Сакральная связь. Антология мистики

«Мы не можем исключить литературу ужасов из духовной жизни современного человека – как не можем исключить чувство страха из нашей психики. Эта литература помогает нам заглянуть глубже в себя, разобраться: кто и что мы есть? Где проходят границы наших возможностей? Что мы знаем о себе и об окружающем мире? Иными словами, эта литература выводит нас на вечные вопросы, всегда волновавшие искусство».

В. Гопман

«Лучшие произведения, написанные в русле этой традиции, доказывают, что литература об ужасном, сверхъестественном – литература серьезная, значительная, нужная всем категориям читателей».

Стивен Кинг

Издательский дом «Флюид ФриФлай» выражает благодарность Ивану Масту за помощь в издании серии

© Е. Пучкова, перевод, 2016

© ИД «Флюид ФриФлай», 2016

Чарлз Брокден Браун

Сакральная связь

Родом я из графства Арма. Мои родители были зажиточными крестьянами и сумели дать мне начальное образование. Я, несомненно, пошел бы по их стопам и всю жизнь возделывал бы скудные поля, если бы не один случай, который я долгое время считал самой большой удачей в моей жизни, но теперь расцениваю как злостный умысел приспешников преисподней и первоисточник всех моих бед.

Ферма отца была частью владений человека, проживавшего в Дублине, куда он переселился насовсем, оставив поместье на попечение управляющих и слуг. Разбогател он благодаря удачной женитьбе. Благосостояние молодой жены служило лучшей рекомендацией в глазах мужа (для которого роскошь и положение в обществе были главными приоритетами), но разумные люди находили, что богатство – наименьшее из достоинств этой леди.

Несколько лет они прожили вместе. Если их союз вконец не испортил ей жизнь, то лишь благодаря ее редкому уму и самообладанию. Во всех своих поступках она руководствовалась велениями долга, в то время как ее муж, не ограничивая себя ни в чем, предавался разгулу и пагубному расточительству. Он был средоточием всех грехов, проистекающих из сочетания большого богатства и неправильного воспитания.

К счастью для его жены, он не задержался на этом поприще надолго. Узнав об измене любовницы, содержание которой стоило ему двух третей состояния, он пришел в ярость и послал сопернику оскорбительное письмо. Неизбежная в таких обстоятельствах дуэль закончилась его смертью.

Избавившись от унизительных и тягостных обязательств несчастливого брака, независимая вдова воспользовалась вновь обретенной свободой, чтобы жить в согласии со своей совестью, сохраняя и приумножая остатки состояния и тратя деньги на добрые дела. Ее планы подразумевали и посещение принадлежавших ей отдаленных имений.

Приехав на ферму моего отца, она зашла к нам в дом. Я был тогда еще ребенком, активным и смышленым, что пришлось ей по вкусу, и она решила взять меня на воспитание. Мои родители с радостью согласились на ее предложение. Так я оказался в столице.

У владелицы имения был сын моего возраста, и ее план состоял в следующем: если нас с ним будут растить и воспитывать вместе, то я привяжусь к своему юному господину, а когда мы вступим в пору возмужания, он обретет во мне преданного и умного вассала. Мы оба учились с удовольствием, но меня обучали выборочно, полагая, что некоторые дисциплины не нужны человеку моего положения и достатка. Однако и многое из того, что я изучал, моя благодетельница, будь она по-настоящему проницательна, сочла бы несовместимым с моим рабским положением. Чем глубже я погружался в историю и естественные науки, чем яснее мыслил, чем более утонченным становился мой вкус, тем настойчивее прорастали во мне свободолюбие и нетерпимость к нищете и рабству.

Годы детства и отрочества миновали, и госпожа решила отправить сына на континент для продолжения образования и приобретения надлежащих манер. Этот молодой человек обладал незаурядными способностями, а все его недостатки были следствием того образа жизни, который он вел благодаря солидному состоянию матери. Она окружила сына вниманием и заботой, мечтая лишь о том, чтобы он стал полезным членом общества. И, поскольку его достоинства были неоспоримы, он оправдывал ее надежды, но даже материнская любовь не смогла уберечь его от пороков, изначально присущих людям его круга, и тех, что проистекали от зрелища всеобщей развращенности.

Глупо было бы утверждать, что я не извлек максимум пользы из предоставленной мне возможности получить хорошее воспитание и образование. Как бы там ни было, но я не разочаровал госпожу в ее ожиданиях на мой счет. Я действительно искренне привязался к ее сыну и проникся глубоким уважением к ней самой. Сила воспитания сказалась и в том, что я всецело доверял моей наставнице. Недостатки, во многом схожие с недостатками ее сына, были свойственны и мне, однако зачастую, из-за моего низкого происхождения, их воспринимали как достоинства, благодаря чему в сравнении с ним я выигрывал – ведь пороки раба не так ужасны, как грехи повелителя.

В качестве приближенного вассала я должен был сопровождать молодого господина в путешествиях. Мои моральные принципы как нельзя лучше подходили для этой роли. Я старался служить ему верой и правдой, не помышляя о другой стезе. И все, что я делал, было исключительно в его интересах, а не напоказ. Если, несмотря на всю мою привязанность к нему, меня терзали сомнения, что предпринять в том или ином случае, я мысленно прибегал к помощи его матери, задаваясь вопросом, как бы в такой ситуации поступила она. Госпожа, наставница, покровительница, она не раз говорила мне, что доверяет моему суждению и моей честности. А прощаясь, не скрывала материнских слез, и не все они были вызваны расставанием с сыном, толика ее печали и нежности предназначалась и мне.

В течение всего времени, что мы провели на чужбине, я повсюду следовал за моим господином и регулярно переписывался с его матерью. Главной темой этих писем конечно же был ее сын. Я считал своей привилегией и даже долгом беспристрастно оценивать его поступки и, вне зависимости от моих собственных эгоистических соображений, высказывал свое мнение всякий раз, когда это могло принести пользу. Каждое письмо в Дублин, особенно те письма, в которых я позволял себе свободно критиковать его поведение, он с моего разрешения просматривал. Потворствуя его слабостям или не обращая на них внимания, я бы изменил сам себе – ведь моя обязанность в том и заключалась, чтобы ничего не замалчивать и прямо выражать свои чувства. Юноша, несомненно, был благороден, но ему не хватало твердости. То, что он поддавался иным искушениям, человек менее взыскательный, нежели ваш покорный слуга, счел бы вполне простительным, а в иных случаях даже похвальным. Я же должен был предупреждать его о возможных последствиях тех или иных действий и свое временно сообщать обо всем его матери.

В конце концов ему надоели мои наставления. Причем, чем справедливее была критика, тем с большей нетерпимостью он ее воспринимал. С каждым днем его все сильнее тяготило мое общество, и в результате он решил со мной расстаться.

Мы разошлись, но не затаили друг на друга обиду. Я не потерял его уважения. В письмах домой он воздавал должное и прямоте моего характера, и усердию в службе. Отставка не пошатнула и моего благополучия, ибо в глазах его матери этот случай стал лишь еще одним подтверждением незыблемости моих принципов.

И она оказала мне честь, приняв меня в свою семью. О чем еще можно было мечтать?! Я хорошо знал характер госпожи и мог не опасаться с ее стороны капризов или несправедливости. Не допуская никакой «родственной» фамильярности, я, тем не менее, относился к ней как сын. Безоговорочно полагаясь на мое благоразумие и честность, она доверила мне должность управляющего всеми ее городскими владениями и поручила расплачиваться с прислугой; я также должен был помогать ей подбирать работников и присматривать за ними. Хотя меня с детства готовили к рабской участи, я все же не знал в полной мере сопряженного с этим зла. Такая почти безграничная независимость, какой пользовался я, была доступна лишь самым свободным членам общества. Более того, облеченный властью распоряжаться деньгами и платить жалованье, я ощущал, как растет мое чувство собственного достоинства. Арендаторы и должники госпожи были в каком-то смысле и моими арендаторами и должниками. В обращении с ними я старался проявлять справедливость и мягкость. Все, кто служил в ее обширных и богатых владениях, подчинялись мне. К тому же у меня появилось свободное время, а моего заработка вполне хватало и на самообразование, и на развлечения.

Естественно, я был доволен своей жизнью. Но, помимо этого, хотя, казалось бы, о чем еще мечтать, в лице госпожи Лоример, благодаря тем отношениям, которые сложились между нами, я имел дополнительный стимул радоваться жизни.

Как подступиться к этой теме? Как описать дары судьбы, позволившей мне познать бесценность подлинных чувств любви и страсти во всем спектре их непередаваемых красок, чтобы потом я все разрушил и уничтожил? Впрочем, не мне себя жалеть. Пусть эта исповедь усугубит мои страдания. Я заслужил их и должен смиренно принять самое суровое наказание.

Никто лучше меня не расскажет о достоинствах госпожи. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы восхититься ее красотой и благородством манер. Те, с кем она общалась ближе, испытывали к ней любовь и глубокое уважение. Возраст не изменил ни ее фигуру, ни цвет лица, ни бархатистость кожи, ни тем более присущее только ей выражение сладостного покоя и живости ума. Неизменная благожелательность светилась у нее во взоре. Она жаждала творить добро и постоянно искала любую возможность для этого, мысленно представляя, сколько счастья принесет ее благодеяние, либо воображая сцены бедствий, которые сумеет предотвратить. Она была способна растрогать даже самых черствых людей, очаровать даже самых развращенных циников, давно не способных ни на какие чувства.

Случайный гость мог наслаждаться беседой с ней, мог восхититься прямотой ее высказываний, богатством красноречия и безупречным поведением. Но лишь я, живя с ней под одной крышей, знал всю меру ее постоянства в делах и суждениях, ее неисчерпаемую искренность, заразительную веселость и милосердие. Лишь я наблюдал ее ежедневно, в болезни и здравии, видел, как она управляет великим инструментом добра и зла – деньгами, сколько сил отдает воспитанию сына. Лишь я знал всю ее родню и прислугу… – так кто лучше меня мог оценить ее достоинства?

Общались мы часто, но наши встречи проходили не совсем обычно. Обязанности службы предписывали мне являться к ней регулярно, чтобы излагать в подробностях все дела, по которым она принимала решения и давала указания. Во время таких визитов она своим обращением со мной как бы подчеркивала мое особое положение в сравнении с остальными, хоть я и был низшего звания, – на моем месте любой другой мог бы сделать далекоидущие выводы. Конечно, ни о каком равенстве не шло и речи, но не было и высокомерия госпожи – только бесконечная любезность и снисходительность.

Она без стеснения советовалась со мной по всем финансовым вопросам, прислушивалась к моему мнению, и после тщательного обсуждения мы вместе решали, как правильнее поступить. Закончив все насущные дела, я обычно сразу не уходил. Удержать меня или отпустить – зависело от нее, но, если обстоятельства позволяли, она могла завязать со мной долгую беседу. В силу моей безграничной преданности и благонадежности, меня ей не нужно было опасаться, а потому я, как никто другой, подходил на роль ее домашнего исповедника, хотя, разумеется, законы общества, которому она принадлежала, накладывали целый ряд ограничений на ее откровенность. Впрочем, в общении со мной таких ограничений было гораздо меньше, чем в разговорах с кем-либо иным. Из наших бесед я немало узнал о ее отношении к окружающим, о ее взглядах, ее чувствах к сыну и о многом таком, чем делятся обычно лишь с родственниками и близкими людьми. Конечно, мое особое положение в доме способствовало искренности миссис Лоример, но еще большее значение имели ее почти материнское чувство ко мне, врожденная простота и доверчивость. Она тщательно расписывала каждый день, уделяя много времени на благие дела. В свой круг допускала лишь тех, в чьей порядочности и одаренности не сомневалась, – вне зависимости от их положения в обществе. И, тем не менее, этот круг был весьма широк, а ее вечерние приемы – изысканны и исполнены всем тем, что возвышает чувства и дает пищу уму. Обладая невероятной притягательной силой, миссис Лоример неизменно оказывалась в центре внимания, но ее великолепие не было показным, а серьезность – надменной. Я, в силу своего положения, не имел доступа в этот избранный круг, что отчасти восполнялось нашими с ней беседами наедине. Она с удовольствием рассказывала мне обо всем, чему я не был очевидцем, передавала содержание разговоров, живописала характеры. Причем делала это с незаурядным актерским мастерством, что добавляло красок той ценной интересной информации, которую она сообщала. Была в наших беседах и некая странная цикличность. Каждый раз мне казалось, что еще одна встреча с миссис Лоример ничего уже не может добавить в плане моего отношения к ней, но на следующий день я сознавал, что новые грани уважения и благодарности, которые я открывал в себе, неизмеримо ярче прежних, а ее совершенство затмевает тот образ, что восхищал меня вчера. Я и помыслить не мог о каком-либо изменении в моей жизни. Даже малейший намек на то, что это возможно, вызывал у меня острое беспокойство. Ради нее я готов был пойти на любые жертвы. Чтобы оплатить долг благодарности миссис Лоример, мне не хватило бы никакого времени. Между тем долг мой с каждым днем возрастал, и если тревожные мысли периодически посещали меня, то их источник был именно в этом.

Мне не составляло труда добросовестно исполнять свои обязанности. Особых заслуг я не имел, и никаких значительных испытаний не выпало на мою долю. Так пролетели дни невозвратной юности. Дурное влияние обошло меня стороной. Я не поддался ни чувственным соблазнам, ни тяге к разгульной жизни, которая нередко затягивает в свои сети молодежь. Моя жизнь протекала среди изобилия и блеска. Ни в чем не нуждаясь, я накопил достаточно средств, чтобы не опасаться непредвиденных обстоятельств и обеспечить себе скромный достаток. Неплохие способности позволили мне стать настоящим интеллектуалом. Репутация у меня была безупречная. У друзей госпожи я пользовался доверием, и не только вследствие ее рекомендаций, но и благодаря тем услугам, которые – спасибо судьбе! – имел возможность оказывать многим из них.

У миссис Лоример был брат-близнец. Природа создала их по одному образу и подобию. Сходство было просто невероятное. В младенчестве и раннем детстве их не могли отличить друг от друга. Да и потом, при поверхностном взгляде, многим казалось, что единственное различие между ними – это принадлежность к противоположным полам. Однако проницательный наблюдатель не согласился бы с таким суждением. Менее всего они были похожи в отношении привычек и чувств. Словно природа затем и создала их, чтобы посрамить распространенные теории, сводящие все к внешности и инстинктам, игнорируя среду и обстоятельства. Между тем материал и форма могут быть одинаковыми, а внутреннее наполнение и цели – разными. Вероятно, и умственные задатки брата и сестры изначально были схожи, но в одном случае руководящей силой стало добросердечие, в другом – стремление к разрушению и преступные наклонности.

Для миссис Лоример Артур Уайетт, так звали ее брата, всегда был объектом сестринской заботы. Всю его жизнь она всячески способствовала тому, чтобы он был счастлив. Но ее любовь неизменно наталкивалась на жестокую и неумолимую ненависть. Он являл собой исключение из всех правил, которыми мы руководствуемся в наших суждениях о человеческой натуре. Его греховность не имела аналогов – казалось, что в нем воплотился сам дьявол. Он был средоточием всех пороков, без малейшей тени раскаяния, обычно почти неизбежно сопутствующего даже самым тяжким из прегрешений. Он наслаждался черными деяниями, словно бы олицетворяя неприкрытое чистое Зло. И радость его была пропорциональна глубине тех бедствий, что он причинял.

Сестра – легкая мишень для его злой воли – сполна ощутила это на себе. Он прекрасно знал, что она почитает за наивысшее счастье, и потому мог проводить над ней свои ужасные эксперименты с наибольшей надеждой на успех. Для ее родителей – богатых и занимавших высокое положение в обществе – замужество дочери было предметом особого внимания. Вступление в брак – событие, непосредственно влияющее на счастье и расположение духа, и столь важный шаг следует делать, имея свободу выбора и полагаясь на собственное мнение; к сожалению, чем знатнее и обеспеченнее люди, тем чаще нарушают они это правило.

Госпожа сама сделала выбор, но с оглядкой на общепринятые представления – она не могла допустить, чтобы личные пристрастия влияли на ее поступки. Натурам добродетельным забота о счастье ближних, пусть даже ложно понятая, зачастую мешает действовать в собственных интересах. Выбор дочери не отвечал требованиям родителей, для которых нравственные качества будущего зятя значили куда меньше, чем соображения благосостояния и престижа.

Что касается ее брата, то его привлекали лишь роскошь и власть. Если кто-то понимал счастье иначе, он считал это просто недоразумением. Такие понятия, как любовь и дружба, были для него не более чем химерой, он полагал, что люди разумные с приобретением жизненного опыта рано или поздно избавляются от подобных заблуждений. Но он также знал, что сестра упрямо держится за эти фантомы, черпая в них радость и вдохновение, и что лучший способ испортить ей жизнь – лишить ее того счастья, которое они даруют. Задавшись целью помешать исполнению ее желаний, он прибег к помощи ограниченных и лицемерных родителей, коих нетрудно было убедить воспрепятствовать браку сестры, для чего требовалось, чтобы они отписали ей лишь малую часть обещанного наследства. А ведь речь шла о ее счастье и счастье того, кому она отдала свое сердце. Необходимо было сделать все возможное, дабы ослабить влияние брата на родителей или склонить его на свою сторону. Зная остроту ее ума и то, какую власть порой имеют слезные мольбы дочери и сестры, я полагал, что она в состоянии добиться своего. Любые препятствия были бы преодолимы, направь она всю энергию, все силы на то, чтобы разрушить их, тем более когда от этого зависело ее будущее, и потому я никак не мог поверить, что она до конца боролась за свое счастье.

Казалось бы, выбор был сделан. Но, отклонив ее избранника, ей навязали брак с другим человеком, в незыблемости репутации которого не сомневался никто, кроме нее. А на отвергнутого семьей возлюбленного госпожи посыпались самые изощренные оскорбления и мучения, какие только можно вообразить. Артур Уайетт употребил всю свою хитрость и жестокость на то, чтобы поставить под удар его честь, его свободу и даже его жизнь.

Отношение миссис Лоример к ее избраннику в результате этих несправедливых нападок и подлых интриг не изменилось, но сам он был на грани помешательства и отчаяния, в которые ввергла его любовь к ней, и она приложила немало усилий, чтобы успокоить его.

В конце концов ему пришлось уехать из страны, поскольку все ее попытки направить злую волю брата в иное русло оказались тщетными. Родители умерли прежде, чем сказались последствия причиненного ими зла, однако поведение сына было достаточным возмездием им за попустительство. Баловень семьи, он пользовался всеми преимуществами своего происхождения, но его поступки свидетельствовали о презрении к предкам и грозили запятнать доброе имя прославленного древнего рода. После смерти отца и матери большая часть их огромного состояния перешла к нему, и он, предавшись игре и разврату, довольно быстро все промотал. Его распутство, поначалу утонченное, постепенно приобрело самый низменный характер. Сестра пыталась вернуть его к достойной жизни, но вскоре поняла, что это запоздалое и бесполезное занятие. Даже ее привязанность он сумел обратить на пользу своему эгоизму. Она руководствовалась лучшими побуждениями. И не слабость стала причиной того, что ей долго не удавалось вырваться из плена обманчивых иллюзий. Просто, чтобы вынести верное суждение в отношении ее брата, жизненный опыт, основанный на общечеловеческих ценностях, был бесполезен. Но никакая сестринская любовь не могла держать ее в заблуждении вечно. Врожденное стремление к справедливости одолело пристрастность. И когда, покинув игорный дом, он пустился во все тяжкие, когда им наконец занялось правосудие, приговорив его к ссылке, когда понадобилось ее заступничество и все понимали, что с таким положением в обществе и с такими средствами ей не составит труда добиться для осужденного помилования, когда и он сам, и родные, и друзья, и даже посторонние люди умоляли ее помочь ему, она осталась непреклонной. Слишком хорошо ей было известно, насколько он развращен и порочен, слишком много времени было упущено, пока удалось осознать, что его испорченность неисправима, а потому она понимала, что ссылка – чересчур мягкое наказание для такого негодяя, как он, и настоящие друзья должны только радоваться, что больше не нужно опасаться его злостных интриг. Как только надежда на ее помощь окончательно испарилась, он явил всем свою подлинную сущность, поклявшись, что жестоко отомстит сестре и что месть его будет кровавой. А слов он на ветер не бросал. Зная его характер, не приходилось сомневаться в том, что ее жизни действительно угрожает опасность. Но судьба распорядилась иначе. Вскоре пришло известие, что преступники учинили мятеж на корабле, державшем курс к месту, где им предстояло отбывать наказание, и что в завязавшейся драке брат миссис Лоример был убит.

Среди множества подлых деяний Артура Уайетта не могу не отметить обольщение молодой девушки, чье сердце он разбил своим вероломством, оставив ее с новорожденной дочуркой на руках. Девушке недолго суждено было радоваться материнству. Она умерла, сломленная отчаянием и нищетой. Отец был безразличен к судьбе ребенка. Малышку отдали на воспитание служанке, которая, к счастью, в надежде на обещанное вознаграждение, хорошо заботилась о ней, не позволяя себе быть жестокой или недобросовестной с маленькой сиротой.

Миссис Лоример отыскала девочку и взяла под свою опеку. Она воспитала ее как родную дочь. Не только узы родства и привязанность объединяли их. Если внешнее сходство брата с ней носило ущербный характер, то племянница была ее подобием во всех отношениях. Помимо возраста, ничто их не различало. Миссис Лоример относилась к племяннице не просто как к дочери, а как к драгоценному дару, осветившему ее жизнь. О счастье своей Кларисы она пеклась с большим пылом, чем о счастье собственного сына. Его добродетели были не так очевидны, да и такой доверительности, как с дочкой, с сыном в принципе не могло быть.

Обеспокоенная будущим Кларисы, миссис Лоример не раз мечтала выдать ее замуж за своего сына, ибо видела немало преимуществ в их браке, о котором пока можно было только мечтать. Слишком от многих непредвиденных обстоятельств это зависело. Она сомневалась, достоин ли Кларисы ее сын, а если достоин, то нравятся ли они друг другу. Ведь оба, выбирая себе спутника жизни в соответствии со своим вкусом, вполне могли не оправдать ее ожиданий. Время должно было рассеять эти сомнения. А до тех пор ей оставалось лишь заботиться о сыне и племяннице, внушая им добродетель и мудрость.

С годами ее надежды потерпели крах. Сын не избежал свойственных молодости ошибок. К тому же нельзя было не заметить, что отношения брата и сестры не переросли в нечто большее. Я знал, что беспокоило госпожу, и, на мой взгляд стороннего наблюдателя, союз этот был утопией. О Кларисе я мог судить с полным на то основанием. В силу юного возраста и чувствительной натуры я был подвержен женским чарам. Мы вместе играли в детстве. В более зрелые годы вместе учились и развлекались. Подобная близость таила в себе вполне понятную опасность, но до поры до времени мне удавалось ее избегать.

Я считал, что пропасть в нашем социальном положении – непреодолимая преграда на пути любого моего желания, как если бы нас разделяли пространство и время.

Такова была ситуация накануне путешествия, в которое мы отправились с ее братом. Клариса косвенно участвовала в моей переписке с госпожой. Она прочитывала все, что я писал, и нередко ответные письма содержали несколько строчек, выведенных ее рукой. А когда я вернулся, опасность, не столь ощутимая вдали от нее, вновь обрушилась на меня с еще большей силой. Между тем несколько соискателей руки Кларисы успели заявить свои притязания и были отвергнуты. Но так как ни один из них не относился к числу «завидных женихов», в том, что Клариса им отказала, никто не усмотрел какой-либо затаенной привязанности.

При встрече она поприветствовала меня сердечно и вместе с тем – с чувством собственного достоинства. Очевидцы не смогли бы заметить в ее отношении ко мне превосходства, продиктованного различием в нашем благосостоянии. И хотя ее радость имела некоторый оттенок нежности, даже самый суровый блюститель нравственности не усмотрел бы в этом повода для укора или подозрения.

За год, что прошел после моего возвращения, в душе у меня зародились новые, необъяснимые чувства. Мне не сразу удалось понять, в чем причина их возникновения, но сила этих чувств росла так стремительно, что я недолго пребывал в неведении. Осознание происходящего встревожило меня, и все же я сумел собрать волю в кулак. Любые надежды должны были угаснуть, если трезво задуматься, куда они могут привести. Однако под влиянием, казалось бы, незначительных событий мое самосознание менялось. От взгляда, брошенного на Кларису, от малейшего упоминания о ней приходили в движение те самые новые мысли и чувства, которым она была причиной. Прерванный разговор или несостоявшаяся встреча бросали меня в жар и наполняли трепетом. Но я держался, и спокойствие мое пока не было ощутимо поколеблено. Без болезненного взрыва эмоций я мирился с мыслью, что она выйдет замуж за другого, и хотел лишь, чтобы выбор ее был удачным и разумным.

Вот только вечно оставаться такими мои мысли, увы, не могли. Постепенно они становились все более пылкими и томными. Все чаще возникал перед моим мысленным взором образ Кларисы. Ее очарование усиливалось неким безымянным, не поддающимся определению чувством. Когда оно меня настигало, я забывал обо всем, чтобы всецело отдаться ему. Восхитительный румянец на лице Кларисы, ее выразительные черты и мелодичный голос буквально околдовывали меня, будоража фантазию. Очнувшись от раздумий, я порой обнаруживал, что мои щеки влажны от неподвластных мне слез и невольные вздохи вырываются у меня из груди. Образ Кларисы завладевал мной не только в часы бодрствования, но вторгался и в мой сон. Я не мог больше наслаждаться безмятежным отдыхом. Пленительные грезы не давали мне спать.

Нетрудно было оценить ситуацию, в которой я оказался. Чего требует от меня долг, тоже не вызывало сомнений. Оставить все как есть я не мог. Наивно было бы надеяться, что время и новые чаяния вернут мне спокойствие. И все же я безумно не хотел что-либо менять. Не только страсть удерживала меня, но и глубокая привязанность к миссис Лоример. Я посвятил ей свою жизнь и полагал, что так будет всегда. Сама мысль, что придется покинуть ее, была невыносимой. Все что угодно, только не это, только продолжать служить моей госпоже. Но если я все-таки решу, что оставаться нельзя, как сказать ей об этом? Ведь наша разлука едва ли будет для нее меньшей потерей, чем для меня. Могу ли я пойти на то, чтобы причинить ей душевную муку? До сих пор я отдавал все свои силы и способности служению моей госпоже. Только так я мог отблагодарить ее за доброту и участие, коими она одаривала меня в течение стольких лет. Уход же мой будет выглядеть в глазах всех проявлением неблагодарности и жестокости. Даже тень подобного обвинения – хуже любой пытки.

Как объяснить, по какой причине я покидаю ее? Правду говорить нельзя. Это могут воспринять как уловку, дабы вымолить новое благодеяние. Лучше остаться ни с чем, нежели множить долги. Несмотря на то, что Клариса была средоточием всех моих помыслов, мне и в голову не приходило, что она тоже способна чувствовать что-то ко мне. Я не слепой и хорошо усвоил, что нельзя закрывать глаза на существующее между людьми неравенство. Сколько угодно, подобно другим, я мог рассуждать о ничтожной тщете титулов и наград, о недооценке дарований и добродетелей, но все это было не более чем демагогией и никак не отражалось на моих действиях и поступках. Я не видел возможности преодолеть преграду, разделявшую нас. Это даже не подвергалось сомнению. Если честно, я бы очень хотел молить госпожу о милости и заступничестве, но понимал, сколь безумно такое желание. Нет, никогда не смогу я сказать ей, что ухожу на поиски счастья, которого не снискал под ее крылом. При любых обстоятельствах я должен защитить ее великодушное сердце от мучительной боли и обиды.

Однако я долго не мог ни на что решиться. Казалось, мне не нужно убеждать себя в необходимости расставания, но каждый день я все откладывал этот момент. Казалось, у меня хватит сил при встрече объясниться с ней, но, когда она заговаривала со мной, я терял дар речи. Каждый раз, придумывая новые оправдания своей нерешительности, я с радостью ухватывался за любую тему, как бы далека она ни была от тех мыслей, что не давали мне покоя.

Под гнетом раздирающих меня страстей пошатнулось мое здоровье, и госпожа не преминула это отметить. С заботливым участием она осведомилась, что со мной происходит, почему я так подавлен. Ситуация располагала к откровенности. Самое время было все рассказать, но я, сославшись на недомогание, заверил ее, что волноваться не из-за чего и скоро мне станет лучше. Волей-неволей ей пришлось принять мои невразумительные объяснения.

Так проходили день за днем. Я продолжал рефлексировать, ощущая, что промедление лишь усложняет задачу. Наконец, собравшись с духом, я попросил миссис Лоример принять меня. Она, как обычно, была чрезвычайно любезна. Завязалась отвлеченная беседа, но госпожа быстро ее прервала, почувствовав, каким трепетом и смятением я охвачен. Она призналась, что давно наблюдает за мной и мой вид ее удручает. Затем, напомнив о своей материнской заботе обо мне, стала взывать к моему сердцу, умоляла объяснить причину, по которой я избегаю общения с ней и пребываю в унынии, что конечно же не укрылось от нее.

На это я мог ответить только одно:

– Госпожа, не хочу, чтобы вы считали меня капризным или неблагодарным. Я пришел сообщить вам о своем решении, и, поверьте, оно далось мне нелегко. Объяснить, почему я должен так поступить, увы, не могу. Но и вводить вас в заблуждение ложью не имею права – это было бы непростительно по отношению к вам. Дело в том, что я оставляю службу у вас и, увозя с собой память о вашей доброте, отправляюсь к себе в деревню, где надеюсь прожить тихую, спокойную жизнь.

Ее изумление было безграничным. Она не могла поверить своим ушам. Сначала подумала, что ослышалась. Попросила повторить, что я сказал. Поинтересовалась, не шутка ли это. Или, может, я имел в виду что-то другое и просто невнятно выразился.

Я еще раз заверил ее, что решение принято и непоколебимо, и просил не выпытывать причину, побудившую меня так поступить.

Она не могла смириться со столь странным, по ее словам, решением. Чем оно вызвано? Почему нужно скрывать это от нее? Какие между нами могут быть тайны? Ей трудно даже представить, что я намерен покинуть ее в такое время, когда она особенно нуждается в моих советах, в моей поддержке. Она непременно поможет мне найти выход из любой ситуации, а если что-то с ее стороны было не так, постарается это исправить. И увеличит мне жалованье. Думать о расставании со мной слишком мучительно для нее, и, прежде всего, она хочет понять, что так гложет меня и почему я решил оставить ее.

– Это совершенно непосильное бремя, – ответил я. – Нет слов, чтобы передать, как мне больно и трудно сейчас. Я понимал, на что себя обрекаю, потому и оттягивал свой отъезд, сколько мог, но больше медлить нельзя. Обстоятельства вынуждают меня покинуть вас, и они же не позволяют мне что-либо объяснить. Очень боюсь навлечь на себя обвинение в неблагодарности, ужаснее которого я и помыслить не смею, но, если избежать его можно, лишь раскрыв мою тайну, придется вынести и это.

– Храните вашу тайну, – сказала она. – Я слишком высокого мнения о вас, чтобы подозревать, что вы скрываете что-то дурное. Однако вы должны остаться. Какой бы ни была причина, побуждающая вас так резко изменить свою судьбу, я уверена, что это не пойдет вам на пользу. Никакие ваши доводы не убедят меня в обратном. А потому просто подчинитесь моей воле с подобающим сыновним почтением.

Несмотря на ее протесты, я продолжал стоять на своем: решение принято и никакой альтернативы ему нет.

– Так вы покидаете меня и вам безразлично, хочу ли я этого? И не в моей власти вас удержать? И мои слова ничего для вас не значат?

– Поверьте, госпожа, никогда ни одно решение не давалось мне ценой такой отчаянной борьбы. Будь вам известна причина, вы не только не стали бы препятствовать мне, но еще и ускорили бы мой отъезд. Если вы действительно цените меня, то поверьте, я говорю вам правду. Прошу вас, снимите с моей души бремя, позвольте поступить так, как повелевает мне совесть!

– Полагаю, – заметила она, – есть некто, имеющий большую власть над вами, чем я. Кого же позвать на помощь, чтобы образумить вас?

– Нет, милая госпожа. Если уж я устоял перед вашими уговорами, то никто другой не сумеет в этом преуспеть.

– Ну, не будьте так категоричны, – с загадочной улыбкой возразила моя благодетельница. – Есть один человек, перед чьими мольбами, вы, надеюсь, не сможете устоять.

– Кого вы имеете в виду? – спросил я с волнением.

– Сейчас узнаете. Раз уж мне не удалось вас убедить, придется обратиться за помощью.

– Не мучайте меня, я больше не в силах повторять, что никто не поколеблет моего решения!

– Не рассказывайте мне небылицы! – воскликнула она с ярко выраженным лукавством. – Вы ведь и сами знаете, что это неправда. Если одна известная вам особа попросит вас остаться, вы, не раздумывая, согласитесь. Вижу, что без ее поддержки я не справлюсь. Немного досадно, конечно, но и расставаться с вами я не намерена, это не обсуждается. Однако вы упорствуете, так что я иду за моей помощницей. Подождите здесь, пожалуйста.

Не успел я отдышаться, как госпожа вернулась вместе с Кларисой. Я не понимал еще, что она задумала. Вид у Кларисы был смущенный и счастливый. По тому, как она отводила взгляд, по нерешительной ее поступи я должен был догадаться, в чем дело, но по-прежнему не верил, что это возможно. Собравшись с силами, я старался привести в порядок мысли, чтобы снова отстаивать свое решение и противостоять уговорам.

– Вот, – сказала моя покровительница, – я тщетно пытаюсь убедить этого молодого человека не покидать нас. Но он непреклонен в своем желании уехать. И причину отъезда держит в тайне. Да мне и не нужно ничего знать, я и так не сомневаюсь, что мотивы его благородны. Однако я не могу позволить ему совершить глупость, а он не хочет даже слушать меня. Может быть, ты сумеешь его удержать?

Клариса не проронила ни слова. Я тоже молчал, скованный смущением. Миссис Лоример посмотрела на меня, потом на Кларису, лаская нас взглядом, а потом подошла и соединила наши руки.

– Для меня не секрет, почему ты хотел уехать. Неужели тебе и правда казалось, что я настолько равнодушна и ненаблюдательна? Я все заметила и все поняла. И не хуже, чем ты сам, знаю, что происходит у тебя в душе. Зачем было скрывать? Видимо, ты не так опытен в любовных делах, как я полагала. Впрочем, не хочу играть твоими чувствами.

Тебе известно, Клитеро, какие мечты я когда-то лелеяла. Меня согревала надежда, что мой сын найдет эту прелестную юную леди достойной своего выбора и что моя девочка предпочтет его всем другим. Но я давно уже поняла: это невозможно. Они совсем не подходят друг другу. И тогда во мне созрело другое желание, и теперь оно исполнилось. Я вижу, что вы любите друг друга, и, по-моему, нет решения разумнее и правильнее, чем скрепить вашу любовь брачными узами. Я перестала бы уважать себя, если бы не помогла вашему счастью. Ничто не мешает заключить этот союз. Мне ясны причины твоих сомнений, Клитеро, и я сожалею, что ты допускаешь подобные мысли. Это не красит такого разумного человека, как ты.

Мою девочку я знаю с малых лет. Честное слово, на свете немного созданий столь нежных и чистых душой. Но к чему докучливые наставления? Я покидаю вас с уверенностью, что вы быстро найдете взаимопонимание. Ваш брак будет заключен так скоро, как только возможно. Клариса – моя единственная и любимая дочь. А ты, Клитеро, с сегодняшнего дня не только достойный друг нашей семьи, но и муж моей дочери.

С этими словами она удалилась, и мы остались с Кларисой вдвоем.

Великий Боже! Избавь меня от мучительных воспоминаний! Моя благодетельница, вырвавшая меня из нужды и невежества, сделавшая образованным человеком, вознесшая к богатству и чести, наконец, подарившая мне то, чего не хватало для полноты счастья… Но больше ни слова об этом, иначе я никогда не закончу свою исповедь. До сих пор мне удавалось хорошо справляться с рассказом, и я последовательно изложил вам основные события. Позвольте еще немного задержаться на том, что даст вам представление о ярчайшем сиянии моих счастливейших дней. После этого я уже без колебаний приступлю к выполнению главной задачи, к которой постепенно подхожу.

Как неожиданно, как прекрасно все разрешилось! Я не мог поверить в собственное счастье. Неужели передо мной на самом деле Клариса? Неужели я действительно слышу от нее, что препятствия, которые казались мне непреодолимыми, она считает незначительными, что я нежно любим ею и скоро стану обладателем бесценного сокровища? Не буду повторять вам, в каких словах, припав к ее ногам, я изливал ей свой восторг и свою благодарность. В ответ на мой порыв Клариса подтвердила то, что чуть раньше сказала ее мать. Никаких недомолвок не осталось между нами. Уныние и апатия, гнездившиеся в моей душе, уступили место сиянию радости и надежды. Фортуна, похоже, благоволила мне, даровав наивысшее, нескончаемое блаженство.

Увы! Недолго я наслаждался им: судьба посмеялась надо мной, в одно мгновение лишив меня всего и оставив на краю пропасти.

Наша свадьба должна была состояться в самое ближайшее время, если бы не помешали печальные обстоятельства. В одном из отдаленных уголков королевства жила подруга Клариссы, страдавшая чахоткой. Болезнь шла к печальной развязке, и умирающая девушка в отчаянии звала Кларису к себе, чтобы обрести утешение перед кончиной и испустить дух у нее на руках. Таково было последнее желание подруги Кларисы.

Разумеется, подобную просьбу игнорировать невозможно. Пришлось смириться с задержкой, возникшей на пути к окончательному исполнению моих желаний. Ситуация была столь прискорбной и безотлагательной, что мне и в голову не пришло бы роптать, когда чуткая и отзывчивая Клариса ринулась исполнять свой долг по отношению к умирающей подруге. Я сопровождал ее в этой поездке, пробыл с ними несколько дней, а потом вернулся в столицу. Невозможно было даже вообразить, что разлука затянется на целый месяц. Прощаясь и договариваясь, когда вернусь за ней, я не чувствовал никакой угрозы нашему счастью. Радостные мысли переполняли меня. Почему не было знака свыше, предупреждающего о ловушках, уготованных мне впереди? Тот, кто вел поезд моей жизни к неотвратимому крушению, действовал так осмотрительно, что я ничего не заподозрил и не насторожился.

Развязка уже близка. Сомневаюсь, хватит ли мне сил поведать о том, что вызывает у меня такое отвращение. Понимаю, что надо собраться с духом и продолжать, но мое мужество, похоже, истощилось. Хочу еще немного задержаться на событиях, предшествовавших катастрофе. Произошло несколько случаев, без упоминания которых эта история будет неполной. Я расскажу их последовательно, один за другим, хоть немного отсрочив таким образом ужасный конец, повергающий меня в дрожь. Надеюсь, когда я завершу свою исповедь, вы простите мне эту временную слабость.

Помните возлюбленного моей госпожи? Я описывал, как вследствие происков ее брата она была вынуждена отказаться от брака с ним. Больше двадцати лет прошло со дня их расставания. Выходец из небогатой семьи, он, не имея других средств к существованию, освоил профессию военного хирурга. Госпожа не только настояла, чтобы он покинул страну, но и оплатила все расходы на дорогу. Его разум какое-то время был затуманен страстью, но миссис Лоример без особого труда удалось объяснить ему, что это действительно необходимо. Под грузом неопровержимых доводов он признал, что она права, не погнушался принять ее дары и использовал любую возможность, чтобы поддерживать с ней переписку во время разлуки.

Ее стараниями он поступил на службу в Ост-Индскую компанию. Госпожа периодически получала весточки о его перемещениях. Компания вела войну с колониальными властями. Он участвовал в жестоком сражении, в котором англичане были побеждены и понесли значительные потери. И если прежде через переписку и другие источники госпожа имела о нем сведения, то после этого поражения связь прервалась, и никакими способами она не могла ничего о нем разузнать. Оставалось лишь гадать, что с ним случилось: то ли он погиб, то ли попал в плен.

По возвращении в Дублин я застал госпожу за беседой с каким-то незнакомцем. Она любезно представила нас друг другу. Я разглядывал и слушал его с большим интересом. Манеры этого человека свидетельствовали о благородстве, а загорелое обветренное лицо – о долгих и беспокойных скитаниях. Морщины на лбу были скорее следствием перенесенных невзгод и страданий, нежели приметой возраста. Его речи, полные воспоминаний о прошлом и сожалений о том, что жизнь сложилась совсем не так, как хотелось, вызывали у меня живое участие, а открытость и достоинство, с которыми он вел беседу, говорили о нем как о натуре незаурядной.

Когда незнакомец распрощался с нами, госпожа объяснила мне, кто он. Оказалось, что именно в него она в юности была влюблена. Несколькими днями ранее он вдруг внезапно объявился и поведал увлекательную историю своих странствий. Отсутствие писем объяснялось его совершенно невероятной жизнью в эти годы. Он бежал из тюрьмы в Хайдарабаде и пешком, под разными обличьями, прошел весь северный Индостан. Некоторое время он обучался в Бенаресе[1] и в медресе при мечети, совершил паломничество в Мекку и к местам поклонения Владыке Вселенной Кришну, пока в конце концов не добрался до турецкой границы. Там он обосновался на несколько лет, добывая средства к существованию хирургической практикой. Но потом от практики пришлось отказаться. Причиной тому послужила дуэль между двумя шотландскими подданными. Один из них, переменив веру, обручился с дочерью православного грека, весьма богатого торговца. В результате поединка он погиб, и семья невесты не только добилась смертного приговора для его соперника, но потребовала наказания для всех, кто имел отношение к дуэли.

Чтобы избежать грозившей ему опасности, возлюбленный моей госпожи вынужден был искать новое пристанище. Константинополь он покинул с такой поспешностью, что остался совсем без гроша, и индийские владения Александра пересек как нищий бродяга. Земли Филиппа и его наследников прошел также с сумой за плечами. Выйдя невредимым из многих передряг, он добрался до Салоников, откуда приплыл в Венецию, а потом, преодолев Апеннины, спустился в Тоскану. Здесь он надолго попал в плен к бандитам с большой дороги. Видя его миролюбивое обхождение и к тому же испытывая нужду в медицинской помощи, они решили сохранить ему жизнь, но, разумеется, отняли у него свободу и принудили делить их общество. Однако и это время пещерного заточения и разбойничьих пиров он провел не без пользы, закалив свой характер. Новый знакомый вызывал у меня неподдельный интерес, а его жизнь свидетельствовала о недюжинном уме и безграничной храбрости.

Совершив побег от бандитов, он прошел берегом Арно к Лехгорну и оттуда добрался до Америки, обогатившись опытом, но не обретя счастья.

И тут судьба неожиданно вновь улыбнулась ему. Госпожа была свободна и независима. Хотя она уже не питала к Сарсфилду, как звали ее бывшего возлюбленного, той, прежней, девичьей страсти, однако достоинств у него с годами не стало меньше, и оба они еще далеко не достигли того возраста, когда любовь кажется утопией, а брак безумием. Между ними установились доверительные отношения. Щедрость миссис Лоример позволила Сарсфилду избавиться от бедности. По крайней мере, убеждала она своего друга, ему не нужно будет больше скитаться по свету, и он сможет провести остаток жизни в довольстве и покое. Все его сомнения пали под напором ее разумных увещеваний и настойчивых просьб.

Между мной и Сарсфилдом постепенно возникла сердечная близость. Мы часто общались, вели непринужденные беседы. Он рассказывал мне о своих странствиях, делился мыслями, чувствами, богатым жизненным опытом. Вспоминая перипетии юности, не обошел он молчанием и отношений с моей покровительницей, о которых до сих пор я знал лишь в общих чертах. В его словах, адресованных ей, я постоянно находил поводы, чтобы вновь восхититься ее общепризнанными добродетелями, и с глубокой горечью отмечал, сколько зла причинил этой благороднейшей женщине ее брат.

Рассказ о черных делах Артура Уайетта, усиленный и драматизированный красноречием Сарсфилда, поверг меня в ужас. Будь подобный персонаж вымыслом поэта, я и то засомневался бы в здравом уме сочинителя, ибо всегда считал, что человек – создание сложное и в каждом есть как хорошее, так и дурное. Эта моя теория людских страстей не позволяла мне верить, что кто-то может быть настолько одержимым злом, чтобы получать удовольствие от мук и страданий других людей.

Когда Сарсфилд говорил о миссис Лоример, я счел абсолютно естественным поинтересоваться, изгладила ли череда последующих событий из его памяти впечатления тех давних дней и не проснулась ли в нем в этот более благоприятный период его жизни прежняя любовь к моей госпоже? В ответ он дал мне понять, что испытывает к ней те же чувства, что и тогда. Сказал, что надежда на новый виток их отношений ни на миг не покидала его, а теперь и вовсе окрепла. Заверил, что у него хватит силы духа перенести неудачу, но также хватит и мудрости не потерять голову, если судьба будет к нему благосклонна.

В дальнейшем я убедился, что чаяния моего друга не были беспочвенными. Его намеки, изъявления его чувств она принимала легко и непринужденно; казалось даже, что она слегка заигрывает с ним, поощряя к ухаживаниям; и поскольку ее искренность и доброжелательность остались прежними, надежды Сарсфилда вполне могли осуществиться.

Разлука с Кларисой затянулась. Ее подруге к концу месяца стало чуть лучше. А я начал терять терпение и снова навестил их, но был вынужден вернуться один. Приехав в Дублин поздно вечером, я почувствовал себя крайне утомленным и поспешил к себе в комнату.

Услышав о моем приезде, Сарсфилд выразил желание повидаться со мной. Новости, которые он собирался мне сообщить, были, по его мнению, настолько важными и безотлагательными, что он счел возможным войти в спальню и разбудить меня…

Проснувшись, я обнаружил, что Сарсфилд сидит у моей постели. Он выглядел очень встревоженным. Осознав это, я сразу поинтересовался, что случилось.

Сарсфилд сокрушенно вздохнул.

– Простите меня за столь несвоевременное вторжение, – сказал он. – Но из-за пустяка я бы не стал вас тревожить. Два дня я не находил себе места и еле дождался вашего возвращения. Счастье, что вы тут. Я очень нуждаюсь в помощи, и мне необходим ваш совет.

– О, Господи! – воскликнул я. – Это звучит пугающе. Разумеется, вы можете рассчитывать на меня. Но что произошло?

– Вечер вторника, – ответил он, – я провел здесь. Домой шел уже в ночи. Не успел я потянуться к дверному колокольчику, как вдруг, шагах в десяти, увидел человека, который стоял, прислонившись к стене. По его позе я понял, что он за мной наблюдает. А потом свет круглого фонаря, висящего над дверью, осветил лицо этого человека. Я мгновенно узнал его и остолбенел. У меня не было сил ни что-либо сделать, ни даже пошевелиться. Несколько секунд я, застыв на месте, просто пристально смотрел на него. Но ему было все равно. Он ничуть не смутился. Его не волновали возможные последствия того, что я знаю, кто он. Наконец он медленно повернул голову, не меняя при этом ни позы, ни выражения лица. Не могу передать, в каком шоке я пребывал все это время! И с момента, как я вошел в дом, у меня невыносимо тяжело на душе.

– Но я не вижу причин для беспокойства.

– Так, значит, вы еще не догадались, кто это был?

– Нет…

– Артур Уайетт.

– Господи! Это невозможно! Брат госпожи?

– Он самый…

– Нет! Разве не сообщали, что он мертв? Что его убили на корабле по дороге к месту ссылки?

– Это был всего лишь слух, а слухи зачастую не соответствуют действительности. Я не могу не доверять своим глазам, только не в этом случае. Как его сестру, так и самого Артура Уайетта я узнаю, где бы ни встретил. Это он! Убили его или нет, но он жив и находится здесь, в Дублине!

– А потом – был ли у вас случай убедиться в этом?

– Да. Очнувшись от потрясения, я первым делом решил принять кое-какие меры предосторожности. Вам известно, что за человек Артур Уайетт, насколько он порочен и неисправим. Годы ничуть не изменили его. Достаточно было взглянуть ему в лицо, чтобы понять это. Все те же злобные черты, все те же темные, отвратительные страсти, застывшие в его глазах. Вы ведь помните, что он пригрозил сестре местью. Теперь всего можно ожидать. Не знаю, как предотвратить опасность. Я очень надеялся, что, когда вы вернетесь, мы вместе что-нибудь придумаем, а до тех пор счел целесообразным хоть немного подстраховаться.

На следующий день я пришел сюда на рассвете. Гауэн, старик привратник, наслышан о злодеяниях Уайетта. Предупредив его, что этот дьявол воскрес из мертвых, я велел ему следить за всеми, кто подходит к воротам, и, если Уайетт объявится, ни в коем случае не пускать его в дом. Старик клятвенно обещал во всем следовать моим указаниям. Он испугался еще сильнее, чем я, и понимал, почему необходимо оградить хозяйку от ее брата.

– А госпожу вы поставили в известность? – спросил я.

– Нет. Что я могу ей сказать? И какой от этого прок? Зачем заставлять ее страдать? Но я еще не все рассказал. Вчера Гауэн известил меня о его приходе. Накануне Уайетт появился у ворот. Требовал немедленно пропустить его к сестре, но старик ответил, что она занята и не может с ним встретиться. Тогда он принял надменный вид и высокомерным тоном сообщил, что его дело не терпит ни малейшего отлагательства. Гауэн остался непреклонен. Уайетт с огромным нежеланием удалился, заявив перед уходом, что завтра снова придет – и пусть только попробуют его не пустить! Пока он больше не появлялся, я узнавал. Что теперь делать?

Я был растерян не меньше, чем мой друг. Такого никто не мог предвидеть. Кроме неприятностей от столь закоренелого негодяя, как Уайетт, ничего ждать не приходилось. Его угрозы отомстить сестре все еще звучали у меня в ушах. Как помешать ему? Увы, по закону с ним не сладить. Закон в данном случае бессилен. Девять лет прошло со времени его осуждения. Семь из них он провел в ссылке и вернулся, полностью отбыв наказание. А нового преступления пока не совершал. Никто не вправе преследовать его. Остается только одно – предотвратить злодеяние. Кроме того, даже будь у нас возможность действовать по закону, нам пришлось бы поставить в известность госпожу, согласовать с ней все действия. Но она ни за что не допустила бы этого. В ее добром сердце нет места опасениям, тем более в отношении брата. Настаивая, что его ненависть грозит ей бедой, мы ничего не добьемся. Она отвергнет любые наши доводы. Может быть, даже, как заботливая сестра, захочет помочь ему вновь занять достойное место в обществе. Я понятия не имел, что предпринять. Если бы нам удалось убедиться, что он опасен, то, зная историю его жизни, его наклонности, вероятно, мы сумели бы что-то доказать и найти средства противостоять ему.

Как это сделать? Думаю, искать его не придется. Он ведь обещал вернуться, чтобы повидать сестру. Пусть какой-нибудь верный человек, снабженный подробным описанием внешности и костюма Уайетта, караулит у ворот, а когда тот появится, проследит за ним и обо всем, что выяснит, сообщит нам.

Сарсфилд одобрил мой план. Ничего лучше он предложить не мог, поэтому мы решили начать действовать.

Так я оказался во власти новых забот. Меня одолевали мрачные предчувствия. Будущее уже не виделось мне безоблачным и счастливым. Понять и разделить наш страх перед этим человеком способен был лишь тот, кому, как и нам, довелось осознать всю меру его извращенной натуры. Новое появление Уайетта, подобно мучительной язве, грозило отравить счастье моей покровительницы. Было в его возвращении сюда что-то зловещее. Меня не покидало ощущение, что это чревато непредсказуемыми последствиями, но, какими именно, я мог только гадать.

Сей дьявол во плоти появился у нас на пороге почти сразу же вслед за Сарсфилдом. Оба они возникли из небытия совершенно неожиданно и практически одновременно, без предупреждения. Казалось бы, что в этом такого? Но за внешней обыденностью ситуации таилось нечто непостижимое, перед чем человеческий разум был бессилен. От осознания, что Уайетт – отец Кларисы, у меня сжималось сердце. Ведь он жестоко лишил молодую мать моей невесты чести и доброго имени. Он виновен в ее безвременной кончине. Да и Клариса, брошенная в младенчестве на произвол судьбы, могла стать жертвой закоснелой алчности в руках негодяев, торгующих девичьей невинностью. Он сделал все, чтобы толкнуть ее на путь позора и нищеты. Может ли он теперь предъявлять на нее родительские права? И как он собирается распорядиться своим отцовством?

Из-за этих мыслей я всю ночь не спал. Не мог даже просто спокойно лежать или сидеть, мне нужно было непрерывно двигаться, и я ходил из угла в угол. Не помню, чтобы когда-либо мыслительный процесс протекал у меня так напряженно. Никаких подтверждений моим зловещим предчувствиям не было, и, тем не менее, мне не удавалось от них избавиться. Но почему, как это объяснить?

Сарсфилда, вероятно, не мучила бессонница. Конечно, покой его не мог быть совершенно безмятежным, но когда мой друг размышлял о грозящих бедствиях, его язык не прилипал к гортани и горло не пересыхало от жажды, и ему не надо было без конца брать себя в руки и подстегивать свою мысль. Если меня повергали в дрожь опасения за судьбу девушки, которая волею судеб была дочерью негодяя, то разве мой друг не переживал за свою возлюбленную, уже пострадавшую от жестокости брата, тем более когда тот лелеял планы кровавой мести? И все-таки Сарсфилд был спокоен, а я истерзан тревогами.

Увы! Разница легко объяснима. Уже тогда появились первые симптомы моего разрушительного недуга, обнаружились первые признаки той демонической силы, что своими проклятыми происками вела меня к гибели. Возможно, вас пугает то, что я говорю. Вряд ли вам прежде приходилось выслушивать подобное. Вам даже, наверно, кажется, что мною иногда овладевает подлинное безумие. На самом деле я отдаю себе отчет в каждом сказанном слове. Это не догадки, не предположения, это – истина. Впрочем, меня не интересует, до какой степени вы сомневаетесь в моей правдивости. Думайте что хотите. Считайте, что я сам запугал себя или позволил дьявольским козням овладеть моим рассудком.

После ухода Сарсфилда я даже не прилег, проведя эту бессонную ночь на ногах. Я полагал, что смогу позволить себе насладиться отдыхом лишь после того, как моей госпоже ничто не будет угрожать.

Утром я встретился с Сарсфилдом. Согласно нашему плану мы наняли человека, чтобы он следил за Уайеттом. День прошел спокойно, с госпожой ничего не случилось. Вечер она провела в компании друзей. Теперь и я был допущен в этот круг, в котором мы с Сарсфилдом стали завсегдатаями. Легкий непринужденный разговор затрагивал разнообразные темы. Мужчины и женщины поражали образованностью, остроумием, прекрасными манерами. Казалось, что самые блистательные люди столицы собираются именно здесь, в гостиной миссис Лоример.

После легкого ужина гости начали расходиться. Это произошло раньше обычного, поскольку госпожа почувствовала легкое недомогание. Мы с Сарсфилдом ушли вместе, чтобы встретиться и переговорить с человеком, которого подрядили следить за Уайеттом. Не получив сколько-нибудь удовлетворительных сведений, мы его отпустили, предупредив, что завтра нужно будет продолжить наблюдение. Потом мой друг пошел к себе, а мне еще предстояло выполнить поручение госпожи.

Несколько дней назад на депонент банка была внесена довольно крупная сумма денег, предназначавшаяся миссис Лоример, – один из ее кредиторов возвращал ей долг, который по ее требованию она могла получить сама или через доверенное лицо. Доверенным лицом был я, это входило в мои обязанности. А так как у меня появилось много хлопот из-за Уайетта, мне пришлось отложить визит к банкиру на столь поздний час.

Получив деньги, я направился домой. Несмотря на снедавшее меня беспокойство в связи с информацией, полученной от Сарсфилда, я, тем не менее, старался делать свою повседневную работу так же исправно, как обычно. Но в минуты досуга, когда я не был занят делом или беседой, мои мысли постоянно возвращались к больной теме. Я анализировал возможные опасности и придумывал, как их можно избежать. И хотя эти размышления изрядно мучили меня, все-таки им было далеко до моих ночных кошмаров.

Выйдя от банкира, я вновь погрузился в осмысление не дававшей мне покоя проблемы. В памяти всплывали подробности недавних происшествий, и я пытался понять, к каким последствиям все это может привести. Мои выводы были отнюдь не безнадежны. Даже сгустившийся сумрак не сделал их более зловещими. Преступные намерения, когда о них известно заранее, можно предотвратить, главное – быть бдительным и осторожным. Ничего нового не произошло, а значит, уже предпринятые меры пока оправдывают себя. Я снова и снова проигрывал в уме различные варианты развития событий, и мое настроение не становилось ни более радужным, ни более мрачным, чем прежде.

С такими мыслями я шел домой, и идти еще было довольно далеко. Мой путь лежал по густонаселенным, многолюдным кварталам, но в одном месте я мог сократить дорогу, свернув в темный, узкий, кривой переулок. Хорошо зная Дублин, я выбрал этот не самый приятный, зато кратчайший маршрут, и, кроме ночного стража порядка, не встретил по пути ни одного человека. Однако в нескольких шагах от широкой оживленной улицы меня нагнал мужчина. «Считай, что ты уже труп, мерзавец!» – воскликнул он, приближаясь ко мне.

Прежде чем я увидел у него в руке пистолет, раздался выстрел, от которого у меня заложило уши. Со мной, похоже, все было в порядке, даже душевное равновесие восстановилось довольно быстро. Я пошатнулся, но удержался на ногах.

Пуля, как я потом обнаружил, поцарапала мне лоб, однако серьезного ущерба здоровью не нанесла. Убийца отбросил оказавшийся неэффективным пистолет и с криком «Все равно тебе конец!» выхватил нож.

Я вовремя заметил его движение – свет фонаря блеснул на лезвии. Все произошло в одно мгновение. Я еще не оправился от шока, произведенного выстрелом, и действовал машинально, не контролируя себя. Лишь позже, восстанавливая в памяти случившееся, я представил в точности, как все было.

Если бы нападавший сбежал, сделав выстрел, он остался бы невредимым – я не смог бы оказать ему сопротивление. Как бы то ни было, заметив сверкнувшее лезвие ножа, я механически полез в карман за своим пистолетом.

И как только он занес руку для удара, его пальцы безвольно разжались. Он упал; по стонам я определил, что мой выстрел опередил его удар. На шум стрельбы сбежались люди. Принесли факелы, и я увидел распростертое у моих ног тело. По возможности кратко я объяснил, как все произошло. Двое мужчин подняли раненого с земли и понесли в трактир, располагавшийся поблизости.

Я не потерял присутствия духа. Мне сразу же пришло в голову, что пострадавший нуждается в медицинской помощи. Неподалеку жил очень опытный хирург, с которым мы были хорошо знакомы, и я послал за ним. Раненого внес ли в большую комнату и положили на пол. До этого времени я понятия не имел, кто он. Теперь смог рассмотреть его лицо. Смертельная бледность не помешала мне узнать этого человека. Уайетт, да, Уайетт лежал, стеная, у моих ног!

Вскоре пришел хирург, который сообщил, что надежды нет. Через четверть часа Уайетт скончался, не приходя в сознание. Хирург, домовладелец и еще несколько свидетелей хорошо меня знали. Особых объяснений не потребовалось. Мне можно было поставить в вину только самозащиту. Домовладельца попросили оставить у себя труп до утра, а меня беспрепятственно отпустили домой.

До сих пор мой мозг лишь спонтанно отзывался на все, что я делал или переживал. Я не мог оценивать происходящее так, как оценивал его теперь, в отсутствие непосредственной угрозы.

Опасность, исходившая от этого человека, угнетала меня. И я даже не задумывался, что будет, если источник опасности уничтожить. В то время мне казалось, что главное – найти способ обезвредить его, призвав на помощь проницательность и храбрость. И вот угрозы больше нет. Разум, в котором мог созреть чудовищный план, угас навсегда. Руки, готовые исполнить волю этого разума, отныне неподвижны. В одно мгновение Зло утратило силу, и никогда уже Артур Уайетт не сможет осуществить своих коварных замыслов. Наша жизнь после сообщения о его гибели во время бунта на корабле была спокойна и безоблачна. Потом страх и смятение вновь овладели нами, когда ошибочность этой информации стала очевидной. Но теперь его смерть позволяла восстановить прежнюю идиллию. Я собственными глазами видел труп нашего врага. Бесславной карьере этого человека, всем его злостным интригам и безумным намерениям, так долго державшим нас в страхе, пришел конец!

В ходе моих недавних размышлений мелькала и мысль о возможной кончине Артура Уайетта, что представлялось мне желательной развязкой. Но я почти не рассчитывал на такой исход. Среди длинного перечня всевозможных случайностей была и эта, но вероятность ее, как и всякой другой, казалась ничтожно малой. На то, что это может произойти внезапно, рассчитывать не приходилось. Я полагал, что, если нам доведется убить его, сначала мы должны будем придумать множество хитростей и уловок, составить подробный план действий.

И вот он мертв. Я убил его. Как это возможно? Я ничего не замышлял заранее. Меня вынудила необходимость. Окажись на месте Уайетта мой родной отец, все было бы точно так же. Я не отдавал себе отчета в том, что творю. Неужели это правда? Какой-то миг – и злодея больше нет. Глаза не обманывали меня. Я видел его агонию, видел его последние судороги. Зло уничтожено, и это сделал я!

Вот в каком состоянии пребывал мой рассудок после ужасного происшествия. До этого я был спокоен, внимателен, сосредоточен. Смотрел по сторонам, отмечая все, что попадалось мне по пути. Был склонен к раздумьям, но они не захватывали меня полностью, не мешали воспринимать окружающий мир. Что-то приковывало мое внимание, что-то нет, я легко отвлекался от собственных мыслей, наблюдая за тем, что происходит вокруг.

Теперь свободному волеизъявлению пришел конец. Мой разум – в оковах! Сраженный удивлением и обессиленный, я был сбит с толку и от избытка противоречивых мыслей не мог здраво рассуждать. Не мог даже следить за дорогой. Когда мне наконец удалось сконцентрироваться, я сообразил, что держу путь не домой, а в противоположную сторону. В нескольких шагах был виден особняк банкира. Тут только я спохватился и повернул обратно.

Мысли о доме пробудили во мне новые переживания. Я совершил непоправимое! Человек, которого я убил, был братом моей благодетельницы и отцом моей возлюбленной.

Стоило мне подумать об этом, и меня тут же захлестнуло безысходное отчаяние. Как я расскажу о случившемся? Какой эффект это произведет? Благородство и доброта госпожи порой застили ей правду, мешая видеть то, что подсказывало благоразумие. Безнравственность ее брата не знала границ. Язык сострадания был для него не более понятен, чем бормотание обезьяны. За сорок лет жизни он совершил множество черных дел, но сердце его было глухо к раскаянию. Он преследовал только одну цель: отнять у сестры душевный покой и, опровергая доводы добра, опорочить ее имя.

И все-таки он был ее братом. Человеческая природа такова, что даже у самого злостного негодяя под воздействием благотворного влияния может проснуться совесть. Во всяком случае, пока он жив, надежда на это продолжает теплиться. Узы родства близнецов гораздо крепче, чем бывают просто у брата и сестры. Миссис Лоример всегда полагала, что их судьбы тесно переплетены. Слухам о его гибели она отказывалась верить. То, что обрадовало ее друзей, вздохнувших с облегчением, ей самой принесло лишь боль и отчаяние. Мысль, что когда-нибудь он вернется домой, раскается, встанет на путь добродетели, утешала мою госпожу, которая упрямо держалась за нее.

Вы уже представляете себе характер этой женщины. Когда Артура Уайетта приговорили к ссылке, она приняла решение защититься от клеветы, основанной на ложном толковании ее невмешательства в судебный процесс. Рукопись, хотя и не опубликованная, была широко распространена. Никто не мог устоять перед простодушным и трогательным красноречием миссис Лоример, без того чтобы преисполниться восхищением ее справедливостью и силой духа. Эта рукопись – единственное свидетельство литературного дарования госпожи. Навечно запечатленная у меня в памяти, она была моим советчиком, влияла на мои собственные мысли.

Увы! Лучше бы я предал ее вечному забвению. В каждой строке, в каждом слове я находил осуждение того, что сделал, предвидя грядущие муки своей благодетельницы и представляя, какое негодование обрушится на виновника столь ужасного бедствия.

Я спасся за счет его жизни. Это мне следовало умереть. Жалкий трус! Где же моя хваленая благодарность? Ведь я клялся верой и правдой служить госпоже. Хороша услуга – убить ее брата и тем самым уничтожить надежду на его раскаяние, которую она так страстно и неустанно лелеяла! Из-за презренного чувства самосохранения, лишившего меня мужества, я оказался ничтожеством в момент испытания, когда Небеса призвали меня доказать искренность моих заверений.

А она верила мне. И ее доброта всегда была бескорыстна. Она не осудила мою попытку избавиться от бремени ее благодеяний. Безумная тревога, с которой она умоляла своего возлюбленного не мстить Уайетту, звучала у меня в ушах, заставляя переживать все вновь и вновь. Мне явственно слышался ее голос и полные горечи слова: «Не трогай моего брата. Где бы ты ни встретил его, как бы он ни был опасен, дай ему уйти невредимым. Можешь расстаться со мной, можешь меня возненавидеть, даже убить – я вынесу это. Только об одном молю: пощади моего несчастного брата. Убив его, ты убьешь и меня, и не просто убьешь, а обречешь мою душу на вечные муки!»

Я оказался глух к ее мольбам! Разумеется, я никогда не стрелял бы в него, если бы он был безоружен и не угрожал моей жизни. Я не способен на такую низость. Но, увы! Содеянное мной все равно ужасно. Я растоптал то, что питало надеждой самого дорогого для меня человека. Мне не место в обществе людей.

Вот какие чувства клокотали во мне. Я сбавил шаг. Потом остановился и вынужден был прислониться к стене. Острая боль пронзила мое сердце и эхом отозвалась во всем теле. Я был во власти одной мысли, сводившей меня с ума. Госпожа, говорил я себе, верила, что судьба ее намертво переплетена с судьбой брата. Кто посмеет утверждать, что это не так? Она наслаждалась жизнью, несмотря на всеобщую уверенность, что Уайетт мертв. Она не придавала значения слухам. Почему? Потому что не было доказательств, которые убедили бы ее? Или она не сомневалась, что он жив, черпая уверенность в своей неразрывной связи с ним? Можно ли не принимать во внимание это предположение? Разве она не оказалась права?

Ну, вот я и подошел к тому кошмару, рассказ о котором оставил напоследок. Удар, нанесенный мною Уайетту, предопределил и судьбу его сестры.

Она заблуждалась. Ее убеждения питались фантазией, и только. Но это не важно. Всякий верующий знает, что доводы веры неопровержимы. Пульс жизни бьется, пока есть воля и желания. Кто сообщит ей страшную новость – станет посыльным Смерти. Беззаветная любовь к брату – ее злой рок. Она содрогнется, упадет без чувств и погибнет от такого известия.

О, моя преступная близорукость! За все в жизни приходится платить. Я думал, что ценой его смерти мы обретем уверенность и безопасность. И вот – дело сделано! Опустошение и отчаяние таились до поры, пока он был жив. С его последним вздохом я выпустил их на свободу, дав им безраздельную власть. Моя госпожа, Клариса, Сарсфилд и я – все мы теперь обречены, крушение неизбежно!

Я уже говорил, что был не в себе. Не понимал, сколько прошло времени. И сам удивлялся своему оцепенению.

Мои чувства словно спали, а подсознание, видимо, бодрствовало, благодаря чему я, понятия не имея каким образом, оказался у себя в комнате. Как бы там ни было, но это так.

А жизнь продолжалась. Возможно, я не вполне доверял свидетельствам собственной памяти, которая подтверждала, что все произошедшее – правда. Теперь мне осталось рассказать вам лишь финал этой истории; но где взять силы, чтобы довести мою исповедь до конца? В сравнении с кошмаром душераздирающей развязки то, что вы слышали до сих пор, – светло и прозрачно, как ажурная паутинка. Небеса карают меня, не препятствуя мне говорить. И это еще раз доказывает, что тонкая нить моей ничтожной жизни скоро оборвется.

Разум не в состоянии был осознать весь этот ужас. Рассудок у меня помутился, мое безмерное отчаяние достигло апогея, и я не видел никакой возможности развеять его. В душе воцарились буря и мрак. В ушах звучали стенания и жалобы. Стояла глубокая ночь, огромный город затих. Тем не менее я напряженно вслушивался, пытаясь уловить какой-нибудь намек на уже начавшуюся панихиду. Траурные одежды, скорбные рыдания, мучительная торжественность – воображение погружало меня в атмосферу смерти и похорон. Словно я уже пережил все то, что еще только предстояло. Пережил и прочувствовал, оказавшись в самом средоточии того ада, который так страшил меня.

Ничего хорошего в такой ситуации ждать не приходилось, но последний шаг к окончательному крушению не был сделан. Я словно застыл на краю пропасти, пытаясь оценить глубину поразившего меня умопомешательства, и на удивление спокойно размышлял о случившемся и обдумывал создавшееся положение. Безумная мысль, созревшая в моем больном мозгу, превратилась в навязчивую идею. Догадка переросла в уверенность. Я с неопровержимой ясностью осознал, что, убив Уайетта, обрек на смерть свою госпожу. Когда мне удалось немного совладать с обуревавшими меня страхами, я начал анализировать возможные последствия, от предвкушения которых мой разум наполнялся еще большим ужасом.

Если мистическая связь брата и сестры действительно существует, то в чем это проявляется? Как на каком-то чувственном уровне один из них понимает, что происходит с другим? Могла ли она узнать о смерти брата не от очевидца, а иным, не ведомым мне путем? Я слышал о невероятных случаях связи между людьми, находившимися на большом расстоянии друг от друга. Что, если ей уже все известно? И теперь она мучается в агонии или вслед за братом тоже испустила дух?

Волосы у меня встали дыбом, стоило мне подумать об этом. Ведь сила сакральной связи может быть фантастической. И тогда удар, предназначенный брату, способен оборвать жизнь сестры в любой момент, даже когда она почивает или занята беззаботными размышлениями. В их судьбах не было ничего общего, но роковая зависимость могла проявиться в корреляции смерти. Как на состоянии моей госпожи отразилась кончина ее брата? Домашние уверены, что она спокойно спит. А вдруг они пребывают в плену заблуждений? Вдруг ее благородное лицо уже искажено трупным окоченением? Так или иначе, но до утра все равно ничего нельзя узнать. Неужели придется столько ждать? Почему бы не выяснить правду немедленно?

Все это молнией промелькнуло у меня в голове. Нужно, однако, много времени и еще больше слов, чтобы передать мысль, осенившую меня в один короткий миг. Так же мгновенно созрело во мне решение проверить, верны ли мои подозрения. В доме все уже спят. Ничего не стоит окольными путями, никого не потревожив, попасть в большую залу, откуда две лестницы ведут наверх. По одной из них можно попасть в гостиную миссис Лоример, с восточной стороны которой находится дверь в хозяйские покои. Первая комната предназначалась для служанок. Во второй располагалась спальня самой госпожи. Местоположение этого алькова по отношению к другим помещениям я хорошо знал, но мне никогда не доводилось там бывать.

Итак, я решился проникнуть к ней в спальню. Меня уже ничто не могло остановить – ни святость ее личного пространства, ни неурочный час. Мои чувства словно бы атрофировались, я жаждал лишь одного – избавиться от своих опасений. Впрочем, никакого паритета между страхом и надеждой не было. Я практически не сомневался, что трагедия произошла одновременно в ее спальне и на улице, как если бы видел все своими глазами, – но признавать этого не хотел, не мог примириться с ужасной правдой.

Чтобы положить конец невыносимому напряжению, я решил немедленно отправиться в покои госпожи и, взяв светильник, ступил в темную галерею. Вокруг никого не было. Впрочем, я даже не помышлял об осторожности. Встретив по пути слугу или ночного грабителя, не уверен, что заметил бы их. Поглощенный своей целью, я не мог отвлекаться на случайные мелочи. Не поручусь, что за мной не наблюдали. Планировка дома вполне позволяла следить за кем-то, не боясь быть обнаруженным. К центральной его части примыкали два боковых крыла, в одном обитали слуги, а в другом, в самой глубине которого находилась и моя комната, располагалась библиотека, а также – залы и кабинеты для деловых, светских и литературных приемов. В ночное время эта часть дома была пустынной, и я миновал ее беспрепятственно. Маловероятно, что меня мог кто-то видеть.

Я вошел в холл. Главная гостиная помещалась как раз под спальней госпожи. Пребывая в крайнем смятении, я перепутал два этих помещения, однако быстро понял, что ошибся, и начал подниматься по лестнице. Сердце у меня отчаянно колотилось. В комнате для прислуги дверь была приоткрыта, но стоявшая недалеко от входа кровать была задернута плотной занавеской. Я не стал проверять, спит ли там кто-нибудь, и бесшумно прошел мимо. Во всяком случае, не помню, чтобы меня насторожили какие-нибудь признаки прерванного сна или тревоги, пока я не подошел к спальне госпожи – тут мое сердце чуть не выскочило из груди. Теперь, когда все должно было решиться, ужасные предчувствия снова нахлынули на меня. Потрясенный, обессиленный страхом, я был не в состоянии отворить дверь. Как я вынесу кровавое зрелище, которое рисовало мне мое воображение? Что ждет меня за дверью? Еще несколько шагов, и кошмар, мною же порожденный, станет явью. Прав ли я, что решился потревожить госпожу? Сомнения еще были. А вдруг все же предчувствия меня обманули? Что, если она жива и здорова? По крайней мере, это будет отсрочкой страшного приговора. Что же мне делать? Нет ничего хуже неопределенности. Если я не могу устранить зло, значит, должен найти в себе силы вынести то, что мне предстоит увидеть. Узнать правду необходимо, иначе мой рассудок просто не выдержит.

Преодолевая страх и чувство вины, я медленно вошел в спальню – взгляд устремлен в пол, каждый шаг дается с трудом. Но вот половина пути уже пройдена. Никаких звуков, похожих на стоны умирающей, я не услышал. Наконец, сделав над собой нечеловеческое усилие, я заставил себя посмотреть.

Ничего, что подтвердило бы мои опасения. Вокруг царили тишина и спокойствие. Сердце от радости подпрыгнуло. Может ли статься, вопрошал я, что меня ввели в обман ночные тени? Нет, этого недостаточно, надо убедиться окончательно.

Кровать стояла в глубине алькова. Я хотел знать точно, что с госпожой все в порядке. Как избавиться от сомнений? О двусмысленности своего поведения я не думал. Если она в постели, и мое вторжение разбудит ее? Она откроет глаза и увидит, что я склоняюсь над ней. Как я объясню столь неожиданное и непристойное проникновение в ее покои? Я не могу рассказать ей о своих страхах. Не могу признаться, что мои руки обагрены кровью ее брата.

Разум отказывал мне, словно разучившись мыслить. Суть происходящего ускользала от меня. Но никакие препятствия не сумели бы в тот момент охладить мой порыв.

Оставив лампу на столе, я приблизился к кровати и, медленно отдернув полог, удостоверился, что госпожа спокойно спит. Мгновение постоял, вслушиваясь. Ее сон был глубок и безмятежен, даже дыхание не нарушало тишину спальни. Тогда я задернул полог и отошел.

Невероятное блаженство и безмерная нежность наполнили мою душу! Ужас отчаяния сменился несказанной радостью. Я даже замер на миг, упиваясь охватившим меня счастьем. Увы! Это быстро прошло. Безумие, черным наваждениям которого действительность противопоставила прекрасный образ, опять захлестнуло мой разум.

Да, думал я, она жива. Она безмятежно спит и видит благостные сны. Она не ведает подстерегающей ее судьбы. На несколько часов отодвинуты мука и смерть. Она проснется, и тут же фантом, оберегавший ее сон, испарится. Печальная новость все равно станет ей известна. «Увы, моя благодетельница! Не может убийца твоего брата наслаждаться твоей улыбкой. Никогда больше не встретишь ты меня ласковым взглядом. Все теперь будет по-другому. Хмурые укоры, гнев и оскорбления, проклятия и твое вечное осуждение ждут меня».

Что есть блаженство, которым я так самонадеянно и легкомысленно упивался? Одно мгновение спокойствия и жизни. Она проснется лишь для того, чтобы ужаснуться моей неблагодарности. Проснется, чтобы осознать, что на нее надвигается смерть. А когда снова попадет в объятия Морфея, пробуждения уже не будет. Я – ее сын, человек, волею рождения обреченный на тяжкий труд и нищету, но избавленный от этого зла ее бескорыстным милосердием, благодаря чему смог приобщиться к сокровищам разума, высоким играм познания и обольщениям богатства. Мне было даровано счастье взаимной любви с прелестным созданием, в чьем облике воплотились ангельские черты приемной матери. Всем этим я обязан ей! И как я отплатил за ее благодеяния? Как выразил свою благодарность, на которую она, несомненно, имела право? Как выполнил то, к чему призывал меня долг? А вот как!

Неужели мне нет оправдания? Неужели я больше не способен на добрые дела? Неужели мой удел – творить одни лишь злодеяния? Неужели я стал посланником ада, чьи поступки преследуют единственную цель, и цель эта – зло? «Я виновник твоих страданий. Я причина новых бед, которые тебе предстоит испытать. Так не должен ли я остановить это? Не должен ли воспрепятствовать твоему пробуждению, зная, что отныне жизнь твоя будет мучительно-беспросветной?

Да, это в моей власти: скрыть от твоих очей надвигающуюся грозу, ускорить твой переход к вечному умиротворению. Я сделаю все, что требуется».

Разум не стал препятствовать моему безумному порыву. Мысли проносились у меня в голове с быстротой молний. «Лучшим орудием для твоего избавления от мук будет острый кинжал». Когда я ставил на стол лампу, мне померещилось, что сверкнуло лезвие. Но я не обратил на него пристального внимания, пока в этом не было нужды. Как и зачем на столе оказался кинжал, какому темному делу успел он уже послужить, – я не знал, и спросить было не у кого. Недолго думая, я подошел и схватил его.

Все произошло так стремительно, что времени на спасение не оставалось. Моя гибель была предопределена такими силами, которым никто не способен противостоять. Нужно ли продолжать? Могли вы представить себе столь ужасающую трагедию? Я испытывал поочередно смятение и восторг. То готов был вырвать сердце из своей груди, то отказывался верить приговору собственных чувств.

Сам ли я осмелился на это? Конечно нет! Мной овладел злой дух. Чужая высшая воля направляла меня. Мышцы отказывались подчиняться мне. Я беспокоился лишь о том, как бы не дрогнула рука. Секундное замешательство, не более. Если мой крах не был предначертан свыше, почему ни разу не посетила меня мысль о Кларисе? Впрочем, слишком долго я вам все это рассказываю. Роковое решение созрело, и я поспешил исполнить его; осмысливать что-то было уже некогда.

Что дальше? Обагрил ли я руки драгоценной кровью госпожи? Достиг ли высшего проявления того кошмара, что был задуман моим злым гением? Несомненно, он преследовал именно такую цель, избрав меня своим орудием.

Я занес кинжал. Острие было направлено в грудь спящей. Побуждающий к действию импульс уже делал свое дело.

И вдруг пронзительный крик раздался у меня за спиной; чья-то рука, схватив клинок, стала отводить его от цели. Кинжал все же опустился, но сила удара была ослаблена и острие, сместившись, вошло в кровать.

О! Где найти слова, чтобы описать столь бурный поворот событий? Кинжал выпал из моей руки. Отпрянув к стене, я устремил исполненный неистового любопытства взгляд на того, кто спас меня от непоправимого злодеяния. Кто помешал мне осуществить дьявольский замысел, неожиданно появившись в самый роковой момент неизвестно откуда и с какой целью. Воистину, сам Бог послал его мне!

Достаточно было одного взгляда на спасителя, чтобы подтвердить мою догадку. Фигура, черты лица… миссис Лоример! В свободном, накинутом впопыхах ослепительно-белом пеньюаре; ужас и изумление написаны на лице; и совершенно невероятное сходство с той, что почивает в постели – одновременно стоя передо мной.

В моем понимании, облик и характер этой женщины всегда ассоциировались с ангелом. Должно быть, ее ангел-хранитель спустился с небес на землю, дабы защитить от меня. Когда рассудок человека в смятении, первыми приходят на ум именно такие мысли.

Не в силах говорить, я перевел взгляд с той, что стояла, на ту, которую пытался убить. Пробудившись от громких возгласов, она открыла глаза, подняла голову от подушки, лицо ее озарил свет, и – о Боже! – я узнал Кларису.

Три дня назад я оставил ее у постели умирающей подруги, в одиноком особняке на холмах Донегола. Она хотела побыть с бедняжкой до конца, до самого последнего ее вздоха. Убежденный, что она далеко и что это покои моей госпожи, находясь в горячечном плену собственных домыслов, в обманчивом призрачном свете, проникавшем сквозь шторы, я принял Кларису за миссис Лоример, на которую она так была похожа, и подошел к самому краю чудовищной пропасти!

Но почему я остановился, почему не бросился с обрыва вниз головой? Кинжал все еще может послужить мне. Один удар в сердце, и я буду свободен от тягостного груза воспоминаний и безумных предвидений будущего.

Затуманенный рассудок временно прояснился, дав мне возможность совершить правильный поступок. Но вместо того чтобы осуществить акт сострадания и справедливости, я лишь увеличил меру моей неблагодарности, снабдив крыльями вихрь, ниспосланный унести меня навстречу гибели.

Видимо, я поддался влиянию чувств, которые не переставал разлагать на составляющие. Мысли о том, какими последствиями может быть чревато мое самопожертвование, завели меня в тупик. Как объяснить, зачем я пришел сюда под личиной убийцы, посягая на жизнь идола моего сердца, любимого чада моей покровительницы? Как описать словами то, что случилось с Уайеттом и какие причины привели к разыгравшейся в спальне сцене? Существует ли наказание, соразмерное моей жестокости и соответствующее моему безрассудству? Что может быть проще, чем обратить кинжал против себя самого? Но разве это не самый легкий выход для меня?

Во второй раз удар был предотвращен. Госпожа опять удержала мою руку от преступления. И вновь рассеялись чары таинственного демона, игрушкой и жертвой которого стал я по воле судьбы.

С каждой минутой увеличивалось число моих смертных грехов. Самоубийство было бы не менее чудовищно, чем покушение на убийство. Я и так отплатил своей покровительнице черной неблагодарностью, причинив ей столько зла, сколько она оказала мне благодеяний, а теперь еще и вынудил ее спасать меня от очередного безумного поступка.

Я бросил кинжал на пол. Порыв, подсказавший ей удержать мою руку, сменился бурей эмоций, которые неизбежно должно было вызвать все произошедшее. Молча, с невыразимой болью и тревогой взирала она на меня. Клариса, движимая инстинктом целомудрия, поспешила прикрыть краем простыни грудь и лицо, но и ее нечленораздельный возглас свидетельствовал о том, каким безмерным ужасом она охвачена.

Шатаясь, я попытался сделать несколько неуверенных шагов. Голова была как в тумане, жесты лишены всякого смысла. Я шевелил языком, но не мог произнести ни слова, и мне казалось, что между жизнью и смертью идет война за власть надо мной.

Я в этой ситуации, разумеется, не мог оставаться нейтральным наблюдателем и предпочел бы уничтожить себя. Природа и воспитание, однако, не велят нам избавляться от наших недугов путем прекращения жизни. Конечно, пойдя на самоубийство, я бы устранился от дальнейшего участия в этой ужасной сцене, но меня настигло бы неизбежное возмездие и мне были бы уготованы вечные муки.

А значит, я должен жить. Да и нет больше в пределах досягаемости никакого орудия избавления. Бежать куда глаза глядят от этих двух женщин, скрыться навсегда от их испытующих взоров, их укоризны, лишить их памяти о самом существовании Клитеро – такова была конечная цель моих неизреченных чаяний.

Мечтая упорхнуть как птица, я не мог двинуться с места. Мне казалось, что, если кто-нибудь не прервет эту паузу, я буду стоять так до скончания веков.

В конце концов, всплеснув руками, а потом, воздев их к небу, госпожа спросила с печалью и горечью в голосе:

– Клитеро! Что это значит? Как ты здесь оказался и зачем?

Некоторое время я боролся с самим собой, пока ко мне не вернулся дар речи.

– Я приходил убить вас. – У меня не было сил обманывать ее, придумывая что-то в свое оправдание. – Недавно ваш брат погиб от моей руки, поэтому я очень торопился сюда, чтобы и вы последовали за ним.

– Мой брат? – в отчаянии воскликнула госпожа. – О нет, не говори так! Сарсфилд сказал мне, что Артур вернулся домой, что он жив!

– Он мертв, – упрямо повторил я, не отдавая себе отчета в собственной жестокости. – Мне это известно, потому что я – его убийца.

– Мертв! – проговорила она слабым голосом. – И это сделал ты, Клитеро? Как жаль, что тебе не удалось убить и меня! Он мертв! Предзнаменование исполнилось! Теперь и мне не жить, я уничтожена! Навсегда!

Глаза у нее помутнели, и что-то дикое, шальное появилось в выражении ее лица. Как только в сердце моей госпожи угасла надежда, в тот же миг оборвалась и ее жизнь. Миссис Лоример вдруг обмякла и повалилась на пол, мертвенно-бледная и бездыханная.

Каким образом она узнала о возвращении Уайетта, мне не известно. Вероятно, Сарсфилд, раскаявшись в том, что мы держали ее в неведении, успел сообщить ей эту новость за время между нашим расставанием с ним и моей встречей с Уайеттом.

Вот такая развязка ожидала меня. Все было предопределено. Удара кинжалом не последовало лишь для того, чтобы я увидел воочию, как весть о смерти брата погубит ее. Так сбылось жестокое предсказание. Так одержала победу враждебная сила Уайетта, после долгого перерыва проявившая себя во всей полноте. Так смерть этого негодяя стала его местью.

И повинен в этом я. Не приходится надеяться, что пелена забвения когда-нибудь избавит меня от зрелища этой ужасной трагедии. Мне предстоит переживать ее вновь и вновь до конца моих дней. Конечно, когда я умру, сотрутся в памяти и все воспоминания, но муки, порожденные ими, не прекратятся никогда – сомнений в этом нет. Ведь смерть – лишь перемена декораций и путь к бесконечному развитию души, цель которого при благоприятном стечении обстоятельств состоит в приобретении опыта, а при несчастливом – в накоплении горя. Самоубийца – враг самому себе; так я считаю. До сих пор это убеждение влияло на все мои действия. Но теперь, хотя я не изменил своего мнения, ничто уже не влияет на меня. И на дне бездонной пропасти я больше не случайный гость – там мне и место. Пусть так. Любая перемена – благо.

Между тем я продолжал влачить свое никчемное существование. А значит, должен был где-то жить. Дальнейшее мое поведение стало следствием упрямства и бунтарских принципов. Я навеки оторвался от родной земли. Дал клятву никогда не пытаться увидеть мою Кларису. Оставил друзей, книги, привычные дела, беспечный досуг.

Во мне больше нет ни стыда, ни страха. Когда-нибудь правосудие этой страны накажет меня по заслугам. Но я стараюсь об этом не думать. Скрыться от преследований и суда не было главной моей целью. В идею отречения от родины и бегства от воспоминаний я вкладывал более глубокий смысл, стремясь довести ее до абсурда, ибо свержение с высот в бездну нужды и отчаяния полностью отражало как тогдашнее, так и нынешнее мое настроение.

Говард Филлипс Лавкрафт

Он

Я встретил его бессонной ночью, когда в отчаянии брел по улице, пытаясь спасти свою душу и рассудок. Мой приезд в Нью-Йорк был ошибкой. Мне хотелось новых острых ощущений, хотелось испытать душевный подъем, но современные исполинские аналоги Вавилонской башни, черной графикой взмывавшие ввысь на фоне убывающей луны, и бесконечно сменявшие друг друга лабиринты древних улочек, паутиной опутавших площади, гавани, заброшенные дворы, вызвали лишь обратный эффект: я испытывал безотчетный ужас, был чрезвычайно подавлен, угнетен, и это состояние все больше овладевало мной, угрожая парализовать, поглотить и уничтожить меня.

Разочарование нарастало постепенно. Когда я впервые увидел с моста окутанный сумерками город, он показался мне сказочно-прекрасным: геометрические шатры его зданий волшебными цветами проглядывали сквозь пелену лилового тумана, над которым, словно заигрывая с огненными облаками и нарождающимися звездами, вздымались причудливые шпили. А потом призрачный город украсился блестками вечерних окон, органично вписавшись в общую картину удивительной гармонии мерцающих в заливе огней и басовитых гудков пароходов. Теперь он и сам был чудом, звездным сводом мечты, пробуждающим в памяти чарующие мелодии, подобно Каркассону, Самарканду, Эльдорадо и прочим легендарным городам. Когда я бродил по милым моему сердцу узким извилистым улочкам с их георгианскими домами из красного кирпича, которые маленькими слуховыми окошками над колоннами парадного входа смотрели сверху вниз на позолоченные портшезы и деревянные кареты, у меня мелькнула вожделенная мысль, что наконец-то мне ниспослан бесценный дар, способный со временем пробудить дремлющего во мне поэта.

Однако надеждам не суждено было сбыться, и счастье длилось недолго. В ослепительном дневном свете уходящие в бесконечность каменные башни, коим луна придавала колдовское очарование, стали несуразными и нелепыми, а толпы людей, бороздивших тесные колеи улочек, все эти тучные смуглые незнакомцы с угрюмыми лицами и прищуренным взглядом, казались мне злобными, инородными в окружающем пейзаже чужаками, не умеющими мечтать и не имеющими ничего общего с голубоглазым пращуром давних времен, который всем сердцем любил зеленые лужайки и пирамидальные крыши белых новоанглийских деревень.

Вот так мои грезы о поэзии канули в черном омуте до дрожи пугающей пустоты и беспросветного одиночества, открыв мне страшную правду, запретную тайну тайн, о которой никто прежде даже помыслить не смел. Я понял, что это средоточие камня, скрипа и шума не является естественным продолжением Старого Нью-Йорка, как Лондон – Старого Лондона или Париж – Старого Парижа. Раскинувшийся передо мной мертвый город напоминал покойника, чье тело было плохо забальзамировано и кишело странными живыми существами, не похожими на тех, что населяли его при жизни. Осознав это, я потерял сон. Впрочем, утраченное спокойствие мне отчасти удалось восстановить, выработав привычку не выходить на улицу до темноты, которая помогала вернуть толику прошлого, привидением бродившего поблизости: в призрачном вечернем сумраке даже старые белые двери домов вспоминали крепких парней, некогда переступавших порог этих жилищ. Немного покоя – и я, почувствовав облегчение, написал несколько стихотворений. Нет, мне пока рано возвращаться домой, я еще не проиграл. Только полное фиаско могло вынудить меня позорно уползти обратно.

В одну из таких бессонных ночей я и встретил его. Это произошло в каком-то неприглядном дворе на окраине Гринвича, который я наивно считал районом поэтов и художников и где поселился, дабы окунуться в атмосферу их естественной среды обитания. Допотопные дорожки и старинные дома, площади и дворы, представавшие моему взору в самых неожиданных местах, пленили меня. Даже обнаружив, что громкоголосая эксцентричность поэтов и художников – не более чем мишура, что всем своим образом жизни они отрицают чистую красоту, а значит, и рожденные ею поэзию и искусство, я, тем не менее, из любви к этим вечным ценностям остался в Гринвиче, где, как мне казалось, они главенствовали, пока город не поглотил мирную деревню. В предрассветные часы, когда даже запоздалые гуляки не тревожили ночную тишину, я в одиночестве блуждал по пропитанным мистикой закоулкам города в поисках тайн, которые оставили потомкам поколения живших там прежде людей. Это пробуждало мою душу, наполняя ее мечтами и видениями, столь необходимыми ютящемуся во мне поэту.

Во время одной из таких прогулок я столкнулся с незнакомым человеком. Было часа два ночи, когда пасмурное августовское утро еще не пробило себе дорогу сквозь тьму, а я обследовал вереницу внутренних двориков, ныне доступных только через неосвещенные передние домов, но в прежние годы представлявших собой непрерывную единую цепь живописных аллей. О них ходили неясные слухи, однако, не отмеченные ни на каких современных картах, преданные забвению, они лишь еще больше притягивали меня, и я разыскивал их с удвоенным рвением. Теперь же мой энтузиазм и вовсе зашкаливал, ибо поиски увенчались успехом; в расположении этих дворов я уловил смутный намек на то, что они – всего лишь малая часть как две капли воды похожих на них двойников, таких же темных и глухих, непонятным образом втиснувшихся в небольшие лакуны между высокими стенами домов и глазницами дверей черного хода пустующих съемных квартир или спрятавшихся позади неосвещенных сводчатых арок, где иноязычная речь не нарушает тишину, которую оберегают замкнутые необщительные художники, избегающие публичности и дневного света.

Он заговорил со мной без приглашения, отметив мое приподнятое настроение; не укрылось от него и то, какие взгляды я бросал на крылечки с железными поручнями и на двери с дверными молоточками, поскольку в лучах неяркого света, струившегося из горящего окна, меня было хорошо видно. Мне же разглядеть его лицо не удалось, ибо он стоял в тени, да к тому же был в старомодной широкополой шляпе, которая отлично сочеталась с не менее старомодным плащом. Еще до того, как он обратился ко мне, я ощутил беспокойство. Невероятно худой, он больше смахивал на призрака, чем на живого человека, и голос у него был какой-то загробный, тихий, еле слышный, будто исходил не изнутри, а рождался прямо на губах. Он сказал, что уже несколько раз видел меня во время моих прогулок и пришел к выводу, что своей любовью к древним руинам я напоминаю ему его самого. Потом он спросил, не буду ли я возражать против компании сведущего в этих делах человека, который способен дать мне куда больше информации, чем новичок вроде меня сможет получить самостоятельно?

Пока он говорил, желтый лучик света из одинокого чердачного окошка упал ему на лицо, и за это короткое мгновение я сумел его рассмотреть. Удивительно было встретить в таком месте человека преклонного возраста столь благородной, утонченной, даже красивой наружности. Его лицо понравилось мне, но одновременно что-то неуловимое в нем встревожило меня: возможно, оно было чересчур бледным, или чрезмерно бесстрастным, или слишком контрастировало с окружающей обстановкой, и это не позволяло мне чувствовать себя легко и спокойно. И все же я последовал за ним, ибо в те тоскливые дни лишь поиски радующих глаз древностей и прикосновение к тайнам поддерживали жизнь в моей душе, и я счел щедрым подарком Судьбы нежданного спутника, чьи изыскания, несомненно, превосходили мои.

Видимо, ночь располагала моего провожатого к тишине, и почти час он молча вел меня вперед, лишь изредка коротко комментируя какие-то достопамятные имена или даты либо негромким возгласом направляя в нужную сторону, но чаще указывал мне, куда идти, жестами, когда мы протискивались в узкие проходы, крались на цыпочках по темным коридорам, карабкались на кирпичные стены, долго ползли на четвереньках по длинному извилистому каменному туннелю, отчего я потерял всякое представление о нашем местонахождении. Древности, которые мы видели по пути, были изумительны, во всяком случае, так мне казалось в неверном свете; я никогда не забуду шатающиеся ионические колонны, рифленые пилястры, металлическую ограду с венчающими столбы узорными урнами, окна с рельефными перемычками и декоративные фрамуги, которые становились все причудливей по мере того, как мы углублялись в этот неистощимый лабиринт неизвестной старины.

Встречных прохожих не было, время шло, освещенных окон становилось все меньше и меньше. Поначалу я видел в основном масляные уличные фонари давно вышедшей из обихода ромбовидной формы, позднее заметил несколько со свечами внутри. Затем мы пересекли ужасный неосвещенный двор, где мой провожатый направлял меня рукой в перчатке, помогая пробраться в полной темноте к узкой деревянной калитке в высокой стене, и наконец попали в переулок, по сторонам которого у каждого седьмого дома горели настоящие жестяные фонари в колониальном стиле с коническим верхом и дырками по бокам. Переулок круто шел вверх – круче, чем я полагал возможным в этой части Нью-Йорка – и упирался в увитую плющом ограду частного владения. За оградой я разглядел светлый купол и верхушки деревьев, покачивающихся на фоне бледного неба. Мой провожатый открыл тяжелым ключом низкую арочную калитку из почерневшего дуба, декорированную отделочными гвоздями. Дальше я определял направление в темноте по звуку его шагов, сначала скрипучих – на гравиевой дорожке, затем гулких – на каменной лестнице, которая привела нас к двери в дом. Он отпер ее и распахнул передо мной.

Мы вошли, и мне сразу же стало дурно от царившей повсюду невыносимой затхлости, что, вероятно, было следствием столетий распада и гниения. Мой спутник, казалось, не замечал этого; я из вежливости молча проследовал за ним по винтовой лестнице и длинному коридору в комнату, где услышал, как он запер за нами дверь. Первым делом он задернул занавески на трех маленьких витражных окошках, сразу бросавшихся в глаза на фоне светлеющего неба, затем, подойдя к камину, ударил кремнем об огниво, зажег две свечи в канделябре на двенадцать подсвечников и жестом призвал воздержаться от громких речей.

Свет, хоть и слабый, позволил мне рассмотреть комнату, представлявшую собой просторную, хорошо меблированную библиотеку примерно первой четверти восемнадцатого столетия: стены были облицованы деревянными панелями, роскошный фронтон и восхитительный дорический карниз украшали дверной проем, а чудесный резной камин венчала антикварная урна с завитками. Над переполненными книжными полками на одинаковом расстоянии друг от друга красовались добротно исполненные портреты, потемневшие и таинственные; фамильное сходство с изображенными на них людьми явно угадывалось в чертах лица человека, который жестом пригласил меня сесть в кресло возле изящного стола в стиле чиппендейл. Прежде чем устроиться напротив, мой хозяин замер на мгновение, словно чем-то смущенный, потом медленно снял перчатки, широкополую шляпу, плащ и театрально застыл, представ передо мной в костюме времен короля Георга – парик, кружевной воротник на шее, бриджи, шелковые чулки и туфли с пряжками, которые я раньше не заметил. Не спеша опустившись в кресло с витой лирообразной спинкой, он принялся внимательно меня разглядывать.

Я не мог не отметить, насколько он стар, что под шляпой было не так очевидно, и даже подумал, не эта ли печать уникального долголетия на его лице стала причиной моего неосознанного беспокойства. Когда хозяин наконец заговорил тихим, старательно приглушенным, то и дело дрожащим голосом, я временами с трудом улавливал суть, поскольку возраставшие с каждым мгновением нервное возбуждение, изумление и не до конца осознанный страх мешали мне слушать его.

– Сэр, – начал он, – как вы видите, я склонен к эксцентричности, но не считаю нужным извиняться за свой костюм перед человеком с острым умом и схожими интересами, каковым нахожу вас. Отдавая должное лучшим временам, я без тени сомнения воссоздаю их для себя, вплоть до одежды и привычек, что не может никого оскорбить, если не выставлять всю эту роскошь напоказ. На счастье, мне удалось сохранить родовую усадьбу моих предков, ныне поглощенную двумя городами, сначала Гринвичем, который, разросшись, добрался сюда после тысяча восьмисотого года, а потом, уже в тридцатых, и Нью-Йорком, вобравшим в себя и Гринвич, и усадьбу. У моей семьи было немало причин оберегать это место, и я в свою очередь также придерживался фамильных обязательств. Сквайр, которому дом достался в тысяча семьсот шестьдесят восьмом году, изучал кое-какие тайные искусства и сделал кое-какие открытия, связанные с особыми свойствами нашего участка земли, в силу чего необходимо тщательно его охранять. Некоторые любопытные эффекты этих искусств и открытий я теперь намерен показать вам при условии строжайшего соблюдения тайны; полагаю, я достаточно разбираюсь в людях, чтобы не сомневаться в вашем искреннем интересе и в вашей лояльности.

Он сделал паузу, но меня хватило только на то, чтобы кивнуть в ответ. Я уже упоминал, что был встревожен, однако ничто так губительно не сказывалось на моей душе, как реальный материальный мир дневного Нью-Йорка, и кем бы ни был этот человек – безвредным эксцентриком или практикующим апологетом опасных таинств, – я все равно последовал бы за ним, дабы удовлетворить мою жажду чуда, что бы он мне ни предложил. Поэтому я слушал его.

– Вернемся к моему достопочтенному предку, – тихо продолжил он. – Сквайр обладал рядом особых качеств – прежде всего в том, что касается человеческой воли; такого рода качества, хотя о них мало кто подозревает, влияют не только на действия самого человека и на поступки других людей, но имеют власть над силами и материями Природы, которую по многим параметрам превосходят в своей универсальности. Могу я позволить себе сказать, что он презирал святость пространства и времени, а также весьма странным образом использовал обряды краснокожих варваров, некогда облюбовавших этот холм? Индейцы были сильно разгневаны, когда здесь все застроили, и долго досаждали владельцам земли, стремясь всеми правдами и неправдами попасть сюда в полнолуние. На протяжении многих лет они каждый месяц, как могли, перелезали через стену и творили свои обряды. В шестьдесят восьмом году новый сквайр однажды ночью застал их за этим занятием и, притаившись, долго наблюдал за ними, после чего предложил индейцам сделку, разрешив им свободно посещать усадебные земли и даже совершать ритуалы в обмен на знания, которые они получили от своих краснокожих предков и частично от старого голландца времен Генеральных Штатов. Боюсь, что сквайр – чума на его голову! – намеренно или нет – сыграл с ними жестокую шутку, ибо спустя неделю после того, как ему открыли древнюю тайну, он стал единственным человеком на свете, который ее знал. Вы, сэр, первый, кому я рассказываю об этом, и будь я проклят, если рисковал напрасно, зайдя столь далеко в… сакральную сферу… а вас до сих пор не проняло.

Я невольно вздрогнул от того, как естественно он смешивал в своей речи стили разных эпох.

– Вы должны знать, сэр, – вновь заговорил старик, – что… сквайр… получил от краснокожих дикарей лишь малую часть тех тайных искусств, которые постиг. Он не впустую провел время в Оксфорде и не просто так общался со старым аптекарем и астрологом в Париже. В итоге ему удалось осознать, что окружающий нас мир соткан из дыма наших интеллектов. Чернь не замечает этого, а мудрец вдыхает сей дым, затягивается им как первосортным виргинским табаком. То, что хотим, мы впитываем, ненужное выдыхаем обратно. Не скажу, что это происходит всегда, но и того, что удается впитать, вполне достаточно, чтобы время от времени устраивать веселенькие представления. Вы, без сомнения, увидите больше, чем способны вообразить; постарайтесь унять свой страх перед зрелищем, которое я вам покажу. Подойдите к окну и стойте тихо.

Хозяин дома взял меня за руку и подвел к одному из двух окон в длинной стене затхлой комнаты; стоило ему прикоснуться ко мне без перчаток, и я сразу ощутил пронизывающий холод. Его плоть, сухая и твердая, обжигала как лед, так что я чуть не отпрянул. Но мысль о пустоте и ужасе окружающего мира вновь сподвигла меня набраться мужества, дабы следовать за моим провожатым куда угодно. Подойдя к окну, он раздвинул желтые шелковые занавески и велел мне смотреть в царившую за окном темноту. Поначалу я не видел ничего, кроме бесчисленных крошечных огоньков, пляшущих где-то вдали. Затем, будто подчиняясь незаметному взмаху руки хозяина дома, сцена действия озарилась огненной вспышкой, и передо мной открылось море пышной зелени – чистой, девственной, – а вовсе не море крыш, чего по логике вещей можно было ожидать. Справа зловеще поблескивал Гудзон, впереди раскинулось обширное соляное болото, мерцавшее нездоровым светом копошащихся светлячков, скопления которых издалека были похожи на созвездия. Потом вспышка погасла, и зловещая улыбка появилась на восковом лице старика некроманта.

– Это было до меня… до нового сквайра. Можем попробовать еще раз.

Я чувствовал себя совершенно обессиленным – даже в большей степени, чем когда город сталкивал меня с ненавистной современной действительностью.

– Боже мой! – прошептал я. – И вы способны так же воссоздать любое время?

Поскольку он кивнул, обнажив в оскале черные корешки некогда желтых клыков, я судорожно вцепился в занавеску, чтобы не упасть, ибо у меня подкосились ноги. Он помог мне восстановить равновесие, но я весь похолодел изнутри от его ледяного прикосновения. Затем он снова сделал едва заметное движение рукой.

На сей раз вспышка высветила картину менее странную. Передо мной за окном раскинулся Гринвич, который и должен был там быть: знакомые крыши и улочки, какими я привык их видеть и сегодня, но вместе с тем – прекрасные зеленые аллеи и лужайки. Вдалеке по-прежнему блестело болото, а за ним виднелись городские шпили – и это был весь Нью-Йорк той поры. Церкви Троицы и Святого Павла, а также Брик-Чёрч доминировали над своими сестрами, и все было подернуто легким туманом древесного дыма. У меня перехватило дыхание, и не столько от непосредственно увиденного, сколько от того, что рисовало мне мое потрясенное воображение.

– Вы можете… осмелиться… еще дальше? – спросил я испуганно, и мне показалось, что он на мгновение разделил мой страх, но тотчас зловещая усмешка заиграла на его губах.

– Дальше? То, что мне дано видеть, способно свести с ума и разрушить даже каменную статую, не то что вас! Что за нытье: назад, назад – вперед, вперед? Как бы вам не лишиться рассудка!

Произнося эти предостерегающие фразы, он одновременно вновь слегка взмахнул рукой, и небо озарила еще более яркая вспышка, чем прежде. Всего три секунды я смотрел на демоническое зрелище, но за эти три секунды мне открылись пространства, которые потом будут мучить меня во снах. Я видел небеса, кишащие странными летающими тварями, а ниже – адский черный город с гигантскими каменными террасами и дьявольскими пирамидами, что варварски вздымались к луне, пылая сатанинским светом в чревах бесчисленных окон. На открытых галереях роились желтые косоглазые обитатели города, облаченные в отвратительные оранжевые и красные одеяния, плясавшие как сумасшедшие под беспорядочный грохот литавр, непристойный стук кастаньет и нарастающие в непрерывной панихиде маниакальные стенания труб, которые, достигнув апогея, постепенно стихали подобно волне неосвещенного асфальтового океана.

Я видел эту картину, слышал мысленным слухом этот богохульный аккомпанемент бесовской какофонии – шумное воплощение того ужаса, что когда-либо пробуждал в моей душе город-труп. Невзирая на запрет нарушать тишину, я, больше не в силах сдерживаться, кричал, и кричал, и кричал, дав волю своим нервам, так что стены дрожали вокруг меня.

Когда вспышка погасла, я осознал, что дрожат не только стены, но и хозяин дома; вызванный моим криком животный страх, сквозивший в его взгляде, был вытеснен гневом, придавшим лицу змеиное выражение. Покачнувшись, он вцепился в занавеску, чтобы не упасть – совсем как чуть раньше я, – а потом дико затряс головой, будто загнанный зверь. Бог свидетель, у него была на то причина, ибо едва замерло эхо моих воплей, как послышался другой звук, настолько жуткий, что лишь оцепенение чувств позволило мне сохранить разум и не потерять сознание. Это был размеренный приглушенный скрип лестницы, которая вела к запертой двери комнаты: казалось, крадучись, босиком или в мягкой кожаной обуви по ступеням поднималась целая орда; наконец раздался негромкий, но решительный скрежет медного замка, блестевшего в отсветах свечи. Старик сквозь зубы отрывисто рявкнул на меня, поскольку продолжал качаться, судорожно держась за желтую занавеску.

– Полнолуние… будь ты проклят… ты… ты… визгливый пес… Ты призвал их, и теперь они явились за мной! Мертвецы… в мокасинах… Бог покарает вас… вас… красные дьяволы, ведь я не травил ваш ром… и я хранил вашу чертову тайну – вы сами напились, сами… дьявол вас подери… а теперь обвиняете сквайра… да пошли вы! Не трогайте замок – здесь вам нечем поживиться…

В этот момент три медленных настойчивых удара сотрясли дверь, и на губах обезумевшего от страха чародея выступила белая пена. Однако испуг, переходящий в отчаяние, не умерил его гнева по отношению ко мне; он сделал шаг к столу, на край которого я опирался. Правой рукой старик по-прежнему держался за ткань занавески, а левой, хватая пальцами воздух, попытался достать меня; занавеска натянулась и сорвалась с карниза, в комнату хлынул лунный свет, предвещавший скорый восход. В зеленоватых лучах луны поблекли свечи, стойкий запах мускуса и гниения вновь наполнил комнату с ее изъеденными червями деревянными панелями, продавленным полом, разбитой каминной доской, расшатанной мебелью и сорванной занавеской, которой теперь был накрыт старик. То ли она так упала, то ли он спрятался под ней от страха, но я видел, как он сморщивается и чернеет, стараясь ухватить меня своими хищными когтями. Только его глаза не претерпели изменений и так же пылали, все сильнее разгораясь, в то время как лицо обугливалось и истощалось.

Стук повторился еще настойчивее и на сей раз с каким-то металлическим звуком в придачу. От находящегося передо мной черного существа осталась только голова с глазами, которая тщетно пыталась по полу подобраться ко мне, периодически испуская слюну в бессильной непреходящей злобе. А удары между тем продолжали сотрясать ветхую дверь все чаще и сильнее, пробивая ее насквозь, и в образовавшихся в дереве щелях был виден блеск томагавка. Я не двигался с места, просто не мог пошевелиться, потрясенно наблюдая, как часть двери рухнула и в пролом устремилось нечто огромное, бесформенное, чернильно-черное, с вкраплением светлых звездочек глаз, сверкающих злорадством. Эта густая аморфная масса, словно нефтяной поток, окончательно снесла дверь, растеклась по комнате, опрокинула по дороге кресло и, прокладывая себе путь под столом, поползла к обугленной голове, которая по-прежнему испепеляла меня взглядом. А потом черное нечто окружило голову, полностью поглотив ее, и тут же стало отступать, унося с собой свою невидимую добычу. Не касаясь меня, оно сразу направилось обратно к выломанному в двери проему и вниз по скрытой от глаз лестнице; снова послышался скрип ступеней, только теперь постепенно удаляющийся.

Тут подо мной провалился пол, и я оказался в комнате этажом ниже, опутанный паутиной и еле живой от страха. Зеленая луна светила в разбитые окна, в ее лучах была видна полуоткрытая дверь комнаты; я выбрался из-под завала рухнувшего потолка, поднялся с усыпанного штукатуркой пола, отряхнулся и увидел, как мимо пронеслось ужасное черное нечто, сверкающее множеством злобных глаз. Оно искало вход в подвал, а найдя, исчезло из виду. Я почувствовал, что и здесь, как только что наверху, вот-вот провалится пол, поскольку сверху послышался грохот, которым сопровождалось дальнейшее обрушение, и мимо окна в западной стене пролетело что-то, похожее на купол. Понимая, что крушение отсрочено ненадолго, я выбежал из комнаты и помчался к входной двери, но не смог ее открыть, тогда схватил стул и, выбив окно, поспешно вылез на неопрятную лужайку, где лунный свет утопал в густой, почти с ярд, траве и сорняках. Стена была слишком высокой, а все ворота заперты, однако, поставив в углу друг на друга несколько ящиков, мне удалось забраться на них и ухватиться за одну из больших каменных урн, украшавших стену.

Пребывая в ужасном состоянии, я из последних сил огляделся, но увидел лишь странные стены, окна и старинные мансардные крыши. Крутой переулок, что привел нас сюда, я не смог отыскать, да и картина, представшая моему взору, постепенно погружалась в туман, наползавший со стороны реки, несмотря на яркий лунный свет. Внезапно урна, за которую я держался, закачалась, словно ей передалась моя дрожь, и в следующий миг я уже падал вниз, не представляя, какую участь уготовила мне судьба.

Случайный прохожий – тот, кто нашел меня, – сказал, что я, вероятно, долго полз, невзирая на переломанные кости, поскольку кровавый след, тянувшийся за мной, уходил куда-то далеко за пределы видимости. Вскоре дождь смыл это свидетельство моих испытаний, и в отчетах было сказано лишь то, что я появился неизвестно откуда у входа в темный двор недалеко от Перри-стрит.

Я никогда не стремился вернуться в тот кошмарный лабиринт и ни за что не направил бы туда ни одного нормального человека, даже если бы мог. Понятия не имею, кем или чем было то древнее существо, но не устану повторять: город мертв и полон ужаса, о котором мы даже не подозреваем. Куда эта нечисть исчезла, не знаю; я отправился домой к чистым переулкам Новой Англии, где под вечер морской бриз наполняет воздух сладостным ароматом.

Герберт Уэллс

Звезда

В первый день нового года из трех обсерваторий почти одновременно поступило сообщение: с планетой Нептун, самой дальней из всех вращающихся вокруг Солнца, происходит что-то непонятное. Огилви еще в декабре указывал на странное падение скорости движения Нептуна. Подобная новость вряд ли могла заинтересовать мир, большая часть населения которого о существовании этого космического гиганта не имела ни малейшего понятия. За исключением астрономов, не вызвало интереса у общественности и последующее открытие далекого слабого пятнышка света в районе возмущенной планеты. Однако ученые сочли эту информацию чрезвычайно важной еще до того, как выяснилось, что новое тело быстро увеличивается, становится ярче, движется иначе, чем планеты нашей галактики, и что Нептун и его спутник все больше и больше отклоняются от обычной орбиты – явление совершенно беспрецедентное.

Люди, не имеющие научного образования, зачастую просто не способны представить себе, насколько изолирована солнечная система. Солнце со всеми его крохотными планетами, пылью астероидов и неосязаемыми кометами плывет в безжизненной безмерной пустоте, которую практически невозможно вообразить. За пределами орбиты Нептуна, так далеко, как только дано заглянуть человеку, простирается космос, необъятное пространство, лишенное тепла, света и звука, абсолютная пустота, миллион миль, помноженный на двадцать миллионов. Таково, по оценкам, наименьшее расстояние, которое необходимо преодолеть, чтобы достичь ближайшей звезды. И кроме немногих комет, менее материальных, чем тончайший язычок пламени, никакая субстанция, насколько известно, никогда не пересекала такую бездну пространства, пока в начале двадцатого века не появилось это неизвестное блуждающее тело, этот загадочный небесный скиталец – огромный, массивный, стремительно мчащийся к Солнцу из мрака таинственных областей космоса. На второй день маленькое пятнышко с едва различимым диаметром уже было отчетливо видно в телескоп в созвездии Льва, вблизи Регулы. А вскоре любой желающий мог наблюдать его даже в театральный бинокль.

На третий день нового года жители обоих полушарий впервые узнали из газет об этом необычном небесном явлении и осознали его истинное значение. «Космическое столкновение» – так озаглавило статью одно лондонское издание, опубликовав мнение Дюшена, который предсказывал столкновение неизвестной планеты с Нептуном. Практически все ведущие авторы не обошли эту тему своим вниманием. В результате третьего января в большинстве мировых столиц царило смутное ожидание чего-то неотвратимого во Вселенной, и, когда землю окутала ночь, тысячи людей устремили взоры к небу, но смогли увидеть лишь старые знакомые звезды, какие видели всегда.

И так было до тех пор, пока в Лондоне не начало светать, не скрылся из поля зрения Поллукс в созвездии Близнецов и не поблекли звезды над головой. Призрачный дневной полумрак обычного зимнего рассвета с трудом пробивался сквозь ночь, кое-где желтые огоньки газовых ламп и свечей, дрожащие в окнах, свидетельствовали, что люди уже встают. И вдруг то, чего ждали, свершилось. Сонный полицейский перестал зевать; оживленно снующие люди на рынках замерли, раскрыв рот. Рабочие, спешащие на смену; молочники; разносчики газет; усталые повесы, бредущие домой после бурной ночи; бездомные бродяги; патрульные, совершающие обход; изможденные труженики полей; крадущиеся тайком браконьеры… – все, кто пробуждается в утреннем сумраке (и моряки, встречающие наступление дня в открытом море), увидели это: в западной части неба внезапно появилась внушительных размеров белая звезда!

Она была ярче любой из звезд на нашем небосклоне, даже если созерцать их безлунной ночью в наиболее благоприятный для этого период. Белая, огромная – уже не просто мерцающее пятнышко света, а небольшой круглый сверкающий диск, – она сияла в небе еще целый час после наступления дня. И там, где наука пока не победила невежество, люди в ужасе взирали на нее, опасаясь бедствий, войн и мора, которые, как они говорили, предвещает это огненное знамение Небес. Крепкие буры, темнокожие готтентоты, аборигены Золотого Берега, французы, испанцы, португальцы – все стояли в лучах восходящего солнца, наблюдая закат чуждой им новой звезды.

А в сотне обсерваторий царило сдержанное волнение, которое постепенно нарастало, пока не достигло апогея, когда два далеких тела столкнулись; все суетились, носились туда-сюда, готовя фотоаппаратуру и спектроскопы, чтобы запечатлеть небывалое, удивительное явление – гибель мира. Только что был этот мир – планета-гигант, сестра нашей Земли, значительно превосходящая ее по размеру, – а в следующее мгновение все поглотила яркая огненная вспышка. Чужак из глубин космоса врезался в Нептун, и обе планеты, охваченные жаром адского пламени, слились в единую раскаленную массу.

В тот день, за два часа до утренней зари, огромная бледная звезда пронеслась вокруг Земли и, когда взошло Солнце, исчезла из виду на западе. Повсюду люди дивились, глядя на нее, но больше всех – моряки, для которых созерцание звезд было привычным занятием и которые, находясь в открытом море, ничего не знали о ее пришествии, а теперь взирали, как она, словно карликовая луна, взошла в зенит, повисла над головой и на исходе ночи закатилась за горизонт на западе.

А потом толпы людей, собравшиеся на склонах холмов, на крышах домов, на открытых пространствах, дабы воочию увидеть новую звезду, всматриваясь в небо на востоке, наблюдали ее восход над Европой. Появлению космического скитальца предшествовало ослепительное серебристое сияние, подобное яркому свету белого пламени, и те, кто предыдущей ночью были свидетелями первого пришествия чужестранки, в один голос закричали: «Она стала больше!», «Она стала ярче!» И действительно, хотя серп заходившей на западе Луны значительно превосходил по размеру маленький диск новой звезды, в яркости естественный спутник нашей Земли заметно уступал ей.

«Она стала ярче!» – восклицали толпившиеся на улицах люди. А наблюдатели в сумрачных обсерваториях переглядывались, затаив дыхание. «ОНА ПРИБЛИЖАЕТСЯ, – говорили они. – ПРИБЛИЖАЕТСЯ!»

Эту новость передавали из уст в уста; «Она приближается!» – выстукивали телеграфисты; «Она приближается!» – гудело в телефонных проводах; и в тысячах городов перепачканные краской наборщики набирали все те же слова: «Она приближается!» Повсеместно резко прерывались беседы, клерки в конторах переставали писать, пораженные осознанием страшного смысла, заключенного в короткой фразе: «Она приближается!»

Эти слова неслись по просыпающимся улицам; их выкрикивали на подернутых инеем дорогах тихих безмятежных сел. Люди, прочитавшие новость на вьющейся телеграфной ленте, стояли в освещенных желтым светом дверных проемах и сообщали прохожим: «Она приближается!» Блистательные красотки, раскрасневшиеся от энергичных па, услышав в перерыве между танцами шутливый рассказ о космическом пришельце, с притворным интересом поддерживали разговор: «Приближается? Правда? Невероятно! Каким, должно быть, огромным, просто гигантским интеллектом надо обладать, чтобы сделать такое открытие!»

Одинокие бродяги, странствующие этой холодной зимней ночью, вглядывались в небеса и шептали, пытаясь укрепить свой дух: «Ну, давай же, приближайся скорей, а то ночь холодна, как подаяние скупца. Впрочем, – добавляли они, – даже если звезда ДЕЙСТВИТЕЛЬНО приблизится, похоже, проку от нее немного – все равно она совсем не греет».

«Какое мне дело до новой звезды?» – причитала, рыдая над покойником, коленопреклоненная женщина.

Школьник, вставший пораньше, чтобы готовиться к экзамену, размышлял, глядя на огромную белую звезду, яркий свет которой струился сквозь разрисованное морозом оконное стекло. «Центробежный, центростремительный… – бормотал он, подперев кулаком подбородок. – Вдруг планета остановится в своем движении, утратив центробежную силу… что тогда? Под действием силы центростремительной она упадет на Солнце. А это!.. Что, если МЫ окажемся у нее на пути? Даже не знаю…»

День, похожий на все остальные, подобно своим предшественникам угас под натиском морозной ночи, и, когда наступила тьма, чуждая белая звезда вновь воцарилась на небосводе. Теперь она была настолько яркой, что восковая на вид Луна казалась на ее фоне почти призрачной, будто бледно-желтая тень самой себя. Достопочтенный житель одного из городов Южной Африки возвращался с супругой домой из свадебного путешествия. В честь его приезда улицы были ярко освещены. «Даже небеса устроили для вас иллюминацию», – не преминул заметить льстец. Под Тропиком Козерога двое темнокожих влюбленных, чьи чувства были сильнее страха перед дикими зверями и злыми духами, глядя в небо, склонились друг к другу в зарослях тростника, где порхали светлячки. «Это наша звезда», – шептали они, умиротворенные исходящим от нее серебристым сиянием.

Великий математик у себя в кабинете отодвинул лежавшие перед ним листы бумаги – вычисления были закончены. В маленьком белом пузырьке еще оставалось немного лекарства, которое поддерживало его силы, помогая бодрствовать и активно работать в течение четырех долгих ночей. Каждый день, невозмутимый, пунктуальный, терпеливый, он, как обычно, читал лекции студентам, после чего немедленно возвращался к своим вычислениям. Его осунувшееся, воспаленное от бессонных ночей и последствий приема допинга лицо было серьезно. Некоторое время он, казалось, о чем-то размышлял. Затем подошел к окну, раздался щелчок, и шторы взметнулись вверх. На полпути к зениту, над скоплением крыш, труб и шпилей города, висела белая звезда.

Он взглянул на нее так, как смотрят в глаза достойному противнику.

– Ты можешь убить меня, – сказал он, помолчав. – Но я способен постичь тебя силой разума, способен вместить тебя, да и всю Вселенную, если на то пошло, в своем таком, казалось бы, крошечном мозгу. И мне совсем не хочется поменяться с тобой местами. Даже теперь.

Он посмотрел на маленький пузырек.

– Больше не придется спать, – сказал он.

На следующий день ровно в полдень, с точностью до минуты, он вошел в аудиторию, привычным движением положил шляпу на край стола и тщательно выбрал большой кусок мела.

Студенты шутили, что он не может читать лекцию, если не вертит в пальцах мел. Якобы однажды они спрятали весь мел, и ему не удалось сказать ни слова, такой ступор им овладел. Теперь он оглядел из-под седых бровей поднимающиеся амфитеатром ряды аудитории, молодые, оживленные лица слушателей и заговорил в своей обычной манере, нарочито просто формулируя мысли.

– В силу некоторых не зависящих от меня обстоятельств, – сказал он и после короткой паузы продолжил: – Я не смогу довести этот курс до конца. Судя по всему, господа, если говорить кратко и ясно, судя по всему, человечество жило напрасно.

Студенты переглянулись: не ослышались ли они? Не сошел ли он с ума? Они поднимали брови, посмеивались втихаря, но двое-трое напряженно смотрели на спокойное, обрамленное седыми волосами лицо профессора.

– Думаю, будет интересно, – говорил он, – посвятить сегодняшнее утро расчетам, которые привели меня к такому выводу и которые я в меру своих сил постараюсь помочь вам понять. Предположим…

Он повернулся к доске, обдумывая диаграмму, как делал это всегда.

– Что значит «жило напрасно»? – шепотом спросил один студент другого.

– Слушай! – отозвался тот, кивая на лектора.

Вскоре они начали понимать.

Той ночью звезда появилась позже, поскольку немного отклонилась в своем движении – через созвездие Льва к Деве. Но когда она взошла, свет ее был так ярок, что небо окрасилось лазурью и прочие звезды скрылись одна за другой, за исключением Юпитера, находившегося почти в зените, Капеллы, Альдебарана, Сириуса, а также Альфы и Беты Большой Медведицы. Космическая пришелица была ослепительно белой и очень красивой. Во многих местах земного шара можно было видеть вокруг нее бледный ореол. А еще она стала заметно больше; в ясном небе тропиков из-за преломления света казалось, что ее величина достигла уже почти четверти Луны. В Англии землю еще покрывал иней, но словно лунной ночью в период летнего солнцестояния все вокруг было залито таким ярким холодным светом, что хоть книжку читай – даже мелкий шрифт не составило бы труда разобрать, а желтое свечение городских фонарей было едва заметно.

Никто на земле не спал той ночью; в напряженной атмосфере по всему христианскому миру над деревнями стоял глухой гул, подобный жужжанию пчел в вереске, в больших городах он перерастал в набат. Это был колокольный звон бесчисленных церквей и башен, призывавший людей забыть о сне и больше не грешить, собраться в храмах и молиться. А в небе, становясь больше и ярче по мере воцарения ночи при прохождении Земли по своей орбите, поднималась ослепительно-белая звезда.

Верфи сверкали огнями, улицы и дома во всех городах были освещены, как и ведущие к возвышенностям дороги, на которых поток людей не иссякал до утра. Во всех морях, омывающих цивилизованные страны, набитые людьми и животными парусники и суда с паровыми двигателями плыли на север, ибо с помощью телеграфа уже повсюду было известно переведенное на множество языков предупреждение великого математика. Новая планета и Нептун, слившись в огненном объятии, все быстрее и быстрее неслись к Солнцу. Пылающая масса преодолевала за секунду сотни миль, и с каждым мгновением ее ужасающая скорость возрастала. При неизменности этой траектории движения новая планета пролетела бы на расстоянии ста миллионов миль от Земли и не причинила бы ей вреда. Но на ее пути, пока еще почти не потревоженный, вращался вокруг Солнца могучий Юпитер с его стремительными, искрящимися лунами. С каждой минутой притяжение между огненной звездой и самой большой из планет нашей галактики становилось все сильнее. Чем это было чревато? Неизбежным отклонением Юпитера от его орбиты на эллиптическую траекторию, в результате чего огненная звезда под действием его притяжения вместо своего направления в сторону Солнца тоже перейдет на криволинейное движение и может столкнуться с Землей, во всяком случае, непременно пройдет очень близко от нее. «Землетрясения, извержения вулканов, циклоны, цунами, наводнения и неуклонное повышение температуры, предела которому я не знаю», – такие последствия надвигающейся катастрофы предсказывал великий математик.

А в вышине, в подтверждение его слов, одиноко сияла холодная, мертвенно-белая звезда грядущего Апокалипсиса.

Многим, кто глядел на нее той ночью до боли в глазах, казалось, что она зримо приближается. Изменилась и погода: мороз, охвативший Центральную Европу, Францию и Англию, смягчился, наступила оттепель.

Но если я сказал, что люди молились ночь напролет, садились на корабли, бежали в горы, – это не значит, что весь мир был охвачен ужасом из-за появления звезды. На самом деле привычка и рутина по-прежнему правили миром: не считая разговоров в свободное время и ночных созерцаний космической пришелицы, девять человек из десяти жили обычной жизнью. Во всех городах магазины, за исключением одного-двух там или сям, открывались и закрывались в положенное время; врачи и гробовщики усердно занимались своим делом, рабочие трудились на фабриках, солдаты маршировали, ученики впитывали знания, влюбленные искали встреч, воры прятались и убегали, политики планировали интриги. Типографские машины грохотали по ночам, печатая газеты, и многие священники то одной, то другой Церкви отказывались открывать храмы, чтобы не поощрять того, что они считали неразумной паникой. Газеты напоминали об уроке тысячного года: тогда ведь тоже ожидали конца света, но напугавшая всех звезда оказалась вовсе не звездой, а лишь газом, кометой; да и будь она даже звездой, все равно не смогла бы столкнуться с Землей. Таких прецедентов еще не было. Повсюду царил здравый смысл – презрительный, насмешливый, склонный требовать строгих мер против упрямых паникеров. Вечером, в семь пятнадцать по Гринвичу, звезда максимально сблизится с Юпитером. Тогда и выяснится, какой оборот примет дело. Грозное предостережение великого математика многие считали не более чем искусной саморекламой. В конце концов здравый смысл, немного разгоряченный спором, отправился спать, чем продемонстрировал незыблемость своих убеждений. Варварство и невежество, пресытившись новостями, также вернулись к обычному ночному времяпрепровождению, а животный мир, за исключением воющих собак, и вовсе проигнорировал незнакомую звезду.

Тем не менее, когда космическая пришелица, которая казалась не больше, чем была предыдущей ночью, снова взошла над Европой, правда, на час позже, многие скептически настроенные люди продолжали бодрствовать, наблюдая за ней, чтобы высмеять великого математика и своими глазами убедиться, что опасность уже миновала.

Но вскоре насмешки стихли: звезда росла. Она росла с угрожающим постоянством, с каждым часом неотвратимо приближалась к полуночному зениту и становилась все больше и больше, все ярче и ярче, пока не превратила ночь в день. Если бы звезда двигалась не по кривой траектории, а прямо к Земле, и если бы она не потеряла скорость под влиянием притяжения Юпитера, на преодоление разделяющей нас бездны у нее ушел бы один день, а так ей потребовалось пять дней, чтобы приблизиться к нашей планете. Когда следующей ночью звезда взошла над Англией, она была размером с треть лунного диска и оттепель усилилась. А когда ее увидели над Америкой, она почти сравнялась величиной с Луной, в отличие от которой слепила так, что на нее было больно смотреть, да вдобавок обдавала ЖАРОМ. И там, где всходила звезда, начинал дуть горячий ветер, а в Виргинии, Бразилии и в долине реки Святого Лаврентия она, пульсируя, блестела сквозь черную пелену грозовых туч, сверкающих фиолетовыми молниями и посыпающих землю небывалым градом. В Манитобе оттепель привела к опустошительным наводнениям. В горах по всему миру начали таять снега и льды, реки, берущие начало на возвышенностях, разлились, стали бурными и мутными, и вскоре, набрав силу в верховьях, безудержным потоком устремились вниз, сметая все на своем пути, вбирая в себя деревья, трупы людей и животных. Вода поднималась с неизменным постоянством, озаренная призрачным блеском, и наконец вышла из берегов и хлынула вслед за удирающим от этой стихии населением речных долин.

На побережье Аргентины и дальше в сторону Южной Атлантики приливы были выше, чем когда-либо на памяти людей, и зачастую гигантские штормы гнали воду на много миль вглубь материка, затопляя целые города. За ночь зной стал таким невыносимым, что восход солнца казался приближением тени. По всей Америке, от Северного полярного круга до мыса Горн, прокатились землетрясения, вызывая оползни в горах, покрывая землю глубокими трещинами, превращая дома и стены в развалины. И когда в Андах рухнула половина содрогавшегося в мучительных конвульсиях вулкана Котопахи, текучая лава взметнулась вверх и пролилась на землю таким широким и быстрым потоком, что в один день достигла моря.

А звезда в сопровождении бледной на ее фоне Луны продвигалась над Тихим океаном, шлейфом волоча за собой яростные грозы и растущую приливную волну, которая, пенясь, тяжело катилась за ней, захлестывая на своем пути один остров за другим, безжалостно смывая людей. И потом эта адская стена ревущей воды в пятьдесят футов высотой, озаренная ослепительным светом, гонимая раскаленным ветром, с голодным воем обрушилась на азиатское побережье и ринулась вглубь материка по равнинам Китая. Какое-то время звезда, которая была теперь ярче, больше и жарче, чем Солнце в зените, с беспощадной яростью изливала свое сияние на обширные области густонаселенной земли, на города и поселки, пагоды и сады, дороги и необозримые пахоты, на миллионы лишившихся сна людей, в беспомощном страхе глядящих в добела раскаленное небо. А потом раздался все нарастающий рокот неотвратимо надвигающейся громады воды. И так той ночью было повсеместно: задыхаясь, с трудом передвигая ватные от жары ноги, люди тщетно пытались бежать куда глаза глядят, но по пятам за ними гналась стремительная белая стена воды. Итог этой гонки был предрешен – смерть.

Ослепительно-белая над Китаем, огромная звезда буквально испепеляла его своим сиянием, но над Японией, Явой и всеми островами Восточной Азии она казалась тусклым огненным шаром, затененная паром, дымом и пеплом извергающихся вулканов, которые таким своеобразным салютом приветствовали ее приход. Воздух над бурлящими потоками лавы представлял собой взвесь горячих газов и пепла, Земля содрогалась и гудела от беспрерывных толчков сейсмической бури. Вскоре начали таять вечные снега Тибета и Гималаев, по бесчисленным углубляющимся руслам, которые постепенно сходились вместе, вода хлынула на равнины Бирмы и Индостана. В индийских джунглях спутанные кроны деревьев пылали в тысяче мест, а в кипящей у основания стволов жиже плыли темные предметы, казавшиеся живыми в свете кроваво-красных языков пламени. В слепом ужасе многочисленные людские толпы устремились по широким водным дорогам к последней надежде человечества – к открытому морю.

Звезда с ужасающей быстротой становилась все больше, все жарче, все ярче. В тропических поясах океан перестал фосфоресцировать, и пар призрачным вихрем клубился над темными, вздымающимися валами, на которых чернели едва заметные крапинки гонимых бурей кораблей.

А потом случилось чудо. Тем, кто в Европе ожидал восхода звезды, показалось, что Земля перестала вращаться. В тысяче открытых мест – на возвышенностях и на плоскогорьях – тщетно всматривались в небо люди, убежавшие туда, спасаясь от наводнения, рушащихся домов и горных оползней. В томительной неопределенности час проходил за часом, а звезда не появлялась. Зато вновь можно было видеть знакомые старые созвездия, с которыми многие попрощались навсегда. В Англии стояла жара, но небо было ясное. Несмотря на то, что Земля беспрестанно содрогалась, в тропиках уже просвечивали сквозь пелену пара Сириус, Капелла и Альдебаран. Когда же огромная новая звезда наконец взошла – почти на десять часов позже, чем прежде, – вместе с ней поднялось и Солнце, а в центре ее белой сердцевины виднелся черный диск.

Над Азией звезда начала замедлять свое движение, потом, над Индией, свет ее вдруг потускнел, словно она спряталась под вуалью. Той ночью вся индийская равнина, от устья Инда и до устья Ганга, представляла собой неглубокое сверкающее озеро, над которым поднимались храмы и дворцы, курганы и холмы, усеянные людьми, казавшимися издалека маленькими черными точками. На всех минаретах также теснились люди, гроздями свисавшие с парапетов; когда жара и страх вконец одолевали их, они падали один за другим в мутную воду. Земля стенала. И вдруг на это горнило отчаяния набежала тень, подул холодный ветер и в охлажденном воздухе стали собираться тучи. Люди, в ужасе взиравшие на звезду и уже почти ослепшие от ее сияния, увидели, как на огненный шар наползает черный диск. Это Луна проходила между звездой и Землей. Воспользовавшись передышкой, люди вознесли мольбы к Богу, и в ответ на востоке со странной, необъяснимой быстротой вынырнуло Солнце. А потом звезда, Солнце и Луна вместе помчались по небу.

Те, кто наблюдал за восходом звезды в Европе, увидели, как она поднялась почти одновременно с Солнцем; какое-то время оба светила стремительно неслись по небу, затем их движение замедлилось, и наконец они остановились, слившись в одно сияющее пламя в зените. Луна больше не затеняла звезду, исчезнув из виду в ярком свечении небес. И хотя большинство уцелевших смотрели на небо в мрачном отупении, порожденном голодом, усталостью, жарой и отчаянием, все же нашлись люди, сумевшие постичь смысл этих знамений. Звезда и Земля максимально сблизились, немного прошли рядом, после чего космическая пришелица начала удаляться – все быстрее и быстрее в своем безудержном полете к Солнцу.

Потом, застя небо, сгустились тучи, грозы окутали мир плотной пеленой, сотканной из дождя и молний; на землю обрушились такие ливни, каких люди не видели никогда прежде, а там, где вулканы извергали красное пламя к балдахину туч, с неба устремлялись вниз потоки грязи. Повсюду вода отступала с равнин, оставляя покрытые илом руины, и земля, как берег моря после шторма, была усеяна всевозможным мусором и мертвыми телами своих детей – людей и животных. Вода уходила долго, много дней, по пути размывая почву, снося деревья и дома, наваливая гигантские дамбы и вырывая глубокие овраги в сельской местности. На смену дням звезды и зноя пришли дни мрака. Все это время и в течение еще многих недель и месяцев продолжались непрерывные землетрясения.

Но звезда уже прошла мимо, и люди, гонимые голодом, понемногу собирались с мужеством и возвращались в свои разрушенные города, к сожженным амбарам и залитым водой полям. Те немногие суда, которым удалось спастись от бурь, подошли к берегу, поврежденные и потрепанные, осторожно замеряя лотом глубину среди новых ориентиров и отмелей некогда знакомых портов. А когда бури утихли, люди заметили, что погода теперь повсеместно жарче, чем была раньше. Солнце стало больше. Луна съежилась до трети своей прежней величины, а продолжительность смены ее фаз увеличилась до восьмидесяти дней.

Здесь не будет рассказано о новых братских отношениях между людьми; о спасении законов, книг и машин; о странной перемене, произошедшей с Исландией, Гренландией и побережьем Баффинова залива, где приплывшие туда некоторое время спустя моряки с удивлением обнаружили такие цветущие, благодатные земли, что с трудом могли поверить своим глазам. Не будет здесь рассказано и о том, как, спасаясь от зноя, люди мигрировали на север и на юг, поближе к полюсам. Эта история повествует лишь о появлении и пути следования звезды.

Марсианские астрономы – ибо на Марсе тоже есть астрономы, хоть и не похожие на нас, – естественно, проявили к столь необычным явлениям повышенный интерес. Конечно, они рассматривали их со своей точки зрения. «Принимая во внимание величину и температуру метательного снаряда, пущенного через нашу Солнечную систему к Солнцу, можно только удивляться, какой незначительный урон был причинен Земле, в непосредственной близости от которой он прошел. Все известные нам очертания континентов и водных пространств остались прежними, и фактически единственным заметным последствием стало значительное уменьшение белых пятен (предположительно – замерзшей воды) на земных полюсах», – отметил в своем анализе один из марсианских астрономов.

Это лишний раз подтверждает, насколько ничтожной может показаться крупнейшая из катастроф человечества с расстояния в несколько миллионов миль.

Ги де Мопассан

Покойница

Я любил ее безгранично, безоглядно. Почему люди влюбляются? Разве не странно, когда окружающий мир вдруг перестает существовать, когда лишь одно создание приковывает взгляд, питает мысли и чувства, когда сердце снедаемо только одним желанием и на устах трепещет всего одно имя. Имя, которое, как вода, бьющая из источника, поднимается из омута переполненной до краев души и выплескивается в словах, заставляя повторять его вновь и вновь, шептать без устали, повсюду, как чудотворную молитву.

Я никому не рассказывал об этом. Любовь всегда уникальна и всегда одинакова. Мне посчастливилось встретить свою единственную и полюбить. Вот и все. Она окружила меня нежностью. Год я наслаждался ее объятиями, прикосновениями, взглядами, шелестом платья, звуками голоса… Она полностью завладела мной, пленила меня, погрузила в блаженное забытье, и я уже не осознавал, день на дворе или ночь, жив я или умер и где нахожусь – дома или на чужбине.

А потом она умерла. От чего? Не знаю.

Однажды, дождливой ночью, она пришла насквозь промокшая и вскоре начала кашлять. Кашель не прекращался целую неделю и окончательно подкосил ее, она слегла.

Что случилось? И это мне не известно.

Доктора осматривали ее, что-то записывали и уходили. Она послушно пила микстуры, которые они назначали. Руки ее обжигали, такими были горячими, на пышущем жаром лбу блестели бисеринки пота, в лучистых глазах затаилась грусть. Я говорил с ней, и она что-то мне отвечала. О чем шла речь? Понятия не имею. Я все забыл – все, все. Она умерла. Помню только ее последний вздох, слабый, еле различимый. Больше ничего. Сиделка воскликнула: «Ох!» – и я сразу понял, все понял!

Сознание мое затуманилось, я уже был не способен что-либо воспринимать. Совершенно не способен. Затем увидел священника, услышал, как он сказал: «Ваша любовница». Это прозвучало оскорбительно. Но ведь она умерла, никто не имел права ее оскорблять. Я прогнал его. Пришел другой, сделал все, что требовалось, и был очень добр. Я плакал, когда он заговорил о ней.

Мне давали множество советов по поводу похорон. Я с трудом улавливал суть.

Но хорошо помню гроб и удары молотка, когда заколачивали крышку. О, боже!

Мою возлюбленную закопают, спрячут от меня. Ее! В этой яме!

Пришли несколько человек, наши друзья. Мы не увиделись. Я убежал.

Потом долго бродил по улицам. Как попал домой, не представляю.

А на следующий день отправился в путешествие.

Вчера я вернулся в Париж.

Моя комната… наша комната, наша кровать, квартира, дом – все было пропитано тем, что остается живым от умершего. Безмерная скорбь захлестнула меня с новой силой, я начал задыхаться и, не сумев открыть окно, устремился к выходу. Мне было невмоготу находиться среди ее вещей, в замкнутом пространстве, огороженном стенами, которые еще хранили память о ней, скрывая в каждой незримой трещинке тысячи атомов ее тела, ее дыхания. Я схватил шляпу, не помышляя ни о чем, кроме спасения, и, уже подходя к двери, обратил внимание на большое зеркало в прихожей. Это она повесила его там, поскольку всегда оглядывала себя с головы до пят перед уходом, чтобы каждая деталь соответствовала ее безупречному вкусу и все, от обуви до прически, выглядело идеально.

Я замер перед зеркалом. Она так часто смотрелась в него, что, вероятно, в нем должен был остаться ее отраженный лик.

Я стоял, трепеща, впиваясь глазами в зеркальную гладь, бездонную, бесстрастную, но вобравшую в себя ее образ, который словно бы оживал под моим воспламененным взглядом, и в этот момент мы вместе обладали ею. Мне показалось, что я влюблен в саму эту отражающую поверхность: я прикоснулся к ней, но она была холодна. О, воспоминания, воспоминания! Безжалостное зеркало, испепеляющее, живое, пугающее, вновь возродило мои страдания. Счастливы те, чьи сердца подобны зеркалам, кто способен забывать запечатленные образы, как только они исчезают из поля зрения, стирая память обо всем, что было дорого, чем хотелось упиваться ежеминутно, что дарило счастье привязанности и любви! Боже, какие муки!

Я выбежал из дома и, сам того не осознавая, направился к кладбищу. Вот и ее могила – обычная, с мраморным крестом, на котором высечены простые слова: «Она любила, была любима и умерла».

А где-то там, внизу, покоилось ее прекрасное тело и… разлагалось. Что может быть ужаснее?! Я зарыдал, припав лицом к земле.

Прошло немало времени, прежде чем я заметил, что уже наступил вечер. В тот же миг, словно отклик на потаенные чаяния страдающего любовника, мной овладело странное, безумное желание: я захотел провести ночь подле нее, последнюю ночь на ее могиле. Но меня увидят, прогонят. Как быть?

Я решил прибегнуть к уловке – поднялся, сделав вид, что ухожу, и побрел по городу мертвых, удивляясь, до чего же он мал в сравнении с городами живых, хотя ведь почивших намного больше, чем ныне здравствующих. У меня не было какой-то конкретной цели, я просто шел куда глаза глядят и размышлял о бренности бытия.

Мы строим высокие дома, мостим дороги, дабы хватило места для четырех поколений, единовременно живущих на земле, вкушающих ее плоды, утоляющих жажду водой из ее источников и вином, что даруют ее виноградники. А всем поколениям мертвых, всему роду человеческому – тем, кто обитал здесь до нас, – не нужно почти ничего, разве что толика почвы! Земля принимает их, время стирает из памяти. Прощайте!

Неожиданно я пересек границу кладбища и очутился на заброшенной территории, где старые могилы уже сровнялись с землей, а кресты покосились или рассыпались в прах. Видимо, вскоре тут начнут хоронить новых покойников. Окружающий ландшафт оживляли кусты шиповника и высокие строгие кипарисы – пышный скорбный сад, взращенный на человеческих останках.

Поблизости никого не было. Взобравшись на раскидистое дерево, я полностью скрылся в его тенистых ветвях.

Теперь требовалось затаиться и ждать, что я и сделал, ухватившись за ствол, как утопающий за обломок затонувшего корабля.

Когда стало темно – совсем темно, – я покинул свое убежище и, крадучись, стараясь ступать как можно тише, чтобы не потревожить мертвецов, вернулся на кладбище.

Я все шел и шел. Но никак не мог отыскать место ее захоронения! Сколько я ни всматривался в темноту, сколько ни бродил, раскинув руки, ударяясь о надгробия ладонями, ногами, коленями, грудью и даже головой, все было тщетно. Как слепец, я ощупывал камни, кресты, металлические решетки, венки из стекла и увядшие цветы. Водя по буквам кончиками пальцев, пытался прочесть имена усопших. Ох уж этот мрак! Кромешный мрак! Мне никогда не найти ее!

Ночь была абсолютно безлунная. Ну что за ночь! И тут, на узкой тропинке между двумя рядами могил, я ощутил гнетущий безотчетный ужас. Могилы, могилы, могилы! Справа, слева, впереди, позади – повсюду одни могилы! У меня подкосились ноги, и я присел на чье-то надгробие, не в силах идти дальше.

В тишине было отчетливо слышно, как бьется мое сердце. Но мне показалось, что я уловил еще что-то. Что? Пугающий, отвратительный, еле различимый звук. Может, он раздавался только у меня в голове, идущей кругом во мраке ночи, или доносился из-под земли, из сакральной обители мертвецов? Я попробовал оглядеться, но в непроницаемой темноте это было абсолютно бессмысленно.

Сколько времени я пробыл там? Не знаю. Страх сковал меня, пригвоздив к месту. Во власти леденящего ужаса я готов был завыть, даже умереть.

И тут мне почудилось, что мраморная плита, на которой я сидел, сдвинулась. Ну конечно, так и есть, словно кто-то приподнял ее. Подскочив, я рухнул на соседнюю могилу и увидел – да, увидел, – как плита сместилась вправо и съехала вниз. В следующее мгновение передо мной предстал мертвец. Это был лишенный плоти скелет, но именно он своей согбенной спиной сдвинул плиту с могилы. Я видел все собственными глазами – видел очень хорошо, хотя стояла глубокая ночь. На кресте красовалась надпись: «Здесь покоится Жак Оливант, ушедший из жизни в возрасте пятидесяти одного года. Он любил близких, творил добро, был честен и почил в мире».

Как и я, покойник тоже прочел эпитафию на своем надгробии. Затем взял с земли маленький заостренный камешек и принялся скрести им крест. Постепенно он соскоблил все буквы, которые там были высечены, и уставился пустыми глазницами на очищенную от слов поверхность. Потом протянул указательный палец, вернее, оставшуюся от оного тонкую кость, и нацарапал новую надпись, четкую, будто кончиком спички на беленой стене:

«Здесь покоится Жак Оливант, ушедший из жизни в возрасте пятидесяти одного года. Алчность его не знала границ. Ради наследства он жестоким обращением ускорил смерть отца, изводил жену и детей, обманывал соседей, воровал, если подворачивался случай, и умер в нищете».

Когда дело было сделано, мертвец застыл рядом с крестом, словно немой укор человеческой лжи. И тут я заметил, что обитатели других могил также выбрались из-под земли и, дабы восстановить истину, принялись стирать небылицы, написанные их родными на надгробиях.

Оказалось, что все эти любящие отцы, верные супруги, послушные сыновья, целомудренные девушки, честные торговцы, все эти так называемые добропорядочные мужчины и женщины в действительности были подлыми, злыми, лицемерными, завистливыми. Все они мучили своих близких, крали, обманывали, совершали постыдные, отвратительные поступки.

В чем признавались здесь, сейчас, у врат в загробный мир, меняя тексты эпитафий на беспощадную, святую, ужасающую правду, которая на этом свете была никому не известна, а может, просто ее не хотели знать или притворялись, будто не знают.

Я подумал, что и она, вероятно, восстала из чрева могилы и в этот момент, подобно другим, кается в своих прегрешениях.

Уверенный, что теперь мне не составит труда найти ее, я пошел ей навстречу мимо бесчисленных скелетов и трупов, между могил, ощетинившихся раскрытыми гробами, ибо страх больше не сковывал меня.

Несмотря на саван, скрывавший лицо, я узнал ее издалека.

На мраморном кресте вместо прежней надписи – «Она любила, была любима и умерла» – значилось:

«Намереваясь обмануть своего любовника, она отправилась на свидание, замерзла под дождем и умерла».

Говорят, на рассвете меня обнаружили лежащим без чувств на ее могиле.

Вашингтон Ирвинг

Приключение черного рыбака

Кто не знает Черного Сэма или, как его все зовут, Грязнулю Сэма – старого негра, который рыбачит в проливе без малого полвека. Много лет назад Сэм – тогда еще молодой парень, выделявшийся силой и энергичностью среди остальных чернокожих жителей провинции, – работал на ферме Киллиана Зуйдама на Лонг-Айленде. Однажды, закончив работу пораньше, он отправился порыбачить к Вратам Ада. Стоял тихий летний вечер.

У Сэма был легкий ялик; хорошо зная тамошние течения и водовороты, Сэм то и дело перемещал стоянку с места на место, по мере того как поднималась вода, гонимая приливом, – от Курицы с Цыплятами к Свиному Заду, от Свиного Зада к Горшку, от Горшка к Сковороде; но, увлекшись рыбалкой, он не заметил, как начался отлив. Сэм понял, что произошло, только когда до него донесся шум воды, бурлящей в водоворотах и на стремнинах; с большим трудом удалось ему провести ялик через рифы и буруны между подводными камнями и пенистыми гребнями к островку Блэквелл. Здесь Сэм бросил якорь, чтобы дождаться следующего прилива и спокойно добраться домой. К ночи поднялся сильный ветер. С запада черным пологом надвигались тучи; громыхавшие время от времени раскаты грома и вспышки молний свидетельствовали о приближении грозы. Сэм решил перебраться к острову Манхэттен, где можно было найти убежище понадежнее, и греб вдоль побережья, пока не увидел укромную бухточку под нависшей скалой. Там он привязал ялик к корневищу угнездившегося в расщелине дерева, раскидистые ветви которого образовывали над водой что-то вроде широкого шатра. Налетевший ураган гнал по реке белые гребни, дождь барабанил по листьям, гром гремел все сильнее, а стрелы молний, казалось, танцевали на волнах прилива. Сэм же, укрытый от непогоды скалою и деревом, свернулся калачиком в лодке и заснул под мерное покачивание волн. Когда он проснулся, вокруг было тихо. Гроза ушла, и только где-то далеко на востоке изредка мелькали слабые всполохи. Ночь была темной и безлунной; по уровню воды Сэм определил, что уже около полуночи. Он собрался было сняться с якоря, чтобы плыть к дому, как вдруг заметил на воде быстро приближавшийся к нему мерцающий огонек. Скорее чутьем Сэм догадался, что этот свет идет от фонаря на носу лодки, которая бесшумно скользила вдоль берега, прячась в его тени. Лодка вошла в небольшую бухточку по соседству с той, где нашел приют Сэм. На берег выскочил человек с фонарем, что-то поискал на земле и закричал: «Есть! То самое место, вот и железное кольцо!» Он привязал лодку и вернулся, чтобы помочь своим товарищам выгрузить на берег нечто довольно тяжелое. Благодаря тому, что свет фонаря время от времени выхватывал их фигуры из темноты, Сэм насчитал пять дюжих отчаянных молодцев в красных шерстяных колпаках и одного в треуголке, видимо, их предводителя. Все были вооружены – тесаками, длинными ножами и пистолетами. Разговаривали они между собой вполголоса на незнакомом языке, которого Сэм не понимал.

Высадившись на сушу, они полезли на крутой каменистый берег прямо через кустарник, волоча за собой тяжелый груз. Сэм просто сгорал от любопытства; бросив свой ялик, он бесшумно взобрался на гребень скалы, откуда можно было незаметно наблюдать за странными людьми. Они устроили привал, а старший тем временем принялся шарить в кустах, подсвечивая фонарем.

– Лопаты взяли? – спросил один.

– Здесь, – ответил другой, тащивший их на плече.

– Придется копать поглубже, чтобы никто не нашел, – включился в разговор третий.

По телу Сэма пробежал холодок. Он представил, что перед ним шайка убийц, собирающихся зарыть свою жертву. От этой страшной догадки ноги в коленях подкосились. В волнении он нечаянно дернул ветку, за которую держался, свесившись над обрывом, и она предательски затрещала.

– Что это? – воскликнул один из дюжих молодцев. – Кто-то шевелится в кустах!

Они посветили фонарями в том направлении, откуда донесся шум. Могучий детина в красном колпаке взвел курок и навел пистолет прямо туда, где прятался Сэм. Рыбак в ужасе замер, затаив дыхание; одно движение, чувствовал он, и ему конец. К счастью для Сэма, его темная кожа сливалась с листвой, и он остался незамеченным.

– Никого, – сказал человек с фонарем. – Какого черта ты хватаешься за пистолет! Пальнешь ненароком – всю округу поднимешь на ноги!

Детина в красном колпаке спустил пистолет с боевого взвода; все снова сосредоточили внимание на загадочной ноше и неторопливо побрели вдоль берега. Сэм следил за их продвижением, видел тусклое мерцание огонька в мокром кустарнике, но позволил себе вздохнуть полной грудью, лишь когда они скрылись из виду. Поначалу он думал вернуться к ялику и уплыть подальше от таких опасных соседей; однако любопытство взяло верх. Сэм колебался, медлил, вслушивался в ночные звуки. Вскоре он услышал глухие удары заступа. «Они роют могилу», – подумал Сэм и ощутил, как лоб покрывается холодной испариной. Каждый удар, доносившийся из безмолвного леса, отдавался у него в сердце. Впрочем, они явно старались производить как можно меньше шума. Все происходящее казалось игрой каких-то мистических, таинственных сил. А Сэма всегда привлекало то, что овеяно ужасом; рассказы об убийствах доставляли ему ни с чем не сравнимое удовольствие; и он неизменно присутствовал на всевозможных казнях. Поэтому, вопреки опасности, Сэм не смог противостоять сильному искушению подкрасться поближе к месту тайнодействия и посмотреть, чем там занимаются эти полуночные разбойники. И он пополз с величайшей осторожностью, дюйм за дюймом, стараясь почти не касаться сухих листьев, чтобы ни единым шорохом не выдать своего присутствия. Наконец он добрался до крутой скалы, отделявшей его от шайки странных людей в красных колпаках; фонарь разбойников бросал отсветы на листву деревьев на другой стороне утеса. Сэм медленно и беззвучно вскарабкался на лишенный растительности гребень и высунул голову: злодеи оказались прямо под ним, да так близко, что он, несмотря на страх быть разоблаченным, замер на месте, не решаясь податься назад, поскольку малейшее движение могло его выдать. Застыв в таком положении, Сэм боялся пошевелиться, и его круглая черная физиономия торчала над гребнем скалы как взошедшее над горизонтом солнце или как изображение полной луны на циферблате часов.

Люди в красных колпаках заканчивали работу; могила была зарыта, и теперь они тщательно маскировали ее дерном. Поверх дерна насыпали сухих листьев.

– Теперь сам черт не отыщет, – сказал их предводитель.

– Убийцы! – непроизвольно вырвалось из уст Сэма.

Разбойники всполошились и, посмотрев вверх, увидели прямо над собой круглую черную голову негра, чьи сверкавшие белками глаза почти вылезли из орбит, ослепительно блестевшие зубы стучали, а по лицу стекал пот.

– Нас обнаружили! – завопил один.

– Не упускать его живым! – закричал второй.

Сэм услышал характерный звук взводимого курка, но выстрела дожидаться не стал и бросился бежать. Он лез по камням через кусты и колючки; срываясь с откосов, катился вниз как дикобраз и карабкался вверх не хуже пумы. Но преследователи не отставали. Наконец он добрался до скалистой гряды, тянувшейся вдоль реки; один из разбойников в красном колпаке уже наступал ему на пятки. На пути Сэма стеной выросла крутая скала; казалось, бежать дальше некуда, но тут неожиданно он заметил прочную похожую на веревку лозу дикого винограда, которая свисала сверху почти до середины утеса. Понимая безнадежность своего положения, Сэм в отчаянном прыжке ухватился за нее и, будучи молод и ловок, умудрился взобраться на вершину, где можно было перевести дух – вокруг простиралось только звездное небо. В этот момент разбойник прицелился и выстрелил. Пуля просвистела у самой головы Сэма. И как случается с людьми, загнанными в критическую ситуацию, Сэму пришла на ум удачная мысль: он издал пронзительный крик и повалился навзничь, заодно столкнув вниз камень, который с громким всплеском упал в воду.

– Всё, я отправил его на тот свет! – уверенно заявил стрелявший бандит в красном колпаке, когда к нему подбежали два или три запыхавшихся товарища. – Он уже никому ничего не разболтает, разве что рыбам в реке.

Преследователи развернулись и присоединились к остальной группе. Сэм бесшумно соскользнул со скалы, забрался в свой ялик, отвязал его и пустил свободно плыть по течению. Вода здесь текла стремительно, будто вот-вот собиралась обрушиться на мельничное колесо, и лодку быстро унесло прочь. Однако Сэм еще долго не решался взяться за весла. Гребя изо всех сил, через Врата Ада он пролетел стрелой, даже не вспомнив об опасностях Горшка, Сковороды и Свиного Зада, но почувствовал себя в безопасности, только когда очутился в собственной постели в мансарде старого фермерского дома Зуйдамов.

Тут достопочтенный рассказчик, Пичи Про, сделал паузу, чтобы передохнуть и отхлебнуть пива из непременной в таких случаях высокой кружки, которая была у него под рукой. Компания продолжала сидеть, разинув рты, с вытянутыми шеями, точно прожорливые птенцы в ожидании новой пищи.

– И это все? – повысив голос, нетерпеливо спросил отставной офицер.

– Все, что касается истории черного рыбака, – ответил Пичи Про.

– А Сэм так и не выяснил, что прятали люди в красных колпаках? – энергично вмешался Вольферт, которому всюду мерещились слитки золота и груды дублонов.

– Насколько мне известно, нет, – откликнулся Пичи. – Работа на ферме отнимала у него все время, и, честно говоря, ему не особенно-то хотелось подвергать себя риску вновь оказаться под прицелом, бегая наперегонки по скалам. Да и как он смог бы найти то захоронение, если днем все выглядит по-другому? Наконец, какой толк искать мертвое тело, когда нет никаких шансов отправить убийц на виселицу?

– А вы уверены, что разбойники закопали покойника? – с сомнением поинтересовался Вольферт.

– Ну разумеется! – торжественно провозгласил Пичи Про. – Разве он не бродит по окрестностям до сих пор?

– Как бродит?! – воскликнули сразу несколько человек, еще сильнее округлив глаза и еще теснее сдвинув стулья вокруг рассказчика.

– Точно, бродит, – повторил Пичи. – Неужто вы не слышали о Папаше Красном Колпаке, который время от времени появляется на сгоревшей лесной ферме, что на берегу пролива неподалеку от Врат Ада?

– Что-то такое я слышал, – подал голос один из присутствовавших, – но всегда полагал, что это не более чем старушечьи байки.

– Байки или нет, – продолжил Пичи Про, – только ферма там и правда есть. Сегодня никто уже и не вспомнит последних ее обитателей. Ферма стоит на самом берегу вдали от других поселений. Люди, рыбачившие в тех местах, сказывали, что они нередко слышали доносящиеся со стороны фермы странные звуки, а по ночам в окрестном лесу им доводилось видеть загадочные огни. Еще говорят, что в окне дома не раз мелькал старик в красном колпаке, которого считают духом зарытого здесь покойника. Однажды в том доме заночевали трое солдат. Обследовав дом сверху донизу, они обнаружили в погребе старика, который сидел на бочонке с сидром: на голове у него был красный колпак, в одной руке он держал кувшин, в другой – бокал. Старик предложил солдатам отведать напитка из его бокала, но стоило одному из них поднести бокал к губам, как – мать честная! – погреб озарила вспышка пламени, и на несколько минут все трое ослепли, а когда зрение к ним вернулось, всё исчезло – и кувшин, и кубок, и сам Папаша Красный Колпак, – всё, кроме пустого бочонка из-под сидра.

Тут у отставного офицера, успевшего изрядно захмелеть и почти заснуть, – он уже давно клевал носом над своим бренди, – внезапно вспыхнул интерес к происходящему, как, бывает, вспыхивает свечной огарок, прежде чем угаснуть совсем.

– Вздор! – воскликнул он, когда Пичи умолк.

– Я, конечно, не поручусь, что все это правда, – возразил Пичи Про, – однако ни для кого не секрет, что с этим домом и участком вокруг него творится что-то неладное; по поводу же рассказа Грязнули Сэма могу сказать, что я верю ему, как если бы это случилось со мной.

Занимательная беседа на время отвлекла присутствовавших от бушующей за окном стихии. Вдруг страшный всполох молнии заставил всех содрогнуться; затем громыхнуло так, что дом сотрясся до самого основания. Все повскакали с мест, решив, что это землетрясение или в трактир явился Папаша Красный Колпак, от которого, как говорят, веет ужасом преисподней. Минуту они прислушивались к тому, что происходит, но слышно было только, как дождь барабанит по окнам да ветер завывает между стволами деревьев. Впрочем, долго трястись от страха не пришлось. Вскоре в дверном проеме показалась плешивая голова старого негра; белки его выпученных глаз резко контрастировали с черным как смоль лицом, мокрым от воды, отчего оно блестело точно бутылка. На малопонятном жаргоне бедных слоев афро-американского населения Америки негр сообщил, что молния угодила в печную трубу.

Буря ненадолго стихла. Теперь она налетала лишь порывами, сопровождаемыми дождем, которые тут же сменялись полным штилем. Во время одной из таких пауз в зловещей тишине прозвучал мушкетный выстрел, а в ответ со стороны берега донесся пронзительный протяжный крик. Все, кто был в трактире, бросились к окнам; раздался еще один выстрел, за ним – снова протяжный крик, заглушенный воем очередного мощного порыва ветра, так что казалось, будто голос шел из морской пучины. Впечатление усиливалось тем, что, несмотря на частые вспышки молний, позволявшие рассмотреть берег, там не было ни единого человека.

Внезапно в комнате наверху распахнулось окно, и таинственный незнакомец громко крикнул в темноту: «Э-э-й!» В ответ посыпались взаимные приветствия, но никто из посетителей трактира не мог разобрать ни слова, поскольку говорили на незнакомом языке; спустя некоторое время они услышали, как наверху затворили окно, а потом – непонятный шум, словно в комнате у них над головой двигали или перетаскивали тяжелую мебель, после чего туда позвали слугу-негра. Вскоре он уже помогал старому моряку стаскивать вниз увесистый сундук.

Трактирщик в изумлении засыпал моряка вопросами:

– Куда вы собрались? Уж не в море ли? В такой шторм?

– В шторм?! – с насмешкой отозвался незнакомец. – Эти мелкие брызги вы называете штормом?

– Вы же промокнете до костей! – возбужденно воскликнул Пичи Про. – Можете даже погибнуть!

– Гром и молния! – взревел морской волк. – Довольно причитать о погоде, поучая человека, прошедшего через смерчи и ураганы!

Робкий Пичи покорно умолк. С берега вновь послышался крик, в нем явно угадывалось нетерпение; все с удвоенным трепетом таращились на видавшего виды моряка, который словно вынырнул из пучины и теперь по зову судьбы возвращается обратно. Пока он с помощью негра медленно тащил тяжелый сундук к берегу, трактирные завсегдатаи взирали на него с суеверным страхом, – им казалось, что этот старый морской волк сейчас взгромоздится на свой сундук и отправится на нем в плавание по бурным волнам. Так они и шли за моряком поодаль до самой воды, освещая путь фонарем.

– Погасите огонь! – рявкнул грубый хриплый голос с воды. – Только света нам тут не хватало!

– Гром и молния! – взревел бывалый моряк, обернувшись к провожатым. – А ну быстро в дом!

Вольферт и его спутники в ужасе повернули назад. Все же любопытство пересилило страх, и они остановились неподалеку. Яркий всполох молнии сверкнул над волнами длинным широким зигзагом и выхватил из темноты лодку с людьми прямо под скалистым выступом. Волны прибоя бросали ее то вверх, то вниз, и, когда она оказывалась на гребне, было видно, как с бортов стекают потоки воды. Из-за бешеного течения команде с трудом удавалось с помощью багра удерживать легкое судно у скалы. Старый моряк поставил массивный сундук одним краем на планшир[2] и, взявшись за ручку с другой стороны, стал заталкивать свою поклажу внутрь лодки, но в этот момент ее оторвало от берега, сундук сорвался с планшира и упал в воду, увлекая за собой бывалого флибустьера. Зрители на берегу издали пронзительный крик, а люди в лодке разразились потоком брани и проклятий; между тем стремительный прилив уже уносил прочь и лодку и человека. Все окутала непроглядная тьма. Вольферту Веберу, впрочем, почудилось, будто он различил за гулом прибоя крики о помощи и заметил в воде старого моряка, молящего о спасении; однако, когда очередная молния осветила поверхность воды, там было пусто – ни лодки, ни человека; ничего, кроме теснящих друг друга бушующих волн.

Компания возвратилась в трактир, чтобы переждать непогоду. Все уселись на свои прежние места и испуганно переглядывались. Трагедия произошла так быстро, что за эти несколько минут не было сказано даже дюжины слов. Исподволь посматривая на дубовое кресло, они никак не могли свыкнуться с мыслью, что еще недавно сидевший в нем странный незнакомец, живое существо, наделенное геркулесовой силой, теперь, вероятно, – безжизненный труп. Вот стакан, из которого он только что пил; вот пепел из трубки, которую он курил незадолго до того, как сделать последний выдох. Размышления на эти темы привели почтенных бюргеров к выводу о бренности земного существования и переменчивости человеческой судьбы. Картина страшной трагедии все еще стояла у них перед глазами, и, памятуя о ней, каждый вдруг ощутил, как почва уходит из-под ног, утрачивая былую незыблемость.

Ну а поскольку большинство собравшихся в заведении придерживались бесценной философии, позволявшей стойко переносить беды и несчастья других, то уже вскоре они утешились, отстранившись от своих переживаний по поводу трагической гибели бывалого моряка. Хозяин трактира, весьма довольный тем, что бедолага успел полностью расплатиться по счету, даже произнес нечто вроде подобающего случаю прощального слова.

– Он пришел в бурю и ушел в бурю, – торжественно провозгласил трактирщик. – Пришел ночью и ушел в ночь; пришел ниоткуда и ушел в никуда. Смею думать, однако, что он на своем сундуке, как всегда, бороздит морские просторы и, возможно, спустя некоторое время пристанет к берегу где-нибудь на другом конце света, чтобы вновь докучать честному люду! Впрочем, если ему суждено было очутиться в сундуке Дэви Джонса[3], то я тысячу раз жалею, что он не оставил нам свой собственный.

– Его сундук! Храни нас, Николай Угодник! – воскликнул Пичи Про. – Ни за какие деньги я не согласился бы держать этот сундук у себя; ручаюсь, мертвец являлся бы за ним по ночам с шумом и грохотом, и трактир превратился бы в дом с привидениями. А предположение, что он отправился в море на своем сундуке, напомнило мне историю с кораблем шкипера Ондердонка, произошедшую на пути из Амстердама.

Во время шторма скончался корабельный боцман; тело покойного завернули в парусину, уложили в принадлежавший ему сундук и, как заведено у моряков, отправили за борт, но в спешке забыли прочитать над ним необходимые в таких обстоятельствах молитвы. Шторм усилился, буря с каждой минутой бушевала все яростней, и в центре этого светопреставления моряки вдруг разглядели за кормой недавно почившего боцмана, который плыл за кораблем в своем сундуке, поставив вместо паруса саван. Волны расступались перед ним, вздымая вокруг фонтаны мелких огненных брызг, так что казалось, будто он высекает из воды пламя. День сменялся днем, за ночью наступала ночь, а шторм все не утихал. Корабль несся, гонимый шквальным ветром, и команда в любой момент ожидала катастрофы. Каждую ночь с судна можно было видеть, как отправившийся к Дэви Джонсу боцман гонится за ними на сундуке, пытаясь их нагнать. Периодически доносился его свист, перекрывавший яростные завывания ветра; всех не покидало ощущение, что это он насылает на них огромные волны величиной с гору, которые непременно захлестнули бы корабль, если бы команда наглухо не задраила иллюминаторы и люки. Только в полосе тумана близ Ньюфаундленда они потеряли боцмана из виду и предположили, что он сменил курс, взяв направление на остров Покойника. Вот как важно на море прочесть над усопшим молитвы, перед тем как отправить его в последний путь!

Гроза миновала, и больше не было нужды прятаться под крышей трактира. Кукушка на часах известила о наступлении полуночи; все заторопились к выходу, ибо тихие бюргеры не привыкли засиживаться допоздна, злоупотребляя терпением хозяина. Они вышли на улицу и обнаружили, что небо очистилось от туч, в течение всего вечера застилавших его черным, непроглядным покровом. Буря ушла дальше, и теперь лишь на горизонте виднелись скопления темных клочковатых облаков, освещенных ярким полумесяцем, который походил на небольшой серебряный светильник, подвешенный в небесном дворце.

Тягостные впечатления от ночного происшествия и жуткие истории, рассказанные Пичи Про, пробудили в каждом из этих мирных обывателей суеверные страхи. Все боязливо поглядывали туда, где сгинул флибустьер, и не слишком бы удивились, увидев в холодном сиянии луны, как он плывет по волнам на своем сундуке. Но в том месте, где бушующая пучина поглотила старого моряка, было тихо и спокойно; лишь трепещущие отблески лунного света плясали на поверхности воды, не нарушая ее плавного течения. Проходя по пустынному полю, где некогда был убит человек, завсегдатаи трактира пугливо жались друг к другу; и даже привыкший, казалось бы, к привидениям и прочей нечисти могильщик, который жил дальше всех и в конце пути остался в одиночестве, предпочел сделать изрядный крюк, лишь бы не идти через церковный погост.

Вольферт Вебер вернулся домой с багажом новых историй и сведений, несомненно заслуживающих тщательного осмысления. Рассказы о кубышках с монетами, об испанских сокровищах, зарытых тут и там среди скал и чуть ли не в каждой бухте на этом диком побережье, совершенно вскружили ему голову. «Святой Николай Угодник! – воскликнул он вполголоса. – Ну почему я не могу наткнуться на один из таких тайников и в мгновенье ока стать богачом?! Как это сурово, вынуждать меня день за днем, надрываясь, копаться в земле ради куска хлеба, тогда как один удачный удар заступом – и я до конца жизни разъезжал бы в собственном экипаже!»

Воссоздав в памяти все подробности поразительной истории черного рыбака, Вольферт придал ей в своем воображении совершенно иное толкование. Люди в красных колпаках безусловно были шайкой пиратов, прятавших добычу, решил он, и как только подумал, что, возможно, сумеет наконец обрести желанное богатство, прежняя алчная страсть вспыхнула в нем с новой силой. Разгоряченному воображению Вольферта всюду чудился звон золота. Его чувства можно было сравнить с переживаниями пресловутого скупца из Багдада, который намазал глаза волшебной мазью дервиша, благодаря чему приобрел способность видеть спрятанные в земле сокровища. Шкатулки с драгоценностями, сундуки со слитками золота, бочонки с иноземными монетами в бесчисленных тайниках словно сами просились к нему в руки, умоляя освободить их из плена могил, в которых они преждевременно оказались.

Изучив все слухи и предания о Папаше Красном Колпаке и местах, где его видели, Вольферт все более убеждался в правоте своих предположений. Он выяснил, что описанный в рассказах о Черном Рыбаке берег не раз посещали бывалые кладоискатели, прослышавшие о приключениях Сэма, однако удача никому из них не улыбнулась. Более того, каждая такая попытка неизменно сопровождалась какими-либо неприятностями, поскольку, как считал Вольферт, эти охотники за сокровищами брались за дело в неподобающее время и без соответствующих церемоний. Последнюю попытку предпринял Кобус Квакенбос, чьи старания были сведены на нет некими потусторонними силами: как только он выбрасывал из ямы одну лопату земли, незримые руки кидали туда две, и так продолжалось всю ночь. Впрочем, ему удалось докопаться до кованого сундука, но в тот же миг поднялся жуткий рев, вокруг ямы неистово запрыгали какие-то странные фигуры, и в довершение всего на беднягу Кобуса обрушился град ударов невидимых дубинок, которые лупили его до тех пор, пока он не убрался подальше от запретного места. Об этих своих злоключениях Кобус Квакенбос поведал на смертном одре, так что сомневаться в правдивости его слов не приходится. Кобус посвятил поиску кладов годы жизни и наверняка преуспел бы, как полагают, если бы скоропостижно не скончался в богадельне от воспаления мозга.

С некоторых пор Вольферт Вебер испытывал острое беспокойство, опасаясь, как бы его не опередил какой-нибудь конкурент, пронюхавший о зарытом золоте. Он решил втайне от других разыскать Черного Сэма в надежде, что тот согласится стать его проводником и отведет к тому месту, где некогда наблюдал сцену таинственного захоронения. Найти Сэма было не трудно. Такие, как он, старожилы со временем становятся в глазах окружающих неотъемлемой частью родного края, благодаря чему даже приобретают своего рода заметное положение в обществе. Во всем городе не было мальчишки, который не знал бы Грязнулю Сэма и не считал бы себя вправе потешаться над старым негром. Словно земноводное существо, Сэм более полувека провел на берегах бухты и в небольших заливчиках пролива Лонг-Айленд. По большей части – на воде или в воде, в основном – неподалеку от Врат Ада. В ненастные дни его с легкостью можно было по ошибке принять за одного из водяных, которые нередко встречаются в этих водах. Здесь он рыбачил постоянно, в любое время и в любую погоду – то с челнока, бросив якорь посреди водоворотов, то кружа, как акула, возле останков какого-нибудь корабля, где нередко собираются целые косяки рыб. Иногда он часами просиживал на скале, вглядываясь сквозь пелену тумана или моросящего дождика, и в такие моменты напоминал одинокую цаплю, которая терпеливо высматривает добычу. Сэму были знакомы все бухточки и закоулки пролива – от Уоллабаута до Врат Ада в одну сторону и от Врат Ада до Чертова Перехода в другую; утверждают даже, что он знал всех рыб в реке поименно.

Вольферт нашел Сэма у его хижины, едва превосходившей по размеру собачью конуру средней величины. Она была сколочена кое-как из корабельных обломков и прибитой к берегу древесины. Сэм выстроил ее на скалистом берегу у основания старого форта, в том самом месте, что ныне именуется Батарейным мысом. Все вокруг «благоухало» стойким запахом рыбы. К стене форта были прислонены различного вида весла, гребки, удочки и прочие рыболовные снасти; на песке растянуты сети для просушки; ялик лежал на берегу; а сам хозяин всего этого имущества, Грязнуля Сэм, предавался истинно негритянскому удовольствию – дремал на солнцепеке.

Немало воды утекло со дня памятного юношеского приключения Сэма, и снег многих зим убелил его курчавую шевелюру. Тем не менее он отчетливо помнил все детали того, что случилось тогда, поскольку все эти годы к нему приставали с расспросами, и он не раз повторял свою историю, вспоминая все новые и новые подробности; правда, версия Сэма во многом не совпадала с рассказом Пичи Про, что, впрочем, нередко бывает даже с профессиональными хроникерами. О последующих попытках обнаружить клад Сэм ничего не знал – это его совершенно не интересовало; осторожный Вольферт счел за благо не привлекать внимания собеседника к теме кладоискателей. Он хотел лишь, чтобы старый рыбак отвел его к тайному захоронению, чего и добился без особого труда. За долгое время, прошедшее с той незабываемой ночи, страхи Сэма развеялись, он уже не так боялся «запретного места» и перспективы возвращения туда, а обещание пустячного вознаграждения тут же вывело его из сонного состояния, заставив прервать прием солнечных ванн.

Вольферт горел нетерпением поскорее добраться до обетованной земли, но из-за прилива нельзя было воспользоваться лодкой; поэтому, решив не дожидаться, когда спадет вода, он отправился в сопровождении Сэма пешком. Пройдя четыре-пять миль, они вышли к лесу, которым тогда была покрыта почти вся восточная часть острова сразу за чарующей Цветочной долиной. Далее их путь пролегал по тропе, изрядно поросшей травой и коровяком, – видимо, по ней ходили не часто; она живописно петляла между деревьями и кустарниками почти в полумраке, поскольку свет с трудом пробивался сквозь густую растительность. Обвивавшие стволы деревьев лозы дикого винограда то и дело хлестали путников по лицу; ежевика и колючки цеплялись за одежду; медянка пугливо пересекла тропу; некоторое время впереди скакала пятнистая жаба, а из зарослей непрестанно раздавалось попискивание неугомонных дроздов. Если бы Вольферт увлекался романтическими легендами и преданиями, то, вероятно, вообразил бы, что оказался в запретной волшебной стране или что все эти существа и деревья – своего рода стражники, призванные охранять зарытые сокровища. Как бы то ни было, но девственная природа, безлюдная местность и связанные с ней невероятные истории не могли не подействовать соответствующим образом на его сознание.

Поблизости от пролива тропинка вывела путников на небольшую, окруженную деревьями лощину, походившую на древний амфитеатр. Когда-то здесь была лужайка, но теперь все заросло терновником и густой травой. На краю лужайки, прямо у реки, виднелись останки какого-то сооружения, по сути – груда мусора, в центре которой как одинокая башня торчал остов печной трубы. А рядом, в низине, разросшиеся деревья, склонив над водой свои ветви, нежно поглаживали проносящиеся мимо волны.

Вольферт был уверен, что именно этот дом неоднократно посещал Папаша Красный Колпак, и тут же припомнил рассказ Пичи Про. Близился вечер, рассеянный, приглушенный буйной растительностью свет навевал печаль, отчего к сердцу подкрадывался суеверный страх. Высоко в небе парил ястреб, оглашая лес пронзительными зловещими криками. То здесь, то там раздавался одинокий стук дятла по стволу прогнившего дерева, а однажды, сверкнув ярко-красным оперением, мимо пронесся золотоголовый трупиал[4].

Путники подошли к забору, некогда ограждавшему плодовый сад, который, теперь мало отличаясь от диких зарослей, тянулся вдоль подножия скалистой гряды. Лишь изредка кое-где еще попадались опутанные вьюнками розовые кусты или нечесаные кроны сплошь увитых лишайником одичавших персиковых и сливовых деревьев. В дальнем конце сада прямо в береговой насыпи был устроен склеп, обращенный фасадом к воде. По виду он напоминал погреб для хранения овощей. Дверь, хотя и обветшалая, выглядела довольно крепкой; похоже, ее недавно чинили. Вольферт толкнул. Раздался скрип ржавых петель, и дверь уперлась во что-то твердое, вероятно в ящик; послышалось громыхание, и по полу покатился череп. Вольферт в ужасе отпрянул, но старый негр успокоил его, объяснив, что это фамильный склеп старинного голландского рода, которому когда-то принадлежала усадьба. Громоздившиеся внутри гробы разных размеров наглядно подтверждали слова Сэма. Он знал эти места сызмальства и не сомневался, что конечная цель путешествия уже близка.

Оттуда они двинулись дальше по кромке берега, карабкаясь по нависавшим над водой скалам, хватаясь за кустарники и ветки дикого винограда, чтобы не сорваться в быстрый бездонный поток. Наконец перед ними открылась крохотная бухточка, точнее, впадина в береговой линии. Вход в бухточку охраняли крутые скалы, а заросли каштанов, дубов и густого подлеска делали ее почти незаметной. Пологие берега постепенно снижались к спокойной воде, но у входа, там, где торчали камни, было глубоко, и поток стремительно гнал свои темные воды. Негр на мгновение задержался, всматриваясь в пустынные окрестности, приподнял головной убор, некогда считавшийся шляпой, поскреб седую макушку и вдруг захлопал в ладоши; после этого он с ликующим видом быстрым шагом направился к скале, к тому месту, где у самой воды лежала широкая каменная плита, служившая для удобства причаливания, и показал на большое металлическое кольцо, накрепко вделанное в тело утеса. Именно тут высадились люди в красных колпаках. Местность во многом изменилась за эти годы, но над камнем и железом время не имеет такой власти. Приглядевшись, Вольферт заметил над кольцом три нацарапанных креста – вне всякого сомнения, какой-то тайный знак. Старому Сэму не составило труда отыскать нависшую над водой скалу, под которой он в своем ялике прятался от бури. Гораздо сложнее оказалось восстановить в памяти путь полуночных разбойников. В той опасной ситуации Сэма куда больше интересовали действующие лица разворачивавшейся драмы, нежели детали самого места действия; к тому же днем все выглядит иначе, чем ночью. В конце концов, после непродолжительного бесцельного блуждания они вышли на лесную прогалину, показавшуюся Сэму похожей на ту, что он искал. С одной стороны ее отвесной каменной стеной ограничивал невысокий скальный выступ, с вершины которого, как полагал Сэм, он и наблюдал тогда за происходящим. Вольферт произвел тщательный осмотр местности и обнаружил еще три креста, точь-в-точь такие же, как над железным кольцом, – глубоко процарапанные, но едва различимые под наростом мха. Сердце Вольферта запрыгало от радости, так как теперь он уже не сомневался, что это условные знаки пиратов. Осталось лишь определить точное место, где зарыт клад; иначе придется копать наугад поблизости от крестов, что отнюдь не гарантировало успех, – к то-кто, а он-то хорошо знал бессмысленность такого занятия и был сыт им по горло. Но тут старый негр совершенно растерялся. Обрывки воспоминаний в его голове перемешались, и он никак не мог выбрать из них единственно верное. То он утверждал, что клад зарыт под тутовым деревом, то – что у большого белого камня; потом вдруг объявил, что нужно копать под зеленым холмом рядом со скалой; в результате Вольферт пришел в не меньшее замешательство, чем его проводник.

Окрестные леса потихоньку тонули в вечерних сумерках, и на расстоянии уже трудно было отличить дерево от скалы. Стало ясно, что дальнейшие поиски придется отложить; к тому же Вольферт не взял с собой необходимые для этого инструменты. Тем не менее он был доволен, что теперь знает, где следует искать зарытые сокровища, и постарался запомнить все ориентиры, чтобы вернуться сюда в другой раз, после чего двинулся в обратный путь с твердым намерением немедля взяться за дело, сулящее золотые горы.

Основная причина треволнений, мучивших Вольферта все последнее время, была в определенной степени устранена, и его освободившийся от лишнего груза разум дал волю воображению, которое тут же стало рисовать тысячи образов и химер, навеянных этой обителью призраков. На каждом дереве ему мерещились пираты, опутанные цепями, и внутренне он уже приготовился увидеть какого-нибудь испанского дона с перерезанным от уха до уха горлом, медленно поднимающегося из земли и потрясающего в воздухе мнимым мешком с золотом.

Обратный путь вновь пролегал через заброшенный сад. Нервы Вольферта от перенапряжения начали сдавать: он испуганно вздрагивал от каждого звука, будь то вспорхнувшая птица, шелест листьев или упавший орех. При входе в сад путники издали заметили человека, который медленно поднимался по дорожке с тяжелой ношей на спине. Они остановились и стали наблюдать. Им обоим показалось, что на голове у этого человека был шерстяной колпак – и что самое ужасное! – кроваво-красного цвета.

Человек не торопясь направился к прибрежным скалам и остановился у двери в мрачный склеп. Прежде чем войти внутрь, он обернулся, оглядываясь по сторонам. Каково же было состояние Вольферта, когда, присмотревшись к его свирепому лицу, он узнал утонувшего флибустьера! Шок был настолько сильным, что ему не удалось сдержать невольный крик ужаса. Человек медленно поднял руку и молча погрозил в их сторону своим могучим кулаком. Вольферт не стал дожидаться, что будет дальше, и дал деру. Сэм, в котором проснулись все прежние страхи, бросился вслед за ним. Прочь, прочь от этого места, сквозь кусты и чащобы, не обращая внимания на цепляющиеся колючки, не переводя дыхания! Лишь миновав жуткий лес и выбравшись на большую дорогу, ведущую в город, они позволили себе отдышаться.

Только спустя несколько дней Вольферт набрался смелости, чтобы довести до конца свое предприятие, – так его напугало явление с того света ужасного пирата. Одному Богу ведомо, сколько он пережил за это время! Забросив все дела, он беспокойно ходил из угла в угол в дурном настроении, потерял аппетит, путался в мыслях и словах и вообще вел себя странно. В итоге Вольферт окончательно потерял покой; даже во сне его мучили кошмары в виде огромного мешка с золотом, который сдавливал ему грудь. Он что-то лепетал о несметных деньгах; воображал, будто откапывает клад и раскидывал в стороны постельное белье, принимая его за землю; бросался под кровать в поисках сокровищ и извлекал оттуда, как он думал, бесценную кубышку с золотом.

Жена и дочь Вебера пришли в полное отчаяние, решив, что Вольферт опять впал в безумие. Голландские домохозяйки, сталкиваясь с трудностями и сомнениями, как правило, выбирают одного из двух «семейных оракулов» – пастора или врача. В то время среди манхэттенских кумушек особой популярностью пользовался один маленький смуглый и немного старомодный на вид лекарь, выделявшийся, впрочем, не столько целительским искусством, сколько познаниями в сфере всего загадочного и сверхъестественного. Звали его доктор Книпперхаузен, однако он был более известен как Высокоученый немецкий доктор[5]. К нему-то и направились несчастные женщины в надежде, что он что-нибудь посоветует и поможет излечить Вольферта от нелепых «чудачеств».

Они застали доктора в его крохотном рабочем кабинете; на нем была темная камлотовая мантия ученого и черная бархатная ермолка, какие носили Бургаве, Ван Хельмонт[6] и другие светила медицины. На крупном приплюснутом носу Книпперхаузена красовались очки с зелеными стеклами в черной роговой оправе. Он сосредоточенно изучал какой-то немецкий фолиант, который, казалось, отражал его смуглое лицо, отчего оно выглядело еще более темным. Доктор очень внимательно выслушал рассказ женщин о странностях заболевания Вольферта; но когда они дошли до бреда о зарытых кладах, маленький человечек навострил уши. Увы! Бедные женщины! Знали бы они, к кому обратились за помощью!

Добрую половину своей жизни доктор Книпперхаузен посвятил поискам способов быстрого обогащения – мечта, на осуществление которой многие впустую тратят большую часть отпущенных им лет. В молодости он провел не один год в горах Гарц в Северной Германии, где от рудокопов научился уйме полезных способов нахождения запрятанных в земле сокровищ. Затем он совершенствовал свои познания под руководством странствующего мудреца, соединившего секреты лекарского искусства с магией и фокусами. Голова его была буквально напичкана массой практических сведений по любым мистическим наукам; он весьма неплохо для дилетанта разбирался в астрологии, алхимии, гадании и ворожбе; знал, как найти украденные деньги и где под землей скрываются источники воды; по причине темного характера этих познаний его и стали называть Высокоученым немецким доктором, что было равнозначно чернокнижнику. До Книпперхаузена не раз доходили слухи о кладах, зарытых в различных уголках острова, и он уже давно горел желанием напасть на их след. Как только ему рассказали о болезненных причудах Вольферта, о его бреде наяву и во сне, он тотчас же определил по этим симптомам застарелую манию кладоискательства и счел дальнейшие расспросы излишними. Секрет золотого клада чрезвычайно тяготил Вольферта все то время, пока он вынашивал его в тайне, а поскольку к домашним врачам многие относятся как к своего рода духовнику, то незадачливый охотник за сокровищами с радостью воспользовался случаем облегчить душу. В результате, вместо того чтобы вылечить пациента, доктор сам заразился его болезнью. Подробности, которые ему сообщил Вольферт, подогрели алчность Книпперхаузена; он ничуть не сомневался, что поблизости от загадочных крестов зарыт клад, и предложил Вольферту объединить усилия, а также посоветовал сохранять максимум секретности и осторожности. Клады, сказал доктор, следует копать только в ночное время по установленному порядку и с соответствующими церемониями, такими, в частности, как сжигание душистых снадобий и произнесение заклинаний, а сверх того, кладоискателю перво-наперво нужно обзавестись прутиком-лозой, который обладает чудесным свойством указывать на место, где зарыты сокровища. Так как доктор оказался более сведущим в подобных делах, то он вызвался подготовить все необходимое и, поскольку луна как раз пребывала в благоприятной фазе, обещал сделать прутик-лозу к установленному дню[7].

Сердце Вольферта преисполнилось радостью оттого, что он встретил столь ученого и искусного помощника. Приготовления шли тайно и без помех. Доктор регулярно консультировал своего пациента, и доверчивые женщины без устали нахваливали его, видя, как благотворно влияют на больного посещения лекаря. Тем временем чудодейственный прутик-лоза, этот универсальный ключ к тайнам природы, был изготовлен по всем правилам. Дабы лучше подготовиться к предстоящему делу, доктор проштудировал кучу специальной литературы. С Грязнулей Сэмом договорились, что он отвезет их на место в своем ялике, поработает лопатой и киркой, а потом предоставит лодку для перевозки увесистой добычи – в том, что клад будет найден, они не сомневались.

Наконец наступила ночь, подходящая для такого серьезного предприятия. Перед выходом из дома Вольферт наказал жене и дочери ложиться спать и не волноваться, если к рассвету он не вернется. Как всякие здравомыслящие женщины, услышав, что не следует волноваться, они тут же запаниковали. По его возбужденному поведению было понятно, что затевается нечто неординарное, и их опасения насчет возобновившейся одержимости Вольферта возросли десятикратно; мать и дочь принялись умолять отца семейства остаться дома, объясняя, что ночной воздух оказывает вредное воздействие на здоровье, но все тщетно. Если уж Вольферт сел на своего конька, то выбить его из седла было совсем непросто. Когда он покинул особняк Веберов, стояла ясная звездная ночь. Широкая шляпа с опущенными полями, подвязанная у подбородка платком дочери, защищала Вольферта от ночной сырости, а госпожа Вебер набросила ему на плечи свой длинный красный плащ и закрепила вокруг шеи.

Доктора с не меньшей заботой собрала в дорогу его бдительная экономка фрау Ильзи: вместо обычного сюртука на нем был камлотовый балахон, под треуголкой виднелась черная бархатная ермолка; под мышкой доктор нес толстую книгу с медными застежками, в одной руке – корзину со снадобьями и сушеными травами, в другой – чудодейственную лозу.

Когда Вольферт с доктором пересекали церковный двор, большие часы на колокольне пробили десять и хриплый унылый голос ночного сторожа протяжно возвестил: «Все в порядке!» Маленький городок на время забыл свои тривиальные страсти и погрузился в глубокий безмятежный сон. Лишь изредка лай горемычной бродячей собаки или романтическая серенада гулящего кота нарушали зловещую тишину. Правда, Вольферту показалось – и не единожды, – что он слышал сзади крадущиеся шаги, но это вполне мог быть отзвук их собственных шагов, отражавшихся эхом в гулком безлюдье улиц. Также ему померещилось, что их неотступно кто-то преследует: он видел очертания высокой фигуры, которая останавливалась одновременно с ними и продолжала движение, когда они трогались с места; однако в сумерках слабый, рассеянный свет фонаря отбрасывал такие тени, что все это могло быть просто игрой воображения.

Когда они подошли к хижине Сэма, старый рыбак уже поджидал их, сидя на корме лодки и потягивая трубку. На дне ялика лежали кирка, лопата, потайной фонарь и глиняная фляга с добрым голландским горячительным зельем для храбрости, которому простодушный Сэм, вне всякого сомнения, доверял больше, чем доктор Книпперхаузен своим снадобьям.

Вскоре легкое суденышко отчалило, и три храбреца отправились в ночное плавание, проявив при этом столько изобретательности и отваги, что их вполне можно было сравнить с тремя мудрецами из Готэма[8], которые отважились выйти в море в лохани. Начался прилив, вода стала быстро подниматься. Течение само несло ялик, и налегать на весла пока не требовалось. Темный контур города почти сливался с ночным небом. Местами мигали слабые огоньки – из комнаты какого-нибудь больного или из иллюминатора стоявшего на якоре судна. Ни одно облачко не заслоняло безграничный небесный шатер, и на безмятежной водной глади плясали, отражаясь, бесчисленные звезды; метеор бледной полоской прочертил небо и упал в том направлении, куда двигалась лодка, что было истолковано доктором как в высшей степени благоприятное знамение.

Некоторое время спустя они уже проплывали мимо мыса Корлирс Хук с его деревенским трактиром, где некогда разыгралась страшная ночная драма. Хозяева, видимо, спали, так как в доме было темно и тихо. А вот и место гибели флибустьера. Вольферта мороз пробрал до костей. Он показал доктору Книпперхаузену, где именно утонул старый морской волк. Все уставились в эту точку, и им почудилось было, что там во тьме притаилась лодка; однако в тени мыса прибрежные воды скрывала непроницаемая черная завеса, так что ничего толком разглядеть не удалось. Потом сзади послышались тихие всплески, как будто кто-то греб осторожно, не желая себя выдать. Сэм налег на весла, и поскольку он хорошо ориентировался в местных водоворотах и быстринах, вскоре преследователи – если таковые, конечно, были – остались далеко позади. Миновав Черепашью бухту и бухту Кипа, отважные кладоискатели оказались в кромешной темноте, окружавшей остров Манхэттен, который отбрасывал вдоль своих берегов широкую непроглядную тень. Скрытые от посторонних взоров, они устремились дальше. Наконец Сэм завел ялик в маленькую бухточку, со всех сторон окруженную растительностью, и привязал к уже известному нам металлическому кольцу. Все трое высадились на берег. При свете фонаря они забрали из лодки инструменты и медленно двинулись сквозь густой кустарник, вздрагивая от каждого звука, даже от собственных шагов по сухим листьям; а когда неподалеку с печной трубы на развалинах старинной голландской усадьбы заухал филин, у них внутри все похолодело.

Несмотря на то, что при первом посещении этого места Вольферт постарался запомнить как можно больше ориентиров, прошло немало времени, прежде чем удалось найти ту окруженную деревьями полянку, где, как предполагалось, были зарыты сокровища. Когда они вышли к скале, на выступе которой Вольферт в прошлый раз обнаружил три загадочных креста, он, посветив фонарем, показал их доктору. У всей честной компании сердца учащенно забились, ибо с предстоящим испытанием каждый связывал свои самые сокровенные надежды.

Доктор передал Вольферту Веберу фонарь, а сам достал лозу – небольшой раздвоенный у основания прутик. Взявшись за короткие концы, он направил длинный перпендикулярно вверх, походил туда-сюда, удерживая прутик на некотором расстоянии от земли, но безрезультатно; все это время Вольферт светил ему фонарем и, затаив дыхание, следил за его манипуляциями. Вторая попытка оказалась более успешной – лоза стала медленно поворачиваться. Лицо доктора посерьезнело, и он дрожащими руками сжал прутик еще сильнее. Лоза вращалась не переставая, до тех пор, пока не застыла, указывая, как стрелка компаса, прямо под ноги доктору.

– Здесь! – едва слышно произнес он.

Вольферт почувствовал, что сердце вот-вот выпрыгнет наружу.

– Ну что, копать? – спросил негр, берясь за лопату.

– Pots tausend[9], нет! – резко ответил доктор.

Он велел компаньонам держаться к нему как можно ближе и помалкивать. Сначала нужно было принять определенные меры предосторожности и совершить кое-какие церемонии, чтобы защититься от злых духов, стерегущих зарытые сокровища. Проделав необходимые манипуляции, доктор очертил установленное место кругом, достаточно широким, чтобы в него поместились все трое. Затем набрал сухих веток и листьев, разжег костер и бросил в огонь какие-то снадобья и сушеные травы из корзины, которую принес с собой. Над костром поднялся густой дым и распространился едкий запах, на удивление отдававший серой и асафетидой[10]. Возможно, обонятельные нервы духов и призраков находят его приятным, но бедный Вольферт от этого зловония едва не задохнулся в кашле, перешедшем в хриплую одышку, на что разбуженная громким звуком роща отозвалась эхом. Доктор Книпперхаузен расстегнул медные застежки и раскрыл толстую книгу, которую до того держал под мышкой. Это было печатное издание на немецком языке с буквами, оттиснутыми черной краской и киноварью. Вольферт светил фонарем на книгу, а доктор, вооружившись очками, прочитал какие-то заклинания по-немецки и по-латыни. Лишь после этого он велел Сэму взять кирку и приступить к работе. Земля оказалась твердой – явный признак того, что ее не тревожили долгие годы. С трудом преодолев верхний слой почвы, Сэм добрался до песка и гравия, копать стало легче, и он с воодушевлением принялся уже лопатой раскидывать землю налево и направо.

– Тсс! – предостерег компаньонов Вольферт, которому послышались чьи-то шаги по сухой листве и шуршание в кустах. Сэм прервал работу, и все трое навострили слух. Никаких шагов – вокруг было тихо. Мимо беззвучно пролетела летучая мышь; птица, напуганная ярким светом, пробивавшимся сквозь деревья, вспорхнула с гнезда и сделала несколько кругов над костром. В полном безмолвии уснувшего леса можно было различить журчание потока, омывающего скалистый берег, и далекий рокот воды у камней близ Врат Ада.

Негр возобновил работу; вскоре он выкопал довольно глубокую яму. Все это время доктор стоял у самого края и периодически зачитывал из своей книги какие-то заклинания или подбрасывал в огонь снадобья и травы; с другого края ямы Вольферт, склонившись, внимательно наблюдал за каждым движением лопаты. Любой человек при виде этой сцены, расцвеченной всполохами костра, мерцаниями фонаря и их зловещими отсветами на красном плаще Вольферта, наверняка принял бы коротышку доктора за черного мага, творящего очередное злодеяние, а седовласого негра – за злобного гоблина, состоящего у него на службе.

Но вот лопата старого рыбака наткнулась на какой-то твердый предмет – полый, судя по звуку, от которого сердце Вольферта радостно затрепетало. Сэм снова ударил лопатой.

– Это сундук, – сообщил он.

– Ручаюсь, набитый золотом! – воскликнул Вольферт и захлопал в ладоши от восторга.

Едва он это сказал, как до его слуха откуда-то сверху донесся шорох. Вольферт поднял глаза и – о ужас! – в отблесках угасающего пламени увидел над гребнем скалы зловещую физиономию утопшего флибустьера. Мертвец смотрел прямо туда, где он стоял, и мерзко ухмылялся.

Издав громкий вопль, Вольферт уронил фонарь. Его паника передалась остальным. Негр одним прыжком выскочил из ямы; доктор, бросив книгу и корзину, стал читать молитвы по-немецки. Все были охвачены ужасом и смятением. Костер еле тлел, фонарь погас. В суматохе кладоискатели натыкались друг на друга, отчего пришли в полное замешательство. Им казалось, что на них ринулись целые полчища призраков, и в мерцающем свете угасающего костра мерещились странные фигуры в красных колпаках, орущие и беснующиеся. Доктор рванул в одну сторону, негр в другую, а Вольферт устремился к берегу. За ним гнались. Вольферт отчетливо слышал твердую поступь. Он мчался напрямик через густой колючий кустарник, но преследователь не отставал. Шаги слышались уже ближе. Вольферт почувствовал, как его хватают за плащ… и вдруг кто-то напал на преследователя. Завязалась отчаянная драка. Прогремел выстрел. Вспышка пороха на секунду осветила скалу и кустарник, выхватив из темноты две сцепившиеся фигуры. В следующий миг опять сгустилась тьма, еще более непроглядная, чем прежде. Борьба продолжалась. Противники душили друг друга, кряхтели, стонали, катались по камням, чертыхались и рычали, словно свирепые псы, перемежая дикие возгласы проклятиями. Вольферту почудилось, что один из голосов принадлежит флибустьеру. Он с радостью убежал бы, но, оказавшись на самом краю пропасти, не мог сделать и шагу.

А яростная схватка между тем продолжалась: противники уже вновь были на ногах – видимо, исход поединка решался в противостоянии физической силы и выносливости. В конце концов одному из сражавшихся удалось сбросить другого с выступа скалы, и тот головой вниз полетел прямиком в глубокий бурлящий поток. Вольферт услышал, как тело плюхнулось в воду, и еще какие-то сдавленные булькающие звуки, но детали картины скрыл ночной мрак, а прочие шумы потонули в рокоте стремительно несущейся воды. С одним покончено, думал Вольферт, да только неизвестно, друг то был или недруг, кто знает, может, оба они – его враги. Победитель приближался к нему, и Вольферта с прежней силой охватил страх. По кромке хребта скалы, прорисованной на фоне горизонта, двигалась человеческая фигура. Ошибки быть не могло: это мертвец-флибустьер. Бежать, но куда? Ведь он не умеет летать! Позади – обрыв, впереди – убийца. Расстояние, отделявшее Вольферта от врага, неумолимо сокращалось – несколько шагов и… Вольферт попробовал спуститься по крутому откосу. Его плащ зацепился за колючки росшего у края обрыва растения, он не удержался на ногах и повис в воздухе, едва не задушенный шнурком, которым заботливая жена закрепила плащ вокруг его шеи. Вольферт уже почти простился с жизнью и препоручил свою душу святому Николаю, как вдруг шнурок разорвался, и он полетел вниз, перекатываясь с камня на камень, сминая попадавшиеся на пути кусты. Красный плащ, оставшийся висеть на колючках, теперь развевался на ветру словно кровавое знамя.

Немало времени утекло, прежде чем Вольферт пришел в себя. На востоке уже зарделась алая полоска рассвета. Он обнаружил, что лежит на дне лодки. Побитое камнями тело сильно ломило. Вольферт попробовал сесть, но от боли не смог даже пошевелиться. Дружелюбный голос тут же посоветовал ему лежать и не двигаться. Приподняв голову, Вольферт увидел Дирка Вальдрона. Оказывается, Дирк следовал за ними по пятам по убедительной просьбе госпожи Вебер и ее дочери, которые с неуемным любопытством, отличающим женский пол, выведали предмет секретных консультаций Вольферта с доктором. Дирк не смог соперничать в скорости с легким яликом черного рыбака и подоспел как раз в тот момент, когда нужно было спасать бедолагу-кладоискателя от преследователя.

Вот так закончилось это опасное предприятие. Доктор и Грязнуля Сэм добирались до Манхэттена порознь, и у каждого была своя жуткая история о пережитых приключениях. Что до несчастного Вольферта, то вместо триумфального возвращения с мешками, наполненными золотом, он в сопровождении любопытных мальчишек был доставлен домой на импровизированных носилках, в качестве которых использовали створку ворот. Жена и дочь Вольферта, заметив эту скорбную процессию издали, завопили так, что переполошили соседей, ибо подумали, что бедняга в очередном припадке безумия свел счеты с жизнью. Но, увидев, что он еще дышит, женщины быстренько уложили его в постель, а у ее изголовья тотчас собрался консилиум из солидных соседских кумушек, чтобы решить наконец, как и чем лечить больного. История с кладоискателями переполошила весь город. Многие успели лично побывать на месте описанных ночных событий, однако, кроме вырытой ямы, там не было ничего такого, что могло бы компенсировать потраченное время и хлопоты. Некоторые, правда, утверждали, будто нашли обломки дубового сундука и пахнущую золотыми монетами железную крышку от кубышки, а в старинном склепе якобы обнаружили следы тюков и ящиков, что, впрочем, весьма сомнительно.

Многое в этой истории до сих пор остается тайной: был ли в том месте на самом деле зарыт клад? Если да, то, возможно, сокровища унесли ночью те же люди, которые их спрятали? Или клад и поныне там под охраной гномов и духов и останется лежать под землей до тех пор, пока кто-нибудь не займется его розысками всерьез? Все это предмет домыслов и предположений. Я склоняюсь к последней гипотезе, ибо уверен, что и там, и поблизости, и в других местах острова зарыты огромные сокровища, оставшиеся со времен пиратов и голландских первопоселенцев; и я настоятельно рекомендовал бы взяться за их поиски тем из моих сограждан, кто не поглощен другими занятиями.

Немало догадок было высказано и о странном моряке, что главенствовал некоторое время в небольшом братстве мыса Корлирс Хук, затем загадочным образом сгинул и вновь объявился при столь драматичных обстоятельствах. Одни полагали, что он занимался контрабандой и поселился в трактире, чтобы помогать своим товарищам сгружать товар в скалистых бухточках острова. Другие считали его пиратом, соратником Кидда или Бредиша, вернувшимся, чтобы забрать сокровища, некогда сокрытые в здешней земле. Единственное, что проливает хоть какой-то свет на всю эту историю, – появившееся тогда сообщение об иноземного вида шлюпе[11], похожем на пиратское судно, который курсировал туда-сюда по проливу в течение нескольких дней, не заходя ни в одну торговую гавань и не заявляя о себе властям, тогда как от него к берегу и обратно то и дело сновали лодки; в предрассветные часы после злосчастного происшествия с кладоискателями шлюп находился у входа в гавань.

Не могу не упомянуть еще об одном обстоятельстве, хотя, должен признать, его следовало бы отнести к разряду апокрифических: утонувшего на глазах у всех флибустьера видели как-то на рассвете. Он проплывал через Врата Ада верхом на своем огромном сундуке, держа в руке фонарь, и вода там ревела и неистовствовала с удвоенной силой.

Пока любители посплетничать строили догадки и разносили всякие небылицы о последних происшествиях, бедный Вольферт, больной и удрученный, лежал в постели. Тело Вольферта было сплошь покрыто синяками, но не меньше пострадал его дух. Жена с дочкой делали все, чтобы облегчить ему боль от мучительных ран – как телесных, так и душевных. Славная пожилая женщина ни на шаг не отходила от кровати мужа, с утра до ночи проводя время за вязанием; дочь с трогательной нежностью ухаживала за отцом. Соседи и знакомые также помогали, чем могли. Они оказались не из тех, кто бросает друзей в бедствиях и несчастьях. Не нашлось ни одной соседской кумушки, которая хотя бы раз в день не оставила свою домашнюю работу и не поспешила в особняк Вольферта Вебера, чтобы справиться о его здоровье и узнать новые подробности приключившейся с ним истории. Отправляясь к Веберам, они обязательно прихватывали горшочек с отваром болотной мяты, шалфея, бальзамом или другой какой-нибудь настойкой, и каждая испытывала наслаждение от того, что публично демонстрировала свою доброту и познания в медицине. Каких только микстур не перепробовал бедный Вольферт, но все безрезультатно! Невозможно было равнодушно смотреть, как он усыхал день ото дня, как его тело принимало мертвенно-бледный оттенок, с каким горестным выражением он смотрел из-под ветхого лоскутного одеяла на обступивших кровать сердобольных матрон, которые то и дело сочувственно вздыхали, охали и бросали на него печальные взгляды.

Дирк Вальдрон был единственным, кто, казалось, излучал солнечный свет в этой обители скорби. Он всегда выглядел веселым, пребывал в приподнятом настроении и старался вдохнуть жизнь в угасающую душу горе-кладоискателя; но и его усилия не давали никаких результатов. Дух Вольферта был сломлен совершенно. Если бы кто-то задался целью добить его окончательно, вряд ли бы ему удалось придумать нечто более эффективное, чем известие, которое получил Вольферт Вебер в самый тяжелый период болезни: городские власти постановили проложить улицу прямо через его капустное поле. Для Вольферта это означало нищету и полное разорение: если последний оплот благосостояния семьи – о город предков – будет уничтожен, что станется с его несчастной женой и с дочерью?

Однажды утром он провожал глазами заботливую Эми, выходившую из комнаты, и прослезился. Рядом сидел Дирк Вальдрон; Вольферт схватил его за руку, указал на дочь и впервые за время болезни нарушил молчание.

– Я умираю! – сказал он, немощно тряся головой. – И, когда это произойдет, моя бедная дочь…

– Положитесь на меня, отец, – решительно прервал его Дирк, – я о ней позабочусь!

Вольферт посмотрел в лицо жизнерадостному статному юноше и понял, что тот в самом деле будет подходящей опорой для молодой женщины.

– Хорошо, – рассудил он, – она твоя! А теперь позови мне нотариуса, я составлю завещание и упокоюсь с миром.

Пришел нотариус – щеголеватый, суетливый, круглоголовый человечек по фамилии Роорбак (или Роллебук, если ее правильно произносить). При его появлении женщины громко запричитали, поскольку подписание завещания было для них равносильно подписанию смертного приговора. Вольферт из последних сил жестом велел им замолчать. Бедняжка Эми спрятала лицо за пологом кровати, чтобы не показывать своего горя. Госпожа Вебер, в попытке подавить отчаяние, схватилась за вязание, но не сумела скрыть душевные страдания: ее выдала прозрачная слеза, скатившаяся по щеке и повисшая на кончике острого носа. Лишь кот – единственный из домочадцев, кого никоим образом не затронула семейная трагедия, – играл на полу с клубком шерсти.

Вольферт лежал на спине; ночной колпак сполз на лоб; глаза были прикрыты; на лице застыла маска смерти. Он попросил нотариуса поторопиться, ибо ему недолго уже осталось и не стоит терять понапрасну время. Нотариус очинил перо, развернул бумагу и приготовился писать.

– Передаю и завещаю, – едва слышно вымолвил Вольферт, – мою небольшую ферму…

– Как, всю? – возбужденно поинтересовался нотариус.

Вольферт приоткрыл глаза и посмотрел на него.

– Да… всю, – повторил он.

– Как?! Весь этот великолепный участок земли с капустой и подсолнухами, через который городские власти решили проложить главную улицу?

– Именно, – тяжело выдохнул Вольферт, откидываясь на подушку.

– Вашему наследнику можно только позавидовать! – радостно констатировал маленький нотариус, непроизвольно потирая руки.

– Что вы этим хотите сказать? – спросил Вольферт, открывая глаза.

– А то, что он станет одним из самых богатых людей в нашем городе! – сообщил маленький Роллебук.

Угасавший Вольферт, казалось, решил пока не спешить с переходом в мир иной; в его глазах появился прежний огонек; он самостоятельно сел, сдвинул свой красный шерстяной ночной колпак на затылок и широко открытыми глазами уставился на нотариуса.

– Что вы говорите?! – воскликнул он.

– Клянусь, это так, – ответил нотариус. – Ведь если по вашему обширному полю и пойменным землям начнут прокладывать улицы, а прилегающая земля пойдет под застройку, то ее владельцу, как вы сами понимаете, не придется ни перед кем снимать шляпу!

– В самом деле? – чуть ли не закричал Вольферт, спуская ноги с кровати. – Тогда я, пожалуй, повременю с завещанием.

К всеобщему изумлению, умирающий буквально преобразился. Теплившаяся в его теле жизнь была похожа на догорающую лампаду, но маленький нотариус своим радостным известием о богатстве будто подлил в нее масла, душа ожила, и жизнь разгорелась с новой силой.

Так что не пытайтесь поднять на ноги надломленного человека, не позаботившись прежде о его душе! Через несколько дней Вольферт стал выходить из комнаты; еще через несколько дней его стол уже был покрыт деловыми бумагами, планами с разметкой улиц и участков под застройку. Маленький Роллебук был при нем неотлучно, превратившись в правую руку и советника, и, вместо того чтобы составлять завещание, помогал ему теперь сколачивать богатство, что, согласитесь, намного приятнее. Вольферт Вебер действительно был одним из тех уважаемых голландских поселенцев Манхэттена, которые обрели богатство, не приложив к тому особого труда. Все эти почтенные господа цепко держались за свои наследственные акры, разводили на городской окраине турнепс и капусту, с трудом сводя концы с концами, пока городские власти безжалостно не проложили через их владения новые улицы. Тут они неожиданно пробудились от летаргии, к своему изумлению обнаружив, что имеют огромные состояния.

Спустя несколько месяцев огород Веберов прорезала широкая оживленная магистраль. Она проходила по центру поля прямо по тому самому месту, которое Вольферт видел в своих золотых снах о сокровищах. Видения сбылись: ему и вправду посчастливилось найти непредвиденный источник обогащения, ибо после раздела наследственных угодий на участки под застройку и передачи их надежным арендаторам он вместо жалких урожаев капусты стал собирать обильную ренту. Да еще какую! Приятное зрелище открывалось в каждый первый день нового квартала[12], когда с утра и до глубокого вечера к нему один за другим шли арендаторы с пухлыми мешочками денег, – вот какой золотой урожай давала его земля.

Старинная усадьба предков все еще стояла на своем месте; правда, если прежде это был прятавшийся в глубине сада маленький голландский домишко с желтым фасадом, то теперь жилище Веберов гордо располагалось прямо посреди улицы и считалось самым большим зданием в округе, поскольку Вольферт пристроил к нему боковые флигели, а на крыше воздвиг чайную комнату под куполом, куда поднимался в жаркую погоду выкурить трубочку. Со временем по дому забегали толстощекие отпрыски Эми Вебер и Дирка Вальдрона.

Так как Вольферт был в преклонных годах, тучен и имел солидный достаток, он завел большой безвкусно разукрашенный экипаж и пару вороных фландрских кобыл с длинными хвостами, достававшими до земли. А в память о том, с чего началось его восхождение к богатству и славе, он изобразил под коньком крыши зрелый кочан капусты с лаконичным девизом «Alles Kopf», то есть «Все – голова», подчеркивая таким образом, что разбогател исключительно благодаря уму.

Величие Вольферта было бы не полным, если бы известный Рэм Рэйпли в свое время не отошел к праотцам и не передал ему по наследству кожаное кресло в трактире на мысе Корлирс Хук. Восседая в этом кресле, Вольферт еще долгие годы влиял на местное общество, пользуясь неизменным уважением и почетом в такой степени, что никто не осмеливался ставить под сомнение истории, которые он рассказывал, и на любую его шутку все всегда отзывались дружным смехом.

Эдвард Фредерик Бенсон

Ночной кошмар

Передача эмоций – явление столь обычное, столь общепризнанное и распространенное, что человечество давно уже не замечает его, не видя смысла удивляться тому, что естественно, обсуждать то, что очевидно, ибо не находит в нем ничего более примечательного, чем, скажем, в передаче каких-либо вещей и субстанций в соответствии с установленными законами материального мира. Никто ведь не удивляется, когда в жаркой душной комнате открывают окно, и с улицы внутрь попадает прохладный свежий воздух. Или когда в ту же комнату, где, допустим, собрались, как мы полагаем, унылые, мрачные люди, входит новый человек, светлый и позитивный, который освежает душную атмосферу подобно распахнутому настежь окну. Как это происходит, нам доподлинно не известно. Но если беспроволочная связь, поначалу считавшаяся чудом, перестала казаться чем-то сверхъестественным (будучи проявлением все тех же законов материального мира) и сегодня мы как само собой разумеющееся получаем информацию из газет даже в центре Атлантики, так почему бы не предположить, что и тонкий таинственный процесс передачи эмоций тоже по-своему вполне материален. Конечно (если рассмотреть другой пример), эмоции от таких сугубо материальных вещей, как текст книжной страницы, передаются напрямую в наш разум, то есть удовольствие или жалость возникают благодаря влиянию на сознание читателя самой книги, а значит, вполне возможно и столь же материальное воздействие непосредственно между умами.

Иногда, однако, мы сталкиваемся с явлениями, которые хоть и могут также быть материальными, но встречаются крайне редко и потому кажутся нам удивительными. Для кого-то подобные феномены – свидетельство присутствия призраков, кто-то называет все это фокусами, а кто-то и вовсе чепухой. Правильнее было бы сгруппировать их в особую категорию передаваемых эмоций, воздействующих на какие-либо наши органы чувств. Одних призраков мы видим, других слышим, третьих ощущаем, и хотя мне не известно о существовании фантомов, дающих о себе знать посредством влияния на вкусовые рецепторы, события, изложенные ниже, покажут, что некоторые оккультные явления могут воздействовать на нас с помощью жары, холода или запаха. Если использовать аналогию с беспроволочным телеграфом, все мы, вероятно, в той или иной степени «приемники» и время от времени ловим сообщение или часть сообщения, которые на вечных волнах эмоций непрерывно громко взывают к тем, у кого есть уши, чтобы слышать, и материализуются перед теми, у кого есть глаза, чтобы видеть. Как правило, мы не настроены на нужную волну, а потому выхватываем из таких сообщений лишь отдельные фрагменты, обрывки – незаконченную фразу либо несколько слов, на первый взгляд не имеющих никакого смысла. Однако приведенная ниже история представляется мне весьма интересной, поскольку показывает, как разрозненные части, без сомнения, одного сообщения были получены и зафиксированы несколькими разными людьми одновременно. Десять лет миновало с тех пор, но описаны произошедшие тогда события были сразу, как говорится, по горячим следам.

С Джеком Лорримером мы подружились задолго до того, как он женился на моей кузине, что, в отличие от многих подобных случаев, не испортило наших отношений. Спустя несколько месяцев она заболела чахоткой, и ему пришлось в срочном порядке отправить жену на лечение в Давос в сопровождении ее сестры, которая должна была заботиться о ней. Болезнь, к счастью, обнаружили на ранней стадии, что при соблюдении строгого режима и соответствующей терапии давало основания надеяться на полное выздоровление в животворном морозном климате высокогорной долины.

Сестры уехали в ноябре, а мы с Джеком присоединились к ним на Рождество и пробыли там месяц, наблюдая, как больная крепнет буквально на глазах. В конце января настало время возвращаться домой, но мы решили, что жене Джека будет полезно остаться в Давосе еще на пару недель под присмотром ее сестры Иды. Женщины пошли провожать нас на станцию, и я никогда не забуду последние слова моей кузины, обращенные к ее мужу:

– О, Джек, ну что у тебя такой удрученный вид! – сказала она. – Ведь мы расстаемся ненадолго, скоро ты снова меня увидишь.

Потом небольшой локомотив нашего поезда запыхтел, огласил окрестные горы сдавленным жалобным писком, будто щенок, которого пнули носком ноги под зад, и натужно отправился в путь.

Лондон встретил нас обычной для февраля погодой с туманами и слабыми заморозками, но холод ощущался здесь сильнее, чем на солнечном высокогорье Давоса. Думаю, мы оба страдали от одиночества, и поэтому еще в дороге решили поселиться по приезде вместе – смешно жить на два дома, когда нам и одного более чем достаточно, да к тому же вдвоем намного веселее.

Поскольку наши дома были практически одинаковыми и располагались на одной улице в Челси, дабы определить, какой из них выбрать для совместного проживания, мы бросили жребий (мой дом – «орел», его – «решка»). Платить за все планировали поровну, второй дом, если удастся, намеревались сдать в аренду, а возможную выручку тоже делить пополам. Пятифранковая монета времен Второй французской империи упала вверх «орлом».

С момента нашего возвращения прошло дней десять, известия из Давоса были все радостнее и вселяли оптимизм, однако сначала Джека, потом и меня вдруг охватил безотчетный страх, неистовый, как тропический ураган. Возможно, дурное предчувствие (а в мире нет ничего более заразного) передалось мне от моего друга, хотя нельзя исключать, что мы получили его из одного источника. Как бы там ни было, опасения зародились во мне во время разговора с Джеком, когда я вполне мог впитать тот страх, который он проецировал на меня. Помню, вечером мы, пообедав порознь, вернулись домой, и в завязавшейся перед сном беседе он впервые завел об этом речь.

– Сегодня я целый день чувствую себя ужасно подавленным, – сказал Джек. – Не понимаю почему, ведь Дэйзи сообщает, что у нее все замечательно.

Говоря это, он налил себе виски с содовой.

– Видимо, у тебя печень пошаливает, – предположил я. – Думаю, тебе не стоит пить. Лучше отдай виски мне.

– Да со здоровьем у меня все хорошо как никогда, – возразил он.

Я между тем просматривал почту и наткнулся на письмо от агента по недвижимости, которое тут же прочел, дрожа от нетерпения.

– Ура! – радостно воскликнул я. – Нам предлагают пять… ну почему он не может нормально писать по-английски? Пять гиней в неделю до самой Пасхи, аж до тридцать первого числа! Да мы будем просто осыпаны гинеями!

– Я вряд ли останусь здесь до Пасхи, – сказал Джек.

– Почему? Не вижу причин для этого. И Дэйзи меня поддерживает. Буквально сегодня утром мы общались с ней по телефону, и она просила, чтобы я убедил тебя остаться. Если, конечно, тебе здесь нравится. Ну, согласись, что нам вместе не так одиноко. Да, извини, ты что-то говорил мне…

Прекрасная новость о еженедельном поступлении гиней нисколько не улучшила его настроения.

– Хорошо, хорошо. Разумеется, я останусь.

Джек задумчиво прошелся взад-вперед по комнате.

– Нет, это не связано с состоянием моего здоровья, со мной все в порядке, – пояснил он. – Тут другое. Это как ночной кошмар.

– Скажи себе, что бояться нечего, – посоветовал я.

– Сказать-то легко. Но я реально напуган – чувствую, как приближается что-то неотвратимое.

– Пять гиней в неделю – вот что приближается, – парировал я. – У меня нет желания сидеть сложа руки и дожидаться, пока ты заразишь меня своими опасениями. В Давосе все идет как надо. Что говорилось в последнем сообщении? Невероятное улучшение. Вспомни об этом, когда ляжешь спать.

Вирус страха, если то был вирус, тогда мне не передался, помню, что я отходил ко сну в прекрасном настроении, но, пробудившись посреди ночи в темноте притихшего дома, ощутил Его присутствие – ночной кошмар явился, пока я спал. Дурное предчувствие – слепое, беспричинное, парализующее – проникло в меня, погрузив в пучину страха. Что это было? Как барометр предсказывает приближение бури, так и состояние, в котором я находился, никогда прежде не испытывая ничего подобного, предвещало грядущую катастрофу.

Когда в слабом сумеречном свете туманного дня, не настолько темного, чтобы зажигать свечи, но, тем не менее, чрезвычайно мрачного, мы встретились с Джеком за утренним завтраком, ему сразу все стало ясно.

– Вижу, Он пришел и к тебе, – заметил Джек.

У меня не нашлось сил что-либо возразить, сказать, например, что мне слегка нездоровится.

Тем более что никогда в жизни я не чувствовал себя лучше.

Весь тот день и следующий тоже страх не покидал меня, черная пелена окутала мой разум. Я не понимал, чего опасаюсь, но это «что-то», хоть и очень эфемерное, было где-то рядом и приближалось с каждой минутой, словно наползая как покров облаков, застящий небо. На третий день мучений способность противостоять страху и размышлять, похоже, частично вернулась ко мне: это может быть обычная игра воображения, думал я, или нервное расстройство, или просто я «напрасно томлюсь»[13], вернее, мы оба, под действием неконтролируемых эмоций, иногда охватывающих умы людей. Каким-то образом мы что-то уловили, и теперь это угнетает нас. В любом случае нам следовало хотя бы предпринять попытку побороть беспричинный страх, даже если и безрезультатно. Ведь в течение двух дней я не мог ни работать, ни отдыхать – лишь дрожал, съежившись от ужаса. Но теперь – хватит! Я запланировал себе на день множество дел, а вечером решил вместе с Джеком как следует развлечься.

– Сегодня обедаем пораньше, – предупредил я Джека, – и отправляемся смотреть «Человека из Бленкли»[14]. Я уже пригласил Филипа присоединиться к нам, он согласился. Билеты заказаны по телефону. Обед в семь.

Должен пояснить, что Филип – наш старинный приятель, живущий по соседству, на одной с нами улице, очень уважаемый профессиональный врач.

Джек отложил газету.

– Да, пожалуй, ты прав, – заметил он. – Ничего не делать – совершенно бессмысленно. Это не поможет. Ты хорошо спал сегодня?

– Превосходно, – ответил я довольно раздраженно, поскольку из-за практически бессонной ночи нервы у меня были на пределе.

– Жаль, что не могу сказать о себе того же, – вздохнул Джек.

Такой подход к делу никуда не годился.

– Нам необходимо встряхнуться! – воскликнул я. – Мы с тобой сильные, здоровые мужчины, имеющие все основания радоваться жизни, а ведем себя как жалкие черви. Страх, внушенный разыгравшимся воображением или вызванный чем-то реальным, в любом случае достоин презрения. Если есть в мире что-то, чего нужно опасаться, так исключительно самого чувства страха. Но ты знаешь это не хуже меня. Давай, пока суд да дело, почитаем что-нибудь интересное. Например, о мистере Друсе, о герцоге Портлендском[15] или рассказы из «Книжного клуба» «Таймс», что выбираешь?

День прошел очень плодотворно; многочисленные события, которые требовали моего участия, полностью заслонили собой черный фон навеянных ночным кошмаром мыслей и чувств. Я задержался в офисе дольше, чем рассчитывал, и, чтобы успеть переодеться к обеду, вынужден был взять экипаж, а не возвращаться в Челси пешком, как собирался.

И вот то, что три дня воздействовало на наши умы-«приемники», заставляя их скрежетать и пульсировать, обрело реальность.

Когда я пришел домой за минуту или две до семи, Джек, уже одетый, ждал меня в гостиной. День выдался теплый и душный, но, собравшись идти в свою комнату, я внезапно ощутил дыхание пронзительного холода – не промозглость английских заморозков, а бодрящую стужу высокогорья тех дней, которые мы недавно провели в Швейцарии. В камине уже лежали дрова, и я, преклонив колени, опустился на коврик, чтобы разжечь огонь.

– До чего же здесь зябко, – сказал я. – У этих слуг ослиные мозги! Никак не могут уяснить, что в холодную погоду камин должен гореть, а в теплую – нет.

– О, заклинаю Небесами, не делай этого! – взмолился Джек. – Только жара от камина не хватало! Такого удушливого вечера на моей памяти еще не было.

Я удивленно взглянул на него. Руки у меня дрожали от холода. Он это видел.

– Да у тебя озноб! – заметил Джек. – Может, ты простудился? Сейчас посмотрим, насколько в комнате холодно. – Он подошел к письменному столу, на котором лежал термометр, и сообщил: – Шестьдесят пять[16].

Обсуждать было нечего, да мне и не очень-то хотелось, поскольку именно в этот момент мы оба вдруг ощутили, как в нас проникает что-то извне – слабое, отдаленное: Он приближался. Я уловил странную внутреннюю вибрацию.

– Жарко или холодно – мне нужно пойти переодеться, – констатировал я.

Все еще дрожа, я отправился в свою комнату, подбадривая себя тем, что морозный воздух исключительно полезен. Одежда была уже разложена, а вот горячей воды не оказалось, и я, позвонив, вызывал слугу. Он явился почти сразу, но выглядел испуганным – во всяком случае, в моем, затуманенном хаосом чувств восприятии.

– Что с тобой? – спросил я.

– Ничего, сэр, – с трудом выговаривая слова, ответил он. – Я думал, что вы звонили.

– Да. Мне нужна горячая вода. И все-таки, в чем дело?

Он переступил с ноги на ногу.

– По-моему, – сказал он, – я видел на лестнице леди, она поднималась следом за мной. Хотя звонка у входной двери я не слышал.

– Где, говоришь, ты ее видел?

– На лестнице, сэр. А потом на площадке у двери гостиной, – пояснил он. – Она стояла там и как будто не знала – войти или нет.

– Это был кто-то из прислуги? – уточнил я. И снова почувствовал Его приближение.

– Нет, сэр, не служанка.

– Тогда кто?

– Там было темно и плохо видно… но думаю – миссис Лорример.

– Ох! Ладно, иди, принеси мне горячей воды, – велел я.

Но он медлил, и я понял, как сильно он напуган.

В этот момент прозвучал звонок в передней. Было ровно семь, Филип проявил, пожалуй, даже чрезмерную пунктуальность, а я еще не успел переодеться.

– Это доктор Эндерли, – сказал я. – Может, пока он будет подниматься по лестнице, ты все же осмелишься пройти там, где видел леди.

И тут неожиданно раздался жуткий вопль, на миг заполнивший собой все пространство дома, – такой отчаянный, такой душераздирающий, исполненный такого смертельного ужаса, что я, содрогнувшись, просто застыл на месте, не в силах сделать ни шагу. Только невероятным усилием воли мне удалось заставить себя пошевелиться, казалось, мои мышцы вот-вот не выдержат и порвутся от напряжения, но я сумел совладать с собой и бросился вниз по лестнице в сопровождении слуги, который следовал за мной по пятам. Из прихожей навстречу нам бежал Филип, он тоже слышал крик.

– Что случилось? – спросил Филип. – Что это было?

Мы вместе зашли в гостиную. Джек лежал на полу у камина, рядом валялось опрокинутое кресло. Подойдя к Джеку, Филип склонился над ним и рывком расстегнул его белую рубашку.

– Откройте все окна, – распорядился он, – комнату необходимо проветрить, этот ужасный запах…

Мы распахнули окна, и снаружи хлынул поток воздуха, который на фоне пронизывающего холода гостиной был таким теплым, что я сразу перестал дрожать от озноба.

– Он мертв, – констатировал Филип, выпрямляясь во весь рост. – Не закрывайте окон. Здесь все еще сильно пахнет хлороформом.

Постепенно мучивший меня холод и донимавший Филипа запах улетучились, как будто их и не было.

Кстати, ни я, ни мой слуга никакого запаха вообще не почувствовали.

Пару часов спустя мне доставили телеграмму из Давоса, в которой сообщалось о кончине жены Джека. Ида, сестра Дэйзи, выражала надежду, что Джек сможет немедленно выехать в Швейцарию. Однако к тому моменту он был мертв уже два часа.

На следующий день я отправился в Давос и там узнал, что произошло. Дэйзи три дня страдала от небольшого нарыва, его следовало вскрыть – пустячная хирургическая процедура, но Дэйзи так нервничала, что доктор решил использовать хлороформ. Она нормально пришла в себя после анестезии, однако через час внезапно потеряла сознание и умерла около восьми по центральноевропейскому времени, что соответствует семи часам по Гринвичу. Дэйзи настояла, чтобы Джека не информировали об операции, она собиралась рассказать ему сама, когда все уже будет позади, поскольку это не имело отношения к ее заболеванию и ей не хотелось волновать его понапрасну.

Вот и конец истории. Моему слуге у входа в гостиную, где сидел Джек, было явлено видение женщины, которая колебалась, войти или нет, как раз в тот момент, когда душа Дэйзи воспаряла в мир иной. Я тогда же ощутил – не думаю, что такое предположение покажется неуместным – бодрящее морозное дыхание Давоса. Филип получил «послание» в виде запаха хлороформа. А Джека, судя по всему, посетила его жена. И он последовал за ней.

Сидни Хорлер

Десять минут ужаса

До недавнего времени я не менее одного раза в неделю навещал католического священника, пока тяжелый недуг не оборвал его жизнь. Сам я протестант, но это не мешало нашей дружбе. Таких прекрасных людей, как отец Р., мне не часто приходилось встречать. Этот в лучшем смысле слова «бывалый человек» – выражение, которое многие трактуют неверно, – сразу располагал к себе всех, с кем сводила его судьба. Он проявлял живой интерес к моей литературной деятельности, и мы часто обсуждали вместе различные истории и сюжеты.

То, что я собираюсь вам поведать, случилось года полтора назад, за десять месяцев до его болезни. Меня тогда всецело занимала работа над новым романом «Проклятие Дуна» о злодее, который использовал для достижения своих целей страшную легенду, связанную с древним поместьем в Девоншире.

Отец Р. выслушал сюжет и, к моему немалому удивлению, заметил:

– Для целого ряда людей ваш роман может стать предметом насмешек – они всегда будут испытывать недоверие к историям о вампирах.

– Да, это так, – согласился я. – И, тем не менее, Брэму Стокеру удалось взбудоражить воображение читателей: его «Дракула» – одна из самых ужасающих и в то же время захватывающих книг, когда-либо созданных служителем пера. Надеюсь, и мои читатели воспримут описанные мной события как обычную «фантазию» автора.

– Не сомневаюсь, – ответил священник, кивнув головой. – Кстати, – добавил он, – я верю в существование вампиров.

– Верите?

У меня по телу побежали мурашки. Одно дело – излагать какую-нибудь страшную историю на бумаге и совсем другое – когда, казалось бы, эфемерный ужас начинает обретать плоть.

– Да, – подтвердил священник. – Я не могу не верить в существование вампиров, поскольку, как бы невероятно это ни звучало, лично встречался с одним из них.

Я даже привстал от неожиданности. У меня не было оснований подвергать слова священника сомнению, и все же…

– Дорогой друг, – между тем продолжил он, – понимаю, что мое признание довольно необычно, но, уверяю вас, это правда. Та достопамятная встреча произошла много лет назад, далеко отсюда, где именно – не суть важно.

– Поразительно!.. И вы действительно видели вампира так же, как я сейчас вижу вас?

– Не только видел, но и разговаривал с ним. И до сего дня, кроме одного моего собрата священника, я никому об этом не рассказывал.

Он явно хотел поделиться со мной своей историей. Набив трубку, я поудобнее устроился в кресле напротив пылающего камина и приготовился слушать. Известно, что правда зачастую удивительнее вымысла, и вот теперь, похоже, мне представилась редчайшая возможность лично убедиться в том, что самые смелые мои фантазии – лишь бледная тень по сравнению с реальными событиями!

«Название того городка не имеет значения, пусть будет Н., – начал свою исповедь священник. – Достаточно сказать, что находится он на западе Англии и там немало весьма состоятельных людей. В семидесяти пяти милях от него расположен большой город, многие предприниматели которого, уходя от дел, переезжали в Н. доживать остаток своих дней. Я был молод, избранная мной стезя приносила мне удовлетворение. Но тут случилось… впрочем, я забегаю вперед.

У меня сложились дружеские отношения с местным врачом, доктором Сандерсом: когда у него выпадало свободное время, мы встречались и беседовали обо всем на свете, пытаясь разобраться в вопросах, которые, как убеждает мой жизненный опыт, не имеют ответов… по крайней мере, в этом мире.

Однажды вечером мы сидели у меня дома, и вдруг мне показалось, что во взгляде Сандерса появилось что-то недоступное моему пониманию.

– Что вы думаете о Фарингтоне? – спросил он.

По любопытному совпадению, его вопрос прозвучал именно в тот момент, когда я сам неосознанно размышлял о Фарингтоне.

Джозеф Фарингтон был в городе человеком новым, ибо обосновался в Н. совсем недавно, – вполне достаточная причина для того, чтобы о нем судачили. К тому же он приобрел самый большой дом на холме, возвышающемся в южной части города – в лучшем, по общепризнанному мнению, жилом квартале. Не считаясь с расходами, он обставил дом с помощью одной из наиболее известных лондонских торговых фирм и часто устраивал приемы, однако повторно побывать в его «Фронтонах», как называлось жилище Фарингтона, желающих обычно не было. Люди в один голос говорили, что Фарингтон «какой-то странный».

Я, конечно, знал об этом – никакие слухи и сплетни не проходят мимо ушей священника, – но все же колебался с ответом на прямо поставленный вопрос.

– Признайтесь, святой отец, – сказал Сандерс, видя мою нерешительность, – вам ведь, как и всем нам… не нравится этот человек! Фарингтон выбрал меня своим личным врачом, но лучше бы его выбор пал на кого-нибудь другого. Какой-то он странный.

Опять те же слова – «какой-то он странный»! Голос Сандерса еще звучал у меня в голове, а перед моим мысленным взором уже предстал Фарингтон – такой, каким я его запомнил, когда увидел на главной улице города: он прогуливался, и все вокруг исподтишка поглядывали на него. Крупного телосложения, само воплощение мужественности, казалось, он буквально пышет здоровьем, что невольно навевало думы о вечной жизни. У Фарингтона было румяное лицо, черные как смоль волосы, агатовые глаза и грациозная походка юноши – и это у человека как минимум шестидесяти лет от роду, судя по его биографии.

– Знаете, Сандерс, – поспешил я утешить доктора, – сдается мне, Фарингтон не доставит вам много хлопот. Здоров как бык.

– Вы не ответили на мой вопрос, – упорствовал Сандерс. – Забудьте о своем сане, святой отец, и скажите, что вы на самом деле думаете о Джозефе Фарингтоне. Не правда ли, от него бросает в дрожь?

– Вы… врач… и говорите такое! – слегка пожурил я моего друга, не желая откровенничать о Джозефе Фарингтоне.

– Это сильнее меня… Я чувствую перед ним невольный страх. Сегодня днем мне пришлось навестить его во «Фронтонах». Подобно другим людям крупного телосложения Фарингтон немного ипохондрик. Ему почудилось, будто у него что-то не в порядке с сердцем.

– И?..

– Да он сто лет проживет! Но, поверьте, святой отец, для меня было невыносимо находиться рядом с ним: есть в нем что-то пугающее. И я испугался… да, испугался. В его присутствии мной все время владел безотчетный ужас. Мне нужно было рассказать кому-нибудь об этом, вот я и пришел к вам, ибо не знаю в городе никого надежнее вас… Хотя свое мнение вы, как вижу, предпочитаете держать при себе.

– В подобных вопросах не следует спешить, – уклончиво сказал я, посчитав такой ответ наиболее приемлемым.

* * *

Спустя два месяца после этой нашей беседы не только город, но и всю страну потрясло жестокое бесчеловечное преступление. В поле обнаружили труп восемнадцатилетней девушки, местной красавицы. Ее прекрасное при жизни лицо было искажено застывшей маской смертельного ужаса.

От того, как бедняжку убили, у людей волосы дыбом вставали. Страшная рана на шее, словно девушка стала жертвой какого-то хищника из джунглей, вызывала оторопь.

При всей, казалось бы, абсурдности таких умозаключений нетрудно догадаться, что подозрения в этом дьявольском преступлении начали связывать с именем Джозефа Фарингтона. Настоящих друзей ему завести не удалось, хоть он и пытался быть общительным. Да еще Сандерс – безусловно, хороший врач, но не самый тактичный человек. Его нежелание навещать Фарингтона для оказания медицинской помощи – вы помните, как он неоднократно намекал на это в нашей беседе, – вызвало толки. А люди между тем были взвинчены до предела и потому, не имея против Фарингтона никаких прямых улик, именно ему приписали вызвавшее всеобщий шок убийство. Наиболее непримиримые среди молодежи в запальчивости даже заявляли, что следует взять правосудие в свои руки и как-нибудь ночью поджечь «Фронтоны», зажарив Фарингтона в его постели.

Когда напряжение вокруг произошедших событий достигло высшей точки накала, я, как вы понимаете, помимо своей воли оказался вовлеченным в это дело. Фарингтон прислал мне записку с приглашением на ужин. Послание заканчивалось словами: «Мне надо с Вами кое-что обсудить. Пожалуйста, приходите».

Будучи служителем Церкви, я не мог не откликнуться на его просьбу и поэтому принял приглашение.

Фарингтон встретил меня радушно, угостил великолепным ужином; на первый взгляд все было в порядке. Но… к моему удивлению, едва увидев его, я ощутил беспокойство. Рядом с Фарингтоном мне, как и Сандерсу, никак не удавалось избавиться от чувства страха. Он словно источал флюиды зла; в нем сквозило что-то дьявольское, отчего меня мороз пробирал до костей.

Я, как мог, старался скрыть свою растерянность, однако после ужина Фарингтон завел речь об убийстве девушки, что, естественно, привело меня в полное замешательство. И тут мне пришла в голову пугающая догадка: Фарингтон – убийца, чудовище!

Собравшись с силами, я принял его вызов.

– Ваша просьба встретиться со мной сегодня вечером была продиктована желанием снять с души ужасное бремя, – сказал я. – Вы ведь не станете отрицать свою причастность к этому убийству?

– Нет, – медленно ответил он, – не стану. Я виновен в смерти бедняжки. Но меня направлял демон, которым я одержим. Вы – священник, призванный хранить тайну исповеди, а значит, никому не скажете о моем признании. Дайте мне несколько часов: я сам решу, что мне делать.

Вскоре я покинул его дом. Дальше развивать эту тему Фарингтон не захотел.

– Дайте мне несколько часов, – повторил он на прощание.

Той ночью меня мучили во сне кошмары. Почувствовав, что задыхаюсь, я, как рыба, выброшенная на берег, с трудом добрался до окна, распахнул его настежь… и, потеряв сознание, рухнул на пол. А когда очнулся, увидел склонившегося надо мной Сандерса, которого вызвала моя верная экономка.

– Что случилось? – спросил он. – У вас было такое выражение лица, как будто вы заглянули в преисподнюю.

– Именно так, – ответил я.

– Это как-то связано с Фарингтоном? – уточнил он с присущей ему прямотой.

– Сандерс… – Переполненный эмоциями, я схватил его за руку. – Существует ли в наше время такая нечисть, как вампиры? Скажите мне, умоляю вас!

Проявив заботу о пациенте, доктор сначала заставил меня сделать глоток коньяка и только потом ответил. Точнее, сам задал вопрос:

– Чем вызван ваш интерес?

– Звучит невероятно… и надеюсь, что это всего лишь сон… но я лишился чувств, когда, распахнув окно, увидел – а может, мне показалось, – как мимо пролетал Фарингтон.

– Я не удивлен, – заметил Сандерс. – Обследовав изуродованное тело несчастной девушки, я пришел к выводу, что она погибла в результате чего-то ужасного, сверхъестественного. – Он помолчал немного в задумчивости, а потом продолжил: – Хотя сегодня мы практически не слышим о вампирах, это вовсе не означает, что дьявольские отродья больше не вселяются в обычных людей, наделяя их демонической силой. Кстати, на что было похоже существо, которое, как вам показалось, вы видели?

– Оно напоминало большую летучую мышь, – ответил я, содрогаясь.

– Завтра, – решительно сказал Сандерс, – я отправлюсь в Лондон – в Скотланд-Ярд. Вероятно, меня там поднимут на смех, и все же…

* * *

В Скотланд-Ярде над ним не стали смеяться. Но преступники, обладающие демонической силой, были не совсем по их части. Сандерсу также объяснили, что для привлечения Фарингтона к суду необходимы доказательства. И даже если бы я осмелился нарушить клятву священника – что абсолютно исключено, – все равно моих показаний было бы недостаточно.

Выход из этой ситуации нашел Фарингтон – он покончил с собой. Его обнаружили в постели с простреленной головой.

Впрочем, по словам Сандерса, Фарингтон своим поступком лишил демона тела, но сам злой дух по-прежнему парит над землей в поисках новой человеческой плоти.

Боже, помоги его несчастной жертве!

Роберт Уильям Чамберс

Случай с мистером Хелмером

Он был слишком болен, чтобы куда-то идти. Пронизывающая сырость в студии, нервное напряжение, бесконечные компрессы и примочки – все это не лучшим образом сказалось на нем. Но и просто лежать в постели, ничего не делая, он не мог – путаные от лихорадки мысли и свистящие хрипы в легких все равно не давали расслабиться. К тому же ему не хотелось огорчать хозяйку дома, не откликнувшись на ее приглашение. Так что он с трудом оделся, вызвал кэб и отбыл. Холодный ночной воздух освежил его разгоряченную голову, он открыл окошко экипажа и с удовольствием подставил лицо мягким снежинкам, парящим в темноте.

Когда он приехал, ему по-прежнему было плохо, но радушный прием Кэтрин несколько скрасил его состояние.

За обедом он оказался рядом с чьей-то женой и исполнил отведенную ему роль кавалера с обычной галантностью.

Когда дамы ушли из-за стола, мужчины закурили – кто сигары, кто сигареты, – и завязалась оживленная беседа о муниципальной реформе, перемежавшаяся веселыми анекдотами. А потом боснийский атташе перевел разговор на извечную тему, и граф Фантоцци выражал свое отношение к пассажам о женщинах, поднося к губам кончики сложенных пальцев с наманикюренными ногтями и посылая воздушные поцелуи в адрес раздраженного англичанина, что сидел напротив. Хелмер положил так и не закуренную сигару на стол и, нагнувшись, тронул хозяина дома за рукав.

– А, Филип! Вам что-то нужно? – любезно поинтересовался тот.

Хелмер, понизив голос, задал вопрос, обжигавший его уста с начала обеда.

– Какую даму вы имеете в виду? – спросил в ответ хозяин дома и наклонился поближе, чтобы лучше слышать.

– Ту, в воздушном черном платье, у которой плечи и руки цвета слоновой кости и глаза Афродиты.

Слова Хелмера вызвали у собеседника улыбку.

– Где же сидело это чудо? – справился он.

– Рядом с полковником Фарраром.

– Рядом с полковником? Дайте подумать… – Он глубокомысленно нахмурил брови, потом покачал головой. – Нет, не помню. Сейчас мы уже перейдем в гостиную, где вы, несомненно, найдете ее, и я буду…

Смех и гул вокруг заглушили конец фразы. Он ободряюще кивнул Хелмеру. Однако другие гости также требовали его внимания, он отвлекся на них и, когда все вышли из-за стола, совсем забыл о даме в черном.

Хелмер вслед за остальными направился в гостиную. Там он на каждом шагу натыкался на знакомых, с которыми не мог не перекинуться парой слов, хотя из-за прогрессирующей лихорадки сам себя не слышал. Ему было слишком плохо, чтобы оставаться в гостях; он хотел лишь найти хозяйку дома, узнать у нее имя дамы в черном и поскорее уйти.

В стерильно-чистых комнатах было жарко, душно и многолюдно. Пытаясь разыскать хозяйку, Хелмер столкнулся с полковником Фарраром, и они вместе стали пробираться сквозь толпу.

– Кто та дама в черном, полковник? – спросил Хелмер. – Та, которую вы сопровождали к столу.

– Дама в черном? Не думаю, что я видел ее.

– Она сидела рядом с вами!

– Рядом со мной? – Полковник на мгновение остановился, вопросительно посмотрел на своего более молодого спутника, а затем окинул взглядом набитую людьми гостиную. – Вы сейчас видите ее здесь? – спросил он.

– Нет, – после короткой паузы ответил Хелмер.

Какое-то время они молча стояли рядом, затем расступились, чтобы пропустить китайского министра – любезного господина в старинных шелках и с неизменной улыбкой, которая, казалось, сияла на его лице целое тысячелетие.

Министр прошел, опираясь на руку генерала, командующего войсками Острова Губернатора[17], и сделал знак полковнику Фаррару присоединиться к ним, так что Хелмер продолжил лавировать в толпе уже в одиночестве, пока чей-то голос несколько раз настойчиво не окликнул его по имени. Хозяйка дома, стоявшая в окружении блестящего общества, отделилась от своей компании и подошла к Хелмеру.

– Что с вами, Филип? У вас очень нездоровый вид, – сказала она.

– Пустяки. Ничего серьезного. – Он приблизился к ней и, понизив голос, спросил: – Кэтрин, а кто была та дама в черном?

– Какая дама?

– Она сидела за обедом рядом с полковником Фарраром… или мне показалось, что сидела…

– Вы имеете в виду госпожу Ван Сиклен? Но ведь она в белом! С вами, и правда, что-то не так, Филип!

– Нет-нет, дама в черном.

Хозяйка озадаченно склонила свою хорошенькую головку и нахмурилась, пытаясь собраться с мыслями.

– Столько гостей… – пробормотала она. – Погодите… Странно, что я не могу вспомнить. Вы уверены, что та дама была в черном? Уверены, что она сидела рядом с полковником Фарраром?

– Минуту назад был уверен. Не беспокойтесь об этом, Кэтрин. Я найду ее.

Хозяйка, уже вновь оказавшаяся в окружении гостей, выразительно кивнула ему; Хелмер обвел воспаленным взглядом гостиную и направился в прохладную полутьму оранжереи.

Там собралось человек двенадцать, все приветствовали его, окликали по имени, но одного лишь общества Хелмера им было мало, они требовали от него полного и безраздельного внимания.

– Мистер Хелмер сможет объяснить нам глубинный смысл своей последней работы, – смеясь, заметила юная особа приятной наружности.

Очевидно, они обсуждали его скульптурную группу, которую он недавно закончил для нового фасада Национального музея.

В прессе и среди публики это оригинальное мраморное творение широко обсуждалось уже неделю – с момента его обнародования; критики ссорились по поводу толкования смысла. Скульптурная группа производила отталкивающее впечатление и в то же время казалась необыкновенно прекрасной и совершенной по части технического исполнения. На переднем плане располагалась фигура умирающего пастуха, который лежал между скал в каменной пустыне. Рядом с ним, подперев подбородок рукой, сидело изящное крылатое создание, чей спокойный взгляд был устремлен на отходящего в иной мир человека. То, что смерть близка, не вызывало сомнений – это отчетливо запечатлелось в искаженных ее дыханием чертах пастуха. И все-таки лицо умирающего не выражало ни мучений, ни агонии, ни ужаса – лишь удивление перед дивным крылатым существом, которое пристально смотрело в его уже почти безжизненные глаза.

– Наверное, – заметила хорошенькая девушка, – мистер Хелмер нашел бы общий язык с мистером Гилбертом[18]; в его работе, безусловно, много ума, но, что все это означает, понять трудно.

– Полагаю, лучше сразу признать, что вы правы, – сказал Хелмер, проведя рукой по воспаленным глазам, и, улыбнувшись, двинулся к выходу, но громко выраженный протест помешал ему ретироваться.

Пришлось остаться. Он нашел среди пальм и папоротников стул, обессиленно рухнул на него и добродушно пояснил:

– Просто одна мысль так настойчиво преследовала меня, что я, дабы избавиться от наваждения, заключил ее в мрамор.

– Одержимость навязчивой идеей? – предположил очень молодой джентльмен, любитель декадентской литературы.

– Нисколько! – возразил Хелмер, улыбаясь. – Идея преследовала меня лишь до тех пор, пока не обрела воплощение. Как только я сумел выразить ее в своей работе, она больше мне не докучает.

– Вы обещали растолковать нам свою идею, – заметила хорошенькая девушка.

– О нет, я этого не обещал…

– Ну, пожалуйста, мистер Хелмер!

К первоначально окружавшей его группе присоединилось еще несколько человек, все напряженно ждали, что он скажет.

– В этой идее нет логики, – с трудом заговорил Хелмер. – Нет ничего достойного вашего внимания. Я просто поместил потустороннее существо…

Он резко замолчал. Среди других слушателей, внимательно наблюдая за ним, стояла дама в черном. Встретив его взгляд, она дружелюбно кивнула ему и, поскольку он приподнялся, чтобы встать, жестом попросила продолжить рассказ. Мгновение они неотрывно смотрели друг на друга.

– Идея, которая всегда привлекала меня, – медленно начал он, – базируется на инстинктах и эмоциях, а не на логике. Суть ее в том, что человек, обреченный на смерть, никогда не умирает в одиночестве, – для меня это было очевидно, сколько я себя помню. Почившие в своей постели окружены родственниками, рядом с солдатами, павшими на поле брани, их товарищи – так умирает большинство людей, никто не остается один на один со смертью. Даже жертва убийства испускает дух, как минимум, в присутствии своего убийцы, если нет других свидетелей.

Но как это происходит с теми, кто ищет уединения, кто оторван от мира? Одинокий пастух, найденный бездыханным в бескрайней пустыне, пионеры-первопроходцы, на костях которых создавались впоследствии оплоты цивилизации? Или те, кто ближе к нам, здесь, в нашем городе, в безмолвных домах, на пустынных улицах, на заброшенных солончаковых лугах и в глухих местечках городских предместий?

Дама в черном стояла неподвижно, пристально глядя на Хелмера.

– Хочется верить, – продолжал он, – что ни одно живое существо не умирает в полном одиночестве. И я думаю, что, когда человек обречен, например, в пустыне, когда шансов на спасение у него нет и надежда только на чудо, из эмпирей Вечности, сбросив покров невидимости, к нему спускается какой-нибудь крылатый хранитель, чтобы в свой последний миг он не оставался один.

Все вокруг молчали. По-прежнему не сводя глаз с дамы в черном, Хелмер продолжил:

– Возможно, тем, кто погибает среди мрачных скал, в безжизненной пустыне, в морских волнах, благодаря крылатым хранителям, на время обретшим зримую плоть, смерть не так страшна. Вот и все, что я пытался выразить в мраморе. Как видите, логики в этой идее нет.

В тишине кто-то тяжело вздохнул; затем, словно спало оцепенение, слушатели оживились, стали перемещаться, переговариваться приглушенными голосами, откуда-то из темноты донесся смех.

Но Хелмер уже пробирался в полутьме по направлению к даме в черном, которая медленно удалялась, сливаясь с глубокой тенью от листвы многочисленных растений. Как только она обернулась, он последовал за ней, раздвигая тяжелые ветви папоротников, пальм, скопления влажных цветов. И внезапно наткнулся на нее. Она будто поджидала его.

– Никто в этом доме не был столь любезным, чтобы представить меня вам, – начал Хелмер.

– Тогда, – с улыбкой ответила она, – любезность должна восторжествовать здесь и сейчас – как оправдание и перед вами, и передо мной. Я ждала вас.

– Вы действительно хотели познакомиться со мной? – запинаясь, спросил он.

– Зачем же я тут наедине с вами? – ответила она, склоняясь над благоухающим цветником.

– Нескромность может показаться демонстрацией доблести, но при этом является частью чего-то большего.

На фоне синего сияния беззвездного купола неба отчетливо выделялись ее белые плечи. Прозрачная тень скрывала очертания лица и шеи.

– За обедом, – пояснил он, – я не хотел смотреть на вас так пристально, но просто не мог отвести своих глаз от ваших.

– Это намек на то, что мой взгляд был направлен на вас?

Она коротко рассмеялась, и смех ее, словно крупица царящего вокруг таинственного полумрака и божественных ароматов, услаждал слух.

– Будем друзьями, – сказала она, грациозно протянув ему руку, и добавила: – После стольких лет… – Легким пожатием на мгновение задержала его кисть в своей, затем нежно коснулась цветов. – Ускоренное распускание, – заметила она, потупив взгляд. Ее белые, как и цветочные лепестки, пальцы будто утонули в их белизне. Потом она подняла голову и спросила: – Вы, правда, меня не знаете?

– Я? – Он был озадачен. – Откуда я могу знать вас? Неужели вы хоть на миг готовы допустить, что я бы забыл вас, если бы знал?

– О нет, вы не забыли меня! – воскликнула она, и в ее устремленном на него взгляде сверкнули веселые искорки. – Не забыли! Воспоминанием обо мне проникнута ваша крылатая фигура, высеченная из мрамора. Сходство не в чертах лица, не в густоте волос, не в линиях шеи или форме тела, а в глазах. Кто из живущих на земле способен, подобно вам, прочесть, о чем говорят эти глаза?

– Вы смеетесь надо мной?

– Ответьте мне, кто единственный в мире может понять заключенное в этих глазах послание?

– Вы можете? – спросил он, странно встревоженный.

– Да, я. И умирающий человек, запечатленный в мраморе.

– Что же вы в них читаете?

– Отпущение грехов. Бессознательно, воплощая собственные мысли, вы символически изобразили в своей скульптуре воскресение души. И только в этом истинный смысл вашего произведения.

Хелмер задумчиво стоял в звенящей тишине, пытаясь сквозь окутавшую разум пелену осознать то, что услышал.

– Глаза умирающего человека – это ваши глаза, – сказала она. – Разве нет?

Он продолжал размышлять, пробираясь по темным, затерянным закоулкам сознания к смутному воспоминанию, едва различимому в колеблющемся сумраке прошлого.

– Поговорим о вашей работе, – предложила она, отклонившись назад, к густой листве. – О ваших успехах и о том, какое это имеет для вас значение. – На ее губах заиграла веселая улыбка.

– Вы приоткрыли для меня призрачный мир забытых истин, которые одновременно кричали и таились во мне, – откликнулся он, уставившись в темноту. – Теперь скажите больше, скажите правду.

– Прочтите в моих глазах, не спешите, – ответила она, сопроводив свои слова приятным смехом. – Читайте и вспоминайте.

Измученный лихорадкой, Хелмер смущенно поглядел на нее.

– В моей мраморной скульптуре вам видится угроза ада? – спросил он.

– Нет, не погибель я вижу в ней, а воскресение и надежду на обретение рая. Смотрите на меня внимательнее.

– Кто вы? – прошептал он, закрыв глаза, чтобы привести в порядок спутанные мысли. – Когда мы встречались?

– Вы были очень молоды, – вздохнула она, – я еще моложе. От долгих дождей Канейдиан-Ривер[19] вышла из берегов, янтарная вода закипала и бурлила в бродах. Я не могла перейти на другой берег!

На мгновение повисла оглушающая тишина, а потом снова раздался ее голос:

– Я ничего не сказала вам, ни слова благодарности, когда вы предложили мне помощь… Но я для вас не слишком тяжелая ноша… Вы быстро перенесли меня… Это было очень давно.

Поглядывая на него своими темными лучистыми глазами, она продолжила:

– Там, на берегу реки, под раскаленным добела солнцем вы познали вкус моих губ и нежность объятий. Только за каждый поцелуй, который мы дарили друг другу, нужно платить, даже за последний… Вы воздвигли памятник нам обоим, проповедуя воскресение души. Любовь так коротка и так незначительна, а наша длилась целый день! Вы помните? Впрочем, Творец, создавший ее, предполагал, что любовь будет длиться всю жизнь. Лишь ушедшим от нас дано ощутить это в полной мере.

Она слегка наклонилась к нему.

– Скажите, вы, проповедник воскресения душ умерших, вы боитесь смерти?

Ее тихий голос умолк. В листве, словно звезды, вспыхнули огоньки света: большие стеклянные двери в бальную залу открылись, и в ярком сиянии струи фонтана засверкали серебром. Сквозь звуки музыки и смеха, ворвавшиеся в оранжерею, откуда-то издалека отчетливо донеслось: «Франсуаза!»

«Франсуаза! Франсуаза!» – раздалось уже ближе. Дама в черном медленно обернулась, устремив взгляд в сторону света.

– Кто это звал? – осведомился Хелмер хриплым голосом.

– Моя мать, – ответила она, прислушиваясь. – Вы будете меня ждать?

Его пепельное лицо пылало как тусклые тлеющие угольки. Она качнулась к нему и взяла его за руку.

– В память о нашем последнем поцелуе ждите меня! – попросила она и слегка сжала своей маленькой ручкой его пальцы.

– Где? – еле вымолвил он пересохшими губами. – Мы не можем говорить здесь! Не можем говорить здесь то, что должны сказать.

– В вашей студии, – прошептала она. – Ждите меня.

– Вы знаете дорогу туда?

– Я обещала, что приду, значит, приду. Сейчас отлучусь ненадолго – не могу оставить без внимания зов матери, – и сразу к вам!

Их руки на мгновение переплелись, а в следующий миг она уже исчезла в толпе.

Хелмер с опущенной головой вошел в зал, ослепленный ярким светом.

– Вы больны, Филип, – заметил хозяин дома, увидев его. – У вас лицо как у вашего умирающего пастуха с той скульптурной композиции для фасада Национального музея. Черт, вы и правда похожи на него!

– Нашли свою даму в черном? – с любопытством поинтересовалась хозяйка.

– Да, – ответил Хелмер. – Доброй ночи!

Когда он вышел на воздух, нестерпимый как дыхание смерти холод пробрал его до костей. Фонари многочисленных экипажей таинственно мерцали в темноте, пока он спускался по заснеженной лестнице, и как только тяжелая дверь захлопнулась за ним, замерли вырвавшиеся наружу звуки музыки. Ежась от озноба, он направился на запад. Видимость была ограничена длинным снопом света, поскольку его путь пролегал по грязному проходу под железнодорожным мостом, который уже начал вибрировать и содрогаться в ожидании приближающегося поезда. С грохотом пронеслись вагоны. Он поднял глаза и сквозь перекрестия балок увидел освещенный циферблат башенных часов. Оттого что сознание его было затуманено лихорадкой, все представлялось ему в искаженном виде, даже узкая кривая улочка, на которую он свернул, хватая ртом воздух, как утопающий.

– Что за безумие! – громко воскликнул он, останавливаясь в темноте. – Все это бред моего воспаленного жаром мозга. Откуда она может знать, куда идти?

У пересечения двух глухих переулков, ведущих к центру от бульвара и Десятой улицы, он снова остановился, нервно теребя пальто.

– Это все лихорадка, бред! Ее там не было.

На погруженной во мрак улице лишь тускло горел красный фонарь на углу да через дорогу мерцал свет в таверне «Виноградная лоза». Но Хелмеру казалось, что тьма вокруг то и дело озаряется слабыми всполохами огней, которые освещают ему путь сквозь черноту ночи. Старые дома безмолвно глядели друг на друга и словно поджидали его. Наконец он открыл какую-то дверь и вошел в сумрачный коридор, где маленький язычок пламени газовой лампы, как всегда, отбрасывал на стены причудливые тени, и создавалось впечатление, будто призрачный свет исходит из самых недр темноты.

– Ее там не было! Никогда не было!

Едва дыша, Хелмер запер дверь и опустился на пол. Поскольку в его мыслях царил хаос, он поднял голову и обвел взглядом большую пустую комнату, в которой, с каждой секундой все сильнее и сильнее, из блуждающих огоньков разрасталось нереально белое сияние.

– Всё будет гореть, как горю я! – сказал он нарочито громко, чтобы усмирить сжигающих его изнутри фантомов.

Внезапно он засмеялся, и пустая студия ответила ему эхом.

– Что это? – шепотом спросил он самого себя и напряг слух. – Кажется, стучали?

Кто-то стоял за дверью. С огромным трудом ему удалось подняться и отодвинуть задвижку.

– Вы? – хрипло выдохнул он.

Она торопливо вошла, волосы ее были в беспорядке, черное платье припорошено снегом.

– Кто, если не я? – прошептала она, напряженно замерев на месте. – Слышите? Моя мать опять зовет меня. Слишком поздно… Но она была со мной до конца.

В тишине, из бесконечной дали, донесся безутешный крик отчаяния: «Франсуаза!»

Хелмер упал в кресло, окруженный роем мельтешащих огоньков, и комната снова начала наполняться белым сиянием, сквозь которое он молча наблюдал за своей гостьей. Она тихонько сидела рядом, не тревожа его ни словом, ни дыханием.

Один за другим шли часы, вплетая нити времени в полотно ночи.

Словно порывы жарких ветров пустыни, меняясь как в калейдоскопе, на Хелмера накатывали грезы. Он погрузился в сон, но его безжизненные, ничего не видящие глаза по-прежнему были устремлены на нее. И так час за часом, пока белое сияние не стало угасать и не перешло в мерцание.

Когда Хелмер очнулся, вокруг царил беспросветный мрак, но сознание его прояснилось, и он слабым голосом произнес ее имя.

– Я здесь, – тихо сказала она.

– Это смерть? – спросил он, обессиленно смежив веки.

– Да. Смотрите на меня, Филип.

Он открыл глаза, на его изменившемся лице застыло глубокое удивление: перед ним на коленях стояло странное создание с широкими трепетными крыльями и пристальным взглядом, пронизывающим насквозь – и дальше, дальше…

Элджернон Блэквуд

Остров призраков

Это произошло на уединенном островке посреди большого канадского озера, берега которого жители Монреаля и Торонто облюбовали для отдыха в жаркие месяцы. Достойно сожаления, что о событиях, несомненно заслуживающих самого пристального внимания всех, кто интересуется сверхъестественными феноменами, не осталось никаких достоверных свидетельств. Увы, но это так.

Вся наша группа, около двадцати человек, в тот день вернулась в Монреаль, а я решил задержаться на одну-две недели, чтобы подтянуть свои знания по юриспруденции, ибо весьма неразумно пренебрегал занятиями летом.

Стоял поздний сентябрь, и по мере того, как северные ветры и ранние заморозки понижали температуру воды в озере, из его глубин все чаще и чаще стали всплывать форели и щуки-маскинонги. Листва кленов окрасилась в ало-золотистые тона, окрестности оглашал дикий смех гагар, которому вторили долгим эхом закрытые бухточки, где летом никогда не звучали подобные странные крики.

Я был единственным хозяином острова, а также двухэтажного коттеджа и каноэ, ничто не мешало моим занятиям, кроме бурундуков и еженедельных появлений фермера с яйцами и хлебом, так что, казалось, мне не составит труда наверстать упущенное. Да только жизнь любит преподносить сюрпризы.

Перед отъездом все тепло попрощались со мной и предупредили, чтобы я остерегался индейцев и не задерживался до наступления морозов, которые достигают здесь сорока градусов. Сразу же после отплытия группы я болезненно ощутил свое одиночество. Ближайшие острова – в шести-семи милях, прибрежные леса не так далеко, милях в двух, но на протяжении всего этого расстояния не видно никаких признаков человеческого жилья. Остров был совершенно пустынным и безмолвным, однако скалы и деревья, в продолжение двух месяцев непрестанно откликавшиеся на человеческий смех и голоса, пока еще хранили их в своей памяти, поэтому, перебираясь со скалы на скалу, я ничуть не удивлялся, если мне слышались знакомые крики, а иногда даже мерещилось, будто кто-то зовет меня по имени.

В коттедже было шесть крошечных спаленок, разделенных некрашеными деревянными перегородками: в каждой комнате – кровать, матрац и стол, и во всем доме – всего два зеркала, причем одно из них – треснутое. Под ногами громко скрипели половицы, везде видны были следы пребывания людей, и с трудом верилось, что я один, совершенно один. Казалось, я вот-вот наткнусь на кого-нибудь, кто, подобно мне, остался на острове или просто еще не успел уехать и сейчас собирает свои вещи. Одна из дверей плохо открывалась, и каждый раз, когда я налегал на ручку, мне чудилось, будто кто-то держит ее изнутри и, если удастся наконец войти, меня встретит дружеский взгляд знакомых глаз.

Тщательно осмотрев дом, я решил занять маленькую комнатку с миниатюрным балкончиком, нависающим над крышей веранды. Хотя спальня и была крохотная, кровать в ней стояла большая, с лучшим во всем доме матрацем. Располагалась эта комнатка как раз над гостиной, где я предполагал зубрить основы юриспруденции, а единственное окошко было обращено на восток, где всходило солнце. Между верандой и причалом пролегала узкая тропка, змеившаяся в зарослях кленов, тсуг и кедров. Деревья обступали коттедж так тесно, что при малейшем ветерке их ветви начинали скрести крышу и стучать по деревянным стенам. Через несколько минут после захода солнца воцарялась кромешная мгла. Свет от горевших в гостиной шести ламп пронизывал ее всего ярдов на десять, дальше – ничего не видно, так что немудрено было стукнуться лбом о стену.

Остаток первого после отъезда моих спутников дня я посвятил перетаскиванию вещей из палатки в гостиную, осмотрел кладовую и припас достаточно дров на целую неделю, а перед заходом солнца дважды проплыл вокруг острова на каноэ. Прежде я конечно же не предпринимал подобных предосторожностей, но, когда остаешься в полном одиночестве, делаешь много такого, что не пришло бы в голову, будь ты в большой компании.

Остров выглядел непривычно пустынным. В этих северных широтах тьма наступает сразу, без предварительных сумерек. Причалив и вытащив каноэ на берег, я перевернул его и ощупью направился к веранде. Вскоре в гостиной весело запылали шесть ламп, но в кухне, где я ужинал, было полутемно, а лампа горела так тускло, что сквозь щели в потолке виднелись выступившие на небе звезды.

В тот вечер я довольно рано поднялся в спальню. Снаружи было безветренно и тихо. Я слышал поскрипывание кровати и мелодичный плеск воды о скалы… но не только. Казалось, что коридоры и комнаты пустого дома наполнены звуками шагов, шарканьем, шорохом юбок, постоянным перешептыванием. И когда я наконец уснул, все эти шумы и шелесты слились с голосами моих снов.

Прошла неделя, занятия юриспруденцией продвигались довольно успешно, как вдруг, на десятый день моего одиночества, случилось нечто странное. Проснулся я, хорошо выспавшись, однако почему-то испытывал сильную неприязнь к своей спальне. Я задыхался. И чем усерднее пытался понять причину происходящего, тем меньше видел во всем этом смысла. И все же что-то внушало мне непреодолимый страх. Это чувство владело мной все время, пока я одевался, с трудом совладал с дрожью, и какой-то животный инстинкт властно гнал меня вон из комнаты. Тщетно убеждал я себя в смехотворности своего страха и успокоился, лишь когда оделся и спустился в кухню; у меня было такое ощущение, будто я избежал заражения опасной болезнью.

Занявшись приготовлением завтрака, я стал вспоминать все ночи, проведенные в этой спальне, надеясь связать неприязнь, даже отвращение, которые она во мне будила, с каким-нибудь реально произошедшим случаем. Однако удалось припомнить лишь одну непогожую ночь, когда, внезапно проснувшись, я услышал громкий скрип половиц в коридоре, как будто по ним ступали люди. Прихватив ружье, я спустился вниз по лестнице, но убедился, что все двери заперты, окна закрыты на задвижки, а пол находится в безраздельном владении мышей и тараканов. Этого, разумеется, было недостаточно, чтобы объяснить силу моего страха. Утренние часы я провел за упорными занятиями, а когда прервал их, чтобы пообедать и поплескаться в озере, был очень удивлен, если не встревожен, тем, что страх и отвращение стали еще сильнее. Поднявшись наверх за книгой, я буквально принудил себя войти в комнату, и, пока находился там, меня не покидали беспокойство и тревога. Поэтому, вместо того чтобы заниматься, вторую половину дня я катался на каноэ и ловил рыбу, вернулся уже на закате, привезя с собой полдюжины восхитительных окуней; этого хватило не только на ужин, но и для того, чтобы сделать запас в кладовой.

Оберегая собственное спокойствие, я решил не искушать больше судьбу и перенес кровать в гостиную, мотивируя переселение необходимостью позаботиться о хорошем сне и уж конечно не считая это уступкой нелепому, необъяснимому страху. Плохой сон мог повредить занятиям, а я очень дорожил своим временем и не мог рисковать.

Итак, повторяю, я перенес кровать в гостиную, поставив ее напротив входной двери, и был очень рад, что покинул полную зловещих теней и безмолвия спальню, вызывавшую во мне столь непонятные чувства.

Когда хриплый голос стенных часов возвестил, что уже восемь, я как раз закончил мыть тарелки и перешел в гостиную, где зажег все лампы, сразу наполнившие комнату ярким светом.

Снаружи было тихо и тепло. Ни дуновения ветерка, ни плеска волн, деревья стояли неподвижные, только в тяжелых тучах, застилавших горизонт, таилась какая-то неведомая угроза. Занавес мглы опустился мгновенно, и ни один проблеск не указывал на то место, где зашло солнце.

Я уселся за книги с необычайно ясной головой, к тому же приятно было сознавать, что в леднике лежат пять черных окуней, а завтра приедет фермер со свежим хлебом и яйцами. Вскоре чтение целиком поглотило меня.

Вокруг царила полная тишина. Не слышно было даже возни бурундуков, не скрипели половицы, не вздыхали протяжно дощатые стены. Я продолжал упорно читать, пока из мрачной тени кухни не раздался бой часов – девять сиплых ударов. Как громко они звучали! Будто стучал тяжеленный молот. Закрыв книгу, я взялся за другую, чувствуя себя в хорошем рабочем настроении.

Однако этого настроения хватило ненадолго; через несколько минут я обнаружил, что по нескольку раз перечитываю одни и те же абзацы. Мысли мои разбредались, никак не удавалось сосредоточиться. Вдруг я спохватился, что перевернул сразу две страницы и, не вдумываясь, читаю третью. Это было уже серьезно. Что же мешает мне заниматься? Конечно, не физическая усталость. Мозг работает очень активно, с лучшей, чем обычно, восприимчивостью. Я напряг волю и некоторое время читал с необходимым пониманием. Но затем откинулся на спинку стула, уставившись в потолок.

Тревога не покидала меня. Словно я забыл сделать что-то важное. Может быть, не запер дверь кухни или задвижки окон. Но оказалось, что я напрасно обвиняю себя в рассеянности. Может, надо подбросить дров в камин? В этом тоже не было никакой необходимости. Я осмотрел все лампы, проверил по очереди все спальни, затем обошел дом, не забыл заглянуть даже в кладовую. Вроде бы все в порядке. И, однако же, что-то было не так. Мое беспокойство все росло и росло.

Попробовав вернуться к книгам, я вдруг впервые заметил, что в комнате холодно. Между тем день выдался удушающе жарким и вечер не принес облегчения. К тому же шести больших ламп было вполне достаточно, чтобы поддерживать в гостиной тепло. И все же чувствовался холод: видимо, тянуло от озера, поэтому я решил закрыть стеклянную дверь, ведущую на веранду. Несколько мгновений я смотрел на лучи света, которые падали из окон на тропу и даже высвечивали край озера.

И тут вдруг увидел каноэ, скользящее в сотне футов от берега.

Я был удивлен появлением каноэ недалеко от острова в обычно такой пустынной части озера, да еще в столь позднее время.

С этого момента мое чтение сильно замедлилось: силуэт каноэ, быстро скользящего по черным водам, прочно запечатлелся у меня в памяти. Он все время стоял перед глазами, закрывая страницы книги. И чем больше я задумывался над произошедшим, тем сильнее становилось мое удивление. За все летние месяцы я не видел ни одного подобного каноэ – большого, с высоким изогнутым носом и такой же кормой, очень похожего на старые индейские пироги. Дальнейшие попытки продолжить чтение оказались совершенно безуспешными; наконец я оставил книги, вышел на веранду и принялся прохаживаться взад-вперед, разогревая озябшее тело.

Ночь была звеняще тиха и невообразимо темна. Спотыкаясь на каждом шагу, я добрел до причала, где чуть слышно плескалась о сваи вода. На дальнем берегу озера рухнуло большое дерево, грохот от падения прозвучал как орудийный залп, возвещающий начало ночной атаки. Но после того, как умолкли его отголоски, ни один звук не нарушал больше торжественную тишину.

Неожиданно полосу зыбкого света, струившегося из окон гостиной, вновь пересекло каноэ. На этот раз я рассмотрел его лучше. Оно напоминало первое – большое, сделанное из березовой коры, с высоким носом и кормой, с широким бимсом. В нем сидели двое индейцев, один из которых – рулевой – был здоровенным детиной. Второе каноэ прошло гораздо ближе к берегу, чем первое, но оба они, видимо, направлялись к правительственной резервации, расположенной на материке в пятнадцати милях отсюда.

Я с недоумением размышлял, что могло привлечь индейцев в столь поздний час в эту часть озера, как вдруг появилось третье каноэ, точно такое же, и тоже с двумя индейцами, но уже совсем близко к берегу. И только тут меня осенила догадка, что это одно и то же каноэ, проплывающее мимо в третий раз.

Не могу сказать, что мне от этой мысли полегчало, ибо необычное появление здесь индейцев вполне могло быть связано с моей скромной особой. Я никогда не слышал о нападениях индейцев на здешних поселенцев, которые вместе с ними владели этой дикой, негостеприимной землей, с другой стороны, вполне резонно было предположить… Однако я сразу же отмел все ужасные предположения, решив, что гораздо лучше найти разумное объяснение; всевозможных объяснений набралось немало, но ни одно из них не казалось мне достаточно убедительным.

Повинуясь инстинкту, я отошел в сторону с того хорошо освещенного места, где стоял, и затаился в глубокой тени скалы, поджидая, не появится ли каноэ снова.

Не прошло и пяти минут, как оно появилось в двадцати ярдах от причала. Я понял, что индейцы собираются высадиться на острове. Теперь у меня не оставалось никаких сомнений: передо мной то же самое каноэ с теми же людьми. По всей вероятности, они плавают вокруг острова, выбирая благоприятный момент для высадки. Я пристально всмотрелся в темноту, пытаясь проследить их путь, но ночь целиком поглотила непрошеных гостей, не слышно было даже слабого плеска весел, а ведь гребки у индейцев долгие и мощные. Через несколько минут каноэ вновь будет здесь, и на этот раз индейцы, вероятно, высадятся. Мне следовало приготовиться. Я ничего не знал об их намерениях, однако соотношение сил не внушало оптимизма.

В углу гостиной, у задней стены, стояло мое ружье с десятью патронами в магазине и одним, загнанным в патронник. У меня было достаточно времени, чтобы вернуться в дом и занять оборонительную позицию. Ни минуты не раздумывая, я, осторожно пробираясь среди деревьев, чтобы не идти по освещенной тропе, добрался до веранды. Войдя в гостиную, запер за собой дверь и как можно быстрее погасил все шесть ламп. Находиться в ярко освещенной комнате, где каждое мое движение было хорошо видно снаружи, тогда как сам я не видел ничего, кроме кромешной тьмы за окнами, противоречило бы элементарным правилам военного искусства и дало бы врагу неоспоримое преимущество. А враг, если это враг, слишком хитер и опасен, чтобы уступать ему преимущество. Я стоял в углу комнаты, спиной к стене, положив руку на холодный ружейный ствол. Между мной и дверью громоздился большой стол, заваленный книгами. Но на несколько минут, после того как я погасил лампы, исчезло абсолютно все, даже мрак, казалось, отступил, таким был непроницаемым. Затем, мало-помалу, глаза мои приноровились к темноте, и я стал смутно различать оконные рамы. Вскоре я уже хорошо видел застекленную вверху дверь и окна, выходящие на веранду; это радовало, ибо теперь приближение индейцев не застанет меня врасплох и можно постараться разгадать их замыслы. Мои предположения подтвердились: чуть погодя каноэ причалило и его втащили на скалистый берег. Я даже слышал, как под него подсунули весла; воцарившаяся вслед за этим тишина, несомненно, означала, что индейцы подкрадываются к дому.

Нелепо было бы утверждать, будто я не испытывал никакого беспокойства или страха при мысли о серьезности моего положения и о возможных последствиях, но поверьте, если я и боялся, то не за себя. Я находился в странном психическом состоянии, мое восприятие перестало быть нормальным. Однако физического страха не было; почти всю ночь я судорожно сжимал в руках ружье, хотя и сознавал, что вряд ли оно мне поможет. Меня не покидало странное ощущение, будто в этом действе я играю роль постороннего зрителя, что все происходящее носит отнюдь не реальный, а сверхъестественный характер. Многие тогдашние мои чувства были слишком зыбкими, чтобы достаточно четко определить и проанализировать их, но преобладал, несомненно, панический ужас, который останется со мной навсегда; ужас – и мучительное опасение, что еще немного, и мой рассудок не выдержит.

Все это время я прятался в углу, терпеливо ожидая дальнейшего развития событий. Тишина в доме стояла могильная, но в ушах у меня непрестанно звенели неразборчивые голоса ночи, а пульсирующая в жилах кровь набатом била в виски.

Допустим, индейцы попробуют войти в дом с задней стороны, через кухню, но ведь дверь там надежно заперта. Забираясь внутрь, они конечно же наделают много шума. Войти в дом можно только через дверь гостиной, и поэтому я ни на миг не сводил с нее глаз.

С каждой минутой мое зрение приспосабливалось к темноте все лучше и лучше. Теперь я хорошо видел стол, который занимал почти всю комнату, оставляя лишь узкие проходы с обеих сторон. Различал прямые спинки прислоненных к нему стульев и даже бумаги и чернильницу на белой клеенке. Я вспоминал веселые лица своих спутников, собиравшихся летними вечерами вокруг этого стола, и никогда в жизни так не тосковал о солнечном свете, как в ту ночь.

Слева от меня, менее чем в трех футах, начинался коридор, ведущий в кухню. Тут же были и лестницы наверх, в спальни. Через окна я видел расплывчатые тени деревьев, ни один лист не шевелился на них, ни одна ветвь не колыхалась.

Гробовая тишина длилась недолго; вскоре я услышал крадущиеся шаги на веранде, такие тихие, что их вполне можно было принять за плод моего воображения. Тотчас же за стеклянной дверью появилась черная фигура, а затем к стеклу прижалось лицо. Волосы у меня встали дыбом, по спине пробежали мурашки.

Таких могучих силачей, как прильнувший к двери индеец, я видел лишь на арене цирка. Мой мозг, казалось, излучал какой-то таинственный свет, и при этом свете ясно вырисовывалось сильное темное лицо с орлиным носом и высокими скулами, расплющенными о стекло. Я не мог определить направление взгляда непрошеного гостя, но слабые вспышки вращающихся белков позволяли сделать вывод, что ничто в комнате не ускользало от его внимания.

Чуть ли не целых пять минут темная фигура маячила за дверью, наклонившись так, чтобы голова находилась на уровне верхней части стекла, а тем временем за спиной гиганта, словно дерево на ветру, покачивался второй индеец, хотя и не такой огромный, но тоже достаточно внушительный. Пока я в мучительной тревоге ожидал, что предпримут эти двое, по моей спине, казалось, бежали струи ледяной воды, а сердце то замирало, то начинало биться с бешеной частотой. Даже индейцы, наверно, могли слышать и прерывистый стук моего сердца, и звон крови у меня в голове. Я был весь в поту; меня раздирало желание закричать, завопить, застучать по стенам, как испуганный ребенок, сделать хоть что-нибудь, что разрядило бы нестерпимое напряжение и ускорило бы развязку, какова бы она ни была.

Но впереди меня ждало еще одно неприятное открытие: когда я решил достать из-за спины ружье и прицелиться, выяснилось, что руки и ноги мне не повинуются. Странный страх парализовал все мои мускулы. Положение было ужасное.

Негромко звякнула медная ручка, и дверь приоткрылась на пару дюймов, а затем и шире. В комнату, словно тени, проскользнули две безмолвные фигуры, после чего один из индейцев бесшумно прикрыл дверь.

Итак, я оказался с ними наедине в четырех стенах. Увидят ли они меня, неподвижно стоящего в углу? Или, может, уже увидели? Я с трудом владел собой: в висках барабанила пульсирующая кровь, дыхание, несмотря на все попытки сдержать его, вырывалось с шумом паровозного пара.

Мучительное ожидание сменилось чувством новой, сильной тревоги. Оба индейца до сих пор не обменялись ни словом, ни знаком, однако было ясно, что, куда бы они ни пошли, им придется идти мимо стола. А если они направятся в мою сторону, то пройдут в шести дюймах от меня. Второй индеец – тот, что пониже, – вдруг поднял руку и указал на потолок. Первый посмотрел вверх. Тут меня наконец осенило: они идут в комнату, которая еще вчера была моей спальней. Если бы не странная неприязнь к этой комнате, овладевшая мной сегодня утром, я лежал бы сейчас в широкой кровати у окна.

Индейцы, как я и опасался, двинулись в мою сторону, ступая так тихо, что я мог слышать их шаги лишь благодаря своему обостренному страхом восприятию. Словно два чудовищно больших кота, приближались они ко мне, и только тогда я впервые заметил, что один из них что-то волочит за собой по полу. По мягкому шороху я предположил, что это большая мертвая птица с распростертыми крылами или широкая кедровая ветвь. Но разглядеть, что это на самом деле, я так и не сумел, ибо, скованный страхом, даже не мог повернуть голову.

А они все приближались и приближались. Индеец, идущий впереди, положил гигантскую ручищу на стол. Мои губы слиплись, как будто склеенные, воздух обжигал мне ноздри. Я попытался закрыть глаза, чтобы не видеть этих чертовых индейцев, но веки словно окоченели. Пройдут ли они когда-нибудь мимо? Ноги потеряли всякую чувствительность, как если бы я стоял на деревянных или каменных подпорках. Хуже того, я утратил чувство равновесия, не мог держаться прямо, даже прислонившись спиной к стене. Какая-то сила толкала меня вперед, и я боялся, что упаду на индейцев, когда они окажутся рядом.

Но время не замедляет свой бег, секунды безостановочно складываются в минуты, а затем и в часы, и вот уже индейцы добрались до лестницы. Хотя они прошли совсем близко, менее чем в шести дюймах от меня, я был убежден, что остался незамеченным. Даже то, что они волочили за собой по полу, вопреки опасениям, не коснулось моих ног, и я возблагодарил судьбу за это, казалось бы, не очень значительное обстоятельство.

То, что индейцы были теперь на некотором отдалении, принесло мне весьма слабое облегчение. Я по-прежнему стоял, весь дрожа, в углу и чувствовал себя все так же плохо, разве что дышал чуть посвободнее. Свет непонятного происхождения, позволивший мне следить за каждым жестом и движением ночных визитеров, сразу же после их ухода исчез. Комнату затопила какая-то неестественная тьма, скрывшая от моего взора даже оконные рамы и стеклянные двери.

Состояние, в котором я находился, трудно было назвать нормальным. Я утратил, как это бывает только во сне, способность удивляться. Органы чувств с поразительной точностью отмечали все происходящее, вплоть до мельчайших деталей, но выводы я мог делать лишь самые элементарные.

Индейцы вскоре достигли верхней площадки и на мгновение остановились. Я не имел ни малейшего понятия, что они собираются делать. Видимо, они колебались. Внимательно прислушивались. Затем один из них – судя по поступи, это был гигант – пересек узкий коридор и вошел в комнату у меня над головой – в мою крошечную спальню. Да, не переселись я сегодня в гостиную, лежал бы сейчас в постели, а около меня стоял бы могучий индеец.

Минуты на полторы все вдруг погрузилось в полнейшую тишину – такая, должно быть, существовала еще до появления звуков на земле. Затем вдруг раздался долгий, пронзительный крик ужаса, который эхом разнесся над островом и захлебнулся где-то далеко-далеко. Тут же второй индеец, ожидавший на верхней площадке, присоединился к своему спутнику, продолжая волочить за собой загадочную ношу. Послышался громкий стук, как будто упало что-то тяжелое, и вновь воцарилась прежняя тишина.

Весь день атмосфера была перезаряжена электричеством, и как раз в этот миг разразилась яростная гроза: в небе заплясала сверкающая молния, оглушительно загрохотал гром. В течение пяти секунд я видел все с удивительной отчетливостью – и не только в комнате, но и торжественные шеренги стволов за окнами. За дальними островами продолжал рокотать гром, а затем шлюзы небес открылись, и на землю и озеро низверглась стена дождя.

Тяжелые капли с громким плеском падали на спокойную до тех пор озерную гладь, выстукивали ритмичную дробь по листьям кленов и крыше коттеджа. Через миг еще более яркая и долгая вспышка прорезала небо от зенита до горизонта и затопила комнату ослепительной белизной. Я видел, как ярко сверкает дождь на листве и ветвях. Налетел сильный ветер, с неистовой яростью началась буря.

Но, несмотря на шумное буйство стихий, я слышал каждый, даже самый тихий звук у себя над головой; затем вновь раздался крик ужаса и боли, а спустя мгновение – приглушенные шаги. Индейцы покинули комнату, вышли на верхнюю площадку лестницы и после короткой остановки начали спускаться. Они по-прежнему что-то волочили за собой, и это «что-то» заметно потяжелело.

Я ожидал их приближения почти спокойно, даже с апатией, которую можно объяснить только тем, что в определенных случаях сама природа применяет свои анестезирующие средства, даруя нам спасительное бесчувствие.

Индейцы уже прошли, спускаясь вниз, половину лестницы, как вдруг я вновь оцепенел от ужаса, вызванного неожиданным новым соображением: не высветит ли молния комнату, когда призрачная процессия будет идти как раз мимо моего убежища? Вдруг они меня увидят? Но что я мог поделать? Мне оставалось лишь затаить дыхание и ждать.

Индейцы достигли подножия лестницы. В коридоре замаячила могучая фигура одного из них, и что-то тяжелое свалилось с последней ступени на пол.

Гигант повернулся и нагнулся, чтобы помочь своему спутнику. Затем эта странная процессия двинулась дальше, индейцы вошли в комнату и стали медленно обходить стол с моей стороны. Первый уже миновал меня, а его товарищ, волочивший что-то смутно различимое, был как раз передо мной, когда они вдруг остановились. И в тот же самый миг, с удивительной непредсказуемостью, свойственной грозам, ливень перестал хлестать, а бурный ветер утих, будто его и не было.

Мое сердце какое-то время, казалось, вообще не билось, как если бы я умер. События разворачивались стремительно, воплощая в реальность то, чего я так опасался: двойная вспышка молнии с беспощадностью убийцы осветила комнат у.

Гигант-индеец стоял в нескольких футах справа от меня: одна нога поднята – он собирался сделать шаг, мощный торс и лицо обращены к спутнику, но я отчетливо видел его великолепные, яростные черты и взгляд, устремленный на ношу, которую они тащили за собой по полу. Его профиль – большой орлиный нос, высокие скулы, прямые черные волосы и волевой подбородок – неизгладимо отпечатался в моей памяти. Второй индеец, находившийся от меня в двенадцати дюймах, стоял, склонившись над тем, что я поначалу принял за большую мертвую птицу; эта поза придавала ему еще более зловещий вид. Приглядевшись, я наконец рассмотрел их загадочную ношу: на длинной кедровой ветви лежало тело белого человека, с которого был почти снят скальп; на щеках и на лбу несчастного алели пятна крови.

И тогда впервые за эту ночь ужас, парализовавший мои мускулы и волю, оставил меня – с такой неожиданностью, будто спало заклятие. С громким криком я протянул руки, чтобы схватить могучего индейца за горло, но не поймал ничего, кроме воздуха, и в ту же секунду в беспамятстве упал ничком на пол.

Ибо я узнал лицо белого человека, которого они тащили, – и это было мое лицо!

Очнулся я от звука человеческого голоса. День уже приближался к полудню, а я так и лежал там, где упал, и в комнате стоял фермер, привозящий мне хлеб и яйца. Ужас пережитой ночи все еще продолжал жить в моем сердце; грубоватый поселенец помог мне встать на ноги и подобрал с пола ружье; он засыпал меня выражениями сочувствия и вопросами, но боюсь, что мои ответы были маловразумительными или просто непонятными.

Немного придя в себя и тщательно обыскав коттедж, я тут же покинул остров и провел последние десять дней каникул у фермера; ко времени возвращения домой я уже проштудировал все, что требовалось, и полностью успокоился.

В день моего отъезда гостеприимный хозяин отвез меня на большой лодке к пристани, находившейся в двенадцати милях от его фермы. Дважды в неделю там причаливал небольшой пароходик, который развозил охотников. Но перед этим я посетил на своем каноэ остров, где пережил такое странное приключение.

Я осмотрел весь остров и коттедж. С каким-то особым чувством вошел в маленькую спальню наверху. Но там не было заметно ничего необычного. Я уже собирался отплывать, когда увидел каноэ, скользящее вдоль изогнутого побережья. В такое время года здесь очень редко кто-то бывает, а это каноэ возникло как будто бы ниоткуда. Изменив немного свой курс, я наблюдал, как оно скрылось за скалистым мысом, – большое, с высоким изогнутым носом, и в нем двое индейцев. С некоторым волнением я подождал, появится ли оно с другой стороны. Появилось, не прошло и пяти минут. От каноэ до меня было менее двухсот ярдов, и направлялось оно прямо ко мне.

Ни разу в жизни я не греб так быстро, как тогда. А оглянувшись, увидел, что индейцы прекратили погоню и плывут вдоль острова.

За лесами на дальнем берегу озера уже заходило солнце, и в воде отражались алые закатные облака, когда я оглянулся в последний раз и увидел большое, сделанное из коры деревьев каноэ и двух его призрачных гребцов, все еще плывущих вокруг острова. Затем тени быстро сгустились, озеро почернело, мне в лицо дохнул ночной ветер, и какая-то скала скрыла от меня и остров, и каноэ.

Страна Зеленого Имбиря

Мистер Адам сидел перед разожженным камином в своем служебном кабинете. Человек он был немолодой, напряженно сомкнутые губы и насупленные брови придавали его лицу выражение досады или гнева, хотя на самом деле он просто пребывал в глубокой задумчивости. В этот поздний час, где-то между вечерним чаем и ужином, царила умиротворяющая тишина; вокруг кресла валялись вскрытые и еще не вскрытые письма, однако внимание мистера Адама было сосредоточено на короткой, отпечатанной на машинке записке. Он не знал, как на нее ответить, это вызывало беспокойство и недоумение, что и отражалось на его лице.

«Ох уж эти журналистские сборища! – бурчал он про себя. – Суета сует, да и только!»

Секретарша давно уже ушла домой, унеся с собой надиктованные им главы очередного, двадцатого романа; при мысли о том, какой успех снискали все его предыдущие творения, мистер Адам улыбнулся.

«Как я начал писать? – прочитал он отпечатанную фразу. – Что послужило побудительным толчком?» И снова насупил брови. Память унесла его в бездонный омут далекого прошлого. Он хорошо помнил, что послужило побудительным толчком. «Но ведь в это никто не поверит…»

Мистер Адам недовольно поморщился. В конце концов он решил, что утром продиктует несколько банальных абзацев – не искажая фактов, но умолчав о том странном случае, благодаря которому обнаружил в себе писательский дар. Это было следствием глубочайшего потрясения, а потрясение, как известно, вполне может разбудить дремлющие где-то в подсознании способности. Чтобы выпустить их на волю, требуются особые обстоятельства; не сложатся нужные обстоятельства, и способности могут так и остаться нераскрытыми.

Он вспомнил, как странно подействовало на него потрясение, выразившееся в первом, еще робком, проявлении таланта. «Нет, нет, они подумают, что это чистейшей воды вымысел!» Продолжая размышлять, мистер Адам набросал карандашом несколько слов на полях записки.

«И ведь что интересно, – думал он, – ростки тех событий уже имели корни в моей душе. Во мне уже созрели все необходимые предпосылки. Я лишь использовал наиболее важные детали, внес в них драматизм. В этом, видимо, и заключается творческий дар, надо полагать… В умении преображать сырой материал в законченное произведение».

Он помнил все так отчетливо, как если бы это случилось не тридцать лет назад, а накануне. Испытанное им потрясение было вызвано утратой наследства. Махинации его опекуна, оказавшегося отъявленным мошенником, привели к тому, что он, двадцатилетний сирота, недавний выпускник Оксфорда, вместо ожидаемых двух тысяч фунтов в год вынужден был довольствоваться пятьюдесятью, а быть может, и того менее. Горечь и злость на обобравшего его опекуна, которого он знал лично, усугублялись беспомощностью и растерянностью, ибо он понятия не имел, как будет зарабатывать на жизнь. Если бы мистер Адам решил поведать журналистам правду, то злость и растерянность назвал бы в первую очередь. Именно эти чувства всецело владели им, когда он отправился на прогулку, чтобы хорошенько все обдумать.

В двадцать лет положение, в котором он оказался, представлялось ему безнадежным; еще ни с кем в мире судьба не обходилась так жестоко; ненависть к опекуну, этому ханже, гнусавившему псалмы, не знала предела. Он готов был убить мистера Холиоука. Подлец вполне заслуживал смерти. Узнав, как тот из года в год надувал его и в результате оставил без гроша, молодой человек буквально кипел гневом. Не то чтобы он в самом деле собирался убить опекуна, но чувствовал, что способен на это. Мистер Адам до сих пор вспоминал, правда уже с улыбкой, как в конце концов вынужден был все же капитулировать под натиском доводов разума. «Это лишь усугубит мое положение, – с горечью заключил он тогда. – Если я убью Холиоука, мне не избежать наказания. Меня повесят. Тот, кто убьет, будет и сам убит».

И он окончательно – так ему, во всяком случае, казалось – оставил мысль об убийстве.

Теперь же нужно было подумать о будущем. Как зарабатывать на жизнь? Решением этой проблемы он и занялся. Перебирал в уме все возможные виды деятельности: сцена, журналистика, страховое дело, торговля автомобилями – еще только зарождавшаяся, – но неизменно с сожалением констатировал, что ничего из этого ему не подходит. Не очень привлекала его и эмиграция. Как одержимый, он лихорадочно пытался найти такую работу, которая бы его устроила. Да, людям открыты сотни тысяч путей, и все-таки он никак не мог сделать выбор. В жизни каждому из нас предоставляется множество возможностей; как правило, мы используем лишь одну, но выбор есть всегда.

Некоторое время он прогуливался, не обращая внимания на то, куда идет, как вдруг осознал, что находится у причала старого порта. Шел уже седьмой час летнего субботнего вечера. Извилистые пустынные улочки были перечеркнуты косыми лучами солнца. Пахло морем, рыбой, смолеными канатами и оснасткой, и все это вновь возродило мысль об эмиграции. Он вспомнил о своем двоюродном брате, который нашел себе какую-то работу в Китае.

В голове у Адама теснились дикие замыслы, отравленные сильной горечью. Внезапно, подняв глаза, он прочитал три коротких слова, написанных блеклыми черными буквами на озаренной заходящим солнцем табличке, что висела на мрачной кирпичной стене. Была в этих словах какая-то потаенная романтика, пробудившая отклик в его душе. Он стоял и смотрел как зачарованный. Само собой, на табличке значилось лишь название переулка, но мысли Адама были уже далеко.

Как сказал бы поэт, слова, ненароком попавшиеся ему на глаза, расхаживали туда-сюда по его сердцу…

В воображении возникли картины давно забытых дней, когда старый порт вел торговлю с южными островами, когда по узким улочкам сновали темнобородые моряки, говорившие на разных иноземных языках, а у причала и в море красовались, как символы высокой романтики, стройные силуэты парусных кораблей. Эти три коротких слова походили на цитату из какого-то стихотворения.

Страна Зеленого Имбиря!

Тот прежний мистер Адам, на тридцать лет моложе, остановился, устремил взгляд на, казалось бы, ничем не примечательную надпись, сиявшую в солнечных лучах ярче золота. А затем пошел вдоль по извилистой улочке, где за высокими стенами домов скрывались самые неромантические конторы (там можно было найти судовых маклеров, нотариусов, машинисток, упаковщиков, комиссионеров), пока не наткнулся на единственное исключение – старую мебельную лавочку, многочисленные товары которой были выставлены даже на узком тротуаре. Здесь имелись вещи на любой вкус. Неторопливо пройдя несколько шагов, Адам увидел свое отражение в круглом зеркале, водруженном на шестифутовом треножнике. Он оглядел себя не без удовлетворения: добротный фланелевый костюм, монокль, соломенная шляпа, какие носят выпускники Оксфорда. И тут же в сумрачном грязном проходе за открытой дверью появился сутулый худой старичок в ермолке.

Человечек медленно двинулся навстречу возможному покупателю.

– Чудесная вещь! – прохрипел он, превозмогая одышку. – Настоящее произведение искусства, мой господин! И недорого! – Старик потирал руки, кивая головой в сторону зеркала. – Мы получили его из Китая, лет тридцать назад.

Адам вдруг понял, что вот уже несколько минут рассматривает свое отражение. Пытаясь избавиться от беспокойных мыслей, он вошел в лавку. Кланяясь и шаркая ногами, старичок попятился от него. Внутри оказалось темно и гораздо просторнее, чем можно было предположить по узкому входу. Одна-единственная керосиновая лампа освещала целую анфиладу длинных тесных комнат, забитых всякими антикварными вещицами, среди которых сутулый хозяин осторожно поставил и прихваченное с улицы зеркало. В царившем здесь полумраке собственное отражение показалось молодому человеку еще привлекательнее. Оно словно смягчилось, стало более выразительным. Хриплый голос вновь проскрипел цену – и в самом деле пустячную, всего несколько шиллингов. Адаму вовсе не хотелось ничего покупать, но еще меньше хотелось ему остаться наедине со своими мучительными мыслями, он прошел вперед и принялся осматривать зеркало. Нагнувшись, он увидел, что черное дерево рамы украшает глубоко вырезанная надпись. Она была сделана китайскими иероглифами. Адам провел по иероглифам пальцем и вопросительно взглянул на хозяина.

– «Кто посмотрится в меня, – перевел скрипучий голос, – убьет и будет сам убит».

Унося зеркало с собой, старик семенящими шагами отступил в тень другой комнаты.

Молодой человек был ошеломлен. Невольная, еле уловимая дрожь пробежала по его телу. Что-то дрогнуло и в его душе. Трудно сказать, был ли он сильно встревожен. Но сильно удивлен – несомненно; испытывая странное притяжение, он почти машинально последовал за удаляющейся фигуркой с зеркалом, которая остановилась на пороге следующей – третьей по счету – длинной комнаты, гораздо более темной, чем две предыдущие. Воздух здесь был прохладным, но затхлым. Адам вдруг остро ощутил свое одиночество. Подавляя слабый трепет, он заговорил грубо, почти вызывающим тоном.

– И что означает этот вздор? – резко спросил он.

– Только то, что сказано, мой господин, – еще тише, чем прежде, прохрипел старик.

В его приглушенном голосе сквозило что-то неприятное, а выражение изборожденного морщинами лица отнюдь не приглашало к веселью. Вероятно, именно поэтому молодой человек громко рассмеялся. И лишь потом осознал, что смех выдал его. Адам нервничал – и смех выявил это, как лакмусовая бумажка. Да к тому же он походил на кудахтанье и звучал очень неестественно среди груд чужеземного хлама, не будил ни единого отголоска. Это был неживой смех.

– Ну и как, надпись оправдывается? – с вызовом спросил Адам, чувствуя, что опять выдает себя своим тоном. Неизвестно, заметил ли это старик, но сам он заметил: трепет, который он тщетно пытался подавить, охватил и его голос. – Вы хотите сказать, что, купив это зеркало, я… как и вы до меня…

Он так и не смог договорить. У него перехватило дыхание, голос осекся. Произнося эти слова, он смотрел не на старика, а в зеркало, где видел себя. Однако не собственное отражение помешало ему закончить фразу и заморозило кровь в жилах: одной морщинистой рукой старый лавочник все еще держал треножник, а в другой его руке сверкал обнаженный кинжал.

– Разумеется, оправдывается, мой господин, – послышался шепот из темноты комнаты.

Говоря это, старик слегка изменил угол, под которым стояло зеркало. Молодой человек по-прежнему видел себя, но видел и еще что-то, за своей спиной. Это «что-то» лежало на полу – неподвижное, ужасно сморщенное, в неестественной позе. Чье-то жалкое, отталкивающее на вид тело. Выйти из узкой длинной комнаты можно было, только перешагнув через него.

– Это ты… сделал?.. – почти беззвучно выдохнул Адам.

– Он посмотрелся в зеркало, – раздался в ответ шелестящий шепот. – Вот и случилось то, что должно было случиться.

– А еще раньше… он… в свою очередь…

– Да, таков закон.

Лавочник уставился на Адама с ужасающей ухмылкой.

Адам почувствовал напряжение в мышцах; застывшая было кровь бурно запульсировала. Кулаки крепко сжались. Ни на миг не отводил он глаз от лавочника: отставив зеркало, тот неотвратимо продвигался вперед. Несмотря на возраст, старик обладал легкой поступью и поразительным проворством; его конвульсивные движения выдавали молниеносную реакцию. Словно тень, витал он вокруг покупателя, который, не в силах пошевелиться, зачарованно наблюдал за его вселяющим ужас танцем. Кинжал то мерцал, то ярко вспыхивал.

Наконец, с невероятным трудом собрав воедино остатки воли, молодой человек сумел взять себя в руки, вновь обретя контроль над своим телом. Проснулся инстинкт самосохранения. Судорожно оглядевшись, Адам схватил со стоявшего рядом тикового столика массивную палицу. Сил едва хватало, чтобы поднять ее.

– Теперь, значит, моя очередь? – угрожающе крикнул он, шагнув навстречу старику.

– Я могу постоять за себя! – прохрипел лавочник, с удивительной быстротой перемещаясь из стороны в сторону. – Не знаю только, легче ли вам от этого? – добавил он, размахивая кинжалом.

Ощутив в себе необъяснимый прилив сил, Адам одним прыжком приблизился к Танцующему Ужасу. Взмах тяжелой палицей. И в следующий миг сокрушительный удар обрушился на голову противника, вогнав ермолку глубоко в расщелину треснувшего черепа. Лавочник пронзительно взвизгнул, повалился бесформенной тушей на пол и лежал, похожий на большое изувеченное насекомое. Больше он не шевелился.

«Кто убьет, будет и сам убит! – попытался выкрикнуть Адам, но, как бывает в кошмарном сне, не смог произнести ни звука. – Тебя-то, я, во всяком случае, прикончил. Теперь, стало быть, мой черед?..»

Почувствовав, что кто-то наблюдает за ним, он быстро обернулся.

На улице, затемняя дальний вход в лавку, высокий незнакомец, слегка нагнувшись, рассматривал что-то стоящее на тротуаре.

Адам пригляделся. Из полутьмы комнаты он хорошо видел в вечернем свете очертания высокого человека. Но незнакомец ли это? Добротный фланелевый костюм, монокль, соломенная шляпа, какие носят выпускники Оксфорда…

Адам посмотрел на лежащее на полу тело. Это не лавочник! Его как будто ударило электрическим током. Мертвец был в добротном фланелевом костюме и соломенной шляпе.

С громким воплем Адам ринулся к выходу. Он опрометью пересек узкую длинную комнату, направляясь к высокому человеку на улице. А тот быстро и бесшумно заскользил навстречу, словно был его зеркальным отражением. Вот он все ближе и ближе, ужасно кого-то напоминающий, почти знакомый…

Адам не пытался его остановить; странно, но он чувствовал, что не хочет, не должен этого делать. Нужно принять его как судьбу, свою собственную судьбу, он не может избежать этой встречи, более того, он рад ей.

А потому Адам не только не замедлил шаг, но даже ускорил его, пока расстояние между ними не уменьшилось до одного фута. Он испытывал страх, и в то же время в нем возрождалось мужество. Они встретились, они прошли друг сквозь друга, и в этот короткий миг Адам успел узнать… самого себя… И вот уже он стоит на тротуаре, глядя в зеркало на высоком треножнике, а около него, потирая руки, суетится маленький, худощавый, согбенный старичок в ермолке. Очевидно, лавочник, обхаживающий потенциального покупателя.

– Чудесная вещь! – хриплым голосом расхваливал лавочник свой товар. У него были острые, как буравчики, глаза. – Настоящее произведение искусства, мой господин! – Старик указал на зеркало. – Мы получили его из Китая, лет тридцать назад.

Волна удивительного, восхитительного чувства захлестнула сердце Адама, когда он нагнулся, чтобы еще раз увидеть иероглифическую надпись на деревянной раме. Он провел по ней пальцем, затем вопросительно поднял взгляд.

– «Человеку, – перевел скрипучий голос, – дано десять тысяч путей, но каждый должен выбрать свой собственный».

И лавочник стал рассказывать, как много лет назад некий джентльмен любезно расшифровал ему эту надпись, однако молодой человек уже не слушал его. Он изумленно смотрел на раму.

– Она… пуста! – громко воскликнул Адам. – В ней нет зеркала!

И его сердце снова погрузилось в пучину бесподобного чувства.

– Зеркало разбилось, – объяснил скрипучий голос. – Но можно вставить другое, мой господин. Это дивная старинная вещь. – И он упомянул ту же пустячную цену, всего несколько шиллингов.

Молодой мистер Адам купил раму и отнес ее домой. Через некоторое время он поступил клерком в страховую контору своего двоюродного брата; а однажды вечером описал события, произошедшие с ним в Стране Зеленого Имбиря. Позднее он стал писать регулярно и длиннее. У него открылся особый дар – с потрясающей силой воображения описывать вымышленные приключения… И открылся этот дар благодаря потрясению, которое он тогда испытал.

Наутро пожилой мистер Адам продиктовал секретарше несколько банальных абзацев, отвечая на вопрос «Как я начал писать?»: «Двадцати лет от роду я поступил клерком в страховую контору своего двоюродного брата»… – и дальше в том же духе. Текст был невыразимо скучен.

– Пошлите мой ответ издателю, – сказал он секретарше, – с припиской: «Надеюсь, это именно то, что вам требуется. В противном случае можете выбросить».

И пока он додиктовывал последние строки, взгляд его блуждал между длинной полкой, где корешок к корешку стояли двадцать приключенческих романов, и высокой рамой на треножнике – пустой, без зеркала. Но пожилой мистер Адам знал, что зеркала там никогда не было и не будет.

Брем Стокер

Дом судьи

Времени до экзамена оставалось уже немного, и, чтобы лучше подготовиться, Малкольм Малкольмсон решил уехать в какой-нибудь укромный уголок, где никто не мешал бы ему заниматься. Приморские курорты с их пугающе многочисленными соблазнами он сразу отверг, как и уединение сельской глубинки, неподдельное очарование которой также внушало ему опасения, ибо могло отвлечь от учебы. А вот маленький тихий городок, каких поблизости было немало, вполне подошел бы для его целей. Друзей он посвящать в свои планы не стал, предполагая, что они могут посоветовать те места, где бывали сами, а значит, у них там немало знакомых и общения избежать не удастся. Ему же сейчас было не до общения, он искал покоя и уединения, поэтому в поисках подходящего места хотел обойтись без чьей-либо помощи. Уложив в чемодан одежду и необходимые для занятий книги, он приехал на вокзал и взял билет до станции с незнакомым названием, выбранным наугад в расписании местных поездов.

Спустя три часа Малкольмсон с чувством удовлетворения сошел на перроне маленького сонного городка Бенчерч, радуясь, что сумел сбежать ото всех незаметно и теперь сможет без помех спокойно предаться своим занятиям. Он направился прямиком в единственную в городе гостиницу и снял номер на ночь. Шумно и многолюдно в Бенчерче бывало лишь раз в три недели, во время ярмарок, когда здесь шла бойкая торговля, а в остальные двадцать один день месяца он походил на пустыню. И все же тихая комнатка в гостинице «Благостный путник» не устроила Малкольмсона, и с утра пораньше он занялся поисками более уединенного жилья. Только один дом соответствовал своеобразному представлению юноши о покое и потому понравился ему, хотя иначе как «нежилой» его трудно было охарактеризовать. Этот старинный, массивный особняк в якобинском стиле[20], с тяжелыми фронтонами и слишком маленькими, узкими окнами, расположенными выше, чем обычно в подобных домах, был окружен высокой кирпичной стеной внушительного вида и походил скорее на крепость, чем на обычное жилище, что как раз и привлекло Малкольмсона. «Именно то, что я искал, – подумал он. – Если мне посчастливится здесь поселиться, это будет большой удачей». Узнав, что дом в настоящее время пустует, он обрадовался и ощутил растущее воодушевление.

На почте ему сообщили имя агента по найму и продаже недвижимости, коим оказался пожилой добродушный джентльмен – местный адвокат Карнфорд. Намерение Малкольмсона снять часть старого особняка немало удивило агента, но в то же время мистер Карнфорд был весьма доволен, что кто-то наконец изъявил желание пожить в этом доме.

– Честно говоря, – признался он, – для владельцев было бы неплохо, если бы мне удалось сдать его на несколько лет даже без какой-либо оплаты – просто для того, чтобы местные жители видели, что дом обитаем. Он слишком долго пустовал, в силу чего приобрел дурную репутацию. Теперь развеять связанные с ним нелепые, совершенно невероятные слухи может лишь появление жильцов, хотя бы одного… – Мистер Карнфорд бросил на Малкольмсона лукавый взгляд. – Пусть и такого, как вы, ученого-затворника, который ищет на время уединения.

Малкольмсон не стал расспрашивать агента о «нелепых, совершенно невероятных слухах», ибо при необходимости мог найти немало желающих просветить его на этот счет. Он оплатил аренду за три месяца, агент вручил ему расписку и посоветовал пожилую женщину, готовую за небольшую плату убираться в доме. С вожделенными ключами в кармане Малкольмсон вернулся в гостиницу и поинтересовался у гостеприимной приветливой хозяйки, где можно будет приобрести продукты и прочие товары, которые ему, несомненно, понадобятся. Услышав, куда он намерен переехать, она потрясенно всплеснула руками и, побледнев, воскликнула:

– Только не в Дом судьи!

Малкольмсон ответил, что не знает названия дома, но подробно описал и сам дом, и где он находится.

– Да-да, то самое место! Это, без сомнения, Дом судьи! – подтвердила его собеседница, когда юноша закончил говорить.

Малкольмсон спросил, что ей известно об этом доме, почему его так называют и чем он заслужил дурную репутацию. Хозяйка гостиницы рассказала, что свое название дом приобрел еще в давние времена, потому что лет сто назад, а может, и больше – точно она не знает, поскольку сама родом не из этих мест, – дом принадлежал судье, который отличался ужасной жестокостью по отношению к обвиняемым и неоправданно суровыми приговорами. Насчет дурной репутации дома ей мало что известно. Она пыталась что-то выяснить, спрашивала многих, но, кроме слухов о якобы обитающем в нем таинственном «нечто», никто ничего конкретного сообщить не мог. И, тем не менее, она даже за все золото банкира Дринкуотера не согласилась бы провести в Доме судьи и часа, тем более одна. Затем она извинилась перед Малкольмсоном за свою болтливость, вызванную исключительно беспокойством за него, и пояснила:

– Видите ли, сэр, ни мне, ни вам, столь юному джентльмену… – уж простите, что говорю это – не стоит жить там в одиночестве. Будь вы моим сыном – не гневайтесь на меня за мою прямоту, – я бы не разрешила вам ночевать в этом доме, даже если бы мне пришлось самой отправиться туда и бить в большой набатный колокол, который установлен там на крыше!

Сердобольная женщина разошлась не на шутку, убеждая его, но говорила так искренне, что Малкольмсон, к собственному удивлению, был тронут. Он поблагодарил ее за участие и заботу, сказав, что очень ценит столь неравнодушное отношение к его скромной персоне, а потом, улыбнувшись, добавил:

– Однако, миссис Уитем, вам не стоит обо мне беспокоиться! Поверьте, стипендиату Кембриджа, готовящемуся к экзамену по математике, некогда думать о каком-то таинственном «нечто». Математика – точная наука, требующая предельной собранности, ясности ума и упорной, весьма прозаической работы, которая полностью поглощает разум, не оставляя возможности отвлекаться на какие бы то ни было таинственные материи. Мне хватает тайн, заключенных в гармонической прогрессии, преобразованиях, комбинациях и эллиптических функциях!

Миссис Уитем любезно предложила присмотреть за тем, как доставят необходимые ему вещи, заказанные в местных лавках, и Малкольмсон отправился к рекомендованной Карнфордом пожилой женщине, чтобы нанять ее для уборки дома. Когда, уже вместе с ней, он пару часов спустя пришел к Дому судьи, помимо хозяйки гостиницы его там ждали несколько мужчин и мальчишек-посыльных, нагруженных тюками и свертками, а также приказчик из мастерской по обивке мебели, который привез ему кровать, поскольку миссис Уитем сочла, что прежние столы и стулья еще сгодятся, но кровать, полвека простоявшую в затхлости и пыли, необходимо сменить, ибо негоже юноше спать на таком ложе.

Любопытство и желание увидеть дом изнутри оказались сильнее неподдельного страха миссис Уитем перед таинственным «нечто»; ни на секунду не отпуская от себя Малкольмсона и судорожно сжимая его руку при малейшем шорохе, она все-таки нашла в себе силы обойти все закоулки этого старинного особняка.

В результате осмотра дома Малкольмсон решил обосноваться в столовой, достаточно просторной и полностью отвечающей его требованиям, после чего миссис Уитем и миссис Демпстер, как звали нанятую им уборщицу, занялись обустройством его быта. Когда распаковали принесенные в столовую тюки и корзины, Малкольмсон увидел, что заботливая хозяйка гостиницы предусмотрительно наполнила одну из корзин провизией с собственной кухни, так что еды ему должно было хватить на несколько дней. Перед уходом миссис Уитем пожелала ему всяческих благ и, обернувшись у двери, напоследок посоветовала:

– В такой большой комнате наверняка гуляют сквозняки; думаю, сэр, вам стоит на ночь загораживать кровать от окна широкой ширмой из тех, что стоят у изголовья, хотя сама я, если честно, наверное, просто померла бы от страха, оказавшись одна в замкнутом пространстве со всей этой нечистью… которая будет выглядывать отовсюду, таращиться на меня со всех сторон и впиваться глазами, свешивая головы сверху!

Картина, нарисованная ее собственным воображением, была настолько пугающей, что нервы миссис Уитем не выдержали, и она в ужасе выбежала из комнаты.

Как только хозяйка гостиницы ретировалась, миссис Демпстер пренебрежительно фыркнула, заметив, что ее никакая нечисть напугать не сможет, даже если это будут все призраки королевства вместе взятые.

– Потому что призраки, сэр, – вовсе не призраки, – продолжала она. – Все что угодно, только не потусторонняя нечисть! Я скажу вам, что это, сэр. Это крысы и мыши, жуки и тараканы, скрипучие двери и расшатанные крепления черепицы, окна с трещинами в стеклах и тугие ящики комода, не задвинутые до конца днем и елозящие в пазах посреди ночи. Взять хотя бы эти стенные панели – взгляните на них! Да им не меньше ста лет! И вы полагаете, что за ними нет крыс, жуков и тараканов? Или что эта мерзкая живность не попадется вам на глаза? Крысы и есть здешние призраки, а призраки – не что иное, как крысы! Поверьте мне, тут двух мнений быть не может!

– Миссис Демпстер, – с легким вежливым поклоном очень серьезно сказал Малкольмсон. – Своей эрудицией вы затмите любого студента-старшекурсника! И позвольте мне в знак почтения к вашей несомненной рассудительности и крепости духа заверить вас, что, когда я уеду, этот дом останется в полном вашем распоряжении до конца аренды, так что вы сможете целых два месяца распоряжаться им по своему усмотрению, мне же для моих целей хватит и четырех недель.

– Спасибо за любезность, сэр! – ответила она. – Но я не могу ночевать вне приюта Гринхау, где теперь обитаю, у нас очень строгие правила. Если хотя бы один раз не вернуться вечером в свою комнату, можно потерять всё – слишком много желающих занять освободившееся место! Мне нельзя так рисковать. Если бы не это, сэр, я бы с радостью перебралась сюда и прислуживала вам все время вашего пребывания здесь.

– Дорогая миссис Демпстер, я ни в коей мере не хотел вводить вас в искушение, – поспешил заверить благонравную женщину Малкольмсон. – Меня привело в ваш город желание побыть в уединении, и, можете не сомневаться, я весьма признателен покойному Гринхау за его замечательный приют и строгие правила, которые не позволяют поддаваться каким бы то ни было соблазнам! Сам святой Антоний не смог бы проявить большей стойкости!

– Ох уж эта юношеская бесшабашность! – рассмеялась в ответ миссис Демпстер. – Ничего-то вы не боитесь! Что ж, может, вам и удастся найти здесь покой и уединение, как вы того хотите.

Она принялась за работу, а Малкольмсон отправился на прогулку, которую провел весьма плодотворно, ибо имел обыкновение брать с собой какой-нибудь из учебников, дабы совмещать приятное с полезным. Когда он вернулся, в комнате уже было прибрано, полы сверкали чистотой, в старинном камине горел огонь, мягкий свет зажженной лампы создавал уютную атмосферу, а на сервированном к трапезе столе, благодаря заботливой предусмотрительности миссис Уитем, его ожидал отличный ужин.

– Вот это настоящий комфорт! – воскликнул он, довольно потирая руки.

Поужинав, Малкольмсон сдвинул поднос на противоположный край большого дубового обеденного стола, достал свои книги и учебники, подбросил поленьев в огонь, подрезал фитиль лампы и погрузился в математические формулы. Прозанимавшись до одиннадцати часов вечера, а это потребовало от него немалых усилий, он решил ненадолго прерваться, чтобы поддержать новой порцией поленьев затухающее пламя в камине, подкрутить огонь в лампе, а заодно приготовить себе чаю. Будучи большим любителем крепкого чая, он во время своей студенческой жизни, частенько засиживаясь допоздна над книгами, выпивал за ночь не одну чашку этого бодрящего напитка. Роскошь короткого отдыха выпадала ему редко, тем слаще были восхитительные мгновения блаженства, которые он смаковал как истинный гурман. Языки вновь ожившего в камине пламени искрились в неистовом танце, отбрасывая причудливые тени на стены просторной комнаты. Любуясь этим зрелищем, Малкольмсон потягивал горячий чай и наслаждался уединением, которое обрел в этом старом доме. Но неожиданно его состояние расслабленной неги было нарушено шумом крысиной возни.

«Вряд ли они так шумели, пока я занимался, – подумал он. – Как бы я ни был поглощен чтением, не услышать такое просто невозможно! Видимо, все это время они никак не проявляли себя, иначе я бы их точно услышал!»

Усилившийся шум тут же подтвердил его предположение. Поначалу крысы, похоже, остерегались присутствия человека, света лампы и потрескивающего в камине огня, но постепенно они осмелели и теперь вовсю хозяйничали в доме, как привыкли за долгие годы, когда он пустовал.

Как же активно они себя вели! И сколь странными были звуки, которые производила их возня! Крысы безостановочно сновали вверх-вниз за стенными панелями, копошились над потолком и под полом, носились как угорелые, грызли трухлявую древесину, царапались и скреблись! Малкольмсон мысленно усмехнулся, вспомнив слова миссис Демпстер: «Крысы и есть здешние призраки, а призраки – не что иное, как крысы!»

Бодрящее действие крепкого чая уже прояснило его ум и подняло дух, наполнив радостным предвкушением плодотворной работы, значительную часть которой он надеялся одолеть до утра. Не сомневаясь в своих силах, Малкольмсон позволил себе еще ненадолго отвлечься от занятий, чтобы как следует осмотреть комнату. Взяв со стола лампу, он обошел столовую, поражаясь, что такой красивый, неповторимо своеобразный старинный особняк столь долгое время пустовал. Дубовые стенные панели были украшены оригинальной рельефной резьбой, которую дополняли искусно вырезанные изысканные узоры на дверях и дверных косяках, а также на окнах и ставнях. На стенах висело несколько старых картин, покрытых таким густым слоем пыли и грязи, что, как Малкольмсон ни старался, поднимая лампу повыше, рассмотреть их ему не удалось. В многочисленных отверстиях и щелях, которые образовались за долгие годы в дубовых панелях, он то и дело замечал крысиную мордочку с ярко блестевшими в свете лампы бусинками глаз, но уже в следующее мгновение она исчезала, и сразу же возобновлялась невидимая возня, сопровождаемая писклявым визгом. Однако особенно сильно его поразила веревка установленного на крыше большого набатного колокола, свисавшая с потолка в углу комнаты, справа от камина.

Малкольмсон придвинул поближе к огню массивное дубовое кресло с высокой резной спинкой и устроился в нем, чтобы с удовольствием выпить последнюю чашку чаю. Затем он добавил поленьев в огонь и вернулся к работе, расположившись за столом так, что камин теперь был слева от него. Какое-то время крысы своей непрерывной беготней и возней мешали ему сосредоточиться, но постепенно он привык к этим звукам и перестал на них отвлекаться, как привыкают люди к тиканью часов или к гулу прибоя. Математические формулы захватили его целиком, и он полностью отрешился от происходящего вокруг, забыв обо всем на свете.

Внезапно Малкольмсон явственно ощутил приближение рассвета, того призрачного времени суток, которое так страшит грешников. Оторвавшись от своих занятий, он прислушался. Крысы затихли. Видимо, только что. Ему показалось, что именно прекращение уже привычной возни и привлекло его внимание. Огонь в камине уже едва теплился, но темно-красные всполохи все еще озаряли комнату. То, что Малкольмсон увидел в отсветах пламени, заставило его содрогнуться, несмотря на свойственное ему хладнокровие.

Справа от камина на массивном дубовом кресле с высокой резной спинкой сидела, не сводя с него злобного взгляда, огромная крыса. Он сделал движение к ней в надежде ее согнать, но ничуть не бывало – крыса даже не шелохнулась. Тогда он замахнулся, как будто собирается чем-то кинуть в нее. Она по-прежнему не двинулась с места, лишь свирепо оскалила крупные белые зубы, и в свете настольной лампы ее недобрые маленькие глазки сверкнули мстительным огнем.

Малкольмсон был поражен. Подбежав к камину, он схватил кочергу и направился к крысе с намерением прибить ее. Но, прежде чем он успел нанести удар, крыса с громким, исполненным ненависти визгом спрыгнула на пол, метнулась к веревке набатного колокола и словно растворилась в темноте, царившей за пределами светового круга, который отбрасывала лампа под зеленым абажуром. Как ни странно, в тот же момент крысиная беготня за стенными панелями возобновилась.

Теперь Малкольмсону было уже не до учебы, его мысли занимала другая проблема; под пронзительный крик петуха, возвещавший о наступлении утра, он отправился спать.

И спал так крепко, что даже не услышал, как пришла миссис Демпстер, как она прибиралась и готовила завтрак. Чтобы разбудить его, ей пришлось постучать по ширме, которой он загородил кровать, только тогда Малкольмсон наконец проснулся. Ночное бдение над книгами сказалось на нем не лучшим образом: он чувствовал себя разбитым и даже слегка утомленным. Но чашка крепкого чая взбодрила его, и он отправился на утреннюю прогулку, взяв с собой один из учебников и несколько сэндвичей, чтобы не возвращаться домой до самого обеда. Большую часть дня Малкольмсон провел в тихой вязовой аллее на окраине города, где нашел искомое уединение и мог без помех штудировать Лапласа[21]. Возвращаясь домой, он решил навестить миссис Уитем, чтобы поблагодарить добрую женщину за ее заботу о нем. Увидев его в ромбовидное эркерное окно гостиницы, она вышла ему навстречу и пригласила зайти. Окинув юношу внимательным взглядом, миссис Уитем покачала головой.

– Вам не следует так много заниматься, сэр, – заметила она. – Вы сегодня бледнее, чем должны быть. Напряженная умственная работа допоздна еще никому не шла на пользу! Но скажите, сэр, как вы провели ночь? Надеюсь, хорошо? У меня чуть сердце не выскочило от радости, что вы в добром здравии и с вами все в порядке, о чем миссис Демпстер сообщила мне нынче утром, добавив, что вы крепко спали, когда она пришла.

– О да, со мной все в порядке, – с улыбкой ответил Малкольмсон. – Таинственное «нечто» пока не доставило мне никакого беспокойства. А вот крысы, должен признаться, устроили настоящий шабаш. Особенно меня напрягла одна – злобная, старая, мерзкая. Уселась в мое кресло у камина и не желала убираться – сущий дьявол! Только когда я замахнулся кочергой, она соизволила спрыгнуть на пол и, взобравшись по веревке набатного колокола, скрылась в одном из отверстий где-то в стене или в потолке – я не разглядел, было слишком темно.

– Боже милостивый! – воскликнула миссис Уитем. – Сущий дьявол! Да еще восседающий в кресле у камина! Берегитесь, сэр! Берегитесь! В каждой шутке есть доля правды.

– Что вы имеете в виду? Честное слово, не понимаю.

– Сущий дьявол, вы сказали? А что, если это и был сам дьявол, тот самый, собственной персоной?! Нет, сэр, не смейтесь, – поспешила добавить она, поскольку Малкольмсон отреагировал на ее слова звонким смехом. – Вы, молодые, слишком легко и беспечно относитесь к тому, от чего людей постарше бросает в дрожь. Впрочем, не берите в голову, сэр! Дай бог, чтобы все так и осталось безобидной шуткой. Во всяком случае, я вам этого искренне желаю! – И, словно заразившись веселым настроением Малкольмсона, миссис Уитем тоже расплылась в довольной улыбке, на мгновение позабыв о своих страхах.

– О, простите меня! – счел своим долгом пояснить Малкольмсон. – Я ни в коей мере не хотел быть неучтивым, просто нарисованная вами картина и правда показалась мне весьма забавной: сам старина дьявол собственной персоной навестил меня прошлой ночью, да еще и восседал в моем кресле!

При мысли об этом он вновь рассмеялся, а затем, распрощавшись с хозяйкой гостиницы, пошел домой обедать.

Вечером крысиная возня началась раньше, чем накануне, еще до прихода Малкольмсона, и затихла лишь ненадолго, когда его появление слегка встревожило этих многочисленных старожилов дома. После обеда он покурил, устроившись в кресле у камина, потом расчистил стол, снова сдвинув поднос на противоположный край, и возобновил свои занятия. На сей раз крысы беспокоили его больше, чем прошлой ночью, и вели себя намного активнее. Как лихо они носились вверх и вниз, под полом и над головой! Как пищали и визжали, царапая и грызя древесину! Как, постепенно осмелев, выглядывали из дыр, щелей и трещин в дубовых стенных панелях и как сверкали крошечные фонарики их глаз в мерцающих сполохах каминного пламени! Впрочем, Малкольмсон уже привык к своим шумным сожителям, чьи поблескивающие со всех сторон взгляды теперь не казались ему такими уж зловещими, раздражала его лишь их неугомонная беготня. Время от времени находились смельчаки, которые отваживались прошмыгнуть по полу или выбраться на выступающие части рельефной резьбы дубовых панелей. Когда крысы начинали особенно досаждать ему, Малкольмсон громко хлопал рукой по столу или резко кричал: «Кыш! Кыш!» – и они тут же скрывались в своих норах.

Время шло, и Малкольмсон, несмотря на шум, все больше погружался в работу. Вдруг, как и прошлой ночью, он в смятении оторвался от учебников, оглушенный воцарившейся тишиной. Все звуки внезапно смолкли: ни шороха, ни беготни, ни царапанья, ни писка… Тихо было, как в могиле. Вспомнив странности, которые произошли накануне, Малкольмсон непроизвольно посмотрел на кресло, стоявшее у камина. И испытал настоящее потрясение.

Там, на высокой резной спинке старого дубового кресла, сидела все та же огромная крыса, уверенно взиравшая на него недобрым взглядом.

Малкольмсон инстинктивно схватил первую попавшуюся под руку книгу – это была таблица логарифмов – и запустил ею в незваную гостью. Увы, мимо. Крыса даже ухом не повела. Памятуя о предыдущей ночи, Малкольмсон, как и накануне, вооружился кочергой – и снова крыса спаслась от преследования, взобравшись по веревке набатного колокола. Повторение ситуации на этом не закончилось, ибо, к удивлению Малкольмсона, крысиная возня опять сразу же возобновилась с удвоенной силой. Разглядеть, куда именно исчезла крыса, ему и на этот раз не удалось, поскольку свет лампы под зеленым абажуром так высоко не доходил, оставляя потолок и верхнюю часть стен во мраке, а огонь в камине почти погас.

Взглянув на часы, Малкольмсон обнаружил, что уже около полуночи. Не обращая внимания на дивертисмент крысиной возни, он подбросил поленьев в огонь и, как обычно, заварил себе крепкого чая. До инцидента с крысой он успел весьма продуктивно поработать, поэтому решил, что вправе выкурить сигарету, и, устроившись у камина в большом дубовом кресле с резной спинкой, с наслаждением предался неге заслуженного отдыха. Провожая глазами колечки дыма, Малкольмсон подумал, что не мешало бы узнать, куда сбегает крыса, и купить крысоловку, дабы изловить негодницу. Он зажег еще одну лампу и разместил ее так, чтобы она освещала правый угол стены над камином, потом собрал все свои книги и стопкой сложил под рукой, дабы при необходимости бросать их в мерзких тварей. В довершение он поднял веревку набатного колокола и зафиксировал ее конец, придавив лампой, при этом отметил, насколько она гладкая, эластичная и в то же время прочная, хотя и провисела без использования много лет. «На такой веревке можно и человека повесить», – невольно подумал Малкольмсон. Когда со всеми приготовлениями было покончено, он огляделся и, довольный результатом, сказал:

– Что ж, мой друг, теперь, полагаю, мы кое-что узнаем о тебе!

С чувством удовлетворения Малкольмсон поспешил вернуться к работе. Как и раньше, поначалу отвлекаясь на крысиную возню, он вскоре перестал реагировать на шум и полностью погрузился в решение математических задач.

Однако вновь неожиданно наступившая тишина в очередной раз заставила его прерваться. Краем глаза Малкольмсон уловил легкое движение веревки, от которого лампа чуть-чуть переместилась. Замерев, он покосился на приготовленные для атаки книги, дабы убедиться, что они в пределах досягаемости, а затем окинул взглядом веревку. И в тот же момент, прямо перед его изумленным взором, уже знакомая ему крыса спрыгнула с веревки в дубовое кресло, по-хозяйски уселась в нем и злобно уставилась на юношу.

Схватив правой рукой одну из книг и тщательно прицелившись, Малкольмсон метнул ее в крысу, но та ловко увернулась от удара, отскочив в сторону. Вторая и третья книги также не достигли цели. Наконец, когда он, стоя на пороге, замахнулся еще одной, крыса недовольно пискнула, вид у нее был настороженный. Это лишь подхлестнуло Малкольмсона, и пущенная им книга с оглушительным грохотом обрушилась на незваную гостью. Крыса испуганно взвизгнула, одарила преследователя исполненным ненависти взглядом, одним прыжком запрыгнула на спинку кресла, а оттуда – на веревку набатного колокола, по которой с быстротой молнии стала взбираться вверх. Лампа слегка покачнулась, когда натянулась веревка, но благодаря своей тяжести устояла. Малкольмсон сосредоточился на крысе и в свете второй лампы разглядел, как она вспрыгнула на выступ резьбы дубовой панели и скрылась, юркнув в дыру на одной из больших, потемневших и почти неразличимых под слоем грязи картин, что висели на стенах.

– Ладно, мой друг, я найду место твоего обитания утром, – с казал он и пошел собирать свои книги. – Третья картина от камина, я не забуду.

Поднимая книги с пола, одну за другой, Малкольмсон произносил вслух название каждой из них, комментируя:

– Ее не сразили ни «Конические сечения»[22] … ни «Качающиеся часы»[23] … ни «Начала»[24] … ни «Кватернионы»[25] … ни «Термодинамика»[26] … А вот и книга, которая попала в цель!

Когда он поднял ее с пола, его охватило необъяснимое щемящее чувство. Малкольмсон побледнел, слегка поежился и, беспокойно оглянувшись, пробормотал себе под нос:

– Матушкина Библия! Какое странное совпадение!

Вздохнув, он вернулся к занятиям, а крысы возобновили свою возню. Они не мешали ему. Более того, каким-то образом их присутствие создавало дружескую атмосферу, и его не так угнетало одиночество. Но он никак не мог сосредоточиться на материале, который штудировал. Вконец отчаявшись, Малкольмсон решил отложить работу на следующий день и пошел спать. В это время в окнах, выходящих на восток, зарделась первая полоска зари.

Спал он крепко, но беспокойно, тревожные сны бесконечно сменяли друг друга, как в калейдоскопе, и когда миссис Демпстер разбудила его поздним утром, он был явно не в своей тарелке, ему даже потребовалось несколько минут, чтобы осознать, где он. Придя в себя, он сразу же обратился к пожилой женщине с просьбой, которая немало удивила ее:

– Миссис Демпстер, пожалуйста, протрите и отмойте от пыли и грязи эти картины, особенно третью справа от камина, я хочу посмотреть, что на них изображено.

После завтрака Малкольмсон отправился заниматься в облюбованную накануне тенистую аллею, работа спорилась, и к концу дня жизнерадостность и хорошее настроение вернулись к нему. Все, что вчера ему не давалось и ставило его в тупик, сегодня не вызывало никаких трудностей, и он заметно продвинулся в своих штудиях. Это так воодушевило его, что по дороге домой он решил завернуть в «Благостный путник», чтобы повидать миссис Уитем. Малкольмсон нашел ее в уютной гостиной в обществе незнакомого мужчины, которого она представила ему как доктора Торнхилла. От его наблюдательного взгляда не укрылась старательно скрываемая неловкость, сквозившая в поведении хозяйки гостиницы, и это, в сочетании с градом вопросов, тут же последовавших от доктора, навело Малкольмсона на мысль, что доктор здесь не случайно. Поэтому он без обиняков сказал:

– Доктор Торнхилл, я с удовольствием отвечу на все ваши вопросы, если сначала получу ответ всего на один вопрос, который сам хочу задать вам.

Доктор был, похоже, удивлен, но улыбнулся и без малейшей заминки сразу откликнулся:

– Спрашивайте! Что вас интересует?

– Это миссис Уитем попросила вас прийти сюда, чтобы вы поговорили со мной и поделились своим профессиональным мнением?

Доктор Торнхилл на мгновение опешил, а миссис Уитем зарделась от смущения и отвернулась. Но доктор был прямым, искренним человеком, поэтому не стал юлить, а честно признался:

– Да, так и есть, но она не хотела, чтобы вы об этом проведали. Видимо, ваши подозрения вызвала моя неуклюжая поспешность. По мнению миссис Уитем, вам не следует жить в Доме судьи одному, а еще она считает, что вы пьете слишком много крепкого чая. Она надеялась, я смогу убедить вас отказаться от злоупотребления чаем и ночных бдений, поэтому и попросила встретиться с вами. Я сам в свое время был увлеченным учебой студентом, так что предполагаю, что могу взять на себя смелость дать вам совет на правах бывшего члена университетского братства, который хорошо знаком с подобным образом жизни.

Малкольмсон с сияющей улыбкой протянул доктору рук у.

– По рукам, как говорят в Америке! – воскликнул он. – Я должен поблагодарить вас, а также миссис Уитем за вашу доброту и заботу. В ответ обещаю больше не пить крепкого чая без вашего на то разрешения и постараюсь сегодня лечь спать не позднее часа ночи. Так вас устроит?

– Более чем, – одобрил доктор. – А теперь расскажите нам обо всем, что вам довелось наблюдать в этом старом доме.

И Малкольмсон в мельчайших деталях поведал им подробности событий, произошедших за две минувшие ночи. Миссис Уитем то и дело прерывала его испуганными восклицаниями, а когда он наконец добрался в своем рассказе до эпизода с Библией, хозяйка «Благостного путника» совсем перестала владеть собой, и ее долго сдерживаемые эмоции нашли выход в нервном визге. Потребовалась значительная порция бренди, разведенного водой, чтобы успокоить ее. Доктор Торнхилл слушал, постепенно все больше мрачнея, а когда Малкольмсон закончил и миссис Уитем пришла в себя, спросил:

– Крыса каждый раз взбиралась по веревке набатного колокола?

– Да.

– Полагаю, вы знаете, – продолжил доктор после небольшой паузы, – что это за веревка?

– Нет, не знаю.

– Это, – медленно сказал доктор, – та самая веревка, на которой были повешены все жертвы приговоров безжалостного судьи!

Его речь была прервана громким криком миссис Уитем, у которой от ужаса случился обморок, и пришлось снова принимать меры, чтобы привести ее в чувство. Взглянув на часы, Малкольмсон обнаружил, что близится время обеда, и отправился домой, не дожидаясь, пока хозяйка гостиницы окончательно успокоится.

Когда миссис Уитем наконец смогла говорить, она тут же стала упрекать доктора, сердито вопрошая, зачем он тревожит бедного юношу такими ужасами.

– У него и без этого достаточно поводов расстраиваться, – добавила сердобольная женщина.

– Дорогая моя миссис Уитем, я сознательно привлек его внимание к веревке набатного колокола, ибо преследовал вполне конкретную цель! – ответил доктор Торнхилл. – Надеюсь, мои слова крепко засели у него в голове, и теперь он не забудет о ней. Допускаю, что этот юноша сильно переутомлен вследствие чрезмерных занятий, хотя мне он показался вполне здоровым – и душевно, и телесно… вот только крысы… и неприкрытые намеки на дьявола… – Доктор покачал головой, затем продолжил: – Я хотел было предложить ему свою компанию на ближайшую ночь, но не стал, опасаясь, что он сочтет это оскорбительным. Если ночью что-нибудь испугает его или ему привидится нечто странное, мне бы хотелось думать, что он догадается потянуть за веревку. Ведь он в доме совсем один, а так, услышав тревожный сигнал колокола, мы узнаем, что он нуждается в нашей помощи и сможем добраться к нему вовремя. Я сегодня подольше не лягу спать и постараюсь держать ухо востро. Не паникуйте, если еще до зари жителям Бенчерча будет преподнесен какой-нибудь сюрприз.

– Ах, доктор, что вы имеете в виду? Что вы хотите этим сказать?

– Я хочу сказать, что возможно – и даже более чем возможно, – сегодня ночью город будет разбужен звоном большого набатного колокола, установленного на крыше Дома судьи. – И с этими словами доктор откланялся, наслаждаясь произведенным эффектом.

Малкольмсон вернулся домой немного позже, чем обычно. Миссис Демпстер, строго соблюдавшая правила приюта Гринхау, уже ушла, но в комнате было прибрано, в камине весело потрескивал яркий огонь, а предусмотрительно зажженная лампа исправно светила, что он с удовольствием не преминул отметить. Вечер был непривычно холодным для апреля, дул сильный ветер, порывы которого с такой стремительностью набирали мощь, что ночью можно было ожидать настоящую бурю. После прихода Малкольмсона крысы на некоторое время затихли, однако быстро привыкли к его присутствию и снова затеяли свою возню, чему он даже обрадовался, ибо, как и накануне, почувствовал себя менее одиноким. Странно, что они, где-то затаившись, сразу перестают шуметь, как только огромная мерзкая тварь с недобрым взглядом нагло вторгается в его личное пространство, подумал Малкольмсон, но тут же отогнал от себя эту мысль. Лампа под зеленым абажуром, которую он использовал для чтения, оставляла потолок и верхнюю часть стен в темноте, и потому ярко пылавший в камине огонь казался ему особенно приветливым и теплым. Создавая уютную атмосферу, он освещал не только пол, но и ожидавшую Малкольмсона трапезу на покрытом белой скатертью столе. В приподнятом настроении Малкольмсон сел за стол и с аппетитом пообедал, после чего позволил себе выкурить сигарету и сразу приступил к работе, полный решимости ни на что не отвлекаться, ибо помнил обещание, данное доктору, и хотел использовать имевшееся в его распоряжении время максимально плодотворно.

Около часа он интенсивно занимался, но потом потерял концентрацию, его мысли отвлеклись от книг и стали блуждать где-то далеко. Бесконечная крысиная возня вокруг, постоянные шорохи и писки, помноженные на физическую усталость и нервное напряжение, – все это не могло не сказаться на его состоянии. Между тем ветер усилился до штормового, и разыгралась нешуточная буря. Даже старый дом, прочность которого не вызывала сомнений, казалось, содрогался до самого основания под шквальными порывами ветра. Буря ревела и бушевала в дымоходах и сточных трубах, с неистовством обрушивалась на причудливые старинные фронтоны, порождая странные, неземные звуки, гулким эхом разносившиеся по пустым комнатам и коридорам. Большой набатный колокол на крыше, видимо, тоже ощутил на себе разгул стихии и слегка покачивался, о чем можно было судить по тому, как едва заметно поднималась и опускалась веревка, а конец ее с тяжелым глухим стуком раз за разом ударялся о дубовый пол.

«Это – та самая веревка, на которой были повешены все жертвы приговоров безжалостного судьи!» – вспомнил Малкольмсон слова доктора Торнхилла и, подойдя к камину, взял ее в руки, чтобы получше рассмотреть. Она обладала какой-то притягательной силой, и, казалось, направляла ход его мыслей: глядя на нее, он неосознанно думал о том, кем были люди, ставшие жертвами судьи, и о странном желании жестокого блюстителя закона хранить эту зловещую реликвию в собственном доме, где она всегда была у него перед глазами. Пока Малкольмсон размышлял, веревка в его руке по-прежнему ритмично подергивалась, следуя движениям колокола, а потом вдруг начала еще и вибрировать, как будто по ней кто-то перемещался.

Малкольмсон непроизвольно посмотрел вверх: по веревке набатного колокола медленно спускалась огромная крыса, чей злобный взгляд буквально пронизывал его насквозь. Тихо выругавшись, Малкольмсон бросил веревку и отпрянул; крыса тут же развернулась, мгновенно вскарабкалась наверх и исчезла в темноте. В тот же момент Малкольмсон осознал, что временно стихший шум крысиной возни, как уже не раз бывало, возобновился с удвоенной силой, а еще вдруг вспомнил, что до сих пор не выяснил, где находится логово мерзкой твари, и не осмотрел картины, хотя и собирался это сделать.

Малкольмсон зажег вторую лампу, свет которой, не затененный абажуром, был достаточно ярким, и, держа ее высоко над головой, подошел к третьей картине справа от камина, поскольку именно за ней, как он помнил, прошлой ночью исчезла крыса.

Едва бросив взгляд на полотно, он отшатнулся так резко, что чуть не выронил лампу. Кровь отлила от его лица, колени подогнулись, на лбу выступили крупные капли пота, мертвенно бледный, он дрожал как осиновый лист. Но Малкольмсон был молод и отважен. Спустя всего несколько секунд он, взяв себя в руки, снова шагнул вперед, поднял лампу и стал внимательно рассматривать картину, которая была отмыта от пыли и грязи, благодаря чему предстала перед ним во всей красе.

Это был портрет судьи, о чем свидетельствовала алая мантия с отделкой из горностая. Лицо суровое, властное, серое, как у покойника, с чувственным ртом и красным крючковатым носом, похожим на клюв хищной птицы. Глаза неестественно блестели, источая безмерную злобу, мстительность и беспощадность. Малкольмсон похолодел, узнав в выражении этих глаз исполненный ненависти взгляд огромной крысы. И тут он снова чуть было не выронил светильник, ибо вдруг увидел, как эта тварь враждебно взирает на него из дыры в углу картины, причем одновременно с ее появлением смолк и шум, издаваемый остальными крысами. Тем не менее он собрал свою волю в кулак и продолжил осмотр картины.

Судья был запечатлен сидящим в массивном дубовом кресле с высокой резной спинкой, справа от камина, облицованного камнем, а рядом, в углу комнаты, с потолка свисала веревка, конец которой лежал на полу. С нарастающим ужасом Малкольмсон осознал, что изображенная на картине комната – это столовая, где он сам как раз сейчас и находится. Ощущая душевный трепет, он оглянулся, словно опасаясь увидеть призрака у себя за спиной, потом посмотрел в сторону камина – и с громким криком уронил лампу.

Там, в судейском кресле с высокой резной спинкой, рядом с которым свисала с потолка веревка, сидела крыса с холодными, злобными, как у судьи, глазами и неподвижным взглядом, испепелявшим Малкольмсона дьявольским огнем. На фоне воющей за окном бури казалось, что в комнате царит буквально оглушающая тишина.

Стук упавшей лампы вывел Малкольмсона из оцепенения. К счастью, она была металлическая, поэтому не разбилась и масло не вытекло. Пока он поднимал ее с пола, ему удалось немного успокоиться. Погасив лампу, Малкольмсон отер пот со лба и погрузился в размышления.

«Нет! – мысленно сказал он себе. – Это никуда не годится. Если и дальше будет так продолжаться, можно и умом тронуться. Надо с этим кончать! Доктор был прав, взяв с меня обещание не злоупотреблять крепким чаем. Ей-богу, прав! Видимо, нервы у меня совсем расшатались. А я и не заметил… Забавно… Никогда еще я не чувствовал себя лучше. Впрочем, теперь все позади, и впредь я никому не позволю дурачить меня».

Выпив одним махом целый стакан разбавленного водой бренди, Малкольмсон решительно сел за стол и углубился в работу.

Час спустя он оторвался от книги, встревоженный внезапно наступившей тишиной. Ветер за окном неистовствовал, завывая пуще прежнего, ливень так хлестал листву деревьев и с такой силой барабанил в оконные стекла, словно это был град. На фоне бушевавшей снаружи грозы еще более зловещей казалась воцарившаяся в комнате тишина, которую нарушал лишь отголосок ветра, гудевший в дымоходе, да изредка, когда гулкое эхо ненадолго стихало, можно было услышать, как несколько дождевых капель, просочившихся в трубу, с шипением завершали свой путь в пламени камина. Огонь постепенно затухал и уже почти не давал света, кроме красноватых бликов от редких всполохов. Малкольмсон прислушался и внезапно уловил слабый, еле различимый скрипящий звук, доносившийся из угла комнаты, где свисала веревка. «Возможно, это конец веревки скребет по полу, когда поднимается и опускается под действием колебаний колокола», – подумал он. Однако, подняв голову, увидел в тусклом свете камина, как огромная крыса, обхватив веревку лапами, пытается перегрызть ее, в чем уже почти преуспела, судя по оголившимся более светлым внутренним волокнам, которые отличались от потемневшей за долгие годы внешней оболочки. Пока Малкольмсон наблюдал, крыса справилась со своей задачей, и значительная часть перегрызенной веревки с грохотом свалилась на дубовый пол, а виновница этого прискорбного действа повисла на оставшемся обрывке в виде декоративного дополнения – кисточки или помпона, – раскачиваясь из стороны в сторону как ни в чем не бывало. Осознав, что теперь он окончательно отрезан от внешнего мира и не сможет подать сигнал бедствия, Малкольмсон вновь оказался в плену безграничного ужаса, но всего на мгновение, ибо праведный гнев тут же заглушил все остальные чувства; схватив со стола книгу, которую перед этим читал, Малкольмсон запустил ею в наглую тварь. Бросок был метким и все же не достиг цели: крыса, успев отпустить веревку, с глухим стуком свалилась на пол. В тот же миг Малкольмсон рванулся к ней, чтобы прибить, но опять опоздал: она метнулась прочь, исчезнув во мраке неосвещенной части комнаты. Стало очевидно, что этой ночью поработать ему уже не удастся, и он решил скрасить свой однообразный досуг, устроив охоту на неуловимую крысу, которая уже изрядно его допекла. Чтобы в комнате стало светлее, он снял с настольной лампы зеленый абажур, и непроницаемая завеса тьмы, скрывавшая потолок и верхнюю часть стен, сразу рассеялась. Теперь света, особенно яркого в сравнении с только что царившим мраком, хватало на то, чтобы висевшие на стенах картины были отчетливо видны. Малкольмсон обнаружил, что стоит как раз напротив портрета судьи, взглянув на который в изумлении протер глаза… и оцепенел, охваченный страхом.

В центре картины красовалось большое, неправильной формы пятно небелёного[27] холста, столь же не тронутого краской, как когда этот холст только натянули на раму. Фон остался прежним – массивное кресло с высокой резной спинкой, камин, свисающая с потолка веревка, – но фигура судьи с портрета исчезла.

Похолодев от ужаса, Малкольмсон медленно обернулся и сразу же ощутил непроизвольную дрожь во всем теле, а потом затрясся как человек, страдающий дрожательным параличом[28]. Силы, казалось, покинули его, он утратил способность действовать, двигаться, даже мыслить. Мог лишь смотреть и слушать.

Там, куда был устремлен его неподвижный взгляд, в массивном дубовом кресле с высокой резной спинкой восседал судья в алой мантии с отделкой из горностая. Злые глаза блюстителя закона вспыхнули мстительным огнем, а решительный рот скривился в безжалостной, торжествующей усмешке, когда судья поднял над головой руки, в которых держал черную шапочку[29]. Малкольмсон ощутил, как кровь застыла у него в жилах и сердце замерло, что в томительные минуты тревожного ожидания нередко случается с людьми. Несмотря на гул в ушах, он слышал рев бури за окном, а потом сквозь ее завывания его слуха достиг принесенный порывом ветра бой курантов на рыночной площади, возвещавших полночь. Мгновения ожидания казались ему бесконечными, он стоял затаив дыхание, как изваяние, с широко открытыми глазами и оцепеневшим от ужаса взглядом. С каждым ударом курантов торжествующая улыбка судьи становилась все шире, и, когда прозвучал последний, беспощадный вершитель судеб с видом триумфатора водрузил черную шапочку себе на голову.

С нарочитой неторопливостью судья встал с кресла, поднял с пола обрывок веревки набатного колокола и легким движением погладил ее ладонями, словно наслаждаясь прикосновением к ней. Потом неспешно и деловито завязал на одном конце веревки узел и свернул ее в петлю, после чего проверил удавку на прочность, вдев в петлю ногу и несколько раз с силой потянув. Когда результат проверки наконец удовлетворил судью, он с удавкой в руке начал продвигаться вдоль стола, который отделял его от Малкольмсона, постоянно держа свою жертву в поле зрения. И не успел Малкольмсон сообразить, что происходит, как судья, пройдя мимо него, неожиданным маневром переместился к двери, отрезав ему путь к отступлению. Малкольмсон понял, что оказался в ловушке, и стал лихорадочно соображать, как выбраться из этой ситуации. А судья между тем продолжал пристально смотреть на него и, будто гипнотизируя взглядом, приковывал внимание Малкольмсона к себе, так что тот не мог отвести глаз, наблюдая, как противник приблизился, по-прежнему заслоняя дверь, поднял петлю и попытался набросить ее ему на шею. С большим трудом отскочив в сторону, Малкольмсон сумел увернуться – удавка с громким стуком упала рядом с ним на дубовый пол. Судья поднял петлю и, продолжая гипнотизировать юношу злобным взглядом, предпринял еще одну попытку заарканить его, но ценой неимоверных усилий Малкольмсону снова удалось ускользнуть. И так – раз за разом. Судью, похоже, эти неудачи ничуть не расстраивали, он забавлялся, играя с испуганным студентом, как кошка с мышью. Наконец отчаяние Малкольмсона достигло апогея. Он затравленно озирался по сторонам, как вдруг огонь в лампе ярко вспыхнул, озарив комнату, и Малкольмсон увидел, что из всех многочисленных дыр, щелей и трещин в дубовых стенных панелях сверкают маленькие бусинки крысиных глаз. Это слегка успокоило и приободрило его, поскольку, в отличие от судьи, крысы, при всей их мерзости, были все-таки порождением материального мира. Он обернулся взглянуть на свисавший с потолка обрывок веревки набатного колокола и был поражен представшей его взору картиной: веревка буквально кишела крысами. Они покрывали собой каждый ее дюйм, но все прибывали и прибывали из маленького круглого отверстия в потолке, так что колокол на крыше начал раскачиваться под их тяжестью.

О да! Вот и первый, пока еще робкий удар «языка» о его массивную «юбку»! Звук получился негромкий, но амплитуда колебаний веревки увеличивалась, и вскоре колокол должен был зазвонить в полный голос.

Услышав звон, судья, все это время не сводивший взгляда с Малкольмсона, посмотрел вверх, и его лицо исказилось гримасой поистине дьявольского, исполненного ненависти счастья, а в пылавших как раскаленные угли глазах сверкнуло удовлетворение. В предвкушении развязки он нетерпеливо топнул ногой – с такой силой, что, казалось, старый дом содрогнулся до основания. Внезапно снаружи раздался ужасающий раскат грома, и в тот же миг судья вновь поднял петлю, а крысы проворно забегали вверх-вниз по обрывку веревки, словно желая ускорить ход событий. На сей раз судья не пытался заарканить свою жертву, а неспешно направился прямо к Малкольмсону, на ходу растягивая петлю. Близость судьи оказывала на юношу парализующее действие, и, когда тот подошел почти вплотную, Малкольмсон, окаменев, застыл на месте, словно был трупом. Он почувствовал, как ледяные пальцы судьи касаются его шеи, поправляя уже накинутую петлю. Удавка затягивалась все туже и туже. Судья перенес закостеневшее тело студента к камину, взгромоздил стоймя на дубовое кресло, куда взобрался и сам, встав рядом, а затем поднял вверх руку и поймал покачивающийся обрывок веревки набатного колокола. Но перед этим, когда он еще только начал вытягивать руку, потревоженные крысы с визгом бросились к дыре в потолке, в которой моментально исчезли, как будто их и не было. Судья связал вместе концы обрывка веревки набатного колокола и петли, обвивавшей шею Малкольмсона, с довольным видом сошел на пол и выбил кресло из-под ног юноши.

* * *

На звон колокола к Дому судьи сбежалась целая толпа горожан. С фонарями и факелами люди стекались отовсюду к старинному особняку, молча обступая его со всех сторон. Когда на их громкий стук никто не отозвался, они выбили дверь, ворвались в дом и, ведомые доктором, проследовали в просторную столовую.

Там, в петле веревки большого набатного колокола, висело тело студента, а с одного из портретов на него ликующе взирал старый судья, на губах которого играла злорадная улыбка.

Стивен Винсент Бене

Счастье О’Халлорана

Сильные люди прокладывали Великую Трансконтинентальную Магистраль на заре американской истории. И в основном – ирландцы.

Дед мой, Тим О’Халлоран, в те годы был еще молодым и бесшабашным. Ему ничего не стоило проплясать всю ночь после тяжелого трудового дня – лишь бы скрипач наяривал! Девушки в нем души не чаяли, ибо умел он красиво ухаживать и за словом в карман не лез. А если затеет драку, так уложит противника с одного удара.

Я таким его не застал, знавал уже много позже, иссохшего и побелевшего как лунь. Однако в ту пору, когда вели магистраль на Запад, седому да тощему там пришлось бы несладко. У тех, кто расчищал равнины и рыл туннели в горах, кулаки были как пудовые гири. Тысячами прибывали на стройку добровольцы из всех графств Ирландии – кто теперь помнит их имена? Но в спальных вагонах вы разъезжаете по дороге, выстроенной на костях этих людей. И Тим О’Халлоран был из их числа: могучий, шести футов росту, а скинет рубашку – ни дать ни взять скала Кашел[30].

Да и как иначе? Труд-то ведь нелегкий. То было время расцвета железных дорог, люди тянули рельсы на север и на юг, на восток и на запад с такой быстротой, будто их сам черт подгонял. Для этой работы требовались сильные мужчины с кайлом да лопатой, и прибывавшие из Ирландии корабли с переселенцами были битком набиты отважными молодыми парнями. Покидая родные места, где жилось впроголодь и приходилось терпеть владычество Англии, многие верили, что в свободных Штатах Америки золото только и дожидается, когда они приедут. На деле же золото это никто и в глаза не видывал. Им выпала совсем иная участь – мокнуть в каналах по горло в воде и дочерна палиться под солнцем прерий, что совсем не отвечало их чаяниям. Как и то, что матери и сестры вынужденно шли в прислуги, хотя в Ирландии никогда ни у кого в услужении не были. Да, сколько жизней, сколько разбитых надежд нужно, чтобы создать страну! Но люди с головой на плечах и бойкие на язык духом не падали и дар речи не теряли.

Тим О’Халлоран родом был из Клонмелла. В семье его считали дурачком и простофилей, падким на небылицы. Старшие братья вполне преуспели: Игнатиус пошел в священники, Джеймс – в моряки, а от Тима никто ничего такого не ждал. Парень он был неплохой – сильный, покладистый и языком умел молоть не хуже других О’Халлоранов, но настали голодные времена, дети без умолку плакали и просили хлеба, тесно стало в родимом гнезде. Тим не то чтобы рвался уехать за море и все же, когда подумывал об этом, в общем-то, был не прочь – с младшими сыновьями такое случается. А тут еще Китти Мэлоун.

Клонмелл – городок небольшой, но из-за Китти на нем для Тима свет клином сошелся. А потом Мэлоуны перебрались в Американские Штаты, и вскоре пришло известие, что Китти получила такое место, какого и в Дублинском замке не сыскать. Да, ее там называют горничной, звучит не очень, спору нет, но разве не ест она на золотой посуде, как все американцы? Разве не золотой ложечкой размешивает чай? Тим постоянно думал о ней, прикидывал, какие в Америке откроются возможности для него, да только под лежачий камень вода не течет, и в один прекрасный день он взял да и сел на корабль. Там было немало людей из Клонмелла, но он держался особняком и всю дорогу строил воздушные замки.

Однако его ждало разочарование, ибо, сойдя в Бостоне на берег, он увидел, как Китти Мэлоун, вооружившись ведром и щеткой, усердно моет лестницу большого американского дома. Сначала он был смущен и растерян, но долго печалиться не стал, поскольку щеки прекрасной Китти не потеряли румянца и глаза сияли как в прежние времена. Правда, вокруг нее крутился какой-то парень, оранжист[31], работавший кондуктором на конке, и Тиму это не понравилось. Но после общения с Китти с глазу на глаз Тим почувствовал, что теперь одолеет любого, и когда стали вербовать смельчаков для работы на далеком Западе, он записался одним из первых. Перед разлукой они с Китти разломали пополам шестипенсовик, и каждый взял половину. Им было не важно, что монета английская – подумаешь, велика печаль! И Тим О’Халлоран отправился за богатством, а Китти Мэлоун осталась ждать его возвращения, хотя ее родители больше жаловали оранжиста.

Работа на Западе обернулась каторжным трудом. Но Тим О’Халлоран был молод. Размах и удаль тамошней жизни пришлись ему по нраву. Он пьянствовал с бражниками, дрался с буянами и не отставал ни от тех, ни от других. Это была его стихия – и голые рельсы, ползущие по пустынной равнине, и суетливое покашливание паровозов, изрыгавших черный дым от сгоревших в топке дров, и холодный, слепой взгляд убитого в драке, устремленный к звездам прерий. Случались там и малярия, и холера, когда здоровяк, работавший подле тебя на насыпи, вдруг ронял лопату и с лицом, искаженным страхом смерти, хватался руками за живот.

На следующий день человека как не бывало, и имя его вычеркивалось из платежных ведомостей. Да, чего только не навидался Тим О’Халлоран!

Впрочем, от всего этого он возмужал и окреп духом. Но порой им овладевала тоска, что не редкость для ирландцев, и он начинал ощущать горечь одиночества на чужбине. В такие мгновения ох как нелегко, а Тим был молод. Ему казалось, что он отдал бы все золото Америки за один глоток клонмеллского воздуха, за один взгляд в клонмеллское небо. И тогда он напивался, плясал, лез в драку, клял последними словами десятника, – только чтобы забыться, унять душевную боль. Облегчения это не приносило, зато отрицательно сказывалось на работе и на жалованье. Удивительно, но даже мысли о Китти Мэлоун не помогали!

И вот как-то раз возвращался он ночью, хорошо покутив в злачном местечке, где продавали крепкий ирландский потин[32], которого, возможно, хватил немного лишку, хотя захмелеть не стремился, а пил исключительно для того, чтобы отогнать нелепые мысли. Но чем больше он пил, тем нелепее они становились. Мысли эти были о счастье О’Халлоранов, про которое узнал он в детстве от деда, слушая рассказы об оборотнях, злых феях и лепреконах – ирландских гномах с длинной белой бородой.

«Ну, надо же, какая чушь лезет в голову, и это теперь, когда я орудую лопатой посреди американских прерий, – сказал он себе. – Дома у нас нечистой силы хватало, не спорю, но здесь-то ей откуда взяться? Да от одного вида здешних мест вся эта нежить сквозь землю провалилась бы! Что же касается счастья О’Халлоранов, проку от него немного, во всяком случае, для меня. Видимо, не стать мне десятником и не жениться на Китти Мэлоун. В Клонмелле я слыл дурачком, и, похоже, не зря. Эх, до чего же ты жалок, Тим О’Халлоран, и что толку в твоих сильных руках и крепкой спине!»

Вот с такими черными, горькими мыслями брел он по прерии. И вдруг услышал в траве чей-то крик. Вернее, пронзительный писк, да такой странный, что сразу и не поймешь, человеческий ли. Но Тим О’Халлоран, не раздумывая, помчался на призывный возглас, ибо, честно говоря, рад был возможности ввязаться в драку.

«Это небось юная красотка, – рассуждал он на бегу. – Я спасу ее от разбойников, и в благодарность отец девушки – который, конечно, несметно богат – сам выдаст свою дочь за меня… э, нет, погоди! – не на ней же я собираюсь жениться, а на Китти Мэлоун! Ну, тогда ее папаша в знак признательности поможет мне открыть собственное дело, я напишу Китти, и…»

В этот момент он, запыхавшись, добежал до места, откуда слышался крик, и увидел, что все совсем не так, как рисовало ему его воображение. Просто два волчонка гонялись за каким-то махоньким, беспомощным существом, играя с ним, как кошка с мышкой. Где волчата, там и волки неподалеку. Да только Тим О’Халлоран уже разошелся не на шутку. «А ну, убирайтесь отсюда!» – крикнул он и швырнул в них палкой и камнем. Они бросились наутек и, скрывшись в темноте, завыли оттуда – тоскливо и заунывно. Но Тим знал, что лагерь совсем близко, поэтому и бровью не повел, а принялся искать в траве жертву волчат.

Где затаилось странное существо, он не видел. Потом заметил что-то на земле, наклонился и поднял. Удивлению его не было предела. В руке он держал башмачок, крошечный, не больше детского. И, главное, такой, каких в Америке не шьют. Сколько Тим ни пялился на башмак и на серебряную пряжку, все никак не мог поверить своим глазам.

– Найди я нечто подобное дома, – пробормотал он себе под нос, – поклялся бы, что это башмак лепрекона, и стал бы искать горшок с золотом. Но откуда ему быть здесь?..

– Верни мой башмак! – пропищал тоненький голосок у его ног.

Тим О’Халлоран растерянно огляделся.

– Клянусь трубачами пророка Моисея! – воскликнул он. – Неужто я пьян? Или умом тронулся? Мне померещилось, будто я слышал голос.

– Не померещилось, а так и есть, глупый ты человек! – снова заговорил кто-то, на этот раз с раздражением. – Отдай башмак, прошу тебя. Трава сырая, и мне холодно.

– Дорогуша, – сказал Тим, начиная верить в происходящее. – Ну, покажись хоть на минутку, сделай милость!

– С удовольствием, – ответил голос.

Высокая трава расступилась, и навстречу Тиму вышел старичок с длинной белой бородой. Ростом с крупного ребенка, одет он был в старинное платье, и на поясе у него висели сапожные инструменты – все это О’Халлоран смог хорошо рассмотреть при свете озарявшей прерию луны.

– Силы небесные, да это и впрямь лепрекон! – вскричал О’Халлоран и тут же попытался схватить гнома.

Должен сказать – на случай если вы не получили правильного воспитания и вам это в детстве не растолковали, – что лепрекон с виду похож на сапожника, и у каждого есть горшок с золотом. Во всяком случае, так говорят в Ирландии. Гнома всегда можно узнать по длинной белой бороде и сапожному инструменту. Кто его схватит, тому он обязан открыть, где спрятано золото.

Маленький старичок проворнее сверчка увернулся от Тима.

– Это и есть клонмеллская вежливость? – спросил он с дрожью в голосе, и Тиму стало стыдно.

– Я вовсе не собирался обидеть Вашу Милость! – возразил он. – Но если ты тот, за кого я тебя принял, ну, в общем, мне бы только горшок с золотом…

– Горшок с золотом! – с упреком глухо и надменно воскликнул старик. – А как я, по-твоему, здесь оказался, чем оплатил дорогу сюда? Мог бы и сам догадаться…

– Гм-м! – протянул Тим О’Халлоран и почесал затылок, потому что ответ был вполне правдоподобным. – Может, конечно, и так, а может, и нет. Но…

– Горько, – чуть не плача, прервал его гном, – горько и обидно! В одиночку забраться в эту пустынную дикую прерию ради земляков из Клонмелла, и первый же из них отказывается мне верить! Ладно бы какой-нибудь друг англичан из Ольстера! Но ведь О’Халлораны всегда были преданы зеленому цвету Ирландии!

– Так и есть, – ответил Тим. – И никто не скажет, что О’Халлоран отказал в помощи беззащитному. Не бойся, я тебя не трону.

– Клянешься? – переспросил гном.

– Клянусь! – ответил Тим О’Халлоран.

– Тогда, если позволишь, я заберусь к тебе под куртку, – пропищал гном. – А то тут от сырости и холода недолго и загнуться. Ох, нелегка наша эмигрантская доля! – продолжал он, вздыхая как кузнечные мехи. – Разве на такое мы рассчитывали?

Тим О’Халлоран снял с себя куртку и набросил на плечи старику. При этом он смог рассмотреть его как следует. Зрелище было жалкое. Под длинной белой бородой виднелась чудная детская мордашка, но одежда гнома была в лохмотьях, и щеки ввалились от голода.

– Эй, не смей унывать! – Тим потрепал его по спине. – Не пришел еще тот черный день, когда будет сломлен ирландец! Но расскажи, как ты попал сюда? Я ума не приложу!

– Как же! Половина Клонмелла за морем, а я останусь? – воспрянув духом, ответил гном. – Клянусь костями Финна[33], ты меня не за того принимаешь!

– Славно сказано! – похвалил Тим О’Халлоран. – Но ведь Маленький Народец не очень-то склонен к перемене мест, во всяком случае, я никогда не слышал, чтобы ваш брат уезжал на чужбину.

– Истинная правда! – согласился гном. – Большинству из нас здешняя атмосфера совсем не подходит, это факт. Вот приехали сюда с англичанами несколько домовых. И что? Пуританские священники так на них ополчились, что пришлось им, бедолагам, податься в лес. А по дороге на Запад мне довелось поговорить с баньши[34], которая обосновалась около Верхнего озера. Когда-то, знаешь, была достойная особа, но теперь – куда что девалось! Ведь даже малые дети, и те больше не верят в нее. Начнет она выть страшным голосом, а они воображают, что это гудит пароход. Боюсь, ее уже нет в живых – уж очень она была плоха, когда мы расстались. Что уж говорить об индейцах! Не знаю, как тебе, а мне они доверия не внушают. Я у них с неделю провел в плену, и хоть обращались со мной хорошо, врать не буду, но все эти их вопли и пляски совершенно невыносимы, особенно если сам ты обладаешь кротким нравом и любишь тишину. А еще эти длинные острые ножи у них за поясом! Да, немало пережил я приключений на пути сюда. К счастью, теперь все позади, наконец-то я нашел себе защитника!

И с этими словами он поглубже зарылся в куртку О’Халлорана.

– Вот те на! – слегка опешил Тим. – Иначе я представлял, как все будет, если мне повезет найти счастье О’Халлоранов, о котором столько мечтал. Мало того что я спас тебя от волков, так, выходит, и дальше должен о тебе заботиться. Но ведь в сказках всегда бывает наоборот!

– А мое общество? А беседа с таким древним, умудренным опытом созданием, по-твоему, ничего не стоит? – горячо запротестовал гном. – У меня ведь когда-то был собственный замок в Клонмелле, и я помню славные дни Ойсина[35]. Но потом появился святой Патрик – увы, увы! – и всему пришел конец. Одних из нас, старейших жителей Ирландии, он крестил, других приковал цепями к духам ада. А я был ни то ни се, всю жизнь ленился и хотел только, чтобы мне не докучали, ибо превыше всего ценил покой и комфорт. Вот он и превратил меня в то, что ты видишь. Это меня-то, кого раньше шесть гренадеров музыкантов будили по утрам чарующими звуками арф! Вдобавок, поскольку был я ни то ни се, он еще и заклятие наложил, согласно которому я должен прислуживать жителям Клонмелла и всюду следовать за ними до тех пор, пока не сумею услужить слуге слуги на краю света. Только тогда, возможно, я получу христианскую душу и свободу заниматься чем хочу.

– Услужить слуге слуги? – переспросил О’Халлоран. – Да уж, такую загадку нелегко разгадать!

– Еще бы! – ответил гном. – Сколько я ни искал, но в Клонмелле ни одного слугу слуги не нашел. Боюсь, святой Патрик сам не знал, что имел в виду.

– Неужто ты вздумал критиковать самого добродетельного святого? Берегись, вот оставлю тебя в прерии! – пригрозил Тим О’Халлоран.

– Да я не критикую, – вздохнул гном. – Хотелось бы только, чтобы он не так поторопился тогда. Или хотя бы выразился яснее. Ну, а что мы с тобой теперь будем делать?

– Ладно, – сказал О’Халлоран, тоже со вздохом. – Не думал, что придется о ком-то заботиться, это большая ответственность. Но раз ты просишь помощи, ты ее получишь. Только знай: денег у меня мало.

– Ну и что с того? Мне же не деньги твои нужны, – обрадовался гном. – Я буду тебе братом и ни на шаг от тебя не отстану.

– Не сомневаюсь! – О’Халлоран саркастически усмехнулся. – Что ж, с едой и одеждой вопрос решим, это я обеспечу, но придется и тебе работать, если хочешь жить со мной. Лучше всего, пожалуй, чтобы ты стал моим племянником, мальчиком Рори, который сбежал из дома на железную дорогу.

– Еще чего! Хорош будет мальчик Рори с длинной белой бородой!

– Это дело поправимое, – ухмыльнулся Тим. – Бритва, на счастье, у меня в кармане.

Боже! Видели бы вы, что тут началось! Маленький старичок был просто вне себя: и ногами-то он топал, и бранился, и умолял Тима, но ничего ему не помогло. Хочешь идти с Тимом, делай, как Тим велит, и никаких возражений! В конце концов, к великому ужасу гнома, О’Халлоран сбрил ему бороду при свете луны, и они направились в лагерь. Тим нарядил лепрекона в свои обноски, и тот, может, и не стал выглядеть как мальчик, но, во всяком случае, больше походил на мальчика, чем на кого-либо другого. Утром Тим отвел его к десятнику и записал на работу водоносом. И такую историю при этом наплел! Хорошо, что у него, как у всех О’Халлоранов, язык был ловко подвешен, потому что поначалу десятник, глянув на Рори, только молча проглотил воздух, словно увидел привидение.

– И что дальше? – спросил гном, когда Тим уладил с десятником все формальности.

– Как что? Работать будешь! – расхохотался Тим. – А по воскресеньям стирать свою рубашку!

– Покорнейше благодарю! – сказал гном, и в глазах у него блеснул сердитый огонек. – Не за этим я ехал сюда из Клонмелла.

– Ну, конечно! Все мы ехали за богатством, да только где ж его найти? – ответил Тим. – Но, может, ты предпочитаешь жить в прерии с волками?

– О нет! – возразил гном.

– А тогда пошли работать, ленивый пройдоха! Работать! – прикрикнул Тим О’Халлоран и перекинул лопату через плечо. Гном нехотя поплелся за ним.

В конце дня, вернувшись к Тиму, он пожаловался:

– Первый раз в жизни я тружусь как смертный, и ни одного живого места на мне не осталось, все кости болят!

– После ужина полегчает, – утешил его О’Халлоран. – А ночь создана для сна!

– Но где я буду спать? – спросил гном.

– Вот тебе половина моего одеяла, – ответил Тим. – Ты ведь малыш Рори, мой племянник, где ж тебе еще спать?

Тиму это не очень нравилось, но что поделаешь? Заварил кашу – расхлебывай!

Однако это было только начало, как вскоре обнаружил Тим О’Халлоран. Он уже много чего успел испытать в своей жизни, но ответственности до сих пор никогда на себя не взваливал, и она сразу обуздала его буйный нрав. Первая неделя, пока гном немного хворал, прошла еще с грехом пополам. Но еда и работа быстро поставили его на ноги, и удивительно, что Тим О’Халлоран не поседел в тот же день. В общем-то он был неплохим, этот гном, только проказлив, как самый настоящий двенадцатилетний мальчишка, да плюс к тому имел веками накопленный опыт и тайные знания.

У Макгинниса он стащил три трубки и фунт табаку, десятнику подбросил в чай дохлую лягушку, а однажды вечером раздобыл где-то бутылку потина, и О’Халлорану потом пришлось держать голову гнома в ведре с холодной водой, пока тот не протрезвел. Счастье еще, что святой Патрик почти не оставил ему колдовской силы. Впрочем, и той, что была, хватило, чтобы напустить на Шона Келли летучий ревматизм. Только через два дня Тим вынудил гнома снять чары, пригрозив, что отберет у него бритву.

Это подействовало, потому что «малыш Рори», как ни странно, вошел во вкус и ни за что не хотел расставаться со своим новым образом.

День шел за днем. Сбережения Тима О’Халлорана стали расти, ведь теперь он игнорировал все попойки, боясь, что во хмелю не сможет углядеть за «племянником». Так и со всем остальным. В результате Тим О’Халлоран остепенился и вскоре прослыл человеком рассудительным и надежным.

И вот однажды утром проснулся он чуть свет и увидел, что гном, побрившись, сидит по-турецки на полу и чему-то усмехается.

– Над чем это ты смеешься с утра пораньше? – сонным голосом осведомился Тим.

– Да так, – ответил гном. – Представил, с какими трудностями в работе мы столкнемся, когда протянем трассу еще миль на десять.

– А почему там будет больше трудностей, чем здесь? – заинтересовался Тим.

– Да потому, что глупцы землемеры велят строить дорогу над подземными источниками. Как начнем рыть, тут-то все и выяснится на потеху дьяволу!

– Ты это точно знаешь? – усомнился Тим.

– Я-то? – обиделся гном. – Да у меня дар слышать, как вода под землей бежит!

– И что нам делать? – спросил Тим.

– Перенести пути на полмили западнее – там твердый грунт, – ответил гном.

Тим О’Халлоран больше не проронил ни слова. Но в обеденный перерыв он добрался до заместителя главного инженера. Раньше тот бы и говорить с ним не захотел, однако теперь Тим О’Халлоран имел репутацию человека положительного и основательного. Откуда ему о воде известно, Тим, конечно, распространяться не стал – сказал, что видел такое в Клонмелле.

Инженер прислушался к его словам и велел провести испытания. И действительно, там сразу же наткнулись на подземный источник.

– Молодчина, О’Халлоран! – похвалил инженер. – Без тебя потеряли бы мы попусту время и деньги. А не согласишься ли ты стать десятником?

– Почему бы и нет? – ответил Тим. – С удовольствием!

– Тогда сразу и приступай, будешь руководить пятой бригадой, – сказал инженер. – А я возьму тебя на заметку. Нам нужны люди с головой на плечах.

– Можно, чтобы племянник остался со мной? – спросил Тим. – Как-никак, я за него отвечаю.

– Можно! – ответил инженер, который с пониманием отнесся к просьбе Тима, ибо у него у самого были дети.

Так Тим получил повышение, а с ним и гном. Но в первый же день на новом месте малыш Рори стащил у инженера из кармана золотые часы – уж очень ему понравилось, как они тикают! Тиму пришлось угрожать гному огнем и мечом, чтобы заставить его вернуть их обратно.

Минуло еще какое-то время, и вот однажды, проснувшись утром, Тим снова услышал смех лепрекона.

– Ну а теперь ты чего веселишься? – спросил он.

– Чем дольше я смотрю на работу смертных, тем более бестолковой она мне кажется, – ответил гном. – Видел я недавно, как нам подвозят рельсы: надо делать так, а они – эдак, хотя так – вдвое быстрее и легче!

– Правда? – удивился Тим и заставил гнома объяснить все как следует.

А затем, проглотив завтрак, помчался к своему новому другу, инженеру.

– Умно придумано, О’Халлоран! – о добрил инженер. – Попробуем осуществить твою идею на практике.

Через неделю под командой О’Халлорана было уже сто человек. Еще никогда на нем не лежала такая ответственность, но это его не пугало, ибо в сравнении с заботами о гноме все прочее представлялось совсем не трудным. Инженер теперь давал Тиму книги для учения, и по вечерам тот усердно занимался, пока гном похрапывал тут же, завернувшись в одеяло.

В те дни люди быстро шли в гору, и Тим уже сделал первые шаги по пути, которому предстояло увести его далеко. Но тогда он об этом не думал, потому что его снедало отчаяние из-за Китти Мэлоун. Приехав на Запад, он получил от нее одно письмо, второе, а потом все прекратилось. И вот недавно ее родители написали ему, что нечего, мол, простому рабочему беспокоить их дочь письмами. Тиму так стало горько, что он чуть не плакал по ночам при мысли о Китти и ее оранжисте. И однажды, проснувшись после очередной такой ночи, он опять услышал смех лепрекона.

– Ну, и над чем ты теперь смеешься? – грустно спросил Тим. – У меня ведь сердце разрывается.

– Смеюсь над человеком, который вдали от своей любимой сидит и горюет из-за дурацкого письма, а у самого деньги в кармане, и первого числа заканчивается контракт.

Тим О’Халлоран аж руками всплеснул.

– Клянусь, твоя правда, маленький проказник! – воскликнул он. – Закончим работу и сразу же в Бостон!

На Запад Тим О’Халлоран отправлялся простым рабочим, а обратно на Восток ехал уже железнодорожным мастером – по бесплатному билету, в спальном вагоне, как настоящий джентльмен. А еще ему обещали хорошее место на железной дороге с подобающим для женатого человека жалованьем. Гном и в поезде причинял хлопоты: укусил, например, за палец толстуху, назвавшую его миленьким мальчиком. Но Тим все время покупал ему арахис, чтобы отвлечь от шалостей, и кое-как справлялся с ним.

По приезде в Бостон Тим оделся с иголочки и принарядил гнома во все новенькое. Затем дал лепрекону денег и велел ему поразвлечься часок-другой, пока сам он повидается с Китти Мэлоун.

Уверенно, с чувством собственного достоинства вошел Тим О’Халлоран в гостиную к Мэлоунам, где, как и можно было ожидать, застал Китти Мэлоун с оранжистом, который все пытался пожать ей руку, а она не давалась. От этого зрелища у Тима кровь в жилах закипела. Увидев его, Китти вскрикнула.

– Тим! О, Тим! – радостно выдохнула она. – А мне сказали, что ты умер на Западе!

– Жаль, что этого не случилось, – буркнул оранжист, выпятив грудь с медными пуговицами. – Видно, и правда, фальшивый пенни всегда возвращается.

– Фальшивый пенни, говоришь, пуговица ты незаконнорожденная! – возмутился Тим О’Халлоран. – У меня к тебе только один вопрос: будешь драться или дашь деру?

– Буду драться, как мы дрались на реке Бойн![36] – нагло ухмыльнулся, поднимая кулаки, оранжист. – Кто тогда дал деру, да так, что только пятки сверкали?

– Ах, вот как ты запел! – сказал Тим О’Халлоран. – Что ж, я тоже знаю победные песни. Придется напомнить тебе девяносто восьмой год![37]

С этими словами он, изловчившись, одним ударом сбил оранжиста с ног, к немалому переполоху Мэлоунов. Мать начала визжать, а Пат Мэлоун завел было речь о полиции, но, услышав слова Тима, оба сразу умолкли.

– Зачем вам выдавать дочь за кондуктора конки, когда она может стать женой будущего начальника железной дороги? – сказал Тим.

И тут он выложил на стол свои сбережения, а затем и письмо, в котором ему была обещана работа с подобающим женатому человеку жалованьем. Мэлоуны совсем притихли, а приглядевшись к Тиму получше, окончательно изменили мнение о нем. Они выпроводили кондуктора из дому, ибо сам он никак не хотел уходить – ведь это было признанием поражения, – после чего Тим О’Халлоран поведал им свои приключения.

В его пересказе они живости не потеряли, хотя о гноме он не обмолвился ни словом, решив, что с этим лучше повременить. А потом Пат Мэлоун предложил ему выкурить по сигаре.

– Но, похоже, сигары закончились, – подмигнул он Тиму. – Вы тут посидите, я сейчас сбегаю в магазин за углом.

– Я пойду с тобой, – сказала ему жена. – Надеюсь, мистер О’Халлоран поужинает с нами, надо кое-чего прикупить.

Тут старики ушли, и Тим остался наедине со своей Китти. В самом разгаре разговора, когда они уже начали строить планы на будущее, раздался стук в дверь.

– Кто бы это мог быть? – спросила Китти.

Но Тим О’Халлоран сразу все понял, и у него чуть сердце не выпрыгнуло из груди. Он открыл дверь – ну, конечно, лепрекон.

– Вот и я, дядя Тим! – с порога заявил «племянничек», ухмыляясь.

Тим О’Халлоран посмотрел на него так, будто впервые видит: костюм, конечно, новый, что и говорить, но лицо перепачкано сажей, и воротничок замаран грязными пальцами. Впрочем, не в этом было дело. Старая, новая ли одежда – какая разница, если сразу видно, что перед тобой нечистая сила, а не живая христианская душа.

– Китти, дорогая моя, я тебе еще не успел сказать… – Тим потупил взгляд. – Это мой племянник, малыш Рори. Он живет со мной.

После таких слов Китти, разумеется, приняла Рори как нельзя лучше, хотя Тим О’Халлоран не мог не заметить, что она то и дело искоса поглядывает на мальчика. А когда она отрезала ему пирога, гном разломал его пальцами на кусочки и, прежде чем отправить в рот, обратился к Китти Мэлоун:

– Ну, так что? Выходишь замуж за моего дядю Тима? Выходи, не пожалеешь, выгодный тебе достался жених!

– Попридержи язык, Рори! – сердито оборвал его Тим.

Китти покраснела, но не успел Тим ничего добавить, как она вступилась за гнома:

– Пусть малыш говорит, Тим О’Халлоран! Пусть говорит все, что думает. Да, Рори, скоро я стану твоей тетей и горжусь этим.

– Хорошо! – одобрил гном, уплетая остатки пирога. – Что ж, думаю, когда ты свыкнешься с моими порядками, мы с вами неплохо заживем.

– Он будет жить с нами, Тим? – спросила Кити Мэлоун тихим спокойным голосом.

Но Тим О’Халлоран взглянул на Китти и понял, что у нее на уме. Ничего ему так не хотелось, как тут же отречься от гнома – пусть сам о себе заботится! Однако он чувствовал, что ни при каких условиях не сможет этого сделать, даже если потеряет Китти.

– Боюсь, что так надо, любимая! – удрученно ответил он.

– Уважаю тебя за это! – Глаза у Китти засияли как звезды, она подошла к гному, взяла его шершавую ладошку и сказала: – Ты ведь согласишься жить у нас, Рори? Мы будем очень рады!

– Спасибо, спасибо тебе, Китти Мэлоун, будущая О’Халлоран! – отозвался гном. – Какой же ты счастливец, Тим О’Халлоран! Вдвойне счастливец: и сам, и по жене! Потому что, если бы ты раньше отрекся от меня, потерял бы свое счастье. А если бы она отреклась от меня, осталось бы у вас полсчастья на каждого. Теперь же вы будете счастливы до конца дней своих. И дайте мне еще кусок пирога! – закончил он.

– Ну и чудной же ты, малыш! – заметила Китти Мэлоун, но пошла за пирогом.

Гном сидел, болтая ногами, и смотрел на Тима О’Халлорана.

– Ох, как бы я хотел наподдать тебе сейчас! – простонал Тим.

– Фи, какие слова! – улыбаясь ответил гном. – Неужели у тебя рука поднимется на единственного племянника? Нет, ты лучше скажи мне, Тим О’Халлоран, не была ли раньше твоя невеста служанкой?

– А если и так, кому какое дело? – вспылил Тим О’Халлоран. – Кто из-за этого о ней худое подумает?

– Только не я! – ответил гном. – Приехав в эту страну, я познакомился с работой смертных – достойное дело! Но скажи еще одно: будешь ли ты служить своей жене верой и правдой всю жизнь?

– Собираюсь, – ответил Тим. – А тебе-то что?

– Да ничего, конечно, – согласился гном. – Но вон у тебя шнурок на ботинке развязался, мой отважный дядюшка. Вели мне завязать его!

– Завяжи сию же минуту, зловредный коротышка! – загремел на него Тим О’Халлоран.

Гном послушно исполнил приказ. А затем вскочил на ноги и запрыгал по комнате.

– Свободен! Свободен! – кричал он нараспев. – Наконец-то я свободен! Я услужил слуге слуги, и заклятие больше не имеет надо мной власти! Я свободен, Тим О’Халлоран! Счастье О’Халлоранов свободно!

Тим О’Халлоран, обомлев, уставился на гнома. Тот, казалось, менялся на глазах. Он остался таким же маленьким, спору нет, и лицо его не потеряло детскости, но прежнее злобное выражение исчезло, и в глазах засветилась живая душа. Странно это было и в то же время замечательно!

– Ну что ж, рад за тебя, Рори! – сказал наконец Тим, с трудом приходя в себя. – Теперь ты, без сомнения, вернешься в Клонмелл. Ты честно заслужил это право.

Лепрекон покачал головой.

– Клонмелл, конечно, славный, тихий городок, но в этой стране осуществляются дерзновенные мечты, – возразил он. – Даже воздух тут особенный: ты, наверное, не заметил, но я подрос уже на два с половиной дюйма и продолжаю расти. Нет, не домой, а на Запад я поеду, туда, где шахты и рудники, потому что это – мое призвание. Говорят, в тех краях попадаются такие шахты, куда можно запрятать весь Дублинский замок. Вот бы попробовать! Кстати, Тим О’Халлоран, – добавил он, – насчет горшка с золотом я был с тобой не совсем честен. Когда уйду – посмотри за дверью, найдешь там свою долю. А теперь – прощай. Желаю тебе долгих лет жизни!

– Но как же так, дружище! – воскликнул Тим О’Халлоран. – Неужели мы должны попрощаться насовсем?

Только теперь он вдруг понял, как привязался к маленькому, странному существу.

– Нет, не насовсем! – ответил гном. – Когда будешь крестить первого сына, я появлюсь у его колыбели, хоть ты меня, возможно, и не увидишь, появлюсь я и у сыновей твоих сыновей, и у всех последующих поколений твоих потомков, потому что счастье О’Халлоранов только начинается. А теперь нам нужно расстаться – ведь я получил христианскую душу и должен трудиться в этом мире.

– Погоди минутку! – сказал Тим О’Халлоран. – Тебе пока многое неведомо – душа-то у тебя новая. Несомненно, ты побываешь еще у священника. Но в особых случаях это может сделать и мирянин, а сейчас, видать, как раз такой случай. Как же я отпущу тебя некрещеного?

И с этими словами он осенил гнома крестным знамением и нарек его Рори Патриком.

– Наверно, я не все сделал, как положено по правилам, но зато из самых добрых побуждений, – заключил он под конец.

– Вот за это тебе спасибо! – сказал гном. – Если ты в чем-то и был в долгу передо мной, то теперь с лихвой расплатился.

Не успел он договорить, как вдруг непонятным образом исчез, и Тим О’Халлоран остался в комнате один. Протер глаза: за дверью стоит мешочек – там, где его оставил гном, и Китти как раз входит в комнату с куском пирога.

– А где же твой племянник, Тим? – спросила она.

Тогда Тим О’Халлоран крепко обнял ее и все рассказал. Чему из его рассказа она поверила, не мне судить. Но интересно одно. С тех пор в их роду кто-то всегда носил имя Рори О’Халлоран, и был он удачливее остальных. А когда Тим О’Халлоран стал начальником железной дороги, знаете, как он назвал свой личный вагон? «Гном» – вот как! И люди говорили, что в деловых поездках с ним время от времени видели странного маленького человечка с лицом мальчишки. Появлялся он словно бы из ниоткуда на какой-нибудь станции или полустанке, и его сразу же пропускали в вагон, а высшие чины железнодорожного мира вынуждены были ждать в тамбуре. И потом из вагона доносилось веселое пение.

Артур Мейчен

Шабаш ведьм

Луциан инстинктивно чувствовал, что в пустыне города нет ни покоя, ни передышки. В ровных рядах домов, в самодовольных, до блеска начищенных фасадах пригородных вилл было нечто, превращавшее все сущее в банальность и пошлость. Под их тусклыми крышами, за их ноздреватыми дверьми любовь становилась мещанской интригой, радость – пьяным весельем, чудо жизни – заурядной борьбой за существование. Люди здесь находили истинную веру в низменном ханжестве и напыщенной риторике конгрегационалистской церкви – в этом оштукатуренном кошмаре, подпертом дорическими колоннами. Ничто прекрасное, утонченное и художественное не могло выжить в стихии пригорода, в его разжиревших на вони и грязи домах. Поднимавшийся над кирпичными заводами тошнотворный дым спрессовывался в дома, и люди, жившие в них, происходили не иначе как из кирпичной глины.

Вот почему так радовали сердце Луциана те немногие осколки прошлого, которые он мог еще найти на краю пригорода, – суровые старые здания, стоящие поодаль от дороги, заплесневевшие стены помнящих восемнадцатый век таверн, сгрудившиеся деревушки, из памяти которых еще не стерся солнечный свет и жар прошедших над ними столетий. Узколобость, низость и вульгарность казались Луциану повальной болезнью, охватившей современное человечество. Не только добро, но и зло в человеческой душе стало чересчур дешево и доступно, и грубая накипь повседневности покрыла источники жизни и смерти. В этих вульгарных двухэтажках было равно немыслимо отыскать великого грешника и великого святого – даже грехи живущих здесь людей пропахли кислыми щами и блевотиной кабаков.

Луциан часто спасался бегством из этого пошлого лабиринта – он искал старые, обжитые, исполнившиеся смыслом прошлого дома, как археолог ищет обломки римского храма среди современных зданий. Вой ветра и шумный ночной дождь напомнили Луциану о старом доме, который привлекал его своей загадочностью. Луциан набрел на него в один из серых мартовских дней, перед тем несколько часов пробродив под низким свинцовым небом в поисках убежища от резкого ледяного ветра, несшего с собой сумрак и дыхание роковых и печальных сибирских равнин. В тот день пригород измучил Луциана больше обыкновенного – то был бессмысленный, отвратительный, изматывающий тело и душу ад, созданный в эпоху бездарности, преисподняя, построенная не великим Данте, а дешевым подрядчиком. Луциан бездумно шагал на север. Когда он наконец решился поднять глаза от дорожной грязи, то увидел, что ему посчастливилось найти одну из узких тропинок, уцелевших в заброшенных полях. Он никогда прежде не ходил по ней, поскольку поляна в начале тропы была до отвращения запущена, завалена консервными банками и битой посудой, да вдобавок еще и огорожена омерзительным забором из обрывков проволоки, гниющего дерева и согнутых рельсов. Но в этот день Луциану повезло: он свернул с главной улицы в первый же попавшийся проулок, и ему не пришлось пробираться сквозь свалку, пропитанную вонью от разлагающихся собачьих трупов и пакостным запахом помойки. Он сразу же оказался на мирной извилистой тропинке, и возвышавшиеся над долиной обрывистые склоны укрыли его от ветра. Луциан неторопливо прошел пару миль и за очередным поворотом увидел крохотную ложбинку, где шуршал такой же неприметный ручеек, что и в его родных лесах. Но, увы! На противоположном краю ложбинки протянулась окраина «нового поселка» – вульгарно-красные виллы, стена к стене примыкающие друг к другу, и неизбежный ряд жалких лавчонок.

Не теряя надежды найти другой выход из долины, Луциан повернул было назад, но тут его внимание привлек маленький домик, расположенный справа, чуть в стороне от дороги. Когда-то узенькая дорожка вела к белой калитке, но за многие годы краска на калитке выцвела до черноты, дерево крошилось от малейшего прикосновения, да и дорожка заросла мхом. Железная садовая ограда повалилась, трава и настырные сорняки задушили цветочные клумбы. Однако среди этого буйства плевел, хищно тянувшихся вверх, порою мелькал тонкий розовый куст, а по обе стороны от главного входа росли самшиты – беспорядочные, буйно разросшиеся, но по-прежнему отрадно зеленеющие. Шиферная крыша поблекла и покрылась темными пятнами от капель, падавших с высокого вяза, что стоял на самом краю заброшенного сада. Покосившиеся стены тоже были отмечены сыростью и распадом – их желтая краска почти смылась множеством дождей. К двери вело сводчатое крыльцо: оно так раскачивалось и кренилось под ударами ветра, что казалось – при следующем же порыве непременно завалится. На первом этаже, по обе стороны от двери, виднелись два окна. Еще два окна располагались наверху, над дверью. Пятое окно было наглухо заколочено.

Луциана очаровал этот старый, жалкий, покосившийся, обезображенный раскрошенным шифером и желтыми стенами домик. Мягкие и сочные краски черепичного свода, теплые, темные тона красных стен были безвозвратно скрыты пятнами плесени и паутины. Без сомнения, счастливые дни этого дома ушли навсегда. Что-то роковое и ужасное мерещилось в нем Луциану – черные прожилки ползущих по стенам трещин и зеленая заплесневелость крыши казались ему не столько результатом воздействия непогоды и воды, годами льющейся с соседних деревьев, сколько внешним проявлением Зла, таившегося в обитателях этого дома и управлявшего их жизнями.

Декорации указывали на присутствие Рока. Они были расписаны красками и символами трагедии, и, глядя на них, Луциан гадал – неужели на свете еще остаются несчастные, обреченные жить в этом доме? Неужели найдется храбрец, который станет жить в этой комнате под прикрытием жутковатой тени самшита и прислушиваться зимними ночами к ударам дождя в занавешенное рваными шторами окно, стонам ветра в скрежещущих ветвях и барабанной дроби дождя по крыше над головой?

Нет, ни одна комната в этом жилище не могла быть обитаемой. Когда-то дом наверняка служил обителью мертвецу – узкий лунный луч, прорезав белый занавес, падал на застывший в судороге рот покойника, на дощатый пол, все еще хранящий влагу слез, а высокий вяз, раскачиваясь, вторил рыданьям и жалобам столпившихся вокруг мертвого тела родственников. Сырость и запах могильной земли заполонили дом, и те, кто хотел войти в него, отшатывались в ужасе, почуяв дыхание смерти.

Луциан много размышлял об этом странном старом доме, рисуя в своем воображении опустевшие комнаты и тяжелые, отставшие от стен и повисшие темными полосами обои. Он не мог представить себе, что в этих слепых черных окнах, уставившихся на заброшенный сад, когда-то блестел свет. Но сегодня ветер и дождь вновь напомнили о том страшном месте, и под неумолчный вой непогоды Луциан задумался, сколь несчастны были обитатели, сидевшие в темных комнатах при неверном свете свечи, прислушиваясь к стонам и жалобам вяза, бившегося о стены и крышу дома.

Сегодня суббота. В этих простых словах таилось нечто зловещее, напоминавшее о запертой комнате и муках приговоренного. Луциану было жутко думать о человеке, который когда-то жил в том доме и часами просиживал у окна, заслоненного тенью большого самшита, не обращая внимания на проступившие на стене трещины и похожие на тени неведомых чудовищ пятна сырости.

Как глупо, сидя в пригороде Лондона, будоражить воображение призраком заброшенного коттеджа, затерявшегося где-то на Западе! Еще глупее призывать к себе все эти грезы и вымыслы, порождения ущербной луны и скорбных весенних дней в ту минуту, когда ты готов воспрянуть для новой жизни! Все, что ему нужно, это подвести итоги прошлого, и к рассвету он забудет о горе и мрачных воспоминаниях, о всех реальных или выдуманных кошмарах. Он чересчур зажился в Лондоне. Пора вновь вдохнуть аромат горного ветерка и увидеть знакомые изгибы реки, струящейся в глубокой прекрасной долине. Домой, домой!

Дрожь, похожая на судорогу, сотрясла тело Луциана, когда он вспомнил, что родного дома больше нет. Через полтора года после его отъезда в Лондон отец умер. Несколько дней Луциан пролежал в оцепенении – во власти горя и страшного осознания того, что отныне он навеки один. Мисс Дикон переехала к своим дальним родственникам в Йоркшир, и со старым домом было покончено. Луциан пожалел, что так редко писал отцу. С какой горечью перечитывал он теперь письма мисс Дикон: «Твой бедный отец все время ждет весточки от тебя, – писала она. – Это для него единственное утешение. Он чуть не слег, когда ты прислал ему деньги к Рождеству, – был уверен, что тебе пришлось голодать, чтобы скопить такую сумму. А он-то надеялся, что ты приедешь на праздники, и чуть ли не за три месяца принялся уговаривать меня, чтобы я испекла рож дественский пирог».

Луциан лишился не только отца, но и последней человеческой привязанности. Вся его прежняя жизнь, его солнечное детство поблекли и превратились в сон. Со смертью отца для Луциана окончательно умерла и мать. Безвозвратно ушли в прошлое долгие, исполненные детскими радостями годы и навеки потускнела память о тех, кого он любил и кто любил его. Как жаль, что он так редко писал домой! Ему было больно представить себе отца, поджидающего по утрам почтальона и каждый раз огорчающегося, что писем все нет. Но ведь Луциан не знал, как отец дорожит его небрежными посланиями, – да и вообще, какие у него могли быть новости?! Какой смысл писать о тех мучительных ночах, когда перо превращалось в незнакомое, не повинующееся его воле орудие, когда любое предпринятое усилие неизбежно вело к позорному поражению! Или о тех редких счастливых часах, когда удавалось дождаться чуда и только что написанная строка загоралась, воспаряя ввысь и увенчиваясь королевской короной. Бедный мистер Тейлор! Для него все это было бы китайской грамотой, вроде баек о Востоке и населяющих его народах, которые находят время для всяческих пустяков, заботятся лишь о том, как правильнее расставить цветы в кувшине, и разговаривают не о политике или охоте, но о красках или ароматах окружающего мира. Луциан не мог писать отцу о том, что составляло единственный интерес его жизни, – потому-то и были так редки его письма.

Теперь Луциан горевал, что больше некому писать и что он больше никогда не увидит свой дом. Вернулся бы он на Рождество, будь жив отец? Луциану казалось странным, что самые обыденные вещи вызывают в людях невыносимую боль, но именно воспоминание о пироге, по поводу которого так тревожился отец, вновь и вновь заставляло его плакать навзрыд. Он отчетливо слышал нервный, нарочито бодрый голос старого пастора: «Пора, давно пора подумать о нашем рождественском пироге, Джейн! Сами знаете, как его любит Луциан. Надеюсь, мальчик приедет к нам на это Рождество». А бедная мисс Дикон конечно же из себя выходила от ярости – надо же, заговаривать о рождественском пироге в июле! – и решительно пресекала приставания старика. Но теперь даже ее вечное ворчание казалось трогательным. На улице завывал ветер, в окно снова и снова ударял дождь. Луциан подумал, что его мысли о старом доме священника под сенью вязов были вызваны колдовскими шумами ветра – скрипом стволов, стонами ветвей, с плачем бьющих в стены дома, хлюпаньем влаги на раскисшей земле и барабанной дробью, которую издают отряхивающиеся от дождевых капель кусты перед домом.

И снова судорога страха сковала Луциана, но на этот раз он не понял, чего испугался. Какая-то тень омрачила его сознание, какое-то неуловимое, но страшное воспоминание отяготило мысли – быть может, то был последний угрюмый и мощный вал долгой депрессии, обрушившейся на него и поглотившей столько безвозвратно ушедших лет. Луциан попытался встать и прогнать от себя ощущение стыда и страха, которое казалось ему в эту минуту ужасающе реальным, хотя он и не мог понять, откуда оно пришло. Сонное оцепенение и усталость, навалившиеся после только что законченной работы, по-прежнему владели его телом и мыслями. Луциан едва мог поверить, что несколько часов назад работал за этим столом и как раз в тот момент, когда зимний день подошел к концу и начался дождь, выпустил ручку и со вздохом облегчения заснул в своем кресле. Ему казалось, что всю эту длинную и бурную ночь он проблуждал где-то в чужих краях и что там перед ним предстало видение тьмы, пламени и бессмертного червя. Но довольно! Хватит сидеть в темноте. Лучше припомнить те дни, когда, простившись с родными холмами и озерами, он перебрался в Лондон и принялся за работу в своей маленькой комнатке, затерявшейся на обшарпанной пригородной улочке.

Сколько лет Луциан трудился и страдал за этим столом! Он отрекся от своей мечты о великой книге, которая должна была родиться в порыве вдохновения, о том часе, когда его душа возгорится белым жаром творческой радости: с него будет довольно, если упорство, одиночество и воздержание позволят ему после всех мук отчаяния, всех горестей, всех неудач, разочарований и вновь возобновляемых безнадежных усилий написать книгу, которой ему не пришлось бы стыдиться. Луциан вновь сделался учеником, вновь прилежно грыз азы своей науки, чтобы в конце концов постичь суть ремесла. То были счастливые ночи. Луциан с теплотой вспоминал, как он сидел за столом в этой уродливой, оклеенной нелепыми обоями и заставленной дешевой мебелью комнатушке и писал до холодного и неподвижного лондонского рассвета – когда уже невозможно было отличить посверкивание газового фонаря от слабого света предутренних звезд. Работа казалась нескончаемой – Луциан давно уже понял, что его занятие столь же безнадежно и бесплодно, как поиски философского камня. В мертвой золе тигля, в удушливом дыме реактивов никогда не мелькнет проблеск золота, не явится великая сияющая книга – но сама работа над ней, чередующаяся с постоянными провалами, могла привести к удивительным открытиям.

О некоторых ночах Луциан вспоминал без стыда и страха – тогда он был весел и счастлив, запивал чаем черствый хлеб, курил трубку за трубкой и мог плевать на любого идиота, ухитрившегося издать очередную примитивную книжонку. Как он радовался, когда в сотый раз переписанная страница наконец удовлетворяла его, когда фразы, написанные в тихие утренние часы, лились словно музыка. Луциан припоминал нелепые советы мисс Дикон и ухмылялся, перечитывая ее упреки, наставления и предостережения. Она ухитрилась даже подослать к нему мистера Долли-младшего. Этот респектабельный юнец заморочил ему голову рассказами о каких-то скачках в Ирландии, а затем перелистал все его книги в поисках «горяченьких сцен». Мальчишка источал дружелюбие и расположение, говорил покровительственно и готов был ввести Луциана в избранное общество подающих надежды клерков. Правда, он ничего не знал о современных последователях Эдгара По. Скорее всего, юнец не слишком благожелательно отозвался о Луциане в кругу семьи, поскольку приглашения на семейный чай, на которое так рассчитывала мисс Дикон, за этим визитом не последовало. А ведь семейство Долли водило знакомство со многими вполне обеспеченными и очень милыми людьми, и мисс Дикон полагала, что сделала все возможное, дабы ввести Луциана в лучшее общество северного предместья Лондона.

После визита юного Долли Луциан с радостью вернулся к тем сокровищам, которые прятал от глаз профанов. Он выглянул из окна, проследил за тем, как его гость вскочил на подножку заворачивавшего за угол трамвая, и с облегченным хохотом запер дверь своей комнаты. Порою, остро ощущая одиночество, Луциан начинал с тоскою мечтать о дружеских голосах, однако визит пригородного сноба излечил его от этой тоски, и он с острым наслаждением вернулся к своей волшебной работе в покое и безопасности, словно на необитаемом острове.

Но бывали и такие дни, которые Луциан до сих пор не решался оживить в своей памяти. Месяцы отчаяния и ужаса, пережитые им во время первой, проведенной в Лондоне зимы. Мозг Луциана расслабился: сколько же лет прошло с тех пор, как появились эти мучительные переживания? Они казались далеким прошлым, но в то же время пламя ужаса все еще полыхало перед Луцианом, заставляя его из осторожности прикрывать глаза. Одно ужасное видение по-прежнему стояло перед глазами – он не мог выбросить из головы зрелище давнишней оргии призрачных фигур, кружащихся в хороводе, и плевков пламени газовых ламп, адских курильниц, медленно вращающихся под яростным напором ветра. Было что-то еще, чего Луциан припомнить не мог, – и это что-то наполняло его ужасом, затаившись в потемках души, словно омерзительный зверь, скорчившийся в темной пещере.

И снова без всякой видимой причины Луциан представил себе заброшенный дом посреди поля. В такие страшные ночи, как эта, о стены дома наверняка бьется завывающий ветер, высокий вяз раскачивается и стонет у дверей, хлещет в окно дождь, а дрожащие кусты стряхивают влагу на рыхлую почву. Луциан выпрямился, пытаясь отбросить это видение, но вопреки собственной воле снова и снова рисовал себе влажные пятна на покосившихся стенах, склизкие следы плесени на подоконнике, узкую полосу света, пробивающуюся между занавесками, и чью-то смутную фигуру внутри – фигуру самого несчастного и одинокого в мире человека, навеки прикованного к этой разрушенной комнате. Нет, нет, все окна были совершенно черны, и внутри не светился ни единый лучик надежды. Одинокий человек сидел в полной темноте, прислушиваясь к завыванию дождя и ветра, к стонам и жалобам вяза, бьющегося о стены и крышу его дома. Луциан никак не мог избавиться от этого видения.

Сидя за столом и глядя в серую тьму, он почти наяву видел комнату, которая столько раз тревожила его воображение: опирающийся на тяжелую балку низкий потолок испещрен дымными пятнами, изломами и трещинами, а сама комната заставлена старой, обшарпанной и жалкой мебелью – софа, набитая конским волосом, протерлась до дыр и расшаталась, обрывки бледно-розовых, а местами уже грязно-черных обоев валялись на полу и узкими полосами свисали со стен. Запах распада, векового болота, гниющего дерева – все эти испарения забивали легкие и наполняли сердце страхом и тоской.

В третий раз дрожь ужаса пробежала по телу Луциана – может, он перетрудился и чувствует первые признаки какой-то тяжелой болезни? Разум беспомощно заблудился среди страшных и путаных видений, а сбившееся с пути воображение порождало и облекало плотью самые невероятные призраки. Луциан почти задыхался – ему казалось, что воздух в комнате тоже стал сырым и тяжелым и пропитался запахом могилы. Тело по-прежнему оставалось расслабленным, и хотя Луциан не раз пытался приподняться в своем кресле, у него не было на это ни сил, ни желания. И все же он не будет больше думать о заброшенном доме среди полей – лучше вернуться к тем радужным дням, когда началось его сражение с бумагой, к тем счастливым ночам, когда ему удавалось одерживать победу.

Луциан припомнил, как в ту первую лондонскую зиму он сумел убежать от отчаяния – от чего-то еще более худшего, чем отчаяние. Однажды бледным февральским утром пришло облегчение, и после долгой череды тяжких и страшных ночей письменный стол, работа и рукопись вновь поглотили и надежно укрыли его от ужаса жизни. А затем, в одну прекрасную летнюю ночь, когда Луциан лежал без сна, прислушиваясь к пению птиц, ему явились смутные и сияющие образы. Целый час, пока не наступил рассвет, он ощущал в себе присутствие иных веков. На его глазах возрождалась поглощенная зелеными полями жизнь, и его сердце задрожало от счастья, когда он понял, что наконец обрел красоту, к которой так долго стремился. Луциан едва мог заснуть – восторженные, будоражащие мысли не давали ему покоя. Вскочив с постели и поспешно позавтракав, он выбежал на улицу и направился в китайский магазинчик на Ноттинг-Хилл, чтобы купить бумагу и новые перья. Луциан прошел по улице из конца в конец и заметил, что она ничуть не изменилась. Порою мимо с лязгом проезжал омнибус, изредка с центральной улицы сворачивала коляска, привычно жужжали и звенели трамваи. Медлительная пригородная жизнь шла по-прежнему – какие-то люди, не принадлежащие ни к какому определенному классу и без особых примет, торопясь, а то и не спеша, шли с востока на запад и с запада на восток. Иногда они сворачивали в переулки, чтобы медленно прогуляться по пустырю, чернеющему севернее, а иногда просто бродили по лабиринту примыкающих к реке улочек. Проходя мимо старых переулков, Луциан всегда бросал туда взгляд и неизменно изумлялся их таинственности и одиночеству. Некоторые из переулков были совершенно пустынны, и он видел лишь ряд домов – свежевыкрашенных, прибранных и, казалось, в любую минуту готовых принять жильцов – и чисто выметенную мостовую между ними. Нигде не было ни души, ни звука не раздавалось в этом дремотном царстве. Словно среди ночи внезапно вспыхнул дневной свет, но улица осталась безлюдной и вымершей, как в самый глухой предрассветный час. В других переулках, тех, что были застроены и заселены уже давно, стояли дома получше. Они далеко отступали от тротуара, перед каждым имелся зеленый дворик, отчего весь переулок можно было принять за лесную аллею, огражденную низкими стенами кустов и прорезанную гладкой, натоптанной лесной тропой. Порою в таком переулочке показывалась фигура лениво бредущего человека – прохожий медлил и колебался, нащупывая дорогу, будто и впрямь попал в лабиринт. Трудно сказать, что производило более жалкое впечатление – опустевшие переулки, по обе стороны от главной улицы, или же сама улица с ее призрачным неестественным оживлением. Проспект был чересчур широким, чересчур длинным и серым, и те, кто попадал сюда, словно превращались в бредущих в тумане призраков. Это напоминало мираж из восточной сказки, караван, который видит путник, заблудившийся в пустыне, – тысячи верблюдов проходят мимо, не обращая внимания на крики человека. Так и призрачные прохожие: появлялись и исчезали, разминувшись друг с другом, и не обращали на происходящее вокруг никакого внимания – каждый был занят своим делом, окутан своей тайной. Не вызывало сомнений, что люди на оживленных улицах не замечают даже того, с кем случайно сталкиваются или кого задевают локтем, каждый человек воспринимает других людей как фантомы, хотя их пути скрещиваются и переплетаются, а глаза ничем не отличаются от глаз живых людей. Если кому-то доводится идти в компании с попутчиком, то эти двое неустанно бормочут что-то понятное лишь им одним, то и дело настороженно оглядываясь по сторонам и приглушая шаги, словно состоят во вражде со всем миром. На перекрестках дорог, там, где прерываются ряды домов и появляются жалкие, бог знает на кого рассчитанные лавочки, собираются странные тени, притворяющиеся живыми людьми. Женщины тревожно перешептываются возле лавки зеленщика, а бедняки в темной, поношенной одежде перебирают красные ошметки плоти, выброшенные на прилавок небритым мясником. Из кабачка на углу доносится нестройный шум – голоса то забираются высоко вверх, то обрываются, как в древнем псалме, а их обладатели беспорядочно дергаются, как куклы, симулируя веселье.

Свернув и перейдя через улицу, похожую на серый, застывший в камне февраль, Луциан попадал в иной мир – здесь весь угол занимал большой сад с полуразвалившимся домом в глубине. Лавры напоминали огромные черные скелеты с немногими уцелевшими зелеными жилками, дубы сумрачно нависали над крыльцом, сорняк забил цветочные клумбы. Темный плющ высоко взобрался по стволу старого вяза, а на лужайке, на корнях умерших деревьев, разросся коричневый грибок. Голубая веранда и такого же цвета балкончик над главным входом выцвели и посерели, на штукатурке виднелись оставленные непогодой темные пятна. Кругом стоял сырой запах распада – испарение черного перегноя, свойственное старым городским насаждениям, повисло над садом и калиткой. А затем снова шел ряд домишек, притулившихся у самого края мостовой, откуда-то из подворотен на свет божий появлялись бессмысленные лавочки, и тускло-черные фигуры начинали роиться и жужжать вокруг склизких кочанов капусты и кровавых ошметков мяса.

Все та же ужасная улица, по которой Луциан ходил столько раз, – улица, где даже солнечный свет казался искусственным из-за дыма кирпичной фабрики. Черными зимними ночами Луциан наблюдал, как сквозь струи дождя мерцают разрозненные огоньки, сливающиеся воедино в конце утомительно длинного переулка. Быть может, то были лучшие часы пригорода – время, когда от нищенских магазинов и домов остаются одни лишь яркие полосы света в витринах и окнах, когда развалины старого дома превращаются в чернеющее в ночи облако, когда расходящиеся к северу и югу улицы начинают напоминать звездную пустыню на черной окраине космоса. Днем улица была отвратительным кошмаром – ее трущобные серые дома казались мерзкими наростами, грибками тления и распада.

Но в это ясное утро Луциана не пугали ни улица, ни встреченные прохожие. Он бодро вернулся в свою келью и торжественно выложил на стол стопку чистой бумаги. Мир вокруг него превратился в серую тень на ярко освещенной стене, уличный шум померк, словно шорох отдаленного леса. В отчетливом, ясном, физически ощутимом видении перед Луцианом предстали изысканные и прекрасные образы тех, кто служил янтарной Венере, а один образ – девушка, идущая ему навстречу в ореоле бронзовых волос, – даже заставил его сердце трепетать от излучаемой ею божественной страсти. Девушка вышла из толпы почитателей и простерлась перед сияющей статуей из янтаря, она выдернула из своих тщательно уложенных волос причудливые золотые заколки, расстегнула залитую блестящей эмалью брошь и высыпала из серебряной шкатулки все свои сокровища – драгоценные камни в искусной оправе, сардониксы, опалы и бриллианты, топазы и жемчуг. Она сорвала с себя роскошные одежды и предстала пред богиней, укрывшись лишь облаком своих огненных волос. Она молила о том, чтобы ей, все отдавшей и оставшейся нагой перед лицом богини, была дарована любовь и милость Венеры. И наконец, после множества странных перипетий, ее мольба исполнилась, и нежный свет окрасил море, и возлюбленный девушки повернулся к закату, вглядываясь в бронзовое сияние, и увидел перед собой маленькую янтарную статуэтку. А в далеком святилище на берегу Британии, где не знающие пощады дожди оставляли темные пятна на мраморе, варвары нашли горделивую и богато украшенную статую золотой Венеры: с ее плеч по-прежнему струилось платье из тонкого шелка – последний дар влюбленной, – а у ног лежала кучка драгоценностей. И лицо статуи было лицом девушки, освещенным благосклонным солнечным лучом в день жертвоприношения.

Бронзовое сияние расплывалось перед глазами – Луциану казалось, что мягкие пряди волос парят в воздухе и касаются его лба, рук и губ. Его ноздри, вдохнувшие ароматы причудливых притираний и дыхание темно-синего итальянского моря, больше не чувствовали дыма обжигаемого кирпича и запаха капустного супа. Радость Луциана перешла в опьянение, в пароксизм экстаза, подобно белому лучу молнии, истребившему грязные улицы бывшего готтентотского селения. В этом состоянии Луциан провел много часов – он творил не с помощью испытанных приемов свое го ремесла, но переносился в иное время, отдавшись чарам и лучистому блеску в глазах влюбленной девушки.

Весной, вскоре после смерти отца, одно скромное издательство опубликовало наконец маленькую повесть Луциана под названием «Янтарная статуэтка». Автор был никому не известен, издатель до недавних пор занимался торговлей канцелярскими товарами, и Луциана искренне удивил пусть скромный, но все же бесспорный успех его книги. Критики, естественно, негодовали. Особенно развеселила Луциана гневная статья в одной влиятельной литературной газете, автор которой настоятельно требовал «произвести дезинфекцию национальной литературы».

Последующие несколько месяцев слились для Луциана в одно целое – он помнил только бесконечные часы работы, бессонные ночи, меркнущий свет луны да бледные отблески газовых фонарей на фоне занимавшегося рассвета.

Луциан прислушался. Донесшийся до него звук не мог быть ничем иным, кроме шума падающего на рыхлую землю дождя. Снаружи тяжело стучали о мостовую большие капли, сорванные порывом ветра с мокрых листьев; натянутые струны ветвей пели под натиском воздушной феерии, жалобно завывая, словно раскачиваемые бурей мачты корабля. Стоило только подняться с кресла, и Луциан увидел бы пустую улицу, падающий на мокрые булыжники дождь и освещенные газовыми лампами стены домов. Но он не хотел подходить к окну.

Луциан пытался понять, отчего вопреки невероятным усилиям воли темный страх все более завладевает им. Он часто работал в такие же точно ночи, но музыка слов неизменно отвлекала его от завываний ветра и мокрого тревожного воздуха. Даже в той маленькой книге, которую ему удалось напечатать, было нечто пугающее. Теперь это самое «нечто» пробивалось к нему через бездну забвения. Поклонение Венере, сей любовно изобретенный и с таким тщанием описанный им обряд, теперь превращалось в оргию, в пляску теней при свете оловянных ламп. И вновь газовое пламя мостило ему путь к одинокому, затерявшемуся в полях домику, и вновь зловещий красный отблеск ложился на заплесневевшие стены и безнадежно черные окна. Луциан судорожно пытался вздохнуть, но пропитанный распадом и гнилью воздух не проникал в его грудь, а запах сырой глины забивал ноздри.

Неведомое облако, помрачившее его разум, сгущалось и становилось все темнее. Над Луцианом вновь нависло тяжкое отчаяние, сердце слабело от ужаса. Еще миг – и завеса будет сорвана. Ужас откроется ему.

Луциан попытался подняться, закричать – и не смог. Кромешная тьма сомкнулась, звуки бури замерли вдали. Грозная и пугающая римская крепость выросла перед ним. Он увидел кольцо искривленных дубов, а за ним – жаркий блеск костра. Уродливые создания толпились в дубовой роще – они звали и манили его, они взмывали в воздух и растворялись в пламени, которое небеса обрушивали на стены крепости. Среди призраков Луциан различил любимый облик – но теперь из груди его возлюбленной вырывались языки пламени, а рядом стояла уродливая обнаженная старуха. Обе женщины кивали ему, призывая подняться на холм.

Луциан вспомнил, как доктор Барроу шепотом рассказывал ему о странных вещах, найденных в коттедже старой миссис Гиббон, – о непристойных фигурках и каких-то неведомых приспособлениях. Доктор говорил, что старуха была ведьмой, а может быть, даже повелительницей ведьм.

Из последних сил Луциан сражался с кошмаром – с собственным жутким вымыслом, сводившим его с ума. Вся его жизнь была дурным сном. Он набросил на мир повседневности красный покров мечты – но пламя, горевшее в его глазах, впитало свой цвет от крови. Сон и явь так тесно переплелись в мозгу Луциана, что он больше не мог их разделить. Ночью, при свете луны, на холме своих грез, Луциан позволил Энни выпить его душу. И все равно, не может быть, что именно ее он видел в языках пламени, что именно она была Царицей шабаша. Он смутно припоминал, что доктор Барроу однажды навещал его в Лондоне, но поверить, что разговор о ведьмах и шабашах происходил на самом деле, не мог.

Луциан вновь перенесся в скрытую меж холмов лощину, и Энни медленно спустилась к нему с зависшей над холмом луны. Он обнял ее – но в тот же момент из груди Энни вырвалось пламя. Луциан опустил глаза и увидел, что его плоть тоже охвачена огнем. И он понял, что этому огню не суждено угаснуть никогда.

Непомерная тяжесть стальным обручем сдавила его голову. Ноги были намертво пригвождены к полу, руки – прикованы к подлокотникам кресла. Луциану казалось, что он пытается освободиться с неистовой яростью безумца, но на самом деле его ладонь лишь слегка пошевелилась и опять упала на край стола.

Вновь заблудившись в тумане, Луциан шел по широким проспектам города, который уже не одно столетие как превратился в руины. Прекрасен, как Рим, был этот город и грозен, как Вавилон, – но тьма накрыла его, и он навеки стал проклятой людьми пустыней. Далеко-далеко в ночь уходили его серые дороги – в ледяные поля, в вечный сумрак.

Чудовищный храм в бесконечных кругах огромных камней – они шли кольцо за кольцом, и каждое кольцо ожидало прихода Луциана уже много столетий. В центре храма было святилище демонов – оно втягивало Луциана в себя, словно в воронку водоворота. Там должна свершиться его погибель, там будет отпразднована ведьмовская свадьба. Луциан раскинул руки, хватаясь за воздух, сопротивляясь из последних сил и чувствуя, что напряжение его мускулов может своротить горы, – но сумел лишь на миг приподнять палец и судорожно дернуть ногами.

Внезапно перед ним распахнулась огненная улица. Вокруг царила тьма, но здесь с шипением горели газовые лампы. Огромные сверкающие светильники медленно вращались под неистовым напором ветра. Жуткая музыка звучала в ушах Луциана, нестройный хор разбитых голосов отдавался в его мозгу. Луциан видел расплывчатую, колеблющуюся, словно прибой, толпу – темные скачущие фигуры окружили его и, гримасничая, принялись распевать песню погибших душ. Посреди этой оргии, у самого костра, он увидел женщину. Ее ниспадающие на плечи волосы отливали бронзой, разрумянившиеся щеки пылали, яркий свет струился из глаз. С улыбкой, леденящей сердце, она вздохнула и заговорила. Пляшущая толпа отступила, растворилась во тьме, а женщина выдернула из волос причудливые золотые заколки, расстегнула сверкающую эмалевую брошь и раскрыла серебряную шкатулку, обрушив к ногам Луциана нескончаемый поток драгоценностей. Потом она сорвала облегавшие тело тонкие одежды и, протянув к Луциану руки, предстала в огненном облаке своих волос. Но когда Луциан поднял взгляд, он увидел лишь сырые пятна плесени на стенах покинутой комнаты и потемневшие ободранные обои на подгнившем полу. Дыханье могилы коснулось ноздрей Луциана. Он попытался закричать, но из сжатого горла вырвалось лишь глухое хрипение.

Женщина повернулась и бросилась прочь. Луциан кинулся вслед. Они очутились среди неведомых ночных полей – женщина бежала, а Луциан преследовал ее из долины в долину, от одной ограды к другой. Наконец он настиг ее и бросился к ней со своими грубыми ласками. Потом они пошли назад – праздновать ведьмовскую свадьбу. Они вошли в густую чащобу и скрылись в языках пламени – вечного и ненасытного. Они терзались и терзали друг друга на глазах тысяч и тысяч обступивших их зевак, и их страсть росла и поднималась ввысь с черными языками костра.

На улице, подобно морской буре, грохотал дождь, с заунывным пронзительным воем проносился буйный ветер, удар молнии расколол и испепелил старый вяз. Грохот бури доносился невнятным шорохом – словно папоротник сухо шелестел под летним ветерком. Молчание поглотило Луциана.

Морис Ренар

Христианская легенда об Актеоне [38]

Посвящается Полю Дюка [39]

Во времена, когда Творец был предан забвению, люди поклонялись тому, что не могли постичь. Особым могуществом они наделяли светила, из коих более других почитали Солнце и Луну. А чтобы стать ближе к своим божествам, поправ заветы Иеговы, о котором никто уже не вспоминал, люди возвели множество великолепных храмов, где новые идолы представали перед толпой в виде статуй юношей и девушек, что делало общение с ними более доступным. Так и получилось, что ложные боги оказались похожими на Единственного, ибо Элохим [40] создал человека по образу и подобию своему. И Луне – жене Солнца – поклонялись, придав ее статуе облик молодой женщины. И на языках различных народов было дано ей столько имен, сколько царств почитало ее своей повелительницей. По-разному нареченная, украшенная соответствующими символами, она везде слыла богиней девственниц, защитницей рожениц, хранительницей кораблей, бороздящих в ночи морские просторы, и покровительницей охотников. Юные римлянки именовали ее Дианой [41]и, дабы походить на свою богиню, стягивали талию поясами. Карфагенские девушки, чьи ноги были сплетены на щиколотках цепочками, опуская взгляд долу, молились Танит[42]. Жены фараонов, оглашавшие гулкие своды громоздких дворцов громкими воплями мучительных родов, взывали к Изиде[43]. Матросы и гребцы на тирских галерах темными ночами воспевали в песнях и гимнах Астарту [44]… Поклонялся Луне и принц Актеон, который, будучи греком и охотником, именовал ее Артемидой. Но в силу своего восторженного воображения он умудрялся видеть чудеса даже в самых обыденных вещах. Основываясь на болтовне кормилиц, принц уверовал в то, что его матерью была не царственная супруга отца, а соблазнившая Аристея сладкоголосая нимфа Сирена. Притча, согласно которой его дед Кадм Беотийский, посеяв зубы дракона, пожал воинов, также не вызывала у Актеона сомнений – он искренне считал ее правдивой. Из-за столь безграничной веры принца в чудеса, когда умер его старый учитель Хирон, стоило большого труда внушить ему, что при жизни тот не был кентавром. Неудивительно, что, увидев очеловеченные изображения идолов, сей романтичный мечтательный юноша воспринял их как истинный лик бессмертных богов и решил, что, подобно смертным людям, они тоже обитают на земле. С тех пор Актеон стал находить следы сатиров на звериных тропах, а в хаотичном движении трепетавших на ветру гибких веток деревьев видел тайные жесты дриад. Таким же образом он силой воображения оживлял и других представителей пантеона язычников, перевидав их всех. Они являлись пред его благосклонным взором то в освещенном молнией олимпийском профиле какой-нибудь тучи, то в обрамленной пеной морской волне, напоминающей лицо бородатого человека. В итоге он повстречал (или ему казалось, что повстречал) всех богов и богинь, кроме одной – покровительницы охотников Артемиды. Разделяя бытовавшие в то время заблуждения, он верил, что эта стыдливая скромница с полумесяцем на голове скрывается где-то со своими нимфами от фривольных взглядов людей. И хотя Элохим, дабы предостеречь его, посылал ему тайные знаки, Актеон решил во что бы то ни стало выследить призрачную девственницу. Когда он охотился на диких зверей, проводя за этим занятием дни и ночи, то подстерегал не только кабанов или рысей. Как-то вечером Актеон и его друзья, вооруженные кто рогатиной, кто луком, медленно шли по лесистому ущелью вдоль берега ручья, возвращаясь с охоты домой. Впереди на носилках из ветвей несли туши убитых зверей – медведя и трех кабанов; собаки, спущенные со своры, высунув языки, устало плелись следом. Актеон, которому не посчастливилось в тот день убить зверя либо увидеть богиню, был мрачен и двигался словно бы нехотя, еле волоча ноги. В глубоком ущелье царил мрак, только бледные силуэты берез, как бы впитавших в себя лунный свет, выделялись на фоне темного леса, напоминая фосфоресцирующие колонны. Вдруг в бурных водах ручья промелькнула серебристая рыба – точно луч лунного света, прорвавшийся сквозь тучи. Лицо юного принца разгладилось. Кто-то даже расслышал восторженный возглас, сорвавшийся с его губ. На повороте тропинки Актеон шепотом велел всем остановиться и замолчать. Друзья и слуги замерли на месте, во взглядах, обращенных к принцу, сквозил немой вопрос. Даже собаки притихли, насторожив уши. «Артемида…» – прошептал принц, показывая рукой на изгиб ручейка. Но, устремив туда взоры, его спутники увидели лишь обычный белесый туман, который, клубясь, лениво стелился над водой на синем фоне леса. В какой-то момент по прихоти легкого бриза зыбкие очертания тумана, казалось, обрели форму, смутно напомнив группу купальщиц. Но тут же новый каприз ветерка развеял эту идиллическую картину. Однако в те времена вера в сверхъестественное была настолько глубока, что в свите Актеона нашлось несколько сбившихся с пути истины безумцев, которые, разделяя его заблуждения, с готовностью повторили за ним: «Артемида!» И все они были убеждены, что действительно видели ее в окружении купающихся нимф. Пока спутники принца восхищенно и почтительно взирали на то, что осталось от навеянного туманом образа, собаки с громким лаем внезапно бросились преследовать кого-то. Оглянувшись, охотники и слуги обнаружили, что принц исчез, а вдали обезумевшие псы гонятся за огромным оленем с ветвистыми рогами, который появился невесть откуда и теперь, спасаясь от погони, мчался неизвестно куда. Конечно же все решили, что Актеон был превращен в оленя. В этом никто не сомневался, даже те, для кого Артемида не являлась объектом поклонения. Теперь в ее существование и в ее могущество уверовали все – вон как стыдливая богиня умеет больно мстить своим недостаточно скромным поклонникам! Охваченные смятением охотники на какое-то время буквально оцепенели, пока один из них, придя в себя, не закричал, что нужно остановить собак. Нетрудно было сообразить, какая страшная участь грозит оленю-Актеону, если собаки догонят его, и все бросились в лес, оглашая темноту громкими воплями. Увы, слишком долго они пытались осмыслить произошедшее, и драгоценное время было упущено: собаки настигли свою жертву, о чем возвестили донесшиеся из чащи звуки. Дальнейшее преследование уже ничего не могло изменить. В безысходном отчаянии запыхавшиеся охотники остановились. Их переполнял непередаваемый ужас. Одни, не выдержав душевных мук, бросились на землю; другие, шатаясь и спотыкаясь, как пьяные, неосознанно еще продолжали идти; кто-то плакал, опустившись на колени, и, периодически ударяя себя кулаком по голове, пытался изгнать страшные мысли; кто-то душераздирающе кричал, стараясь заглушить шум травли; кто-то судорожно зажимал уши. Собак, когда те вернулись с кровью на губах и шерстью на клыках, они застрелили из луков. Луна ярко освещала их обратный путь. Они утверждали, что она была кроваво-красного цвета. Но если и так, то пурпурный наряд богини, скорее всего, стал следствием какого-то атмосферного явления и никоим образом не символизировал оскорбленное целомудрие или негодование. Во всяком случае, с кровью Актеона это никак не было связано. Артемида – плод воображения сбившихся с пути истины умов – не принимала участия в произошедшем, да к тому же и принц вовсе не умер. В действительности за всем стоял вездесущий и всезнающий Иегова. Его печалило пагубное сумасбродство Актеона, которое было слишком заразительно для остальных, и, дабы покарать отступника, Он заключил принца в тело быстроногого оленя. Но так как собаки уже бросились в погоню, Он сбил их со следа, направив за другой жертвой, в чьей крови они и были испачканы. На оленя-Актеона Всемогущий имел более далеко идущие планы и готовил ему более возвышенную участь. В темном лесу, окутанном мраком ночи, Актеон уловил еле слышный голос, который, казалось, звучал прямо у него в голове. Это с ним говорил Элохим. «Ты будешь жить жизнью зверя, – сказал таинственный собеседник, – пока не падут ложные боги и охотники не перестанут поклоняться Артемиде как своей покровительнице». Однако Актеон толком не понял, что происходит, поскольку об Иегове знал лишь то, что так звали бога какого-то далекого народа. Но даже если бы ему было известно о Создателе больше, он вряд ли сумел бы сообразить, в чем дело, ведь Элохим привык общаться с людьми из глубин их сознания, не называя себя, что может сбить с толку любого. Слова Всемогущего он принял за собственные мысли, удивившись, насколько они туманны и неуместны. Но эхо этих слов не умолкло, оставив след в его душе, и, даже будучи зверем, он постоянно ощущал неразрывную связь своей судьбы с чем-то великим и таинственным. Впрочем, до осуществления его предназначения было еще очень далеко. Поначалу олень-Актеон ничем не отличался от других одиноких оленей, которым не свойственно призывным гласом оглашать на закате окрестности, за которыми не идут следом грациозные стада самок и павлинов. Дни его протекали размеренно и однообразно. Он мирно щипал траву, питался листьями деревьев и, утоляя жажду у источников, наблюдал в зеркальной поверхности воды, как с течением лет рога его разветвляются все больше и больше. Каждый год он ранней весной сбрасывал их, а к осени они опять отрастали, и каждый год он тер о стволы деревьев все новые и новые отростки. Шло время. Из быстроногого оленя он превратился в могучего патриарха лесов, а потом совсем постарел, так что шерсть его стала совершенно белой. Но, даже достигнув возраста, в котором олени умирают, он продолжал жить. Члены его не утратили гибкости, глаза не потеряли остроты зрения и слух остался таким же чутким. Бремя огромных ветвистых рогов не тяготило его; между тем каждую зиму появлялся новый отросток, чего прежде ни с кем еще не бывало. Рассказ дровосеков о гигантском белом олене с невероятно ветвистыми рогами раззадорил охотников. Начались облавы. Актеону пришлось покинуть обжитые места, но и в новых краях его образ жизни остался неизменным. В конце концов он достиг возраста, в котором умирают люди, однако по-прежнему продолжал жить. Где бы он ни пытался осесть, молва о нем неизменно привлекала к нему внимание, постоянно вынуждая его бежать. Сменялись поколения людей, а он все так же кочевал из леса в лес, ибо, обретя пристанище, каждый раз был вынужден снова спасаться бегством. Встречались ему леса с широкими, как в парках, просеками, куда беспрепятственно проникало солнце, играющее на листве деревьев; он предпочитал им поляны, скрытые куполом густых ветвей, где всегда было свежо, тихо и мглисто. Актеон терся рогами о стволы одинаково пригодных для этого деревьев, не видя между ними особых различий, но случалось, что во время своих бесконечных скитаний он оказывался в давно покинутых местах и неожиданно для самого себя узнавал в старых мощных столетних дубах молодые деревца из прежней своей жизни. Время утратило значение для Актеона. Он достиг того возраста, в котором умирают деревья, однако по-прежнему продолжал жить. Там, в Греции, правнуки его племянников были уже старцами. Те, кто охотился за ним теперь, говорили на незнакомом языке и носили странные одежды. Много перемен произошло на свете за годы его бесконечных скитаний, но он не знал, чем вызваны эти перемены – временем или пространством. Ибо, спасаясь от преследовавших его охотников – то пеших, то конных, – он постоянно куда-то мчался под лай охотничьих собак или тявканье дворняжек, сопровождаемый сигналами сначала рога буйвола, потом рога из слоновой кости и наконец медной трубы. Он слышал за собой свист дротиков и стрел, пущенных из луков, а позже из арбалетов. Крики ловчих также менялись соответственно эпохе и стране: одни напоминали ему воинственный клич, другие походили на звериный рев. Его заманивали в западни. Он попадал в них и, падая на дно ямы, ломал рычаги и пружины захлопывающих устройств. Хижины охотников удивляли его. Но, как бы там ни было, он выходил невредимым из величайших опасностей, и вместо добычи раздосадованные люди довольствовались лишь нереально огромными следами его по-прежнему быстрых ног, оставленными то на песке, то на снегу. Ибо Господь предназначал ему другую участь. С каждым днем, с каждым годом и веком Актеон осознавал это все яснее и яснее. Отдыхал ли он под сенью сплетенных ветвей деревьев, мчался ли по широкой просеке, спасаясь от собак и задыхаясь от быстрого бега, роковые слова неумолчно звучали в его ушах, не давая отдыха и усиливая тревогу: «Ты будешь жить жизнью зверя, пока не падут ложные боги и охотники не перестанут поклоняться Артемиде…» О да! Артемида! Актеон больше не верил в ее существование, а также понял, что пророчество сбудется слово в слово, ибо две трети его уже сбылись: живя жизнью зверя, он, наверное, пережил уже даже возраст, в котором умирают боги. Предчувствуя агонию богини, Актеон, когда ему удавалось подойти к людям поближе, начал присматриваться к ним, стремясь найти в их поступках доказательство отречения от былых богов, что сулило ему скорое освобождение. Однажды он увидел бродяг, которых принял за беглецов: они спешно пробирались сквозь кустарники; на их уставших лицах лихорадочным пламенем горели глаза, обращенные к небесам; уста их шептали мольбы. Тот, что выбился из сил больше остальных, с любовью прикладывал к губам две сложенные крест-накрест веточки, и с каждым поцелуем силы его прибавлялись, как от целительного снадобья или глотка меда. В другой раз, бродя на заре по развалинам покинутого города, Актеон увидел заброшенный храм Артемиды. Храм был почти полностью разрушен, сохранились только колонны входа да фронтон с обвалившимся тимпаном. На фоне розовых небес казалось, что солнце выглядывает из гигантского треугольника. Эта картина произвела сильное впечатление на принца, ибо когда Феб поднялся повыше, его закрыло облако, имевшее форму креста. Подчиняясь чьей-то неведомой, но неодолимой воле, Актеон обернулся, чтобы взглянуть на запад: там неподвижно висела призрачная, бледная луна, которую как будто изгонял с неба застывший в полете голубь. Весьма красноречивая символика. Затем белый олень встретил на своем пути человеческие жилища, разбросанные по лесной поляне. На каждом из них красовался крест, и перед такими же крестами, сколоченными из досок, преклоняли колени люди в одеждах из грубой шерстяной материи и подпоясанные веревками. Только на этих крестах было прибито гвоздями изображение человеческой фигуры с терновым венком на голове. Актеон все больше убеждался в том, что на земле воцарился крест. Он не задумывался над странной формой объекта поклонения людей, а, будучи язычником, просто предположил, что это символ вечной и всеобъемлющей геометрии. Для него было важно другое – то, что он ощутил неразрывную связь между увиденным и словами, которые постоянно звучали в его душе. Это вселяло надежду на скорое освобождение. И Актеон с радостью благословил крест, приняв новую религию, ибо ревностное поклонение Луне принесло ему лишь невзгоды и преследования, коими он был уже вконец измучен. Но травля заколдованного оленя не прекратилась и однажды была особенно ожесточенной – погоня продолжалась три дня и три ночи. Ни разу еще до той поры охотники и собаки не доводили оленя-Актеона до такого истощения. За ним охотились, как за хищным зверем. Его преследовали по пятам, не отставая ни на шаг. Против настойчивости охотников были бессильны все его хитрости. Ничего не помогало: ни то, что он, смешавшись со стадами, с помощью своих могучих рогов выталкивал похожих на него оленей, подставляя их охотникам вместо себя; ни то, что он путал следы, часами убегая от преследователей по воде окрестных ручьев и речушек. Ужасный шум погони слышался все ближе и ближе. И когда наступил вечер третьего дня охоты, Актеон первый раз в жизни почувствовал, что у него почти не осталось сил, и, подчиняясь инстинктам, нашел походящий пруд, в котором мог бы положить конец своему земному существованию. Но, войдя в воду, принц остановился, ибо заключенная в его звериной оболочке человеческая душа дала о себе знать, и он заплакал горькими слезами. Никогда прежде ни один олень не проливал слез; однако с тех пор, в память о его муках, олени, подобно людям, стали плакать в свой смертный час. Актеон приготовился принять неизбежное. Первой появилась из кустов бегущая по следу ищейка, за ней – гончие, а за ними – и вся остальная свора. Актеон презрительно смотрел на них с высоты своего огромного роста. При виде его собаки, расположившись полукругом в воде, замерли на месте неподвижно и безмолвно. Когда к пруду прискакал передовой отряд охотников, всадники вместе с лошадьми также застыли как вкопанные, кто с рожком у рта, кто с натянутым луком, но ни звука не раздалось и ни одна тетива не дрогнула. Ибо загнанный зверь, озаренный лучами заходящего солнца, казался на фоне вечернего неба сказочным исполином, поражавшим своими размерами, снежно-белым цветом и гордым видом, который придавали ему невероятно разросшиеся рога. Вдруг звенящую тишину нарушил треск раздвигаемых кустарников, потом раздалось лошадиное ржание, сопровождаемое звоном оружия, и на примыкавшую к пруду опушку леса выехал Главный Охотник. Похоже, только его одного не потрясла открывшаяся перед ним картина: он прикрикнул на собак, высказал несколько едких замечаний в адрес остальных охотников и протянул руку к своему колчану. В это мгновение Актеон почувствовал, что над его головой прямо в разветвлении рогов словно что-то горит, озаряя вечерние сумерки. Он наклонился к воде и увидел в отражении огненный крест, венчающий его голову. И это было последнее, что он увидел, ибо олень-Актеон упал, потеряв сознание. Умирая, он понял, что пророчество сбылось слово в слово и что ни один охотник теперь не будет считать своей покровительницей Артемиду, которой поклонялись предки… Когда Главный Охотник преклонил колени перед его бездыханным телом, он уже расстался с жизнью и не мог узнать об этом, как и о том, что Главным Охотником был граф Губерт, который впоследствии стал епископом Льежским – и святым[45].

Алексей Апухтин

Между жизнью и смертью

I

Был восьмой час вечера, когда доктор приложил ухо к моему сердцу, поднес мне к губам маленькое зеркало и, обратясь к моей жене, сказал торжественно и тихо:

– Все кончено.

По этим словам я догадался, что я умер.

Собственно говоря, я умер гораздо раньше. Более тысячи часов я лежал без движения и не мог произнести ни слова, но изредка продолжал еще дышать.

В продолжение всей моей болезни мне казалось, что я прикован бесчисленными цепями к какой-то глухой стене, которая меня мучила. Мало-помалу стена меня отпускала, страдания уменьшались, цепи ослабевали и распадались. В течение двух последних дней меня держала какая-то узенькая тесемка; теперь она оборвалась, и я почувствовал такую легкость, какой никогда не испытывал в жизни.

Вокруг меня началась невообразимая суматоха. Мой большой кабинет, в который меня перенесли с начала болезни, наполнился людьми, которые все сразу зашептали, заговорили, зарыдали. Старая ключница Юдишна даже заголосила каким-то не своим голосом. Жена моя с громким воплем упала мне на грудь: она столько плакала во время моей болезни, что я удивлялся, откуда у нее еще берутся слезы. Из всех голосов выделялся старческий дребезжащий голос моего камердинера Савелия. Еще в детстве моем был он приставлен ко мне дядькой и не покидал меня всю жизнь, но теперь был уже так стар, что жил почти без занятий. Утром он подавал мне халат и туфли, а затем целый день попивал «для здоровья» березовку и ссорился с остальной прислугой. Смерть моя не столько его огорчила, сколько ожесточила, а вместе с тем придала ему небывалую важность. Я слышал, как он кому-то приказывал съездить за моим братом, кого-то упрекал и чем-то распоряжался.

Глаза мои были закрыты, но я все видел и слышал, что происходило вокруг меня.

Вошел мой брат – сосредоточенный и надменный, как всегда. Жена моя терпеть его не могла, однако бросилась к нему на шею, и рыдания ее удвоились.

– Полно, Зоя, перестань, – ведь слезами ты не поможешь, – говорил брат бесстрастным и словно заученным тоном, – побереги себя для детей, поверь, что ему лучше там.

Он с трудом высвободил себя от ее объятий и усадил ее на диван.

– Надо сейчас же сделать кое-какие распоряжения… Ты мне позволишь помочь тебе, Зоя?

– Ax, Andre, ради бога, распоряжайтесь всем… Разве я могу о чем-нибудь думать?

Она опять заплакала, а брат уселся за письменный стол и подозвал к себе молодого расторопного буфетчика Семена.

– Это объявление ты отправишь в «Новое Время», а затем пошлешь за гробовщиком; да надо спросить у него, не знает ли он хорошего псаломщика?

– Ваше сиятельство, – отвечал, нагибаясь, Семен, – за гробовщиком посылать нечего, их тут четверо с утра толкутся у подъезда. Уж мы их гнали, гнали, – нейдут, да и только. Прикажете их сюда позвать?

– Нет, я выйду на лестницу.

И брат громко прочел написанное им объявление:

– «Княгиня Зоя Борисовна Трубчевская с душевным прискорбием извещает о кончине своего мужа, князя Дмитрия Александровича Трубчевского, последовавшей 20 февраля, в 8 часов вечера, после тяжкой и продолжительной болезни. Панихиды в 2 часа дня и в 9 часов вечера». Больше ничего не надо, Зоя?

– Да, конечно, ничего. Только зачем вы написали это ужасное слово: «прискорбие»? Je ne puis pas souffrir се mot. Mettez[46]: с глубокой скорбью.

Брат поправил.

– Я посылаю в «Новое Время». Этого довольно.

– Да, конечно, довольно. Можно еще в «Journal de S. Petersbourg»[47].

– Хорошо, я напишу по-французски.

– Все равно, там переведут.

Брат вышел. Жена подошла ко мне, опустилась на кресло, стоявшее возле кровати, и долго смотрела на меня каким-то молящим, вопрошающим взглядом. В этом молчаливом взгляде я прочел гораздо больше любви и горя, чем в рыданиях и воплях. Она вспоминала нашу общую жизнь, в которой немало было всяких треволнений и бурь. Теперь она во всем винила себя и думала о том, как ей следовало поступать тогда. Она так задумалась, что не заметила моего брата, который вернулся с гробовщиком и уже несколько минут стояли возле нее, не желая нарушать ее раздумья. Увидев гробовщика, она дико вскрикнула и лишилась чувств. Ее унесли в спальню.

– Будьте спокойны, ваше сиятельство, – говорил гробовщик, снимая с меня мерку так же бесцеремонно, как некогда делали это портные, – у нас все припасено: сено, и покров, и паникадилы. Через час их можно переносить в залу. И насчет гроба не извольте сомневаться: такой будет покойный гроб, что хоть живому в него ложиться.

Кабинет опять начал наполняться. Гувернантка привела детей. Соня бросалась на меня и рыдала совершенно как мать, но маленький Коля уперся, ни за что не хотел подойти ко мне и ревел от страха. Приплелась Настасья – любимая горничная жены, вышедшая замуж в прошлом году за буфетчика Семена и находившаяся в последнем периоде беременности. Она размашисто крестилась, все хотела стать на колени, но живот ей мешал, и она лениво всхлипывала.

– Слушай, Настя, – сказал ей тихо Семен, – не нагибайся, как бы чего не случилось. Шла бы лучше к себе; помолилась – и довольно.

– Да как же мне за него не молиться? – отвечала Настасья слегка нараспев и нарочно громко, чтоб все ее слышали. – Это не человек был, а ангел Божий. Еще нынче перед самой смертью обо мне вспомнил и приказал, чтобы Софья Францевна неотлучно при мне находилась.

Настасья говорила правду. Произошло это так. Всю последнюю ночь жена провела у моей постели и, почти не переставая, плакала. Это меня истомило вконец. Рано утром, чтобы дать другое направление ее мыслям, а главное, чтобы попробовать, могу ли я явственно говорить, я сделал первый пришедший мне в голову вопрос: родила ли Настасья? Жена страшно обрадовалась тому, что я могу говорить, и спросила, не послать ли за знакомой акушеркой Софьей Францевной. Я отвечал: «Да, пошли». После этого я, кажется, действительно уже ничего не говорил, и Настасья наивно думала, что мои последние мысли были о ней.

Ключница Юдишна перестала наконец голосить и начала что-то рассматривать на моем письменном столе. Савелий набросился на нее с ожесточением.

– Нет, уж вы, Прасковья Юдишна, княжеский стол оставьте, – сказал он раздраженным шепотом, – здесь вам не место.

– Да что с вами, Савелий Петрович! – прошипела обиженная Юдишна. – Я ведь не красть собираюсь.

– Что вы там собираетесь делать, про то я не знаю, но только, пока печати не приложены, я к столу никого не допущу. Я недаром сорок лет князю-покойнику служил.

– Да что вы мне вашими сорока годами в глаза тычете? Я сама больше сорока лет в этом доме живу, а теперь выходит, что я и помолиться за княжескую душу не могу…

– Молиться можете, а до стола не прикасайтесь…

Люди эти, из уважения ко мне, ругались шепотом, а между тем я явственно слышал каждое их слово.

Это меня страшно удивило. «Неужели я в летаргии?» – подумал я с ужасом. Года два тому назад я прочитал какую-то французскую повесть, в которой подробно описывались впечатления заживо погребенного человека. И я усиливался восстановить в памяти этот рассказ, но никак не мог вспомнить главного, т. е. что именно он сделал, чтобы выйти из гроба.

В столовой начали бить стенные часы; я сосчитал одиннадцать. Васютка, девочка, жившая в доме «на побегушках», вбежала с известием, что пришел священник и что в зале все готово. Принесли большой таз с водой, меня раздели и начали тереть мокрой губкой, но я не почувствовал ее прикосновения; мне казалось, что моют чью-то чужую грудь, чьи-то чужие ноги.

«Ну, значит, это не летаргия, – соображал я, пока меня облекали в чистое белье, – но что же это такое?»

Доктор сказал: «все кончено», обо мне плачут, сейчас меня положат в гроб и дня через два похоронят. Тело, повиновавшееся мне столько лет, теперь не мое, я несомненно умер, а между тем я продолжаю видеть, слышать и понимать. Может быть, в мозгу жизнь продолжается дольше, но ведь мозг тоже тело. Это тело было похоже на квартиру, в которой я долго жил и с которой решился съехать. Все окна и двери открыты настежь, все вещи вывезены все домашние вышли, и только хозяин застоялся перед выходом и бросает прощальный взгляд на ряд комнат, в которых прежде кипела жизнь и которые теперь давят его своей пустотой.

И тут в первый раз, в окружавших меня потемках блеснул какой-то маленький, слабый огонек – не то ощущение, не то воспоминание. Мне показалось, что то, что происходит со мной теперь, что это состояние мне знакомо, что я его уже переживал когда-то, но только давно, очень давно…

II

Наступила ночь. Я лежал в большой зале на столе, обитом черным сукном. Мебель была вынесена, шторы спущены, картины завешены черной тафтой. Покров из золотой парчи закрывал мои ноги, в высоких серебряных паникадилах ярко горели восковые свечи. Направо от меня, прислонясь к стене, недвижно стоял Савелий с желтыми, резко выдававшимися скулами, с голым черепом, с беззубым ртом и с пучками морщин вокруг полузакрытых глаз; он более, чем я, напоминал скелет мертвеца. Налево от меня стоял перед налоем высокий бледный человек в длиннополом сюртуке и монотонным, грудным голосом, гулко раздававшимся в пустой зале, читал:

«Онемех и не отверзох уст моих, яко Ты сотворил еси».

«Отстави от мене раны Твоя, от крепости бо руки Твоея аз исчезох».

Ровно два месяца тому назад в этой зале гремела музыка, кружились веселые пары, и разные люди, молодые и старые, то радостно приветствовали, то злословили друг друга. Я всегда ненавидел балы и, сверх того, с середины ноября чувствовал себя нехорошо, а потому всеми силами протестовал против этого бала, но жена непременно хотела дать его, потому что имела основание надеяться, что нас посетят весьма высокопоставленные лица. Мы чуть не поссорились, но она настояла. Бал вышел блестящий и невыносимый для меня. В этот вечер я впервые почувствовал утомление жизнью и ясно сознал, что жить мне осталось недолго.

Вся моя жизнь была целым рядом балов, и в этом заключается трагизм моего существования. Я любил деревню, чтение, охоту, любил тихую семейную жизнь, а между тем весь свой век провел в свете, сначала в угоду своим родителям, потом в угоду жене. Я всегда думал, что человек родится с весьма определенными вкусами и со всеми задатками своего будущего характера. Задача его заключается именно в том, чтобы осуществить этот характер; все зло происходит оттого, что обстоятельства ставят иногда преграды для такого существования. И я начал припоминать все мои дурные поступки, все те поступки, которые некогда тревожили мою совесть. Оказалось, что все они произошли от несогласия моего характера с той жизнью, которую я вел.

Воспоминания мои были прерваны легким шумом справа. Савелий, который давно начинал дремать, вдруг зашатался и едва не грохнулся на пол. Он перекрестился, вышел в переднюю и, принеся оттуда стул, откровенно заснул в дальнем углу залы. Псаломщик читал все ленивее и тише, потом умолк совсем и последовал примеру Савелия. Настала мертвая тишина.

Среди этой глубокой тишины вся моя жизнь развернулась предо мной, как одно неизбежное целое, страшное по своей строгой логичности. Я видел уже не отрывочные факты, а одну прямую линию, которая начиналась со дня моего рождения и кончалась нынешним вечером. Дальше она идти не могла, мне это было ясно как день. Впрочем, я уже сказал, что близость смерти я сознал два месяца тому назад.

Да и все люди сознают это непременно. Предчувствие – одно из тех таинственных мировых явлений, которые доступны человеку и которыми человек не умеет пользоваться. Великий поэт удивительно метко изобразил это явление, сказав, что «грядущие события бросают перед собой тень». Если же люди иногда жалуются, что предчувствие их обмануло, это происходит оттого, что они не умеют разобраться в своих ощущениях. Они всегда чего-нибудь сильно желают или чего-нибудь сильно боятся и принимают за предчувствие свой страх или свои надежды.

Я, конечно, не мог определить точно день и час своей смерти, но знал их приблизительно. Я всю жизнь пользовался очень хорошим здоровьем и вдруг с начала ноября без всякой причины начал недомогать. Никакой болезни еще не было, но я чувствовал, что меня «клонит к смерти», так же ясно, как чувствовал, бывало, что меня клонит ко сну. Обыкновенно с начала зимы мы с женой составляли план того, как мы будем проводить лето. На этот раз я ничего не мог придумать, картины лета не складывались: казалось, что вообще никакого лета не будет. Болезнь между тем не приходила: ей, как церемонной гостье, нужен был какой-нибудь предлог. И вот со всех сторон стали подкрадываться предлоги. В конце декабря я должен был ехать на медвежью охоту. Время стояло очень холодное, и жена моя, которая без всякой причины начала беспокоиться о моем здоровье (вероятно, и ее посетило предчувствие), умоляла меня не ездить. Я был страстный охотник и потому решил все-таки ехать, но почти в минуту отъезда получил депешу, что медведи ушли и что охота отменяется. На этот раз церемонная гостья не вошла в мой дом. Через неделю одна дама, за которой я слегка ухаживал, устроила пикник – monstre[48], с тройками, цыганами и катаньем с гор.

Простуда была неизбежна, но жена моя вдруг заболела очень серьезно и упросила меня провести вечер дома. Может быть, она даже притворилась больной, потому что на следующий день уже была в театре. Как бы то ни было, но церемонная гостья опять прошла мимо. Через два дня после этого умер мой дядя Василий Иванович. Это был старейший из князей Трубчевских; мой брат, очень гордящийся своим происхождением, иногда говорил о нем: «ведь это наш граф Шамбор». Независимо от этого я очень любил дядю: не поехать на похороны было немыслимо. Я шел за гробом пешком, была страшная вьюга, я продрог до костей. Церемонная гостья не стала медлить и так обрадовалась предлогу, что ворвалась ко мне в тот же вечер. На третий день доктора нашли у меня воспаление в легких со всевозможными осложнениями и объявили, что больше двух дней я не проживу. Но до 28 февраля было еще далеко, а раньше я умереть не мог. И вот началась та утомительная агония, которая сбила с толку стольких ученых мужей. Я то поправлялся, то заболевал с новой силой, то мучился, то переставал вовсе страдать, пока наконец не умер сего дня по всем правилам науки в тот самый день и час, которые мне были назначены для смерти с минуты рождения. Как добросовестный актер, я доиграл свою роль, не прибавив, не убавив ни одного слова из того, что мне было предписано автором пьесы. Это более чем избитое сравнение жизни с ролью актера приобретало для меня глубокий смысл. Ведь если я исполнил, как добросовестный актер, свою роль, то, вероятно, я играл и другие роли, участвовал и в других пьесах.

Ведь если я не умер после своей видимой смерти, то, вероятно, я никогда не умирал и жил столько же времени, сколько существует мир. То, что вчера являлось мне как смутное ощущение, превращалось теперь в уверенность. Но какие же это были роли, какие пьесы?

Я начал искать в моей протекшей жизни какого-нибудь ключа к этой загадке. Я стал припоминать поражавшие меня в свое время сны, полные неведомых мне стран и лиц, вспоминал разные встречи, производившие на меня непонятное, почти мистическое впечатление. И вдруг я вспомнил про замок Ларош-Моден.

III

Это был один из самых интересных и загадочных эпизодов моей жизни. Несколько лет тому назад мы, ради здоровья моей жены, провели почти полгода на юге Франции. Там мы, между прочим, познакомились с очень симпатичным семейством графа Ларош-Модена, который однажды пригласил нас в свой замок.

Помню, что в тот день и жена, и я были как-то особенно веселы. Мы ехали в открытой коляске; был один из тех теплых октябрьских дней, которые особенно очаровательны в том краю. Опустелые поля, разоренные виноградники, разноцветные листья дерев – все это под ласковыми лучами еще горячего солнца приобретало какой-то праздничный вид. Свежий бодрящий воздух располагал невольно к веселью, и мы болтали без умолку всю дорогу. Но вот мы въехали во владения графа Модена, и веселость моя мгновенно исчезла. Мне вдруг показалось, что это место мне знакомо, даже близко, что я когда-то жил здесь… Это ощущение, какое-то странное, ощущение неприятное и щемящее душу, росло с каждой минутой. Наконец, когда мы въехали в широкую avenue[49], которая вела к воротам зам ка, я сказал об этом жене.

– Какой вздор! – воскликнула жена. – Еще вчера ты говорил, что даже в детстве, когда ты с покойной матушкой жил в Париже, вы никогда сюда не заезжали.

Я не возражал, мне было не до возражений. Воображение, словно курьер, скакавший впереди, докладывало мне обо всем, что я увижу. Вот широкий двор La cour d’honneur[50], посыпанный красным гербом графов Ларош-Моденов; вот зала в два света, вот большая гостиная, увешанная семейными портретами. Даже особенный, специфический запах этой гостиной – какой-то смешанный запах мускуса, плесени и розового дерева – поразил меня как что-то слишком знакомое.

Я впал в глубокую задумчивость, которая еще более усилилась, когда граф Ларош-Моден предложил мне сделать прогулку по парку. Здесь со всех сторон нахлынули на меня такие живучие, хотя и смутные воспоминания, что я едва слушал хозяина дома, который расточал весь запас своей любезности, чтобы заставить меня разговориться. Наконец, когда я на какой-то его вопрос ответил уже слишком невпопад, он посмотрел на меня сбоку с выражением удивленного сострадания.

– Не удивляйтесь моей рассеянности, граф, – сказал я, поймав этот взгляд, – я переживаю очень странное ощущение. Я, без сомнения, в первый раз в вашем замке, а между тем мне кажется, что я здесь прожил целые года.

– Тут нет ничего удивительного: все наши старые замки похожи один на другой.

– Да, но я жил именно в этом замке… Вы верите в переселение душ?

– Как вам сказать… Жена моя верит, а я не очень… А впрочем, все возможно.

– Вот вы сами говорите, что это возможно, а я каждую минуту убеждаюсь в этом более и более.

Граф ответил мне какой-то шутливо-любезной фразой, выражая сожаление, что он не жил здесь сто лет тому назад, потому что и тогда он принимал бы меня в этом замке с таким же удовольствием, с каким принимает теперь.

– Может быть, вы перестанете смеяться, – сказал я, делая неимоверные усилия памяти, – если я скажу вам, что сейчас мы пойдем к широкой каштановой аллее.

– Вы совершенно правы, вот она, налево.

– А пройдя эту аллею, мы увидим озеро.

– Вы слишком любезны, называя эту массу воды (certe piece d’eau) озером. Мы просто увидим пруд.

– Хорошо, я сделаю вам уступку, но это будет очень большой пруд.

– В таком случае, позвольте и мне быть уступчивым. Это маленькое озеро.

Я не шел, а бежал по каштановой аллее. Когда она кончилась, я увидел во всех подробностях картину, которая уже несколько минут рисовалась в моем воображении. Какие-то красивые цветы причудливой формы окаймляли довольно широкий пруд, у плота была привязана лодка, на противоположном берегу пруда виднелись группы старых плакучих ив… Боже мой! Да, конечно, я здесь жил когда-то, катался в такой же лодке, я сидел под теми плакучими ивами, я рвал эти красные цветы… Мы молча шли по берегу.

– Но позвольте, – сказал я, с недоумением смотря направо, – тут должен быть еще второй пруд, потом третий.

– Нет, дорогой князь, на этот раз память или воображение вам изменяют. Другого пруда нет.

– Но он был, наверное. Посмотрите на эти красные цветы! Они так же окаймляют эту лужайку, как и первый пруд. Второй пруд был, и его засыпали, это очевидно.

– При всем желании моем согласиться с вами, дорогой князь, я не могу этого сделать. Мне скоро пятьдесят лет, я родился в этом замке и уверяю вас, что здесь никогда не было второго пруда.

– Но, может быть, у вас живет кто-нибудь из старожилов?

– Управляющий мой, Жозеф, гораздо старше меня… мы спросим его, вернувшись домой.

В словах графа Модена, сквозь его изысканную вежливость, уже ясно проглядывало опасение, что он имеет дело с каким-то маньяком, которому не следует перечить.

Когда мы перед обедом вошли в его уборную, чтобы привести себя в порядок, я напомнил о Жозефе. Граф сейчас же велел позвать его.

Вошел бодрый семидесятилетний старик и на все мои расспросы отвечал положительно, что в парке никогда второго пруда не было.

– Впрочем, у меня сохраняются все старые планы, и если граф позволит их принести…

– О да, принесите их, и поскорее. Надо, чтобы этот вопрос был исчерпан теперь, а то наш дорогой гость ничего не будет есть за обедом.

Жозеф принес планы, граф начал их лениво рассматривать и вдруг вскрикнул от удивления. На одном ветхом плане неизвестных годов были ясно обозначены три пруда, и даже вся часть этого парка носила название: les etangs[51].

– Je baisse pavilion devant le vaingueur[52], – произнес граф с напускной веселостью и слегка бледнея.

Но я далеко не смотрел победителем. Я был как-то подавлен этим открытием, – словно случилось несчастье, которого я давно боялся.

Сходя в столовую, граф Моден просил меня ничего не говорить по этому поводу его жене, говоря, что она женщина очень нервная и наклонная к мистицизму.

К обеду съехалось много гостей, но хозяин дома и я – мы оба были так молчаливы за обедом, что получили от наших жен коллективный выговор за нелюбезность.

После этого жена моя часто бывала в замке Ларош-Моден, но я никогда не мог решиться туда поехать. Я очень близко сошелся с графом, он часто посещал меня, но не настаивал на своих приглашениях, потому что понимал меня хорошо.

Время понемногу изгладило впечатление, произведенное на меня этим странным эпизодом моей жизни; я даже старался не думать о нем как о чем-то очень тяжелом. Теперь, лежа в гробу, я старался припомнить его со всеми подробностями и беспристрастно обсудить. Так как теперь я знал наверное, что жил на свете раньше, чем назывался князем Дмитрием Трубчевским, то для меня не было сомнения и в том, что я когда-нибудь был в замке Ларош-Моден. Но в качестве кого? Жил ли я там постоянно или попал туда случайно, был ли я хозяином, гостем, конюхом или крестьянином? На эти вопросы я не мог дать ответа, одно казалось мне несомненным: я был там очень несчастлив – иначе я не мог бы объяснить себе того щемящего чувства тоски, которое охватило меня при въезде в замок, которое томит меня и теперь, когда я вспоминаю о нем.

Иногда эти воспоминания делались несколько определеннее, что-то вроде общей нити начинало связывать отрывочные образы и звуки, но дружное храпение Савелия и псаломщика развлекало меня, нить обрывалась, и мысль не могла сосредоточиться снова.

Савелий и псаломщик спали долго. Ярко горевшие в паникадилах восковые свечи уже потускнели, и первые лучи ясного морозного дня давно смотрели на меня сквозь опущенные шторы больших окон.

IV

Савелий вскочил со стула, перекрестился, протер глаза и, увидя спавшего псаломщика, разбудил его, причем не упустил случая осыпать его самыми горькими упреками. Потом он ушел, вымылся, приоделся, вероятно, выпил здоровую порцию «березовки» и вернулся окончательно ожесточенный.

«Кая польза в крови моей, всегда сходити ми во истление», – начал заунывным голосом псаломщик.

Дом проснулся. В разных углах его послышалась суетливая возня. Опять гувернантка привела детей. Соня на этот раз была спокойнее, а Коле очень понравился парчовый покров, и он уже без всякого страха начал играть кистями. Потом пришла акушерка Софья Францевна и сделала какое-то замечание Савелию, причем высказала такие тонкие познания в погребальном деле, каких никак нельзя было ожидать от ее специальности. Пришли прощаться со мной дворовые, кучера, кухонные мужики, дворники и даже совсем незнакомые люди: какие-то неведомые старухи, швейцары и дворники соседних домов. Все они очень усердно молились; старухи горько плакали. При этом я сделал замечание, что все прощавшиеся со мной, если это были люди простые, из народа, не только целовали меня в губы, но даже делали это с каким-то удовольствием: лица же моего круга – даже самые близкие мне люди – относились ко мне с брезгливостью, которая очень бы меня обидела, если б я мог смотреть на нее прежними земными глазами. Приплелась опять Настасья в широком голубом капоте с розовыми цветочками. Костюм этот не понравился Савелью, и он сделал ей строгое замечание.

– Да что же мне делать, Савелий Петрович? – оправдывалась Настасья. – Уж я пробовала темное платье надеть, ни одно не сходится.

– Ну, а не сходится, так и лежала бы у себя на кровати. Другая на твоем месте постыдилась бы и к княжескому гробу подходить с таким брюхом.

– За что же вы ее обижаете, Савелий Петрович? – вступился Семен. – Ведь она мне законная жена, тут греха никакого нет.

– Знаю я этих шлюх законных, – проворчал Савелий и отошел в свой угол.

Настасья страшно смутилась и хотела ответить какой-нибудь уничтожающей колкостью, но не находила слов; только губы ее перекосились от гнева и в глазах оказались слезы.

«На аспида и василиска наступиши, – читал псаломщик, – и попереши льва и змия».

Настасья подошла совсем вплотную к Савелию и сказала ему тихо:

– Вот вы этот аспид и есть.

– Кто это аспид? Ах ты…

Савелий не окончил фразы, потому что на лестнице раздался сильный звонок, и Васютка вбежала с известием, что приехала графиня Марья Михайловна. Зала мгновенно опустела.

Марья Михайловна – тетка жены, очень важная старуха. Она медленными шагами подошла ко мне, величественно помолилась и хотела приложиться ко мне, но передумала и несколько минут трясла надо мной своей седой головой, покрытой черным убором наподобие монашеского, после чего, почтительно поддерживаемая компаньонкой, направилась в комнату жены. Через четверть часа она воротилась, ведя, в свою очередь, мою жену. Жена была в белом ночном капоте, волосы у нее были распущены, а веки так распухли от слез, что она едва могла открывать глаза.

– Voyons, Zoe, mon enfant, – у говаривала ее графиня. – Soye ferme[53]. Вспомни, сколько я перенесла горя, возьми на себя.

– Oui, ma tame, je serai ferme[54], – отвечала жена и решительными шагами подошла ко мне, но, вероятно, я сильно изменился за ночь, потому что она отшатнулась, вскрикнула и упала на руки окружавших ее женщин. Ее увели.

Жена моя, несомненно, была очень огорчена моей смертью, но при всяком публичном выражении печали есть непременно известная доля театральности, которой редко кто может избежать. Самый искренне огорченный человек не может отогнать от себя мысль, что другие на него смотрят.

Во втором часу стали съезжаться гости. Первым вошел высокий, еще не старый генерал, с седыми закрученными усами и множеством орденов на груди. Он подошел ко мне и тоже хотел приложиться, но раздумал и долго крестился, не прикладывая пальцев ко лбу и груди, а размахивая ими по воздуху. Потом он обратился к Савелию:

– Ну, что, брат Савелий, потеряли мы нашего князя?

– Да-с, ваше превосходительство, сорок лет служил князю и мог ли я думать…

– Ничего, ничего, княгиня тебя не оставит. – И, потрепав по плечу Савелия, генерал пошел навстречу маленькому желтому сенатору, который, не подходя ко мне, прямо опустился на тот стул, на котором ночью спал Савелий.

Кашель душил его.

– Ну, вот, Иван Ефимыч, – сказал генерал, – еще у нас одним членом стало меньше.

– Да, с Нового года это уж четвертый.

– Как четвертый? Не может быть!

– Как же «не может быть»? В самый день Нового года умер Ползиков, потом Борис Антоныч, потом князь Василий Иваныч…

– Ну, князя Василия Иваныча считать нечего, он два года не ездил в клуб.

– Однако он все-таки возобновлял билет.

– Ползиков тоже был стар, но князь Дмитрий Александрыч. Помилуйте, в цвете лет и сил, человек здоровый, полный жизни…

– Что делать! «Не весте бо ни дне, ни часа…»

– Да, это все отлично! Но весте не весте – это так, а все-таки обидно уезжать вечером из клуба и не быть уверенным, что на другой день опять там будешь! А еще обиднее то, что никак не угадаете, где тебя эта шельма подстережет. Ведь вот князь Дмитрий Александрыч поехал на похороны Василия Иваныча и простудился на похоронах, а мы с вами тоже были и не простудились.

Сенатора опять схватил припадок кашля, после чего он обыкновенно делался еще злее.

– Да-с, удивительная судьба была этого князя Василия Иваныча. Всю жизнь он делал всякие гадости, так ему и подобало. Но вот он умирает; казалось бы, что всем этим гадостям конец. Так вот нет же, на своих собственных похоронах сумел-таки уморить родного племянника.

– Ну, и язычок же у вас, Иван Ефимыч! Ругали бы живых, а то от вас и покойникам достается. Есть такая пословица: de mortis, de monibus…

– Вы хотите сказать: «De mortuis aut bene, aut ni-hil»[55]? Но эта пословица нелепая, я ее несколько поправлю; я говорю: de monuis aut bene, aut male[56].

Иначе ведь исчезла бы история, ни об одном историческом злодее нельзя было бы произнести справедливого приговора, потому что все они перемерли. А князь Василий был в своем роде лицо историческое, недаром у него было столько скверных историй…

– Перестаньте, перестаньте, Иван Ефимыч, будет вам на том свете за язычок ваш… По крайней мере, о нашем дорогом Дмитрии Александровиче вы не можете сказать ничего худого и должны сознаться, что это был прекрасный человек…

– К чему преувеличивать, генерал? Если мы скажем, что он был любезный и обходительный человек, этого будет совершенно достаточно. Да поверьте, что и это со стороны князя Трубчевского большая заслуга, потому что вообще князья Трубчевские любезностью не отличаются. Возьмем, чтобы недалеко ходить, его брата Андрея…

– Ну, об этом я с вами спорить не буду: Андрей мне совсем не симпатичен. И чем он так важничает?

– Важничать ему решительно нечем, но не в этом дело-с. Если такой человек, как князь Андрей Александрыч, терпится в обществе, это доказывает только вашу необыкновенную снисходительность. По-настоящему такому человеку не следует и руки подавать.

Вот что я узнал о нем недавно из самых достоверных источников…

В эту минуту появился мой брат, и оба собеседника бросились к нему с выражением живейшего сочувствия.

Затем робкими шагами вошел мой старый товарищ Миша Звягин. Это был очень добрый и очень замотавшийся человек. В начале октября он приехал ко мне, объяснил свое безвыходное положение и попросил у меня на два месяца пять тысяч, которые могли его спасти. После некоторой борьбы я написал ему чек; он предложил мне вексель, но я отвечал, что этого не нужно. Через два месяца он, конечно, уплатить не мог и начал от меня скрываться. Во время моей болезни он несколько раз присылал узнавать о здоровье, но сам не заходил ни разу. Когда он подошел к моему гробу, я прочел в его глазах самые разнообразные чувства: и сожаление, и стыд, и страх, и даже где-то там, в глубине зрачков, – маленькую радость при мысли, что у него одним кредитором стало меньше. Впрочем, поймав себя на этой мысли, он очень ее устыдился и начал усердно молиться. В его сердце происходила борьба. Ему следовало заявить сейчас же о долге, но, с другой стороны, зачем же заявлять, если он не может заплатить! Долг этот он отдаст со временем, а теперь… известно ли кому-нибудь об этом долге, записан ли он мною в какую-нибудь книжку? Нет, необходимо заявить сейчас же.

Миша Звягин с решительным видом подошел к брату и начал расспрашивать его о моей болезни. Брат отвечал неохотно и смотрел в другую сторону: моя смерть давала ему законное право быть невнимательным и надменным.

– Видите ли, князь, – начал, запинаясь, Звягин, – я был должен покойному…

Брат начал прислушиваться и вопросительно посмотрел на него.

– Я хотел сказать, что я слишком обязан покойному Дмитрию Александровичу. Наша долголетняя служба…

Брат опять отвернулся, и бедный Миша Звягин отошел на прежнее место.

Его красные щеки прыгали, глаза беспокойно бегали но зале. Тут в первый раз после смерти я пожалел о том, что не могу говорить. Мне так хотелось сказать ему: «Да оставь себе эти пять тысяч, у детей моих и без этого денег довольно».

Зала быстро наполнялась. Дамы входили большей частью попарно и становились вдоль стены. Ко мне почти никто не подходил, меня как-то стыдились. Более близкие к нам дамы спрашивали у брата, могут ли они видеть жену; брат с молчаливым поклоном указывал им на двери гостиной. Дамы в минутном раздумье останавливались в дверях, после чего, опустив головы, как-то ныряли в гостиную, словно купальщики, которые после маленького колебания решительно бросаются головой вниз в холодную воду.

К двум часам собрался весь знатный Петербург, так что, будь я тщеславен, вид залы доставил бы мне большое удовольствие. Появились даже такие лица, о приезде которых тихонько докладывали брату, и он ходил встречать их на лестницу.

Я всегда с особенным умилением слушал панихиду, хотя многое в ней казалось мне непонятным. Особенно всегда смущала меня «жизнь бесконечная»; выражение это на панихиде казалось мне горькой иронией. Теперь все эти слова получали для меня глубокий смысл. Я сам жил этой «бесконечной жизнью», а именно находился в том месте, «иде же несть болезни, печали и воздыхания».

Напротив того, земные, доходившие до меня воздыхания казались мне чем-то чуждым и непонятным. Когда певчие запели о надгробном рыдании, словно в ответ им раздались сдержанные всхлипывания в разных углах залы. С женой моей сделалось дурно, ее опять увели.

Панихида кончилась. Дьякон густым басом произнес: «Во блаженном успении…», но в это время произошло нечто странное. В зале вдруг потемнело, точно сумерки сразу опустились на землю. Я перестал различать лица, а видел одни черные фигуры. Голос дьякона ослабел и постепенно отдалялся куда-то. Наконец он замолк совсем, свечи потухли, все для меня исчезло. Я сразу перестал видеть и слышать.

V

Я очутился в каком-то темном, непонятном для меня месте. Впрочем, я упомянул о месте только по старой привычке: никакого понятия о пространстве для меня не существовало. Времени также не было, так что я не могу определить, сколько длилось то состояние, в котором я находился. Я ничего не видел, ничего не слышал, я только думал – настойчиво, усиленно думал.

Главная загадка, мучившая меня всю жизнь, была разрешена. Смерти нет, есть одна жизнь бесконечная. Я всегда был убежден в этом и прежде, но только не мог ясно формулировать своего убеждения. Основывалось это убеждение на том, что в противном случае вся жизнь была бы вопиющей нелепостью. Человек мыслит, чувствует, сознает все окружающее, наслаждается и страдает – и он исчезает. Его тело разлагается и служит к образованию новых тел – это все могут видеть ежедневно. Но куда же девается то, что сознавало и себя, и весь окружающий мир? Если материя бессмертна, отчего сознанию суждено исчезать бесследно? Если же оно исчезает, откуда оно появляется и какая цель такого эфемерного появления? Я считал это нелепостью и потому допустить не мог.

Теперь я на собственном опыте видел, что сознание не умирает, что я никогда не переставал и, вероятно, никогда не перестану жить. Но в то же время назойливо восставали передо мной новые «проклятые вопросы». Если я никогда не умирал и всегда буду вновь воплощаться на земле, то какая цель этих последовательных существований? По какому закону они происходят и к чему в конце концов приведут меня? Вероятно, я бы мог уловить этот закон и понять его, если бы вспомнил все или хоть некоторые минувшие существования, но отчего же именно этого воспоминания лишен человек? За что он осужден быть вечным невеждой, что даже понятие о бессмертии является ему только в виде догадки? А если какой-нибудь неизвестный закон требует забвения и мрака, зачем в этом мраке являются странные просветы, как это случилось, например, со мной, когда я приехал в замок Ларош-Моден?

И я всей душой схватился за это воспоминание, как утопающий хватается за соломинку. Мне казалось, что, если я вспомню ясно и точно свою жизнь в этом замке, это прольет свет на все остальное. Никакое внешнее впечатление меня не развлекало, я мог беспрепятственно вспоминать и старался не думать и не размышлять. И вот с какого-то глубокого душевного дна, точно туман со дна реки, начали подниматься неясные, бледные образы. Замелькали фигуры людей, зазвучали какие-то странные, едва понятные слова, но во всяком воспоминании были пробелы, которых я не мог наполнить: лица людей были окутаны туманом, в словах не было связи, все состояло из каких-то обрывков. Вот семейное кладбище графов Ларош-Моденов. На белой мраморной плите я явственно читаю черные буквы: Ci – g it tres haute et recommandable dame…[57] Дальше идет имя, но я разобрать его не могу. Рядом саркофаг с мраморной урной, на которой я читаю: Ci – git le coeur du marguis…[58] Вот раздается в моих ушах крикливый, нетерпеливый голос, зовущий кого-то: «Zo… Zo…» Я напрягаю память и, к великой радости, явственно слышу имя: «Zo-robabel! Zorobabel!» Это имя, столь мне знакомое, внезапно вызывает целый ряд картин. Я – на дворе замка, в большой толпе народа. «A la chambre du rei! A la chambre du rei!..»[59] – повелительно кричит тот же резкий, нетерпеливый голос. В каждом старинном французском замке была комната короля, т. е. комната, которую занимал бы король, если бы он когда-нибудь посетил замок. И вот я до мельчайших подробностей вижу эту комнату в замке Ларош-Моден. Потолок разрисован розовыми амурами с гирляндами в руках, стены покрыты гобеленами, изображающими охотничьи сцены. Я ясно вижу большого длиннорогого оленя, в отчаянной позе остановившегося над ручьем, и трех настигающих его охотников. В глубине комнаты альков, увенчанный золотой короной; по синему штофному балдахину вышиты белые лилии. На противоположной стороне большой портрет короля во весь рост. Я вижу грудь в латах, вижу длинные, немного кривые ноги в лосинах и ботфортах, но лица никак разглядеть не мог. Если бы я разглядел лицо, я бы узнал, может быть, в какое время я жил в этом замке, но именно этого я не вижу, какой-то тугой, упрямый клапан в моей памяти не хочет открыться. «Zorobabel! Zorobabel!» – кричит повелительный голос. Я напрягаю все силы, и вдруг в капризной памяти открывается совсем другой клапан. Замок Ларош-Моден исчезает, и новая, неожиданная картина развертывается предо мною!

VI

Я увидел большое русское село. Бревенчатые избы, крытые соломой, тянулись под гору по обеим сторонам широкой улицы. Был серый осенний день, а может быть, и вечер. Холодный дождь падал мелкими и частыми каплями с одноцветного неба, ветер гудел и свистел по широкой улице, и, поднимая солому с полуразобранных крыш, крутил ее в воздухе. Внизу маленькая речонка быстро катила свои свинцовые вздувшиеся волны. Я перешел на ту сторону реки, горбатый мост без перил задрожал под моими ногами. С моста были две дороги: налево, в гору, продолжалось село, направо, словно нагнувшись над оврагом, стояла старая деревянная церковь с зеленым куполом. Я пошел направо. За церковью виднелось несколько насыпей с почерневшими от времени крестами, между могилами качались по ветру мокрые, почти обнаженные ветви молодых берез; вся земля, словно ковром, была покрыта желто-бурыми листьями. Дальше шло черное, совсем голое поле. И, несмотря на эту безотрадную картину, чем-то родным и хорошим повеяло на меня из далекой протекшей там жизни. Но отчего же такой мрак и такое безлюдье кругом? Отчего не видно ни одного живого лица? Отчего все избы растворены настежь? В какое время был я в этом селе? Было ли это во времена нашествий татарских или позже? Иноземный ли разорил это гнездо, или свои внутренние воры выгнали жителей в леса и степи?

Я вернулся к мостику и пошел налево в гору. И там то же безлюдье, те же следы разрушения. Около обвалившегося колодца я увидел наконец живое существо. Это была старая, страшно исхудалая собака, вероятно умиравшая от голода. Вся шерсть ее вылезла, спина и бока представляли почти обнаженные кости. Увидев меня, она с невероятными усилиями поднялась на ноги, но двинуться не могла и, упав в грязь, жалобно завыла.

Всеми силами души своей я старался представить себе это родное село при какой-нибудь другой обстановке. Ведь и здесь вставали румяные зори, и солнце пышно закатывалось за горой, и поле колосилось рожью, и речка замерзала, и вся гора искрилась серебром в морозные лунные ночи… Но, как ни напрягал я свою память, не мог вспомнить ничего подобного. Словно круглый год серое небо поливало несчастное село мелким дождем да ветер свободно входил в раскрытые избы и вырывался на простор через праздные, никому не нужные трубы.

VII

Рамки моей памяти раздвигались все шире и шире. Предо мной проходили далекие, давно забытые и, как мне казалось, никогда не виданные страны, дикие леса, какие-то гигантские бои, в которых к людям примешивались и звери. Но это были туманные очертания, из которых еще не складывалось никакого определенного образа. Среди этих картин промелькнула девочка в голубом платье. Эта девочка была мне давно знакома: во время моего последнего существования она изредка являлась мне во сне, и я всегда считал такой сон дурным предзнаменованием. Это была девочка лет десяти, худая, бледная и некрасивая, только глаза у нее были чудесные: черные, глубокие, с серьезным, совсем не детским выражением. Иногда эти глаза выражали такое страдание и такой испуг, что, встретившись с ее взглядом, я немедленно просыпался с биением сердца и с каплями холодного пота на лбу. После этого я бывал уже не в силах заснуть и несколько дней находился в раздраженном, нервном состоянии. Теперь я убедился в том, что девочка эта действительно существовала и что я ее знал когда-то… Но кто была она? Была ли она мне дочь, или сестра, или совсем посторонняя? И отчего в ее испуганных глазах выражалось такое нечеловеческое страдание? Какой изверг мучил этого ребенка?

А может быть, я сам мучил ее когда-то, и она являлась мне во сне как наказание и упрек.

Странно, что среди моих воспоминаний не было вовсе веселых, радостных, что мои внутренние очи читали только страницы зла и горя. Конечно, бывали в моих существованиях и радостные дни, но, вероятно, их было немного, потому что они забылись и потонули в море всяких страданий. А если это так, то к чему же самая жизнь? Нельзя же предположить, что жизнь устроена для одного страдания. Есть ли у нее какая-нибудь другая конечная цель? Вероятно, есть, но узнаю ли я ее когда-нибудь?

Ввиду этого незнания мое теперешнее положение, т. е. состояние безусловной неподвижности и покоя, должно бы было мне казаться верхом блаженства. А между тем из всего этого хаоса неясных воспоминаний и отрывочных мыслей начало у меня выделяться одно странное чувство: меня потянуло опять в ту юдоль мрака и скорби, из которой я только что вышел. Я старался заглушить в себе это ощущение, но оно росло, крепло, побеждало все доводы – и наконец перешло в страстную, неудержимую жажду жизни.

VIII

О, только бы жить! Я вовсе не прошу продолжения моего прежнего существования, мне все равно, чем родиться: князем или мужиком, богачом или нищим. Люди говорят: «Не в деньгах счастье» – и, однако, считают счастьем именно те блага жизни, которые приобретаются за деньги. Между тем счастье не в этих благах, а во внутреннем довольстве человека. Где начинается и где кончается это довольство? Все сравнительно, все зависит от горизонта и от масштаба. Нищий, протягивающий руку за грошом и получающий от неизвестного благодетеля рубль, испытывает, быть может, большее удовольствие, нежели банкир, выигрывающий неожиданно двести тысяч. Я и прежде так думал, но утвердиться в этих мыслях мешали мне предрассудки, внушенные с детства и признававшиеся мной за аксиомы. Теперь эти миражи рассеялись, и я вижу все гораздо яснее. Я, например, страстно любил искусство и думал, что чувство красоты доступно только людям культурным, богатым, а без этого элемента вся жизнь казалась мне слишком скудной. Но что такое искусство? Понятия об искусстве так же условны, как понятия о добре и зле. Каждый век, каждая страна смотрят на добро и зло различно; что считается доблестью в одной стране, то в другой признается преступлением. К вопросу об искусстве, кроме этих различий времени и места, примешивается еще бесконечное разнообразие индивидуальных вкусов. Во Франции, считающей себя самой культурной страной мира, до нынешнего столетия не понимали и не признавали Шекспира: таких примеров можно вспомнить много. И мне кажется, что нет такого бедняка, такого дикаря, в которых не вспыхивало бы подчас чувство красоты, только их художественное понимание иное. Весьма вероятно, что деревенские мужики, усевшиеся в теплый весенний вечер на траве вокруг доморощенного балалаечника или гитариста, наслаждаются не менее профессоров консерватории, слушающих в душной зале фуги Баха.

О, только бы жить! Только бы видеть человеческие лица, слышать звуки человеческого голоса, войти опять в общение с людьми… со всякими людьми: хорошими и дурными! Да и есть ли на свете безусловно дурные люди? И если вспомнить те ужасные условия бессилия и неведения, среди которых осужден жить и вращаться человек, то скорей можно удивляться тому, что есть на свете безусловно хорошие люди. Человек не знает ничего из того, что ему больше всего нужно знать. Он не знает, зачем он родился, для чего живет, почему умирает. Он забывает все свои прежние существования и не может даже догадываться о будущих. Он не понимает цели всех этих последовательных существований и совершает непонятный для него обряд жизни среди мрака и разнородных страданий. А как ему хочется вырваться из этого мрака, как он силится понять, как хлопочет устроить и улучшить свой быт, как напрягает он свой бедный ограниченный разум. И все его усилия пропадают даром, все изобретения – часто гениальные – не разрешают ни одного из волнующих его вопросов. Во всех своих стремлениях он встречает предел, дальше которого идти не может. Он, например, знает, что, кроме Земли, существуют другие миры, другие планеты; с помощью математических выкладок он знает, как эти планеты движутся, когда они приближаются к Земле и когда от нее удаляются; но что происходит на этих планетах и есть ли там подобные ему существа, – об этом он может догадываться, но наверное не узнает никогда. А он все-таки надеется и ищет. В Америке, на одной из самых высоких гор, собираются зажечь электрический костер, чтобы подать сигнал обитателям Марса. Разве не трогателен этот костер по своей детской наивности?

О, я хочу вернуться к этим несчастным, жалким, терпеливым и дорогим существам! Я хочу жить общей с ними жизнью, хочу опять вмешаться в их мелкие интересы и дрязги, которым они придают такое важное значение. Многих из них я буду любить, с другими бороться, третьих ненавидеть, – но я хочу этой любви, этой ненависти, этой борьбы!

О, только бы жить! Я хочу видеть, как солнце опускается за горой и синее небо покрывается яркими звездами, как на зеркальной поверхности моря появляются белые барашки и целые скалы волн разбиваются друг о друга под голос неожиданной бури. Я хочу броситься в челнок навстречу этой буре, хочу скакать на бешеной тройке по снежной степи, хочу идти с кинжалами на разъяренного медведя, хочу испытать все тревоги и все мелочи жизни. Я хочу видеть, как молния разрезает небо и как зеленый жук переползает с одной ветки на другую. Я хочу обонять запах скошенного сена и запах дегтя, хочу слышать пение соловья в кустах сирени и кваканье лягушек у пруда, звон колокола в деревенской церкви и стук дрожек по мостовой, хочу слышать торжественные аккорды героической симфонии и лихие звуки хоровой цыганской песни.

О, только бы жить! Только бы иметь возможность дохнуть земным воздухом и произнести одно человеческое слово, только бы крикнуть, крикнуть!..

IX

И вдруг я вскрикнул, всей грудью, изо всей силы вскрикнул. Безумная радость охватила меня при этом крике, но звук моего голоса поразил меня. Это не был мой обыкновенный голос: это был какой-то слабый, тщедушный крик. Я раскрыл глаза; яркий свет морозного ясного, утра едва не ослепил меня. Я находился в комнате Настасьи. Софья Францевна держала меня на руках. Настасья лежала на кровати, вся красная, обложенная подушками, и тяжело дышала.

– Слушай, Васютка, – раздался голос Софьи Францевны, – продерись как-нибудь в залу и вызови Семена на мин у тку.

– Да как же я туда продерусь, тетенька? – отвечала Васютка. – Сейчас князя выносить будут, гостей собралось там видимо-невидимо.

– Ну, как-нибудь продерись, на минутку всего вызови, ведь все-таки отец.

Васютка исчезла и через минуту воротилась с Семеном. Он был в черном фраке, обшитом плерезами, и держал в руке какое-то огромное полотенце.

– Ну, что? – спросил, он, вбегая.

– Все благополучно, поздравляю, – произнесла торжественно Софья Францевна.

– Ну, слава тебе, господи, – сказал Семен и, даже не посмотрев на меня, побежал обратно.

– Мальчик или девочка? – спросил он уже из коридора.

– Мальчик, мальчик!

– Ну, слава тебе, господи, – повторил Семен и скрылся.

В это время Юдишна оканчивала свой туалет перед комодом, на котором стояло старое кривое зеркало в медной оправе. Повязав голову черным шерстяным платком, чтобы идти на вынос, она обратила негодующий взгляд на Настасью.

– Нашла тоже время, нечего сказать. Князя выносят, а она в это время рожать вздумала. О, чтоб тебя!..

Юдишна с ожесточением плюнула и, набожно крестясь, поплыла по коридору. Настасья ничего ей не ответила, только улыбнулась ей вслед какой-то блаженной улыбкой.

А меня выкупали в корыте, спеленали и уложили в люльку. Я немедленно заснул, как странник, уставший после долгого утомительного пути, и во время этого сна забыл все, что происходило со мной до этой минуты.

Чрез несколько часов я проснулся существом беспомощным, бессмысленным и хилым, обреченным на непрерывное страдание.

Я вступал в новую жизнь…

1892

Константин Сергеевич Аксаков

Облако

Был жаркий полдень, листок не шевелился, ветер подувал то с той, то с другой стороны. Десятилетний Лотарий выходил медленно из леса: он набегался и наигрался вдоволь; в руке у него был маленький детский лук и деревянные стрелки; пот катился с его хорошенького, разрумянившегося личика, оттененного светло-русыми кудрями. Ему оставалось пройти еще целое поле; с каждым шагом ступал он неохотнее и наконец бросился усталый на траву отдохнуть немного; его шапочка свалилась с него, и волосы рассыпались. Лотарий поднял глаза кверху, где ослепительным блеском сиял над ним безоблачный голубой свод с своим вечным светилом. Скоро эта однообразная лазурь утомила взоры дитяти, и он, поворотившись на бок, стал без всякой цели смотреть сквозь траву, его скрывавшую. Вдруг ему показалось, что на небе явилось что-то; он поднял опять глаза: легкое облачко неприметно неслось по небу. Лотарий устремил на него свои взоры. Какое хорошенькое облачко! Как отрадно показалось оно ему в пустыне неба. Облачко достигло до средины и как будто остановилось над мальчиком, потом опять медленно продолжало путь свой. Лотарий с сожалением смотрел, как облачко спускалось все ниже, ниже, коснулось земли, как бы опять остановилось на минуту и наконец исчезло на краю горизонта: в небе опять стало пусто; но Лотарий все смотрел вверх; он ждал, не появится ли опять милое облачко. В самом деле, через несколько минут (благодаря переменному ветру) показалось оно опять на краю неба. Сердце у Лотария сильно забилось: облачко сделалось уж как бы ему знакомым; он не спускал с него глаз: ему даже показалось, что оно имеет человеческий образ, и он еще более стал всматриваться; облако подвигалось так тихо, как будто не хотело сходить с неба, и, казалось, медлило; наш Лотарий долго еще любовался им; но другое большое облако поднялось, настигло легкое облачко, закрыло его собою и исчезло вместе с ним на противоположном конце неба. Крик досады вырвался у Лотария. «Проклятое облако, – сказал он, – теперь, бог знает, увижу ли я опять свое милое облачко!» Он пролежал еще четверть часа, не сводя глаз с неба, но оно все по-прежнему было чисто и безоблачно. Лотарий наконец встал и пошел домой, в большой досаде. Следующий день был так же хорош. Лотарий пошел на то же место, в тот же час, но ничего не видал. Вечером, перед закатом солнца, сидел он над прудом; широкое пространство вод отражало в себе чистое небо, и наш ребенок задумался. Вдруг он видит в воде, что что-то несется по небу. Каково же было его удивление и радость, когда он узнал свое милое личико: он не смел отворотить глаз от пруда, он боялся потерять мгновение. Облачко плыло. Лотарий еще явственнее различал в нем вид человека; ему показалось теперь, что видит в нем прекрасный женский образ: распущенные волосы, струящаяся одежда… и все более и более вглядывался Лотарий, и все явственнее и явственнее становилось его видение. Облачко достигло конца горизонта и исчезло. Лотарий ждал, не вернется ли оно, но облачко не возвращалось. На третий день он почти не сходил со двора и беспрестанно взглядывал на небо, боясь пропустить свое облачко; и он увидел его около полудня; оно было уже на середине; за ним неслось другое облако, которое Лотарий также узнал и погрозил ему кулачком своим. Теперь он совершенно уверился, что любимое его облачко имело женский образ; другое облако также он разглядел лучше; оно имело вид грозного старика с длинною бородою, с нахмуренными бровями; и то и другое облако, достигнув края небес, скрылись одно за другим. Лотарий ждал следующий день, третий, четвертый, но облако не появлялось, и он совершенно отчаялся его видеть и перестал ждать его. Прекрасная погода все продолжалась. В одну жаркую ночь все семейство Грюненфельдов (это была фамилия Лотария) легло спать на дворе, маленький Лотарий также; скоро заснул он, и когда нечаянно проснулся, то луна была высоко, и Лотарий, к удивлению и радости, увидал опять свое облачко, а за ним большое облако. Свет луны, сквозь тонкий мрак ночи, придавал еще более жизни фантастическим образам на небе. Промчались, пронеслись облака, спустились к земле и исчезли. Лотарий все еще смотрел на небо. Вдруг в роще послышался ему шум; он взглянул: между деревьев мелькала и приближалась стройная, бледная девушка, в которой он сейчас узнал свое облачко, а за нею высокий, мрачный старик, точь-в-точь, как то большое облако, виденное им опять на небе. Они вышли из рощи и тихо между собою разговаривали.

– Пусти меня, – говорила девушка-облако, – я хочу взглянуть на этого милого, невинного ребенка, хочу поцеловать его.

– Дитя мое, – говорил старик, – оставь людей в покое; не сходи на землю; не оставляй лазурного пространства прекрасной твоей родины. Человек рад будет лишить тебя твоего счастия.

– Нет, нет, отец мой, не променяю я небо на землю; здесь мне трудно ходить, на каждом шагу спотыкаюсь я, а там привольно летать и носиться на крыльях ветра; но мне нравится это милое дитя; мне хочется хоть раз подойти к нему, потрепать его русые кудри; ты видишь – он спит. Потом мы опять унесемся с тобою на небо и, если хочешь, умчимся далеко-далеко отсюда… О, позволь мне, я обещаю долго не прилетать в страну эту, сколько угодно тебе, позволь мне взглянуть вблизи на это милое дитя.

– Изволь, – сказал старик, – но мы сейчас же оставим эту страну.

Лотарий между тем догадался и закрыл глаза. Он чувствовал, как девушка подошла к нему, наклонилась над ним, потрепала слегка его розовые щеки, разбросала кудри и поцеловала его в лоб, сказав: «Милое дитя». Потом он слышал, как она удалялась; открыв глаза, он видел, как между ветвями еще мелькали девушка и старик и, наконец, исчезли в глубине рощи. Через минуту легкое облачко, а за ним большое облако промчались по небу над головою Лотария. (Ему показалось, что девушка заметила, что он не спит, и с улыбкой кивнула ему головою.)

Всю ночь не мог заснуть Лотарий. Ему становилось грустно до слез, что он долго, а может быть и никогда, не увидит своей милой девушки-облака.

Весь следующий день он был очень задумчив.

Вот происшествие из младенческой жизни Лотария; оно сделало на него сильное впечатление; он не рассказывал его никому – как потому, что ему никто бы не поверил, так и потому, что воспоминание об этом было для него сокровищем, которого он ни с кем разделить не хотел. В самом деле, долго девушка-облако жила в его памяти, была его любимою мечтою, услаждала, освежала его душу. Но потом время, науки, университет, свет, в который вступил он, светские развлечения мало-помалу изгладили из сердца его память чудесного происшествия детских лет, и двадцатилетний Лотарий уже не мог и вспомнить о нем.

* * *

В освещенной большой зале гремела музыка, и вертелись, одна за одною, легкие пары. Лотарий, одетый по последней моде, был там и, казалось, весь предался удовольствию бала. Кто бы узнал в нем того десятилетнего мальчика с розовенькими щечками и веселым личиком! Его кудри, небрежно вившиеся по плечам, были теперь острижены модным парикмахером; его прежде полную, открытую шейку сжимал щегольской галстук, во всем костюме видна была изысканность; на лице, прежде беззаботном и прекрасном, проглядывала смешная суетность и тщеславие, какое-то глупое самодовольство. Лотарий Грюненфельд считался одним из первых fashionables[60].

Танцуя в кадрили, он нечаянно обернулся и увидал, что какая-то девушка, бледная, высокая и прекрасная, которой он прежде не замечал, задумчиво и печально на него смотрит. Это польстило его самолюбию; но, не желая показать, что обращает внимание, он небрежно оборотился к своей даме и начал с нею один из тех пустых разговоров, которые вы беспрестанно слышите и сами ведете на бале. Но через несколько времени он взглянул опять и опять встретил грустный, задумчивый взор; на сей раз взор этот смутил Лотария, и он опустил глаза; в душе зашевелилось, поднялось что-то, какой-то упрек, какое-то обвинение. Не зная почему – только Лотарий чувствовал себя неправым, чувствовал стыд в душе своей, и, в самом деле, вся его жизнь, пустая, бесцветная, во всей отвратительной наготе своей представилась перед ним в эту минуту; в сердце его не было ни одного чувства, в голове ни одной мысли, и Грюненфельд невольно покраснел. В ту же минуту он опомнился и, видя, что забыл долг учтивого кавалера, начал поскорее разговор с своей дамой, но на этот раз очень вяло и неловко; кой-как окончил он кадриль и отошел к стороне; теперь уж он, за колонной, не сводил глаз с незнакомой девушки. Лицо ее казалось ему знакомым; он как будто видал ее где-то. Спустя несколько времени вышла какая-то женщина из гостиной.

– Эльвира, – сказала она, – пора, поедем.

Бледная девушка встала и собралась ехать. Проходя мимо Лотария, бросила она на него такой печальный, такой глубокий взгляд, что он долго не мог прийти в себя от смущения и тотчас уехал.

Приехав домой, Грюненфельд долго не мог заснуть. Прежний Лотарий проснулся в нем. Боже мой! Боже мой! Сколько верований и надежд погубил он понапрасну, сколько сил истощил даром! Упреки толпою вставали в душе его. Лотарий чувствовал твердую решимость переменить жизнь свою и вознаградить все потерянное время. Он чувствовал в себе возрождающиеся силы, бодрость духа; сердце его тихо наполнилось чувством, ум мыслью, на душе светлело. Лотарий не мог, однако же, в эту минуту не обратить внимания на причину его внезапной внутренней перемены – он вспомнил бледную девушку.

– О, это, верно, ангел-хранитель мой, – сказал он сам себе, – его желания будут моим законом, пусть будет она моим путеводителем в этой жизни. – И он лег с твердым намерением отыскать и узнать эту чудную девушку, которой считал себя столько обязанным. На другой день по утру поехал он к госпоже Н., у которой на бале был он вчера. Она была дома. Лотарий заговорил о вчерашнем вечере и спросил наконец, кто эта дама, приехавшая вчера с бледной девушкой.

– Это старинная моя знакомая; она приехала недавно из Англии; ее фамилия Линденбаум.

– А эта молодая девушка – ее родственница?

– Я мало имею о ней сведений; но, сколько мне известно, это ее воспитанница.

– Она часто бывает у вас?

– Она нынче будет у меня обедать, но что вы ею так интересуетесь?

– Лицо вашей приятельницы мне чрезвычайно знакомо, и я хотел узнать о ней поподробнее.

В это время слуга доложил о приезде госпожи Линденбаум. Лотарий вздрогнул, и через минуту вошла госпожа Линденбаум с Эльвирой.

Робко взглянул молодой человек на девушку, но она не приметила, здороваясь в это время с хозяйкой. Подняв глаза через несколько времени, он встретил взор Эльвиры, которая смотрела на него приветнее и не так грустно, как вчера.

Госпожа Н. просила Лотария остаться обедать, он охотно согласился. До обеда Лотарий много говорил с госпожой Линденбаум. Эльвира слушала и иногда взглядывала на него; Лотарий не смел заговорить с нею; Эльвира молчала и только однажды, когда Лотарий говорил про первые лета жизни, говорил, что, может быть, младенчество имеет таинственное, для нас теперь потерянное значение, она тихо сказала: «Да». Это «да» отозвалось в сердце Грюненфельда; он взглянул на Эльвиру и замолчал; до обеда он ничего почти не говорил.

После обеда госпожа Линденбаум скоро уехала; она звала Лотария к себе, и он был вне себя от радости. Он так скоро воспользовался ее предложением, как только позволяло приличие. Когда он вошел, Эльвира была в зале. Она молча поклонилась ему, но Лотарию показалось, что на лице ее выразилась скрываемая радость. Она пошла в гостиную. Госпожа Линденбаум сидела и вышивала на пяльцах. После обыкновенных приветствий скоро начался одушевленный разговор, в котором и Эльвира принимала участие. Госпожа Линденбаум просила ее спеть. Она села за фортепиано, лицо ее оживилось невыразимым чувством, все существо, казалось, искало выражения и нашло его себе в песне. Она запела:

Смотри: там в царственном покое,

Восстав далеко от земли,

Сияет небо голубое

В недосягаемой дали.

Смотри: как быстро друг за другом

Летят и мчатся облака;

Там, под небесным полукругом,

Их жизнь привольна и легка.

Пускай красою блещет тоже

Разнообразная земля,

Но им всего, всего дороже

Свои лазурные поля.

А ты к себе мольбой напрасной

Счастливцев неба не мани —

Не бросят родины прекрасной,

Нет, не сойдут к тебе они,

Но если в их груди эфирной

Забьется к смертному любовь,

Они покинут край свой мирный,

Приют беспечных облаков,

И, жизнию дыша единой,

Бросают милую семью,

И в край далекий, на чужбину,

Они несут любовь свою.

Странное случилось с душою Лотария, когда Эльвира пропела эту песню. Какое-то воспоминание поднялось в душе его; какое-то событие детства силилось выбиться из-под тумана времени. Он хотел что-то вспомнить и не мог. С нами часто это бывает; с кем этого не случалось? Кто знает, – это, может быть, воспоминание такого же происшествия, но которое мы забыли и вспомнить не можем, может быть, и у каждого из нас в детстве была девушка-облако или что-нибудь подобное (но в том только разница, что потом мы почти никогда не можем это вспомнить). Я, по крайней мере, твердо уверен, что я летал в детстве. Но обратимся к Лотарию; он долго простоял в таком положении, и, когда очнулся, Эльвиры уже не было. Грюненфельд пошел в гостиную, где сидела госпожа Линденбаум.

– Как я виноват, – начал Лотарий, – я так заслушался, так забылся, что и не видел, как ушла девица Эльвира.

– Да, она ушла.

– Мне очень жаль, что я не успел поблагодарить ее: она так прекрасно поет.

– Да, она хорошо поет; она ушла теперь.

– Куда же?

– Не знаю, только ее нет дома.

Такое спокойное незнание показалось странным Лотарию. Он хотел непременно узнать от госпожи Линденбаум все подробности об Эльвире, и для того решился открыться ей, какое впечатление произвела на него ее воспитанница.

– Вот третий раз, как я ее вижу, – говорил Лотарий, – но мне кажется, что я ее видал где-то, что я ее давно знаю, что наши души близки друг другу. Да, да, мы давно знакомы; я люблю ее; она теперь все для меня.

Госпожа Линденбаум улыбнулась, посмотрела на Лотария и потом сказала:

– Год тому назад, когда я была еще в Англии, в один прекрасный летний вечер пришел ко мне какой-то старик и с ним прекрасная девушка. «Вот вам моя дочь, – сказал он, – я вам ее поручаю. Вы не будете раскаиваться, если ее возьмете. Чего вам нужно? Денег? Извольте, назначьте какую угодно плату, но с условием: пусть она живет у вас, пусть в обществе известна будет под именем вашей воспитанницы; но она не обязана давать вам никакого отчета; она может отлучаться куда ей угодно, не спросясь и не сказываясь; словом, она должна иметь полную свободу».

Меня это поразило, предложение было так странно, лицо девушки было так интересно, что я согласилась тотчас и отказалась от платы. Мне очень хотелось узнать причины, заставлявшие отца отдавать дитя свое в чужие руки. Я спросила его. «Это не ваше дело», – отвечал он мне и ушел.

В этот вечер Эльвира очень плакала, вздыхала, смотрела на небо. На другой день вышла ко мне с лицом спокойным, на котором выражалась твердая решимость. Она была так же сурова, как и отец ее, но мало-помалу мы сближались, и теперь, кажется, она меня очень любит.

Часто уходит она бог знает куда, иногда надолго. Однажды я старалась у ней выведать, но она напомнила мне слова отца своего («Это не ваше дело»). Вот все, что я могу вам сказать.

Грюненфельд ничего не отвечал, потом поблагодарил госпожу Линденбаум и уехал. Остальное время дня он был задумчив и не говорил ни слова; он не мог также понять, почему, когда он бывал с Эльвирой, ему вспоминались лета детства и он не мог удержаться, чтоб не говорить об них.

Каждый день Лотарий стал посещать госпожу Линденбаум. Каждый день более и более знакомился он с Эльвирой, и чем более сближался с ней, тем непонятнее, загадочнее и прелестнее была она для него.

Так шли дни, недели; Лотарий оставил свет и его законы, и его нигде не было видно. Понимаете ли вы это удовольствие – вырваться из круга людей, где жили вы внешнею жизнию, пренебречь их толками и досадою и предпочесть самолюбивому обществу одно существо, которое вы встретили здесь на земле, которое понимает вас и которому вы посвятили все свое время? Понимаете ли вы удовольствие улыбаться на шутки и насмешки друзей ваших, с которыми вы перестали видеться и которых неожиданно встретили, и думать про себя, смеясь над ними: «Они не знают, как я счастлив!» Лотарий был в таком положении; Лотарий был счастлив.

Вдруг он получает письмо от матери, в котором она зовет его непременно в деревню по одному важному семейственному делу.

Как быть? Должно расстаться; но Лотарий пишет письмо к матери, пишет другое, и вот госпожа Н. получает письмо от госпожи Грюненфельд, в котором она благодарит госпожу Линденбаум за ласки, оказанные ее сыну, и просит ее вместе с нею приехать на лето к ним в деревню. Госпожа Н. едет к своей приятельнице; та, по обыкновению, совестится, наконец соглашается, и все дело уладилось.

Лотарий поскакал вперед на другой день к матери, в радостной надежде встретить там скоро Эльвиру. Давно уже не был он на своей родине; уж год, как мать его уехала из города. Он приехал вечером. Зачем описывать радость матери и сына после годовой разлуки? Есть минуты, есть сцены, которые даже оскорбляют чувство в описании. Итак, сын увидался с матерью. После Лотарий бросился бегать по дорожкам цветника, по аллее сада, побежал в березовую рощу, взглянул на липы, которые закрывали уже ветвями своими окна его детской комнатки, сбегал на реку – везде, везде воспоминания; он перенесся совершенно в лета младенчества, и ему стало грустно. На другой день пошли хлопоты. Лотарий занимался с утра до вечера и в продолжение недели все окончил. Он признался во всем матери, но она почти с равным нетерпением дожидалась своих гостей. Лотарий вышел вечером на дорогу; она вилась, вилась перед ним и исчезала в отдалении. Когда вы смотрите на нее и когда она, пустая, тянется вдаль перед вами, то она возбуждает какое-то чувство ожидания, вам становится грустно; перед вами лежит широкий след людей, и никого на нем не видно. Вы смотрите туда, где дорога сливается с небом, вы знаете, что она еще все тянется, туда, далеко, далеко, душа стремится за нею и летит, летит, а перед ней все даль туманная, – это чудное состояние, какое-то безотчетное, безграничное стремление, какое-то Sehnsucht[61], но, верно, вы сами испытали все это, когда в деревне вечером выходили на дорогу и смотрели вдаль.

Грустно было Лотарию, но сюда примешивалось еще другое чувство, – он смотрел и ждал: не едут ли; но нет, одна пустая дорога лежала перед ним, и ничто не оживляло ее. Лотарий задумался, опустил голову и, подняв ее через несколько времени, увидал что-то черное вдали по дороге. С минуту он еще стоял в недоумении, еще не смея верить своей надежде, но, наконец, точно разглядел дорожный экипаж; но еще все боясь ошибиться. Лотарий своротил с дороги и пошел по полю навстречу, удерживая свои шаги, как бы не торопился. Но вот экипаж поравнялся с ним, и Лотарий узнал Эльвиру. Все вышли и пешком продолжали путь. Когда они пришли в дом, мать Лотария была в саду; услыхав, она почти побежала навстречу, обняла госпожу Н., которая познакомила ее с госпожою Линденбаум, и поцеловала от души Эльвиру, которая сама кинулась к ней как к родной.

Ну, что и говорить, Лотарий был счастлив, счастлив и счастлив. Эльвира с такою радостью бегала по всем дорожкам и тропинкам, так внимательно осматривала все места, как будто бы сама родилась и провела здесь свое детство. Лотарий изумлялся. На другой день рано поутру попросила она Грюненфельда повести ее в поле, которое было недалеко от села и к которому примыкал большой лес. Лотарий не мог не спросить ее: не была ли она когда-нибудь прежде в этой деревне; но она, смешавшись, отвечала, что она здесь в первый раз и что, проезжая мимо, она любовалась этим местом, потому-то и хочет его видеть. Лотарий смолчал, хотя ответ не удовлетворил его, и повел в поле Эльвиру. Едва пришла она туда – и начала, как дитя, бегать и рвать цветы. Ее русые волосы прыгали по плечам ее. Она была так рада, рада детски.

– Лотарий, – сказала она вдруг, остановившись и устремив на него взгляд свой.

– Ах, Эльвира, – вскричал тот, закрывши глаза рукою и как бы очнувшись, – я вспомнил что-то, вспомнил… постойте, постойте!..

– Ничего, ничего, – вскричала Эльвира, – поскорее пойдемте домой.

Час от часу более всею душою предавался Лотарий Эльвире, и все загадочнее становились для него ее поступки. Грюненфельд решился однажды спросить ее, кто она.

– Зачем вам? – гордо отвечала Эльвира. – Вы видите меня, я перед вами, чего ж вам больше? Вы еще хотите знать: кто я? Зачем знать бедняку, откуда падает луч солнца, который согревает его? Небо послало счастье человеку – наслаждайся и благодари.

* * *

Лотарий чувствовал, что любит Эльвиру, и не желал никакого ответного чувства. Он любил и благоговел перед нею, он уничтожался в своем чувстве; это был для него целый мир; он хотел только, чтобы он мог всегда любить ее, а не того, чтобы она его любила. Так дикий падает на колени перед солнцем, погружаясь в чувство благоговения и любви, и с благодарностию принимает лучи, которые оно льет на него, не замечая. (Здесь довольно собственного чувства, взаимности здесь и помину нет.)

* * *

В одну ночь с вечера не спалось ему, и он вышел в сад прогуляться. Луна накидывала флер дымчатых лучей своих на всю природу. Ее неверный блеск оживлял предметы; всякий из них, казалось, готов был оторваться и сойти с своего места. Лотарий принял на себя это впечатление лунной ночи. Ему так было хорошо, и он, предаваясь мечтаниям, погружаясь в блаженстве своего чувства, шел все далее и далее; он уже хотел выйти на небольшой луг, находившийся на краю сада, как вдруг ему послышался шум; он остановился под огромною липою, весь закрытый ее ветвями.

На поляне стоял седой, высокий, пасмурный старик, весь в белом; перед ним, тоже в белом платье, – девушка с русыми волосами – то была Эльвира. Вполне облитые сиянием лунным, они казались видениями.

Лотарий взглянул – точно молния осветила его душу. Он в одну минуту перенесся за десять лет своей жизни, он вспомнил и ночь, и луг, и этого старика, и эту девушку, виденную им еще в младенчестве, – ему теперь стало все ясно, он вспомнил, наконец все вспомнил.

– Отец мой, – звучал голос Эльвиры, – будь спокоен, мне хорошо здесь; мы с тобой не расстаемся, ночью слетаешь ты ко мне, и я спешу к тебе навстречу. Я счастлива, отец мой, я люблю его.

– Но достоин ли он, дитя мое, чтобы такое чистое, прелестное, воздушное создание бросило для него свою милую родину и сошло на землю?

– Достоин, отец мой. Ах, ты не поверишь, как мне горько было встретить его в первый раз. Он жил у меня в памяти прелестным ребенком с темно-русыми кудрями, с сердцем невинным и чистым; и вдруг – как он не похож был на себя: все прекрасное было в нем подавлено его пустою жизнию; грустно, грустно мне было, отец мой. Он заметил меня, и не знаю, глаза ли мои высказали мои чувства или воспоминание проснулось в нем, только он смутился и тотчас оставил толпу. Он познакомился с госпожой Линденбаум; видно было, что он меня любит, и с тех пор какая перемена в нем, он опять так же прекрасен, как был назад тому десять лет.

– Тебе известно, дитя мое, что он не должен знать о любви твоей.

– Нет, нет! Он не узнает; и я не для того сошла на землю; нет – я буду его ангелом-хранителем, буду невидимо осенять его, услаждать все часы его жизни, – ты видишь, я оживила его душу; разве это не счастие? К тому же я знаю, что он меня любит.

– Да будет благословение мое над тобою, дитя мое, – сказал старик, положив свои руки на ее голову, – но ты знаешь: если он узнает, кто ты, ты не можешь более здесь оставаться.

– Знаю, отец мой, но он не узнает; воспоминание тревожит его, но его усилия напрасны, он не вспомнит, нет.

– Прости, дитя мое.

– Прости, отец мой.

Старик исчез между деревьями. Эльвира смотрела ему вслед. Скоро белое облако промчалось по небу.

Эльвира вздохнула, опустила глаза и, поворотившись, чтобы идти назад, увидела Лотария, который во все это время был, как прикованный, и не знал, что делать. Она вся затрепетала, но, может быть, он и не видал. Эта мысль мелькнула в уме ее. Эльвира запела и, как бы теперь увидав Лотария, сказала ему:

– Вы тоже гуляете?

Но, увидев его смущенный, его неподвижный взор, она вскрикнула:

– Ах несчастный, что ты сделал! Ты узнал меня? Да, я девушка-облако.

Бледная, трепещущая, она оперлась на плечо безмолвного Лотария и говорила грустно:

– Ах, боже мой, боже мой! Итак, нигде, нигде нельзя укрыться от человека, итак, всюду найдет он существа, ему подобные; и воды, и леса, и горы проник он своим взором, но по небу летали вольные облака – он и в них отыскал жизнь и создания, ему подобные, и там нет убежища.

Знай, что из каждого царства природы приходят в мир чудные создания, и когда перед тобою пронесется девушка с чудным, с вдохновенным взором, с небесной прелестью на лице, – знай: это гостья между вами, это создание из другого, чудесного мира.

Для тебя, мой Лотарий, сошла я на землю; тебе я посвятила себя; я никогда тебя не оставила бы, всегда лелеяла бы жизнь твою; я бы хранила счастие души твоей… Но теперь, теперь… – и она становилась все бледнее и бледнее, – я должна с тобой расстаться.

Ты слышал, знаешь!

Прости, мой Лотарий, ты меня никогда не увидишь более здесь, но иногда по небу пронесется облако, и ты узнаешь свою Эльвиру, которую знаешь и любишь еще с детства. Сейчас, отец мой… – говорила она, взглядывая на лес; вдали, между деревьями, мелькал белый призрак. – Прости, мой Лотарий!

Она крепко, крепко прижала его к сердцу, поцеловала в лоб и удалилась. Лотарий, как безумный, упал на траву и неподвижно смотрел на небо.

Через минуту два облака промчались по небу.

Лотарий долго пролежал как оглушенный. Когда он высвободился наконец из этого состояния, которое ни сон, ни обморок, было уже светло на дворе; все, что вспоминал он, казалось ему каким-то сном. Задумчиво пришел он домой.

Но Эльвиры уже не было.

* * *

Говорят, всегда потом Лотарий был молчалив и грустен, но случалось, что на лице его проглянет улыбка и он весь оживится глубокою сердечною радостью. Тогда взор его бывал устремлен к небу – а по небу неслось легкое облачко.

Мать его грустила о сыне, расспрашивала его, но он ничего не мог ей сказать, и все усилия ее развлечь, рассеять Лотария были тщетны. Она подметила, что он становился радостен только при виде облака на небе, она даже заметила вид этого облака, но не могла добиться от сына объяснений.

Однажды, пришедши к своему сыну, она нашла его мертвым, а по небу удалялись два легкие облачка.

1837

Мифы американских индейцев

Происхождение звезд

Давным-давно жили на земле два брата. Старший слыл великим охотником, а младший отличался веселым нравом.

Каждый день, преследуя дичь, старший брат углублялся все дальше и дальше в лес, пока однажды не вышел к ручью, которого прежде не видел. Он залез на дерево, росшее на берегу, и приготовился ждать, когда лесные звери придут на водопой и можно будет без особого труда добыть мяса на обед. И вдруг увидел идущую по течению ручья женщину. Шлепая ногами по воде, она подходила все ближе и ближе к тому месту, где прятался на дереве охотник. Поведение женщины удивило его: раз за разом опуская руку в воду, она вытаскивала из ручья двух рыб – одну съедала, а вторую бросала в корзину. Когда женщина подошла поближе, охотник удивился еще больше: такой великанши ему встречать не приходилось – это было поистине сверхъестественное существо. Голову женщины украшала бутылка из тыквы, которую она время от времени снимала и бросала в воду, заставляя вертеться волчком. В эти моменты великанша останавливалась, внимательно следила за бутылкой, а потом возобновляла свой путь.

Охотник был вынужден провести на дереве всю ночь, а когда на следующий день он вернулся в деревню и рассказал о своем приключении младшему брату, тот пришел в восторг и захотел собственными глазами увидеть «женщину, которая способна ловить и поедать столько рыбы». Но охотник отказался взять его с собой, опасаясь, что из-за своего веселого нрава мальчик может начать смеяться над ней, чего, как ему казалось, делать не следовало. В конце концов младший брат все же сумел уговорить его, пообещав сохранять серьезность.

Добравшись до ручья, братья расположились на деревьях, чтобы, оставаясь незамеченными, наблюдать за тем, что будет происходить. Старший выбрал дерево, росшее чуть в стороне от ручья, а младший устроился над самой водой – очень уж ему хотелось разглядеть все получше.

Женщина появилась довольно быстро и вела себя точно так же, как в прошлый раз. Оказавшись рядом с деревом, на котором сидел младший брат, она заметила на глади ручья тень мальчика, напоминавшую причудливого зверька. При каждом дуновении ветра неведомый «зверек» шевелился, и его очертания менялись. Женщина попробовала поймать добычу, но потерпела неудачу: когда вода успокоилась, «зверек» вновь был на том же месте. Тогда, поставив на берег корзину, женщина с завидным упорством стала опускать руку в воду сначала с одной стороны от тени, потом с другой и при этом делала такие забавные движения и смешные прыжки, что мальчик, находившийся прямо над ней, не смог удержаться от смеха. А начав смеяться, уже был не в силах остановиться.

Великанша сразу заметила насмешника, а затем обнаружила и его старшего брата. Она велела им слезть с деревьев, но они отказались. Придя в ярость из-за смеха мальчика, разгневанная женщина наслала на него ядовитых муравьев. Насекомые так больно кусались, что бедняга вынужден был броситься в воду. Великанша схватила обидчика и сожрала.

Старший брат попытался бежать, но тщетно: людоедка поймала его и посадила в корзину, плотно закрыв ее крышкой.

Вернувшись домой, женщина поставила корзину в углу хижины и строго-настрого запретила двум своим дочкам прикасаться к ней.

Однако стоило девушкам ненадолго остаться одним, как они тут же бросились открывать корзину. Увидев красивого юношу, они пришли в восхищение от его внешности, и обе с первого взгляда влюбились в пленника. Младшая сестра спрятала юношу в своем гамаке, после чего девушки закрыли корзину крышкой, чтобы мать ничего не заподозрила.

Проголодавшись, людоедка вспомнила о пленнике. Каково же было ее удивление, когда она собралась убить и съесть его, но обнаружила, что корзина пуста. Дочери людоедки признались во всем, но уговорили мать не есть юношу, а младшая выразила желание стать его женой. Людоедка согласилась оставить нежданного зятя в живых при условии, что он будет ловить для нее рыбу.

День за днем юноша ловил все больше и больше рыбы, и каждый раз людоедка всю ее сразу поедала, за исключением двух маленьких рыбешек. А охотник, ставший по воле судьбы рыболовом, до такой степени был изнурен работой, что заболел.

Видя, как муж на глазах угасает, младшая дочь людоедки решилась убежать с ним подальше от матери.

И однажды юноша сказал теще, что, как обычно, оставил весь улов в своей пироге. В те времена верили, что рыбак не должен сам приносить в дом пойманную рыбу, а то удача отвернется от него. Людоедка пошла за уловом, но под пирогой юноша спрятал крокодила, который, не долго думая, проглотил женщину.

Узнав о смерти матери, старшая дочь наточила нож и бросилась в погоню за беглецами. Когда она уже почти нагнала их, юноша велел жене забраться на дерево и сам полез следом за ней, но недостаточно быстро: жаждавшая мести дочь людоедки успела отрезать ему ногу. Однако нога ожила, превратившись в Мать Птиц, а охотник и его жена поднялись по дереву на небо.

С тех пор в ночном небе можно увидеть младшую дочь людоедки (Плеяды), чуть пониже – ее мужа-охотника (Гиады), а еще ниже – его отрезанную ногу (Пояс Ориона).

Происхождение огня

Когда-то, в давние-давние времена, люди не знали огня. Убив дичь, они резали мясо на узкие полоски, раскладывали на солнце, а для обогрева использовали шкуры животных.

Но в один прекрасный день все изменилось. А произошло вот что.

Жил в те годы индеец, у которого был свояк по имени Ботокуэ. Как-то раз, решив поживиться птенцами попугая ара, индеец заставил Ботокуэ залезть по длинному стволу дерева на вершину утеса, где гнездились попугаи ара. Но в гнезде оказались только яйца. Индеец велел мальчику достать их и сбросить вниз. Однако яйца, падая, превратились в камни и сильно поранили разорителя гнезд. Разозлившись, индеец убрал лестницу, по которой Ботокуэ залез на дерево, и ушел, оставив мальчика на вершине утеса.

Пять дней, умирая от голода и жажды, тщетно взывал Ботокуэ о помощи. Над ним без страха летали птицы, и он не решался двигаться, опасаясь, что они его заклюют.

Мальчик уже превратился в скелет, обтянутый кожей и перепачканный птичьим пометом, как вдруг у подножия утеса появился ягуар, который тащил богатую добычу – дикую свинью каэтету.

Увидев на земле тень Ботокуэ, ягуар попытался поймать ее. Но всякий раз, когда он уже был близок к цели, мальчик отодвигался, и тень исчезала. Наконец ягуар догадался посмотреть вверх и заметил человека на утесе.

– Что ты здесь делаешь? Зачем забрался так высоко и почему не спускаешься? – спросил он.

Ботокуэ рассказал ягуару свою историю, но, когда тот предложил ему помощь, ответил отказом – очень уж страшно было очутиться в пасти хищника.

Ягуар пообещал, что не съест его – напротив, даст воды утолить жажду. С замирающим сердцем мальчик спустился по лестнице, которую ягуар приставил к стволу дерева. Затем, превозмогая ужас, Ботокуэ сел верхом на своего спасителя, и ягуар привез его к реке, где тот смог наконец вволю напиться и впервые за эти дни спокойно уснуть.

Когда мальчик проснулся, ягуар объявил ему, что решил усыновить его, поскольку своих детей не имеет.

Отмыв новоявленного сына от помета, он вновь посадил мальчика к себе на спину, и через некоторое время они оказались у порога хижины ягуара.

Внутри хижины Ботокуэ с удивлением заметил ствол поваленной йатобы, горящий с одного конца, а рядом – уложенные камни, как это теперь бывает у индейцев, устраивающих очаг.

– Что здесь дымит? – поинтересовался он.

– Это огонь, – ответил ягуар. – Вот увидишь, сегодня ночью я тебя согрею.

Затем ягуар угостил мальчика жареным мясом, вкуснее которого тому еще никогда не приходилось пробовать.

Но жена ягуара невзлюбила пасынка, называла его подкидышем и всячески выказывала свою неприязнь.

– Ты привел в дом чужого сына, – упрекала она мужа, но тот стоял на своем и заявлял, что мальчик теперь их сын и он будет его откармливать.

Когда рано утром ягуар ушел на охоту, Ботокуэ забрался на дерево, чтобы в безопасности дожидаться возвращения приемного отца. Но к полудню он сильно проголодался, вернулся в хижину и попросил жену ягуара дать ему чего-нибудь поесть. Та в ответ лишь зарычала, скаля зубы, и выпустила когти. Испугавшись, Ботокуэ убежал в лес, где встретил ягуара и все ему рассказал.

Ягуар, успевший полюбить мальчика, отругал жену, и она обещала больше так не делать. Однако на следующий день все повторилось.

Тогда ягуар научил приемного сына стрелять из лука и посоветовал в случае необходимости воспользоваться этим оружием против мачехи. Защищаясь от когтей жены ягуара, Ботокуэ пустил стрелу и ранил обидчицу.

Ягуар простил мальчика, но понял, что придется с ним расстаться. Он объяснил Ботокуэ, как вернуться в деревню, следуя течению ручья, и дал ему в дорогу жареного мяса.

– Если же кто-нибудь окликнет тебя, – предостерег он приемного сына, – будь осторожен. Ответить можно только утесу и дереву ароэйра, но нельзя откликаться на нежный зов гниющего дерева.

Ботокуэ попрощался с ягуаром и отправился в путь. Предвкушая, как удивятся все его возвращению в деревню, он забыл наставления своего спасителя и ответил на все три призыва, которые услышал по дороге. Но третий исходил от гниющего дерева, и это был зов смерти, потому-то с тех пор человеческая жизнь столь коротка. Если бы мальчик ответил только на первые два призыва, люди могли бы жить так же долго, как утес и дерево ароэйра.

Однако на этом приключения Ботокуэ не закончились.

Не пройдя и половины пути, он повстречал людоеда, который прикинулся его отцом. Мальчик не поддался на обман и попытался убежать. Людоед догнал его, положил в корзину и понес добычу домой – угостить своих детей.

По дороге он остановился поохотиться на носух, а корзину, чтобы не мешала, оставил под деревом. Ботокуэ сумел выбраться незамеченным и, чтобы людоед не сразу обнаружил его исчезновение, положил вместо себя большой камень.

Когда людоед, сообщив детям, что принес им лакомство, достал из корзины камень, Ботокуэ был уже в родной деревне и рассказывал о своих приключениях.

Жареное мясо очень понравилось индейцам, и они отправились к ягуару, чтобы раздобыть огонь. Индейцев сопровождали птицы жахо и жаку, которые должны были гасить упавшие искры, и тапир, которому доверили нести горящий ствол.

Ягуар принял их благосклонно, накормил жареным мясом и сказал отцу Ботокуэ:

– Я усыновил твоего мальчика и сделаю для него все.

На прощание он подарил людям огонь.

Если бы не было ягуара, люди до сих пор ели бы сырое мясо.

Происхождение дня и ночи

В начале времен людей на свете еще не было, лишь двое – мужчина и женщина – жили тогда на земле. И внешне они отличались от нас: тела их, лишенные нижней части, заканчивались животом. Ели эти люди через рот, а отходы пищеварения удаляли через трахею возле адамова яблока. Из экскрементов первых мужчины и женщины родились гимноты (электрические угри).

Помимо этих двух человеческих существ, которым их анатомическая конституция не позволяла размножаться, жили на земле также два брата, наделенные сверхъестественными способностями. Старшего звали Майовока, младшего – Охи.

Однажды Майовока отправился на поиски брата, потерявшегося во время одного из своих многочисленных походов. На берегу реки он увидел рыбачившего человека-туловище. Майовока застал его в тот момент, когда он вытаскивал на берег огромную рыбу пиранью, бившуюся всем телом. Человек уже собирался убить свою добычу, как вдруг Майовока узнал в рыбе брата, который превратился в пиранью, чтобы украсть у рыбака золотой крючок.

Приняв облик грифа, Майовока стремительно напал на человека-туловище, охаживая его ударами булавы, сделанной из помета. Охи воспользовался моментом и скрылся в воде, а старший брат, обратившись в колибри, похитил золотой крючок. Представ перед рыбаком уже в своем истинном обличье, Охи стал пререкаться с человеком – ему страсть как хотелось завладеть волшебной корзиной, из которой раздавалось птичье пение. Как оказалось, человеку-туловищу удалось захватить Птицу-Солнце. А следует заметить, что в ту эпоху Солнце, ярко сияя, неподвижно стояло в зените. Люди не знали ни дня, ни ночи.

Но человек увидел, что к голове Майовоки, в том месте, где у людей находится ухо, подвешен золотой крючок. Поняв, что его обокрали, и придя от этого в ярость, он стал отвергать все предложения Охи по поводу волшебной корзины. Тогда Майовока преподнес ему самый дорогой, какой только мог, подарок.

– Я вижу, – сказал он, – что ты лишен половины тела. У тебя нет ног, чтобы идти, и ты двигаешься при помощи палки. Взамен за Птицу-Солнце я дам тебе ноги, и ты сможешь свободно ходить по всему свету.

Человек-туловище испытывал при движении невероятные мучения и поэтому согласился на сделку, правда, на том условии, что и его жена получит ноги.

Майовока позвал женщину и приступил к работе. Ему пришлось изрядно попотеть, пока он готовил глину и лепил недостающие члены, прежде чем удалось восполнить тела людей. Мужчина и женщина встали на новые ноги и осторожно сделали первые робкие шаги. С тех пор люди не только смогли путешествовать, но и обрели способность размножаться.

Когда человек отдавал корзину, он посоветовал Майовоке никогда не открывать ее. Иначе Солнце выскользнет, и люди уже не смогут его вернуть. A потому обладатель бесценной темницы не должен был ее никому показывать, не должен был никому доверять.

Ликующий демиург бережно нес на могучих ладонях с трудом добытую клетку, не позволяя себе наслаждаться волшебным пением Птицы-Солнца и стараясь соблюдать все возможные меры предосторожности. По дороге он встретил своего брата Охи, который промывал раны, полученные в бытность его рыбой, о чем напоминали следы рисунка пираньи на его голове – в виде черных полос, как у зебры. Братья продолжили путь вместе и углубились в лес.

А так как оба они проголодались, то, увидев фруктовое дерево с аппетитными сочными плодами, Майовока и Охи решили остановиться и перекусить. Майовока попросил брата взобраться на дерево и набрать фруктов. Но Охи, заинтригованный доносившимся из корзины волшебным пением, сослался на слабость, чтобы остаться на земле, пока Майовока будет собирать плоды. Едва старший брат скрылся в ветвях дерева, Охи, забыв все его наставления, открыл корзину. Птица-Солнце вылетела из темницы, ее нежное гармоничное пение превратилось в душераздирающий крик, облака стали жаться друг к другу, разрастаться в громады туч, Солнце исчезло, как не было, и земля погрузилась в сумрак черной, безбрежной ночи. В течение двенадцати дней без перерыва лил проливной дождь, и земля превратилась в грязную, мутную, ледяную, смердящую лужу…

Так люди оказались на краю гибели. Но они нашли спасительный холм, выступавший над поверхностью воды, благодаря чему и выжили. Ни одна птица не пела в этом безжизненном мире, ни одно животное не издавало ни звука. Лишь завывания ветра да барабанная дробь дождя нарушали мертвую тишину; а над черной землей, устремляясь к бездонному мраку неба, безысходно звучал слабый голос Охи: преклонив колена на вершине горы, Охи возносил к небесам свой скорбный плач, горько раскаиваясь в содеянном.

Майовока не слышал стенаний брата: превратившись в летучую мышь, он парил высоко-высоко в небе, ослепленный ночью и оглушенный бурей.

Охи устроил себе постель на земле и сотворил самых разных животных, чтобы питаться ими. На большой высоте, выше бури, его брат, Майовока, также подумал о пище насущной и сотворил обезьян и птиц.

Шли годы. И вот наконец Майовока послал птицу на поиски Солнца. Когда же посланница в изнеможении добралась до обители Солнца, светило ушло из зенита; но птица спустилась, планируя по ветру, до самого края земли. И чудо свершилось! Взгляду ее предстало Солнце – огромный пылающий шар. Истомившись в своем заключении, светило сбежало в зенит и с тех пор бродит по небу туда-сюда, но не может сойти с орбиты.

Вот так и возникло чередование дня и ночи. Ночью люди не видят Солнца, ибо оно путешествует в других краях, но утром светило вновь поднимается над горизонтом, как всегда с противоположной стороны.

Чтобы не обжечься, птица обернула Солнце в клочок хлопковых облаков и сбросила на землю. Белая обезьяна поймала сверток, размотала его, нить за нитью, и заперла Птицу-Солнце в клетку.

Светило поднялось в зенит и сделало короткую остановку. Тогда Майовока позвал брата и сказал ему, что отныне им придется жить раздельно: Охи – на востоке, а ему – Майовоке – на западе; что касается враждебной земли, то ее место – между ними. А так как уничтоженный потопом мир стал необитаемым, Майовока принялся его населять. Силой мысли он вырастил деревья, оживил реки, сотворил животных. И наконец вскрыл гору, откуда вышло новое человечество: демиург обучил людей искусствам цивилизации, религиозным обрядам и приготовлению напитков брожения, которые позволяют общаться с небом. Закончив дела на земле, Майовока вознесся к облакам, и на том месте, откуда он воспарил, до сих пор можно видеть следы его ног.

Так был создан третий мир. Первый погиб в разрушительном огне, посланном людям в наказание за кровосмесительные связи. Второй был сметен потопом из-за неосторожности Охи в обращении с Птицей-Солнцем, третий уничтожили злые Духи – прислужники демона. Но четвертый будет миром Майовоки, миром, в котором души людей и всех прочих существ обретут наконец вечное счастье.

Происхождение ночи

В начале времен не было ночи. Солнце уходило и тут же возвращалось, и люди не работали, а спали в самый разгар дня. Однажды три неосторожные и непослушные девушки увидели, как какой-то водяной Дух женского пола увлек в пучину вод индейца по имени Кадауа. Они пытались удержать юношу, но течение подхватило их, и все жители поселка, прибежавшие на помощь, тоже попадали в воду вслед за ними и потеряли зрение. Все, кроме трех пожилых женщин, которые оставались на берегу.

Эти женщины заметили Кадауа, плывшего по поверхности воды вместе с одной из девушек, и стали кричать ему, чтобы он вернул девушку на землю. Выйдя на берег и передав спасенную старухам, Кадауа, не теряя времени, поспешил на поиски остальных, но ослепшие люди упрямо не хотели приближаться к берегу. Старухи воспользовались отсутствием Кадауа и посоветовали девушке бежать. Они сказали ей, что он никогда не любил ни одной женщины, что в прежние времена они сами были влюблены в него, а он превратил их в дряхлых старух. Девушка слушала их молча, ничего не говоря в ответ. В это время Кадауа пытался схватить других девушек, барахтавшихся в воде, но они не узнавали больше его голоса и уплывали. Вот так и случилось, что в конце концов все они утонули.

Кадауа вернулся, обливаясь слезами. Он вышел из воды и увидел спасенную им милую девушку, которая тоже плакала. В ответ на его вопросы она объяснила, что боялась состариться при его приближении, как состарились три ее предшественницы. Кадауа поклялся, что никогда не был их любовником и ни в чем перед ними не повинен, старухи же в свою очередь обвинили его в безразличии по отношению к женщинам. Затем они накинулись на девушку и вырвали у нее все волосы. Несчастная бросилась в воду. Кадауа последовал за ней, а старухи в тот же миг превратились в двуутробок.

Кадауа плыл вслед за девушкой так близко, что мог дотронуться до ее пятки, но беглянка не давала ему догнать себя. Так они плыли целых пять лунных месяцев. Постепенно Кадауа растерял все свои волосы, зато волосы девушки отросли заново, но стали теперь совершенно белыми. Наконец оба выбрались на берег.

– Почему ты убегала от меня? – спросил Кадауа.

– Из страха, что волосы побелеют, – ответила беглянка.

Поскольку непоправимое случилось, она дала герою догнать себя; но что же произошло с его волосами? Только теперь Кадауа заметил, что стал абсолютно лысым. Он обвинил в этом злодеянии воду. Девушка возразила, сказав, что вода, видимо, просто «смыла черноту и гнусность» с его головы и что оба они должны отныне жить и выглядеть именно так. Пусть же Кадауа вернется теперь в свою страну, и бывшие любовницы вдоволь посмеются над его голым черепом!

Мужчина не внял словам девушки.

– Это ты во всем виновата, – сказал он своей спутнице. – Это из-за тебя вода лишила меня волос. Сделай же так, чтобы они выросли вновь!

– Я согласна, – ответила девушка, – но при условии, что ты вернешь моим волосам черный цвет, чтобы они стали такими, какими были до того, как твои любовницы вырвали их!

Так, продолжая спорить, они вышли к большой пустой хижине, где сварили пищу, которую там нашли, и поужинали. За этим занятием их застали хозяева хижины – отец и мать девушки, не сразу признавшие дочь из-за утративших цвет волос, а лысая голова ее спутника и вовсе вызвала у них взрыв веселья и ехидных насмешек. Кадауа почувствовал себя настолько подавленным, что проспал два дня. Миновали еще два дня, после чего все четверо отправились в путь по направлению к поселку индейца в надежде, что три старые любовницы Кадауа вылечат молодых людей. Однако из жилища старух доносился такой дурной запах, что они не рискнули войти. Слышались оттуда и странные звуки: «кен! кен! кен!» – так кричат двуутробки.

Кадауа поджег хижину, разнесся сильный запах паленого.

– Ты сожжешь мои волосы! – испуганно воскликнула девушка.

В этот момент день исчез, и воцарилась глубокая ночь, а глаза двуутробок лопнули от жара. В ту же минуту взлетели к небу и закрепились там блестящие искры.

Кадауа впрыгнул в вигвам – он надеялся найти волосы своей спутницы; девушка последовала за ним, а за ней – и ее родители. Всех четверых поглотило пламя. Тела их разорвались и воспарили на небо, где с тех пор огонь и раскаленный уголь украшают ночь.

Визит на небо, или Происхождение воинских ритуалов

В те далекие времена, когда деревни располагались группами в устье реки Харт, вождем индейцев был отец десяти сыновей, рожденных от разных браков. Старшего, самого разумного и осторожного, звали Черное Снадобье, младший же, по имени Растение-Которое-Всходит-При-Ветре, или Ароматное Снадобье, отличался импульсивностью и никого не уважал.

Однажды, во время охоты, братья с грустью отметили, что дичи становится все меньше и меньше. Не оставляя надежды на охотничью удачу, они вышли к одиноко стоявшей хижине. Как раз в это время ее покинул какой-то человек, тащивший тяжелую ношу, но он сделал вид, что не заметил их. Братья вошли в хижину, оказавшуюся очень удобной. Отборные куски мяса жарились на огне. Так и не дождавшись возвращения хозяина, охотники поели и выпили в свое удовольствие, а затем уснули.

На следующий день они отправились на юго-восток, куда ушел хозяин хижины. Однако они не нашли следов животных и не встретили незнакомца. Когда же братья вернулись к его жилищу, он, как и накануне, выходил из хижины с тяжелым грузом; не обменявшись с охотниками ни словом, ни взглядом, незнакомец, словно растворившись в воздухе, исчез.

Братья решили разгадать его тайну и на следующий день позаботились о том, чтобы мужчина не смог их унюхать. Как только он вышел, они с двух сторон набросились на него, но не сумели схватить, а груз вновь испарившегося незнакомца при падении наделал столько шума, что его можно было услышать очень далеко.

Проведя ночь в хижине, братья отказались от тщетной затеи и возобновили свой путь. Вскоре они увидели какой-то клубящийся белый туман; Ароматное Снадобье неосмотрительно выпустил в этот туман стрелу, хотя брат и предостерегал его. Белый туман, оказавшийся смерчем, пришел от такой наглости в ярость и поднял братьев в воздух: они успели лишь связать себя тетивами от луков, чтобы не потерять друг друга. Пролетев Гранд-Ривер в сторону земель индейцев арикара, братья приземлились на одном из островов какого-то архипелага. Вокруг, до самого горизонта, простиралась вода.

На следующий день они пошли исследовать местность. Тропинка привела их к большой хижине, стоявшей посреди маисового поля и окруженной садами. Братьев гостеприимно встретила хозяйка хижины – Старая-Женщина-Которая-Никогда-Не-Умирает; она накормила их маисовой кашей из маленького, но неиссякаемого котелка. Индейцы же истосковались по мясу, а потому убили за воротами хижины оленя. Старуха согласилась приготовить кровь и разлить ее, однако предупредила других оленей, чтобы они держались подальше. Братьям разрешалось охотиться на них, если будет такая нужда, только готовить и есть дичь они должны были вдали от хижины, в глубине леса, поскольку именно эти животные следили за садами.

Однажды старуха запретила братьям идти на охоту. Сидя в углу хижины, они смотрели, как молодые девушки, одна за другой, заходят в жилище и отдают хозяйке свои приношения – сушеное мясо и другую вкусную еду. Это были божества маиса, которые каждую осень укрывались у старухи до прихода весны. Вскоре они превратились в пряности, и старуха тщательно разложила их, каждую в отдельное место. Приношения служили пищей на протяжении всей зимы.

Братьям наскучила такая неактивная жизнь, и они захотели вернуться в родные места. Старуха милостиво отпустила их и дала им котлеты «четыре в одной» – смесь маиса, фасоли, семян подсолнечника и тыквенной каши; котлеты предназначались змею, который должен был переправить индейцев через реку. Голову этого рогатого змея, четвертого из команды перевозчиков, украшали травы, полынь, ива и тополь. От услуг других трех змеев братья по совету старухи отказались: первый из них был единорогом, второй имел вилообразные рога, у третьего – тоже рогатого – на голове росли молодые растения. Старуха объяснила также, что братья должны потребовать, чтобы змей дотянулся головой до обрыва. И тогда, воспользовавшись моментом, они смогут спрыгнуть на землю.

Все шло как по маслу, и змей, успокоенный подношением котлет, удачно добрался до другого берега. Но он не сумел достать головой до твердой почвы. В этот момент Черное Снадобье чуть не утонул. Его брат попытался достичь берега, использовав змея как пристань, но, когда он добрался до кончика змеиного носа, чудовище слизнуло его языком прямо себе в пасть. Удобно расположившись в гигантской пасти, Ароматное Снадобье пригласил старшего брата составить ему компанию. Тот проявил благоразумие и с плачем отказался. В течение трех дней повторялась одна и та же сцена. И вот как-то ночью Черное Снадобье различил в воде отражение неизвестного существа, одетого в шубу мехом наружу; существо смотрело на него с высоты, пытаясь понять причину столь жалобного плача. Змей время от времени поднимается на поверхность, – объяснил незнакомец, – но только для того, чтобы получить котлеты. Продуктов у Черного Снадобья больше не было, и тогда добровольный помощник дал ему одну котлету, сделанную из семян подсолнечника, растолченных с большим количеством кроличьего помета и добавленной в эту смесь толикой маиса. На четвертый день герой стал умолять змея раскрыть пошире пасть, чтобы он смог в последний раз увидеть своего брата. Змей согласился, но с условием, что не будет класть голову на твердую почву. Ему хотелось знать, есть ли грозовые тучи на небе. Черное Снадобье обманул его, сказав, что нет, схватил своего брата за руку и вытащил пленника на землю. В тот же момент молния поразила змея, и он сразу же умер.

В лице незнакомца братья приобрели покровителя, оказавшегося Птицей-Громом: тот привел их в сознание и пригласил к себе. Две светловолосые дочери Птицы-Грома сразу же принялись разделывать змея, а жена весь день провела в постели. Зная, насколько братья деятельны и какими исключительными способностями они обладают, Птица-Гром предложил им в жены своих дочерей: старшему брату – старшую, младшему – младшую. Несмотря на бдительную заботу тестя, братья предприняли ряд опасных приключений и вышли из них победителями, уничтожив чудовищ, которые наводили ужас на птиц. Не оставили они в беде и тещу, вылечив ее, когда она, бросившись с высоты на дикобраза, чтобы поймать его, поранила ногу иглой и охромела, что мешало птицам совершать свою весеннюю миграцию на запад.

Однажды Птица-Гром попросил зятьев затаиться в углу хижины, потому что ждал свою семью. Воруны, вуроны, сарычи и орлы залетали в хижину и занимали места согласно своему виду и семейству. После пира, во время которого гостей угощали мясом червеобразной ящерицы амфисбены – последнего убитого героями чудовища, Птица-Гром познакомил братьев-зятьев с дикими птицами, и вскоре гости стали прощаться, потому что была осень: собрались они, чтобы обсудить общий маршрут миграции будущей весной, теперь же спешили на зимовку в свои старые гнезда. Когда наступила весна и пришло время миграции к верховьям реки, птицы собрались на совет и решили сделать братьев-героев подобными себе, чтобы они могли улететь вместе со всеми. Сначала их превратили в яйца, а из яиц герои вышли в виде лысых орлов и быстро научились летать. Затем все отправились в путь, поднявшись в небо над долиной реки Миссури. Получив рассудительные советы от своих жен, братья выбрали самых старых и немощных птиц и взяли их под свою охрану, ибо обладали магической силой вызывать молнию и убивать змей. Когда стая пролетала над поселением манданов, отец героев провел ритуал в честь птиц, как делал всегда, каждый год в одно и то же время.

На обратном пути братья решили вернуться в родное селение и пригласили с собой своих жен. Но те отказались, опасаясь, что будут чувствовать себя чужими среди людей, и сделали мужьям магические крылья для ритуалов, которые индейцы должны были проводить теперь два раза в год: не только весной, но и осенью, когда птицы перелетают на юг.

Примечания

1

Бенарес или Банарас (по-санскритски Varanaso) – главный город одноименной области в северо-западной Индии, священный Рим индусов и средоточие браминской учености.

2

Планшир (или планширь) – брусок или толстая доска, прикрывающая наружную кромку верхней обшивной доски открытой шлюпки.

3

В английском языке морское дно (могила моряков) приобрело персонифицированный образ Дэви Джонса. Этот образ в выражениях типа «отправиться к Дэви Джонсу» повторяется в бесчисленных морских песнях и историях.

4

Трупиалы – птицы средних и крупных размеров, отличающиеся обычно яркой окраской и сильными, чаще всего коническими и острыми клювами.

5

Несомненно, тот самый, который фигурировал в истории Дольфа Хейлигера. (Прим. автора.)

6

Бургаве Герман (1668–1738) – знаменитый голландский врач, выступавший за создание больших клиник и стационарное лечение; Ван Хельмонт Жан Батиста (1580–1644) – знаменитый бельгийский врач и ученый-химик, пионер ятро– и биохимии.

7

Господин Никербокер дописал своей рукой следующее примечание к приведенному пассажу: «Каких только не было возражений против прутика-лозы со стороны просвещенных умов, всегда готовых поглумиться над тайнами природы; я же полностью разделяю мнение д-ра Книпперхаузена, который здесь выразил и мою веру в этот нехитрый инструмент. Я не стану настаивать, что он эффективен в обнаружении краденых товаров, при определении подлинного места межевых камней в поле, при установлении следов грабителей и убийц или даже выявлении подземных источников и потоков грунтовых вод, хотя, как мне кажется, было бы трудно не замечать эти свойства прутиков. Однако действенность этого средства в обнаружении жил драгоценных металлов, спрятанных денежных кладов и драгоценностей не вызывает у меня ни малейших сомнений. Одни утверждают, что прутик-лоза вращается только в руках тех, кто родился в определенные месяцы (так астрологи прибегают к помощи планетарного влияния, когда нужно изготовить талисман). Другие – что вращение прутика это случайное совпадение, жульничество или работа дьявола. Об этом пишет и преподобный отец Каспар Шотт в своем «Трактате о волшебстве».

Георг Агрикола также считал, что вращение прутика создается дьявольским наваждением, чтобы ловить души алчных и неосторожных. В трактате «De re Metallica» он объясняет, что сила, сгибающая прутик, призывается магическими формулами, произносимыми теми, кто пользуется лозой. Но я полагаю, что прутик-лоза – это один из тех секретов естественной магии, которые находят объяснение во взаимном притяжении физических тел, какое мы наблюдаем у планет. У людей с сильной верой способность притягивать другие тела увеличивается. Если собрать прутик должным образом, в надлежащую фазу луны, обрезать по нужной форме и длине, обставить всё необходимыми церемониями и ни в коем случае не усомниться в действенности этого инструмента, то тогда я могу конфиденциально рекомендовать лозу моим согражданам как безупречное средство обнаружения древних кладов на острове Манхэттен. Д. К.». (Прим. автора.)

8

Речь идет о трех мудрецах деревни Готэм (Ноттингемшир), которые, согласно английской легенде, опасаясь, как бы король Джон (правил в 1199–1216) не остановился со своим двором в их деревне – что привело бы к ее разорению, – подговорили всех местных жителей притвориться дурачками. Королевские глашатаи застали население деревни за разными нелепыми занятиями. Когда король узнал об этом, он решил остановиться в другом месте

9

Черт возьми (нем. диалектное).

10

Смолистое вещество с резким чесночным запахом. Добывается из корней растения ферулы асафетиды. Применяется в медицине и кулинарии.

11

Шлюп – трехмачтовое военное судно с прямым парусным вооружением, по типу близкое к корвету. Шлюпы имели только одну открытую батарею и несли по 16–18 орудий. Употреблялись с конца 18-го и до середины 19-го вв.

12

По английской традиции, эти дни обозначают сроки платежей: 25 марта, 24 июня, 29 сентября и 25 декабря.

13

Иов 9:29.

14

«Man from Blankley's» – пьеса (1903 г.) английского писателя Ф. Энсти (псевдоним Гатри Томаса Энсти [Anstey F., Guthrie, Thomas Anstey, 1856–1882]). В 1930 году Альфред Э. Грин снял по этой пьесе фильм, считавшийся шедевром комедии раннего звукового кино.

15

Через девятнадцать лет после смерти в 1879 г. пятого герцога Портлендского Уильяма Джона Кэвендиша Бентинк-Скотта некая миссис Друс, вдова мелкого бакалейщика с Бейкер-стрит, подала в суд заявление, вызвавшее невероятный шум в прессе. Она утверждала, что ее свекор, покойный Томас Друс, был не кем иным, как почившим герцогом Портлендским, который, обладая огромным состоянием, избороздил землю многочисленными подземными галереями, где и жил затворником. Загадочная история, обросшая многочисленными слухами и измышлениями, получила очень широкий резонанс, но тайна так и осталась нераскрытой.

16

Около 19° по Цельсию.

17

Остров Губернатора (порт. Ilha do Governador) – муниципальный район (субпрефектура) города Рио-де-Жанейро, занимающий самый крупный остров в заливе Гуанабара.

18

Гилберт Кит Честертон (Gilbert Keith Chesterton; 1874–1936) – английский христианский мыслитель, журналист и писатель конца XIX – начала XX в.

19

Канейдиан-Ривер (англ. Canadian River) – река в США, правый приток реки Арканзас.

20

Стиль короля Якова, «якобинский стиль» (англ. Jakobean Style) – направление и стиль искусства и архитектуры, зародившийся в Англии начала XVII века, времени правления короля Якова I из шотландской династии Стюартов (1603–1625). Этот стиль, впервые в Британии заимствовавший мотивы итальянского Ренессанса, называют также ранним английским барокко. Строгое пуританство якобинского стиля было лишь слегка приукрашено ордерными элементами – колонками, балюстрадами, арками, замковыми камнями.

21

Лаплас Пьер-Симон (1749–1827) – французский математик, механик, физик и астроном; известен работами в области небесной механики, дифференциальных уравнений, один из создателей теории вероятностей.

22

«Опыт теории конических сечений» (1639, издан 1640) – первый математический трактат Блеза Паскаля, развивающий труды Ж. Дезарга.

23

«Качающиеся часы, или О движении маятника» (1673) – фундаментальный труд голландского астронома, физика и математика Христиана Гюйгенса, продолжавшего теории Галилея и Торричелли.

24

«Начала» («Математические начала натуральной философии», 1687) – основополагающий труд Исаака Ньютона.

25

«Основы теории кватернионов» (1886) – работа ирландского математика, физика и механика, королевского астронома и директора обсерватории Уильяма Роуана Гамильтона, над которой он трудился 8 лет.

26

«Термодинамика» – работа американского физика и математика, одного из основоположников химической термодинамики и статической физики Джозайи Уилларда Гиббса, созданная в конце XIX в.

27

Для живописи обычно используют небеленые холсты, поскольку применяемые при отбеливании растворы кислот и щелочей, окислители и восстановители отрицательно воздействуют на прочность холста.

28

Дрожательный паралич (болезнь Паркинсона) – хроническое прогрессирующее заболевание головного мозга, связанное с поражением подкорковых узлов; характерно для лиц старшей возрастной группы. Свое нынешнее название эта болезнь получила в честь британского врача и автора «Эссе о дрожательном параличе» Джеймса Паркинсона.

29

Черная шапочка (black cap) – вид головного убора специального назначения у судей в Англии. Вопреки названию, это не шапочка, а что-то вроде платка, накрывающего голову. В прежние времена черная квадратная тряпица на парике судьи вызывала ужас у подсудимого – черную шапочку английские судьи надевали, вынося смертный приговор. После фактической отмены смертной казни в Англии в 1969 г. (окончательно в 1998 г.) она используется исключительно в церемониальных целях, когда торжественность события требует от судьи полного одеяния.

30

Скала Кашел, также известная как Скала св. Патрика, расположена в городе Кашел графства Южный Типперэри в Ирландии; несколько сотен лет до норманнского вторжения была резиденцией королей Ирландии. В Кашеле жил и проповедовал святой Патрик в V веке н. э. Со временем Скала Кашел стала одним из главных религиозных центров Ирландии.

31

Оранжисты – приверженцы протестантской партии в Ирландии, принявшие в 1689 г. сторону Вильгельма Оранского; сторонники сохранения британского владычества.

32

Потин – домашнее ирландское виски.

33

Финн Мак Кумал – в ирландской мифологии, отважный воин, прославившийся великими подвигами и победами, герой, мудрец и провидец.

34

Баньши, бэнси, бансии, беан ши («небесные женщины») – в ирландской мифологии феи, в которых превратились боги из Племен богини Дану после того, как на территории современной Ирландии появились сыновья Миля, предки ирландцев. Считается, что безумными воплями и воем баньши предвещают смерть. Обычно баньши представляют женщиной с длинными распущенными черными волосами, в просторных одеяниях, с припухшими от слез глазами или в облике мерзкой и уродливой старухи со спутанными седыми волосами.

35

Ойсин (или Оссиан, согласно Макферсону, впервые в своих «переводах» представившему этого героя англоговорящему читателю) – сын легендарного Финна Мак Кумала; был одновременно и воином, и поэтом; ему приписывается авторство большинства преданий о Финне.

36

Битва на реке Бойн (1690 г.) – крупнейшее сражение в истории Ирландии, решающая битва в ходе Славной революции между армиями свергнутого короля Якова II и взошедшего на престол Вильгельма III Оранского.

37

Намек на Ирландское восстание 1798 г. во время «Революционных войн» против английского владычества.

38

Актеон – в греческой мифологии сын Автонои (дочери фиванского царя Кадма) и Аристея, внук Аполлона и Кирены. Страстный охотник, обученный этому искусству кентавром Хироном, Актеон был превращен богиней Артемидой в оленя за то, что увидел ее купающейся, после чего стал добычей своих собственных собак.

39

Поль Дюка (Dukas) (1865–1935) – французский композитор и музыкальный критик, один из ярких представителей импрессионизма в музыке.

40

Элохим, или Элогим – мн. ч. от Элоах, архаического имени Божьего, употреблявшегося в священной поэзии (в т. ч. в Книге Иова). Наряду с именем Яхве слово Элохим (в синодальном переводе «Бог») является наиболее употребительным в Библии и встречается на протяжении всего Танаха (Ветхого Завета) около 2000 раз.

41

Диана – римская богиня, соответствовавшая греческой Артемиде, богиня охоты, родов и Луны.

42

Танит – богиня луны, плодородия и любви в религиозных верованиях карфагенян, считалась основательницей и покровительницей города. Танит – модификация финикийской богини Астарты. Греки отождествляли ее с Артемидой.

43

Изида – жена Озириса, бога солнца у египтян, богиня неба, земли и ада; образец египетского идеала женственности и материнства.

44

Астарта – греческий вариант имени богини любви и власти Иштар, заимствованной греками из шумеро-аккадского пантеона через культуру финикийцев.

45

Святитель Губерт (Хуберт или Хубертус) Льежский (умер в 727 г.) – сын Бертрана, герцога Аквитанского, первый епископ Льежский, общехристианский святой (жил до разделения Церквей в 1054 г.), считается покровителем охотников, математиков, оптиков, механиков, а также его считают святым, имеющим от Бога благодать исцелять бешенство. Заядлый охотник, он, по церковному преданию, обратился к Богу, увидев оленя с распятием между рогов и услышав глас Господень.

46

Я не переношу этого слова. Поставьте: (фр.).

47

«Санкт-Петербургские ведомости» (фр.).

48

Невообразимый, потрясающий (фр.).

49

Аллею (фр.).

50

Для воздания почестей (фр.).

51

Пруды (фр.).

52

Я опускаю знамя перед победителем (фр.).

53

Ну же, Зоя, дитя мое. Будьте стойкой (фр.).

54

Хорошо, тетя, я буду стойкой (фр.).

55

О мертвых или хорошо, или ничего (лат.).

56

О мертвых или хорошо, или плохо (лат.).

57

Здесь покоится высокородная дама… (фр.)

58

Здесь покоится сердце маркиза… (фр.)

59

«В комнате короля! В комнате короля!» (фр.)

60

Модник, франт (англ.).

61

Страстное желание, стремление, томление (нем.).

Content

Сакральная связь. Антология мистики

Чарлз Брокден Браун

Сакральная связь

Говард Филлипс Лавкрафт

Он

Герберт Уэллс

Звезда

Ги де Мопассан

Покойница

Вашингтон Ирвинг

Приключение черного рыбака

Эдвард Фредерик Бенсон

Ночной кошмар

Сидни Хорлер

Десять минут ужаса

Роберт Уильям Чамберс

Случай с мистером Хелмером

Элджернон Блэквуд

Остров призраков

Страна Зеленого Имбиря

Брем Стокер

Дом судьи

Стивен Винсент Бене

Счастье О’Халлорана

Артур Мейчен

Шабаш ведьм

Морис Ренар

Христианская легенда об Актеоне

Алексей Апухтин

Между жизнью и смертью

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Константин Сергеевич Аксаков

Облако

Мифы американских индейцев

Происхождение звезд

Происхождение огня

Происхождение дня и ночи

Происхождение ночи

Визит на небо, или Происхождение воинских ритуалов

Примечания