец, на террасе небольшого, не лишенного привлекательности кафе, укрытого столь приятной Си-Азалле листвой — хотя в эту минуту голова его была занята другим, — он присел перевести пух. Если повезет, он встретит здесь Камаля, мимо кафе тот иногда возвращается домой.

Место было плохо освещенное, и посетителей — раз-два и обчелся. Си-Азалла сидел и курил сигарету за сигаретой. Ему нравился скупо льющийся свет, неясные очертания деревьев, нравилось, что посетителей немного. Камаля Си-Азалла во многом вылепил своими руками. Десять лет, даже больше, минута за минутой следил он за каждым его шагом. Си-Азалла не скрывал этого; он не жалел усилий, не останавливался перед препятствием, лишь бы его питомца увенчал успех. Он бы и горы передвинул, возникни такая необходимость. В каком-то смысле он действительно передвинул горы. И не зря, каждый мог подтвердить. Смирится ли он теперь с тем, что все пошло прахом? Останется ли он сторонним наблюдателем, бессильным предотвратить полный провал? Столько стараний, столько жертв, столько забот, волнений — и все впустую?

Рука с наполовину выкуренной сигаретой между большим и указательным пальцами лежала на столике; он хотел ее приподнять, поднести сигарету к губам, но не смог. Остолбенело уставился Си-Азалла на все еще горевший кончик сигареты. Ему припомнились речи Лаблака в «Клубе прогресса»: «Они наши братья. Что бы там ни было, надо прийти им на выручку, помочь им в их нелегком труде. Но попробуй помочь! Только мы попросили их внести капитал в качестве гарантии, их уже и след простыл. Раз — и нету! Прямо мыши, что при виде кошки прячутся по щелям. Но, господа! Вы хотите заняться торговлей, и так, чтобы не потратить ни гроша? А что, по-вашему, значит торговать? Нам надо действовать сообща! А вы хотите сами по себе! Мы согласны помочь вам пробиться, согласны поставить свой товар, привлечь вас к участию в наших делах. Мы проявляем добрую волю, хотим, чтобы вам сопутствовала удача, а вы только отмахиваетесь в ответ?»

А он, Си-Азалла, получил от Камаля гарантийный вклад? Действовал ли этот парень с ним сообща? А если он тоже отмахнется от него? Что ему тогда делать? Си-Азалла отверг эту мысль, воспротивился ей, как совершенно бредовой, как будто ее подкинул ему мозг, внезапно пораженный болезнью. Вновь в ушах Си-Азаллы зазвучал картавый вкрадчивый голос этого разбойника, пирата Лаблака, рассуждавшего так: «Друг мой, конечный результат, без сомнения, зависит и от личных достоинств, готов признать. Но без божественного провидения успеха тоже не добьешься. И потом, тут зависит от расклада. При вашем раскладе успех может к вам прийти, может не прийти. При одном раскладе дела идут как надо, при другом все летит в тартарары…» Вон куда его занесло! И хотя Лаблак имел такой вид, словно хотел сказать: «Дураком будешь, если всему, что я говорю, поверишь!», и сопровождал свои слова циничной ухмылкой, Си-Азалла, не находивший себе места от беспокойства, обнаруживал в них пугавший его смысл; с некоторым запозданием он видел теперь в речи Лаблака предостережение и не мог отогнать мысль, что оно непосредственно касается его случая. При одном раскладе дела идут как надо… Это означает… Нет и нет! Не может быть, что… Какой вздор! Однако против своей воли Си-Азалла продолжал размышлять о том, легкая ли у него рука. Он засомневался. Что до Камаля, трудно было заподозрить, будто он родился под несчастливой звездой. А если бы даже и так — и Камаль не пользовался покровительством свыше, — все равно главный виновник — Си-Азалла; это его вмешательство повредило Камалю. Речи Лаблака раскрыли ему глаза, и увиденное ужаснуло Си-Азаллу. Его решимость ослабла. Блуждающим взором натыкался он на стены черного лабиринта и кричал самому себе: «Все, что я хотел, я хотел для его же блага! В чем тут преступление? Для его же блага, бог свидетель! В чем я согрешил? Пусть накажет меня Господь, но я хотел ему добра. Только добра…» Из недр темноты, в которой он плутал, словно хмельной, возникли вдруг перед ним десять, двадцать рож с выпученными глазами, они гоготали, гримасничали, алчно облизывались — все они были как одна размножившаяся рожа, рожа Лаблака.

— Все виноваты? Ну это ты переборщил! Да и в чем, позволь узнать, виноваты?

Так ответил он в тот давний день — с тех пор прошло лет пять — на рассуждение Камаля.

— Смотря по обстоятельствам… — без особого энтузиазма, явно не желая ничего объяснять, возразил юноша, которому разговор, по-видимому, порядком надоел. И как бы нехотя закончил повисшую было в воздухе фразу: — Смотря по обстоятельствам. Во многом или в малом, в пустяке каком-нибудь. Виноваты, так как по-прежнему не выносим правды.

— Если бы только это! — счел нужным пошутить Си-Азалла.

Он сидел, развалясь на стуле, за чашкой остывшего кофе. Затерянный в ночной галлюцинирующей мгле, среди мелькающих теней, и словно прикованный к мраку, который ринулся, хлынул в него, тесня со всех сторон, возникая ниоткуда. Прошло время, много времени. Так много, что, когда Си-Азалла очнулся, ему почудилось, будто он причалил к иному миру, оставив за спиной мир древний, обветшалый. Он поднялся и отправился домой, и вскоре оказался на Гостиничной площади. Громко, протяжно часы с курантами били на площади одиннадцать. Почти совсем обезлюдевшие в этот час террасы кафе, освещенные огромными люстрами, ночью выглядели не просто покинутыми: их словно настигла смерть, поразившая столы, стулья, пустые кресла. Когда Си-Азалла наискось пересекал широкое пространство, где на самом деле сходились две площади: ранее уже упоминавшаяся Гостиничная и Алжирская, — ему вдруг показалось, что его несколько раз окликнули, как будто кто-то старался привлечь внимание Си-Азаллы, но очень осторожно. Но он шел себе по-прежнему, широко переставляя длинные ноги, решив, что у него просто расшатались нервы. Даже когда ему почудились шаги за спиной, он не оглянулся, лишь помянул недобрым словом разыгравшееся воображение. Но тут Си-Азаллу потянули за рукав, и ему пришлось остановиться. Он обернулся и увидел Лабана.

Вид у того был отнюдь не смущенный. Он стоял, упершись в землю, широко раздвинув ноги, и улыбался. Выпятив грудь, по-молодецки расправив плечи, он без конца принимал причудливые позы и потирал руки. Си-Азалла окинул его суровым взглядом. Возникший из темноты Лабан, дав себя осмотреть, тем не менее опередил готовый сорваться с уст Си-Азаллы вопрос и выпалил:

— Я знаю, где сейчас человек, которого вы ищете.

От этих слов Си-Азалле стало немного не по себе. Он с беспокойством отметил, что дрожит всем телом.

— Какой человек? — не утерпев, спросил Си-Азалла. «Этого-то как раз и не следовало спрашивать», — подосадовал он тут же.

— Ну… которого вы ищете.

— Понятия не имею, о чем и о ком речь.

Ни капельки не растерявшись, Лабан показал пальцем через плечо на один из углов площади, где находился китайский бар.

— Вы ведь там были, искали его?

Сочтя нелепым продолжать ломать комедию, Си-Азалла признался:

— Да, искал.

Но даже после объяснений Лабана он все еще недоумевал, с чего этот негодяй так хорошо осведомлен. Си-Азалле встреча казалась неестественной, как будто ее нарочно подстроили.

— Он у Маджара.

На этот раз Си-Азалле достало самообладания и он сдержал возглас изумления. С невозмутимым видом он полюбопытствовал:

— А ты тоже там был?

Лабан лишь ухмыльнулся, не переставая вихлять задом. В общем, не опроверг, но и не подтвердил. Выглядело все достаточно правдоподобно. Не похоже было, чтобы он морочил Си-Азалле голову. Си-Азалла знал, что Лабан способен на любое, самое поразительное сумасбродство, но сейчас он, по-видимому, не лгал. Это было столь очевидно, что Си-Азалле не удавалось отделаться от ощущения, будто его обскакали. Вот уже несколько секунд, как Лабан растворился в темноте с лукавой улыбкой на устах, оставив Си-Азаллу в одиночестве. Делать было нечего, кроме как принять сказанное Лабаном к сведению.

Не колеблясь, Си-Азалла повернул в другую сторону и что было мочи помчался в глубь Сиди-Лиедуна.

В это самое время Камаль, возвращаясь домой, пытался скостить путь, пробираясь по стиснутым домами душным улочкам уснувшего старого квартала. Он выбрал дорогу, медленно подымавшуюся вдоль крепостной стены, всю в камнях и рытвинах, которая впитывала таинство неподвижной ночи, подобно балкону, открытому в пространство. Ни рассеянный свет звезд, ни свет хилых ламп, разбросанных тут и там, не мог пробиться сквозь темноту. Камаль шел медленно, словно в нерешительности, полной грудью вдыхая ночную свежесть. Он уже стыдился, что дал стрекача. И что он так переполошился? Камаль не мог взять в толк, как все произошло. Не пристало ему пугаться такого, как Маджар, да и речи Маджара не могли его поколебать. И тем не менее он был испуган и поколеблен; впервые он почувствовал, что его воля отказывается ему служить.

«Мы поставим палатки на площади Согласия, в Гайд-парке…» Как-то раз Камаль видел, как дочка феллаха на ослике проезжала через развалины римского города. С каким равнодушием попирала она эти вечные плиты! Беззаботно, не ведая ни о чем, она миновала величественную триумфальную арку. Ее заботило только одно — да и в том она не отдавала себе отчета — как выбрать путь покороче. Вот так-то! Словно сбывалось пророчество Маджара. Девочка даже не удостаивала взглядом вздыбившиеся груды камней на равнине, носившей отпечаток священного былого. Всего-навсего дочь заурядного, жалкого феллаха — и она даже не соблаговолила своими ногами пройтись по прославленной мостовой, лишь копыта осла цокали по камням. Сердце Камаля учащенно забилось, словно нарисованная Маджаром картина все еще угрожала завладеть его сознанием. Но здравый смысл воспротивился этому, и Камаль отогнал неотступно преследовавшее его видение, которое так походило на правду. Молодой человек радовался мраку, возвратившему ему ясность ума. Разлитую по всему пространству черноту нарушало лишь мерцание светлячков вдали. Ничего не было видно, сколько он ни таращил — до рези — глаза, но теперь, когда он вновь обрел самообладание, это его не тяготило. Однако какая бессовестная ложь! А ведь одни, до него, уже извлекли из нее пользу, другие собирались. Есть ли предел человеческому бесстыдству? Когда оно упорствует в своем стремлении делать только то, что нравится, а ведь к этому все идет…

— Камаль! Камаль! Ты, что ли?

Имя его метеором пронеслось в безмолвной ночи квартала. Камаль застыл на месте, уверенный в том, что ему померещилось. Он напряг слух.

— Камаль! Ты?

Сомнения рассеялись. На самом деле кричали, и кричали ему. Это озадачило Камаля — но и польстило ему, — и он разве что не хмыкнул. Услышать в такую минуту свое собственное имя вместе с вопросом «ты?», право же, было весьма кстати и не лишено некоторой приятности. Смех, да и только! Но Камаль приходил в отчаяние, что не может ничего в темноте различить. Кто, черт побери, изловчился выудить его со дна этого колодца? Крики во мраке не прекращались.

— Да скажи, наконец, это ты, Камаль?

— Нет, это судьба! Или я ничего в себе не смыслю. Моими устами вещает судьба!

— Дружище, что ты здесь делаешь? В такой глухомани?

— Да и ты, я смотрю, шляешься по укромным местам!

— Камаль, прекрати, ради всего святого! Не время шутить!

— Но мы с тобой незнакомы! И вообще, кто ты такой? Господь бог?

— Слушай, куда ты подевался?

— Бог должен все видеть. А то что люди подумают?

— Да перестань ты, в конце концов!

— Я здесь! На пороге к преисподней!

— Ладно, хватит тебе!

— Тут я, за углом крепостной стены. Так ты простой человечишка?

— Простой-простой. Так где, ты сказал?

— Не видишь разве? Здесь.

— Ох, чуть ногу не подвернул! И куда ты только провалился?

— Так что у тебя стряслось?

Си-Азалла нагнал его.

— Что ты спросил?

— Я говорю, откуда ты вдруг взялся?

— Я только что был у Маджара.

— И ты тоже? Быть не может.

— Мне Лабан сказал.

— Это тот чудак, которого я там застал?

— Да.

— Повезло же тебе! Видно, его величество случай тебе кумом приходится.

— Брось шутить и выслушай меня, умоляю!

— Прошу покорно заметить: когда я тебя просил, ты категорически отказывался даже рот открыть, а теперь, когда и говорить больше не о чем, тебя вдруг прорвало. Что-то одно с другим не вяжется, друг мой!

«Друг мой»! Точно так же называла Си-Азаллу и тетка Камаля, черт бы ее побрал!

— Камаль, это доктор Бершиг!

— Доктор Бершиг? Что доктор Бершиг? Он-то с какого бока здесь?

— Это доктор Бершиг… дал деньги.

И тут Камаль Ваэд зашелся громким пронзительным смехом, который еще долго отзывался в пустыне ночи.

ПОВЕЛИТЕЛЬ ОХОТЫ

Книга первая

Эмар говорит:

Я пакую. Свертки, бумаги, книги, белье — пакую, пакую. Взгромождаю все, что можно, на шкаф или же засовываю под него, потому что внутрь уже ничего не запихнешь. Тщетно пытаюсь водрузить каждую вещь на свое место. Подумать только, развешиваю в гардеробе одежду, месяцами не покидавшую стульев. Вот носки, платки, плавки. И бумаги. Повсюду бумаги, куда ни глянь. Подбираю, складываю. Листы валяются под кроватью, под шкафом, под прочей мебелью… Уму непостижимо, куда только не забредают предметы, считающиеся неподвижными. И я начинаю сначала.

Мало-помалу комната теряет сходство с захламленным сараем. Уже можно передвигаться, использовать по назначению кресло, не опасаясь усесться на зубную щетку, пепельницу, пачку печенья. Я разгребаю.

Еще немного, и я, пожалуй, не узнаю свою комнату.

Натали не уступала мне в умении устраивать беспорядок. К хаосу, в котором мы жили, она относилась с полнейшим пренебрежением. Справедливости ради следует сказать, что не замечала она и порядка, когда он случайно и ненадолго воцарялся у нас.

Я прибираю. Прибираю яростно, с остервенением.

Такого безалаберного, как я, еще поискать надо. Не забыть бы выровнять рамки на стенах. Дорого можно дать, чтоб видеть меня (снова рубашки, снова носки, снова бумаги), когда я преисполнен рвения. Рвения к приборке.

Со стороны может показаться, что я кого-то хороню.

И правда хороню.

Я хороню школу.

Теперь я могу вздохнуть, посмотреть вперед. И назад. Еще неделя, и школе конец. Точнее, пять дней. Я хороню свои учительские заботы. Пылает солнечное древо, протягивая свои ветви сквозь щели ставней. Просунулось в приоткрытую дверь. Распласталось по стене напротив, изломавшись в углу. Рассекло комнату надвое, стремясь начертать на стене некое гигантское послание. Ослепленный, я гляжу на него, тогда как в руке у меня уже некоторое время зажато обнаруженное в ворохе бумажек письмо.

Я стряхиваю с него пыль. Я узнаю этот крупный ровный почерк. Читаю. Буквы, сливаясь в слова, звучат маминым голосом. Она уже не возвращается к принятому мной решению обосноваться в этой стране. Она у меня молодец. Подобное понимание просто поразительно. До меня доносятся ее слова, одни и те же: «Вот ты и начал вести себя как взрослый. Так и продолжай». Что за чудо моя мама.

Раньше я говорил: «Родители — не совсем те люди, которым можно довериться». Переписываемся мы часто. Я говорил: «Нет, это не те люди». Папа время от времени — не каждый раз — приписывает несколько строк на полях. Иссушающее объятие из-за завесы мыслей — то на меня набросилось солнечное древо. Два года на новом месте — это, наверное, слишком много.

Возможно, это и слишком мало. Но ты не раз будешь вспоминать ту начальную пору, то недавнее прошлое. Не раз будешь обращаться к мгновениям, собранным там, сконцентрированным и огороженным там, в их знакомой странности; в их легкости, их покое, их умиротворенности.

Оно у меня на затылке. Поджаривает мне спину и ноги. Проклятое солнце, вот бы его не чувствовать! Два года — это как раз тот слишком долгий и вместе с тем слишком короткий срок, необходимый для того, чтобы проблемы стали неразрешимыми, чтобы, подобно местным, прийти к стремлению уклониться от их решения и надеяться сделать это посредством дискуссий — дискуссий чересчур интеллектуальных для того, чтобы быть честными.

Я прибираю. Я хороню. Это освобождает от груза. Два года на одном месте. Срок, по истечении которого новизна вещей улетучивается, а удовольствия, как и проблемы, становятся повседневными. Нет, это будет еще не в этот раз. Нет пока. А когда время придет, будет уже не до выяснения, в самый ли это раз.

Потом этот крик снаружи. Этот ужасный крик, неукротимый, свирепый и безучастный, раздающийся июльским утром. И он, появляющийся следом, — тщедушный, с тревожно рыскающими гноящимися глазами, тянущий своего осла, который тянет тележку. Он, появляющийся, как и каждое утро, минута в минуту. Мне нет надобности ни подходить к двери, ни смотреть на часы.

Выйдет девушка из дома напротив: достаточно занять наблюдательный пост у застекленной двери, тут осечки не бывает. Высокая, стройная, темноволосая. Иногда в одном из тех платьев до самых щиколоток, в каких ходят цыганки. Это идет ей, черт возьми, куда больше, чем юбка или костюм, которые она надевает, выходя в город. Ее зовут Карима. Я знаю это с тех пор, как услышал, что она откликнулась, когда чей-то голос изнутри дома позвал: «Карима!» Она носит их прямо на голое тело.

Я не ошибся. Она там, перед калиткой, посреди листвы и синих теней апельсиновых деревьев. Она в длинном платье, усеянном настурциями или похожими на них цветами. В платье, наполняемом ее стремительными движениями и испещренном бегущими, изменчивыми световыми бликами, — оно колышется и облегает ее. Ей куда лучше в таком вот платье. Это дьявольски хорошо подходит к ее длинному стройному телу. А еще движения ее головы. Быстрые, своенравные, они заставляют плясать черные локоны вокруг ее узенькой мордашки.

Взгляд ее скользит по моему дому, после чего она бросает торговцу какую-то фразу. С настойчивостью повторяет то же самое. Снова взгляд в мою сторону. В ней есть что-то забавное. В ней все забавно. Движения у нее неподражаемы — ни дать ни взять как у молодой кобылки.

Упряжка, зеленщик, осел, тележка, неумолчное многоголосье скрипов, буравящая безмятежность утра. Карима начинает расспрашивать об овощах — задолго до того, как он подходит к дому. Когда он оказывается у дома, переговоры возобновляются. Она не дает ему вставить слово. Тараторит и тараторит забравшимся ввысь голоском. Упряжка остановилась; теперь на улице нет ничего, кроме ее голоса.

Она точно посмотрела напротив, сюда. Она действительно подняла свою маленькую руку и взмахнула ею. Кровь, прилившая к моим щекам, горячит лицо. Вот бесенок. С того места, где она стоит, меня увидеть ну никак невозможно. Я в нерешительности: зачем мне выходить? Что я, идиот? И все-таки выхожу. Чертова девчонка. Я иду по аллее, окаймленной апельсиновыми деревьями, розовыми кустами, купами самшита. Я идиот. Подхожу к калитке. К самой калитке.

Ваэд говорит:

— Этот субъект сеет смуту.

Я разговариваю с ним поверх разделяющего нас длинного стола. Слушает ли он меня? Не уверен. Ему все безразлично. Для того чтобы интересоваться окружающим, он слишком отрешен от мира сего. Только что созерцает его своими удлиненными печальными глазами, желтоватыми и обжигающими. Только и смотрит бог весть на что, чтобы невесть что там обнаружить.

— У Маджара все больше и больше влияния на крестьян, господин префект. Если сейчас же не предпринять решительных действий, дело может зайти далеко. Никто из них и пальцем не шевельнет в свою защиту. Они ничего не просят. Они ничего не хотят. Пока что они предпочитают доверять властям.

Я пытаюсь проникнуть сквозь окружающую его тень. Это все из-за его болезни. Он не переносит света дня. А если даже преодолеть эту преграду, тут же возникает другая тень. Тень, которая исходит от него самого. Тень, которой он укрывается по самые глаза. Этот человек уже не на земле.

— Нет, никто из них и пальцем не шевельнет. Никто не будет упорствовать в своей правоте, чтобы его поддержать. Но и слишком долго выжидать…

Я знаю, что мои доводы производят действие не большее, чем стенание ветра в заброшенном доме.

Тем не менее я продолжаю:

— Они могут стать другими.

Та же тень, тот же взгляд. Поневоле задаешься вопросом, что наблюдает он таким вот взглядом, затерянным далеко отсюда, далеко от этого кабинета и от всего этого города. Но тут сверкает что-то белое, молнией, — сдается мне, это его зубы. Возможно ли, чтобы он улыбнулся?

Я слышу:

— Вот вы и займитесь этим крикуном.

— Он даже перестал осторожничать, словно бы то, чем он занимается, дело само собой разумеющееся.

Что-то есть во всем этом удивительное, только вот не пойму, что именно. Наверное, его голос.

Не голос сам по себе, этот иссохший голос, будто не из тела выходящий, а существующий отдельно; скорее, опенок жалости в нем.

Я говорю:

— Он уже не дает себе груда скрывать свою игру. Его дерзость может только еще больше привлечь к нему симпатии, если это возможно.

— Не дает он вам покоя.

В этом потухшем голосе — саркастическая насмешка. Не понимаю. Помолчав, говорю:

— Маджар создает угрозу общественному порядку.

Он, похоже, по-прежнему созерцает нечто неведомое.

Я говорю:

— Он натворил уже достаточно, чтобы им заинтересовалось правосудие.

Он не находит ничего лучшего, чем смотреть туда, куда, без сомнения, скоро отправится. В таком случае пусть предоставит живым улаживать свои дела промеж себя. Ответ заставляет себя ждать.

Придется, видно, обойтись без его мнения и принять решение самому. С какой стати ему продолжать заниматься всем этим?

— Подобные субъекты могут свести на нет завоевания нашей Революции.

Наконец слышится ответ:

— Напрасно вы преувеличиваете значение этого дела. Оно того не заслуживает.

Голос вновь, как в ил, погружается в тень. Вновь он только и делает, что смотрит. Старый хрыч. Он словно сторожит сокровище, притом такое бесценное, что мысль о том, что он может его лишиться, не дает ему отправиться на тот свет. И долго он собирается вот так бдеть?

Он только смотрит, и все.

Я намереваюсь продолжить свой рапорт. Но он вздымает свою длинную иссохшую руку. В то же самое время он как будто подтягивает ближе к себе эту тень, которая защищает его, прирученная и верная, зябко в нее кутается. И все вокруг, включая и его самого, словно тающего в безмолвии кабинета, становится неопределенным и зыбким.

Но тут его голос спускается на меня, как рука. Так похоже на поднятую им перед тем руку, что я вздрагиваю.

— За смерть каждого павшего алжирца на десятерых алжирцев возложена ответственность.

Голос достаточно отчетлив для того, чтобы каждое слово летело через комнату подобно брошенному камню.

— Но если ради мщения земля эта будет предана огню и мечу, если люди будут лишены права выбирать собственный путь в жизни…

Он силится продолжать. Он задыхается. Одышка не оставляла его с самого начала, но и он не оставлял попыток ее одолеть:

— …ведь все эти погибшие завещали нам… возложили на нас ответственность, и тот, кто ее отринет… отвергнет, полагая, будто у него есть дела поважнее…

Рано или поздно, так и не добравшись до конца фразы, он вынужден будет остановиться, перевести дух. Он сидит не двигаясь, не шевеля ни рукой, ни ногой, как изваяние. Сидит так, словно собирается сидеть на этом самом месте и после своей смерти.

— …тот отвергнет и эту страну.

Палящий зной этих степей летом, их неистовый стылый свет зимой, их безжалостные просторы — все это он вобрал в себя так же, как вобрал в себя их безлюдье и пустоту. Его нет здесь — он за тысячи лье отсюда.

Голос его сошел на хрип, но глаза продолжают гореть — таким потусторонним пламенем полыхает иными ночами зловещая звезда.

Этот человек вышел из партизанских чащоб. Возможно, ему кажется, что он и доныне там. Он не убирает пальца со спускового крючка, как если бы с тех пор ничего не изменилось, а ведь мы уже на третьем году независимости. Как если бы страна за эти три года не стала другой и его правда не стала вчерашней. У каждого времени своя правда. Похоже, он и не подозревает об этом, как и о том, что сам он — лишь осколок прошлого, по недоразумению продолжающий существовать и поныне.

Пока же остается только мириться с этим; свеча уже догорает.

Я не преминул сказать ему это в первый же день, когда заступил на свой пост. Потому что знал, откуда он вышел: с его лакированных штиблет еще не слетела деревенская пыль, и от него пахло землей, в которой он должен был бы остаться.

— Смотрите, как бы этот феллах не потопил, не разрушил той малости, что нам удалось спасти. Он, если можно так сказать, пробудился. Он заполоняет все вокруг. Сам того не заметив, он передавит ножищами все сколько-нибудь ценное.

А он в ответ:

— Он изначальное порождение этой земли.

— Пусть так. Но это нисколько не помешает ему возвратить ее к изначальному варварству. Это человек, который грядет до и после потопа.

Я сказал ему это, потому что я так думаю. Если он и вышел из своих степей, то пусть не воображает, что мы здесь слепы и глухи.

— Разрушитель цивилизации и моральных ценностей, — добавил я.

Пусть знает, с кем имеет дело.

С какой стати робеть, держать свое мнение при себе? Чего мне стесняться? Если кто из нас и должен чувствовать себя неловко, то уж никак не я.

— Это человек, который грядет до и после потопа.

Он поднял свою бесплотную, костяной белизны руку. Что ж, ладно. И я подниму — голову. Собираю бумаги и ухожу, не дожидаясь, когда меня попросят.

Карима говорит:

Вот и он подходит.

— Здравствуйте, мосье Эмар. Нет надобности спрашивать, закончились ли у вас занятия. Достаточно одного вашего вида.

Он выходит за калитку и останавливается.

— А какой у меня вид? — спрашивает.

— Сдается мне, не совсем обычный, вот какой.

Встряхивая чубом, он смеется. Смотрит на меня. Я говорю:

— Мы через три дня отправимся на побережье. Всем семейством. А вы куда поедете на каникулы — во Францию?

— Нет, не во Францию.

— Значит, на море.

Его смех рассыпается блестками в стеклах очков.

— И не на море.

— Загадки загадываете? — говорю я.

У меня смутное ощущение, что тут что-то не то. Что-то в нем самом, мосье Эмаре. Как-то странно он говорит. Не так, как, по моему разумению, должен говорить француз.

— Не может быть. Неужели останетесь здесь?

— Боюсь, придется. У меня еще полно всяких дел…

Каких дел, не говорит. Нет, не таким я его себе представляла.

— Обещаю вам смертельную скуку. Со счету собьетесь, зеваючи. Впрочем, кому что нравится.

Я укладываю фрукты в корзину. Хорошего понемножку. Прощально взмахиваю рукой, и улица разделяет нас. Но мосье Эмар остается на месте со своей улыбкой. Что он будет делать дальше? Понаблюдаю за ним из глубины сада — оттуда он меня не увидит.

Понаблюдала. Мосье Эмар все там же. Для вида покупает сливы и вишни. Будет в одиночку поедать их в своей комнате.

А во дворе — Юб: замер, увидев, как я наблюдаю за улицей Поглядывает на меня со смущенной улыбкой. Я останавливаюсь перед ним. Его улыбка застывает. Он отворачивается. Клонит голову вбок и закрывает лицо руками. Я спрашиваю:

— Что на тебя нашло, Юб?

Он продолжает прятать лицо. Но не противится, когда я убираю одну его руку. Половинка лица с удивлением взирает на меня. Улыбка не исчезла. Но теперь эта половина улыбки пугает меня — она похожа на мольбу. Жалкий дуралей! Когда он наконец повзрослеет?

Эта уставившаяся на меня половина лица внушает мне страх. Сам бы он не сумел причинить мне бóльшую боль.

Сдавленным голосом спрашиваю:

— Что с тобой, Юб? Ты что, язык проглотил?

Сказав это, я чувствую, что испугалась чего-то несуществующего. Страх прошел между нами тенью. Я испытываю в этот миг то, чего никогда прежде не испытывала. Но тревожный взгляд, насмешливый, умоляющий, по-прежнему устремлен на меня, к тому же я не вижу, что происходит на другой половине лица, скрытой второй ладонью. И я осознаю, что произошло нечто ужасное, непоправимое. Но говорю лишь:

— Что случилось?

Я говорю, но не понимаю. Ничегошеньки в этом не понимаю, ничего не могу сказать, и знаю, что и он ничего не может сказать, и чувствую, как кровь — сама не знаю почему — отливает от щек.

Я отстраняюсь. Я знаю, что он ничего не может сказать. Стою. Я не жду, что он что-нибудь скажет. Я жду, что произойдет бог весть что, да-да, и никто не поймет, что именно.

Сердце бьется, бьется; это невыносимо. Я жду. Через минуту грянет нечто невообразимое.

В груди у меня что-то обрывается. Юб повернул половину лица ко мне. Губы его шевелятся.

Но не раздается ни звука. Он ничего не может сказать. Я не знаю, чтó он хотел сказать, могу только догадываться. Он говорил со мною словно сквозь стекло. Мое сердце не устанет его ненавидеть, и эта ненависть будет ненасытна.

— Ты, — говорит он.

И все. Сказать большее он оказался не в состоянии. Он понял, до чего я его ненавижу. Почувствовал кипящее в моем сердце отвращение. Он не сводит с меня незакрытого глаза.

Я задаю себе вопрос. Задаю непрерывно, формулирую его, обходясь без слов, — вопрос почти бессознательный, подобный дрожи, сотрясающей все тело.

Я смотрю на него. Дрожь возобновляется с удвоенной силой. Я вспоминаю одновременное ощущение жара и холода. Вспоминаю, как он приблизился ко мне, протягивая дрожащие руки, словно не видя меня, — когда-то, уже давно.

Зачем? Этот вопрос не нужно задавать себе. Никогда. И вот он снова, этот вопрос, или что-то похожее. И я испытываю прежнюю беспомощность.

Я все дальше отстраняюсь от Юба, я отступаю и все смотрю на него. У него почти детская улыбка.

Из его груди вырывается крик. Крик отчаяния и ярости. Обе руки повисают вдоль туловища. Теперь его лицо видно целиком. Оно смотрит на меня с тем же выражением, как в тот раз, когда-то.

— Господи! — восклицает моя мама.

Она пришла и уводит его. Она пришла увести Юба.

Надежды больше нет. Никакой надежды не осталось. Та самая правда входит в меня, укореняется.

— Как же ты его мучаешь, — говорит мама, уводя его.

Губы у меня дрожат. Я говорю:

— Почему я? Почему не он?

Я с вызовом улыбаюсь. Хотела улыбнуться с вызовом, но чувствую, как эта улыбка кривит мне губы, Я смотрю на них обоих. Они хорошо смотрятся вдвоем.

— Вот уж правда, — говорит мама, — иногда призадумаешься, чтó у тебя на уме.

— Ты о чем? — спрашиваю я.

Она смотрит на меня и не произносит ни слова. Юб поднимает на меня глаза. Глаза, горящие враждебностью. Вот так хорошо, так куда лучше.

Юб еще совсем дитя.

Я говорю:

— Юб еще совсем дитя.

Си-Азалла говорит:

Я сидел в одном из тех кожаных кресел. Поднялся и сказал:

— Они снова пойдут в народ, Камаль Ваэд. И он не сел за свой стол. Остался стоять. Я наблюдаю за ним.

— Они возвратятся туда. Так что обдумай хорошенько свои действия. Главное — сохраняй хладнокровие.

Отвернувшись, он говорит — и это единственные слова, что слетают с его губ:

— Значит, они возвратятся.

Выражение лица у него осталось прежним. Он побывал у парикмахера: его мягкие шелковистые волосы блестят сильней обычного.

Если не считать этой внезапно нашедшей на него рассеянности, в его поведении ничего не изменилось.

— Да, я пришел сказать тебе об этом прежде, чем ты узнаешь это из Докладов полиции. Не придирайся к ним по пустякам.

Он стоит то позади меня, то передо мною, прохаживается по кабинету, но за стол упорно не садится.

— Не старайся преследовать их ради собственного удовольствия.

— Всегда найдется тот лишний шаг, которого никому не удается избежать.

— И все же, — говорю я, — они не совершают никакого преступления.

Впервые он смотрит мне прямо в глаза. Впервые с тех пор, как я вошел.

— Что тебе нужно?

Не хотелось бы думать, что он собирался сказать: «Что тебе еще?»

— Что вам всем нужно? Как только речь заходит об этих людях, я слышу одну чепуху. Пока это исходит от безответственных болтунов, это неважно. Но все равно, я уже вдосталь наслушался.

Теперь он стоит за столом, упираясь в него руками. Но почему он принимает все это так близко к сердцу, не объясняет. («Пока… от безответственных»?) Мне в голову закрадывается странная мысль. Хотя нет, в чем-то она ущербна, эта мысль, она слишком ужасна, вот в чем ее недостаток; она просто кошмарна. Тут он говорит:

— Я не намерен делать для кого бы то ни было исключение; если потребуется принять меры, я их приму.

— Сам Господь не распоряжается…

— Оставь Господа в покое.

Он упорно рассматривает полированную поверхность стола. Я говорю:

— Завидую уверенности, с какой ты это решаешь… Признаться, я не понимаю. А может быть, я и не прав.

— Разумеется.

Идея чересчур дика. Словно бы на макушку мне прыгнул зверек. Мне следовало бы устыдиться.

— Постарайтесь не причинять ненужных страданий этой несчастной стране во имя планов, которые вы разрабатываете в своих кабинетах, — говорю я. — Что в данный момент и происходит…

Он поднимает голову. Похоже, его внимание привлечено не мною, а чем-то позади меня.

— Ненужные страдания? Вот именно: они-то как раз и обрушатся на страну, если не будет планов! В этом вся и штука!

— И все-таки будьте терпимее. Я понимаю, что вы не в силах от этого отказаться.

Он улыбается — хмуро, но снисходительно. Вовсе не об этом пришел я с ним говорить, но, как всегда, дал увести себя в сторону. Я думаю: почему Маджар? Откуда такое ожесточение, такая лютая ненависть? Не может быть, чтобы за этим ничего не стояло.

— Я не особенно разбираюсь в политике. Может быть, я и не прав.

— Разумеется, — отвечает он.

Солнце уже какое-то время изливает жар на сад префектуры. Шторы на окне не в силах ослабить натиск безжалостного света.

В этом свете тревога. Я смотрю на него. За всем этим непременно что-то есть, что-то другое. Одному дьяволу известно, что скрывается в этой ненависти.

— Неужели Маджар и его люди действительно так уж опасны?

Он отрывает ладони от стола и, отступая назад, держит их перед собой, словно делая гипнотические пассы.

— Они сеют беспорядки! Вот в чем их преступление. И преступлением было бы позволить им подорвать то, что было достигнуто ценою великих жертв. За смерть каждого павшего алжирца… Было бы преступлением предоставить безответственным, но, учти, отнюдь не безобидным крикунам свободу заниматься вредительством.

Есть какая-то сила, посылающая свет сюда, в этот кабинет, начиняющая его тревогой.

— Преступлением было бы дать им слишком много воли.

Мне нехорошо. Жжет стыд за подобную мысль. Что это на меня нашло? Но прогнать ее не удается.

Я смеюсь, чтобы избавиться от тревоги («безответственные, безответственные» — он что, не знает других слов?), но она, отступив на шаг, набрасывается на меня с удвоенной силой. Я испытываю дурноту, как если бы ступил в темноте на уходящую из-под ног ступеньку.

— Смею надеяться, что ничего не случится.

Я произнес это небрежным тоном. Понял ли он? Он хмурит брови — значит, не понял. Я говорю:

— С нищенствующими братьями.

Слышно, как снаружи, в саду, поливают. Доносятся запахи земли, мокрой листвы, пыли. А вдалеке, на башне муниципалитета, бьет десять часов.

Мне тревожно за того, кто стоит напротив меня.

Он говорит:

— Лучше бы тебе в это не соваться.

Эмар говорит:

Можно подумать, мне только и радости что слоняться по комнате. Но собираться не лежит душа, вот я и слоняюсь.

Она повсюду — в воздухе этой комнаты, в свежести утра за окном. Я ничего не делаю. Не хочется. Только расхаживаю.

Карима. Она нарушила равновесие, спокойствие этого летнего утра в первую же секунду, как появилась. И еще раз — когда исчезла, взметнув край платья босыми ногами. Был располагающий к работе и раздумью светлый покой. И все это рухнуло в короткий промежуток утра: до и после сверкающей секунды ее появления. Эти два куска — до и после — все никак не срастутся.

Я прохаживаюсь. Спрашиваю себя: собираться? Мне жаль тебя, Жан-Мари Эмар. К черту!

Раздумчивый светлый покой. Я прохаживаюсь. Хватаю за хвост первую попавшуюся мысль. Я почти не видел Камаля Ваэда с прошлого лета. Прошлое лето — любопытно, а?

В этой девчонке все забавно. Чертовски. В один прекрасный день Камаль Ваэд стал невидимкой. Это тоже забавно, разве нет?

И не поймешь, как это случилось. Чего это ему вздумалось играть в привидения?

Впрочем, все произошло не совсем так. С тех пор мы все-таки виделись — раза два, а может, три. Но совершенно случайно, почти что по недосмотру. Но даже случайно (или по недосмотру) самое трудное в этом городе — это не желать встречи с кем-то, когда тебе это хочется, то есть когда не хочется с ним встречаться. И когда, даже случайно (или по недосмотру), ты встречаешься с ним, это почти все равно как если бы ты назначил ему встречу в определенном месте, выбранном по обоюдному согласию, — обычно в кафе — и в определенное время. Вот когда он начал становиться неуловимым, как дуновение ветра.

Теперь каждый день одно и то же. В этот час воздух вдруг густеет. Все из-за жары. Он не тяжелеет, нет, а наливается зноем. Комната оказывается словно бы в тени печки.

Два куска утра уже не соединятся. В одном из них Карима, в другом — я. А между ними — день, уже ставший пеклом. Те девушки, которых я видел во время первого визита к госпоже Ваэд, как и Карима, казалось, несли с собой свежесть лугов и полей. Это было на следующий день после моего приезда. Складки длинных платьев точно так же били их по лодыжкам. В дворике вода бассейна заигрывала с безмятежным днем. Казалось, они старались очаровать друг дружку Такое я видел впервые. И тут увидел госпожу Ваэд. Я прохаживаюсь. Камаль Ваэд тотчас стал неуловимым.

Когда я это понял, было уже слишком поздно, время прошло, Брешь во времени разрастается быстрее, чем успеваешь об этом подумать, и очень скоро становится незаполнимой.

Последние встречи — две или три, да и какая, впрочем, разница сколько, — состоявшиеся в конце прошлого лета, Камаль был явно не расположен продлевать. Держался он по-прежнему доброжелательно, даже добродушно, но было в его поведении нечто наигранное, уклончивое. Сохранил он и прежнюю веселость, но и она была какой-то принужденной. Впоследствии же, сколько я ни искал встречи с ним, все мои попытки наталкивались прямо-таки на фатальную невозможность.

Сами эти ставни, сами эти шторы, стены и даже апельсиновые деревья за окном, как и лимонные, как и бугенвиллеи,[7] укрывающие дом, как и неподвижные тени деревьев на улице, ничего не могут с этим поделать.

Как разузнать что бы то ни было о ком-то, когда его нет больше нигде? В том числе и там, где ему следовало бы быть, где он привык бывать. Как если бы он никогда не существовал и ты просто-напросто вбил себе в голову, что когда-то знал его.

Даже от очков жарко. Мне будет лучше, если я сяду в это кресло, откину голову. И мне действительно лучше. Закрыть глаза, одними веками, без этих очков, ощутить, как сила дня воздействует на полумрак комнаты.

Если бы он хоть объяснил почему. Но я отсюда вижу его ироническую ухмылку.

И все-таки я предпочел бы получить вразумительное объяснение. Что у него за причины такие, которые даже назвать нельзя?

Лабан говорит:

Бьют часы мэрии. По-моему, это полдень — или любой другой час. Лязг и буханье длятся целую вечность. Уж, кажется, все услышали — так нет же, еще не конец: вздрагивает церковный колокол, и трезвон продолжается.

Впрочем, незаметно, чтобы это побудило людей заспешить по домам. Разве что привлекло больше народу на Площадь. Группки разрастаются, в разных уголках Площади возникают новые.

Под платанами начинается обычный обмен секретами.

Только я в одиночестве.

У них у всех есть секреты. Что им за надобность собираться в кучки, как они это делают, и выкладывать свои секреты наперебой? Неужели им недостаточно привечать друг дружку издали, обязательно надо скучиваться на углу Музея, у музыкальной палатки? А в особенности — на террасах кафе. Они так нуждаются в этом? Это что, черный рынок секретов?

Некоторые невинно прохаживаются по двое, по трое, но и эти люди уже не те, что были вчера, они сегодняшние. Достаточно взглянуть на их лица.

Ты, Лабан, здесь, но это ничего не меняет. Ничего: ведь не ты же посягаешь на порядок.

Тебя они не видят, словно тебя и нет, нет и места, куда ты мог бы приткнуться. Не видят — словно закрыли перед тобой все выходы и все-таки толкают тебя на другую сторону, а ты не знаешь, как туда добраться, как перейти, как выйти. По виду не скажешь, но они только и думают, как бы уничтожить тебя прямо здесь, на Площади. А остальные отвернутся, загородят то, что произойдет, своими спинами.

Посмотри на них — ведь ты пришел совсем за другим.

И однако едва я попытаюсь пересечь эту Площадь, как они меня сцапают. Только покажусь — и конец: между глаз ударит взрывом белого жара.

Ныряю в тень платанов. Голову вниз — и вперед. В ушах стоит звон: меня ослепило. Пот застилает глаза. Язык набух в пересохшем рту. Но я все же перебрался на ту сторону.

Осталось только ощущение прилипшего ко мне взгляда. Одна мысль: меня преследуют, подстерегают. Осторожно пробираюсь под деревьями, лишь изредка выныривая на свет.

По пути заметил за столиком кафе «Гамбринус» господина Эмара. И он — как все!

Теперь все часы в округе могут отбивать полдень хоть три часа подряд. Это ни для кого уже не секрет, Я имел возможность убедиться в этом собственными глазами.

И по глазам других, которые за мною следят. Что им всем нужно? Расплаты? Или даже не этого? Я знаю. Им достаточно быть здесь. Они все переиначат.

Перепортят, перевернут все вверх дном. Поставят все с ног на голову. Я выхожу на Национальный бульвар. Спускаюсь до квартала Бейлик. Я в старом городе. Они все освежат, обновят.

Я ввинчиваюсь в густую, медленно бурлящую толпу. Ничего похожего на скопление там, вверху. Люди идут себе беззаботно.

Это многолюдье — оно как цемент. Каким бы беспорядочным, каким бы плотным оно ни старалось быть, в нем я никогда не заблужусь. Все равно как в улочках, по которым я шагаю. Но оно не старается, оно такое и есть, помимо собственной воли. То и дело наталкиваешься на сгустки непрозрачности посреди яркого света. На черные каменные ядра в ороговевшей солнечной оболочке. Но тут я не потеряюсь.

Однако часть меня не выдерживает. Это сродни дезертирству: она вдруг покидает меня, показывает спину остальному моему «я», его доводам и заботам. Она бежит прочь, в неведомые дали. Оставшаяся же часть только и надеется найти прибежище в этом мире сапожников и ткачей, продавцов арбузов и обрата. Все, на что она притязает, — совершить простые действия, необходимые для того, чтобы выполнить свое предназначение. Зная — и забывая — о том, что великий Охотник готов в любую минуту сомкнуть на ней свою десницу.

Усвоив это и тем не менее уверившись в том, что нет лучшей доли, на которую стоило бы променять свою.

Кто-то хочет всмотреться в меня, всмотреться в самую глубь. Он словно бы намеревается отложить в меня глаза, как кладку, дождаться, пока сквозь скорлупу не проклюнутся птенцы, и увидеть, как они растут, хлопают надо мною крыльями. Восемь пустынь пролегло между нами. Но он видит меня. Его глаза ждут, чтобы лопнула скорлупа. Под его взглядом я иду вперед. Выжженная бескрайность. Что, если это он, Охотник?

Я ищу того, кто гасит душу дня. Я тоже его подстерегаю. На волосах выступит масло, ноги сотрутся в кровь, прежде чем я по него доберусь.

Но я сворачиваю прямо здесь, к близкой улице Аптекарей. Нужно поздороваться с хаджи Амарой, пока еще не слишком поздно. Ведь уже полдень.

Сворачиваю. Улица Аптекарей. По ней течет нескончаемый поток голов из обожженной глины, обработанных свежим воздухом, и черепов из полированного мрамора. Еще в нее стекаются ароматы душистых растений. Меня вносит в боковую улочку слева.

Остается каких-то несколько шагов.

В конце тупика меня окутывает дыхание пещеры. Магазин хаджи.

При моем появлении он радостно восклицает:

— Лабан! Аслама! Привет тебе!

Он встает. Поверх длинного прилавка, который он приглашает меня обогнуть, жестом указывает мне на скамейку, покрытую старым ковриком. В его светло-голубых глазах пляшет радостный огонек, но в глубине их, как тень этого огонька, — тревожное удивление. Он этого не знает. Не может знать, что за улыбка у него на лице. Он не спускает с меня глаз.

Он бросает своему приказчику, который дремлет на ступе, привалившись к стенке:

— Сходи за чаем.

Кругленький человечек вздрагивает. Резво вскакивает на ноги. Стул тоже возвращается на ножки.

Я пожимаю хаджи руку. Отказываюсь.

— Почему? — спрашивает он.

— А зачем? — говорю я. — Нет, спасибо.

Сесть я тоже отказываюсь. Он повторяет:

— Почему? Почему?

И напевает:

Если знаешь.

Скажи почему.

И почему

На узких улочках

Женщины вышагивают,

Как голуби в брачную пору.

Трое мужчин — старых, в тюрбанах — смеются. Они сидят рядком на второй скамейке. Три божка. Скупые на слова, способные сидеть часами — мне это знакомо, — не испытывая потребности разомкнуть уста. Но они смеются: вместо глаз — щелки. Тихонько так смеются.

Я смотрю на них, потом быстро перевожу взгляд. Хаджи Амара перестал смеяться. Хоть он и хаджи, но по-прежнему носит феску, а не тюрбан. И носит слегка набекрень. Я говорю:

— Я просто так, по пути заглянул.

— Ну так что из того? Все равно присаживайся.

Мне больше нравится стоять, облокотившись о прилавок. Хаджи оставил на прилавке лишь небольшую пухлую ладошку. Стоит мне взглянуть на него, как глаза его принимаются смеяться, а пальцы — барабанить по гладкой поверхности. На мизинце у него золотой перстень. Я втягиваю ноздрями кисловатый запах свежесплетенных циновок, кипы которых заполонили все пространство сводчатых комнат; склепы превращаются в магазины.

— А как это вышло, — спрашиваю я, — что здесь нет Си-Азаллы?

Смешавшись, хаджи торопливо отвечает:

— Если б ты пришел на пять минут раньше, то застал бы его.

— На пять минут?

— На пять минут, — кивает он.

И добавляет — с таким видом, будто прячет его под прилавком, — что Си-Азалла ушел после того, как довольно долго пробыл с ними.

— Тогда он у своего друга префекта, — говорю я. — Отправился на доклад.

— О, он префекту вовсе не друг!

— Я имею в виду настоящего префекта, — говорю я. — Камаля Ваэда.

— Но он не префект!

— Формально. На самом же деле префект сейчас он.

Его смех разносится по комнате. Странный у него вид.

— Он был у меня счетоводом, — говорит он. — Марал бумагу в этом кабинете и рта не осмеливался открыть. Ко мне его привел Азалла; ему было тогда всего шестнадцать. Он ходил в лицей и подрабатывал счетоводом.

— Знаю, — говорю я. — Но он поднимется выше префекта.

Я смотрю на словно привинченных к скамейке троих старцев с узкими щелками вместо глаз. В белом пространстве между их лицами проглядывает физиономия Камаля Ваэда. Четыре лица (их теперь четыре), мгновение просуществовав отдельно одно от другого, смешиваются. Сливаются в одно. Потом снова разделяются.

Каждое возвращается на свое место, и вот уже их всего три: физиономии божков.

Лицо Камаля Ваэда погрузилось внутрь, как кремневый топор за завесой пламени. От меня остался лишь почерневший, пустой кокон. Жара, толпа; назойливая суета мух, пыль, гомон. Я брожу по старому городу. Что я ищу? То, что ищет меня? Я ищу. Преследую.

Си-Азалла говорит:

— Чертов Лабан, это опять ты?

Что за привычка у этого обормота выскакивать подобно чертику из табакерки?

Стоит передо мной, расставив ноги, ссутулившись. В глаза мне не смотрит. Что ему здесь понадобилось?

Я спрашиваю себя, не посмеивается ли он надо мной втихомолку. Выскочил вот так, перед самым моим носом, наслаждается моей оторопью, наблюдает за тем, какое впечатление производит на меня излучаемый его физиономией вызов, — как же мне после этого не заподозрить, что он надо мной насмехается? Голова у него опущена, но я знаю, что так оно и есть.

Ведь он ждал меня. Знал, что я появлюсь здесь. Тут сомневаться не приходится.

Да, ты знаешь гораздо больше, чем тебе полагалось бы, думаю я.

И говорю:

— В чем дело?

Он пытается скрыть ухмылку.

— Так, значит, господин префект недоволен?

Потом добавляет:

— Я хотел сказать: господин Камаль Ваэд.

Тут я решаю отбросить осторожность.

— Ты все путаешь, мой мальчик.

Но спохватываюсь: надо держать ухо востро.

А тебе-то что до этого? Не лезь не в свои дела! Как он узнал, черт его возьми?

— Ты все перепутал, мой мальчик, господин Ваэд и префект — это далеко не одно и то же.

Тогда он с вызовом, за который его и в голову не приходит упрекнуть, заявляет:

— Смотри-ка, а я-то думал, это он.

Каков прохвост! Он обладает надо мною какой-то необъяснимой властью. Хочется рассердиться, но я улыбаюсь.

— Доволен или недоволен — тебе-то какая разница?

— Какая мне разница?

Он подмигивает мне. Ничего не могу поделать: это меня окончательно обезоруживает.

— Ну так вот! Если хочешь знать, он недоволен. Весьма недоволен.

Он зажимает ладонями уши.

— Ай-яй-яй!

И ничего не говорит. Но смотрит на меня. Смотрит, не отводя глаз. Теперь в его зрачках пляшет веселый вызывающий огонек. Однако выказывать торжество он не хочет. Не в его это привычках.

Он на шаг отступает.

— Следите за ним хорошенько, за беднягой.

И исчезает в толпе прохожих, прежде чем я успеваю его окликнуть, спросить у него, что он хотел этим сказать.

Теперь я понимаю, что к чему.

Ради этого он поджидал меня. Искал, подкарауливал — для того, чтобы сказать это.

Паяцем-то в итоге оказался я.

Я возвращаюсь: день становится удушающим. Таким он останется до вечера. Таким он останется до тех пор, пока не придут вечер и бриз, который появляется с ним одновременно.

В какую сторону ни пойди, попадешь все в ту же толпу. Словно все население враз высыпало на улицы. Такое бывает в иные дни. А все те, кто нагрел руки на войне, разъезжают в новеньких автомобилях. Катят медленно, как на параде, многоголосо гудя клаксонами.

На углу мечети меня тянут назад. Кто-то бесцеремонно ухватил меня под руку. Оборачиваюсь. Отман Лаблак. Смеясь, смотрит на меня и, не давая слова вымолвить, увлекает за собой к площади Мешуар. Узнаю его высокомерно-льстивые повадки: тут он неисправим. Все это не просто так, ему явно что-то от меня нужно — он из тех людей, кто и пальцем не шевельнет без веской на то причины. Теперь этот брюхатый увалень, фабрикант фруктовой веды, чувствую, вцепится в меня как клещ. А ведь я уже выправил ему бумаги, которых он так добивался, — разрешение расширить производство лимонада.

Крепко прижав к своему боку мой локоть, он ведет меня. Ступает медленно, бросая по сторонам надменные и вместе с тем настороженные взгляды. Наконец решается заговорить:

— Мы живем в стране лодырей! Горстка людей должна делать работу за двенадцать миллионов бездельников. Господь свидетель, единственное мое чаяние — по мере сил содействовать развитию нашей страны и своими глазами увидеть результат. Другой награды мне не нужно.

Столько приготовлений, чтобы сказать это? Ну и каналья! Я отвечаю:

— Наша страна всегда нуждалась в людях, которые взяли бы на себя заботу о ней.

Толстый лимонадчик останавливается. Буравит меня взглядом, не выпуская моей руки.

— Золотые слова. Теперь настал наш черед потрудиться на ее благо, возвысить ее до уровня цивилизованной нации.

Он снова трогается в путь, и мои мучения продолжаются. Ступая короткими, словно бы нерешительными шажками, он и меня вынуждает идти так же. Я его не слушаю. Он силится убедить меня в чем-то. Вот незадача, думаю я. Слов я не разбираю — моих ушей достигает лишь назойливое «бу-бу-бу».

— Вот только… — говорит он.

И снова останавливается. Снова глядит на меня в упор — теперь уже с видом фокусника.

Тогда я безо всяких околичностей, столь любимых моим собеседником, спрашиваю:

— А как там работы по расширению вашей фабрики — продвигаются успешно? Впрочем, чтó я говорю! — готов поспорить, они уже давно завершены!

Эти слова обрушиваются на Отмана Лаблака как гром среди ясного неба. Он высвобождает руку, отстраняется. Взгляд его становится осуждающим, едва ли не враждебным. Я, в общем-то, и рассчитывал щелкнуть его по носу. Но он ошарашен, почти испуган. Я понимаю, что с ним. Всякий прямой намек на что бы то ни было Отман Лаблак воспринимает как прелюдию к скандалу, а если этот намек вдобавок касается его собственных дел, то и как оскорбление.

После тягостного молчания он придвигается ко мне и отваживается на беспрецедентную откровенность. Голосом, прерывающимся от ожесточения, — такого я у него никогда не слышал — он шепчет мне на ухо:

— На всех углах только о том и болтают, что пора, дескать, все национализировать! В пользу этой деревенщины, что заполонила весь город! А вы хотите, чтобы я расширял свое предприятие!

Он дышит с натугой. Но вот уже обычная осмотрительность берет в нем верх. Похоже, он уже сожалеет о вырвавшихся у него словах.

Но я буду беспощаден.

— Конечно, тут есть определенный риск, — говорю я. — Рано или поздно этого следует ожидать.

Сейчас я вещаю, подобно официозному рупору, но этот болван от своего все равно не отступится. Показав мне спину, он теряется в толпе.

Черт побери, ну и жарища! Я поворачиваю назад.

Эмар говорит:

Осел, тянущий тележку, и человек, тянущий осла, прошли, а Карима так и не показалась. Должно быть, она на побережье. «Со всем семейством», — как она сказала тогда.

Господин Зайят, мой домовладелец, выпрямляется и подносит руку к пояснице. Я продолжаю:

— Плохое время для цветов.

Несмотря на жару, сад еще живет. Из-за фонтанчика темной воды господин Зайят подхватывает:

— И для деревьев тоже. Надобен постоянный уход.

В его взлохмаченной шевелюре нет и намека на снежную порошу, какую обычно оставляют на волосах пронесшиеся годы. На голове у него — венок, сплетенный новой весной. Может быть, это потому, что он почти всю свою жизнь провел среди детей? Мне кажется, я всегда знал, что он учительствовал.

В любом городе Франции он был бы на своем месте. Он говорит:

— Иначе рискуешь со дня на день обнаружить половину растений погибшими.

Достойный человек этот г-н Зайят. Его тревожит судьба растений. Но тут он меняет тему:

— Как вам это нравится? Наше правительство снова наложило арест на «Тан». Единственная газета, из которой можно хоть что-то узнать о том, что у нас происходит.

Я пытаюсь представить себе его волнение. Он не первый из моих знакомых, кого взволновали эти меры. Мне это понятно не более, чем наблюдаемая в нем смесь французских и алжирских повадок. Всякий раз приходится задаваться вопросом, что за человек, черт побери, перед тобой (хотя, вполне возможно, это всего-навсего безобидный учитель на пенсии). Смесь, которая побуждает тебя пересмотреть восприятие окружающего.

Стоя посреди своего загородного сада в шортах и майке, в проймы которой вылезают пучки волос, он говорит:

— Куда это годится?

Некоторое время он оцепенело молчит. Цветы уже забыты.

— Было одно окно, открытое в мир, так теперь и его захлопывают у нас перед носом.

Не думаю, чтобы из-за этого городские торговцы рыбой рисковали лишиться оберточной бумаги. Мне никак не удается отнестись к закрытию этой газеты как к бедствию.

Но я выражаю сочувствие.

Он говорит:

— Не забудьте, что в воскресенье вы обедаете у нас, мосье Эмар.

Каждую свою фразу он наверняка составляет в уме, прежде чем произнести. В них не обнаружишь ни одного лишнего слова.

— Так не забудьте же, мосье Эмар.

Удивительно в его фразах то, что они словно построены по заданному образцу. Похоже, г-н Зайят ничего так не опасается, как превзойти своими высказываниями интеллектуальный уровень внимающих ему слушателей.

Последнее напоминание настигает меня, когда я, одной ногой на улице, уже закрываю за собой решетчатую калитку. Как я могу забыть? Ведь я его неизменный гость на все воскресенья. Старый колонист, который нашел во мне свежего, недавно прибывшего из далекой метрополии соотечественника. По крайней мере именно это он мне внушает.

Пройдя вслед за мной пару шагов, он возвращается к своим цветам. Снова склоняется над ними.

Я бросаю взгляд на виллу Каримы напротив. Там никого. Сделав крюк по дороге в город, захожу в лицей. Он словно вымер: коридоры безлюдны и молчаливы. Сдаю в библиотеку взятые книги. Заглядываю в секретариат: вопросы, бумаги, формальности. Интересно, что бы произошло, если бы всего этого вдруг не стало?

Итак, с преподаванием на целых три месяца покончено; да здравствует свобода.

Эмар говорит:

Я хочу извиниться; они хором протестуют. Я хочу как-нибудь им объяснить. Они с негодующими воплями отвергают мои попытки.

Разговор заходит о работе. Для меня с работой покончено, говорю я, наступили каникулы. Затрагивают другие темы. Очень быстро переходят к местным новостям. Говорят понемногу обо всем.

О моем опоздании нет больше и речи. Каждая новая тема привносит разнообразие, так что об этом все позабыли.

Говорят обо всем. По поводу каждого предмета отыскивается масса подробностей. Особенное красноречие демонстрирует Маджар. Но когда настает время охарактеризовать кого-то, он обнаруживает поразительную резкость в суждениях. Ни дать ни взять злопыхатель.

Но он, конечно же, не злопыхатель. Это все его страстность. Он невольно вкладывает страсть во все.

Он не злопыхатель. У него благородная страсть. Она может быть неверно истолкована, но она благородна. Так бы слушал и слушал его, до того любопытные он рассказывает вещи. Я не устаю удивляться.

У него дар представлять людей в истинном свете. Я хочу сказать, когда о них говорит он, их видишь такими, какие они есть в действительности. Диву даюсь, до чего они не такие, какими я их себе представлял.

С самого начала над нами витает некий вопрос или по крайней мере ожидание. Но мы болтаем, нимало не заботясь об этом ожидании или вопросе. Мы болтаем, а он остается, парит в воздухе.

В Маджаре нет ничего лицемерного.

Марта устремляет на него взгляд лишенных тайны голубых глаз, которые полны лишь невысказанным удивлением — оно тоже в некотором роде тайна.

Не отдавая себе в этом отчета, она переводит взгляд на меня. Эта тайна прозрачна, ни в коей мере не тревожна. Марта ограничивается тем, что слушает нас, слегка вытянув шею. В спокойном смущении я разглядываю ее маленький изящный нос, подстерегающий странное, которое ему чудится во всем.

Ее рот, приподнятые в уголках губы — в ожидании какого-то знака или сигнала. Сигнала, понятного лишь ей одной, от которого дрогнут в улыбке ее губы.

Ее губы даже, кажется, подрагивают, выговаривая неслышные слова.

Все это отнюдь не снимает вопроса — он все так же выжидательно висит над нами, вроде бы незаметный и вместе с тем неотвязный.

Марта поднимается, чтобы принести кофе.

Маджар облокотился о столик белого дерева, который придвинут к стене меж двумя окнами. Тарелка с остатками пищи, три стакана, половинка круглого местного хлеба, переполненная пепельница с дымящимися окурками — все это сдвигается, когда приносят чашки и кофе. Окна у них здесь чуть больше фрамуги над дверью, но и этого достаточно для того, чтобы ослепленно моргать в послеполуденном свете.

Он сидит возле окна. (Марта — напротив, возле другого окна.) Глаза его устремлены на дрожащий от зноя воздух, на квадрат неба и на гораздо более далекие лоскуты полей. В его молчании нет ничего многозначительного — такое обычно устанавливается по завершении трапезы. Когда нет надобности говорить, потому что все идет своим чередом, человек пребывает в мире с самим собой, ему хорошо, и к этому нечего добавить.

Он закуривает сигарету, вытягивает перед собой ноги.

Он пускает клубы дыма в потолок в той наигранной позе, какую принимают люди, курящие от случая к случаю. Даже и сейчас на лице его застыло напряжение. Только ли из-за того, что оно никогда не бывает в покое? Из-за лба ли, перегороженного густыми бровями и отвесно спускающегося к глазам?

Готов поклясться головой, что за всем этим благостным покоем притаилась где-то в глубине хитрость, или насмешка, или черт знает что еще. Сощурившись, он продолжает курить. Ожидание (или вопрос) по-прежнему парит над нами, еще более реальное благодаря своей безликости. Оно блуждало, витало над нами еще за обедом. Оно блуждает, витает над нами и теперь, все такое же невидимое и вместе с тем ощутимое. Оно, я думаю, даже уселось фамильярно рядом с нами, а может, чуть поодаль. Совершенно непринужденно, как если бы у него были все основания находиться тут, и нам оставалось лишь смириться с этим.

Или же сделать что-нибудь, чтобы оно перестало быть этим призраком ожидания, вопроса.

Бесплодные размышления нервируют. Может, действительно сделать что-нибудь?

Именно в этот момент Маджар выпускает один за одним три клуба дыма и безразличным тоном спрашивает:

— Вы поедете с нами в воскресенье, Жан-Мари?

Предметы обстановки. Воздух комнаты. Все застыло в молчании.

— Мы собираемся прогуляться по Улад Салема.

Мне кажется, что не в молчании, а в напряженном внимании. Говорю:

— Что за вопрос, конечно.

Значит, вот что это было.

Всего лишь это. То, чего я ждал и что он, увиливая и бродя вокруг да около, не решался сказать на протяжении двух с лишком часов; то, ради чего я сюда пришел.

Главным образом за этим. Исключительно за этим. Чтобы услышать нечто в этом роде. Это ясно. Теперь в этом уже нет ничего необычного.

— Это чтобы знать точно, — говорит он.

— Чтобы знать точно? — переспрашиваю я.

Маджар говорит:

— Ну да, черт возьми, чтобы знать точно, расположены ли вы ехать и на этот раз. Чтобы быть уверенным.

— И для проверки?

Он смотрит мне прямо в глаза. Смеется.

— Нет. Вы же знаете, что нет.

Потом добавляет:

— С вами… Нет, речь не об этом. Так даже вопрос никогда не стоял. Дело в том, что вы нам нужны.

— Вы хотите сказать, на сей раз не так, как раньше? По-другому?

— В некотором смысле — да.

Он делает последнюю затяжку. Тщательно раздавливает окурок в пепельнице, Я спрашиваю:

— А именно?

— Чтобы отыскать воду.

Я говорю: что вы сказали? Да, именно так:

— Что вы сказали?

Он улыбается.

— В самом деле, воду.

Улыбка остается. Более того, она делается более очерченной. Я гляжу на него. Я удивлен.

Перед моими глазами снова встают степи — угодья феллахов. Это он привел нас туда в прошлом декабре. Бесконечные просторы с редкой, выщипанной травой. Мы шли. Вокруг только степь да черные островки деревьев меж громоздящихся тут и там скал. И так на много лье. Каждое вади[8] являло собой скопление костных останков на чистом песчаном ложе. Ветер хлестал землю, выкачивал из воздуха последнюю влагу, гнул и ломал стебли растений. Шатался среди гор с оползнями на кручах — величественных громад, облитых ярким светом.

Но вот пустынная ясность вдруг взбаламучивается вспухающими сгустками копоти. Этот лишенный души клубок змей беззвучно корчится, образует ядро нарождающейся омерзительной мощи. Неведомо откуда подкрался сумрак. Должно быть, выполз из расщелин. Ветер снует теперь бесшумно. Источают ярость холодные огни. Горизонт отступает под натиском тени.

Зависла оранжевая полоска дня. Край земли по-прежнему отодвигается вдаль. Мы словно вступаем в царство неизвестности. Погружаемся в призрачное сияние. Оранжевая полоска дня тает.

Расстилается фиолетово-пепельная ночь, ночь без света и тени. В порывах ветра чудятся торопливые, захлебывающиеся голоса. Ноги нам царапают жесткие стебли, а лицо сечет то ли песок, то ли соль. Слепит. Я провожу ладонью по глазам: влажно. Это снег. Метель бушует, ярится, ревет. Вовлекая все в свою круговерть, она пресекает дыхание, обжигает лицо.

Нас встречают необычно широкоплечие, чернее ночи фигуры, оборотившиеся спиной к ветру. Все входят в приземистые домики, о существовании которых до сих пор никто не подозревал.

Наутро земля сверкала, словно покрытая коркой окаменелой соли. Воздух звенел морозной чистотой. Небо лучилось, глубокое и ясное.

Вышли феллахи в каких-то лохмотьях. По виду они были как большие насекомые. И по походке тоже. Все вокруг стало походить на черно-белый кошмар.

Вновь разыгрался на этих глазурованных солнцем и снегом просторах ветер, гласом медной громады отозвались горы. На порогах заплясали вихри. Лощины, высохшие русла, откосы, каменистые уступы — все это гигантское чрево было выскоблено, вычищено, выметено. Ветер снова прошелся по земле жесткой скребницей.

— Хорошо, договорились, — произношу я.

Марта говорит:

Он сам это рассказал. Сказал, как это произошло. Разговор шел о бáраке[9] и как-то сам собой перешел на способности, какими бывает наделен тот или иной человек. Эти вещи трудно объяснить, я их просто чувствую. Сначала господин Эмар сказал, что не следует особенно на все это уповать. Да-да, именно так и сказал: «уповать». И только немного погодя добавил:

— Правда, отдельные результаты…

И тогда он сказал, что владеет даром лозоискателя. Но сделал оговорку:

— Более или менее.

Это он сказал смеясь. Он добавил, что не сам это обнаружил, это выявил в нем один из его дедов.

— Точнее, двоюродный дед по материнской линии.

Сам бы он об этом и не подумал. Но его дед — тот интересовался, даже не интересовался, а страстно увлекался подобными вещами.

— Собиратель странных явлений, — пояснил господин Эмар.

«Да мы не знаем и четверти того, что происходит в мире. А из этой четверти и четверти не можем объяснить».

Так говаривал его дед. Я-то понимаю, что он под этим подразумевал. Он мог бы добавить, что и по поводу объяснимой четверти еще много чего можно было бы сказать. Но он, похоже, знал кое-что и из того, чему не было объяснений. И господин Эмар сказал:

— Он, должно быть, проверил обоснованность некоторых своих утверждений и с тех пор немало продвинулся по пути постижения тайн природы. — И, помедлив, добавил: — Во всяком случае, я ему этого желаю.

У его деда в Провансе было имение. Он разводил птицу и скот, охотился, занимался энтомологией, врачевал животных, людей и растения, и занимался всем этим у себя на ферме. Он обнаружил дар мальчика (г-на Эмара), который входил в пору юношества, и подвергнул его проверке. Проверка закончилась весьма успешно, этого отрицать нельзя. Были и свидетели.

Г-н Эмар сказал:

— После этого он принялся развивать во мне эти способности. Взял это дело в свои руки.

Он добавил:

— Барака!

И засмеялся. Он намекал на ту давнюю историю.

— Почему бы и нет? — сказал Хаким.

Г-н Эмар смотрел на него так, словно готовился парировать какой-нибудь хлесткий выпад.

— Почему бы и нет?

Ему не пришлось ничего парировать. Ни отстаивать свои убеждения, веру, какой бы она ни была. Ни тем более оправдываться.

Всякий раз, когда речь заходит о вещах не совсем обычных, мосье Эмар тоже говорит так:

— Почему бы и нет.

Он сказал «почему бы и нет» тоном, который выражал согласие, и ничего более. Просто-напросто согласие, без всякого подтекста.

Но я-то понимала, я чувствовала, что он хочет, ожидает еще и другого. Я понимала, я чувствовала, что он уже давно ждет этого. И этого чувства ожидания в нем нисколько не поубавилось, несмотря на обмен репликами, на предложение Хакима прогуляться и на все то, что он мог сказать (да и подумать тоже). Быть может, на минуту-другую оно перестало быть ожиданием — в тот самый миг, когда Хаким заговорил с ним о поездке. Но потом — я убедилась в этом без всякого удивления — он снова принялся ждать. Он продолжал ждать, как если бы все вернулось к первым мгновениям, началось с самого начала.

Он размышлял даже тогда, когда говорил. Я видела это. О чем, как не о том, что я уже знала.

Но я старалась понять. Я пыталась угадать, один ли он ждет, или таким же ожиданием охвачены все мы. Можно было только чувствовать, что что-то новое должно быть сказано — или сделано — прямо здесь, на месте. Что мы с Хакимом оба тоже этого ждем. Или же — что мы тоже думаем, чувствуем, ждем, но не говорим, не делаем, потому что у нас на то свои причины, потому что мы надеемся, что он начнет, — а этого в любом случае произойти не могло и было ему действительно противопоказано, поскольку он не знал (или по крайней мере считал, что не знает), что именно мы думаем, чувствуем, ждем, да и вообще — думаем ли мы, чувствуем ли, ждем ли… В силу неведения, в котором он пребывал, а еще потому, что он мог лишь уловить (вдохнуть) эти ощущения в воздухе комнаты, ожидая как раз того, чтобы мы ему об этом сказали. Того, на что, разумеется, были способны одни мы (или один Хаким, или одна я).

Эмар говорит:

Политика. Я объясняю это политикой. У меня ощущение какого-то подспудного брожения. Это происходит в недрах; ничего явного. Но я, по-моему, не ошибаюсь.

Я слышал, что Камаль Ваэд собирается в столицу. Значит, это серьезно. Это доказательство, которое снимает все сомнения.

Впрочем, если оно что-то и снимает, то обильную жатву вопросов. Вскоре станет ясно, в чем тут дело.

Ожидание — вот и все, что есть явного.

Дни сменяются днями, и ничего не происходит. Если не считать того, что Камаль Ваэд по-прежнему остается вне досягаемости, несмотря на то что он жив-здоров и снова в городе.

Как узнать? Прошло время наших дискуссий. Наших прогулок. Совместных визитов. Визитов друг к другу. А ведь в эти не столь уж давние времена, какими они кажутся, но теперь как никогда далекие, я чаще бывал у него, чем у себя. Наших собраний у доктора Бершига.

Си-Азалла не больше моего знает, в чем дело. Не то чтобы у него не хватало объяснений. У него их всякий раз, пожалуй, находится даже слишком много. Нет, его ужимки богомола (насекомого, не человека!) не способны развеять то тягостное чувство, что я испытываю от этого отлучения. С его помощью мне не продвинуться ни на йоту. Слишком есть слишком.

Воспоминания иной раз представляются нам столь призрачными, столь лишенными правдоподобия, что кажется, будто они извлечены из кучи хлама. Я вижу, как Камаль Ваэд, раскачиваясь с носка на пятку, подражает хриплой скороговорке уличного торговца. Почему? Почему именно в тот миг? Почему мне на ум пришло именно это? Это было на вилле доктора Бершига. Но когда?

Подходите, дамы-господа.

Подходите!

Пяток за десять франков!

Он изображает, будто показывает игрушки стоящим слева и трава.

Десяток за пятнадцать!

Стоит вам выиграть

Хоть одну куклу,

Одного человечка,

И вы заохаете,

Закричите: чудесно!

Волшебно! Великолепно!

И скажете: спасибо,

Огромное спасибо вам,

Сработано на диво!

Он как будто заводит механизмы игрушек, потом нагибается и пускает их.

Смотрите сами, дамы-господа!

Смотрите, как они танцуют,

Как прыгают, как говорят.

Вам на потеху

Запустим их еще на круг:

Достаточно лишь завести ключом!

Он выбрасывает вперед руку с вытянутым указательным пальцем.

— Движения! Пусть все движется! Скачет, вертится! Таков закон! Если над моими игрушками хорошенько поработать, они начнут и есть из ваших рук. Главное — не давать им опомниться: столько-то оборотов в минуту — вертитесь! Поразмыслите над этим: люди — это всего лишь сырье, которого всюду навалом; интереса они достойны лишь такими, какими их сделают. Так и мои человечки: каждому из них я определяю его роль и освобождаю от самого себя. Обратите внимание! Настоящее, должно служить только для подготовки будущего. Вы ищете того, кто делает будущее? Я к вашим услугам.

Улыбаясь, он наклоняется влево, вправо.

— Сейчас это вам будет продемонстрировано. Вам лучше, чем кому бы то ни было, известно непостоянство человеческой натуры, так не позволяйте же своей собственной поддаваться капризам и беспорядку. Эффективно приспособить свою натуру к будущему и внедрить это будущее в текущий момент — вот что я вам предлагаю. Опережение времени, будущее в настоящем — величайшее открытие века! И это не пустые слова, сейчас вы сами в этом убедитесь. Хотите, я попробую поставить опыт на вас, мосье? Я перенесу вас в будущий век, мой метод гарантирован от ошибок и запатентован.

Да, мы все собрались тогда на вилле д-ра Бершига. Стояла ночь. Под нашими взглядами он тотчас принялся петь, безбожно фальшивя:

Сплошная динамика —

Вот как должны рассматривать вы жизнь

Сегодня.

Закиньте свою человеческую сущность

На чердак,

В ней больше нет нужды,

Она отслужила свое!

И поспешите,

Чтоб не оказаться в хвосте.

Тут в его голосе снова появляются интонации уличного торговца, и он, как раньше, делает вид, будто показывает кукол:

Посмотрите на них,

Разве бывает что-нибудь потешней?

Забавляйтесь, ведь вы не знаете,

Когда настанет ваш черед.

И, обращаясь к куклам:

Сейчас тебе паясничать, дружок!

За ним готовься ты, красотка!

Потом к нам:

Когда дойдет черед до вас.

Не думаю, чтоб с этим справились вы лучше!

А пока что веселитесь от души,

Большего от вас не требуется.

Веселитесь, пока не поздно!

Сам Господь в своем раю

Для вас лучше б не придумал.

На удачу всяк имеет право!

Куклы, человечки,

Ученые мартышки,

Одни шагают прямо,

Другие — пятясь задом…

Камаль пятится сам и, споткнувшись, падает на руки одному из друзей доктора. Он растерянно озирается, и трудно сказать, от чего он никак не может опомниться — от того ли, что оказался на коленях у этого человека, от своей ли клоунады, от выражения ли лиц зрителей. Доктор Бершиг хлопает в ладоши.

Лабан говорит:

Никто не считает нужным выказать свою возбужденность, никто не открывает рта. Все молча обозревают колышущиеся вокруг нас высокие равнины. Наш грузовичок углубляется в эти просторы — дряхлая колымага, переваливающаяся подобно утлому баркасу на волне. Начинаются горы. Но солнце все никак не взойдет. Мы едем уже довольно долго, а оно все никак не взойдет. Машина дребезжит и громыхает, как десять тысяч кастрюль.

Но это и долгожданная колесница, способная принять в себя, перевезти и доставить на место величественное, недоступное солнце; она, без сомнения, и есть тот самый экипаж, который необходим для его апофеоза. И она, преодолевающая желтые просторы полей, похоже, знает это. Она способна мчаться, она может себе это позволить. Ни нагромождение километровых столбов, ни коварные повороты, ни истертые шины — ничто не в силах ей в этом помешать.

Мы катим и катим. Нас только немилосердно трясет, как в маслобойке. Гигантским стягом полощется небо.

Ничего не происходит.

Потому что это уже произошло. Потому что надежда, которую следовало посеять в людских сердцах, сжата. И случилось это до того, как на сцену выступил сокровенный, жестокий ответ без вопроса, ответ, который появляется раньше всякого вопроса, и до того, как эта местность (которая нисколько не изменилась, которая на протяжении вот уже более двух часов однообразно расстилается перед нашим взором) превратилась в неведомую сцену, где, возможно, разыгралось нечто неведомое. А теперь наша колесница наддает жару под бременем славы. В ее ореоле она мчится к разгорающемуся зареву; огненный ветер бьет нам в лицо.

Но эвкалипты, авраамовы деревья, цератонии, выстроившиеся обочь справа и слева, не шелохнутся. Это как опаляющее дыхание, но ветра нет. Огромная волна света захлестнула небо, но в этой лаве день становится неотличим от прочих. Просто июльский день над виноградными кустами, оливами, кипарисами, всеми этими деревьями, бестрепетно вонзающимися в день. Ответ без вопроса, даваемый неотличимым от прочих днем, — вот что вздымается под беззвучным взрывом неба.

Вихляясь, машина несется, подстегиваемая могучим порывом, который рождается в ее чреве и заставляет ее забыть про свой возраст, про коварство поворотов. Она даже прибавила ходу. Своим грохотом она будоражит спокойствие утра. Теперь остановить ее было бы уже физически невозможно. Даже и не остановить — притормозить, замедлить ее бег. От одной лишь скорости, от неудержимого натиска поля превращаются в лоскуты обожженной, невозделанной земли. Затем их золотистая гладь снова появляется вдалеке — они словно бы обретают дыхание. В хлестком ветре, созданном старым грузовичком Зеррука, таится счастье.

Все они выехали на дальнюю прогулку — все, кого сейчас швыряет друг на дружку и кто цепляется один за другого на скамейках кузова. Я — нет. Я сижу на полу, между ногами одного из братьев.

Они веселятся, выкрикивают что-то в ветер — нищенствующие братья, коих не следует знать по имени, и вместе с ними, быть может, — да нет, наверняка — Хаким Маджар, сидящий в кабине рядом с шофером. Но шофер не в счет, несмотря на то что он по-прежнему намерен доставить нас туда, куда может доехать его таратайка — если она, конечно, вообще способна доехать. Один мосье Эмар проявляет сдержанность.

Глаза его горят. Горят желанием. Они словно стремятся глубже проникнуть в то, что видят. Но что там скрывается, он, похоже, не знает; что-то волнующее. Что-то потрясшее его. Но будет удивительным, если он не найдет. Не знать, что ищешь, и при этом не оставлять поисков — это значит сунуться в преддверие ада. Но с ним все будет иначе. Это все равно как если бы он уже почти нашел. Потому что, когда на поиски отправляется такой, как он, можно смело утверждать, что он практически уже нашел, что он знает, к чему готовиться, еще до того, как найдет.

Солнце взобралось повыше. Теперь оно зависло вдали над горами. Рассекает дорогу бесчисленными сверкающими ручьями.

Наш драндулет доберется до места назначения без единой поломки, устранить которую в нем удается обычно лишь пинками, уж это наверняка. Одному дьяволу известно, как этого добился от него Зеррук.

Эмар говорит:

Чем-то он похож на Хакима Маджара. На Хакима Маджара, сидящего в кабине рядом с шофером, с которым он ведет оживленный разговор — должно быть, показывает дорогу, описывает приметы тех мест, куда мы направляемся.

Но этот сидит прямо на полу — здесь, в кузове. Его болтает между расставленными коленями одного из нищенствующих братьев. Он улыбается, и вид у него страдальческий.

Он этой местности не знает. Зато знает Хаким, и его, Лабана, это вполне устраивает. На большее он не претендует. Я тоже на большее не претендую.

Он, Хаким Маджар, знает все. Знает места, знает людей. Скажет, например, что такие-то люди живут в таком-то месте, которого никто не видел. Приезжаешь туда — и верно, там они и живут.

Но в тот день он не захотел говорить о Камале Ваэде. А ведь знал, прекрасно знал, что я надеюсь узнать у него хоть что-нибудь, его мнение по поводу отсутствия нашего друга. Моего друга. Равно как и его. Но он не захотел произнести его имя. Словно бы никогда о нем и не слышал.

И я ушел оттуда, унося это молчание, я пересек белый пожар трех часов пополудни. И я говорил: надо бы извиниться перед хозяевами за это воскресенье. Потому что я согласился поехать в этот день с нищенствующими братьями, несказанно радуясь тому, что Хаким Маджар мне это предложил. В это воскресенье, сегодня; хозяевам я сказал, чтобы они ка меня не рассчитывали — я не смогу прийти.

Он воздержался от малейшего намека на Камаля Ваэда и тогда, когда мы вышли на улицу. А ведь вполне мог, хотя бы в ту самую минуту. Но промолчал.

Он просто-напросто избегал говорить о нем, и совершенно сознательно. С полным знанием дела.

Я не могу сердиться на него за это. Не в моих силах было заставить его заговорить на тему, которой он не желал и касаться. А то, что он не желал этого, было заметно невооруженным глазом. Долго бы мне пришлось дожидаться.

Что я, впрочем, делаю и сейчас.

— Что такое?

Я воскликнул так, потому что на меня налетело ходячее пугало, едва не повергшее меня оземь. Какой-то юный субъект, но выше меня на Целую голову. После столкновения он устремился дальше с выпученными глазами, и это было почти все, что удалось различить на его лице между курчавой бородой и такой же курчавой всклокоченной шевелюрой, жесткой от грязи. На улице, кроме нас двоих, никого не было; я окликнул его. Но по его походке, улыбке, лохмотьям, в которые он был выряжен, я понял, что имею дело с одним из юродивых, коих в городе великое множество. Он меня не услышал.

С ангельски кроткой улыбкой на губах Лабан страдает — это у него непроизвольно. Я смотрю на него, сидящего как раз напротив меня. Вид у него страдальческий и одновременно довольный. Доволен он наверняка тем, что выбрался из города. Но и еще чем-то. У него есть жена. Она осталась там. Он словно говорит: «Что я могу поделать?» Доволен и Хаким Маджар, и Марта — там, в городе. Да и я доволен.

Кто угодно может упасть в обморок (умереть) с таким, как у него, лицом, голосом, жестами. Но он и возвращается. У него другое лицо, другой голос, другие жесты. И тогда он еще более настоящий.

Лабан видит, что я смотрю на него. Он тоже смотрит на меня — не меняясь, не выходя из своей отрешенности. Наблюдает за мной. Я в замешательстве. Я не могу разобраться, какое он во мне вызывает чувство. Не могу сказать, что овладевает мной. Невыразимая жалость, но я не собираюсь в это углубляться. Как и в прошлые разы, не желаю.

И вместе с тем в нем с виду нет ничего вызывающего жалость.

Глупо было бы судить его, упрекать в чем бы то ни было. Я не поддался подобным мыслям. Он всегда будет оставаться невинным, ужасающе невинным. Он будет оставаться им, сам не отдавая себе в том отчета.

Догадывается ли он, о чем я думаю? Взгляд его снова устремляется на меня — впрочем, он меня и не покидал.

Он улыбается мне. Он мне улыбнулся. Это для меня потрясение, Я мучительно соображаю, каким образом ответить на эту улыбку. Задача неразрешима. Нет в мире силы, которая могла бы мне в этом помочь. Никакого чувства. Никакой привязанности, дружбы или ненависти.

Я улыбаюсь, тотчас содрогнувшись от безысходности. Улыбаюсь со всем отчаянием, проистекающим от убежденности в том, что мне не пробить и малой бреши, не продвинуться ни на шаг.

Внезапно все вокруг стало таким, словно пустынная эта дикость решила отбросить всякую скрытность, всякое притворство. Для этого хватило пяти-шести витков дороги. Мы возвысились над равнинами; покрытые серо-зеленым ворсом, они отступили вдаль, и местность явила нам свой истинный лик, горы начали громоздиться, налезать друг на дружку, сбиваться в кучу. Все эти громады быстро становятся чем-то чрезмерным, непомерным, и тотчас начинает казаться полнейшим абсурдом вот так юлить, играть в прятки с этими гранитными колоссами, каждый из которых столь же неотличим от соседних, сколь и от всех остальных, как бы далеко они ни отстояли; во всяком случае, кажется, что все утратило смысл — все, кроме одного: разделить тяжкую участь дряхлого грузовичка, обреченного виток за витком то карабкаться на них, то спускаться с единственной надеждой: продолжать. Продолжать.

Безымянный говорит:

Взбираемся, взбираемся — и все для того, чтобы стремглав ринуться вниз. Перед нами разверзаются пропасти, готовые нас поглотить, а иногда по склону посреди пригоршней то ли голубоватого снега, то ли риса, сохраняющего цвет мякины, отважно лепятся домики феллахов. Чтó это движется, чтó поспешает по этим тропкам, начертанным столь неуверенной рукой, что невольно задаешься вопросом, каким чудом здесь вообще можно удержаться? Вверху — человек в хлопчатобумажном халате, внизу — осел: так что же это такое, хотелось бы знать?

Потом вновь расстилаются земли — бугров на них все меньше, они начинают покрываться растительностью. Кое-где возделанные поля. Виноградники с частыми рядами. Кое-где посадки: миндальные, тутовые, ореховые, фиговые, вишневые деревья. Те, что похилее, побиты ветрами.

Все разглядывают этот новый, довольно безрадостный пейзаж, изредка скупо обмениваясь словами. Смотрят на извилистую дорогу, окаймленную кустарниками. На горы, отодвигающиеся вдаль, по мере того как наш грузовичок катит вперед. На бесплодные цирки и косогоры.

А может быть, они и не смотрят на них — ни с удивлением, ни со скукой, ни с безразличием; может, они даже не видят, что за пределами дороги, невообразимо путаным росчерком наложенной на эти высокогорья, нет уже ничего живого. Возможно, они не замечают вызова, бросаемого ею этому бессмысленному одиночеству, этому первозданному хаосу.

В мгновение ока мы лишаемся и этой путеводной нити: она углубляется, а потом и вовсе исчезает под слоем мельчайшей пыли. Наверно, они и в этом не отдают себе отчета. Но они должны были почувствовать внезапное освобождение рессор; нас перестало швырять по кузову.

Они переглядываются, хватаются друг за дружку; за руку, за плечо. Но грузовичок уже какое-то время катит плавно, без толчков, из-под колес доносится лишь шорох, подобный шуршанию крыл запутавшейся в кустарнике птицы. Вокруг нас вспухает пыльное облако.

Мы пробираемся сквозь него вслепую, и эти минуты тянутся нескончаемо. Потом шины снова начинают подминать под себя гальку. Путь проходит по каменистому ложу иссякшего потока. Пыль опадает на нас — белая, нежная, она словно пудрой припорашивает нам брови и ресницы.

Теперь вокруг разлита пронзительная светлынь. Небо разглядеть труднее, чем воду в кувшине. В воздухе, нашпигованном отблесками, четко вырисовываются черные пики, гранитные хребты, скрюченное дерево. Все, что пребудет; пейзаж с нетленными контурами.

Лабан говорит:

Машина почти осаживает назад у груды камней, увенчанной нашлепкой из соломы, еще более жесткой, чем сами камни, у груды, которая внезапно вырастает перед нами. Она почти перегораживает дорогу, так что грузовичок останавливается как вкопанный.

Все остаются на месте. Кажется, что вокруг, так далеко, как только можно вообразить, никого нет.

Но откуда же тогда этот пес, который бродит неподалеку, обнюхивая почву? Маджар, распахнув дверцу, уже вышел из кабины. Животное поднимает к нему морду. Я никогда еще не видел псины с такими впалыми боками, с такой добела вылинявшей шерстью на хребте. Беспородная, и зрачки полыхают желтым пламенем. Наверняка одичавшая. Зеррук, шофер, вылезает с другой стороны.

И тотчас принимается возмущенно жестикулировать — впрочем, с таким же успехом это можно отнести и на счет удивления.

Не обращая на него внимания, Маджар продолжает идти вперед. Четыре, пять ли шагов — я их не считал, — и тут грохочет человеческий голос. Кто-то яростно ревет:

— Стойте! Оставайтесь там, где вы есть!

Никто даже не заметил, как он возник из груды камней, и теперь он, босоногий, стоит в развевающихся лохмотьях. Словно всегда там и был. Пес принимается ворчать, угрожающе обнажая клыки. Веревкой он привязан к обломку скалы.

Но человек отвязывает веревку и наматывает ее на руку. Его усы — такого же белесого цвета, что и шерсть на хребте у пса, — подрагивают. Маджар подошел поближе. Псина крутится волчком, подпрыгивает, рычит.

А тут еще Зеррук никак не уймется, все жестикулирует. И я говорю: не спустит ли этот молодец свою зверюгу? Судя по тому, как мало усилий он прилагает, чтобы ее удержать, это вполне возможно. Вполне возможно, что он ее спустит — сам такой же тощий в своих, отрепьях и так же сотрясаемый яростью, как и она. Тогда будет худо.

Маджар говорит:

— Я просто хотел спросить у вас…

Ему отвечает бешеный всплеск гнева:

— Вы и так уже слишком долго топчете мою землю! Проваливайте отсюда!

В возбуждении и злобе оба голоса — пса и его хозяина — сливаются воедино. Пес рычит, а человек исступленно орет:

— Убирайтесь отсюда! Убирайтесь с моей земли! Убирайтесь все!

На сей раз он потрясает дубинкой, оказавшейся у него в свободной руке.

Маджар говорит:

— Ладно. Все в порядке.

И поворачивает назад.

Забирается в кабину, не проронив больше ни слова.

Мы едем все медленней и медленней. Местность становится более угрюмой. Безжизненный и дикий пейзаж в серых тонах. По одну сторону на фоне неба прорисован чеканный профиль скалистых горбов, а по другую подобно ранам зияют расщелины, в которых хоронятся кустарники, ощетинившиеся дротиками ветвей.

Дорога неотступно забирает вверх, создавая ощущение, что мы кружимся на месте. Проходят пять, десять минут, и мне кажется, что я снова вижу место, где мы только что проезжали. Мы продвигаемся вперед и тотчас пятимся к отправной точке — а может быть, это сама пустыня нас настигает. Наш грузовичок кашляет и посвистывает, посвистывает и кашляет: монотонный до одури бег на месте изнуряет его, это словно запаленная упряжка.

И вот здесь, где-то посреди этого затерянного края, совсем уже запыхавшись, он складывает оружие и со вздохом облегчения сдается на милость победителя. Маджар снова выбирается наружу.

Он командует нам спуститься. Вылезший вслед за ним шофер возобновляет свое прерванное час назад мимическое представление. Он вновь размахивает руками — то ли от возмущения, то ли от удивления, а скорее всего — от совершенного непонимания.

Маджар дает ему полную волю бесноваться. Все его внимание обращено на нас. После некоторой заминки — не колебания, нет, а просто беглого обзора окрестностей, попытки догадаться, куда же нас занесло, — мы гуськом спускаемся, спрашивая себя, почему мы остановились именно здесь, высаживаемся именно на этом клочке земли, а не на любом другом — ведь в каком бы месте мы ни высадились, оно ничем не отличалось бы от этого, — но спускаемся молча.

Шофер беснуется:

— Что это за дыра? Что на вас нашло?

Кричит еще громче:

— Что за чертовщина? Да вы все просто с ума посходили!

Маджар наблюдает за тем, как мы перелезаем через борта. Бесноватому он не отвечает. Вопросы Зеррука, хоть и брошенные как будто всем нам, в действительности адресованы ему. Но он ничего не говорит.

Как только последний из нищенствующих братьев, про которых не полагается знать ничего, даже их имени, оказывается внизу и мы разбредаемся, чтобы размять ноги и отыскать в окружающей природе укромный уголок, он берет шофера под руку. Крикун утихомиривается.

Маджар говорит:

— Тебе пора рулить обратно, старина. Мы приехали.

Зеррук снова принимается бузить. Кричит:

— Ну ладно, ладно, что за шуточки?

Но Маджар ему в ответ:

— Говорю же тебе: можешь уезжать.

Тогда шофер взрывается:

— Если б я знал, что это в такой…

— Я тебе говорил.

— Ну да! Говорил! Но нужно спятить! Нужно иметь мозги набекрень! Да! Чтобы припереться в такую…

И Зеррук добавляет:

— Как вы, интересно, собираетесь возвращаться в город?

— Не беспокойся. Ты за нами приедешь.

— Я?! — восклицает Зеррук. — Сюда?!

— А ты как думал?

Не найдя что ответить, Зеррук тушуется. Ошеломленный и обескураженный, он не знает, как себя вести.

— Ну хорошо, пока.

Он забирается в свою колымагу. Уже из кабины он высовывает наружу руку и кричит (подумать только, что это говорит не кто-нибудь, а он!):

— И не кипятись!

— Завтра! К четырем пополудни! — откликается Маджар.

Зеррук машет рукой.

Маневрирование на месте — руль вправо, назад, руль влево, вперед, — сопровождаемое скрежетом коробки передач и отборной руганью из кабины, грузовичок проделывает с явной неохотой, но все же разворачивается; трясясь, отплевываясь и откашливаясь, он все же устремляется в глубь каменистой пустыни. И неровный, с перебоями грохот мотора, в первые минуты оглушительный посреди горных громад, ослабевает, становится почти мелодичным, потом и вовсе затихает.

Мы осознаем, какая стоит тишина. Услышали мы ее не сразу, восприняв поначалу лишь тишину ненастоящую, словно бы оборотную сторону рокота, но уже до такой степени чуждую всему знакомому, всему привычному для нашего слуха, что проходит немало времени, прежде чем мы обращаем на нее внимание. И только потом смыкаются вокруг нас ее тугие объятия.

Теперь мы можем ее услышать. И все слушаем ее.

Эмар говорит:

Он скажет. Нет, не сегодня, позже, и все еще может сложиться иначе, произойти по-другому. Он скажет:

— Ты волен критиковать нас, сколько тебе заблагорассудится, Жан-Мари. И все же подумай, из какого апокалипсиса вышла наша страна. А если забыл, то, надеюсь, не сочтешь за труд вспомнить.

Он резко отодвинет свое кресло, и резкость эта будет сознательной, если не сказать — тщательно рассчитанной. Он встанет, привычным быстрым движением засунет руки в карманы. Это будет выглядеть так, словно он прячет их от какой-то опасности, а я замечу: именно так я себе все и представлял. Я хорошо его знаю. Его это, его манера подниматься, стоять столбом, прохаживаться, держа руки в карманах. Он ищет убежища от собственных чувств.

Он будет прохаживаться по просторному залу, огромному залу, который непременно будет обставлен в унаследованном от моих соотечественников официальном стиле и в котором сегодня несет вахту портрет алжирского президента.

Он объявится сразу после моей поездки в пустыню? Нет. Спустя два-три дня. А может, и гораздо позднее, спустя месяцы. Я получу от него приглашение зайти к нему в кабинет — его принесет мне Си-Азалла. Да-да, не какая-нибудь там пешка, а сам Си-Азалла. Я еще никогда не переступал порога Префектуры. И тем не менее ничто не помешает мне войти туда в тот день ближе к вечеру — встреча может состояться только ближе к вечеру.

И тогда я получу истинное удовольствие — с которым поначалу ничто не сможет сравниться — лицезреть Камаля Ваэда в его наилучшей форме. То есть похожего на самого себя. То есть во всем блеске его элегантности и красноречия, со всей присущей ему спокойной уверенностью в себе, которую не в силах поколебать окружающая его помпезность. Напротив, вся эта обстановка, словно не выдержав столкновения с ним, отодвинется на задний план, и я очень скоро перестану ее замечать: слишком уж внушительно будет выглядеть хозяин кабинета. И столь же естественным образом ко мне вернется былое восхищение.

Все это вступление я прослушаю молча, отмечу его дипломатическую серьезность (под легким флером которой я не смогу не различить иронии, если, конечно, не окажусь непроходимым тупицей). И приветствия, коими мы обменяемся, окажутся самыми что ни на есть краткими. Так что я ничего не скажу, предпочитая дождаться продолжения.

После всего этого оно обещает быть весьма интересным.

Да и Камаль Ваэд, скорее всего, не будет ждать от меня ответа. И если ему придется выдержать эту паузу, то, вне всякого сомнения, единственно по причине того, что он не сразу решится затронуть предмет, ставший истинной причиной нашей встречи, — или же для того, чтобы придать больше веса словам, которые прозвучат из его уст.

Но вот я слышу, как он продолжает:

— Признаюсь, раньше я тоже был полон иллюзий. Я по-иному смотрел на вещи. Чего я только не воображал! Но — увы! Реальность. Тебе она известна не хуже, чем мне.

Я оценю это «не хуже, чем мне». Он будет говорить о неустойчивости положения, нищете, вспышках мятежа. Он скажет, что народ готов разграбить свое собственное достояние. Потом он напомнит о принципах Революции. Потом — о прогрессе, о порядке.

Он скажет:

— Думаю, ты согласишься, что эта задача отнюдь не проста.

В этот миг я пойму, почему он меня вызвал.

— Что бы ты подумал в таком случае о людях, которые будто специально делают все, чтобы усугубить и без того уже немалые трудности? Посеять еще большую смуту?

И он снова вернется к общим рассуждениям:

— Нет ничего проще, чем провозглашать идеалы! Но когда наступает время брать быка за рога, все разительно меняется. Обнаруживается, что правда — во власти, и только в ней, а остальное — все остальное — пустые слова.

Он снова примется расхаживать по кабинету. Он не будет рисоваться, нет, он изберет почти безличный стиль, и я буду удивлен (приятно удивлен) тем, что мне не пришлось мучительно долго, как я того опасался, дожидаться разгадки.

— Мы тоже способны по достоинству оценить все хорошее…

Ноги в конце концов приведут его, я полагаю, к окну, через которое в зал вливается свет (возможно, сквозь шторы). Он остановится там, устремит взгляд наружу.

— Сколько там еще безграмотных взрослых, босоногих детей, нищих, которым не избежать голодной смерти, мелких фермеров, остающихся со своим дрянным клочком земли один на один, без семьи, без орудий, сколько безработных, бегущих во Францию целыми пароходами. И наряду с этим — сколько брошенных колонистами обширных, богатых владений, из которых мы не в состоянии извлечь сколько-нибудь существенную пользу ввиду недостатка людей и знаний, сколько нефтяных скважин, львиная доля доходов от которых достается иностранным компаниям. Все это даже не поддается точной оценке. И тем не менее нужно, чтобы одни получили возможность пойти в школу, а для других перестали существовать запретные земли и профессии — для тех самых мужчин, которые, если им и у давалось найти работу, трудились не иначе как чернорабочими, и женщин, которые раньше могли рассчитывать только на место служанки, но которые со временем могут стать секретарями или учительницами не хуже кого бы то ни было. И этим они будут обязаны Революции — нам, и только нам, оказавшимся способными подготовить и построить для них это будущее. И сами они станут лучшим оплотом против беспорядка и нищеты.

Созерцая в окне что-то далекое, он будет стоять ко мне почти спиной — его силуэт будет вырисовываться на освещенном фоне.

Но не сейчас, позже. Это будет в следующий раз.

Он наверняка скажет:

— Они будут творением наших рук, эти мужчины и женщины, которым предстоит жить настоящими людьми. Творением наших рук.

Безымянный говорит:

Мы взбираемся вверх по желтой тропе — потоку пыли в берегах красноватой земли. Окруженные тишиной, мы одолеваем подъем и оказываемся над руслом вади, похожим на каньон. Никаких признаков жилья. Я один из нищенствующих братьев, у меня нет имени. Дорога, перевалив через край каньона, ныряет вниз.

Наш брат Хаким Маджар подбадривает нас. Мы кубарем скатываемся по склону. Невозможно представить себе, чтобы здесь проехал наш грузовик или вообще что бы то ни было на колесах.

Внизу меж огромных овальных глыб песчаника течет ручеек. Прозрачный, он змеится под сенью мастиковых деревьев. Перешагнув через него, мы с великим трудом карабкаемся по противоположному склону, который, похоже, падает с самого неба. Я один из нищенствующих братьев.

Но вот мы и наверху. Подталкивая и поддерживая один другого, мы наконец взбираемся. От рук здесь больше проку, чем от ног.

По эту сторону нас ждет плато, огражденное отвесными скалами. Оно упрямо шлет свои застывшие волны на безнадежный приступ. Я один из нищенствующих братьев.

Я оборачиваюсь. Удивленным взглядом обозреваю ощетинившиеся пиками пространства, которые тянутся до самого горизонта, И еще дальше. Белые зыбкие ошметки равнины сливаются с этим бледным светящимся горизонтом. Я один из нищенствующих братьев, о которых ничего не следует знать.

Виднеются рассыпанные по плато убогие постройки, кое-где по самую крышу прячущиеся в кактусах, кое-где жмущиеся под бок скале.

Мы останавливаемся, все семеро, в нескольких шагах от кручи, по которой только что вскарабкались, не испытывая никакого желания идти дальше.

Мы разглядываем эту деревню, если только к ней применимо это название. Сгрудившаяся здесь кучка саманных хижин с таким же успехом могла оказаться в любом другом месте. Сгрудившаяся, а может, наоборот, рассеянная, думаю я. И по причинам, не более ясным, чем те, которые обусловили выбор места. Но она тут, перед нашими глазами, эта деревня, или как там еще ее можно обозвать, к которой — я один из нищенствующих братьев — мы мчались с рассвета, стремились уже много дней. В существование которой — если учесть, сколько безжизненного пространства пришлось преодолеть, прежде чем мы ее достигли, — мы верили все меньше и меньше, по мере того как к ней приближались, все более склоняясь к тому, что она существует разве что в воображении нашего друга, в вере нашего брата и в некотором роде повелителя. Хакима Маджара.

Приготовимся в нее войти.

Ничего удивительного — ведь это люди, люди, сотворенные по нашему образу и подобию, решили найти пристанище здесь, в этой богом забытой глуши, где и дикий зверь не нашел бы средств к пропитанию. Но если этим мужчинам — я один из нищенствующих братьев — и женщинам (в предположении, что они здесь есть) было причинено неслыханное зло? Если подобная вещь…

А пока в этом месте, которое считается обитаемым, не заметно ни малейшего движения: не видно даже животного, хотя бы кошки. Деревня, плато, вся местность вокруг упорствуют в своем безмолвии. Они противопоставляют нам молчание, и кажется, будто они стремятся обречь на молчание и нас, замуровать нас в безмолвном времени, уловить ход которого способны были бы они одни.

А может быть, не ход, не течение — стояние. Потому что это будет взорванное время, обманутое ожидание.

Замершие в неподвижности, готовые к появлению призраков — если оттуда что-либо вообще должно появиться, — мы ждем. Призраков, которым ничто, впрочем, не препятствует принять облик живых людей. В таком случае нам отнюдь не помешало бы удостовериться в собственной реальности, убедиться в том, что, придя сюда, ступив на эту землю, мы сами не превратились в духов.

Я один из нищенствующих братьев. Представший перед нами застывший пейзаж с его сдержанностью и неусыпной настороженностью по-прежнему продолжает за нами наблюдать. Преследуя, похоже, одну лишь цель: провозгласить главенство камня, солнца, ветра; ветра с его синкопированными гортанными манипуляциями, с его обрывающимися на полуслове диатрибами, шелестом надкрылий, барабанным гулом; камня — стоячего и лежачего, угловатого и колотого; солнца, нагромождающего перспективу за перспективой смятого света.

Скрывает ли нечто иное, означает ли нечто иное это безраздельное господство солнца, скал и безмолвия?

Доносится юная, свежая песнь. Неукротимая, как любовь и ненависть, она звучит, не иссякая, не прерываясь, но и не усиливаясь. Кажется, будто она зовет нас, и чудится в ней голос этого одиночества и черного света, волнами которого ее омывает полдень.

Мы идем на зов. Пускаемся в путь с засохшей на лицах коркой пота и дорожной пыли. Плато испещрено золотистыми круглыми проплешинами, похожими на рассыпанные монеты на которых здешние жители, должно быть, высеяли несколько буасо[10] ячменя или пшеницы; теперь же все сжато, и осталась лишь рыжина под пламенем неба.

Вся жизнь — во власти этой песни. Мы не сразу решаемся сделать то, что нам надлежит.

Я один из нищенствующих братьев.

Лабан говорит:

Первыми нас встречают невесть откуда повылезшие собаки. Они первыми, припадая к земле, обкладывают нас яростным лаем, полные решимости преградить нам путь.

Только тогда появляются люди. Но навстречу идти не спешат: созерцают нас с того самого места, где остановились. Они не выказывают ни удивления, ни энтузиазма, ни враждебности, ни даже малейшего интереса. Разве что отгоняют пинками собак.

На пороге своих домов показываются две женщины.

— Привет, — говорит Маджар.

Потому что один из мужчин — явно старший по возрасту, хотя и не самый старый, тем более что по его худощавому лицу трудно определить, сколько он прожил на свете, — кивнул. Или сделал движение, которое можно было бы принять за кивок, но о котором трудно было с уверенностью сказать, действительно ли оно предшествовало взмаху ладони, каким он отогнал от лица солнечный жар.

— Да, привет.

Он продолжает наблюдать в свойственной ему манере, то есть как бы и не видя людей в нескольких шагах от себя.

Потом вдруг словно спохватывается, что что-то происходит — а именно то, чему происходить никак бы не следовало.

— И что вам надо?

— Гости, — говорит Хаким Маджар и, не получив ответа, уточняет: — Мы гости.

— Гости, — неопределенно повторяет его собеседник.

— Божьи гости.

Крестьянин остается бесстрастным.

Маджар говорит:

— Гости.

Не повышая голоса, мужчина командует собакам:

— Пошли вон.

Только ли к собакам это обращено?

Поджав хвосты, те отступают немного назад. Один из местных подбирает камень. Я думаю, чтобы использовать его как метательный снаряд. Я думаю: против этих диких зверей. Собаки нехотя разбредаются, не преминув напоследок бросить на нас свирепые взгляды.

— Вы, должно быть, сбились с дороги?

Маджар качает головой.

Крестьянин погружается в раздумье. Нахмурясь, он говорит, словно переспрашивая самого себя:

— Божьи гости?

Потом кивком приглашает Хакима Маджара идти за ним.

Мы трогаемся следом. Шагаем гуськом, стараясь не топтать поля. Поля такие же сухие и голые — запыленные, красные, — что и тропка, по которой мы идем и которая лишь чуть больше утоптана. Но все равно мы стараемся не ступить мимо.

Потом тропка расширяется, охватывая жилища большой петлей, образуя белую, утрамбованную, усеянную камнями площадку. Мы входим в некое подобие двора: такой же утоптанный пятачок земли с изгородью из кактусов-опунций.

Подошедшие вслед за нами феллахи окружают нас.

Доносится запах горящего хвороста. В стенах дома нет иного проема, кроме двери, едва доходящей человеку до плеч: дом наполовину врыт в землю. Мы укрываемся в его тени; воздух насыщен стрекотанием цикад. По-прежнему слышится песнь: доносясь неведомо откуда, она словно бы и не знает, куда лететь дальше.

Подходит женщина с деревянным ведром, с предосторожностями ставит его перед нами.

Мужчина делает знак:

— Пейте.

По рукам ходит эмалированная кружка. Я жадно, с дрожью глотаю эту воду с привкусом глины. Этот привкус смешивается у меня на губах с привкусом теплого дерева, с привкусом всей этой преодоленной нами степи; вода течет в горле, и горло наконец отпускает.

Последний из тех, о ком ничего не следует знать, поднимает ведро к губам, пьет не переводя дыхания. Я принимаюсь насвистывать у него над ухом — так поощряют напиться лошадь.

Хаким тем временем начал объяснять, что он пришел сюда вместе с нами (взмах руки в нашу сторону) не для того, чтобы что-нибудь попросить или дать. Мы пришли с единственным чаянием — разделить ваши тяготы, говорит он, если, конечно, вы, живущие здесь, не будете возражать.

По своему обыкновению он повторяет:

— Разделить ваши тяготы. Спаять узами наши жизни.

Тот, первый, набирает в грудь воздух. Но ответ, так и не родившись, замирает у него на устах.

Не знаю, так же ли поняли это остальные. Я только вижу, что он, внезапно передумав, решает промолчать, а если и высказать что-то, то не вслух, а лишь глазами — глазами, в которых заплясало неистовое пламя. И видимо, не столько потому, что ему недостает слов, сколько потому, что они слишком жгучи, а может, слишком тяжелы для его языка. А еще потому, что произнести эти слова значило бы что-то порушить, предать, продать; это значило бы изъять часть чего-то важного, о чем не говорят вслух.

Сцепив кисти, он стоит, не видя нас. Потом поднимает руку и говорит:

— А рах.[11]

Лицо его заволакивается выражением терпеливости, разливая в воздухе только безмерную жалость, которая покалывает кожу, как шипы агавы. Она словно доверительно внушает: ничего, не нужно сердиться, здесь все — оскорбление.

Она говорит: даже слова, что ты слышишь.

Даже слова, что произносишь в ответ.

Свечные огарки, которые у него вместо глаз, гаснут вместе с выгоревшим фитилем взгляда внутри.

В противоположность красной крови зубов кровь души черна.

Тижани говорит:

— А кто вы такие, что так жаждете делать людям добро? Что вас к этому побудило?

Тот, который называет себя Маджаром, не удивился моему вопросу.

— Быть может, братство еще не покинуло этот мир, — отвечает он.

Я хмыкаю.

А он:

— Что, неправда?

— Не так уж много осталось ветвей, где оно может свить гнездо.

Он возражает:

— Все равно стоит искать. Надо всегда пытаться. Чтобы знать.

Я ощупываю пальцами воротник его рубашки.

— Вы пришли из города, разве не так?

— Откуда кто пришел, не имеет никакого значения.

— Среди вас есть даже один француз.

— Это совсем не важно: разве ты можешь сказать, что скрывается в шкуре человека?

Но я в ответ:

— А что же тогда важно?

— То, что далеко от всего этого, — говорит он.

— Далеко от всего этого? — переспрашиваю я.

— Ниже. Или выше, — говорит он.

И показывает открытую ладонь, потом медленно ее поворачивает.

Я чешу в затылке.

— Значит, так?

— Да, так.

Лабан говорит:

Я слушаю, как ты, Тижани, разговариваешь, покрытый пылью, и…

Это будет потом — возможность, заблудившаяся на земле, на солнце (вместе с собаками), в ветре; в продубленной коже, в поту, в напряженных взглядах. Ты остаешься со своим терпением, упрятанным в глубь тела, со своим сомнением, не желающим идти прочь. Так что ничего больше не говори; где-то вдалеке слышится зов, который с таким же успехом мог бы оказаться погребальным воплем. Но тут нет ничего страшного. Это бесконечная жалость, которую ты готов излить на весь мир, это твое сердце, ненасытное и нежное, как женское лоно. То, что ты, по-твоему, ищешь; но ты не знаешь, чего ищешь. Так что ничего больше не говори.

Тижани говорит:

Я вижу, как вы прохаживаетесь туда-сюда, пришельцы. Ваши взгляды скрещиваются с нашими и тотчас перебегают на другое. Они словно требуют ответа от высохшего, иссякшего здешнего источника. Не ищите — ответ даст только Он. И не имеет значения, сделает ли Он это со всей прямотой или нет. Это будем не мы, наверняка ни один из нас. Мы окопались посреди пустыни, и единственное наше достояние — собственная шкура. Так чего же можно ожидать? Что с первым нашествием песка народ тронется в обратный путь. Иначе на что еще надеяться? И если он этого не сделает, кто его спасет? Он закончит свое существование здесь, измученный усталостью и знанием, страданием и ложью. В этом песке.

Я сам всего лишь чужак. Моя речь сформировалась в далеком краю. Я всего лишь гонимый чужак. Вижу, как вы сидите в теневой прорехе, вырезанной из яркого дня горой. Такие же чужаки, как и я. Вижу, как вокруг вас изливаются потоки света. Пылающая жидкость, охватывающая кольцом белого пламени каждую скалу, каждый предмет. Всякая человеческая жизнь, всякое творение его рук — не более чем знаки на песке.

Вы съели ту малость, что захватили с собой. Хлеб, помидоры, фрукты. Мы отказались принять предложенную вами часть. Тем не менее ячменную лепешку, которая вместе с маслинами составила нашу трапезу, вы не отвергли.

Поговорить всегда можно. Ваши лица, слова, взгляды — это не ваши лица, слова, взгляды. Окажись они действительно вашими, они довели бы вас до крайности. Это все Он, ждущий подходящего момента. Но нет больше места, где можно понимать друг друга без слов, встречаться и разговаривать без слов. А если каждый должен искать это место, то не место ли каждого там, где он есть? Разве это новость? И почему это должно быть новостью? Что нам с нею делать? Этот свет всякую вещь заточает в себя самое и делает ее тем, чем она должна быть.

Я разговариваю с собеседником, ради которого пришлось отбросить прочь свое лицо, свою речь и свой взгляд. Ответы и оценки дает он. Он говорит: я не выведу мир из его заблуждения.

Вот почему мы не претендуем на ваше место. Уж лучше смерть.

Что вы на это скажете? Вопрос, как вы все это понимаете, обращен исключительно к нему — к тому, кто назвался Маджаром. Я уже какое-то время наблюдал за ним тем же отсутствующим взглядом, каким все мы смотрим на вас.

Он размышляет. Это хорошо. Поразмысли, друг. А теперь?

— Ничего, — говоришь ты. — Ничего.

Я отвечаю:

— Да пребудет с тобою мир.

Ничего. Вот что меня радует. Когда ответ сводится к слову «ничего», есть от чего прийти в восторг. И я довольствуюсь этим, я ничего не добавляю. Теперь слово за расширенным в этих горах зрачком дня. За ветром и светом, которые прочесывают их безлюдные просторы, за вечером, который никак не наступит.

Лабан говорит:

Люди, которые стараются быть тенью самих себя, — и это совсем другое, нежели извечная привычка к горю; которые словно бы воюют с невидимым врагом, таятся за своими словами, взглядами, жестами и пробиваться к которым было бы напрасной тратой сил. Слова, жесты, взгляды фальшивы, эти люди не говорят, они скрываются под маской другого лица. Так и ты, Тижани, Выжженная степь с кучкой глинобитных лачуг. Но и молчание не приносит тебе покоя. И ты это знаешь; скулы у тебя туго обтянуты кожей, но ты далеко не хил; просто иссушен солнцем, истрепан, но стоек. Это ты тоже знаешь.

Города уже полны подобными тебе, и это ты с каждым из этих людей отвергаешь их с презрением. Я видел тебя. У тебя больше терпения, чем у самого Господа, и от этого опрометчиво светел твой взгляд, в котором уже так мало осталось человеческого.

Хватит.

Теперь я сижу на этом уступе скалы и смотрю. Жара налепила мне на лицо раскаленную маску. Это из-за нее дрожат в зыбком мареве между мной и тобой эти земли, эти беспорядочно вздыбленные мертвые серые горы, это полчище призраков, громоздящихся до самого горизонта.

Но что-то в ней меняется. На наших с тобою глазах режущий свет притупляется, обретает мягкость. Небо становится чище. Это словно взгляд, проникающий в истерзанную кипением крови плоть. Моя душа отбивается от него, багровая и склизкая от беззвучных воплей, и из этих корней рождается… Где тот захватчик, тот незнакомец, что сжимает ее в кулаке? Почему ты не скажешь мне его имя, Тижани?

Но нет, ты молчишь. Другие уходят, приходят. Ты смотришь на них. У твоего хозяина лицо сияет. Само унижение, которому он тебя подвергает, само твое отчаяние сверкают, должно быть, подобно всему этому невероятному окружению, подобно всем этим укоренившимся на своих местах, одичавшим от солнца скалам, домам, людям и животным.

И тут она подходит ко мне:

— Что с тобой? Отчего ты сидишь один?

Ты слышишь? Она говорит мне:

— Отчего ты сидишь вдалеке от остальных?

Ты знаешь, что с этим она обращается ко мне. Почему же ты остаешься глух и нем?

Она склоняется ко мне. В стремлении заговорить она помогает себе взглядом, который никак не выйдет за пределы ее глаз. Она ошиблась адресом, но не замечает этого. Я говорю:

— Решил немного отдохнуть.

Она, похоже, рада тому, что я обладаю даром речи. Я чуть было не добавил «мадам», но вовремя спохватился, достаточно быстро сообразив, сколь нелепо будет назвать ее так. Достаточно быстро для того, чтобы подумать, а не назвать ли ее «мать». Но этого я тоже не сделал. Не смог.

Я вижу этих людей, жестких, как мертвая деревяшка, как затвердевшая глина. Так и напрашивается мысль, что в них кто-то закупорил источник жизни. А если они не рассыпались в прах, лишенные воды, хлеба, любви, то лишь благодаря тому, что Аллах велик. Но это не помешало им окаменеть настолько, что легкие их должны отвергать и ту малую толику воздуха, которая им необходима. Они возникли здесь задолго до того, как появились города и правительства, законы и всяческие машины.

Тут я смеюсь. Я тоже смеюсь, заполняю раскатами своего смеха огромное пустое пространство. Смеюсь от души и говорю: да грядет зло, которое очистит мир! Да заполонит оно все вокруг!

Поговори с ними, скажи им это, Тижани. Скажи это узловатым корням их рук, спутанному чертополоху их бород, пробейся сквозь их твердокаменное безмолвие.

Она уже не глядит на меня. Думаю, что «мать» подходит ей не более, чем «мадам». Она возвышается надо мною в одеждах, за долгие годы носки приобретших однородный серый цвет и теперь сливающихся с землей, по которой она ступает.

Она кладет мне на голову руку со спаянными в единое целое пальцами.

— Вставай.

Может быть, она и не произнесла этого. Но в таком случае подумала, а если не подумала, то я сделал это за нее.

Передо мной — Хаким Маджар. Проходит мимо, не замечая меня, не подав знака. За ним поспешает мосье Эмар. Он догоняет его. Кажется, будто он говорит ему то единственное, что еще можно сказать. Маджар продолжает идти. На лице у него улыбка человека, который не понимает, зачем был задан вопрос, когда ответ на него очевиден. Прости. А я-то почему сказал «прости»?

Хаким Маджар дружески посмеивается. Но на насмешку это не похоже. Я хотел только одного — чтобы он меня услышал. Без всякого иного умысла. Но он уходит куда-то вместе с мосье Эмаром, он удаляется, и я не нахожу покоя. Я думаю: это они за водой, которую мы приехали искать, Тижани.

А теперь в свете дня уже угадывается тень: намек на близящийся вечер. Где-то и вместе с тем нигде затаилась отринутая жалость. Из-под плато выныривают две точки, исчезают, потом снова появляются. Две черные точки, которые без предупреждения превращаются в двух ос, летящих у края плато. Долгое, невероятно долгое время затрачивают они на то, чтобы приблизиться на несколько шагов. А потом в мгновение ока преодолевают оставшееся расстояние. Скоро они будут здесь.

Я хочу подняться. Хочу убежать. Но не двигаюсь с места. По примеру остальных делаю вид, что их нет.

И она, возложив руку мне на голову:

— Вставай, сын. Вставай.

Эмар говорит:

«Потом поймете!» Разве это ответ? Но на насмешку это не похоже. В глазах у Маджара пляшут веселые огоньки, но на насмешку это не похоже.

Чего это я раскипятился? Может, он всего-навсего хотел дать мне понять, что, каково бы ни было наше изумление увиденным, нам не следует этого показывать. Что мы ни в коем случае не должны позволять себе удивляться, а должны согласиться с тем, что существует много доступного пониманию в непонятном и еще больше недоступного пониманию в понятном. У него в глазах — искра бесстрастного возбуждения. Вот только мне никак не удается обнаружить в них хоть на йоту рассудительности, которая могла бы меня успокоить.

Мы подходим к жилью. Снуют женщины, теперь уже не такие напуганные. Перед нами — россыпь отполированных временем обломков, некогда рухнувших с зубчатого уступа скалы. Он забирается на один из них и усаживается там. Наблюдая за ним, я не замечаю лица, изборожденного глубокими морщинами, кровянистыми, гноящимися трещинами, густо поросшими сухой белой растительностью. Не замечаю феллаха. Я тоже сажусь. Он тотчас улавливает наше присутствие. Голос исходит не от феллаха, не от человека, а от груды мохнатых камней.

— Солнце обглодало меня, ровно как эти камни. Лопаются мои растрескавшиеся губы, сохнет глотка, и ног я под собой не чувствую. Уж и не знаю, есть ли они у меня еще, эти ноги.

Похоже, над ним пронеслись столетия дождей, как бы редки они ни были, и уж наверняка столетия жары — пена жизни, череда эпох обкатывали и разъедали это человеческое существо.

— Я ищу неизвестного, чье имя я позабыл, если вообще когда-нибудь знал. Давным-давно он имел обыкновение прогуливаться по морю, когда оно было спокойно. Сидя на своем молитвенном коврике, он отдавался на волю волн. Я его не знал. Он застал меня на берегу играющим на флейте. Я был так увлечен, что не расслышал его приветствия. Он укорил меня за это. Я ответил: «Простите меня. Я дал обет три дня подряд играть в честь Всевышнего, если Он дарует мне сына, о котором я так давно мечтаю. Господь внял моей мольбе, и я играю вот уже сорок дней не переставая, и мне хочется играть еще и еще», Но он заявил, что благодарить Господа таким образом глупо. «Я научу тебя, как приблизиться к Нему». Он произнес слова, которые я повторил вслед за ним, и снова ушел в море. Оставшись один на берегу, я отложил флейту и принялся повторять то, что он мне сказал. Но вскоре запутался и перезабыл все до последнего слова. Гонимый усердием, я отправился на поиски неизвестного мудреца. И разыскиваю его до сих пор.

Голос его заставляет забыть его лицо, на которое невозможно смотреть без содрогания: безносая, безгубая, безглазая физиономия, усеянная струпьями. Мы наверняка надолго задержались бы возле него, если бы перед нами на току не встали на колени трое нищенствующих братьев.

— Вечерняя молитва аль-аср, — говорю я.

И поднимаюсь. Увидев, что я встал, Хаким Маджар встает тоже.

К нам подходят феллахи. Выражение их лиц по-прежнему отнюдь не благоприятствует сближению. Остальные вовсе не показываются.

На прощание Маджар говорит гниющему, покрытому струпьями человеческому обломку:

— Да продлится твое счастье.

Я никогда не отказывался присоединиться к их молитвам. Но сегодня я говорю: я в ужасе от такого безысходного одиночества, я потрясен безграничной самоотверженностью этих людей. Просто голова кругом идет. Равно как и от этих пространств, от этой расстилающейся передо мною земли. Как и от этих потоков света. От этого взгляда, который не сводит с тебя небо, так что в конце концов кажешься самому себе не более чем иллюзией. Маджар предупреждал, что ничего не нужно делать. Не поняв его, я готов бьет разозлиться. Теперь я готов рассмеяться. Сколько же я тащу за собой предрассудков! Мне от них не излечиться. Добро, даже творимое из любви, может обратиться в проклятие, особенно когда тебя ни о чем не просят. Маджар прав.

Камаль Ваэд тоже был прав, когда на веранде виллы доктора Бершига той давнишней ночью, густо населенной деревьями, говорил — а я понимал его не более, чем понял сегодня Маджара: «Милосерднее было бы видеть нас под углом нашей правды, как бы ни тягостно было на нее смотреть; но напрасны будут наши старания…»

Тут они оба сходятся, а мне стоит огромного труда внять их доводам. Что заставляет Камаля Ваэда сторониться меня как зачумленного, так это, возможно, просто-напросто боязнь, как бы я не пожелал ему добра.

Ничего не делать. Так ли уж чрезмерна для нас эта просьба?

Уже какое-то время я наблюдаю черные точки, которые выныривают из-под плато, исчезают, потом снова появляются. Две черные точки, которые вдруг превращаются в два осиных силуэта, летящих у края плато. Два силуэта, которые спустя миг оказываются человеческими. Они приближаются и, как я вскоре обнаруживаю, сгибаются под тяжестью груза, природу которого я определить не в состоянии, ноши, раза в два или три превосходящей их в объеме.

Долгое, бесконечно долгое время затрачивают они на то, чтобы сделать несколько шагов, а потом в мгновение ока преодолевают оставшееся расстояние; они уже здесь. Сейчас они поравняются с нашими молельщиками. Они как муравьи, думаю я: молодые муравьи или старые — попробуй-ка определи. И с ними та же история: с этими громадными вязанками хвороста на спинах они ковыляют чуть ли не на четвереньках, почти целиком исчезли под ними.

Я хочу подняться. Хочу им помочь. Но не двигаюсь с места. По примеру остальных, всех тех, кто вокруг меня, делаю вид, что их нет.

Когда молитва завершается, я говорю Маджару:

— Я понял.

У него на лице появляется странная улыбка. Я думаю: здесь судят меня и всю нашу цивилизацию. Может быть, уже выносят приговор. Но, может быть, именно теперь и станет возможной дружба. После приговора. Вопреки всякому приговору.

С феллахами разговаривать легче не стало. В группе ли, один ли на один, при случайной ли встрече, при невинном ли вопросе — они по-прежнему таятся. Иногда достаточно мимоходом брошенного взгляда, и вот им уже нет надобности что-либо добавлять.

Тижани говорит:

Очертания всех видимых предметов начинают заволакиваться тенью. Пробуют голос собаки. В лимонно-желтом небе незаметно сгущается ночь. Вдалеке людей уже нет, есть только ветер, выпущенный на пустые, бесплодные просторы.

Я, Тижани из рода Улад Салем, встретил утром этих пришельцев, и я же их теперь собираю, снова веду к себе на двор, усаживаю на землю в кружок.

Я приношу два дымящихся блюда ячменного кускуса, приготовленного на бараньем жире с тыквой и сушеными бобами. Ставлю их посреди кружка гостей, а потом стоя наблюдаю за их трапезой.

Как и полагается, они едят молча.

Из-за изгороди доносится сопение собак. Они урчат и скулят в надежде на кусок. Если бы они могли сюда проникнуть, этим людям из ужина вряд ли чего бы досталось. Собаки, бывало, пожирали у нас даже новорожденных.

Безымянный говорит:

Ночь словно укрыла плато невидимым, глухим пологом из козлиной шкуры, но потемки пронизаны потоками запасенного тепла. Камень, на котором я устроился посидеть, пышет жаром. Разговоров мы избегаем. Ни у кого нет желания нарушить эту тишину. Неясные сгустки тени, прячущиеся там и сям, — вот и все, что угадывается на месте пришедших феллахов. Другие скоро подойдут. Весь день они держали нас на расстоянии. Осязаемы лишь мысли, которыми мы обмениваемся между собой, да горячечное, одышливое дыхание земли вдалеке. То же можно сказать и о колесе цвета яри-медянки, катящемся над горами на западе.

Прорезывается голос. Звучит он так, что ему нельзя с определенностью приписать иронию:

— Вы пришли сюда такими же крепкими в вере, как Бенавда, когда он отправился к Сиди Абдеррахману засвидетельствовать свое почтение верхом на льве?

Это один из феллахов. И снова тишина — тишина, в которой ничего не происходит.

— Да только, сдается мне, вы знаете ответ святого, когда Бенавда спросил у него, где бы он мог устроить льва на ночь. «В хлеву. Подле коровы». Ведь верно, так он и сказал: «Подле коровы»? А наутро, когда настало время уезжать, Бенавда пошел за своим хищником, который служил ему верховым животным, и что он увидел, вы тоже знаете. Льва в хлеву не оказалось. Его сожрала корова.

Это похоже на тебя, человек из рода Улад Салем.

— Мы не приводили с собой никакого льва, — говорит Хаким Маджар и при этом, похоже, улыбается.

Еще он добавляет:

— Вы можете спать спокойно.

Но тут вклинивается другой здешний голос:

— А скажи, настоящий святой знает, что он святой?

Я говорю себе: смотри-ка, что он этим хочет сказать? Откуда он это взял? Отвечает снова Маджар:

— Нет, конечно же, нет.

— А кто же тогда это знает?

— Раз человек боится обмануться, значит, он и впрямь обманулся, — произносит кто-то язвительной скороговоркой.

Ну, уж этого-то я узнал бы, даже если б его скрывала полная темнота. Это Лабан. Он продолжает:

— И это самая большая из иллюзий.

Маджар говорит:

— Они вовсе не стремятся к всеобщему признанию.

— Раз они не хотят признания, значит, они и так признаны.

И опять я думаю: это в твоем духе, человек из рода Улад Салем.

— Верно, — говорит Маджар. — Но они предпочитают не открывать свою святость. Они предпочитают оставлять людей в неведении относительно своих деяний и даже быть неверно ими понятыми.

Я говорю:

— Значит, они придут к вам за милостыней, а вы прогоните их камнями.

— Точно.

Это снова Маджар.

Я говорю:

— И вы поймете смысл их прихода лишь спустя много времени после того, как они уйдут, а то и вообще никогда не поймете. Где-то существуют четыре тысячи скрытых от мира авлийя — святых.

Этот разговор начинает действовать мне на нервы. Не следует давать воли чувствам, ни в коем случае.

Маджар говорит:

— Возможно.

Тут раздается глас, грубый и скрипучий — видимо, от редкого употребления:

— Это ежели вы ожидаете узреть их в человеческом обличье. Так нет же; увидите вы только горлиц, усеивающих белый купол. А после, уж поверьте, — только частые взмахи крыл в небе.

Прорывается стрекотание сверчков. Оно словно идет сверху, от звезд; такое впечатление, будто это они, звезды, вибрируют и посвистывают.

Я не отрываю от них взгляда. От гор тоже исходит неразборчивый рокот.

Тот же натужный человеческий голос — не ленивый и не лаконичный, а просто плохо привычный к тому, чтобы составлять фразы, — продолжает приподнимать покров ночи, как приподнимал бы некто скальные глыбы:

— Я знаю, где обретаются все авлийя. Они на горе. Сторожат. Верно говорю, они присматривают оттуда за всем нашим краем, им для этого не нужно сходить вниз. Их взгляд направлен на нас. Я знаю.

Но Лабан парирует:

— Ты знаешь. Но ведь может статься, что они и демоны, а? Почему бы и нет?

— Нет. Потому что стоит им увидеть несправедливость, как они прилетают, чтобы ее исправить.

Лабан:

— Может быть, это совсем иное. Может, это другие люди, и прилетают они для других дел.

— Нет, этого не может быть. Потому что их интересует только одно: великая священная война, которую они ведут против демона и его присных.

Лабан не выпускает добычу. Чего он не умеет, так это ослаблять хватку.

— А что, если они ведут воину совсем иного рода и мы не знаем, что это за война и за что они воюют?

— Этого не может быть.

Только бы он не вздумал спрашивать у них, почему же тогда сами они больше не прибегают к их помощи; только бы не использовал их собственного положения в качестве лучшего подтверждения своим словам. Он на это вполне способен.

— Я тоже кое-что знаю, — говорит он.

— Что?.. Что ты знаешь? — спрашивает феллах.

Помедлив, Лабан отвечает:

— Ничего.

Я чувствую, как в темноте напряглось нечто странное, вроде взгляда.

— Нет, ты скажи, — говорит Бусадия, другой феллах.

Лабан хранит молчание. Но спустя какое-то время все же говорит:

— Я знаю, что кое-кто огненным столпом ринулся в мир, чтобы его очистить, избавить от сомнений. Я вижусь с ним, и мы разговариваем каждый день. От него ничто не укроется.

На сем разговор обрывается. Я понимаю, чтó он хотел сказать.

Эмар говорит:

Нечто дерзкое есть в том, как с рассветом разоблачается эта земля. Остальные еще спят. Так же дерзки и глаза Каримы, когда она идет кому-нибудь навстречу. Но феллахи уже при деле. Там и сям на плато ночь пооставляла пятна синевы. Свежесть продолжает омывать эти высоты, вдали и в вышине рассекаемые крылами птиц, которых словно магнитом притягивает невидимое еще солнце, и их отчаянными криками. Дольше улежать я не смог. Такая же бесшабашность и у Каримы.

Несколько феллахов покидают деревню. Они удаляются вслед за своим ослом и очень быстро исчезают в облачке пыли. Оно колышется в воздухе еще и после того, как вереница скрылась за кромкой плато.

Это мгновение — из тех, в какие прячется детство.

Подходят собаки. Окружают меня и останавливаются. Дальше их фамильярность не простирается, а я их не подманиваю. Я стараюсь смотреть на горные складки вдалеке. Эти звери не из тех, кого хотелось бы подманить. Тянутся одна за другой длинные, неповоротливые, голые серые вершины, выгибают горбы навстречу непрестанному дрожанию воздуха, иногда распластываются, чтобы затем тотчас же выпустить черные когти.

В сопровождении троих феллахов приближается Маджар. Едва оказавшись рядом, он берет меня под руку.

— Ну что, можно начинать? Время подходящее?

На его лице улыбка. Я не понимаю. Потом до меня доходит.

— Почему бы и нет?

— Прямо сейчас? Вас это устраивает?

— Конечно, — говорю я.

Он продолжает улыбаться.

— Мы идем следом за вами.

Я поворачиваюсь и направляюсь к скале, высящейся неприступно, словно тюремный забор, отгораживающий плато от внешнего мира.

Маджар говорит:

— Можем ли мы чем-нибудь быть вам полезными?

Остальные совершенно бесстрастны, как если бы они отправили в поход только свои тела, а мысли и языки оставили позади, в деревне.

— Нет, — отвечаю я. — Это не требует помощи.

Я извлекаю из кармана предмет. Маджар спрашивает:

— Это то самое?

Шарик тотчас начинает сверкать на конце цепочки. Я киваю. Феллахи упрямо хранят равнодушие.

Похоже, Маджара он забавляет. Он людей всегда забавляет. Маджар говорит:

— Надеюсь, мы вам не мешаем.

Окруженные рассветом, мы ступаем размеренным шагом. Зажав цепочку между большим и указательным пальцами, я сосредоточиваю все внимание на шарике, который моментально начинает искриться. В тот же миг я ощущаю, как трое феллахов подобрались, напружинились — насторожились. Настороженность, должно быть, придает их лицам странное выражение — я просто кожей чувствую, как они смотрят. Смотрят, не желая видеть, принуждают себя смотреть.

Мы шагаем уже довольно долго. Они могли бы заговорить, высказать свое мнение по поводу нашего теперешнего занятия или чего угодно еще. Но упорно воздерживаются. В конце концов им уподобляется и Маджар.

Мы подходим к подножию вздымающейся к небу гранитной стены. И тут я ничего не понимаю.

Ничего не происходит.

Я поворачиваюсь к ним лицом. Маджар, как и остальные, возвращает мне безмолвный взгляд.

Я снова пускаюсь в путь. Мы идем вдоль подножия скалы. Через каких-то десять шагов, если не ошибаюсь, а то и меньше, тот, кто выглядит самым прокопченным, самым иссушенным (к тому же он самым молчаливый), произносит:

— Нет, спасибо; не стоит труда, мосье.

Он встает перед нами — худющий, измочаленный, скулы туго обтянуты кожей. Человек, который никогда не сидел за настоящим столом, в жизни не отведывал настоящей еды.

— Вполне выпутаемся сами, — говорит он. — Как-нибудь обойдемся, не беспокойтесь.

Он хотя и говорит то, что думает, но чего-то недоговаривает, не признается в главном. Все в нем противится самой возможности признания.

— Да ведь мы едва начали, — говорит Маджар.

Он удивлен. Повторяет:

— Он только-только начал.

И указывает на меня рукой. Я говорю:

— Зачастую требуется немало времени, чтобы достичь результата.

— Попробуем еще, — говорит Маджар. — Не бросим же в самом начале.

Феллах отвечает:

— Это как вам будет угодно. Раз вы считаете, что нужно…

Его глаза останавливаются на всем, на чем только могут останавливаться глаза, кроме нас. Он раздосадован и старается это скрыть.

Мы снова идем вдоль скалы. Я думаю: что-то его гложет и это что-то гложет и остальных. Достаточно взглянуть на их скорбные физиономии.

Солнце водопадом низвергается на горы. Но утро продолжается в одиночестве. Мы ступаем по камням, по грудам щебня, по иссохшим растениям, по красным пятнам лишая — остаткам перегноя. Взгляды Маджара и феллахов беспрестанно возвращаются к шарику, ощетинившемуся острыми лучиками.

Наверняка никто никогда не видел, чтобы феллах потел, какая бы ни стояла жара. У моих же спутников на лбу испарина. Им уже становится жарко, тогда как я с легкостью переношу это солнце и мог бы идти еще многие часы, если б оно оставалось таким же ласковым, как сейчас.

Но вот феллах не выдерживает и повторяет, хоть и видно, как тяжело ему даются эти слова:

— Не стоит труда, мосье. Мы вполне можем обойтись и без этого. Жить, как жили раньше. Продолжать ходить за водой к реке. Уж хуже точно не будет.

Бормочет:

— Не утруждайте себя.

Я удивлен, но не так чтобы очень. Маджар недоумевает и не старается этого скрыть. Тем не менее он остается спокойным — пожалуй, даже чересчур спокойным. Феллахи смотрят не на меня — на него.

Он говорит:

— Да нет же, это стоит труда. Сколько времени вы тратите на то, чтобы спуститься до самого низа, в долину, за бочонком воды?

— Это не имеет никакого значения. Спустимся.

— Когда река не пересохшая! И вы считаете, что это не стоит труда?

Мне приходит мысль, что настаивать не годится, что мы, возможно, копаемся в том, чего не следовало бы касаться даже пером. Даже дыханием. Все впятером мы неподвижно стоим посреди плато. Пять черных точек, затерянных под неистовством солнца.

Я думаю: настаивать не годится.

Маджар говорит:

— Что происходит? Что-нибудь идет не так, как надо?

Тот, который все время говорил за остальных, отвечает:

— Да нет, все идет как надо.

Тижани говорит:

Я сказал: «Да нет, все идет как надо», и тот, который отзывается на имя Маджар и который еще зовется Хакимом, спросил:

— Тогда почему же вы хотите, чтобы мы прямо сейчас все прекратили? Еще толком не начав? Вы что, не нуждаетесь в воде?

— Эх, еще как нуждаемся!

Он сказал:

— В воде, за которой не нужно ходить по многу часов?

— Конечно же, такая вода нам нужна. Конечно, еще лучше было бы, если бы она текла прямо у наших дверей, о Господи! Но мы вполне можем, как раньше, ходить за ней на реку.

Я пробежал глазами опоясывающую плато гранитную скалу цвета бордо. Обшарил взглядом ее выбоины и уступы, куски гладкой, словно у мельничного жернова, поверхности под косыми лучами солнца. И не нашел, чему вверить свое страдание. Я сказал:

— Правда, истинная правда, не стоит вам так себя утруждать. Право слово, не стоит.

Тут Азиз оторвался от блестящего шарика, который держал на цепочке тот, второй, и впервые сподобился открыть рот:

— Одному Господу известно, куда это может нас завести.

Но на пришельцев он посмотреть не захотел (или не смог?). Как и я.

Теперь и Юсеф заговорил:

— Нет у нас своего святого, вот что. Ежели когда и был, мы об том все равно не знаем. Живем без всякой защиты, без покровительства.

Маджар, их проводник, спросил:

— Хорошо, ну и что из того? Что бы это вам дало?

Он не понял. Не мог понять. Юсеф сказал:

— Да ничего. Так.

— Что «так»? — воскликнул этот Маджар. — Что «так»?

Я говорил себе: он не может понять, а рассказывать было бы слишком долго.

Маджар все искал что-то в наших лицах, искал и не находил.

Юсеф попытался ему объяснить:

— Ну, ежели б у нас был свой святой, как это полагается, он дал бы нам воду. Даже коли нам и не приходилось бы мотаться за ней к черту на кулички, и то бы дал. Нашел бы и дал. Сам.

Он говорил это отвернувшись, ни к кому не обращаясь. А ведь рядом были мы, феллахи, такие же, как и он. Но он обращался не к нам. Я знаю почему. Он не обращался ни к кому из присутствовавших.

На скулах у Маджара ходили желваки.

— Так, значит, вы не хотите, чтобы мы продолжали?

Я сказал:

— Ну да, не стоит.

— А что скажут остальные?

— Остальные? — переспросил я.

— Ну да, остальные жители деревни.

Я ответил, и это было сущей правдой:

— Скажут то же самое.

И больше мы ничего не сказали. Даже они, пришельцы. И не двинулись с места. Как если бы уже не в состоянии были сделать даже шаг, настолько велико было то, что могло бы быть сказано. Ну да, правда, слишком велико для того, чтобы проскочить через человеческую глотку.

Так могло продолжаться бог знает сколько времени. Может, мы еще и сейчас были бы на том же самом месте.

Я сказал:

— Мы больше не входим в сообщество живых.

Маджар крепко выругался. Я продолжал:

— Точно! Тут уж ничего не поделаешь. Уходим?

Азиз сказал:

— Уходить… оставаться…

— Мы, сами того не подозревая, вышли оттуда.

Я сказал:

— Я знаю одну общину, у которой раньше не было своего святого. В один прекрасный день она пригласила святого, жившего в соседней деревне. Устроила в его честь празднество, а под конец убила его и похоронила в своей земле, чтобы он уж наверняка остался с ней и защищал ее.

Юсеф сказал:

— Теперь-то они не брошены на произвол судьбы. И незачем что-то искать.

Маджар возразил:

— Но ведь у вас-то на примете нет святого, которого можно было бы привести сюда и убить.

Я сказал: сдается мне, он не ведает, что говорит. Мы ничего ему не ответили. Я говорил: представления не имеет, в чем тут дело.

А он добавил:

— Как бы то ни было, это ничего бы не дало.

Я говорил: нет, он не знает, не имеет даже малейшего представления.

— Истинная правда, — произнес Азиз.

— Все мы в той или иной степени брошены на произвол судьбы, — сказал тут Маджар.

Азиз печально улыбнулся:

— Но мы — больше, чем остальные.

Я сказал:

— Быть может, он уже пришел — человек, который будет защищать эту землю.

Книга вторая

Ваэд говорит:

Недостаточно далеко, не настолько далеко, чтобы отрешиться от атмосферы работы, кабинета, всех этих досье, которые необходимо просмотреть, пухлых папок с пометками: «Важно», «Срочно». Уже за полночь. А я и не заметил, как прошло время. Еще витает вокруг меня запах мысли, запах бумаги. Вкупе с одиночеством запах этот создает успокоительный, почти осязаемый, но и туманный, неясный в своем приглушенном свете островок. Еще недостаточно далеко. Атмосфера, запах — они продолжают преследовать меня. Там, за работой, я этого не замечал. Они продолжают цепляться за меня, стремятся отгородить меня от окружающего. Но поздно: все мысли и заботы растворяются в ночи.

Освободив легкие, я наполняю себя темным воздухом. Я не ощущаю ни усталости, ни сонливости, но и ни малейшего желания вернуться. Ни малейшей тяги.

Невозмутимая настороженность раскидистых деревьев. Тени, освобожденные от всякой зависимости. Теплая августовская ночь. Ночь, достигшая того рубежа, за которым она отказывается выглядеть как ночь. За которым она не более чем взгляд. Я иду под этим взглядом. Кажется, будто подошвы ступают по войлоку. Нет ни малейшего желания возвращаться. Магия, подобно Арлекину выставляющая себя напоказ.

Это все мое воображение. Взбудораженное, оно вполне способно завлечь меня в ловушку. Единственное, чего мне хочется, так это прогуляться по центру города. Нынче вечером я с работой переборщил. И еще недостаточно далеко ушел, чтобы перестать о ней думать. Недостаточно далеко, чтобы забыть. Достаточно и недостаточно для того, чтобы думать и забыть.

Кто-то близко подошел ко мне, словно собираясь преградить мне путь. Я не слышал, как он приближается, — во всяком случае, слышал не больше, чем если бы это был призрак, — до того самого мига, когда за долю секунды приготовился отразить нападение. В его руке что-то холодно блеснуло. Кто бы это мог быть?

Он говорит:

— Огня не найдется?

Мое сердце забилось слишком часто. Чаще, чем хотелось бы. От этого у меня во рту кислый привкус. Я протягиваю ему зажигалку.

Постараться различить черты его лица, хотя бы угадать. У меня разгорается любопытство. Он берет зажигалку.

Но прикуривать не торопится.

— Я принял вас за вашего брата.

Я говорю:

— Вы никак не могли принять меня за моего брата. У меня его нет.

— Ну как же, есть, — говорит он, — Просто он как негр, у которого вдруг появился бы белый брат.

Начало многообещающее. Что он за птица? На пьяного не похож. Скорее всего, это один из любителей гашиша, которых полным-полно в гостиницах и пансионах, один из ненасытных курильщиков кифа[12].

Он говорит:

— Вы случаем не мосье Ваэд?

В такое время? Я не верю своим ушам. Да, нужно быть готовым ко всему.

— Нет ничего более вероятного.

Да, я говорю: «Нет ничего более вероятного» — с нерешительной и удивленной улыбкой, испытывая безмерное облегчение. Он говорит:

— Я так и думал. Как лицо под маской, которую нет сил больше терпеть. Только лицо это — со своей черной плотью, черным одиночеством, со своими желаниями, потемками, полными подозрений, неистовства, неясных угроз. Неясных угроз…

— Кто вы? — Я начинаю закипать. — Чего вы добиваетесь?

— Не знаю. Ничего.

— Далеко же мы так продвинемся.

Он говорит:

— По мне, так все хорошо. В сущности, для меня даже лучше, чтобы все было так, чтобы между миром и мною оставался этот свободный проход, который, стоит мне захотеть, тотчас становится непреодолимым, несмотря на его видимую пустоту. Да, рядом, совсем рядом с остальными и вместе с тем очень далеко.

— Я намеревался прогуляться по центру города, но теперь…

— Часто случается, что центр погибает, но вокруг все возрождается сызнова.

— Теперь все, мне не хватит времени.

— Время стирает вопросы, мосье Ваэд.

— Отдаю должное вашему красноречию. Вы не вернете мне зажигалку?

— От слова ничего не сбудется. Если вы обратили внимание, я еще не прикурил.

— Ах да, конечно.

Сам не зная почему, я улыбаюсь, и это улыбка единомышленника. Меня снова волнует и притягивает окружающее: эта бесшумная ночь, продырявленная светом фонарей, эта ясность и он, возникший подобно Арлекину.

Впрочем, в отношении него я так ничего и не смог угадать. Я не знаю ни кто он, ни каков он. Его язвительный голос звучит молодо. В этих потемках ничего не разглядеть.

Теперь уже я сам не тороплюсь возобновить путь. Я слушаю его голос не без удовольствия. Я уже знаю, что проявлю столько терпения, сколько понадобится.

Похоже, он проник в мои мысли и теперь без труда их читает. Странно, ведь они еще даже не стали мыслями, а уж тем более — намерениями.

— Дающий, пусть даже всего лишь огонь — но что может быть выше огня? — не должен смущаться брюзжанием берущего, каковое является вполне естественным, если не сказать — законным. Благодеяние возносит его на высоту, на которой он становится недосягаем для недовольства и злобы того, кто ему обязан.

Вот я уже и обнаруживаю, что страдаю: правда, не так уж сильно. Мне просто хочется закричать, хоть как-нибудь выразить свое страдание. Сказать, что страдание мне знакомо, что оно существует, что его можно ощутить. Да, коварный он мне нанес удар. Сказать, что после такого удара страдание можно ощутить, только когда оно было тебе хорошо известно и прежде.

Но я безмолвствую. Мне предстоит выслушать продолжение. У меня такое ощущение, словно я помогаю собственному умерщвлению. Этой ловушки следовало остерегаться особо. А я угодил в нее.

Он продолжает:

— Точно так же, я полагаю, жертва убийцы изумляется совершаемому на нее посягательству в тот роковой миг, который грозит оказаться для нее последним. Она удивилась бы меньше, знай она побудительные причины нападения.

Его слова обволакивают меня вязким туманом.

— Могу я узнать, почему я должен выслушивать весь этот вздор?

— От чего вы бежите? — быстро спрашивает он зловещим голосом. — От детства? От взрослой жизни?

— Что за вопрос?

— Весь вопрос в этом.

Его речи сбивают меня с толку, начинают выводить из себя.

В ночной пустоте пляшут тени. И мы с ним участвуем в этом маскараде.

Он говорит:

— Между тем и другим протянут тугой канат, и вы балансируете на нем. Откройте глаза. Вы их держите закрытыми! Откройте же их и увидите, что вы по-прежнему на канате. Вы хотите продолжить путь, но и вместе с тем хотите вернуться назад — внизу по-прежнему пропасть, — а остаться на месте боитесь.

Я чувствую его дыхание на своем лице.

— Идти вперед можно, лишь отдав на погибель душу. До конца, вы идете до конца! Человек в силах спастись, только обрекши себя на проклятие.

Еще много чего наговорил он горячечным шепотом.

— Этого вам не избежать. Имейте же уважение к самому себе. И если придется платить за него великой ненавистью, если его придется зарабатывать посредством еще большего отвращения, почему бы и нет? Взрастить в себе или сносить подобную ненависть способен лишь тот, кого переполняет глубочайшая жалость. Вот он, человек, несущий в себе бездонную жалость! К чему тогда колебания? Протяните ваше желание к противоположному берегу и не ищите отговорок рассудка. Торжествуйте и живите достаточно долго, чтобы насладиться плодами победы; жертвуйте собою; иной судьбы у вас не будет, если вы, конечно, к ней не безразличны.

Я все меньше и меньше понимаю нелепости, извергаемые этим хриплым голосом. А он между тем упорно продолжает мусолить, пережевывать одно и то же, как будто не в силах остановиться. Я готов поклясться, что этот прерывистый, грубый голос мне знаком. Особенно знакома эта лихорадочная спешка. Готов поклясться, что я уже слышал похожий голос — если не тот же самый. Та же скороговорка, те же интонации.

Он продолжает:

— И упаси вас Господь стыдиться одержанной победы, иначе дальнейшая ваша судьба будет столь же бесславна, как у земляного червя. За такую победу вы заплатите дороже, чем за поражение! Никогда не задавайтесь вопросом, не шулер ли вы, коли провидение вознамерится принять вашу сторону, коли у него появится такой каприз. Выше той ставки, какой вам придется рисковать, для человека не бывает. Но в этом и будет заключаться ваша добродетель. Один лишь камень невинен!

С меня довольно. Что-то задыхается во мне, бунтует часть моего существа, у которой нет мочи долее терпеть эти бредни.

Но он не унимается.

— Раз уж только злу под силу очистить мир от наносов эгоизма, безволия, низости, дадим ему все заполонить. Быть может, невинность грядет потом!

В этот миг он щелкает зажигалкой. Но не на уровне лица, как это можно было бы предположить, — нет, на уровне пояса, и одновременно с огоньком в другой его руке вспыхивает отточенное лезвие ножа.

— Зло, — выдыхает незнакомец.

Крохотное пламя зажигалки исчезает так же быстро, как и возникло. Так быстро, что я, ошарашенный, с пресекшимся дыханием, спрашиваю себя, не померещилось ли мне все это. Потому что зажигалка уже у меня в руке. А тот мерзавец… он исчез, сгинул бесследно. Нырнул в потемки и скрылся в них — бесшумно, по-воровски, как гепард.

Кончиками пальцев я притрагиваюсь к своему влажному лбу и дивлюсь проступившей на нем испарине. Ведь у меня ни на миг не возникало ощущения, что мне угрожает опасность. Он не желал мне никакого зла. Я не в силах этого объяснить, но я уверен в этом. Даже когда он потрясал ножом. Зло! Шут балаганный!

Стоя на прежнем месте, я провожаю взглядом далекую тень. Он ли это? Проворная, смертоносная, она словно в насмешку раскачивается. Она идет — скорее парит — по направлению к кварталу Бейлик, к старым кварталам. А если это и впрямь он?

Я возобновляю свой путь к центру.

Невыносимо душно.

Поворачиваю назад.

Марта говорит:

Он взял стул и устроился поодаль от нас. Хаким промолчал — пусть поступает как знает. Из его глаз струится ночь. Он обнимает нас одним взглядом. Он нас всех, не видя, обнимает одним взглядом. Но время от времени отворачивается, ища что-то другое.

Хаким не спросил у него, откуда он пришел. А он преспокойно сидит на стуле со своей ни к чему не относящейся улыбкой, словно бы забытой на лице, притягательность которого еще сильнее от того, что он вот так внезапно вынырнул из мрака.

Но что-то вошло вместе с ним — то ли вслед за ним, то ли одновременно. Вошло что-то постороннее, явившееся из ночного мира. Кажется, будто кто-то другой продолжает расхаживать по комнате, примечая все, что в ней находится, в то время как Лабан скромно посиживает на стуле.

Разговор, прервавшийся при его вторжении, возобновляется. Хаким говорит:

— Эксцентричен — вот подходящее слово.

Мосье Эмар отвечает на это:

— Всего лишь эксцентричность, и ничего более?

— Согласен, основу всякого движения человека вперед составляет вызов, Не подчинение и не подражание. У нас это движение вперед рискует захлебнуться по вине мнимого, импортированного прогресса, прогресса, который оборачивается скорее не благодеянием, а непосильной ношей. У нас — больше, чем где бы то ни было.

Я смотрю на Лабана. Похоже, он втайне злорадствует. Сегодня его вид как никогда сбивает с толку.

— Слеп и глух, поскольку чужд всему истинному, — говорит Хаким.

И Лабан тоже: слеп, глух, чужд. И еще более слеп, глух, чужд мир вокруг.

— Разве лучше ему удадутся искания, — говорит мосье Эмар, — которые гонят его от себя самого и приводят в пустыню, не давая возможности определить, куда его занесло?

Что-то мосье Эмар слишком уж критически настроен. Сейчас он разговаривает точь-в-точь как Камаль Ваэд.

— Смотреть назад, как это делаем мы, — говорит Хаким, — это в первую очередь значит не бросать тех, кто там остался, и все, что там было забыто, — только с таких позиций и можно говорить, что смотришь вперед.

— В этом — все, — произносит Лабан.

Наши взгляды устремляются на него. Вид у него по-прежнему безучастный. Не верится, что слова сошли с этих губ. Скорее кажется, будто он вклинился в совсем другой разговор, происходящий далеко отсюда.

Хаким говорит ему:

— Ты прав.

Потом поворачивается к нам:

— Мне неведомы мои корни; уже отца я почти не знаю, а о деде с бабкой, само собой, и говорить не приходится. Как и каждому из нас, мне в лицо смеется мрак неизвестности.

Это правда, здесь никто не знает своего происхождения. За пределами третьего поколения люди теряют нить. Теряют друг друга из виду, бродят в тумане.

— А когда я навещаю крестьян своей округи, — говорит он, — то все равно как отправляюсь в Китай.

Мосье Эмар закуривает сигарету. Пальцы у него по-прежнему слегка дрожат. Сквозь стекла очков поглядывают его расширившиеся глаза. Ночь, прильнувшая к окнам, не сводит с нас цепкого взгляда. Природа-источник нескончаемого ропота — незримо присутствует при нашем разговоре.

Хаким говорит:

— Вот почему наша отчужденность чужда нам самим и похожа на варварство, на катакомбы, блуждать в которых нам суждено до скончания дней.

— То, о чем вы говорите, касается нас всех, — отвечает мосье Эмар.

— Не в такой степени, как нас. Нет, не в такой степени. Дело в том, что мы никак не найдем обоснования своему существованию. Ведь нельзя же принимать всерьез обоснование юридическое, политическое или даже историческое. Мы связаны по рукам и ногам всеобщим непризнанием.

— Подобные жалобы доносятся из всех уголков земного шара!

— Поэтому я и говорю: если уж побираться, то лучше встать с протянутой рукой у двери нашей бедности, перед человеком таким же обобранным, как и его земля, перед человеком, который хранит эту страну в себе подобно невысказанному слову, даже если слово это — крик, оскорбление, обвинение. Так будет достойнее. Во всяком случае, честнее.

— Отец! — восклицает вдруг Лабан.

Мы все от неожиданности вздрагиваем. Он все так же недвижим.

— Отец!

Его бесстрастное лицо напрягается. Он ничего не видит. Мы ждем, но чего — сами не знаем.

Хаким жестом дает понять, чтобы его не трогали, не заговаривали с ним.

Больше ничего не происходит. Он поворачивается к мосье Эмару и мягко произносит:

— Да, вас это тоже касается.

Си-Азалла говорит:

— Хаким Маджар и его людишки — в числе самых худших, — восклицает Камаль Ваэд, — и не так уж они безответственны! Я…

Выведенный из себя, он умолкает, не завершив своей тирады. Я слышу шум города. Он вторгается в застоявшуюся атмосферу кабинета и встряхивает ее. В нем есть нечто развязное. В конце концов Камаль Ваэд усаживается в свое кресло, словно пытаясь обрести в нем спокойствие.

Самым что ни есть мрачным тоном он заявляет:

— Я укорочу им руки, лишу их возможности вредить. Как и всех тех, кто так или иначе связан с ними.

Я делаю попытку пошутить:

— Тогда я тоже из этой шатии, так что вали и меня туда же!

Он не удостаивает меня ответом.

Я говорю:

— Ты привносишь во все это слишком много личного, Камаль Ваэд.

За него мне отвечает его затянувшееся молчание. Он понял, на что я намекаю. Неужели молчание так и останется его единственным ответом? Выходит, он и вправду такой плохой, каким старается казаться?

Но он произносит:

— Я отвергаю этот шантаж.

Он переносит внимание на меня.

— Привношу ли я личное? Что ж, верно.

Я говорю:

— Может быть, это и есть политика. Не более чем одна из форм самоутверждения.

Он беззвучно ухмыляется. Хватает линейку и принимается с ней забавляться, постукивая ею по столу.

— Они натолкнутся на глухую стену. Включая и доктора Бершига. Полагаю, он тоже имеет ко всему этому отношение. И даже самое прямое. У меня нет никаких доказательств, но что-то мне подсказывает, что он тоже в этом замешан.

Я невольно вздрагиваю. Все-таки он решился произнести это имя, бросить его мне в лицо. Плохой знак. Хорошо бы он не заметил моего смятения. Я говорю:

— Послушать тебя, так у всей страны лишь одно на уме: заговор.

— Про всю страну я не говорил.

— К заговору охотно прибегают и правительства.

— Ты волен думать, как тебе угодно.

— Почему вдруг доктор Бершиг?

— Это ты узнаешь в свое время.

— Жаль! Потому что до тех пор никак нельзя будет помешать себе видеть, как из-за ширмы политических соображений торчат уши чего-то совсем иного.

— Мне наплевать, кто там что увидит.

— Хорошенько гляди, куда ставишь ногу, — говорю я.

Он снова ухмыляется.

Я говорю:

— Некоторые личности не дают нам покоя уже только тем, что они существуют, только тем, что они таковы, каковы они есть. Из-за них нам хотелось бы, чтобы прошлое, а с ним целая уйма людей и историй перестали существовать. Но они все наступают и наступают нам на пятки.

— Хватит! — рявкает Камаль Ваэд, наливаясь кровью. Но я продолжаю:

— Затыкать людям рот — это, конечно, удобно. Но рано или поздно тебе придется взглянуть правде в глаза, отдать себе отчет в том, ради какой чепухи ты намеревался уничтожить это прошлое, похоронить его заживо вместе со всеми, кто ему принадлежит, под мертвым настоящим.

Лицо его из багрового становится чуть ли не аспидным, и он уже не говорит, а кричит:

— Прошлое! Настоящее! Живое! Мертвое! Все это совершенная чушь!

— Мне очень жаль…

Солнце, запутавшееся в ветвях деревьев в саду, шлет в меня огненные дротики. Я думаю: тебе так не по нутру разговоры об этом, потому что ты боишься узнать правду. Ведь в сознании человека есть место лишь для одной правды, и ты это прекрасно знаешь.

Как же тягостен этот спор! Не лучше ли послать все к черту? По моим натянутым нервам словно ходит тонкое сверкающее лезвие.

Я кладу руки на подлокотники кресла и встаю. Пытаюсь изобразить улыбку. Солнце успело переместиться. Оно уже не забрызгивает светом кабинет, как несколько секунд назад. Кажется, что снаружи воздух очистился, тогда как здесь атмосфера остается насыщенной злобной мрачностью. За доктора Бершига я не беспокоюсь. Скорее беспокоюсь за хозяина этого кабинета. Его просто не узнать.

А может быть, именно здесь он становится самим собой — когда сидит вот так, несокрушимый, словно закованный в броню, готовый в один присест слопать весь мир? Я вижу его, каким он был давно, очень давно: нескладный умненький юнец, горящий огнем самопожертвования. Я вижу его на расстоянии, с которого мои слова, похоже, достигают его ушей всего лишь как бессвязный, не заслуживающий внимания лепет, но по-прежнему в ореоле его непостижимого обаяния.

Он чересчур хорошо помнит, что он совершил и чем стал, вот в чем несчастье, вот почему он так стремится это похоронить.

Боль, отчаяние. Я думаю: вот с чем мне не под силу справиться. Но что за боль? Что за отчаяние?

Он тоже встал. На фоне зияющего прямоугольника света и листвы, который словно бы высасывает всю комнату наружу, его силуэт куда темнее других силуэтов за окном — стволов, обрамленных белым пламенем.

Не этого я хотел. Нет, совсем не этого.

Эмар говорит:

Невольно понижая голос, Си-Азалла повторяет:

— Мне очень жаль, что приходится это говорить, но вам бы следовало поостеречься.

Отрастающие кустики его бородки подрагивают. На лице — улыбка, явно предназначенная для того, чтобы смягчить серьезность сказанного. Сегодня у Маджара я обнаружил только его. Лабана нет — точнее, еще нет. Но ночь только на подходе. Он говорит:

— В высших сферах вас начинают принимать всерьез. Вы пробуждаете интерес.

Нервный тик ни на минуту не оставляет его в покое. Он в возбуждении теребит ермолку, сдвинутую на затылок, делает еще какие-то суетливые движения.

Лицо Маджара не выражает особой обеспокоенности.

Марта спрашивает:

— Как это?

— Времена, похоже, изменились, — отвечает Си-Азалла.

Марта говорит:

— Это правда?

Она спрашивает это у Маджара, но тот лишь пожимает плечами.

Си-Азалла:

— Вокруг вас — одни лишь друзья.

Маджар ворчит:

— Это было бы слишком здорово.

Потом удивляется:

— Чего они хотят? Эта страна досталась им в наследство — так, что ли?

Посмеиваясь, он смотрит на меня. Я говорю:

— На вторник я вызван в префектуру.

Я улыбаюсь.

— Наконец-то увижу своего друга Камаля Ваэда. Подумать только, ведь столько месяцев не встречались!

Он говорит:

— Так это уже через три дня. Вы об этом не говорили.

— Эка важность.

Си-Азалла поднимается.

— Прошу вас меня извинить, но вы напрасно так к этому относитесь.

Он почти мрачен. Но долго таким оставаться не может — темперамент не позволяет. Он любезно раскланивается с Мартой. С притворно сокрушенным видом, который подходит ему как нельзя лучше, переступает порог.

Маджар на прощанье машет ему рукой, не пытаясь задержать.

Похоже, он питает большое уважение к этому хитрецу, видит в нем надежного друга. Как он воспринял его предостережения? И Си-Азалла нас предупреждает? Не очень-то это на него похоже. Обычно из него слова не вытянешь. Зато можно быть уверенным, что его сведения почерпнуты из надежного источника.

Но что делать с его предостережением, какой бы ценностью оно ни обладало? Он ведь и сам толком ничего не понял.

Маджар говорит:

— Теперь перед вами встанет проблема.

— Передо мной? — переспрашиваю я. — Не понимаю.

— Вас вызывают в префектуру. Неужели не понимаете?

— Нет. Честное слово.

— Все это может скверно для вас обернуться. Могут возникнуть неприятности.

После сцены с Си-Азаллой я наконец понимаю.

— За меня не беспокойтесь, — говорю я.

— Они не станут церемониться.

— Я бы с удовольствием прекратил этот разговор.

— И все-таки.

— Что?

Он говорит:

— Мы со своей стороны будем продолжать.

Я смотрю на него.

— Еще бы! Не хватало еще, чтобы из-за такой ерунды вы все бросили!

— Мы снова уезжаем через четыре дня. Вот что я хотел вам сказать.

— Что ж, прекрасно! Я с вами.

Он поразмыслил, пожевал губами.

— Они постараются к вам придраться.

Возможно, он считает, что мое время слишком затянулось и теперь оно прошло.

— Если только не вы сами этого хотите, не сами меня прогоняете — тут уж мне сказать нечего, — я не откажусь от этого за все золото мира.

Он заключает:

— Хорошо, не будем больше об этом говорить.

И мы больше об этом не говорим, говорим о другом.

Но спустя какое-то время я спрашиваю, не в силах удержаться:

— А куда мы поедем на этот раз?

— Туда же.

— Ага.

Марта говорит:

Он тоже быстро вскочил на ноги. Мы были готовы к тому, что он уйдет. Но он стоял как вкопанный, еще минуту или две не делая ни малейшего поползновения к уходу. Нашего удивления он не замечал. Он ничего не видел.

Хаким поднялся. Он положил руку ему на плечо, тихо сказал ему что-то. Говорил чуть ли не с нежностью. Потом спросил:

— Ты хочешь вернуться к себе?

В этот миг Лабан словно пробудился от спячки:

— Кто освободит нас от этого сладкоречивого прошлого? Кто принесет нам надежду от него исцелиться?

Хаким сказал:

— Быть может, он уже на подходе, быть может, он уже среди нас — тот, кто это сделает.

— Я умираю от нетерпения. Кто воскресит меня при его появлении?

— Он сам возродит тебя к жизни.

Что-то во мне задрожало. Лабан говорил:

— Уже так давно я весь вытек сквозь свои раны. Но ты носишь все в себе, Лабан! И еще больше, гораздо больше, — слова солнца, камня и ветра, идущие издалека.

Он сказал:

— Да освободит меня тот, кто лишен сердца. А вы, кто сейчас смеется, приготовьтесь к каре. Вырвите себе глаза, дабы не узреть, что вам уготовано. Отец, отец!

Я думаю: этот крик — явно не такой, какой ему подобает. Ему бы другой. Но какой, я не знаю.

— Отец, ненавистью и отвращением вскормили вы свое дитя. Но я швырнул бы вам на съеденье, как псу, свое сердце, если б его мне оставили, и для вас было бы честью его пожрать, а для меня — утешением.

Хаким снял с его плеча руку и смотрел на него с печалью. Мосье Эмар тоже смотрел на это и стискивал зубы.

— Пора возвращаться утешению. Пора вам вырвать себе глаза, чтобы узреть меня.

Внезапно мне становится невмоготу от всего этого. Хаким берет меня за руку. Мнет, сжимает ее своей. Он понял, чтó во мне творится. Но мука не проходит. Лабан все в той же позе, вид у него затравленный, он по-прежнему никого не видит, никого не слышит.

— Неужто мы такая благодатная почва, чтобы в нас столько копаться, столько рыться? Но что значит копаться, что значит рыться в сравнении с этим? Земля съеживается от боли, куда бы я ни ступил ногой.

И он принимается кричать:

— Тело мое сейчас рухнет! Разбегайтесь!

Возлюби ближнего своего, как себя самого; только эта мысль у меня в голове.

Он кричит:

— Душа моя сейчас рухнет!

Тут он разражается рыданием без слез; к руке моей из взбаламученных глубин моего существа поднимается дрожь, перетекает в спокойную руку Хакима.

Лабан кричит изо всех сил:

— Голод мой ненасытен, как у покойника!

Потом уже не так громко:

— Грядет к нам поводырь, который не будет ни пастухом, ни овцой! Сердца наши рассыплются в прах от первого же его взгляда. Позовет он нас зычным голосом, и мы, услышав, восстанем из могил. Но трупы он отвергнет! Только настоящие мертвецы последуют за ним к новому солнцу. Этих он не бросит. Над головами у них будет кружить ястреб. О, властелин охот, я в пути, я пляшу, идя по своей дороге, свободный в мире свободных людей!

Добро и зло, радости и горести, я вижу, как вы укрываетесь от взора Создателя, чтобы договориться между собой и основать двуединое царство.

Но я говорю себе: примирение невозможно, брак противоестествен.

Я в отчаянии.

Он говорит еще тише:

— Я призрак, рожденный из праха, тень посреди ясного пламени, где я наконец достигаю смысла своего существования. Я в горении, и в пыли, и в ветре, который исцеляет от времени; огонь и его тень.

Он испустил долгий вздох и не издал больше ни звука. Вязкая, скрытная тишина спустилась на нас.

Потом он широко открыл глаза, и на лице его появилось какое-то детское выражение. Он огляделся вокруг. Хаким присматривал за ним.

Я сидела, держа за руку Хакима, и ждала. Мосье Эмар, сидевший на стуле неподалеку от меня, ждал тоже. Все трое — недвижимые, как если бы в какой-то миг наше внимание было отвлечено и мы не заметили, как нечто ворвалось в комнату. И это нечто состряпало то, что хотело, — эту мистификацию.

Теперь уже он ошарашенно воззрился на нас. Уже он встревоженно нам улыбался, стремясь завоевать этой улыбкой наше доверие, и говорил:

— Что? Да-да, уже поздно. Так поздно, что становится рано. Мне пора уходить. Adios![13]

Нет, больше он ничего не сказал. Мы просто грезили с открытыми глазами, и теперь последние остатки сновидения рассеялись.

Первым поднялся мосье Эмар. Я встала, машинально следуя его примеру. Но что делать дальше, я не знала. Тогда я направилась к окну и принесла стаканы с прохладным питьем. Мужчины молча выпили.

Я тоже выпила.

Как там сказал Лабан? «Голод мой ненасытен, как у покойника».

Эмар говорит:

— Надо, чтобы у всех было чем наесться досыта, было во что одеться, а впоследствии даже было бы на что купить автомобиль. А пока они будут пользоваться оплачиваемым отпуском и пособиями, и этим они будут обязаны Революции. Одни мы способны подготовить для них это будущее. Революцию, которая создаст промышленность.

Это не Камаль Ваэд передо мной. Это какой-то незнакомец. Незнакомец, который продолжает стоять у окна и глядеть наружу, повернувшись ко мне спиной или почти спиной, и добавляет:

— Впереди еще долгий путь, но мы пройдем его как можно быстрее. Мы уже начали, мы уже строим заводы, школы, плотины. Мы наведем порядок в своих делах.

Он по-прежнему смотрит вдаль, обращаясь не к тому, кто находится в этом кабинете (то есть ко мне), а к неведомому собеседнику, который где-то там, куда устремлен его взгляд.

— Так что советую тебе и твоим приятелям проявить благоразумие и прекратить этот ваш балаган. До сих пор мы его терпели, но дольше, боюсь, не сможем. Все, что из этого вышло бы — если из этого вообще что-нибудь могло бы выйти, — это анархия, ослепление и насилие. Оставьте в покое этих феллахов, к которым вы шастаете и в чьих головах сеете сумятицу. Мы нуждаемся в спокойствии и порядке. Должен царить мир. Мы даже слышать не хотим, что существует место, где он под угрозой.

Не отходя от окна, он поворачивается кругом. Теперь он говорит просто и прямо, голосом, знакомым мне с нашей студенческой поры:

— Брось, Жан-Мари.

Я снова вижу настоящего Камаля Ваэда. Передо мною мой Камаль. Но спустя миг речь ведет уже тот, другой, не давая мне времени ответить:

— Ты ненавидишь и презираешь цивилизацию, ту самую цивилизацию, чьим наиболее законченным продуктом ты как раз и являешься, по причинам, которые касаются лично тебя и в которые я входить не намерен. Ты волен стремиться к ее разрушению. Но если ты пытаешься проделать это здесь, полагая, что нашел соратников в некоторых из наших соотечественников, которые являют собой ходячее отрицание всякой цивилизации, то ты здорово просчитался. Ты не знаешь наших субчиков. Сев с ними играть, уйдешь без штанов.

И вслед за этим — взрыв смеха, саркастического, презрительного! То, что я слышу, так странно, что я не верю своим ушам. Не сделав ни шага навстречу, по-прежнему не давая мне вставить слово, он продолжает на одном дыхании:

— Здесь она нам еще слишком дорога, твоя цивилизация — просто цивилизация, — чтобы мы это допустили. Поезжай разрушать ее в свою страну, если так твоей душе угодно.

— Во-первых, я ничего не собираюсь разрушать, — говорю я.

Его взгляд летит и пронзает меня, как сверкающая стрела.

— Если хочешь остаться в этой стране — а лично я горячо этого желаю, — то, во всяком случае, откажись от подобных замыслов.

— Во-вторых, цели нищенствующих братьев отнюдь не противоположны целям Революции. Я бы даже сказал, они сходятся и могли бы дополнить одна другую.

— В качестве преподавателя ты в так уже приносишь этой стране огромную пользу.

Да слышит ли он то, что я говорю? Он не добавляет ни слова, не двигается с места. Он пригласил меня единственно для того, чтобы высказать мне это предостережение (или совет — тут выбирать мне); ему нечего было сказать мне сверх этого, теперь я знаю.

Он прекрасно обо всем осведомлен. Мое желание объясниться, более того, пошутить с ним, засыпать его всевозможными вопросами, и прежде всего — почему он вдруг стал таким неуловимым, улетучивается. Я думаю: что бы я ни сказал, все будет напрасным. Теперь, в сравнении, наша недавняя неудача с феллахами представляется мне куда менее сокрушительной.

Там, у феллахов, Маджар тоже не стал настаивать. Не то чтобы он был так же обескуражен — нет, такое и в голову-то никому бы не пришло; скорее, ему там просто больше нечего было делать. И он не стал настаивать. Его глаза устремились вдаль — я словно воочию вижу его глаза, глубоко сидящие под карнизом бровей. И глаза феллаха Тижани на напряженном лице были устремлены в те же дали. Но что до него, то он, похоже, знал, с какой стороны появится человек, который возьмет под защиту его клочок земли, возьмет под защиту его самого: из тех же далей, и нечего об этом беспокоиться. А я смотрел на него и думал: он отвечает за своих гостей.

Мы натолкнулись на препятствие, перед нами словно выросла скала; только препятствие это оставалось невидимым. Но я продолжал считать ту историю со святым, принесенным в жертву, шуткой феллахов, если над ней вообще стоило размышлять. Я думал: гостеприимство здесь священно. Я думал: тронуть хоть волосок на голове гостя…

Мы тогда вернулись к домам — больше ничего не оставалось делать. Я думал: я встретил это сопротивление, я почувствовал это противодействие, едва мы ступили на это пустынное плато. И в каком бы изобилии ни была в окрестностях вода, как бы близко ни располагались источники, но если существовала хоть малейшая вероятность ее не найти, то ничем иным, кроме неудачи, дело закончиться не могло.

Когда мы пришли в деревню, началась гроза. Орудийные раскаты грома сотрясали плоскогорье. Очутившись среди людей, мы были встречены таким выражением лиц, что мне показалось, будто они никогда не были угрюмее, жестче, замкнутей. Хотя, конечно, эти лица стали лишь ненамного угрюмее, жестче, замкнутей, чем они были накануне, при первой встрече, но изменение было очевидным.

Мы принялись ждать грузовичок с его вспыльчивым водителем. В воздухе назревало ощущение того, что вскоре здесь неминуемо произойдет нечто весьма серьезное, если не вообще непоправимое. Нечто серьезное, непоправимое, и ни одному из присутствующих не будет по силам это предотвратить или хотя бы воспротивиться. И оно, нависшее, более всего походило на предательство, что было куда необъяснимее и трагичней, чем ошибка, опошление, которые все что угодно могут замарать, испортить. Бесповоротно и бесславно разрушить.

Смежив веки под тяжестью жары и света, я думал: и все-таки здесь должна найтись вода. Но говорил это себе, чтобы думать о другом; только чтобы думать о другом. И я расспрашивал вырисовывавшуюся на фоне неба безжалостную скалу, говоря себе при этом: есть большие шансы найти ее там, внизу. Во всяком случае, достаточные для того, чтобы попытаться. Но только чтобы думать о другом.

Некоторые из них привалились спиной к стенам своих лачуг, другие же занимались нескончаемыми крестьянскими делами, проходя мимо нас туда-сюда словно бы на цыпочках, как это делают, когда случается несчастье, — хотя несчастью еще только предстояло случиться, если, конечно, вообще предстояло. Как это делают, когда опасаются разбудить покойника (может, так оно и было?), который вроде бы лежит где-то поблизости, хотя толком никто себе не представляет, что это за покойник (или, может, еще худшая какая напасть), и мысль об этом кажется вместе с тем столь невероятной, что люди всеми правдами и неправдами избегают говорить об опасности (или о несчастье, или тем более о смерти). И как раз в эту минуту обнаруживается, что и ходят они совершенно обычно, как ходят всегда, и сидят, как привыкли сиживать здесь, в этой деревушке, где работа всегда может обождать. Я думал: да это же запретная вода. Еще более запретная, чем если бы ее пришлось добывать с такой глубины, из-под такого пласта земли, что уж лучше сразу от нее отказаться и навсегда оставить ее там, где она есть, как если бы она не существовала или же предназначалась вовсе не для вас.

Говорил себе все это, пережевывая одно и то же. И чувство унижения, протест не нарастали во мне — они застаивались. Чувство унижения, протест против источников, которые скрываются. И против того, что недоступными и запретными их делают те самые люди, которые нуждаются в ней более всего. И вместе с тем я осознавал, что упорствовать в поисках источников против их воли, их желания было бы еще безумнее, если не преступнее, и уж во всяком случае глупо. Говоря себе все это, пережевывая, тупея от этих размышлений и одновременно зная, что нужно отвернуться от этого, оставить все это… чему? Кому? Зачем? Этого я не знал.

Этой тайной они наверняка не собирались делиться с кем бы то ни было.

«Мы невежественны и нищи», — именно так, слово в слово, говорил сегодня утром Маджар. И я соглашался с ним. Твердил в одиночестве: бесспорно, мы невежественны и нищи. Я говорил себе: завтра они снова проснутся. Быстро справятся с повседневными делами. Рассядутся по двое, по трое или поодиночке и примутся ждать. Ждать, чтобы этот день прошел и привел за собой следующий. Потом — чтобы прошел и этот следующий. И если им в конце концов не останется ничего иного, кроме как превратиться в камень и отдаться на волю ветра, который денно и нощно кружит вокруг них, позволить этому ветру обглодать себя, стереть с лица земли, то это их дело и их тайна, которой они не собираются делиться с кем бы то ни было. Но Маджар, по всей видимости, и сам забыл урок. Даже он его забыл, потому что все это лежит выше возможностей человека, человеческих сил. Или ниже.

Мы принялись ждать грузовичок и его водителя. Но вскоре появился наш хозяин, Тижани, поднял нас, повел под взглядами других феллахов. Он попросил нас пойти за ним следом. Людям деревни он сказал, чтобы они оставались на своих местах. Он пошел с нами один. Когда мы пришли к кромке плато, нависающей над вади, по песчаным и гравийным уступам которого мы карабкались, чтобы добраться сюда, он молча оглядел нас и так же молча нас покинул.

Я думаю: однако не следует забывать и того еще молодого феллаха с лицом еще более костлявым, если это возможно, еще более диким, выражающим одновременно боязнь, бессилие и исступление, который кинулся на нас, плюнул в нас и, с трудом удерживаемый остальными, принялся вопить, жутко гримасничая и корчась. Мне не следует этого забывать.

Мы возвращаемся туда завтра. Ехать снова туда решил Хаким Маджар. Значит, так надо, и сомнений быть не может.

Я говорю:

— Прощай, Камаль Ваэд.

Мой уход его, похоже, удивил.

Лабан говорит:

Я приподнимаюсь. Но начал слушать его еще раньше. Начал слушать прежде, чем проснулся.

«…и все они мне снятся, — говорит он. — Я вижу их всех».

Подобно великой опасности он вышел из моего сна, вытащил из сна меня, и я сижу. Не остается ничего другого, кроме как продолжать его слушать.

«Я вижу их всех. Думаю обо всех».

Сидя на своем ложе, я слушаю. Окруженный тьмою, устремленный в нее, затаивший дыхание, слушаю.

«Жан-Мари Эмар и Камаль Ваэд. Хаким Маджар и Марта. Доктор Бершиг. Си-Азалла. Госпожа Ваэд. Остальные. Все остальные. Как бы их ни было много».

Его голос льется потоком расплавленного металла. Вспарывает тьму, подметает ее своим искрящимся шлейфом и оставляет плоть ночи еще более безжизненной, еще более обугленной.

Повелитель охоты.

Я думаю: а я? Я думаю; почему он забыл обо мне? Чем я так провинился, что он не соизволил назвать мое имя среди прочих?

«В последнем солнце, — говорит он. — В моем полом теле Лик земли, но я молчу. Вот где я, среди этих радостных криков, которые с таким же успехом могли бы быть погребальными воплями. Я терпеливо жду. Я вижу их в прахе их вечности, их пота, их взглядов. Я вижу их во сне. Они держатся все вместе. Ждут вместе. Там, где все начинается. Где все кончается. Где ничего еще не началось. Вместе отринутые, вместе оскорбленные, вместе обездоленные».

Не засмеялся. Смех остался позади, по эту сторону от слов. По эту сторону от какой бы то ни было мысли.

«Итак…»

Но наступил день. Я смотрел.

Я смотрю. Вижу рядом с собой только Рашиду. Она спит, теплая и нежная, надув губы во сне. Я зову:

— Рашида, Рашида.

Она глубоко втягивает в себя воздух, приоткрывает глаза. Но, открытые, они уже закатываются. Она возвращается туда, откуда пришла.

Я восклицаю:

— Рашида, ты ничего не видела? Ничего не слышала?

Она сонно бормочет:

— Что я должна была увидеть?

Я говорю:

— Ничего, спи.

Ее лицо вновь становится умиротворенным и нежным. Она проваливается в сон, повинуясь чему-то, что сильнее нас, сильнее меня.

Эмар говорит:

Из одной из этих хижин, вход в которые закрыт лишь разодранной занавеской, выходит женщина. Раздается короткая трель какой-то птахи, потом она звучит уже вдалеке. Ничто более не нарушает покоя неудержимо разгорающейся зари. Тут только я да босоногая женщина с закрепленным на спине бочонком, уходящая по едва заметной тропинке. Она и запах плоскогорья, она и дыхание гор, вздымающихся со всех сторон к еще более далеким высям. Оно ударяет в лицо, как предвестник ослепительной бури.

Женщина лавирует между пятнами красной земли, где когда-то был посеян и сжат ячмень, а может, маис, а теперь частоколом торчат стерни. Эта вечная нехватка воды. Я смотрю, как она удаляется, уменьшается. Эта вода, которую надо найти. Которую надо принести. Которую надо сохранить. Сплошные заботы. Я чувствую, что думают эти феллахи, которые слоняются день-деньской без особой надобности, но с прилежным и невозмутимым видом. Судя по тому, как они держатся — независимо и настороженно, — я знаю, что за мысли бродят в их головах: «Они вернулись. Чего они, в конце концов, хотят? Кто их о чем просил?»

Из-за присущей ей суровости сама эта земля словно бы отвергает их, отторгает от себя, и они в свою очередь настроились против нее враждебно. (Разрыв произошел, должно быть, вследствие давнишнего насилия, и с тех пор ничего не изменилось; и борьба, и само существование человека были обречены на то, чтобы оставаться тщетными.) Вопреки тому, чего можно было бы опасаться, второе наше появление здесь они не приняли в штыки. Если не считать Тижани, который не подошел к нам, как будто и не узнал. Они даже не выказали удивления.

Я и не заметил, как один из них оказался рядом, с каких пор созерцает вместе со мной этот пейзаж, который уже начало глодать солнце. Прошло немало времени, прежде чем он поднял на меня выцветшие глаза и произнес — чего он, впрочем, вполне мог бы и не делать, даже в эту минуту:

— Жаль. Ведь из такой дали приехали.

Он продолжает обозревать плато. На его лице невозможно уловить и следа высказанного им сожаления. Все равно как если бы он ничего и не говорил. Он повторяет:

— Жаль.

Я обнаруживаю, что в нескольких шагах от меня стоит Лабан. Теперь я чувствую себя не таким одиноким.

Жуя травинку, феллах удаляется. Медленно пересекает вылинявшие просторы.

Появляется Маджар и заходит к Мимуне. А мне что делать? Присоединиться к нему? Я говорю себе: иду.

Согнувшись, она метет земляной пол своего жилища. Я останавливаюсь в дверях: вместо того чтобы войти, пячусь назад. Из помещения исходит кислый запах полусгнившей карликовой пальмы: это благоухает ее влажная метла. В конце концов я все-таки вхожу. Вижу стоящего в нескольких шагах Маджара. Лабан тоже здесь. Солнце, огромное, взрывом бушующее снаружи, здесь вдруг распластывается, протискиваясь в дверь, а в углах царит еще более черная тень. Для того чтобы расположиться в этой тени на каком-то большом камне или чурбаке, Лабану, похоже, пришлось пройти сквозь стену.

Заложив руки за спину, Маджар наблюдает за тем, как Мимуна разбрызгивает на пол воду из кувшина и снова принимается подметать. На тень налипает запах пальмовых веток и пыли. Она орудует метлой с таким видом, будто считает это единственным достойным занятием на свете.

— Оставайся на месте, ничего плохого с тобой не случится.

Обмотанные вокруг головы ветхие платки словно притягивают Мимуну к полу, который она выскребает. Сказав это, она пытается выпрямиться. Упирает руки в бедра.

— Жизнь — это сон.

Она протягивает руку к Маджару.

— Сейчас ты предо мной, я тебя вижу, а миг спустя все кончено.

Она невысока, худощава, на руках и ногах — чуть ли не фиолетовый загар.

— Тогда к чему стремиться уйти дальше от того места, где ты есть?

Она принимается разглаживать ладонью складки платья и некоторое время посвящает этому занятию.

— Господь везде.

— Эти люди, — говорит Маджар, — которые предлагают всем вам, молодым и старым, работу у них, — не чужие; они такие же люди, как и вы. Все, что они предлагают разделить с ними, — жизнь, труд и землю, — они предлагают от чистого сердца, по-братски.

Она высвобождает уши из-под платков, которые закручиваются рожками по обе стороны от лица.

— Так говоришь — разделить?

— Вот именно, — подтверждает Маджар.

— Как можно притязать на то, чтобы разделить вещь, которая принадлежит только самой себе и Тому, кто ее создал? Да кто они такие?

Солнце по-прежнему просовывает голову в дверь. Бурый, с потревоженной пылью воздух хижины наполняют запахи глины и паленого жнивья.

В дверном проеме вырисовывается силуэт. Всего лишь один человек — больше и не пройдет. За ним вслед проникает издробленный луч света.

— Что мы выиграем от упрямства? — спрашивает вошедший.

Он добавляет:

— Это не сделает наши земли плодороднее.

Мимуна меряет его взглядом.

— Ищи, ищи хозяев и продажную землю в другом месте. Если твой Создатель не соблаговолил опустить на тебя свой взор здесь, то он не сделает этого и там.

— Больно уж ты крута, мать.

— Ищи, ищи эту распутницу, которая отдается всякому, кто на нее польстится. Те чужаки, что опять объявились сегодня, готовы оставить ее таким, как ты, после того как сами хорошенько с нею позабавлялись.

— Моя душа чиста и стремится лишь к тому, чтобы жить в дружбе со всеми.

— Не удивляюсь этому.

— О-о, мать!

Она пронзает его суровым взглядом, и он ретируется в прямоугольник неба и ржавой земли, откуда появился.

Нас — Маджара, Лабана и меня — они в свой разговор не допускали, словно забыв о нашем присутствии на все время, пока он длился.

Мы выходим оттуда. День заставил умолкнуть все голоса, обходясь хлопаньем собственных огненных полотнищ, собственным одиночеством. Хоть и слепое, предопределение вершит в нем свой путь. О нем мы не имеем ни малейшего понятия, но упрямо погрязаем в сообщничестве с ним.

Лабан говорит:

Я встаю у него на пути и хватаю за рукав. Говорю:

— Не надо идти туда, Хаким.

Он внимательно смотрит на меня. Без особого удивления. Он старается понять, просто понять. Я вижу, какие он делает для этого усилия. Старается понять по мере своих сил.

Скорее не голосом, а глазами я кричу:

— Лучше не надо!

Неподалеку перед очагом, в котором осталась лишь кучка золы, на корточках сидит старуха. Поразгребав золу обеими руками, она удаляется.

— Почему? — спрашивает он.

Я говорю:

— Есть такие, кто не хочет уезжать.

Она возвращается с пучком веточек в руке.

Он говорит:

— Это невозможно, остальные хотят уехать.

Она снова присаживается перед очагом. Солнце уже высоко, уже нестерпимо.

Невозможно? Остальные хотят уехать? Мы смотрим друг на друга так, как если бы один обнаруживал себя в душе другого или как если бы она была у нас одна на двоих и каждый — неважно кто, Хаким или Лабан, — узнавал в другом происходящее в нем самом, но отвергал то, с чем соглашался другой.

— Остальные хотят уехать, — повторяет он.

Я опускаю глаза. Говорю:

— Все можно простить.

Он уходит. Уходит но тропинке твердого, утрамбованного ногами краснозема, которая вьется между таких же более или менее гладких скал. Разгоряченный стрекотом цикад день похож сейчас на хорошо взявшееся пламя.

Теперь нужно доводить дело до конца.

Но я не в силах сдвинуться с места. Само это пекло, огненные языки этого утра, и ничто другое, удерживают меня в плену, связывают по рукам и ногам, не дают присоединиться к нему, сказать ему — что? Я жду.

Потом барьеры падают, я могу уходить. Я бегу за ним вдогонку посреди глинобитных хижин.

Долго бежать не пришлось. Он там, стоит с группой людей в узкой полосе тени. Когда я подхожу, один из феллахов говорит:

— С вами можно. Если вы согласны нас вести, мы пойдем за вами.

Хаким смотрит на феллаха. Своими простыми словами тот освободил меня от всех мыслей и от всех слов, которые были у меня на языке.

Я спрашиваю себя, как ему это удалось. Он между тем продолжает:

— Да пусть в меня вселится дьявол, если это не истинная правда!

Этакий старичок с ноготок, жующий слова в чащобе своей бороды.

Может быть, выскажется кто-нибудь другой, возразит. Но мои надежды напрасны. Все молчат.

Я думаю: ток крови, вожделения, мечты, возбуждение, о которых они сами мало что знают, не способны ничего сказать. Именно это тенью заволакивает им лица, подталкивает их.

Теперь уже они ждут.

— Завтра, — спрашивает Хаким, — вы будете готовы?

Старик отвечает:

— Да хоть прямо сейчас.

— Почему бы и нет? — добавляет один из феллахов.

Хаким говорит:

— Завтра. И то только чтобы посмотреть.

— А что там смотреть? — блеет старик. — Лично я всего навидался.

А Хаким ему:

— Это вряд ли.

Старик говорит:

— Тогда там не так, как вы нам расписывали.

На этом предположении беседа спотыкается. У каждого, видимо, вдруг находится много о чем поразмыслить, но ничего такого, чтобы высказать вслух. С хмурым вниманием они обозревают пейзаж. Но взгляды их оттачиваются лишь о рыжую, голую, пустую степь, которую они хорошо знают или должны были бы узнать с тех пор, как существуют.

Хаким Маджар развеивает фантасмагорические видения, которые застилают им глаза:

— Надо, чтобы вы сначала осмотрелись на месте, чтобы каждый сам убедился, вправду ли вы нужны им, а они — вам.

Они обмозговывают эту явно неожиданную для них идею, и заговаривает вновь старичок с ноготок:

— Сдается мне, это самое что ни на есть разумное предложение.

В его блеклых зрачках загорается по темно-красному рубину, и он, словно не желая что бы то ни было более слушать, устремляется прочь-Он удирает со всех ног в этом удушливом пекле, растворяется в этих просторах, принимающих на себя бесчеловечный, бесполезный, истерический огонь.

Что же остальные? Один из них впервые смаргивает.

— У него отросли ноги мальчишки.

Жара и безмолвие переворачивают все вверх дном.

— Вы, приехавшие из такой дали, — добавляет он, — теперь можете хвастаться…

Он не заканчивает фразу. Похоже, он боится продолжать, боится что-то испортить или что-то пробудить, вызвать к жизни.

У него вновь появляется такой пристальный интерес к безлюдным просторам вокруг, ороговевшим, подобно мозолям его ступней, что кажется, будто он видит их впервые в жизни. «Эх, знать бы, что могло бы произойти, — словно бы говорит он. — Знать бы, есть ли защита. От этого, от всего прочего…»

Он умолк на полуслове, будто едва удержался от богохульства, и остальные не проявили ни малейшей заинтересованности в том, чтобы услышать продолжение. Подобно ему, они принялись обозревать бескрайнюю выжженную степь с лицами не то чтобы замкнутыми, а просто укрывшими взгляд за каменной неподвижностью полуприкрытых век и потому не боявшимися более ослепления, как не боятся его другие отверстия на них, пробуравленные под скулами, в жесткой, цвета земли, бороде.

Безымянный говорит:

Мы срезаем путь, пробираясь по выдолбленным некогда водою в теле горы рвам, которые служат феллахам дорогами. Даже на такой высоте солнца еще не видно, по крайней мере пока. Предвещая его, но не более того, по небу веером расходится светлый поток. Нас полтора десятка человек, невозмутимо шагающих в этой молочной белизне. Мы идем уже бог знает сколько времени в безмолвии этих длинных гребней, подвергающихся неустанным нападкам ветра.

Явно потому, что солнце вот-вот прорвет горизонт, Зиан, маленький старичок, нарушает тишину:

— Говорят, что у провидения есть своя весна, когда оно расцветает, и свое лето, когда оно плодоносит. Приходит зима, и оно покидает нас.

Оно явно вот-вот взойдет; но он будет последним, кто это обнаружит. Из-за долгого бездействия его голос скрипит, как насквозь проржавевший замок. Какой сезон сейчас у провидения? Или он хотел сказать что-то другое?

Феллах рядом со мной говорит:

— Ты хочешь этим сказать, я полагаю, что, если где-то и произошли большие изменения, нас они никак не затронули? Или я ошибаюсь?

Итак, это зима. Несмотря на то что сейчас середина августа, это зима провидения.

— О! О! — восклицает старик. — Я не имел в виду ничего такого.

Он осторожно поглядывает на нас, городских.

— На это у меня не хватило бы мозгов.

Но, сказавши это, он обстреливает окружающих целой очередью полных лукавства взглядов, которые, впрочем, представляются значительными, похоже, лишь ему самому. По прошествии некоторого времени он добавляет:

— Потому что, будь у меня хоть немного соображения, я нанялся бы к кому-нибудь из колонистов, пока они еще у нас были. И тогда сегодня был бы под крылышком у правительства, стал бы чиновником. Только из-за того, что находился там.

Другой феллах спрашивает:

— Почему ж ты дождался его отъезда, чтобы подумать об этом?

— Чьего отъезда?

— Да колониста!

— Потому что мозгов не хватает, я ж тебе говорил.

Еще один феллах говорит:

— Почему, почему; да потому, что эти батраки и близко нас не подпускали к своему раю, к этим фермам колонистов, вот! А теперь, когда пришла Революция, те же самые нас снова не подпускают. И всем известно почему!

Он отворачивается и сплевывает. Мы шагаем молча. Потом раздается чей-то веселый — просто веселый — голос:

— А теперь уже они на тех самых фермах, где они вершат закон и хозяйничают, теперь они нанимают тебя на день, когда самим неохота ишачить. Никто из них в батраках не остался. Нынче они норовят взять на свою работу тебя, платить тебе из своего кармана и ждать барышей. Неплохо устроились, а?

Ни Маджар, ни кто другой из нас в этот разговор не вмешивается. Солнце, еще совсем недавно всплывшее на горизонте, успело взобраться высоко, овладеть этими горами в невинности их пробуждения. Теперь пространство съеживается от света. Его целиком может заполнить один крик.

Очередная тропа, по которой мы спускаемся после всех прочих, на этот раз выводит нас на правительственную дорогу. Вскоре на дне долины обнаруживаем и деревню.

Мы останавливаемся. Ветер превращает наш пот в душ, рубашка у меня прилипает к коже. Деревня у наших ног — тонкая змейка воды подмигивает оттуда так же усердно, как недавно старик. Белые, голубые, желтые дома; заросли ореховых, оливковых, фисташковых деревьев, смоковниц, ююб. Но вся эта буйная зелень не выплескивается за пределы впадины, вокруг которой одна лишь степь, серая проказа земли.

Дома выглядят очень неплохо, равно как и сады, куры, ослы, собаки, детвора и старухи. Как и степенно передвигающиеся мужчины. Бородатые мужчины, которые при нашем появлении замерли каждый на том месте, где он занимался каким-то делом.

И один из них, здоровенный детина, самый высокий, окликает нас:

— Почему остановились? Пожалуйте сюда!

Вены и мускулы у него мощные и узловатые, как корни смоковницы, и растительность на нем совершенно белая. Покинув правительственную дорогу, мы гуськом спускаемся, цепляясь за кустарники. Ступни погружаются в раскаленную пыль тропинки. Чего стоит один вид всех этих детей, ослов, кур, коз! При нашем приближении все они улепетывают. А женщины поворачивают назад, бегут прятаться по домам. Остаются одни мужчины, Они стоят прямо, словно вросшие в свою землю, обратив к нам свои иконописные лица с близко сдвинутыми бровями и глубоко посаженными большими спокойными глазами. А стрекот цикад разрывает зеленое, голубое, рыжее пространство над нами и вокруг нас. Исходящий от каждого дерева, он буравит перегретый воздух, словно бы стремясь перекрыть августовскую тишину.

Потом они подходят. Окружают нас. Не успел еще закончиться обмен приветствиями, как один из них зовет:

— Фатма! Хейра!

И женщины — супруги, матери, дочери — издали отвечают:

— Что? Что такое?

Издали, не показываясь. Тот же мужчина:

— У нас гости! Готовьте кускус! Готовьте кофе!

И приветствия возобновляются. Мужчины все подходят и подходят. Вновь прибывшие протягивают руку, потом отступают и разглядывают нас, стараясь делать это как можно незаметнее.

Высокий седоволосый феллах говорит, обращаясь к Маджару:

— Если на этой земле человек вынужден терпеть лишения и невзгоды, это несправедливость и грех. Пусть они приходят. Во имя всего святого, пусть приходят. Прибежище и спасение не в благах этого мира, они во Всевышнем.

Он произносит слова приветствия. Я повторяю их вслед за ним в молчании благодарной души.

Он говорит:

— Благословенно будь небо, подарившее нам новых братьев. Перед ним мы принимаем на себя ответственность за их судьбу, да будет мне в том свидетелем белый свет.

Эмар говорит:

Уже добрых два часа мы находимся здесь, сидя в благодатной тени шатра, образованного в этом адском пекле кронами старых ореховых деревьев, и все это время стоит несмолкаемый гомон. Из рук в руки передается до приторности сладкий кофе. Кажется, что неумолчное это словоизвержение порождено нещадно палящим солнцем, и ничем иным; я рассеянно улавливаю обрывки фраз, не особенно в них вникая. Говорит кто хочет и что хочет. Ты, я, он. Высказывай все, что наболело. Я думаю: всякая неловкость, всякое стеснение исчезли. Я думаю: скорее, это говорит, открывается сердце, потому что только оно на это способно. Целых два часа. А кажется, будто каких-нибудь двадцать минут, от силы полчаса, так быстро они пролетели. Зернышки инжира своей едкостью еще более разжигают пыл дня. Я готов (безвозмездно) заложить душу дьяволу, если это место и его обитатели не были известны мне всегда!

Призрак рокота. Призрак, не более того. Я думаю: вот что не имеет смысла.

Все разговаривают одновременно повсюду, и никто, похоже, не слышит другого, а если кто и слышит, то не придает значения. Тут Муса, человек-гора, весь поросший седыми волосами, говорит:

— Пройдет время, и наши сыновья могут забыть, ценою скольких страданий и жертв этот край стал таким, какой он сейчас. Хорошо бы, если б кто-нибудь время от времени напоминал им об этом, если б кто-нибудь им об этом рассказывал. Потому что если они забудут… Эх, все это создавалось тяжким трудом. Если они это забудут… что ж, может, ничего в том не будет страшного. А может, и будет. Возможно, отсюда и начнутся их беды, что-то у них начнет идти наперекосяк, а отчего, они и сами не будут знать. Вот тогда-то и пришелся бы очень кстати тот, кто бы им об этом напомнил.

В эту минуту, хотя никаких объективных предпосылок для этого нет, возникает ощущение скорости. Что-то ввинчивается в воздух, и его дрожание сродни жужжанию осы. Впрочем, если поразмыслить, в этом звуке слышится нечто успокоительное, даже благодушное. В природу он внедряется спокойно, этак флегматично, прокладывает себе путь деликатно, менее всего на свете стремясь нарушить безмятежность этого ясного дня. Я бы сказал даже так: по мере его нарастания окружающее все более погружается в неподвижность.

Вдыхаешь этот нагретый воздух, насыщенный запахом просторов, этот воздух, предоставленный самому себе, подвластный лишь ветру, стесненный разве что небесной лазурью да пламенем солнца, и чувствуешь себя так хорошо, как должен был бы чувствовать себя всегда, если бы на это хватило ума.

Тут двое парней из Дефлы встают и уходят; к ним тотчас присоединяется Лабан. Видя это, говорю себе; я тоже иду.

Поднимаясь вчетвером по тропинке, ведущей к большой дороге, мы по-прежнему слышим это, но поначалу ничего не видим. Потом на горизонте вырисовывается облачко, но оно слишком одиноко и слишком низко стелется над землей, чтобы быть настоящим. Скорее это пыль, Выглядит оно спокойно и безобидно. Добродушно, если можно так выразиться. Крохотный дымок, с беззаботной уверенностью приближающийся из глубины степи.

Спустя какое-то время один из парней произносит:

— Военные грузовики.

Этим заявлением он и ограничился. Его спутник, еще более скупой на слова, не находит нужным ни подтвердить, ни опровергнуть сказанное.

Тем не менее бесспорно, что они увидели одно и то же. Непостижимо! Как им удается распознать что бы то ни было на таком расстоянии? Мы поворачиваем обратно к остальным.

Там двое из Дефлы изрекают с прежним немногословием:

— Они возвращаются.

Муса, седой гигант, говорит:

— Снова они?

Он обводит присутствующих взглядом, в котором при всем желании невозможно обнаружить ничего, что могло бы вызвать хоть малейшее беспокойство. Но обращен он далеко не ко всем. Только потом я понимаю, что этот взгляд адресовался исключительно своим.

— Вот они появляются и в третий раз. В третий раз с тех пор, как вы у нас побывали.

Нисколько не меняясь в лице, Маджар спрашивает у него:

— А что они делали в прошлые разы?

— Ничего.

Выражение лица у Маджара не изменилось; оно лишь слегка напряглось.

— Тогда зачем же они приезжали? Вы задавались вопросом, нет ли тут какой-нибудь связи?

— Нет, никакой, — отвечает Муса. — Они остановили свои грузовики — два — над деревней и постояли там. Ни один из них не выходил. Даже для того, чтобы облегчиться или поискать что-нибудь, что-нибудь увидеть. Так что не беспокойтесь.

— А потом?

Муса говорит:

— Три часа. Они оставались тут три часа, может, чуть дольше. Потом уехали так же, как и приехали, не сказав ни слова, разве что поглядев, а то, может, даже и нет. Три часа без движения и без звука. Не беспокойтесь. Они пробудут сколько надо и покажут нам спину.

Муса говорит:

Я еще не закончил говорить, а они уже тут как тут — замерев в неподвижности, вырисовываются на фоне неба, отполированного миллионами солнечных капель. Большие темно-серые грузовики — железные чудища. Они приехали, и теперь мертвая тишина расстилает свое крыло над Дефлой, над окрестными горами. Тишина, которая скорее пресекает, чем восстанавливает дыхание дня. Это не просто спокойствие — оно вырвано с корнями и расчленено.

Оставим это на время. Я возвращаюсь к гостям. Те несколько слов, которыми я с ними обменялся, доказывают, что хладнокровия никто не потерял. Тем лучше. Женщинам, что хлопочут по своим делам во дворе, мы кричим, чтобы они уходили в дома. Еще говорим им, и детям тоже, что и скотину нужно загнать.

Мужчины, которые с рассвета ушли далеко в поля, возвращаются. Тут те, из грузовиков наверху, спрыгивают на дорогу, я их сразу замечаю; еще я вижу, что они начинают спускаться по тропинке, ведущей сюда. Это что-то новое.

Женщины, до сих пор медлительно топтавшиеся во дворе, разом срываются с мест — платья от бега вздуваются колоколом — и верещат:

— Они идут! Они идут!

Как будто только что заметили, клуши. И детвора, пища, мелькает пятками.

Мужчинам я даю знак идти за мной — гости первыми — и сам иду впереди. Надо посоветоваться с учителем, надо увидеть его, прежде чем предпринимать что бы то ни было.

Мы подходим к его небольшому, выбеленному известью домику, двор которого служит одновременно и школой. Оттуда, нимало не озабоченный тем, что происходит, брызжет фонтан детских голосов: все эти мальчишки и девчонки, тесно сбившиеся на циновке в кучку, согласно и самозабвенно поют, качаясь вперед и назад, и посреди них — наш учитель. Поначалу мы ни о чем не думаем, только смотрим на них, таких возбужденных, каждый по-своему, но объединенных в песне, как бы вразнобой ни надсаживались их юные, полные уверенности в себе глотки. Настолько полные, что они, кажется, прибавляют уверенности этому яркому августовскому дню, который, словно поддаваясь этому порыву, отвечает пронзительным стрекотом цикад.

Строгие веки учителя приподнимаются. Тем не менее он продолжает вторить детскому пению немым движением губ. Достаточно громко, чтобы перекрыть концерт, я говорю:

— Учитель, учитель!

Какое-то время его взгляд покоится на мне. Столько, сколько требуется для того, чтобы хорошенько меня разглядеть, но главное — для того, чтобы признать реальность моего появления. Наконец он принимает во внимание мое желание побеседовать с ним. Прямой, весь в белом, включая удлиняющую его лицо бороду, он направляется к калитке.

Хор позади него начинает давать сбои. Несколько голосов объединяются, чтобы укрепить его, придать прежний энтузиазм, и забираются еще выше. На какой-то миг им это удается. Но вот и они слабеют, сдают; они тоже один за другим умолкают.

По знаку учителя дети покидают двор, и мы спешим занять их место.

Я говорю:

— Они вернулись, учитель.

Других пояснений ему не требуется.

— Если вам не в чем себя упрекнуть, ничего не бойтесь. Человеку надлежит бояться Господа.

Пока он произносит эти слова, клич снаружи, в котором, может, и не звучит приказ, хотя в нем и слышится требовательная бесстрастность, призывает представителей деревни.

Наш учитель говорит:

— Подите встретьте этих людей.

Мы отправляемся туда.

Слепленные по единому образцу, пришельцы в темной униформе рассыпаны веером на середине возвышающегося над нами склона. Мне трудно понять, к кому из них обращаться.

Но меня очень скоро выводят из замешательства. Тот же самый голос, хоть я и не в состоянии различить его владельца, все равно как если бы он принадлежал сразу всем собравшимся здесь вооруженным людям, объявляет:

— Пусть те, кто, по нашим сведениям, прибыл в Дефлу сегодня утром, выйдут вперед. Есть приказ доставить их в город.

Лабан говорит:

Я знаю, откуда исходит удар. Это повелитель охоты раскрывает карты. Но что сейчас размышлять об этом, есть дела поважнее.

Хаким Маджар объясняется с ними. Главное для него — избежать столкновения, это ясно как день. Но они не внимают его доводам. Они просто-напросто пропускают его слова мимо ушей. С таким же успехом он мог бы плевать в воздух.

Что-то должно произойти. Я не знаю что, но знаю, что оно неизбежно, оно уже в пути. Оно в пути, а никто не в силах сказать, в чем оно проявится. Может, это те поползновения, что я ощущаю спиной? Та беготня то ли людей, то ли животных в зарослях, шелест листьев, шорох ветвей? Не знаю. Но это все, что пока происходит. Быть может, есть что-то другое, мерзкое, что и назвать-то язык не поворачивается. Не знаю. Но раздаются команды:

— Стой! Стой!

Крики, команды, повторяемые раскаленным воздухом. Кто-то захотел — захотел что? — убежать? Кто-то из Дефлы? Мы-то все здесь, нищенствующие братья и все остальные, никто не двинулся с места.

Я ищу глазами, кто удрал, если произошло именно это. Мой взгляд встречается с взглядом мосье Эмара. Он шлет мне улыбку, словно говоря: мужайся! Мужаться? Я думаю: это вам очень скоро понадобится все ваше мужество.

Кое-кто из сил безопасности уже кинулся наперерез беглецам. Но были ли вообще беглецы? Мысли скачут у меня в голове галопом. Падающий подобно топору голос мешает мне ухватить нужные, те, что пытаются шепнуть мне предостережение. Он произносит:

— Вам что, хочется поиграть в прятки? Хочется, чтобы вас нашли и взяли за задницу?

Смотри-ка, этот не утратил вкуса к шутке. И тут раздается громкий хлопок, рвущий полуденное оцепенение. Один-единственный, но он возвращается, приносимый эхом, взрывается снова. С какой стороны грянул этот выстрел? И кто стрелял? Преследующие? Беглецы? Тьма-тьмущая оружия сокрыта в чреве этой земли, и оно всегда под рукой, готовое служить. Но я не ломаю над всем этим себе голову. Я жду новых выстрелов. Они грохочут.

— Да! — кричит он, идя им навстречу.

Хаким Маджар: это он кричит.

— Вот я! Здесь! Здесь!

Он был среди нас, а теперь я вижу, как он идет, бросается навстречу первому залпу. Он кричит изо всех сил:

— Что вы делаете?

Во власти не ужаса, не паники, не ярости — просто возмущения. Кучка силуэтов в хаки вновь изготавливается к стрельбе, а он по-прежнему спешит к ним, протестует хриплым вороньим голосом, все с тем же обезумевшим возмущением, с тем же комичным нетерпением на лице. И, не переставая кричать, он круто поворачивает назад и ныряет — в ту же секунду, когда бросаюсь оземь и я, — в толщу пыли, окруженный фонтанчиками, которые вздымаются от пуль — так-так-так! — чтобы больше не подняться, словно его затопила эта земля, поглотила глубокая пыль. Проклятая пыль! Она лезет мне в глаза, исторгает из них слезы, образует вместе с ними жижу, которая стекает по щекам, в то время как обрывки воплей еще вылетают из горла лежащего неподалеку Маджара. После чего он умолкает совсем, явно задушенный этой пылью, и оттого я слышу выкрики, оклики, брань тех, краем глаза вижу их рассыпавшиеся силуэты, устремленные в погоню, в преследование. Охота началась.

Я продолжаю ничком лежать на земле, задыхаясь в пыли, не поднимая головы. Но глядя на них. Видя этих жалких, сеющих смерть марионеток, которые, как во времена оны, дергаются и стреляют, подобные тогдашним — хоть и не те же самые, но в точности такие же. И мне представляется, будто я совершил кульбит во времени — в свернутом времени, наложившем новые дни на старые, заставившем их столкнуться, перемешаться, сплавиться в один-единственный невинный знойный день. Я думаю: да они никогда и не существовали раздельно, все эти дни, они никогда в действительности и не расчленялись, а я — я не отброшен назад, в сфабрикованный кошмар минувшей, мертвой войны, а закинут из прошлого в будущее, которое наконец показало свое истинное лицо. Будущее, в котором, растянувшийся в пыли, я слышу, не веря ушам своим, вначале торжествующий вопль: «Вот один из них!», следующий за этим воплем приказ, затем бряцание карабинов и снова крик: «Еще один! Вон там!»

И я продолжаю их слышать. Слышать еще какое-то время, хотя отделяющее меня от них пространство вдруг расширилось и уже не представляет угрозы. Теперь я это понимаю, несмотря на пули, упрямо продолжающие квохтать, свиристеть и сыпаться. Но что-то мешает мне пошевелиться, и я не сразу осознаю, что это мои плачущие глаза, которые режет от набившейся под веки пыли. Я отдаю себе в этом отчет, когда замечаю осла, который бешеным галопом несется по полю, тоже спасаясь от проклятия, павшего на этот клочок земли, Я протираю глаза сочащейся из них же грязью. Раскрываю их пошире, вглядываясь в последовательность событий, которой предопределено повторяться вечно, и в ту методичность, спокойную непоколебимость, с какой она шествует. Потом получаю удар. Откуда он пришел, я, лежа лицом к земле, видеть не мог. Но никакой боли я не чувствую. Моя нечувствительность проистекает от стремления остаться в живых. Я не доискиваюсь чего-то еще, остановившись на том самом уровне восприятия, с какого лучше всего видно, что надо знать и делать. Остаюсь как есть: распростертый, с раскинутыми руками и ногами, весь уйдя в почти безмятежное ожидание.

Я думаю: у меня впереди еще делая жизнь на то, чтобы подняться и снова улечься. Но одновременно нечто более могущественное, более циничное, чем само мироздание, нечто такое, с чем бесполезно хитрить, говорит мне: этот день, вздымающий полдень как стяг, этот час, не пришедший ниоткуда и не ведущий никуда, — что это, как не заранее подстроенный удар? И слабая надежда подняться, подняться и снова улечься.

Си-Азалла говорит:

Вхожу — никого. Веранда пуста, лишь одиноко горит свет. Корабль, в ожидании пассажиров бросивший якорь в зеленых сумерках парка. Десять часов: из глубин города доносятся мерные удары по стеклянной наковальне. Сосновый бор дает знать о своем близком присутствии легким гулом и смоляным духом. Сегодня вечером у доктора Бершига прием. Как, впрочем, и во все остальные вечера. Сейчас он с гостями ужинает внутри виллы. Я не собираюсь объявлять о своем приходе. Предпочитаю подождать здесь. Рано или поздно эти господа появятся.

Тут мне лучше: не опасаясь нарушить своим приходом их трапезу, я могу в одиночестве поразмыслить, окруженный бормотанием ночи. К тому же разговор, который должен состояться у меня с доктором, не терпит свидетелей.

Часовой, стоящий на границе двух миров. Странное положение, странная вахта. Что находится позади меня, я знаю. Но впереди моему взгляду предстает неизвестное. Там расстилается пустынная, бесплодная земля. Скрывает ли в себе ответ этот как бы преданный преждевременному забвению пейзаж? Он один в состоянии его дать. Я верю в это. Верю.

Мысли мои помимо воли, любыми окольными путями устремляются к Камалю Ваэду. Он составляет часть этого пейзажа. Я жду ответа, терпеливо жду. Но ответ не приходит. Время еще не назрело.

Он подписал пакт. Он сделал это, сделал. Горько себе это представлять, и еще горше об этом говорить. Чуднó, что это произошло именно с ним, тогда как с ним не может произойти ничего, что не затронуло бы меня. Я всегда получаю свою долю того, что достается ему.

Обнаружив меня на веранде, доктор Бершиг издает удивленное восклицание, которое выводит меня из задумчивости. Нахмурив брови, он со свойственным ему радушием протягивает вперед руки.

— Как, вы были здесь и не присоединились к нам? За столь чрезмерную скромность вас не мешает и пожурить.

Он полуоборачивается к своим гостям:

— Вы знаете Азаллу, я в этом уверен, и он вас знает, в этом я еще более уверен. Так что представлять его вам нет нужды. Рассаживайтесь, где кому нравится, и чувствуйте себя комфортабельно, как говорят англичане.

Мои мысли не отпускают меня. А то, что в борьбе с ними меня застали врасплох, только усугубляет мое замешательство. Но мне остается лишь запастись терпением и ждать, пока не закончится эта вечеринка. Разговор завязывается сразу же. Он становится общим, шумным, веселым. Отдельные его брызги, обрывки фраз долетают и до меня:

«…с людьми Запада вся беда в том, что, по их глубокому убеждению, цивилизация — это самое дорогое, что у них есть; они укрываются в комфорте, который она им предоставляет, как в неприступной крепости, и вытащить их из нее не под силу даже катаклизму — разве что снести вместе с их убежищем…

…в какой степени лжец действительно лжет, в какой степени старается ввести в заблуждение? Человек никогда не расстается с маской…

…мы прячем и не признаем некоторые части души точно так же, как некоторые части тела…

…наш народ? Он из тех закаленных, неуязвимых, нечувствительных жертв, из тех бесстрастных и стоических жертв, которые в конце концов обязательно хоронят своих палачей…

…существует вся эта жестокая сторона реальности — секс, эротическое удовлетворение, внутренности, пищеварение, преступление, рана, ненависть, смерть и разложение, — от которой мы стремимся разгрузить сознание и мысли, как если бы рассмотрение одних только „хороших сторон вещей“ позволяло нам приобрести иммунитет…»

Я думаю; какое счастье для меня, что никому из этих господ не взбредет в голову спросить мое мнение и я могу оставаться при своих мыслях.

«…продавец арбузов пробивается к громкоговорителю мечети и пользуется им, чтобы расхваливать свой товар. А ведь народ сбегается, думая, что его сзывают на молитву…

…эта война, вы говорите? Еще до нее мировая война вытащила из земли этот народ, который никто не видел и не знал, эти легионы феллахов! И с тех пор они продвинулись далеко! До самой Европы!..»

Я настораживаюсь.

«…подобно слепой силе. И ни партии, ни политически и интеллектуально развитые слои общества, ни города, ни администрации, ни само правительство не сумели предвидеть это нашествие, и теперь их затопило и засасывает все глубже в ненасытное чрево…»

Решительно, Отман Лаблак — не единственный в своем роде, это начинает занимать всех.

«…мы вступаем в возраст песка…»

Эта фраза вызывает смех.

«…я хотел бы спросить у вас, дорогой мой профессор, знаете ли вы эту детскую песенку, которая начинается словами: „Тиб тиб тиб Хаму хай“? Там в одном месте поется о соседке, и о ней сказано, что она — кто она на самом деле: хабара (привратница) или хаммара (буйнопомешанная)? А чуть дальше речь идет о мкатфа (пирожках) или о марка (соусе)?..

…а я считаю, что Алжир так скверно пахнет, что я на его улицы и ногой ступить не решаюсь…

…тогда этот чиновник, который объединяет в своем лице мэра, сельского полицейского, нотариуса плюс какое-то количество других должностей, ничтоже сумняшеся вводит комендантский час — и это с семи вечера, в разгар лета! Его, так сказать, подданные, которые еще довольно живо помнили войну, подчинились безропотно. Но вот один из них наведывается в город и с наступлением вечера с удивлением обнаруживает, что его жизнь, вместо того чтобы замереть, только активизируется, а прохожие и не думают разбегаться по домам. Это наводит его на определенные размышления. Воротясь к себе и вновь столкнувшись со строгостями комендантского часа, он дает себе слово прояснить тайну, В один прекрасный вечер к указанному времени он занимает наблюдательный пост в пустом котле из-под вара, брошенном на деревенской площади. Но проходит и нескольких минут, как к мэрии покатывает такси, из которого выпархивает роскошная девица. Она входит в муниципальное здание, а такси уезжает обратно. Наш герой остается на своем посту на ночь. На рассвете то же такси приезжает снова, и прелестница выходит из мэрии: ее сопровождает мэр, он же сельский полицейский, он же нотариус…»

Потом все это развеялось как дым, продлившись не так долго, как я этого опасался. Вернулся покой, воцарилась осязаемая тишина. И вновь я один на веранде. Доктор Бершиг пошел провожать своих гостей. А я остался стоять на страже на рубеже двух миров, испытывая потребность вернуться в то мгновение и понять его — это мгновение, готовое выкрикнуть ответ.

Появляется доктор Бершиг. Смотрит на часы на запястье и восклицает:

— Ого, половина второго!

Смотрит на меня.

— Ну что, Азалла, что-нибудь не в порядке? Я с самого начала наблюдаю за вами: что случилось?

Я без околичностей выкладываю ему наш последний разговор с Камалем Ваэдом.

Он в задумчивости выслушивает все. Усы с проседью топорщатся, голова слегка склонена к груди.

Но он говорит:

— Нет!

Вскидывает голову, демонстрируя мне закрытые глаза.

— Он этого не сделает.

— И тем не менее, господин доктор…

Он говорит:

— На это он никогда не осмелится. Он просто блефует.

— Мне так не показалось, если вы позволите мне высказать свое мнение.

— Поначалу всегда так. Человек пылает рвением, получает какую-то власть в руки и начинает воображать себя Господом Богом. Кто будет выполнять его приказы?

— Кто? — переспрашиваю я.

И умолкаю.

— Вот видите? Скажите мне, кто?

Он обнимает меня за плечи.

— Полно вам. Эту ночь вы можете спать спокойно. Уж поверьте доктору Бершигу!

Он разражается своим несколько тяжеловесным смехом. Удивительно, как быстро свалился с моей души громадный камень. По пути в город я не устаю дивиться размаху этого чувства освобождения.

«…вам известно, как мы любим фантазировать, друг мой. Как сильно у нас развито воображение! Мы делаем это ради собственного и чужого удовольствия! Мы делаем это из прихоти! Но, может быть, в какой-то степени и для того, чтобы спрятаться, чтобы укрыться от нескромного взгляда, от посторонних. Ложь, утаивание — называйте это как хотите, но вы не разубедите меня в том, что это помогает нам сохранять нашу целостность в любых ситуациях, когда она оказывается под угрозой. Без лжи она бы сильно пострадала, подвергалась бы серьезной опасности. Поэтому ложь имеет большое значение в нашей повседневной жизни; без нее ни дружба, ни дела, ни политика невозможны. Ложь — самая плодотворная наша деятельность, и по этой причине она становится несколько трагичной игрой. В той мере, в какой мы рискуем той самой целостностью, которую стремимся спасти, — наверняка! Поскольку лжец или притворщик выставляет себя не тем, кто он есть…»

Я шагаю в покое августовской ночи, побледневшей от запоздалой луны, Недавно слышанные речи вновь звучат у меня в ушах.

Лабан говорит:

Подношу руку к лицу — медленно, не делая никакого иного движения; и действительно, я ни в малейшей степени не почувствовал, что вышел из неподвижности, когда поднес руку к лицу, когда она скользнула по нему, как крыло или, скорее, как лапа, чтобы содрать с него маску пота и пыли; поднес руку, не считая нужным, не считая необходимым удивиться, довольствуясь тем, что вижу перед собой край поля, которое призма жаркого воздуха колеблет, как простыню на ветру, и тем, что чувствую, как падает на меня вся эта легкая земля, могущая означать угасание, растворение, от которых мне, возможно, даже не пришлось бы страдать. Тогда я сжаливаюсь над ней. Выплевываю на нее комок слюны и грязи с прожилками крови и поднимаюсь, бесцельно ухожу, убегая от ничего, но и потом упорно продолжаю идти, просто потому, что начал, а еще потому, что не представляю иного занятия, и, сколько бы мне ни довелось идти, я так и не пойму, что же произошло.

Потом настала ночь. Ночь, объявшая землю, и равнины ее, и горы. Но небо напылило слой видимости на поверхность предметов, прямо туда, где до того все сливалось в однородной черноте. А эта ясность в свою очередь изгоняется иной ночью, более неуступчивой, более суровой. И если только дождь из звезд, треск сверчков, и тьма, и ослепление, с которыми я столь безуспешно воюю, суть ничто — больше ничего.

Я продолжаю шагать, палимый внутренним огнем, стремлюсь все дальше и дальше в надежде достичь не какого-то определенного, известного места, даже не чьего-либо жилища, но точки (какая бы она ни была), удаленной насколько это возможно, и не имеет значения, сколько времени на это придется положить; в ночи и на земле — уйти, выбраться; и запретить себе думать о чем бы то ни было, кроме этого пункта назначения, пока не доберусь до него или до чего-нибудь подобного, уйти, выбраться из этой склизкой плазмы земли и ночи, из этого инертного месива, в котором я ежесекундно забываю, что иду, если не забываю, что могу потонуть в нем со всеми своими потрохами и никогда не вынырнуть, если перестану идти. Это, пожалуй, даже все, что я способен понять, и трудно сказать, как я до этого дошел, тем более что ничего, никакого знака мне не было дано увидеть или предчувствовать; быть может, это вера, простая вера, или припомнившийся страх, или инстинктивное узнавание врага. Полагаясь лишь на собственные способности, на собственную выдумку, стремясь только к одному: забыть о нагромождении жестокостей позади, удалиться от него настолько быстро, насколько это позволяют мои измученные, онемевшие ноги. Все во мне, от глаз до колен, влекомое вниз, рвется вон. И однако тело за гранью изнеможения выказывает большую склонность к продвижению вперед, нежели к тому, чтобы остановиться, сдаться, рухнуть на месте, — даже после того, как я спотыкался и падал на землю столько раз, что давно уж сбился со счета. Но не испытывая в поврежденных местах ничего, кроме щекочущей нечувствительности, испытывая лишь ощущение того, что я все дальше углубляюсь в темную сумятицу и убегаю от самого себя и что это мой единственный шанс.

Уже и не воображая по прошествии этого неисчислимого срока, будто я увеличиваю расстояние, расширяю пространство между собой и тем, другим, который не может быть никем иным, кроме меня самого, от кого я убегаю: в действительности оба мы отныне связаны, скреплены неизменными расстоянием, пространством, временем, подвешены на одной нитке; и это ухмыляющееся черное отчаяние непрестанно толкает меня, и я все бегу и бегу в надежде не то чтобы когда-нибудь прибежать, но просто сохранить в целости ту скромную дистанцию, которую мне удалось оставить за своей спиной; итак, впереди — ничего, а позади — представление о чем-то неведомом, неподвижном, зыбком, густом, судорожном, неизбежном и о его непостижимой скорости, благодаря которой оно неизменно готово поймать меня, в то время как мне кажется, что я оставил его позади, в то время как я не могу придумать ничего лучшего, кроме как оставлять его возможно дальше позади, и это мой единственный шанс.

Ваэд говорит:

Время от времени фары еще пронзают ночь неукротимо горящим взглядом. Приближаются. Испепеляют нас своим неистовым пламенем. Проносятся мимо. Они становятся все более редкими. Местность вокруг нас пустеет, опустошается до дна, Пользуясь этим, Жабер прибавляет скорости. Теперь мы катим совершенно одни. Очень быстро лента асфальта, по которой мы мчимся, сужается, вспучивается, деформируется. Тем не менее Жабер не сбрасывает газ. Автомобиль подпрыгивает на ухабах. Мы въехали в другую ночь, не ту, которую прорезáли до сих пор. В ночь девственную, степную. В машину вместе с нагретым воздухом врываются ее сухие запахи.

Гонка по грунтовой дороге. Такое когда-то уже было. А именно когда мы выехали из Женевы. Введенные в заблуждение указателями, которые должны были направить нас на Аннеси[14], мы чересчур отклонились к западу. Ги Ренье, который был за рулем, понял это довольно скоро. Он повернул назад. Мы вернулись к полицейскому посту свободной зоны[15], который перед этим оставили слева. На этот раз мы объехали его с правой стороны, чтобы попасть на дорогу, которая показалась нам пошире. Этим маневром мы, похоже, совершили нарушение. Полицейский в стеклянной будке принялся усиленно жестикулировать. Ги затормозил. Не выходя, полицейский раздраженным взмахом руки дал нам знак продолжать движение. Ги тронулся в путь. Проехав какое-то время, он включил ближний свет. Нажав на акселератор, обогнал тяжелый грузовик. Начиная с этого момента, он то и дело переключался с ближнего света на дальний и обратно. Ночь вокруг нас заметно густела. Ги еще прибавил скорости. Очень быстро дорога сузилась, вспучилась, деформировалась, Тем не менее он не сбросил газ. Сотрясаясь, автомобиль начал подпрыгивать. Мы въехали в ночь более непроницаемую, но не такую несгибаемую, не такую насмешливую, как теперешняя. В ночь, напоенную запахами хлевов и возделанной земли. Мы снова ошиблись дорогой.

Тут меня молнией поражает мысль — мысль о другой жизни. О другом образе существования, о другом пути. Непонятное волнение стискивает мне горло. Я вдруг так глубоко проникаю взглядом в суть вещей и так по-иному их воспринимаю! Осознаю, что существование тоже может потерять подвижность и упругость. Застыть, превратиться в пустыню, обескровленную неподвижностью, которая даже не трагична — просто пуста. Меня раздирают страсти. Обуревает надежда поймать эту молнию, укрыть ее в себе. Я не хочу жить бездумно. Не хочу просто жить, забывая, что я существую.

Там была европейская ночь, в которой спали животные, спали их хозяева — люди суровые и сильные, завершившие очередной день работы на этих полях; ночь, в которой, казалось, слышно было, как плещется в прудах вода, шуршат в лесу ночные птицы, мыши и зайцы. Она жила полнокровной жизнью: фермы, хлебные и сенные амбары, бродильные чаны, выгребные ямы, густая и плодородная земля, темное месиво.

Ги явно гордился своей бежевой фуражкой, плоской, как берет, которую приобрел сегодня в ультрасовременном универсальном магазине, построенном на месте дома, в котором родился Жан-Жак Руссо[16]. (Захватив место, магазин не преминул воспользоваться выгодами своего расположения для поднятия престижа: мало того, что на мраморном фасаде огромными металлическими буквами красовалась мемориальная надпись, так к ней еще присовокупили фразу Жан-Жака, посвященную тому самому жилищу, которое стерли с лица земли.)

— Моя жена всегда была против того, чтобы я носил фуражку, — смеясь, сказал Ги.

Я отозвался:

— Но эта тебе очень идет.

— Посмотрим, что она скажет.

Потом в нескончаемом круговороте машин мы поехали наудачу. И все же мы с Ги одновременно заметили большую освещенную синюю стрелку, на которой значилось: Аннеси-Гренобль. Мы взяли указанное направление. На разветвлении мы его потеряли. После некоторого колебания Ги устремился вперед, доверившись своему чутью. Точно такая же стрелка попалась нам дальше, потом еще одна. Начиная с той минуты мы старались держаться взятого курса, мало-помалу высвобождаясь из потока автомобилей и углубляясь в периферийную область.

Проезжая мимо заправочной станции, Ги сказал:

— Все-таки не мешало бы заправиться — здесь бензин дешевле.

Оставив позади две заправки, он остановился у третьей.

— Но только не доверху. На таможне иногда проверяют даже уровень горючего в баке.

Вскоре мы сбились с дороги. В отличие от Ги я нисколько не досадовал, мне даже нравилась эта сельская дорога посреди погруженных во мрак полей.

Оживить собственный облик, навести на него глянец, благодаря которому зеркало начинает блестеть, все улавливать, ничего не раскрывая. Очистить его и сохранить это пламя.

— Душа? — говорил тем временем Ги. — Это слово не будит во мне никакого отзвука: я не чувствую никакой сущности, которую бы оно обозначало.

Двигатель работает теперь на больших оборотах. Жабер переключается на четвертую передачу, и натужный рев сменяется еле слышным, убаюкивающим рокотом — он даже тише, чем шелест воздуха, обтекающего лобовое стекло.

— Напротив, — продолжал Ги, — горячая и мучительная жажда жизни — вот что я ощущаю в каждой клеточке тела. Радость жить. И не более того. Но и не менее.

Мы оба храним молчание. Поля, горы — не видя их, я знаю, что они близко, — открываются только в свете наших фар или тех гипнотизирующих, словно подвешенных в ночи, шаров, что мчатся нам навстречу.

Потом он говорит:

— И все же кажется трудным признать…

Он не договаривает. Размышляет? Я различаю только его профиль, скудно подсвечиваемый приборной панелью. Он молчаливо усмехается. Скорость он держит высокой. Дорога бросается под капот и неутомимо перемалывается колесами. Скорость заключает нас в свои нематериальные стены.

В машине вдруг как-то повеселело.

Ги произносит одно лишь слово:

— Имманентное[17].

Спустя какое-то время он говорит, словно отвечая самому себе:

— Этого слишком недостаточно. Мыслью можно объять все, но только не бесконечное. Предмет — да; особенно любимый предмет. Власть — да. Секс — да. Смерть — да. Но имманентное?

— Тут дело, несомненно, в способностях.

— Или в притворстве.

Он добавляет:

— Те, кто в это верит, учат нас только страховаться от жизни.

— Согласен, но на земле есть многое, что можно любить.

— Ты хочешь сказать — обожать.

— Женщину, — не без тайного умысла говорю я.

— Женщин! — поправляет он. — Каждая с собственной красотой, с присущей ей одной тайной, отнюдь не призрачней.

Потом нам пришлось сбавить скорость. Кое-где асфальтовая корка была содрана, и дорога в этих местах показывала нам свою незащищенную плоть. Вдобавок анфилада деревьев смыкалась вокруг нас все теснее. Из уснувших ферм лаяли при нашем приближении собаки.

Мы еще не ужинали. Незадолго до этого, когда мы обсуждали, стоит ли нам сделать это в Женеве, по которой рыскал противный влажный ветер с озера, Ги сказал:

— Одному богу известно, чем нас способны накормить эти швейцарцы.

Быть может, наша жизнь нам только снится? Кто же тогда ее творит? В сущности, мать не ошиблась, разве что самую малость. Совершенно очевидно, что она желала своему сыну жизни, состоящей из долга и ответственности, но вдобавок и судьбы. Судьба, которая, разумеется, была бы продолжением ее собственной, — вот в чем единственная ее ошибка. И чтобы добиться этого результата, она решилась. Она сразу вынудила меня удалиться, уйти — конечно, не из ее дома, не из ее существования, конечно, не сегодня, не в этом году; скорее раньше, чем она сама это обнаружила, в то время как я оставался, продолжал жить бок о бок с ней, даже в то время как я продолжаю делать это и разговаривать с ней обо всем и мои глаза настойчиво ласкают ее, словно безмолвную старую статую. Уйти, погрузиться в отрешенную учтивость, которая не позволяет ей узнать обо мне что бы то ни было, удалиться в некое подобие ссылки, из которой не возвращаются, — и все это без единого громкого слова, без лишнего жеста, который поколебал бы что-нибудь, спас бы что-нибудь. Чтобы никогда уже не возвратиться, ничего больше о ней не знать. Не понадобилось даже покидать ее, покидать отчий дом. Но это она тоже, должно быть, предвидела. Чего только она не способна рассчитать, предусмотреть!

А если мир принадлежит лишь самому себе — то есть никому? Зачем тогда судьба? Ты подумала об этом, мать?

Книга третья

Рашида говорит:

Я вижу его и говорю:

— Не может быть! Неужели это ты?

Я не слышала, как он вошел, обнаружив его только тогда, когда он возник передо мной. Словно из-под земли появился. Это ему свойственно. Я никогда не смогу к этому привыкнуть. Это мой муж — волосы всклокочены, одежда в лохмотьях, перепачкана грязью. Волна то ли тревоги, то ли счастья затопляет мне сердце. Я гляжу на его серое от пыли лицо, на обсыпанные той же пылью брови и волосы. Но больше, чем даже его вид бродяги, меня поражают его устремленные на меня, полыхающие свирепой радостью глаза. Не знаю. Не знаю, чувствовала ли бы я больший ужас перед грабителем. Смятение, охватившее меня при его внезапном появлении, похоже, в свою очередь достигает и его. Но он возвращает его мне в совершенно жуткой улыбке.

Я нахожу в себе силы заговорить снова. Но голос помимо моей воли дрожит, когда я спрашиваю:

— Где ты пропадал все эти дни?

В зубах у него хрустит и лопается короткий смешок. Это единственный ответ, которым он меня удостоит? Но нет, резким, отрывистым голосом, как обычно в минуты возбуждения, он произносит:

— Оставь. Не думай об этом.

Его взгляд падает на табурет. Он тотчас подходит и садится. Он вновь обретает прежние привычки, как если бы ничего не произошло, как если бы и не было этого многодневного отсутствия. И, едва усевшись, забывает о моем существовании и тем более о том, почему он здесь и как здесь очутился. Пристальный взгляд его устремлен в пустоту.

Потом он вскидывает голову. Озирается вокруг с видом человека, учуявшего опасность. Настороженно смотрит на меня, хотя я и не пошевелилась, и, словно не узнавая, продолжает недоверчиво меня разглядывать. Потом, будто только сейчас обнаружив, что это я, улыбается. Я чувствую, как дрожат мои губы, как они кривятся от подступающих к ним рыданий, которые я должна задушить.

Я тоже улыбаюсь из глубин моего отчаяния, лечу, не меняясь в лице, над пропастью, отделяющей муку от восторга. Стою перед ним сияющая и несчастная. Я знаю: от того, что он здесь, он не стал для меня более досягаем.

Внезапно происшедшее в нем изменение изумляет меня. Я думаю: с таким веселым, доверчивым лицом он просто превратился в ребенка. Я вижу все сквозь пелену слез.

— Рашида! Рашида! Что это тебя словно к месту пригвоздило? — кричит он. — Очнись!

С улыбкой на губах он своей стремительной, бесшумной поступью отправляется за столиком и, возвратившись, ставит его передо мной. Я в свою очередь выкладываю на стол полбуханки хлеба и тарелку с салатом из огурцов. Потом иду за шкаф, стоящий подобно ширме в глубине нашей комнаты, и приношу оттуда кастрюлю.

Говорю:

— Все холодное. Я тебя уж и не ждала. Но разогреть недолго, вот увидишь. Это как раз то, что ты любишь.

— Хорошо, иди, иди.

Он говорит: «Иди, иди» — и машет рукой. От его взгляда, а в особенности от голоса у меня подкашиваются ноги, оттаивает смерзшийся внутри ком.

Быстро выхожу, не решаясь на него взглянуть.

Вернувшись немного погодя в комнату, я чувствую, что вооружена тайной уверенностью. Это радость, мое драгоценное достояние; я молча упиваюсь ею, пока сную туда-сюда, выполняя свои нехитрые обязанности. Я знаю, других причин нет. И никогда не будет.

Я подаю на стол.

— Ну как, ничего?

— Превосходно.

Он отвечает уже с плотно набитым ртом. Это жареная баранина с петрушкой, шафраном и свежими помидорами. То, что нужно, когда жарко.

Беру другой табурет, сажусь напротив него. Умиляюсь тому, с какой прожорливостью он мечет в рот огромные куски. Время от времени он ласкает меня взглядом, от которого по коже у меня пробегают мурашки. Я становлюсь непонятной для самой себя, я витаю где-то далеко, пока сижу тут не шелохнувшись. Перехожу от радости — бурной, неистовой, своей нежданностью рвущей мне сердце — к беспричинной боязни, к страху, скорее отвлеченному, неосознанному, чем какому-то реальному, что делает его еще непереносимее. Я боюсь не мужа — нет, ни в коем случае. Скорее, я боюсь за него. Что-то, кажется мне, беспрестанно ему угрожает, беспрестанно его преследует — нечто ужасное, не отстающее от него ни на шаг, незримо присутствующее рядом, в воздухе, которым он дышит, которым вместе с ним дышу я. Он-то проходит сквозь все это с закрытыми глазами, словно защищенный некими чарами. Меня же ничто не защищает.

Его бьющая через край энергия — мышечная, нервная, душевная, — его неукротимый вид покоряют без его ведома, без его желания. Я жалею его от всей души. Любуюсь его открытым, серьезным лицом, его огромными, сейчас опущенными вниз глазами. Я не в силах вымолвить ни слова. От этих черт, которые так и хотелось бы назвать чеканными, если бы под этим словом не подразумевалась жесткость, коей его лицо лишено начисто, всегда исходит призыв, который не то чтобы отрывает тебя от себя самой, но милосердно к этому подводит, отдает тебя во власть мысли, лишенной каких бы то ни было искушений. Я наблюдаю за его трапезой, и чувства мои более ярки и отчетливы, чем мысли. Мысли лишь затуманили бы своим дыханием глубоко упрятанное во мне дремлющее зеркало, если бы возникли у меня в голове. Я спокойна. В этой радости, в этой боязни в каком-то недоступном, укромном месте что-то скрывается, и, раз это так, я не задаюсь вопросом, что это. Я спокойна, я счастлива.

— Мне нужны чистые вещи, — говорит он. — Я иду в баню.

Прежде чем я успеваю подать ему салфетку, он утирает рот рукой.

Я говорю:

— Как, прямо сейчас?

— Для хорошего дела всякое время годится! Бани открыты всю ночь. Разве они не открыты всю ночь?

Не отвечая, я поднимаюсь и иду готовить ему узел с бельем.

Когда он сунул его под мышку, я взглянула на него с изумлением.

Думаю, я сразу же все поняла, но позаботилась скрыть это от него. Я обнаружила, что он далеко, невообразимо далеко от меня. Меня словно бы выбросило из его жизни, из его мыслей, ни больше ни меньше. Я почувствовала вину и стыд. Все равно как если бы я позволила некоему смертельному врагу втиснуться между нами, а то и сама решила отдать его этому врагу на жестокую расправу. А он уходил навстречу этому с легкой улыбкой, с простодушным безрассудством, полагая, что идет просто-напросто попариться!

Я дала ему немного денег, он ушел, и я осталась одна. Я снова одна. Способная понять, что Лабан принадлежит своей судьбе в такой же мере, как и мне, но неспособная с этим мириться. Способная уразуметь, что эта судьба может нанести ему столько ударов, сколько он жаждет получить, но неспособная согласиться с этой мыслью. Это составляет изнанку моей жизни, скрытую, но неизбежную оборотную сторону моего счастья с Лабаном. Но мне хочется кричать: я одна!

Я рассердилась на себя за такие мысли. Подумала: да сделает небо так, чтобы они не принесли ему несчастья.

Нет, я не смирилась с тем, что дала ему уйти, что позволила вновь образоваться в сердце пустоте, вырвать из себя жизнь. Во рту у меня остается привкус поражения.

Лабан говорит:

Уйти далеко. В другую баню. В другой квартал. В ночь, как можно дальше по уснувшим улицам. Для кого, для какого праздника одиночества оставляют пылать эти неиссякаемые огни? В другой конец, уйти в другой конец города, в ту пустоту, где царит лишь ночь, бесстрастная владычица. Рано или поздно мои глаза встретят ее.

Уйти сюда.

Никто не знает, где я очутился. Полиции господина Ваэда не придет в голову искать меня здесь.

А вот и еще преимущество — одному в этот час пользоваться парильней. Пещера, которая дышит паром и жаром. Целой жизни не хватит, чтобы исследовать все ее глубины. Над моей головой утопающая в тумане единственная лампочка пялится бесстыжим оком на мою наготу.

Плевать мне на этот взгляд. Отправив полусонного банщика, я опрастываю на себя шайку за шайкой. Хочется петь, кричать — все что угодно, лишь бы наполнить звуком эту подозрительную тень. И я начинаю. Тень отвечает. Великолепно резонирует. Кажется, будто теперь она сама подает голос, дождавшись наконец, чтобы ее на это вызвали. Вокализы долго прокатываются под сводами. Я слушал долго.

И вот я снова на улице. В ночи. Смотрю в одну сторону, в другую. Отшвыриваю подальше от себя сверток со старым грязным платьем. Я свободен.

Иду вперед. Чувствую, что банный жар подхлестнул, взбодрил меня. Вернуться домой? Нет такого дома, чтобы устоял! Да и потом, какой дом? Моя жена Рашида ждет меня? Какая жена, какая Рашида? Иду ходко. Не потому, что спешу оказаться там, куда направляюсь. Чтобы немного размяться. Улочки старого города — ход не сбавляю. Потом старая крепостная стена. Ночь перепрыгивает через нее. Я нет, я останавливаюсь на дороге, которая идет вдоль укреплений. Вот и она. Большая постройка, это она. Я говорю: это ты? Она спит. Нелюдимая. Массивная. Я поднимаю глаза к крыше. Света нет. Я говорю: ты спишь? Но они обычно не ложатся так рано. Нелюдимая, массивная, темная сверху донизу.

Тогда я поднимаюсь. Взбираюсь — почему бы и нет? — по длинной боковой лестнице. Подхожу к двери. Прикладываю к ней ухо. Все мертво в этом доме. Пока я говорю это, моего слуха достигают торопливые слова. Это голос человека, который спит и видит во сне страшные вещи. Я думаю: это голос госпожи Марты. Нужно ли войти? Я слушаю. Она умолкла. Нужно ли что-нибудь сделать? Слушаю еще. Слушаю.

Спускаюсь вниз. Я снова на дороге. Передо мной огромное строение. Потом отступаю до крепостной стены, не сводя с него глаз. И больше не двигаюсь. Стою и смотрю, наблюдаю за ним.

Ваэд говорит:

Уж ему-то, Си-Азалле, я не могу показать, что нервничаю. Не хочу, чтобы он заметил хоть малейший признак моей нервозности. Он мне надоел. Поначалу я чуть было не выгнал его прочь. Потом согласился его принять. Привычка. Он говорит, а я делаю вид, что слушаю.

Пускай выговорится. Все это меня нисколько не трогает. Я его не слышу. Он разглагольствует, а я расхаживаю по кабинету, прогуливаюсь; иногда останавливаюсь у окна, чтобы взглянуть на сады. Но, стоит мне оказаться у окна, я перестаю что-либо замечать. Поток течет, и запрудить его невозможно. Невозможно предугадать, чего он добивается. Я его не слышу. Я далеко, очень далеко отсюда.

Он не устроился, как обычно, в одном из кресел. Его аистиная фигура громоздится перед моим столом. Я вижу, как она, тусклая и изогнутая, барахтается в темном стекле, покрывающем стол, словно увязла в нем. Он всегда был болтлив. Но сегодня он превзошел самого себя; он даже толком не выговаривает слова, а выплевывает их в шипении слюны; при этом он вытягивает шею, упрямо упираясь своими длинными пальцами в стекло на столе.

Внезапно я слышу:

— Эта смерть — скорее всего несчастный случай, даже наверняка несчастный случай. Но ты так хотел ее, так желал — или желал чего-нибудь подобного, — (тут он на миг умолкает, чтобы перевести дух), — что она уже не может считаться несчастным случаем! Это больше, чем случай, это…

Я говорю:

— Что же?

— Это… это… убийство или по крайней мере нечто в этом роде.

Я смеюсь. Это сбивает его с толку. Он теряется. Я говорю:

— Нечто в этом роде — это все, что ты способен придумать?

— Да, убийство и… еще нечто иное, — глупо бормочет он.

Я сохраняю хладнокровие. Не хватало еще потерять его из-за этого огородного пугала! Я слушаю. Слушаю, не пытаясь сократить дистанцию, которую держу между ним и собой. Слушаю со скукой.

— Убийство, — выдыхает он. — Убийство, но не такое, какое замышляют и совершают открыто. И главное — не из ненависти! А по вполне определенной причине. Причинам!.. По причинам… о Господи, как мне это знакомо!.. Нужно знать, нужно понимать… Но я думаю, что понимаю. Не из ненависти к нему, но из ненависти к чему-то, с чем Маджар не имел ничего общего. А может, и имел. Но что? Из ненависти к другим людям, а он явился лишь посредником в этом деле? Убийство через посредника? Совершенное так, как открывали бы запрещенный, перегороженный путь; быть может, даже не запрещенный, но считающийся таковым. Чтобы открыть путь, дверь. Но дверь, ведущую куда?

Не отходя от окна, я улыбаюсь. Он смотрит на меня, и это в очередной раз лишает его дара речи.

Я говорю:

— У меня такое ощущение, что стало легче дышать.

Он ошеломлен. Не знаю, что он понял. Он позеленел, как труп. Словно увидел, как перед ним возник призрак и идет к нему, протягивая руки.

— Чего ты боишься? — говорю я.

Он лепечет:

— Тебя.

И, помолчав, с запинкой добавляет:

— Твоей души. Того, что ты даешь в ней прочесть. Того, что там можно различить.

— Ты жертва заблуждения, даю слово.

Я продолжаю говорить, я слышу свой голос; мимо моей воли в нем начинает звучать назидание:

— Есть души, которые не понять никогда, даже если они созданы тобою.

— Истинная правда. После стольких лет.

— Счастлив слышать это от тебя.

Он восклицает:

— Радуйся в одиночку, поскольку в данном случае это ох как верно!

— Не имеет значения, в одиночку я буду радоваться или нет. Все будет продолжать идти так, как началось.

— До каких пор? Господи, до каких пор?

— До таких!

Прежде чем я успеваю разразиться неудержимым истерическим смехом, рвущимся у меня из горла, он исчезает. И наступает тишина.

Наконец-то тишина.

Тижани говорит:

Я, Тижани из рода Улад Салем, знал это. Они принесли его сюда. Наши доставили его останки. Они забрали его ночью без ведома его друзей и тех, из той деревни, обманув бдительность всех. Они сразу же сообразили, что нужно делать. Что они обязаны сделать. Теперь он не уйдет. Никогда. Я знал это с тех пор, как увидел его впервые.

Тогда я сказал себе: этот Маджар, который еще зовется Хакимом, — он самый и есть. Он — и никто другой. Он будет нас защищать. Теперь он вернулся и похоронен в нашей земле. Теперь он живет с нами, и никто, кроме нас, не будет этого знать, никогда не узнает, похоронен ли он где-либо или исчез неизвестно куда. Я знал, что он вернется. И он вернулся. Он словно растворился в окружающем, он как бы везде и нигде, более живой, более реальный после смерти, чем при жизни.

Мы ушли безымянными, мы отправились в глубь страны, мы сами придумали себе путь. А может быть, все это проделали наши предки. Мы пустились в дорогу посреди желтых хлебов и зеленых виноградников, остановились у одного источника, потом у другого — черного, прозрачного и холодного, как глаз. И все это были они, наши предки, — шагали, останавливались, утоляли жажду. Мы получили пищу: ячменный хлеб, оливки, инжир… Вот только не получили покровительства, защиты. И все это были, возможно, они, наши предки. Солнце вело нас — нас или их, — потом завело неведомо куда. Небо зажглось и погасло. Земля открылась и поглотила нас. Они или мы по-прежнему были без защиты, без покровительства. И мы узнали, что весь этот край вместе с нами (с ними) жаждет охраны. А сегодня сиротство кончилось.

Сегодня наша земля сродни лепешке, вынутой из печи для утоления голода. Мы можем без стыда кормиться — те и другие. Сиротство и дни, когда приходилось плакать и искать, садиться в пыль и открывать сердце, кончились. Наши женщины суетятся, как в праздник. Наши товарищи — те, что принесли его сюда, — расхаживают повсюду с беспечным видом. Как будто они не сделали ничего выдающегося, не отличились. Как будто вообще ничего никогда не делали.

В бытность свою еще человеком, а не святым, он говорил:

— Вода, которую мы пришли искать, вода, ради которой мы проделали весь этот путь.

Святой, еще не закопанный в нашу землю и вечно живой. А я ему в ответ:

— Терпение.

Именно так я ему и говорил.

Кил Ахмад ходит пасти овец на равнину. Но его женщины — жена и теща, старая карга вдова Хенни, — сообща его обдирали. Бывало, не успеет он вернуться, как они на него набрасываются: «Когда ты заработаешь мне на такие же бабуши, как у моей сестры?» «А когда ты заработаешь мне на платок?» Он никогда не оставался дома больше двух-трех дней. На прошлой неделе их ссору слышали во всей деревне. «Пошел к черту, оборванец!» — вопили обе и, вооружась дубинками, охаживали его почем зря. Он же кричал: «Горе мне! Позор! Это мне заслуженная кара!» Когда им надоело его лупить, мать сказала дочери: «Одеяло и циновку оставь себе. Я забираю обе овечьи шкуры. А этот голодранец ничего не заслужил, пускай обходится как знает». Сегодня они помирились, снова живут вместе, и довольнее их никого не сыщешь.

Муса больше не ведет себя как нечестивец. Только что у них издох баран, но они не стали его поедать.

Все они любят слушать Мулая. Даже женщины осмеливаются подойти его послушать, когда ему приходит охота порассказывать свои небылицы. В один прекрасный день он сочинит байку и про нашего святого, и преподнесет ее нам, и она будет восприниматься такой же древней, как прочие.

— Хочешь верь, хочешь нет, — говаривает моя жена, — но его слова умеют найти дорогу к сердцу.

Впрочем, она такая же одержимая, как и все женщины. Мулай рассказывает, что ему вздумается, и ты слышишь в этом то, что хочешь услышать, потому что ты этого хочешь. Если тебе от этого становится легче, тем лучше для тебя.

Да, в один прекрасный день кто-нибудь из нас пригласит его отужинать, и он расскажет историю нашего покровителя. Он наверняка тронет сердца и соберет щедрые дары. Потом он сможет ее повторять, а после него это будут делать его потомки.

Эмар говорит:

— Никто не сможет нас за это упрекнуть. — говорит Камаль Ваэд, — потому что всем известно, что означают эти строгости, — в сознании каждого они означают порядок. И конечно, не просто порядок ради порядка. Порядок во благо, порядок во имя прогресса. Во имя защиты революционных принципов, защиты трудящихся и повышения жизненного уровня обездоленных, во имя уважения человеческого достоинства и процветания народа. Это основа основ.

Держа руки в карманах, он меряет шагом камеру.

Метрах в двух от меня снова останавливается.

— Попытки угодить всем и вся заведомо обречены на провал. Народ поймет нас, если рука у нас иной раз окажется тяжеловата, если мы вынуждены будем проявлять суровость.

Я продолжал сидеть на койке, где сидел и до его прихода. Что ему ответить? Нет, мне и в голову не приходит взять сигарету, открыв одну из пачек «Голуаз», которые он мне принес.

Он продолжает:

— Через несколько дней ты вернешься в свою страну. Мы не можем позволить себе роскошь создать дипломатический инцидент, держа тебя за решеткой. Так что…

Я поднимаю на него глаза. По его лицу пробегает тень улыбки. Невольной ли? Я думаю: да, невольной.

Его голос начинает звучать глуше, словно окрашенный меланхолией:

— Так что мне бы все-таки хотелось, чтобы ты уехал с пониманием того, что такая земля и такой народ, как наши, не предназначены для создания новых ценностей, которые явились бы для мира откровением, и что с этой точки зрения ты можешь быть спокоен, ты ничего не потерял. Здесь можно найти только такую силу, которая разрушает все ценности.

Его голос вновь твердеет, он чеканит слова:

— И эта сила зовется феллахом. Тут уже не до того, чтобы помешать ей проснуться, — нам бы найти достаточно энергии, чтобы ее сдерживать. Так что пускай те, кто, преисполнившись самыми похвальными намерениями, прежде чем разыгрывать из себя добрых волшебников, трижды все обстоятельно продумают: скорее, они окажутся подручными злого колдуна. И если провидению угодно, чтобы эту битву мы когда-нибудь проиграли, то можешь не сомневаться: мы пойдем на дно далеко не одни.

Взгляд его устремлен поверх моей головы. Похоже, он потерял всякую надежду добиться от меня ответа или проявления хоть какого-нибудь интереса. Он вышагивает в одном направлении, но тотчас поворачивает назад, отброшенный теснотой камеры. Я не испытываю ни враждебности, ни антипатии и не чувствую в этом никакой потребности. Я даже скуки не испытываю. Даже нетерпения.

— Эта страна, — говорит он, — нуждается не столько в хлебе или работе, сколько в порядке — в стабильности, безопасности, твердых установлениях. В корсете, который стягивал бы и поддерживал бы прямым ее стан.

Внезапно я удивляюсь, я думаю: зачем все эти оправдания? Но его захватило как бы помимо его воли. Тем не менее он излагает свои доводы так отстранение, так безучастно, будто говорит только потому, что уже начал говорить и ведь надо же хоть что-нибудь сказать.

— Этот народ очень быстро погружается в сон, но еще быстрее способен пробудиться. Кто взял бы на себя смелость сказать, чтó бродит в этот самый миг в потаенных уголках его сознания? Поэтому нам нужно быть бдительными. В одном нам категорически противопоказано медлить: в наведении порядка там, где ему что-либо грозит, даже если угроза эта еще гипотетическая.

По-прежнему держа руки в карманах, он доходит до тяжелой узкой двери камеры, поворачивает обратно. Но больше не двигается. Остается там, где он есть, где дневной свет, скупо просачивающийся сквозь высоко расположенное слуховое оконце, падает на него, образуя на его лице бледную маску. Он говорит:

— Я сам из народа. Мне нет нужды его идеализировать.

— Хаким Маджар мертв, не так ли? — спрашиваю я.

Посреди маски моментально открываются глаза. Может быть, они все время были открыты. Но даже и сейчас нельзя сказать, что они видят меня. Они углублены в созерцание чего-то такого, что доступно им одним.

— Да, — говорит он.

Он сказал «да», и голос его стал грубым, хриплым.

— Но это не я!.. это не мы его убили! Никто не хотел его смерти. Это все его идеи, которые не выдержали столкновения с реальностью. Они, и только они. Он убил себя сам, отправившись на поиски правды. Он сломался, потому что здесь, да и где бы то ни было, нет места для двух правд. Потому что одна из них — обязательно ложь и должна разлететься на куски при соприкосновении с другой. Ты скоро возвратишься в свою страну, нам нет никакого смысла держать тебя долее в тюрьме, но теперь ты знаешь достаточно, чтобы понять, что ни я, ни кто другой не убивал Хакима Маджара, что ни у меня, ни у кого другого руки не обагрены кровью и что он погиб потому, что его правда, если предположить, что она действительно является таковой… Но это не правда! Это не было правдой! И это его и убило! Единственное, в чем ему следует отдать должное, — в том, что он верил в свою правду так сильно, что пошел ради нее на смерть. Но его правда для нас правдой не была. У нас есть своя. И раз мы ее нашли, нам нужно сделать ее могущественной, достаточно сильной, чтобы она могла выдержать все нападки и посягательства. Ты возвратишься к себе, но не думай, что, рожденные под тиранией, мы в свою очередь жаждем тиранствовать сами. Это не совсем так. Мы сейчас поставили на карту все, Жан-Мари.

Под глазами у него прорезались темные морщины, сбегающие вниз к уголкам рта. Он смотрит на меня как на человека, чьи слова для него пустой звук. Которым уж, во всяком случае, не снять с его души груз. Впрочем, не исключено, что я ошибаюсь. Я храню молчание. Он неподвижно, словно в оцепенении, стоит у двери камеры.

Потом он делает шаг, другой, теперь уже вполне сознательно. Когда он подходит к койке, на лице его на краткий миг отражается нерешительность, но он быстро овладевает собой.

— До свидания, Жан-Мари, — говорит он.

Голос у него снова с хрипотцой. Я пожимаю протянутую мне руку. До свидания? Почему?

Си-Азалла говорит:

С неба подобно измороси сыплется тепло. Но совсем другое тепло исходит от стен, от домов, от мостовой — это тепло отработанное, инертное, подобно пустой бутылке, валяющейся в сточной канаве. День подходит к концу, он словно сочится потом и кровью, отрыгивает мысли, испускает вздохи, и только женщины, укутанные в белоснежные накидки-хаики, оживляют кое-где серую толпу, ее сумеречную толкотню. Беспорядочную толпу, мечущуюся как в лихорадке в поисках малейшей свежести. Этот день можно считать умершим. Сотрясаемая спазмами толпа растекается по улицам, бесцветная, одурманенная, ищущая укрытия в себе самой. Я направляюсь к площади Мэрии, хотя и не она моя цель, (Если у меня и есть цель, то я просто-напросто не знаю какая.) Но я шагаю, пусть пока бесцельно, дожидаясь, пока не прояснится то, что толкает меня вперед. По крайней мере я поддерживаю в себе эту иллюзию, поскольку моя цель может с таким же успехом оказаться и позади. День был слишком прекрасен для того, чтобы не завершиться этим разложением, запахи которого витают в воздухе повсюду, пропитывая все и вся.

В конце концов я меняю направление. Сам толком не зная почему, поворачиваю к старому городу. Мне больше не хочется иметь ничего общего с этим так называемым оживлением. Кафе?.. лавки приятелей?.. сборища?.. Мое умонастроение все это отвергает. Я продолжаю то, что начал. Идти куда глаза глядят. Почему во что бы то ни стало должна быть цель? Просто гулять, не заботясь о времени, о том, что может произойти.

Ныряю в людское месиво у Медресе. Война эта только началась, как утверждал тогда Камаль Ваэд. Меня это нисколько не удивляет. Война всегда кому-нибудь на руку. Сегодня их черед. Завтра наступит черед их противников.

— Да простит тебе Господь, — сказал я ему, — у тебя и так уже есть своя война. Как будто одной мало!

Поначалу он ничего не ответил. И я заметил на его лице вызванную моими словами усмешку.

Потом он сказал:

— Я был одинок всегда, в любой момент своего существования и перед лицом любого события. Я в силах продолжать и не нуждаюсь в чьем бы то ни было прощении. Одиночество меня не страшит.

— Твои слова для меня китайская грамота. Но Господь все-таки прощает тебе.

— Старый хрыч, что ты можешь во всем этом понять!

Я вцепился в его стол, чтобы удержать равновесие, отказываясь представить себе, что будет, если мне придется отнять руки. Я продолжал глядеть на него во все глаза, словно зачарованный.

Как он докатился до подобного цинизма? Я вспоминаю свои первые подозрения. Тогда мне очень хотелось, чтобы я обманулся. Я предпочел бы, чтобы гнусность исходила только от меня, гнусность этих подозрений, и чувство омерзения в конце концов возобладало во мне, рассеяло мою подозрительность, задушило ее почти так же быстро, почти так же поспешно, как захлестнуло меня перед тем волнение от моего открытия. (Из последовавших двадцати четырех часов я не спал ни одного, чувствуя себя опустошенным и несчастным. Ужасно было думать о том, что замышляется в голове человека, которого я считал настолько близким, что доверял ему, как самому себе.)

Он-то оставался спокойным, приведя в исполнение свои планы или часть их, а я все никак не мог сообразить, что я делаю тут, в этом кабинете.

— А что ты, собственно, думал?

Удивленный, я ответил:

— Я? Не знаю.

— Не знаешь, а ищешь, как слепец, без всякой надежды найти.

— Может быть.

Он сказал:

— Ну что ж, продолжай. Эти поиски стоили мне бессонных ночей. Но я нашел! И нашел сам, знай это!

Сам! Это ты так считаешь, бедный мой дурачок Камаль! Тебя направляет по своему усмотрению железная рука! Ты всего лишь пешка. Мне тягостно об этом говорить; великодушным и отважным был Хаким Маджар. А ты просто марионетка…

Вот она, моя цель: доктор Бершиг. Надо встретиться с ним. Я должен его увидеть. И я тотчас понимаю, что решение это было принято мною еще раньше. Мне нелегко вырваться из объятий старого города, тяжкий груз давит мне на сердце. Без руля и без ветрил дрейфую я сквозь печаль этих улиц. С помощью доктора ситуация наверняка прояснится или, во всяком случае, предстанет не такой опасной. Но к нему идти еще рано.

— Сторожевые псы, — сказал Камаль Ваэд, — лают до хрипоты и мечтают о свободе, мысленно благословляя цепь, на которой сидят.

И добавил:

— Меня моя правда очищает и отмывает.

И еще:

— Мне недостает широты души, чтобы не замечать ненависть, но хватает, чтобы ее не стыдиться.

Он вдобавок еще и велеречив.

Марта говорит:

— Тогда-то и появились эти два здоровых грузовика и джип, госпожа Марта. Мы посмотрели на них и ничего не сказали. И они тоже, подойдя, ничего не сказали. Потом вдруг началась эта пальба. Не могу вам сказать, для чего они ее затеяли — может, просто чтобы воробьев распугать. Но все это быстро переросло в заваруху. В одну из тех заварух, в каких любой пустяк разбухает непомерно. Не знаю, как все произошло, но они начали стрелять куда попало, без разбору. Тогда посыпались крики, проклятия, брань. Ну, тут они взялись за ружья по-настоящему. Здесь и там начали падать люди. Но в этой адовой пылище не разобрать было, кто именно, и никто по-прежнему не мог взять в толк, что же случилось. И почему. Повсюду забегали, пытаясь укрыться в суматохе и пыли, которую подняла эта стрельба. Видели бы вы все это, госпожа Марта, то-то бы посмеялись.

Лабан рассказывает, не ожидая ни ответа, ни замечания. Я слушаю, подавленная этим непостижимым предопределением, которое вершит свой путь, неотвратимо вламываясь между нами, этой волей, от которой исходит дымка враждебности и печали. Пока Лабан рассказывает, она, эта воля, слепо тычась повсюду, ищет, что бы ей такое разрушить, и я говорю себе: рано или поздно она это найдет.

— И вот все закончилось. Какое-то время я еще лежал неподалеку от Хакима. И видел, что они продолжают торчать там со своим оружием, с таким видом, будто ничего не понимают, и с открытым ртом. Начальники, которые привезли их туда, быстренько позагоняли их назад в грузовики. Это надо было видеть! Давай-давай, что как вареный двигаешься, тебя что, подтолкнуть? Как будто они были недовольны собой. Да еще как недовольны! Как будто они хотели побыстрее смотаться оттуда, чтобы самим не видеть того, что они натворили. Они их так здорово подталкивали к грузовикам, что в два счета все очистилось. Не считая запаха.

Я смотрю на него, ничего не понимая, не в силах отвести от него взгляда. Если б я когда и смогла забыть, то я снова знаю, знаю, знаю. Это воля, это предопределение; они отталкивают меня и притягивают, делят меж собой найденное, делят меня.

Не испытывая боязни, я его разглядываю. Мне кажется, что он принадлежит к неизвестной или забытой, полной загадок породе.

— Не будь этого запаха — а на тамошних полях, где нет ни одного дерева, даже карликовой пальмы, запах силен и стоек, особенно когда это запах мазута, пороха, людей и прочего, он долго витает в воздухе, — не будь этого запаха, никому бы и в голову не пришло, что тут что-то произошло, что еще совсем недавно здесь кто-то побывал. Остались только солнце, ветер и тишина, как прежде. И этот запах. Что было потом, я вам сказать не сумею. Наверно, я ушел; искал что-то, а что, сам не знаю. А когда вернулся, уже спустилась ночь. Я улегся на прежнее место — точно туда же, неподалеку от Хакима, который все еще спал там, не просыпаясь (но я же говорю, была уже ночь), — улегся, твердя себе, что мне повезло. Мне и вправду повезло — снова оказаться подле него после всего, что произошло. Ведь я запросто мог заблудиться посреди этой ночи, не отыскать обратной дороги, не набрести на него, разве не так? Да пусть бы мне рубили руку, я и то не сумел бы сказать, где был, откуда вернулся. И вот тогда-то — я имею в виду, утром — случилась странная вещь! Хаким исчез! Его уже не было на прежнем месте, рядом с которым я лежал! Его не было нигде. Крестьяне ушли в свою деревню, а его с ними не было. Я спросил у них, где он, но они не смогли ответить. Я сказал себе: они просто не хотят говорить. Но сколько я ни осыпал их проклятиями, я так ничего от них и не добился. И вот я здесь. Я хочу знать, когда он вернется.

Слыша это, я прислоняюсь к стене, держусь за нее. Я хочу знать, когда он вернется, говорит он. Неподвижная, спокойная, с широко открытыми глазами, я сама себе кажусь статуей — спокойной-спокойной.

— Так в котором часу он вернется, госпожа Марта? Уж вы-то должны знать.

Видя, что я не собираюсь ничего отвечать, он принимается беззвучно смеяться. Подходит ко мне неслышными, крадущимися шагами, слегка наклоняется, заглядывая мне в лицо снизу.

— А, так вы хотите сделать мне сюрприз?

Продолжая улыбаться, он принимает заговорщицкий вид, и это уже не впервые с тех пор, как он начал свой рассказ, с тех пор как устремил на меня свой пристальный взгляд.

Не меняя положения, дыша медленно-медленно, я наблюдаю за ним.

— Неужели это не так, госпожа Марта? — говорит он, понуждая меня к ответу не только своей настойчивой улыбкой, но и яростным немым зовом глаз.

Он стоит и ждет.

— Неужели это не так, госпожа Марта?

Я качаю головой.

— Как? — говорит он.

— Он не вернется.

— Может, завтра?

— И завтра тоже.

— Когда же?

— Он никогда не вернется.

Отпрянув назад, он тотчас выпрямляется.

— Да полно вам, госпожа Марта. Вы хоть отдаете себе отчет в том, что говорите? Что-то не похоже. Вы надеетесь, что я приму это за чистую монету? Скажите лучше, что вы не хотите, чтобы я знал.

— Да, не хочу.

— Почему?

У него лицо несправедливо обиженного ребенка, который никак не может забыть обиду.

Заключив, похоже, по моему виду, что я не расположена что бы то ни было добавлять, он отходит, берет стул. Садится на него верхом, как любит это делать, но спиной ко мне. Я все так же стою, прислонившись к стене, заложив руки за спину.

Оба мы неподвижны и храним молчание.

В конце концов я решаюсь подойти к нему. Окаменелость статуи прошла, но внутри у меня по-прежнему все застывшее, оледенелое. Застывшая, оледенелая, я преодолеваю те несколько шагов, что нас разделяют.

Кладу руки ему на плечи.

— Возможно, лучше было бы, чтобы вы этого не знали, но Хаким умер. Вы слышите меня, Лабан? Он умер.

Не оборачиваясь, сохраняя спокойствие, он отвечает:

— Уж от вас я этого не ожидал, госпожа Марта.

Я поспешно убираю руки с его плеч.

— И тем не менее это правда.

— Говорю же вам, что я был с ним! Нет, я никак не могу принять ваши слова всерьез.

Помолчав немного, он добавляет:

— Скажите мне, что вы просто не знаете, когда он придет, — в это я еще могу поверить. Но рассчитывать, что я проглочу такое… Нет, уж простите меня, но вы, по-моему, не представляете, что вы говорите. И что делаете, А если он еще не пришел, то я догадываюсь почему.

Я не в силах сдержать стон.

Однако вместо того, чтобы поделиться со мной своей догадкой, он безмолвствует. Лишь спустя долгие минуты я слышу:

— Госпожа Марта, вам известны только те нищенствующие братья, которые на виду. Так вот, есть множество других, которых не видно! Этих вы не знаете. В эту минуту Хаким Маджар с ними, готов спорить на что угодно! Он ушел с ними, но он вернется, и вы, если б знали это, не говорили бы того, что сказали сейчас.

Снова пауза. Такая же долгая, как предыдущая.

— Мне повезло, что я вернулся туда один сквозь эту ночь, что оказался рядом с ним, лег подле него. Мне здорово повезло.

Си-Азалла говорит:

Я пришел к нему снова, не смог удержаться. Сколько всего еще нужно вытащить на свет божий, Господи, сколько всего!

Он говорит:

— Обвиняйте меня все! Называйте меня чудовищем! Но сердце мое не знает за собой вины. Оно уважает своих противников, вызывая их на битву, которой они заслуживают. Я не преступник; с Маджаром и ему подобными я вступил в самое честное сражение, какое они только могли ожидать от неприятеля. Я отдал им должное. Поставил их на подобающую им высоту. Но вы — поговорим немного о вас, — вы-то что для ник сделали? Вы восхищались ими, подбадривали их, поощряли и… предали. А теперь льете слезы, оплакивая их судьбу. Таким вот образом вы дали им и продолжаете навязывать то, о чем сами они никогда и не помышляли. Я не уверен, что они не презирали вас так же, как презираю вас я, вас и ваши трусливые уловки. Я устранил их, как будут устранены все прочие. Как и они устранили бы меня, окажись они сильнее.

— Будь ты проклят! — срывается у меня с языка.

Я пытаюсь спрятать свои дрожащие руки, оторвав их от спинки кресла, за которую перед этим схватился. У меня под ногтями словно загорелось, как горит все, что находится здесь, как пылает сам вдыхаемый тут воздух.

Стоя перед Камалем Ваэдом, я говорю ему:

— Стряхни же с себя наваждение! Оно побуждает тебя выхолить в мир лишь затем, чтобы подыскать там себе очередную жертву. Несчастный мальчишка, твои мучения, твои желания, твоя ревность — все это твоя болезненная душа представила тебе как жажду величия, тем самым сыграв над тобой злую шутку. Ты сгораешь, если сам еще об этом не догадался, от одной лишь жажды разрушения, тебя влечет к сатанинскому наслаждению палача. Ты стремишься прежде всего заставить других людей страдать от того, от чего страдаешь сам: от своей униженности, злобы, неблагодарности, от своих тяжких сомнений в самом себе. И самое отвратительное — это не зло, которое ты таишь на сердце или которое причиняешь, а твое безумие. Безумие, которое — да-да, прекрати заниматься самообманом! — не имеет ничего общего ни с правдой, ни с верностью, ни со справедливостью, ни с ответственностью, ни с властью, — это, увы, всего лишь самое заурядное, самое жалкое безумие сумасшедшего!

— Ты выговорился всласть, теперь уходи.

Стоя у окна, словно укрываясь в отбрасываемой им же самим тени, он не обернулся, не указал мне на дверь.

Я говорю:

— Делай, что тебе угодно. Я не боюсь!

И тотчас покидаю кабинет.

Снаружи озорует легкий бриз. Вечер не за горами: по бульвару прогуливается уже немало народу, правда еще стараясь держаться в тени. Какое-то время я иду широким шагом. Кажется, будто в сердце у меня торчит длинная игла. Милосердие. Так вот откуда все идет? Камаль Ваэд, Камаль Ваэд, правда ли это? Милосердие, которое ты беспрестанно попираешь, но в тогу которого тем не менее рядишься, обернув себя ею, как второй кожей, источающей пламень и яд? Ответь. Что до меня, то я — Господь свидетель — желал тебе только добра. Да и доктор Бершиг только добра желал славному и умному юноше из его города, помогая ему, то бишь тебе, оплачивая твою учебу из своего кармана. Он сделал это и забыл. Забыл и ты.

Я поднялся к доктору Бершигу в тот день, после нашего спора («Эта война не закончена; более того, она только началась», — это было в среду, помнишь?), и, представь себе, я все понял. Понял и ужаснулся. Нанося удар по Маджару, ты метил в доктора. До меня долго доходило, согласен. Потому что это было слишком очевидно? Или слишком чудовищно? Или же слишком блестяще? Судить не берусь. Должно быть, тебя проинформировали о предложениях, сделанных ему доктором Бершигом. Таким образом ты получил на руки все козыри и вдобавок оправдание своим действиям! Это открытие ошеломило меня и, признаюсь, привело в восхищение. Блестяще с твоей стороны!

Беспорядочно бурлящей толпе, может, и известно, куда я иду. Мне — нет. Я думаю: ограничится ли он одним этим ударом? Вместе с ответом приходит неколебимое убеждение: нет, у этого демона он лишь первый в грядущей цепи. Особенно если это к тому же должно способствовать другим его планам. Когда же следующий? Кто станет его жертвой? Бей, демон, круши!

Я иду, влекомый течением своих мыслей. Внезапно появляется чувство, что за мной уже некоторое время наблюдают, шпионят посреди толпы, Это больше чем догадка: ощущение неприкрытого нападения; только что, когда я огибал Фонтан со львами, оно почти материализовалось. Потом все исчезло, и я перестал из-за этого тревожиться. Но вот все возобновляется. Быть может, у меня вдруг появилась мания преследования? Только этого и не хватало.

Доктору Бершигу я не обмолвился ни словом о своих предположениях — или подозрениях, можно назвать их как угодно; я имею в виду, относительно того, что я считаю планами Камаля Ваэда. Странно, не правда ли? Из опасения, что он рассмеется мне в лицо? Возможно; а может быть, из-за собственных сомнений. Ведь это, надо признать, не лезет ни в какие ворота.

Опять это ощущение буравящего тебя взгляда. Но на этот раз я быстро оборачиваюсь… И не обнаруживаю ничего подозрительного. Тем не менее внимательнее наблюдаю за водоворотом толпы, в свою очередь украдкой вглядываюсь в лица встречных. Я пытаюсь застигнуть — кого? что? Известное или неизвестное? Глупость какая-то. Все это, добавившись к прочему, окончательно погружает меня в нервозность, в озлобленность, в тоску.

Я решаю отключиться от всех внешних раздражителей, равно как и от собственных измышлений, посредством которых мой перевозбужденный мозг пытается… И тут я, кажется, замечаю, что в глубине площади, между прохожими, стараясь не привлечь моего внимания, но и не особенно прячась, проскальзывает фигура человека… Но она уже растворилась в густой толпе, оставив после себя лишь неуловимое впечатление, витающее в безмятежных сумерках.

Я ускоряю шаг, сворачивая в ту сторону, куда, как мне кажется, он нырнул, полный решимости схватить его за шиворот. Прохожу от силы несколько метров, и чей-то взгляд снова падает на меня — горящий, циничный, анонимный. И я по-прежнему не могу определить, откуда он, от кого. Но пусть меня повесят, если этот взгляд не принадлежит человеку, которого я уже встречал, и не один раз, человеку, с которым мне частенько приходилось иметь дело. И я наконец догадываюсь.

Лабан.

Я думаю: это не может быть никто иной. Лабан, ускользнувший от пуль и тюрьмы, которые настигли его товарищей. Лабан, который, не пожелав заговорить со мной, нашел тем не менее способ недвусмысленно заявить мне о себе. Почему он не пришел ко мне? Не доверяет? Нет-нет, этого не может быть. Тогда почему же? Разве что… Но в таком случае что может означать его присутствие в городе? Что это за собой повлечет?

Я напряженно вглядываюсь туда, где он скрылся, но вижу лишь уклончивые сумерки, незаметно спускающиеся на старый город, покидать который, похоже, никак не хочет дневной свет, лаская его своей потускневшей позолотой, цепляясь за дома, деревья, прохожих и отлипая от них лишь в самый последний момент, подобно маске, которая спадает по собственной воле, чтобы явить миру истинный лик вещей — непроглядно черный.

Несколько минут город, задыхающийся, жестикулирующий, остается погруженным во мрак. Потом зажигаются огни. У меня нет никакого желания возвращаться домой.

Лабан говорит:

Из-под маски моего голоса прорывается другой голос, подобный грозной опасности:

«Взгляни на непостижимую землю, за которую ты цеплялся. Ты здесь, но ты и там. Уже много веков ты не имеешь дела с этой другой невозможностью, пригвожденной к центру комнаты дома в городе».

Повелитель охоты; это опять он.

«Что-то другое, что-то новое. Теперь я придаю тебе форму. Ты кровавый полип под солнцем, сверкающая пемза со следами тени. Ты пучишь далекий глаз, и твой взгляд погружается в его твердую материю. Вот как все обстоит на самом деле. Но, может быть, ты видел то, что еще не произошло, может быть, та земля отрыгнула тебя на то время, какое ей требовалось, чтобы показать тебе, что она может сотворить даже с живыми существами, даже с мертвыми предметами, даже со временем, с обстоятельствами, которые ни живы, ни мертвы. Вы собрались вырвать у нее признание, знак благодарности, но это она вырвала его у вас.

Смотри. Сумерки поглощают пространство. Открывают розовую рану. Ты встаешь. Пригнувшись, плетешься по полям. И тотчас от земли поднимается тьма. Сметает все на своем пути. Она останавливается лишь вблизи бледного пламени неба.

А дальше — ничего.

Ты роешься в памяти в поисках того, что помогло бы тебе воссоздать образ. Этот образ должен был быть почти тобою. А может, это ты должен был быть почти им или его продолжением. Но тебя обременяет нечто серое. Ты не можешь разобрать, что именно. И ничего другого разобрать не можешь тоже. Оно явно ждет, чтобы ты проливал ради него кровь, жертвовал ради него всем, жил только ради него, не шевелясь созерцал его и держался от него в отдалении. Потому что ты тоже не должен был умереть. Потому что ты не мог умереть. Потому что тебе нельзя умереть, ты продолжаешь свой тайный бег по этой земле, а твое астральное тело остается там, устремив взор на того, кто бежит по этой земле. И оно одно об этом ведает.

Под его взглядом между тобой и Хакимом Маджаром нет никакой разницы. И еще дюжина лиц. Но на них не прочесть ничего, никаких чувств, губы сомкнуты, глаза сомкнуты. Подземная река зыбучего песка. Джеллабы, которые не столько служат одеянием, сколько обезличивают. Когда это было?

Одна лишь земля, которая распадается на желтую пыль, на четко очерченные тени, на пучки черной растительности, на грешную поросль, да еще солнце, безучастно низвергающееся сверху, знают это. Надгробное слово ветра и ты, молящий, чтобы не произошло того, что уже произошло. Ты, погруженный в это пропыленное дыхание, безнадежно коленопреклоненный в его пыли, с вбитыми в глаза гвоздями.

Надежда, говоришь ты и жуешь губы, густо усыпанные пылью, кормишься этой пылью. И все стоишь и стоишь на коленях, все льешь и льешь из черных глаз напитанные пылью слезы. Миг, который никогда не должен проходить, прошел. Закрой глаза на великую ночь солнца; вдохни затхлый, едкий запах пыли».

Ваэд говорит:

Жабер гонит вовсю. Лазорево-желтый ураган бьет в капот. Он погружен в дело, это видно по его затылку и плечам, столь же выразительным, как у других лицо. Когда превышается некий предел, он становится спокойным, хладнокровным. Он словно бы включается в более суровый порядок, порядок, который принимает в себя человека лишь в том случае, если он способен проявить подобную же суровость по отношению к самому себе. Он неумолимо отбрасывает назад километр за километром. Но я говорю себе: когда сбегает живой, это еще можно понять. Когда мертвый — нет. Это аномалия. Аномалия, конечно, и в том, что он мертв. Но я знаю, и все, как и я, теперь знают, что Маджар мертв — это свершившийся, установленный, неопровержимый факт. Следовательно, остается только эта аномалия: куда делись его останки?

Жабер везет меня в Алжир, предстоит обсудить это событие. Разумеется, не исчезновение тела Маджара. Об этом там, к счастью, никто не знает. То есть никто не знает, что он сбежал. Судя по всему, во всем городе я один в курсе того, что он сделал. И надо, чтобы на мне эта цепь и прервалась. Чтобы не оказалось других, кто хоть краем уха прослышал бы об этом бегстве. Впрочем, все меры предосторожности приняты. Кого надлежало похоронить, наши ребята уже похоронили, и мне удалось внушить остальным, что и Маджар в их числе. Я позабочусь о том, чтобы все оставались в этом заблуждении.

Нет, я еду просто обсудить все эти события, поговорить о мерах, которые, несмотря на мои доводы, не были своевременно приняты и которые следует принять теперь, когда уже почти поздно. Поздно не только для того, чтобы их принять, но и чтобы их применить, чтобы предотвратить повторение подобных инцидентов; поздно для того, чтобы помешать этой истории разрастись как снежный ком.

Уже какое-то время дорога в нашем полном распоряжении. Нас беспрестанно зовут, бесконечно вбирают в себя огромные просторы земли с иссохшими мускулами и чревом, усеянным колючими растениями, нас поглощает одиночество, населенное лишь отблесками света. Жабер неграмотен. Тем не менее он в некотором роде рыцарь. Тогда я действовал инстинктивно. Теперь я в полной мере осознаю, что поступил правильно. Да, когда сбегает живой, это еще можно понять: чаше всего на это бывает множество причин, даже если тебе совершенно не в чем себя упрекнуть или ты виновен не более большинства людей, не совершивших никаких проступков.

Я думаю: а сам бы я сделал это? И говорю себе: я — нет; и все-таки я бы не судил строго, сделай это кто-нибудь другой. Но мертвый? Странная идея. То, что человек мертв, вовсе не дает ему права воспользоваться этим, чтобы исчезнуть. Я сказал бы даже: дает еще меньше права, чем живому.

Огромные просторы земли, предоставленные буйству света, солнечному жару. Приходиться больше опасаться безобидного с виду покойника, вдруг решившего сбежать, нежели живого, каким бы отъявленным преступником он ни был. В нашем мире такой покойник — это трещина, пролом, сквозь который, как следует ожидать, начнут сочиться гнусность и предательство. Ведь ему ничего не стоит ждать своего часа сколь угодно долго, и то, чего он не успел сделать при жизни, он вполне может успеть сделать после смерти.

Я думаю: жми, Жабер, жми. И гляжу на его затылок, на его плечи. Я не слышал, чтобы когда-нибудь кому-нибудь удалось покрыть это расстояние быстрее, чем он, побить его рекорд. Впадины и скалы. Скалы и впадины. Взгляд бесполезно ощупывает эту заброшенную пустошь. И небо уперлось в нее своим неохватным взглядом. Все эти скалы сменяют одна другую, как стелы, воздвигнутые временем.

Необходимо всеми силами препятствовать появлению трещины. Я говорю себе: а для этого нужно следить за этим мертвецом тщательнее, чем за кем бы то ни было живым в этой стране. Он одурачил меня, но так просто это не сойдет ему с рук. Чтобы противостоять столь опасной личности, надо и самому выглядеть опасным, сделаться неуязвимым.

Марта говорит:

Он пришел снова. Он здесь. Он говорит, не глядя на меня, с таким видом, будто сообщает новость, будто пришел единственно ради этого. Он говорит:

— Наши повсюду, госпожа Марта, достаточно уметь их признать. Они невидимы, но живы и ждут только того, чтобы их признали. Вы сами убедитесь, прав я или нет. В эту минуту Хаким Маджар находится среди них, переодетых и скрывающихся, как они умеют это делать. Он не мертв. Просто невидим. Скрыт среди других лиц. Он нас никогда не покинет!

Он враждебно усмехается, как если бы кто-то позволил себе в этом усомниться и он воспринял это как вызов.

— Достаточно будет признать и его среди прочих, чтобы произошло то, что должно произойти. Чтобы сказать, что все начинается там, где все, как кажется некоторым, кончается. Вы мне не верите? Тогда пойдемте со мной. Вы пойдете со мной, госпожа Марта, ведь так? Сами увидите, найдем мы его или не найдем. Сами увидите, прав я или нет. Он там. Там, где они все.

Не останавливаясь, он продолжает уже тише, почти шепчет:

— Там, где они все прячутся. Где они будут оставаться вне досягаемости до тех пор, пока кому-нибудь не придет в голову их искать, пока их не позовут. Потому что их нужно звать и звать, госпожа Марта; звать еще и еще, знайте это. И вдобавок делая вид, что попал туда, где они есть, совершенно случайно. Конечно, их не проведешь. Они на страже. Они только и делают, что стоят на страже. Они никогда не спят, они не могут спать. Но все-таки нужно пойти туда и позвать. Уж такой у них порядок. Вы зовете вот так, тихонько: «Эй, Хаким; эй, такой-то…» С первого разу они не откликнутся. Это тоже следует знать, и не надо отчаиваться. Напротив, надо проявить настойчивость. И когда они в конце концов убедятся в вашей непоколебимости, то покажутся. Но не раньше.

Он погружается в раздумье.

— Разумеется, их нужно уметь признать, даже когда они предстанут в другом обличье. Уж так полагается. Но в этот миг каждый из нас должен отдать себе отчет в прожитой жизни. Потому что жизни требуется не столько ваше лицо, сколько этот отчет, который воплощает волю к самопожертвованию. Вот зачем они ушли. Чтобы придать своей жизни смысл. И по той же причине они не забывают нас, находясь там, где они есть. Нет, они ушли не для того, чтобы бросить нас одних. Они ждут нас там, ночью и днем, в жару и в холод, они нас никогда не забудут.

Шея его внезапно надламывается. Она больше не препятствует голове уткнуться в колени. Он застывает в этом положении. Я подхожу к нему. Подношу руку к его лицу. Пальцы становятся мокрыми от слез. Я не шевелюсь, оставляю руку на его глазах. По ней текут слезы.

— Мы пойдем, госпожа Марта, так ведь?

Я отвечаю:

— Да, Лабан.

— Я знал, что вы меня поймете.

Я думаю: сжалься, Господи. Это все, о чем я способна думать. Каким бы безумным ни казался мне мой ответ, он меня утешил, пролил мне на душу целительный бальзам.

Лабан резко выпрямляется на стуле. Оборачивается, поднимает голову. От взгляда, который он устремляет на меня поверх плеча, пробирает дрожь. Все же я выдерживаю этот взгляд. Мы молча смотрим друг на друга. Но он вскоре перестает меня видеть, я в этом уверена. Помимо воли, несмотря на всю мою осторожность и рассудительность, меня неудержимо тянет повторить:

— Да, мы пойдем.

Мне самой становится легче от этих слов, и это освобождение идет изнутри. Лабан смотрит на меня так, будто давным-давно не видел. На этот раз я отступаю под его взглядом до стены, прислоняюсь к ней. Чувствую, как пальцы моих босых ног ощупывают плитки пола в поисках опоры.

Он говорит:

— Хаким сказал мне, почему они остаются невидимыми. Они как полог, раскинувшийся над страной, чтобы ее защитить.

Посвятив меня в эту тайну, он круто поворачивается вместе со стулом и выходит из комнаты.

Лабан говорит:

Из-под моего голоса нарастает другой, заглушает мой собственный и говорит, заполняя собой весь мир:

«Я здесь, я, в которого может превратиться каждый. Только прежде где-то что-то должно умереть. Пространство прервется, и наступит тишина, чтобы объявить, кто я такой».

Я думаю: кто может заявить на это свое право?

Я думаю: не здесь; не на рождение и даже не на жизнь, хоть второе и легче первого. Не здесь, где место есть лишь для летящего сквозь время дыхания. Что общего может иметь одно с другим?

Госпожа Марта вперила взгляд мне прямо в глаза, и от этого я перестаю чувствовать руки свои и тело, хотя у меня и нет ощущения, что на меня действительно смотрят.

У нее руки тоже повисли, и теперь я знаю, почему мне не кажется, что на меня смотрят. Напрягши все мышцы, она удерживается от того, чтобы не умереть. Властью, данной мне ее присутствием, я внушаю ей разомкнуть не уста, но глаза, суженные до лазоревой линии, как это делаю я, устремить взгляд не на меня, но, без промедления, в воспоминания, в дни, в призывы, в желания, которые сохранились не в памяти ее, но в крови, в нервах, в костях; которые в ее крови, нервах, костях вызрели.

А другой тем временем продолжает немо грохотать:

«И невесть что еще скрыто в молчаливом солнечном море, в его бликах и тенях, — высохшая кровь, высохший пот. И я, поющий приветствие и приглашение, которые никто не слышит, которые заполняют собою все и которые с таким же успехом могут оказаться прощанием».

Я говорю:

— Кто-то глянул на меня, госпожа Марта. Кто-то нездешний. Он глянул так, словно хотел отложить в меня свои глаза.

Голосом, вышедшим из забытья, она отвечает:

— На меня тоже.

— Скажите же, кто это.

Она взрывается:

— Не знаю!

Выбрасывает дергающиеся руки вперед и отталкивает меня.

Сама, похоже, испугавшись своего протеста, своей резкости — кто знает, что там было еще, — она ссутуливается, замыкается в настороженном молчании.

Я наблюдаю за ней, не в силах помешать себе вглядеться в нее повнимательней. Улыбаюсь.

— То, — говорю, — случайно не вы ли…

Я ищу в ее лице что-то, что, я уверен, должно там быть.

— Вам они тоже знакомы.

— Кто знаком?

Она все так же напряжена и насторожена. Я говорю:

— Знаете кто, не отказывайтесь. К чему лукавить?

— Да нет же, не знаю я! — с горячностью отнекивается она.

— Почему вы не хотите сказать, госпожа Марта?

Марта говорит:

Я не ждала этого нового визита. Хотя нет, ждала; я ждала его, и он вырос передо мной в точности так, как я себе это представляла. С той самой улыбкой, которая разделяет людей надежней, чем возведенная между ними перегородка из блестящего твердого стекла. Однако мало-помалу меня обволакивало теплом его дружелюбного взгляда. Всем своим видом он показывал, что нашел ответ, который искал. О, как же он торжествовал! Где он почерпнул этот ответ, я узнать не стремилась. Я думала: он здесь, а до остального мне дела нет. Он прилетел на крыльях победы, или как там это еще можно назвать, гонимый нетерпением объявить это мне.

Сначала он произнес эти загадочные слова:

— Теперь с этим покончено. Мы победили.

Он произнес это без всякого надрыва, без излишней горячности.

— С этой смертью, — добавил он.

Голос его и тут прозвучал безмятежно, ясно, уверенно — так объявляют самую неоспоримую на свете вещь.

— Теперь мы можем идти туда без всякой опаски.

Все-таки я не удержалась, чтобы не спросить:

— Куда?

А он:

— Они убили не Хакима. Они всего лишь навсего уничтожили ложь, которую долгое время пытались выдать за Хакима Маджара. Он — сама правда. Этой правде они оказались не в состоянии повредить ни на волос.

Нет, выражение его лица, пока он это говорил, не изменилось. Он оставался все таким же безмятежным, все таким же наплевательски беззаботным, каким только и может быть человек, который не только не ошибается, но и не представляет себе, что это такое, ошибаться.

— Жалкие паяцы, безмозглые марионетки, страдающие манией величия, — вот они кто! Что уж верно, так верно! Не обязательно было даже услышать те выстрелы, чтобы это понять.

Гордыня. Неуемная, неукротимая гордыня. Я попыталась улыбнуться. Но бледный зародыш улыбки, который, похоже, тронул мои губы, тотчас погас, словно признавшись в своем бессилии. Я потупилась. В груди у меня закипала дикая злоба; невыразимая ярость рвалась наружу. Тем не менее я заставила себя поднять голову. (Я сделала бы это, даже если для этого пришлось бы завыть.) И, пораженная, вытаращила глаза: все предметы в комнате обрели спокойствие, но до чего же нелепо, до чего гротескно выглядел среди них гримасничающий Лабан! Потом я встретила его взгляд, подстерегавший мои движения, и теперь этот взгляд был тревожен, полон болезненной неуверенности. Чувство неприязни и отвращения сгинуло. Оно растаяло, и осталась во мне лишь нестерпимая, сосущая пустота. Не вымолвив ни слова, я спрятала лицо в ладонях.

Он заговорил снова:

— Вдвоем, а тем более с вами, мы быстро его отыщем. Те горячие головы, что там верховодят, не отважатся сбить вас с пути, поднять на вас глаза. Перед вами рухнут все препятствия, откроются все дороги. Вы будете защищены исходящим от вас светом. Это они будут следовать за вами, станут вашими рабами.

Я подумала: вот она, неведомая страна, слóва которой, первого слова, я ждала так давно. Я вошла и шагаю по ней.

Именно тогда я ощутила чье-то присутствие, подобное неуловимому трепету. Чье — Хакима, его призрака? Оно угадывалось в неощутимой области стыка между моим напряженным восприятием и прилегающим пространством. Я убрала руки от лица — так открывают ставни — и почувствовала, что подставляю душу свету дня. Лабан смотрел на меня в упор, ничего не предпринимая, ничего не говоря. Картина, увиденная мною в тот миг, повергла меня в полуобморочное состояние, и я вытянула вперед руки. Потом мне пришлось признать очевидное: со мной приключилось нечто такое, чего я не сумела предвидеть и теперь не знала, как воспринять.

— Что с вами? — спросил он.

Я уверена, что губы его не шевельнулись, не издали ни звука. Но я подумала: отныне — ничего, никакой силы.

Он, похоже, не понимал, что происходит, и чего-то ждал — не могу сказать, чего именно. Он тихонько подошел ко мне. Теперь уже он, казалось, боялся вспугнуть некое видение, и этим самым видением была я.

Он дважды повторил:

— Что вы видите? Что вы видите?

Его лицо придвинулось почти вплотную к моему. Я отвернулась, чувствуя себя так, будто из меня выкачали всю кровь. Ни кровинки не оставалось, должно быть, и в лице.

— Мы пойдем, не так ли, госпожа Марта?

Мои губы, мои собственные губы не повиновались мне, отказывались разжаться. И в то же время я видела, что его исподлобья устремленный на меня взгляд по-прежнему подстерегает малейшее мое движение, малейший трепет век, любой невольно поданный знак. Именно так должен он был бы себя вести, если бы хотел разлучить меня с моей душой. Однако, не увидев и не услышав ничего из того, что он, судя по всему, чаял дождаться, он решил заговорить — я по-прежнему ощущала на своем лице его дыхание:

— Он — и мертв? Глупости.

Он снова направлял на меня заостренный взгляд.

— Надеюсь, вы этому не поверили.

Он отнюдь не производил впечатления человека, который бредит. Более того, его слова сопровождались даже едва скрытой иронией.

Тогда я услышала свой голос — притухший, какой-то по-детски робкий, он доносился словно бы из-за стены:

— Нет.

— Правда?

— Правда.

Какое-то время он размышлял. Довольно долго.

— А то я было усомнился.

Я снова услышала свой ответ:

— Нет, нет, клянусь!

— Вы в этом уверены?

— Уверена.

Он только и отозвался:

— А.

Потом он склонил голову и уткнулся лбом в мое плечо. Я застыла. Я попыталась перебороть ощущение, которое заползло в меня, ощущение лицемерного, ядовитого холода. Но не нашла в себе необходимой для этого энергии и воли. Изо льда, и вся была изо льда, неспособная сделать движение, потерявшая всякое воспоминание о той, что звалась Мартой.

Я подняла правую руку, вытянула ее вперед, пальцы мои уперлись в его грудь — все это совершалось как-то независимо от меня самой. Едва я его коснулась, как он отпрянул. Уставился на меня потухшим, безжизненным взором.

Внезапно он увидел меня.

— Почему?

Я отгородилась от него ладонями с растопыренными пальцами. Он попятился еще, незаметно так попятился. И продолжал пятиться, взирая на меня с потусторонней отрешенностью. Отступая и удаляясь еще и еще. Потом на лице его появилась детская улыбка, и сомкнутые на моем сердце тиски сжались, выдавив из меня крик. Я приготовилась увидеть, как мое тело, мое собственное тело рухнет, и оцепенела, все так же держа руки на весу, пытаясь вспомнить что-то — уж и не знаю что, что-то печальное. Но все пересиливал охвативший меня ужас. Он преследовал меня, без всяких усилий прятал от меня это что-то, которое в свою очередь пыталось от него укрыться. Отчаявшись найти, я стала звать:

— Хаким, Хаким.

Я еще помню это отчаяние, вырвавшееся из моей груди, но не имею представления, чтó произошло потом и куда я отправилась. Ведь что-то наверняка произошло, я точно куда-то отправилась, а теперь я вернулась, я снова здесь. Это произошло несколько минут тому назад, но я озираюсь вокруг, ничего не узнавая, словно впервые попала сюда; мой взгляд останавливается на каждом предмете, скользит мимо и снова возвращается к нему, потом к другому, и это по-прежнему моя комната. Но Лабана уже нет. Напряжение отпускает меня. Тут сказать совершенно нечего. Он ушел, но чувство освобождения, которое я испытываю, не приносит никакого утешения.

Я погружаюсь в самые разнообразные мысли и вдруг перестаю воспринимать окружающее, захваченная одной из них. Она так же неожиданна, как и проблеск разума. Мои губы трогает улыбка. Представляю, как я сейчас выгляжу: женщина, которую таинственная победа, необъяснимым образом одержанная ею над столь же таинственным противником, вознесла на недосягаемую высоту над всем, что ей враждебно. Именно так: я защищена неуязвимо. И, как недавно в присутствии Лабана, но на сей раз не от ужаса, я прячу лицо в ладонях. Так жажду продлить это видение, что дрожу всем своим существом, и меня охватывает пожар.

Как ни старалась я его удержать — оно улетучилось! Ускользнуло от меня навсегда, навсегда, вернув меня к моим мыслям, в мою комнату.

Теперь я рассматриваю знакомые предметы обстановки. Каждый из них, освободившись от непроницаемой пелены царившего здесь неистовства, обрел прежнюю осязаемость, вернулся на привычное место. И я говорю себе: он приходил не для того, чтобы помучить меня. Эта мысль возникла во мне внезапно. Так ли, спрашиваю я себя. Но это сомнение сердце отмело быстро. Он не притронулся ко мне, даже не коснулся меня. Я говорю: Лабан. Говорю: мое сомнение.

Усаживаюсь на стул, на котором совсем недавно сидел Лабан. Мысль об этом едва не сдувает меня с места. Потом: «Нет», — говорю я вслух и принимаю позу ожидания, чувствуя, как лицо разглаживается спокойствием. Внезапно пахнуло детством, но нежданный подарок этот тает так же быстро, как и возник, и я вспоминаю тот миг, когда Лабан приблизил свое лицо к моему. Тотчас передо мной возникает Хаким, смеющийся над каким-то его, Лабана, метким словцом. Образ и интонация этого смеха. Его явственность. Я испуганно оборачиваюсь, ищу его по всей комнате. Ищу его и что-то еще, довольно долго ищу. И вижу маленькую девочку, которая изо всех сил обхватила ладошками голову отца, пытаясь добиться его внимания, но тщетно: он разговаривает только с другими. И это я. Гигантских размеров лес вокруг распахивает свои сумеречные крылья и расстилает их надо мной. В конце концов я призывно взмахиваю рукой. Приближается лицо. Это хорошее лицо. Я закрываю глаза. Раз я знаю, кто это, я могу закрыть глаза. Чья-то рука берет мою. О, она крепка: это точно он, моя рука отдается доверчиво. И я напрягаю, высвобождаю глаза. Вижу его лицо, созерцаю его окровавленный призрак. Крик наполняет чью-то грудь, но остается в ней пленником. Это моя грудь. Крик. Этот крик. Я слышала его.

Потом — мысль о Лабане, о том, что он какими-то своими путями может проведать о том, что я видела. И мне вдруг становится страшно. Я съеживаюсь, съеживаюсь до тех пор, пока сердце мое не погружается в неведомую глубину, не скрывается там все целиком, как и моя уверенность в том, что Хаким мертв.

И вот! Вот! Стук в дверь! Трепеща, я распрямляюсь, стою как вкопанная у этой двери, не сводя с нее глаз, и говорю себе: ни к чему было… Потом говорю:

— Войдите.

Си-Азалла говорит:

— Что с вами, мадам? Вы… вы так бледны.

Она не отвечает. Смотрит на меня. Она ожидала увидеть совсем не меня. Она словно бы сомневается в реальности моего существования.

— Вам нехорошо? Садитесь, прошу вас, вам станет полегче.

Какой же я все-таки неотесанный болван. Вовсе не это я должен был сказать. Нет, ты несправедлив, Азалла. Она продолжает молча смотреть на меня. В бархатных ресницах поблескивают, не падая, две слезинки.

Наконец она увидела меня, увидела, что это я. Я подбегаю к ней, беру за руку, пододвигаю стул. Она молча наблюдает за тем, что я делаю. Несогласно качает головой. Я недоуменно поднимаю на нее глаза, совершенно не понимая, что происходит.

— Только не этот стул, — выговаривает она.

Я хватаю другой. Усаживаю ее.

Потом я иду за стаканом и наполняю его водой из кувшина, поставленного для охлаждения на подоконник. Сую стакан ей в руки и заставляю выпить. Она лишь смачивает губы.

Я говорю:

— Ну как, вам получше?

Она утвердительно кивает. Я сажусь на стул напротив нее.

— Не стоит вам оставаться здесь, мадам.

Незначительность производимых мною звуков оставляет воздух в комнате недвижимым и безразличным. Но что-то понуждает меня продолжать, что-то более сильное, чем я.

— Тут вам одиноко, это не тот дом и не тот квартал, что вам нужны. Пока Хаким… Есть другие места, которые подошли бы вам лучше. Вот и доктор Бершиг считает, что вы могли бы…

Незначительность, ощущение тщеты. Что вообще можно сказать этой женщине, не испытывая при этом стыд за себя? Мне стыдно. Стыд охватывает меня все больше, по мере того как я говорю. Что бы я ни сказал. Что бы я ни собрался сказать.

— О, — произносит она.

Еле слышное «О» — вот и весь ее ответ. Саднящий стыд. Но, быть может, именно он придает мне немного мужества.

— Вам бы стоило подумать об этом, мадам. Нет, этот дом, этот квартал не для вас. У друзей доктора есть кое-что там, наверху, что вам наверняка подойдет.

Я не пытаюсь добиться от нее согласия. Просто стремлюсь выразить ей то, что чувствую.

— Собственно говоря, именно ради этого я и позволил себе вас побеспокоить и…

Бесцветным, почти не принадлежащим ей голосом она отвечает:

— Мне здесь не так уж и плохо, я привыкла.

— Во всяком случае, если вам что-нибудь понадобится…

Я умолкаю. Мне хотелось бы быть раздавленным толпой и найти покой под всеми этими топчущими меня ногами. Я высказал все, что должен был высказать, за исключением собственного бессилия. Я все сказал и теперь оглядываю комнату. Предметы — да, и предметы тоже — выражают испытываемую ими неловкость, не щадя меня, упрекая в полнейшей беспомощности. Но молодая женщина держится как прежде. Из того, что я ощущаю, вижу и слышу, это единственное, что есть чистого и безупречного. Словно бы никакая ненормальность и не отравляет атмосферу. Она безмятежна и, судя по всему, никаким вопросом не терзается.

— Я вроде бы приметил неподалеку некоего Лабана.

Я сказал это, лишь бы что-нибудь сказать: никого я на самом деле не видел. Но она, заслышав это имя, вздрогнула. Я говорю:

— Он был здесь? Навещал вас?

Я глубоко противен самому себе. Теперь, когда мне в голову пришла эта мысль, мне хочется знать ответ. Мне нужно его знать.

Она снова кивает, говорит «да» невыразительным голосом и с таким отсутствующим видом, что никак не скажешь, чтобы она вообще что-либо отвечала, чтобы она отдавала себе в том отчет.

— Да, — говорю я по ее примеру. — Он вышел сухим из воды, и он, вероятно, единственный, кому это удалось. Ни полиция, ни кто бы то ни было еще им пока не интересуются.

Меня осаждают сонмы, мириады мыслей. Ох уж эти мысли, догадки, предположения! Одно гнусней другого. Ничего удивительного для того, кто меня знает.

Догадалась ли она о том, что во мне творится? Сделав над собой усилие, она выходит из прострации. Говорит:

— Он заходил просто так. Он привык. Так давно уже сюда ходит.

Я встаю и подхожу к ней.

— Заклинаю вас, мадам! О, только не сердитесь на меня за то, что я сейчас вам скажу. После… как бы это сказать? С тех пор как исчез ваш муж, Лабан наверняка уже далеко не тот, что был. Вы не знаете — вернее, мы не знаем, да-да, именно, мы не знаем, чем он был до того, как Хаким Маджар взял его под свое покровительство. Ведь вам небезызвестно, что эта страна прошла через ужасную войну, войну, в водоворот которой этого парня затянуло, как и многих других, еще подростком. Да-да, он был тогда еще совсем ребенком. Что к этому добавить? Вы и сами понимаете, что из этого могло выйти. А теперь вдобавок еще и это несчастье. О Господи, на что он сейчас только не способен! Это никому не известно. И никому никогда не станет известно. Так что самая элементарная осторожность…

Слушая меня, она становится все бледнее и бледнее.

— Что с вами, мадам?

Застыв на стуле, она снова покачивает головой, но еле-еле, давая понять, что с ней все в порядке. Однако губы ее непроизвольно шевелятся, поначалу совершенно беззвучно. Потом до меня доносятся — или мне это только кажется? — слабые, как дыхание, слова:

— Хаким не умер. Не надо говорить…

Я шлепаюсь на ближайший стул.

— Что вы сказали?

— Нет-нет, ничего, я… Простите меня.

Я наблюдаю за ней. Думаю: ее надо по возможности деликатно, но во что бы то ни стало отсюда забрать. Я слышу свой голос:

— Поверьте мне, вам нужно переехать. Там, в Эль-Калаа, вам никто не будет досаждать. У вас есть друзья, не забывайте это.

Теперь я знаю, что на большее рассчитывать нечего и никто, ми один человек в мире, большего бы здесь не добился.

— Если вы не будете возражать, я зайду еще. Надеюсь, к тому времени вы примете решение.

Горе переживают всегда в одиночку. Мои слова, подобно подстреленным птицам, падают замертво, едва вылетев изо рта.

Пока я иду к двери, она глядит на меня с таким же видом, какой был у нее, когда я пришел. Внезапно, словно в порыве безумия, она вскакивает и прыжком оказывается передо мной. С очевидным намерением преградить мне путь она вытягивает руку, именно это она пытается сделать и… не находит что сказать. Не завершив движения, она стоит, упершись ладонью в дверной косяк, и вскоре рука ее сама собою падает, повисает вдоль бедра. Я терпеливо смотрю на нее.

Тогда она говорит, и я снова едва узнаю ее голос:

— Да, я подумаю об этом.

Что? Что я мог сделать? Стыд. Стыд. Стыд и мерзость. И Господь видит все это.

Не знаю, как я спустился, как оказался на улице. Я не могу покинуть старый город, меня удерживает в нем какая-то мысль — быть может, мысль о том, что мне надлежит сделать тут что-то еще, но я уже не помню, что именно, и сворачиваю, углубляюсь в хитросплетение этих улочек. Я знаю, что должен исследовать этот лабиринт, в котором можно спрятать, похоронить все что угодно. И веду за собой приставших ко мне угрюмых, отчаянных псов.

Потом я смеюсь. Смеюсь над самим собой. Говорю: надеяться отыскать во всем этом Лабана? Куда легче сказать, чем выполнить. И все же я продолжаю шагать наугад, полагаясь на свое везение. Но у меня нет ни малейшего представления не только о том, куда идти, где искать, но и о том, чтó я ему скажу, если даже сумею на него набрести.

Толпа с предательски медлительными завихрениями течет в серых сумерках вдоль цирюлен, харчевен, суконных и мясных лавок, тесня и сжимая меня. Ларьки выдаются аж на мостовую. Я взираю на них, взираю на небо, потом на все это кишение с безмятежной уверенностью в том, что моя игра проиграна.

Марта говорит:

Наступающий вечер подобен световой шали. На тот же стул садиться не хочется. Сажусь на тот, где был Лабан. Я порываю с временем. Да будет мне это позволено. Я обрекаю его на неподвижность. Спускается ночь, это ее час; ночь-кровопийца, ночь-упырь. Она окружает меня со всех сторон. Призывные выкрики, переходящие в речитатив, и какие-то безнадежно одинокие, заунывные голоса. Неразборчивый, гнусавый ропот ночи. Я приготовилась ждать и теперь начинаю. Я принадлежу ему. Я начала ждать. Причина, по которой я не хочу этого говорить, состоит в том, что если я скажу, пусть даже только себе самой, то узнаю, что это неправда, что есть и другая. Это я уже знаю, я могла бы с точностью чуть ли не до секунды указать время, когда я обнаружила, что это неправда и почему я не хочу этого говорить, пусть даже только себе самой. Пока это длится — а это может длиться довольно долго, — говорить еще совершенно нечего. А когда это кончится — что ж, тогда говорить тоже будет уже нечего. Какая еще нужна причина, какое еще объяснение, если ты прожила подле другого человека так долго, что всякое знание бессмысленно? И совершенно неважно, что лежит в основе этой правды, этой пустоты: выстрел или что другое, и существовало ли это вообще.

Маджар говорит:

Она приникла головой к моей груди и так застыла. Я медленно, осторожно погладил ее волосы — там, где электрический свет рассыпал рыжие искорки. Этот свет, эти искорки, а еще усталость и борьба, которую она вела, чтобы ей не поддаться, делали кожу ее лица прозрачной, высвечивали ее изнутри. Я сказал:

— Ты засыпаешь на ходу. Тебе надо лечь.

— Нет.

Мужественно превозмогая дремоту, она добавила уже более отчетливым голосом, в который наваливающейся на нее сонливости все же удалось вплести причудливую интонацию:

— Это все, что ты хочешь мне сказать?

Я увидел, как она, по-прежнему уткнувшись лицом мне в грудь, улыбается. Я любовался ее профилем, освещенным этой улыбкой, которая отвечала на какие-то ее мысли. Я вернул ей ее вопрос:

— Ну а ты? Это все, что ты хочешь мне сказать?

Она лишь продолжала улыбаться.

— Несмотря на то, что может случиться, — сказал я, — и о чем нас предупреждают на все лады?

Мы говорили о разных вещах, но это она понимала, и я тоже. Она сказала:

— Несмотря ни на что. Я не знаю, куда ты идешь, но я пойду за тобой. Даже если это никуда. Я пойду за тобой.

Каждый из нас знал, чтó имеет в виду другой. Я засмеялся — пожалуй, громче, чем следовало:

— Куда мы идем!

— Главное, чтобы мы пошли туда вместе.

Я снова провел рукой по ее волосам. Я почувствовал, как моя тревога передалась ей, подобно электрическому току. Я не отнял руки, я продолжал ее гладить. И чувствовал ток доверия, который она возвращала мне.

— Это опасно, — сказал я.

Она запрокинула голову и заглянула мне прямо в глаза.

— Я верю в тебя.

Побежденный более нежной, более хрупкой ее красотой, в которой дремота уже принялась сглаживать черты, выявлять два ее лика, ребенка и женщины, накладывающихся один на другой поверх пронесшихся лет, созерцающих себя друг в друге и являющих взору свое двойное очарование, двойную тайну, из коих очарование ребенка, тайна ребенка отнюдь не менее волнующи, чем женщины, сраженный загадочной улыбкой, которая бродила по ее лицу, я думал: вот она, самая большая тайна.

Я сказал:

— И все-таки ты засыпаешь на ходу. Давай-ка ложись.

Тогда она потупилась. Продолжая держаться за меня обеими руками, она двинулась, когда двинулся я. Мы вошли во вторую комнату, нашу спальню. Там она слегка отстранила меня и окинула лукавым взглядом. Глаза ее туманились хмельком.

— Ты и в самом деле хотел дать мне понять, что расстанешься с нищенствующими братьями?..

Тут она умолкла, не находя слов. Ее неудержимо тянуло в сон. Больше для себя, нежели для нее, я сказал:

— Я сделаю это.

Она все-таки уловила мой ответ, глаза ее распахнулись.

— Не нужно! Я с этим никогда не соглашусь! Никогда!

Последние слова она пробормотала еле слышно, веки ее хлопнули два или три раза, пока не сомкнулись совсем. Я подхватил ее. Она спала.

Обняв ее, я расстегнул молнию у нее на спине и осторожно стянул с ее хрупких плеч платье. Оно соскользнуло на пол.

Она вновь заговорила безликим голосом, рассказывая о чем-то непонятном. Я поднял ее на руки и уложил на постель. Там я продолжал ее раздевать, снял с ее ног сандалии. Она надела их, потому что к нам приходили друзья: так-то она предпочитает ходить дома босиком. Дыхание ее было ровным, редким. Я потушил свет и вытянулся рядом с ней, открыв глаза в темноту. Уханье совы наполняло собою ночь. Под это уханье я и уснул, говоря себе голосом, который уже не был моим: черная сова, обращенный назад черный взгляд, теперь я вхожу в тебя игрушкой великого смысла. По земле лениво стелется запах сухих трав. Вокруг лишь сероватая безмятежность просторов. Настоящее начало воспламенять глухие копи ночи. Теперь я живу в тебе, неведомая ночь, могущественная владычица.

И тут раздается другой голос, осторожный, осмотрительный, но и решительный, упрямый голос, который не остановится, более того — откажется остановиться, особенно под тем надуманным предлогом, что он, дескать, уже сказал свое последнее слово. Голос, который словно бы изобрел вечность и хочет потратить ее всю на то, чтобы рассказать свою историю, но который, в сущности, повествует лишь о самом себе. Перемежаемый остановками и паузами, потому что ему, привыкшему к своей уединенности, ни к чему спешить, раз он уже столько ждал; а еще потому, что говорить или не говорить — это в конечном счете сводится к одному и тому же, и вдобавок вовсе не необходимому, когда это знаешь.

Я падаю. Куда? Я узнал бы это, если б вернулся. Но кто падает, не возвращается.

Возвращается. Снова падает.

В чем секрет? Его нет. Отпраздновать торжество. Перепрыгнуть через барьер и бежать. Пусть размотается кокон. Пусть произойдет со мною нечто, что я перестану ощущать, по мере того как оно будет происходить.

Примечания

1

Маленький низкий столик. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Перевод Мориса Ваксмахера.

3

Сладкий напиток.

4

Перевод Мориса Ваксмахера.

5

Белое покрывало алжирской женщины из целого куска широкой шелковой ткани.

6

Французские поселенцы.

7

Вьющееся декоративное растение семейства ночецветниковых с крупными фиолетовыми листьями.

8

Пересыхающее русло реки.

9

Благословение господне (араб.).

10

Старинная мера сыпучих тел, равная 12,5 литра.

11

Отдыхайте! (араб.)

12

Смесь индийской конопли и табака.

13

Прощайте! (исп.)

14

Город во Франции (департамент Верхняя Савойя), неподалеку от границы со Швейцарией (к югу от Женевы).

15

Свободная зона — часть территории государства, находящаяся вне таможенных кордонов и имеющая особый административный статус.

16

Писатель и философ Ж.-Ж. Руссо (1712–1778) родился в Женеве во французской протестантской семье.

17

Философское понятие, означающее внутреннее присущее предмету, явлению или процессу свойство, закономерность.

Content

Мухаммед Диб

КТО ПОМНИТ О МОРЕ

ПЛЯСКА СМЕРТИ

БОГ В СТРАНЕ ВАРВАРОВ

Книга первая

1

2

3

Книга вторая

1

2

3

Книга третья

1

2

3

4

ПОВЕЛИТЕЛЬ ОХОТЫ

Книга первая

Книга вторая

Книга третья

Примечания