Дмитрий Яворницкий

История запорожских казаков. Военные походы запорожцев. 1686–1734. Т. 3

© «Центрполиграф», 2017

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2017

Предисловие

Третий том истории запорожских казаков написан автором при более благоприятных обстоятельствах, нежели второй: с начала весны 1894 года и до начала весны 1895-го автор имел возможность жить в Москве и пользоваться там не только печатными материалами, относящимися до истории запорожских казаков, но и весьма значительным количеством архивного богатства, находящимся в первопрестольной столице России. Таким образом, главным и наиболее ценным материалом для третьего тома истории послужили не изданные до сих пор документы, хранящиеся в трех московских архивах: Архиве Министерства иностранных дел, Архиве Министерства юстиции и Отделении архива Главного штаба. Кроме материалов московских архивов, автор пользовался также некоторыми документами Архива коронного скарба, при варшавской казенной палате, писанными на польском языке. Ввиду ценности архивных материалов и ввиду того, что они не изданы и, может быть, весьма не скоро дождутся издания в свет, автор нашел нужным менее важные из них пересказывать собственными словами, более же важные приводить целиком. Третий том обнимает собой период времени с 1686 по 1734 год и касается таких событий, как походы запорожцев вместе с русскими войсками на Крым; участие их в походах Петра на турецкий город Азов; походы под турецкие городки, Тавань, Кизыкермень и другие, на низовье Днепра; участие в полтавском деле вместе с гетманом Мазепой; удаление в пределы Крымского ханства и, наконец, продолжительные и усиленные хлопоты их о возвращении из «мест агарянских» в родные места.

Глава 1

Участие запорожских казаков в походе польского короля Яна Собеского на Молдавию. Сношения московских царей с крымским ханом при посредстве запорожцев. Предписание запорожскому войску от московских царей о совместном действии с воеводой Григорием Косаговым против турецких городков. Пререкания запорожцев с гетманом Иваном Самойловичем и недовольство чрез то на них со стороны московских царей. Грамота царей кошевому атаману Федору Иванику с воспрещением сноситься с жителями турецких городков и с приказанием подписываться «подданными царского величества». Участие запорожцев в первом походе русских на Крым. Действия запорожцев на низовьях Днепра против басурман под начальством кошевого атамана Филона Лихопоя. Возвращение русско-казацких войск из крымского похода к реке Самаре. Лишение Самойловича гетманского уряда. Намерение московского правительства о построении укрепленных городов на реках Орели и Самаре

Вечный мир, заключенный в 1686 году между Россией и Польшей и прекративший давно длившуюся обоюдную с той и другой стороны борьбу из-за обладания Правобережной Украиной, хотя и успокоил Россию на западной границе, зато привел ее к войне на южной: московское правительство, добыв чрез тот вечный мир Киев и вместе с Киевом некоторые другие, ближайшие к нему города, взамен того обязалось помогать польскому королю Яну Собескому в его борьбе с турками и с этой целью должно было открывать поход на Крымский полуостров.

Став в такое обязательство, московское правительство, по всегдашней своей осторожности, не сразу, однако, объявило разрыв Турции и Крыму и сперва вошло с ними в дипломатическую переписку. Эта переписка тянулась с весны 1686 года и до весны 1687-го.

Такая продолжительность переписки объясняется тем обстоятельством, что войну с Крымом и Турцией русские цари считали слишком важным предприятием и потому находили нужным серьезно приготовиться к ней. По-видимому, они не прочь были даже от того, чтобы поставить крымского хана и турецкого султана на мирную в отношении Польши ногу и заставить их без войны сделать уступку в пользу польского короля. Из Москвы в Крым и в турецкие на Днепре города отправлено было за это время несколько «любительных» грамот с претензией за обиды от подданных хана и турецкого султана подданным московских царей. Посредниками в доставке грамот одной и другой стороны были запорожские казаки.

Но одной доставки со стороны запорожцев царских грамот в Крым недостаточно было для Москвы: Москва, главным образом, надеялась на запорожцев как на военную силу, во многих отношениях незаменимую для предстоявшей с басурманами войны. Однако запорожцы вовсе не были склонны к тому, чтобы, так сказать, пойти в одну ногу с историей Москвы.

Между Кошем войска запорожских казаков и правительством московских царей уже в течение 30 предшествовавших лет сложились отношения, в силу которых запорожцы заняли оборонительное, а московское правительство наступательное положение. О равномерности сил в этой борьбе, разумеется, не могло быть и речи: запорожское войско от одного решительного прикосновения к нему московских войск сразу и навсегда перестало бы существовать. Но таких решительных мер Москва не могла предпринять в силу различных причин, не зависящих от нее. В этом отношении московское правительство находилось в полном смысле слова между двух огней. С одной стороны, оно не могло допустить рядом с собой такого явления, как община запорожских казаков, которая основана была на слишком широких народных началах, не слыханных ни в одной республике ни в древнее время, ни в Средние века. С другой стороны – оно находило весьма полезным для себя существование запорожского войска: при слабом экономическом развитии, при бедности в денежном и материальном отношениях и в то же время при быстром политическом росте, который значительно опередил рост экономический, московское правительство не было в состоянии содержать постоянной и сильной армии для борьбы с многочисленными своими врагами, в частности для борьбы с мусульманами и потому, по необходимости, должно было прибегать к помощи запорожского войска, которое ничего почти не стоило московским царям и всегда готово было пойти на борьбу с врагами святого креста и всего славянского мира. Правда, московские цари из года в год посылали запорожцам известную казну; но, во-первых, эта казна слишком была невелика, каких-нибудь 2000 рублей или 500 червонцев на восемь или на десять тысяч человек; а во-вторых, присылка ее не была определена раз навсегда, как это видно из того, что о такой казне нужно было бить челом царям и ежегодно посылать депутатов в Москву и, несмотря на то, нередко не получать ее в течение двух-трех лет[1]. Но запорожские казаки необходимы были Москве не только для борьбы против мусульман, они служили ей щитом и в ее борьбе против поляков: взяв в свои руки с половины XVII века Малороссию и весь ее, как тогда говорили, казакорусский народ. Москва вошла в многочисленные войны с Польшей, и в этом случае запорожцы существенно необходимы были для Москвы: они прикрывали южную границу Московского государства от басурман и давали возможность русским царям сосредоточить все боевые силы на южной границе для борьбы с польским королем.

Резкая противоположность между Запорожьем и Малороссией, с одной стороны, и Великороссией – с другой наиболее стала сказываться во второй половине XVII века. В течение всего этого времени в Московском государстве идет сильное развитие идеи государственности; в Запорожье и в Малороссии в это же время наиболее проявляется стремление к удержанию вековечных прав и вольностей и, чрез них, к сохранению индивидуальности народа. Лучшей формой для сохранения индивидуальности южнорусского народа, по понятию малороссийской массы, считалось казачество. Оттого малороссийский народ впоследствии и изукрасил казаков всеми цветами народно-поэтического творчества; оттого и теперь народ в своих воспоминаниях о казаках ставит казака выше человека и приписывает ему сверхчеловеческие достоинства. Само казачество, в лице наиболее развитых политически людей времени, понимая вполне свою роль, стремится к тому, чтобы организовать из своей среды сильную общину и тем сохранить свои права, свои вековечные вольности, а следовательно, чрез них и самую малороссийскую народность. Однако, при всем усилии малороссийских патриотов, они не могли достигнуть никаких положительных в своем стремлении результатов; в этом они встретили решительное противодействие со стороны московского правительства. Для достижения положительных результатов нужны были и время, и сильная организация в Малороссии и в Запорожье. Но московское правительство не могло допустить самостоятельной организации ни в Запорожье, ни в Малороссии, потому что всякая организация вообще, в частности и организация в запорожском войске, есть сила сама по себе; в сплоченной организации запорожское и малороссийское войско могло бы представить страшную силу, без организации – простую толпу. Оттого московское правительство зорко следит за каждым движением запорожских казаков в отношении проявления ими самостоятельной жизни и в мирное время не терпит их существования. Только в военное время оно прибегает к помощи запорожского войска и тут дает обещание сохранить за казаками и все их старые права, и все их казацкие вольности. Запорожцы понимают истинные отношения к ним московского правительства и, сколько возможно, силятся отстоять за собой существование своих прав и вольностей. Для этого они стараются пользоваться наиболее удобным для них случаем – войнами Москвы с враждебными ей соседями, главным образом с турками и татарами.

Как бы то ни было, но ввиду похода на Крым Москва возлагала на запорожцев большие надежды и, прежде всего, постаралась воспользоваться ими как посредниками между Крымом и Москвой.

Готовясь к походу на Крым, Москва должна была прежде всего выискать повод для нарушения мирных отношений к Турции и Крыму. Таким поводом послужил захват мусульманами на южных окраинах России в полон христиан и нападения татар на запорожских промышленников в разных степных местах. С этою целью посланы были к «султанову величеству» подьячий Никита Алексеев и гетманский «посыльщик» Иван Лисица с просьбой об отпуске русских полоняников из турецкой неволи. К «ханову величеству» отправлены были избранные от запорожского войска. Последние должны были изложить хану жалобы за подданных царского величества, малороссийских жителей и запорожских казаков, которые, ходя для звериных и рыбных ловель пониже Кизыкерменского городка, терпят там, вопреки мирному договору и установленной шерти бывшего хана Мурат-Гирея с Москвой, великие обиды от татар; у таких промышленных людей татары не раз курени разгромляли, «животы» грабили и самих казаков в полон брали.

Крымский хан Селим-Гирей, по-видимому, еще не знал о состоявшемся между Польшей и Россией мирном трактате; если же и знал, то был не вполне уверен в том. Во всяком случае, получив жалобу от русских царей, хан отправил в Москву своего гонца Мубарекшу-мурзу Селешова с обширным к царям листом. Ханский гонец выехал из Бахчисарая в конце апреля месяца, прибыл в Севск в мае, был допущен к царям июля 3-го дня 1686 года. В ханском письме было сказано, что, по жалобе великих государей относительно притеснений и обид малороссийским и запорожским промышленным людям, Селим-Гирей отыскал и «высмотрел» список шерти бывшего Мурат-Гирея, ханова величества, и в том списке нашел статью, которая касается одних торговых людей, имеющих приходить в самый Крым или в другие государства через Крым для торговых дел. О таких людях сказано: обид им не чинить, пошлин с них не имать, товаров у них даром не отбирать. Относительно же казаков, которые ходят для рыбных ловель, звериных промыслов и покупки соли на низовья Днепра, о том, чтобы с них никакой пошлины не брать, в той шертной грамоте не написано ничего. Однако хан «для умножения братской дружбы и любви» всем кизыкерменцам и собственным подданным «крепкий заказ» учинил, чтобы отнюдь с тех казаков, которые сухим и водным путем ходят для добычи не войной и не воровски, никаких пошлин не брать и обид им не причинять. А относительно разгрома казацких куреней, грабежа животов и захвата самих казаков в полон, то, по тщательному расспросу у кизыкерменцев и у ханских подданных татар, оказалось, что таких обид никому не было нанесено и что ни один человек из запорожских казаков не был взят в полон. Напротив того, во всем Крыму известно, что царские подданные, калмыки и донские казаки, не раз подбегали под Крым и немало причиняли в нем бед: пастухов татарских на степях разгоняли, лошадиные стада у них отбивали, по разным дорогам воровали и даже одного крымского посланца, ехавшего со многими людьми назад от султанова величества, побили и погромили. И татары «ради дружбы меж ханом и московскими царями тому казацкому дуровству терпят и противности им никакой не чинят». А еще раньше того донские казаки взяли под Черкасским городком Абдуагу и теперь «таят и мучат его у себя для того, чтобы он сулил за себя окуп большой». Да в шертных же крымских грамотах написано – быть хану другом для царского друга и быть ему недругом для царского недруга, так же поступать и царям, потому что кто царям друг, тот и хану друг, а кто хану недруг, тот и царям недруг, и это постановление нужно крепко с обеих сторон блюсти и достойно друг другу против всякого неприятеля помогать. Теперь, когда крымские войска пойдут против поляков, общих как для русских, так и для татар врагов, то и царям следует из ближних украинных или черкасских городов послать казаков для войны против общих врагов. А что до просьбы государей – позволить запорожцам, согласно грамоте султанова величества, вольно ходить для взятья соли к озерам близко Днепра, не брать с них пошлин и не чинить никаких обид, то нужно, чтобы царские величества прислали ханову величеству список с той утвержденной султановой грамоты, и когда время собирания соли придет, то хан ради вечной дружбы и любви будет радеть о том, чтобы казакам вольно было соль на озерах имать[2].

Когда ханский гонец находился еще в Москве, в это время там получилась весть о задержке московского подьячего Никиты Алексеева и гетманского посыльщика Ивана Лисицы в турецком городе Очакове и о приходе под город Керенск[3] и под другие царского величества украинные города крымского Мамут-султана с воинскими людьми для взятия подлинной ведомости об учиненном русскими царями мире с польским королем и для подговаривания царского величества подданных татар. Ханский гонец, поставленный по этому поводу на допрос, дал такой ответ, что набег тот, вероятно, сделала купа своевольных людей, как делают такие же набеги донские и запорожские казаки на татар, и хотя хан много раз писал о том к государям в Москву, но управа и розыск тем людям и до сих пор не учинены. На то ханскому гонцу возразили, что к запорожцам и донцам послан запрет отнюдь с ханскими подданными ссор и задоров не чинить, а ныне со стороны ханова величества мирным договорам делается явное нарушение тем, что к подданным царского величества, татарам, посылаются «прелестные» листы. Ханский мурза, ввиду такого дела, находил за лучшее, чтобы его отпустили с каким-нибудь нарочным из Москвы в Крым; он ручался, что тот нарочный, доставив его, гонца, в Крым, будет возвращен в целости до Запорот. Но гонцу на это объявили царский приказ, что пока не будут возвращены в Москву подьячий Алексеев и посыльщик Лисица, до тех пор и ему оставаться в Москве. Мурзе советовали так и в Крым написать с добавлением того, что в Москве как ему самому, так и всем людям при нем выдается «со всяким удовольством против прежняго» жалованье от царей. На это ханский гонец отвечал, что об отпуске царского подьячего и гетманского посольства он не станет хану писать, так как хан делает то, что захочет сам, а не то, что скажет ему какой-нибудь мурза; поэтому гонец находит, что держать его, мурзу, в Москве и смысла никакого нет, приехал он к великим государям с любительной грамотой, с любовью должен быть и отпущен из Москвы[4].

Оставив у себя ханского гонца, цари написали о том грамоту к самому хану и отправили ее сперва в Запорожье к воеводе Григорию Косагову и к кошевому атаману Федору Иванику с приказанием доставить ее в Крым с надежным казаком. Воевода и кошевой с общего совета выбрали для той цели запорожского казака Клима Шило да Сумского полка казака Богданова, которые отвезли царскую грамоту к кызыкерменскому бею, и бей отправил ее к хану в самый Крым.

В этой грамоте цари писали, что они принимали у себя ханского гонца, изъявили через него ханскому величеству приязнь и любовь и уже готовы были отпустить его от себя, как вдруг узнали о том, что царский подьячий Алексеев и гетманский посыльщик Лисица, возвращавшиеся «с уволенными» от Магмет-султанова величества русского народа полоняниками, задержаны в турском городе Очакове неизвестно ради каких причин. Оттого великие государи по необходимости и ханского гонца задержали при себе; а когда ханское величество отпустит русских гонцов, тогда без всякого задержания будет отослан и крымский гонец[5].

Пересылаясь с Крымом «любительными» грамотами, московское правительство на этом, однако, не останавливалось и в то же время брало свои меры для борьбы с басурманами. Так, в мае месяце послана была в Сечь царская грамота, в которой приказывалось запорожскому войску собраться всеми силами и чинить промысл «на перелазах» против басурман, где они привыкли переходить через реки и делать набеги на украинские города[6].

В это же время, пока происходила переписка между Крымом и Москвой, польский король Ян Собеский с половины июля месяца уже действовал в Галиции против турок. В самом начале августа он переправился через Прут и оттуда написал 10-го числа к запорожцам письмо с приглашением принять участие в борьбе против общих врагов, басурман.

В этом письме Ян Собеский, называя запорожских казаков мужественными, воинственными, доблестными и храбрыми людьми, любезно верными польскому королю, объявлял им, что июня 21-го дня он получил от царских величеств из города Москвы письмо с просьбой уведомлять о всех своих военных действиях против басурман и на этом основании находил нужным известить о том и запорожцев. Прежде всего король сообщал, что он истребил возле Каменца много хлебных запасов, невдалеке от города оставил для предупреждения вылазок из него неприятелей некоторую часть своего войска. Затем он сообщал, что сам, с главными силами, двинулся в неприятельскую землю и по дороге приказал, на весьма выгодных местах над рекой Прутом, насыпать три земляных окопа и в них поместить сильный охранный отряд войска. Придя в волошский край, он остановился в двух милях от Ясс и Цецоры и там принял от волошского народа добровольное предложение на подданство польской короне; молдавский господарь, по причине нахождения его сына в заложниках у турецкого султана, хотя и «отозвался письмом» к королю, сам, однако, скрылся. Приняв молдавских депутатов, король двинулся к крепости Цецоре, откуда намеревался немедленно двинуться к Яссам, укрепить столицу Молдавского государства, оставить в ней сильный охранный отряд войска и затем идти дальше вовнутрь страны для отыскания неприятельских сил и для принятия под свою защиту всех христианских народов. От пойманных басурманских языков и от доброжелательных людей король получил вести, что крымский калга-султан с значительным войском пошел в Венгрию на соединение с турецким визирем: там христианские войска[7] так стеснили Буду[8], что она едва ли устоит от их напора. Нурредин-султан расположился в Буджаке, и в самом Крыму остался только один хан с войском. Но на врагов напал страх и ужас, и от того страха орда от Буджака и Белограда имеет намерение идти к Днепру и соединиться с крымским ханом. «Предуведомляя о том верное наше войско, не сомневаемся, что, настигая врага в Крыму воинственною рукою, вы уже до сих пор воспользовались столь хорошим и вожделенным случаем для вечной славы их царского величества, любезнейших братьев наших, а также прославления веры христианской, к радости всех правоверных и к вечному посрамлению басурман. А если бы хан стал переправляться через Днепр, и вы бы, чего, впрочем, не думаем, не могли удержать его на переправе, то просим вас, хотя с частью войска, пробившись сквозь неприятеля, к нам прибыть»[9].

Коронный регент Станислав Щука, отправляя королевский лист к запорожским казакам, выразил желание о том, чтобы он доставлен был также донцам и «другим, кого касаться будет»[10].

Для сношения короля с Украиной и Запорожьем в то время установлен был почтовый пункт в Белой Церкви. Оттуда посылались гонцы в Киев, в города Левобережной Украины и в Запорожье. Добытые вести привозились обратно в Белую Церковь и оттуда доставлялись в Дубно, Львов и Заслав[11].

Запорожцы, получив королевский лист и списав с него подлинную копию, копию оставили у себя, а подлинник отослали Ивану Самойловичу, причем известили гетмана о том, что, ввиду просьбы короля, они отправили к нему «доброго конного товариства 2700 человек»[12].

Предприятие польского короля не имело, однако, никаких серьезных последствий ни для него самого, ни для его врагов: заняв столицу Молдавии Яссы, он двинулся было оттуда в Буджак, но тут встретил ханского сына с значительными силами татар; татары, пользуясь летней засухой, зажгли в степи траву и тем приостановили дальнейшее движение короля[13]. Тогда король, не получив вовремя поддержки ни от Австрии, ни от России, прекратил на время войну и воротился к польским границам ввиду наступившей зимы. В Филиппов пост он отпустил от себя запорожских казаков в Сечь, дав каждому из них по 10 битых талеров на казака «за их добре выгодную для себя военную службу» и через них же отправил всему запорожскому низовому войску благодарственное письмо за присылку конного отряда, прося и впредь не оставлять его своим вниманием в борьбе поляков против басурман[14].

Действия запорожских казаков против басурман не могли окончиться одним походом их в Молдавию, и запорожцам предстоял впереди целый ряд войн против исконных их врагов.

Для вспоможения запорожским казакам в их серьезной борьбе Москва послала к ним под начальством генерала и воеводы Григория Ивановича Косагова конных и пеших ратных людей. Отправляя воеводу к запорожцам, цари Иоанн и Петр с царевной Софьей Алексеевной писали кошевому атаману Федору Иванику о том, чтобы он, соединившись с русскими ратными людьми, шел под кызыкерменские места и на переправы Днепра, где татары привыкли переходить реку, и там чинил воинский поиск и промысел, сколько Бог всемогущий поможет[15]. Местом для стоянки Косагова с ратными людьми указан был Каменный Затон[16].

Однако такое приказание царей осталось без исполнения у запорожцев.

В самом начале месяца сентября воевода Григорий Иванович Косагов, стоявший в то время в Каменном Затоне, доносил царям, что, отправившись в Запорожье для общего с казаками чинення промысла против басурман, он говорил много раз о том с кошевым атаманом и всякий раз получал от него такой ответ, что без помощи со стороны гетмана запорожцам воевать с Крымом нельзя: на речке Каланчаке, в двух милях от Перекопа, стоит с многочисленными ордами сам крымский хан, а в Кызыкермене, Таванском и других турецких городках турки и татары «с великою осторожностью живут». В самом Запорожье теперь силы невелики: из казаков одни разошлись ради запасов в города, другие ушли к польскому королю, а человек около 300 пропало под Кызыкерменским городком. Вследствие такого малолюдства в крымские места и под турецкие городки опасно идти, чтобы и последних людей не потерять, – для такого похода нужна помощь из других мест. О такой помощи запорожцы уже много раз писали к гетману обеих сторон Днепра и не получили от него ничего. Без запорожцев же одним ратным людям в крымские и турецкие места ходить и языка добыть нельзя, потому что нет в полку таких вождей, которые бы знали хорошо поле и все крымские места. Оттого ни с Коша, ни с полка в Крым и «по се число» не посылали никого, хотя воевода беспрестанно кошевому атаману о том и говорил, и писал. Но кошевой стоял на одном, что без прибавочных ратных людей крымской войны он не начнет, и если гетман Самойлович не пришлет в Сечь ратных людей, то запорожцы в Крым не пойдут, а будут только свой Кош остерегать[17]. Кроме всего этого запорожцы указывали им и на недостаток челнов как на причину, по которой они не решились начинать войну против басурман[18].

Получив от Косагова такую весть, цари сентября 19-го дня послали кошевому Иванику и всему поспольству, бывшему при нем, новый приказ, чтобы казаки, пользуясь наставшим благоприятным временем, шли походом на турецкие города.

«Нам, великим государям, нашему царскому величеству, учинилось известно, что многие крымские орды с султанами из Крыма пошли на войну в Венгерскую землю против римского цезаря и против королевского величества польского, а в Крыму остался хан с небольшими людьми. По тем ведомостям в такое нынешнее время вам, кошевому атаману, над неприятелями воинской промысл чинить, и вам бы, кошевому атаману и всему поспольству, о том ведать должно и, по совету с генералом и воеводой, собравшись всем низовым запорожским войском, чинить над турскими и крымскими местами и на перелазах, где обыкли крымские войска переправляться через Днепр, воинский промысл. Да что по тому в воинском промысле по нашему царского величества указу учините, к нам, великим государям, писать»[19].

Тем временем, сентября 2-го дня, вернулся из Кизыкерменя в Сечь запорожский казак Клим Шило с товарищем Дмитрием Богдановым и привез с собою ханский лист, который был доставлен из Бахчисарая в Кызыкермень каким-то мурзой и зашит в красную тафту. Вместе с листом Шило принес воеводе весть, что хан вышел из Крыма и стал на реке Каланчаке, на Очаковском и Кызыкерменском шляхах, в двух милях за Перекопом и в двенадцати милях от Сечи и Каменного Затона. Косагов дал Шилу трех новых товарищей и велел ему ханскии лист отвезти немедленно в Москву.

Из доставленного ханского листа в Москве узнали, что крымский хан уже получил подлинное известие о происшедшем между Польшей и Россией мире и о состоявшемся между польским королем и московскими царями союзе для борьбы против Турции и Крыма. Называя себя великим государем, светлейшим, славнейшим, величайшим и любезнейшим, обладателем престола великой Орды и великого крымского юрта, кипчацкой степи бессчетных татар, бессмертных ногайцев тацких и тевкецких, живущих меж гор черкесов, Селим-Гирей упрекал московских царей за союз их с врагами Турции и Крыма – за задержание в Москве крымского гонца мурзы Селешова, за умышленный пропуск времени для размена, по установившемуся давнему обычаю, с обеих сторон пленных и за намерение идти войной под Крымский полуостров и под турецкий город Азов: «Богу известно, что нарушенье (мира) не с нашей стороны; желаем от Бога, кто сей мир нарушил, и то взыщи Бог над ним; мы крепко радели, чтоб в обоих государствах не было задору и войны, а вы с нашим недругом с польским королем, договор, вечный мир и союз учинили на том, что другу их другом, а недругом их недругам быть»[20].

Русские цари, не скрывая более своих отношений к польскому королю, находили нужным действовать пока в отношении хана путем слова и для того написали новую грамоту в Крым. Повторив в новой своей грамоте прежние доказательства тому, что нарушение мирных договоров произошло не с русской, а с крымской стороны, и поставив на вид то, что об этом писано было и Мурат-Гирею, и Хаджи-Гирею, и самому Селим-Гирею, великие государи объявляют последнему, что если он желает быть с ними в миру, то должен безусловно воспретить татарам делать набеги под украинные русские города, немедленно прекратить войну с польским королем, постараться склонить султаново величество к царской и королевской дружбе и добиться у падишаха, чтобы все завоеванное турками у Польши было возвращено польскому королю. Кроме всего этого, хан должен немедленно царского гонца Никиту Алексеева и гетманского посыльщика Ивана Лисицу отпустить из Очакова в Переволочну, куда уже давно отпущен и мурза Селешов.

Кошевому атаману Федору Иванику и воеводе Григорию Косагову послан был из Москвы приказ, чтобы они, поговоря между собой, без замедления отправили с кем пригоже из Запорожья царскую грамоту к крымскому хану. Такой же приказ послан был в Севск воеводе Леонтию Неплюеву, а одновременно с ними и гетману Ивану Самойловичу. Последнему, кроме того, приказано было сделать у Переволочны на Днепре обмен посланного туда крымского гонца мурзы Селешова на царского гонца Алексеева и гетманского посыльщика Лисицу со всеми находящимися при них невольниками и с их пожитками. А для лучшей безопасности того размена поставить на перевозе сотника переволочанского с товариством и по размене пленных всех русских доставить в Москву[21].

Сносясь такими «любительными» грамотами с ханом, московские цари в это же время, согласно условию заключенного мира между Россией и Польшей, исподволь готовились к походу на Крым. Само собой разумеется, что как польский король, так и московские цари в таком предприятии, как война против басурман, не могли обойтись ни без запорожских, ни без малороссийских казаков. А между тем у запорожских казаков с гетманом обеих сторон Днепра в это время шли сильные пререкания и большой раздор. Гетман Иван Самойлович в пространном письме, писанном в конце октября 1686 года к севскому воеводе Леонтию Романовичу Неплюеву, высказывал в самых резких словах причины своего неудовольствия на запорожское войско.

«Да будет вашей милости известно, что на Запорожье послано от меня запасу 500 бочек, денег 2000 золотых, горелки 5 бочек; только ж я, вследствие их неблагодарности, пожалел утруждать людей и подводы под тот запас, потому что ни при каких из бывших гетманов подводами им запасов не вожено и не только подвод не посылано, но издавна, даже при Хмельницком, запасов совсем не давано. Только Брюховецкий тот обычай ввел, чтоб им давать всякий год запасы, но и при Брюховецком запасов подводами (к ним) не вожено, – сами они, запорожцы, от Кишенки челнами отыскивали запасы вешнею порой. Как тогда, так и теперь подводами им запасов не годится посылать, и впредь им в том следует отказать. А что до того, что я, уже при своем уряде, много раз тот запас подводами посылал, то делал я то для того, чтобы справиться с ними во время их шатости, так как они в прошлые времена не только к полякам, но даже к басурманам обращались со своими обсылками. И то радение мое об их управлении чинил по моей верности к великим государям и потому, что не мог с ними тогда сладить. Ныне же, когда, по мирным договорам, они уже поступили в подданство царского пресветлого величества, гладить их тем не годится. Конечно, давать им запасов я не отказываюсь и как определил приготовлять по 500 бочек оного на каждый год и назначил давать им по 2000 золотых готовых денег, так всегда и будет все то доходить к ним… Таким же способом и в этот год, еще с ранней весны я писал им, что запас уже готов и чтоб они сами для себя отыскивали его. Я обещал им доставить до Кодака, откуда они могли бы уже и сами его забрать, так как и дальше того бегают в Варшаву и в Краков за хлебом, а тут дома почему бы им не взять его? Однако они, упорно став на своем, не захотели отыскивать его. Писал ко мне генерал и воевода Григорий Иванович Косагов о том, что они, запорожцы, негодуют против меня, припоминая, как им в городах нет, по воле их сердец, чести. Но они и сами не хранят чести: приехав в города, они причиняют убытки (и делают) озорничества, старшину побивают и людей всяких бесчестят и хотели бы так делать, как делали при Брюховецком. В какой бы город они ни приезжали, останавливаясь там на дворах, окна в избах вышибали и печи разбивали, питье сами себе насильно у людей забирая, беспрестанно упивались, старшого городового или меньшого, кого хотели, побивали, и за то никогда не несли наказания. Всего этого я, при моем уряде, не допускаю, да и допустить не хочу. В городах приказываю удерживать их и впредь самовольства им не позволю, за что они и гневаются и негодуют на меня, забывая то, что во всем сами виноваты, потому что не хотят быть в настоящем исправлении»[22].

Несмотря на такое негодование против запорожцев, гетман Самойлович при всем том вынужден был отправить к ним в виде вспомогательного отряда на все время зимы 400 человек казаков Гадячского полка с запасами по одному возу на казака и с охраной в числе нескольких человек простых людей, которым, по доставке в Запорожье провианта, велено было препроводить назад из-под фур лошадей[23].

Выражая свое крайнее неудовольствие на запорожцев в письме к воеводе Неплюеву, гетман Самойлович в то же время не поскупился изобразить их в самом непривлекательном виде и в послании к царям. Вследствие этого ноября 10-го числа из Москвы в Запорожскую Сечь послана была на имя кошевого атамана Федора Иваника и всего находившегося при нем посольства царская грамота от царей Иоанна и Петра и царевны Софии Алексеевны.

В этой грамоте государи упрекали запорожцев за то, что они, несмотря на готовившуюся войну России с Крымом, не перестают сноситься с басурманами. Крымский хан, ожидая со дня на день прихода русских ратных людей к его владениям, уже покинул полуостров и вышел в Перекоп; все турки и татары, живущие в Кызыкермене, Тавани и Ослам-городке, почуя беду, находились в большом опасении, а в это время кошевой атаман и все запорожское поспольство, несмотря на такое положение дел, ссылаются с теми кызыкерменцами, ездят к ним по разным своим делам и принимают у себя кызыкерменских купцов, приезжающих для продажи соли в самую Сечь. Осуждая такие поступки запорожского войска, цари предписывали кошевому атаману сделать «крепкий заказ» казаков запорожского войска из Сечи в Крым и турецкие ниже Запорот на реке Днепре городки не пускать, ни с какими товарами и хлебными запасами не ездить и в наставшее военное время неприятелям вспоможения в их хлебной скудности не чинить. «А что ты, кошевой атаман, в листах своих к кызыкерменскому бею и к другим пишеш и не прописывает того, что ты подданный нашего царского величества, то ты делаешь то непристойно, понеже Запорожье и вы обретаетесь в подданстве у нас, великих государей, у нашего царского величества, под нашею царского величества высокодержавною рукою, в чем на верную свою службу и на вечное нам, великим государям, нашему царскому величеству, в подданство и присягу свою учинили. И тебе б, кошевому атаману, впредь в листах своих прописывать подданным нашего царского величества. А что у вас впредь учнется делать, вы бы о том к нам, великим государям, к нашему царскому величеству, и к подданному нашему гетману Ивану Самойловичу, писали»[24].

И строгость приказа, и самое положение дел заставляли запорожцев повиноваться требованиям московского правительства. Торговые сношения с Кызыкерменем запорожцы принуждены были прекратить, взамен того они должны были собрать сведения о подлинных намерениях татар в Крыму. Удобным поводом к последнему представлялась доставка царской грамоты в Бахчисарай. Для отправки царской грамоты назначен был, с общего совета кошевого атамана Федора Иваника и воеводы Григория Косагова, запорожский казак Иван Кириллов Богацкий с казаком сумского полка Григорием Собченком да курским рейтаром Григорием Кичигиным.

Иван Кириллов Богацкий, выехав из Сечи ноября 2-го дня на Кызыкермень и Перекоп, ноября 12-го дня прибыл с четырьмя кызыкерменскими провожатыми в город Бахчисарай. Не доезжая до Крыма, в пути, запорожские посланцы видели какого-то польского полоняника, которого татары везли в Крым; от этого полоняника они узнали, что польский король возле города Белограда разбил ханского сына Нурредин-султана, с которым было 10 000 крымских татар, 10 000 янычар да несколько тысяч белогородских татар, самого ханского сына пленил и после того к городу Яссам отступил. По приезде в самый Бахчисарай запорожские гонцы самого хана в нем не нашли и были отведены к ближнему ханову человеку Батырь-аге. Тот ближний человек, Батырь, или Батырча-ага, взял у запорожских посланцев царскую грамоту, распечатав, прочел ее и сказал, что великие государи все доброе пишут в Крым, а потом в тот же день отправил грамоту к хану в город Козлов, запорожским же гонцам велел ханова приказа в Бахчисарае ожидать. В Бахчисарае гонцы прожили четыре дня и тут, то объясняясь с Батырь-агой, то беседуя с разными другими лицами, успели собрать очень важные сведения о намерениях татар. Прежде всего они узнали то, что все татары очень мало верят мирным заявлениям московских царей: воевода Григорий Косагов, говорил Батырь-ага, затем и прислан в Запороги от царей, чтобы готовиться на татар войной. Но если от войск русских царей будет какой-нибудь промысл на татар, то и татары не будут терпеть, и к дружбе, и к недружбе приготовят себя вполне. На такое заявление запорожские гонцы отвечали Батырь-аге, что воевода Косагов прислан в Запорожье с тем, чтобы защищать царские города от наездов татар, а не с тем, чтобы воинский промысл против них чинить. Затем Батырь-ага в разговоре объявил, чтобы великие государи отпустили мурзу Селешова в Крым, потому что ханово величество царского посла Алексеева и гетманского посыльщика Лисицу уже отправил в Москву. Запорожские гонцы и на это нашли у себя ответ: великие государи, говорили они, уже давно отпустили от себя мурзу, и тот мурза находится у гетмана на пути в Крым. При объяснении с гонцами Батырь-ага, между прочим, спросил их и о том, будут ли московские цари присылать хану казну, то есть попросту сказать, давать дань за все прошлые годы, когда они не отпускали ее в Крым. На такой запрос гонцы дали уклончивый ответ, ссылаясь на то, что они о таком деле не знают ничего. Живя в Бахчисарае, запорожские гонцы узнали и о том, что когда в Сечи появился с русской ратью воевода Григорий Косагов, то сам хан со своей ордой вышел за пять верст от Перекопа на Каланчак и стоял там, опасаясь московских ратных людей, до Петрова дня; узнав же, что воевода Косагов, стоя возле Сечи, делает город, а войной в Крым не думает идти, оставил у Перекопа султан-калгу, а сам ушел в Крым. Оставленный султан-калга стоял у Перекопа до приезда запорожских гонцов и потом, войдя в Крым, в ту же ночь послал на подворье к казакам толмача с запросом, зачем они присланы в Крым. Казаки тому толмачу ответили так, что пришли они с царской грамотой в Крым, а что в той грамоте – не ведают ничего. После этого султан-калга распустил свое войско по домам, а сам совсем ушел в Крым. Хотел было султан-калга из Перекопа идти в Белогородчину на выручку ханского сына, высланного против польского короля; но, услыхав о разгроме татар королем, свой поход отложил. Когда же польский король ханского сына взял в полон, тогда крымцы отпустили от себя польского ксендза, который прислан был для чего-то королем в Бахчисарай, но был закован там в кандалы и ходил целое лето в тех кандалах. Теперь того ксендза хан приказал расковать и ради мира с королем велел «с великою честью» в Польшу отпустить, дав ему на дорогу рыдван о двуконь; такой же рыдван дал тому ксендзу и Батырь-ага.

Находясь в Бахчисарае, запорожские гонцы узнали, что крымский хан посылал к калмыцкому тайше Аюку письмо с просьбой о помощи против польского короля; но калмыцкий тайша вместо ответа велел обрезать ханскому гонцу уши, губы и нос и в таком виде отпустить его в Крым. Кроме того, запорожские гонцы дознали и то, что в Крыму уже в течение двух лет не родился хлеб и был большой недостаток в конских кормах.

Отпуская из Бахчисарая запорожских гонцов, Батырь-ага им объявил, что у хана-де был такой план, чтоб ему самому ныне под государевы украинские города идти, а янычарам идти под Запорожскую Сечь, где воевода Косагов с московскими ратными людьми стоял, и для того похода хан изготовил было уже и большое число татарских войск, но когда получил мирную грамоту от царей, то войска те по домам распустил.

Когда запорожские гонцы были уже в обратном пути, то видели возвращавшуюся из похода на польского короля татарскую орду; о белогородской же орде гонцы слыхали, что она оставила у себя третьего султана для обороны против короля[25].

Оставив Бахчисарай, запорожские гонцы направились сперва в Сечь, а из Сечи декабря 13-го дня прибыли в Москву и привезли с собой от Селим-Гирея, Багатырь-Гиреева сына, лист. В своем письме Селим-Гирей писал, что, согласно просьбе великих государей об отпуске задержанного в крымской Украине русского гонца Никиты Алексеева, гонец и все бывшие с ним русские невольники «без убытка» отпущены из Кызыкерменя вверх по Днепру в Запороти. Отпуская царского гонца, ханское величество надеется, что великие государи, в свою очередь, отпустят крымского гонца Мубарекша-мурзу Селешова в Крым. Относительно же упрека со стороны царских величеств ханскому величеству в нарушении соседской дружбы и в нечинении ответа по поводу набегов на Украину азовских людей он, Селим-Гирей, отвечает, что, напротив того, дружбу соседскую нарушает не хан, а сами московские цари: подданные московских царей, донские казаки, захватили под Черкасским городком крымского человека Абду-агу и до сих пор держат его у себя. Кроме того, те же казаки, выплыв в Азовское море на каюках, воевали азовских, ногайских и черкесских людей; потом, соединясь с калмыками, ходили в Чунгур и много конских стад взяли у татар, и хотя крымский хан не раз писал о том царям, но ответа от них на то никакого не получил. Поэтому нарушение соседственной дружбы происходит не от хана, а от самих же царей. И если московские государи действительно желают держать с ханским величеством дружбу и прочный мир, то пусть они присылают, по установленному обычаю, казну (то есть дань) к разменному пункту под Переволочну на Днепре, вместе с казной пусть шлют царскую грамоту и задержанного в Москве крымского мурзу. Тогда будет между Крымом и Москвой настоящий мир. А что до просьбы государей не ходить против польского короля войной, то татары и не думали на короля ходить, а сам король на них трижды приходил, но, однако, «во всех своих приходах темным лицом назад возвратился»[26].

На такой ответ московские цари написали хану декабря 25-го дня третью грамоту с уверением дружбы и любви и извещением об отпуске гонца Мубарекши-мурзы Селешова «с удовольствованием по посольскому обыкновению» через Запороти в Кызыкермень. Замедление тому послу учинилось оттого, что и царскому гонцу Алексееву сделано было замедление в отпуске у татар. Впрочем, отпуская крымского мурзу, великие государи поставляют при этом ханскому величеству на вид то, что ханское величество не пишет ничего в своем листе о примирении Магмет-султанова величества с польским королем и не дает никакого ответа на то, почему с крымской стороны делаются частые загоны под украйные малороссийские и великороссийские города и чрез те загоны причиняются «многия разорения и нестерпимые досады» жителям тех городов. Вместо того ханское величество упрекает великих государей за действия на Азовском море донцов и указывает на это как на повод к разрыву дружбы Крыма с Россией. Чтобы раз навсегда прекратить ссоры, великие государи находят за лучшее выбрать между Запорожьем и Кызыкерменем одно из пристойных мест, выслать туда по равному с обеих сторон числу полномочных людей и установить между царским и ханским величеством прежнюю дружбу и любовь[27].

Написанную грамоту велено было при особом письме послать сперва в Запороти и из Запорот отправить «без замотчания» в Крым с тем казаком, какого «в ту посылку выберет сам кошевой атаман». На случай же, когда хан согласится на съезд представителей в каком-нибудь месте между Запорожьем и Кызыкерменским городком для прекращения обоюдных набегов и ссор, воеводе Григорию Косагову приказано было послать в Крым особых из сичевого товариства полномочных людей. Григорий Косагов, получив разом царскую грамоту и царское письмо, известил государей января 16-го дня 1687 года, что царское письмо он послал в Сечь к кошевому атаману Филону Лихопою, и в Сечи на раде письмо то было прочтено всем низовым казакам, а после той рады к воеводе Косагову приехал с пятью куренными атаманами сам кошевой атаман и объявил, что для отсылки царской грамоты в Крым наряжен казак Игнат Комалдут. И точно, казак Игнат Комалдут прибыл к воеводе января 17-го дня и в тот же день с колонтаевским казаком Голубинченком был отправлен в Крым[28].

Такая неопределенность отношений между Москвой и Крымом длилась в течение конца 1686 года и начала 1687 и держала в напряжении не только крымских татар, но и запорожских казаков. Последние с большим нетерпением ждали, чем кончится задуманный русскими поход на Крым.

Первый поход открылся с весны 1687 года. Для похода в Крым поднято было до 100 000 великороссийских и до 50 000 малороссийских войск. Главнокомандующим великороссийских войск назначен был князь Василий Васильевич Голицын. Начальником малороссийских казаков состоял гетман Иван Самойлович. С князем и гетманом должны были действовать заодно и запорожские казаки. У запорожских казаков кошевым атаманом на ту пору был Филой Лихопой.

Князь Голицын двинулся в путь раньше гетмана Самойловича и уже мая 20-го числа перешел с войском два притока речки Липнянки, впадающей в реку Орель при Нехворощанском городке. Русские двигались большей частью по направлению к югу и расположились у речки Орлика[29].

Гетман Самойлович поднялся из городов Украины в конце месяца мая и шел от города Полтавы с девятью украинскими полковниками, двумя полковниками компанейскими и одним полковником сердюцким; при тех полковниках были: один обозный, один судья, один писарь и два есаула. Перейдя реку Орель, гетман июня 2-го дня соединился у левого берега ее с князем Голицыным и двинулся к реке Самаре[30]. Дойдя до Самары, военачальники прежде всего должны были сделать на этой реке 12 мостов и по этим мостам в течение четырех дней перевозить свои обозы по две тележки в ряд. Вероятно, в это время князь Голицын посетил стоявший у Самары Николаевский пустынный запорожский монастырь и сделал в нем «вклад в 15 рублей»[31].

Перейдя реку Самару, соединенные русско-казацкие войска стали у Острой Могилы и тут, близ речки Кильчени, совершенно высохшей на ту пору от летних жаров, выкопали для питья несколько колодцев в аршин глубиной. Добытая в колодцах вода оказалась и хорошей на вкус, и в достаточном количестве. От Острой Могилы войска, оставя свою временную стоянку, пошли на речку Татарку и оттуда взяли направление между Великих Плес. От Великих Плес прошли через левые притоки Днепра Вороную[32] и Осокоровку, где «речка Терти притягла от моря»[33]. Далее войска двинулись на речку Вольную, где «речка Крымка притягла от Конской». От Вольной войска пошли на вершину Каменки[34]. В это время в армии говорили, что войско идет по правую руку Каменки, и тогда участник похода генерал Патрик Гордон велел искать Каменку, но, по его словам, этой речки не нашли. От Каменки войска двинулись к речке Конские Воды, или Конке, впадающей на две мили ниже острова Хортицы и на 7 миль ниже Сечи, где нашли довольно травы, но мало леса и нездоровую воду. Здесь обе части войска соединились вместе и расположились на стоянку: раньше того некоторая часть армии пошла через речку Московку, и так как это был более краткий путь, то она и пришла сюда раньше. Июня 13-го числа быстро построили через речку Конку мосты и начали советоваться о дальнейшем маршруте. В это время получено было известие о том, что впереди все сожжено и стояло в дыму и пламени[35]. Недалеко от левого берега Конки русско-казацкие войска заметили впереди себя несколько небольших отрядов татар и быстро рассеяли их[36]. Июня 14-го числа армия переправилась через Конские Воды и пошла по сожженным степям. От пыли и отвратительного запаха идти было тяжело; в особенности трудно и нездорово было как для людей, так и для лошадей. Потом войска расположились на небольшой речке Олбе (dem klienen Flusse Olba), невдалеке от Великого Луга, где нашли много воды и травы[37]. В этот день сделали две мили назад. Июня 15-го числа двинулись по сожженным степям к речке Янчокраку[38], где нашли мало травы и никакого леса, но зато множество диких свиней. Тут лошади, видимо, стали худеть, солдаты начали заболевать. Июня 16-го числа пошел сильный дождь, который, однако, только прибил пыль, но не освежил растительности. В это время сделали мосты из фашин через речку Янчокрак, которая в этой местности, благодаря дождю, сделалась очень болотистой; понадобилось три часа, чтобы переправиться через нее. От Янчокрака войска следовали по голым сожженным степям до речки Карачокрака. Июня 16-го числа лошади были уже сильно истомлены, а травы так было мало, что ее хватало настолько, чтобы только сохранить жизнь животным, и если бы приблизились татары, то лошади едва ли в состоянии были вывезти не только телеги с жизненными припасами, но и пушки; кроме того, все знали, что далее все сожжено и опустошено. Следовательно, нечего было и думать о завоевании Крыма. В это время, после долгих споров, решено было часть армии послать на днепровское низовье, а главную поднять до таких мест, где можно было бы найти продовольствие для конницы. Июня 18-го числа главная армия направилась[39] обратно ближайшим путем[40]. Перейдя речку Янчокрак, войска стали лагерем на возвышении Великого Луга, где нашли воду и немного травы, но никакого леса. В этот день прошли 3 мили. Июня 19-го числа армия отдыхала, и в этот день отправлен был гонец в Москву с известием о возвращении войска обратно. Июня 20-го числа армия продолжала путь далее, перешла маленькую речку Олбу и остановилась на реке Конские Воды, где нашла в избытке траву, лес и воду, хотя вода была нездорова. В этот день гетман с казаками перешел через реку и стал лагерем на «той» стороне, русские же на «этой». Было решено отдохнуть здесь несколько дней, чтобы откормить лошадей, изнуренных и не могших везти далее пушки и амуницию; но это принесло мало пользы, так как от воды, вредной для здоровья, в это время и людей и лошадей погибло немало[41].

Так описывает весь маршрут соединенных русско-казацких войск участник похода генерал Патрик Гордон в своем дневнике.

Сам гетман Иван Самойлович о первом походе русско-казацкой армии на Крым доносил в Москву, что от реки Самары русские обозы «пошли дикими полями и, пройдя несколько десятков дней, приблизились к Крыму за 100, а к Сечи запорожской за 30 или 36 верст, за речку Карачокрак, откуда зело горели сердца наши достигнути Перекопа и самого Крыма»[42], но пожар, поднятый татарами в степи, начиная от Конских Вод и до самого Крыма, то есть на расстоянии по приблизительному расчету ста верст, помешал начальникам войска привести свое желание в исполнение.

Степной пожар, как причина неудачи первого похода на Крым, был в то время у всех на устах. И точно, татары и далеко раньше, и много позже этого времени весьма часто прибегали к этому средству для того, чтобы отвратить поход в степь какого-нибудь опасного для них врага. О страшных размерах степных пожаров в прошлые века, когда все степи покрыты были густой, высокой и непролазной, точно лесная чаща, травой, можно до некоторой степени судить по теперешним пожарам в бывших ногайских и запорожских степях. Когда загорится в степи сухая трава, тогда, при господстве там в мае и июне северо-восточных ветров, настает настоящий, со всеми ужасами, ад. Пламя катит верст на сто, на сто двадцать вперед; повсюду раздается страшный треск; воздух делается нестерпимо удушлив и необыкновенно горяч; пожарная гарь слышится за шесть, за восемь часов не доезжая до места огня; дым валом валит полосой ширины в 15–20 верст. Земля делается настолько горяча, что на ней нет никакой возможности стоять. Все, что ползало по степи, жарится, лопается и распространяет везде едкий смрад. Все, что ходило по степи, – звери, дикие кони, рогатый и мелкий скот, дикие свиньи, различные грызуны – все, почуяв беду, бежит от огня стремглав, падает и погибает в пламени и в дыму. Верховые кони, обыкновенно раньше других животных чуя степной пожар, приходят в сильное беспокойство, постоянно ржут и стараются увлечь своих седоков в противоположную сторону от того места, где разливается страшное пламя огня. После такого пожара на сотни верст вся степь превращается в черное поле смерти, где надолго исчезает всякая жизнь. Всякие корма на такой степи исчезают совсем, и нужно ждать слишком большого дождя, чтобы привести землю в надлежащий ее вид, а после дождя необходимо ждать 10–15 дней, чтобы иметь подножный для скота корм. Таковы последствия степных пожаров теперь, но они были гораздо страшней двести – триста лет тому назад при сплошных и непроходимых травах в степи, особенно когда татары зажигали их в разных местах и когда движение ветра шло навстречу шедшим по степи войскам. Поэтому нет надобности заподозревать показание вождей русско-казацких войск, которые считали причиной неудачи первого похода на Крым степной пожар, хотя рядом с этим могло быть немало и других причин, как теперь некоторые исследователи стараются это доказать[43]. Стихийная причина, то есть поднятый татарами в степи пожар и гибель через то степных кормов, – главнейшая из причин неудачного похода русско-казацких войск на Крым. Но и тут некоторые из историков ставят вопрос, кто же, собственно, был виновником пожара в степи, сами ли татары или же вместе с ними и казаки? Уже очевидец первого похода в Крым иностранец Гордон уверял, что это дело не обошлось без содействия казаков: казаки, опасаясь, чтобы Москва, покорив Крым, не отобрала вольностей и прав у самих казаков, могли подать крымцам мысль произвести в степи пожар и не допустить москалей в Крым. Однако Гордон высказал в этом случае лишь собственное мнение и не подтвердил его никакими доказательствами, а потому, не прибегая к предположениям, следует в этом случае помнить то, что степной пожар, как средство защиты от врагов, весьма часто практиковался у татар, и незадолго перед походом русских на Крым татары таким же способом спаслись в Буджаке от польского короля.

Для того чтобы скрыть отступление всей русско-казацкой армии, а также для того, чтобы не дать возможности крымскому хану послать орду против польского короля, а белогородским и буджацким татарам соединиться в одно, решено было на военном совете июня 17-го дня отправить отряд великорусских войск в числе 20 000 человек и отряд малороссийских казаков также в 20 000 человек, или 8 полков, да несколько тысяч запорожских казаков к урочищу Каменный Затон, где стоял воевода Григорий Косагов, там велено соединиться им с Косаговым и идти в поход к Кызыкерменскому городку. Начальствование над отрядом великороссийских войск поручено было окольничему Леонтию Романовичу Неплюеву, а начальствование над малороссийскими полками предоставлено было гетманскому сыну, полковнику Григорию Ивановичу Самойловичу: «И велели мы, на ту сторону Днепра переправившись, к прежде реченному городку Кызыкерменю идти и осадить его шанцами; в тех промыслах приказал я быть и атаману кошевому с войском низовым, который, быв у меня в обозе, обещался во всех работах быть тщательным и верным… Хотя мы и надеялись на Днепровские луга, что (они) не лишат нас конских кормов, для чего и оперлись было обозами с пожженных полей о днепровские воды; но и в них никакой прибыли не обрели, вследствие тех причин, что в Днепр превеликие воды (стоят), которые еще не скоро опадут, показались только островы и холмы… Ради того стали ныне над Конскою Водой, выше устья Янчокрака, против Великого Луга, в сорока верстах от Сечи Запорожской, а сколько времени можно будет стоять, столько и постоим»[44].

Простояв у Конских Вод сколько было возможно, русско-казацкие войска двинулись выше и дошли до реки Самары. На ней уцелело еще 12 мостов от прежней переправы. Первым перешел по мостам гетман Самойлович. Но когда он стал на правом берегу Самары, в это время внезапно все мосты запылали огнем от неизвестной причины и в короткое время все, кроме двух, исчезли. После этого русские занялись сооружением новых мостов на месте сгоревших и потом уже перешли с левого берега реки на правый[45].

Хотя виновник поджога самарских мостов и не был обнаружен, но все стали обвинять в том гетмана Самойловича, что совпадало и с видами начальника русских войск, и с желаниями малороссийской генеральной и полковой старшины: первый, испытав неудачу в походе на Крым, выискивал лицо, на которое можно было бы взвалить всю тяжесть ответственности за несчастный поход; передние, ненавидя гетмана за его корыстный и надменный нрав, давно искали случая, чтобы избавиться от него. Потому, когда русско-казацкие войска перешли реку Самару и стали на правом притоке ее, речке Кильчени, то тут июля 7-го дня недруги Самойловича написали «доношеше об измене и неистовстве гетмана к великим государям» и подали его князю Голицыну, а князь Голицын на следующий день отправил то «доношение» в Москву[46], и через 14 дней после этого «скончалось гетманство поповичево»[47].

После низложения гетмана отправлен был гонец к сыну его, Григорию Самойловичу, и посланный нашел полковника с обозом ниже острова Томаковки, где вручил ему лист старшины о низложении его отца[48]. Сам князь Голицын написал приказ окольничему Леонтию Романовичу Неплюеву «принять и держать за караулом гетманского сына, Григория»[49].

После того главная армия перешла Кильчень и остановилась на рукаве этой речки. Военачальники избрали этот путь, чтобы скорее достигнуть реки Орели, так как до сих пор мало встречали воды и лесу. Июля 10-го числа армия выступила рано и шла по большим равнинам. У реки Орели войска имели остановку, где нашли достаточный запас дров, воды и травы. В этот день были сделаны мосты через реку, а 11-го числа июля войска перешли Орель, оставили пределы Запорожья и направились вдоль речки Орчика, а потом к реке Коломаку[50].

Пока происходили все эти события, тем временем оставленные на низу Днепра воевода Григорий Косагов и кошевой Филон Лихопой не без успеха действовали против басурман. Косагов отправил нескольких человек из своего полка судами к городу Кызыкерменю, а кошевой атаман лично пошел против турок. У урочища Каратебеня, на реке Днепре, между кызыкерменцами с одной стороны и русскими полчанами и запорожскими казаками с другой произошел бой, «и Божией милостью, а предстательством надежды христианские Пресвятые Богородицы и Приснодевы Марии, предстательством и молитвами московских и их чудотворцев и всех святых, а великих государей и всего их государского дома прилежною молитвою и счастием, те их, великих государей, ратные люди и запорожские казаки на Днепр турских людей побили и взяли на том бою два ушкала, а на тех ушкалах знамена да пять пушек да турок 29 человек; а их великих государей ратные люди и запорожские казаки пришли все с того боя в целости»[51].

Считая войну с ханом далеко не оконченной и имея в виду новый поход на Крым, правительница Московского государства царевна Софья Алексеевна между другими мерами для успеха в будущей с басурманами войне предложила князю Василию Голицыну построить на реках Орели и Самаре городки, «дабы оставить в них всякие тягости, запасы и ратных людей и дабы впредь было ратям надежное пристанище, а неприятелям страх»[52].

Глава 2

Избрание Мазепы в гетманы Малороссии и обязательства, данные им московским царям в отношении запорожских казаков. Царская грамота запорожцам об отрешении Самойловича, с объявлением в гетманы Мазепы. Посольство от запорожского войска в Москву казака Матвея Ватаги с пойманным татарским языком. Письмо от Коша к гетману Мазепе с поздравлением и с пожеланием многолетнего правления Малороссией. Враждебные отношения запорожцев к крымским татарам, захват ими татарских языков и отправка их с особыми посланцами в Москву. Пребывание запорожских посланцев в Москве и возвращение их из Москвы в Сечь. Переписка кошевого атамана Григория Сагайдачного с гетманом Мазепой по поводу обещанной им запорожскому войску помощи против мусульман, а также по поводу отдачи войску перевоза в Переволочив на Днепре и присылки жалованья войску запорожских казаков

С падением Ивана Самойловича малороссийским казакам предстоял выбор нового гетмана и вместе с тем новых генеральных старшин. Назначение того или другого гетмана в сильной степени интересовало и запорожских казаков: запорожцы уже давно утратили право личных сношений с Польшей и Москвой, и если им предстояла надобность в том, то они могли это делать только через гетмана малороссийских казаков. Гетман же наблюдал за запорожцами и в том случае, когда они пытались стать в такие или другие отношения с крымским ханом или турецким султаном. Отсюда естественно, что характер и воззрения гетмана не могли не влиять в известной степени на те или другие действия запорожских казаков. В самом избрании гетмана запорожцы в это время принимать участия уже не могли: и совершенная обособленность между украинцами и войском низовых казаков, и полное самовластие, с которым распоряжалась в Малороссии Москва, сделали это участие для запорожцев невозможным. Поэтому лишь только в Москве получилось «доношение» князя Голицына о необходимости отрешить от гетманского уряда Ивана Самойловича и вместо него избрать нового гетмана, то вскоре затем собрана была рада на реке Коломаке и на той раде июля 25-го дня 1687 года вольными голосами «малороссийских казаков и генеральной старшины», в действительности же под диктовку князя Голицына и близких клевретов его, выбран был на гетманский уряд бывший обозный войсковой Иван Степанович Мазепа, старожитного шляхетского украинского рода, Белоцерковского повета, знатный в войске человек[53].

Приняв булаву и присягнув на верность русскому царю, гетман Мазепа подписал 22 статьи, и в числе этих статей две касались запорожских казаков. Во-первых, для защиты от крымского хана великороссийских и малороссийских городов держать в пристойных местах полки и для промысла у Кызыкерменя и других турских городков часть тех полков посылать в Сечь и в иные тамошние места и над теми городками военный промысл чинить. Самих запорожцев держать в прежних местах, и борошно, и плату на каждый год им непременно в таком размере посылать, как им при прежних гетманах выдавалась плата всегда; и то борошно, и те деньги к ним на самый Кош запорожский отсылать; а миру запорожцам с Крымом и с городками (турскими) без воли государей никогда не иметь. Во-вторых, для утеснения Крыма и от нахождения крымских орд на великороссийские и малороссийские города войной на сей (левой) стороне Днепра против Кодака сделать такого подобия шанец, как и Кодак, а на Самаре и на Орели реке, и на устьях Орчика и Берестовой построить крепости и малороссийскими жителями населить и о том во все тамошние города универсалы послать с разъяснением о том, что в те места могут все желающие без всякого препятствия приходить; запорожцы же к тем крепостям и к жителям тех крепостей касаться не должны; кроме того, до окончания русско-татарской войны запорожцы и торговых сношений с татарами не должны вести[54].

Эти пункты Мазепа собственноручно подписал в день избрания его на гетманский уряд июля 25-го дня, и на том крест и святое Евангелие целовал.

Сентября 12-го дня на имя кошевого атамана Григория Сагайдачного послана была царская грамота из Москвы в Сечь с известием об отнятии у Самойловича гетманской булавы, о назначении Ивана Мазепы в гетманы малороссийских казаков и о милостях войску низовых казаков за участие в первом походе на Крым.

«Мы, великие государи, наше царское величество, тебя, нашего величества подданного, низового запорожского кошевого атамана Григория Сагайдачного и все поспольство пожаловали, велели Переволочанским перевозом владеть вам, войску низовому запорожскому; а вашим ли казакам у того сбору быть, или по приказу гетманскому его сборщикам и сборные деньги, что собрано будет, отдавать вам в войсковой скарб, и о том велено ему, гетману, учинить по своему рассмотрению. Да по нашей государской милости послано к вам наше великих государей годовое настоящее жалованье, деньги и сукна, по прежнему, с стряпчим Иваном Прокофьевым Свинцовым да с посланцами вашими, куренным атаманом Юском Михайловым с товарищи; да сверх того нашего великих государей настоящего годового жалованья послано к вам за вашу нынешнюю службу, что вы были в полках бояр наших и воеводе в крымском походе, из полка нашей царственной большой печати и государственных великих и посольских дел оберегателя, ближняго боярина полка двороваго, воеводы и наместника новгородского князя Василия Васильевича Голицына денежной казны 500 Рублев, а велено ту нашу государскую денежную казну окольничему нашему и воеводе Леонтию Романовичу Неплюеву отдать бывшему кошевому атаману Федору Иванику с товариством на все войско низовое запорожское»[55].

Вместо ответа на милостивую царскую грамоту запорожцы послали в октябре месяце в Москву через казака Матвея Ватагу с 32 товарищами татарского языка, взятого в воинских промыслах над Белогородской ордой, причем, пользуясь таким случаем, казаки просили позволения взять в Сечь две медные со станками и колесами пушки, находившиеся на острове Кодацком в распоряжении Семена Любовникова, взамен старых, негодных к стрельбе пушек, находившихся в Сечи. За присылку татарского языка цари Иоанн и Петр с царевной Софьей Алексеевной благодарили запорожское войско особой грамотой, и на просьбу о пушках отвечали позволением – новые пушки с острова Кодацкого взять в Сечь, старые, негодные к стрельбе, отправить на Кодацкий остров; с острова Кодацкого они будут отправлены для починки в Киев, а из Киева, в надлежащем виде, будут возвращены снова в Запорожскую Сечь[56].

В это же время запорожцы отправили своих посланцев с «поганским языком» и в Польшу. С 26 сентября по 10 октября в городе Злочове находились 10 человек запорожских казаков со старшиной Вышетравцем, и им выдано было за все время пребывания в Злочове 523 злотых и 15 грошей[57].

Октября 4-го дня запорожцы написали Мазепе письмо, в котором поздравляли его с получением гетманской булавы, желали много лет оставаться на гетманском уряде, быть полезным своей отчизне Украине и своему малороссийскому народу, оказывать ласку войску запорожскому и не «хирхелёвать на искоренение войска, як начал было хирхелёвать над ним зрадца попович». Письмо отправлено было депутацией из четырех полковников и 80 человек рядового товариства во главе с бывшим кошевым атаманом Федором Иваникой да Афанасием Марченком. Мазепа с большим удовольствием принял поздравление запорожцев, послал им гостинец по сто золотых, по одной куфе горилки и по десять бочек борошна на каждый курень, а на атаманов куренных по кармазину, кошевому Григорию Сагайдачному и войсковой старшине, то есть судье, писарю и есаулу, вдвое против куренных атаманов[58].

Но напрасны были старания запорожцев: Мазепа не мог быть истинно национальным деятелем. Не мог быть потому, что по воспитанию и по понятиям он был более поляк, чем малороссиянин, и его натуре противны были все простонародные стремления и традиции малороссиян. Скрывая, однако, до поры до времени свои настоящие инстинкты, Мазепа, как ловкий, воспитанный и превосходно образованный человек, прекрасно подделался под тон Москвы и старался казаться поборником великороссийских интересов и монархических начал в Малой России. Русские цари безусловно верили искренности Мазепы и предоставляли в его руки все средства (русские войска и наемные компанейские полки) для обороны против его зложелателей и против мнимых врагов Великой России. Таким образом Мазепа, прикрываясь силой и правом, дарованными ему Москвой, выступил против стремлений низшего класса людей Малороссии и вместе с тем против массы запорожского войска. Но малороссийская масса и масса запорожского войска, понимая настоящие стремления Мазепы, всеми мерами противилась ему, и эта борьба, то усиливаясь, то ослабляясь, смотря по времени и обстоятельствам, длится целых двадцать лет (1687–1708) и составляет сущность отношений между Мазепой и запорожским Кошем.

Первое столкновение между запорожцами и Мазепой началось уже вскоре после избрания последнего на гетманство.

В декабре месяце кошевой атаман Григорий Сагайдачный известил гетмана Мазепу через нарочных посланцев о своем походе на басурманские вежи. Для этого похода собрано было пехотное и конное войско и взяты были войсковые клейноты. Пехотное войско под начальством самого кошевого ходило правой стороной Днепра под турецкие городки; конное войско под начальством атамана Ирклеевского куреня Федора и бывшего кошевого атамана Филона Лихопоя ходило левой стороной Днепра. Поход увенчался полным успехом, и запорожцы «при многих трудах и храбрости, а особенно милостию божиего и счастием их царского величества» захватили живыми нескольких человек татар «из городской орды», шедшей по направлению к Крыму на низовом шляху, лежащем над Черной долиной. Декабря 16-го дня походное войско было уже в Запорожской Сечи, и тут татарские «вязни» были подвергнуты допросу с целью добытия от них вестей о басурманских замыслах. После такого допроса решено было собрать большое посольство от всего запорожского войска, взять двух татарских «вязней» и отправить их в Москву для «ведомостей». Для поездки в столицу назначены были бывший кошевой атаман Филон Лихопой, атаман Ирклеевского куреня Федор, атаман Титаровского куреня Ильяш, атаманы куренные – Конеловский, Каневский, Минский, Левушковский, Крыловский и к ним несколько рядовых казаков, в числе коих – Степан Рубан, Василь Мазин, Матвей Ирклеевский (нужно думать, Ирклеевского куреня), всех счетом 40 человек. Выехав из Сечи, запорожские посланцы направились на Переволочну, Решетиловку, Гадяч, Конотоп и из Конотопа прибыли в Батурин. Гетман Мазепа, приняв запорожское посольство и узнав, в каком числе оно вышло из Сечи, нашел невозможным отпустить его в полном составе в Москву и, ссылаясь на царский по этому поводу указ, дозволял ехать не больше четырем-пяти казакам. Запорожцы сильно противились этому, но гетман долго не уступал. Потом, однако, взяв во внимание то обстоятельство, что во главе посольства стоял Филон Лихопой, бывший кошевой атаман и «знатный человек в козацких подвигах», позволил идти в Москву Лихопою «сам-десят», а 30 человек из его спутников оставил близ города Батурина на прокормление и обо всем этом своевременно известил князя Василия Васильевича Голицына через стольника Андрея Ивановича Лызлова.

Отпущенные из Батурина января 14-го дня 1688 года, запорожские посланцы прибыли в Москву января 24-го дня в числе не десяти, а одиннадцати человек и там при расспросе в приказе Малой России дали такого рода показания. Слышали они (уже в пути), что к Запорожской Сечи приходила в большом числе крымская орда и добывала ее в течение трех дней, но милостью Божией и счастьем великих государей «потехи себе и поиска никакого не учинила и пошла прочь от Сечи». О крымском хане от выходцев и от взятых языков им известно, что он возымел замысел и уже находится в полной готовности идти на малороссийские и великороссийские украинные города. О турском султане посланцы слыхали, что он удавлен, а на его место посажен другой, а кто именно – неизвестно. О Венгерской земле цесарского величества римского им известно, что там был бой с турскими и с крымскими войсками и во время этого боя пало много татар и турок, в том числе калга-султан, тело которого отправлено было до Крыма. О королевском величестве польском ничего не известно, а пересылок у короля с ханом не было никаких.

Независимо от показаний запорожских посланцев дали свои показания и привезенные ими пленные басурманы – турской породы кызыкерменский житель Умерко Усманов и черный татарин села Октая Тугайко Шамакаев. Первый взят был запорожскими казаками на половине дороги от Кызыкерменя к Перекопу, куда он ехал с женой и с несколькими товарищами для покупки хлебных запасов. Запорожцы, напав на проезжавших татар, трех человек из них живьем в полон взяли да трех же человек и одну женщину зарубили, и только шесть человек татар от них «отсиделись». О положении дел в Крыму и в Константинополе Умерко Усманов сообщил такие сведения: турский султан действительно удавлен и на его место посажен брат его Урхан-султан. Новый султан находится в Константинополе и оттуда прислал в Кызыкермень свой указ с известием о выступлении в город четырех тысяч человек пехоты с пушками и со всякими воинскими запасами «для осторожности от московских войск». Прежний султан был убит вместе с великим визирем собственными его приближенными людьми, турками и арабами, в Венгерской земле. В Венгерской земле у турок были бои многие и на всех боях тех туркам и татарам удачи никакой не было.

Другой полоняник, Тугайко Шамакаев, про султана, крымских татар и польского короля сказал те же речи, что и турчин Умерко. После сделанного показания оба полоняника били челом великим государям о дозволении им креститься в православную христианскую веру и о принятии их на русскую службу.

Изложив все обстоятельства, происшедшие в Сечи и в Венгерской земле, запорожские посланцы просили великих государей за верную царским величествам службу и за воинские походы пожаловать их поденным питьем и кормом на время прожития в Москве и при отпуске на время поездки из Москвы до Сечи.

По той челобитной запорожских посланцев приказано было навести справки, какой корм и какое питье даваны были низовым посланцам в прежние годы. По наведенным справкам оказалось, что в прошлом году были в приезде кошевые посланцы Матвей Царевский с Филоном Лихопоем и с другими товарищами, привозившие татарских языков, и что в то время им дано было денег на день по 2 алтына, вина по 3 чарки, меду по 1 кружке, пива по 2 кружки, а на отпуске денег по 4 рубля, сукна кармазинного, тафты и пару соболей в 4 рубля. Другим посланцам, бывшему кошевому атаману Федору Иванику и Афанасию Марченку с товарищами, ездившим в сентябре месяце с поздравлением к гетману Мазепе и оттуда являвшимся в Москву, дано было денег по 3 алтына и по 2 деньги, вина по 3 чарки, меду и пива по 3 кружки, а на отпуске – денег по 8 рублей, по сукну кармазину, по тафте одной, по паре соболей в 6 рублей каждая пара. Третьим посланцам, приезжавшим в Москву в октябре месяце, Матвею Ватаге[59], с двадцатью тремя человеками товарищей и со взятыми в плен крымскими татарами, дано было денег – Ватаге по 2 алтына и по 2 деньги, казакам по 10 денег, вина Ватаге по 3 чарки, меду и пива по 3 кружки, казакам вина по 2 чарки, меду и пива по 2 кружки на день, а на отпуске Ватаге – 6 рублей, сукно аглинское, тафта, пара соболей в 2 рубля каждая, казакам – денег по 4 рубля, по сукну аглинскому, по паре соболей в 2 рубля каждая пара, да в дорогу поденного корму на 3 недели по тому ж, по чему им давано в Москве; кроме того, ветчины три полтя, вина 2 ведра и пива 4 ведра, а для топления изб и для варения пищи давано было по 2 воза дров на неделю да для вечернего сидения по 4 деньги свеч сальных на сутки, а на приезде, когда они были у руки великих государей, в тот день дан был им корм и питье с поденным вдвое.

Сообразно таким справкам приказано было выдать посланцам кошевого атамана Григория Сагайдачного Филону Лихопою, Федору, атаману Ирклеевского куреня, Ильяшу, атаману Титаровского куреня, да восьми человекам рядовых казаков «поденного корму и питья против приезду бывшего кошевого атамана Федора Иваника»: денег по 3 алтына и по 2 деньги, вина по 3 чарки, меду и пива по 3 кружки, Федору и Ильяшу и прочим казакам «против приезду Матвея Ватажника», первым по 2 алтына и по 2 деньги, казакам по 10 денег, вина Федору и Ильяшу по 3 чарки, меду и пива по 3 кружки, казакам меду по 2 чарки, пива по 2 кружки; а на приезде, когда они будут у руки великих государей, в тот день дать им корм и питье с поденным вдвое; а на отпуске дать им, Филону Лихопою 8 рублей, сукно кармазин, тафту, пару соболей в 6 рублей; Федору и Ильяшу денег по 6 рублей, по сукну аглинскому, по тафте, по паре соболей в два рубля пара на человека; восьми казакам денег по 4 рубля, по сукну аглинскому, по паре соболей в два рубля пара человеку да в дорогу поденного корму на три недели по тому ж, по чему давано им в Москве да, купя в ряду, дать два полтя ветчины; кроме того, с даточного двора дать два ведра вина, четыре ведра пива, а для топления избы и варения кушаньев по 2 воза дров на неделю да для вечернего сиденья по 2 деньги свеч сальных на неделю.

Назначенное по росписи содержание показалось запорожским посланцам очень скудным, и потому они подали челобитную о прибавке царского жалованья за их «верную службишку» в таком количестве, как сам Господь Бог известит великих государей». «Тем вашим великих государей жалованьем (по 10 денег на день), мы, холопи ваши, поденным кормом перед своею братьею оскорблены, и преж сего, государи, давано нашей братии поденный корм сполна и сверх поденного корму прислано было нашей братьи ваше великих государей жалованье на многие государские праздники, а нам, холопям вашим, вашего великих государей жалованья праздничного ничего не бывало; а того вашего великих государей поденного корму нам, холопям вашим, не стаёт и мы, холопи ваши, купя хлеб, соль и другой харч, живя в Москве, испроедаемся»[60].

Великие государи по той челобитной приказали выдать казакам сверх поденного корма и питья 5 ведер вина, 10 ведер меду и 10 ведер пива, 2 полтя ветчины да 1 стяг говядины, и после этого запорожцы, по-видимому, остались довольны царской к ним милостью.

Все запорожские посланцы отпущены были из Москвы февраля 6-го дня. Вместе с ними посланы были царские грамоты к гетману Ивану Мазепе и к кошевому атаману Григорию Сагайдачному. В грамоте к Мазепе цари похваляли гетмана за то, что он не пустил всех сорока человек запорожских посланцев в Москву, и предписывали ему на будущее время пускать не более 2 или 3 человек. Кошевому атаману Сагайдачному выражалась благодарность за верную войска запорожского службу с наставлением и впредь с такой же верностью великим государям служить и над неверными басурманами вольный промысл чинить[61].

В то время, когда посланцы запорожских казаков находились в Мрскве, в это самое время кошевой Григорий Сагайдачный, задумавший предпринять новый поход против басурман, но не имевший у себя на то достаточных сил, обратился к гетману Мазепе с просьбой о высылке в Сечь вспомогательного отряда около 1000 человек из малороссийских казаков[62].

Мазепа, обязавшийся в качестве региментаря запорожского войска оказывать запорожцам помощь в борьбе с неверными, ответил Сагайдачному через нарочно посланного в Сечь казака Тимоша Пиковца письмом о готовности прислать кошевому военную помощь для борьбы против басурман.

Однако прошло много времени, и запорожцы, не видя от гетмана никакой помощи, а чрез то не имея возможности начать похода против басурман и испытывая большой недостаток в прокормлении своих лошадей, решили отправить из Запорожья в украинские города на зимовлю несколько сот человек конного войска. Недовольный таким постановлением запорожского войска, гетман послал кошевому атаману Григорию Сагайдачному через товарищей Полтавского полка свой лист и в том листе писал, что из Запорожья уже слишком много, не в пример прошлым годам, вышло на зимовлю в украинские города низового товариства, и то товариство причиняет большую докуку жителям.

Запорожцы, получив гетманский лист, по своему обычаю, прочитали его в своей посполитой раде и, выразумев смысл того листа, чрез тех же товарищей Полтавского полка ответили Мазепе, что во всем этом деле сам же гетман и виноват, потому что он не позаботился прислать вспомогательного войска от себя для совместной борьбы малороссийских и запорожских казаков против басурман. «Если б войско городовое было при нас, то мы, взяв Бога на помощь, по нашей силе, чинили бы в пристойных местах промысл над неприятелями святого креста и в города бы не шли. А великая докука украинским людям происходит не от нас, а больше от компанейцев и сердюков, которые уже с давних лет сидят (в городах) и утеснение людям чинят. Сердюки и компанейцы и по настоящее время великим государям не оказали еще службы никакой: а мы, войско запорожское, будучи под высокодержавною пресветлых монархов рукой и работая верно службой своей, чиним промысл над крымскими и турскими людьми по нашей силе на обыклых местах»[63].

Глухое недовольство запорожцев на гетмана Мазепу скоро перешло в открытое, и они явно стали возбуждать народ Миргородского и Лубенского полков против притеснявших чернь полковых старшин. Этим хотел воспользоваться гетман заднепровской стороны, принадлежавшей Польше, Андрей Могила[64], выбранный в гетманы еще в 1685 году в городе Немирове после смерти гетмана Куницкого[65]. Мазепа перехватил одно письмо Могилы к запорожцам и поспешил донести о том в Москву. Из Москвы получен был приказ укротить запорожцев оружием с помощью бывших в распоряжении Мазепы великороссийских полков.

Запорожцы, не подозревая о таком распоряжении, послали Мазепе новое письмо.

На этот раз они обратились к гетману с упреком за то, что он нарушает исконные права запорожского низового войска. Гетман, принимая в свои руки булаву, дал обещание быть «во всем желательным» запорожскому войску, а теперь вдруг совершил неслыханное за все время существования войска дело: он задержал посланного из города Немирова от польского гетмана Андрея Могилы в Запорожскую Сечь казака с листом. Это – такое дело, на которое ни один из предшественников Мазепы не отваживался: «Мы, войско запорожское, по милости Божией, перед светлыми монархами нашими по сие время ни в чем не потеряли веры. Прочет те листы, умели бы к пресветлым монархам отослать и вашей вельможности объявить. Того для покорно вашей вельможности просим: изволь Нам, войску, объявить, о чем там писано, и прислать список с тех листов, чтоб войско не скорбело о том»[66].

Высказав свое неудовольствие, запорожцы при всем том не хотели мстить злом за зло и извещали гетмана Мазепу через своего кошевого атамана Григория Сагайдачного о действиях и намерениях врагов святого креста, крымских и белогородских татар: крымский хан находился в Крыму; Кантемир-султан с частью орды ради наставшего голода в Крыму пошел против черкес; калга-султан в Белогородчину пошел; а крымские чаусы постоянно приказывают, чтобы орда, по возвращении двух названных султанов домой, готовилась в поход на Русь. По этому случаю запорожцы давали гетману совет – разослать универсалы всем жителям городовым с предупреждением быть готовыми к отпору врагов, а о дальнейших действиях их обещали немедленные и точные известия подавать[67].

На все упреки запорожских казаков гетман Мазепа отвечал им по статьям. Во-первых, большого войска не высылал он из Украины в Запорожье потому, что боялся оставить Украину без защиты в случае прихода крымского хана с ордой, который, по настоятельным слухам, постоянно доходившим из Крыма в малороссийские города, действительно имел намерение сделать на Украину набег. Ради этой причины гетман с самой осени и до последнего времени всех малороссийских казаков в вооруженной готовности держал и как собственное, так и «охотницкое» войско утруждал, а оттого и не мог отправить на зимнее время нужное число войск в Запорожский Кош. Во-вторых, верно служа их царским величествам и желая сохранить хлебные «монаршеские» запасы под Кодаком, гетман отправил туда для оберегания запасов более полутора тысяч человек казаков; кроме того, с тою же целью гетман послал из великороссийских и малороссийских городов ратных людей к другим местам, что также послужило причиной помехи отправления из Украины в Запорожье вспомогательного отряда войск. В-третьих, украинское конное войско казаков не было и по другим причинам послано в Сечь: вследствие трудности из Украины в Запорожье пути, вследствие сильных морозов, свирепствовавших на ту пору в краю; вследствие недостатка в Запорожье кормов, отчего и сами запорожские казаки бросали свои места и шли на прокормление в города, к тому же и украинские кони не привыкли добывать себе из-под снега кормов. Посылать же запорожцам пехоту не было цели никакой, потому что конного неприятеля можно только конным войском воевать. Пехоту же можно было послать лишь в самую Сечь, но Сечь и самими добрыми молодцами, при помощи Божией крепка. Гетман посылал «немалое войсковое собрание» с есаулом Войцею под город Кызыкермень и по этому поводу писал к запорожцам в Сечь, чтобы и они приняли участие в походе полчан под Кызыкермень или под другой какой-либо турецкий городок. Однако запорожцы в том походе Бойцы участия почему-то не приняли и тем в немалое удивление гетмана привели. Относительно полезности или бесполезности компанейских конных и пехотных полков гетман, вопреки заявлению запорожцев о бесполезности их, утверждает противное тому, что они «не без потребы в малой России пребывают». Наемные войска и в других государствах с давних пор имелись и теперь имеются, и содержатся они «для скорейшего в военном деле поступка». В Малой России пехотные и конные полки, находясь во всегдашней готовности к войне, не только не приносят какого-нибудь вреда, напротив того, служат «для всенародной целости щитом»: где только окажется надобность в войсках, туда они по приказанию региментарскому немедленно спешат и немедленно дают отпор врагам; тогда как малороссийские казаки, занятые своим хозяйством, несмотря на крепкие приказы гетмана, не могут так поспешно выступать в поход: «Того ради оставьте, ваши милости, нелюбовь против оных, но любите их по братскому приятельству, помня, что вы и одной породы, и одной веры, и у одних пресветлых монархов находитесь в обладании». А что касается задержки Могилина посланца, ехавшего из Немирова с листом в Запорожскую Сечь, то гетман уверяет казаков, что он сделал то не из какой-нибудь неприятности к ним, а «из подлинной нужды и должности своей», потому что, храня верное подданство их царскому пресветлому величеству, он не только не смеет, но и не желает скрывать перед светлыми монархами присылку «зарубежных» листов. А так как Могила послал свой лист через малороссийские гетманского регимента города, то гетман иначе не мог и поступить, как задержать его у себя и объявить о том пресветлым монархам в Москву. От монархов же гетман получил милостивый указ прислать тот лист в Москву, в Малороссийский приказ, что и было в точности исполнено им. Когда же пресветлые монархи усмотрели, что в том листе шла непристойная и противная мирному договору речь от Могилы к запорожским казакам, то они решили написать о том польскому королевскому величеству с просьбой возбранить Могиле такую безрассудную смелость. «Ваши милости, ведайте, что пресветлейшие и державнейшие монархи наши, их царское пресветлое величество, установив вечный мир с его королевским величеством, навеки в мирных договорах утвердили и с обеих сторон полными присягами закрепили то, что как городовым, так и низовым войском запорожским надлежит владеть превысокому царскому пресветлому величеству и никто со стороны королевского величества не смеет ни посылать своих листов, ни вносить словесных, противных миру, речей как в города нашего регимента, так и на Запорожье… Исполняя приказание своих монархов и охраняя мирные договоры, я потому и задержал тот лист Могилин. О моем же расположении к вашим милостям, добрым молодцам, вы можете судить по тому, что я уроженец того же малороссийского края, как и вы; происходя от тех же предков войска запорожского, я должен верно служить их царскому пресветлому величеству и никогда не думал желать вам зла, на против того, думал об умножении всякого счастья для вас. Вы сами можете судить о моем усердии к вам после пребывания в прошлую осень тысячи человек вашего товариства у нас, когда я одних сукнами, других деньгами, третьих шубами удовольствовал, не считая того, что особо послано к вам на Кош… Изложив все это вашим милостям, предлагаю и советую вам поступать так: если вы получите откуда-нибудь мимо нашего ведома и мимо нашей воли письма, без воли царского пресветлого величества и без нашего гетманского ведома не отписывать на них, но присылать их к нам, а мы к царским пресветлым величествам будем их отсылать и сообразно указу царского величества будем поступать, чтобы и волю монаршескую исполнить, и мирный договор соблюсти»[68].

Лишая запорожцев возможности самостоятельно сноситься с царственными и властными лицами соседних им держав, гетман Мазепа при всем том требовал от них, чтобы они доставляли ему всякие сведения о военных действиях и намерениях турок и татар.

Так, когда распространился слух о низвержении Магомет-султана с престола, то гетман обратился к запорожцам с просьбой доставить ему «подлинные вести о неприятельском поведении басурман». Но запорожские казаки, имевшие столько причин к недовольству на гетмана, ответили ему «язвительным выговором, присланным на письме», и тогда гетман занес на них новую жалобу в Москву[69].

Однако эти пререкания между запорожцами и гетманом Мазепой скоро прекратились и ни к каким на этот раз серьезным последствиям не привели. В начале месяца марта запорожцы послали гетману Мазепе очень длинный лист и в этом листе просили о закреплении за войском низовых доходов с Переволочанского перевоза на Днепре, о присылке в Сечь бубен и армат и рочного, или годового, жалованья, о подтверждении исконных вольностей казаков, об извещении военных замыслов гетмана в предстоящем лете против басурман и присылке в Сечь нескольких тысяч рублей для уплаты сторожевым казакам. Что же касается известия гетмана об отправлении им под турецкие городки войскового есаула Бойцы с отрядом малороссийских казаков в помощь запорожским казакам, то запорожцы свидетельствовались Богом, что от Бойцы они не получали никаких вестей.

«Вельможный мосце пане гетмане войска их царского пресветлого величества запорожскаго, а наш вельце мосцивый пане и добродею в наставшее время постного поприща нам, всему войску низовому, пришло на мысль поздравить вельможность вашу с постом святым четыредесятницей: дай, Христе Боже, вельможности вашей сей пост святой в добром здравии и в счастливом на многия лета пановании проводить его, дабы Господь всемилостивый, при добром здоровье, даровал вам должайший век для опоры веры христианской, на страх и разорение всем врагам и неприятелям креста Христова, на победу и утешение христиан, и дабы вы дождались святых страстей Его, а потом трехдневному воскресению поклонились – того мы сердечно, по нашей искренней расположенности, желаем. Когда посланные с листом вельможности вашей прибыли до Коша к нам целы и невредимы, тогда мы, приняв из рук их лист вельможности вашей, сообразно обычаю нашему войсковому, в посполитой раде публично его прочитали и уразумели, что вы, вельможность ваша, пишете нам в ответ на прежний наш лист и на реляцию нашу, какую мы пред сим вельможности вашей писали, с посланными вельможности вашей мы посылаем и собственных благоразумных товарищей наших, Власа, Костю и Моисея, с листом о нуждах и потребностях наших. Прежде всего напомним вельможности вашей о Переволочанском той стороны перевозе. Этим перевозом жаловали нас пресветлые монархи наши за нашу верную працу и службу, пишучи к нам в поважных монаршеских грамотах своих прошлою осенью за счастливого рейментарства вашего, дабы с него на наши низового войска нужные потребы пожитки отбираемы были. Тогда и вельможность ваша, тому не переча, писал к нам, через посланных наших, сдаваясь на волю войсковую нашу, чтобы мы, для отобрания доходов наших, держали там дозорцу нашего. Как и прежде писали мы вельможности вашей, желаем мы, чтобы на том тракте в оставался дозорца, высланный от вельможности вашей, а причитающаяся нам от того перевоза деньги, на каждый год по 12 000 рублей на Кош присылались. Так и теперь мы до вельможности вашей пишем, вам подтверждая и напоминая, добродею нашему, дабы тот перевоз наш, дарованный от пресветлых монархов наших, ни в чем не был нарушен, и денег на каждый год с того перевоза Нам, войску низовому, дабы присылалось; теперь же вельможность вашу просим прислать нам с ласки вашей на расходы войсковые наши выбранные от прошлого года деньги с того перевоза. Но кроме того пресветлые и премилосердые монархи наши от милостивых щедрот своих жалуют каждый год нас, слуг своих и верных подданных, обыкновенным своим каждогодным жалованьем и за верную нашу им, великим государям, службу милостивым монаршим жалованьем нас обсылают. Так и вельможность ваша, как рейментарь к настоящий опекун наш, изволь каждый раз напоминать о том рочном жалованье и о всех наших недостатках войсковых пресветлым монархам нашим. А больше всего постарайся о том, чтобы нам было так, как было за блаженной памяти отца их, к Богу отошедшего, великого государя, царя Алексея Михайловича, за рейментарство славной памяти Ивана Брюховецкаго, когда Нам, войску низовому, на каждого человека присылалось по жупану да по двенадцати коп. денег. Потом, по взятии небожчика Брюховецкого на тот свет, сколько после него не было гетманов и рейментарей, то все они на свой пожиток то жалованье обращали да и теперь обращают. Мы просим вельможность вашу, как добродея нашего не лишайте нас, как слуг своих, панской любви и зичливости вашей; окажите ваше усердие и постарайтесь все то, что доходило нам с давних времен, испросить у пресветлых монархов наших. Как прежние, отошедшие к Богу, великие государи наши, отец их превеликих государей, и брат, содержали нас, войско запорожское низовое, в своей монаршей милосердой ласке и призрении, во всяких правах, свободах и вольностях войсковых, так и настоящие государи наши, как содержать нас при всех тех вольностях, так и впредь да будут нас в милости своей содержати и ласку свою монаршескую нам во всяких желаниях да оказуют, по старанию и ходатайству вельможносте вашей, добродея и опекуна нашего. В этом мы и на будущее время имеем надежду с своей стороны, увидя такую ласку от пресветлых монархов наших и от вельможности вашей, мы будем готовы верно и радетельно служити им, проливаючи пот свой за имя Бога нашего на превысокую славу пресветлых монархов наших, на пожиток христианству всему. Писали мы пред лик вельможности вашей, дабы вы с ласки панской вашей сообщили нам, войску низовому, о замыслах своих военных на предстоящее лето, ежели будете собираться на неприятеля креста Господня; и теперь о том покорно просим, чтобы вельможность ваша через сих наших посланных отписали и обо всем объявили. А как просили мы вельможность вашу, чтобы вы для сторожи несколько тысяч нам прислали, так и теперь покорно просим: изволь, вельможность ваша, как отец и опекун, о нас, тебе верных слуг, промышляти и нам для сторожи несколько тысяч прислати, ибо, ваша панская милость, сам добре знаешь, что мы, тут оставаясь, ни сеем, ни орем, только от работы своей имеем. Также об арматах и о бубнах, как уже несколько раз писали, так и теперь наипокорно просим, чтобы вельможность ваша к нам на Кош несколько штук армат и бубен без отказа прислали. Пишешь, вельможность ваша, до нас, укоряя о невысылке войска нами и поставляешь всем нам на видеявный, что ты Бойцу, есаула, с немалою купою войска под Кызыкермень послал и через него до нас, войска низового, писал, высказывая желание, чтобы мы на славу пресветлых монархов наших, любовною згодою, либо под Кызыкермень, либо на другое место сообща с тем войском над неприятелями промысл попрацовали. Этого мы и сами очень хотели, да и время у нас на то было. Но Бог свидетель душам нашим, что никакими письмами мы не были извещены от пана есаула и в тот час о том узнали, когда он городки те (турецкие) увидя, назад с войском повернулся. Очевидно, пан Бойца подобным умыслом хотел так поступити, дабы только ему одному, а не нам, войску, досталась слава; однако это иначе сталось, и лучше и для славы и для пожитка было б, если бы он дал знать и нам, войску низовому. Доложено в лист вельможности вашей о пехотах и о компанях, дабы мы не показывали вражды им, но миловали по-братерски згоду, как люди одной породы, одной веры и одних пресветлых монархов. Все мы это хорошо знаем; но и то знаем, что хотя через нас больше працы и услуги пресветлым монархам нашим происходить, но к нам, войску, такой платы, как им, не доходить – им каждый год по кафтану, по кожуху и по нескольку коп. грошей платят; о том мы имеем скорбеть немало. Таким образом, поручив вашему вниманию посланцев наших и пожелав доброго здравия вельможности вашей, отдаемся ласке вашей панской, с Коша марта 3, року 1688. Вельможности вашей, добродея нашего, всех бояр щиро зичливый и в услуге повольный слуга Григорий Сагайдачный, атаман кошовой войска их царского пресветлого величества запорожского низового с товариством»[70].

Глава 3

Царский указ о построении на реке Самаре крепости Новобогородицкой. Протест по этому поводу со стороны запорожских казаков. Письмо запорожцев к гетману Ивану Мазепе в Батурин и дворянину Семену Москалю на остров Кодак. Просьба, отправленная запорожцами к царям о нестроении на запорожской земле городов, и ответ на то запорожцам со стороны царей. Построение городов Новобогородицкого и Новосергиевского. Награда, данная Мазепе и генеральной малороссийской старшине за построение крепостей. Присылка запорожцам царского жалованья и благодарность за то от войска царям. Посольство от кызыкерменского бея к запорожским казакам и волнения по тому поводу в Запорожье. Розмир запорожцев с татарами и походы их на Низ к турецким городкам

Возникшие пререкания между запорожскими казаками и гетманом Мазепой, на время было прекратившиеся, снова возобновились по поводу затеянного московским правительством сооружения русских крепостей на реке Самаре, у северо-западных пределов запорожских вольностей. Сооружение самарских крепостей взял на себя Мазепа уже в самый день избрания его в гетманы. По первоначальному плану Москвы таких крепостей должно было быть несколько: в царской грамоте на пожалование Мазепе гетманского уряда говорилось, чтобы он «для утеснения и для удержания Крыма от нахождения поганских орд на великороссийские и малороссийские украйные города, сделал на сей стороне Днепра, против Кодака, шанец, а на реке Самаре, на речке Орели и на устьях речек Берестовой и Корчика (Орчика) построил бы города и населил бы их охочими малороссийскими людьми»[71].

Однако на первых порах дело ограничилось пока построением двух крепостей на реке Самаре. С этой целью апреля 18-го числа 1688 года гетману Мазепе через стольника Андрея Ивановича Лызлова послана была царская грамота с приказанием собрать 20 000 человек войска малороссийских казаков для строения самарских крепостей и для промысла над Крымом. В помощь гетману назначен был и воевода Григорий Иванович Косагов[72].

Со стороны московского правительства построение крепостей на границе Запорожья, кроме открытой цели иметь постоянный базис для войны с басурманами, заключало в себе и скрытую цель занять наблюдательный пост в виду поселений запорожских казаков и обезвредить действия их, а потом, с течением времени, и совсем прибрать к своим рукам. Запорожцы ясно видели, какую цель соединяла Москва с построением самарско-орельских крепостей, и стали на страже своих собственных интересов.

Первая весть о приказании построения на реке Самаре городов дошла до запорожцев не от гетмана, а от их посланца Филона Лихопоя, находившегося в то время в Москве и отправленного туда за получением царского жалованья для войска. Запорожские казаки, узнав о таком распоряжении московского правительства, поспешили написать (апреля 24-го дня) лист к гетману Мазепе с извещением, что ни кошевой атаман Григорий Сагайдачный, ни все войско запорожское низовое, верховое, днепровое, кошевое, будучее на лугах, на полях, на паланках, и на урочищах днепровых и полевых со всем поспольством старшим и меньшим, не позволят ставить никаких городов на реке Самаре. Войско немало дивится приезду на реку Самара от воеводы Леонтия Романовича Неплюева дворянина Семена Григорьеича Москаля с острова Кодака, где он оставлен был после первого похода на Крым при «государских» хлебных и военных запасах. Этот дворянин Семен Москаль вместе с полтавским хорунжим явился неожиданно для запорожцев «в лесную пущу и пасеку векуистую дедизную войсковую» и стал осматривать там на Кильчени и на Самаре места для сооружения крепости. «На каком основании, каким способом, чьим советом и поводом это делается, мы немало тому дивимся: от века в векуистой пуще нашей никто не ставил никаких городов; не было этого даже и тогда, когда мы находились под владением панов отчизных, ляхов, которые не выпирали нас из праде дезны нашей и из пасеки войсковой и никаких, кроме Кодака, не строили у нас городов».

Запорожцы просили гетмана Мазепу, как законного рейментаря своего, заступиться за них перед великими государями и исхлопотать царский указ о нестроении никаких городов на реке Самаре и тем «не вкорочать» им их вольностей войсковых, за что обещали «барзо и горячо» молить Господа Бога подать помощь богохранимым силам монаршим, также самому гетману вельможному, всем православным людям и всем рыцарям христианским против «агарян, неприятелей креста Господня», все их крепости в ничто обратить, всю реку Днепр от них очистить и все выходы, давние козацкие проторить. Не за грунт, не за маетности и не за роскоши луговые, а за вольности войсковые, за превысокую славу монархов и за набитки людей посполитых запорожцы всегда верно великим государям служили. Да и теперь они всегда «с достоинством груди свои подставляют, головы свои молодецкие покладают и нещадно кровь свою и пот проливают не за что другое, не за какие-нибудь ужитки, а только за помянутые вольности и за церкви божии».

Посылая Мазепе этот лист, запорожцы вместе с тем отправили к нему одного татарского языка, пойманного под турецким городком, и напоминали гетману о недавней отправке к нему трех своих казаков с изложением потребностей и нужд как самого войска, так и стоявшей в ту пору запорожской сторожи на Низу для своей сторожи запорожцы просили прислать две тысячи рублей денег, потому что само войско, по своей бедности и по израсходованию всех медных денег, находившихся в скарбнице войсковой, не имело чем стороже от себя заплатить[73].

Вслед за посланным письмом гетману Мазепе запорожцы послали письмо на остров Кодак дворянину Семену Григорьевичу Москалю с тем же извещением, что они ни в коем случае не позволят строить на Самаре городов, хотя с полным самоотвержением готовы воевать против неверных и за имя Бога и за царя[74].

Не довольствуясь письмами к Мазепе и к дворянину Москалю, запорожцы июня 5-го дня отправили в Москву посланцев со взятым ими татарским языком и через них заявили свою жалобу на построение самарских крепостей самим государям и правительнице Софье Алексеевне.

Из Москвы на жалобу запорожских казаков послана была июня 14-го дня на имя кошевого атамана Григория Сагайдачного царская грамота, в которой говорилось, что гетман Мазепа вышел из Украины не для чего иного, как для похода против басурман и строит самарские крепости не против запорожцев, а против исконных врагов святого креста.

«Божюю милостию от пресветлейших и державнейших великих государей и великих князей Иоанна Алексеевича, Петра Алексеевича и великой государыни благоверной царевны и великой княжны Софии Алексеевны, всея Великие и Малые, и Белые России самодержцев и многих государств и земель восточных, и западных, и северных отчичей и дедичей, и наследников, и государей, и обладателей нашего царского величества подданному низового войска запорожского кошевому атаману Григорию Сагайдачному и всему будучему при тебе поспольству наше царского величества милостивое слово. Указали мы, великие государи – наше царское величество, ближнему нашему окольничему и наместнику карачевскому Леонтью Романовичу Неплюеву с великороссийскими конными и пешими ратными многими людьми да верному подданному нашему войска запорожского обоих сторон Днепра гетману Ивану Степановичу с малороссийскими полками идти на нашу великих государей службу для промысла над неприятельскими крымскими людьми и под городки, под Кызыкермень и иные. Да им же окольничему нашему и воеводе, и подданному нашему гетману, указали мы, великие государи, за помощиею божиего и за предстательством пресвятые Богородицы и за молитвами московских и киевопечерских чудотворцев на реке Самаре для наивящего неприятелю утеснения и для защищения от их же неприятельского приходу на великороссийские и малороссийские городы, а паче защищая самих вас, наших царского величества подданных в Сече живущих, построить город и быти тому городу для пристанища нашим царского величества ратным людям и для склада всяких запасов впредь, даст Бог, воинского на Крым походу. А ныне нам, великим государям, нашему царскому величеству, ведомо учинилось, что у тебя, атамана и у всего войска низового, о том городовом строении некое сомнение быти имеет, будто бы тем строением права и вольности ваши были нарушены и в рыбных ловлях, и в пасеках, и в звериных добычах учинились убытки, о чем вы и к подданному нашему, гетману, писали. И мы, великие государи, наше царское величество, вас, атамана и все низовое войско, сею нашею царского величества грамотою милостивою обнадеживаем, что вам, кошевому атаману и всему войска низового запорожского поспольству, та на Самаре крепость в тяготу и во отнятие пожитков ваших ничем быти не имеет и права ваши и вольности нарушены никогда не будут, а пасеки и рыбные ловли и всякую добычь на обыклых местах имети б вам по-прежнему без всякого сомнения, а обидимы ни от кого не будете; в том бы вам на нашу царского величества милость быти надежными; а когда по милости божией у нас, великих государей, у нашего царского величества, нынешняя война с крымскими людьми престанет, и тогда в той Самарской крепости наш царского величества указ милостивый учинен вам будет. А то вышепомянутое городовое строение делается не для иного чего, только для славы имени божия и на защищение великороссийским и малороссийским народам, а паче и самих вас, от нашествия поганых басурман и для промысла над ними. И вам бы, кошевому атаману и всему войска низового запорожского поспольству, сей наш великих государей указ ведать и нам, великим государям, нашему царскому величеству, служить верно и над общими всех християн неприятелями, над турскими и крымскими людьми, воинский промысел, при помощи божией, чинить обще с нашими царского величества великороссийскими и малороссийскими ратьми, а с крымским ханом и с турскими городками не мириться и ни о чем с ними не ссылаться; а служба ваша у нас, великих государей, никогда забвенна и милость наша государская от вас отъемлема не будет»[75].

Одновременно с царской грамотой отправлен был к запорожским казакам и гетманский лист. Гетман, подобно царям, писал запорожцам, что возводимые на Самаре крепости строятся по приказанию великих государей, перечить воле которых ни в коем случае нельзя, и что цель построения этих крепостей не «утиск и обида» для низового запорожского войска, а защита его и всего малороссийского народа от неприятелей. Письмо Мазепы отправлено было запорожскому войску через казака Семена Вергуна, который вместе с тем вез кошевому атаману Григорию Сагайдачному подарок от гетмана в тысячу червонцев. Отправляя своего посланца в Запорожскую Сечь, гетман Мазепа через него же извещал казаков о предпринимаемом походе своем на самарские броды и о намерении от Самары идти на Крым, а также о скором прибытии с той же целью воеводы Григория Косагова на Запорожье[76].

После всего этого запорожцам ничего другого не оставалось ответить гетману, кроме того, что перечить воле государей они не смеют[77], и тогда гетман Мазепа поспешил известить о том царей через особо посланное (июня 23-го дня) письмо в Москву. В своем письме Мазепа писал, что кошевой атаман Григорий Сагайдачный с покорностью явился на остров Кодак и взял оттуда новые пушки, присланные из Москвы взамен старых для запорожского войска. Князю Василию Голицыну гетман Мазепа сообщил, независимо от письма к царям, «о несопротивлении запорожцев царской воле касательно построения крепости на реке Самаре»[78].

Затаив в себе на время чувство недовольства за построение русских крепостей на реке Самаре, запорожские казаки перенесли свое внимание на ближайших своих соседей, турок и татар. Весной 1688 года куренные атаманы Кузьма Порывай да Иван Шумейко с 15 товарищами отправились для воинского промысла из Сечи к устью Днепра. Выйдя к морю и миновав турецкие городки, Порывай и Шумейко заняли там наблюдательный пост и оставались в таком положении до Петрова дня. Накануне самого Петрова дня они узнали, что к ним ехали еще три конных казака с шестью конями. Но об этом проведал кызыкерменский бей и послал за ними «для взятия языка» на двух лодках турок, 35 человек. Посланные турки, отошед от Кызыкерменя на 3 дня пути, остановились в урочище Кардаш-Урман и пробыли там 17 дней; на 18-й день наехали к ним на стан три конных запорожских казака, и турки немедленно обступили их кругом. Но так как в том месте было болото, то турки могли схватить только одного казака с шестью конями, а другие два ушли в болото и «оттопились» от своих преследователей. Захваченного в плен казака турки послали в город Кызыкермень лодкой, а взятые при нем шесть голов коней отправили туда же полем с двумя турками, между коими был Ахмет Рамазанов из Кемлова. Но когда турки, шедшие полем, отошли всего лишь на три часа пути от урочища Кардаш-Урма, то на них наскочили казаки, стоявшие при устье Днепра, отбили всех коней у них, захватили в полон турчина Ахмета Рамазанова и с этой добычей поспешили в Сечь[79].

В Сечи бывший на ту пору кошевой атаман Филон Лихопой дал Кузьме Порываю и Ивану Шумейку свой лист и отпустил их с четырьмя товарищами к гетману Мазепе, выехавшему в то время на реку Самару в виду постройки на ней московского городка. Кошевой просил гетмана наградить посланных казаков «за их верные труды» и отправить к великим государям в Москву. Мазепа, приняв июля 20-го дня Кузьму Порывая и Ивана Шумейка и расспросив их обо всем случившемся с ними на устье Днепра, отпустил их в числе семи человек[80], после совета с воеводой Неплюевым, в Москву.

Кузьма Порывай и Иван Шумейко прибыли в Москву августа 10-го дня, были у царской руки и, рассказав там о бывшем деле на устье Днепра, прибавили к тому несколько вестей о крымском хане, польском короле, запорожском войске и о действии русских строителей крепости на реке Самаре. Крымский хан, по их словам, находился в Крыму; польский король стоял на Глиняном поле; запорожские казаки – в розмирье с турками, а русские люди – при постройке крепости на Самаре-реке: «Как были они на Самаре-реке, то при них городовой стены сделано было в вышину человека в два. А что город тут построен, то им от того утеснения никакого в том нет и о том (они) благодарят Господа Бога».

В Москве пожелали отобрать сведения и у самого турчина Ахмета Рамазанова. К сказанному казаками Ахмет Рамазанов прибавил вести о калга-султане, который, по его словам, воротившись из Венгрии, стоял за Бугом над Делигулом, выше Кочубеева (теперь Одессы), с сорока или тридцатью тысячами человек орды татар калга-султан имел приказ от хана оберегать Крым и турские на Днепре городки от христианских войск. Самому хану от турского султана было извещено, чтобы он не надеялся на помощь от него и самолично защищал Крым от врагов. Турецкий султан с визирем живет в Царьграде, а султанские войска с сераскер-пашой стоят в Бабе. В городе Кызыкермене находится не больше 1000 человек «всяких чинов людей», остальные, вследствие голода, разбежались еще в прошлом году, и хотя в Кызыкермень прислано из Царьграда 20 с хлебом стругов, но того хлеба не станет и на полмесяца жителям городка. Об Ураз-мурзе и его белогородской орде слышно то, что с ним польские сенаторы чинят договор, чтобы сделать размен пленных с той и другой стороны. А с запорожцами у турок никаких пересылок нет[81].

Не успели Кузьма Порывай и Иван Шумейко отъехать из Москвы, как тут же явились новые от запорожского войска посланцы, куренные атаманы Иван Лотва и Макар Донской с товарищами.

Причина их приезда в Москву была такова. Гетман Иван Мазепа и воевода Леонтий Неплюев, стоя таборами на речке Кильчени, получили известие от каких-то людей, будто бы «запорожцы взяли себе намерение учинитися упорными против монаршеского указу и учинили перемирие с крымским ханом и с турскими городками». Желая проверить это известие на месте, гетман Мазепа и воевода Неплюев отправили июля 11-го дня в Запорожье нарочных посланных с увещательными письмами к низовым казакам. Запорожцы, прочитав те письма, стали «выговариваться из такового оболгания» и сперва написали о том гетману и воеводе письмо; а потом послали двух своих куренных атаманов Ивана Лотву да Макара Донского с шестьюдесятью товарищами, выбранных всем войском[82]. Они «крепко обязывались, что у них никакой противной мысли не бывало, и обещались, что они, как на вечное подданство великим государям святой крест целовали, так верно до скончания жития своего пресветлейшим монархам своим служити имеют, а тех оболгателей, которые, их в должности надлежащей неистовствии ославляли, просили гетмана наказать жестоким наказанием». Правда, запорожцы получили лист от кызыкерменского беглербея, но тот лист доставил им толмач немировского гетмана Могилы, и касался он исключительно вопроса о размене пленных. Толмач был послан господином Могилой для окупа невольников и ходил с той целью по Белогородчине и по всему Крыму и оттуда отпущен был на запорожский Кош с письмом к запорожскому войску от кызыкерменского бея. В этом письме бей ставил на вид низовому войску то, что еще в прошлом году он отпустил «на совесть» в Сечь четырех человек запорожских невольников – Шоха, Янка Молчаненка, Еська Стряпченка и одного старого человека – да в текущем году казака Незамайковского куреня Степана Кулька. Из этих казаков кто обещал за себя уплатить хлебом, кто людьми – татарами, кто талерами, но и до сих пор, однако, никто из них не дал окупа за себя: Шох обещал две бочки муки и одну бочку пшена; Молчаневко обещал вернуть за себя турчина, взятого в двух судах на реке Днепре; Стряпченко учинил присягу своему хозяину турского полоняника за себя прислать; Степан Кулько обещал уплатить 150 талеров за свободу свою; а за старого казака полоняника товарищи его обещали 8 бочек муки прислать, но ни один из них не исполнил вполне обещания своего. Напротив того, Яцко Молчаненко, явившись в Кош к бывшему тогда кошевому атаману Григорию Сагайдачному, занес на кызыкерменского бея жалобу, и тогда после того турские люди приехали в Сечь, то кошевой атаман приказал взять для Яцка Молчаненка на 40 талеров товару у них и через тех же купцов велел к самому бею отписать, чтоб его люди впредь не смели ездить в Сечь. Поэтому кызыкерменский бей нового кошевого атамана Филона Лихопоя просил приказать всем названным четырем казакам, выпущенным «на совесть» из полона в Сечь, весь обещанный ими выкуп полностью уплатить, за что, в свою очередь, обещал промышлять о том, чтобы другим запорожским невольникам по откупу свободу дать. «А Игнатий Яцко взял у нашего человека торгом несколько кожухов и новых товаров и те вели заплатить, и если какой-нибудь наш полоняник пообещает выкуп за себя, отпусти его на совесть к нам, и я велю обещанный им выкуп заплатить»[83].

Для полного оправдания себя перед гетманом Мазепой кошевой атаман Филон Лихопой отправил ему и самое письмо, которое прислал кызыкерменский бей.

После этого гетман Мазепа, убежденный доводами запорожских казаков относительно неизменной верности их московским царям, принял с лаской посланцев их Ивана Лотву да Макара Донского с их товарищами и, выбрав из них «лучших 10 человек»[84], отправил всех с письмом к великим государям и к князю Василию Голицыну в Москву. Иван Лотва и Макар Донской прибыли в Москву августа 10-го числа, когда в ней находились еще Кузьма Порывай и Иван Шумейко.

Те и другие запорожские посланцы были милостиво приняты в Москве, получили там обыкновенное царское жалованье, кроме того, особо, ради праздника Успения Пресвятой Богородицы, праздничное жалованье и отпущены были на Сечь.

Вместе с ними посланы были две царские грамоты, к гетману Ивану Мазепе и к кошевому Филону Лихопою. В грамоте к кошевому атаману Лихопою запорожцы похвалялись за верную великим государям службу и извещались вместе с тем о том, что им, по челобитью гетмана Ивана Степановича Мазепы, через особо присланных из Сечи запорожских казаков, Якова Костенка и товарищей его, отправлено августа 14-го дня обыкновенное и прибавочное жалованье на Кош. За то войско запорожское должно верно и радетельно великим государям служить, всякий воинский промысл над неприятелями креста Господня чинить, всякие о нем сведения гетману Ивану Степановичу Мазепе доставлять, в совете и в послушании по прежнему обыкновению с ним быть[85].

Августа 17-го дня все запорожские посланцы, как Кузьма Порывай и Иван Шумейко, так Иван Лотва, Макар Донской и Яков Костенко, оставили Москву и направились на Тулу и оттуда на малороссийские города. При этом Костенку с товарищами отпущено было 40 подвод, Лотве с товарищами 8, Порываю с товарищами 5 подвод. Подарков атаманам дано на человека по шести рублей, по сукну аглинскому, по тафте, по паре соболей в два рубля каждая пара; кроме того, поденного корма на дорогу. Особо велено было послать оставшимся в городах малороссийским запорожским атаманам по сукну анбургскому, мерой полпята аршина[86].

Пока названные запорожские посланцы успели доехать из Сечи в Москву и вернуться из Москвы в Сечь, тем временем началась постройка городка на реке Самаре, столь желательная для Москвы и столь же нежелательная для запорожского войска. Главная крепость основана была «на русской стороне реки, оподаль от Днепра»[87]. Она заложена была весной, в марте месяце, и «совершенное восприяла бытие свое в первых числах августа» 1688 года. Строителем ее был инженер-полковник («немчин») фон Зален («Фонзалин»), присланный для той цели на Самару из Москвы. Непосредственными начальниками при построении были: гетман Иван Мазепа, воевода Леонтий Романович Неплюев и Григорий Иванович Косагов. Внутри крепости сооружена была деревянная во имя Пресвятой Богородицы церковь, заложенная апреля 23-го дня в пятницу на Святой неделе, на праздник живоносного источника, освященная августа 1-го дня. От этой церкви и самая крепость названа была Новобогородицкой. Кроме церкви в крепости были возведены и другие здания: двор для воеводы, 260 просторных с сенями изб, в том числе одна изба приказная и три избы воеводские, из коих некоторые были перевезены в крепость с острова Кодака; 2 пороховых погреба, 1 ледник и 1 баня, рубленые; 17 раскатов пушечных по городу; 17 для полковых припасов сараев плетеных, в том числе три сарая из байдачных досок; 7 дворов с шестью избами (в том числе две светлицы) гетмана Мазепы, генеральной малороссийской старшины и полковников «для хлебных опрятов». Строителями всех этих зданий были люди полков Косагова, Неплюева, царские стрельцы и малороссийские гетмана Мазепы казаки. С наружной стороны крепости назначен был инженер-полковником особый посад и вокруг посада сделана была валовая крепость с семнадцатью выводами; кругом валовой крепости выкопан был ров шириною с одной стороны от поля, пол-третьи, с другой – 1^1/2 сажени, глубиною от реки Самары 1^1/2 сажени и столько же с другой стороны: на проездах этой крепости поделаны были рвы мощеные; через рвы наброшены мосты с надолбами, а внизу сваи вбиты деревянные. Кругом та крепость валовая имела 1641 сажень. Самый город вокруг имел земляного окопу 600 сажен, в подошве 18 сажен; высота его валов до щита заключала в себе 2 сажени; высота щита извне 1/2 сажени, изнутри 1 сажень, глубина рва – 3 сажени[88].

В крепость назначен был воевода и целый штат служилых лиц при нем: дьяк, подьячий, аптекарь с лекарствами, голова, целовальник на кружечный двор и струговые мастера. Число войска по росписи должно было быть: рейтар, копейщиков и солдат 4491 человек, но налицо состояло 4014 человек. Всем рейтарам, копейщикам и солдатам назначено было определенное денежное и хлебное жалованье (рожь, мука, сухари, рыбий жир, пшено, соль, овсяная мука, или толокно, крупа гречневая), которое перевезено было в крепость частью из Киева, а большей частью с острова Кодака[89].

Посад крепости был заселен великороссийскими и малороссийскими поселенцами. Поселенцам велено было садиться за валом на посаде с правом торговать разными товарами, медом и водкой в кабаке, и в сентябре месяце того же года здесь поселена была тысяча семейств из разных малороссийских полков; а в октябре месяце один из обывателей крепости доставил в Москву к царскому столу в подарок «виноград в патоке». Как ратным людям, так и поселенцам предписано было особой царской грамотой не причинять никаких обид и утеснений кодачанам, севрюкам и запорожцам, если они пожелают завести поселки вверх и вниз по реке Самаре ради промыслов, охранять их пасеки и не мешать их промыслам[90].

Воеводой крепости определен был сперва Константин Малиев, но гетман Мазепа нашел Малиева слишком тихим человеком («он человек есть в слове зело тих») и потому временно сдал крепость думному дворянину Григорию Ивановичу Косагову, которого потом последовательно сменили Иван Федорович Вольшский[91] и дьяк Иван Иванович Ржевский[92].

Кроме возведенной крепости гетман Мазепа проектировал построить еще другую при устье речки Быка, впадающей в реку Самару. «То место смежно с шляхами, которыми ходят басурмане-татары под города царского величества и если посадить в ту крепость людей, то от той сторожи никто не мог бы скрыться и пробраться тайно в города»[93].

По окончании работ прислан был для осмотра города «знатный посланный царский» стольник Борис Васильевич Головин с похвальной грамотой и с наградами Мазепе, малороссийской старшине и полковникам[94]. Гетман Мазепа получил «многоценный» подарок «кафтан байберек золотой с пуговицами и алмазами» и 800 рублей денег[95], а старшина и полковники были одарены атласами («объярами»), камками («байбереками») и соболями[96].

Гетман, получив «дорогоценный» подарок, выразил князю Голицыну свою глубокую благодарность и обещал верно служить и всякого добра желать великим государям, не щадя здоровья своего, «до тех пор, пока будет дух в теле его». «А дело (построение крепостей), которое в прошлом году нам на статейных выписках, ваша княжеская вельможность, изволил подать, нынешним летом, в первых числах августа совершенное восприяло бытие; это богоугодное дело, то-есть построение на Самаре крепости, сделано не только к расширению государской державы и к умножению монаршеской на весь мир славы, на страх и утеснение басурман, на защищение и оборону христианско-православного народа, но и на крепкий выузданный своеволи непостоянных людей мунштук»[97].

По окончании построения крепости гетман Мазепа и окольничий Неплюев разъехались восвояси – первый в Батурин, второй в город Севск[98].

Вынужденные против воли признать необходимость построения крепости на реке Самаре, запорожцы не переставали, однако, высказывать свое неудовольствие по этому поводу и вскоре после окончания построения города написали гетману Мазепе письмо с укоризной за появление в запорожских вольностях московской крепости, за бездеятельность его в отношении врагов православной веры, басурман, за удержание у себя следуемых войску запорожскому хлебных запасов и за недопущение в Сечь малороссийских ватажников с разными продуктами.

«Уже раньше этого мы писали через батуринского сотника Дмитрия Нестеренка к вашей вельможности, сообщая вам о следующем: мы ожидали от вашей милости, что, изготовивши полки вашего регимента, вы со всеми вашими городовыми войсками и полками учините настоящим летом мужественный с неприятелем бой; но ныне видим, что то войско стоит даром и собрано оно только для основания города, да и город так разумеем, как нужно, что он не особенно нужен и не для чего его было там строить, разве только для убытка, удержания и умаления Нам, войску, а не для убытка и ущерба неприятеля. И было бы достойнее вашей вельможности, если бы вы, как мы писали, вместе с монаршескими силами, предприняли войну и пошли на неприятеля креста святого и, разбив укрепленные городки и замки его, в тех готовых городках владение свое установили. Тогда б славнее была бы и наша жизнь, и всего народа христианского малороссийского утвердилось бы житие, слава в соседних государствах и монархиях возросла б. А неприятель, видя то, принужден был бы падать духом, чрез что все давния казацкие стежки и дороги водяным путем были бы протоптаны, неприятелям была бы немалая досада и утеснение. Тогда б мы имели в Бозе такую надежду, что силы неприятельские не могут устоять против войск монаршеских… А как раньше писали мы относительно ватаг и людей торговых, что зело тому удивляемся и крепко на то жалуемся, ничего не зная, ради каких причин в течение всего лета не пропускают ни к нам ватаг и торговых людей, ни от нас никого из казаков, так что добывши рыбу, нам некому ее и продать. И подлинно уже в течение трех лет мы в таком положении. А ваша вельможность, став на собинном уряде гетманом, уже в то время обещали войску быть нам желательным всегда и надлежаще удовлетворить нас, ватаги к нам пропускать, борошно в обыкновенное время давать; однако, вот уже около двух лет, как борошна нам нет; о других неприятностях мы и не упоминаем, – о том ведает только Бог. Чего ради Ныне изволь, ваша вельможносте, приказать, чтобы к нам были пропускаемы и на перевозах не были задерживаемы ни ватаги, ни общие охотники; об этом мы все тебя, как региментаря, просим: не изволь забывать нас, как истинных слуг своих. Подлинных вестей о поведении неприятельском последнего времени мы никаких не имеем; только выходцы передают, что часть орды, в числе нескольких тысяч, с султанами пошла под слободы или под Каменец-Подольский – точно не знаем. Подав милость и рассуждение обо всем, предаемся с нижайшим поклоном. С Коша августа в 24 день 1688 года. Вельможносте вашей, благодетеля нашего, всего блага истинно желательные и к службе готовые Хвилонко Лихопой, атаман кошевый войска их царского пресветлого величества запорожского низового с товариством»[99].

В более резкой форме выразили запорожцы свое негодование по поводу построения Новобогородицкой крепости в письме к воеводе Григорию Косагову. По отходе из Новобогородицка гетмана Мазепы и воеводы Неплюева в крепости оставлен был с войском воевода Григорий Косагов, и ему приказано было от царей и гетмана Мазепы отправить в Сечь посланцев и через них объявить запорожскому войску о намерении совместного с запорожцами чинення воинских промыслов против неприятелей. На такое заявление кошевой атаман Филон Лихопой со всем товариством запорожских низовых казаков послал воеводе письмо, исполненное жестоких укоризн за отнятие у войска привольев на реке Самаре.

«Лист ваш, который вы прислали к нам сентября 12-го дня через ваших посланных, мы получили. В этом листу вы извещаете нас о том, что, по указу государскому, по отшествии к городам окольничего Леонтия Романовича Неплюева и его милости господина гетмана, ваша милость оставлены в том новом городе с войсками для промысла против хана и его орд. Но вы во всех ваших листах пишете об этом, толкуя только на словах, а не на деле о промысле, тогда как вам тою войною совсем не для чего хвалиться и писать об ней, точно мы ничего того не знаем. А мы хорошо знаем, что не через кого иного, только через совет ваш и пуща наша вековечная и пасека разорена, а город тот, который теперь построен, вовсе не есть то город, а один учиненный смех, вы оглянитесь только назад, и увидите, что всех тех, кто хотел лишить нас наших вольностей и умалить нашу войсковую честь, всех тех встретила хула и пагуба. Остерегайтесь же, чтобы и вас не постигло то же, что постигло бывшего гетмана. Как тогда было наказание от Господа Бога, так и теперь Господь Бог все то взыщет на душах ваших. И вы не старайтесь причинять обиды и притеснешя товариству ни тем, которые в Кодацкой крепости, ни тем, которые в Самаре»[100].

Ввиду предстоявшей борьбы русских с басурманами и ввиду трудности самого дела и гетману Мазепе, и воеводе Косагову ничего не оставалось делать, как держать себя на мирной ноге в отношении запорожских казаков и отвечать им на их письма в добром и успокоительном тоне.

Сентября 12-го дня гетман Мазепа послал запорожцам длинное письмо и, называя их «милыми приятелями и братиями», сообщал им о том, что великие государи как хранили раньше, так и всегда хранят запорожское войско в милостивом призрении и, по челобитью войска, а по прилежному прошению гетмана, повелели выдать казакам монаршеское годовое жалованье «с прибавочным своим милостивым дарованием». Это жалованье, по монаршему указу, велено было послать через «знатную особу» из полка думного дворянина Григория Ивановича Косагова; по особенному же к запорожцам вниманию гетман, ради сохранения и целости казны той, отправил от себя батуринского сотника Нестеренка. Гетман надеется, что «добрые молодцы», приняв то милостивое жалованье, отдадут великим государям «покорное» челобитье и покажут себя достойными царской награды: «Так как чин ваш рыцарский не для чего иного, как только для творения над неприятелями креста святого военного промысла, и то вам утеха и похвала, что вы басурман неприятелей побуждаете и тем Нам, наследникам своим, чуть ли не на весь свет имя доброе стяжаете, то не пренебрежите, ради дел рыцарских, сколько Бог подаст вам силы и помощи, и чините над неприятелем радение… Да и мы, гетман, при богохранимых монаршеских силах, гулять не будем, станем поступать сообразно нашей должности, не будем щадить трудов и работы над теми всего христианства неприятелями. И в этом ваша милость, все будьте совершенно надежны, потому что, хотя пресветлые монархи наши нынешним летом всех своих силе на войну против неприятелей, кроме нескольких полков, и не выводили, однако на будущее время они не оставят того намерения, которое уже предпринято»[101].

Царское жалованье «отпущено» было из Батурина сентября 10-го дня с подьячим Андреем Щеголевым и сотником Димитрием Нестеренком и отправлено было «без всякого нарушения» сперва в Новобогородицкую крепость к воеводе Григорию Косагову, а от Косагова с усиленным конвоем доставлено было в Запорожскую Сечь. Запорожцы выразили большую благодарность великим государям за милостивое жалованье и обещали «верно при надлежащей статечности царскому пресветлому величеству служить и послушными гетману быть»[102].

Выражая за присланное жалованье благодарность царям, запорожцы «при всем том, вопреки требованию гетмана Мазепы, решительно отказались сноситься с воеводой Косаговым и доставлять ему всякие вести о замыслах басурман. Такое, по их выражению, неподобное дело невозможно было по двум причинам: по очень большому расстоянию и по очень большому опасению от рыскающих везде неприятелей. Запорожцы находили, что так как воевода имеет царский указ идти к Перекопу, то лучше всего ему последовать сообразно указу и идти на неприятелей походом. Тогда и запорожцы с большой охотой пойдут не только к Перекопу, но и к самому Крыму. Но только в намерении Косагова они имеют большое сомнение, и хотя бы действительно оказалась большая надобность в походе, то воевода найдет причину отговориться от такого дела. Поэтому лучше было бы, если бы сам гетман прислал запорожцам несколько тысяч собственных казаков; тогда запорожцы могли бы в начале зимы пойти и под Перекоп, и под турецкие городки или в другие, где случай указал бы, места. «И если, вельможность ваша, на прошение наше так учините, и то дело будет пристойнейшее и подлиннейшее и у пресветлых монархов наших будет нам с похвалою. А что пишете к нам о запасах, которые к нам всегда на подводах присыланы были как при бывшем гетмане, так и ныне, изволь, вельможность ваша, приказать к нам на Кош привезти; в чтоб мы имели из Коша те запасы отыскивать, то неподобное дело»[103].

За столь «угодное великим государям обещание» со стороны запорожцев верно служить царскому величеству цари приказали послать им похвальную грамоту через посланца Лотву с товарищами. С своей стороны гетман «зело похвалял запорожских молодцов» и увещал их всегда быть верными Москве. Что же касается упрека, который запорожцы сделали гетману за то, что он не шел обще с окольничим и воеводой Неплюевым разорять турецкие городки, то это сделали запорожцы не по праву и не к лицу: «И то вы пишете непристойно: когда пресветлейшие монархи наши премудро рассмотрительным своим разумом ведают, каким порядком и в какую пору премощные силы свои к добыванию крепостей посылати, и ведают, в какую пору от того удержати, то они, пресветлейшие монархи, премощные суть направители войны и мира, а мы, подданные, должны есмы следовати их монаршеской воле». А что до того, будто бы гетман оказывает слишком мало запорожцам ласки, то это запорожцы совсем напрасно говорят. Напротив того, гетман, чему может быть свидетелем весь малороссийский народ, всегда и хлебом, и солью, и добрым принятием, и денежными подарками, и разными гостинцами, посылаемыми на Кош, оказывал склонность запорожским казакам. Да и то неправда, будто бы гетман запрещал ватагам с запасами с Украины в Запорожье ходить: того у него не было и в уме; днепровые побережники могут сами подтвердить, что такого запрета ни в прошлом, ни в настоящем лете не было и быть не могло. Было лишь запрещение не ездить, вследствие опасности от набегов татар, по соль на реку Берду. Ввиду стечения больших войск на Самари-реке сами ватажане избегали идти с продажными запасами в Запорожскую Сечь и предпочитали где поближе свои запасы продать, чтобы и деньги тот же час взять, и всякой опасности избежать. Что же касается хлебных запасов, пожалованных государями запорожским казакам, то они, как уже и раньше писано о том, вследствие занятия военными переходами украинских людей, не могут быть доставлены в Сечь, а будут привезены в крепость Кодак и из Кодака своевременно будет извещено о том в Кош.

Желая выказать свое усердие и свою верность московским царям, гетман Мазепа поспешил сообщить великим государям о требовании со стороны запорожцев войны против басурман и представил казаков «людьми необузданными, которые вяжутся не в свое дело» вместо того, чтобы слушаться на этот счет царского пресильного монаршеского указа[104].

Но московскому правительству нужно было так или иначе успокоить запорожских казаков; оно имело в виду новый поход на Крым и начало брать к тому разные меры заранее. Так, в конце месяца сентября новобогородицкому воеводе Григорию Косагову и дьяку Макару Полянскому предписано было обжечь все степи по направлению к Перекопу и к Сечи, в особенности же по окрестностям реки Самары, но делать это велено было через людей надежных и «чинов пристойных» с остереганием, чтобы о том не узнали запорожские казаки[105]. Для того же, чтобы узнать подлинные вести о крымцах и о настроении самих казаков, велено было послать надежного человека в Запорожскую Сечь. По царскому приказу воевода Новобогородицкого городка Иван Вольшский послал солдатского строя майора Юрия Буша. Возвратившись из Запорожья к воеводе в городок, Юрий Буш донес, что, будучи в Сечи, он слыхал и на раде, и в куренях, что запорожцы верно служат великим государям и никаких сношений ни с кем не имеют; с Крымом же у них перемирие установлено для соляного промысла на короткий срок, и как казаки наберут соли, тогда размирятся с ним. Хан же крымский, собравшись со всей ордой, пошел по вызову к турскому султану для каких-то дел. В бытность свою в Сечи Юрий Буш застал там гетманского посланца Григория Старосельского, присланного Мазепой с той же целью – для собирания вестей о намерениях запорожских казаков. Запорожцы весьма дружелюбно отпустили от себя Буша и дали ему провожатых до Кодака. Григорий же Старосельский оставался некоторое время по отъезде Буша в Сечи и затем уже оставил Кош[106].

Самому воеводе Григорию Косагову приказано было пока списываться с запорожскими казаками ради воинского промысла и добывания сведений о замыслах басурман; в случае же подхода крымских и белогородских татар под Новобогородицкий городок, чинить, обще с войском низовым, промысл против басурман, но самому лично для той цели в Запороти не ходить и людей ратных туда не посылать. Кодачанам и севрюкам, которые живут теперь и впредь ради промыслов, будут жить в вершине и внизу по Самаре-реке, к устью ее, обид и утеснений не чинить никаких и крепко остерегать от того, чтобы и пасеки их, и всякие промыслы на Самаре-реке были в целости и охранении от ратных людей; а черкасам прихожим, без царского указа, никому селиться и строить возле города того дворов не велеть, кроме торговых людей, которые будут со всякими товарами и съестными запасами приезжать: таким торговым людям всякую повольность чинить, привет к ним держать, всячески их оберегать, места им отводить, чтобы приохотить их и впредь приезжать и от приездов не отлучить[107].

Приказание, полученное Косаговым от царей о решительном приготовлении к действиям против мусульман, как нельзя больше совпало с общим настроением запорожских казаков. Казаки, собравшись в числе 250 человек перед Филипповым постом, отправились из Чертомлыкской Сечи под начальством Ивана Гусака для промысла в поля и для взятья языков. Иван Гусак повел казаков под турецкие городки и расположился на шляху, ведшем из Кызыкерменя в Перекоп. Гусак стоял на том шляху в течение одиннадцати дней и дождался того, что на него наткнулся перекопский бей Шангирей-султан, с агою Саит-Касимом и со ста двадцатью татарами. Шангирей-султан раньше этого времени вышел из Перекопа с целью взять у русских языков и добыть подлинную весть о царском и козацком войсках, для чего он направился на речку Самари под Новобогородицкий городок. Пройдя степью 8 дней тихо, чтобы не изморить коней, татары не дошли до городка за 6 миль и там поймали четырех человек казаков, ходивших за добычей на зверей. Но в тот же день в степи поднялась сильная вьюга и пошел большой снег, вследствие чего татары нашли за лучшее поворотить к Перекопу назад. Проскакав три дня, татары стали на Соленых Водах, в одном дне хода от Кызыкерменского городка, и начали там кормить своих лошадей. Тут, в ночное время, наскочили на татар запорожские казаки, следившие в течение суток за движениями их и на урочище Белоозерце произвели над ними погром: многих татар побили, потому что они не давались живьем, десять человек взяли в полон, больше ста штук захватили с собой коней и отбили всех пленных казаков, взятых под Новобогородицким городком. Возвращаясь назад, запорожские казаки из пленных десяти человек татар четырех срубили в пути, потому что они были столь сильно ранены, что не могли за казаками идти[108].

Нужно думать, что эти же походы запорожских казаков против мусульман разумеет и Ивашка Григорьев, московский стрелец. Ивашка Григорьев, московской рати стрелец, послан был вместе с другими стрельцами августа месяца 1688 года для доставки хлебных запасов из Киева в Новобогородицкий городок. После «отдачи хлебных запасов» Григорьев в Киев ехать не захотел и «остался от своей братьи для гулянья в Новобогородицком городке», а из того городка скоро пробрался вместе с ватагой запорожских казаков в самую Сечь, где на ту пору кошевым атаманом был Филон Лихопой. В Сечи Ивашка Григорьев и прожил больше года среди казаков и принимал участие в походах запорожцев рекой Днепром под турские городки – Кызыкермень, Аслам и Стороханский[109] – и степью под крымские улусы к речке Тонкой. Запорожцы предпринимали эти походы много раз и всякий раз угоняли от крымских улусов и от турецких городов большие конские стада[110].

Возвратившись в Сечь, запорожские казаки решили всех пленных татар числом шесть человек отправить в Батурин и из Батурина доставить в Москву. Для этого выбрано было 30 человек казаков[111] под командой атамана Роговского куреня Семена Ганджи. Посланцы прибыли в Батурин и привезли гетману Мазепе письмо от новопоставленного кошевого атамана Ивана Гусака. В этом письме сказано было то, что, согласно гетманскому желанию добыть подлинные вести «о поганском поведении» татар, запорожские казаки по обыкновению своей молодецкой охоты и по древним обычаям своим, чиня повольность превысокому монаршескому престолу и своему региментарю, гетману малороссийских казаков, собравшись немалым числом, ходили «остерегать» басурманские шляхи и на том промысле счастьем царского пресветлого величества и своей молодецкой отвагой побили перекопскую и городчанскую орду и после того со всей своей ватагой и с Иваном Гусаком, который в нынешнее время (писано декабря 10-го дня) учинился атаманом войсковым, возвратились с языками благополучно в Сечь. Из Сечи кошевой атаман пленных татар отправляет к гетману через лично участвовавших в походе казаков и просит его вельможность оказать за труды и учиненные работы им милость господскую свою. Языков же, сняв с них допрос, к царскому величеству отослать и для «оживления коней и самих (козаков) становище им зимнее доброе в городах показать».

Отправляя это письмо, кошевой Иван Гусак от себя и от всей старшины передавал гетману низкий поклон и обещал «верно и радетельно» пресветлым монархам и самому гетману служить; за то просил своего благодетеля и отца «запорожское войско в призрении и добротной милости блюсти, понеже войско на нужную потребу свою не имеет ничего, надеется на господскую милость одну и ждет, что его вельможность не презрит войско милостивым оком своим».

Гетман Мазепа, несмотря на усердную просьбу кошевого атамана Ивана Гусака, всех посланцев низовых в числе 30 человек в Москву не пустил и дал дозволение ехать к царям только пятнадцати «самым знатным и в промыслах военных труждающимся» казакам; да и то, опасаясь, чтобы «поступок его не был похулен» в Москве, он послал извинительное великим государям письмо, а вместе с тем обращался с просьбой «к своему зело милостивому господину приятелю и благодетелю» князю Василию Голицыну исходатайствовать запорожским посланцам, как «знатным в Запорожье и бывалым в промышленных трудах людям увидеть пресветлые монаршеские великих государей и великой государыни их царского пресветлого величества очи».

Впрочем, ходатайствуя за запорожцев и стараясь о снискании им милости великих государей, гетман Мазепа в то же время представил князю Голицыну неблаговидный поступок запорожских казаков по отношению к царскому толмачу и высказывал просьбу «обличить» по этому поводу казаков «в царствующем граде Москве». Дело касалось толмача Дениса Лихонина, который послан был по царскому указу в Крым и ехал туда вместе с гетманским «посыльщиком» через запорожскую степь. Запорожцы, вообразив почему-то, что оба посланца едут в Крым с целью заключить с ханом мир, схватили их и стали добиваться от них листов; не добившись листов, хотели к пушкам приковать, для чего собирали раду два раза и только под конец, едва через силу, отпустили посланцев в Крым. Гетман, узнав о том, тех казаков немало «гонял», а в их лице и все войско низовое в том непристойном поступке уличал. Откуда дошла к запорожцам весть о цели поездки царского толмача в Крым, гетман никак не мог узнать, и хотя он «накрепко» подверг по тому поводу допросу взятых запорожцами в плен татар, но ничего и от них не узнал: татары говорили одно, что ни запорожцы о том их не спрашивали, ни они о том запорожцам не сказывали[112].

Тем временем запорожские посланцы Ганджи с товарищами и татарские пленники Маймуйлайк Жумашев с другими татарами прибыли в Москву и дали там показания о замыслах турок и татар. Крымский хан, калга-султан и нурредин-султан отправились в Белогородчину; турецкий султан послал из Царьграда хану саблю да кафтан, приказывая ему идти на войну в Мультанскую землю за то, что мусульмане цесарскому величеству поддались. Калга-султан после похода в Белогородчину прошел в Венгерскую землю и скоро думает вернуться в Крым. Сам же турецкий султан находится в Царьграде, войска его стоят по границе от Венгерской земли; цесарские войска вели большие бои с турскими и отняли у турок много городов. С польским королем у хана пересылок нет. А около Перекопа и по Перекопскому валу никаких построек и починок не сделано и только в прошлом году крымцы, услыхав о том, что на Крым московские ратные люди идут, решили на перекопский замок четыре пушки встащить; всех же пушек больших и малых во всем Перекопе будет около ста. Хан же в то время выходил для отпора русских на Молочные Воды со всей ордой, и все татары находились в великом опасении от русских войск. А насчет царского величества войск в предбудущее лето у крымских татар, от взятых ими языков, ходит такая молва, что если настанет весна, то русские двинутся всеми силами на Крым, и татары очень опасаются того. Поэтому хан отдал приказ всем своим ордам в полной готовности быть: кроме того, к приходу русских войск хан надеется заручиться помощью от напских (sic) ногайцев, горских черкес и белогородских татар; а придут ли еще к крымцам калмыки, о том не известно никому. Правда, раньше этого времени послы калмыцкие часто приезжали в Крым, да и теперь калмыцкий посол с отрядом в 1000 человек и с 3000 для продажи коней в Белогородчину пошел, но какие цели имеет он, также не известно никому. От турского султана крымцы помощи не ждут, потому что турский султан едва ли будет в состоянии сам себя «очистить» от цесарских войск. На хлеб у крымцев в прошлом году был урожай, и в нем они скудости не имеют никакой. В таком же положении находятся и жители Кызыкерменя, Шахкерменя (Шагинкерменя) и других турских городов: около них строений и починок нет никаких[113].

Прибывшим в Москву запорожским посланцам дано было по приезде на харчи: денег 1 рубль, вина 3 ведра, меду 3 ведра, пива 8 ведер; потом по докладу князя Василия Голицына выдано было на харчи: денег 1 рубль, вина и меду по 4 ведра, пива 12 ведер. Для выдачи же продовольствия на последующие дни взяли во внимание роспись, представленную в октябре и ноябре месяцах, когда в Москву приезжали запорожские посланцы Матвей Ватага и Яков Гусак с пленными татарами. Рассмотрев поданную роспись, великие государи января 13-го дня приказали выдать Семену Гандженку и всем его товарищам в такой мере продовольствие, какое выдано было Якову Гусаку. А именно: Семену по 2 алтына, казакам по 10 денег, вина Семену по 3 чарки, меду и пива по 3 кружки; казакам вина по 2 чарки, меду и пива по 2 кружки в день. На отпуске дано: Семену денег 6 рублей, сукна аглинского 5 аршин, тафты 5 аршин, пару соболей в 2 рубля; казакам денег по 3 рубля, сукна по одному аглинскому, соболей по паре в два рубля. В дорогу поденного корму на 3 недели по тому же, по чему им давано на Москве, да дан купленный в ряду осетрик; кроме того, питья по два ведра пива и вина. А на приезде, как были запорожские посланцы у руки великих государей, в тот день дан им корм вместо стола с поденным вдвое. Для топления избы и для приготовления кушаньев давалось им по возу дров на неделю да для вечернего сидения по две деньги сальных свечей на сутки[114].

В день отъезда из Москвы запорожские посланцы получили две царские грамоты для передачи их гетману Мазепе и кошевому атаману Гусаку. В грамоте к Мазепе государи «похваляли» гетмана за его верную службу и за прислание взятых в плен татар и приказывали написать от себя к кошевому атаману и всему войску с теми же запорожцами письмо с наказом чинить над турскими и крымскими людьми всякие промыслы, доносить о всех воинских поведениях гетману малороссийских казаков и, согласно прежним царским указам, оказывать полное повиновение ему. В грамоте к кошевому атаману Гусаку высказывалась такая же похвала низовым запорожским казакам за их верную службу великим государям и так же предписывалось, насколько Бог подаст помощи, промышлять над турскими и крымскими людьми[115].

В то время, когда цари и гетман Мазепа всякими мерами старались удержать возле себя запорожских казаков, в это же самое время на них простирали взоры свои и мусульманские соседи их. Так, в начале декабря месяца пришло от кызыкерменского бея Тимур-шаха-мурзы к кошевому атаману Ивану Гусаку письмо, которое произвело немалое смятение в среде казаков. Письмо это прислано было с видимой целью размена пленных татар на пленных казаков, но с действительной целью завязать сношение с войском низовым: турки знали о приготовлениях русских по второму походу на Крым и потому хотели заручиться союзом с запорожцами против них[116]. Запорожцы поняли, разумеется, настоящую цель присылки письма, и потому многие из них приняли кызыкерменского гонца далеко не так равнодушно, как следовало того ожидать. Собравшись на общую раду в Сечи, они стали шуметь и кричать: одни говорили, что было бы весьма хорошо для войска заключить с Крымом мирный договор и тем открыть с татарами свободный торг; другие, напротив того, доказывали, что крымцам верить нельзя, а нужно с ними воевать. Последние ждали, что живший в ту пору в Запорожье начальник русских войск Григорий Косагов поведет казаков на Крым и откроет с татарами войну. Не для чего иного построен и Новобогородицкий городок, как для борьбы с врагами святого креста. Но надежды на Косагова по-прежнему оставались для запорожцев все еще одной мечтой, и все Запорожье сильно волновалось чрез то: «Нас просто обманывают – говорят, будто крепость построена для военного времени, а на войну не идут, и выходит, что ее построили только в досаду нам»[117]. Однако к серьезным последствиям это волнение, как и большая часть всех подобных волнений среди запорожских казаков, не привело, тем более что с наступлением весны 1689 года русские цари безотлагательно решили предпринять второй поход на Крым.

Глава 4

Второй поход русско-казацких войск на Крым. Движение русско-казацких войск к Перекопу и возвращение их назад чрез речку Белозерку к реке Самаре. Бунт иноков Самарско-Николаевского монастыря и усмирение их русскими войсками. Построение русскими новой крепости выше Вольного брода на реке Самаре. Посольство от крымского хана к запорожским казакам с мирными предложениями. Удаление князя Голицына из Запорожья и ответ запорожцев крымскому хану. Недовольство гетмана Мазепы на запорожцев за сношение их с ханом. Сношение запорожских казаков с польским королем. Волнение и моровая язва в Запорожье. Установление дружеских отношений между гетманом Мазепой и запорожскими казаками. Приготовления запорожцев к борьбе против басурман

Несмотря на печальный результат первого похода русских на Крым, московское правительство не думало оставлять мысли о борьбе с ханом и в 1689 году снова двинуло свои войска в числе 112 000 человек против татар. В этом походе принимало участие и войско запорожских низовых казаков. И на этот раз начальником русских войск назначен был князь Василий Васильевич Голицын, но гетманом малороссийских казаков был уже не Самойлович, а Иван Мазепа, а кошевым атаманом запорожских казаков состоял Иван Петрович Гусак, сменивший собой Филона Лихопоя. Иван Гусак еще в апреле месяце, 11-го числа, сообщил гетману приятную весть о разбитии цесарцами турок под Адрианополем и вслед за этим сообщением поспешил выступить со своим войском в помощь русско-казацким полкам[118]. На этот раз путь военачальников шел через реки – Орель, Самару, Карачокрак, Белозерку и Каирку, далее через Овечьи Воды, Зеленую и Черную долину и Каланчак[119]. Во время пути русско-казацкие войска выдержали два сражения – одно, пройдя Зеленую долину, мая 14-го дня; другое в Черной долине мая 16-го дня. Вероятно, к этому же времени нужно отнести показание казака «Сеченского» полка, уроженца города Кишенки, Юшки Гаврилова[120] о действиях Сеченского полковника Лугивского, ходившего из Запорожья с московскими полками под Перекоп, о возвращении его из-под Перекопа назад, о хождении самого Юшки Гаврилова с товарищами для загона лошадей под город Кызыкермень и о взятии его там с двумя казаками в турецкий полон[121].

Мая 20-го дня соединенные русско-казацкие войска были уже у Перекопа, и хотя второй поход их на Крым не был так несчастлив, как первый, но все же результаты его были слишком невелики. Простояв у Перекопа несколько времени в тщетной надежде на предложение мира со стороны татар, русско-казацкие войска повернули от Крыма назад. Июня 1-го дня князь Голицын достиг речки Белозерки, левого притока Днепра, и расположился лагерем в виду Запорожской Сечи, желая дать отдых своим войскам. Простояв у речки Белозерки в течение нескольких дней, Голицын снялся с лагеря и поднялся выше в степь. Июня 12-го дня он дошел до речки Самары и остановился в виду Новобогородицкого городка.

В это время произошло печальное дело осады русскими войсками Самарско-Николаевского запорожского монастыря. Запорожские казаки, наружно примирившиеся с мыслью о построении на реке Самаре русских городков, в душе не переставали, однако, возмущаться против московского правительства за построение их, и в этом усердно поддерживали казаков иноки Самарско-Николаевского монастыря. Возмущение против русских поднято было каким-то монахом из польских шляхтичей и подготовлено еще раньше возвращения Голицына из второго похода на Крым. С возвращением же из Крыма князь Голицын решил искоренить всякую мысль о вражде иноков к русским и велел обложить войсками кругом весь монастырь. Тщетно кошевой атаман Иван Гусак хлопотал у Голицына и у его любимца гетмана Мазепы о помиловании иноков, русские войска, несмотря на все просьбы кошевого Гусака, «облегли крепким облежанием» весь монастырь, прекратили всякий выход из него монахам и вход в него посторонним лицам, захватили в свои руки всю монашенствующую братию и подвергли ее жестоким пыткам и истязаниям. После этого благосостояние Самарско-Николаевского монастыря надолго пало и из стен его немало разбежалось иноков, искавших себе спасения в дальних от Запорожья странах и в безопасных от всяких нападений обителях[122].

В это же время князь Василий Голицын, стоя в Новобогородицкой крепости, отдал приказание построить на реке Самаре в урочище Сорок Байраков, выше Вольного брода, обыскав место, новый город «со всеми городовыми крепостями и с оборонною от неприятелей твердынею, в которой бы крепости могло построиться и жить, кроме воеводского двора и церковного места, и казенных и зелейных амбаров и погребов, 500 человекам ратным людям пешого строя»[123].

Город этот заложен был после осмотра местности полковником Вильямом фон Заленом июня 20-го дня 1689 года и окончен июля 18-го дня того же года. Он построен был рейтарами и солдатами под руководством воеводы Ивана Вольшского и дьяка Макара Полянского «на угожом и оборонном месте, у вод, родников, лесов, сенных покосов, ровных и хлебородных полей». В нем возведены были: воеводский двор, приказная изба, казенный погреб, для полковых и хлебных припасов амбары, 50 для служилых людей изб, а по углам сделаны были особые выводы. Вокруг города сделан был ров и вокруг рва земляной в 600 сажен длины от поля вал или окоп; по тому валу устроены были караульные и проездные с верхним боем башни и поставлены рогатки, а по горе от реки Самары поделаны надолбы; по стенам поставлено было 50 раскатов, а с двух противоположных сторон устроено было двое, по две сажени ширины, ворот. Мерой весь город тот 376 сажен без 12 вершков; вышина городовой стены в пошве (подошве) 8 сажен; высота до щита – 2 сажени; щит по стене высоты с лицевой стороны у сажени, с внутренней стороны 1 сажень; всей вышины городовой стены со щитом полутретьи сажени. «А от города к реке Самаре, по обеим сторонам реки лес большой и учинен заповедник вниз реки по Великий курган, что ниже Вольного брода, а вверх по Великий буерак и по лесок, который вышел из большого леса в тот Великий буерак».

По приказу князя Василия Голицына, этот город назван почему-то Новосергиевским городком[124]. У летописца Самуила Величка под 1690 годом упоминается на реке Самаре городок Вольный, или Новосергиевский[125], и этот Вольный городок, очевидно, и есть новый город Голицына, построенный «на реке Самаре, у Вольного брода».

Земляные укрепления этого городка сохранились еще и до настоящего времени на правом берегу Самары, выше села Вольного Екатеринославской губернии Новомосковского уезда и носят общее название у местных жителей «городка»[126].

Июня 24-го дня гетман Иван Мазепа, оставив реку Самару, ушел со своими казаками в Гетманщину, а через три дня после отхода гетмана из Запорожья оставил реку Самару и князь Василий Голицын.

С возвращением русско-казацких войск от Перекопа к реке Самаре Новобогородицкой крепости оставлены были все «государские хлебные и боевые запасы» – возы, пушки, порох, пули – и с этого времени крепость Новобогородицкая надолго сделалась местом для постоянного резерва московских войск в борьбе с турками и татарами и частью с войском низовых казаков[127].

Итак, ни первый, ни второй поход русских на Крым не увенчались успехом и помимо бесславия русскому оружию принесли много бесполезных денежных затрат и привели к потере большого числа людей. Однако для самой Москвы эти походы не могли иметь такого решающего значения, как для Украины и в особенности для Запорожья: Москва сильна была и своим правительством, и своими военными силами, и своим значительным расстоянием от Крыма. Не в таком положении было Запорожье: близость сильного врага и отсутствие значительных боевых сил поставили запорожских казаков в очень незавидное положение после двукратной неудачи русских в Крыму и после последних отхода из Запорожья в Москву. Оттого с этого времени мы видим колебание запорожских казаков то в одну, то в другую сторону: с одной стороны, запорожцы выказывают несомненную склонность к московским царям и желают твердо стоять за них против мусульман; с другой стороны, боясь турок и татар, они входят в мирную сделку с басурманами и выступают против интересов московских царей. Понятно, что считать запорожцев за такой их образ действий изменниками русского царя нельзя, а надо, глядя на такие действия их, помнить истину, что всякому человеку ближе всего свой интерес, и с этой точки зрения судить их. Так запорожцы действительно и представляли себе свое положение после печального похода русских на Крым. К тому же перед глазами у них был Новобогородицкий городок, где засели московские воеводы и московская рать, представители иных, чем в Запорожье, порядков и начал.

Когда русские и украинские войска повернулись назад, Иван Гусак проводил князя Голицына до речки Белозерки, откуда сам поспешил в Сечь. В Сечь в это время прибыл гонец с листом от крымского хана, и кошевой атаман собрал по тому поводу войсковую раду для чтения присланного листа. В листе хан предлагал запорожским казакам мировую, а за то давал им два обещания: «Которая была их казачья вотчина на реке Самаре и где ныне поставлен город, они, крымцы, им, казакам, поступаются; по речкам и в степях по самое Чермное (то есть Черное) море всякими угодьи, и в тех угодьях по речкам и по лугам звериною и рыбною ловлями (заниматься) и по соль ходить повольно и безопасно». Но как ни заманчиво было предложение хана, запорожцы, выслушав ханское письмо, оставили его на тот час без всякого ответа и мирно отпустили ханского гонца в Крым[128]. В то время, ввиду близости русской армии, ни кошевой атаман, ни все запорожское войско не могли иначе и поступить. Но после отхода гетмана и князя из пределов Запорожья у казаков свободно развязались руки, и они ясно представили себе свое незавидное положение: предоставленные собственным силам, запорожцы должны были выносить всю тяжесть от наступления со стороны мусульман на собственных плечах. Мусульмане же, счастливые двойной неудачей русских во время их похода на Крым и оттого гордые сознанием собственного величия, естественно, могли думать о походе на Украину и из Украины на южные города московских царей. В таком случае они могли обрушиться всей массой своих орд прежде всего на запорожских казаков. И запорожцы для того, чтобы отвратить от себя страшную грозу, уже тотчас после отхода князя Голицына из Украины решили воспользоваться недавним предложением крымского хана и вступить с ним в мирный договор. Исполнение этого поручения возложено было на атамана Незамайковского куреня Процика, или Прокопа Лазуку. С этой целью в Сечи собрана была войсковая рада и на той раде составлен был лист с условиями мира между Запорожьем и Крымом. Условия мира были таковы: крымцы должны дать обещание, что они не будут препятствовать запорожцам «промышлять всякими промыслами по всем речкам, лугам и угодьям без всякого вредительного опасения» со стороны татар. Запорожцы взамен того дают обещание не мешать крымцам, когда хан сам пойдет с ордой или вместо себя пошлет своих султанов и мурз под украинные города московских царей[129].

Посланный с этими условиями мира в Крым атаман Процик Лазука имел там полный успех: хан совершенно принял предложение запорожцев и отправил в Сечь вместе с запорожским посланцем одного мурзу и 20 янычар с письмом к кошевому атаману и ко всему войску низовых казаков: «И в то время запорожцы о том миру против того письма (ханского) меж себя верились: запорожцы целовали крест, а мурзы с янычары за хана шертовали на куране (приносили присягу на Коране). И был тот мурза с янычарами в Сече дня с четыре, из Сечи отпущен в Крым с честью. И ныне запорожцы по той присылке с ханом и с татары в миру и под турские и крымские города для здобычи не ходят»[130].

Когда гетман Мазепа узнал о мире, происшедшем между запорожскими казаками и крымским ханом, то он прибег к самой решительной и рациональной в таких случаях мере: он издал запрет всем малороссиянам провозить из Украины в Запорожье хлебные и другие продовольственные запасы и отрезал доступ запорожцам в города Малороссии.

После этого положение запорожцев сразу оказалось столь незавидным, что им ничего другого не оставалось делать, как изворачиваться и просить снисхождения у гетмана. Кошевой атаман Иван Гусак, и раньше того не особенно сочувственно относившийся к мирной сделке запорожцев с крымским ханом, потом согласившийся на то лишь под давлением всей казацкой массы, теперь написал Мазепе письмо августа 11-го числа 1689 года и в том письме уверял гетмана «в своей сердечной и истинной верности и правде служить царскому пресветлому величеству» и в полной готовности со стороны казаков «полагать молодецкие головы и проливать кровь христианскую за престол монаршеский». Письмо послано было в город Батурин через казаков Каплинца и какого-то Максима, казака Сергиевского куреня. Кошевой просил гетмана ходатайствовать перед великими государями о присылке низовому войску милостивого жалованья и с своей стороны дозволить пропуск хлебных запасов из городов Украины в Запорожье. За такую милость Гусак от всего войска обещал не переставать чинить промысл над неприятелем креста Господня и в знак своей верности доносил гетманской вельможности, что христианский цесарь победил под Адрианополем турецкого султана и едва не взял его в плен, если бы султан не убежал в самый город; что цесарь расположился у стен города, держит турок в осаде и может взять в свои руки самый город[131].

В ответ на письмо запорожских казаков гетман Мазепа отправил из Батурина в Сечь подьячего малороссийского приказа Савина с значным казаком Кнышенком и с двумя запорожцами и через них писал кошевому и всему низовому войску о том, чтобы они от перемирия с басурманами, согласно обещанию верно служить великим государям, отстали и начали военный промысл против них чинить. А так как в это же время к запорожскому войску послано было царское жалованье через дворянина Никифора Путятина и то жалованье уже дошло до города Севска, но тут было задержано, то гетман послал спросить в Москву, отсылать ли ему в Сечь царское жалованье и собранное с Переволочанского перевоза годовое борошно и отпускать ли ему запорожских посланцев или же удержать при себе до тех пор, пока запорожцы не разорвут с Крымом мира и не дадут обещания начать с ним войну[132].

Тем временем запорожские посланцы Каплинец и Максим, казак Сергиевского куреня, были уже на пути из Москвы и испытали большую неприятность близ Севска; выехав из города, они сперва попасли своих коней и потом, дождавшись ночи, отправились в путь. В это время на них напали жители деревни Поздвешовки, побили запорожских провожатых, отняли у запорожцев пожалованную им от государей бочку меду в дорогу и выхватили из саней сакву, в которой были жалованный жупан червоный, два шелковых плетеных пояса, два вершка (верха для шапок) кармазиновых, четыре лота шелку, одна белая рубаха и одни шаровары. Кроме этого, по приезде в город Батурин на тех же запорожских посланцев напали стрельцы полка Спешнева и убили двух товарищей[133].

Известие об этом привело в сильное негодование все Запорожье, и тогда властный Кош, не довольствуясь установленными отношениями с Крымом, решил найти себе более могущественного покровителя, нежели хан, и остановил свое внимание на польском короле. Обстоятельства, по-видимому, вполне благоприятствовали тому. В начале августа того же 1689 года Мазепа выехал из Украины в Москву, и запорожцы распустили слух о том, что гетман Мазепа будет сменен с уряда и вместо него «некий иной чин имеет быти». Они приглашали к себе торговых людей из Украины и объявляли им, что татары казакам не враги, что хан отпускает всех недавно взятых на берегу Днепра в полон христиан. Однако слух оказался наполовину неверным, и в конце сентября гетман вернулся на Украину и тут через преданного ему запорожского писаря Сажка узнал о слухе, пущенном запорожцами на Украине, а также и о том, что запорожцы задумали войти в союз с польским королем и отдаться ему в протекцию.

И точно, запорожцы надумали не только о союзе с польским королем, но даже о подданстве ему. Основание к тому имелось у них полное. Лучшие и более прозорливые люди из запорожского низового войска далеко раньше этого времени задумывались о будущей судьбе «матки отчизны» своей. Уже раньше того некоторые из запорожских патриотов думали о том, как бы вырвать Запорожье из рук Москвы, которая все ближе и ближе подбиралась к «низовым молодцам» и шаг за шагом лишала их исконных вольностей, дорогих сердцу каждого казака. Сперва высказана была мысль о том, чтобы соединиться с Турцией, но потом остановились на мысли вернуться к Польше. Ноября 5-го дня 1689 года запорожцы, собравшись на раду, решили снарядить большую депутацию и отправить ее с листом к польскому королю Яну Собескому. Кошевой атаман Гусак, человек с задатками сильной воли и с несомненными административно-полководческими дарованиями, своими поступками и смелостью несколько напоминавший знаменитого кошевого Ивана Сирка[134], но человек еще молодой и малоопытный, хотя и был против такого решения войска, но под конец должен был уступить народной воле и принять решение рады о посылке письма к королю. В составленном по этому поводу письме запорожцы объявляли королю, что Москва нарушает их вольности, что она хочет сделать их рабами царей и бояр, и потому просили королевское величество о том, чтобы он «привел их под свою державу», за что обещали верно служить ему, как служили их деды и отцы прежним королям. «Пусть святой дух осветит сердца вельможностей ваших, – писали запорожцы польскому гетману, – и даст вам здравый совет, а наше желание таково, чтобы оба народа, польский и малороссийский, соединились в одно». Посланцами от низового войска к королю были куренные атаманы – Незамайковского куреня Процик Лазука и Кисляковского куреня Забияка с двумястами человек рядовых казаков. Они снабжены были от кошевого атамана проезжим листом и особым к коронному гетману, с просьбой о покровительстве запорожскому войску, письмом[135]. В числе последних находился и бывший стрелец Ивашка Григорьев, раньше того ушедший из Новобогородицка в Сечь «для гулянья». Находясь несколько времени в Запорожье, Ивашка Григорьев слыхал от многих казаков, что войско запорожское склоняется к польскому королю потому, что недовольно жалованьем, присылаемым ему от московских царей: по 10 алтын да по 2 локтя сукна на человека в год, а от короля-де польского они чают себе большей платы[136]. Но эта жалоба, если она и высказывалась, очевидно, шла из среды маломыслящих людей, живших лишь интересами дня и вовсе не заглядывавших в грядущие времена. И точно, в данном случае выдвигался вопрос чрезвычайной для запорожцев важности, который далеко не всем из них мог вместиться в голову: требовалось спасти вольности от притязаний Москвы, которая с огромными силами уже пробиралась в Крым и если на первый раз не взяла его, то зато побывала в самом сердце Запорожья, открыла все казацкие нетри, построила на заветной всем казакам реке Самаре городки Новобогородицкий и Новосергиевский.

О сношении запорожцев с польским королем гетман Мазепа узнал от самого же запорожского посланца Процика Лазуки. Процик Лазука, посланный с тайным наказом от кошевого атамана и войскового писаря в Варшаву на сейм еще в декабре месяце, в «Пилиповский» (Филиппов) пост, не только не оправдал возложенного на него доверия, но даже раскрыл все планы кошевого и самого короля сперва одному своему приятелю Федору Ельцу и потом через него самому гетману Мазепе. Федор Елец, казак Киевского полка, с дозволения своего полковника, ездил «в польскую сторону с торговыми вещами» и пробрался в самую Варшаву. В Варшаве он увидел давнишнего своего знакомого Процика Лазуку, вошел с ним в приязнь и даже заключил на том с ним клятву. Процик Лазука «ради благочестивого христианства» обещал Ельцу объявить обо всем, что скажут ему король и коронный гетман литовский, и для того приказал ему из Варшавы заехать в город Немиров и там ожидать его, Лазуки, прибытия. В Немирове же Лазука обещал дать своему приятелю и лист к коронному гетману от запорожского войска. Федор Елец всем тем воспользовался как нельзя лучше: он свиделся с Лазукой в селе Ковалювце возле Немирова и потом сам был доставлен киевским полковником Григорием Карповичем к гетману Мазепе. Мазепа, тотчас по прибытии к нему Ельца, немедленно отослал его в Москву и вместе с ним послал писанное к нему лично Проциком Лазукой из Польши письмо. Сам от себя гетман писал в Москву, что посланец запорожских казаков Процик Лазука давал ему «предостерегу» о неприятельском с польской стороны против великих государей намерении, сообщал известие о намерений великого литовского гетмана Сапеги в предстоящую зиму исполнить злое намерение поляков в отношении русских и прислал даже запорожский лист, до гетмана коронного писанный и нарочно им, Мазепой, удержанный, в котором «безумное атамана кошевого и писаря объявляется суесловие»[137].

Вслед за прибытием Ельца пришло к Мазепе письмо и от Лазуки. Лазука доносил, что, будучи на сейме в Варшаве, он слыхал сам-на-сам от короля о том, что у них было постановлено. Во-первых, определено было – сейму не быть в течение семи лет; во-вторых, решено было, что поляки заключат мир с ордой втихомолку, а относительно похода на орду пустят только одну славу; поляки уже получили город Каменец, но распускают слух, будто будут воевать его мечом. Кроме того, король изустно сказал Лазуке о том, чтобы запорожцы, дети его, немного пообождали, и тогда он, как благожелательный для своих подданных отец, отберет их к себе. «А что король говорил мне (бодай ему не допомог Бог в том!), я сообщу твоей милости тайно от других. И слыхал я снова из королевских уст, что поляки будут около Долонного и около Бердичева сена робить, там же будет и войско их зимовать, и то будто бы для того, чтобы ударить на татар. Листы те, которые король будет посылать, отправляй, милостивый добродею, до Сечи тем же человеком, которому я выдал их, ибо то умный и опытный человек[138]. Лист, который написан был из Сечи до короля, я отдал королю; а лист, который написан был до польного гетмана, я задержал у себя и посылаю его для лепшего уразумения твоей милости. А того человека, будь ласков, награди, так как я сам, покинув все в Немирове, не имею худобы никакой, ибо, как идет поголоска, того человека, где-то за городом, в Курчаке, татары разбили и чуть было в неволю не захватили. Изложив все это твоей панской милости, остаюсь благожелательным как перед светлым государем. Тебе, милостивому государю, пану и добродею, тот человек скажет устно очень секретную речь, которую я слыхал от польного гетмана и своими глазами видел его. Твоей милости Процик Лазука, полковник на тот час будучий»[139].

В Москве уже знали о сношениях запорожских казаков с Польшей от находившегося при польском короле русского резидента Волкова. Волков успел донести в Москву о цели приезда запорожских посланцев в Варшаву и о результате их миссии. Посланцы, явившись к королю, передали ему, что запорожцы не получают от Москвы хлебных запасов, что они сильно стеснены и не могут свободно ходить на низовья Днепра за добычей; что это обстоятельство поставило их в необходимость помириться с крымским ханом, но что они теперь бьют челом королю, чтобы он принял их под свою оборону и прислал бы им свой указ о том, как им быть с московскими царями и крымским ханом. Кроме того, Волков доносил, что он осведомился у коронного гетмана Яблоновского о причине приезда запорожских посланцев к королю, и гетман ответил, что запорожцы приехали для вступления в королевскую службу под тем предлогом, что к ним цари не присылают хлебных запасов и что у них оттого большой голод, но что король ни в коем случае не примет их под свою протекцию, так как не желает нарушать мирного договора Польши с Россией. От тайного же сторонника своего, какого-то подольского православной веры шляхтича, занимавшего должность покоевого при королевской особе, русский резидент слыхал, что король призывал к себе Лазуку и Забияку и дал им обещание принять запорожцев в оборону «тайными вымыслами». Имея дружбу с Крымом, король всеми мерами старался произвести между городовыми и запорожскими казаками смуту с той целью, чтобы всех вообще казаков привести к себе, потому что вечный мир, установленный между Польшей и Россией, королю невыгоден и непотребен, – ему жаль городов и земель, уступленных московским государям[140].

Процик Лазука, возвратившись в Запорожскую Сечь, привез с собою 300 червонцев, данных королем для раздачи низовому товариству. Об этом немедленно известил гетмана Мазепу его тайный сторонник Михайло Сожко, запорожский войсковой писарь[141]. Тогда гетман послал от себя в Сечь казака Горбаченка и приказал ему сойтись с Проциком Лазукой и подробно от него разузнать о всех разговорах, которые он слыхал в Польше. Процик Лазука в тайной беседе с Горбаченком сообщил ему, что запорожских посланцев король принял с большим почетом, что коронный гетман увещевал их служить королю, а сам король, вручая Лазуке 300 червонцев для раздачи запорожскому товариству, обещал прислать потом побольше через каких-то знатных особ киевских. Сам от себя Лазука просил Горбаченка передать гетману Мазепе, чтобы он не верил полякам: «Из того, что я слыхал там от коронного гетмана и других знатных панов, вижу, что они зла желают нашей Украине»[142].

Не получив таким образом от польского короля решительного ответа, запорожские казаки снова вернулись к вопросу о дружбе с крымским ханом и на этот раз решили закрепить с ним вечный мир. По этому поводу между товариством образовалось две партии – одна партия за союз с Крымом против Москвы; другая партия за союз с Москвой против Крыма. Одним казалось выгоднее быть в миру с Крымом, чтобы пользоваться добычей соли и рыбы в крымских озерах; другим казалось полезнее держаться Москвы, чтобы получать от царей денежное и хлебное жалованье.

Первая партия, однако, взяла верх над второй, и запорожцы в начале 1690 года вновь вошли в сношение е крымским ханом.

Гетман Мазепа, узнав о таком решении, послал января 11-го числа запрос в Москву о том, как ему поступить с государевой казной, присланной для запорожского войска с запорожскими посланцами Каплинцем и Максимом, находящимися в Батурине.

Казну велено было задержать, а запорожских посланцев отпустить в Сечь.

Марта 5-го дня гетман отпустил посланцев в Сечь и с ними отправил гадячского сотника Подлесного да батуринского казака Даниила Бута с обширным листом оставить «непотребное дело» и снова возвратиться к русским царям. Вместе с запорожскими посланцами отпущен был бывший кошевой атаман Филон Лихопой, который, выехав еще прошлой осенью с товарищами из Запорожья, прожил в течение всей зимы на становищах в малороссийских городах. Отпуская Каплинца и Филона Лихопоя в Сечь, гетман советовал им по прибытии на Кош объявить всему войску в том, чтобы оно, во имя всегдашней своей верности московским государям, сменило настоящего кошевого Ивана Гусака и войскового писаря Михаила Сажка и вместо них выбрало других лиц, а перемирие с басурманами порвало раз и навсегда. Того требует и честь славных рыцарей низовых, и прямая польза их.

«Мои милостивые приятели и братия, господине атамана кошевой и все старшее и меньшее товариство войска их царского пресветлого величества. Не меньшая печаль и немалая скорбь Нам, гетману и всему войску запорожскому городовому от того происходит, что вы, братия наша, то ж что и мы, будучи Малой России истинные сыновья, не хочете в общей с нами обретатись единомышленное™ и по присяге вашей не радеете быть у великих государей своих, их царского пресветлого величества, в надлежащем послушании и покорности, но столь далеко забрели в упрямстве своем и ожесточились, что обратили всегдашнюю монаршескую милость великих государей во гневе и, несмотря на многократные указы монаршеские и непрестанные напоминания разорвать с басурманами мир, вы все-таки, к удивлению всего христианского мира, никакой готовности к разорванию мира не показали. Напротив того, еще не так давно, в присутствии находившегося в Запорожье царского посланного, как сам, ваша милость, атаман кошевой, так и писарь ваш Сашка, многое пререкание чинили против монаршеского имени и тем пресветлым монархам нашим еще большую досаду причинили, и хотя государи, как христианские цари, не отменили своего обыкновенного милосердия, приказав отпустить к вам ваших посланных Ивана Каплинца с товарищами, но все же ни своего милостивого жалованья, которое уже на дороге находилось, ни хлебных запасов и перевозных переволочанских денег посылать к вам не велели, посланных ваших мы без задержания к вашим милостям отпускаем и с ними своих посланцев, с нашим листом, сотника полкового гадячского, Тишку Подлесного с товариством посылаем и, не теряя надежды на склонение сердец ваших, прилежно и горячо напоминаем, чтобы вы, ваша милость, оставив неповиновение монаршеской воле, безотлагательно склонились к счастливому и похвальному с неприятелями разрыву и больше с ними проклятого союза не держали. Еще недавно то было, когда вы, ваша милость, видя учиненное, вследствие необходимых и уважительных причин, монаршеское с басурманами перемирие и не найдя в том для себя никакой корысти, но вспоминая смелые против басурман дела своих предков, сами против них воспалились, как содержится это в нашей памяти, и хотя снова, ради окупа невольников чинили с ними, басурманами, мир, однако же делали то на короткое время и долго не держали его. А ныне, когда все христианские государства находятся с ними в войне, вы, не стыдясь страха божьего, не рассудив о вашей правдивой христианской должности, так долго и так твердо держите с ними перемирие, что, несмотря на приказание монархов своих, разорвать не хочете. И не стыдно ли вам, живя под своими монархами и защищаясь монаршескою милостью, держаться такого упрямства, которое вместо славы знатную грамоту приносит? Для прибыли ли или для доброй памяти на предбудущие века вы то делаете, что указа монаршескою, которого, как божьего повеления, всем нам надлежит слушать, вы не послушали? Уже ли у вас нет такого человека, искренне любящего правду, который бы дал вам толчок, ради исполнения воли монаршеской и распространения доброй славы вашей, к чиненню промысла над теми неприятелями басурманами? Всем вам, как старшим, так и меньшим, достойно было бы здравым умом и единомышленным советом рассудить о том, что то дело есть дело очень бесчестное и в предбудущие времена на войско срамоту приносящее; когда христианские монархи со своими святыми союзниками неприятелей басурман со всех стороне воюют, вы, с басурманами братаясь, чините им охлождение и отдохновение. В самом деле, пошел бы крымский хан из Крыма на помощь упадающему турчанину, если бы вы в воинских промыслах против басурман обретались и если бы вы к перемирию и всему христианству вредительному, и монархам своим противному, не пристали? Но когда те неприятели, после многих над ними от христиан побед и без вашего им вспомоществования, притеснены будут до конечного разорения, на что и нужно, при помощи божией надеяться, то тогда как вы поступать будете и на кого у вас будет надежда в то время? Польская страна, как сами знаете, в той же союзной войне против басурман обретается и поступка вашего похвалить не захочет. А если бы кто-нибудь (из поляков) в том и дал вам поблажку, то тут самая память вам подскажет, что если бы войску запорожскому было хорошо при польской державе жить, то не было бы надобности и Хмельницкому восставать против того. И если вы испортите то, что сделали раньше вас добрые молодцы, то какова же из того выйдет вам похвала? И так ради будущих неудобств и страшного бесчестья, которое вы себе навлечете, вы, ради Бога, ради спасения ваших душ и ради целости малороссийского народа, учините послушание своим пресветлым монархам, разорвите то свое христианству вредительное с неприятелями басурманами перемирие; оставьте ту ненадобную отговорку, будто того учинить нельзя ради товариства, на добычах обретающегося, ибо я знаю, что тому товариству в один час можно послать предостережение, так что с них ни един волос не пропадет. И коль скоро вы то благое и богобоязливое послушание учините, тотчас мы постараемся о том, что вам пришлют милостивое монаршеское жалованье и от нас борошно и деньги перевозные; сверх того вам умножится и на будущие времена монаршеская милость и наша региментарская любовь, и дача особая будет дана. А главное из того розмирья выйдет то, что все христианские народы возрадуются от вашего постоянства; если же к тому и промыслы свои покажете, то заслужите похвалу всего света, доброю молвой везде расходящуюся. А что посланным вашим в Батурине учинилось печальное дело и что там были убиты до смерти два ваших товарища, то ради того случая не печальте сердец ваших, потому что убийство то случилось по одной злобе убийц, а не по приговору кого-нибудь, и наказание тем убийцам, по указу царского пресветлого величества, будет по истине и по справедливости»[143].

Независимо от этого гетман Мазепа послал особых «подлинных людей» в Запорожскую Сечь и в турецкие городки для собирания там точных вестей.

Однако посланцы не принесли гетману никаких вестей. «Подлинных людей» кошевой совсем не пустил в городки; Каплинец и Лихопой отказались гетману писать. Но у Мазепы был верный слуга переволочанский дозорца Иван Рутковский, который не замедлил снестись с гетманским посланцем Бутом, находившимся в Сечи, и с его слов поспешил послать Мазепе «подлинную» о запорожцах весть. Положение дел в Запорожье, по словам Рутковского, было таково.

В то время, когда Бут находился в Сечи, туда прискакал какой-то казак Миргородского полка верхом на лошади без седла («охлупе») и объявил о том, что гетман Мазепа собрал полки для того, чтобы идти против татар, и два полка, Полтавский и Миргородский, имел послать под турецкие городки; полковники двух последних полков условились собраться на реке Ингульце и оттуда идти под Кызыкермень. Получив такую весть, запорожские казаки, собравшись на раду, решили о походе малороссийских полков под Кызыкермень предупредить турецких властей и для этого отправили войскового пушкаря с двумя простыми казаками. Войсковой пушкарь поскакал в Кызыкермень и о грозившей опасности городку объявил кызыкерменскому писарю Шабану. Шабан написал запорожцам благодарственное письмо и тут же объявил, что мусульмане не боятся встречи с малороссийскими полками, так как к турецким городкам скоро будет крымский хан, только что одержавший победу над немцами в Венгерской земле и теперь направлявшийся к Кызыкерменскому городку. Платя благодарностью за благодарность, Шабан предупреждал кошевого Гусака, что на крепость Кодак идет московский воевода с полком, но что запорожцы, несомненно, найдут себе помощь у хана для отражения их врагов. В то время, когда войсковой пушкарь прибыл в Кызыкермень, там находился атаман Незамайковского куреня Иван Коваль, хлопотавший об отдаче какого-то казака Филиппа вместо пленного татарина. Кызыкерменский бей дал и войсковому пушкарю, и атаману Ковалю по письму от себя и отпустил их в Сечь. Письма были доставлены в Сечь и прочтены на раде в присутствии всех казаков, но запорожцам сильно не понравилось то, что хан шел с победоносным войском назад: они опасались, как бы он не обратил своего оружия и на самих казаков. Но тут от татар пришла новая весть: что они действительно ждут к себе хана и не на одних словах готовы помогать запорожцам: уже и теперь татарская орда, быв под Черным лесом и услыхав, что запорожцы ждут к себе возвращения отправленного к польскому королю собственного посла, которому компанейские войска «заступили» путь, послали от себя отряд на выручку того посла.

Эта весть совершенно успокоила казаков, но сам кошевой атаман Иван Гусак или колебался насчет истинных намерений татар, или же хотел в отношении Мазепы вести независимую политику от казаков и потому, готовясь отпустить от себя гетманского посланца Бута, просил его передать дозорце Рутковскому, что он вовсе не враг ни гетмана, ни царя, и если гетман пожелает что-нибудь учинить против врагов, то пусть даст о том весть, и кошевой готов будет служить гетману и радеть государям. Но такому настроению кошевого Гусака помешало одно обстоятельство, происшедшее в Кызыкермене и сделавшееся известным в Сечи.

В Кызыкермень из города Лебедина приехал один человек но фамилии Иван Гутник и привез туда для продажи партию сукна. Явившись к писарю Шабану, он скоро подружился с ним и, подвыпив, стал говорить, что у него дома есть дети, которые ходят в школу и учатся читать письма, и что для науки своих детей он хотел бы получить от писаря какие-нибудь листы, за что готов писаря даже и подарить. Писарь Шабан, не подозревая в той просьбе никакого дурного умысла, собрал писанные к нему от запорожских казаков письма и передал их Гутнику для его детей. Гутник стал те письма читать и удивлялся тому, как запорожцы величают крымского хана. Но случившиеся там запорожские казаки услыхали чтение своих писем и сразу поняли коварный умысел гетманского агента. Гутник же, дав писарю кинбияк (?), поспешил уехать от него, направив свой путь через запорожскую степь. За ним поехали и бывшие в Кызыкермене казаки. Прибыв в Сечь, они объявили в ней о том, с чем ехал через Запорожье Лебединский купец, и кошевой атаман послал за ним войскового есаула вдогон. Но было уже поздно, и Гутник, оставив степь, успел доставить добытые им письма в Переволочанский перевоз. Тогда кошевой атаман, сильно озлобленный таким обстоятельством, распорядился не пропускать никого в Запорожье без предварительного обыска, и кроме вина и тютюну не позволил ничего привозить в Сечь. Он видел, что по Запорожью везде снуют гетманские агенты, в виде торговцев и купцов и стараются разузнать все тайны запорожского войска. При всем этом гетман все-таки успел разузнать, что запорожцы с особенным нетерпением ждут возвращения своего посла от польского короля и что как только тот посол придет, то они заключат с Крымом мир и пойдут войной на Москву: им бы только Полтаву захватить, а там они сумеют всех к себе привратить. Гетман знал и то, что, не переставая думать о войне, запорожцы вышли по нескольку человек из каждого куреня частью на собственные речки и побросали язы для рыбных добыч, частью на урочище ниже турецких городков «с ясками повольно»[144].

Пока шли эти объяснения между гетманом Мазепой и запорожскими казаками, тем временем крымский хан, возвращаясь из похода на Венгерскую землю, прошел в Белогородчину и оттуда направился в Крым. Дав в Крыму несколько времени отдохнуть своим коням, он задумал, собрав большие орды, идти мимо Кызыкерменского городка Чигиринской стороной на украинные города. Тогда гетман Мазепа, получив такую весть, собрал свои полки и вышел с ними сперва к Гадячу, а потом спустился поближе к Днепру в городок Голтву. Но неприятель, увидя собранные малороссийские полки, открытого нападения сделать не посмел и послал несколько загонов под Черкасы, Белую Церковь и Синяву да под Новобогородицкую крепость и другие самарско-орельские городки. Для защиты Новобогородицкого городка гетман поспешил отправить марта 9-го дня из Полтавского волка 1000 человек казаков, а сам отступил в Дубны и послал государям запрос, как ему дальше поступать. Но государи предоставили гетману окончить это дело так, как он сам лучше найдет. Тогда гетман, продержав всю зиму сторожу от татар, расставил по всему берегу Днепра от Орели до Киева войска в орельско-самарских городках, Переволочне, Келеберде, Кременчуке, Потоке, Власовке, Городище, Чигорин-Дубровке, Жовнине и Еремеевке, – а сам вернулся в Батурин 1689 года марта 15-го дня.

Мазепа был убежден, что неприятели, благодаря взятым мерам, не посмеют делать нападений на малороссийские города. Запорожцы же одни без татар не казались страшными для гетмана: он был уверен, что если бы они и захотели внести между малороссийским народом мятеж, то не могли бы найти сочувствия себе. К тому же гетман отдал всем полковникам крепкий приказ никого из городов в Запорожье ни с борошном, ни с чем другим, ни порожним для рыбной ловли не пропускать; а если бы кто пожелал идти для рыбных ловель в реку Буг, или в речки полевые, или в озера «на сей стороне Днепра, которые повыше Сечи суть», то таковой должен давать за себя поруку, что он с той рыбной добычей возвратится без замедления назад и ни на какой своевольный путь не пойдет. Гетман взял все меры и относительно запорожских посланцев, которые находились под Немировом, в обратном пути, чтобы их «перенять и в свои руки загрести»: он поставил «бдительного и неленивого, в верности известного человека» полкового конного есаула Ивана Рубана с отрядом в несколько сот человек доброго товариства на правой стороне Днепра меж Черным лесом и Чигирином, куда послам лежал обратный путь. Есаулу Рубану гетман отдал строжайший приказ «неусыпное око» над ними иметь, всякими способами радеть, чтобы их в Батурин привести, за что гетман от имени великих государей самому есаулу Рубану и его наследникам обещал великую милость оказать и награждение дать[145].

Московское правительство, похваляя гетмана за его распоряжение и деятельность во время прихода на Чигиринскую сторону татар, имело, однако, главную мысль о том, чтобы так или иначе вновь запорожское войско на свою сторону склонить.

Но случившиеся в то время обстоятельства не только не благоприятствовали такому стремлению московского правительства; напротив того, сильно взволновали запорожское войско и поддержали в нем враждебное настроение против Москвы, в особенности же против гетмана Мазепы. Названные выше запорожские посланцы Иван Каплинец да Максим, казак Сергиевского куреня, заявили жалобу севскому воеводе Ивану Юрьевичу Неплюеву и гетману Мазепе о пограблении у них возле Севска разных вещей из их личного скарба и об убиении двух их товарищей, есаула Степана Рудого да казака Леска, из которых первый умер немедленно, а второй немного спустя, февраля 22-го дня в Батурине, за Путивльскими воротами, на рогу. Следствие по убийству тянулось с февраля месяца до июня, и по розыску дела оказалось, что убийцами запорожцев были сиповщики Фома Никифоров, Андрей Учуй, Михайло Дубовый да Данило Гордеев с товарищами, всех девять человек. Они напали на двух названных запорожских казаков и одному из них в трех местах голову пробили, а другого до полусмерти прибили, а платья, сняв с них, в навоз против войсковых изб спрятали. По этому поводу из Москвы пришел приказ сперва пытать порознь каждого из убийц, находившихся под караулом в Батурине, а потом казнить их смертью, если они сделали такое злодеяние по умыслу; «буде же совершили его пьянским обычаем», оставить в живых, но подвергнуть пытке и допросу и потом подвергнуть наказанию. Гетман Мазепа нашел, что убийцы совершили «свое дело» в пьяном виде, и потому, не подвергая их пытке, одних из них велел сослать на вечное житье на Самару, других в Переяслав. Но первые, вследствие морового поветрия, открывшегося в то время в Запорожье, оставлены были в Батурине на неопределенное время и только вторые отправлены были с женами и детьми на место ссылки[146].

И разбойство русских, и самое решение по этому поводу со стороны гетмана вызвало у запорожцев большое негодование и поддержало враждебное настроение против Москвы.

В это же время произошло и другое обстоятельство, сделавшее немалое волнение между запорожцами. В конце апреля месяца в Запорожье открылось моровое поветрие, не прекращавшееся в течение всего лета. От того поветрия в Новобогородицкой крепости поумирало много московских ратных людей, в том числе и сам воевода крепости Алексей Иванович Ржевский с сыном[147]. Соседний с Новобогородицким городом, Новосергиев, или Вольное, весь вымер и навсегда остался в запустении. От Самары моровое поветрие спустилось ниже и коснулось самой Сечи.

Гетман Мазепа узнал о моровом поветрии, открывшемся в Запорожье, от своего дозорцы Ивана Рутковского, которого известил о том мая 10-го числа 1690 года Китайгородский сотник Семен Ревенко.

Вслед за моровым поветрием появилась в августе месяце в Запорожье саранча. Страшная масса ее заслонила солнце, помрачила небо, наполнила воздух невыразимым смрадом и задушила своим зловонием множество лошадей, волов и коров[148].

Узнав об открывшейся в Запорожье моровой язве, гетман Мазепа поспешил сообщить о том в Москву. Он писал, что многие из реймента гетманского люди, ужаснувшись моровой язвы, «повтикали» из Новобогородицкой крепости в разные стороны. Многие из великороссийских ратных людей также бежали из города; они «тулялись» по степям, по байракам, по лугам и по островам днепровскими в тех разных местах одни поумирали, другие, хотя и остались живы, скрывались друг от друга. Тела умерших оставались долго в тех «пустых» местах и наводили великий страх на живых людей. Ввиду такого страха гетман, желая прежде всего сохранить царскую казну в городе Новобогородицке, приказал послать в дикие поля возле города тысячу человек казаков Полтавского полка и на смену его столько же казаков Миргородского полка. Но казаки тех полков, не раз бывавшие в бою с неприятелем, не решались идти на явную смерть в Новобогородицк. Тогда Мазепа распорядился послать за реку Орель самого полтавского полковника Федора Жученка. Федор Жученко повиновался воле гетмана, но скоро донес ему, что половина злосчастного города сделалась добычей страшного пожара, и потому спрашивал, как поступить ему с уцелевшим в нем имуществом. Гетман велел полковнику наблюдать город от окончательного со стороны неприятелей разорения, а самим полчанам предписал отнюдь не брать никаких вещей умерших от моровой язвы людей – ни одежды, ни денег, которые бы нашлись в диких полях и байраках; людей «поветренных» к себе не пускать, рыбы у запорожских промышленников не покупать[149].

Это распоряжение, в связи с прежним обстоятельством, еще более возбудило запорожцев против гетмана Мазепы.

А между тем московское правительство, уже давно знавшее о намерении запорожского войска отдаться под протекцию польского короля и заручиться постоянным союзом с крымским ханом, решило во что бы то ни стало отклонить запорожцев от такого дела. Гетману Мазепе вновь предписано было, чтобы он приложил всякое старание привести запорожцев к послушанию и к разрыву с татарами. И гетман приложил свои старания, действуя то увещаниями, то деньгами. В этом случае весьма много помогла Мазепе та неустойчивость и в мыслях, и в действиях, которая составляла характерную черту казаков запорожского низового войска и которая обыкновенно проявлялась как раз в самые решительные моменты их намерений: запорожцы всегда любили пошуметь, наговорить много угроз по адресу своих зложелателей, любили «покуражиться», как они сами говорили о себе, а потом внезапно смирялись и приходили совершенно к другому решению. Так у них бывало зачастую. Так произошло и на этот раз.

Гетман Мазепа, получив царское предписание, выбрал самого ловкого и самого хитрого из своих сподручников казака Горбаченка и, вручив ему письмо и денежные подарки для кошевого атамана и старшины, отправил его в Сечь. В своем письме Мазепа поздравлял все запорожское низовое войско с праздником светлого Христова Воскресения, объявлял кошевому атаману Ивану Гусаку о посылке ему подарка в 20 левов, всей старшине в 8 левов на человека и за то обращался к ним со словом убеждения отстать от басурман и пристать по-прежнему к своим православным царям[150].

Посланец прибыл в Сечь мая 12-го дня и в тот же день вручил войску гетманский лист, а кошевому атаману и старшине передал гостинец левами. Гетманский лист, по обычаю войска, прочитан был на раде, и через два дня после того на него написан был ответ. В ответном письме запорожцы писали, что гетман ничего им нового не сказал, кроме того, чтобы казаки разорвали с неприятелями мир и взялись за военный промысел против них. Убеждая в этом запорожское товариство, гетман сам не только для того никакой помощи войску не оказывает, – ни деньгами, ни хлебным продовольствием, но даже охотного люда из Украины на Запорожье не пускает и только сладкими своими обещаниями запорожцев, точно малых детей, утешает. От этого он красноречиво собой напоминает известную пословицу: «Доки зийде сонце, жебы роса очи их выисть». А чрез это может выйти вместо старой, добытой отвагой добрых молодцев войсковой славы, столь дорогой для всего казацкого народа, одна пагуба для запорожского низового войска. «Много раз мы писали до вашей вельможности, требуя от вас, чтобы вы прислали нам все необходимое и все потребное для военного предприятия, денег на сторожу, хлебных запасов на войско, свободного к нам прохода охочим людям, но вы, ваша вельможность, того не делали и теперь не делаете, а только, утешая своей ласкою, тем нас впевняете. Поэтому нам, не видящим от вас никакого внимания и расположения, зачем же власне с неприятелями розмириться и какое нам от того будет потом утешение и награда, разве сами себе уменьшим пожитку? Да и можем ли мы с нашими малыми силами возстать против такого воинственного неприятеля? Если, вельможность ваша, потребуете от нас, чтобы мы розмирились с неприятелями, то нам нельзя будет после этого не только распространиться, но и носа высунуть. Другое дело будет, когда вы учините досыть все так, как мы просили в первом и в теперешнем просим письме: тогда мы не будем больше причинять вам в этом дел никакого безпокойства. Если же вы не исполните согласно нашей просьбы, то не утруждайте больше ни себя, ни нас, и подобных писем к нам не присылайте. А что пишете, ваша вельможность, о том, что пресветлые монархи наши указали быть нам сим летом на военной службе, то мы всегда готовы к военному промыслу, и за нами это дело не станет, да и сборовнам болыцих не прийдется чинить: как скоро зачуем о сближении сил монарших, не замешкаем того ж часу и перемирие с неприятелем разорвать. А на сей час сообщаем вести, какие имеем о неприятельском положенья: крымский хан находится в Ядерном, вся орда повернула до Крыма, сын хана находится в Белограде»[151].

К листу от всего запорожского низового войска особо приложено было письмо к гетману Мазепе от кошевого атамана Гусака и от всей «за ним» войсковой старшины. Кошевой от себя и от всей старшины благодарил гетмана «упавши до ног его» за присланные в подарок левы и обещал с своей стороны всяким добром «отдячити и зичливыми услугами отслужити», но при этом покорно просил гетманскую ясновельможность исполнить просьбу всего запорожского низового войска: принять жалобу на уряд, то есть на начальников переволочанских: на сотника и на шапара за то, что они невыносимые кривды, убытки и бедствия людям причиняют, над войском запорожским насмехаются, говоря торговым людям, чтобы они не возили в Запорожье ничего другого, кроме дегтю да горилки. Такие слова – большая скорбь и обида для войска, и кошевой со старшиной просит гетманскую вельможность не оставить втуне таких слов переволочанских начальников[152].

После этого гетману ничего не оставалось сделать, как задобрить запорожцев. Он послал им при самом любезном письме годовое борошно и деньги с Переволочанского перевоза от прошлого года, обещал, кроме того, прислать деньги от царской казны и малороссийского скарба. Но за все то настоятельно просил низовое товариство разорвать перемирие с басурманами, которые, не опасаясь запорожцев и считая их своими друзьями, успели сделать несколько на христиан нападений под Белой Церковью, на Миус и Кальмиус и увести немало людей православных в поганскую неволю. Гетман убеждал запорожцев вспомнить рыцарскую отвагу и чинить на татар нападение, как делали это полковые есаулы малороссийского войска Рубан у Мотронина и Иван Искра на вершине Вовчей, отнявший взятый татарами ясырь под орельскими городками, и полковник Семен Палий с молодцами Переяславсксго полка под Белой Церковью за Гнилым Текичем[153].

Такие доводы подействовали наконец на запорожцев. Уже в мае месяце отряд запорожского войска ходил в помощь полякам против татарских загонов и на обратном пути получил от коронного гетмана Яблоновского проезжий лист через польские владения[154]. В июле месяце сам гетман Мазепа писал к великим государям, что запорожцы, как донес ему бывший в Запорожье священник из города Кобеляк, объявили свое намерение сделать нападение на турецкие городки по Днепру. По этому поводу Мазепа поспешил послать кошевому атаману Ивану Гусаку известие об отправлении малороссийского войска под город Кызыкермень «для разорения» турских крепостей и просил кошевого помогать ему собственными войсками или, по крайней мере, «не давать знать татарам о таковой посылке»[155]. Конечно, запорожцы приняли и ту и другую гетманскую просьбу с большой охотой, но зато в счет будущей своей услуги просили гетмана исходатайствовать у царских величеств денежное и хлебное жалованье для войска за два прошедших года[156].

Просьба запорожских казаков на этот раз была исполнена без замедления. Сентября 17-го дня по указу великих государей прибыл в Запорожскую Сечь стольник, воевода и полковник Афанасий Алексеевич Чубаров; с ним вместе прибыли конотопский сотник Федор Кандыба и арматный есаул Тимош Пиковец с особыми подарками на войсковой скарб и на Божию церковь от самого гетмана Мазепы. Стольник привез с собой червонные золотые, кармазинные и амбургские сукна, атласы, бархатные вершки, соболи, свинец и зелье (порох). Все это жалованье еще с прошлого года задержано было в городе Севске, но теперь благополучно доставлено было в Сечь и роздано по составленной у гетмана Мазепы росписи кошевому атаману, старшине и всему войску. Сентября 19-го дня у кошевого, Ивана Гусака, куренных атаманов и у всего войска низового собрана была большая рада. На ту раду кошевой вышел в кармазиновом, подбитом соболями кафтане и с камышиной, оправленной золотом и дорогими каменьями; куренные атаманы также все вырядились цветно и стройно. Перед началом рады пушкари стреляли из пушек, довбыши били в бубны и литавры[157]. На собранной таким образом раде все войско низовое постановило с крымским ханом и с турскими городками учиненное перемирие разорвать и в первых числах следующего месяца в турские городки с этой целью розмирное письмо послать. А для известия о таком решении великим государям определено было отправить куренного атамана Переяславского куреня Ивана Рубана и с ним от всякого куреня по одному человеку.

Обо всем этом донес гетману Мазепе стольник Афанасий Чубаров сентября 21-го дня со стану подле реки Соленой, отъехав 15 верст от Сечи[158]. Сам гетман поспешил известить о том великих государей, радуясь повороту чувств со стороны запорожского низового войска[159].

Независимо от донесения Афанасия Чубарова гетман Мазепа получил донесение от самого кошевого атамана. Кошевой атаман Гусак со всем низовым товариством сообщал гетману, что запорожское войско принимало в Кошу царского стольника и бывших с ним сотника Кандыбу и есаула Пиковца в полной посполитой раде. На той раде прочитана была с полным вниманием грамота царских помазанников Божиих, аки дар многоценный, и вслед за грамотой выслушан был лист гетманский. Державнейшие великие государи изволили явить свою монаршескую милость, прислали отправленное еще в прошлом году, но задержанное в городе Севске царское жалованье. Теперь это жалованье, по челобитью гетмана, добродея запорожского войска, благополучно дошло в Сечь и роздано всему как старшему, так и младшему товариству. И присылка этого жалованья оказалась как нельзя более кстати: вернувшись в прошлом году из похода под Перекоп на Сичу, запорожцы, рассудив, что им нечем содержаться, нашли нужным учинить с басурманами и с крымским ханом перемирие: «Что имели мы раньше запасов, то, ходячи под Перекоп в две дороги, съели, надеясь на монаршеские силы и на взятие Перекопа; но Голицын не только Нам, но и всему городовому войску, учинил великий жаль и слова монаршого не статчил, и мы никакого утешения из того витязства не получили; а вследствие того и перемирие (с басурманами) учинили. А что вельможность твоя, пишешь, почему мы о святей Тройце розмирья с крымским царством не учинили, то мы рады были бы учинить то розмирье, но, как раньше в первом нашем письме вам писали, так и теперь пишем, что по божьему попущению между нами вкинулось моровое поветрие, от чего мы ни одного товарища (казака) не могли задержать, да и до настоящего времени всех не можем на Кош собрать. За то, вельможность ваша, на меня гнева твоего не накладай. От нас же, войска запорожского, никому из городового товариства, как старому, так и молодому, кривды никакой не делается; находится ли кто на Кошу или остается одностайне на речках полевых. Как детям одного отца наше товариство городовым вашей вельможности товарищам; один одному, кривды ни на Днепре, ни на речках полевых не чинят. А мы, войско запорожское, как усердно и верно на вечное подданство пресветлейшим и державнейшим великим государям непрестанно служили, так и будем служить, а вельможность вашу, как добродея и рейментаря нашего иметь себе желаем. И так как мы не имеем другого отца и иного опекуна, кроме вельможности вашей, сияющего в качестве светлого дня для всей Малой России, то мы покорно просим вашу вельможность, чтобы вы на нас, запорожское низовое войско, имели ваше ласковое и веселое панское око. Смеем и теперь покорную нашу до вельможности вашей, добродея и рейментаря нашего, внести просьбу: изволь похлопотать для нас, войска запорожского, у великих государей, помазанников божиих, чтоб к нам и за настоящий год дошло монаршее их жалованье. А что до присяги гетмана Зиновия Хмельницкого и всего низового и городового войска, учиненной великому государю, блаженной памяти Алексею Михайловичу, отцу великих государей, то мы по той присяжной нашей присяге и теперь все войско запорожское низовое, общее с городовым, держимся и остаемся под счастливою рукою их царского пресветлаго величества и готовы одностайне исполнить все повеленное нам от великих помазанников божиих, лишь бы нас, войско запорожское низовое, их десница не забывала»[160].

Отпустив от себя царского стольника Афанасия Чубарова, запорожцы немедленно снарядили большое посольство в числе около 80 человек и отправили его сперва в город Батурин, а из Батурина велели ехать в Москву[161]. Во главе этого посольства были атаманы куреней Переяславского Иван Рубан и Крыловского Харько, называемый иначе Захарием; за ними следовали: есаул Леско Сила, писарь Яков Богун, атаман Ирклеевского куреня Цабидя, атаман Щербиновского куреня Губа[162].

Запорожские посланцы везли с собой два письма – одно к гетману Мазепе, другое к великим государям. В письме к Мазепе кошевой атаман Иван Гусак и все запорожское поспольство предупреждали гетмана о выезде из Сечи Ивана Рубана и атамана Харька с товарищами в Москву и просили его вельможность отпустить всех посланных к великим государям для получения на наступивший новый год[163] монаршеского жалованья с прибавкой сукнами и деньгами; кроме того, независимо от царского денежного жалованья, товариство добивалось получить от самого гетмана хлебные запасы, которых за целый год не было прислано. За присланные же деньги – тысячу червонцев на войсковой скарб, полтораста золотых на божью церковь, за подарок златоглавых риз, епитрахиля и сосудов церковных запорожцы били гетману челом и усердно его благодарили. Не довольствуясь этим, запорожцы покорно просили гетмана приказать «своим господским словом, чтобы в войско запорожское ватажники с запасом приходили», да чтобы в войсковой скарб денежный сбор от Переволочанского перевоза присылали. По ходатайству его вельможности и по милости великих государей войско запорожское пожаловано было Переволочанским перевозом, но только от того перевоза для войска никакой нет прибыли: на том перевозе ходят две липы (лодки) гетманского дозорцы Рутковского, одна липа сотника Полуяна да одна липа священника Василия, которые и берут себе всю от перевоза денежную прибыль. За все будущие милости гетмана войско обещает, когда сойдется снизу все товариство до Сечи, послать розмирный лист к турецким городчанам о святом Покрове и чинить с басурманами воинские промыслы. Относительно морового поветрия, бывшего в Запорожье, казаки писали, что теперь его нечего опасаться, так как оно уже совершенно прекратилось[164].

В таком же духе писало все запорожское низовое войско, кошевое, днепровое, низовое, будучее на полях, на полянках, на всех урочищах – днепровых и полевых, в Москву к великим государям. Пожелав пресветлым монархам доброго здравия, победы и одоления на всех врагов православной восточной церкви, войско извещало об отправке в Москву «знатных особ» Рубана и Харька с товарищами, било челом, приклонивши к стопам царским свои головы, о милостивом жалованье на наступивший год за верные свои службы и выражало полную готовность чинить, не дальше Покрова, розмир с басурманами[165].

Едва прибыли Иван Рубан и атаман Харько в город Батурин и едва гетман успел отправить в Москву гонца с запросом, пропустить ли ему из Сечи в столицу посольство от Коша[166], как запорожское низовое войско отправило к гетману Мазепе новых посланцев, атаманов Полтавского и Кушовского куреней с товарищами. Новое посольство выражало гетману большую благодарность за присланное им в Кош жалованье и борошно и просило немедленно дать знать в Сечь, будет или не будет война с басурманами. Гетман, получив такой запрос, поспешил ответить запорожцам, что лист их запросный он послал в Москву, но известия оттуда, за осенним беспутьем, подучит, вероятно, не так скоро; что с басурманами у русских война и раньше никогда не прекращалась, но как будет теперь он, гетман, того на письме сказать не может, так как всякие военные замыслы, как запорожцы сами хорошо то понимают, должны сохраняться в строгой тайне. Дав такой уклончивый ответ на запрос войска о войне противобасурманской, гетман Мазепа вслед за тем октября 17-го дня послал кошевому атаману Гусаку свой лист с известием, что по ходатайству его, гетмана, и по щедроте великих государей, запорожским казакам велено выдать годовое царское жалованье, которое будет прислано по первому зимнему пути в Батурин, а оттуда доставлено в Сечь. Но только гетману немало удивительно то, что запорожцы, пообещав разорвать мир с басурманами не дальше праздника Покрова, однако и до последнего времени этого не делают и никакой о том не подают вести. Ввиду этого гетман советует запорожцам непременно разорвать с басурманами перемирие, чтобы не навлечь на себя «монаршескую немилость, региментарскую нелюбовь и всего света неславу», и немедленно открыть с басурманами военный промысл[167].

Тем временем первые посланцы запорожского войска Иван Рубан и атаман Харько с товарищами, прибыв в Батурин, отправились, по указанию гетмана, в Конотоп и простояли там две недели. Гетман задержал их частью с той целью, чтобы пустить их в Москву не раньше зимы и тем устранить всякую возможность занесения в столицу морового поветрия; частью с тем, чтобы до отхода их в путь получить от государей указ, как с ними поступить. Но так как запорожские посланцы постоянно докучали гетману об отпуске их в Москву, то гетман «боясь, по его словам, привести их в отчаяние и горшее неповиновение и тем не посеять пререканий и плевельных речей, каковых в сие время нужно было особенно остерегаться», отпустил их в город Севск и сообщил о том севскому воеводе Леонтьеву, а потом донес и в Москву к государям; самим же запорожцам на семьдесят одного человека выдал подорожную и приказал доставлять им во всех городах, где нужно, 40 подвод без всякого замедления[168].

По получении извещения от гетмана Мазепы о выезде запорожских посланцев государи приказали отправить два указа, один в Севск на имя воеводы Леонтьева, другой в Калугу на имя воеводы Сухово-Кобылина. Воеводе Леонтьеву приказано было в случае приезда в город Севск запорожских посланцев принять их, постановить на добрых дворах, где пристойно, дать им пристава и тому приставу внушить иметь к ним привет, ласку и бережение и объявить им, чтобы они оставались в Севске впредь до царского указа. Жалованье им приказано было выдавать, применяясь к прежним примерам, из кабацких и таможенных доходов. А платье их, суконное, киндячные и кумачные кафтаны и сорочки, которые у них окажутся, перемыть и купить им по сорочке и по порткам из севских же доходов. Товары, седла, оружие, которые будут с ними, все описать, оставить в Севске и велеть сохранять в целости, чтобы все то не погнило, не было испорчено ржой или мышами. При отпуске из Севска также оставить их лошадей и кормить до возвращения посланцев из столицы. Из Севска их отпустить с приставом в Калугу не раньше, как за две недели до праздника Рождества Христова. Если же запорожцы начнут жаловаться на задержание их в городе Севске, то говорить им, что такое задержание произошло оттого, что в Запорожье в недавних месяцах и числах был мор и чтобы они не имели в том задержании никакого сомнительства, а также не обижались бы за распоряжение о платье, как, ввиду прилипчивости болезни, это делается во всех государствах. В Москву же они будут отпущены скоро и получат указ о том от великих государей. На такое распоряжение воевода Леонтьев отвечал государям, что на встречу запорожских посланцев он посылал майора Луцевина да стародубца Лихонина и от них узнал, что всех посланцев 71 человек и при них 82 лошади, что моровое поветрие было с весны в Запорожье небольшое и теперь совершенно там прекратилось; что платье, в котором они выехали из Запорожья, они побросали в Глухове и что кошевой атаман и все низовое войско после их отъезда хотели розмириться с басурманами. Приезжих поместили в ямской слободе, дали им приставом Дениса Лихонина и назначили содержание из остаточной от прошлого года наличной денежной казны на всех 71 казака по 26 алтын и 4 деньги на день, кроме того, на месяц по полусотни муки ржаной на человека, всем обще круп овсяных 2 чети, соли 3^1/2 пуда, применяясь к прежним дачам. Тут же им в приказной избе объявили, что они будут, ввиду морового поветрия, оставлены в Севске до зимнего пути и до морозов, после чего поедут в Калугу и из Калуги в столицу[169].

С такими же точно наставлениями послан был царский указ и воеводе Сухово-Кобылину в Калугу. По росписи, приложенной к указу, определено было выдавать Ивану Рубану по 3 алтына и по 3 деньги, вина по 3 чарки, меду и пива по 3 кружки; казакам семидесяти человекам по 10 денег, вина по 2 чарки, меду и пива по 2 кружки человеку на день[170].

Оба воеводы, севский и калужский, получив царские указы, исполнили их в точности. Севскому воеводе запорожские посланцы отвечали, что товаров у них никаких не имеется; что платья свои они еще в Глухове побросали, что о задержании своем в городе Севске они никакого сумнительства не имеют, лошадей своих они сдали на прокорм в Севский уезд, а седла и ружья отдали, по росписи, для склада в казенный амбар на присмотр осадному голове Гломаздину.

Пробыв до зимнего пути в городе Севске и потом получив 28 рублей, 13 алтын и 2 деньги да 20 ведер вина на прокорм в течение осьми дней в дороге, запорожские посланцы из Севска переехали в Калугу, а из Калуги прибыли в Москву[171].

По приезде в Москву запорожские посланцы получили содержание – на 71 рубль двуденежных хлебов, калачей столько ж, рыбы свежей мерзлой на 3 рубля, пол-осьмины круп, муки на 6 алтын и 4 деньги, по 3 воза дров на неделю, ценой 2 алтына и 2 деньги за воз, для топления палат и для варения кушанья, товарищам Ивана Рубана по 2 алтына и по 2 деньги человеку на день, а в тот день, когда были у руки великих государей, дано было корма с поденным вдвое, на отпуске же к прежнему в прибавку по 1 рублю, а всего с прежним по 5 рублей на человека, самому Рубану и его товарищу Фоме[172] приказано было на отпуске дать сукна английского по 5 аршин из казенного приказа[173].

Отпуская из Москвы запорожских посланцев, великие государи велели вручить им грамоту для передачи кошевому атаману с объявлением, что посланцы войска запорожского низового Иван Рубан и атаман Харько были допущены пред очи государей и что всему войску низовому посылается милостивое государево жалованье.

На отъезде из Москвы запорожские посланцы Иван Рубан с товарищами подали челобитную великим государям на том, что, будучи задержаны в течение шести недель в Севске, они «испроелися», потому что там им выдавалось царского жалованья всего лишь по одному литовскому чеху; кроме того, когда они были в Севске, у них пало 8 лошадей, да на выезде из города пало от голода 3 лошади. И потому казаки просят великих государей выдать им жалованье за «пропалых» лошадей да приказать вернуть им рухлядь из казны, отобранную у них в Севске. По той челобитной запорожских посланцев велено было государями послать грамоту севскому воеводе Леонтьеву с приказанием выдать атаманам по 7 денег, рядовым казакам по 4 деньги на день из кабацких и таможенных доходов; о лошадях же приказано было сделать розыск, а ружья и всякую казацкую рухлядь возвратить в целости и всех посланцев отпустить из Севска на Запорожье без задержания[174].

Таким образом, вернувшись вновь под власть московских государей и под регимент малороссийского гетмана, запорожские казаки открыли набеги на татарские и турецкие города и селения и в этом провели конец 1690 года. Так, в исходе ноября этого года запорожцы напали на Перекопской дороге, в урочище Стрелице, под предводительством ватага Максима на татарский отряд, провожавший ханскую казну и немецкий ясырь из Очакова до Крыма, пять человек татар из того отряда насмерть убили, а четырех живыми с собой взяли и в Москву отослали[175].

Глава 5

Появление в Запорожье Петрика и планы его об освобождении Малороссии и Запорожья от московского ига. Письмо гетмана Мазепы к запорожскому товариству по поводу бегства в Сечь Петрика. Брожение умов в Запорожье вследствие бегства туда из Гетманщины казаков и посполитых людей, питавших ненависть к Мазепе. Приезд царского посла в Сечь с жалованьем и недовольство запорожских казаков на Москву. Волнение в Сечи по поводу отправки гетманского посланника в Крым. Казнь казака Матвеевца кошевым атаманом Гусаком и ропот за то на него со стороны товариства. Удаление Петрика в Кызыкермень и из Кызыкерменя в Крым. Письмо Петрика к запорожскому войску. Договор Петрика с крымским ханом, извещение о том запорожцев и разделение их на два лагеря. Объявление Петрика гетманом Малороссии, выступление татар из Крыма к Каменному Затону и свидание их с запорожцами. Отношение кошевого атамана Гусака к Петрику и настроение казацкой массы в Запорожье

Начало 1691 года ознаменовалось для запорожских казаков появлением у них некоего Петрика, которой пришел в Сечь со смелыми задачами так или иначе спасти родину от самовластия гетмана Мазепы и от грозившей Малороссии опасности быть вконец подавленной со стороны Москвы. Это не был какой-нибудь проходимец, искавший приключений среди запорожского войска. Это была горячая голова, ясно сознававшая недуги своего отечества, твердо решившаяся взять на себя роль спасителя Украины и заодно с ней Запорожья и с этой целью удалившаяся в Сечь[176]. Запорожье еще сохранило некоторую независимость от Москвы, и потому через запорожцев можно было добиться полной независимости Украины, если только ясно представить им печальное положение дел на Украине, если свернуть казаков в сторону от Москвы и объявить последней открытую и решительную войну. Запорожцы, всегда мужественно стоявшие за свои вольности и староказацкие права, теперь, в такой решительный момент, могли встать поголовно, как один человек, и спасти Украину и Запорожье от страшной им Москвы, против которой они глухо боролись уже со времени гетмана Богдана Хмельницкого.

Появление Петрика на историческом поприще Запорожья и Малороссии произошло при следующих обстоятельствах. Петрик, называемый иначе Петром Ивановичем Иваненком или Петром Ивановичем Петричевским, был родом из Новосанджара Полтавского полка, занимал должность старшего канцеляриста при генеральной войсковой канцелярии, был женат на племяннице генерального писаря Василия Леонтьевича Кочубея по имени Ганна. Принадлежа к натурам живым, беспокойным, легко увлекающимся, но вместе с тем считающим себя призванными к великим делам и чрезвычайным подвигам, Петрик составил себе план отторгнуть, посредством Крыма и Турции, Малороссию от Великой России, сделать ее независимой от Москвы и открыть крымцам походы на города Российского государства. Своими действиями он хотел повторить действия гетмана Петра Дорошенка, несколько лет тому назад пытавшегося те же самые замыслы привести в исполнение. Обстоятельства поначалу благоприятствовали Петрику как в самой Украине, так и в Запорожье. Дело в том, что и предшественники гетмана Мазепы, и сам Мазепа раздачей земель чиновно-административному сословию Малороссии, закреплением за чиновным сословием людей простого звания, а также введением откупной системы, так называемой «оранды» шинков, сильно восстановили против себя и простой народ, и малороссийское казачество. Многие из украинских жителей, недовольные заведенными на родине порядками, стали бросать села, деревни и хутора и убегать на Запорожье, на вольные земли и воды. Прибыв на Запорожье, они говорили, что на Украине жить невозможно, что там завелись новые, из малороссийской же братии, паны, закрепостившие за собой множество народа; что там нельзя заниматься свободно промыслами и торговлей; что там, наконец, уже давно ничего нет малороссийского, а все повелось панское.

Этим недовольством малороссийского народа, а чрез него и запорожцев, и решился воспользоваться Петрик для своих целей. В январе месяце 1691 года, после праздника Святого Крещения, приехали из Москвы в Батурин особые нарочные с царским жалованьем гетману и всей малороссийской генеральной старшине посланцы. Гетман, получив привезенное жалованье, некоторым из полковников, бывшим на ту пору в Батурине, лично вручил их часть, а некоторым, не случившимся в гетманской столице в тот час, отправил собственными посланцами. Между неприехавшими был полтавский полковник Федор Жученко. К Жученку послан был на всеедной неделе старший канцелярист Петрик Иваненко. Передав жалованье по принадлежности и получив от полковника благодарственный гетману Мазепе «респонс», Петрик из Полтавы уехал в Новосанджар, будто бы с тем, чтобы навестить там своих родных. Выехав из Новосанджара уже Великим постом, Петрик, неизвестно для каких целей, перебрался за реку Воркслу в поле; там он оставил, под скирдой сена, свои сани и, сев на коня, в сопровождении своих слуг, направился Днепром по льду и скоро прибыл в Запорожскую Сечь[177].

Прибыв в Сечь, Петрик объявил казакам, что он ушел из Украины на Запорожье единственно вследствие изменившихся к нему чувств Мазепы: «Гетман стал к нему быть недобр, оттого он и покинул его»[178]. Сидя в Сечи, Петрик первое время, однако, ни о чем другом, по-видимому, не думал, кроме своих семейных дел. Так, из Сечи он написал в это время два письма – одно к дяде своей жены, генеральному писарю Василию Кочубею, другое к самой жене Ганне. В письме к Кочубею он говорил, что бежал на Сечь от злой жены своей, посягавшей на его собственную жизнь; а в письме к жене писал, что, не называя ее «непристойных и злотворных» поступков, он предоставляет ей жить, богатеть и прохлаждаться без своего мужа, а для него просит прислать зеленый кафтан, один котел, треног да ременное путо; хлопство же оставить в целости, как было[179].

Гетман Мазепа, узнав о бегстве Петрика в Сечь, написал в Кош письмо с известием о покраже Петриком из генеральной канцелярии каких-то бумаг, с увещанием запорожцев отстать от Петрика и с требованием прислать беглеца в Батурин. Петрик, разведав о предписании гетмана, стал ходить по куреням, бить челом казакам и просить их не выдавать его гетману. Казаки то обнадеживали его, то говорили, что беглеца надо выдать гетману. Собрана была рада, и на раде поставили вопрос, как быть с Петриком. Тут также одни высказались, что Петрика нужно выдать гетману, а другие, напротив того, возражали, что этого не следует делать. В числе последних был и сам кошевой атаман Иван Гусак, который говорил в том духе, что если выдать одного Петрика, то это значит лишиться на будущее время всех, имеющих приходить в Сечь: в Сечи спокон веков ведется такой обычай, что там всем вольный приход. После долгих споров последняя партия взяла верх, и Петрик остался в Сечи. Ловкость, находчивость, знание канцелярского дела были причиной того, что скоро после этого Петрик приобрел доверие казаков и сделан был писарем запорожского войска.

Настроение, охватившее в это время массу запорожского войска, как нельзя более соответствовало планам Петрика. Это настроение выразилось нескрываемым негодованием против гетмана Мазепы, и виновниками того были малороссийские казаки и посполитые люди, оставившие Гетманщину и ушедшие в Запорожье. Подавляемые самовластием гетмана, возмущаемые произвольной раздачей с его стороны различным своим «похлебцам» людей и маетностей и увеличением податей и налогов, недовольные стеснительными мерами в отношении продажи в городах спиртных напитков, негодующие на гетмана за стремление его создать в Малороссии дворянское сословие, за введение ненавистной панщины, за постоянные сношения его с Москвой и за запрещение свободных сношений Малороссии с Запорожьем, малороссияне открыто выказывали свою ненависть к гетманским порядкам и, не стесняемые никем в Запорожье, дали толчок здесь к народному брожению. Беспокойное настроение запорожской массы не замедлило сказаться весьма скоро.

В начале февраля месяца 1691 года приехал в Сечь стольник Афанасий Чубаров, подьячий Вонифатий Парфентьев и гетманские посланцы Глуховец и Харевич с царским жалованьем в 500 червонцев, несколько штук соболей и сукон, 500 бочек муки и собранных с Переволочанского перевоза 5000 золотых[180]. Приняв царские дары, запорожцы стали негодовать на то, что жалованья прислано им мало; один из куренных атаманов, взяв соболя, бросил их на землю и закричал: «Это жалованье не в жалованье! Служим мы долго, а кроме этого ничего больше не выслужили! Такие соболи мы и прежде видали! Пришли к нам москали, велят нам с турком воевать, а сами с ними мирятся». Другие казаки в тон куренному атаману кричали так: «Если так, то надобно старших москалей побить или в Чертомлык посажать, остальных в городки отдать. Соболи присланы только четырем, а надобно присылать нам всем, как донским казакам присылают. Велико жалованье прислали 500 червонцев. Нам надо присылать по 5000»[181].

Едва успели отъехать из Запорожья царские посланцы, как в Сечь явился от Ивана Мазепы посланец Пантелеймон Радич. Радич послан был с гетманскими листами собственно в Крым с скрытой целью, как кажется, предупредить хана насчет замыслов Петрика, но с видимой – размена христианско-мусульманских пленных. Поездка Радича в Крым, вследствие неизвестности запорожцам настоящей цели ее, возбудила у них подозрение. Поэтому, когда Радич с товарищами прибыл в Сечь и, явившись на войсковой совет, подал там кошевому атаману гетманское письмо, то запорожцы, выражая негодование по адресу Мазепы, стали кричать: «Недавно гетман зневолил (нас) своими письмами с ордою розмириться, а теперь вас посылает в Крым, видимо о нас торгуясь». Когда же Радич обратился к казакам с приличным на такой крик выговором, то казаки едва не прибили посланца и его спутников поленьями. Потом, собирая ежедневные рады, они хотели было вернуть посланца назад, не допустив его до Крыма. И только после многих крамол, собравшись на новую раду февраля 17-го дня, постановили отпустить Радича к Кызыкерменю, причем нашли нужным послать вместе с ним собственного толмача с реестром забранных татарами в полон казаков[182].

В тот же день, то есть февраля 17-го числа, кошевой атаман Иван Гусак написал письмо гетману Мазепе, в котором прежде всего просил прислать недополученное войском за прошлый год жалованье и дать известие относительно времени похода царских войск против неприятелей; затем упрекал его за гадячских мещан, являвшихся сперва в Сечь, а потом в город Батурин «для закупления» Переволочанского перевоза; укорял за город Келеберду, куда запорожцы, благодаря распоряжению гетмана, не имели свободного права присылать на зимовлю своего «войскового арматного стада»; негодовал за раздачу на Украине маетностей знатным товарищам запорожского войска, требовал дать пристанища тем из казаков, которые, уйдя из Малороссии в Запорожье, много трудились на военном поле, а потом пожелали для отдохновения вернуться на родину; домогался присылки для низового войска, кроме 500 бочек муки, отрубей из всех мельниц полтавского полка; упрекал гетмана за то, что он дозволяет ходить двум парам лип (лодок) на Переволочанском перевозе на сотника и священника Переволочны, наконец, выставлял на вид то, что гетман только на словах, а не на самом деле показывает запорожскому войску свою ласку и приязнь[183].

Еще не пришел ответ от гетмана запорожцам на такое письмо, как в Сечи произошло обстоятельство, взволновавшее все курени: это казнь кошевым атаманом Иваном Гусаком казака Матвеевца[184].

Об этом событии передает очевидец Емельян Доброскок так. Это было в четверг на второй неделе Великого поста. В Деревянкинском курене был казак Матвеевец, в попойке веселый товарищ, на войне удатливый казак, много раз бывавший ватагом, не раз бравший в полон татар, доставлявший их в Москву и чрез все то стяжавший себе уважение от всех своих «куринчиков». Будучи однажды в Москве, Матвеевец виделся там с людьми имеретинского («милитинскаго») царя, которые приглашали его, когда он вернется в Сечь, набрать возможно большее число товариства и идти к пределам имеретинской земли для покорения людей, не подчинявшихся имеретинскому царю, за что и ему самому, и его дружине обещалась большая награда и добыча как лично от царя, так и от войны с неприятелями. Для верности дела одни из людей царя, черкешанин, даже заключил договор с Матвеевцем. Вернувшись из Москвы в Сечь, Матвеевец получил от черкешанина «картку», в которой ему напоминали о его обещании послужить и показать радение имеретинскому царю. Тогда Матвеевец «прюхотил» многих товарищей, составил себе план похода и решил идти челнами сперва по Днепру, из Днепра рекой Конкой до вершины ее, от Конки, перевезя челны через поле на лошадях, до реки Кальмиуса; затем до Кальмиусу[185] снова в челнах до Азовского моря и, наконец, Азовским морем до самой земли имеретинского царя. Сообразив весь этот путь, Матвеевец стал просить кошевого о двух морских судах, какие минувшей осенью взяты были кошевым атаманом с низовым войском на Днепре у неприятелей после розмирья с ними. Кошевой атаман Гусак отвечал на тот раз Матвеевцу отказом, но пообещал ему исполнить его просьбу спустя некоторое время. Прошла зима; пошли весенние воды. Тогда велено было все суда, стоявшие ниже Сечи для защиты от турецких городов, взять под охрану. Матвеевец, видя, что его желание не исполняют, очень опечалился и, заметив один, стоявший под Сечью, дубовый челн, направил к нему своих товарищей, убогих «харпаков», изъявивших согласие ехать с ним в дорогу, чтобы они взяли тот челн и увезли его в дальние от Сечи места. Но кошевой атаман Иван Гусак, узнав о том, потребовал к себе Матвеевца для допроса. Матвеевец пошел к кошевому не один, а взял с собой товарищей, куренного атамана Москальца, знатного товарища Остапца и около двух десятков простых казаков. Придя к кошевому, он стал спрашивать, зачем его звал кошевой к себе. Кошевой с гневом напал на Матвеевца за то, что он, без позволения, забирает челны и уходит из Сечи в неведомый путь. Матвеевец стал отговариваться, и кошевой, выйдя из себя, ударил его по щеке. Не стерпев обиды, Матвеевец схватил кошевого за грудь и стал с ним драться. За кошевого вступились куренные атаманы, за Матвеевца – его товарищи. Но сторона Матвеевца была перебита и перевязана. Матвеевца и его товарищей обвинили в бунте; троих бунтовщиков, самого Матвеевца, Москальца и Остапца, сковали железными ланцюгами, но товарищи Матвеевца разбрелись, Москалец ушел; остались только двое – сам Матвеевец и Остапец. В пятницу второй недели Великого поста кошевой Гусак собрал раду, на раде изложил преступление Матвеевца и спросил, какого наказания достоин он. Бывшее на ту пору низовое товариство и куренные атаманы на такой спрос кошевого ответили, что Матвеевец и его товарищ достойны смертной казни. Тогда решено было осужденных казнить немедленно. Палач, татарский невольник, Матвеевцу немедленно отнял голову, и казненный того же дня был погребен на месте казни; но с Остапцом случилось удивительное чудо: несколько раз татарин ударил его по шее, но никак не мог отрубить ему головы: так и остался он недорезанным. Тогда товарищи взяли его на излечение и стали заживлять его раны. После этого войско запорожское стало негодовать и «похваляться на зомсту» (месть) на кошевого Гусака за то, что он, не дождавшись казаков, ходивших на днепровые луга и в другие места ради рыбной добычи, казнил всеобщего любимца, казака Матвеевца. Особенное неудовольствие высказывали на кошевого те триста человек казаков, которые занимались ловлей осетров в днепровских порогах, они «чинили великое пререкание» на кошевого за то, что он такого человека, как Матвеевец, много раз бывшего в военных промыслах, осудил не по обычаю и поведению запорожского войска. Казаки находили, что Гусак казнил Матвеевца из зависти, боясь, чтобы войско не избрало его своим кошевым[186].

Гетман Мазепа о происшествии, бывшем в Сечи, донес царям особым листом, в котором высказывал свое негодование по адресу кошевого, называя казнь казаков варварским поступком со стороны Ивана Гусака: «Такого скорого и сурового каранья на Запорожье от бывших атаманов кошевых над проступками не бывало, знати (знать) то сей атаман Иван Гусак взял межи войском низовым силу, что так поступити важился»[187].

Самим запорожцам гетман Мазепа в это время отправил обширный лист в виде ответа на посланное ими марта 17-го дня укоризненное письмо. На запрос запорожцев о времени похода царских войск против неприятелей гетман отвечал, что на подобный вопрос он вовсе ничего не может отвечать, потому что разглашать о том преждевременно нельзя, чтобы не дать неприятелю времени собрать собственных для отпора сил; когда же окажется надобность в походе, то запорожское войско будет о том извещено царским указом и гетманским универсалом и за свои подвиги против басурман получит монаршескую милость и гетманское доброжелательство. О гадячских мещанах, хлопотавших «о закуплений» Переволочанского перевоза, гетман заявляет, что те люди много причинили ему неприятностей, досад и «ругательных слов», и потому гетман сам приносит на них жалобу в Кош. По поводу запрета присылки в Келеберду на зимовлю «войскового арматного стада» гетман отвечает, что он никогда в том войску никаких препон не делал и никаких пожитков с Келеберды себе не присваивал, и если запорожцы не всегда встречали там радушный прием от местного сотника, то причиной тому они же сами: приезжая туда на зимовлю, они держат себя там слишком надменно («всякий из них высоким себя чинит там») и много себе позволяют, причиняя людям немало кривды и неприятностей. Нужно, чтобы Кош, отправляя казаков из Запорожья в малороссийские города для отдохновения, посылал с ними, для удержания их от самовольства, старших «крепостью умоцованных» и чтобы те казаки располагались на жительство к своим родным и знакомым и не причиняли никаких неприятностей бедным людям. Что касается требований со стороны запорожского войска присылки ото всех мельниц полтавского полка отрубей, то об этом не было никаких распоряжений ни от прежних гетманов, ни от предшествовавших государей и потому в войско как посылалось, так и теперь посылается 500 бочек муки разом, не считая того, что дается по частям («на раздробь») всем запорожским казакам; приезжающим к гетману и уезжающим от него. Из перевозных же доходов гетман ни единого шеляга на себя не берет и все, что получается, отправляет в войско запорожское, исключая того, что зарабатывают перевозом две пары лип на Божьей церкви и на сотника в Переволочне, но и это установлено еще прежними гетманами, до уряда самого Мазепы. А что до раздачи заслуженным лицам из запорожского войска разных маетностей на Украине, будто бы «для похлебства делающейся», то и это неправда: еще со времени гетмана Богдана Хмельницкого и до Мазепиного уряда в малороссийских городах всегда значные и заслуженные добрые молодцы войска запорожского, не только на старшинстве бывшие, но и рядовые товарищи, кто того был достоин, «заживали», с царской и войсковой ласки, разные маетности, и теперь делается то же самое, нового же ровно ничего, и раздача таких маетностей никакого убытка войску запорожскому не причиняет. О внимании же и приязни гетманской к запорожскому войску всем известно: гетман никогда никого из запорожских товарищей не отпускал от себя без подарков деньгами и сукнами и всегда старался у великих государей о прибавке войску запорожскому милостивого царского жалованья и теперь будет стараться о том же, лишь бы только запорожское войско, согласно своей присяге, верно служило монархам, не верило никаким клеветникам, которые вносят раскол и ссору между товариством низовым и гетманом и причиняют беды державе великих государей и вред отчизне Малой России[188].

Нельзя не заметить того снисходительного и заискивающего тона, в каком написано к запорожцам гетманское письмо. Оно и понятно: бегство в Запорожье Петрика, недовольства, отовсюду раздававшиеся на гетмана в Малороссии, волнения в самом Запорожье сильно беспокоили Мазепу, и ему нужно было так или иначе успокоить запорожцев, а для этого следовало обратить их внимание на другую сторону. Гетман от имени великих государей послал представление кошевому атаману Гусаку оставить всякие раздоры и чинить промысл против врагов святого креста, для чего им дозволялось взять старые челны на реке Самаре у Новобогородицкого городка.

Но этот призыв не произвел должного действия на запорожский Кош. Против крымцев в это время действовали только так называемые охотницкие казаки. Руководимые каким-то сотником Юском да фастовским полковником Семеном Палием, они напали в начале весны на урочище Пересыпи, за Очаковом, на возвращавшихся «с немецкой войны до Крыма» татар, шедших под начальством двух султанов – Девлет-Гирея и Батырь-Гирея. В этой стычке запорожцы многих неприятелей в плен забрали, многих покололи, немало добычи захватили и одного языка гетману Мазепе отослали, которого гетман, в свою очередь, отправил в Москву[189].

Сам вельможный Кош ответил гетману только в начале месяца мая. Для того отправлен был в город Батурин сечевой казак Федор Лях с обширным от всех запорожцев письмом. И тон, и содержание письма показывают, что запорожцы вовсе не думали смиряться перед гетманом и что они по-прежнему считали себя обиженными им. Прежде всего они потребовали от гетмана выдачи им пожалованных от государей челнов и необходимого количества для починки их железа и смолы, а потом разразились укоризнами на гетмана за построение Новобогородицкого городка, за утайку восьми тысяч «перевозных грошей» от Переволочанского перевоза, за недоставку муки с мельниц Полтавского полка, за недозволение проживать запорожцам вместе с их арматными конями в Келеберде, за допущение гетманским посланцем Пантелеймоном Радичем, ездившим в Крым для размена пленных, захвата на реках Миусе, Кальмиусе и Берде запорожских рыбных и соляных промышленников в басурманскую неволю, когда, вследствие пущенного Радичем преждевременного слуха о имеющем быть мире между Украиной и Крымом, те промышленники слишком далеко углубились в татарские урочища и были полонены басурманами.

Многочисленные тайные агенты, которыми Мазепа наводнял Запорожье, поспешили отправить ему важные вести из Сечи и объяснить настоящее в ней положение дел. По словам таких агентов, в числе коих был какой-то «законник», запорожцы, после двухдневной рады, тайно отправили от себя двух куренных атаманов с товариством в Крым, с целью замириться с ханом, к тому подбивал их «проклятый» Петрик, который советовал запорожцам идти войной на Украину и, оставляя в ней в покое посполитых людей, истребить всех панов да сердюков, захвативших на Украине маетности, и поставить гетмана «с своей руки»[190].

При всем том гетман старался держаться с запорожцами на мирной ноге. Он приказал воеводе Новобогородицкого городка передать запорожцам пожалованные им лодки, а от себя послал в Сечь четыре воза «гнучого» железа, 10 бочек смолы для поправки челнов; кроме того, на сооружение сечевой церкви пожертвовал сто золотых грошей, 12 бочек разного борошна, 10 полтей и 10 сал[191]. Что до обвинений, высказанных ему Кошем, то на них гетман отвечает по пунктам. Город Новобогородицкий построен не по гетманской воле, а по воле самих государей, и жаловаться на это дело, столь спасительное для всех христиан в борьбе с басурманами, нет никакого резона, скорее запорожцы могли бы быть недовольными за построение турками днепровских городов Шагингирей и Кызыкермень, закрывших казакам выход на Черное море, нежели на сооружение Новобогородицка, возведенного не для утеснения запорожских вольностей, а для отражения басурманских на Запорожье и на Украину постоянных набегов. Недоплата перевозных денег от Переволочны – простое со стороны запорожцев недоразумение: запорожцам посланы деньги все сполна, и если бы было доказано обратное, то за утайку тех денег дозорца гетманский Иван Рутковский будет лишен жизни. Хлебные запасы, в количестве 500 бочек муки, также все сполна отправлены в Запорожскую Сечь, сверх этого гетман немало роздал запасов хлеба частью отдельным лицам низового товариства, частью полевым ватажникам, частью тем «заслуженным, которые, находясь в войске в нищете и убожестве, в городах проживали. Келеберда как была, так и осталась на положении всех городов Полтавского полка: гетман из нее ничего себе не берет, но ставить ли там одних коней арматных, а товариства не ставить – об этом не было и речи, потому что все города войсковым становищам подлежат. А что до захвата промышленных людей на Миусе и Кальмиусе в басурманскую неволю через преждевременное оглашение гетманским посланцем Радичем о имеющем быть мире между русскими и крымцами, то в том гетманский посланец не виноват нисколько, и кто пустил такую поголоску о мире и тем причинил шкоду бедным людям, не взявшим чрез то мер предосторожности и ушедшим далеко от своих пределов, за то пусть сам Господь Бог отомстит ему на его голове[192]. Пантелеймон Радич, посланный в Крым и в другие крымские «басурманской владзы края о свободе невольничей», не выполнил своего поручения вследствие перемены бывшего хана и султанов на новых и вернулся назад из Крыма с одним знатным татарином, которому дано было поручение всех бывших в малороссийских и великороссийских городах пленных татар зареестровать и доставить о том ведомость новому хану в Крым. Опасаясь некоторых «неуважных людей» из запорожского войска, Радич, по собственной воле, нашел нужным в Запорожскую Сечь вовсе не заезжать, а от Кызыкерменя прямо к Переволочне пробраться. Сделал это он отнюдь не сообразуясь с волей гетмана, а по собственному желанию. Находясь в Крыму, Радич слыхал, что крымцы очень склонны заключить с русскими государями мир, но русские государи на тот мир, без согласия соседних государей, особенно польского короля, не согласны, и потому запорожцам следует держаться того же положения в отношении крымских татар[193].

О своих сношениях с Кошем гетман сообщил в Москву, причем присовокупил к тому известие о бегстве «здрайцы» Петрика в Запорожье и «о перейме превратного его злоумия письма», писанного из Сечи в Малороссию к какому-то канцеляристу[194].

В одно время с тем, как велась официальная переписка между Кошем и гетманом, шла тайная «через певных и секретных гетманских посланцев» переписка между гетманом же и кошевым атаманом. Гетман, соблюдая строгую тайну, извещал Ивана Гусака о скорой и непременной войне России с Крымом и советовал кошевому ввиду того собрать запорожское войско «укупу» на Коше. Не имея оснований не верить гетману, Гусак собрал все войско до Коша и ждал с нетерпением, когда гетман объявит о походе во всеобщее сведение. Но так как проходили дни за днями, и гетман не объявлял никакого похода, то кошевой очутился в весьма затруднительном положении и с трудом мог удерживать на Кошу войско, которое, получая ничтожное жалованье и не имея никакой добычи, стало уходить к польскому королю на службу. Положение кошевого сделалось еще более затруднительным оттого, что он в это же время должен был ладить с крымским ханом. Пользуясь печальным случаем захвата басурманами на какой-то реке, вместе с челном, казака Искры и желая вызволить несчастного пленника из неволи, кошевой атаман Гусак, сообща с добрыми молодцами, отправил в Крым несколько человек товариства с видимой целью заключить перемирие с Крымом, с действительной проведать о том, что делают в Крыму басурмане и сколько осталось их дома. Пребывая с гетманом в прежней дружбе, кошевой с возвращением в Сечь из Крыма посланного товариства немедленно известил о том гетмана, а пока наипокорно просил его сообщить секретным способом через щирых людей своих, как ему, кошевому, поступать с войском: если военного дела совсем не будет, тогда нечего войска и на Кошу держать, а нужно отпустить его на добычи, потому что до сих пор (до 5-го числа июля месяца) ни казаки, ни чумаки, согласно гетманскому указу, не имеют позволения оставить Запорожской Сечи и идти в города на промыслы[195].

Каков пришел от гетмана Мазепы на запрос кошевого атамана ответ – неизвестно, но в конце того же июля месяца Мазепа отправил к царям грамоту о запорожском казаке Куленке с его товарищами, которые «во время сражения с калгой-султаном взяли одного языка», а в начале августа месяца сам получил тревожные вести о настроении запорожского войска. Августа 13-го числа Мазепа послал из Батурина в Переволочну своего чедядника к дозорце Ивану Рутковскому с приказанием достать в Днепре живого осетра и, «осоливши его добре», доставить его, как можно скорее, в город Батурин, куда гетман «на сей час сподевается к себе гостя вдячного из Москвы».

Пользуясь таким случаем, дозорца Рутковский послал гетману Мазепе весть о делах и настроении запорожского войска. Жил за порогами Днепра, писал Рутковский, один «врельский»[196] человек. Понимая письмо, он находился при Божьей церкви; но потом, оставивши Запорожскую Сечь, вернулся к себе и от преданных гетману лиц, его гетманской особе слишком известных с некоторых пор, рассказал о «злостях и шаленстве» Петрика, убежавшего на Сечь[197]. Петрик «прибирает» к себе кошевого с товариством, в особенности казаков того куреня, в котором сам живет, и подбивает их идти войной на Русь (то есть Малороссию), пользуясь «теперешним миром». «Я, говорит он, пане кошовый, горло свое ставлю, и велю мене на составы порубати, коли тобе вся Украина, почавши от самой Полтавы, не поклонится; тилко хоть шесть тысячей озми (возьми) орди (орды) да пойдем в городи: мене пошли вперед с килко сот коими в Полтавщину, – я знаток, з якого конца зачати, да и дедусь мой не буде спати за свою зневагу, що его зкинули с полковництва, а гетман зараз на Москву утечет, бо там его вся душа, а тут тилко тень его, войску запорозкому; одни скарби(ы) в Польшу сестре отвез, а теперь на Москву другие почав возити, та и сам туди ж к чорту покрутится, одно (лишь только) с татарами перейдемо Днепр. Як був гетман на Москве, так рок (рек), щоб такий город посеред Сечи поставити, як на Самаре побудовав». В другой раз тот же Петрик в разговоре с кошевым атаманом говорил так: «Пане кошовый, не помогут (разве не помогут) нам братя наше, которих сердюки – арендаре да тие дуки (богачи), що им царе (цари) маетности понадавали, мало живих (вых) не идят (едят), едва почуют, що ты з войском рушишся з Сечи, то сами оны (они) тих чортув панув подавят, а мы же прийдемо на готовый лад, да и коло (около) самого гетмана есть там добрие люди, которых лепше (лучше) послухают, нежели его самого, не знаючи допустят утекати з Москви, и так ему мало одного часу од них не склалося лихо». На такие речи Петрика кошевой атаман Гусак различно отвечал ему, смотря по собственному настроению: коли был трезв, то журил Петрика и говорил ему так: «Покинь, Петре, не брыдь ледачого»; да и от стариков ему за такие речи доставалось в бороду. А когда кошевой был пьян, то и сам много ледачого говорил, и на тот час «стачечные и зичливые» казаки принуждены были по необходимости молчать[198].

Посылая в Батурин такую весть, дозорца Рутковский просил гетмана отнюдь не открывать там имен тех «особ, которые суть зичливые в Сечи вельможности гетманской», потому что раньше того, когда кто-то из Батурина в Сечь сообщил о пересылке от какой-то особы для гетмана цидулки, то ту особу едва казаки не убили, и она «выкрутилась только чернецством да священством», то есть через монахов да священников.

Но гетман Мазепа, помимо дозорцы Рутковского, получал вести и от своего казака Сидора Горбаченка. Сидор Горбаченко прислал в Переволочну «цидулку» с какой-то загадочной формулой: «Тот писал – хто читав, а где скрыто – мало хто ведает» и, по-видимому, давал ответ Мазепе по поводу его требования о выдаче «запорожца» (конечно, Петрика), которого казаки не желали выдавать гетману.

Запорожцы, ничего того не подозревая, показывали свое расположение гетману Мазепе и обращались к нему с просьбами о даровании им разных милостей. Так, осенью того же 1691 года от кошевого атамана Ивана Гусака и всего запорожского низового войска отправлены были в город Батурин два куренных атамана Ничипор да Яков с писарем, есаулом и с товарищами на 60 конях для поездки в Москву за получением там годового войску запорожскому жалованья. Гетман беспрепятственно пропустил из Батурина в столицу запорожское посольство в полном его составе и получил за то благодарность от всего низового войска. Выражая свою признательность за возможность войсковым посланцам «обачить монаршеские очи», запорожцы вслед за тем отправили к самому гетману двух казаков Петра Гука и Ваську Переяславского куреня с новой благодарностью за присланное белое железо для церкви и напоминали Мазепе о его обещании прислать для сечевой церкви «наместных» образов, белого железа на две «бани», то есть на два купола («железа того было 600 и 3 аркуши»), и на другие церковные потребы, а также доставить кресты, невод и за прошлый и настоящий год запасы. «И то вельможности вашей сообщаем, что в грошах великий барзо стался брак, так что за чехи ни в коем случае нельзя купить борошна: эти чехи находят гладкими и потому негодными. Мы же их не куем, и откуда они приходят, туда и отходят. Теперь же от приходящих к нам из Украины людей пущена, ради их наживы, такая молва, что как арендари, так и полковники принимают деньги только на выбор, а ватажане, понадавав нам чехов то за рыбу, то за иную добычь, потом за борошно вновь не хотят брать. У нас ходит монета, подобная той, какая ходит на Руси (то есть в Малороссии), и мы иной не имеем монеты – ни талеров, ни червонных золотых. Через это ватажане с Руси (Малороссии) перестали ходить к нам, и мы не знаем, сделано ли то по рейментарскому указу, или сталось то без рейментарского указа». Об этом кошевой Иван Гусак просил гетмана дать свой ответ войску, а пока благодарил его вельможность за какой-то «подаруночек» и извещал о том, что султан с ордой, лишь только станет Днепр, имеет намерение вторгнуться за Днепр[199].

Запорожское посольство выехало из Сечи сентября 22-го дня с извинительным листом от всего низового войска к пресветлейшим державнейшим великим государям за то, что войско без указа и маестаты великих монархов с басурманами перемирие заключили: то сделано было ради нужды, бедности и убожества запорожцев. А теперь, согласно указу великих монархов, запорожцы готовы за православную веру кровь свою проливать и за государево величество жизнью своей жертвовать[200].

Так прошла осень и настала зима. Запорожские казаки, отвлеченные на время мелкими походами против татар, с наступлением зимы вернулись к своим куреням и зимовникам, и тут снова вышло на сцену дело бывшего малороссийского войскового канцеляриста Петрика: Петрик, теперь уже не скрывая своих планов и намерений, начал открыто делиться своими мыслями с передовыми казаками запорожского товариства и старался, так или иначе, поднять все войско против Москвы и ненавистного малороссийскому народу гетмана Мазепы. Слова Петрика подхватывались тайными агентами гетмана Мазепы, находившимися в Сечи, передавались его дозорце Рутковскому в Переволочну и из Переволочны доносились в Батурин. Рутковский, извещая гетмана о затеях Петрика, прибавлял, что, по собранным из достоверных источников сведениям, под гетмана подкапывается генеральный писарь малороссийского войска Василий Кочубей, имеющий виды на гетманскую булаву. Этот Кочубей для того и Петрика в Сечь послал: «Знаю, что гетман не будет жив, говорил наедине одному полтавцу Петрик, от моего пана писаря: писарь хотел, усмотри время, его заколоть, и я живу каждый день, ожидая о том ведомости»[201].

Не дождавшись, однако, вести от Кочубея и не встретив полного и решительного сочувствия от запорожских казаков, Петрик внезапно и тайно от всех, кроме самого кошевого атамана Гусака, ушел после Егорьева дня из Сечи в турецкий город Кызыкермень; за ним последовало около 60 человек запорожских казаков, и в числе их казак Василий Бузский. Целью поездки Петрика в Кызыкермень было поднять татар против Москвы за освобождение Украины, так как в Запорожье он нашел недостаточное число сочувствующих его предприятию людей.

Прибыв благополучно в Кызыкермень, Петрик спустя неделю написал оттуда запорожцам письмо. В том письме он просил прощения у товариства за то, что ушел из Сечи без ведома войска, благодарил за хлеб, за соль и за избрание его в войсковые писаря, а после всего того изложил низовому войску весь свой план, ради которого он оставил Украину, бежал в Запорожье и из Запорожья ушел в Кызыкермень: «Часто многим из вас говорил я, в каком опасении от разных неприятелей пребывает наш малороссийский край и до какого приходит упадка, благодаря ненавистным владетелям; и говорил, чтоб вы промыслили об этом усердно; но так как никто не хотел приняться за дело, то я стал за войско запорожское и за весь малороссийский народ, для чего вошел в государство крымское; когда предки наши жили с этим государством в союзе, то никто нам не смеялся, а теперь все вы, добрые молодцы, будете довольны договором, который я заключу с Крымом»[202].

Запорожские казаки, получив Петриково письмо, собрались на раду и на ней стали говорить, что Петрик неспроста ушел в Крым и что про то, вероятно, знает кошевой атаман. Кошевого атамана стали «истязать» (допрашивать), но он клялся, что о замыслах Петрика не знает ничего. По прочтении Петрикова письма между запорожцами произошел разлад, одни, главным образом старшина, отвергали предложение Петрика войти в союз с крымцами; другие, большей частью чернь или сирома, объявляли, что они готовы войти с ним и с крымцами в союз и идти походом на государевы украинные города. Рада окончилась тем, что кошевой атаман Иван Гусак написал Петрику письмо и в том письме спрашивал его, кто послал его из Малороссии в Запорожье и имеет ли он от человека, который его послал, какие-нибудь листы и если имеет, то кому писаны те листы[203].

Сам Петрик между тем из Кызыкерменя переехал в Крым. Явившись в Крым, он обратился за содействием в своих планах к крымским мурзам; но мурзы, за исключением немногих лиц, отнеслись к предложению Петрика слишком легко и устроили для него самое лучшее, чего он особенно желал, – свидание с ханом наедине. Представ пред ханским лицом, Петрик сразу ему объявил, что он прислан в качестве доверенного лица от всего войска запорожских казаков с предложением заключить общий союз для совместного похода под города московского царя. Кроме Запорожья хан может вполне надеяться и на всю Украину, горевшую ненавистью против Москвы за введение ею порядков, ненавистных жителям всех малороссийских городов. Счастье неожиданно помогло просителю: в это время к Петрику с Украины пришли какие-то четыре казака, и находчивый писарь уверил хана, что то прибыли полномочные малороссийские люди просить у крымцев помощи против москалей. Хану такая просьба вполне по сердцу пришлась: перед этим он вел с Москвой переговор о том, чтобы заключить обоюдный мир, но так как условия, предложенные Москвой, не понравились ему, то он только ждал случая, чтобы отомстить Москве. К тому же хан никак не мог забыть и двух походов русских на Крым.

Во все время, пока Петрик хлопотал в Крыму, запорожские казаки были с гетманом Мазепой на мирной ноге. На ту пору у них состоял кошевым атаманом Федько. Кошевой Федько извещал гетмана малороссийских казаков, что запорожцы приняли у себя царского гонца Василия Айтемирова и гетманского гонца Василия Белецкого, отправленных вместе с сотником Якимом Кнышом к хану в Крым. Для безопасности гонцов Запорожский Кош отрядил двух значных казаков Ивана Лотву да Якова Ворону, которые, проводив гонцов в самый Кызыкермень, от Кызыкерменя вернулись вместе с Якимом Кнышом назад. Теперь, отпуская от себя Кныша, запорожцы заносят гетману жалобу на его дозорцу Рутковского, который еще с зимы не пропускает в Сечь ватаг, идущих с борошном за рыбной добычей на Низ. Весь Запорожский Кош просил гетмана избавить казаков от подобных своевольств и напоминал ему о его обещании прислать черного железа на церковную потребу и ланцюгов для поднятия крестов на сечевой храм. Кроме того, Запорожский Кош заносил свою жалобу на некоторых малороссийских казаков, которые, ходя на бесбашей, причиняют крымскому ханству много шкод и тем дают повод для татар нарекать на низовых казаков, будто бы те шкоды причиняют не кто другой, как именно запорожские казаки. За всем тем кошевой атаман Федько подавал гетману Мазепе весть о назначении в Кызыкермень беем Кенан-мурзы, который перед тем был в Москве и потом, находясь проездом в Сечи, «мило вспоминал гетманское рейментарское имя», а теперь из города Кызыкерменя пишет гетману свой лист[204].

Тем временем Петрик успел добиться того, о чем он так усердно хлопотал. Горячая речь, большая находчивость, смелый план увлекли хана войти с ним в союз, и хан заключил с Петриком, как представителем всего войска запорожских казаков, формальный договор. После заключения того договора Петрик апреля 11-го дня принес от себя присягу «на вечный от войска запорожского крымскому панству покой».

«Я, Петр Иванович, писарь войска запорожского низового, присягаю всемогущему Господу Богу во святой Троице единому, и пресвятой деве Марии и всем святым, что, соболезнуя о потере и последней пагубе от явной и несомненной с разных сторон происходящей опасности милой отчизне нашей Малой России и всем, в ней находящимся обывателям и желая сохранить, при всемогущей помощи Бога, целость ея, писал я несколько раз, ради учинення с крымским царством вечного мира, до писаря кызыкерменского Шабана и теперь пишу до его милости пана кызыкерменского бея. То все я на вечное время, до конца моей жизни, додержу и буду стараться привести к тому всех имеющих при мне быти властей. Между нами, войском запорожским и царством крымским, будет вечный мир и братерская згода, мы будем друг друга оборонять от всяких, с каких бы сторон ни наступали, неприятелей, и кому будет наяснейший хан его милость и все крымское царство приятелем, тому и мы будем приятелем, а кому будет неприятелем, тому и мы неприятелем, также кому мы будем приятелем, тому и царство крымское имеет быть приятелем, а своевольных людей будем укрощать с обеих сторон. Все это я в целости додержу и никакого пункта не нарушу, в чем мне, Боже, да помоги. А если б с моей стороны была настоящему миру какая-нибудь отмена, то пусть меня на душе, и на теле, и в замыслах Господь Бог покарает. Аминь. Вышеименованный писарь Петр Иванович»[205].

Мая 18-го числа Петрик написал на имя кошевого атамана Федька другое письмо и в нем изложил самые статьи договора, которые он с крымским ханом учинил. В тех статьях было сказано так: по освобождении Украины из-под ига Москвы Ахтырскому и Сумскому полкам со всеми городами и принадлежностями их быть под властью войска запорожских казаков; Харьковский и Рыбинский полки на Чигиринскую сторону перевести; Чигиринская сторона имеет быть в границах, как ее Хмельницкий с ордой завоевал, и также должна под власть запорожских казаков поступить. За ту подмогу Петрик вместо воздаяния обещает всем татарам Муравские шляхи отворить[206]. Заканчивая самое письмо, Петрик говорил так: «Кто хочет – добывай себе рыбу, соль и зверя, а кто хочет добычи московской, пусть идет с нами, потому что мы скоро с войском запорожским и с ордами пойдем у Москвы всю Украину отбирать»[207].

Того же месяца мая, 27-го числа, Петрик послал в Сечь кошевому атаману Федьку третье письмо, в котором извещал запорожское войско, что сам хан ушел воевать немцев[208], а на Украину вместо себя послал калга-султана, который скоро будет в Каменном Затоне, куда для заключения договора должны приехать кошевой атаман и представители от всего запорожского войска.

Независимо от Петрика писал кошевому сам калга-султан. Он извещал Федька, что, хотя вследствие сборов хана в турецкую землю замедлил выходом из Крыма, тем не менее вскоре с войском крымским, ногайским и черкесским, с братом своим Маберек-Гиреем и с Яман-Сагайдаком, готов идти «на потребу» запорожского войска. Относительно запорожских посланцев, отправленных от войска в Крым для обоюдного размена пленных людей, калга-султан писал, что хотя они несколько времени, вследствие военных в Крыму сборов, и были задержаны на месте, но тем не менее в тот день, когда татары выйдут из Крыма, выйдут вместе с ними и сечевые посланцы. Что же касается самих полоняников, то калга-султан просил нисколько не сомневаться на этот счет: за них много раз ходатайствовал пан писарь Петро, и как только татарское войско дойдет до Каменного Затона, то о таком деле султан нисколько не постоит и надеется и другие вопросы к обоюдной пользе свести[209].

Запорожцы, получив письма Петрика и калга-султана, по-прежнему разделились на две партии: партию сиромы и партию старшин. Первая партия принимала предложение Петрика и намеревалась идти на Украину с тем, чтобы бить там богачей-дуков и арендарей-грабителей; вторая партия отвергала предложение Петрика и не соглашалась с первой. В то время кошевым атаманом был все еще Федько. Старшина нашла, что кошевой не умеет управлять страстями черни, и потому решила выбрать вместо него нового кошевого. Федько сперва противился такому решению, но когда казаки бросились за поленьями, то он поспешил отказаться от своего звания, и тогда вместо него выбран был прежний кошевой атаман Иван Гусак. Зная настроение массы, Гусак сперва отказался было от предложенной ему чести и привел казакам такое сравнение: «Теперь, когда свет зажжен, вы меня в этот огонь гоните, чтоб я гасил его: кто такое дело начал, тот пусть и кончит». Но потом, в силу настояний всего товариства, Гусак взял булаву в руки и поспешил успокоить войско[210].

Гетман Мазепа, имевший много врагов на Украине, хотел было воспользоваться затеей Петрика и уничтожить одного из своих скрытых недоброжелателей генерального писаря Василия Кочубея: будучи сам «Махиавель и хитрый лис», как называли его запорожцы, Мазепа всю затею Петрика взвалил на плечи Кочубея. Последнему грозила неминуемая беда, но он в июне месяце написал оправдательный лист киевскому митрополиту Варлааму Ясинскому и в нем клялся и душой, и телом, и имуществом, что он неповинен «в злом начинании» Петрика, несмотря на клевету, которую распускают его враги.

«Его милость (гетман Мазепа) как сначала стал связывать бегство Петрика с моим именем, так и теперь своего вымысла не выпускает из головы, а различные клеветники подтверждают возводимую на меня ложь. Они говорят, во-первых, будто бы я дал ему, Петрику, на приведение каких-то моих замыслов полторы или три тысячи золотых денег, для подтверждения чего прислан был из Полтавщины один хлопец, служивший при Петрике, но раньше того бывший в Запорожье и будто бы слыхавши в Сиче о получении тех денег из уст самого Петрика; но только когда хлопца спросили о том здесь (в Батурине) канчуками, то он отклонил от меня такую напасть; во-вторых, прошлой зимой донесено было из Полтавщины, будто несомненно я дал тому Петрику деньги, и не три тысячи золотых, а две тысячи червонных золотых, в-третьих, донесено киевскому полковнику, что какой-то запорожец говорил, будто бы я дал Петрику в руки денег в битых талерах 30 000 золотых, в-четвертых, полтавский Протопопенко, будучи в Кызыкермене, донес ясневельможному о слышанном там, будто я по два или по три раза посылал свои листы до крымского хана, затягивая его на войну против христиан». Во всем этом Кочубей считал себя совершенно неповинным и «пренаикрепчайше просил у митрополита отческого милостивого себе заступления, превысокого представительства и премудрого предложения, абы человека без суда и розыска не изгубили и не испровергнули»[211].

Тем временем Петрик вновь написал июня 22-го дня из Акмечеги (Симферополя) к запорожскому войску письмо и в нем снова возбуждал казаков к восстанию против московского правительства, малороссийского гетмана и призывал к союзу с Крымом.

«Не раз открыто говорил я вам, старым и меньшим, добрым молодцам, в какой опасности обретается наш малороссийский край и до какого упадка приходит отчизна наша чрез ненавистных монархов, среди которых мы подлинно житие свое имеем: как львы лютые, рты свои разверсши, хотят поглотить нас о всякое время, то есть учинить своими невольниками. И недивно, что так поступает король польский, потому что мы издавна были его подданными и, за божиего помощью, с ордами при Хмельницком выбились из подданства и такой ему причинили урон, от которого он и по сие время не может оправиться и всеми силами старается, как бы снова взять в подданство малороссийский народ, и через нас отомстить за учиненную ему обиду. Хан крымский за то на нас враждует, что мы ему и всему его государству, живя в соседстве с давних пор, на поле и на воде чинили беду в людях и добычах, как и теперь чиним. Не удивительно, что московские цари, которые не через меч нами завладели, перевели наш край Чигиринский на заднепровскую сторону, обсадились нашими людьми со всех сторон, и откуда бы ни пришел неприятель, наши города и села попалив, наших людей в неволю набрав, возвращаются назад, а Москва за нами, как за стеною, цела и, всем этим не довольствуясь, старается всех нас сделать своими холопами и невольниками. Для этого первых наших гетманов Многогрешного и Поповича (Самойловича), которые за нас стояли, забрали совсем в неволю, а потом и нас всех хотели взять в вечное подданство, но им Господь Бог, ради невинных душ, не помог привести в исполнение своих замыслов: они хотели разорить Крым, осадить своими людьми кызыкерменские города, потом прогнать нас из Сечи и учинить по городам воевод. Не могши исполнить этого, они позволили нынешнему гетману пораздавать городовой старшине маетности, а старшина, поделившись нашею братией, позаписывали их себе и детям своим в вечность и только что в плуги не запрягают, а уже как хотят, так и поворачивают, точно невольниками своими. Москва для того нашим старшим это позволила, чтоб наши люди таким тяжким подданством оплошились и не противились москалям исполнять над нами свои замыслы, то есть, учинив по городам воевод своих, взять нас в рабство вечное: когда наши люди от таких излишних податей и тяжестей замужичеют, то Москва Днепр и Самару осадит своими городами, как уже в Орлике город и на Самаре в двух городах москалей посадили, а в это лето над Днепром в Протовче и на Самаре в нескольких местах города чинить имела. К тому же я вам, добрым молодцам, много объявлял, что король польский, имея досаду на царей московских за то, что они не воевали Крыма, хотел с ордами идти на Москву, но прежде отобрать в свое подданство нашу Украину. Если бы это ему удалось, то хорошо ли бы нам было? Сами вы, добрые молодцы, подлинно знаете, что делалось при Чарнецком и при других панах лядских, которые приходили на нашу Украину, как они нас мучили. Не бывали ли братья наши на колах, в прорубях в воде, не принуждены ли были казацкие жены детей своих в вару варить, не поливали ли ляхи людей наших на морозе, не сыпали ли они огонь за голенища, не отнимали ли жолнеры имения? Этого ляхи еще не забыли и теперь готовы то же самое над нами делать. А если бы московские цари заключили мир с крымским ханом, для чего уже и посла своего в Крым послали, а нас своими городами над Днепром и над Самарою осадили, то разве не исполнились бы их замыслы, то разве не сделали бы нас сперва паны, а потом москали как птицу, хотя крылья и имеющую, но ощипанную и разве спокойно не учинили бы нас своими вечными невольниками. Если бы король польский или цари московские с крымским ханом помирились, то к кому бы нам было приклониться, кто бы нам в такой беде подал помощь? Если и ныне, когда мы за Москвой находимся, татары берут нас в неволю и кто как хочет, так и пользуется, то тогда еще больше брали бы и пользовались, а в городах кызыкерменских вы вновь давали бы от зверей и от рыб десятину, а от соли и от котла по полуефимку. Много раз, во время моего пребывания в Сече, я советовал вам, добрым молодцам, взяться за такое дело и не допустить до последнего упадка и до крайней опасности нашу любезную отчизну Украину; но так как никто из вас взяться за то и стоять за своих людей не захотел, а уже много раз наша Украина имела быть заневолена, то я, оставив отца своего, жену, детей, родственников, с немалою маетностию, пришел к вам, добрым молодцам, на Запорожье и, призвав ныне Господа Бога и пречистую Его Матерь, христианскую заступницу, на помощь, взялся за то дело… А потом, приехав в Кызыкермень, договорился об учинении мира с беем, его милостью Кенан-мурзою. Затем, приехав в Перекоп, те статьи и присягу, которые чинил в Кызыкермене, я подтвердил на вечные времена с наияснейшим ханом его милостью и со всем государством крымским. Это видели очами своими и ваши посланцы Леско Сыса с товариством и вам, добрым молодцам, надеюсь, уже пересказали. Бог видит, что не для своей славы, а для целости и обороны малороссийского нашего края, для помноження и охранения вольностей запорожского низового и городового и для вольной войсковой на Днепр добычи я начал это дело. А чтоб вам, добрым молодцам, славному войску запорожскому, все то от мала до велика было ведомо, посылаю пункты и присягу свою вашей милости. Те пункты и присягу я учинил именем всей Украины и всего запорожского войска и дал их государству крымскому, а его милость Кенан-мурза-бей свои статьи и присягу дал от всего Крыма. И то все я вам посылаю. Те статьи от слова до слова вы можете вычитать в посполитой раде, и в них, как я разумею, вы ничего вредного для себя и отчизны нашей любезной не найдете. А если бы из милостей ваших кто-либо сказал, для чего мы имеем воевать своих отцов, матерей, жен и приятелей и куда мы, разорив наш край, денемся или кто даст нам тогда хлеба; то не дай, Боже, чтобы мы воевали свою отчизну, и я вам, добрым молодцам, предлагаю, какая же то добрая птица, которая марает и разоряет гнездо свое, и что то за добрый господин, который воюет свою отчину? Когда же придем к Каменному Затону, то ваша милость, добрые молодцы, кто захочет с нами идти в нынешнюю дорогу и пособить компании, тут же из Сечи прибывайте, и мы будем иметь с вами совет, куда нам с ордами идти, дабы городам своим, селам и людям в них находящимся, никакой и самой малейшей обиды не учинити, ибо не для того начали мы дело, чтобы своих людей воевать, а для того, чтобы при помощи божией, освободить их и себя от москвичей и панов наших грабительной неволи. А как, за благоволением и помощью Бога и за вашим войсковым ведомом и советом, это дело окончится, то вы сами, как разумные головы, рассудите, лучше ли быть в неволе или на воле, лучше ли быть чужим слугою или себе господином, лучше ли быть у москаля или у поляка невольником мужиком, или лучше вольным казаком. Ибо когда славной памяти гетман Богдан Хмельницкий с войском запорожским и с ордами из-под лядского ига выбился, то не добро ли нашей Украине делалось? Или не было ль у казаков злата, серебра, добрых сукон, коней и иной скотины? А когда мы стали московским царям холопами, то наша Чигиринская сторона пришла в полное разорение, а нас перегнали на сю сторону Днепра, то ни у одного нашего брата не только животов, но и лаптей не стало, большая часть нашей братии очутилась в московских городах заневоленной и всякий год берут их там татары вместо дани в тяжкую крымскую неволю, о чем не стоит и писать много, потому, что сами вы, добрые молодцы, знаете, как делалось сею зимой в полку Переяславском, а раньше того в полку Харьковском под Змиевым и в других местах. Кроме того, объявляю вашим милостям и то, что господин заднепровский гетман, по совету всех полковников тайно прислал ко мне человека с таким словом, как только мы с ордами к Самаре приблизимся, то все они от Москвы имеют отстати и, соединясь с нами, пойдут воевать Москву, этот человек и теперь при мне обретается, и я вашим милостям, как даст Господь Бог прийти к Каменному, покажу его вам, а что он говорил тут под присягою, то слышали ваши посланцы и вашим милостям, прибыв в Сечу, изустно и подробно обо всем скажут. Поэтому будьте, ваша милость, во всем надежны и безопасны, и кому люба благостыня, и вера своя, и отчизна, свобода жен, детей и родственников от московской неволи, идите с нами. Если же кто хочет идти в добычу на рыбу, соль и зверя, то пусть идет вниз Днепра, на Молочную, на Берду, на Бог-реку, куда кто захочет, только берите с Коша письма, дабы о вас ведало крымское государство, чтобы от вас не было Крыму и городкам какого нибудь убытка, а от Крыма и от городков вам не только не будет не малой обиды и убытка, но даже и волос с головы вашей не пропадет. А султан, его милость, отпуская вперед себя Батырчу-агу и несколько мурз, отпускает к вашей милости и одного вашего посланца Ивана Щербину, а другого Якова Ворону, отпустит, когда сам за Перекоп выйдет. А вслед за Батырчей-агой идет и сам калга-султан и как прийдет к Каменному Затону, там обо всем будет словесная речь и дума»[212].

В том же июне месяце, как рассказывал об этом старосанджаровский житель, освободившийся из крымской неволи, Никита Антоненко-Сластюн, крымский хан, вместе с калга-султаном, Батырча-мурзой, многими беями и мурзами и другими крымскими начальниками, выехал в Черную долину в самый понедельник зеленых святок и, находясь в расстоянии одной или полутора миль от Перекопа, учинил на открытом месте раду. На другой день после той рады калга-султан призвал к себе из Перекопа Петрика, бывших с ним 15 человек казаков и несколько человек запорожцев, нарочно из Сечи в Крым присланных для освобождения из неволи пленников и в числе их Никиты Антоненка-Сластюна. Когда Петрик, по тому зову, прибыл из Перекопа в Каланчак, то его немедленно объявили гетманом всей Малороссии и дали ему хоругвь большую, прапор малый, бунчук с конским хвостом, пернач серебряный, чугу златоглавую[213] и коня с полным прибором турецкого; ближнему советнику Петрика[214] коня и чугу одну; пятнадцати казакам его и приехавшим для освобождения из неволи полоняников запорожцам дали по одному киндяку и по паре сапог сафьяновых. На другой день после этого Петрик призвал к себе всех запорожских посланцев и освобожденного из неволи Никиту Антоненка-Сластюна и, выпивая вино, стал говорить им, что чрез него имеет начаться такая война, во время которой отец на сына, сын на отца пойдет; но все это он усмирит, только бы пристало к нему войско низовое. Говорил он и то, что переселит жителей с левой стороны Днепра на правую и сделает свободными всех от аренд, индуктов, сердюков, подвод, ральцев и других повинностей. Передавал он и то, что надеется получить помощь в малороссийских городах и что имеет больше поводов сердиться на Кочубея, чем на Мазепу.

После объявления Петрика гетманом хан поехал против маджаров (венгров), а калга-султан, Батырча-мурза и Петрик решили идти к Каменному Затону, несколько выше Чертомлыкской Сечи у левого берега Днепра, там, где речка Конка впервые впадает в Днепр[215].

Прежде прихода к Каменному Затону Петрик отправил письмо к Ивану Гусаку с требованием, чтобы кошевой встретил его в Каменном Затоне с хлебом-солью. На это кошевой послал Петрику ответ, что кто его отправил в Крым, тот должен и встречать, а как кошевой его не посылал, то не намерен его и встречать. Самому калга-султану кошевой отписал, что запорожцы, соблюдая верность царскому пресветлому величеству, до Петриковой душегубной прелести не склоняются, отчизны своей воевать с ним не станут, а калга-султана просят, чтобы он Петрика, как Иуду и изменника, и близко не приводил к ним. После Петрова дня пришел сперва на Каменный Затон Батырча-мурза с 5000 татар, а за ним калга-султан и сам Петрик с 15 000 татар и 12 человеками запорожских казаков[216].

Прибытие Петрика в Каменный Затон, как и следовало ожидать, произвело в Запорожье большое замешательство среди казаков, и если они не пошли навстречу татар, то тому был причиной кошевой Иван Гусак, человек твердой воли и прозорливого ума. Не желая ставить себя в открытую вражду против татар, он поспешил «поновить» с крымским юртом и с турскими на Днепре городками мир на том, чтобы казакам вольно было на низовьях Днепра добываться рыбными ловлями и соляными промыслами. В то же время он твердо решил так или иначе отвратить запорожскую чернь от предприятия Петрика. Между тем в Запорожье уже начиналось настоящее брожение умов. Пользуясь поновленным с басурманами миром, одна ватага запорожских казаков, предводимая каким-то полковником, двинулась было к низовьям реки Днепра с намерением подать известие тем товарищам своим, которые раньше того ушли в немалом числе на промыслы к лиману Днепра. Но этому движению воспрепятствовали сами басурмане, которые не хотели пустить двигавшейся ватаги казаков мимо турецких на Днепре городков, и тогда полковник, руководивший ватагой, остановился на острове, называемом Носоковским, и стал принимать к себе всех приходивших к нему людей. Другая ватага выбралась было сухим путем возами для соляной добычи к Азовскому морю на урочище Берды. Кошевой атаман эту часть промышленных казаков велел остановить и впредь до будущего рассмотрения своего в Каменном Затоне задержать. Но только эта ватага, собрав большой табор возле себя, стала ждать прихода Петрика и татар и потом хотела идти на Молочные Воды и на Берды. Тогда кошевой Гусак объявил, что кто дерзнет идти ватагой из Каменного Затона, того он прикажет «жестокою виселицею наказать». Третья ватага числом около 500 человек под начальством ватага Мартышевского, собравшись «пехотным походом», пошла на Азовское море «для учинення над басурманами водными проходами промыслов», но задержалась в одном месте по письму кошевого Гусака. В это время какой-то золотарь из Опушного заколол ватага Мартышевского, но казаки застрелили золотаря, выбрали себе другого ватага и пошли на море; дорогой, идя по лугам, они много бед людям принесли и объявляли везде, что им уже не для чего возвращаться назад. Четвертая казацкая ватага стояла в поле недалеко от Сечи, ожидая там случая, куда бы ей пойти. Кроме этого было еще несколько ватаг. Такова ватага Федька, который стоял на Сокольной и грабил проезжих людей; и хотя за ним посылали, чтобы он ехал в Сечь, но он не слушался того приказания. Возле Федька стоял какой-то Степан с такой же своевольной, что и при Федьке, которая отбирала у проезжих людей хлеб, рыбу, котлы и ждала Петрикова прихода[217]. Все это в сильной степени беспокоило кошевого Гусака, который, желая очистить проезжие пути от разных ватагов, имел послать по два казака из каждого куреня. Но более всего тревожила кошевого Гусака весть о затее Петрика и о приходе с ним в Каменный Затон татар. «Кошевой и куренные атаманы с товариством, – писал сам гетман Мазепа в Москву, – неотходно от Сечи обретаются и чают Ныне в Каменном Затоне калга-султана с ордами и с изменником плутом Петриком… Но если он, тут, придет на то урочище Каменный Затон, то они хотят порадеть: ухватив в свои руки, там же умертвить»[218].

Глава 6

Отправка гетманом Мазепой в Сечь посланца Горбаченка. Тайная беседа Горбаченка с кошевым Гусаком и извещение о том от гетмана в Москву. Приезд Петрика в Каменный Затон; свидание его с кошевым Гусаком. Рада в Запорожской Сечи по поводу предложения Петрика и уклончивый ответ со стороны кошевого Гусака. Универсал гетмана Мазепы к малороссийским казакам с объявлением о замыслах изменника Петрика. Обмен посланцами гетмана Мазепы и кошевого Гусака по поводу замыслов Петрика. Первый поход Петрика на Украину и быстрое возвращение его назад. Вопрос об арендах на Украине и вмешательство в это дело запорожских казаков. Второй поход Петрика на Украину и позорное отступление его

Гетман Мазепа, уверившись доподлинно в неизменной преданности запорожских казаков русскому престолу, отправил в Сечь, по приказу царей, своего посланца Сидора Горбаченка с тем, чтобы похвалить Ивана Гусака и все запорожское войско за постоянство и за верность великим государям и уговорить кошевого атамана, дабы он того плута Петрика схватил и в город Батурин прислал. Посланец должен был передать всему войску гетманский лист, а с кошевым атаманом поговорить наедине и за его услуги двойную «заплату» ему пообещать, в залог чего передать ему гостинец – 20 ефимков и турецкую саблю в 40 рублей да товарищам его судье, писарю и есаулу по 10 ефимков также наедине вручить. Гетманский посланец, прибыв в Сечь, прежде всего представился кошевому Гусаку и имел с ним тайный разговор. Кошевой Гусак зазвал Сидора Горбаченка к себе в чулан и там, поцеловав перед ним крест, стал уверять, что он во всем желает добра гетману и что гетман по тому самому нисколько не должен сомневаться в нем.

Затем, когда в Сечь приехал татарский посол и на собранной раде был вычитан Петриков лист, то кошевой, вернувшись к себе, пригласил гетманского посланца в курень и изложил ему все то, что на раде произошло. Кошевой рассказал, что у них в Сечи был один казак, который за свое злое дело, то есть за то, что многие в курене вещи покрал, был прикован «к кобылице» за шею замком, но ему кто-то тот замок на шее разбил и он из Сечи к Петрику ушел. Того казака будто бы сам гетман с листами к Петрику прислал; но казак, находясь в Сечи, зарыл от страха где-то в землю листы. Только ни сам кошевой, ни запорожские казаки не верят в пересылку через того казака гетманских листов; если гетману и городовому войску была какая-нибудь «налога» от Москвы и нужно было за ту «налогу» запорожское войско поднять, то он бы к самому войску, а не к «тому дураку» свой лист послал. Ни турецкому, ни Петрикову листам запорожские казаки веры не придают, потому что в них нет правды никакой и все то измышляют гетманские враги с намерением ссору с Москвой учинить и военный поход на украинные города объявить. У гетмана немало таких врагов, и если он не отсечет трем «тамошним» голов, то ни ему в гетманстве покоя не знать, ни Украине добра не видать: первому – Полуботку; другому – Михайле, а третьему – что всегда при нем живет, сам додумается кому. А относительно запорожцев пусть гетман не думает, будто все бунты начинаются именно от них или от тех, что приходили на добычу из городов, то есть от казаков Лубенского полка, которые не хотят аренды платить, оттого бунтуются и желают с Петриком идти, или от казаков Гадячского и Полтавского полков, которые говорят, что гетман в городах и в селах много старост постановил, потому бунтуются и Петрика ждут. Хотя всех таких в Запорожье набралось до 10 000 человек, но кошевой отпустил их за добычей по соль, и когда часть их, вместе с войском низовым, повстречалась с татарским послом, то она даже и не хотела слушать «прелестных» татарских листов. А что пишет крымский хан, требуя присяги себе от атаманов всех куреней, когда он придет в Каменный Затон, то они никогда той присяги ему не дадут и сам кошевой атаман без аманатов с татарской стороны в Каменный Затон не пойдет: он будет просить хана к себе и поступит так, как скажут атаманы куреней. Если же хан в Сечь не пойдет, то тогда, когда татары пришлют 12 человек «добрых людей», кошевой сам-друг или сам-четверт может поехать в Каменный Затон, и то единственно для того, чтобы истинную правду узнать, а вовсе не для того, чтобы татарам присягать и, чего не дай Господь Бог, великих государей воевать. Да и где денутся запорожские казаки, когда потеряют последнюю частицу своей земли? Нелюбо им уже и то, что на Заднепровье пусто и нет там никого. Бывший во время этого разговора при кошевом атамане, товаристве и старшине «зело старый» казак говорил, что он уже несколько десятков лет, благодаря Бога, прожил и многих, которые с великими государями хотели вести войну, помнил хорошо, но только никто того не учинил, а потому и «сей без всякой добродетели щенок», что может учинить, если все казаки единодушно будут держаться стороны московских царей? Особо от других, наедине, кошевой атаман гетманскому посланцу говорил, чтобы гетман прислал к нему какого-нибудь «доброго и надежного» казака, но так, дабы никто о том не знал, и чтобы тот человек в то время, когда придет в Каменный Затон «тот дурак», был бы там с кошевым и обо всем доподлинно гетману передал; да чтоб гетман 15 000 войска в каком-нибудь тайном месте приготовить велел, и когда «тот еретик» задумает свой умысл, «на слободы или где ни есть» обратить, то чтобы над ним можно было немедленно промысл учинить и самого его в руки захватить. А за все то кошевой атаман велел передать гетману просьбу о том, чтобы Москва милостивее обходилась с малороссийскими людьми, так как всякий, кто ни приедет в Запорожье из городов, жалуется на живущих в городах москалей, что они малороссийских людей бьют, крадут и насильно отнимают у них добро, а детей увозят в возах в Москву. Сам Горбаченко, находясь в раде запорожских казаков и присматриваясь к тамошнему поведению их, усмотрел, что меж низовыми казаками, из голытьбы, нашлось много малодушных и легкомысленных голов, которые, забывшись, говорили много противных речей, показывали явную склонность к врагу Петрику и к «басурманской прелести» татар, рассуждая так, что не для чего им такого случая упускать, который может им добычу принести[219].

Отпуская из Сечи гетманского гонца, кошевой атаман Гусак и все войско низовых казаков написали гетману июля 4-го числа из Коша письмо низовых и в нем обещали «во всякой верности царям и гетману пребывать и никаким обманчивым и прелестным словам у себя места не давать», и кроме одного «своего недостатка», который они допускали и в прошлые времена, другого не чинить, а именно: ради рыбной, звериной и соляной добыч держать с басурманами мир. Во всем остальном, как обещались казаки, верно царским величествам служить за веру христианскую и за церкви божии стоять, так и пребудут верными навсегда. А за все то и гетман пусть явит им милость свою: возвратит тех людей, которые «ненадлежаще» находятся в подданстве по полкам. Особо от всего товариства написано было от кошевого, судьи, писаря и есаула гетману секретное письмо. В этом секретном письме кошевой атаман благодарил гетмана «за поздравление его на уряде кошевства» и за присланные ему и главной старшине гостинцы и призывал Бога во свидетели, что как, не будучи еще на уряде кошевства, он пребывал расположенным к гетманской вельможности господской, так и теперь, насколько хватит сил, останется в «приятной желательности» к своему благодетелю и отцу. В доказательство же своей верности объявлял, что запорожским казакам изменник Петрик посылает Батырча-агу, двух беев и мурз с несколькими людьми и приглашает охочих из казаков идти войной на Москву. Но только ни кошевой, ни запорожские казаки без воли гетмана не решатся ни на какое дело, и какой совет подаст им сам гетман, как «милый» их отец, на том они и будут пребывать, а в случае прихода Петрика и татар в Каменный Затон кошевой со всем войском немедленно о том гетману даст знать. Гетман же, в свою очередь, должен озаботиться о том, чтобы изготовить войска тысяч девять человек, с которым кошевой мог бы «добре» против общих врагов постоять. Кроме собственного письма кошевой Гусак в знак своей верной службы царям послал гетману подлинные, писанные рукой Петрика, статьи, на которых последний крымскому хану присягу свою учинил[220].

Гетман Мазепа, едва дождавшись прибытия своего гонца, со всеми привезенными им письмами от запорожских казаков, со всеми добытыми статьями Петрика и со всеми сведениями относительно поведения запорожской голытьбы, немедленно отправил того же гонца в Москву, вручив ему для великих государей собственный гетманский лист с объявлением о готовности в случае прихода врагов к украинским городкам из-под Гадяча идти за реку Псел[221].

Великие государи, получив все посланные Мазепой известия относительно Петрика и запорожцев, приказали отправить гетману лист, в котором, снимая с него всякое подозрение за сношение с Петриком через посредство беглого казака, за все его скорые и умные распоряжения жаловали милостиво и премилостиво похваляли, и такой же лист велели послать из Москвы в Сечь с обнадеживанием монаршеского жалованья низовым молодцам[222].

Тем временем, после отъезда из Сечи гетманского посланца Сидора Горбаченка, прибыли июня 8-го числа в Каменный Затон Петрик, Батырча-ага и с ними около 30 000 татар и около 1000 человек черкес; при Петрике было около 30 человек запорожцев, и в числе их самыми близкими Василий Бузский и Иван Щербина. Последним указано было «прельщать» низовых казаков и склонять их на сторону Петрика и татар. Для этого Василий Бузский дал казакам, бывшим при Петрике, липу, и те казаки перевезлись из Каменного Затона в Сечь. Через четыре дня после прибытия в Каменный Затон Петрик, выбрав какого-то казака, велел ему переправиться через Днепр и доставить кошевому атаману Ивану Гусаку письмо. В посланном письме Петрик извещал, что вскоре имеет прибыть в Каменный Затон калга-султан со множеством орд и что кошевой атаман с войском низовых казаков должен сделать султану встречу в поле с хлебом-солью, если же этого кошевой не сделает, то Петрик захватит в свои руки всех запорожских промышленников на речках Молочная и на Берда[223].

Когда посланный человек прибыл с таким письмом к кошевому Ивану Гусаку, то кошевой Гусак, взяв письмо и прочитав его, человека избил, поданное письмо собственной рукой изорвал и тут же открыто объявил, что он никогда того не сделает, чтобы почитать встречей султана, врага святого креста, что он как был, так и останется постоянным в своей верной службе великим государям[224].

Но Петрик и Батырча-ага, встретив такой отпор со стороны кошевого Гусака, на том не успокоились: они начали раздавать запорожским казакам ружья и лошадей, и тогда к ним стало переходить товариство из Сечи в Каменный Затон. Так, перешел атаман Пашковского куреня Леско Сыса со всей пехотой. Немало потянулось к Петрику и малороссийских городовых казаков; услыхав о приходе татар в Каменный Затон, городовые казаки в большом числе пустились в Запорожскую Сечь. Гетманский дозорца старался задерживать их у Переволочны и давал пропуск только более или менее благонадежным, например, таким, которые шли с чернецом[225].

Тех, которые пошли было в низовье Днепра за рыбной и соляной добычей, Петрик вернул назад и приказал им следовать за собой. А за теми, которые двинулись было на Молочную и Берду, послал 2000 человек орды и приказал ей вернуть всех таких казаков в Каменный Затон, в случае же сопротивления велел жечь их возы и самих с лошадьми гнать в татарский стан. В те промыслы пошел было табор в 3000 человек. Вернув этот табор назад, Петрик велел поставить его так, чтобы на 10 казаков приходилось 100 человек татар.

Петрик, имея целью обмануть гетмана Мазепу, рассылал по городам письма и в тех письмах объявлял, что он не ищет гетманства, потому что гетман имеется уже готовый, что он хочет быть лишь писарем при гетманской особе и имеет надежду, придя за реку Самар, видеть все войска на своей стороне. Особо от этих листов посланы были и другие какие-то листы в Запорожскую Сечь. В Сечи те листы читались до полудня и во свидетельство слов тех листов водили в Каменный Затон государевых послов, которые шли в Запорожье из Москвы. Сечевые гультяи подняли бунт и хотели было истребить всех атаманов, чтобы они не дали никакой вести гетману Мазепе о происходившем в Сечи. Но гетман получал вести то от русских людей, бывших в Сечи, то от случайных проезжих, как, например, от бывшего духовником у казаков инока Межигорского монастыря Дорофея; то от самих же запорожских казаков, каковы, например, Степан Рубан, Гаврило Пуленко и другие, которые хотели гетману и великим государям верно служить. Так, сами запорожцы схватили в Каменном Затоне двух человек татар и одного из них закололи, а другого под предлогом доставки до «господы»[226] казак Гаврило Пуленко, сам-шост, доставил для расспросных речей гетману Мазепе, а гетман Мазепа поспешил отослать его в Москву.

Желая вернее подействовать на запорожскую толпу, Петрик распустил слух, будто он имеет у себя какие-то секретные письма гетмана Мазепы, разделяющего вместе с ним все его планы и предприятия. После такого заявления кошевому атаману ничего другого не оставалось делать, как послать избранных к Петрику казаков для рассмотрения гетманских листов. Июня 16-го дня, в субботу вечером, кошевой Гусак и все низовое запорожское войско послали нескольких человек куренных атаманов и с ними бывшего кошевого атамана Григория Сагайдачного в Каменный Затон и велели им «досмотреть» те письма, какие имеются у Петрика. Куренные атаманы с Григорием Сагайдачным пробыли в Каменном Затоне весь день воскресенья и, возвратясь к ночи в Сечь, объявили, что Петрик действительно ссылается на какие-то гетманские письма, но что он не желает им показывать их, а покажет только самому кошевому атаману, когда кошевой приедет лично в Каменный Затон. Тогда, июля 17-го дня, в понедельник кошевой атаман Гусак, с ним несколько куренных атаманов, 600 человек товариства[227] сели в лодки и от Сечи направились к Каменному Затону.

Подойдя к урочищу, они пристали к одному острову и стали советоваться, каким образом им стать в Каменном Затоне и видеться с калга-султаном. Снесшись с калга-султаном, они выпросили у него четырех мурз заложников, оставили их на острове, а сами вышли на левый берег Днепра и стали там «вооруженным чином». Калга-султан, узнав о переправе Гусака с правого на левый берег, послал к кошевому людей и через них просил со всем товариством явиться к нему в султанский намет, стоявший поодаль от левого берега Днепра. Кошевой атаман сперва отговаривался и, в свою очередь, просил султана приехать к запорожскому товариству, но посланные султана возразили, что «непристойно такому великому господину», как калга-султан, приходить первому к запорожскому войску. Тогда кошевой атаман, посоветовавшись с товариством, решил идти к султану. Тут татары подвели кошевому коня, и он, взяв с собой нескольких человек куренных атаманов, приехал к султанскому намету и нашел там, кроме султана, писаря Петрика. Когда кошевой и куренные атаманы вошли в намет султана, то поздоровались с ним[228], заняли, по его приглашению, указанные места и провели в намете время с обеденного часа до вечернего. Кошевой атаман прежде всего обратился с вопросом к султану, от кого привез Петрик в Крым письма и каковы те письма. На это султан отвечал, что Петрик писем ни от кого ему не привозил; но, приехав в Крым, уверил хана и султана на словах, что он обнадежен самими запорожскими казаками. Кошевой на это возразил, что запорожцы Петрика к хану не посылали, и когда он бежал из Запорожья, вовсе о том не знали. После этого кошевой с тем же вопросом обратился к Петрику. Петрик сперва отговаривался и требовал, чтобы запорожцы безусловно верили его слову, но потом, когда кошевой настойчиво потребовал от него гетманских писем или хотя присяги в том, что он имеет их, сознался, что у него никаких гетманских писем нет, что его никто из старших, ни из меньших к тому делу не подговаривал, а заключил он мирный договор с крымским ханом «своим разумом, ужалившись тягостями и нестерпимыми обидами малороссийского посполитого народа». После такого разговора с Петриком калга-султан потребовал от куренных атаманов принести присягу на приязнь крымскому государству: во время похода татар на Украину Крыму не вредить; татар, которые будут возвращаться из-под русских городов с добычей, не громить. Когда куренные атаманы дали на том присягу, то калга-султан начал настаивать на том, чтобы немедленно идти на города московских царей[229]. Но от этого предложения кошевой атаман старался всячески отговориться: он попросил у султана три дня на размышление, говорил, что без рады всего низового войска сам не может такого дела решить, поставлял на вид, что идти ему в такой трудный поход не с кем, потому что одна часть его войска ушла к устью Днепра в Прогнои, другая к урочищу Бердам и Молочным на соляную добычу; на Кошу же осталось войско ненадежное, и приневолить его к такому делу решительно невозможно. Однако ни кошевой, ни старшина никого не будут неволить, и кто из войска захочет идти в поход, того не будут удерживать, кто не захочет, того силой не будут высылать. Впрочем, не желая брать на себя никакой ответственности, кошевой атаман спросил на этот счет совета у бывших с ним куренных атаманов, и тут один из атаманов дали такой ответ, что не приходится войску идти заодно с басурманами воевать православных христиан, а другие отвечали так, что коли уж султану принесли присягу, то можно с ним и на войну под малороссийские города идти. После всех этих разговоров калга-султан и Батырча-ага подарили кошевому серого коня с седлом и со всем конским убором, кроме того, чугу златоглавную да кафтан бархатный, куренным атаманам и знатным казакам по кафтану да по чуге, а «своевольцам», бывшим при татарах, дали денежное жалованье, по коню да по саадаку и после того всех отпустили в Сечь. Во время разговоров кошевого атамана и знатного товариства пришлое с ними войско все время стояло у днепровского берега до поворота к нему атамана. К вечеру того же дня кошевой с товариством был уже у левого берега Днепра, а к ночи – в Запорожской Сечи.

На другой день июля 18-го числа, во вторник, калга-султан и Петрик прислали в Сечь казака Сысу с запросом, пойдет ли кошевой с ними на войну или нет. Кошевой собрал рано утром войсковую раду и на ней предложил вопрос, как быть с Петриком. На этот вопрос дан был двоякий ответ: одни говорили, что не годится с басурманами ходить войной на христиан, другие доказывали, что после принесенной присяги татарам можно с ними и на войну идти. Кошевой был на стороне первых, и потому сложил с себя свое звание; за ним последовали судья, писарь и есаул; в свое оправдание они говорили, что их принуждают разные крикуны идти с басурманами на православных христиан, но они не хотят допустить во время своего управления Запорожьем такого зла. Между войском целый день происходило полное разногласие: одни кричали «добре», другие кричали «зле»; в это время весь день атаманская «комышина» лежала на столе среди вечевой площади и всякий, кому ее предлагали, отказывался от нее. Ранним утром следующего дня выступили на площадь знатные товарищи, заслуженные и престарелые воины, и собрали новую раду. Они решили просить кошевого и всю старшину вновь взять на себя свои должности и по-прежнему управлять войском. Кошевой, писарь, судья и есаул после долгих колебаний и упрашиваний со стороны товариства наконец согласились возвратиться к прежним должностям. Тогда атаман, выйдя на раду, сказал: «Кто хочет идти за плутом Петриком, того я не удерживаю, а кто будет постоянно сидеть на Кошу, того высылать не буду». Калга-султан просил кошевого прислать из Коша знатных людей, которые «к Петрику привязались», но кошевой отказал ему и в этом, говоря, что он «о всем о том поведении донесет письмом гетману»[230].

Между тем гетман Мазепа, получив все известия из Запорожской Сечи, сперва сообщил о том в Москву, потом, июля 28-го дня, разослал по всем своим полкам универсал, в котором предостерегал своих казаков «от плута и здрайцы» Петрика, приглашал всех слушаться одних своих старшин, держаться стороны царского пресветлого величества; изображал, как, живя «статечно» под высокодержавною великого государя рукой, все обогатились во всяком пропитании, имуществе, добре; напоминал, до чего доведены были обитатели тогобочной Украины, особенно в то время, когда полковник Сирко внес «мешанину» в город Умань и другие места, многим людям смерть приготовил, многих заставил лишиться имуществ и потом, не будучи в состоянии удержаться на своем «непрочном житии», ушел оттуда других слобод искать; представлял действия Сулимки, Суховия, Ханенка, разорившие и в пустыню обратившие тогобочную Украину, достойную слез и великой жалости. В заключение гетман призывал всех к строгому повиновению и ненадежных людей приказывал заключать в колодки и отсылать к нему в Батурин[231].

Вероятно, в таком же роде послан был лист от гетмана и запорожским казакам на имя кошевого атамана Гусака. Этот лист до нас не дошел, но кошевой, приняв его и вычитав, отвечал гетману следующее: «У войска запорожского злого умысла нет, и знать того не хотим; к такому безумию склонным может быть только тот, кто Бога единого в Троице не знает. Правда, и Хмельницкий был в союзе с татарами, но потом поддался пресветлым монархам. Тогда в посполитой раде такой приговор был, чтоб никаких досад на Украине не было; а ныне утеснения чинятся. Ваша вельможность правду пишете, что при ляхах великие утеснения войсковым вольностям были; за то Богдан Хмельницкий и войну против них поднял, чтоб от их подданства освободиться. Тогда мы думали, что во веки веков народ христианский не будет в подданстве; а теперь видим, что бедным людям хуже, чем было при ляхах, потому что кому и не следует держать подданных, и тот держит, чтоб ему сено или дрова возили, печи топили, конюшни чистили. Правда, если кто по милости войсковой в старшине генеральной обретается, то такому можно и подданных иметь, тогда никому не досадно, как и при покойном Хмельницком бывало. А ныне слышим о таких, у которых и отцы подданных не держали, а они держат и не знают, что делать с бедными подданными своими. Таким людям подданных держать не следует, но пусть, как отцы их трудовой хлеб ели, так и они едят»[232].

Пока происходил этот обмен писем гетмана с кошевым, возле Петрика стали собираться охочие до войны запорожцы. После ухода кошевого атамана Гусака из Каменного Затона в Сечь Петрик и калга-султан простояли еще около недели в Затоне, поджидая к себе своевольных запорожцев. Когда таких запорожцев собралось 500 человек, то Петрик и калга-султан собрали раду, и на той раде решено было «звать» Петрика гетманом; в это время калга-султан дал Петрику клейноты, и Петрик, приняв их, стал считать себя гетманом и выбрал для себя старшину: трех полковников, Василия Бузского, Кондрата Михайлова и Леска Сысу, и шесть человек сотников. После этого, для пополнения численности своего войска, Петрик послал к запорожским ватажанам, находившимся на Молочных Водах и Берде, посланца и через него приглашал их к себе для похода в московскую землю, в противном случае грозил всех их изловить и в татарскую неволю отдать. От Каменного Затона Петрик поднялся выше, и в шести милях от Затона на речке Маячке встретил ватажных людей, шедших с Молочной с добычей; их было около 3000 человек. Узнав подлинно, что все замыслы Петрика дело «воровское» и что при нем не было кошевого, ватажане заперлись было на острове над Маячкой и отказались идти вместе с Петриком. Но наутро Петрик прислал своих людей в табор ватажан с приглашением идти к нему на соединение. Тогда некоторые из ватажан послушались этого приглашения и пошли к Петрику. Петрик сделал некоторых из них урядниками, и они, возвратившись в табор, стали разбирать свои возы. Увидя такое дело, другие ватажане начали бежать из табора. Петрик послал за бежавшими татар и запорожцев, которые вернули их назад. Справившись с ватажанами, Петрик поднялся к речке Московке и отсюда отправил «прелестные письма» в Полтавский полк к царичанским и Китайгородским жителям с разными доводами сдаться ему. От Московки Петрик поднялся к речке Татарке на левом берегу Днепра, против Кодацкого порога[233], и тут вместе с калга-султаном собрал раду для решения вопроса, с чего начать свой поход на Украину, то есть идти ли прямо на Полтавский полк или же сперва взять самарские городки. Решено было прежде всего идти к самарским городкам не для взятия их, а для прокормления скота, которому нечего было есть, так как в полях весь хлеб был потравлен и притолочен массою татарских коней. От самарских городков положили идти к речке Орели, служившей раздельной линией между Запорожьем и Гетманщиной, и взять поорельские городки Царичанку и Китай-город. Дойдя до речки Самары и перейдя ее, Петрик разослал от себя июля 29-го дня орельским жителям такого рода «прелестный» универсал.

«Вам всем, товариству и посполитым обывателям орельских мест, доброго от Господа Бога здоровья и благополучия желаю! Уже вашим милостям известно, что я, зная, в каком стеснении живет войско запорожское, а также видя несносные кривды в отношении вас и притеснения, происходящие от Москвы и от наших немилостивых панов, и по всему тому, имея намерение избавить вас от подданства, ушел в крымское государство и с этим делом в Крым ездил. Теперь, когда я вышел с ордами из Крыма к Каменному Затону под Сичу, то тут все войско запорожское, при кошевом атамане и всех куренных атаманах, учинило войсковую раду; в это время утвержден был с крымским государством вечный мир, скрепленный с обеих сторон присягой, после того, на другой раде, по воле всемогущего Бога, меня выбрали гетманом и приказали с теми ордами и с войском запорожским идти войной для вашей обороны против Москвы. Ради этого, рушивши из Каменного Затона со всем запорожским войском и соединившись с тем войском, которое было на Молочной, и со всеми ордами, находящимися при калга-султане, мы пришли до Самары, откуда и шлем вам наш лист настоящий, дабы вы, давши веру тому и учинивши между собой настоящий порядок, выслали на встречу его милости султана и войска запорожского свою старшину и сами в ту военную дорогу с нами на неприятеля своего, москаля, готовились, чтобы не носить больше невольнического ярма на своих вольных казацких шеях и скинуть его с помощью божией. Ведайте, что эта война на москаля не ради чего иного началась, как ради ваших вольностей и общего всенародного посполитого добра. Нет надобности много писать вам, – сами знаете, что делают с вами москали и драпежные (хищные) паны и что вам чинится от арендарей, – все то сами хорошо знаете, потому что они объездили вам ваши шеи и всю вашу худобу позабирали. Станьте же, без всякой отговорки, за свои вольности, беритесь сполна, со всею щирою правдою с нами, войском запорожским, и теперь, когда Господь Бог всемогущий поможет выбиться из-под ярма московскаго, то вы учините у себя такой порядок, какой сами захотите и будете пользоваться такими вольностями, какими пользовались предки ваши за Хмельницкого. Теперь войско запорожское утвердило вечный мир с крымским государством на таких условиях, чтоб Чигиринская сторона Днепра нам отдана была с принадлежностями в тех пределах, как Хмельницкий с ордами отвоевал ее; да чтоб сегобочная сторона, со всеми полками и городами, при нас оставалась, а кроме того, чтоб вольно было, без всякой дани, добывать рыбу, соль, зверей в Днепре, Буге и во всех реках и речках. Тогда выбившиеся, с божиего помощию, от теперешнего подданства, могут, куда захотеть, туда и идти на свою родину, где раньше того кто проживал, – беспокойства и тревоги ему нигде не будет, потому что крымское государство на том и присягу дало свою, что будет нас всегда оборонять от Москвы, от ляхов и от всяких других неприятелей. Если же теперь вы не встанете за свои вольности, то сами знаете, что потеряете; вы останетесь вечными московскими невольниками, и никто за вас никогда более не заступится; а теперь чего у Бога милостивого просили, того и дождались, беритесь только смелей, всеми силами своими за вольность свою. Желая вам, чтобы вы были вольными, жили в покое и во всем успех имели, поручаю вас Господу Богу! Дан на Самаре 1692 року, июля 29. Звишменованный гетман (Петро Иванович) рукою властною. Так как мы имеем работу около добывания Самары, то прибывайте к нам немедленно со всем своим военным порядком; если же не прибудете, то смотрите, чтоб сами не потеряли своего дела»[234].

Разослав свои универсалы по южным малороссийским местечкам и городам, Петрик решил взять приступом в ночь с субботы на воскресенье, июля 31-го дня, Новобогородицкую крепость. С ним были все казаки-ватажане с полковником Сысой и 500 человек татар, как те, так и другие пешие. Казаки и татары подступили к нижнему городу, успели зажечь две башни и несколько дворов и захватить около ста штук овец и несколько ульев, но в это время по ним начал стрелять из пушек гарнизон из верхнего города, и казаки стали отступать. Во время отступления один из полковников Петрика, Кондрат Михайлов, и два казака, Яков Макаров и Иван Демков, попались в руки защитникам города и потом отправлены были в Москву, где они дали свои показания о всем ходе дела Петрика до прибытия на Самару. Приговоренные к смертной казни и помилованные по ходатайству царицы Натальи Кирилловны, но наказанные кнутом и «заорленные» клеймом на левых щеках с буквой В, они сосланы были в Сибирь в дальние города на вечное житье[235].

Между тем Петрик от реки Самары двинулся дальше к берегам реки Орели. Жители орельских городков Царичанки и Китай-города встретили его с хлебом-солью, и Петрик, не найдя здесь сопротивления, двинулся к Маячке. Петрик ожидал и от жителей Маячки того же, что выказали перед ним жители двух названных городков, но маячанцы, несмотря на посланный им «прелестный лист властного гетмана», отделывались молчанием.

Тем временем гетман Мазепа уже давно собирал полки, чтобы двинуться навстречу Петрику и калга-султану и разом истребить всю их затею. Он дожидался только русской рати, но, не дождавшись ее, послал свои полки к Маячке. Тогда Петрик и калга-султан немедленно повернули назад, быстро перешли речку Самару и очутились на речке Татарке. На Татарке от Петрика ушло большинство запорожцев, кроме 80 человек, с которыми он направился к Перекопу и расположился там в ханских окопах. Гетман донес письмом (октября 20-го дня) в Москву «об отвращении запорожцев от татар», и запорожцам послано было из Москвы жалованье 1000 золотых червовых черяз дворянина Заненого и подьячего Русинова. Посланцы прибыли в Сечь в начале декабря, а 23 декабря оставили ее благополучно и направились через Малороссию в Москву[236].

Из Перекопа Петрик вновь стал посылать запорожцам свои письма, развивая мысль, что дело, начатое им, далеко еще не приведено к концу и что он, Петрик, не успокоится до тех пор, пока не окончит его. Но в Сечи он совсем уже не встретил никакого сочувствия. Кошевого Гусака, обвиненного в получении подарков от приходивших с Петриком татар, сменили с кошевства и назначили вместо него Василия Кузьменка; вместе с кошевым сменили судью, писаря и есаула. При смене прежней старшины многие курени были разбиты, сичевая церковь забросана поленьями, торговые люди пограблены[237].

Гетман Мазепа находил, что для удержания запорожских казаков от своеволия на будущее время нужно построить крепость в Каменном Затоне и содержать там постоянный с орудиями гарнизон. Но иначе посмотрели на это дело в Москве.

Правительство обратило внимание на то, что как Петрик, так и запорожцы указывали на два зла, практиковавшиеся на Украине: отдачу в аренду шинков и пожалование чиновникам маетностей или земель вместе с людьми. Спрошенный по этому поводу гетман Мазепа отвечал, что аренда, столь ненавистная украинскому народу через жидов, необходима для добывания денег на войсковые расходы, но что о замене этого способа собирания податей в Малороссии он давно хлопочет и ждет ответа от старших и меньших самого народа особ. Относительно земель гетман отвечал, что маетности, пожалованные чиновным людям по царским указам, отобраны быть не могут; маетности же, дарованные по гетманским универсалам, могут быть и назад отобраны от тех чиновников, которые не состоят у дел или почему-либо негодны к службе. О таких-то маетностях главным образом и хлопотали запорожцы: «Запорожцы много раз писали нам, считая для себя неприятной, а для народа обременительной раздачу многих сел разным лицам в подданство; да и ныне через нарочного нашего посланца знатного казака Юска, которого мы посылали к ним с увещательным листом, словесно наказывали, чтоб маетности от меньших особ были отобраны: не так вступаются они об уничтожении аренды, как об убавке тех маетностей, и если мы их не отберем, то между народом встанет смута. Мы уже давно разослали повсюду универсалы, чтоб никто из владельцев не смел в пожалованных ему селах отягощать жителей большими работами и поборами и делать им какие бы то ни было обиды, чтобы на владельцев притеснителей крестьяне подавали нам челобитья, по которым будет непременно расправа»[238].

К самим запорожцам в Москве отнеслись, по всем видимостям, вполне благосклонно. В последних числах ноября послан был из Москвы в Сечь воевода Зеленый с милостивым царским жалованьем запорожскому войску. Прибыв в Батурин, воевода Зеленый взял с собой, по указанию гетмана, для охраны казны, короновского сотника Тихона Довгелю да товарища сотни батуринской Сидора Горбаченка. Провожатые воеводы взяли с собой гетманский «упоминательный» лист с предписанием, дабы запорожцы, обретаясь в надлежащей верности к великим государям, приняли с благодарностью милостивое жалованье и служили великим государям всегда в непоколебимой верности и радении. Жалованье было доставлено по назначению, и гетман Мазепа в начале декабря донес о том в Москву[239].

Но ни царская милость, ни предписание гетмана не могли успокоить запорожскую массу в то время, когда в Крыму находился Петрик с его планами отторжения Малороссии от Москвы. В начале 1693 года Петрик вместе с Нурредин-султаном, Шир-беем и сорока тысячами[240] атар, склонив на свою сторону нового хана Селим-Гирея, сменившего собой Саадат-Гирея, вновь собрался походом под малороссийские города. Решено было снова начать с Запорожья.

В начальных числах месяца января прибыл в Сечь из Кызыкерменя некий Шабан и стал спрашивать казаков, по многу ли им царь платит жалованья. Казаки отвечали, что царского жалованья им приходится по 18 шагов. Тогда Шабан спросил казаков, как им лучше, получать ли по 18 шагов, или же, когда придет хан, получать по 10 червонных на казака. Приезд нежданного гостя произвел сильное смятение в среде запорожских казаков. В это же время, а именно января 14-го дня, в субботу прибыл в Сечь известный ватаг, некогда бывший кошевой Федько, и тогда в Сечи открылось настоящее междоусобие. Прежде всего сбросили с кошевства Василия Кузьменка, потом казаки одних куреней пошли войной на казаков других куреней, всю церковь забросали поленьями, одного знатного казака Корсунского куреня убили, всех торговых людей ограбили, на иных платья посдирали, но в конце концов снова вернулись к Василию Кузьменку и на кошевстве его поставили. Все это произошло вследствие прибытия Федька, который, очевидно, держал сторону татар и Петрика, но, не успев склонить к тому Кузьменка, собрался зачем-то уходить в города.

На другой день после происшедшего в Сечи смятения кошевой Кузьменко получил весть от одного казака, видевшегося на Низу Днепра с городчанскими татарскими овчарами, о выходе «некоего султана с ордой» из Крыма к турецким на Днепре городкам: султан ждал Петрика, соединясь с которым думал первее всего ударить на Запорожскую Сечь, а потом идти под малороссийские царского величества города. Кошевой не замедлил сообщить о том Мазепе через знатного Сергиевского куреня казака Максима, выехавшего из Сечи «на зимовлю для прокормления в города», и советовал гетману взять свои меры предосторожности, не допустить басурман до разорения сел и захвата у крестьян животов, и хотя кошевой еще не вполне верил полученным слухам, но все же находил, что «лучше времени быть осторожным, нежели после беды мудрствовать». Вслед за тем тот же кошевой получил «подлинную, неотменную и совершенную ведомость» о выходе из Крыма ханского сына и Петрика с огромной ордой к турецким городкам для похода оттуда под малороссийские города и также поспешил уведомить о том гетмана Мазепу через нарочного гонца, атамана Пашковского куреня. «Простите меня, – заключал свое письмо к Мазепе кошевой, – что худо писал, понеже зело прилежной и скорой приказ был». Гонцу велено было скакать день и ночь, чтобы как можно скорей донести гетману необходимую весть и дать ему возможность достойно встретить врагов.

Вслед за сичевым гонцом поскакал к Мазепе другой гонец, от дозорцы Рутковского, с известием о том, что подлинно «под городки» пришел с Петриком ханский сын, а за ханским сыном идет и сам хан и идут они сперва под Запорожскую Сечь, а оттуда под Переволочну и далее под порубежные малороссийские города. Рутковский немедленно оповестил всех по городам людей о приближении татар и поднял в них настолько дух, что люди ни «сполоху не боятся, ни сумнения меж собой никакого не берут». Но главные пути уже сделались опасными от татар, и всех едущих откуда-либо в Сечь хватают и Петрику отдают. Запорожский казак У майского куреня Яков, приезжавший в Переволочну «за своим никаким делом» и уже выбравшийся было с ватажкой в Сечь, вернулся от Саксагани снова в Переволочну, потому что пройти в Сечь за ордой он уже не мог. «Не с добрым умыслом приезжал в Переволочну сей уманского куреня казак, потому что стал в той господе, в которой стоял Сидорец, а ныне с ватажкою возвратился в Переволочну назад; как они не поступают, мы им не верим, и сами себя стережем». О подлинном настроении запорожских казаков дозорца имел самые верные известия от собственного шпиона, какого-то «писаря кошевого» (то есть писаря при кошевом или писаря войскового), который клятвенно выражал свою готовность верно служить гетману, но за то просил исхлопотать у ясновельможного благодетеля «на вспоможение чего-нибудь, что ни есть доброе», но чтобы только подарок тот дошел по назначению, а не так, как послан был «через Сидорца с прилучившеюся монаршеской казной, когда гостинец тот в раздел пошел»[241].

Но гетман Мазепа и без того всячески старался угождать запорожским казакам и так или иначе расположить их к себе. Так, в это время он послал в сичевую Покровскую церковь полный резной работы, «с изуграским (иконным) украшением, как требует лепота божественной церкви», иконостас. Иконостас этот отправлен был с господарем гадячского замка Степаном Трощинским; с ним посланы были мастера дела, иконник и столяр, первый для того, чтобы поставить на пристойном месте каждую икону, второй для того, чтобы починить попортившееся в дороге. Посылая такой ценный подарок запорожцам, гетман высказывал пожелание, чтобы казаки жили в добром здравии и согласии, имели крепость и силу, всегда побеждали неприятеля и чрез то приобрели добрую славу и чтобы в будущем церкви Божии православные воздвигались не только в самой Сечи, но воссияли бы и на Низу Днепра в жилищах басурманских, на славу монаршего престола и хвалу низового войска[242].

Не о том думали Петрик и его властный покровитель крымский хан. Петрик, по приказанию хана, отправил воззвание в Сечь и приглашал все низовое войско пристать к нему и к бывшим с ним татарам для борьбы против гетмана и царей московских.

«Милостивый господине атамане, и все старшее и меньшее славного войска запорожского низового товариство. Вашим милостям, добрым молодцам, старшему и меньшему славного войска запорожского товариству, отдаю мой низкий поклон и желаю, от Господа Бога доброго здравия, счастливого поведения и над всякими врагами победы и одоления. Ваша милость, все старшие и меньшие добрые молодцы, войско запорожское, уже знаете то, для чего я пошел в Крым и о каком дел с крымским царством прошлым летом я договаривался, – это вы знаете, во-первых, из статей, которые я отослал вам, ваша милость, в письме; во-вторых, изустно вы говорили в Каменном Затоне со мной и с бывшим калгой-султаном и ради этого вы изволили отпустить, ваша милость, охочее войско в виду похода, заодно с ордой, на (украинские) города для освобождения из подданства (Москве) нашей малороссийской породы. Но когда мы пришли с товариством вашим на Русь (южную) и помирились с орельскими городами, тогда в крымском государстве произошло большое замешательство: из Белогорода пришла весть, что мурзы и беи, ходившие на Немцове с ханом, не захотели повиноваться хану; тогда и мурзы, бывшие с нами, встревожились этим и, принудив калгу-султана, не сделав никакого потребного дела, возвратились назад. Придя же в Крым, они как хана, так и ходившего с ними калгу-султана отставили от господарства. Теперь же, когда в Крым пришел новый его милость хан, Селим-Гирей, которого все крымские господа так искренне желали и при котором все хорошее и раньше чинилось, у нового хана, со всем господарством крымским, была рада. На этой раде постановили, если Господь Бог поможет, исполнить то, что хотели: вырвав из московского подданства нашу Украину и освободив ее от всего злого, жить с нами по-братерски, как было при славной памяти гетмане войска запорожских казаков, Богдане Хмельницком. Ввиду этого хан, его милость, отдал приказание идти в поход всем своим силам, а именно: орде крымской, белогородской, ногайской, джаман-саадакам, черкесам и калмыкам, а для совершенной надежды всем придал им своих сейменов, людей огнистых. С этими силами хан, его милость, отправил всех своих сыновей-султанов; наместником от себя назначил славного рыцаря Шан-Гирей (Шагин-Гирея) – султана, которому дал полномочие с вами, добрыми молодцами, запорожским войском, говорить и мир поновить, – тот именно мир, который вы учинили и своею клятвою подтвердили в Каменном Затоне в прошедшее лето. Я снова вам, добрым молодцам, объявляю, что хан, его милость, для нынешнего дела, которое предпринимается ради целости и обороны крымского и малороссийского государства, простит вам, войску запорожскому, все те убытки, которые ваше товариство захватом коней и людей причинили в разных местах государству крымскому. Только вы, ваша милость, добрые молодцы, стойте на одном слове – сделать что-нибудь себе и Украине доброе. Если же вы будете поступать то так, то сяк, как прошлым летом поступали, то смотрите, чтобы вы себя не потеряли, потому что господа крымские все, что меж вами делается, уже уразумели и на том постановили, чтоб с этого времени не иметь от вас ни докуки, ни убытков, ни обмана. Я же вам, добрым молодцам, и советую и прошу вас: возьмитесь вы со всей крепостью за свои войсковые вольности и за целость всего малороссийского и, пользуясь большим собранием орды, идите, ваша милость, со всем товариством и с клейнотами войсковыми немедленно, и мы надеемся, что лишь только вы пойдете, то мы согласимся со всем краем и, при помощи Бога, от Москвы освободимся. Когда же, ваша милость, ныне не пойдете, то ведайте, что вы погубите ваши вольности, а Украины до веку из московского подданства не вызволите. Когда же, ваша милость, ныне пойдете, то как здесь, по выходе из Сечи, кого захотите, старшим назначите, так и на Руси, когда Господь Бог даст нам соединиться с нашим краем, какой пожелаете, порядок учините. А что некоторые между вами, добрыми молодцами, говорят, что и летом, когда орда и войско запорожское ходили в поход, тогда не шли, как обещали, на Москву, а привели орду в свои же казацкие города, то вы, ваша милость, добрые молодцы, сами разумные головы и знаете то, как идти на Москву, не согласившись о том со всем краем. Когда же ныне, ваша милость, изволите пойти, то, лишь только даст Бог, согласимся со всеми городами, тотчас же, при помощи божией, пойдем на Москву и, что там Господь Бог позволит, то мы там, в Московщине, и чинить будем. Тут же вашим милостям, добрым молодцам, сообщаю о малоросских купцах, в Крыму задержанных, о Захаре Яковенке, Зелененьком и Константине. Яковенко пойман с листами от московского и гетманского послов писанными; а за Зелененьким и за Константином то открылось, что они посланы его милостью, господином Мазепою в лазутчиках, в чем они, побранясь между собой, сами признались и если бы не было здесь нас, то с душами и с пожитками все бы здесь пропали, а ныне мы их всех при себе содержим. Вручая вашу милость Господу Богу, вашим милостям желательный приятель и слуга Петр писарь»[243].

Не довольствуясь отправкой этого обширного воззвания, Петрик вложил в него еще две «цыдулки», и в первой из этих «цыдулок» писал следующее: «И то, ваша милость, добрые молодцы, разумные головы, войско запорожское, рассудите вы, что не всегда московские цари такое вам будут давать жалованье, как теперь часто присылают червонные золотые: это Москва делает потому, что слышит в лесу волка, а когда это дело минет, то не только того жалованья не даст вам Москва; но, помирившись с Крымом (как ныне о том усердно старается), вас из Сечи выгонит, вольности ваши войсковые отнимет, Украины нашей часть отдаст орде в неволю, а остаток возьмет в свою неволю вечную. И тогда к кому приклонитесь, кто вам поможет и кто из неволи (чего не дай Боже) избавит вас? Сами, ваша милость, добрые молодцы, войско запорожское, знаете ту, поистине правдивую, сказку, что за кого стоит крымский хан, тот будет и пан. Если московские цари с крымским ханом вечный мир учинят, о чем так прилежно стараются, то хотя бы вы и к полякам кинулись, то не будет вам от них помощи, потому что поляки и сами Москве ничего не сделают, а Москва с Крымом сделает все, что захочет; теперь уже Москва на Самаре свои города имеет, в Киеве и в Переяславе людей своих держит и в иных наших городах силу (войско) свою имеет; а когда еще запрет Днепр, то никому и никак нельзя будет дохнуть. Дивно то, что прежде вы все жаловались на неправды от Москвы и от своих господ, вы говорили, что нет такого человека, который бы начал дело и подал бы вам повод. А теперь, когда, за божиим позволением, такие люди нашлись на то, ваши войсковые вольности в реке Днепр и в иных местах окрепили, а потом хотели ваших жен и детей и жилища ваши вырвать из московской неволи и от рабства господ украинских, тогда вы неохотно выказали на то вашу волю: вы только охочее войско на Русь пускали, а сами, лучшие люди, в Сечи остались. И разве вам то не любо, что хоть вы Крыму и убытки чините, однако везде вы безопасно, до самого моря добываетесь и рыбой, и солью, и зверем. А к Москве вы привязались даром, как та рыба судак, которой, хотя неводом и не тянут, сама привяжется к нити: сами, ваша милость, знаете, не туда ли рыболов кладет ту рыбу судака, куда и ту, что затянет неводом? Так если и вас москаль затянет в свою мочь, хотя вы теперь и даром держитесь, то так же поступит, как и с теми людьми, которых давно в своей власти имеет. Я советую вашим милостям, добрым молодцам, если вы хотите доброе что сделать и свои вольности спасти, то делайте это ныне же, пока время имеете; а когда время это упустите или потеряете, то уж никогда его иметь не будете, и как лишитесь своих вольностей, так возьмете на свои души грехи всей Украины, которая вами защищается и на вас надеется»[244].

В другой «цыдулке», приложенной к тому же первому воззванию к запорожским казакам, Петрик писал так: «Напрасно, ваша милость, называете меня в вашем письме изменником и прелестником. Чем я вас, добрых молодцев, обманул и прельстил? Разве тем, что предоставил в вашу волю Днепр и все находящиеся возле Днепра речки, где вы всюду, до самого Очакова, безопасно добываетесь и рыбою, и солью, и зверем? Вы сами знаете, какие пожитки от того имеете, однако вам это, кажется мне, немило и недостаточно, что вы меня, вашего слугу войскового, за вольности войска запорожского сердечно убивающегося, безвинно хулите и бесчестите. Знайте, господа молодцы, то, что если это дело пройдет даром, которое я, при помощи божией, для вашей прибыли и для блага нашего малороссийского народа начал, и вы, добрые молодцы, за него не возьметесь, то уж не знаю, будете ли вы добычиться на Низу и на Молочной реке солью, рыбою и зверем»[245].

Положение запорожцев было таково, что им во что бы то ни стало нужно было выиграть время, пока и сами они усилятся, и гетман Мазепа соберется с полками для отпора наступающих врагов. Для этого нужно было вступить в переговоры с Крымом, – благо повод всегда был налицо: мирные промыслы запорожских торговцев на рыбу и на соль. Поэтому из Сечи отправлена была какая-то депутация к нурредин-султану с письмом и от него к новому хану. Депутаты должны были хлопотать о том, чтобы утвердить присягу, какую заключил еще гетман Богдан Хмельницкий с Крымом и какую при прошлом хане запорожцы заключили в Каменном Затоне.

На представления запорожцев нурредин-султан отвечал письмом из урочища Носоковки. Предпослав кошевому атаману и всему старшему и меньшему куренному товариству свое поздравление, он извещал их о повороте из Крыма запорожских посланцев и о выезде в Сечь вместе с запорожскими посланцами посланцев наияснейшего крымского хана с письмом ко всему запорожскому войску; просил, по прибытии крымских посланцев, прочитать и выразуметь письмо хана, заключить всем войском святой покой и вечное перемирие с Крымом и потом готовиться для союзного действия с нурредин-султаном против врагов Украины и Запорожья. Сам нурредин-султан со всеми крымскими силами уже идет к запорожцам вслед за ханскими послами и когда дойдет до Сечи, тотчас «разговорится с казаками устными речами», а пока желает им всякого добра от Бога[246].

Но запорожцы за это время уже успели получить известие от гетмана Мазепы о полной готовности дать отпор басурманам и потому сразу переменили свой тон в отношении нурредин-султана. Они ему отписали, что готовы, согласно условию, заключенному с калга-султаном, ввиду того, чтобы безопасно заниматься соляными, рыбными и звериными промыслами, держать полный мир с Крымом, но идти в поход под города русского государя не желают.

Тогда нурредин-султан обратился к запорожцам с листом и напомнил им об их желании подтвердить присягу, принесенную войском в Каменном Затоне. Условия той присяги предъявлены были в ту пору вместо запорожцев Петриком и состояли в том, что казаки обещали идти в воинский поход заодно с крымцами и соглашались отпустить от себя охочее войско под команду калга-султана. Однако в настоящее время они от того обязательства отказываются, заявляя, что на московскую войну не пойдут и при всем том желают такого мира, чтобы им вольно было и рыбой и зверем довольствоваться. «Такого вашего мира нам ненадобно, и от нынешнего времени от нас вы покоя уже никакого иметь не будете; а на то наше письмо, если мира надобно, пусть или сам кошевой атаман с товариществом, подумав, возможно скорей к нам для устного разговора приезжает, или несколько знатных человек из товарищества присылает; если же вам мира ненадобно, то вы на сей нам лист последний учините ответ»[247].

На все предложения, угрозы и предостережения Петрика и нурредин-султана запорожцы ответили письмом, составленным января 15-го дня войсковым писарем Созонтом Грабовским. Начав отдаленно с небесных знаков, открывающих дурную или хорошую судьбу человека, затем перейдя к почитанию православных царей, всесильно обретающихся панов, родных отцов и матерей, дорогих сродников, начитанный и красноречивый писарь войсковой Созонт Грабовский перешел наконец к самой сущности дела и обратился с жестокими упреками к «проклятому воплощенному врагу» Петрику. «Хотя ты, Петре, именуешься человеком православного рода, но взялся, на все злое устремившись, за такое дело, через которое много христианского народа погибло. Воистину, Господь не потерпит, но отомстит за это. Ты вносишь губительное опустошение мечем своим, вместе с богомерзкими басурманами, в самое основное гнездо православия, Москву, или, правильнее сказать, Малую Россию. Рассуди же сие: на кого та вся клятва падет, как не на тебя самого. И в самом деле, пока ты что-нибудь сделаешь или и ничего не сделаешь Москве, а народу малороссийскому уже явная, через твой с государством крымским воинский поход, пагуба настанет, чего не дай, предвечный царю небесный. Впрочем, об этой твоей губительной затее мы, войско запорожское, доподлинно еще не знаем и желаем вполне доведаться и совершенно убедиться: по наущению ли кого другого, или же сам собою, как нам докладываешь, в листе своем, к нам писанном, якобы за отчизну нашу стоя, поднял на то крымское государство, чтобы, избавившись и освободившись от рабства и подданства как московских, так и наших панов, принять перемирия на вечные времена, вместо совместной жизни с Москвой, от всего государства крымского. Рассуди же ты о том, хорошо ли так будет: отлучившись от своей православной веры, ввергнувши гнездо свое малое, бедную Украину, в соседство с басурманами, этими супротивными дьяволами, гонителями креста господня, мы погубим нашу православную веру и, главное, что нужно сказать, попадем в вечное рабство и неволю, к чему не допусти их, Боже, а нам не дай дождаться этого в вечные времена. А ты, предавшись отчаянию и забывши создавшего и искупившего тебя кровию своей пресвятою, вместо того чтобы видеть после тьмы, в вечные роды, свет не вечерний, наслаждаться, всегда радуясь о Господе, чертогами небесными, – ты самовольно отдался бездонному аду с душою и с телом и устремился на зло и противление Богу всемогущему, – единодушно желаем тебе беседовать на вечные времена. И так как ты имеешь данные тебе ханом, его милостью, клейноты, то с ними и иди от нас, войска запорожского, туда, куда имеешь намерение идти, не надеясь получить клейнотов войсковых: так как ты передался в Крым без нашего ведома, нас оставив, нам изменив и милостью нашею, данною тебе, пренебрег, то и теперь без нашего ведома поход твой делай, а нам больше ни в чем не докучай»[248].

Еще резче ответили запорожцы нурредин-султану. Они положительно ему объявили, что ни писать «псу» Петрику, ни выходить из Сечи вовсе не желают[249]. Это было ответом огромного большинства запорожского войска, и только самая ничтожная часть его, да и то подонки общества, пристала к Петрику.

Таким образом, все предприятие Петрика и его басурманских союзников и на этот раз окончилось ничем. «Они своими погаными попытками монаршеской державы только коснулись», как выразился Мазепа в своем письме по этому поводу в Москву.

Гетман Мазепа остался вполне доволен приемом, оказанным войском запорожских казаков Петрику и пришедшим с ним татарским ордам. Сообщая о том во все малороссийские полки, он писал: «Когда басурмане, желая прежде всего прельстить к своему соединению запорожских казаков, подошли под Запорожскую Сечь, то запорожцы, стоя непоколебимо в верности своей к великим государям и в послушании к нам, отказали им поганцам сурово, говоря, что не только не будут им помогать в злом намерении их, но, если бы они настаивали на своем, готовы будут бой с ними чинить. О том походе татар запорожцы прислали нам известие во вторник, хотя поганцы ударились в среду под Переволочну в поход»[250].

Относительно верности запорожцев русскому престолу Мазепа в это же время, а именно января 31-го дня, написал письмо и в Москву.

В этом письме гетман рассказывал о том, как нурредин-султан и некоторые другие султаны с ордой более чем в 40 000 человек, с побудки проклятого и скверного врага и изменника Петрика, пошли было из Крыма на разорение малороссийских городов; но, однако, благодаря радению самого гетмана и усердной службе запорожского низового войска, едва тронули своими поганскими копытами богохранимую землю царей, как немедленно, сломя голову, со стыдом и бесчестием возвратились назад. Неприятели сперва подошли было под самую Сечь и стали прельщать запорожское войско к своему «скверному единомыслию». Когда же запорожские казаки, сохраняя непоколебимое постоянство монархам и послушание гетману, отказались следовать за врагами, то татары пошли под украиные города, сперва под Переволочну, потом под Кишенку. Узнав, однако, о полной готовности со стороны жителей названных городов дать решительний отпор им[251], они со «всеми своими нечестивыми силами» повернули «оттоль горе реки Ворсклы полевою стороною» и рушили под Полтаву. Однако и под Полтавой, кроме того, что похватали «огурных и недбалых людей на сенах и на дровах», ничего другого не сделали, «отторгулись» на Коломак и далее в дикие поля[252].

Хотя гетман Мазепа и был на этот раз доволен поведением запорожцев, но сами запорожцы не были довольны гетманом. Услышав о действиях татар у Переволочны, Кишенки и Полтавы и об уводе ими в плен многих украинцев, казаки послали Мазепе укорительное письмо и в нем спрашивали гетмана, кто виновник всему происшедшему бедствию, что было причиной замедления со стороны гетмана в отпоре неприятелей и через то «згубы и руины посполитого» украинского народа.

На такое письмо гетман Мазепа отвечал запорожцам обширным листом, в котором старался снять с себя всякую в этом деле вину и взвалить ее то на самих людей, попавшихся к неверным в полон; то на «здрадника, пекельного пса, дьявольского сына, шалберника» Петрика; то, наконец, на самих же запорожцев. Прежде всего, писал Мазепа, басурмане успели распустить свои чамбулы только до города Кишенки, а от Полтавы они уже были оттерты и бежали стремглав всей своей поганской купой. Затем из украинских жителей они захватили только людей огурных, которые не слушали ни приказа, ни угроз старших, беспечно проживали по уединенным хуторам и беспутно в самое тревожное время ездили по сено и по дрова в разные места. Да и возможно ли всякий раз предупредить поганский набег на украинские города? Готовы ли к этому были всякий раз антецессоры или предшественники Мазепы? Известно, что поганцы большую часть своих вторжений делали внезапно и так же внезапно исчезали. И теперь, хотя запорожские посланцы, прибывшие в Батурин с известием о походе нурредин-султана на Украину, сообщили о том, татарам ничего нельзя было сделать: гетман узнал о вторжении султана во вторник, в среду и в четверг изготовил арматные тяжары, в пятницу рушил поспешно в военную дорогу к Лубнам, а неприятели, побывав под городами, в эту же пятницу отошли назад. И то нужно сказать, что двигаться всякий раз со всеми тяжарами против легкоконного врага гетману невозможно да и для края весьма невыгодно: известно, что ни украинские, ни великороссийские войска без сена, дров и оброков не могут проходить по городам, а в таком случае, при частых походах наших, мы сами бы разорили собственный край; край же наш и без того беден лесом и всякой растительностью, что же другое от того могло бы выйти, кроме шкоды и опустошения? Нужно и то припомнить, что все предшественники Мазепы, в случаях вторжений неприятельских на Украину, лично против них никогда не поднимались, а посылали против них свои отряды, и если бы всякий раз двигаться против басурман с войсками и с тяжарами, то это было бы неприлично рейментарскому званию гетмана и весьма убыточно для войска, да и как гетману гоняться пехотой и конницей за легким и быстрым неприятелем? Если же Мазепа и двинулся с войсками против нурредин-султана, то он опасался, как бы тот неприятель не сунулся меж украинские города по наущению скаженного пса изменника Петрика. Этот безбожный изменник Петрик и виновен в набеге татар на города. Нельзя скрыть и того, что немало виновны в этом и сами же запорожцы: Петрик, этот щенюк пекельный, исполнившись яда, обокрал канцелярию, опозорил гетмана, ушел в Сечь, рассеял там зломысленные плевелы и так подольстился к войску, что даже был выбран писарем войсковым. Когда же гетман потребовал выдачи изменника Петрика, то запорожцы отказали ему в том и чрез то подвергли Украину бедствиям от басурман. Теперь остается, взяв в помощь Господа Бога, соединиться всем вместе и действовать против поганцев, пока станет здоровья и пока будут целы головы на плечах[253].

Глава 7

Приезд гетманского посланца Трощинского в Сечь и нарекания со стороны запорожцев на Мазепу. Извинения, посланные по этому поводу гетману со стороны кошевого Кузьменка. Отписка гетмана в Москву и ответ царей на отписку гетмана. Сношения мусульман с запорожцами. Присылка в Сечь царского жалованья и обещание со стороны запорожцев верно служить царям. Просьба запорожцев к гетману о поднятии войны против басурман. Выбор кошевого Рубана, перемирие с Крымом и переписка по этому поводу с гетманом и с Москвой. Волнение в Запорожье во время прибытия туда гетманского посланца Кныша и толмача Волошанина. Объяснение гетмана с войском низовых казаков. Просьба к запорожцам патриарха Адриана о выручке из татарского полона боярских детей Шишигиных. Доброе настроение запорожцев в отношении гетмана. Новый призыв Петрика к запорожцам и отказ со стороны их Петрику. Подвиги запорожцев против татар и похвала им со стороны патриарха Адриана. Семен Палий и запорожцы

Появление Петрика с татарами в городах Украины хотя и не имело особенно важных последствий, произвело, однако ж, большое смятение в среде запорожских казаков. И это вполне понятно: увлеченные заманчивыми планами Петрика об отторжении Украины от Москвы, татары с большим рвением бросились из Крыма на левый берег Днепра и обрушились на пограничные орельские местечки и города. Такие действия татар поставили в крайне двусмысленное положение запорожцев: по справедливом и здравом рассуждении они должны были действовать в таком случае против татар, и в этом деле им должны были помогать малороссийские казаки и русские, стоявшие на Украине полки. Однако московское правительство, слабое в то время двоевластием своих царей и потрясенное недавним бунтом стрельцов, не могло думать о войне против мусульман. Сам гетман, без воли царей, не смел предпринимать решительных мер против татар. Такое положение между двух огней заставляло запорожцев бросаться от одной крайности к другой: то заключать с татарами мир, то объявлять им вражду, то изъявлять свою покорность гетману и московским царям, то выражать свое неудовольствие против гетмана и московских царей. В существе дела запорожцы были на стороне московских царей; потеряв всякую надежду получить какую-нибудь помощь от Москвы, запорожцы просили, по крайней мере, расширить гетманские права и тем предоставить гетману самостоятельные действия против мусульман. Такое «шатостное» положение со стороны запорожских казаков продолжалось около двух лет, и все-таки это зависело не от них. Винить в этом случае запорожское войско в измене царям нет оснований никаких: объяви Москва сегодня войну против басурман, сегодня же и запорожцы пошли бы против них воевать, потому что к войне у запорожцев была и потребность, и страсть. Лучшим подтверждением этих слов может служить поход царя Петра на турецкий город Азов весной 1695 года. Но пока открылся этот поход, запорожские казаки в течение 1693 и 1694 годов поставлены были в необходимость искать защиты только у самих себя, высказывать вследствие этого свои неудовольствия гетману и московским царям и за то получать от них названия изменников и «шатостных» людей.

Первым поводом к пререканию между гетманом и Запорожским Кошем послужил приезд господаря гадячского замка Степана Трощинского в Запорожскую Сечь 1693 года февраля 13-го дня. Степан Трощинский послан был гетманом еще в половине месяца января с целью доставки в Сечь резного иконостаса, пожертвованного в новый Святого Покрова храм. Для того храма Мазепа давал разный запас, отправлял деньги, иконы, посылал столярных мастеров и, наконец, отправил через пана Трощинского целый иконостас. Степан Трощинский, доехав до города Полтавы, задержался там вследствие набега на Украину татар и поднявшихся через то военных тревог. Прождав в Полтаве до тех пор, пока орды не повернули из Украины на Крым, Степан Трощинский двинулся потом вниз и февраля 13-го дня прибыл в самую Сечь. Невдалеке от Сечи навстречу Трощинскому вышли собором священники в числе шести особ с местными иконами и сам кошевой атаман с наличным запорожским войском. Священники пешие несли иконы на руках; кошевой и войско везли пушки и «огненное ружье». Приблизившись к послу, все казаки отдали поклон святому иконостасу и сделали честь выстрелами из пушек и из мелкого ружья, после чего взяли иконостас и повезли его в церковь Покрова Пресвятой Богородицы в Сечь. В церкви установили, как нужно, иконостас и отпели молебен за здоровье великих государей и гетмана малороссийских казаков. После окончания молебна Трощинский отдал войску гетманский лист, и казаки читали на раде тот лист, «и, благодарение Господу Богу и благодетелю всех, не говорили никаких коварных слов»; самому же посланцу велели в доме стать. После того пан Трощинский прожил в Сечи 5 дней, и в течение этого времени к нему приходили разные бунтовщики, большей частью пьяные люди, по 50, по 100 человек, бранили и бесчестили его, а вместе с ним поносили гетмана и Москву.

Все, что слыхал Трощинский в Сечи, он представил гетману в четырнадцати отдельных статьях.

1. Запорожские казаки без своего посла, которого они отправили в Крым после прихода Петрика на Русь и который все еще не вернулся в Сечь, не хотят дать татарам своего слова и присягнуть на том, как они присягали летом в Каменном Затоне калга-султану и Петрику.

2. Крымские татары всех тех казаков и всех купцов, которые ходили за своим промыслом в Крым и были забраны на Низу, свободно отпустили от себя.

3. Запорожские казаки просят подлинной ведомости о том, готовиться ли им весной к походу на Крым или нет: если цари и гетман не будут воевать татар, то казаки учинят вечный мир с ордой, как было при Хмельницком учинено, и, соединясь все сообща, пойдут воевать Москву и убивать панов.

4. Запорожские казаки о годовом жалованье не посылали в Москву потому, что учинили прошлым летом с калгой-султаном и с Петриком присягу на вечный мир, а для вида отговариваются тем, что боялись задержки своих посланцев в Москве.

5. Но, кроме того, запорожские казаки не посылали в Москву еще и потому, что боялись татар, которые, услыхав о таком посольстве их к московским царям, могли бы забрать тех из товарищей войсковых, которые летовали и зимовали на рыбном и соляном промыслах.

6. Нурредин-султан со всеми басурманскими силами и с Петриком стоял под Сичею два дня, а каковы предлагал им словесно и на письмах подавал «прелести», то ему, Трощинскому, тайно запорожский писарь в руки подал; впрочем, войско запорожское, будучи верно великим государям и господину гетману, «в своем совершенном постоянстве удержалось».

7. Как только Трощинский приехал в Сечь, тогда о татарах там не было никаких известий; но потом запорожцы проведали о скором возвращении татар и начали на Москву и на гетмана свое неудовольствие выражать: «Вот панами они называются, а не хотят бедных людей оборонять; сами по домам живут, а татары как хотят, так Украину и разоряют. Почему бы гетману в степь, к реке, на встречу татар, не идти? Разве и он с Петриком и со своею старшиной одно разумеет? Или он не наговорился с Москвой о том, чтоб наш народ через татар обнищать, а потом, когда на Украине слишком мало останется людей, с остатком делать то, что делать хотят?»

8. Слышим мы, что гетман с Москвой хочет другую Сечь у Каменного Затона делать, чтоб нас в свои руки забрать. Был бы здоров наш Днепр, а мы другую Сечь найдем и все-таки никому над собой смеяться не дадим.

9. Говорили запорожцы и о том, что-де Москва и гетман постоянно пишут к ним, требуют розмирья с неверными и войны против них, а сами всеми силами хлопочут о том, чтобы заключить с Крымом мир.

10. Запорожцы поневоле-де принуждены держать с татарами мир, потому что у них и силы нет с таким великим царством воевать, а кроме того, казаки принуждены держать с татарами мир еще и потому, что они и сыты, и пьяны, и одежны от добычи рыбной и соляной.

11. А что по милости царской запорожцы получают казну, то с той казной они давно бы от голода померли, потому что теперь, когда поделятся меж собой, на всякого товарища денег достает не больше 18 шагов, а сукна на человека несколько больше локтя, и выходит, что сердюки и компанейцы получают больше запорожских казаков; пусть гетман даст на всякого казака по 20 золотых, по кафтану да снадобье хлеба, тогда запорожцы не будут с татарами держать мира никогда.

12. Скажи гетману и о том, чтобы ватажников с запасами и со всякими торгами пропускал к нам; если же не будет пропускать, тогда мы будем в другом месте себе хлеба искать, и тогда уже гетман со своим сонмом заднепрянских панов пусть осматривается кругом.

13. При самом выезде Трощинского из Сечи пришли атаманы Брюховецкого и Дядьковского куреней и обратились с такими словами к нему: «Слышишь ли ты, Трощинский, скажи обо всем этом гетману, а гетман пусть отпишет царям, что все войско шумит и, как говорят, что ты ухо гетмана, то для того тебе и говорим, чтобы ты все гетману передал; иному не за обычай то: иной казак не посмеет гетману передать, потому что его тотчас же бросят в тюрьму и скажут, что у него запорожский дух, да и паны не допустят гетману передать, а тебе добро, потому что ты часто у гетмана и спишь».

14. Хотя такие гнилые слова говорят и не все, но все-таки большая часть, и хотя в Сечи есть люди постоянные и желательные (царям), но они, опасаясь голытьбы, которая может их прибить, молчат; оттого и выходит, что злобных в десять раз больше, нежели добрых людей[254].

Независимо от известий, полученных Мазепой от своего посланца, гетман получил известия о настроении запорожских казаков и от кошевого атамана Василия Кузьменка. Кузьменко писал Мазепе в одной «цыдулке» и в двух листах. Он благодарил гетмана за оказанные милости запорожским казакам и обещался, вместе с писарем войсковым, как великим государям, так и вельможному гетману свое «приятство соблюдать». Кузьменко особенно прославлял щедроты и усердие гетмана к храмам Божиим: «Гетман и на главе дома Успения Девы Марии в киевопечерской лавре сделал неизреченное украшение от злата и в запорожской Сечи на благословенном мест славу вечную себе воздвигнул и честь Господеви воздал». Просил о пожаловании войску, для уплаты мастерам, строившим церковь в Сечи, пятисот золотых да нескольких кусков зеленой полуобъяри на занавес. За все это запорожское низовое войско многократно благодарит благодетеля своего, желает ему телесного здравия и душевного спокойствия, высказывает надежду, что за такое дело Преблагословенная Дева покроет его своим омофором, служители же престола Господня будут возносить за него благоприятную жертву. «А что касается, вельможность ваша, того твоего вопроса, в миру ли мы с басурманами или нет, то на это отвечаем так. Наше перемирие, которое мы держим до сих пор с басурманами, никому не делает убытка, но служит только к лучшей прибыли. Возьми в соображение, ваша милость, то, что если бы мы, войско запорожское, не держали с татарами мира, то откуда была бы нам добыча и харч? И то надо сказать, что хотя у нас с басурманами и мир, но он не служит помехою ни монархам нашим, ни вельможности вашей, ни всей Украине; напротив того, через это самое вы получаете от нас очень часто и самые точные известия (о делах в Крыму). Впрочем, в настоящее время мы, не видя до сих пор у себя посланного нашего в Крым товарища, не имеем никаких известий; но как скоро он приедет в Сечь, тот же час известим вельможность вашу о том»[255].

Оба письма написаны были в официальном тоне и продиктованы всей радой запорожского товариства. Но к ним приложено было личное кошевого Кузьменка к гетману Мазепе письмо, в котором Кузьменко объяснял, что запорожское войско весьма охотно пойдет на войну против басурман, лишь бы только на то была воля царей; все басурмане так привыкли к набегам на украинские города, что для них захватить на Украине бедных людей – то же, что с собственных дворов хлеб или иное имущество свое взять; какая же слава монархам и вельможному гетману от того? Кроме того, гетману нужно во все полки универсалы разослать, в особенности же дозорце Рутковскому приказать, дабы ватаги из Украины в Запорожье могли безопасно ездить с товарами к запорожским казакам. А за верность великим государям со стороны казаков, за то, что они постоянно без всякого нарушения службу свою хранят, просить государей прислать с прибавкой царской казны. «Впрочем, если я что-нибудь неприятное вашей вельможности написал, то прости мне, дураку, ибо я пишу по приказу войсковому, и знай, что если бы каким ни есть образом донеслось, что я начинаю что-нибудь сверх воли казаков, то они тот же час в раде убили бы меня; а если они что приказывают, то доброго не приказывают ничего, а противное все; я сам на об стороны пишу и им перевожу в хорошем виде на доброе дело ваше»[256].

Обо всем, что гетман Мазепа узнал о запорожских казаках, как из показаний своего посланца Трощинского, так и из писем кошевого Кузьменка, он сообщил, марта 1-го числа, в Москву особым листом, доставленным тем же посланцем царям. В конце этого листа гетман сообщал и о том, каким образом он распорядился относительно сделанных, вследствие просьбы кошевого атамана Кузьменка и ходатайства воеводы Семена Неплюева, шести пар пушечных колес: по царскому велению, колеса те должны были быть сделаны на Самаре и отосланы в Кодак; но гетман, верный подданный царского пресветлого величества, рассуждая о настоящем поведении запорожцев, нашел нужным тех пушечных колес кошевому атаману и войску не отсылать, потому что запорожцы не имеют от государей никакого указа, чтоб им на войну выступать. Теперь все запорожцы сидят в своем гнезде и охраняют свою Сечь от мусульман, а в таком случае им пушки годятся и без колес. По всему этому гетман находит за лучшее все те колеса до будущей весны в Новобогородицком городке удержать, а будет ли о том иное повеление великих государей, то он «вручает премощной монаршей воле»[257].

Ответ гетману Мазепе последовал марта 13-го дня. Цари, за обращение гетмана к запорожцам, за посылку в Запорожье церковного иконостаса, за приведение казаков к постоянству и послушанию, за доставку в Москву всех писем и за всю его верную и радетельноусердную службу, милостиво жаловали и премилостиво похваляли, а о посылке пушечных колес из Новобогородицка в Запорожье советовали ему учинить по собственному рассмотрению[258].

Тем временем запорожцы, не получая от гетмана никакого ответа на свое письмо относительно похода на Крым и не зная, что им предпринять, бросались от одной крайности к другой. Так, весной того же 1693 года крымский хан прислал в Сечь своего посланца с предложением товариству поновить мир, какой был заключен в урочище Каменном Затоне между крымцами и войском низовым. Запорожцы встретили ханского посланца с большим почетом и дали ему присягу строго соблюдать с Крымом мир; для заключения же мирных условий отправили собственных посланцев на Крымский полуостров. Они не отказывались даже и от похода на украинские города, но только не с Петриком, лишенным совсем военных способностей, а с прославившимся в то время военными подвигами знаменитым полковником Семеном Палием: «Дадим гетманство Палию, вручим ему все клейноты, Палий пойдет уже не Петриковою дорогой, – он знает, как прибрать к рукам украинских панов»[259].

Однако этот мир оказался столь прочным, что в конце месяца марта кызыкерменский бей Магмет прислал казакам укорительное письмо за нарушение данной ими клятвы, требовал освобождения из плена шести человек татар, попавших к запорожцам в полон, да снова предлагал свою дружбу и мир[260].

Но теперь запорожское войско неожиданно перешло в другой тон и стало добиваться, во что бы то ни стало, войны с Крымом и для того стало ждать помощи от гетмана Мазепы и московских царей.

В мае месяце отправлено было в Сечь со стольником Новосильцевым, подьячим Фроловым и гетманским посланцем Олейниченком войсковое жалованье, сукно, порох и свинец. Особо от гетмана отправлен был Сидор Горбаченко с видимой целью известить запорожцев о присылке им милостивого царского жалованья, с действительной – проведать «о тамошних поведениях и о всяких ведомостях». Сидор Горбаченко прибыл сперва в Переволочну к дозорце Ивану Рутковскому и там нашел жителей в тревоге от набега татар, которые перед тем, мая 28-го дня, сделали нападение на Нехворощу и Келеберду и захватили там много людей в полон. Ввиду этого дозорца Рутковский нашел за лучшее купить для Горбаченка лодку[261] и в ней отправить его по Днепру, в сопровождении надежных проводников, в самую Сечь.

В Сечи в это время был кошевым атаманом вместо Василия Кузьменка Иван Гусак. Встретив с подобающей честью царских и гетманских гонцов, Гусак и все запорожское войско благодарили царей за присланное милостивое жалованье и объявляли о своей преданности Москве и о нерасположении к Крыму. Сам Гусак в особенности добивался войны с Крымом. «Видишь ли, – говорил он потом наедине Сидору Горбаченку, – сколько здесь прихожей из городов голытьбы, а в раде против всякого говорить нельзя; если бы, по радении гетмана, отворилась война на басурман, то вся эта голытьба пошла бы на войну и все пререкатели пропали бы в боях»[262].

Отпуская от себя царских послов, кошевой атаман и все запорожское низовое войско вручили им ответное для передачи великим государям письмо и в том письме писали, что они подлинно желают учинить с «головными» своими неприятелями розмир, потому что те неприятели постоянно наступают «своим вольным промыслом» на запорожских казаков и на веру всех православных христиан. Но для того чтобы верно действовать против басурман, запорожцам нужно иметь помощь из великороссийских ратников и украинских казаков и дозволение открыть поход хотя под город Кызыкермень. Благо и случай к тому благоприятный выпал: хан крымский со всеми силами своими крымскими, черкесскими и калмыцкими предпринял в Венгерскую землю «свой дьявольский поход», а других своих султанов с частью татар послал в какой-то польский повет, якобы на Вольшь[263].

В таком же роде написали кошевой и близкие к нему казаки письмо и гетманскому дозорце Рутковскому через нарочного гонца. Отправив тайно к дозорце письмо, они просили как можно скорей («днем и ночью») доставить его своему благодетелю, вельможному гетману, в Батурин. Теперь все войско в сильном волнении и одна часть его желает мира, другая мира «не благоволит и просит» отмщение неприятелям учинить. Пишут же они дозорце «тайно» потому, что в среде их немало есть таких людей, которые, услышав что-либо в Сечи, немедленно доносят о том в турецкие городки[264].

Гетман Мазепа давно уже знал, в каком тревожном положении находились запорожцы, и потому, получив известие от своего дозорцы о желании казаков идти походом против басурман, поторопился отправить от себя обширный лист в Москву и в том листу, став на точку зрения запорожцев, доказывал, что нужно во что бы то ни стало воспользоваться счастливым положением дел и открыть поход против басурман. Гетман «дерзает великим государям писать об этом не ради желания запорожских казаков, а ради большого дела превысокого монаршеского имени, которое они, басурмане, не так, как надлежит, почитают, и просит, при добром запорожцев намерении, войска на басурманские жилища поднять». Нужно воспользоваться тем благоприятным временем, когда запорожцы еще не успели с турецкими городчанами своего перемирия поновить, потому что после того весьма трудно будет их от басурман оторвать. К тому же есть немало и других причин, которые настоятельно требуют войны против басурман. Первая причина – это православная вера и монаршеская слава; вторая причина та, что басурмане делают набеги на богохранимую царского пресветлого величества державу, главным образом на города Малой России, разоряют там храмы Божии, уводят в полон немало казаков и народа христианского; наконец, войны этой, кроме запорожцев, единодушно желают и вся малороссийская чернь, и вся генеральная старшина[265].

Но несмотря на представление гетмана, из Москвы отвечали по-прежнему отказом: великие государи воинский поход на турецкие города в предстоящее лето решили «удержать» до тех пор, пока возвратится из Крыма царский гонец Айтемиров с ханским ответом на государеву грамоту, и на основании этого предписывали гетману объявить о том и всей малороссийской генеральной старшине, и всему запорожскому войску. Что же касается неотступной просьбы запорожцев о помощи для борьбы их с мусульманами, то такая помощь излишня для них, потому что большого похода на басурман не будет, а о мелкой войне не стоит и думать, так как мусульмане всегда живут в большой осторожности, и малыми «забегами» причинить им какой-нибудь вред невозможно.

Мазепа, выросший в придворной среде, всегда чуткий к переменам тона державных особ, поспешил послать государям оправдательный лист с изъяснением того, что если он и хлопотал, чтобы «наскоро» подать запорожцам просимую помощь, то имел в виду единственную цель – отклонить их от союза с ханом и приготовить к будущему на Крым походу: через это не было бы у казаков такой «противности, какая теперь у них против великих государей и самого гетмана учинилась»[266].

Когда гетманский гонец скакал с письмом в Москву, в это время между запорожцами распространилась весть о том, будто бы гетман, поднявшись из Батурина, прошел к Гадячу и остановился в нем с войсками, готовясь выйти на войну против татар. Обрадованные такой вестью, запорожские казаки, нимало не медля, отправили 18 человек из своей среды к Мазепе с просьбой о том, чтобы он подал им помощь в предстоящей борьбе войска против басурман. Гетман, приняв казацких посланцев, одним из них велел вернуться вместе с письмом к атаману Гусаку; другим – остаться при себе для доставления вестей на случай войны. Но оставленные при гетмане запорожские посланцы, увидя собственными очами, что гетман из Батурина не трогался никуда, стали просить его отпустить их в Сечь; но Мазепа нашел нужным, впредь до царского указа, удержать их при себе[267].

Несмотря на такую неудачу, верная Москве партия запорожцев все еще не теряла надежды на возможность войны с Крымом, и потому июня 23-го дня кошевой атаман Иван Гусак послал грамоту царям с выражением готовности войска верно служить Москве, с просьбой о прибавке низовому войску царского жалованья и о дозволении запорожцам сделать нападение на татар.

Но в этот же день в Запорожье произошло большое смятение среди казаков, следствием чего было то, что большинство запорожцев признало мир с Крымом необходимым для себя, и когда кошевой Гусак объявил себя против такого решения войска, то Кош лишил его булавы и вместо него выбрал кошевым Семена Рубана, атамана Полтавского куреня, а собравшееся войско распустил по разным местам для рыбных промыслов и для добычи соляной[268].

Гетман Мазепа, узнав о происшествии в Сечи, поспешил послать в Кош успокоительный универсал. Но масса запорожская, уже давно изверившаяся в Мазепе, вычитав тот «неважный» гетманский лист на «повальной» раде, не нашла нужным даже отвечать на него и послала гетманскому дозорце жалобу на Мазепу за то, что он задерживает у себя запорожских послов и без «слушного указа» не отпускает их от себя. Будучи обижены гетманом в одном, запорожцы не хотели просить его ни о чем другом: раньше, ввиду задуманного похода против басурман, они сделали было распоряжение не допускать из Украины в Запорожье никаких ватажных людей; теперь же, вследствие несостоявшегося похода русских на Крым, просят дозорцу дозволить всем ватажанам и купцам свободно проезжать из Украины в Запорожскую Сечь. К тому же теперь нет никакой и опасности от татар: только что возвратившиеся от крымского хана запорожские послы, нашедшие его в Белогородчине, на устье Дуная, в Килии, заключили там с ним мирный договор[269].

Гетманский дозорца о происшествии, случившемся в Запорожской Сечи, проведал и другим путем: он держал на откупе войскового писаря запорожских казаков Созонта Грабовского и от него получал первые и самые достоверные известия о всех важнейших делах в Сечи. Созонт Грабовский, прежде чем отослать дозорце письмо кошевого Рубана и всего войска, сделал на нем собственноручно приписку с изъяснением истинного положения в Запорожье дел. В этой приписке значилось, что Иван Гусак добровольно снял с себя кошевство вследствие нежелания казаков разорвать с Крымом мира; что в турецкий город Кызыкермень прибыл какой-то купеческий караван, который намеревается идти сперва в Сечь, а из Сечи на Украину, в города; что в караване том находятся двое интересных для дозорцы людей[270]; что в Царьграде выкуплен на волю некто Челин и отправлен в Крым; извещая обо всем этом в своем письме, Созонт Грабовский просил дозорцу прислать верного и нарочного для всяких вестей человека в Запорожскую Сечь и самого писаря каким-нибудь гостинцем подарить: «Скороскоро до мене посылай посланца своего верного, уведомлю о всем, да с гостинцем посылай»[271].

Гетман Мазепа, по получении от своего дозорцы последних вестей, поспешил послать о том весть в Москву. В письме, писанном июля 2-го дня, он сообщал, что после прибытия в Сечь от хана запорожских и вместе с запорожскими ханских послов, доброе намерение казаков служить Москве «развратилось», и теперь все казаки, даже те, которые всегда были против мира с Крымом и против всех вообще басурман, решили возобновить и на долгое время подтвердить с Крымом мир, на тех условиях, как год тому назад в Каменном Затоне он был заключен. Бывший на ту пору кошевой атаман Иван Гусак, сохраняя нерушимо верность великим государям, восстал против перемирия с Крымом, не пошел на собранную по этому поводу раду и отказался от своей булавы. Тогда войско, руководимое толпой неспокойных и мятежных голов, вместо Ивана Гусака выбрало на атаманство Семена Рубана, куренного Полтавского куреня, который еще раньше, чем был поновлен с татарами мир, стоял в числе других за Крым.

Сообщая царям о событиях, происшедших в Сечи, гетман Мазепа высказывал сожаление о том, что запорожцы ввели его в обман своими просьбами о присылке к ним вспомогательных войск для борьбы против басурман, что по теперешнему их поведению можно судить, как мало заслуживают они доверия к себе; что между ними есть немало «шатостных и непостоянных» голов, делающих то, что им прихоть, а не то, что благоразумие велит. Теперь запорожцы, возобновив с крымцами мир и надеясь на спокойное настроение со стороны татар, станут кичиться перед гетманским послом и «против нынешнего со стороны царского величества отозвания» дадут гордый ответ. Уже и теперь запорожские казаки, гордые миром через Крым, не сочли нужным ответить на гетманский лист с предложением военных промыслов против басурман: они отписали лишь гетманскому дозорце о выборе у них Семена Рубана вместо Ивана Гусака, самому же гетману отказались вовсе писать[272].

Осудив поведение запорожских казаков, Мазепа тем не менее не переставал сноситься с ними по разным делам. Еще до похода на Украину «щенюка» Петрика посланы были к крымскому хану «для добрых мирных дел» царский гонец Василий Айтемиров и гетманский посланец Василий Белецкий, но и до последнего времени ни тому ни другому не было отпуска из Крыма.

Ввиду этого в половине июля месяца 1693 года, по царскому приказу, гетман Мазепа отправил в Крым надежного и бывалого человека, толмача Петра Волошанина, с царскими грамотами к крымскому хану и лично к русскому гонцу Василию Айтемирову. В качестве спутника Волошанину Мазепа определил доверенного казака Якима Кныша. Отправляя толмача с царскими грамотами, гетман дал ему собственную грамоту для вручения великому визирю и особое письмо для передачи кошевому атаману Семену Рубану. В письме к Рубану Мазепа объяснял кошевому, что упомянутый толмач Петро Волошанин посылается не для чего иного, как для разузнания, почему царский гонец Василий Айтемиров и гетманский посланец Василий Белецкий так долго задерживаются в Крыму, а также для отыскания некоторых пленных, как, например, сотника Китайгородского Белана, захваченных татарами в разное время в украинских городах. Предупреждая об этом кошевого атамана, Мазепа просил не задерживать толмача в Сечи и, дав ему надежных провожатых, отправить поскорее в турецкий городок Кызыкермень[273]. О таковом действии своем гетман Мазепа сообщил через своего гонца Романа Селезнева также в Москву, вручив ему для передачи царям копии с самих писем, посланных к Айтемирову в Крым и к Рубану в Сечь[274].

Из Москвы гетману отвечали похвальным листом, о пропуске ватаг на Запорожье велели по своему усмотрению чинить, а относительно бывшего кошевого атамана Ивана Гусака объявляли, что служба его царскому величеству известна и что пусть он царской милости ожидает за нее[275].

Отправляя в путь толмача Волошанина, Мазепа в это же время должен был отпустить от себя и запорожских посланцев, девять человек, оставленных им еще в мае месяце для подання будто бы в Сечь вестей на случай, если откроется у русских с басурманами война, и бесцельно проживавших в гетманской столице Батурине.

Уже в начале июля месяца гетман послал известие в Москву о том, что запорожские посланцы, оставленные в Батурине, не желают дольше оставаться в нем и усиленно просятся об отпуске их в Сечь. Ввиду этого гетман, не желая дольше удерживать их при себе, отпустил посланцев на Сечь, но дал им лист для передачи кошевому атаману и всем низовым казакам с объявлением о том, что на поход против татар к нему, гетману, до сих пор не пришел повелительный монаршеский указ, а как только тот указ придет, гетман немедленно войску запорожскому о том даст знать. Лично государям Мазепа по этому поводу писал так: «Если бы в то время намерение запорожских казаков, по вашему монаршескому указу, было поручено мне, то я мог бы еще в ту пору привести войско запорожское до чинення военных промыслов против тех креста святого врагов, особенно ввиду того, что и сам, бывший на тот час, кошевой атаман Иван Гусак всех товарищей настойчиво к тому побуждал, и многие из товарищей вместе с Гусаком хотели разорвать с басурманами перемирие и начать с ними войну и, как разумные политики, они писали, что война та может окончиться и счастливо, и прибыльно, коли не откладывать ее на долгий срок; если же войну отложить на размышление и на долгий срок, то для счастливого окончания ее могут найтись разные препятствия. Таким образом, когда я без вашего, великих государей, премощного монаршеского указа, не смел им наскоро оказать никакого вспомоществования, а посланные мои гонцы о том к вам, великим государям, на долгое время задержаны были в Москве, тогда доброе намерение тех лучших запорожских людей не пришло в исполнение: в это время вернулись из надунайского города Килии от хана запорожские посланцы к принесли в Сечь известие о подтверждении бывшего в Каменном Затоне перемирия у татар и казаков. Тогда легкомысленные и шатостные люди подняли своею речью на ноги всех казаков и не только пресекли всякую мысль о разрыве с татарами и о начинании против них военных промыслов, но даже с радостью захотели с ними поновить перемирие. В это время лишился атаманства и кошевой Иван Гусак; само же войско, собранное в Сечь ради будущих военных промыслов, было распущено по разным местам для рыбной и соляной добычи. Теперь трудно настроить войско запорожское так, чтобы оно от поновленного с поганцами перемирия отстало, и ныне гетману с войском и с народом нужно всякой от запорожцев шкоды ждать»[276].

И точно, запорожцы вновь стали во вражду к гетману, и эта вражда с особенной силой выразилась с прибытием в Сечь царского толмача Петра Волошанина и гетманского посланца Якима Кныша.

Выехав из Батурина июля 14-го числа, Яким Кныш встретил толмача Петра Волошанина у крепости Переволочны и направился с ним прямо в Сечь. Июля 21-го дня Яким Кныш и Петро Волошанин прибыли в Сечь и в тот же день представились кошевому атаману Семену Рубану и всему сечевому товариству. Семен Рубан собрал войсковую раду из наличных казаков, и на той раде гетманский посланец вручил кошевому царскую грамоту и гетманские листы. Кошевой, приняв грамоту и листы, передал их писарю Созонту Грабовскому и велел ему вычесть ее перед товариством вслух. Когда писарь взял в руки царскую грамоту и дошел в ней до тех слов, где сказано было, что «нынешнего лета воинскому походу под турецкие городки не быть» и что того желают сами государи, а не гетман и его старшина, то запорожцы, прервав чтение, стали кричать, что это сделано несомненно по гетманскому желанию и что самая грамота также несомненно исходатайствована у великих государей тем же гетманом с целью оправдать себя и всю старшину в глазах запорожских казаков. После этого запорожцы стали кричать, как они, уведомившись, что походу под турецкие городки не бывать, учинили с мусульманами мир, а гетман, узнав о том, сделал под них подкоп и послал для добычи под Очаков, на Прогнои, бывшего кошевого Федька[277]. «Тот Федько похватал ходивших за солью турок и татар и многих из них побил, а татары побрали за это наших запорожцев, невинных, на соляной добыче, 50 человек. Гетман должен нам выдать всех пленных, взятых Федьком, и его самого, а если этого не сделает, то пусть ждет нас с ордами к себе на зиму в гости, – увидит тогда, что ему, его панам, арендарям и дозорцам будет. Бывший гетман Иван Самойлович такого подкопу над нами не делал; однажды только попробовал было он сделать такой же подкоп, но когда Сирко написал ему, что на него готовится сто тысяч сабель, то он испугался и прислал тотчас же к нам вина, ветчины и всякого запаса. А этот гетман называет нас пастухами, а его дозорца, Рутковский, ватаг с запасами на Запорожье не пропускает: только мы скоро Рутковского возьмем в руки, чтоб нам больше пакости не делал. Пока Мазепа будет гетманом, нам от него добра нечего чаять, потому что он всякого добра желает Москве и на Москву смотрит, а нам никакого добра не желает; только тот гетман будет нам на руку, которого мы поставим в черной раде»[278].

О воинском промысле запорожские казаки говорили так, что они только тогда пойдут на басурман, когда получат от Москвы помощь войском и жалованье деньгами в таком количестве, как посылает она донским казакам. Впрочем, искренне желали мира с неверными только пехотные казаки; конные же, напротив того, хотели против басурман войны, потому что во время войны они могут получить языка, обменять его на пленного казака, могут продать его и получить прибыль за него. Гетман, приказывая запорожцам идти войной на басурман, сам посылает в Крым послов для обмена бывшего Китайгородского сотника Белана, который запорожцам делает такую же шкоду, как и бывший кошевой Федько. Придя в сильный гнев, запорожцы под конец хотели было взять у толмача письма, распечатать и прочесть их, но от того удержал их писарь войсковой.

Оставив без всякого ответа гетманский лист, запорожцы три дня держали у себя послов[279], поджидая, пока не придут в Сечь с воинских промыслов запорожские и городовые казаки. Только тогда, когда в Сечи собралась масса городовых казаков, кошевой атаман вторично собрал раду и поставил всем вопрос, как поступите с грамотами и с толмачом. Тогда на раде постановили толмача отпустить, мир же с турецкими городками только с приходом русских войск разорвать, а до тех пор о том и не помышлять, потому что от этого выгоды войску не будет никакой.

Августа 9-го дня войско отпустило из Сечи царского толмача и с ним вместе отправило своих посланцев: Данила, казака Щербиновского куреня, да Андрея толмача, казака Донского куреня, с просьбой к нурредин-султану в Крым об освобождении пятидесяти человек запорожских казаков, взятых турками на добыче соляной после промысла Федька. Посланцам своим войско велело объявить в Крыму, что Федько ходил не из Запорот, а из малороссийских городов и что о его замыслах запорожцы вовсе не знали ничего.

Волнение, поднявшееся в Сечи, не улеглось и с отъездом из нее царского посла. На этот раз запорожцы, недовольные чем-то на нового кошевого Семена Рубана, снова хотели избрать Гусака. Но Иван Гусак открыто всем объявил, что он согласится принять атаманскую булаву только тогда, когда войско порвет с неверными мир. Но запорожцы ради одного Гусака отказались разрывать с татарами установленный мир и нашли нужным по-прежнему оставить Семена Рубана своим кошевым, переменив только войскового судью, вместо Фирса избрав Андрея Горба, человека постоянного как в поступках, так и в речах.

Понося Мазепу и осуждая все его дела, запорожцы не пощадили в этом отношении и самой Москвы: куренные атаманы, приходя к кошевому Рубану в его курень, говорили между собой, что когда московские войска, придя под турецкие городки, ничего не сделают там и повернут назад, то запорожцы, соединясь с ордой, станут бить москалей.

Тайный сторонник Мазепы войсковой писарь Созонт Грабовский, беседуя с Якимом Кнышом, объявил ему наедине, что как только хан крымский вернется из Венгерской земли, так запорожцы немедленно утвердят с ним мир и потом пойдут на великороссийские города: «В малой же России им не для чего воевать, потому что она сама в себе, кого надобно, повоюет: винокурники, пастухи, овчары и голутьба всех своих начальников и панов побьют. Хотят запорожцы идти на великороссийские города за то, что им присылается из Москвы не такое жалованье, как донским казакам. Запорожцы сердятся и за то, что на Самаре построены города и осажены людьми; что вырублен их стародавний лес; что на Орели сидит воевода с воинскими людьми, тогда как в статьях Хмельницкого написано так, что московским ратным людям быть на Украине только в трех городах. И то запорожцам в большую тягость, что Москва гетманов, старшину и полковников, кого виновным найдет, без ведома казаков берет и ссылает в Сибирь: виновных в какой-либо вине нужно судить по войсковым правам. Обидно запорожцам и то, что когда они просят войска в помощь себе, то гетман и воевода отговариваются тем, что на то указа нет, без которого они не смеют никуда войск посылать, чем точно водят запорожцев за шею: от татар низового войска они не боронят, напротив того, через войско и сами в покое живут, войску же через то убыток один: татары хватают их братию и в неволю шлют. Оттого запорожцам непременно нужно выбиться из-под московского ярма: когда они достигнут того, тогда не будет им пленения от басурман»[280].

При отпуске из Сечи Кныша запорожцы вручили ему для гетмана Мазепы письмо и велели передать последнему обо всем, что Кныш, находясь в Сечи, слыхал.

В этом «невежливом и досадительном» письме, как сам гетман его обозвал, казаки называли Мазепу не отцом, а вотчимом Украины, желающим ей не добра, а ищущим ей зла, и напоминали ему, как он сам же, подбивая все низовое войско против «головных» неприятелей и врагов святого креста и тем самым обнадежив всех казаков, заставил всех воинского похода ожидать, а потом вдруг объявил, что без воли и царского указа войско не может ни подниматься, ни идти против басурман. Тогда войско, не ожидая от гетмана промысла против басурман, принуждено было, ради недостатков своих, перемирие с ними поновить. Поновив же перемирие и прекратив всякие поиски против них, войско вдруг узнало о том, что гетман отправил от себя в Прогнои Федька и сделал то не столько для добывания языков, сколько для смятения и пагубы низовых казаков. Тот Федько, по гетманскому наказу, взял живьем на соляных промыслах 40 турок и очаковских волохов и 8 из них человек изрубил; за это очаковцы и перекопцы напали на запорожских казаков, 52 человека взяли живьем, 4 человека закололи насмерть, некоторых ранили в бою; из последних немало было привезено в Сечь. По всему этому запорожцы немало дивятся «такому скверному» промыслу Федька и задают гетману вопрос, не хочет ли он искоренить тем самым весь свой народ? Осуждая «бесчестный» промысл гетмана, отдающего христиан в неволю басурман, войско объявляет, что не потерпит ему, если он не доставит в Сечь безвинно захваченных казаков и если он и впредь такую же измену и пагубные дела будет чинить: лучше вспомнить древнюю воинскую доблесть и не дать рже съесть себя… Пусть гетман пришлет взятых Федьком турок и волохов в запорожскую Сечь, и войско отправит их для обмена на своих, отосланных в неволю, казаков. Пусть гетман пришлет также и самого Федька для наказания его за то, что он, за войсковой хлеб и за доброту, нанес войску такую пагубу и причинил множество хлопот. Пусть бы Федько иначе объявил славу свою, – не так объявили ее под Очаковом Новицкий, а под Кызыкерменем этой зимой Палий, который с 20 000 войска полонил 18 человек татар и на то место столько же поморозил своих казаков. Пусть бы Федько так же рыцарски поступил, как поступил знатный товарищ Максим, казак Сергиевского куреня. Максим, не желая чинить никакого подкопа и измены войску запорожских казаков, пошел в дикие поля и там, при Божьей помощи, побил нещадно безбашную[281] орду, хватавшую возле Келеберды и Переволочной, на переволочанском шляху, в неволю христиан. Тому Максиму от всего войска – слава и похвала, а Федьку – бесчестье и немилость и от невольников проклятье. Заканчивая свое письмо, запорожцы просили гетмана не задерживать у Переволочны проезжих с хлебными запасами ватаг и торговых людей, шедших из украинских городов в Сечь[282].

Написанный лист вручен был гетманскому посланцу Якиму Кнышу, и сам Кныш мирно отпущен был из Сечи «на города». Выехав из Сечи, Яким Кныш пристал к какому-то греческому каравану и вместе с ним потерпел «пригоду» (бедствие) от татар: у речки Омельника на караван наскочил татарский чамбул, или разъезд, который разгромил купцов и вместе с ними пленил Кныша с имевшимися при нем листами от запорожских казаков. Но на ту пору случился в степи запорожский ватаг Максим Зацный, который, узнав о бедствии, постигшем купеческий караван, бросился по следам татар, настиг татарский чамбул из Чапчаклии за Бугом-рекой, там всех «поганцев в труп положил», десять человек языков в полон взял, и меж ними гетманского посланца Кныша с большими при нем листами нашел, которого немедленно на свободу отпустил. После этого Яким Кныш прибыл в Батурин и обо всем случившемся с ним гетману Мазепе сообщил.

Гетман Мазепа, ожидавший от запорожцев «всякой приязни и послушания» и вместо того нашедший «доткливое, ущипливое и вельми досадное от них письмо, каких не пишут не только младшие старшим, но и равные к равным», не замедлил дать им на него обстоятельный ответ. Запорожцы, писал Мазепа, упрекают его за то, что он не идет ни на Крым, ни на турецкие днепровские городки; но они забывают то, что гетман без монаршеского указа вовсе не может предпринимать таких дел. Упрекают запорожцы гетмана и за то, что он побуждает их идти на басурман, а сам не идет; но они и тут забывают то, что все предшественники Мазепы сами под неприятельские земли не ходили, а только до войска низового «уставочно» писывали, приказывая над неприятелями военный промысл чинить. «Ваши милости, вопреки правды, называете нас отчимом, будто мы не имеем попечения о целости Украины и, преподнося нам такие острые стусы, сами оказываетесь несправедливыми, когда поступаете так, как вам хочется, а не так, как монаршеский их царского пресветлого величества повелевает указ и как указывает вам наше гетманское наставление и совет: от монархов и от нас писано вам, чтобы вы над неприятелями промыслы чинили, а вы снова с ними перемирие подтвердили; поступая так самовольно сами, вы, однако, нас злословите и тем навлекаете на себя то, что кто-нибудь и вас назовет пасынками, а не сынами отчизны Украины. Многократно нарекаете на нас и за то, будто вы прошлой зимой дали нам знать о неприятельском приходе, а мы будто не дали тем неприятелям отпора. Но мы, как тогда писали вам, так и теперь повторяем, что ваше известие о тех неприятелях пришло к нам, в Батурин, во вторник, а басурмане с нурредин-султаном, по наущению проклятого изменника Петрика, успели подойти к Переволочне на другой день, в среду; когда же с войсковыми тяжарами управились и рушились в пятницу из Батурина, неприятели бросились под Полтаву и в тот же день сломя голову повернули назад… Вы упрекаете нас и за то, будто мы допускаем ходить отважным рыцарям из городов под басурманские жилища и будто в прошлое время напрасно трудились под Кызыкерменем Новицкий и Палий. А особенно сердитесь за то, что бывший кошевой атаман, пан Федько, погромил с товариством в Стрелище басурман и побрал несколько языков; вы хотите за это Федьку отомстить и требуете выдачи его. На это мы ответим так: не следовало бы вам в тех военных поступках учить нас, – мы и сами, по милости Бога, имеем столько разума, чтобы разобраться в том. А что Новицкий и Палий, быв под Кызыкерменем, важных результатов не оказали там, то ведь и сами монархи иногда даром возвращаются назад. Да и ходили-то те названные Новицкий и Палий под город Кызыкермень не с тем, чтобы город тот добыть, а с тем, чтобы страх и шкоду неприятелям учинить, и вернулись не напрасно они: запирая неприятелей в валах, они воротились с языками до нас. Пан же Федько, бывший кошевой атаман, с вашим же низовым товариством в поле ходил не с тем, чтобы на Стрелицу хотел пройти, в чем мы и не поощряли его, а с тем, чтобы поближе где-нибудь настигнуть врагов, но ни на Бердахе, ни на Молочных, ни на Тонких, ни на Сиваше, ни на Каланчаке не мог найти языка и потому принужден был к Стрелице идти, где помощью Бога ему и посчастливилось хорошо. Но нехорошо то, что вы за то поганское поражение гневаетесь на него. Если вас тревожит в этом случае то, что вы с ними, погаными, подтвердили мир, то Федько и не знал того. Да и то вы знаете, что ваши условия без нашего гетманского ведома состоялись и что мы никаких обязательств не брали на себя… И так за ту невинную вину непригоже выдавать вам пана Федька: даст Бог, с течением времени, и сам он, пан Федько, непременно приедет к вам и как задушный войска низового товарищ ваш, удостоится полной дружбы от вас. А что до вашего упрека в том, что мы не советуемся с вами о походах на военные промыслы против басурман, вам не объявляем о том и чрез то будто приказуем вам шкоду чинить, то тут самое дело оправдывает нас: всякое войско, собираясь против неприятеля в поход, не разглашает о том, а старается внезапно обойти и ударить на него. Так и нам замысла и намерения своего в таких делах объявлять никому не надлежит. Да если бы мы когда-нибудь к вам и написали о том, то без сомнения из Сечи же неприятели и узнали бы все и не только стали бы осторожно себя вести, но и приготовились бы дать отпор. Ведь вы и сами не захотите скрывать того, что в Сечи есть немало таких людей, которые все, что они только услышат на ради войсковой, читанное в листах, или слышанное на словах, сейчас же передают о том в Кызыкермень. А что до ваших обещаний и до ваших угроз, соединившись с татарами, идти на истребление нас, то мы, как всегда рады всякому из вас доброму молодцу, нисколько не испугаемся и тогда, когда кто из вас, желая христианского кровопролития, захочет на недоброе дело прийти. Мы, гетман, и все войско городовое, кроме того, что носим такие же сабли при боку, какие всякий воёвник носит при себе, и помощью всесильного ими отбороняемся от врагов, но мы имеем кроме того и другую, сильную и крепкую, великих государей защиту для себя… Да если бы вы, озлобившись, пошли по селам и по украинским хуторам и произвели разорения там, то вы привели бы в слезы и в убытки ваших отцов, братьев, сестер, дядей, теток и других кровных и знаемых своих. А если бы вы еще и церкви, на хвалу Его святого имени поставленные, поруйновали везде, то какое же вам самим от того было бы утешение и какая была бы слава? Вы не только всеми народами были бы обруганы и срамотною гоньбою обнесены, но и сам Господь Бог не дал бы вам жить на свете и не оставил бы без наказания ваших душ… Однако мы думаем, что никто из вас, розумных и уважных голов, не осмелится выходить на опустошение своей отчизны и на терзание ей внутренностей; конечно, вы только на словах такие неподобные речи можете плодить; да и не на том положило свое основание войско ваше запорожских низовых казаков, чтобы своей отчизне приносить вред; а на том свило оно свое гнездо, чтобы на поле и на море басурман воевать и их поганские жилища разорять, чем все ваши предки войска запорожских казаков стяжали себе, доброе имя на весь свет. Наконец, если вы, ваша милость, не будете их царского пресветлого величества указы исполнять и не перестанете нас вашими пасквилями и ущипливыми языками донимать, то объявляем вам о том, что мы прикажем всех ватажных людей задерживать в городах и ни одного человека из них до вас в Сечь не пускать»[283].

Для того чтобы сделать известным поведение запорожцев царям, гетман Мазепа отправил в Москву своего посланца Якима Кныша и приказал ему словесно сообщить думному дьяку Емельяну Игнатьевичу Украинцеву обо всем, что привелось ему слышать в Сечи. На бумаге он, гетман, тех запорожских речей не писал потому, что «вследствие своего безумия и невежества и вследствие своего развращенного поведения, запорожские казаки произносили не только на гетмана, но и на силы царских пресветлых величеств многие дерзостные пререкания и хульные наречения и будут так хулить до тех пор, пока у них будет на атаманстве Семен Рубан, настоящий их кошевой». Этот кошевой, задержав гетманского толмача, обесчестил и изувечил его, бил обухом его по голове. Как после всего этого поступать «с буесловым, самовольным и злоумышленным» войском запорожских казаков? Забыв страх божий, запорожские своевольники напали на греческих купцов, ехавших из Нежина через Запорожье в турецкие города, и когда гетман представил атаману требование отыскать пограбленный казаками товар, то кошевой отказал ему в том, дав такой ответ, что такого товара он вовсе не может отыскать[284].

Вручая думскому дьяку Украинцеву гетманский лист, Яким Кныш от себя о запорожцах и их замыслах сообщил, что по возвращении из Венгрии в Крым хана и татар запорожцы имеют намерение непременно заключить с ними мир и идти сообща с басурманами на великороссийские города[285].

Известию, присланному Мазепой, придали в Москве весьма серьезное значение, и потому решили взять против запорожцев крайние меры: посланы были приказы воеводам белгородскому Борису Петровичу Шереметьеву и севскому князю Петру Лукичу Львову быть готовыми к воинскому походу с конными и пешими войсками и, по первому требованию гетмана, идти «без мотчания» к отпору неприятелей, крымских татар и запорожских казаков, чинить над ними промысл, сколько поможет Бог. Самому гетману послана была царская грамота с известием, что в его распоряжение даны воеводы Шереметьев и Львов с наказом проведать о злом намерении запорожских казаков и всеми мерами стараться отводить их от того. «А что запорожцы говорили на раде непристойные слова и писали к тебе, подданному нашему, в листу своем с Кнышом невежество, о том мы, велите государи, нашей царского величества грамоты посылать к ним не указали, потому что послана к ним недавно наша царского величества грамота, с которой послан к тебе, нашему подданному, чрез войскового канцеляриста Михаила Забелу, августа 29-го дня, список и о посылке той грамоты нашей на Запорожье, буде доведется, велено тебе, подданному нашему, учинить по своему рассмотрению. И если та грамота наша будет к ним послана и они ничем не отзовутся на нее, то тогда и будет учинен наш указ. А что они писали тебе о присылке волохов и басурман, которых взял Федор Степанов[286] с товарищами, для размена на них запорожских казаков, взятых на соляной добычи, то мы, великие государи, указали на этот счет пообождать в виду того, что запорожцы сами послали в Крым, для освобождения тех казаков, посланцев, казака куреня щербиновского да толмача Андрея, и велели посланцам говорить перед татарами, что Федор ходил из городов, а не из Запорожья, и что те, казаки взяты на добыче обманом. И если запорожским посланным в Крыму откажут и взятых казаков без размена не освободят, и запорожцы снова начнут просить о присылке к ним взятых Федором волохов и басурман, то тебе б, подданному нашему, по своему рассмотрению учинить и о том нам, великим государям, отписать; главное, на что тебе в этом деле надо смотреть, это то, чтобы не повадить запорожцев, не опечалить городовых и полевых воинских промышленников и не опорочить мужества и храбрости их»[287].

Весть о посылке в Москву Якима Кныша скоро дошла в Кош, а слухи о решительных мерах, предпринимаемых Москвой, заставили запорожцев вновь обратиться с письмом к Мазепе. Сентября 11-го дня они написали длинное письмо гетману и поспешили отправить его с нарочным казаком.

В этом письме запорожцы писали, что напрасно гетман, ссылаясь на все прежние ответы к нему войскового Коша, находит, будто казаки нанесли ему большое оскорбление и тем самым стали во враждебное и неприязненное к нему отношение: руководясь одною истиной, казаки на такое обвинение отвечают, что если они так и поступили, то имели на то полное основание; они хорошо знают, что дерзко перечить и неприлично отвечать своему начальнику – противно Богу, и сделали так вследствие унижения со стороны самого же гетмана их чести и славы и вследствие порицания им всего запорожского низового войска. Однако измены в том с их стороны никакой не было: они как служили своим монархам и как оказывали повиновение гетману, так верно и теперь служат и повинуются, но ни от монархов, ни от гетмана не имеют никакого внимания и никакого призрения. Если же гетман и недоволен на запорожцев, то недоволен за то, что они возбуждали его к войне против басурман, и в этом с их стороны не могло быть ничего дурного; напротив, чрез то могла быть лишь одна «векопомная» слава, как запорожскому войску, так и самому гетману. На единодушное желание войска войны с басурманами гетман пишет, чтобы войско не учило его и не возбуждало к военному промыслу, а раньше того много раз писал запорожцам, называя их и самого себя сынами единоутробной матери восточной кафолической церкви, купленными кровью Сына Божия, и настаивал, чтобы они, живя во благе и послушании, не склонялись ни на какие басурманские льстивые обещания и ни на один час ни в чем не верили им. И запорожцы, помня страх божий и гетманское назидание, соблюдали постоянство, за которое не следовало бы называть их пасынками украинской отчизны. Из уст гетмана запорожцы слышат и благословение и проклятие: благословляя, гетман называет их сынами единоутробной матери восточной церкви; проклиная, называет их вместо истинных сынов пасынками и тем самым заставляет казаков искать себе такого отца, который не называл бы их пасынками. Теперь гетман, отказывая запорожцам в помощи, требует от них военного промысла над неприятелями, и запорожцы всегда готовы стараться для военного промысла и славного дела, но сами они, при своем бессилии, не могут вполне показать своего рыцарства и заслужить милости монаршей и внимания своего рейментаря. Впрочем, при всем том, они и теперь находятся далеко не в бездействии: добрые молодцы из запорожского товариства, зная все пути рыцарского дела, с полной отвагой на поле и на море шкодят над басурманами, кладут их под свои ноги и доставляют живых языков гетманской вельможности и великим государям. А что до упрека гетмана за перемирие, заключенное запорожцами с басурманами, и требования его разорвать это перемирие и расправляться мечом с татарами, то это перемирие полезно и самому гетману, и запорожскому войску: гетман чрез то часто узнает «авизии» о неприятельских замыслах; запорожцы чрез то получают хлеб, соль и всякого рода изобилия. Довольствоваться тем, что получает войско от гетмана и от великих государей, решительно невозможно: по дувану (разделу) на каждый курень приходится по шести бочек муки, присылаемой в Запорожье с гетманской ласки, да по два алтына (иногда с небольшим) денег и по одному аршину сукна на человека, присылаемых с милости монаршей. Если войско будет надеяться на такое жалованье и не иметь другого промысла, то можно ли ему довольствоваться им в течение долгого времени? Ей-ей, вовеки нельзя! Оттого запорожцы могут жить, только сами о себе стараясь. Состоя в перемирии с басурманами, они все-таки не оставляют своих рыцарских дел, делают на них из своего славетного гнезда, Сечи, постоянные набеги и впредь о том же будут стараться. В таком случае враждовать и гневаться на запорожское войско нет никакого основания. Сам гетман, известный своей скрытностью, тайно от запорожского войска посылал в Прогнои, ради неприятельских языков, бывшего кошевого Федько, и тот Федько принес большой вред войску: он захватил в полон нескольких человек басурман, а басурмане забрали около 70 человек запорожского товариства. Наконец, что касается упрека со стороны гетмана кошевому Семену Рубану, по побуждению которого будто бы написаны все укорительные письма гетману и который будто бы дерзнул коснуться гетманского гонора гнилыми словами, то на это все войско отвечает, что содержание всякого письма большей частью зависит не от кошевого, а от всей войсковой рады: что войско прикажет написать в письме, того ни пан кошевой, ни писарь, без разрешения войска, переменить не могут. Все докорливые речи, которые дошли до гетмана, писаны с порады войска и вызваны были его неприязнью к запорожцам. Как поступает гетман, так делают его дозорца Иван Рутковский и сборщики «мостовой» платы у Переволочны: Рутковский присылает запорожцам муку в смоляных и дегтярных бочках, а сборщики удерживают у перевоза малороссиян, идущих в Сечь с различными харчами, и большие с них взимают поборы. Так как этого раньше никогда не было, то запорожцы просят гетмана того дозорцу от должности отставить, а «индуктовые сдирцы» раз навсегда прекратить[288].

Высказавши Мазепе все, что было на душе, запорожцы сделались несколько уступчивее в отношении гетмана, а гетман, в свою очередь, стал несколько внимательнее в отношении запорожцев. В Москве также отнеслись к запорожцам благосклонно и нашли нужным послать им подарок – сто половинок шиптуховых сукон; в это же время приказано было послать подарок в 30 рублей и бывшему кошевому атаману Федору за его царскому величеству верную службу.

С царским подарком послан был подьячий Лука Хлопенский. Выехав из Москвы в начальных числах сентября, подьячий прибыл в город Батурин и там вручил сукна гетману Мазепе, а сам вернулся в Москву. В Батурине, при осмотре пожалованных сукон, оказалось, что три половинки их были запачканы дегтем. Гетман, узнав о том, сильно обеспокоился этим обстоятельством, но все-таки нашел нужным отправить целиком царский подарок запорожскому войску и препоручил исполнить это дело одному из самых хитрейших людей своего регимента, казаку Сидору Горбаченку. Горбаченко, выехав из Батурина и добравшись до Запорожья, остановился в семи милях от Сечи и оттуда послал о себе известие кошевому атаману Семену Рубану. Кошевой атаман Семен Рубан, по получении известия о прибытии гетманского гонца, собрал большую войсковую раду и для устранения могущих произойти между казаками беспорядков отдал приказание по всем куреням запечатать все шинки со спиртными напитками. Прибыв в Запорожскую Сечь, Сидор Горбаченко явился прямо в раду, собранную, по обыкновению, на главной площади в виду сечевой церкви. Помолясь на церковь и поклонившись на все четыре стороны честному товариству, Сидор Горбаченко вручил кошевому гетманский лист и просил «вычти» его на раде. Кошевой атаман, взяв в руки тот лист, передал войсковому писарю, и писарь вычитал его перед всем товариством. Казаки выслушали весь лист до конца, благодарили великих государей за присланный подарок; осмотрели подарки и нашли, что раньше того никогда от царей не было присылаемо такого хорошего сукна. Но писарь и судья, заметив три половинки сукна запачканными дегтем, поспешили спрятать их под спуд и объявили казакам, чтобы они расходились по своим куреням, потому что сукна и без их присутствия будут приняты все сполна[289].

Октября 23-го числа гетман Мазепа извещал через почту государей о добром расположении к нему запорожских казаков и о том, что они вновь выступили врагами басурман. Так, в это время бывший кошевой атаман Филон Лихопой разбил турок, находившихся в Кызыкермене, и взял нескольких человек из них в полон; запорожцы через гетмана просили государей о дозволении размена пленных казаков на пленных басурман[290]. Одновременно с Лихопоем действовал против татар и бывший кошевой атаман Федько, перед этим бивший челом великим государям за «пребогатую монаршескую милость» и обещавшийся за то верно служить царскому престолу. Федько послан был самим гетманом с отрядом казаков «под неприятельские жилища для добытая татарского языка и для проведания о намерениях и замыслах неприятельских». Вследствие больших снегов и крепких морозов Федько долго, однако, не подавал о себе никаких известий, но потом одна часть его товариства вернулась в города, а другая вместе с самим Федьком осталась у устья реки Днепра, близ неприятельских жилищ, «для чинення дальнейших поисков о языке»[291].

Но гетмана заботила в это время кроме Запорожья еще и сама Малороссия. В Малороссии в то время всех занимал так называемый арендный вопрос. Как известно, гетман Мазепа отменил «оранду», в виде временной меры, лишь на один год. По истечении года он собрал в Батурине старшин, и когда выяснилось, что сбор денег с торгов и шинков принес гораздо меньше доходов, нежели прежде, то гетман поставил вопрос, как быть в этом случае. На такой запрос генеральная старшина отвечала так, что выгоднее и менее для населения разорительна аренда, нежели пошлина. Тогда гетман напомнил старшине, что такое решение вопроса снова вызовет неудовольствие со стороны запорожских казаков. На это гетману ответили тем, что запорожцам до того никакого дела нет, да и к тому ж они и у себя допускают такую же «оранду», какая существует в городах: от всякой куфы или бочки наличного количества вина они отбирают целую треть на старшину и на куренных ата манов, а остальное велят продавать по установленной войском цене. Но Мазепа, не довольствуясь таким ответом, отобрал мнения на этот счет и от простых людей, и когда большинство и здесь подало свои голоса за «оранду», тогда гетман обратился за утверждением такого решения в Москву[292].

Тем временем весть о сношениях гетмана с Запорожьем скоро дошла в Крым и была принята там как дурной для татар знак. Вследствие этого в начале января 1694 года кызыкерменский бей написал кошевому атаману Семену Рубану письмо с уверением добрых чувств к запорожскому войсковому товариству и с просьбой о присылке в Кызыкермень пленных татар.

Что ответил на то бею кошевой – неизвестно. Но того же января 24-го дня Семен Рубан послал благодарственное письмо Мазепе за присылку в новосооруженную «в целом деисус иконным изображением» в сичевую церковь Св. Покрова жертвенника, воздуха и светильников для престола; извещал о посылке к гетману четырех пленных турок и о возвращении в Крым из Белогородчины хана «под час рождественских свят».

Но едва прошло после этого несколько дней, как в Сечи снова началось брожение среди казаков. В это время кошевой атаман получил обширный лист от беглеца Петрика с новым приглашением идти на борьбу с Москвой. С получением письма Петрика в Запорожье опять поднялся спор: одни хотели идти за Петриком, другие отказывались от того. Всех больше тянули к Петрику временно проживавшие в Сечи ватажные промышленники, пришедшие туда из малороссийских городов: «Это такие люди, что, живучи на Украине, не смеют языка раскрыть там, а как только заберутся в Сечь, откуда у них плодятся речи и рассказы, возбуждающие к бунтам! Иной мелет спьяна, а иной хоть не пьет, дьявольский сын, да без пьянства горечью дышет, собака, и не токмо что на гетмана и на панов, но и на самих монархов с желчью слова говорит»[293].

Гетман зорко следил за настроением запорожских казаков и обо всем происходившем у них получал точные сведения через тайных агентов своих, находившихся в самой Сечи. Мазепе то доносили, что запорожцы стали на мирную ногу в отношении басурман[294]; то сообщали, что казаки, познав басурманскую неправду, постанови ли розмириться с ними и даже задержали у себя двух турчинов и нескольких человек татар, выехавших из Крыма на Украину с казаком Петром Вербецким, с целью отыскать своих пленных сыновей и обменять их на пленных христиан[295]. И точно, апреля 13-го числа кошевой атаман Семен Рубан доносил гетману о сражении запорожцев под Кызыкерменем и о взятии казаком Максимом Сергиенком нескольких татар в неволю. Однако, спустя десять дней после этого, сам гетман Мазепа писал в Москву, что к нему прибыл из Запорожской Сечи в город Батурин «певный» казак, который для того и находился в Сечи, чтобы, доведавшись основательно о всяком намерении запорожцев, о том гетману давать знать. Теперь этот казак, явившись с вестями, сказывал, что кошевой атаман Семен Рубан и все запорожское войско принимали у себя ханского посланца, возобновили и подтвердили прошлое, бывшее в Каменном Затоне, перемирие с ханом, передавал, будто хан вновь имеет подняться со своими ордами в предстоящее лето на Украину, полагаясь не столько на свою саблю и военные промыслы, сколько на «обманчивые прелести», которыми обнадеживает его проклятый враг Петрик[296].

И действительно, запорожцы, смущенные предложением Петрика, все еще продолжали волноваться и никак не могли в целой массе отказаться от его химер, а потому делились на партии и вели между собой ожесточенный спор. Самые благомыслящие из них хотели, во что бы то ни стало, похода на Крым, но не находили поддержки в том ни от гетмана, ни от царей. Что такое казак без войны? То же, что писарь без правой руки: без войны он и наг, без войны он и голоден. Казаку воевать с басурманами, по выражению старого малороссийского летописца, что соловью петь. Для того казак и родился на свет, для того он и живет. Имея существенную и настоятельную необходимость в войне с басурманами, запорожцы решили вновь обратиться с просьбой о том в Москву.

Апреля 30-го числа кошевой атаман Семен Рубан, войсковой судья Андрей Кондратьев, войсковой писарь Созонт Грабовский и войсковой есаул Петр Иеремеев со всем запорожским низовым войском написали письмо «пресветлейшим, державнейшим Государям, благочестивым христоименитым помазанникам» и отправили его с значным казаком Максимом в Москву. В этом письме было сказано, что запорожцы, «обуздав свое свободное невежество премилостивыми словами высокоповажной и похвальной монаршей грамоты», разорвали мир с басурманами, и теперь готовы явить монархам должное радение, идти путем своих предков, с давних пор по-рыцарски действовавших, за имя Божие и за достоинство престола отцов и праотцов царского величества, над басурманами промышлявших. Однако, не имея собственных сил столько, чтобы «вконец богомерзких агарян поганские жилища разорить», кошевой и все войско просят великих государей очистить закрытый и запорожским, и малороссийским, и великороссийским войскам путь вниз по Днепру и снести с «сатанинского основания» турецкий город Кызыкермень с околичными его селениями над рекой Днепром… Кроме того, все запорожское низовое войско «сумнительно о непространной и зело стеснительной его милости ясновельможного гетмана свободе»: в своих «управах рейментарских» в отношении воинских промыслов гетман Иван Степанович Мазепа не так свободен, как его предшественники, и не может сам лично без царского указа с войсками против басурман подниматься. И это у всех соседних христианских народов к великому удивлению служит; войску же запорожскому и всему малороссийскому народу, вследствие несвободного в областях царского величества гетманского жительства, наносится нарекание. Тогда и войско запорожское, и народ малороссийский, и люди великороссийские получили бы чрез свободные действия гетмана «отраду и триумф веселый». Да и басурмане не имели бы на запорожцев поднимать меча своего. А теперь, едва запорожское войско успело с басурманами мир порвать, как они в ночь на 23 апреля, с воскресенья на понедельник, на святого великомученика Георгия Победоносца, ворвались под самую Сечь, и хотя людям принесли небольшой вред, зато угнали у них большие стада коней. Запорожцы, собравшись в малой «чадце», учинили за теми басурманами погоню и на реке Ингульце, неподалеку от поганского жилища Кызыкерменя, всю свою утрату отгромили и даже двух крымских татар в полон взяли, которых вместе «с рыцарским человеком» Максимом и бывшим при нем товариством, «что в плен татар гонило», в город Москву отослали. «Окажите вашу милость, благочестивые цари, нашему товариству, вашим подданным, и не откажите им дар подати. А они, как раньше, так и впредь, не перестанут с нами, со всем войском запорожским, усердно всякую в воинских и во всех верностях службу исполняти, вслед же за подаянием нашей челобитной грамоты повелите, ваше царское пресветлое величество, безотлагательно вельможному его милости, пану Иоанну Стефановичу Мазепе, обеих сторон Днепра гетману, при силах ваших монаршеских, великороссйских и малороссйских, под Кызыкермень, со всем для войны необходимым, на ниспровержение оного жилища басурманского, простовати. Если же повеленьем вас, благочестивых монархов наших, от того вельможный пан гетман будет удержан и если ему на благое и всему христианству пожительное и хвалебное, а на басурман губительное дело, не будет указа, то мы единодушно желаем, чтобы, по премощному и премилостивому монаршему указу, вельможный его милость пан гетман вместо себя наказного от боку своего с войсками, городовым и охочим, ради воинского промысла и ради сокрушения поганского жилища и Кызыкерменя, со всем необходимым отправил, с каковым войском и мы соединившись за благое дело, сколько нам Господь Бог помощи подаст, возстанем»[297].

Молодому русскому царю Петру Алексеевичу вполне по душе была просьба запорожских казаков. Он унаследовал от прежней политики мысль завладеть берегами Черного моря, более выгодного для России, чем холодное и мертвое Белое море, и эту мысль он хотел привести в исполнение. Но прошлое показало, что кроме сильной армии к тому нужны еще разные прикладные знания. И царь усердно подготовлялся к тому, хотя приведение в исполнение своей мысли откладывал на будущее.

Неизвестно, что ответил царь Кошу на его письмо, можно лишь догадываться, что ответ был если не вполне, то все же благоприятный для запорожских казаков, что дает повод думать дальнейшее поведение их.

Когда «рыцарский человек» Максим вернулся из Москвы в Запорожье, в Сечи некоторое время еще продолжались раздоры по поводу предложения Петрика и крымского хана, но с выбором нового кошевого атамана Ивана Шарпила противники Петрика и хана взяли верх над остальными[298]. Тогда в конце месяца июня запорожская ватага, предводимая Климом Цюцюренком, имела схватку на реке Днепре с татарами[299]. Вслед за тем другая, в 400 человек, запорожская ватага, жалея о своей братии, взятой азовцами на речках Бердах и Молочной, предводимая ватагом Семеном да полковником Леском Максименком, отомстила «веть за веть» басурманам: она прокралась по Днепру и по речке Конке мимо турецкой крепости Асламкерменя, выплыла из Очаковского лимана, пристала у берегов Крыма, вышла из лодок на сушу; сожгла и обратила в прах несколько десятков ханских селений и, «изобильно источив кровь, много басурман в труп положила», до тысячи человек взяла в плен азовцев, детей, мужчин и женщин; до тысячи человек освободила из плена русских и потом, потопивши в каком-то месте все свои челны, повернула сухопутьем до того места, где, по условию, ее ждало конное войско низового товариства, и так благополучно пришла в Запорожскую Сечь. Из Сечи 400 человек запорожских казаков с 75 пленниками татар, предводимые ватагом Семеном да полковником Леском Максименком, отправились в город Батурин с целью испросить у гетмана Мазепы разрешения о проезде в Москву к великим государям с тем, «чтобы великие государи подая охоту войску низовому к воинским промыслам, всех посланных приняв, своим государским множайшим жалованьем милостиво удовольствовали». Гетман Мазепа, изумленный приездом огромной запорожской ватаги, стал было ссылаться на царский указ о запрещении пускать в Москву в большом числе запорожские депутации, «стыдил и отговаривал в таких купах к государям не ходить», самый же ясырь советовал оставлять в Сечи и брать окуп за него от родных самих же пленных. Но на все те доводы запорожцы возражали гетману тем, что они для того и здоровье свое тратили, и в крымские юрты «водою впадали», и села неверных пустошили, и несколько сот христиан из басурманского полона на волю освободили, и неприятельский ясырь мужского и женского пола «загорнули» – все это с той целью делали, чтобы великим государям добыть славу, а себе от них получить награду. А что до удержания ясыря в самой Сечи, то они на этот счет с кошевым своим разговор уже имели, но как для окупа нужно заключить с басурманами временное перемирие, то атаман отказал в том просителям. Когда же гетман, несмотря на такие доводы, не хотел отпустить в столицу больше ста человек депутатов, то казаки решили лучше совсем вернуться с ясырем в Сечь, нежели в таком малом количестве ехать к государям. После этого Мазепа принужден был сделать уступку и из четырехсот двумстам позволил ехать в Москву, а двумстам велел оставаться на Украине, но испрашивал милости у государей как для тех, которые поехали в Москву, так и для тех, которые оставлены были в Гадяче, «хотя бы по одному портищу сукна, дабы сии (последние) превысокое монаршее имя ровно прославляли и о многолетнем великих государей царствовании. Господа Бога молили и впредь на верные царского пресветлого величества службы забирались»[300].

И великие государи смиловались и приказали выдать 196 казакам, оставленным при гетмане, по аглинскому сукну, мерой в 5 аршин; но зато велели объявить им, «что впредь их братье, запорожцам, та дача не в образец, и буде которые в тех малороссийских городах из таких же ватаг оставаться учнут, тем жалованья, великих государей в присылке из Москвы не будет»[301].

Как бы то ни было, но действия запорожских казаков против басурман приобрели симпатию и среди москвичей и сделались известны патриарху всероссийских церквей Адриану: патриарх Адриан за мужественный подвиг казаков освобождения из турецкой неволи православных христиан послал им благодарственную грамоту на текст: «благодарения и общения не забывайте, таковыми бо жертвами благоугождается Бог»[302].

Мужество запорожцев тем громче прославлялось в Москве, что сам Мазепа, выславший в это время по царскому повелению свои полки в дикие поля для защиты русских промышленников против басурман, никакого в том успеха не имел. Для той цели гетман отправил Полтавский, Гадячский, пехотный Кожуховский полки и конную Ростковского компанию и приказал им идти к речкам Кальмусу и Бердам и делать там нападение на азовских басурман. А чтобы иметь верный в том успех, гетман велел пустить рыбных и соляных промышленников впереди полков, самим же полкам скрыться у берегов названных рек «в приличных местах». Когда же жители Азова выйдут против русских промышленных людей, тогда полки «должны возмездие им за наших людей воздать». Но начальники посланных полков должны были действовать не одни, а вместе с войском запорожских казаков, и если бы им не случилось над теми азовцами промысла учинить, то они, соединясь с войском тех же запорожских казаков, должны идти под крымские жилища басурман и там поиски над неприятелем чинить. По такому гетманскому приказу собрались 10 ООО «добрых людей», которые, двинувшись в путь, перешли речки Орель и Самару и уже «притянули было до Вовчей реки». Но тут «непостоянная и дерзостная чернь», не уважая ни имени царей, ни не понимая собственной пользы своей, стала толпами возвращаться назад, отговариваясь тем, что ей неудобно ради военных промыслов ходить в такие далекие места, потому что дома у нее наступили жатвенные и сенокосные работы в полях, и если она пропустит это дорогое для себя время, то в таком случае дойдет до полной нищеты. Оттого вся эта толпа дальше названных мест не пошла. Тогда полковники всех названных полков, увидевши в той черни несклонность к войне, ничего другого делать не нашли, как стать обозом у Орели-реки, а для приведения в исполнение гетманского приказа отправить в дикие поля, с конной компанией и с выборным товариством всех полков, бывшего кошевого атамана Федька с наказом ему объезжать полевые шляхи и, где случится, на неприятеля напасть, чинить промысл над ними[303].

О таком положении дел гетман сам донес в Москву. На запорожцев он не имел никаких поводов роптать и показывал полное доверие к ним. Так, около этого времени из Москвы на имя гетмана послана была грамота для передачи ее в Сечь с приказанием Кошу отпустить в «надлежащий путь» царского толмача и крымского гонца. Но гетман, ввиду того что к нему донеслась весть о добром намерении запорожцев мирно и без замедления отпустить обоих посланцев, нашел нужным царскую грамоту удержать у себя и послать ее в Кош только тогда, если бы запорожцы вздумали почему-либо задержать у себя обоих гонцов[304].

Но запорожцы думали теперь о другом и, поощряемые удачным походом собственных ватажан против азовских людей, снова поднялись против басурман. На этот раз ими руководил Иван Шарпило, то есть сам кошевой атаман. Соединившись с отрядом донских казаков, Шарпило вышел из Сечи с 700 низовых казаков и двинулся в урочище Чангар. Там он разгромил какой-то татарский городок, выдержал кровопролитную битву на Молочных Водах от нурредин-султана, отнял у неприятелей 7 пушек, захватил в плен несколько мусульман и под конец навел такой страх на крымских татар, что сам нурредин-султан, собравшийся было на Слободскую Украину войной, принужден был чрез то отложить свой поход[305].

Не удовольствовавшись походом на Чангар, тот же кошевой в начале осени ходил на какой-то город Паланку, вместе с отрядом малороссийских казаков[306]. Отбив у басурман немалое число конских голов, овец и рогатого скота, но не успев, вследствие погони со стороны врагов, со всей добычей вернуться в Запорожскую Сечь, Шарпило расположился в урочище Ольхи, у низовьев Днепра. Из урочища Ольхи он несколько раз ходил, ради тех же промыслов против басурман на урочище Стрелицу, но, не имея языка, не мог опустошить того пути. После этого неприятели подстерегли казаков и внезапно напали на них; Шарпило, побившись против басурман, нашел за лучшее вернуться в Сечь. Но в Сечи этот поход не понравился казакам, и потому атаман Шарпило тотчас по прибытии в Кош лишен был атаманской булавы и вместо него выбран Петро Прима, он же Примась[307].

Новый кошевой атаман, собрав незначительный отряд казаков, той же осенью повторил низовой поход против басурман, но, не поддержанный вовремя Мазепой, значительных успехов не имел. Дав султанам «по кавалерству» отпор, кошевой, вследствие ничтожности своих сил, не мог сломить всех басурман и без добычи вернулся в Сечь. Пробыв в течение всего лета в воинском походе и потому не успев заготовить ни пропитания для людей, ни корма для лошадей, кошевой Примас по прибытии в Сечь нашел нужным декабря 8-го дня написать гетману Мазепе письмо и в том письме просил его принять в украинские города 300 человек запорожских казаков для прокормления их на время зимы.

Далеко не по вкусу пришлась Мазепе такая просьба кошевого Примаса, и он долго, по его собственным словам, «сокрушался и высушивал свой мозг» над тем, как бы «привести запорожцев в такой чин», чтобы они не составляли тягости для жилых украинских людей, и под конец назначил 300 казакам становище в городе Келеберде, а остальным приказал разойтись по домам малороссийских родичей и свойственников своих[308].

Но что значило это одолжение гетмана для трехсот казаков, когда вся масса запорожского войска не знала, чем ей существовать и когда она, жаждавшая войны с басурманами, вернулась в Кош ни с чем и могла ожидать нападения на Сечь от самих татар? Хотя Москва и не забыла прислать запорожцам[309] обычное жалованье (оно прислано было в половине октября через подьячего Протопова), но это было не жалованье, а убогая милостыня: по одному аршину сукна да по два злотых на казака, отчего и выходило, что с ханом выгоднее было запорожцам иметь дело, чем с Москвой: от хана зависели и обмен полоняников, и охота на зверя, и ловля на рыбу, и добыча на соль[310].

Узнав о перемене настроения запорожских казаков, гетман Мазепа поспешил сообщить о том в Москву. В своем письме, писанном января 5-го дня 1695 года, гетман доносил, что запорожцы «за поводом нынешнего кошевого атамана» подлинно примирились с басурманами; что торговые люди, живущие в городах Украины, вследствие этого начали тайно уходить со своими товарами, годными для продажи, из украинских городов в Крым. Ввиду этого гетман отдал приказ останавливать купцов на проезжих дорогах и брать их в тюрьму, а купеческих проводников в Батурин для показания присылать; над запорожцами же, которые, пользуясь указом, данным еще за царя и великого князя Алексея Михайловича, проводят зимы с конями в местечке Келеберде, велел малороссийской старшине «пильное око иметь»[311].

Известив царей о положении дел в Сечи, гетман Мазепа не оставил в покое и самих казаков: он отправил им лист и в том листе настойчиво советовал отстать от крымского хана, взамен того собрать отовсюду все свои силы и ждать предпринимаемого царями похода под турецкий город Азов, где казаков ждали и слава, и добыча, и несомненный успех[312].

Вслед за гетманским листом послана была февраля 8-го дня кошевому атаману Петру Приме и всему войску низовых казаков грамота от самих царей. В той грамоте говорилось о том, что царям чрез присланных в Москву куренных атаманов Федора Кахеновского (вероятно, правильнее Кохановского) да Дементия Величковского учинилось известно о намерении двух крымских султанов идти войной на украинские царского величества города. За такое известие цари и кошевого атамана Приму, и все запорожское войско милостиво похваляют и поощряют. Зато не одобряют цари намерение запорожских казаков за их «пересылки с басурманами о мире». Запорожцы, помня свое обещание, без указа царского величества перемирия с басурманами не должны чинить и тем бесславия на себя не наводить, а всеми мерами, сухим и водным путем, над ними воинские промыслы чинить, за что запорожскому войску и теперь уже послано царское денежное жалованье, да и на будущее время казаки не будут забвенны от царей[313].

После этого запорожским казакам не оставалось ничего другого, как чинить промысел против басурман[314].

Таким образом, запорожцы со времени смерти знаменитого кошевого атамана Сирка в течение 15 лет, с 1680 по 1695-й, не совершили почти ни одного, кроме двух-трех походов, достойного истинных рыцарей подвига и не извлекли для себя ничего из предприятий неутомимого Петрика. Среди запорожцев не было в то время ни одного человека с таким полководческим гением, каким обладал кошевой Сирко. Был, правда, на Украине в то время славный своими подвигами против поляков и басурман полковник Семен Филиппович Палий. К нему все Запорожье жадно простирало свои взоры, но Палий тянул в другую сторону. Палий, как и все истые запорожцы, был поборником народовластия на Украине, защитником личной свободы и политической автономии, ненавистником панского самовластия и чванства и противником рабства во всякой его форме и во всех сословиях, но он свил себе гнездо вдали от Запорожья, за правым берегом Днепра, в Фастовщине. Часть Заднепровья, то есть область от Днепра до Днестра, теперешние Киевская и Подольская губернии, по миру 1680 года между Россией, Турцией и Польшей признана была нейтральной и обращена в пустыню без городов и населения. Между тем давление низшего сословия в Левобережной Украине во время гетманства Самойловича и особенно Мазепы, положившего начало «панщине» (барщине), заставляло и простую чернь, и казаков бросать селения и города на Украине левой стороны Днепра и бежать на Украину правой стороны, признанную по трактату 1680 года ничьей. К тому же с 1683 года польский король Ян Собеский открыто вступил в борьбу с Турцией и вел эту борьбу до 1691 года. Нуждаясь в боевых силах, Ян Собеский не только не препятствовал переходу казаков в пустынную область и не только позволял им заселять избранные ими места, а даже обратился с королевским универсалом к казацким предводителям с объявлением о том, что он предоставляет в полную собственность весь между Днепром и Днестром пустынный край казакам и за то просит их помогать ему в борьбе против басурман. В силу такого универсала масса черни и казаков, недовольных порядками, заведенными в Левобережной Украине в региментарство ненавистных гетманов Самойловича и Мазепы, устремилась за правый берег Днепра, и скоро там появились села, города и казацкие полки. Явились и исторические деятели. В числе последних по своим выдающимся боевым и колонизаторским способностям был полковник Семен Гурко, или Палий. Сын простого казака, Палий родился в Борзые, потом ушел в Запорожье, где, по преданию, и получил прозвище Палий. Потом, оставив Сечь, Палий собрал вокруг себя ватагу из молдавских, поднестрянских и запорожских выходцев и с ними расположился на житье в городе Фастове. Вся его жизнь от юношеского возраста и до глубокой старости представляет собой ряд войн и боевых подвигов с поляками, татарами, турками и их христианскими и нехристианскими подданными и сторонниками. Теснимый отовсюду и потерявший под конец надежду усидеть в своей Фастовщине, Семен Палий пришел к мысли, что ему крепче будет не под польским королем, а под русским царем. И Палий стал просить царя о принятии его в русское подданство. Но московское правительство, боясь нарушить мир с Польшей, отклонило просьбу Палия. За Палия ходатайствовал сам гетман Мазепа, в душе ненавидевший славного полковника и так или иначе хотевший видеть его не у дел, но и хлопоты Мазепы были напрасны. Мазепа писал в Москву, что Палий, отчаявшись, может уйти к татарам и тогда за ним уйдут и запорожцы. «Палею, – писали по этому поводу из Москвы, – перейти на Запорожье вовсе не бесчестно каким путем он вышел из Запорожья в Польшу, тем же путем может возвратиться из Польши в Запорожье» Но Палий сам не хотел идти на Запорожье. «На Запорожье идти мне не хочется, хотя войско и два раза туда звало меня и предлагало кошевое атаманство и даже высший чин, однако, я, привыкши к городовому житью, идти в Сечь не желаю, потому что, пришедши туда, в низовое войско, должен буду делать то, чего войско захочет. Лучше мне еще в Хвастове до времени держаться, нежели вдруг неведомо куда оттуда уходить… Жаль мне сильно расстаться с этим местом не только потому, что там много домостройства моего, пространное поле хлебом засеяно, но и потому, что я взял это место пустое и населил его не польскими подданными, но от реки Днепра, частию из войска запорожского, частию из волохов, церкви Божии украшенные устроил, чего непригоже покинуть». Кроме того, Палий не хотел идти в Сечь еще и потому, что считал грехом и позором оставлять в Фастове на пагубу своих людей, которые, имея жен и детей, не могли идти в Сечь, оставаясь же в Фастове без Палия, неминуемо должны были погибнуть от ляхов, власть которых не хотел Палий признать над собой.

Глава 8

Первый поход Петра І на Азов. Вести, добытые запорожцами о положении дел в Крыму. Вести от пойманных в степи татарских языков. Разгром татарского загона Иваном Гусаком. Движение русско-казацкой армии по степи под начальством боярина Шереметева, гетмана Мазепы и запорожской флотилии по Днепру под командой кошевого атамана Максима Самойленка. Взятие запорожцами турецкой крепости Гавани. Возвращение запорожцев в Сечь с кошевым Самойленком. Поведение 600 человек казаков, оставленных в Гавани. Положение пленных мусульман в Запорожской Сечи. Поход кошевого атамана Гусака к Очакову. Благодарность запорожскому войску от гетмана Мазепы и выдача казакам царского жалованья. Месть татар и набег их на Украину. Геройский подвиг запорожцев под Голтвой и гибель Петрика. Письмо к запорожскому войску от гетмана Мазепы с выражением благодарности за успешные действия против татар и с извещением о посылке войску царского жалованья

Весна 1695 года принесла запорожцам совершенно новые веяния, пробудила в них новые чувства и вызвала их к высоким подвигам, слава их оружия, до тех пор несколько померкшая, вновь прогремела и разлилась дальше пределов Украины. В это время царь Петр Алексеевич открыл первый поход под турецкий город Азов. «Русский царь Петр Алексеевич, желая иметь отверзтыми двери из Меотического озера (Азовского моря) в Эвксинопонт (Черное море), а войску низовому запорожскому отворить ворота Днепром в Очаковский лиман и в то же Эвксинское море, предпринял поход под турецкий город Азов»[315]. Однако, собираясь походом под Азов, царь Петр Алексеевич открыто объявил о походе на Крым. То делалось с тем, чтобы «оплошить турок и нечаянно напасть на Азов»[316]. Апреля 2-го дня об этом извещен был Петро Прима, кошевой атаман запорожских казаков. Запорожцы воспрянули духом от такого известия и скоро доставили гетману важные вести о состоянии города Азова и о положении дел в Крыму. «При нынешнем годовом веселом торжестве Воскресения Христа Спасителя, – писали они в письме к гетману, – благоприветствуем благодетеля нашего и желаем, дабы сей прехвальный праздник изволил провести в радости, в ненарушении здравия, но в одолении над врагами креста святого и веры нашей православной». Предпослав такое приветствие вельможному гетману, запорожцы затем сообщили ему о том, что к нему послано несколько человек товарищей войсковых, бывших в Крыму и узнавших там о всех планах татар, просили его прислать в войсковой скарб две тысячи рублей; особо на войсковую сторожу сто ефимков церковных, не задерживать ватаг, идущих из Украины в Запорожье, и выпустить из тюрьмы какого-то Андрея Стародуба. О крымских вестях они писали, что хан уже готов был отпустить и царского гонца Айтемирова и гетманского посланца Белецкого из Крыма на Русь, но в это время стало известно, через взятых в полон двух человек донцов, о предпринимаемом походе московских царей на турецкий город Азов, и хан снова задержал гонцов у себя, сам же стал готовиться к походу под Азов и ждет лишь, по обычаю всех мусульман, появления луны, и как только увидит молодую луну, тотчас и поход будет у басурман. О старом султане турецком писали казаки, что он «совершенно» удавлен и на его место посажен его сын. Молодой султан присылал к хану с кафтаном и «с голым» мечом при запорожских посланцах своего чауша, чтобы хан в течение двух месяцев стал против цесаря в цесарской земле; но хан отговорился тем, что ему нужно собственную землю против московских царей защищать, и теперь со всеми ордами он готовился идти под Азов[317].

Вслед за известием запорожских казаков гетман Мазепа получил известие и от собственных людей. В четверг на Светлой неделе есаул Полтавского полка Никита Пляцкой[318], будучи с охотным войском в диких полях, на урочищах Яланских и Галчуских вершин[319], недалеко от Волчьей реки, поймал там 25 человек азовских татарских языков и привез их в Батурин апреля 15-го дня. Поставленные на допрос главные из пойманных татар представили гетману такой рассказ. Вышли они в числе 46 человек под начальством Байши-аги, для добычи и для загона языка, из Азова под великороссийские города близ Тора-реки; с ними «увязались» один турчин да русской породы какой-то капитан. Ухватив где-то одного казака, они, за вешнею водой, дальше идти не могли и повернули назад, причем 10 человек возвратились в Азов, а 36 с Байшой-агой пошли в дикие поля, надеясь там на речках степных найти загонщиков казаков и покорыстоваться от них. Когда же они остановились ночевать у Яланских и Галчуских вершин, то там на них напал ватаг Пляцкой и сперва отогнал у них лошадей, а потом напал на них самих, одиннадцать человек с агой побил, а двадцать пять человек с собой захватил. Татарские языки о деле в Азове и в Крыму передавали так. О задуманном русскими царями походе под город Азов еще в прошлую осень известил азовского бея калмыцкий тайша Аюкай, а бей азовский сообщил о том крымскому хану и турскому султану, и стали они слабые места в Азове починять. А в том Азове три города каменных, четвертый земляной, который все три каменных города обнял; а у того земляного города кругом ров в семь сажен глубиной и жители предстоящей весной думали поглубже тот ров подкопать. Пушек, пороха и всяких запасов хлебных и воинских множество в нем. Войска пехотного огненного в том городе тысяч семь, а конницы, всегда готовой на бой, около тысячи человек, всем им годовое жалованье дают; в случае прихода противных (русских) войск басурмане и до трех тысяч конницы наберут. По последнему зимнему пути азовский бей в четырехстах человеках ходил подъездом под донской город Черкасск; под городом тем большой бой учинил, много донцев побил и есаула Максима Малишку с осмью донцами в полон взял, и те донцы подтвердили дошедший к азовцам слух о сборах русского войска под город Азов. Кроме того, весной посылали из Азова 150 человек подъезд для языка под Изюм и Маяк, великорусские города, ухватили там 25 человек и привели их в Азов. Тут один из пойманных языков сообщил азовцам всю правду о будущем походе русских под Азов и за то на свободу отпущен был, а остальные в неволе находятся и теперь. О хане крымском в Азове не слышно ничего, и пойдет ли он с ордами против московских царей, нет о том вестей никаких. Войско же турское о празднике св. Георгия имеет морем в судах в Азов прийти и жалованье годовое с собой привезти, а сколько того войска, о том не известно никому. О султане турском известно то, что он ходил в польские края и все басурмане с великой добычей вернулись назад.

Собрав все эти сведения, гетман Мазепа немедленно отправил нарочного в Москву гонца с объяснительным от себя письмом. В этом письме он прибавил к рассказанному то, что крымский хан отправил своего каймакана в Царьград с приветствием нового султана «по взятии державы» и с просьбой о присылке помощи в Крым; кроме того, извещал и о том, что татарские орды уже собрались на Салгире в Крыму и готовятся идти в поход в «подполн месяца сего».

На письмо гетмана послана была из Москвы царская грамота с благодарностью за доставку важных вестей, с похвалой за верную и усердно-радетельную службу и с приказанием написать похвалу запорожским казакам и объявить им о том, чтобы они и впредь доставляли всякие сведения обо всем, что касается басурман[320].

Но запорожские казаки и без того не забывали басурман. В марте месяце, около 10–12-го числа, татарский загон числом близко ста человек переправился у Кызыкерменя через Днепр, прошел на реку Малый Ингул, от Ингула на речку Малую Висунь и от Висуни «для несытой добычи своей» хотел под Белую Церковь и под Немиров пройти; но только тут, на кызыкерменском шляху, на него напал бывший кошевой Иван Гусак с 120 человек[ами] охотницких, казаков. Гусак тот татарский загон погромил, немало татар в труп положил, а девять человек живьем взял и апреля 7-го дня в Батурин отослал. Из Батурина Иван Гусак с большим числом своих казаков и с пленными языками, в числе девяти человек, хотел было ехать в Москву, чтобы за свои «сугубные нужды и труды, по трудной дороге в досадное и студеное время» награду от царей получить. Но гетман Мазепа нашел возможным пустить в Москву только 50 человек казаков для доставки татарских языков. Последним гетман, перед отпуском в Москву, учинил допрос и из того допроса узнал, что крымский хан заболел, но как только он станет здоров, то у татар, по обычаю, заведенному с давних пор у мусульман, будет собрана рада в Крыму и что на той раде приговорят, так тому и быть, то есть или идти, или вовсе не идти на войну. Но только в то время, когда татарские языки были в Крыму, никакого решения не было пока, носился только слух, что предстоящим летом сам хан никуда на войну не пойдет, потому что боится, чтобы казацкие ватаги вновь не прокрались в Крым, как прошлое лето они Чангары прошли, и не учинили бы какого урона крымским жильям. О «проклятом» Петрике сказывал один из языков, что он находится вблизи Тятина, в одном из белогородских сел, и там по ханскому приказу получает месячный корм.

В Москве Иван Гусак и 53 человека казаков были милостиво приняты и за службу пожалованы «излишним жалованьем от царей»[321].

Независимо от этого, ввиду предстоящего похода, посланы были в самую Сечь от гетмана подарки – несколько штук сукна, полутузинков, 10 куф горилки на каждый курень и 500 золотых на сторожу; кроме того, особо на церковь сичевую 300 золотых. Посылая такие подарки в Кош, Мазепа приказывал запорожцам взамен того немедленно разорвать с басурманами перемирие и готовиться к походу на Крым.

Запорожцы приняли гетманский приказ «с радостною вестью» и за доставленные подарки «дяковали своего великого добродея, главы своя низко преклонивши», прося принять от войска маленький подарочек осетрины за большой подарок. При всем том они не преминули поставить Мазепе на вид то, что для предстоящего военного похода войско не имеет надлежащего запаса ни одежды, ни оружия, ни «грошевой казны», и потому просили ясновельможного гетмана, яко чадолюбивого отца своего, сделать войску вспоможение в его нужде, обещая за это всегда верно и радетельно «працевати» своему добродею и немедленно розмириться с басурманами. Излагая такую просьбу, кошевой атаман Максим Самойленко Сергиевский[322] и все запорожское войско вместе с этим спрашивали гетмана о «науке и пораде», как им выходить в поход, то есть полем или водой, и где предстать «пред светлые очеса» гетманской вельможности[323].

Предварительные сведения о положении дел у татар собирались в течение всей наступившей весны, и только летом русско-казацкие войска вышли походом на далекий юг против мусульман. В это время русская армия, разделенная на три части, шла по Дону, по Волге и по Днепру; последняя, состоявшая из великороссиян и малороссийских казаков, находилась под начальством боярина Бориса Петровича Шереметева и гетмана Ивана Степановича Мазепы[324]. Мазепа «рушил» из Батурина мая 17-го дня и переправился с левого на правый берег Днепра, выше Переволочны, у Мишурина Рога, а Шереметев переправился через Днепр у Переволочны. Тут оба военачальника соединились вместе и от Переволочны пошли «звычным» трактом через степные речки и долины под город Кызыкермень, куда и прибыли июля 24-го числа. Одновременно с малороссийскими казаками шли по Днепру на своих чайках и запорожские казаки под начальством кошевого атамана Максима Самойленка, сменившего Петра Приму. Кроме Кызыкерменя русско-казацким войскам приходилось иметь дело еще с тремя турецкими крепостями – Мустриткерменем, или Таванью, на острове Тавани, стоявшем среди Днепра, против Кызыкерменя; Асламкерменем, стоявшим против Кызыкерменя, под речкою Конкою, на крымском берегу, и Мубереккерменем, или Шагин-Гиреем, находившемся через речку Конку, на острове Тавани, против Асламкерменя[325].

По донесению боярина Бориса Петровича Шереметева в Москву, дело под Кызыкерменем произошло так. Боярин и гетман прибыли с полками к городу Кызыкерменю июля 24-го числа часа за два до ночи. Того же дня у русских с кызыкерменцами был бой, и во время этого боя попался в плен русским какой-то волошанин. На следующий день русские ратные люди и малороссийские казаки, подступивши к самому городу, учинили шанцы и с 25-го по 30-е неотступно, днем и ночью, палили из пушек по городу и посбивали верхние бои и туры, бывшие на городской стене, а также поотнимали у неприятелей пушки, выставленные против русских обозов и шанцев. Июля 30-го числа часу в пятом дня была взорвана через подкоп угловая, от очаковской стороны, с поля и большого рва, башня, вместе с находившимися в ней пушками; от этого взрыва, а также и от гранатной стрельбы произошел в городе пожар, а во время пожара стали разрываться ядра и «духом» поднимать на воздух и выбрасывать за город людей. В это время ратные русские люди, со знаменами и барабанным боем, вскочили через башенный пролом на городскую стену и вступили с неприятелями в сильный бой. После пятичасового боя русские побили на том приступе турок, волохов и татар «и в том числе приводцов их». Тогда неприятели, видя большой вред для себя от пушечных и ручных ядер, от затхлости воздуха и поднявшегося пожара, ушли было и заперлись в меньший городок. Но, увидя, что из меньшего городка им не уйти на Днепр, вследствие спуска их водных судов от города вниз, подняли большой крик и плач, выбежали из меньшего города на проломленную стену, преклонили знамена, замахали шапками и стали просить о пощаде и о готовности отдать оставшийся город и пушки в руки русских людей. Для переговоров о мире неприятели выслали к русским на шанцы писаря Шабана и с ним нескольких человек горожан. Тогда боярин и гетман послали в город ратных людей и приказали им привести к себе бея, агу и других «урядников» Кызыкерменского городка. Когда же раненый бей, ага и другие были приведены в обоз и у них отобраны были городские ключи, тогда русские ратные люди отступили к шанцам, а бея и агов с товарищами отправили для сбережения в обоз, пока басурмане выйдут все из города. Июля 31-го числа боярин и гетман с старшиной и с войском вышли сами к воротам города для принятия мужчин, женщин и детей и наблюдали за выходом их из опасения того, чтобы ратные люди, а более всего черкасы и запорожские казаки, соблазненные добычею и пожитками, не ворвались в город и не учинили бы пакости какой-нибудь. Простояв все время, пока басурмане выходили из городка, по обеим сторонам ворот, боярин и гетман велели принять их и отдать для сбережения по полкам; некоторых, впрочем, поймали себе русские ратные люди, украинские и запорожские казаки. Взято было: бей 1, агов 10, знамен турецких 2, пушек медных 14, ключей городских 3; кроме того, особо у гетмана оказалось несколько пушек, агов и других турецких старшин. После принятия людей и пушек боярин и гетман, с общего совета, велели город Кызыкермень до основания разорить, чтобы в нем неприятель на будущее время никаких пристанищ не имел, так как разбитые и разломанные места его за отсутствием камня, извести, лесу и каменного дела мастеров, сделать и починить по прежнему состоянию было нельзя. Так как в большом, в среднем и в малом городах все дома и все строения были истреблены огнем, башни и городские стены взорваны на протяжении нескольких сажен и возле города, на посадах, все дворы и заведения дотла были сожжены, то по всему этому ратных людей оставить в нем было нельзя[326].

Так действовали под Кызыкерменем русские ратные люди и украинские казаки. На долю собственно запорожских казаков пришлась крепость Мустрит-Тавань, или собственно Тавань; они окружили эту крепость лодками и промышляли над ней до тех пор, пока Шереметев и Мазепа не взяли город Кызыкермень. Тогда и Тавань, видя, что Кызыкермень «поклонился» военачальникам русско-казацких войск, «поклонился» войску запорожских казаков. Жители двух других замков Асламкерменя и Мубереккерменя, видя падение Кызыкерменя и Тавани, бросили большие пушки на произвол и бежали с имуществом в Крым.

При сдаче жителей Кызыкерменя на волю победителей запорожские казаки стояли лодками по Днепру у городских стен и принимали в лодки мужчин, женщин и детей, которые бросались со стен города вниз и отвозились от Кызыкерменя в Тавань. В это время запорожцы захватили много ясырю и еще больше того разной добычи: последнюю они сложили в огромную кучу на острове Тавани и безобидно поделили между собой.

Покорив русскому оружию названные города, боярин и гетман оставили в одном из них, Тавани, несколько сот человек русско-казацких войск и 600 человек запорожских казаков, а сами возвратились прежним трактом на Переволочну и Мишурин Рог. После отхода гетмана двинулись в Сечь и запорожские казаки со своим кошевым атаманом Максимом Самойленком, обремененные добычей и множеством пленных басурман. Из привезенных запорожцами в Сечь турок и татар одна часть умерла; другая добровольно крестилась и была отпущена на свободу в великороссийские и малороссийские города; а третья часть, замышлявшая погибель Кошу и всему войску, была выведена за Сечь и вся, начиная от малых до старых, мужчин и женщин, без пощады истреблена[327].

Возвратившись в украинские города, гетман Мазепа, по царскому повелению, отправил свой лист через Сидора Горбаченка кошевому атаману и всему товариству с предписанием оказывать помощь тому войску из великороссиян, украинцев и самих же запорожских казаков, которое оставлено было в Таванском городке. Чтобы иметь больше свободы во время обороны против басурман, гетман приказал кошевому атаману вывести запорожское войско из Тавани и поместить его в Мубереккермень и Асламкермень. Независимо от этого гетман Мазепа, в помощь охранителям взятых городов, послал по 500 человек казаков со всяким запасом из Лубенского и Гадячского полков; запорожцам с особым нарочным отправили по кожуху на казака на время зимних холодов. Кроме всего этого гетман отдал приказ лубенскому полковнику Леонтию Свечке приготовить в течение зимы полторы тысячи отборных полчан, взять необходимый для них хлебный запас и при первой возможности идти на низовья Днепра и поправить, чем только будет возможно, взятые турецкие города, хотя бы только насыпать в телеги песку и расставить их вокруг городков.

На лист гетмана Мазепы через его же посланца отвечал ноября 7-го дня 1695 года кошевой атаман Иван Гусак. Кошевой Гусак писал, что запорожцы, собравшись на Коше в посполитой раде, выслушали гетманский лист с приказом о сохранении крепости Таванского городка на славной реке Днепре. Удержать и сохранить эту крепость они готовы уже потому, что тем самым могут обезопасить путь своему конному войску, ходящему для промыслов на Крым, и морскому войску, ходящему в Черное море против врагов святого креста, и могут расширить свои владения в басурманских становищах против городка, стоящего у речки Конки. Запорожцы к 600 человек своего товариства, стоящего в городке, готовы дать еще нескольких человек, чтобы только доставить «притулища» своим «рыцарским людям», а нечестивым басурманам еще больший внушить страх. Что же касается Асламкерменя и Мубереккерменя, то первый из этих городков совсем разрушен, второй совсем сожжен, и потому исправлять их за зимним временем никак нельзя. Асламкермень пострадал прошлую осень, когда казаки были под башней Очакова и пожгли там почти все посады и ближайшие к ним места; тогда, приступив к Асламкерменю, они до самой земли разломали все башни и все стены его, попортили и завалили камнем все его колодезя. А Мубереккермень, стоящий над Конской рекой, при общем разорении сожжен и стены его еще в то время были разрушены и лежали на земле. Желая пресветлым государям во всякое время верную службу служить, чтоб от них монаршую милость иметь, запорожцы могли бы вывести свое товариство и в другое место из Таванского городка, снабдив его пушками для отпора басурман; но ввиду того, что товариство в наступившую зиму уже успело расположиться и засесть в Таванском городке, свести его на новое место оттуда никак нельзя. Только весной можно будет оставить Тавань и приготовить новое место казакам; теперь же, сидя в Тавани, запорожцы, пока станет у них сил, будут оказывать христианскому войску помощь, а неприятелям давать отпор[328].

Вернувшийся из Запорожья в Батурин Сидор Горбаченко словесно гетману Мазепе передал, что сам кошевой атаман Иван Гусак и сечевое войско ходили на низовье Днепра против басурман, были под вежею, или замочком-городком, стоящим со стороны Стрелицы, на Перевозной пристани, против Очакова, на морском берегу, делали приступы к тому городку, и хотя, за твердою крепостью и скорым изгоном, не взяли его, однако пожгли все пашни и огромные запасы сена, бывшие там, захватили много скота и овец, но вследствие наступивших «зимностей» скоро возвратились в Сечь, наведя боязнь и трепет на Очаков и соседние с ним басурманские города.

Гетман Мазепа, узнав о таком действии казаков, послал им самое радушное письмо с обнадеживанием «прещедрого царского жалованья ораз» и с просьбой беспрестанно воевать ту погань, басурман, и нещадно их жилища разорять[329].

Повинуясь воле Коша и надеясь на милость царей, таванские запорожцы безвыходно сидели в городке и переносили там большие бедствия от зимних холодов. Декабря 9-го дня из Таванского городка прибыл в Батурин переволочанский сотник, ездивший для отправки хлебных запасов и для отвоза шуб, и о положении дел в городке передал гетману в таких словах. Ратные люди царского величества, запорожские казаки и сердюцкая пехота встретили сотника с особенной радостью и выразили большую благодарность за присланные им шубы и хлебные запасы, в которых они так нуждались вследствие наставшей зимы. Сотник собственными глазами видел, что сердюцкая пехота и казаки Гадячского и Лубенского полков и «прибылые» люди, находившиеся при казаках, сделали себе земляную крепость при каменном Таванском городке: от каменного городка до реки Днепра они насыпали высокий вал и выкопали глубокий ров; на валу, для отстрела басурман, поставили коши и деревянные надолбы, а из Непра (Днепра) пустили воду в ров «и для того надежная им может быти, при божией помощи, на зиму оборона, только во время вешнее от великой воды имеет быти повреждена в тех рвах». Но зато защитники городка терпят большую нужду от недостатка изб: в городке не только нет никаких изб, но нет и порядочных куреней, таких, какие имеются в Сечи у запорожских казаков; вследствие скудности леса на днепровских островах, в крепости построены самые малые курени, так что казакам приходится едва ли не под открытым небом на голой земле лежать, не имея никакой защиты «от зимних досад». Впрочем, те же казаки, терпя нужду вследствие недостатка куреней, в то же время нашли нужным соорудить деревянную церковь в Таванском городке. Кроме неприятности от зимних холодов войско жаловалось также на большую тоску, нападавшую на всех казаков в далекой и тесной крепости вокруг ненавистных басурман, и потому просило гетмана прислать на смену другое войско.

Сидя в Таванском городке, запорожцы «отзывались» к крымскому хану с предложением купить у них весь мусульманский ясырь, на что хан дал им такую «отповедь», что он сам пойдет в города московских царей, наберет там потребное ему число невольников и тогда выкупит весь имеющийся у запорожцев ясырь[330]. И свою угрозу хан, как потом оказалось, действительно в исполнение привел.

В том же декабре месяце отправлены были депутаты из Сечи в Москву за царской казной для тех казаков, которые выдержали «целорочную» службу в Таванском городке. По «щедрой милости» царей на 600 человек казаков выдано было 6000 золотых, то есть по 10 золотых на каждого казака. Гетман отправил эту казну через «умыслных» посланцев своих Семена Карпеку и Омельяна Гнилого в Запорожскую Сечь и просил кошевого атамана, чтобы эти деньги розданы были именно тем, которые в течение года выдержали службу в Таванском городке. А чтобы в этом случае не произошел какой-нибудь обман, гетман подавал кошевому совет поручить это дело куренным атаманам, потому что каждый куренной атаман хорошо знает своих казаков. И когда те деньги до Сечи дойдут, то войско должно вручить их «добрым из товариства казакам» и отослать в крепость Тавань. После же раздачи казны таванским казакам кошевой должен смотреть за тем, чтобы казаки, взявши казну, до конца года не смели с острова уходить[331].

В то время, когда часть запорожских казаков находилась в Таванском городке, в это же время, в половине января 1696 года, огромное число татар, во главе которых стояли калга и нурредин-султан, в отместку русским за потерю Кызыкерменя и других городков, ворвались в украинские города и прежде всего бросились в повет Полтавского полка. Здесь они разорили Китай-город, Китенку и Келеберду. Из области Полтавского полка татары ударились в Миргородский повет, снесли огнем и мечом все побережные села и города, а «жителей, где нагибали, рубали в пень». Гетман поспешил выслать против татар три полка, но эти полки, узнав от пойманного языка о многочисленности басурманских сил, заняли у города Голтвы выжидательный пост; при украинских казаках были и запорожские казаки в числе 600 или 700 человек. Несколько человек пехотных казаков из тех полков вышли было за голтвянские подворки навстречу басурман, но, не устояв против превосходства врагов, скоро вернулись назад. Вместе с пехотой отважно вышли на голтвянские огороды за «тыны» (то есть плетни) и запорожские казаки; но когда те тыны уничтожил татарский «тумолт»[332], то запорожские казаки все были изрублены саблями басурман и так «за целость своей отчизны опочили вечным сном». От Голтвы часть татар снова повернула в повет Полтавского полка. Здесь она перешла Ворсклу-реку, левый приток Днепра, и стала добывать местечко Нехворощу, против которого стоял на левом берегу реки Орели Нехворощанский во имя Спаса монастырь[333]. Не будучи в состоянии причинить местечку никакого вреда, орда сожгла вновь построенный с фольварками монастырь и после того поспешила уйти в Крым[334].

В это же время в числе татар был Петрик, заклятый враг Москвы. Он вновь призывал на войну против Москвы, для защиты отчизны, запорожских казаков. Но на этот раз ни один человек не пошел к нему; напротив того, сам Кош известил гетмана о грозящей Украине беде от басурман. Для самого Петрика этот поход был роковым: он был убит под городом Кишенкой казаком Якимом Вечирченком и не вызвал ни в ком ни жалости, ни слез.

Гетман, очень довольный запорожцами за присланное известие о намерениях татар, хотя это известие и несколько поздно дошло до него, прислал им, апреля 4-го числа, благодарственный лист, прося «и впредь о намерениях и неприятельских оборотах уведомлять». Сообщив им о погроме, сделанном басурманами в малороссийских городах, он уведомлял Кош об отходе крымских татар в Крым, а белогородских – в Белоград. В заключение своего письма извещал казаков об отправке им «рочного с прибавкой денежного жалованья» прямо на Сечь, а хлебного жалованья только в крепость Кодак, куда, за неимением собственных подвод, просил выслать из Сечи челны и довезти тот хлеб в самый Кош, в чем казаки не встретят препятствий при вешней воде даже в самых порогах Днепра.

Глава 9

Второй поход Петра под турецкий город Азов. Предложение гетмана царю Петру о построении для плавного похода судов. Отход в Черное море атамана Чалого и ватаги запорожских казаков. Приезд в Сечь гетманского посланца с предложением идти в поход против басурман. Жалоба запорожцев на недостаток судов и на грабежи со стороны басурман. Донесение о том царю Петру. Письмо запорожских казаков к гетману о присылке хлебных запасов ввиду предстоящей с басурманами войны и ответ на то гетмана казакам. Движение гетмана Мазепы с князем Долгоруковым из украинских городов вниз по Днепру и вести, полученные ими о действиях басурман. Подвиги запорожцев против басурман до прибытия русско-казацких войск. Ватаг Чалый и кошевой Мороз у берегов Крыма, на Черном море и в лимане Днепра. Трагическая кончина Чалого и мужественные подвиги Мороза. Поездка запорожских добычников в Москву. Запрещение гетману о допущении в большом количестве запорожских посланцев в Москву

Первый поход русских под турецкий город Азов окончился торжеством для басурман и бесславием для русского царя Петра: Петр принужден был покинуть Азов, успев разрушить в нем лишь две-три крепостные каланчи. Но в то время ни соседние державы, ни сами подданные русского царя не знали еще, что над Россией занялась новая заря и что молодой русский царь с настойчивостью, свойственной всем гениальным людям, не положит оружия до тех пор, пока не одолеет врага. Усилив свои войска, настроив новых кораблей, вызвав к себе заграничных мастеров, заготовив большое количество различных боевых средств, царь Петр Алексеевич объявил второй поход на город Азов. Все малороссийские и запорожские казаки также призывались к походу против басурман. На этот раз гетман Мазепа, желая угодить царю, выказал готовность соорудить морской и речной флот из 2000 человек запорожцев, которые, плавая по морю, не будут допускать турок под город Азов; а также, заняв места в низовьях Днепра, будут защищать владения малороссийских и запорожских казаков. На такое дело гетман просил 2000 четей хлебных запасов да одну тысячу рублей, а местом для построения судов указывал город Брянск. Царь с радостью принял план Мазепы, но нашел нужным поставить ему на вид, чтобы в случае замедления постройки судов в далеких брянских лесах гетман озаботился приготовить их в украинских городах и доставить мимо Переволочны, устья Орели, Кодака до самого Очакова Днепром[335].

В это время кошевым атаманом запорожских казаков был Иван Гусак. Оставаясь на Кошу в ожидании получения гетманской казны на постройку судов, Иван Гусак в апреле месяце 1696 года отпустил в море атамана Чалого с 500 отборных казаков[336]. Сам же известил гетмана письмом, что между низовым товариством есть еще несколько человек охотных казаков идти в море против басурман, для чего просил гетмана, за неимением денег в Сечи, прислать для построек судов царской казны.

Получив такое заявление со стороны кошевого Гусака, гетман Мазепа, желая доподлинно узнать боевые средства запорожских казаков, отправил в Сечь с листом батуринского сотника Сидора Горбаченка и велел ему обо всем низовое войско основательно расспросить и немедленно о том в Батурин сообщить.

Сидор Горбаченко прибыл в Сечь апреля 25-го дня, ночью, а наутро следующего дня был уже в раде с гетманским листом, вручив его кошевому атаману Ивану Гусаку. Кошевой Гусак, приняв гетманский лист, приказал читать его всем казакам. Выслушав гетманский лист, в котором предлагался низовому войску в предстоящее лето поход на Черное море против неверных басурман, все казаки единогласно дали ответ, что они готовы предложение гетмана с радостью принять, но затрудняются лишь тем, что не имеют у себя в наличности надежных судов. Во всей Сечи только и есть 50 челнов, да и те без починки не могут в дело идти: для них нужны и смола, и пенька, и другие припасы. Десяток же другой судов, добытых казаками перед тем у басурман, можно найти и возле самой Сечи, но они слишком расшатаны от частого плавания по водам и потому требуют слишком большой починки и упорного труда. Правда, во всем Запорожье имеется достаточное число судов, но на них выплыли из Сечи и из Таванского городка в море до 1000 человек запорожских промышленных казаков; они сели по 30 человек в каждый челн и захватили с собой три пушки в поход.

Находясь в Сечи, гетманский гонец сам видал, как туда шли многие городовые казаки, прослышавшие о имеющей быть раздаче царской казны всем охотникам до воинского похода против басурман. Там же гетманский гонец узнал и о набегах татар на области Запорожья: в первый раз татары, в числе 500 человек, делали подбег к самарским городкам и захватили в них несколько человек людей и несколько голов лошадей: в другой раз, перед праздником святого Георгия, татарский чамбул захватил на рыбной ловле, ниже Таванского городка, на Днепре, 80 человек запорожских казаков. Христианские же выходцы принесли из Крыма такую весть, что турецкий султан уже отдал было приказ крымскому хану идти в Венгерскую землю войной, но хан на указ султана дал ответ, что предпринимать ему далекий поход ни в коем случае нельзя, потому что он ждет прихода на Крым московских и казацких войск и что запорожцы уже разгуливают по Черному морю на своих челнах.

Отпуская от себя гетманского гонца, казаки вручили ему для передачи Мазепе собственное письмо, в котором, поблагодарив гетмана за его желание «расширить и умножить честь всего православного христианского воинства», с тем вместе просили его прислать в Сечь хлебные запасы и денежную казну, за что обещались за монаршеский престол, за счастливое панование гетмана и за всех православных христианских людей, сколько Бог подаст им помощи и сил, воевать против неверных басурман. Все войско и теперь готово воевать против своих исконных врагов, но для этого требуется иметь несколько морских челнов. Хотя запорожцы и сами имеют кое-какие под рукой челны, но те челны слишком мелки и годны только для Днепра; пускаться же в них в «столь мятежное море» никак нельзя. Правда, было у запорожцев 10 легких водных судов, но в них вышли в море 500 человек промышленных казаков. Поэтому войско просит гетмана приложить старание изготовить подошвы и дерево для 40 морских стругов, а к тому дереву закупить железа, канатов, смолы, конопати, полотна и якорей, и все то доставить в самую Сечь, а вместе с тем прислать хлебные запасы и царскую казну на раздел между казаками «для мушкетной стрельбы».

Сильно не понравилась Мазепе такая речь запорожцев, и потому едва Сидор Горбаченко вернулся в Батурин, как гетман вновь послал в Сечь своего гонца с обширным листом. В этом листе он писал, что не такой надеялся получить от них ответ, как получил: он рассчитывал, что запорожцы безотлагательно пойдут в поход и тем немедленно чинят помешку против басурман и не позволят им подать помощи под город Азов. И вместо всего того запорожцы поют одно, что у них не на чем в море уйти, и потому требуют сооружения сорока морских челнов со всякими принадлежностями к ним. Но пока будут сделаны требуемые струги, чрез то уйдет немало времени и удобная минута для нападения на врагов невозвратно минет. По всему этому гетман находит «непристойною речью» речь запорожцев о требовании ими хлебных запасов и денежной казны, в припасах и в казне впредь до монаршего распоряжения, дает им отказ; относительно морских челнов советует самим изготовить их и, как можно скорее, идти на них в море против басурман[337].

Отправив такой внушительный лист в Запорожский Кош, гетман Мазепа вслед за тем, мая 6-го дня, отправил «нижайшее» письмо в Москву. В этом последнем письме Мазепа сообщал, что он посылал своего нарочного гонца в Запорожскую Сечь и через того гонца приглашал казаков идти в морской поход, объявив им о пожаловании из монаршей казны тысячи рублей на закупку хлебных запасов и на постройку морских челнов. На это предложение запорожские казаки «показали охоту и обещали особенное тщание к тому приложить», но в то же время объявили о том, что у них нет для морского похода никаких средств, и потому просили доставить к ним из городов подошвы, доски, железо, смолу, конопати, полотно и несколько якорей для сорока челнов, а кроме того, требовали немедленно прислать в Сечь пожалованную государем тысячу рублей на военные запасы и на флот. Однако гетман нашел за лучшее царских денег и хлебных запасов к запорожцам не посылать из опасения того, чтобы они без дела не издержали казны и не разобрали хлебных запасов «без оказания службы» по куреням и чтобы «чрез то самому гетману такое дело в нерассмотрение не было причтено». К тому же и некоторые из самих запорожских казаков, «доброратные и усердные к государю и к самому гетману», также не советовали посылать в Сечь ни хлебных запасов, ни жалованной казны. Но гетман просит самого государя разрешить этот вопрос: то есть задержать ли жалованные казакам хлебные запасы или же немедленно их в Сечь отослать.

Ставя Петру на разрешение такой вопрос, гетман Мазепа в то же время спрашивал государя, в какую пору выходить ему с полками и где соединиться с воеводой Борисом Петровичем Шереметевым, чтобы в предстоящее лето на службе великого государя состоять: «В кои числа из домов подниматься и где с боярином и воеводой соединиться имеем, а если под Очаковом промыслы военные можно чинити будет, то о том тщание наше будет прилежное; только ж сего лета река Днепр такая быти оказуется, что ныне даже раннею весной в ней очень мало воды, а погоды скуднейшие быть имеют, – трудно будет переправлять через пороги водяные суда: для того нужны большие суда. Доносят мне приднепровские побережные люди, что как еще с зимы в Днепр оказалось мало воды, так и теперь час от часу все уменьшается».

Ответ на гетманский запрос последовал мая 20-го числа. Царь Петр Алексеевич вполне одобрял гетмана за его распоряжение относительно сбора всех войск у реки Псел, но касательно времени выхода в воинский поход оставлял это дело на рассуждение его самого и воеводы Бориса Петровича Шереметева. К запорожским же казакам царь приказал написать письмо с тем, чтобы они в предстоящее лето шли на Черное море для чинення воинского промысла над басурманами и для отвращения неприятельских сил от турского города Азова. Тем же из них, которые находились вместе с русскими ратниками в Таванском городке, велел послать из Киева на Переволочну 3000 четей хлебных запасов и ржаной муки[338].

В то время, когда шли эти пересылки между гетманом и царем, запорожцы в числе 500 человек под начальством атамана Чалого[339] выплыли в море против басурман. Разгуливая по морю на своих чайках, сечевики напали на турецкие суда, сцепились с теми судами в абордаж, взяли 8 судов, шедших с хлебными запасами в Очаков, и 9 с разными товарами, многих турок отдали морским волнам, многих забрали в полон и привели в Запорожскую Сечь[340].

И гетман Мазепа только теперь нашел нужным послать в Запорожскую Сечь через батуринского сотника Дмитрия Нестеренка милостивый царский указ, 1000 рублей денег на постройку морских судов, несколько бочек хлебных запасов валкой в двести подвод и, кроме того, в подмогу для борьбы против басурман снарядил полковника Константина Мокиевского с киевским полком, но за все то потребовал от запорожцев немедленного выхода в днепровский лиман.

Но запорожцы за несколько времени до получения указа уже действовали против басурман. В половине июня бывший кошевой атаман Иван Гусак с товариством в несколько сот коней вышел в «дикие поля для взятья языка» и, залегши на шляху на Конской реке, стал там подстерегать прихода татар. Тут натолкнулся на Гусака загон татар из 37 человек, высланный ханом для захвата «русского языка о малороссийских православных воех» под город Новобогородицк. Этот загон напрасно провел несколько дней под Новобогородицким городком и уже повернул назад. Запорожцы, увидев скачущий по степи татарский загон, погнались за ним вслед и добежали до урочища Токмача; тут они напали на басурман, нескольких человек убили, одного, по фамилии Булай, взяли в полон живьем. Вернувшись в Сечь, казаки представили Булая кошевому Морозу, а Мороз пленного татарина отправил с участниками дела, Костей Гордиенком и Федором Макляком с товарищами, к гетману Мазепе в табор на реку Коломак. Мазепа донес о том июля 4-го числа в Москву. Пользуясь таким случаем, гетман извещал государя о планах татар. Когда русские войска, писал Мазепа со слов пленного татарина Булая, стали собираться возле Белгорода, а сам гетман, переправившись с войском через реку Псел, направился прямо к Коломаку трактом, идущим на Самару, то крымский хан, захватив на реке Волчьей, впадающей в Самару, рыбных промышленников, узнав о движении русско-казацких войск, вышел на Сиваш между Перекопом и Чангарами, у Гнилого моря, и собрал там генеральную раду. На раде было решено ждать приближения русско-казацких войск к реке Конке и там дать им решительный бой, загородив дальнейший путь в Крым. Заняв позицию на Сиваше, хан под Азов отправил нурредин-султана с 10 000 войск. Независимо от хана под Азов послано было в три приема 45 турецких каторг. Сам турецкий султан несколько раз отправлял к крымскому хану приказ о том, чтобы он шел без всякой отговорки со всеми своими ордами в помощь туркам, против немецких войск. Но хан дал султану решительный отказ, ссылаясь на опасность со стороны русских, которые, идя под Азов, могли завернуть в Крым и попленить там у татар жен и детей. Хан послал только своего сына Казы-Гирея к Белогородской орде, занявшей положение около реки Днепра и ждавшей ханского приказания ввиду предстоявшей войны[341].

Но услуга запорожцев русскому царю и гетману этим не исчерпывалась. Получив денежную казну, а вместе с ней «поважную» царского величества грамоту и с тем вместе «певную» часть хлебных запасов, запорожцы отправили из Коша государю благодарственное от всего товариства письмо и в том письме объявили, что они «с охочим» сердцем выбрались (июня 30-го дня) в числе 1740 человек под предводительством кошевого атамана Якова Мороза к Черному морю на только что сделанных морских челнах в плавный поход и имеют искреннюю готовность, насколько подаст им Господь Бог сил, чинить промысел против басурман, врагов православной веры и святого креста[342].

В свою очередь, о выходе запорожцев в море известил царя Петра и гетман Мазепа[343]. Сам гетман отправил к Азову 15 000 войска под начальством Якова Лизогуба, июля 6-го дня сошелся на речке Коломаке с боярином Шереметевым, спустился оттуда до речки Берестовой, где простоял табором до последних чисел июля, оберегая границы Украины от внезапного набега татар.

Тем временем кошевой Яков Мороз, ватажный атаман Чалый и полковник Мокиевский, выйдя из Сечи, спустились вместе по Днепру до так называемого Козьего Рога, или Кызымыса[344]. У Козьего Рога Мокиевский отделился от запорожских казаков, но тут же скоро узнал, что часть оставленного им на острове Тавани войска восстала против него и выбрала полковником хорунжего Сергея Солонину. Тогда Мокиевский нашел нужным вернуться в Сечь и из Сечи немедленно гетману Мазепе о происшедшем в Тавани сообщил. Гетман Мазепа, для разузнания об истинном положении дел, отправил от себя генерального хорунжего Ефима Лизогуба, Солонину же от полковничьего чина велел отрешить и вместо него вновь Мокиевского восстановить.

Между тем кошевой Мороз, ватажный атаман Чалый и запорожские казаки продолжали свой поход в низовье Днепра. Уже в июле месяце, выплыв в открытое море из лимана Днепра, они разделили на две части весь свой флот, и одна часть, 340 человек с Чалым во главе, отправилась к крымскому городу Хозлеве, на казацком языке Козлов[345], а Яков Мороз остался в море гулять.

Не доходя пяти верст до города Хозлеве, атаман Чалый оставил все свои чайки у крымских берегов, сам же с ватагой вышел на материк и сделал набег на вежи оседлых татар. Разорив два татарских села и взяв в плен 62 человека мусульман, Чалый снова вернулся к своим челнам и, благополучно севши в них, поплыл назад морем в днепровский лиман. Уже казаки успели приблизиться к турецкому городу Очакову, но тут против них выстроилось несколько турецких каторг и фуркат, и они поспешили пристать к Казацкому острову и окопаться в нем. Два дня они отбивались от басурман, а в ночь со второго на третий день снова сели в лодки и поплыли вверх. Дойдя до Стрелицы и до урочища Сагайдачных кучугур, казаки увидали, что водным путем идти им дальше нельзя, а потому высадились на левый берег Днепра и пошли пешком в ольховый лес. Но здесь на них напали – крымский хан с одной стороны и гнавшиеся за ними по морю янычары с другой и, «обточивши их дробною, огнистою и арматною стрельбою», беспощадно разили со всех сторон. Казаки, по рассказу одного из соучастников дела, Данила Татарчука, мужественно защищались в течение всего августа 27-го дня, но под конец, обессиленные от недостатка воды и уставшие от потери физических сил, решили сдаться вместе с добытым ясырем в руки басурман. Чалый, убивший двух турок, зараныпе предсказал сам себе смерть от врагов. И действительно, по приходе к ним он был убит. Остальные казаки, числом 340 человек, были взяты живьем и отправлены в Очаков в плен. Хан, получив пленных казаков, даровал им жизнь и пожелал обменять их на пленных мусульман[346].

В то время, когда одна часть запорожских казаков подвизалась на низовьях Днепра, другая часть их действовала на Черном море против басурман. Здесь управлял сам властный кошевой атаман Яков Мороз, командовавший над казаками в 40 морских челнах. Заметив где-то на море турецкий флот, казаки внезапно бросились на него, разбили три турецких судна и при этом захватили 5 турецких писем, которые визирь вез с собой к хану в Крым. После всего этого казаки повернули с моря в устье Днепра, но тут им заступили место с двух сторон скопища басурман: на гирле турецкие войска, с поля хан со всей ордой. Басурмане стали делать «наступы» на казаков и много им «наскучать». Кошевой атаман сперва дал им бой, но потом, рассудив, что он не может с товарищами своими подняться вверх по Днепру, пристал до Стрелицы, все суда и вещи в реке потопил, а сам с войском и с языками, числом 27 человек, пеш ночью промеж ордами до Таванского острова и оттуда до Сечи в целости пришел. Из Сечи кошевой, собрав большую депутацию в 600 человек казаков, все турецкие письма с собственным листом гетману Мазепе отослал. В своем письме Яков Мороз писал так: «Получив высокопочтенную государскую грамоту и отцовское вашей вельможности повеление, посланное войску запорожских казаков, о выходе в Черное море против врагов, мы сделали то не словом, но по своему древнему отважному рыцарскому промыслу, совершили то самым делом, лишь только нам выпало к тому время. Выплыв на Черное море в 40 судах, которые могли сделать только от убожества своего, мы, не морща чела, знатно отвагами своими стали против неприятелей святого креста и, встретясь с каторгами на море, сильно ударили на них; однако, вследствие малости своих судов, не могли им сделать большого зла, хотя и одержали победу над некоторыми из них. После этого, повернув водным путем в гирло Днепра, мы увидели много поганских сил, оттого пристали к другой, со степи, стороне и пешие ушли вдоль Днепра. Ныне с нововзятым языками посылаем то знатное товариство наше с двумя полковниками, Григорием Сагайдачным, Петром Сорочинским и с тремя ватажными есаулами, которые в трудах обретались вашей милостивого добродея вельможности, и покорное прошение приносим, чтобы ваша вельможность, посмотрев на такие труды и рыцарские отваги их, изволили отпустить их к пресветлому монаршескому престолу, дабы они от царского пресветлого величества могли приобрести себе милость. Чрез то же товариство, едущее к вельможности вашей, посылаем для передачи его царскому пресветлому величеству наше желательное прошение: изготовить нам для морских походов на 40 стругов подошвы, досок, железа, якорей, парусов и других необходимых к тому вещей и к предстоящей осени прислать; о последнем мы особый лист и к его царскому пресветлому величеству посылаем. Мы же, войско запорожское низовое, поделав из тех пожитков собственными руками струги морские, будем всеусердно и верно служить найяснейшему монаршескому престолу, а вашей вельможности наносить нескончаемую славу»[347].

За это время, июля 17-го числа, русскими войсками, под начальством самого царя Петра, малороссийскими казаками, под командой наказного гетмана Якова Лизогуба, взят был турецкий город Азов. После счастливой победы царь Петр Алексеевич послал Мазепе письмо и в нем требовал на радостях гетмана к себе. Мазепа немедленно выехал навстречу государю и нашел его в слободском городке Острогожском или Рыбном.

В отсутствие Мазепы, августа 20-го числа, названные запорожские полковники, есаулы и казаки, в числе 600 человек, пришли в Батурин, но увидели гетмана только в сентябре 14-го числа, по возвращении его домой.

Мужественные подвиги запорожцев в открытом море, их героическая стойкость в борьбе с многочисленным врагом в низовье Днепра, трагическая кончина одного из их вождей давали казакам полное основание рассчитывать на большую награду со стороны царя и должное внимание со стороны гетмана. Но гетман Мазепа, сам не обнаживший сабли за интересы русского царя, при всем том получивший от него большие дары, выступил ярым защитником царских интересов, когда к нему явились запорожские депутаты с просьбой разрешить им свобоный проезд в Москву. Опираясь на указы прежних царей о непропуске в столицу запорожцев в слишком большом числе, Мазепа не сделал исключения и на этот раз: он отправил представление к царю о приезде запорожских депутатов в числе 600 человек и от себя лично подавал мысль дозволить приезд в Мокву только 200 казакам, а остальным 400 оставаться в Батурине и в нем ждать возвращения своих товарищей из Москвы. Молодой царь, находившийся под обаянием недавнего свидания с Мазепой, обольщавшим всех своим польско-иезуитским обращением, во всем согласился с представлением гетмана Мазепы и приказал 400 казакам остаться в Батурине, а 200 позволил явиться в Москву. Но запорожцы, чувствуя за собой нравственное право, отказались принять такую честь. Запорожские же вожаки в решительном тоне объявили, что «в двухсотенном числе» они отнюдь в Москву не пойдут, потому что оставленные при гетмане 400 человек казаков не только лично полковников, но и всю старшину, едучи в Сечь, в дороге перебьют. В Сечи и теперь после похода казаков в Черное море с ватагом Чалым, когда часть их была перебита, часть забрана в плен, все еще имеется большая масса войска, ходившая, по воле царя, в Черное море против басурман, в настоящее время отправившая своих посланцев к гетману Мазепе и ждущая воздаяний за свои труды.

Получив такой ответ, гетман Мазепа вновь запросил царя, что предпринять против запорожских казаков, которые, стоя долго в украинских городах, «обыклым своим непостоянством вконец притесняют и разоряют малороссийских людей».

На второй гетманский запрос царь отвечал, что из всех 600 запорожцев никого не следует пускать в Москву. Однако ввиду того, что они на Черное море ходили, 3 корабля турецких разгромили и басурман в плен много побрали, а также ввиду того, чтобы они и впредь верно ему, великому государю, служили и над неприятелями промысл сухим путем и морем чинили, великий государь послал им жалованья по 1 рублю на человека, а всем вместе 600 рублей, кроме того, по аглинскому сукну, мерой по 5 аршин; зато впредь ту дачу их братии, запорожским казакам, ни в образец, ни в пример не выписывать. Деньги же и сукна с подьячим Афанасием Инеховым приказал прямо в Батурин отослать и там «велел гетману их шестистам человекам роздать, самих же (Козаков) из малороссийских городов в Запорожье отпустить, а к Москве не отпускать»[348]. Но пока царское жалованье пришло в Батурин, тем временем запорожцы, снявшись со становищ, какие им были показаны в малороссийских городах, «путь свой к Сиче завзяли». И гетманские посланцы догнали их уже возле перевоза Переволочны и там «с рук в руки порядне казакам царскую казну передали»[349].

Не дождавшись возвращения 600 человек своих посланцев, запорожцы и кошевой атаман Яков Мороз, сентября 11-го дня, отправили к Мазепе новых своих товарищей, полковников Герасима Крысу и Ивана Сухого, с партией в 80 человек, с каждого куреня, как у них водилось, по два казака, с просьбой пропустить всех в Москву, где они имеют просить царя прислать войску жалованья в 1300 рублей и дозволить обменять 340 пленных казаков, взятых в неволю с ватажным атаманом Чалым у устья Днепра, на 340 мусульман. Изложив все это в своем письме, запорожские казаки просили гетмана не оставлять их своими вестями о будущих предприятиях войны, чтоб не быть им в таком неведении, как были они при взятии города Азова от русских войск[350].

Когда новые посланцы прибыли в Батурин, то их оказалось вместо восьмидесяти 110 человек. Тогда гетман Мазепа 30 человек из них удержал при себе, чтобы казаки в проездах людям жилым да и в городе Москве не докучали казне, а остальных направил в Севск, надеясь на то, что отсюда их в таком большом числе не пропустят в Москву[351].

Царь Петр Алексеевич, сильно недовольный вследствие присылки такой многолюдной депутации от Запорожского Коша, вновь предписал гетману не допускать в таком большом количестве запорожских посланцев в столицу.

Гетман Мазепа, получив такой приказ, поторопился послать царю верноподданический лист, в котором писал, что запорожцы в «своих делах люди прикрые, в прошениях докучливые»; что, несмотря на представляемые им доводы, они никакого на то внимания не обращают и всегда требуют, чтобы им позволено было ехать в Москву в таком числе, какое написано в войсковом их от кошевого к гетману письме; что потому лучше было бы послать царскую грамоту в самую Сечь кошевому атаману и всем казакам, дабы они «великолюдных куп» в Москву не смели посылать и тем докуки великому государю не дерзали наносить; теперь же, отпуская 80 человек запорожских посланцев в Севск, гетман рассуждал так, что им там будет перебор и что только часть их будет отпущена в Москву, а часть возвращена назад; это было бы тем именно хорошо, что тогда бы они могли наконец понять, что пропуск их в большом числе в Москву воспрещается не по «вымыслу» гетмана, а по указу самого государя. Впрочем, осудив так запорожцев, просил государя взять то в расчет, что ввиду существующей против басурман войны, в настоящее время запорожцев не следует оскорблять, а нужно всячески к военным делам приспособлять[352].

Но запорожцы все еще не могли никак уняться, и вслед за отъездом названных полковников из Сечи кошевой атаман Мороз написал гетману Мазепе новое письмо о выезде в Батурин двух куренных, Тимофея Титаровского куреня и Степана Донского куреня, с шестью товарищами. Кошевой Мороз просил Мазепу пропустить названных атаманов без замедления в Москву для челобитья о размене взятых в плен казаков на пленных турок или татар[353]. Последнюю просьбу гетман Мазепа нашел возможным принять без возражения и обоих атаманов немедленно отпустил в Москву.

В Москву запорожские посланцы прибыли октября 1-го дня и там, по приезде их, стали наводить справки о том, по какой росписи им содержание выдавать. Для этого нашли «роспись корма и питья», по которой даваны были в прошлом 7202 (1694) году, в ноябре «гетманским посланцам запорожским казакам, атаману брюховецкого куреня Ленде Леску, атаману пашковского куреня да четырем товарищам их, приезжавшим для позволешя о размене пленных запорожцев на пленных татар». После той справки прибывшим казакам дано было на приезд: харчей на 20 алтын, вина простого 1/2 ведра, меду 3 ведра, пива 6 ведер; на время прожития в Москве дано всем – по рублю и по десяти денег, для топления светлиц и для варения еств по 2 воза дров, в 2 алтына за воз да по две деньги свеч сальных на сутки; на отпуск дано – денег по 4 рубля, сукна аглинского мерой по 5 аршин, соболей по 1 паре каждому казаку в 2 рубля каждая пара, да в дорогу дано корму – полоток ветчины, четверик круп, четыре пуда соли, полведра уксусу да вина столько, сколько на приезд дано[354].

Взятие русскими турецкого города Азова произвело большое впечатление на современников. Отголосок об участии запорожских казаков в обоих походах под Азов сохранился в одной великороссийской народной песне, дошедшей до наших дней.

Что пониже было города Саратова,

А повыше было города Царицына,

Пролегала-протекала мать Камышевка-река.

Что на той ли быстрине, на Камышенке-реке

Как плывут там выплывают два снарядные стружка,

А на стружечках гребцы – удалые молодцы,

Удалые молодцы – все донские казаки,

Все донские казаки да гребенские, запорожские.

Они весело гребут, сами песенки поют:

Они хвалят-величают православного царя,

Православного царя, анпиратора Петра[355].

Глава 10

Приготовление запорожских казаков к новому походу против турок и татар. Заготовление малороссийскими полковниками для плавного похода морских челнов. Справка Мазепы по поводу высоты воды на порогах Днепра и донесение о том полковника Кармазина. Движение гетмана Мазепы и князя Долгорукого в 1697 году вниз по Днепру к турецким городам. Переправа русско-казацких войск через пороги Днепра. Встреча Мазепы и Долгорукого запорожцами близ Чертомлыкской Сечи. Прибытие военачальников к турецким городкам и укрепление русскими городка Тавани. Возвращение военачальников назад и передача ими охраны крепости отряду московских войск и запорожских казаков. Возвращение запорожцев в Сечь, несмотря на предписание гетмана оставаться на Низу Днепра. Отправка Мазепой и Долгоруким большого отряда войск к Тавани и выступление запорожцев на подмогу тому отряду. Действия запорожцев у Тавани и награда гетману от царя

Взятие русскими города Азова вызвало месть со стороны турок и татар и побудило их идти походом на малороссийские города, чтобы вознаградить себя за потерю у Азовского моря. Вести о таком решительном намерении басурман принесли в Старосанджар два товарища из ватаги погибшего геройской смертью атамана Чалого, Андрушка и Левко, ушедшие из очаковской неволи[356], и значный товарищ Полтавского полка Кирик Шарый, прошлой зимой захваченный с «выростком» сыном басурманами, проходившими через село Петровку[357] в Крым, служивший потом у какого-то татарина под Карасевом, потом бежавший через Сиваш в Сечь, а из Сечи через Полтаву в Батурин[358]. Доставленные в город Батурин октября 26-го дня, запорожские выходцы принесли важные вести о замыслах басурман. Взято всех запорожцев с Чалым да с Богданцем в турецкую неволю 340 человек. Турки всех их держат вместе и ожидают вести от Сечи, будет ли или не будет за них «замена», а «термен» (срок) той замены – 30 дней: если за них не будет прислана «замена», то все они будут розданы на каторги и отправлены в Царьград. Но из 340 человек двоим, самим рассказчикам, посчастливилось из той неволи уйти; а как вышли они из Очакова, тому недели четыре есть. Когда были они в Очакове, то видели, что турки к старому верхнему каменному городу новый, также каменный, пристроили и тот город окопали глубоким рвом, а поодаль от того рва за городом, от моря до моря, обвели вокруг высоким и широким с раскатами валом. В тех городах запасено множество армат, гранат («гранитов»), пороха, пуль («куль») и всяких военных припасов, каторгами по воде доставленных. Войска там с белогородским пашой десять тысяч человек, не считая того, которое на каторгах да на «дробных» судах состоят. Все лето стояли там два султана с Белогородской ордой, а этой осенью вся та орда пошла вверх Буга-реки, не то в Полесье, не то в польские города. А недели за две, за три перед Дмитриевым днем[359] и все каторги и другие суда должны были уйти в Царьград на обычное становище зимнее. На зимнее время и белогородский паша, оставив у Очакова нужное количество войск, имеет в Белогородчину уйти. За четырнадцать дней перед бегством казаков в Очаков прибыл водой до крымского хана турецкий посол. В честь его прихода очаковцы из всех арматных «штук» и из «дробной стрельбы» стреляли в Очакове: тот посол привез им весть, будто турское войско в это лето где-то побило 40 000 немцев. Носился также у очаковцев слух, будто у турок с поляками заключен мир; а как только станет зима, то все крымские и белогородские орды пойдут войной в сегобочную сторону под малороссийские города. Ожидая к предстоящему лету прихода русских войск, очаковцы отнюдь ничего на зиму не сняли, все сады повырубили, рвы возле огородов позакапывали землей, весь посад за новым рвом от поля очистили и на поле от земляного вала несколько окопов сделали[360]. Сами крымцы выгнали все свои «статки» (скот) за Перекоп и обороняют их двумя султанами с значительной частью орды: «А то для того, что в Крыму в это лето не только хлеб, но даже и трава не родила, и басурмане ни себя, ни своего статка не могут прозимовать; а также для того, чтобы в будущее лето малороссийского войска не допустить в поход под Очаков или под Перекоп»[361].

Но если басурмане принимали свои меры для защиты себя от русско-казацких войск, то, в свою очередь, русские прибирали всякие средства для нападения на басурман. Октября 4-го дня предписано было царской грамотой гетману Мазепе послать на смену Серденяцкого полка в город Тавань новый, под начальством Дмитрия Чечеля, полк; а в случае прихода под тот город басурман и самому иметь «обережение и пильное тщательство от них». Затем велено было из Переволочны и из Новобогородицкого городка отправить в город Тавань хлебные запасы для русских войск, а из Тавани взять рваную пушку и взамен ее новую послать. В случае выхода из Таванского городка запорожских казаков в Сечь, оставить в нем 2000 человек военных людей, так чтобы 1000 из них была великороссиян, 1000 малороссиян. А кошевому атаману и всем казакам написать, чтобы они в случае прихода басурман выходили всем своим войском неприятелей отражать.

По такому предписанию гетман уже 15 октября отправил на низовье Днепра полковника Чечеля. Но полковник Чечель, дойдя до Переволочлы и переправившись с левого на правый берег Днепра, несколько замешкался там, поджидая царских хлебных запасов, которые шли на возах в количестве 404 четвертей. Когда возы дошли до Днепра, то, для спешности дела, их переправили частью у Переволочны, частью у Кодака. Потом, соединив их в «диких полях», двинули под город Тавань. Гетман обещал царю «о целости Тавани иметь самое усердное старание», для чего уже и теперь послал туда собственного реймента 1000 человек. Кошевому атаману он отправил письмо с приказанием, дабы он, со всем войском низовым, в том «бодро прилежал и город тот в нерушной целости оберегал»[362]. Ввиду предстоящего похода гетман просил царя «дать милостивое монаршее наставление, с каким полком ему против тех неприятелей ополчаться и как им отпор давать», а кроме того, прислать два можчира[363] и к ним гранатного запаса в находящиеся при гетмане стрелецкие полки[364].

Тем временем полковник Дмитрий Чечель, посланный в город Тавань, прибыл на место и своим полком сменил полк Гаврила Ясликовского, стоявший там целый год на царской службе. К тому же времени доставлено было водой 50 возов из Киева через Переволочну и Запорожье и 1200 рублей в город Тавань для 500 человек запорожских казаков, находившихся в царской службе на Таванском острову. Но, вероятно, присланные деньги не совсем правильно были распределены, потому что 50 человек казаков оставили город Тавань и пошли к гетману просить себе награды сверх присланной царской казны, о чем гетман сообщил царю, не зная, как с просителями поступить[365].

Приготовления к походу длились в течение всей зимы 1696 года и в продолжение весны следующего года. В ноябре месяце гетман Мазепа отправил в Сечь Сидора Горбаченка с письмом к кошевому атаману Якову Морозу, содержащим приказание передать посланцу старую разорванную армату, находящуюся в Таванском городке, для замены ее новой арматой меньших размеров. Пользуясь этим случаем, гетман внушал запорожскому войску быть верным великому государю, находиться в гетманском повиновении, крепко держать Таванский городок и ни под каким видом не допускать к нему неприятелей святого креста.

Отвечая на гетманский лист, запорожцы, в свою очередь, пользуясь случаем, обратились к гетману с просьбой оказать им разные милости. Так, они просили его вельможность порадеть о сечевой церкви Пресвятой Богородицы, которая «была искоренена не от какого-нибудь нерадения, а единственно от напрасного огня», но теперь снова офундована во славу имени Божьего: кошевой и товариство цросят гетмана ту «новосозданную церковь взять в свое призрение», заплатить 1000 червонцев мастерам-ремесленникам и прислать небольшой запас борошна для того, чтобы в той церкви «была предложена» бескровная жертва за пресветлого монарха и за вельможного гетмана. Кроме того, запорожцы просят гетмана, ввиду распространившихся слухов «о переборе денег чехового хода», то есть о запрещении принимать в скарб малороссийского войска старые стертые чехи, отменить такое распоряжение и оставить в обращении прежние монеты, потому что уже теперь, через один слух, в народе малороссийском происходит большое смятение, а в Запорожье – большая турбацня. Запорожцы, имея у себя много чехов и часто отправляясь в малороссийские города за покупкой борошна или других каких-либо предметов необходимости, не могут платить никому в городах своими деньгами и возвращаются в Кош, ничего не купивши[366]. Независимо от этого кошевой и все запорожское войско просят гетмана прислать в Сечь подошв, досок, якорей, железа и парусов на постройку сорока морских судов, за что обещают в точности исполнить все требования гетмана и при первой возможности выступить в Черное море против басурман.

Гетман на этот раз беспрекословно исполнил требование запорожского войска и не замедлил отправить из города Брянска в Сечь «к прежним струговым припасам» на 40 стругов железных якорей 40, холста на паруса 8000 аршин, смолы 80 бочек, железа 480 пудов, канатов 800 сажен, веревок 7900 аршин[367]. Кроме того, особо, в виде подарка, послал кошевому атаману Морозу 20 чехов талеров, судье Власу Опаненку, писарю и есаулу – по 10 талеров[368] и о готовности запорожцев идти для борьбы с басурманами сообщил письмом в Москву, присовокупив к тому предложение построить на собственный счет 50 морских судов[369].

Царь, получив письмо гетмана Мазепы, принял предложение его с особенным восторгом и отправил приказание выслать в Москву запорожских мастеров, умеющих строить морские суда.

По тому царскому приказу кошевой Мороз послал самых лучших мастеров, Василия Богуша с Мартыном Романовичем да Авдием, товарищем Шкуринского куреня, которые прибыли в Москву декабря 11-го дня и оттуда отправлены были в город Брянск для отыскания годного на суда леса и для рубки его[370].

С наступлением весны приготовления к походу усилились.

В феврале месяце, ввиду обеспечения запорожцев, на случай похода, послано было в Сечь через стольника Елеферия Жеребцова царское денежное жалованье[371]. Но в это время гетману приходилось усмирять таванских запорожцев, которые по жалобе на них белгородского полковника Станцеля, задержали, без всякого будто бы повода, государевых ратных людей, били их камнями и поленьями и едва не убивали до смерти[372].

Марта 31-го дня 1697 года гетман Мазепа послал в Нежинский полк универсал и в том универсале приказывал собрать тысячу подвод для препровождения военных и хлебных запасов до Сечи и оттуда вниз под город Кызыкермень[373].

Апреля 27-го числа Мазепа получил известие о результате работ по изготовлению морских судов. Посланный им в главные города малороссийских полков казак Иван Сухина доносил, что в течение последних месяцев у малороссийских полковников изготовлено было 70 морских судов и 600 речных лодок «на лиман и на Днепровскую воду способных, которые судна полковники те, с иного казака по полтине, с иного по талеру емля, своими деньгами делали». Суда были бы и раньше готовы, но замедление в постройке их произошло по вине трубчевского воеводы, запрещавшего мастерам рубить лес в зимнее время. Благодаря, однако, настоянию Сухины часть их была окончена к 27 апреля и тогда же отправлена под командой запорожского мастера Богуша к устью реки Десны и Сейма, а часть окончена в начале мая.

Ввиду трудности переправы судов через пороги Днепра гетман позаботился навести справку о том, как велика в порогах вода и когда удобнее всего пускаться с флотилией вплавь по Днепру. Ответ на гетманский запрос пришел апреля 27-го дня от кодацкого полковника Федора Кармазина. Полковник Кармазин доносил, что, получивши региментарское письмо, он вычитал его вместе со своим товариством в Кодаке и тот же час «безо всякой мешкоты» отвечает, что «вода ныне в порогах великая обретается, и будет она пребывать, хотя помалу, до святого иерарха Христова, Николая, а после праздника святого Николая через неделю начнет спадати скорее, нежели пребывала, и ныне, сими часами, по преполовении Господнем, час и пора самая переправлятись»[374].

После всех этих приготовлений назначен был день похода мая – 25-го числа 1697 года. В объявленном походе русские войска должны были идти под начальством белгородского воеводы князя Якова Федоровича Долгорукого; малороссийские казаки – под начальством гетмана Ивана Степановича Мазепы.

Лишь только гетман двинулся в поход, как на пути из Батурина в Глухов прибыли к нему 30 человек запорожцев с неким казаком Михайлом, ушедшим из турецкой неволи и принесшим важные вести о военных делах басурман[375]. Михайло был родом из Печерского местечка, взят в плен басурманами еще в малых летах, прожил у какого-то купца турчина 15 лет и потом бежал с несколькими товарищами, когда плыл на судне из Царьграда в Козлов по торговым делам. «В это время запорожское сечевое товариство, бывшее в плену басурманском, плывя с турками Черным морем, Божиим призрением и данною ему от Бога помощью, посекло в корабле тех турок и сделалось свободным». Прибыв на турецком корабле до урочища Стрелицы, казак Михайло и бывшие с ним запорожские товарищи бросили там свое громоздкое судно, оттуда до самой Сечи добрались пешком и там раскрыли все военные планы турок и татар. По их словам, одна часть турецких войск, под начальством Алим-паши, на 3 галеонах, 5 каторгах и 20 фуркатах имела намерение подойти водой под городки Тавань и Кызыкермень; другая, в числе 5000 человек на 5 галеонах, 5 каторгах и 20 фуркатах, уже пошла под город Азов. Впрочем, по соображениям самих же выходцев, едва ли войска, которые посланы под Тавань и Кызыкермень, могут подойти на таких больших судах к названным городкам, – скорее они отправлены для обороны Очакова и для замкнутия со стороны Черного моря днепровских гирл.

Для точной и скорейшей передачи добытых сведений запорожское войско поспешило отправить к гетману названных выходцев и придало к ним нескольких человек сечевых казаков. Через последних войско просило гетмана как можно скорей прислать в Сечь необходимые для похода запасы и морские челны, нужно думать, именно те челны, постройка которых затянулась до весны. Гетман Мазепа, приняв запорожских посланцев, выходца Михайла отправил в Москву, а сам поспешил выходом к порогам Днепра[376].

Разделив на две части все свои войска, гетман Мазепа главной массе велел идти «плавным походом» по Днепру до Кодака[377], а сам с меньшей массой войск пошел в тот же поход «землей». Великороссийские войска, собранные для похода под Киевом на Днепре, должны были следовать за флотом малороссийских казаков и также идти до Кодака. Сам начальник этих войск, князь Яков Федорович Долгорукий, бывший до тех пор в городе Белгороде, двинулся на соединение с гетманом сухим путем, имея при себе часть пехотного и конного московских полков и часть слободского казацкого полка. За Яковом Долгоруким следовал севский воевода Лука Федорович Долгорукий.

В средних числах июня месяца гетман Иван Мазепа и воевода Яков Долгорукий сошлись на реке Коломаке. От реки Коломака они двинулись за реку Орель и там с общего совета решили оставить для охраны малороссийских и слободско-украинских городов, на случай внезапного нашествия басурман, на реке Коломаке князя Луку Долгорукого и на вершине реки Орели, выше городов в урочище Хрещатом, миргородского полковника Даниила Апостола. Последнему дан был приказ, «абы он бодрствовал на уторчки неприятельские и, с согласия воеводы севского, давал им отпор». Кроме того, для сбережения от белогородских татар начальники русско-казацких войск особо оставили при днепровском берегу бывшего охотницкого конного полка полковника Илью Новицкого с казаками, приказав ему «неусыпную иметь бодрость и осторожность от наступлений неприятельских».

Оставив реку Орель, гетман и воевода июня 24-го дня[378] пришли обозами «до левого берега Днепра, к Кодацкой пристани, выше Днепровских порогов обретающейся», и тут приняли все меры к тому, чтобы благополучно переправить через страшные пороги Днепра все свои речные и морские суда. Дождавшись прибытия судов, гетман Мазепа посадил на них «военные строения» и велел спускать последовательно весь русско-казацкий флот через днепровские пороги[379]. Переправа через пороги Днепра была очень трудная, продолжалась в течение двух недель и стоила гибели многих хлебных запасов, оружия, судов и людей: «Притом и люди некоторые из войска кончиною смертною отнялись, ибо где о каменные пороги судно разбилося, там и все хлебные и ружейные запасы приходили в утопление, и люди попадали не в безопаство». В то время, когда русско-казацкие войска переправлялись через пороги Днепра, в это время как раз против Кодака, показалась белогородская орда, которая угнала несколько десятков запорожских лошадей, а у селитренного майдана захватила нескольких человек самих казаков. Одновременно с белогородской ордой по другому берегу Днепра, ниже того места, где впадает в Днепр река Самара, за переправлявшимися отрядами русско-казацких войск наблюдала крымская орда[380].

Июля 6-го числа гетман Мазепа переправился с левого берега Днепра на правый и оттуда послал универсал всем наказным полковникам об оставлении им, для охраны украинских городов на случай татарских подъездов, князя Луки Долгорукого и полковника Даниила Апостола «до властного поворота гетмана и воеводы из похода». Когда плавное войско после «зело великих, многоработных трудностей и тяжконосных для ратных людей бедствий» перешло наконец днепровские пороги, тогда и сухопутные русско-казацкие войска, стоявшие дотоле у левого берега Днепра против Кодака, переправились с левого берега на правый реки[381]. Июля 11-го дня, после переправы табора через реку Днепр, войска поднялись к Кодацкой пристани[382] и двинулись правым берегом реки к Бильному порогу «до отрадных мест на пространную и неимеючую в себе препятствий Днепровскую воду». Для «осторожности и для страха» от неприятельского набега гетман оставил у Кодака гадячского полковника Михаила Боруховича с полчанами, не вместившимися в водные суда. Июля 13-го дня сухопутные войска были уже у Бильного порога, не доходя урочища Кичкаса, и там начали пересаживаться с обозом в водные суда, в чем провели времени пять дней; к тому же приходилось ждать прибытия некоторых судов, так как далеко не все они успели переправиться через пороги Днепра; некоторые из этих судов с воеводой Семеном Неплюевым пришли только 15-го числа, а некоторые «и с 19 по все дни волоклися». Когда было подсчитано число всех прошедших пороги судов, то оказалось, что «от тех пороговых жестокостей» пострадало – больших, для морской глубины приготовленных, 17 судов; а онодревых дубовых и липовых, долгиной немалых, с камышовой обшивкой, на лиман способных, «пошло в потерку и потеряние 53 лодки». Июля 18-го числа из Таванского городка прибежал гонец, от Василия Бухвостова и объявил военачальникам, что турки заняли Исламкермень и готовятся взять Шингирей-городок. Тогда военачальники отправили вперед себя два вспомогательных отряда – гетман с Яковом Лизогубом, князь с Семеном Протасьевичем Неплюевым и написали кошевому атаману с войском, чтобы он сообща с теми посланными отрядами шел на оборону Таванских городков. Сами военачальники июля 20-го сели в водные лодки и в полдень того же дня, при выстрелах на всех речных и морских судах из мелкого ружья и из армат, от Бильного порога двинулись мимо острова Томаковки плавным путем вниз по Днепру. Отходя от Бильного порога, гетман Мазепа оставил весь тяжелый обоз на материке с лубенским полковником Леонтием Свечкой и отдал Свечке такой приказ, чтобы он со всем своим обозом от Бильного порога перешел на остров Томаковку и там оставался табором «во всякой осторожности» или до дальнейшего указа, или же до гетманского поворота снизу вверх реки Днепра. «Для того оставил я, – писал гетман в своем письме к царю, – на помянутых местах полковников гадячского под Кодаком, а лубенского при острове, дабы не только грамоты от вас, великого государя, к нам надлежащие, и письма наши с ведомостями к Москве посланные, могли надлежаще доходити, но и нам из сего воинского плавного похода из судов выгрузиться»[383].

Когда гетман и воевода шли по Днепру, то всякий раз при их остановке на ночь и при «рушении» утром в путь на всех судах войска стреляли из мушкетов и из армат.

Июля 22-го дня, в обеденную пору, военачальники остановилась у Чертомлыкской Сечи, в урочище Каменный Затон, и там встречены были кошевым атаманом Григорием Яковенком и знатными казаками[384], которые «привитали» их словом победы над басурманами. В это время воевода князь Яков Федорович Долгорукий дал запорожским казакам семь стругов и по одному талеру на человека, а гетман Мазепа подарил по золотому на 4000 человек. Но тут же оба военачальника дали приказ кошевому собрать несколько человек «добрых» молодцов и с ними плыть вперед для борьбы с неверными басурманами. И кошевой не замедлил исполнить данное ему приказание. Собрав войско, он немедленно двинулся вперед к турецким днепровским городкам. За кошевым атаманом и его отрядом двинулись вниз по Днепру и сами военачальники, гетман Мазепа и воевода князь Яков Долгорукий, и через три дня после того, а именно июля 25-го дня, прибыли под город Кызыкермень. Здесь, у стен города, гетмана и воеводу встретили кошевой атаман Яковенко и отряд запорожских казаков, которые опередили на несколько времени шедший за ними казацко-русский флот. Запорожцы и здесь приветствовали гетмана словом и в честь его выпустили из мушкетов столько выстрелов, что от той стрельбы помрачился воздух и заволоклось туманом солнце. Польщенный таким вниманием, гетман Мазепа подарил запорожцам 2000 золотых из собственной казны[385]. Тут кошевой обрадовал военачальников вестью, что татары, услыхав о движении по Днепру русских войск, оставили Исламкермень и ушли прочь.

По приходе на место гетман и воевода решили сосредоточить свои силы только в Таванском и Кызыкерменском городках, а Шангирей на воздух взорвать, потому что он стоял на две версты выше Тавани и вместо пользы мог приносить русским один вред. Тавань определили укрепить новыми стенами и посадить в нем значительный гарнизон. Июля 30-го дня, после молебна и водосвятия, около старого города Тавани заложили новый, более обширный город; тот город укрепили глубокими рвами, обнесли толстыми, высокими каменными с большими раскатами стенами и по стенам завалили дерновыми и земляными кошами. Для возведения того города нарочно присланы были какой-то инженер-немчин и русский дворянин Василий Бухвостов[386].

Едва русские приступили к укреплению Таванского городка, как у левого берега Днепра со стороны Конских Вод показались сперва небольшие отряды татар, а потом явился и сам хан с огромной ордой. Наблюдение за движениями неприятеля поручено было запорожским казакам, которые стояли в лодках ниже Кызыкерменя на урочище Высшей Казацкой Головы[387] и оттуда следили за татарской ордой. Августа 2-го дня к Таванской крепости с левой стороны подошли крымцы, с правой белгородцы, а августа 10-го дня стали подступать к Тавани со стороны моря и турецкие войска. Кошевой атаман Григорий Яковенко дал знать гетману Мазепе о том, что вверх по Днепру плывут на многих водных судах турецкие войска. Всем стало очевидно, что неприятели готовились охватить русских со всех сторон и грозили отрезать им путь. Августа 12-го дня татары подослали к запорожцам, стоявшим на Таванском, выше Раскопанки, какого-то «крымского басурманского человека». Тот человек подъехал с левой стороны Днепра и потребовал к себе от запорожцев для разговора толмача. Запорожцы, желая знать, о чем будет речь, послали от себя одного своего товарища, «добре знающего агарянским языком». Когда тот товарищ явился к крымскому человеку, то басурманин его спросил, для каких мер обретается тут войско низовых казаков. На то товарищ отвечал ему, что войско низовое собрано потому, что видит басурманские силы, которые идут водным путем к кызыкерменским местам. После этого татарин, испытывая толмача, спросил, правда ли то, что запорожского войска в судах до 14 000 человек. На это запорожский толмач отвечал, что низового войска здесь имеется 10 000 человек, а вместе с гетманским и боярским всего 200 000 человек. Тогда татарин вменил запорожскому толмачу такой ответ в ложь, распростер руки свои на такие слова и с удивлением сказал: «Нам, всему государству крымскому, дивно то, что вы, войско запорожское низовое, при храбрости горячей своей, груди подставляете и кровавые бои с нами чините для москалей, не ведая того, что москали давно вас, казаков, ненавидят, совершенно хотят всех вас в неволю отдать, как и выдали уже; а если бы вы, оставя москалей, с нашим государством крымским свое радетельное приятство хранили и в перемирии с нами жили, то мы б знали, какую честь, похвалу и какую награду за такую вашу рыцарскую храбрость вам оказать, а не так, как москали, которые ни во что имеют вас, таких храбрых людей». Выслушав такие слова, сказанные, очевидно, от всей орды, запорожский толмач выбранил татар «за такое проклятое поганское желание», а самому басурманину дал такой ответ: «Ведайте вы, басурмане, что как его милость, господин ясневельможный гетман, так и мы, войско низовое, исповедуя истинную христианскую веру, должны умирать за крест святой и за православного своего единого монарха, подставляя против вас, басурман, свои груди, и мы надежду в праведном Бозе полагаем, что ныне всех вас, басурман, одолеем и впредь будем одоление получать». После этих слов оба толмача прекратили свой разговор и разошлись каждый в свою сторону[388].

Несмотря на долго длившиеся сборы к походу, несмотря на прибытие к Таванскому городку, гетман и воевода, при виде массы врагов, решили за лучшее внезапно покинуть Тавань и подняться вверх по Днепру. Чем руководились в этом случае начальники русско-казацких войск, в точности неизвестно. Может быть, они опасались быть отрезанными от басурман, может быть, хотели обеспечить малороссийские города от набегов татар. Сам гетман писал царю, что он переправился через Днепр и ушел на речку Орель «для отвращения басурман от великороссийских и малороссийских царского величества городов»[389].

Так или иначе, но, покидая турецкие городки, гетман и воевода оставили в них всего до 6000 человек и в том числе до 1000 человек запорожских казаков вместе с кошевым атаманом Григорием Яковенко. Запорожским казакам гетман дал 1000 червонцев и наказал им жить мирно с русским войском и единодушно держаться против басурман в случае прихода их к городкам[390].

Августа 20-го числа военачальники двинулись в путь и сперва поднялись до Запорожской Сечи, а от Сечи августа 26-го дня добрались до острова Томаковки, где стоял тяжелый обоз с Леонтием Свечкой. У острова Томаковки гетман приказал своим войскам высадиться на сушу, а все большие и малые суда передать запорожцам. Здесь гетман получил известие о том, что в Сечь явился из-за границы «какой-то плут», который подговаривал запорожское войско идти в польскую сторону на заграничную службу. И по тем подговорам уже отправилось две ватаги, одна пешая в 400 человек с ватагом Каневского куреня Морозом, а другая конная в 80 человек с бывшим кошевым атаманом Морозом; третья же ватага собиралась с каким-то Кравцом Шкуринского куреня. Гетман поторопился послать на имя наказного кошевого атамана Федора Ивановича письмо в Чертомлыкскую Сечь и в том письме доказывал, что ходить запорожцам в заграничную службу без воли государя и неудобно да и нельзя. Уже и раньше запорожское войско, уходя в заграничную службу, от того терпело много бед: одно – никакой себе корысти не получало, а другое – в трудных случаях нашло себе там «скончение». Кроме того, по вечному миру, установленному между Россией и Польшей, Польша никого из малороссиян и запорожцев ни явными, ни тайными способами не должна подговаривать на свою службу и даже добровольно к ней приходящих принимать не могла. Поэтому гетман предлагал запорожскому войску отыскать того плута, который «рассевает подговоры», и прислать его в Батурин. А для того чтобы «пространнее изустными словами предложите войску увещание», гетман посылает в Сечь знатных особ, Ефима Лизогуба и Федора Кандыбу, и вручает им для войска, на Коше находящегося, тысячу золотых да атаманам куренным по сукну тузинку на кафтаны[391].

Наказной кошевой атаман Федор Иванович и все бывшее на Кошу войско, получив от гетмана дары, послали ему благодарственный лист и выразили в нем желание, дабы дающая рука его вельможности войску низовому запорожскому никогда не оскудевала. Относительно же человека «той породы, что войско запорожское в страну польскую затягает», заявили, что такого ляха у них на Кошу никогда не бывало и все войско о нем ничего не слыхало. Если что и было между казаками, так это то, что некоторые из товариства, не имея себе ниоткуда пожитков, хотели было идти в польскую сторону ради добычи, но такого дела им войско не позволило чинить[392]. В это же время, а именно августа 23-го дня, кошевой атаман Григорий Яковенко, остававшийся с войском возле Тавани, у днепровского берега, выше Яремовки и зорко следивший за всяким движением неприятеля, увидел 4 турецких судна, внезапно ударил на них и, обратив их в бегство, завладел одним из них, взяв при этом у врагов одно знамя и одну пушку[393].

Тем временем сам гетман Мазепа от острова Томаковки поднялся до Грушевки и расположился там табором. В это время к нему явилось нескольких человек запорожского товариства с новым письмом от кошевого атамана и с турецким языком, недавно под Таванью на воде взятым. Гетман, поблагодарив войско за присылку языка, возвратил его назад в Запорожскую Сечь и, пользуясь случаем, написал запорожцам убедительное письмо не покидать Таванского и Кызыкерменского городков и всеми силами оборонять их от басурман. То дело, то есть очищение реки Днепра от басурманских жилищ, есть зело потребное дело; еще за покойного кошевого Сирка запорожцы писали к бывшему гетману, а теперь в своих письмах к самому Мазепе обновили свое прошение о том, чтобы «для отворения на Черное море дороги» очистить Днепр. И теперь те письма запорожского войска лежат частью в канцелярии у гетмана, частью обретаются в приказе в Москве. По тех просьбах и докуках великий государь указал гетману идти с войском под турские городки и свои великороссийские силы туда же велел отпустить. И теперь, когда Бог посчастил те городки в руки забрать, нужно все силы приложить к тому, чтобы удержать их за собой и чрез то отверстые ворота к Черному морю иметь. Сам гетман для того, чтобы подать опору и помощь находящимся в городках русско-казацким войскам, сообща с русским воеводой, послал к Таванскому городку свежий в 1000 человек отряд. Начальнику того отряда, лубенскому полковнику Яковлеву, и всем старшим и меньшим особам отдан приказ нигде не мешкать «подале города» и, хотя бы им пришлось сквозь неприятеля пробиваться, непременно войти вовнутрь городка для общего отпора басурман. Тому отряду, едущему к Таванскому городку, запорожское войско, находящееся в Коше, должно свою помощь оказать и приложить старание о том, чтобы провести его в самую Тавань; если же того почему-либо сделать будет нельзя, то, по крайней мере, поставить его вблизи города для общих, вместе с запорожскими добрыми молодцами, промыслов. Ради православной христианской веры, ради монаршеской милости и ради подлинных выгод запорожцы отнюдь не должны ни отходить, ни отдаляться от занятого ими городка, но изыскать всякие способы к тому, чтобы «урывать неприятелей, давать им знак, дабы поганцам страх мог быти к прекращению их поганского намерения». А наградой за «неотходную» из-под Тавани службу по 2 талера каждому товарищу будет, на 1000 человек 2000 талеров; если же окажется какая скудость в хлебных запасах, то в таком случае можно из Сечи взять из 100 кулей запаса, которые нарочно для такого случая в войсковой шопе[394] оставлены[395].

Гетман не напрасно обращался к запорожским казакам с просьбой об удержании ими Таванского городка. Уже вскоре после отхода его вверх по Днепру кошевой атаман Григорий Яковенко и бывшее при нем товариство оставили Таванский городок и августа 28-го числа, в субботу, пришли в Сечь. Как только кошевой пришел в Сечь, в тот же час его сбросили с атаманства за то, что «он не умел чинить около неприятеля промысла и до того дела был неохотен и боязлив», и выбрали вместо него атаманом бывшего войскового есаула, именем Григория. К этому-то кошевому атаману и явился гетманский посланец, лубенский есаул Яковлев. Поклонившись ему при всем собрании, Яковлев передал войску приказание гетмана чинить промысл против неприятеля в Таванском городке, в случае наступления туда басурман, а о себе сказал, что он, по воле гетмана, ведет под тот же городок отряд казаков в 1000 человек. Выслушав такой приказ, все казаки и сам новый кошевой атаман решили исполнить волю гетмана и в ближайший вторник 31-го числа идти к Таванскому городку, а для известия о том определили послать к гетману сечевого казака Якова Ворону, чтобы он его вельможности словесно мог о решении войска доложить[396].

Обо всем, что произошло в городе Тавани после отхода оттуда русско-казацких войск и что случилось в это время в Сечи, гетман донес царю в обширном письме, писанном из табора при Кодацком перевозе сентября 4-го дня 1697 года и доставленном в Москву знатным войсковым товарищем Федором Топольницким.

«Повернувшись, вместе с ближним вашего царского пресветлого величества боярином и воеводою белогородским и наместником великопермским, князем Яковом Федоровичем Долгоруковым, с плавного похода из-под Таванского города в наш табор под Томаковку, я писал к вам, великому государю, донося чрез почту о всяких поведениях, а также и о том, что при отходе нашем из-под Таванска, я, после долгого убеждения, напоминания и предложения, оставил под городом кошевого атамана Яковенка с товариством в тысячу или больше человек, приказавши им именем всемогущего вашего царского пресветлого величества указа, чтобы они, вместе с великороссийскими людьми, оставленными в новом город Таванске, задержались на несколько недель, чинили над неприятелями промысл, сколько хватит способностей и силы, в награду за что мы дали им, при отходе нашем, кроме прежних наших подарков, еще 2000 золотых. Потом, отправляя из обоза от урочища Томаковки знатную часть войска реймента нашего в помощь оставленным в город Таванске, писали мы кошевому атаману и всему при нем войску запорожскому, прилежно увещевая их, чтобы они оказали помощь и проводили бы в путь наших людей, посылаемых в город Тавань, а также и сами находились в бодром и добром против тех неприятелей подвиге и промысл и ни в коем случае не отходили бы оттуда до тех пор, пока не уйдут неприятели, обещая им за понесенные в военных оказиях труды особенную денежную награду, а именно по 2 талера на человека. Список с письма, которое писал я к ним, посылаю ныне в приказ Малой России. Теперь же, вместо моей надежды, мне принесли известие из Сечи, что запорожцы, оставленные мной под городом Таванском, не сдержавши своего слова пробыть незвестное время в военных промыслах, с побудки неспокойных голов, бывших между ними, стали враждебно относиться к своему кошевому атаману и, не слушаясь его, все возвратились в Сечь, где лишили его атаманского уряда и вместо него выбрали бывшего своего есаула, человека к уряду неприличного и никакой знатности и заслуги в Сечи между казаками не имеющего. Потом я писал с дороги до полковника лубенского (Свечки) «жестоко» напомнить запорожцам о премощном монаршем указе и моем гетманском слове, чтобы они без всякой отговорки шли к городу Таванску и старались бы как о том, дабы доставить в город нами людей посланных, так и о том, дабы промышлять над неприятелями, надеясь за то на будущее время получить вашего царского величества милость, которая всегда и поможет и обогатить их. С тем письмом и отправил моего нарочного знатного казака в Сечу, через которого и ближний боярин и воевода писал о том же к стольнику и полковнику, посланному в Тавань из Томаковского обоза. И тот посланный казак возвратился оттуда к нам в обоз, на пристань Кодацкого перевоза, и принес письма как боярину и воеводе, так и мне, гетману, писанные. В тех письмах сказано, что по письмам и повелениям нашим войско низовое с атаманом своим кошевым, новопоставленным, охотно пошло из Сечи снова на Низ, августа 31-го дня, обще с вышереченными ратными вашего царского пресветлого величества людьми, которые от нас из обоза в Тавань посланы через того ж казака, из Сечи к нам возвратившегося. И то как словесно, так и письменно нам донесено, что по 28-е число августа неприятельских приступов под Таванский город не бывало. А письма те туда ж, в малороссийский приказ вашего царского пресветлого величества посылаем. И как там то войско низовое с теми людьми военными, от нас посланными, поступить и какое имети будет поведение, и что делают неприятели, о том ожидаем впредь ведомостей подлинных, для которых нарочно казаков вновь в Сечу послали. Тут же покорно доношу вам, великому государю, что из заграничной стороны внеслась в Сечь некаясь обмана, призывающая на службу запорожцев; по этой ложной молве еще с весны этого лета отправились в Польшу две ватаги запорожского товариства, – одна пешая с ватагом, прозываемым Морозом, казаком каневским, в 400 человек; а другая конная с Морозом, бывшим атаманом кошевым, в 80 человек; а ныне, как мне донесли, какой-то Кравец, Шкуринского куреня, подбирает себе третью ватагу, имея намерение идти в ту же польскую дорогу. И я, гетман, по должности моего уряда, как словесно наказного кошевого атамана с куренными атаманами и с товариством во время встречи с их стороны меня, так и письменно журил их за тот непорядок, приказывал прекратить и удерживать от того зазыва людей своевольных. С моим листом я посылал в Сечь войскового генерального хорунжого Ефима Лизогуба и конотопского сотника Федора Кандыбу, которым они, запорожцы, ответили, будто теперь у них в Сече нет ни одного такого товарища, который хотел бы идти в Польшу на службу. И хотя от них пользы для службы мало, больше же всего, как сказано выше, нерадения, но я, имея в виду то, чтобы они не отбегали от вашей великого государя монаршей милости, поступил с ними ласково: во время прихода моего с войском плавным походом отослал им через руки черниговского полковника три тысячи золотых, которыми деньгами кошевой атаман с товариством, при нем будучим; идя под Тавань, поделился. Потом я сам, прибывши в Тавань, дал им, кошевому с товариством две тысячи, а во время отхода тысячу золотых; а теперь отослал в Сечь через названных генерального хорунжего и конотопского сотника тысячу золотых грошей да на жупаны каждому атаману по сукну тузинку; да кроме того обещал им денег, если останутся при Тавани. Все эти подачи большой убыток причинили убогому войсковому скарбу, кроме особых дач, которые им давались. Тут же покорно докладываю вам, великому государю, что бывший атаман кошевой с товариством, будучи в плавном походе ниже Таванского города, во время нашей бытности возле того города, по своей верности и желательству, прислал ко мне лист, объявляя о неприятельской басурманской прелести, какую толмач их поганский запорожскому толмачу, там же к берегу днепровскому приблизившись, выговаривал. Этот лист, а также и список с моего листа к атаману наказному кошевому, через хорунжего нашего генерального посланный, а также и отповедь на тот лист мой от них принесенную, посылаю в приказ Малой России для ведома вам; великому государю. И о том покорно доношу, что, став из плавного похода в обозовое ополчение и пришед к пристани Кодацкой, переправились с войсками через реку Днепр сентября 3-го дня, а 4 того ж сентября, пошед от Днепровского берега, пришли к реке Орели для обороны от неприятельских приходов ваших царского пресветлого величества великороссийских и малороссийских городов. О тех неприятелях мы и теперь от полковника миргородского, на Орели с войском стоящего, и от Пляки, ватага полевого; узнали, что они немалою купою через вершину реки Самары на сю сторону городов переправились. Там около Орели мы рассуждать будем, где нам найти приличное место для ставки обозом и сколько времени нам ждать милостивого царского пресветлого величества указа; о том просим с войсками, которые в течение 16 недель, обретаясь в трудах и подвигах военных, слишком оголодали и изнужились. Посылая об этом нарочного, Федора Топольницкого, нашего знатного товарища войскового, к вам, великому государю, к вашему царскому пресветлому величеству, отдаюсь яко наипокорней вашего царского пресветлого величества благостыне. Дан в таборе у пристани перевоза Кодацкого, сентября 4-го дня, 1697 года»[397].

Отправив такое донесение царю в Москву, гетман и воевода тем временем перебрались у Кодацкого перевоза через реку Днепр, дошли до реки Орели и от Орели поднялись до Ворсклы-реки; с Орели они послали на подмогу оставленным в Тавани великороссийским ратникам и малороссийским казакам 760 человек лубенцев и 300 «человек ратных царских людей, потом с Ворсклы гетман отправил в ту же Тавань 1500 человек полтавцев и 300 лубенцев под командой полтавского полкового судьи Буцкого. Последнему приказано было доехать до Сечи верхом, в Сечи оставить лошадей, сесть на оставленные в ней челны и в тех челнах плыть под Тавань. Потом из местечка Опошни гетман и воевода послали к Тавани войска еще 20 000 человек и также велели им сперва ехать до Сечи на лошадях, в Сечи сесть на челны и так плыть Днепром до Тавани, сколько станет челнов на людей; не вместившимся в челнах идти параллельно берегу пешком[398].

Решительные намерения гетмана вернули снова к делу запорожцев: они вновь выступили против басурман. Встретив некоторое число посланных гетманом казаков, запорожцы 4 сентября провели их в город Тавань тогда, когда к крепости уже явился сераскир-паша с 10 000 татар. Сентября 9-го дня кошевой атаман с отрядом запорожцев, несмотря на сильное сопротивление со стороны белогородских татар, успел переправиться через Днепр и вступить в Тавань, где необыкновенно радостно был встречен русскими и запорожскими казаками, осажденными от мусульман. Русские засели в городке и мужественно отбивались от многочисленных врагов. Запорожские казаки защищали один из четырех раскатов (башен) крепости и упорно отражали басурман. Тогда басурмане подослали одного из своих к кошевому и запорожцам с предложением сдаться, чтобы не губить понапрасну своих сил. Но на такое предложение казаки ответили тем, что убили подосланного к ним мусульманина.

После этого неприятели поделали шанцы у самой Тавани, вошли с двух сторон в ров, подкопали три бастиона и взорвали часть стены, но взять крепости все-таки не могли, потому что осажденные с своей стороны насыпали внутри насыпи и делали рвы.

Насколько трудно было в это время положение запорожцев в Тавани – это видно из писем властного кошевого атамана Яковенка к наказному кошевому Яську Федоренку[399]. Яковенко просил Федоренка как можно скорей («наипильне днем и ночью разрыватись») идти, со всем войском («ораз колько-колько есть на Коше войска»), из Коша в Тавань на помощь казакам против басурман, а также донести о положении дел гетману Мазепе и молить его о присылке в Тавань малороссийских полков[400].

Положение дел в Тавани в самом деле было весьма серьезно. Помощь, посланная от гетмана, находилась еще в пути, а между тем враги не прекращали своих нападений на защитников крепости. Покинув Тавань, неприятели перешли к Кызыкерменскому городку. Но, потерпев и здесь неудачу, мусульмане сентября 23-го дня вновь перешли под Тавань и решились склонить на свою сторону запорожских казаков. Для того они бросили в город посредством стрел, во избежание убийства своих посланцев, два письма, одно от татар, 23 сентября, а другое от турок, 24 сентября[401].

«Черкасам, атаманам, сотникам и всей казацкой черни многое поздравление. Мы с вами старые друзья. За что же вы против нас бьетесь? Зачем за Москву умираете? Ведь Москва с вами не очень добрые дела творит. Наш государь вас к себе приглашает. Не бойтесь ничего дурного. На той стороне, где стоят каторги, там увидите ханское желтое знамя. Пусть кто-нибудь из ваших приходит к этому знамени. Мы ханскому величеству донесем, и все станется, даст Бог, по вашему желашю. Если же это слово непригодно, – как себе знаете, а ваши грехи на ваших шеях. Я здесь такой человек, что меня послушают.

От войска турецкого и от хана крымского слово старшинам и всему казацкому войску, находящемуся в город. Наш падишах – старейший над всеми землями. Город, который вы заняли, – его город. Сдайте его нам добровольно, если хотите себе здоровья; а не сдадите, так мы его возьмем с помощью Бога и Мухаммада, пророка его, и тогда вас мечом истребят наши рыцари. Однажды и дважды вам говорим: сдайте город. Сегодня же отпишите нам ответ».

Запорожцы на эти письма отписали так:

«Мы, старшины великих войск московских, и мы, старшины войска запорожского и городовых и охотных полков, приняли в руки свои лист ваш нам чрез стрелу поданный, в котором просите сдать город вам и устрашаете своими кавалерами и мечом. Знайте, что мы не походим на вас, басурман, и не верим вашим лживым пророкам, а надеемся на всемогущего Бога и на пречистую его матерь, твердо уповаем, что вы не возьмете нашего города, пока не заржавели наши сабли и не ослабели руки, а хлебных и боевых запасов у нас много. Не устрашайте нас угрозами и не прельщайте обманами. Делайте, что хотите, а мы не подумаем отдавать этого города в вашу область, но всякий час ожидаем к себе войск и готовы мужественно стоять, пока сил наших станет, за веру православную, за честь и за имя нашего государя. Надеемся при помощи божей нанести вам великое поранение, и будет вам вечный срам».

Письмо, по примеру врагов, послано было из города посредством стрелы[402].

После этого неприятели безуспешно простояли под крепостью 16 дней, с 25 сентября по 10 октября, пытаясь посредством приступов и подкопов взять городок. Под конец, услышав о приближении к Тавани свежих русских сил, которые шли под начальством полтавского полковника Ивана Искры, враги отступили от нее.

Из запорожцев во время осады неприятелями Таванского городка было убито 48 человек, ранено 78. За участие в таванском и кызыкерменском деле кошевому атаману дано было 50 ефимков, писарю – 30, есаулу – 25[403].

Так окончился этот бесславный для гетмана Мазепы на низовье Днепра поход.

Глава 11

Новые приготовления гетмана Мазепы и воеводы Долгорукого к походу под Тавань. Обращения запорожцев к царю с просьбами о денежной награде. Разведка гетмана о положении дел у басурман. Недостаток челнов у запорожцев и старания их о построении морской флотилии. Отправка Мазепой ватаги казаков для разведки о намерениях басурман. Присылка от гетмана в Сечь хлебных запасов и войсковых клейнотов. Движение Мазепы и Долгорукого с войсками по степи к Таванскому городку. Движение кошевого атамана Яковенка вниз по Днепру. Отступление русско-казацких войск от Таванского городка. Мир России с Турцией в Карловичах в 1699 году. Раздор между запорожцами, сердюцкими казаками и великороссийскими ратниками в Тавани и жалобы по этому поводу от Коша гетману и царю. Отправка царского посла в Сечь. Челобитная запорожцев царю за лишение их вольностей на реке Самаре. Тридцатилетний мир России с Турцией в 1700 году

Не успели гетман Мазепа и воевода князь Долгорукий вернуться из-под Таванского городка, как вновь начали готовиться в поход к низовьям Днепра. На этот раз гетман, прежде чем выйти в поход, отдал приказ ноября 24-го дня 1697 года полтавскому полковнику Ивану Искре привести в известность все урочища, острова, реки, озера, лиманы, броды, ветки и балки Днепра, начиная от Мишурина Рога и кончая устьем Буга с Песчаным бродом и Очаковом. Составленный по этому поводу «реестр прикмет» дает точный и подробный материал для топографии всей поднепровской части Запорожья XVI века[404].

Пока шли эти приготовления к новому походу, тем временем запорожские казаки, пользуясь удобным случаем, обращались с просьбами то к гетману Мазепе, то к царю Петру Алексеевичу о выдаче им жалованья за их верные и неизменные службы. Прежде всего запорожцы отправили двух челобитчиков, полковников Якова Покотила да Лукьяна Тимофеева, с просьбой о выдаче жалованья 1100 казакам, сидевшим в Таванском городке до весеннего времени.

По этой челобитной государь велел выдать 1100 запорожцам – денег 1500 рублей, сукон 100 портищ, пищалей 125. Кроме того, особо тем пятистам запорожским товарищам, которые после отхода воеводы Долгорукого и гетмана Мазепы оставались в Таванском городке, велено было выдать на человека по 2 рубля с полтиной.

Вслед за этим кошевой атаман Григорий Яковенко и все низовое товариство послали к царю Петру Алексеевичу куренных атаманов Федора Лысого да Семена Ганджу с просьбой о выдаче войску запорожскому денежного годового прибавочного жалованья. Федор Лысый и Семен Ганджа прибыли в Батурин с товарищами в числе 315 человек, которые привезли с собой отнятый у басурман значок и несколько человек басурманских языков. За многолюдством они были расставлены на становищах возле Батурина и прожили в малороссийских городах больше месяца.

И на эту просьбу последовала царская милостивая грамота о пожаловании кошевому атаману Григорию Яковенку и всему при нем запорожскому поспольству за верные царскому пресветлому величеству службы годовое против прежнего жалованье[405]. Жалованье велено было отправить в Запорожье со стряпчим Михайлом Васильевичем Текутьевым, ведавшим приездами и отпусками гетманских и запорожских гонцов и посланцев[406]. Особо тем 315 казакам, которые жили на становищах у Батурина, приказано было выдать по 1 рублю да по 1 портищу на человека.

Царское жалованье для 1100 человек запорожцев, сидевших в Тавани, и для 315 человек, привезших турецкое знамя, доставлено было декабря 4-го дня 1697 года подьячим Иваном Петровым в город Батурин. В это время находившиеся возле Батурина 315 человек казаков, ссылаясь на то, что они и голы и босы, изъявили желание получить свою долю не в Сечи, а в самой Украине, хотя в то же время объявили о необходимости оставаться до весны в украинских становищах. Гетман Мазепа, выслушав такое заявление, не пожелал взять на себя решение такого дела, снесся по этому поводу с самим государем и при этом, пользуясь случаем, осмелился напомнить царскому пресветлому величеству о прежней своей просьбе за 600 человек запорожцев, ходивших с полковником Иваном Искрой из Сечи «на выручку» к городу Тавани, и спрашивал у государя, следует ли и тем 600 запорожцам уделить часть из присланного жалованья.

Государь на оба гетманских запроса отвечал одним указом: отдать ли в городах или послать на Кош денежное жалованье, сукна и пищали, назначенные для таванских запорожских сидельцев, и из того жалованья отделить ли часть кошевому атаману, писарю и есаулу, бывшим в той же осаде, и 600 запорожцам, приходившим под Тавань с полтавским полковником Искрой, – о том «сделать гетману по собственному рассмотрению, по тамошнему делу, как бы лучше и пристойнее все дело вышло»[407].

По такой резолюции 600 запорожцам выдано было 1200 рублей денег, то есть по 2 рубля на каждого человека[408], а остальным казакам роздано было жалованье по гетманскому усмотрению.

Удовлетворив все претензии запорожцев, Мазепа стал собирать сведения о намерениях басурман, для чего отдал приказ по своим полкам, дабы охочие полевые казаки радели о добывании татарских языков. По тому гетманскому приказу некто Петро Яловец, житель города Царичанки, «прибрал к себе» ватагу более чем в 20 человек, дошел с той ватагой до самого устья реки Днепра, нашел там около 30 человек запорожских казаков и с теми казаками залег стерегти шлях от Перекопа к Очакову и там у урочища Нижние Кучугуры, прилегающего к Стрелице, на сей стороне Каланчака, «постиг» двух человек татар и двух человек турецких людей. После этого, сопровождаемый запорожским ватагом, Яловец привел пленных в Батурин и отдал их на допрос гетману. Пленные языки дали немало весьма полезных для гетмана указаний. Крымский хан вместе с Юсуп-пашой, по отходе из-под Тавани, пошел к турскому султану просить, чтобы падишах или лично шел отбирать назад взятые русскими города, или же великого визиря с войсками для той цели отправил. Идя к султану, хан велел по всему Крыму разослать бирючей или деллялов и через них всем крымцам объявить о том, чтобы они собирались в поход. В это же время туркам от сераскер-паши отдан был приказ помогать хану в предстоящей с русскими войне. Но только турки не сочувствовали приказу сераскер-паши и отказывались тем, что с них довольно воинских трудов и в летнюю пору. У Очакова и Таванского городка оставлены были два паши, но падишах приказал за какой-то проступок с их стороны власть над войском у них отнять. В Крыму в это лето был большой на людей мор, от которого много татар в разные стороны разошлось, но потом то моровое поветрие стало утихать. Сам турецкий султан обретается в Адрианополе, и там против него поднялось смятение от янычар. Те янычары ходили против немцев на бой и когда возвращались назад, то на пути убили визиря за то, что он им денег не доплатил. Когда же султан узнал о таком поступке янычар, то послал против них отряд войск к одному мосту, по которому они должны были проходить, и велел тому отряду тот мост подрубить. И когда то все случилось так, как повелел султан, то янычар, обвалившихся на мосту, догнали немецкие стрелки и изрубили их «в пень»[409].

Все эти вести гетман Мазепа нашел столь важными для будущей войны, что и самих басурман, и тех казаков, которые их привезли, поспешил отправить в Москву[410].

За доставленные сведения о поведении басурман гетман Мазепа получил от царя большую похвалу.

Такую же похвалу получили и запорожские казаки. К запорожским казакам царь Петр Алексеевич в это время особенно благоволил, и это выразилось в щедрых подарках им. Так, января 11-го дня 1698 года царь послал Мазепе указ с милостивым жалованьем 975 запорожцам, бывшим в Таванском городке в осаде от басурман. Жалованье это состояло из денег, сукон и пищалей, по великороссийскому счету равнялось, кроме сукон, 2802 рублям, по малороссийскому – 14 410 золотым. Гетман на каждого казака дал по 3 рубля денег да по портищу сукна, 2 полковникам, 2 есаулам да 10 сотникам по 4 рубля на человека. А что осталось денег и сукон после раздачи, то гетман нашел нужным сохранить для будущего времени, чтобы раздать таким казакам, которые «за труды и за службы покажутся быть годными».

Исполняя царскую волю о раздаче запорожцам жалованья, гетман дал обещание государю сделать предписание запорожским казакам, находящимся на становищах в украинских городах, впредь людям никаких отягощений не чинить и уходить на свое «обыклое» место, Сечь. И хотя запорожцы ранее весны не имеют обыкновения возвращаться в Сечь, но гетман напишет о том всем, которые в разных полках и городах находятся, и сообщит им волю государя[411].

В половине января того же 1698 года царь Петр Алексеевич послал с подьячим Иваном Инеховым в город Батурин другое денежное жалованье для 130 запорожцев, которые приходили с Кардашина «сидеть» в Таванский городок: им велено было выдать по 1 рублю денег и по 1 портищу сукна на человека, «буде подлинно те запорожцы из Кардашина пришли и в осаде обще с иными найдовалися»[412].

Тем временем делались разные приготовления к новому походу. Но, как и раньше, они шли очень медленно. Главное затруднение состояло в неимении лодок для речного похода. Марта 10-го дня гетман Мазепа написал письмо царю Петру Алексеевичу и в том письме изложил, что обременять вновь жителей малороссийских городов постройкой судов он ни в коем случае, вследствие могущего произойти чрез то народного ропота, не может. Народ и без того негодует за беспрерывные требования от него подвод для доставки хлебных запасов в Тавань и в Запорожье. У запорожских казаков от прошлогоднего похода оставалось «полковых» судов счетом 50, наполовину, однако, попорченных ими через возку в них дров, травы «и других потребностей»; липовых и дубовых лодок можно было собрать в Запорожье до 80, но в них слишком мало может поместиться походного войска[413]. Правда, гетман через стряпчего Михайла Васильевича Текутьева, ехавшего в Сечь с царским жалованьем, писал запорожским казакам письмо с приказанием без всякой отговорки сделать 40 судов к весеннему походу из присланных к ним в прошлом году от великого государя подошв (основ) и других лесных материалов. Но посланные к запорожцам подошвы и лесные материалы, вследствие умаления воды в днепровских порогах и оттого вследствие невозможности переправы их через пороги, оставлены были в «тиховодных местах» под Кодаком и сданы были в ведение кодацкого полковника с товариством. Другие же, необходимые к тем подошвам, материалы, как то: якоря, железо, полотно, пенька, веревки, смола и канаты – отданы были нарочно присланным к Кодаку запорожцам и должны были быть доставлены в Сечь. Но на тех запорожских нарочных, как раз перед прибытием в Кодак с войском самого гетмана, когда они за пьянством забыли всякую от врагов осторожность, напал татарский чамбул и захватил у них коней. Кроме того, большое затруднение доставляет гетману и все запорожское войско: приученные гетманом и князем в прошлый поход к большим денежным и другим подаркам, казаки уже теперь требуют себе денежной платы и домогаются «надлежащего» в городах прокормления. И вообще запорожцы весьма неохотны к настоящему походу. Еще в прошлый поход, прибыв к Таванскому городу и остановившись у урочища Голая Пристань, они хотя и учинили там с неприятельскими судами «воинскую зацепку», но дальше этого не пошли, отговариваясь тем, что против них стоит слишком много неприятельских судов, снабженных пушками, с которыми ни они, ни предки их никогда «открытым лицом» не воевали, и что против военных турецких каторг слишком утлы и мелки запорожские лодки. Оттого запорожцы больше нападали на купеческие каторги, и если были иногда застигаемы у днепровского гирла, где-нибудь возле Очакова, турецкими военными каторгами, то, не вступая с ними в бой, уклонялись от них к урочищу Стрелице, там их рубили или топили свои челны, а сами уходили до Сечи пешком. По всему этому Мазепа не ждал от запорожцев, хотя они под Таванским городом и показали в прошлый поход «усильственный с погаными бой», существенной помощи в предстоящем походе и просил государя побудить их к тому своей царской грамотой[414].

Сам Мазепа, желая добыть подлинные вести «об оборотах» басурман, на первой неделе Великого поста отправил бывшего кошевого атамана Ивана Гусака с товариством, зимовавшего перед тем возле Батурина, к реке Бугу, дав ему компанейского сотника Павла Федорова рубановского конного полка с «знатною» частью товариства[415] и приказал ему проследить за татарами, которые будут строить мост на реке для переправы по нем белогородцев через Буг. Гусак и сотник Федоров, претерпевая страшные стужи и большие нужды, долго поджидали басурман и наконец уже в мае, 20-го числа, дождались прибытия в урочище Сугаклею одного белогородско-ногайского загона, числом в 76 человек, под начальством Девлет-аги. Татарский загон, переплыв вброд реку Буг, направился в город Крылов, что у правого берега реки Днепра, для поимки русского языка. Перейдя с несколькими десятками лошадей реку Буг, татары скоро добрались до урочища Сугаклей и как раз в полдень нарвались на Федорова и Гусака, когда они стояли на стану. Казаки храбро напали на татар, пока они не успели устроиться кошем, и вступили с ними в бой. Бой длился два часа. Под конец, когда Девлет-ага, потеряв под собой коня, сел на другого коня и обратился в бег, то за ним побежал и весь его чамбул. Тогда казаки побежали по следам татар и одних из них побили в поле, других разогнали, а третьих, числом шесть человек, взяли в полон и представили гетману Мазепе в табор под Човными. Гетман, подвергнув допросу взятых татар в плен, отправил их, вместе с Иваном Гусаком и Павлом Федоровым, в Москву, причем о последних двух просил государя пожаловать их, ради понесенных ими трудов и ради службы на будущее время, своим царским жалованьем[416].

Пленные татарские языки, поставленные на допрос, показали, что о намерении русского царя идти на турок и татар уже давно известно в Крыму, а именно известно то, что московские войска «на три части пойдут»: одни сухим путем на Крым; другие от Азова на городок Горбаток, что на Конских Водах, а третьи водой на Чангар. Против тех, которые будут идти сухим путем, станут нурредин и калга-султан с ордой; против тех, которые пойдут водой, станут турецкие войска, которые также придут водой. Кроме того, в Измаил и Килию пришли 4 паши с большим числом турецких войск[417]. Они послали от себя в польские края подъезд для разузнания о тамошних делах и если получат весть, что польские войска пойдут в Белогородчину и под Каменец-Подольск, то и сами туда же пойдут; если же польские войска в Белогородчину и под Каменец-Подольск не пойдут, то наши двинутся сухим путем к Очакову, а оттуда под Кызыкермень и Тавань. Сам турецкий султан, а вместе с ним и крымский хан находятся в Адрианополе, откуда намереваются идти в Венгерскую землю; туда же велено идти Казы-Гирею с ногайской и городской ордой. В Крыму всю зиму был великий мор на людей, который теперь, однако, совершенно утих[418].

За доставленные вести Павел Федоров и Иван Гусак с товарищами были награждены деньгами и подарками и отпущены домой[419].

Несмотря на такую грозу, запорожцы не спешили приготовлениями к походу на низовье Днепра. Июня 2-го дня кошевой атаман Григорий Яковенко и все запорожское низовое войско послали гетману Мазепе, через казака Якова Пащенка и Степана Ляшенка, свой лист с уведомлением о том, что хотя им и велено было забрать в Сечь все присланные от государя и находившиеся в Кодаке подошвы для сооружения морских челнов, но войско того приказания тотчас исполнить не могло: одна часть его в то время ходила в воинские промыслы на низовье Днепра; другая часть, сообразно рыцарскому обычаю, находилась в поле, а третья часть была на речках полевых. Теперь же, когда войско вернулось в Сечь, кошевой атаман немедленно отправил «некоторое свое товариство» в Кодак и велел ему доставить свои подошвы и все лесные материалы в самую Сечь. Когда же посланные справятся со своими делами, то войско обещается немедленно взяться за сооружение мореходных челнов и просит только прислать несколько денег («золотых грошей») для расплаты с мастерами и ковалями, которые будут делать гвозди, скобы и иные на морские суда оковы; все остальное запорожцы сделают сами без платы и, когда все будет готово, исполнят царскую службу с большой охотой. Теперь же просят гетманскую вельможность оказать им милость прислать для сечевой Свято-Покровской церкви, «выставленной коштом и старанием» самого же гетмана, на крышу и на три креста господня жести или белого железа и на окна надлежащих оболоней, «особливо же всего иконного изображения зупольного[420] алтаря Господня». За исполнение такой просьбы преблагословенная Дева Мария покроет его вельможность своим омофором, украсит его душу боголюбивой лепотой, избавит от всяких бедствий и умолит своими матерними молитвами Сына Своего, Христа Бога нашего[421].

Хотя гетману и не нравилась медленность сборок к походу со стороны запорожцев, тем не менее он старался исполнять все их просьбы в точности. Так, через посланца своего, Якима Кныша, он отправил в Сечь 500 бочек борошна, собранного у Переволочайского перевоза; кроме того, послал войску знамя с изображением на нем Покрова Пресвятой Богородицы и литавры и обещал исхлопотать для запорожского войска у великого государя «особливое военное знамя»[422]. Не забыл гетман и таванских запорожцев, для которых просил великого государя о выдаче хлебных, в виде крупы, запасов и на ту гетманскую челобитную последовала царская милость[423]. Нужно думать, что именно в это же время по челобитной Мазепы послано было из Москвы таванским запорожцам зелья (пороху) сверх годового количества 50 пудов ручного, 50 пудов пушечного и 30 пудов свинцу[424].

Удовлетворяя все просьбы запорожцев, гетман Мазепа немало, однако, тому дивился, что они так долго не отвечали ему на его предписание о заготовлении челнов к предстоящему походу и ничего не сообщали ему о своих планах: два раза он писал им приготовить со всей «пильностью» для плавного похода мореходные струги и изготовиться в военный поход в предстоящее лето, и только после третьего раза, когда гетман послал к запорожцам с борошном, со знаменем и с котлами (бубнами), Якима Кныша, они написали гетману благодарственный лист от всего войска[425].

Что было причиной такой медлительности со стороны запорожцев – неизвестно. Но, получив хлебные запасы и приняв «барзо учтиво и хвалебно» пожалованные клейноты, запорожцы запасы спрятали «в удобные места до слушного часу» и написали гетману от всего войска живейшую благодарность и дали обещание верно служить великому государю[426]. После всего этого гетману Мазепе ничего другого не оставалось, как идти походом против басурман. На этот раз он пошел уже не плавным, а сухим путем и притом не правым, а левым берегом Днепра. Отправив впереди себя в Таванский городок четыре полка, гетмам оставил при себе шесть полков и с ними двинулся от Батурина к реке Коломаку, где соединился с князем Яковом Федоровичем Долгоруким, а от Коломака пошел к реке Орели и июня 7-го дня был уже табором за Орелью[427]. От реки Орели, перейдя Самару, гетман и князь двинулись «перекопскою стороной», однако, боясь безводья и бескормицы в перекопской степи, повернули к городу Тавани и потом послали от себя отряд в 10 000 человек под город Очаков. Кошевой атаман Григорий Яковенко шел плавным путем к днепровскому лиману и чинил промыслы против неприятелей.

Но поход этот окончился не только неудачно, а даже позорно для гетмана и воеводы: гетман и воевода, рассчитывая легко покончить с Очаковом, скоро убедились, что взять его они вовсе не могут. «Нам не образец запорожцы, которые в малолюдстве ночью воровски проплывают или сухопутьем пробираются к морю. У нас большие обозы. Как только мы туда дойдем, в Царь-граде узнают и пришлют против нас на каторгах войско. И теперь стоять нам под Кызыкерменем и Таванском невозможно: люди от недостатка продовольствия разбегаются; запас на пять месяцев на подводах привезти сюда трудно, а те, которые отправлены были на судах, пропали в порогах, и здесь ни за деньги не купить, ни саблею ничего достать невозможно. Поэтому лучше назад воротиться»[428].

Так гетман и воевода действительно и воротились ни с чем из похода, еще раз показав свою неспособность к военным подвигам[429].

Вместе с гетманом и воеводой покинул город Тавань и кошевой атаман Григорий Яковенко. Покидая низовье Днепра, Григорий Яковенко оставил в Тавани несколько человек запорожского товариства и приказал им не переставать бороться с врагами святого креста.

Оставленные в Тавани запорожцы, сколько могли, исполняли приказ своего атамана и в конце декабря месяца в числе девяти человек, под начальством товарища Сергиевского куреня, Максима, ходили к урочищу Стрелице и захватили там четырех татар в плен[430], за что гетман исхлопотал для таванских запорожцев хлебные запасы от царя[431].

Мелкие действия запорожских казаков общему делу нисколько не помогли и потому уже в октябре месяце 1698 года между Россией и Турцией открылись переговоры о перемирии на венгерском сейме в придунайском городе Карловичах. Января 14-го дня 1699 года по Карловицкому договору «единодушным» соглашением России и Турции постановлено было: «Да престанет великая брань и война, и рать, и сражение, и обоюду отдалятся и истребятся враждебные дела и от подданных его царского величества москвитинов и казаков, и иных, пределам мусульманским, и крымским, и иным его султанову величеству подлежащим местом и подданным никакой набег и вредительное дело, и ни тайно, ни явно, никакой вред учинити»[432].

Перемирие заключено было на два года, и гетману Мазепе послан был апреля 6-го дня список с договорной грамоты между русским царем и турецким султаном.

Гетман Мазепа, получив список с грамоты, объявил о том после праздника Христова Воскресения генеральной старшине и полковникам, а потом всему малороссийскому козацкому войску и простому народу.

Несмотря на состоявшееся перемирие, запорожские казаки вовсе не думали прекращать военных действий против басурман. Так, мая 4-го дня кошевой атаман Мартын Стукало (он же Стук), со всем товариством низовых казаков, отправил просьбу к гетману Мазепе о присылке на Кош денег и борошна для запорожского войска, которое «собралось немалым собранием и из которого находится много охотников как для добывания языков, так и для отпора неприятелей на случай, если бы басурмане захотели исполнить свои мысли около взятья городов Таванска и Кызыкерменя, согласно вестям, которые получены были запорожцами и через запорожцев доставлены гетману». Кошевой атаман усердно просил возможно скорей прислать необходимые деньги и запасы в Сечь, в противном случае собранное войско могло разойтись по городам и по разным местам и тогда трудно было бы собрать его со всех сторон «к охотному военному делу»[433].

Не дождавшись ответа на просьбу о помощи хлебом и казной, тот же кошевой Мартын Стук донес гетману о том, что сечевое товариство, собравшись с ватажным атаманом во главе, ходило плавным способом по Днепру на лиман, взяло там под Очаковом двух басурманских языков и возвратилось назад[434].

Весть о походе запорожцев против татар дошла до царя в Москву, и царь Петр Алексеевич отправил к гетману Мазепе грамоту с приказанием послать известие запорожскому войску о состоявшемся мирном договоре между Турцией и Россией и с требованием прекращения со стороны казаков всяких ссор и задоров с турками и татарами[435].

В самый Кош с тем же известием посланы были стряпчий Михайло Текутьев да подьячий Степан Фролов. Кроме известия о перемирии царские посланцы везли запорожскому войску обыкновенное годовое жалованье с прибавкой 50 половинок амбургских сукон и две ризы, камчатую и тафтяную с подризниками, поручнями и епитрахилями для сечевой Свято-Покровской церкви.

Получив царские дары, запорожские казаки и кошевой атаман Стукало послали государю обширный лист с пожеланиями всех благ царскому пресветлому величеству – долголетнего и счастливого царствования, победы и покорения «всех душевных и телесных» супостатов, радостного, после земного монаршеского престола, достижения небесной обители; обещали, согласно царскому приказанию, оберегать города Таванск и Кызыкермень, выручать находившихся в них московских ратных людей всем войском своим и доносить гетману обо всех замыслах басурман, а за все то просили государя удовлетворить войско прибавкой жалованья к обыкновенному годовому жалованью деньгами, сукнами, свинцом и порохом, «так как у запорожских казаков, государским счастием, пушек достаточно умножилось, а зелья к пушкам весьма мало присылается, чрез что при происходящем денежном и суконном дележе порох никогда не делится, да и для потребы самых пушек едва на полгода его хватает». Кроме того, запорожское низовое войско било челом царскому величеству и на том, дабы государь приказал выдать из казны мастерам, построившим, по царскому приказу, в прошедшее лето, для морского похода 40 челнов, по 10 рублей за каждый струг, всего 400 рублей за 40 челнов[436].

Царские послы, возвратившись из Запорожья в Москву, сообщили там обо всем, что им пришлось видеть и слышать в среде казаков. Известия, привезенные ими, были вполне успокоительного характера.

Но едва прошло два месяца после возвращения Текутьева и Фролова в Москву, как царь получил весть о том, что августа 15-го дня между запорожскими казаками, сердюцкими людьми гетманского регимента и великороссийскими ратниками в крепости Тавани и Кызыкермене произошли жестокое междоусобие и побои. На ту пору воеводой русских ратных людей был Иван Аверкиев Опухтин, подполковником солдатским Андрей Тимофеев Англеров, пехотным сердюцким полковником Яков Покотило. Воевода Опухтин известил гетмана Мазепу, что виновниками междоусобия и побоев были сеченские казаки, за что-то невзлюбившие русских и малороссиян[437]. Сеченские казаки, которые живут на службе великого государя в Таванске, дерутся с ратными людьми, живущими в Кызыкермене и Таванске, не дают им прохода на рынках, чинят задоры, сами уходят в каменный Таванский городок, там запершись, бросают камнями и палками в ратных людей, не позволяют им торговать ни на рынках, ни в указанном от больших ворот против земляного города месте и, когда ратные люди приходят на рыночное место, бьются с ними и едва до смерти не убивают, особенно разбойствуют те запорожцы, которые ходили на Зарубок и из Крыма к Тавани возвратились; они прогоняли русских к городской башне, бросали в них поленьями, били полуполковника русской службы Англерова и выбили каменьями из городка самого воеводу Опухтина, когда он пытался унять их и привести к послушанию. Воевода Опухтин посылал к находившимся в то время в Таванском городке и присланным от кошевого атамана, полковнику Михаилу Костенку, писарю и есаулу с просьбой унять запорожцев, но полковник, писарь и есаул на то отвечали, что таванские запорожские казаки чинят то самовольно и удержать их от такого дела невозможно. При всем том воевода Опухтин, по челобитной запорожцев, выдал им, смотря на их бедность, 16 кулей четвертных хлебных запасов. Но запорожцы все-таки не переставали чинить задоров и побоев московским ратным людям и заодно с ними казакам сердюцкого полка полковника Якова Покотила и городовым казакам переяславского наказного полкового есаула Степана Томары.

В таком виде изложили свою жалобу на таванских запорожцев воевода Опухтин и полковник Покотило. Иначе представил это дело запорожский полковник Михайло Костенко в письме к кошевому атаману Петру Приме и всему старшему и меньшему селевому товариству.

«Не чернилами, но слезами описываем случившуюся войску запорожскому низовому беду нашу, которая учинилась нам в 15 день августа от воеводы (Опухтина) да от пехотного полковника Покотила и от всех ратных людей и сердюков. Напоив своих людей вином, они велели добывать нас, как будто неприятелей, в городке, а добыв нас, они, воевода и Покотило, велели до смерти побивать каменьем неизвестно ради каких причине. И так те убийцы по приказу своих начальников в то время убили до смерти товарища Пластуновского куреня Левку, казакам Менского куреня, Петру, Яцку Рудому да Савке Старому Деревинкинского куреня, двум Сергиевского куреня, атаману Лукьяну Лотвицкому, мучительски головы до мозгу разбили без всякой надежды остаться живыми, церковного пономаря убили и всем Нам, находившимся в том городке, одним руки и ноги поломали, головы, ребра и все уды сокрушили, все имения наши войсковые и церковные побрали. Прежде всех шальной Покотило, бегая с голою шаблей отбил казну войсковую[438]; за ним москвичи и сердюки, видя его сумашествие, начали грабить котлы[439], ружья, одно себе забирали, другое о камни разбивали, кафтаны, ямурлуки, деньги и все вещи наши разграбили, имущества людей купецких, то есть вина, меды и бочки, поразбивали, запасы и соль нашу, ругаясь, по земле поразсыпали и самую церковь божию святого великомученника Христова Георгия алтарь кровию нашею, волоча крывшихся в церкви, осквернили, так что в ней невозможно и безкровной жертвы приносити. Но Покотило, не довольствуясь пролитою кровию нашею, похваляется всех нас побить и из города выбросить, ссылаясь на указ гетмана, что особенно нас устрашило. Ради того посылаем к вам, войску низовому запорожскому, конного нарочного посланца нашего, бывшого писаря Захарку, и просим себе от ваших милостей скоро письменного ответа, как нам поступить с собой и как сидеть без котлов голодными. О той беде нашей извольте написать к ясновельможному, его милости, господину гетману, что мы от неприятелей – басурман и от их пушек и гранат не имели такого урона в здоровье и имуществе своем, как сим временем от своих христиан, через которых и все наши строения разорены, и сами мы не знаем, где приклонить наши разбитые головы. Посылая при этом роспись наших убытков, просим усердно, покорно, слезно и униженно ваших милостей о скором нам указе и о наставлении, как нам поступить, одним ли с душами уходить, или же с войсковыми клейнотами и церковною утварью к вам на Кош являться. Вельможный гетман пишет в почтенном письме своем через посланных наших, дабы мы весь год великому государю служили, за что обещает и казны и запасов, сколько можно будет, прислати, а того не ведает, как Покотило безвинно наше товариство побивает и как меня, полковника, он приказал сердюкам без милосердия обухами до смерти бити, если б не оборонил подполковник солдацкого полка, Андрей Тимофеевич Англеров».

В приложенной при письме Костенка росписи значилось, что именно у запорожских казаков пограблено: в Донском курене солдаты и сердюки 4 пищали взяли, 4 изломали, два котла да четыре рубля «у покойника» взяли; в Конеловском курене пищаль да саблю да два котла разбили и один кафтан в лоскутья изорвали; в Деревянкинском курене семь золотых да два мушкета взяли; в Сергиевском одну пищаль да десять ефимков взяли; в Калниболотском два котла разбили; в У майском мушкет, кафтан и две шапки захватили; у ивановского казака (то есть у казака Ивановского куреня) два котла изломали; у пономаря кафтан суконный да пояс большой и ключи церковные взяли; у джереловцев (козаков Джереловского куреня) цепи, натруски (то есть пороховницы) и мерочки побрали[440].

Кошевой атаман Петро Прима, получив такой лист от таванского полковника Костенка, немедленно послал через казаков Харька Коломыйченка и Семена Рубана письмо Мазепе и в том письме извещал гетмана, что войско запорожское, услышав о неладах между русскими ратными людьми и запорожцами в Тавани и желая установить там «тихомирную обыклость, какова на стародавнем гнезде войсковом чинится», постановило на войсковой раде отправить из Коша двух полковников, одного в Кодацкую крепость, другого в Таванский городок. Тем полковникам приказано было, придя на место, унять раздоры между запорожцами и великороссийскими и малороссийскими войсковыми людьми. Сердюцкому полковнику Покотилу и таванскому воеводе Опухтину Кош написал просьбу оказывать склонность посылаемому от запорожского Коша полковнику Михаилу Костенку и сообща с ним стараться о водворении в Тавани доброго порядка. Но едва полковник Костенко прибыл в Тавань, еще в то время, когда он не успел и осмотреться в ней, как был обруган и осмеян полковником Покотилом. Потом тот же Покотило, согласись с воеводой Опухтиным, государевыми людьми и сердюками, захватил «на добровольной дороге» Костенка и избил его обухами едва не до полусмерти, после чего, не могши проникнуть через затворенные ворота в город, Покотило перебрался «с многолюдством» московским и со своими сердюками через каменную стену города и, добыв там саблю, стал рубить всех, кто только попадался ему, до смерти, отдав такой же приказ и всем бывшим с ним людям. Те люди ограбили войсковую и церковную скарбницу, забрали продовольственные запасы, порох, соль, деньги, ворвались в церковь, перебили казаков, там скрывшихся, разорили и разметали все курени, разбили котлы, изломали оружие и причинили очень много убытку ни в чем не повинным таванским казакам запорожским. Соболезнуя в такой беде несчастным страдальцам, все войско единодушно и слезно просит гетмана, как своего законного региментаря, разобрать поступок злого кровопролийцы христианского Покотила, учинить над ним управу и или наказать его от себя лично, или же прислать его для наказания в Кош запорожский, а все убытки за разграбленные вещи взыскать с виновников погрома.

Гетман Мазепа всему происшедшему в городе Тавани по справедливости придал особенную важность; опасаясь, чтобы огонь вражды между запорожскими казаками и русскими ратными людьми не принял особенно больших размеров, гетман дал обещание кошевому Приме немедленно послать от себя в город Тавань «знатную, постоянную и богобоязливую особу», такую же особу просил послать и от запорожского Коша для розыска о виновниках «завода» и для наказания их «надлежащим наказанием»[441].

Не дождавшись приезда обещанной гетманом богобоязливой особы, запорожцы через месяц после происшествия в Тавани снарядили большое посольство и отправили его к царю Петру Алексеевичу в столицу. Послано было 76 человек разных куреней низового товариства, во главе которых стояли полковники Иван Мартышевский, Василий Донец, писарь Иван да есаул Федор[442].

В это время у запорожских казаков назрело несколько жалоб, просьб и претензий, и они все то изложили на письме к гетману Мазепе и к царю Петру Алексеевичу, и те письма вручили главным представителям своего посольства.

Прежде всего запорожцы обращались с просьбой как к гетману Мазепе, так и к царю Петру Алексеевичу о прибавке «сверх прошлогодняго годового» жалованья в деньгах, сукнах, порохе и свинце. Уже несколько лет ни пороху, ни свинца не дают они в раздел, потому что и того и другого слишком мало им присылается на Кош, и хотя у запорожцев в последнее время, благодаря вниманию государей и самого гетмана, пушек «довольно примножилось», но зато, не имея достаточно боевых запасов, они не могут «тешиться» и стрелять из пушек по своему положению ни в дни празднества, крестного хода, похорон знатного товариства, годовых нарочитых праздников, во время приема монаршеских посланных и при почитании имени великого государя. Кроме этой просьбы запорожцы просили и гетмана и государя об уплате мастерам-лодочникам за сооружение ими сорока судов по 16 рублей за каждое судно, которые сделаны были для плавного похода в прошлое лето: да явит государь свою милость войску и прикажет выдать из своей монаршей казны требуемую сумму и прислать ее на Кош для раздачи работникам[443]. Тут же запорожцы били челом о братии своей, страждущей в басурманской неволе, а именно о тех трехстах пятидесяти казаках, которые во время царского похода на турецкий город Азов отважно действовали под начальством атамана Чалого на Черном море и счастливо крымские берега громили, но потом на обратном пути были в полон взяты и посажены на каторги неприятельские; запорожцы, указывая на наступившее мирное время, усердно просили освободить несчастных «из тяжкой неволи и пустить их на волю». Особо от просьбы о трехстах пятидесяти невольниках запорожцы просили о бывшем товарище Дядьковского куреня Иване Гадяцком, казаке «давнем и во всех поступках воинских способном», который мужественно сражался с татарами под городом Голтвой во время набега туда многочисленной орды татарской, но был побежден вместе с украинскими казаками[444], взят в плен басурманами и хотя «ради старшинства у сечевого товариства» помилован от смерти, зато отправлен был в Крым, в неволю. В той неволе он томился до того времени, пока над ним не сжалился атаман Дядьковского куреня: отправившись из Сечи в Крым, он взял Гадяцкого на поруки, а сам вместо него «сел в неволю». Теперь Гадяцкий, пришедши в Сечь, слезно просит кошевого атамана и все товариство сыскать взятого в плен атаманом Федьком несколько лет тому назад на реке Молочной татарина Текелды и усланного куда-то[445] вовнутрь России и вернуть в Крым, – взамен того татарина Гадяцкому обещали дать свободу. Независимо от перечисленных просьб запорожские казаки заносили жалобы от всего войска царю и гетману на воевод – Новобогородицкой крепости Петра Иванова Потемкина и Кызыкерменского городка Ивана Аверкиева Опухтина и сердюцкого полковника Якова Покотила. Воевода Потемкин «вступается в ненадлежащия ему дела и чинит войску противные затеи». Так, запорожцы «за некоторое неисправление и за совершенные вины» отставили строителя собственного, возведенного войском, Самарского Святониколаевского пустынножительного монастыря, игумена Алимпия, и писали к отцу игумену Межигорского монастыря, дабы он, приобща Самарскую обитель к своей Межигорской, прислал от себя какого-нибудь исправного и в поступках искусного человека, который бы мог быть строителем обители. По той просьбе запорожского войска и по благословению киевского митрополита в Свято-Николаевский монастырь прислан был искусный старец иеромонах Никита Подвалинский с дьяконом. Но прибывшего старца Никиту воевода Потемкин почему-то не пустил в обитель и никакого места ему у себя не дал, чему войску запорожскому причинил большую досаду. Запорожцы уже давно терпят стеснение своих вольностей в самарских владениях и, не желая пока, до удобной поры, беспокоить самого государя, чтобы доподлинно узнать, кому издавна принадлежит река Самара, упрекают гетмана Мазепу, который, хорошо зная, что река Самара «от многих лет прямая запорожская, а ничья иная», позволяет полковникам и селитренникам разорять ее, делать на ней селитру и давать на запорожские угодья гетманские универсалы в том рассуждении, будто бы войско городовое и низовое одного запорожского имени и будто бы в той реке Самаре «должна быть неотлагаемая часть» и для самого гетмана. Не отказываясь от того, что войско городовое и войско запорожское носят одно общее имя и находятся под одним гетманским региментом, запорожское войско, однако, «никакой общины употреблять не смеет и не хочет». Наконец, через поименованных своих посланцев, Донца и Мартышевского, запорожцы вновь заявляют свою жалобу на воеводу Опухтина и на полковника Покотила, которые «от малых ссор и драки учинили великий бунт и буйство» среди казаков, находящихся в числе 500 человек в Таванском городе на службе великого государя.

Запорожское поспольство прибыло в столицу в полном составе в ноябре месяце, было принято государем и отпущено назад с объявлением о скорой отправке в Сечь зимним путем с особым посыльщиком обыкновенного годового без прибавки жалованья, о котором «указ царского величества впредь учинен будет». Для исследования о таванском кровавом деле назначены были стольник Клим Чихачев да подьячий Осип Гаврилов, которые должны были ехать через Севск прямо к Тавани, минуя Батурин, и, приехав на место, дождаться там посланного человека от гетмана Мазепы для розыска дела, потом объявить о себе воеводе Опухтину, сделать подробный допрос всему, что написано в жалобе кошевого Петра Примы и в донесении гетману воеводы Ивана Опухтина и виновным в преступлении ратным русским людям учинить наказание «по указу, по уложению, и по новоуказанным статьям, а взятое на виновных, доправя, возвратить челобитчикам»; виновных же черкасских людей должен наказать присланный от гетмана человек по указу великого государя и по праву войска, с возвращением пограбленных челобитчикам имуществ. «А что потому великого государя указу он учинит, ему, Климу Чихачеву, ехать к великому государю к Москве и тот сыск и из него перечневую выписку за своею рукою привезти и самому явиться и сыск и перечневую выписку подать в приказе Малые России думному дьяку Емельяну Игнатьевичу Украинцеву с товарищами»[446].

Как окончился разбор таванского дела – неизвестно, но в феврале месяце следующего 1700 года запорожскому войску назначено было царское годовое жалованье: кошевому атаману 2 вершка бархатных на шапки, 2 сукна кармазина по пяти аршин сукно, атласу да камки по 10 аршин, две пары соболей по семи рублей пара, два сорока соболей по 50 рублей каждое сорок, судье, писарю и есаулу по вершку бархатному, сукна кармазина по пяти аршин, атласу по 10 аршин, соболей по паре в 7 рублей пара, по сорока соболей в пятьдесят рублей каждое сорок; всему поспольству дано 500 золотых червонных, 150 половинок шиптуховых сукон, 50 пудов зелья и 50 пудов свинцу, обвертев в рогожи и увязав веревками против прежних таких же отпусков. Для доставки всего названного царского жалованья в Запорожскую Сечь назначен был жилец Даниил Андреев Жедринский[447].

Даниилу Жедринскому дан был подробный наказ ехать сперва в Батурин к гетману, взять там роспись для раздачи запорожцам жалованья и с той росписью ехать немедленно в Запорожье. Не доезжая самой Сечи послать от себя подьячего Степана Фролова с известием о своем прибытии с царской казной и с милостивой грамотой в Запорожье. Явившись же в Сечь, подать кошевому атаману царскую грамоту и спросить о его здоровье. А когда кошевой спросит о здоровье государя, то ему говорить, что когда он, Жедринский, отпущен был из Москвы, то великий государь был на своих великих и преславных государствах российского царствия в добром здоровье. После такого ответа объявить всему запорожскому войску о присылке ему милостивого жалованья на весь год и то жалованье раздать кошевому атаману, старшине и всем посполитым людям по росписи, какову гетман Мазепа даст. Вручив же жалованье, всему войску от имени великого государя передать, дабы оно верно и радетельно служило ему, оберегало Кызыкермень и Таванский городок от басурман, проведывало всякие вести о замыслах врагов и как можно чаще писало о том гетману Ивану Степановичу Мазепе. Если же кошевой атаман и все поспольство станут говорить, почему в царской грамоте не прописано поименно; как всегда раньше водилось, царское годовое жалованье казакам, то отвечать на это, что послу неведомо о том и что для раздачи жалованья выдана ему роспись из приказа Малой России, о росписи же, выданной гетманом Мазепой, отнюдь никому не говорить на Коше. В случае же не окажется налицо тех людей, которым в гетманской росписи будет написана дача, то назначенные подарки или взять назад и отвезти в Батурин к гетману Мазепе, чтобы гетман Мазепа потом раздал их по собственному усмотрению тем людям, коим они назначены по праву. Находясь в пути и будучи в Сечи, «накрепко» проведывать, можно ли ожидать от запорожцев верности в службе великому государю и нет ли у них с кем-либо ссылок или к ним каких-либо присылок, много ли их товариства в Таванском городке, в каком почитании находится у них и у татар Петрушка вор, нет ли у них с ним ссылок каких, а также где находится крымский хан, крымская и белогородская орда и не чаят ли крымских и белогородских орд рано весной под великороссийские и малороссийские города. Проведав обо всех этих статьях тайно, чтобы «тех запорожцов ко лже какой не принудить и в какое сомнение не привесть», обо всем в статейный список написать и тот список, по возвращении в Москву, в приказ Малой России подать.

Послам даны были грамоты на имя гетмана Ивана Мазепы и кошевого атамана Петра Примы с извещением тому и другому о посылке войску запорожскому царского годового жалованья и о внушении ему за то верно служить и радеть великому государю[448].

Царский посланец выехал из Москвы февраля 15-го дня, прибыл в Батурин февраля 27-го дня. Из Батурина царскому послу дан был спутник лубенский хорунжий Григорий Стрельниченко, который должен был доставить в Сечь 3640 золотых от Переволочанского перевоза да 400 бочек хлебного запаса с недочетом ста бочек хлеба, немолотого за скудостью воды на мельницах. Оставив Батурин, царский посол апреля 8-го дня прибыл до Сечи. Не доезжая до самой Сечи, посол отправил от себя подьячего Степана Фролова, и навстречу послу выслан был войсковой есаул спросить его от имени кошевого о здоровье. У самой Сечи встретил посла сам кошевой атаман Прима с войском, и тут войско стреляло из мелкого ружья. Когда же посол вступил в «замок», то в это время стреляли из пушек «изо всего снаряду». Войдя в Сечь, посол и казаки сперва выслушали в церкви молебное пение, а после молебна в тот же день вышли на войсковую раду. На раде царский посол выполнил все так, как ему написано было в наказе, вручив при этом кошевому атаману для прочтения царскую грамоту и передав ему царское жалованье для раздачи его по росписи всей запорожской старшине и поспольству. Кошевой атаман, выслушав царскую грамоту и получив годовое жалованье, выразил свою благодарность великому государю и гетману Ивану Степановичу Мазепе за их «прилежное» о войске попечение. На третий день после приезда посла собрана была новая рада, на которую призваны были Даниил Жедринский, Степан Фролов и лубенского полка хорунжий Григорий Стрельниченко. Когда означенные лица явились в раду, то казаки «с великим воплем» стали кричать, что им прислано 150 половинок амбургского сукна «некорыстно и без сорочек, а напред того присылываны были сукна добрые и в сорочках», да кроме того три половинки не целы, а надрезаны. Куренные атаманы Иван Заика да Иван Нос кричали, что полученные ими соболя также надрезаны и что поэтому они будут о том писать государю. На тот крик посол объявил всем недовольным, что он доставил царские подарки все в целости за печатью и за крепким караулом и что поэтому казаки затевают то дело напрасно. На такой ответ казаки кричали пуще прежнего и говорили, что подьячему Фролову следует насыпать песку в пазуху и посадить его в Чертомлык речку. Но на том неудовольствие казаков и кончилось: послы были отпущены в курень, а потом апреля 12-го числа беспрепятственно выехали из Сечи и через девять дней прибыли в Батурин. В Батурине они объявили о происшедшем в Сечи гетману Мазепе. Но гетман Мазепа царским послам ответил, что «на непостоянство запорожских казаков смотреть и им верить нечего, потому что они будут впредь смирнее и постоянней»[449].

Отпуская от себя царских послов, запорожские казаки вручили им два письма, одно для гетмана Мазепы, другое для царя Петра Алексеевича. В письме к гетману запорожцы благодарили его за царское жалованьи, за присланные от перевоза деньги и за хлебные, 400 бочек, запасы, просили о досылке еще ста бочек и в то же время жаловались на то, что царское жалованье прислано им без прибавки и в худом виде, – сукна худые и резаные, соболя с боков также обрезаны и испорчены. Вместе с этой жалобой на скудость царских подарков запорожцы высказывали свое неудовольствие и самому гетману по поводу дозволения с его стороны разным промышленным людям заводить у реки Самары, «подлинной войсковой отчизны», селитренные майданы. Не жаль было бы, если бы гетман только сам имел на реке Самаре селитренные заводы для войсковой потребы, но дело в том, что он и другим селитренникам на «подлинных войсковых землях» позволил варить селитру, и те люди «даром» вотчину войсковую пустошат, сами же получают себе корысть и «безчисленно» богатеют. Запорожцы подлинно знают и хорошо помнят о том, что та река Самара еще при покойном Хмельницком, да и после него, до самых походов великороссийских войск до Крыма, никому кроме них не принадлежала («поддана») и ни от кого до того времени не была опустошаема. Еще в то время, когда заложен был на Самаре Новобогородицкий город, еще в те поры прислана была им «обнадежеванная» великого государя грамота, что те города не будут им ни в тяготу, ни в обиду, ни в отнятие пожитков. И ту грамоту, списав ее слово в слово, запорожцы посылают гетману «для лучшего уверения». Да и сам гетман не раз писал запорожцам, что городовое строение на устье реки Самары никакого вреда не принесет им; теперь же сами запорожцы видят опустошение в своих землях как от самарцев городовых, так и от селитренников, и если последние будут «упором своим» делать селитренные майданы вблизи земли запорожской, то у казаков не обойдется с ними «без разорения и задоров»[450].

В письме к великому государю запорожцы, «воздав челобитное до земли поклонение» за присланное жалованье, в то же время били челом на том, что им немалое утеснение на реке Самаре чинится и что они, несмотря на просьбы о том как гетману, так и самому государю, не имеют себе ни единой отповеди и даже потеряли всякую на ответ надежду. Не получили они полного удовлетворения и в присланном жалованье государя: в прошлом году прислано было им 200 половинок добрых амбургских сукон, а в нынешнем только 150 половинок простых шиптуховых сукон и то с недостачей нескольких аршин в половинках; соболи присланы также нецелые, с пришивными хвостами без печатей, «нещадно з боков обрезанные и вельми худые», каких еще никогда запорожцам не было присылаемо, да и роспись всем подаркам почему-то прислана без печати. Донося обо всем том великому государю, запорожцы желают знать, присылаются ли царские щедроты в таком виде от самого государя, или же они переменяются в руках его посланцев. Как бы то ни было, но запорожцы бьют челом великому государю впредь прислать больше против нынешнего жалованья в деньгах, в сукнах, в зелье и в свинце, за что все казаки обещают быть и в настоящие и в грядущие времена «послушливы и благотворительны» и сохранять свою верность «непоколебимо»[451].

Гетман Мазепа, отправляя оба листа запорожцев, ему лично и государю писанные, с царским послом Жедринским, в свое оправдание писал государю, что запорожцы не имеют повода жаловаться на селитренников, так как те люди делают свои майданы не при самой реке Самаре, а в полях, поодаль, и от того убытка им не может быть никакого[452].

Все недоразумения, происшедшие между великороссами, малороссиянами и запорожскими казаками в городе Тавани, можно объяснить не чем иным, как полным бездействием тех и других в отношении неприятелей: русским ратникам и запорожцам, привыкшим к военным действиям, после Карловичского перемирия все еще оставленным в Тавани, ничего другого не оставалось делать, как или драться между собой, или же делать мелкие на басурман набеги. Так именно в это время перекопский каймакан и сам крымский хан заносили жалобу таванскому воеводе Ивану Опухтину за причиненные татарам в разных местах от казаков и русских обиды, убытки и разорения. Однажды, когда хан вышел из Крыма, пришел к Кардашину и стал там на ночлеге, в ту ночь явилось 18 человек[453] четвероконных и пеших казаков, захватили там тридцать голов лошадей и поранили несколько человек татар, потеряв убитыми двух собственных людей. В другой раз «воровские казаки» из Шангирея и Таванского городка напали на одного янычанина Магмета, который ездил с товарами к Днепру, распродал там свои товары и возвращался назад. Напав на проезжавшего меж Шангиреем и Колбруном (вероятно, Кинбурном), они убили его на месте, взяли его товары и 400 ефимков денег. В третий раз «воровские люди»[454] Таванского городка напали на другого янычанина на Белом озере, разграбили всю его телегу, взяли 20 лисиц, 5 соболей. Наконец, были и такие, которые, пользуясь установленным между московским государем и турским султаном мирным договором, приходили в турскую сторону на службу, жили там по несколько времени, потом ночью забирали разные вещи (саблю в серебряной оправе, шубу суконную «на белье черевье меху») и убегали на свою сторону. И перекопский каймакан, и сам крымский хан просили воеводу Опухтина возместить все убытки родственникам потерпевших, воров и убийц разыскать, наказать без снисхождения: «И вы бы для дружбы тех воров и душегубцев и взятые товары к нам прислали, и буде тех воров и взятых товаров к нам пришлете, дружба наша исполнена будет; а буде тех воров и взятых товаров к нам не пришлете, то между нами в том будет остуда»[455].

Несмотря на такую жалобу каймакана, запорожцы весной 1700 года вновь угнали у татар 55 голов лошадей и причинили татарам разные «грабительства». Тогда гетман Мазепа отправил в Сечь «умыслных»[456] посланцев и через них велел кошевому и всему товариству отыскать виновных «злочинцев», учинить «неотволочную и слушную» управу, вещи пограбленные разыскать и лошадей непременно потерпевшим возвратить[457].

Сидя в Тавани, запорожские казаки причиняли и другие неприятности туркам: они способствовали бегству из Очакова потурнакам и одного такого отправили к гетману Мазепе, а Мазепа с запорожским товариством отослал его к царю для отобрания от него вестей басурманских[458]. За службу своих товарищей запорожцы просили гетмана исходатайствовать у царя обыкновенное для войска годовое жалованье, и гетман по этому поводу писал лист к царю Петру Алексеевичу[459].

Мелкие действия русских и запорожцев, находившихся в Тавани, против татар и турок не нарушали, однако, мирных отношений, установленных в Карловичах между Турцией и Крымом, с одной стороны, и Россией – с другой. Июля 3-го дня 1700 года перемирие в Карловичах было подтверждено полным миром на 30 лет в Константинополе[460].

Условия этого мира состояли из двенадцати пунктов, из коих четыре пункта касались и запорожского низового войска:

1. Казаков казнить смертью, если они в мирное время пойдут войной на турецкие и крымские места.

2. Казакам вольно промышлять зверем и рыбой вплоть до устья Днепра.

3. Никаким поселениям, начиная от Сечи и кончая устьем Днепра по всему днепровскому берегу, кроме небольшого укрепления для переправы проезжих через Днепр людей, впредь не быть.

4. Приднепровские городки, взятые у турок силой русско-козацкого войска, как, например, Тавань, Кызыкермень, Нустриткермень, Шагингирей, разорить до основания[461].

«Священному царскому величеству покоренные и подданные, или москвичи или казаки и иные, по рубежьям мусульманским, таманским и крымским, и достальным, и подданным их же никаких набегов и неприятельств да не творят, и неспокойные и своевольные казаки с чайками и с суды (судами) водяными да не выходят на Черное море и никому убытку и урону да не наносят, но жестоко содержаны да будут от своевольств и напусков; и статьям мирным противные и доброму соседству противящиеся смятения и расположения, если когда объявятся явно, с жестокостью да накажутся… Да от Перекопского замка начинающейся заливы Перекопской[462] двенадцати часов разстоянием простирающейся земли, от края до нового города Азовского, который у реки Миюса стоит, среди лежащия земли пустые и порожняя и всяких жильцов лишены да пребудут[463]; также во странах реки Днепра от Сечи, города запорожскаго, который в рубежах московского государства на вышереченной реки берегу стоит, даже до Очакова, среди лежащия ж земли, кроме нового села, на обоей стороне Днепра, равным образом пустыня и безо всякого жилища порозжие да пребывают, а близ городов с обеих сторон место довольное на винограды и огороды да оставятся. Ниже разоренные городки паки да построят, но порозжие да пребывают, и на местех, которым порозжим пребыть взаимным согласием показалось, буде какой городок подобный найдется, тот также с обоих сторон да разорится, ни таковы места да состроиваются, ни да укрепляются, но как суть порозжи, да оставлены будут… А буде во время сего мира или перемирья меж крымцами и казаками и общественно меж обоими государствии (-ами), по наченшейся некоей трудности, возбудится спор и ссора меж порубежными губернаторы, и султанами и иными начальными, удобно разсмотрена да будет, а зачавшимся труднейшим делам, имев пересылку с государством Оттоманским, мерою пристойною к дружбе и к миру да успокоятся, и для подобных порубежных ссор ни войны, ни бой да не вчинается, но совершенно и с превеликим радением тщатись, дабы покой с обеих сторон крепко блюден… У Днепра реки населенные Тавань, Кызыкермень, Устреткермень и Сагинкермень городки да разорятся с тем уговором, дабы впредь никогда на тех местех городкам и никакому поселению не быть; а речные места с своими землями как до сей войны были, так во владения Оттоманского государства от его священного царского величества да возвратятся и во владении Оттоманского государства да пребудут. А преждереченных тех городков разоренье по утверждении сего мира чрез великое посольство да последует тотчас, и в 30 дней без откладки во исполнение да приказано будет и да совершится. А воевода и ратные люди высокопомянутого царского величества, которые в вышереченых городах Ныне суть, со всеми пушками и воинским приуготовлением и с пожитками, и с хлебными запасами, безбедно и с безопаством выходя, в свои стороны да переберутся; а при выходе и возвращении никакое неприятельство и своевольство и никакой урон и убыток вышеречным да не наносится от народа татарскаго, или от покоренных Оттоманскому государству, или от ратей, или подданных, или иных, кто бы ни есть они были; а меж тем временем ратные люди, и московские и козацкие, или в вышеупомянутых городках сущие, или исходящие, или возвращающиеся с лутчим обучением да удержатся, и никоими мерами да не простираются, или чего ни есть, да не замеривают»[464].

Едва окончились мирные переговоры между Турцией и Россией, как запорожцы обратились через гетмана Мазепу к боярину Федору Алексеевичу Головину, заведывавшему в ту пору Малороссийским приказом, со старой просьбой об обмене пленного товарища Ивана Гадяцкого[465] на пленного татарина Текелды, находившегося во Пскове[466], и с новой просьбой о царском жалованья для всего запорожского низового войска.

Для того чтобы испросить царское жалованье, собрано было большое посольство из 80 человек под главенством куренных атаманов (они же именуются и полковниками) Крика Надтоки и Василия Иваненка, есаула Грицка Лукьянова и писаря Остапа Сербина[467].

Отправляя такое посольство к царю Петру Алексеевичу, кошевой атаман Герасим Крыса и все запорожское низовое войско написали ему челобитную с просьбой о присылке в Кош царского жалованья, с жалобой на подьячего Степана Фролова и на жильца Жедринского, которые, во время доставки жалованья прошлой весной в Запорожье, учинили в городе Кишенке воровство, о каковом воровстве многие люди знают подлинно, и с изъявлением претензии за нарушение вольностей на реке Самаре, искони принадлежавшей запорожскому войску, для удостоверения в чем кошевой Герасим Крыса посылает великому государю и список с грамоты царского величества, данной войску.

Запорожское посольство направилось сперва в Батурин, прибыло в Москву ноября 9-го дня и было принято в столице с должным вниманием. В тот же день отдан был приказ в бургомистерскую ратушу выдать на приезд запорожским посланцам – 15 ведер вина, 30 ведер меду, 60 ведер пива, а в остальные дни Кирику Надтоке и Василию Иваненку – по 3 чарки вина, по 3 кружки меду, по 3 кружки пива, остальным казакам по 2 кружки всего питья на день. На отпуск из столицы запорожского посольства велено было дать Кирику Надтоке и Василию Иваненку сукна кармазина, тафты мерой по 5 аршин да по паре соболей в 6 рублей пара; остальным казакам по сукну английскому мерой по 5 аршин и по паре соболей в 2 рубля пара человеку; кроме того, в дорогу особо велено было выдать 15 ведер вина простого. 30 ведер меду и 30 ведер пива да назначить от Москвы до малороссийских городов 82 подводы с телегами и с проводниками.

В самый день отпуска, ноября 22-го дня, главным лицам запорожского посольства вручена была царская грамота на имя кошевого атамана Герасима Крысы и всего запорожского низового войска. В той грамоте царь писал кошевому атаману, что посольство запорожского войска принято было в Москве и пожаловано высокими милостями; что челобитная войска о присылке в Кош жалованья выслушана, и жалованье будет отправлено зимним путем в Сечь, за что низовое войско должно верно и радетельно служить царскому величеству и обязано внушить таванскому товариству жить спокойно и постоянно и во всяких поведениях осторожно, с великороссийскими и малороссийскими людьми, находящимися в Тавани, иметь во всем совет и согласие. Что касается воровства запорожского жалованья, учиненного подьячим Фроловым да жильцом Жедринским, то о том послан будет человек для подлинного розыска и о результате того розыска будет своевременно сообщено запорожскому войску. На жалобу запорожцев по поводу отнятия у них самарских вольностей никакого ответа не последовало[468].

После установления русско-турецкого мира крымский хан Селим-Гирей, на основании договорной статьи об обоюдном размене пленных отправил своего посланца Болюбаша через Запорожье к гетману Мазепе для «окупа» татар, находившихся в плену в разных городах Южной и Северной России, причем просил гетмана о защите отправлявшихся в малороссийские города с товарами разных купцов мусульманских и об удержании плавающих по Днепру к Очакову запорожцев от нанесения убытков мусульманским людям, бывающим в стране козацкой. Ханский посланец, проезжая через Запорожье, увидел в Сечи небывалое в ней дотоле дело, а именно: «новый по размеру построенный город». Того города вследствие установленного мира не должно бы быть. В чем же тут правда, что разорено старое и построено новое, и чего тут доброго для Крыма ожидать можно? В Крыму известно было, что Москва строит в Сечи одни только курени для склада в них, за недостатком другого помещения, на зимнее время хлеба и продовольственных запасов; а в действительности тут делается нечто другое. Увидя в этом нарушение мира, Болюбаш решил написать о том хану, что, по словам посланца, будет ему не особенно приятно и о чем он, конечно, сообщит султану.

С такой претензией приехал Болюбаш к Мазепе в Батурин, и гетман Мазепа поспешил поскорее отделаться от неприятного гостя. От татар, находившихся в неволе, гетман узнал, что Болюбаш человек «армянской породы, но что он уже давно учинился басурманином» и кое-что понимал в инженерском деле. Поэтому Мазепа, дав ему «доброго» пристава, немедленно отпустил его прямо на Переволочну «мимо» городов малороссийских[469].

Более серьезным вопросом после заключения мира с Турцией и Крымом оказался вопрос о разрушении турецких городков Тавани, Кызыкерменя и Шагинкерменя, до тех пор находившихся под охраной русско-козацких войск. Исполнение этого дела возложено было царем на князя Ивана Михайловича Кольцова-Мосальского. Кольцов-Мосальский получил несколько тысяч великороссийских ратников и сверх того две тысячи засеймских войсковых людей от гетмана Мазепы. Соединясь с последними под Царичанкой у реки Орели, князь Кольцо-Мосальский отправился к низовью Днепра, но при разрушении крепостей встретил большое затруднение со стороны находившихся в них запорожцев[470]. Тем не менее все три крепости были разбиты и боевые принадлежности их забраны (1701). Тогда запорожцы всячески старались выказать свое неудовольствие русским: они не пускали к себе никого из царских войск, отказывались содействовать русским в доставлении из Таванского города в Сечь боевых орудий и хлебных запасов, не принимали к себе приезжавших по этому поводу гетманских посланцев, если же и принимали, то встречали их с бесчестьем, а самому гетману писали ругательные письма и только одно поручение на себя взяли – охрану государевой казны, перевезенной в Сечь. Но всего больше выказали запорожцы ненависти к русским, когда узнали, что князь Кольцо– Мосальский вместо разоренных турецких городов на днепровском низовье заложил новые в виду самой Запорожской Сечи. Для этого выбрано было место у реки Днепра «в урочище, на горе, у Каменного Затона, в пристойном месте, подле реки Белозерки, против Никитина Рога». На это дело поставлено было 3558 человек ратных людей Белогородского и Севского полков под командой князя Кольцо-Мосальского; к ним в августе и в сентябре месяце присоединено 6000 человек казаков, взятых из малороссийских полков от гетмана Мазепы; малороссийским казакам прибавлены были также ратные люди из Новобогородицкой самарской крепости[471].

Сопротивление, которое оказали запорожцы при разрушении турецких городков русским властям, объяснялось не тем, что запорожское войско будто бы в самом принципе выступало врагом русского царя, а тем, что покоренные басурманские городки и насиженные в течение долгого времени православно-русскими людьми, оно считало собственностью если не всей России, то ближайшим образом Запорожья. Для чего же было предпринимать столько труда, терпеть столько лишений при завоевании и потом при удержании этих городков, если вновь возвращать хотя бы и развалины их в руки ненавистных басурман? И русские не только возвращают басурманам взятые городки, а даже строят новый, в виду самой Сечи, свой собственный городок. Для чего же это? Не для чего, рассуждали запорожские патриоты, как для умаления исконных козацких вольностей, которыми так дорожили низовые молодцы и за которые бились их деды и отцы.

Глава 12

Участие запорожских казаков в великой Северной войне. Поход запорожцев в Псковскую область и недовольство ими со стороны гетмана Мазепы. Действие запорожцев под Быховом. Нападения со стороны запорожцев на селитренных людей возле реки Самары. Сношение запорожцев с крымских ханом и разграбление ими турецких купцов. Меры, принятые в Москве, для укрощения запорожцев. Кошевой атаман Константин Гордиенко. Сношения запорожцев с крымским ханом. Ответ, полученный ими от хана и повинная перед русским царем. Отправка царского жалованья запорожским казакам. Новые волнения в Запорожье по поводу построения русскими городка в урочище Каменный Затон. Нападение запорожцев на царскую казну и отправка по этому поводу в Сечь Курбатова, стольника Протасьева я подьячего Павлова. Бесчинства запорожских казаков на проезжих дорогах возле Буга, Днестра, Ягорлыка и Каменного Затона. Виды на запорожцев со стороны турецкого султана и крайнее недовольство на них со стороны гетмана Мазепы

Константинопольский мир, закончивший в 1700 году войну России с Турцией, особенно необходим был для царя Петра Алексеевича; замирившись с турками, царь открыл весьма упорную и весьма продолжительную, длившуюся 21 год, войну со Швецией. Но насколько этот мир был желателен для русского царя, настолько же, если не больше, он был не желателен для всего запорожского войска. С этого времени в Запорожье поднялись такие смуты, распри и раздоры, которых ни раньше, ни позже того никогда там не бывало: запорожцы то мирятся с Крымом и объявляют себя против гетмана и царя, то они разрывают мир с Крымом, просят прощения у царя и делают нападения на татар, грабят проезжих турецких купцов; то они разбивают царских гонцов и захватывают в свои руки казну; то восстают против своих же товарищей за подобные нерыцарские дела и отправляют посланцев в Москву с просьбой о пожаловании казной и с обещанием верно служить царю. Было бы совершенно несогласно с истиной объяснять такое поведение запорожских казаков в отношении русского царя разнузданностью нравов и ненавистью их к законному порядку вещей. Тому много было чисто внешних, от запорожцев не зависящих причин. Такова прежде всего причина – невозможность, вследствие состоявшего русско-турецкого мира, вести мелкие войны против басурман: запорожские казаки, как исключительно военное сословие людей, от войны получали добычу, войной себя одевали, войной себя питали; государево же хлебное и денежное жалованье столь невелико было в сравнении со всей численностью запорожского войска, что оно расходилось по рукам казаков так точно, как расходится капля вина в большой посудине воды. Далее, помимо невозможности запорожцам вести войны с басурманами, сильно смущало их построение вблизи Сечи московских крепостей: если раньше они возмущались постройкой самарских крепостей, стоявших на значительном расстоянии от главного ядра низового товариства Сечи, то тем большие опасения возбуждало у них основание Каменнозатонского городка, как раз на виду самой Сечи. Затем большое негодование у запорожских казаков вызвал захват казаками Полтавского полка лучших во всем Запорожье поорельских и посамарских земель, которые запорожцы всегда считали своими, но которые, вследствие неимения у войска жалованных грамот, были отобраны по представлению гетмана и по воле царя у запорожцев и отданы полтавского полка малороссийским казакам. Кроме того, сильный ропот возбудила в Запорожье вербовка царем запорожских казаков в далекий от Сечи северный поход и особенно для земляных работ при постройке новой столицы при устье реки Невы. Наконец, появление в пределах вольностей запорожских казаков разного сброда людей «то с волошской стороны, то с Дона, то неяких с москалей», то из украинских городов, недовольных гетманским региментом разных людей, сильно смущало и простую массу запорожского войска. В это время в разных местах России поднимался ропот против новых, дотоле невиданных, порядков и затей со стороны молодого и неугомонного государя. Повсюду слышались голоса недовольных за введение разных повинностей и новых налогов; еще больше того возмущались тягостными и слишком продолжительными войнами, поднятыми царем против шведов. И чем дальше какая-нибудь область находилась от Москвы, тем сильнее выражалось в ней недовольство против царя. По всему этому в Запорожье уже с первого года XVIII века настал настоящий хаос, в котором мелькали разные лица, высказывались разные желания, объявлялись различные протесты, сходившиеся, впрочем, к одному пункту: за вольности, за старые права козацкие стоять против всех и ни под каким видом не поступаться ими.

Таково было положение дел в Запорожье.

Еще тягостнее было положение дел в малороссийских городах. Исконная внутренняя политика Московского государства состояла в том, чтобы отдельные части государства слить в одно политическое тело. С тех пор как в состав Великой России вошла Малороссия, на нее было обращено особенное внимание со стороны московских царей. Теперь страсть молодого и слишком деятельного царя, стремившегося все по-своему преобразовать, явно клонилась к тому, чтобы во всех малороссийских городах вместо выборного начала ввести начало назначения от Москвы, вместо украинской генеральной старшины призвать к управлению московских бояр, а вместо всей козацкой массы допустить к службе только избранных лиц, которые составляли бы особые «компании» и получали жалованье, а прочие казаки оставались бы при своих домах и, следовательно, были бы на положении простых крестьян.

Такой проект высказан был Петром уже в 1707 году, но вызвал сильное волнение в среде малороссийской старшины[472]. Все опасались такой новизны, все боялись за свою «матку-отчизну» и придумывали такие или иные средства, чтобы ее спасти. Но на что решатся запорожские и малороссийские патриоты для сохранения своих вольностей и прав, покажут самые события ближайших лет.

Выгоды, полученные русским царем от войны с Турцией, были слишком ничтожны: царь получил Азов и Таганрог, но зато обязался не заселять устьев Днепра. Овладеть же Черным морем он никак не мог – для этого нужно было взять Крым, отвоевать у турок устье Днепра. К тому же берега Черного моря и устье Днепра отдалены были от России громадным пространством безлюдных и со всех сторон открытых степей. Поэтому царю нужно было на время оставить юг. Еще раньше похода на юг к Черному морю Петр простирал свои взоры на запад к Балтийскому морю. Прибрежье Балтийского моря, так называемая Ливония, искони веков принадлежала России, и только орден меченосцев отнял его у Древней Руси, а потом всем Балтийским побережьем завладели поляки и шведы и чрез то заслонили для России свет от Западной Европы. Во время войны со шведами могли действовать оба излюбленные детища Петра, – молодая армия и новосозданный флот русский, то есть там и морское и сухопутное войско могли приобрести отличную боевую школу. Став твердой ногой у Балтийского моря, царь мог открыть себе прямой путь в Западную Европу и воспользоваться всеми плодами ее высокой цивилизации. Самые обстоятельства вполне благоприятствовали планам царя Петра Алексеевича. В то время Швеции готовили войну Дания и Польша, и Петр, рассчитывавший отнять берега Балтийского моря у шведов, мог найти себе союзников в лице двух королей, датского Христиана V и польского Августа II Саксонца, возведенного королем благодаря главным образом России.

Со времени Густава-Адольфа, то есть со времени Тридцатилетней войны, могущество Швеции выросло до того, что она сделалась первой державой в Северной Европе. От России, по Столбовскому договору, она получила Ингрию и Карелию, от Польши – Ливонию, у датчан же она оспаривала Шлезвиг-Голштинию, по Вестфальскому договору приобрела Померанию. В половине XVII века весь бассейн Балтийского моря очутился в ее руках. Но чтобы утвердить эти приобретения, Швеции нужно было быть наготове и держать сильное войско, так как ограбленные соседние державы искали случая воротить потерю, и преемники Густава-Адольфа провели свое правление в войнах. В них вырос воинственный дух Швеции и образовалась армия, первая по образцовому устройству в Европе; усилилась королевская власть в противовес аристократии. Особенно со времени Карла XI королевская власть получила сильное развитие, потому что правительство Швеции решило отнять у шведских дворян захваченные казенные земли и обратить их в пользу государства. Мера эта, известная под именем редукции земель, возбудила сильное неудовольствие со стороны дворянского сословия, и когда ее распространили на Ливонию, то там обнаружилось сильное волнение. Во время такого волнения явился к польскому королю изгнанный из Швеции лифляндский дворянин Иоган Рейнгольд Паткуль, составивший себе план образовать союз северных держав против Швеции. Время для приведения в исполнение такого плана казалось Паткулю вполне благоприятным, так как в Швеции царствовал семнадцатилетний король Карл XII, от которого никто не ожидал отпора.

Итак, усилиями Паткуля, в особенности же в силу различных политических интересов, составился союз Польши, Дании и России против Швеции и этим союзом положено было начать враждебные действия в трех пунктах: Польша должна была напасть на Ливонию, Дания – на Шлезвиг-Голштинию, Россия – на Ингрию. Война эта, продолжавшаяся 20 лет, началась на севере одновременно с другой войной, не менее важной для Европы, а именно борьбой Франции с коалицией из Испании, Англии, Голландии и Германии за так называемое испанское наследство, и эти две войны шли параллельно, постоянно перепутываясь боковыми ветвями[473].

Вступая в борьбу с такой сильной державой, какой было в то время Шведское королевство, русский царь стянул все свои боевые силы из великороссийских войск на север. Вместе с великороссиянами должны были действовать и малороссийские казаки, а заодно с малороссийскими казаками и запорожцы.

Главным местом похода для малороссийских полков и для запорожцев указана была Ливония. Запорожцы предварительно обратились к гетману Мазепе с просьбой о высылке им на войско царского жалованья, которое и было выслано на имя кошевого атамана Герасима Крысы через стольника Кругликова[474].

Военные действия открыл польский король в 1700 году в Ливонии. Гетман Мазепа по царскому указу послал отряд казаков в 12 000 человек под начальством собственного племянника нежинского полковника Обидовского с полковниками Искрой и Мокиевским. Обидовский прибыл сперва во Псков, а оттуда поднялся до города Нарвы; но пока он прибыл к Нарве, там уже произошло ноября 19-го дня поражение русских шведами[475]. Тогда Обидовский отступил назад во Псков; но здесь в феврале месяце 1701 года он скончался.

Запорожские казаки вышли в северный поход отдельно от малороссийских; подвигались, по донесению Мазепы царю Петру Алексеевичу, так медленно и так лениво, что едва к Масленице пришли на Смоленский рубеж, причем будто бы во время похода запорожцы причинили столько бед и грабежей жителям великороссийских и малороссийских сел и городов, что всего того и пересказать нельзя. Через все это гетман Мазепа крайне был недоволен на запорожцев и просил государя отдать приказ поставить их во время сражения так, чтобы они вполне искупили свои вины[476]. Сколько правды в этом показании – решить трудно. Во всяком случае, нужно думать, что запорожцы неохотно шли с родного юга на далекий и суровый север, где не могли добиться ни жалованья из царской казны, ни пропитания от местных обывателей, вследствие чего должны были во многих местах силой добывать себе пропитание.

В половине февраля 1701 года в местечке Биржах произошло свидание между царем Петром Алексеевичем и королем Августом II, и во время этого свидания состоялся формальный договор между союзниками против шведского короля. В случае счастливого исхода войны Петр возьмет себе Ингрию и Карелию, Август II – Остзейский край. Зато Петр обещает Августу прислать вспомогательное войско в 15 000 человек, доставить продовольствие для войск и уплатить 100 000 рублей. На совещании при короле были знатные польские паны, которые потребовали сверх того от царя возвращения Польше городов – Терехтемирова, Стаек, Триполья, дозволения вновь заселить город Чигирин и присоединения к Речи Посполитой некоторых сел Стародубовского полка. Но Петр нашел нужным по поводу последнего требования снестись с гетманом Мазепой и для того отправил к нему дьяка Бориса Михайлова. Спрошенный по этому поводу гетман дал царю ответ, что на такое требование соглашаться отнюдь нельзя: тогда жители Левобережной Украины перейдут в Правобережную, да и запорожцы будут склонны к правой стороне и гетмана будут слушаться только в самых крайних случаях[477]. Объясняясь с гетманом Мазепой, дьяк Михайлов между прочим объявил ему о запорожских казаках то, что бывшие из них в лифляндском походе разорили на возвратном пути несколько великороссийских сел и деревень и умертвили многих крестьян и хотя за то должны были бы понести жестокую казнь, но милостивый государь простил их с условием впредь не делать таких злодейственных дел[478].

Вскоре после этого гетман Мазепа по приказу государя отправил в Лифляндию новый отряд казаков под начальством гадячского полковника Михаила Боруховича, при котором кроме собственного полка было 2000 запорожцев. Борухович находился под командой князя Репнина и вместе с ним был под Ригой, а потом отступил через Друю и Опочну к Пскову, где Репнин соединился с генерал-фельдмаршалом Борисом Шереметевым[479].

О поведении запорожцев во время Северной войны находим также указания в малороссийской летописи Самовидца. Запорожцы, вследствие нанесения «кривд» московским людям и вследствие дороговизны их содержания, отпущены были из-под Пскова в Сечь. Когда они шли литовским краем к Полоцку, то их затянул на службу к литовскому гетману Казимиру Сапеге гетманский слуга Юргевич против «списковых» казаков, которые под руководством воеводы витебского Потея разорили имения Сапеги, пограбили монастырь Кутенский и вырубили местечки Дубровную и Гайшин. Соединившись с Юргевичем, запорожцы первее всего имели стычку с «списковыми» казаками под Могилевом и прогнали их оттуда. Тогда «списковые» казаки, руководимые князем Огинским, Стеткевичем и другими панами, расположились в Головчине с намерением дать в нем битву Юргевичу и запорожцам. Но запорожцы, предупредив «списковых» казаков, разбили их на рассвете, положили многих из них на месте, самый Головчин разграбили и ни во что обратили. Из-под Головчина запорожцы, несмотря на то что Юргевич очень щедро платил им, ушли на Украину, и только немногие из них остались под Могилевом, где принимали участие в битвах и причинили там большие шкоды[480].

Вражда запорожских казаков против «московских» людей во время похода на север объясняется тем настроением, в каком находилось в то время все запорожское войско. Запорожское войско не переставало негодовать на Москву за постройку на реке Самаре давней русской крепости Новобогородицкого городка и за сооружение новой крепости в Каменном Затоне и уже давно искало случая, чтобы выказать свое неудовольствие гетману и царю за притеснение исконных вольностей своих. И такой случай представила им Северная война. Русский царь выступил на борьбу с сильнейшим в то время королем и уже потерпел жестокое поражение под Нарвой. Скоро после этого разнесся слух о том, что турки заключили мир с Венецией и готовились к войне с Москвой; царь был в сильной тревоге и писал по этому поводу наставление Федору Апраксину из Москвы, как оберегать Азов и Таганрог[481].

Одного с турками желал, разумеется, и крымский хан. Понимая всю серьезность положения дел для России, запорожцы приняли иной в отношении гетмана тон. Прежде всего они обратились к нему с претензией на так называемых селитренных людей. Селитренные люди, жившие возле Самары-реки, обязались платой запорожскому войску по 100 золотых с котла, но потом послали заявление в Кош, что они обязательства своего не желают исполнять. Гетман принял сторону селитренных людей и в свою очередь обжаловал запорожских казаков перед царем. «Запорожцы, – писал он царю, – кроме того, что берут по 100 золотых с котла, притесняют еще селитренников всячески: и деньги, и напитки, и харчи берут с селитренных майданов безпрестанно, почему селитра дешево продаваться не может. Запорожцы упорно называют реку Самару от устья до верха, и леса по ея берегам растущие и дальние буераки лесовые, и могилы, из которых делается селитра, – своими; они грозили майданы селитренные разорить, селитренников с работниками отогнать, и не только на селитренное дело, но ни на какую потребу лесов самарских никому не давать, как паствы скотине там не дают. И если при реке Самаре селитры не делать, то нигде более нет способных мест»[482].

Кроме того, до гетмана дошли и другие вести относительно запорожских казаков: он узнал, что они вошли в сношение с крымским ханом, приготовили четыре пушки, выбрали из своей среды четырех полковников и решили в числе 3000 человек идти на помощь хану, призывавшему их против Ногайской Орды. Гетман поспешил осведомиться об этом у самого кошевого атамана и получил от него такого рода ответ: «Трудно было нам посылать в Москву и дожидаться монаршеского указа или докладывать вашей вельможности, потому что хан позвал нас вдруг, уже вышедши в поле; он обещал нам своих коней и уступку всей добычи. Дело не сделалось по непостоянству зимы; некоторые из наших хотели идти на ханский призыв, но всем Кошем мы не поднимались и не на православных каких хотели идти. Здесь исконная вольность: кто куда хочет пойдет и где хочет добычу берет, удерживать войско от корыстей невозможно. Да и о том докладываем, что теперь низовое войско час от часу стесняется людьми городовыми, зверя и рыбы казакам добывать негде, а монаршеским жалованьем целый год прожить нельзя, и потому поневоле принуждено наше товариство идти в помощь хану на орду ногайскую. Нам кажется, что на это гневаться на нас не следовало, напротив, надобно было радоваться, что басурманы, бранясь между собой, нас призывают. Мы о том промышляем, чтобы они не только низовое, но и городовое войско призывали себе на пагубу»[483].

Считая себя полными хозяевами в пределах собственных вольностей, запорожцы в это же время допустили у себя погром проезжих купцов и находили для того полное оправдание себе. Так поступили они июня 1-го дня с цареградскими торговыми греками Григорием Дмитриевым и их пятью товарищами, подданными турецкими. Эти купцы, везшие с собой драгоценные камни, жемчуг и красный кумач, пришли из Царьграда морем в Очаков, из Очакова поднялись вверх по Днепру и по Бугу. От Буга, наняв подводы у каких-то рыболовов, купцы пошли сухопутьем на Чигирин и оттуда имели проехать в другие города для распродажи редких своих товаров. Но едва они успели дойти до реки Ингула, как на них напала ватага запорожцев, малороссийских казаков и рыбных промышленников, предводимая атаманом Щербиной и есаулом Тонконогом, разграбила весь их караван, забрала все их гарары (тюки) с товарами и отвезла все добро в Сечь, где вся добыча частью была поделена между казаками, частью публично продана[484]. Потерпевшие купцы поспешили сперва занести жалобу силистрийскому сераскер-паше, а потом послали «ходатайственные письма» за себя от иерусалимского патриарха и от мултанского владетеля гетману Мазепе[485]. Силистрийский паша сообщил о том турецкому султану, и падишах с сильным неудовольствием потребовал удовлетворительного ответа по этому поводу у малороссийского гетмана Мазепы через того же силистрийского сераскера[486]. Независимо от жалобы гетману потерпевшие купцы послали жалобу с приложением росписи пограбленных вещей и русскому государю.

Тогда из Москвы июня 18-го дня послана была в Сечь царская грамота на имя кошевого атамана Петра Сорочинского с толмачом посольского приказа Кириллом Македонским и с нежинским полковым обозным Федором Кандыбой для розыска об учиненном запорожцами разбое над проезжавшими цареградскими купцами. По той грамоте велено было разыскать воров и разбойников и учинить им «жестокую казнь по указу великого государя, по войсковым правам и по разсмотрению гетмана», а пограбленные пожитки возвратить потерпевшим по росписи[487].

На такое предписание запорожцы ответили царю письмом августа 1-го дня и в том письме оправдывали себя тем, «будто учинили они за то, что те греки сами были в том винны». Из взятых товаров они одну половину возвратили, а другую при себе удержали, назначив за нее денежную плату.

Когда же товары пришли в Переволочну, то оказалось, что их прислано было слишком мало, а цены за удержанные в Сечи поставлены были слишком низкие. В это время к гетману Мазепе прибыл от силистрийского паши посланный Ибрагим-ага, который ни за что не хотел выезжать из Батурина до тех пор, пока не получит полного удовлетворения за пограбленные товары[488].

После этого в Москве открыто был поставлен вопрос, как поступить с запорожцами, чтобы их укротить. По этому поводу вместо царя, находившегося в то время в походе против шведов, обратился с запросом к гетману Мазепе граф Федор Головин. Но гетман и сам не знал, как ему поступить с запорожцами: «Имеешь, ваша вельможность, сам высокий разум, которым великие монаршеские исправляешь дела: так можешь свободно без моего совета то разсудить, какого запорожцы наказания годны. Я бы давно им притер носы и унял их от сумасбродного своевольства, и за нынешний проступок умел бы покарать, если б не боялся привести их в последнее отчаяние и отогнать от милости монаршеской. Издавна не раз бывало, что они, усмотри с этой стороны какое-нибудь неудовольствие, ставили кого-нибудь наказным гетманом и уходили в соседния области, ища заступления, что и теперь сделать им нетрудно».

Такой ответ не мог удовлетворить Головина и он предлагал гетману решительно поступить в отношении главных зачинщиков сделанного грабежа: зазвать главнейших из них в Батурин, там их внезапно схватить и отправить в Москву.

Но такого действия гетман никак не мог допустить: «Старинная пословица говорит: мужик черен как ворона, а хитер как черт; я уже говорил с запорожцами, которые ехали в Москву за жалованьем, пытал (допрашивал) их о разбое над греками, представлял, что это дело не может успокоиться, пока не выдадут заводчиков; но у них один ответ: у нас нет никаких заводчиков, мы все это сделали, все войско запорожское низовое на то позволило. Есть у них писарь Зеленицкий, вор и давний изменник, который был первым советником Петрику, и вместе с ним в Крым ушел, навел на Украину татар и запорожцев; разбитый под Царичанской, бежал в Запорожье и до сего времени там живет, оставя в Полтаве отца, мать и жену. Говорят о нем, что он великую силу имеет между запорожцами: в раде молчит, а по куреням тайно что хочет, то и делает. Если б дал Бог прибрать его к рукам, то тайны запорожские открылись бы, ибо нестаточное дело, чтоб запорожцы поступали так дерзко, не будучи обнадежены либо от хана, либо от поляков».

Нерешительность гетмана в отношении запорожских казаков вызвала большое неудовольствие со стороны Головина, и Мазепа тотчас поспешил оправдаться перед ним. «Бог свидетель, что я сделал так только для того, чтоб не подать на себя большого подозрения, будто я действую из приватной моей к запорожцам какой-нибудь злости, а не для общего добра и верной службы, потому что и первое мое донесение о грабительстве запорожцев, шедщих во Псков на службу, ни во что вменено, а они, возвратясь, своими песьими губами лают: гетман хотел запровадить нас в Сибирь или в Архангельск в вечную неволю, привел на то государя, чтоб нам ни сукон, ни обещанных по пяти рублей на человека за наши работы не дали, хотя те деньги и сукна были уже и во Псков доставлены. Хотя я их собачьих голосов не боюсь, однако терпеть от таких гультяев – вещь тяжелоносна»[489].

Гетман Мазепа далек был от того, чтобы указать на средства, как наказать запорожцев, – в этом случае он остерегался именно того, чтобы через Запорожье на него не поднялась Украина.

А запорожцы по-прежнему нисколько не унимались от враждебных действий против гетмана Мазепы и поселенных им на реке Самаре промышленных людей: в октябре месяце 1701 года они, не получая пошлины от селитренных людей, разорили их заводы и запретили размежевку посамарской земли.

Иначе отнеслись к запорожцам в самой Москве. Не подчиняясь гетману и отказывая в выдаче зачинщиков погрома цареградских купцов, запорожцы тем не менее имели неосторожность отправить свою депутацию за получением царского жалованья в Москву. Но едва прибыли в столицу запорожские посланцы Герасим Крыса и его товарищи, как их немедленно посадили в тюрьму и стали допрашивать, были ли они свидетелями погрома селитренников и цареградских купцов. На такой вопрос запорожские посланцы отвечали, что свидетелями разгрома купцов они не были, но войско сделало то с общего согласия, потому что проезжавшие через запорожские степи купцы пренебрегли порядками, установленными войском низовых казаков, не захотели взять запорожской пограничной паланки проводников, как требовал того обычай войсковой, и тем отказались платить пошлину на Кош. Что до селитренников, то Герасим Крыса и его товарищи ответили, что свидетелями их разорения они не могли быть, а только слыхали о том в пути и находят, что товариство поступило с ними по всем правам, так как оно считало и считает земли по реке Самаре за полную собственность свою и потому не позволит мужикам ею завладеть. За такой смелый ответ некоторые из запорожских депутатов были удалены из Москвы и разосланы по великороссийским городам[490].

После этого февраля 19-го дня царь Петр Алексеевич послал из Москвы в Сечь новую грамоту на имя кошевого атамана Петра Сорочинского с приказанием без всяких отговорок возвратить все сполна товары, пограбленные у проезжих купцов; в противном случае царь грозил подвергнуть «без пощады» смертной казни запорожских посланцев Герасима Крысу и его товарищей и впредь прекратить выдачу жалованья всему войску запорожских казаков[491].

Когда царская грамота доставлена была в Сечь и прочитана на раде, то казаки закричали своему кошевому, чтобы он сам отвечал за все убытки, причиненные грекам, потому что он был и настоящим виновником всего дела, и советником дележа товара по куреням, тогда как сами казаки советовали кошевому спрятать все забранное добро в общую войсковую скарбницу до времени. После такого приговора кошевой Петро Сорочинский сложил с себя атаманский уряд и уступил булаву новому кошевому атаману.

Таким оказался казак Платнеровского куреня Константин Гордиенко, вскоре потом приобревший большую известность как у запорожских, так и у малороссийских казаков. Гордиенко, иначе называемый Гординским или Головком[492], по козацкому прозвищу Кротом[493], был самым выдающимся из всех кошевых атаманов конца XVII века и первой четверти XVIII. Родом он был из теперешней Полтавской губернии, в молодости учился в Киевской духовной академии, из «городов» как-то попал в Запорожье, там записался в Платнеровский курень и потом выбран был кошевым атаманом низовых казаков. По своим качествам это был человек храбрый, решительный, смелый: по своим убеждениям это был горячий патриот и фанатический ненавистник Москвы. Как кошевой Сирко, Гордиенко хотел видеть свое Запорожье независимым в политическом отношении от Москвы и в этом духе действовал. Не обладая, однако, ни дальновидностью, ни изворотливостью, ни военным гением Сирка, Гордиенко в меньшей степени мог рассчитывать на успех своего дела, чем Сирко. Если Сирко, умевший до некоторой степени ужиться независимым между Турцией и Крымом, с одной стороны, Россией и Польшей – с другой, если этот бессмертный кошевой, пользовавшийся всесветной славой непобедимого героя, сошел в могилу, не сделавши независимым своего Запорожья, то Гордиенко мог только ввести в заблуждение низовое товариство и вызвать гнев со стороны русского царя.

Между тем царь Петр Алексеевич, испробовав грозные меры в отношении запорожцев, прибегнул к мерам противоположным. Так, когда была одержана первая победа русских над шведами при деревне Эрестфере и когда вслед за тем гетман Мазепа явился в Москву с тем, чтобы принести поздравление со счастливой викторией, то он получил там большие дары для себя лично и вывез подарок для запорожского войска – 1000 червонцев, несколько штук сукон, несколько соболей и дорогих материй[494].

Но на запорожцев, по-видимому, даже и эти дары мало подействовали. В начале 1702 года вернулись из ливонского похода в малороссийские города гетманские полки и объявили там во всеуслышание, как зло и презрительно обращались с ними великороссийские войска, как они отнимали у них взятую на войне добычу, били, топили в воде. Это обращение так подействовало на малороссиян, что некоторые из малороссийского поспольства даже стали переходить на сторону шведских войск[495].

Таково же точно было обращение москалей и в отношении запорожских казаков. Тогда большая часть запорожцев вернулась в Сечь; некоторые же остались в Польше. В то время в Польше образовались две политические партии, из коих одна стояла за Августа II, выбранного главным образом под влиянием русского царя; другая держалась Станислава Лещинского, поставленного в Польше Карлом XII, шведским королем. Во главе последней партии стояли знатные паны Сапеги. Запорожцы пристали к сапежинцам.

Января 9-го дня 1702 года царь послал увещательную грамоту к малороссийским и запорожским старшинам и в этой грамоте писал, что запорожцы «со своими полководцами» верно и радетельно служили государю под Печерами и под Ригой в борьбе со шведскими войсками и получили царский указ с дозволением вернуться на родину. Возвращаясь домой, они, однако, «презрев ту свою службу и радение и государскую к себе милость, от региментарев своих отлучились и в домы свои не пошли, а пристали к другой стороне, неведомо для чего». Государь увещевал всех атаманов, казаков и все поспольство, чтобы они, припомня Бога и крестное свое целование, возвратились по-прежнему в свои дома, за что, а равно и за службу, и военные труды их дано будет щедрое жалованье; в противном случае те, которые домой не возвратятся, будут лишены царской милости, получат смертную казнь и навлекут на себя проклятие от потомства[496].

Несмотря на такую грамоту, запорожцы все-таки остались в числе нескольких отрядов в Польше при сапежинцах и принимали участие в деле под литовским городом Быховом при осаде и взятии его мозырским старостой Михаилом Халецким. В то время к Быхову двинулись поляки, сторонники Августа II в числе 6000 человек, и посланные от гетмана Мазепы 12 000 малороссийских казаков под начальством стародубовского полковника Михаила Миклашевского. Осажденных сапежинцев было 4000 человек разного сброда 1500 и 150 запорожских казаков. Октября 12-го дня 1702 года осажденные сдались на волю победителей, и в числе их находились запорожские казаки, которые были приведены в город Батурин. Гетман Мазепа хотел всех приведенных запорожцев казнить смертью, и только бывшие под Быховом малороссийские полковники упросили его не делать того, потому что они дали всем сдавшимся клятву сохранить им жизнь[497].

Но были тут и такие казаки, которые не хотели принимать никакого участия в военных действиях и занимались грабежом и разорением соседних деревень. Они не слушались старосты Михаила Халецкого, напрасно раздававшего им деньги для удержания в повиновении, и своего предводителя войскового товарища Тимофея Радила, старавшегося водворить между ними порядок и спокойствие. Разгневанный царь приказал гетману Мазепе судить их за преступления по войсковым правам, и тогда главные руководители были казнены, а остальные, числом 1000 человек[498], немедленно смирились и в начале следующего 1703 года отправлены были гетманом в город Смоленск с тем, «чтоб они никогда не возвращались в малороссийские города для смущения добрых людей»[499].

Все эти строгости еще больше разжигали страсти запорожцев и вызывали у них враждебные чувства прежде всего против гетмана, а надежда на поддержку со стороны Крыма заставляла не повиноваться ни царским указам, ни гетманским универсалам.

Но в это время из Крыма в Сечь пришли недобрые вести: крымский хан, к которому запорожцы обращались за помощью, отказал им в этом, потому что он был в миру с московским царем. Сам хан в этом случае подчинялся турецкому султану. К султану же незадолго перед тем отправлен был царем великий посол князь Дмитрий Михайлович Голицын для ратификации трактата, заключенного между Турцией и Россией. Удостоенный аудиенции у падишаха, он успел мирно настроить султана в отношении России. Тогда запорожцы, «придя в чувство», отправили челобитную царю, в которой писали, что турецкие купцы сами были виноваты в своей беде: они не захотели платить войску пошлины и поехали не через Сечь, а степью; запорожцы же хотели преградить им неправильный путь, но встретили вооруженное сопротивление со стороны купцов; призвали к себе на помощь своих товарищей рыболовных промышленников, находившихся возле Буга-реки, и «большим собранием» заворотили купцов в Сечь. В Сечи товариство поделило по куреням только красные кумачи, а камни, жемчуг и деньги возвратило купцам, в заключение челобитной запорожцы просили царя помиловать их, переменить гнев на милость и возвратить низовых посланцев в Сечь[500].

Марта 3-го дня отправлено было из Москвы в Батурин на имя гетмана Мазепы подьячим Павловым царское жалованье, состоявшее из денег, бархата, сукон и соболей, для запорожских казаков[501].

Гетман удержал у себя часть этого жалованья для передачи потерпевшим от запорожцев купцам. Предложено было силистрийскому паше получить несколько штук сукон, бархата, атласа и соболей, всего на сумму около 10 000 левов; но паша нашел это слишком недостаточным вознаграждением, и тогда Мазепа прибавил к 10 000 еще 400 рублей из запорожских денег, собранных в Переволочне за перевоз: когда же паша нашел и эту сумму небольшой, то гетман еще собственных 640 рублей приложил к ней и только тогда успокоил пашу[502].

Апреля 17-го дня Иван Мазепа доносил царю Петру Алексеевичу о том, что легкомысленные и своевольные запорожцы, собравшись большими «купами» в Кодаке около Самарских городков и в городах малороссийских гетманского регимента, чинят похвальбы, обещаются вместо 80 человек, посланных из Сечи и задержанных в Москве, взять 800 человек, нисколько не заботятся о том, что к ним не пропускают хлебных запасов и надеются получить их иным способом: «Оные запорожцы недобрым духом дышат и с недобрым намерением так великими купами собираются. Стоя на разных местах, они многих малороссийских городов жителей, возвращающихся снизу в свои домы и отбываючих от мирового поветрия, обходячих Каменный Затон степою (степью), спостигши, бьют и грабят и к конечной нищете приводят; также в пасеках и в реках полевых, кого ни есть, найдут, то такое же исполняют разбойство и грабеж, ради которых жителям малороссийских украинных городов ни до пасек своих и на иные места за промыслами господарскими отнюдь проехати невозможно». По всему этому гетман Мазепа просил государя дать ему «милостивый наставительный указ», как ему поступить со своевольными запорожцами, то есть разорять ли их, когда они приблизятся к малороссийским городам, или же другие какие-либо меры против них взять, а на всякий случай, пока придет царский указ, гетман велел собраться конным и пехотным сердюцким полкам и идти на реку Орель[503].

Что происходило в это время в Сечи и каково было подлинное настроение запорожского войска, об этом пространно донесли Мазепе его приспешники, «нижайший подножок» товарищ Роговского куреня Василь Зеленый и «наставник» последнего «в добром деле» отец Антонин Мокиевский. Василий Зеленый состоял сперва писарем запорожского войска, но потом, вследствие разразившегося морового поветрия, ушел в дикие поля на Ингулец и там скрывался всю осень и все лето. Узнав, что моровая «пляга» наконец со дня пророка Ильи «прочь уступила», Зеленый вернулся в Сечь и там увиделся с давним своим наставником отцом Антонином Мокиевским и после совета с ним написал лист гетману Мазепе о происшествиях последних дней в Запорожской Сечи. Первее всего, писал Зеленый, запорожцы сносятся с крымским панством и заводят с ним такое же «братерство», какое было во время небожчика (покойного) Хмельницкого. Другое – запорожцы всецело и «вседушевно» хотят Москву воевати. Для того чтобы войти в непосредственные отношения с Крымом, запорожцы отправили до Перекопа своих посланцев. Из Перекопа посланцы отправлены были с татарскими провожатыми до Бахчисарая, но в Бахчисарай не попали, а пришли в Карачев[504] – город, где находился в то время хан со своим войском. Хан и татары, принявши лист от запорожских посланцев, прочитали его и призвали к себе одного старого татарина и старого же очень опытного запорожского посланца Супруна Стеблиевского (то есть приписанного к куреню Стеблиевскому), «добре» знавших войну и постановления Хмельницкого. Эти старцы долго говорили публично в присутствии хана о давних войнах и потом были отпущены по «господах» (то есть по домам). Отпустив старцев, хан и его приближенные приступили сами к совещанию. Во время этого совещания хан решительно отказался от предлагаемой войны; зато все «панове» высказались за участие в войне. Споря об этом в течение нескольких дней, приближенные хана дошли до того, что хотели «сложить» его с ханства и только после того хан дал свое согласие. Тогда ханские «панове» послали донесение о своем намерении турецкому султану и просили у него позволение о выходе им на войну. После отправки депутатов к султану, татары вновь вернулись к предложению запорожцев и решили в предстоящую зиму идти войной до самой Москвы, для чего предложили запорожским посланцам вопрос, спрашивали запорожских посланцев, будет ли ревностно помогать Крыму низовое войско. Посланцы отвечали, что войско будет во всем согласно с татарами, потому что оно недовольно на москаля, который строит город в Каменном Затоне. А будет ли татарам помогать заднепровский гетман воевать Москву? – спросили татары. Посланцы на такой запрос ответили, что они того не знают. Но на что же они надеются? Надеются «на охотника». А полк Полтавский пойдет ли против немцев? Полк Полтавский не пойдет против немцев, – он будет дома. «Добре, – рекли татаре, – коли не пойдет, то все ваше товариство цело будет; только чтобы вы додержали слово и не довели нас до стыда, как с Петриком и с иными, Суховеем и Ханенком. Впрочем, хоть вы все пойдете, хоть не пойдете, только бы ваши знаки войсковые сечевые были с нами, а мы и сами пойдем, хоть и до самой столицы (то есть Москвы); только мы от вас того желаем, чтобы от сего времени больше с Москвой ни листами не засылались, не жили с ними зичливе, но с нами оставались в приязни и доносили нам от себя всякие ведомости, а какая к нам из Царяграда от монарха турского будет ведомость, то вскоре и вам и нам известно будет, и вы во всем будьте покойны».

Возвращая запорожских посланцев из Крыма, хан и его панове отправили с ними одного незначного, но только старого человека, татарина сам-треть. Так как в то время настоящий войсковой писарь, заразившийся перед тем поветрием, еще не выздоровел от болезни, то вместо него кошевой атаман обратился с просьбой к Зеленому дать присланному татарину ответный лист до хана и всего крымского панства. Зеленый воспользовался таким приглашением, разузнал о результатах посольства запорожцев в Крым и в то же время исполнил просьбу кошевого. Первее всего запорожцы благодарили хана за присланные им листы и за его внимание ко всему войску. Затем просили его как можно скорей уведомить войско в случае получения какого-либо известия от турецкого султана. Далее «всесердечно, як старший товарищ, так и меньший», просили хана к себе на соединение с ордами с тем, чтобы побить Москву в Каменном Затоне, и оттуда идти далее; обещали с москалями не сноситься и всячески вредить им. Запорожцы не похваляли порады татар за то только, что они откладывают войну на зиму, когда реки станут; лучше было бы тому неприятелю, москалю, теперь же запретить строить вблизи Крыма города и поселяться в них, потому что коли Москва усилится там всякими войсковыми приборами, людьми умножится, то трудно будет выкоренить ее оттуда; теперь же было бы удобно с ней сделать что угодно.

Написанный лист кошевой атаман взял к себе и сам наедине вычитал его, желая доподлинно убедиться, все ли пункты в нем прописаны, о которых он приказывал. После этого кошевой, не собирая войсковой рады, а только «атаманскую пораду», тихо отпустил из Сечи ханского посла, боясь, чтобы кто-нибудь из москалей Каменного Затона не услыхал о том, что запорожцы послали свой лист к хану. После отъезда ханского посла из Сечи между запорожцами стали носиться «разные голоса». Одни говорили: «Если орда теперь же не захочет соединиться с нами и пойти Москвы воевати, а на нас будет (чрез то) опал (то есть гнев) монарший, то мы отпишемся к Москве до великого государя, что мы того, войско, ничего не чинили и не знали, да все то пан гетман нам велел чинити так с ордою, яко и с Москвою; то его самого возьмут на Москву в неволю, а мы как раньше, так и теперь будем находиться в ласке и милости монаршей». Другие же так рассуждали: «Коли не будет после сего на нас ласки царской, то мы хочь вечно поддамося турецкому монарсе, а Москве не дамося в неволю, бо они (москали), вже знаем, як людей мучат». Изображая все это гетману Мазепе, Василь Зеленый от себя осмеливался подать ему совет ради сердечной к его вельможности зичливости потешить чем-либо на этот раз запорожское низовое войско – или отвратить гнев монарший и вызволить из Москвы сечевое товариство, или же прислать на Кош борошна и написать ласково до войска, но в таком духе, чтобы оно кошевого отставило от его уряда; тем более что войско имеет быть на него недовольным: во-первых, он всем позбавлял добычи; во-вторых, произвел большую турбацию.

Письмо Василия Зеленого Мазепе, подкрепленное письмом Антонина Мокиевского, писано наполовину по-русски, наполовину по-латыни; в нем Зеленый выставляет себя горячим патриотом всей России, искренне преданным русскому монарху и малороссийскому гетману, но в то же время просит сжечь все посылаемые пункты, чтобы о том как-нибудь не дошло известие в Сечь и чтобы чрез то не погибли оба автора письма и самая святая обитель. «Тут все того пилно стерегут и доведуются о таких делах. Антона, товмача вашего, завернувши, держат в вязеню крепком, поки от вас о нем до войска письма не будет. А все то наигорше кошовый чинит своим упором и поводом»[505].

Узнав о сношениях запорожцев с крымским ханом, гетман Мазепа отправил в Крым собственного гонца и через того гонца просил хана не нарушать мира с Москвой. Хан принял гетманского гонца с честью и обещал не разрывать мира с Москвой, о чем гетман поспешил сообщить графу Головину письмом в Москву и тут же занес жалобу на бегство в Запорожье многих людей из малороссийских городов[506].

Между тем ненависть запорожцев к москалям все более и более возрастала и перешла в открытую вражду. Так, осенью этого же года какая-то гулящая степная ватага напала на капитана Суховольского, везшего с солдатами для стрелецкого полка в Каменный Затон царскую казну, капитана и двух солдат убила, бывшего при них священника исколола и в терновник бросила, а царскую казну себе забрала. Другая подобная же ватага воровским способом «в великороссийских полках у Каменного Затона и у Новобогородицкого городка лошадей похватала и с собой угнала[507]. В это же время из Сечи отделилось 600 человек искателей приключений, которые ударились на вершину речки Волчьих Вод и сделали там нападение на промышленных людей, ездивших на свои пасеки и на рыбные ловли[508].

Главной причиной такого озлобления запорожских казаков против Москвы было построение нового русского городка в Каменном Затоне. Сентября 23-го дня послана была на имя кошевого атамана Гордиенка царская грамота с приказанием не препятствовать русским людям ломки камня и обжигания извести на построение Каменнозатонского городка[509]. Грамота эта отправлена была сперва к гетману Мазепе и от него через казака Антона Гречаника доставлена в Сечь. В Сечи грамоту приняли, а гетманского посланца приковали железами к пушке и посадили под строгий караул, и хотя тот посланец впал в какую-то болезнь, но его днем отпускали со сторожами, а на ночь, крепко сковав, вновь к пушке сажали и никого к нему не допускали[510].

В это время, а именно октября 11-го дня, как сообщал гетману переволочанский дозорца Безкровный, в Запорожскую Сечь приехали от крымского калга-султана три старых татарина к кошевому атаману с просьбой позволить татарам воспользоваться запорожскими судами для переправы с левого берега Днепра на правый у Тавани, чтобы идти в турецкий город Белоград «для некоторого их сейма». В Сечи собрана была по этому поводу войсковая рада и на ней прочтен лист калга-султана. В той раде был казак Брюховецкого куреня Тимош, который, выслушав о чем шла речь, сказал кошевому и всему войску такое слово: «Пане атамане кошевой и все войско запорожское! Не доведется нам на своих отцев, братьев и сестер руки свои подымати и на них идти войною». Казаки, выслушав ту речь Тимоша, в тот день ему простили, найдя, будто бы он был подвыпивши, но на другой день, выйдя и собравшись на новую раду, велели тому Тимошу «отбить» руки и ноги и в тот же час ему то все учинили, а потом на дровнях выволокли вон[511]. На новой раде казаки приговорили спустить к потребе татар в назначенное место суда и для помощи при перевозе через реку послать им несколько десятков человек сечевых казаков, а для извещения самого калга-султана отправить двух человек, старого казака Трипутня да казака Роговского куреня, Василия Белоцерковского, однако, желая показать себя чистыми в этом отношении перед гетманом Мазепой, запорожцы послали известие о действиях своих гетманскому дозорце Бескровному и вслед за ним самому гетману. Последнему они писали, что крымский султан, идя из Крыма, прислал в Кош своего посланца Алмат-агу с просьбой, «дабы запорожцы не заборонили ему взять их войсковые, находящийся на пристани в Тавани суда, переправиться ему через Днепр со своим двором». Запорожцы, по той просьбе, выбрали двух знатных товарищей, дали им свой лист и послали их к султану на перевоз с той целью, чтобы взять «подлинное уведомление о замыслах татар», а также и с тем, чтобы «они не чинили никакой неправды запорожскому товариству в поле и в речках на обыкновенных добычах» казаков. Тех татар с султаном шло до 2000 человек; а у Очакова переправилась через Днепр «великая сила» татар, но куда они идут и какое намерение имеют, запорожцы о том не знают ничего; когда же посланцы запорожские привезут какую-нибудь «отповедь» на войсковой лист, тогда запорожцы и гетману о том дадут знать. А теперь, пользуясь случаем, просят гетмана оказать свое «господское призрение» на тех товарищей сечевых, которые уже больше года находятся в Москве и до сих пор не возвращаются на Кош: «В нашем проступстве[512] мы пребываем причиною все, а не они одни и, виняся перед вашею вельможностью, просим заступиться за нас перед царским пресветлым величеством на Москве и прощение им испросить»[513].

Но просьба запорожцев оставлена была без всякого внимания. Взамен того послана была в Сечь царская грамота с предписанием о том, чтобы казаки не препятствовали великороссийским людям брать в разных местах материалов, годных для построения крепости в Каменном Затоне.

Тогда запорожцы, собравшись на войсковую раду, написали лист уже самому царю и отправили его гетману Мазепе для пересылки в Москву. Содержание того листа было таково.

«В нынешнем 1702 году, октября в 20 день, донесена к Нам, войску запорожскому низовому, препочтенная вашего царского величества грамота от подданного обеих сторон Днепра, гетмана и ставного чина святого апостола Андрея кавалера Ивана Степановича Мазепы, через особого его посланца. Отдавая честь высокоименитой грамоте и надеясь (слышать) монаршее милостивое слово, мы велели читать вслух ее для уразумения всякому. Но мы не нашли в ней ни одного слова на наши просительные к вам, великий государь, письма, с которыми неоднократно обращались к вашему царскому престолу об отпуске нашего, посланного всем войском, товариства и о премилостивом от царственной руки годового жалованья. Напротив того, из написанной боярской вашей грамоты мы поняли, претерпевая уже второй год без перемены бедствия, мы не знаем, живы ли или нет наши товарищи, поехавшие за монаршеской казной: в присланной к нам грамоте ничего ваше царское величество не упоминаете о наших товарищах, а только изволите приказывать нам, войску запорожскому низовому, о строении города Каменного Затона, дабы мы людям, посланным от генерала князя Ивана Михайловича Кольцова-Мосальскаго, не возбраняли брать на будущий 1703 год камня, извести, где они найдут ее годною на сжение и на стенное строение. На это все единогласно вашему царскому величеству объявляем, что совершенно не хочем оного города близ нас на Днепр иметь и камня брать на строение его не дозволим: еще города того и не построили, а мы уже терпим большия неправды и убытки в вольностях козацких наших, чего наперед сего ни от кого не видали по данным нам древними монархами грамотам. Теперь же мы узнали об особенно сильном стеснении, которое терпит наше товариство, занимающееся добычей в поле и выше Днепра на обыкновенных местах: оно не только не может выплыть к назначенному у запорожской Сечи месту, но даже, вследствие разорения московскаго, которое делается из Каменного Затона, несет знатное убийство. Сам генерал, идя прошлым летом около этого времени, в Каменный Затон с большой силой для строения городов, отнял у нас перевоз в Кодаке и поставил там сторожу, где и теперь стоит 50 человек ратных государских людей. В самарских же лесах и в строении мельниц немалое чинится разорение от полтавских полчан и от самарских жителей. Таким образом, видя, как наша козацкая вольность обращается в неволю, мы все единогласно не позволяем и возбраняем строить города в Каменном Затоне. Всегда открыто становясь перед очи басурман, мы были во всем послушны вашему царскому величеству, во всякое время находились на своем посту, всегда доставляли вам всякие вести, и теперь все это согласны делать, но приказания о построении города не будем слушать и против князя Мосальского или другого кого, кто в предбудущий 1703 год явится в Каменный Затон, изготовимся и станем к военному бою со всем нашим всепоспольным товариством. Изложив все наши обиды вашему царскому величеству, мы отдаем себя во власть великодержавной руки вашей. Вашего царского величества войска запорожского низового атаман кошевой Костянтин Гордеенко со всем поспольством из Сечи запорожской 23 октября 1703 года»[514].

Такую смелость относительно русского царя поддерживали в запорожцах крымские татары, которые имели постоянное сношение с Кошем и через своих посланцев обещали казакам деятельную помощь против Москвы, если только она не прекратит постройки своих городов на Днепре. Кроме татар поддержка запорожцам шла и от турок, так как силистрийский паша также недоволен был возведением русских крепостей на Днепре и усматривал в том нарушение мира со стороны России по отношению к Турции, о чем и заявил гетману Мазепе в своем к нему письме[515]. Оттоманская Порта вновь готова была разорвать с Россией мир, и по этому поводу русский резидент Петр Толстой, находившийся в Андрианополе, писал в Москву Федору Головину: «Татары с великим шумом просили Порту о разрушении мирных договоров и о дозволении всчать войну с Россией. О том были у меня с турецкими министрами многие разговоры»[516].

Для самого гетмана волнение запорожцев было опасно не само по себе, а по тем смутам, которые оно могло произвести в малороссийских городах: все недовольные гетманскими порядками в городах смело возвышали в то время свои голоса и уходили из городов в Сечь[517]. Этого-то именно и опасался гетман. Поэтому он отнесся в Москву с письмом и просил взять решительные меры для искоренения своевольства запорожских казаков.

Из Москвы для исследования дела на месте послан был в город Батурин скорый гонец Курбатов. Прибыв в Батурин и сделав там допрос, Курбатов узнал, что все жалобы гетмана на запорожских казаков действительно имеют свое основание, почему и обратился с вопросом к самому же гетману, как быть в отношении казаков. Гетман на такой вопрос отвечал, что прежде всего надо иметь в своем распоряжении два или три полка доброй пехоты на тот конец, когда запорожцы и крымские татары соединятся в одно; затем следует прислать в Батурин или в Севск задержанных в Москве запорожских посланцев и следуемую войску денежную казну; последняя должна быть отослана в Сечь только тогда, когда низовое войско покажет несомненные признаки покорности царю. Более решительные меры, как, например, изгнание запорожцев из пределов России или безусловное подчинение их русскому царю, по мнению гетмана, невозможны были вследствие следующих трех причин: во-первых, вследствие того, что если в Сечи сядет тысяч пять человек, то против них надо идти генеральной войной, чего ныне сделать нельзя, а белгородским отрядом их не прогнать; во-вторых, если приступить к ним с войсками, то им будет помощь от хана и крымских татар; в-третьих, если они, испугавшись большого войска, оставят Сечь, то пойдут во владения хана, поселятся в Кардашине внизу Днепра, к морю, или в Прогноях и пущее разорение будут чинить; да и иные к ним будут прибегать. А что турки хотят открыть с русскими войну, то это ясно из всего, потому что без их позволения хан не заключил бы союза с войском запорожских казаков.

Все эти доводы Курбатов принял в резон и с тем отъехал из Батурина в Москву.

Тогда в Москве решили отправить чрезвычайного посла в Сечь с царским жалованьем, с подарками и с государевой грамотой и через того посла привести запорожских казаков к присяге на верность русскому царю. Прежде всего отправлен был стольник Федор Протасьев, а за ним марта 21-го дня выехал подьячий Андрей Павлов. Последнему велено было ехать сперва в Батурин и в Борзну, взять там у гетмана и у какого-то торгового москвитина 300 половинок шиптуховых сукон и с ними ехать в Сечь.

Выехав из Москвы, подьячий Андрей Павлов апреля 9-го числа нашел гетмана в селе Ярославце в трех милях от Глухова и там передал ему «наказную память» свою. Гетман, приняв царскую грамоту, писанную лично к нему, и выслушав наказную речь подьячего, объявил, что в царской грамоте велено его, подьячего, вместе с кем-нибудь из гетманских людей отправить в Запорожскую Сечь; но это только в том случае, если царскому послу не будет никакого дурного умысла от запорожских казаков. Объявляя о том послу, гетман заметил сам от себя, что он не есть сердцеведец всему: сегодня запорожцы спокойны, а завтра замыслят что-нибудь злое. Однако, повинуясь воле государя, назначил к подьячему своего батуринского сотника Ивана Скоропадского и обещал дать роспись для раздачи государева жалованья по куреням. В тот же день и в том же селе у гетмана Мазепы был обед; на том обеде был подьячий и были запорожцы, отпущенные из Москвы, – полковники Герасим Крыса и Лукьян Ирклеевский[518] сидели в светлице с гетманом, а рядовые казаки на дворе в намете. После обеда гетман выходил к тем казакам, что сидели в намете, и делал им выговор с великим гневом за их непристойные поступки. Тогда рядовые казаки и полковники просили прощения у гетмана за разбой над греческими купцами, а относительно прочих поступков заявили, что они в них неповинны: если какие другие проступки и были за запорожскими казаками, то они, посланцы, того не знают, потому что все время сидели в Москве за караулом и теперь, по милости царского величества, отпущены на свободу, за что обещают как великому государю, так и гетману верно служить и непоколебимо радеть. Тогда гетман, снисходя к такому обещанию, объявил, что так как запорожские посланцы пожалованы от его царского величества жалованьем и свободой, то за то они, по приезде в свой Кош, должны быть во всем верны великому государю и послушны ему, гетману. Запорожцы снова подтвердили свой обет верности и тогда гетман ушел в светлицу, а глуховскому сотнику Алексею Туранскому приказал поить и кормить запорожцев в полную их волю. Апреля 12-го дня запорожцы отпущены были гетманом из Ярославца и отправилась в дальнейший путь до Сечи. Сам подьячий, получив в Борзне сукна у москвитина, а у гетмана взяв в Батурине роспись жалованья и 8 пар соболей для раздачи их «желательным лицам», отправился из Батурина вместе с сотником Дмитрием Нестеренком, назначенным к подьячему от гетмана, на Конотоп и на Ромен. В Ромне к подьячему явился от гетмана батуринский сотник Яким Кныш и объявил, что гетман приказал ему вместе с подьячим ехать в Запорожье при жалованье и отобрать у него 8 пар соболей. Приняв гетманского гонца, подьячий в выдаче ему соболей отказал, объявив, что отдаст их ему только при стольнике Протасьеве в Переволочне. Из Ромна подьячий Павлов проехал на Полтаву, а из Полтавы в Переволочну. В Переволочне он съехался со стольником Протасьевым и при нем возвратил соболи гетманскому посланцу Кнышу. Мая 1-го дня из Переволочны подьячий вместе со стольником Протасьевым, генеральным есаулом Иваном Скоропадским и сотником Якимом Кнышом отправился до Запорожской Сечи. Не доезжая самой Сечи, мая 4-го числа стольник Протасьев отправил подьячего Хохлова, а генеральный есаул Скоропадский – сотника Кныша к кошевому атаману Гордиенку с известием о приезде его, царского стольника, с жалованьем и с грамотой от великого государя. Кошевой атаман того ж числа выслал навстречу стольнику Протасьеву и к генеральному есаулу Скоропадскому запорожского войскового есаула Ивана Гадяцкого. Иван Гадяцкий, встретив посланцев, спросил их от имени кошевого о здоровье и потом объявил им, чтобы они того же числа в Сечь не въезжали, а ночевали бы вблизи Сечи. Мая 5-го числа войсковой есаул велел посланцам ехать вместе с ним в Сечь. И когда стольник Протасьев да генеральный есаул Скоропадский приблизились к Сечи, то кошевой с войском встретил их у Сирковой могилы и потом стольника и генерального есаула спрашивал о здоровье. После этого кошевой попросил стольника подать ему царскую грамоту, и когда стольник подал кошевому грамоту, то кошевой, взяв ее в руки, поцеловал приложенную к ней печать великого государя и потом вновь возвратил ее стольнику. Стольник вручил ту грамоту подьячему Хохлову и велел нести ее, «взяв» перед собой. А когда кошевой целовал царскую грамоту в печать, то в это время все войско стреляло из мелкого ружья. Потом, когда стольник, генеральный есаул и подьячие стали входить «в замок», то казаки стреляли из пушек. По приходе в замок все собрались в церковь и слушали молебное пение и Божественную литургию. В тот же день кошевой учинил войсковую раду, на той раде велел быть и стольнику Протасьеву. Стольник, придя на раду, спрашивал по «наказу» здоровье сперва кошевого атамана, а потом всего поспольства от имени великого государя. И кошевой и все поспольство благодарили великого государя за такую милость. После этого стольник вручил кошевому царскую грамоту и ту грамоту прочитали всем казакам в раде. По прочтении первой грамоты кошевой спросил у стольника грамоту о присылке войску царского жалованья. Стольник Протасьев велел подьячему Павлову подать кошевому атаману просимую грамоту. Ту грамоту также прочли всему войску на раде. После этого стольник говорил войску речь, написанную «по наказу на здирке». Тут многие из войска заявили, чтоб ту речь, написанную на «здирке», прочел войсковой писарь всем вслух, и стольник тот «здирок» отдал кошевому, а кошевой передал его писарю и писарь прочел его всем вслух. Потом кошевой и все войско приказали прочесть роспись своим войсковым обидам, которые нанесли им князь Кольцов-Мосальский и воеводы самарский и каменнозатонский. По прочтении грамот великого государя, войсковых жалоб и по выслушании от стольника наказной речи, кошевой, старшина и все войско говорили, что они великому государю служили и впредь служить будут верно; измены никакой не чинили, крымскому хану не присягали и в Крым только для проведывания вестей посылали; крестное же целование учинят по принятии царского жалованья, которое должно быть роздано в той же раде. И то жалованье, по указу и по росписи, стольник роздал кошевому, старшине и всему войску в той же раде. Атаману кошевому 2 сорока соболей да 4 пары добрых соболей, 4 портища сукна тонкого по пяти аршин портище, 2 портища атласу по 10 аршин, 2 камки луданные по восьми аршин и четыре вершка бархатных на шапки. Судье – «кошевому» (то есть войсковому), писарю, есаулу по сороку соболей да по две пары добрых соболей, по два портища сукна тонкого, по пяти аршин портище, по два портища атласу по 10 аршин портище, по два вершка бархатных на шапки. Атаманам куренным, 38 человекам, по две пары соболей. На все войско низовое 1000 червонных золотых, 300 половинок шиптухового сукна, 50 пудов пороху и 50 пудов свинцу. По принятии того жалованья кошевой атаман, старшина и куренные атаманы били челом великому государю за его милость, оказанную войску. Тогда стольник сказал кошевому, старшине и всему войску слово, увещая их, чтобы они, видя к себе прещедрую монаршескую милость, служили великому государю верно и целование на том крестное перед св. евангелием учинили. На то слово кошевой, старшина и куренные атаманы объявили, что они великому государю служить и всякого ему добра хотеть рады, но крестного целования в тот же день учинить не могут, потому что у них будет рада о том в течение всего дня и что в той раде постановят, о том и стольнику объявят. Но в тот день у них рады не было. Мая в 6-й день на праздник Вознесения стольник был в Божественной литургии и тут говорил кошевому атаману: 5-го числа у казаков рады не было и следовало бы им теперь 6-го дня мая учинить ее перед св. Евангелием, потому что день этот – торжественный, праздник Вознесения Господня. На то замечание кошевой стольнику ответил, что 5-го числа у них рады в Сечи не было, а без рады войско присягать не будет, но рада соберется непременно 6-го числа. Того же числа, часу в десятом дня, кошевой атаман прислал своего есаула Гадяцкого к стольнику Протасьеву, генеральному есаулу Скоропадскому и к подьячим и просил всех идти к нему в курень, где были собраны и все куренные атаманы «для разговору о делех».

Когда стольник, генеральный есаул и подьячие пришли в курень кошевого, то кошевой, старшина и все куренные атаманы объявили, что войско присягать великому государю не желает, потому что вольности его войсковые «утруднены» на Днепре и на Самаре строением городов Самарою (то есть Новобогородицкой крепостью) и Каменным Затоном. После этого приказали войсковому писарю читать грамоту государей Иоанна Алексеевича и Петра Алексеевича, в которой изображено о наступлении царских ратей на юрты крымского хана, о строении Новобогородицкого города у реки Самары и о царском приказании запорожскому войску также чинить над тем же неприятелем воинские промыслы. Потом, по прочтении царской грамоты, кошевой атаман, старшина и все куренные атаманы говорили о том, что им объявили, будто тот самарский город построен на время для складки хлебных и воинских запасов, пока кончится война с крымским ханом; ныне у государя с турским султаном перемирие, крымский же хан в подданстве у султана, а вышеписанный город Новобогородицкий стоит по-прежнему, н кроме него строится еще город в Каменном Затоне; от тех же городов на Днепре и на Самаре немалая войску запорожскому в его вольностях трудность; а потому когда те вышеписанные города будут снесены, то запорожцы немедленно свою присягу учинят великому государю. После того запорожцы приказали читать на свои вольности «привелеи» бывших королей польских. На такое заявление кошевого, старшины и куренных атаманов царский стольник ответил: чаял он, что его призвали для учинення присяги великому государю, а не для объявления о строении городов. Те города строятся по воле государя и для целости и охранения всей Малой России от неприятельских приходов; им же, запорожцам, в том никакой трудности нет и не будет; да и годится ли им в том строении монарху своему указывать и быть упорными; пусть бы запорожцы все «нововымышленные противные слова отложили» и великому государю присягу учинили, а милость царского величества никогда от них отъемлема не будет. На это кошевой, старшина и все куренные атаманы объявили, что о той присяге они учинят раду всем войском; и потом стольника, генерального есаула и подьячих из куреня отпустили. Мая 7-го дня кошевой атаман и все войско действительно раду учинили и на ней велели быть стольнику, есаулу и подьячим. Когда же стольник, есаул и подьячие пришли в войсковую раду, то кошевой атаман, старшина и иные знатные казаки, как, например, бывший кошевой атаман Петро Сорочинский, заявили, что непременно нужно привести великому государю требуемую присягу. Но тут некоторые легкомысленные казаки выказали противность тому и присягать не захотели, упираясь на то, что когда город Каменный Затон снесен будет, то и присяга учинена будет. На то стольник и генеральный есаул возразили, для чего же их в таком случае обнадеживали не только на словах, но и в письмах, для чего их уверяли, что когда они придут с государевой казной и с казенщиками в Сечь, то тогда и учинена будет присяга, а ныне вымышляют «новую противность»? Если б они так не писали, то и посланные царского величества к ним бы не ездили. На то кошевой, судья и писарь в той же раде отвечали: писали они, кошевой и старшина, не своим одним советом, но советом и радой всего войска, ныне же отмена на присягу у войска учинилась через строение Каменного Затона, а не писали они стольнику и генеральному есаулу заранее о такой своей отмене потому, что они ожидали видеть у стольника и есаула царский указ о нестроении города в Каменном Затоне, как просило о том войско государя. После этого кошевой и все войско разошлись по куреням и тем окончили всю раду. Мая 8-го дня кошевой атаман и поспольство дали стольнику Протасьеву и подьячему Павлову листы к государю и отпустили их из Коша.

Мая 19-го дня стольник и подьячий приехали в Батурин, а мая 21-го дня из Батурина были отпущены в Москву[519].

По отъезде царских посланцев из Сечи, в Запорожье вновь заговорили страсти против гетманских и московских порядков, и следствием этого было нападение со стороны казаков на проезжавших людей гетманского регимента и царской службы. Так, в это время ватага запорожских казаков, собравшаяся в числе 70 человек возле Буга и Днестра, напала в урочище Сухом Ягорлыке на гетманского посланца Зигуру Стилевича, родом грека, ехавшего по поручению гетмана из Батурина к силистрийскому паше Юсупу, и убила его до смерти[520].

Для того чтобы прекратить разбои запорожских гультяев, гетман Мазепа отправил за Днепр нескольких человек компанейского войска, к которому фастовский полковник Семен Палий присоединил казаков собственного строя. Тогда одни гультяи перешли под предводительством казака Карнауха на левую сюрону Днепра, напали на 40 маж чумаков Лубенского полка, ехавших на Берду за солью, разбили все мажи, людей переранили, волов и худобу людскую себе забрали. Другие гультяи под предводительством атаманов Корсуна, Москаля и Ропухи сделали нападение на ратных людей государевых, шедших до Каменного Затона, и на купеческих полтавских людей, возвращавшихся из Крыма; у первых отняли несколько десятков коней, у других отняли несколько возов, а людей до смерти позабивали[521].

Гетман бессилен был искоренить запорожских своевольников и находил, что вернейшим средством для того, чтобы «нахилить малодушных плутов на верность и послушание великому государю – было бы искоренить силою оружия проклятое гнездо их Сечу»[522].

Так писал мая 20-го дня гетман ближнему боярину Федору Алексеевичу Головину, извещая при этом его и о той опасности, какая грозила Малороссии и России от турецкого султана вследствие его воинственных замыслов: султан, под предлогом разграничения с поляками земли, в действительности же с умыслом склонить на свою сторону запорожцев, пришел лично к реке Днестру, а силистрийскому паше Юсупу отдал приказ строить города на Днепре, и первее всего на острове Козацком[523].

Глава 13

Проект гетмана Мазепы об искоренении шатости между запорожцами. Ненависть Мазепы к кошевому атаману Гордиенку и старание его об отнятии у Гордиенка атаманской булавы. Новый кошевой атаман Герасим Крыса. Меры Герасима Крысы для искоренения разбойнических действий со стороны степных ватажных атаманов. Возмущение запорожцев против самарских селитренников. Меры гетмана Мазепы для усмирения запорожских своевольников. Жалобы запорожцев, бывших в походе под Ладогой, графу Федору Головину. Жалоба запорожцев, бывших на работах при устье Невы, в Запорожскую Сечь. Волнения по этому поводу во всем Запорожье и в Малороссии. Избрание в кошевые Константина Гордиенка. Раздор запорожского войска с гетманом Мазепой по поводу размежевания границы между Турцией и Россией. Ненависть Гордиенка к русским ратным людям. Грамоты царя Петра Алексеевича к запорожцам по поводу войны его со шведами. Появление в Запорожье донского казака Булавина. Замыслы Мазепы против царя

Мера терпения со стороны гетмана Мазепы по отношению к запорожцам, казалось, переполнилась, и он решил употребить против них самые строгие средства. Июня 22-го дня 1703 года прибыл в посольскую походную канцелярию под город Шлотбург[524] от гетмана Мазепы глуховский сотник Алексей Туранский и подал там несколько статей относительно того, как быть, если турки пожелают установить между Турцией и Россией границу, по какие места можно допустить такую границу и как искоренить «шатости» между запорожским войском.

Отвечая на эти запросы, царь Петр Алексеевич писал гетману, что границу нужно установить по общему соглашению и при этом смотреть главным образом за тем, чтобы малороссийскому краю не было утеснения, чтобы Каменный Затон не был стеснен той межой и чтобы при том размежевании не было татар, татарских мурз и беев, так как они, согласясь «вместе с плутами запорожцами, всячески тщатся развратити учиненный между государствами мир».

Для укрепления запорожских казаков в верности русскому престолу гетман предлагал от себя такие меры. Первее всего собрать надежных людей, то есть компанию сердюков, расставить их в известных местах по днепровскому побережью от Киева до самой Самары и приказать, чтобы они крепко стерегли за тем, дабы из городов не приходили в Сечь никакие ватаги с хлебными запасами: через тех ватажников прибавляются в Запорожье и войска и запасы, так как не из трости родятся люди в Запорожье, а от людей же на Украине. Затем для верности запорожцев нужно взять у них крепость Кодак и осадить ее государевыми людьми, и если нельзя будет того сделать лаской, то нужно сделать оружием, потому что источником всего зла на Запорожье служит именно крепость Кодак. Ласку гетман понимает так, что станет посылать по прежнему обыкновению в крепость Кодак хлебный запас из нескольких бочек на нарочных подводах и с теми подводами будет отправлять сердюков «с тайным ружьем». Когда таким образом сердюки войдут в городок, то они сперва могут действовать на кодачан «ласковым приемом»; в случае же сопротивления могут бросить несколько бомб для усмирения их. А усмирить кодачан непременно надо, потому что еще не так давно, когда из Орельского городка вышло 40 человек малороссиян на своевольство и когда сотник орельский начал было заворачивать их назад, то кодачане, выйдя из своего городка, убили под сотником коня, ранили сотника, есаула и чуть не разграбили бывших с сотником казаков[525].

Для той же верности запорожцев русскому престолу гетман Мазепа находил нужным взять у них речку Самару. «О Самаре гетман доносит, что запорожцы, напрасно о том вспоминая, непристойно присвояют ее, потому что на то они не имеют никакого права, к ним послана была лишь указная грамота великого государя во время построения города с увещанием, чтобы они не делали никаких шалостей. Привилейной же государевой грамоты они вовсе не имеют и первая грамота, писанная к ним, сделана по отписке Неплюева, но он, покойный, в воинских случаях был сомнительный человек. А что до того, будто бы они выпросили себе привилейную грамоту у польского короля, то король дал им то, чего сам не имел. Та речка Самара взята гетманом Хмельницким, находилась в гетманском распоряжении и всякая добыча (от нея) – десятая лисица, рыбная ловля, степная добыча – шла на гетманов. Запорожцы же, взявши ее с пасекой при Брюховецком, и то только по урочище Бык, присвояют себе теперь всю степь и владеют ею. Если на ту Самару будет по монаршему соизволению пожалована грамота, то дать грамоту повелительную, но и то не на все владение по той причине, что татары еще мало слушают турок и только после того, когда турки окончательно приведут татар к повиновению, чтобы они не вздумали учинить краю (малороссийскому) какого-нибудь бедствия».

На такое представление гетмана последовала резолюция от государя: «В грамоте на владение речкой Самарой запорожцам отказать».

Относительно выдачи привилегий и жалованных грамот запорожскому войску гетман не должен иметь никаких сомнений: без его совета ни одно позволение, даже самое необходимое, не будет дано казакам. В особенности же теперь какая нужда давать им привилегии за преступления их! Для унятия же шатости между запорожскими казаками государь дозволяет гетману поступать с запорожцами по собственному усмотрению, «не прибегая, однако, к тяжким и знатным над ними насилованиям до прибытия его (государя) к Москве по самому первому пути». Но ввиду военного похода государь дозволяет гетману все пехотные полки, находящиеся в распоряжении у Ромодановского, поставить на зимние становища в ближних от Запорожья местах[526].

Совершение всех злодеяний со стороны запорожских казаков гетман Мазепа приписывал влиянию на них кошевого атамана Гордиенка, которому искренне желал скорой погибели и о котором писал в Сечи одному из своих тайных агентов о том, «дабы его, проклятого пса, не стало». И старания гетмана увенчались успехом если не вполне, то наполовину: Константин Гордиенко хотя и не погиб от пули, но зато лишен был кошевья за то, что знался, по уверению самого же гетмана, с ворами и разбойниками и делил с ними добычу. Место Гордиенка занял Герасим Крыса.

Первые действия кошевого атамана Герасима Крысы сильно порадовали было гетмана Мазепу; собравшись с силами, новый кошевой атаман истребил ватагу Москаля, Ропухи и трех товарищей их и уже готовился водворить в Запорожье спокойствие и порядок, как между казаками вспыхнул настоящий бунт: они разбили несколько новых селитренных заводов на реке Самаре, в том числе и завод самого гетмана, и похвалялись разорить Новобогородицкую крепость и другие московские городки, построенные в Запорожье. Кошевой Крыса никак не мог справиться с бунтовавшей чернью, между которой более всего выказывали беспокойство праздные гультяи, со всех сторон прибывавшие в Сечь.

Гетман Мазепа, узнав о том, отдал приказ Полтавскому и Серденяцкому полкам быть в готовности идти на усмирение своевольников и ждал только приказания на этот счет из Москвы от ближнего боярина Федора Алексеевича Головина, ведавшего в то время Малороссийским приказом[527].

Но в это же время к Головину пришла жалоба и от самих запорожцев из-под города Ладоги. В Ладоге стоял запорожский полковник Матвей Темник с товарищами, принимавший участие в войне русских против шведов. Сентября 11-го дня он послал письмо через полкового есаула и пехотного сотника боярину Головину с жалобой на то, что, состоя уже третий год на государевой службе, он никогда не нес такой нужды, как несет теперь со своими товарищами. Сперва казаки служили под Печерами и Быховом; там они получали по рублю на рядового и несколько больше того на старшину и борошна по одному кулю в месяц на четырех казаков; кроме того, имели сухари, крупу, сукно, свинец и порох. Ничего того в настоящее время кроме одного куля муки на 6 человек да одного четверика круп на 4 человека в месяц они не получают. От этого, питаясь из «своего хребта» и не получая в течение нескольких месяцев ни единой копейки, казаки пораспродавали всю свою движимость, сделались и голы и босы, оттого и просили ближнего государева боярина доставить им средства для их существования. А что до того, что казаки слишком замедлили своим переходом от Новгорода к Ладоге, вопреки приказу самого Головина, требовавшего от них, чтобы они как можно скорее поспешили своим приходом в город Ладогу, то в том виновны были не казаки, а сам губернатор новгородский: он дал им такое ничтожное судно, в котором не только идти, а даже повернуться нельзя было, чтобы «не запропастить» все войска[528].

В таком же затруднительном положении находились и те из запорожского товариства, которые исполняли земляные работы при устье реки Невы. Они сперва действовали на войне против шведов, но потом поставлены были на земляные работы и посылали горькие жалобы в Сечь на то, что им не дают ни круп, ни сухарей, а заставляют жить на одном хлебе, да и того дают половину против положенного[529].

Вернувшись потом в Сечь, эти казаки страшно ополчились против русских властей и стали поднимать всех товарищей на ненавистных им москалей. Из Сечи недовольство на русское правительство скоро перешло и в Малороссию, частью через торговых людей, приходивших в Запорожье и потом возвращавшихся в города; частью через самих же запорожцев, которые по древнему обычаю ежегодно оставляли Сечь, выезжали на Украину и пребывали там у своих родных или знакомых в течение всего Великого поста до праздника Пасхи. Из малороссийских полков наибольшим беспокойством отличался Полтавский полк, пограничный между Запорожьем и Малороссией: казаки этого полка, покидая города, приходили в Сечь и разжигали ненавистью запорожцев против гетманских порядков в Малороссии. Тогда запорожцы вновь стали кричать, что пора идти на Украину, бить там панов и арендарей.

Несмотря на жалобу гетмана на запорожцев, несмотря на сильное недовольство, выказываемое запорожцами на русское правительство, несмотря на брожение массы в Малороссии, в Москве при всем этом находили нужным действовать на запорожцев не угрозами, а милостью и снисхождением. Так, ноября 27-го дня посланы были из Москвы на имя кошевого атамана Герасима Крысы две царские грамоты, из коих в одной извещалось о скорой отправке в Сечь обыкновенного годового войску запорожскому жалованья[530]; а в другой объявлялось о принятии запорожцев в государеву милость, о подтверждении всех козацких вольностей и об отдаче им самарских грунтов, а также о запрещении воеводе Каменного Затона чинить запорожцам обиды.

Вот эта интересная царская грамота.

«Божию милостию от пресветлейшего и державнейшего великого государя царя нашего царского величества подданному низового войска запорожского кошевому атаману Герасиму Крысе и всему при тебе будучему посполству наше царского величества милостивое слово. Известно нам, великому государю, нашему царскому величеству, по доношению подданного нашего войска запорожского обеих сторон Днепра гетмана и ковалера Ивана Степановича Мазепы, что вы, кошевой атаман и все посполство, пребываете по древним своим обыкновениям нам, великому государю, в верности, и чтоб мы, великий государь, наше царское величество, пожаловали вас, дабы вольности ваши и грунта, обретающиеся ничем были не нарушены и дабы подтвердить то нашею царского величества грамотою. Да вы ж, кошевой атаман и все будучее при тебе посполство, били челом нам, великому государю, нашему царскому величеству, дабы вам от воеводы, в Каменном Затоне обретающемся, и от ратных наших людей, тамо будучих, обид и разорения и убивства не иметь и чтоб грунты ваши, прежде от нас великих государей вам пожалованные, охранены были при прежних волностях. И мы, великий государь, наше царское величество, по прошению его подданного нашего гетмана и ковалера, призирая на ваши службы и милосердствуя о вас, войске запорожском, пожаловали вас, все войско низовое запорожское, повелели все те ваши волности хранити цело и ненарушимо и владеть вам, как изстари от предков наших, великих государей, пожаловано войско запорожское о самарских грунтах, и учинить то определение нашим великого государя указом впредь будущею комисиею меж вами и городовыми, которая по нашему, великого государя указу учинена будет; а в Каменном Затоне к воеводе наш царского величества указ послан с жестоким подкреплением и под смертною казнию, дабы он и будучие там ратные люди, имели с вами приветство и задоров бы никаких отнюдь не чинили и в волности ваши ни в какие не вступались, а буде по розыску явятца его воеводы, учиненные вам обиды и неправды, и за то учинено будет ему жестокое наказание, а вам бы кошевому атаману и всему посполству, по верности своей никаких с ними зацепок тем ратным людям не чинить же и служить нам, великому государю, нашему царскому величеству верно и постоянно и в показании тоя верные своея службы о приключившихся между собою ссорех, который последуют под сею нашею великого государя грамотою учиненных обид, как в Каменном Затоне служилым нашим великого государя людем, тако и протчим учинили розыск и доволство и своеволных наказали, чтоб впредь никаких вредителств не чинили и служили нам, великому государю, верно и постоянно»[531].

Из этой грамоты очевидно, что русское правительство, сильно занятое в то время открывшеюся войною со шведами на севере, всячески старалось о том, чтобы обеспечить мир для России на юге. На юге же сидели запорожцы, которые были страшны не сами по себе, а через союз с Крымом и Турцией. Этим и объясняется такое снисхождение со стороны царя по отношению к запорожскому войску.

Однако и царская милостивая грамота нисколько не успокоила запорожцев. В декабре месяце того же года запорожцы лишили атаманского уряда Герасима Крысу и на его место снова выбрали Константина Гордиенка.

Гетман Мазепа, узнав о том, пришел в большое негодование. От запорожцев он ожидал всякого зла и бедствия как для царя, так и для самого себя. Отпуская от себя в половине января следующего 1704 года московского подьячего Илью Никифорова, Мазепа велел сообщить боярину Федору Алексеевичу Головину о том, что в Польше «хотят начать войну на богохранимую царского пресветлого величества державу и идти на богоспасаемый граде Киев и на всю Малую Россию. И если то злое дело поляков придет в самое подлинное дело, то царскому величеству не без трудности будет удержать и успокоить Украину. Первое и самое большее бедствие – это запорожцы, которые, имея в городах отцов, дядей, братьев и прочих родственников, тотчас прельстятся на польские денежные подарки, которые будут им объявлены, запорожцы, яко трость, колеблемая ветром в поле, обращаются семо и овамо»[532].

Так трактовал Мазепа запорожцев перед Москвой, и хотя предсказание его не сбылось, тем не менее новый кошевой атаман Константин Гордиенко выступил решительным противником Москвы. Правда, марта 16-го дня он написал благодарственный лист царю Петру Алексеевичу за присланное через дворянина Михаила Остафьева годовое жалованье войску, прося при этом по обыкновению о прибавке свинцу и пороху, но в это же время марта 15-го дня обнаружено было, что кошевой и запорожцы сносятся с перекопским каймаканом, обмениваются взаимной с татарами дружбой и затевают неприятельское дело против России. Так доносил из Сечи гетману один «доброжелательный» человек, скрывший свою фамилию под буквой С[533], и донесение это отчасти подтвердилось поведением запорожцев. Так, в конце июня, собравшись в числе 3000 человек, они вышли из Сечи с пушками и клейнотами, переправились через Днепр под Кодаком и направились к речкам Самаре и Орели для разорения самарских и орчинских селитренных майданов, для разрушения Новосергиевского городка и отогнания стад у жителей Новобогородицка. Кошевой атаман, видя такое своеволие, хотел сложить с себя свое звание, но бунтари вновь принудили его взять булаву, а сами хотели идти на малороссийские города и удержаны были только своими старшинами; тогда, не желая оставаться в бездействии, они устремились на соляную добычу[534]. Гетман для охраны малороссийских границ от запорожцев послал к Переволочной наказного полтавского полковника и глуховского сотника с казаками[535].

Но всего больше восставали запорожцы и их кошевой атаман Гордиенко за построение русской крепости в Каменном Затоне, стоявшей на левом берегу Днепра в виду самой Сечи. Между запорожцами и великороссийскими охранителями этой крепости постоянно происходили столкновения и захваты людей в полон с той и с другой стороны. Начальником крепости Каменного Затона был в то время боярин Даниил Романович Шеншин. Июля 2-го дня кошевой Гордиенко написал воеводе Шеншину из Сечи письмо, в котором требовал от воеводы, чтобы он возвратил в Сечь взятых им казаков запорожского войска, в противном случае грозил ему отплатить тем же. «Уже в прежнем нашем письме мы писали твоей милости, чтоб ты возвратил невинно взятых с нашей стороны товарищей, но твоя милость отпустил к нам из тюрьмы («вязеня») лишь одного товарища, а другого, по имени Максима, товарища Левушковского куреня, и до сих пор, неизвестно для каких целей, в тюрьме связанным держишь; между тем за ним ходять для отыскания к Каменному Затону его товарищи. Предъявителям сего листа, нашим товарищам, изволь отдать без всякой турбации и задора помянутого выше Максима. Если же ты не отдашь вмест с сим листом оного невинного товарища, то мы и из ваших служилых людей возмем неповинного»[536].

В таком же духе изъяснялся кошевой атаман Гордиенко и с царским послом по поводу той же крепости в Каменном Затоне и сидевшего в ней «безвинного товарища». Объясняясь с послом, кошевой высказался, чем именно не нравился запорожцам Каменный Затон: воевода Каменного Затона посылает в Сечь людей высматривать и выслушивать, что делают и говорят запорожцы на Кошу, причиняет товариству всяческие обиды, отнимает у них лошадей, бранит их и называет своими подданными, наконец, упрекает их в том, будто они беглых солдат принимают к себе: «Но у нас таких беглых солдат в Сечи нет, а хотя бы и были, то у нас издревле такое поведение: кто придет, тех принимаем, и кто захочет, тот у нас живет». Как и воеводе Шеншину, Гордиенко грозил и царскому послу, что если воевода не прекратит своих насилий, то это может возмутить против Москвы и все Запорожье и всю Малую Россию.

Как бы в подтверждение этих слов кошевого Гордиенка, гетман доносил царю Петру Алексеевичу своим письмом (июля 20-го дня) о смуте, вновь происшедшей в Сечи, об отправлении некоторых из запорожцев на соляную добычу и о мерах, принятых им на случай нападения низового войска на малороссийские города гетманского регимента[537].

Гетман не хотел понять истинных причин недовольства на русское правительство в среде запорожских казаков; он не думал о том, чтобы так или иначе устранить их, и все смуты, происходящие в Сечи, приписывал одному человеку, кошевому Гордиенку. «Кошевой Гордиенко, – писал Мазепа в январе месяце 1705 года в Москву, – благодаря своей хитрости, имеет особенную силу; чтобы провести какое-нибудь дело, он сперва советуется частным образом со всеми куренными атаманами, а потом уже выносит свое дело на раду, и тогда успех его затей всегда бывает обезпечен». Гетман признавался, что он изыскивает все средства для того, чтобы извести со света «пса проклятого», но это ему до сих пор не удалось. Оставалось довольствоваться подробными донесениями о всех действиях кошевого тех тайных агентов, которых гетман посылал от себя в Запорожье, и явных дозорцев, какие поставлялись им в крепость Переволочну, на границу между Гетманщиной и Запорожьем.

К этому времени уже сошел со сцены угодливый слуга гетмана Мазепы и закоренелый враг запорожцев дозорца Иван Рутковский и вместо него выступил другой, Роман Селезневич. В феврале месяце Мазепа послал через Романа Селезневича несколько писем в Запорожскую Сечь с требованием полной покорности со стороны войска царскому престолу и гетманскому регименту.

Исполнив волю гетмана, Роман Селезневич в том же феврале месяце писал Мазепе, что кошевой атаман Гордиенко на доставленные в Сечь гетманские письма не дает немедленного ответа, обещаясь прислать его особыми казаками: «для того запорожцы имеют, по древнему обыкновению, по два человека из куреня казенниками»; товариство же и того не желает делать и находит за лучшее отвечать гетману «почтой», а не через нарочных посланцев. На самого дозорцу кошевой атаман предъявил претензию за то, что будто бы он доставляет в Кош гетманские письма в распечатанном виде. Дозорца, оправдываясь в этом перед гетманом, заявлял, что кошевой, обвиняя его в таком поступке, просто-на-просто хочет сорвать на нем свою злобу: он просил дозорцу прислать в Сечь для вновь поставленной старшины гостинца по бочке борошна, но получил отказ в том и теперь взваливает на дозорцу всякие обвинения[538].

Подлинных писем гетмана Мазепы к запорожцам не сохранилось – об них говорится только в донесении гетману дозорцы Селезневича, а потому и самое содержание их доподлинно неизвестно. Можно догадываться только, что кроме требования о повиновении гетман требовал еще от запорожцев вспомогательного отряда для похода на север. По крайней мере, в самом начале июня месяца того же года по царскому указу и по предписанию гетмана высланы были из Запорожья в город Смоленск несколько человек запорожской пехоты и конницы, которые «в прошлом году безоповедне» (добровольно) ушли из Инфлянт в малороссийские города и там разжигали ненависть против москалей[539].

Жалобы запорожцев на трудность службы в Инфлянтах имели свое основание: и по своему исключительному положению, как малороссы, и по своим военным приемам, как независимая боевая сила, запорожские казаки во время Северной войны испытывали гораздо большие неудобства, чем великороссийские войска: запорожцы для великороссов наполовину чужестранцы, в дележе добычи имевшие последнюю долю, в получении провианта – нередко никакой доли. Оттого и неудивительно их отвращение к походу на север.

При всем том, где была какая-нибудь возможность, запорожцы неизменно служили государю и мужественно сражались с врагами русских, шведами. Еще в 1704 году в июне месяце оставшийся на севере отряд запорожцев принимал участие в нападении русских на шведов при Черной речке, притоке реки Невы и вместе с другими взял 12 шведских офицеров и нескольких человек рядовых, после чего русские и запорожцы перебрались было на Черную речку, но при острове Валкисаре наткнулись на восьмитысячный отряд шведский под начальством генерал-поручика барона Майделя и вернулись с этим известием в только что основанную царем столицу Петербург. В следующем 1705 году июля 28-го дня тот же генерал-поручик Майдель подошел к Выборгской стороне против самого Петербурга, переправился на Каменный остров и с него стал было перебираться на теперешний Аптекарский остров, но был отбит русскими батареями. После этого августа 4-го дня генерал Майдель прошел к правому притоку Невы Охте выше Петербурга и двинулся по направлению к Шлиссельбургу. Не дойдя двенадцати верст до Петербурга, Майдель стал переправляться через реку Неву. Но за Майделем отправился вслед помощник шлиссельбургского коменданта Бахметьев и шведы, узнав о том, вернулись назад к Охте, где встретили отряд запорожских казаков, на которых и ударили всей своей силой. Запорожцы, уступая большой численности неприятелей, оставили свой пост у Охты и переправились через Неву. Тут к ним подошли две русские шнявы и несколько галер, и тогда шведы отступили к городу Выборгу[540].

Кроме походов на далекий север, где запорожцы терпели и от голода, и от сырого климата, и от дурного с ними обращения, большое неудовольствие вызывал у них поднятый одновременно с этим вопрос о размежевании земель между Турцией и Россией и установлении порубежной линии вдоль южных границ козацких вольностей.

Мая 21-го числа 1705 года думный дьяк Емельян Игнатов Украинцев известил с урочища Мишурина Рога кошевого атамана Константина Гордиенка о том, что пресветлейший и державнейший государь Петр Алексеевич, желая установить, после долговременной войны с Турцией «святоосвященный покой», повелел ему, дьяку Украинцеву, съехаться с турским комиссаром и чинить постановление по мирным договорам; что вместе с думным дьяком велено по грамотам царского величества гетману Мазепе послать для той же цели от себя знатных лиц из малороссийского дворянства и что теперь он, думный дьяк, с знатными малороссийскими особами Григорием Карповичем и Димитрием Максимовичем направляются к реке Бугу для съезда с турецким комиссаром и извещают о том «своих милых приятелей и братию» запорожских казаков.

Вслед за письмом думного дьяка Украинцева послан был в Сечь о том же универсал и от гетмана Ивана Мазепы[541].

Когда письмо дьяка и универсал гетмана дошли в Запорожский Кош, то в Сечи кошевым атаманом Гордиенком собрано было по этому поводу одна за другой две войсковые рады. На первой раде решено было написать письмо к думному дьяку с запросом, «каким способом и по какие приметы с турским комиссаром он имеет граничение утвердити», то есть «только ли на одной степи или в Днепр водой». На второй раде решено было послать думному дьяку письмо с выражением неудовольствия за то, что как сам думный дьяк, так и гетман, извещая запорожцев о имеющейся быть пограничной комиссии, не сообщают войску ни о статьях, на основании которых будет вестись разграничение, ни об уговоре, какой имеет быть у русских с турками, ни о царской грамоте, повелевающей и чинить такое разграничение: «Известно да будет вашей милости, что от веку не слыхано и нихто то (не) может сказать, чтоб которого времяни могла в Днепр обретатися граница, но от несколько сот лет войско запорожское в Днепр Кошем обретался, владея Днепром, даже до самого морского гирла, ни от кого не бывало ограничено и обмежевано, и для того никаким способом не позволяем никому в давношнем нашем и старожитном Днепровом пребывании никаких границ заводити. А понеже царское пресветлое величество желает, дабы царству его были определены границы, а нам никакою достопочтенною своею грамотою о том не давал известия, то мы милость вашу на дело его монаршее присланного, упрашиваем, изволь, милость ваша, государскую его грамоту к нам прислать, дабы мы, вычитав, выразумели о чем в царской его грамоте положенные статьи и какий ваша милость по указу его с комиссаром турецким имети будете договор»[542].

Получив такое письмо, думный дьяк ничего другого не мог предпринять, как только отослать его к царю. И тогда царь Петр Алексеевич июня 10-го дня отправил на имя кошевого атамана Константина Гордиенка грамоту, в которой говорилось, что напрасно кошевой и все запорожское поспольство «коммиссиальному делу» противятся, опасаясь лишения «грунтов» и «животов»: царское величество вполне обнадеживает их, что «все их добычи будут по старому» и потому требует от них не чинить «в коммиссиальном деле» никакого препятствия, быть послушными во всем, чего от войска потребует гетман, и служить верно и постоянно великому государю по всегдашней войсковой верности[543].

Одновременно с царской грамотой послан был к запорожскому войску и лист от гетмана Мазепы с наказом «не перечить воле царской в коммиссиальном деле, чтобы не навлечь тем монаршего гнева»… «Великий государь не для чего иного, только для общего войску низовому и малороссийскому народу добра то разграничение» с Портой учинить приказал и чрез то размежевание войску запорожскому ни в вольностях и правах, ни в звериных и рыбных добычах «убыли и уймы не будет»[544].

Но запорожцам такие обещания показались слишком неопределенными и потому июня 26-го числа они отправили Мазепе обширный лист с повторением своих прежних претензий. Гетман о многом пишет запорожскому войску о прибытии комиссаров к Бугу, о царской грамоте, присланной по этому поводу, о царском приказании чинить с турским комиссаром такой договор, какого потребует сама Порта, но только не пишет войску о сущности самих переговоров и о том, с каким повелением сам он послан от государя в комиссию для «пограничного определения». «А что, вельможность ваша, писали к нам во всех ваших листах, припоминая и многократно подтверждая, что не ко умалению государской земли на сем разграничении обретаетеся, но к целости и расширению оной имеете чинить коммиссию, тогда в тех пунктах ясно и явно разумеется быти двояко, понеже для размерения царского величества державы и народу российскому для водного в добычах употребления. Для чего же в прошлом году Григорий Карпович и Дмитрий Максимович с коммиссаром турецким не чинили коммиссии на той стороне Богу (к которой коммиссии и велможность ваша поспешая вспять возвратился из Переволочни) и не раз мерили границы около Днестра турецкой[545], убавливая их земле пространства, но на сей стороне Богу (то есть Буга) своего монарха уменшивая пространство под городки турчанину, поступали, водя за собою желательного приятеля даже до самых городков, а указывая и отдая самовольно, что по городки имеет быти ему граница означенна. И мы, войско, как в прежних листах наших писали к вельможности вашей, что можете турков старых спросить, а любо (либо) и господина Григорья Карповича Коровку, яко старого человека, слыхали ли они, когда в Днепр определение границ; подлинно ведаем, что не только они того не могут сказать, но и вся подсолнечная на то не признает, зачем старожитных веков мы, войско, не покидая и давных наших обыкновеней, не только в Днепр границе быти не позволяем, но советуем вельможности вашей с тем разграничением к городкам и не приближатися, а ежели по воле вашей достигнете городков, мы для уговору о наших грунтах и граничного дела все от старшего до меньшего будем пред очи ваши приходити, а понеже пресветлого монарха нашего его царского величества султаном турецким в том размежевании есть великая потреба, и мы, войско, не чиня государевой воле противности, ради б вседушно, дабы как был веку старожитного укрепление границе с Портою, так чтоб и Ныне на том же было поновлено: преславной памяти антецессор королей польских кроль Витулт[546], тот несытому змию крови християнской в разширении его панства уста заградивши и збивши с охочим войском запорожским, которые в то время обреталися Кошем у Семенова-Рогу у Бога (то есть у Буга), Старый Очаков, где теперь именуется Сто Могил и розоренню до часу сего подавши, постановил, укрепил и утвердил быть границе туркам землею по Сто Могил, о чем ежели, вельможность ваша, изволите ведати, найдете пространно на подписи на камени, над Богом стоячим, а водою в Днепр границу таковым утвердил способом, естли кто хочет ведати наданные грунты войсковые водою в Днепр, пусть пустится верхом в море с берега по та, даже пока конем не может земли достигнути, по та места от того же вышереченного короля водою есть назначена, которая граница изрядно бы то за дело подлинное устроено было где б по указу царского пресветлого величества, а вашим раде нием, яко ближняго сенатора боку царского, давно поставленная речь была поновлена, дабы от всего народа российского и нас, войска, здесь в Днепр обретающогося, царскому величеству и велможности вашей к вечной памяти была слава и похвала»[547].

Послав такое письмо Мазепе, запорожцы на том не успокоились и через два дня написали гетману другое письмо. Как и в первом письме, они настоятельно просили гетмана об одном, дабы в Днепре никакой границы не было, ибо если назначить черту граничную по городки землей, то они (турки), яко прехитрые и неправдивые люди, по городки впредь идущие[548] времена и Днепр отмежевавши, все наши добычные грунты к себе привращать захотят. А до тех пор, пока состоится пограничное соглашение, запорожцы просили гетманскую вельможность, на случай возвращения посланного в Москву товариства за годовым жалованьем, известить о том войско «почтенным листом своим, когда представится в том возможность»[549].

Но гетман Мазепа не только не внял просьбам запорожцев, а послал думному дьяку Емельяну Украинцеву несколько сот казаков Нежинского полка с приказанием оружием «укротить тых псов запорожцев»; фельдмаршалу же российских войск князю Меншикову донес «о своевольстве непостоянных и скаженных псов запорожцев, которые оказываются противными коммиссиональному делу вследствие природного своего малоумия и давней бунтовничей намоги». Распущенные еще со времени Богдана Хмельницкого, они не только не слушали всех прошлых гетманов, но еще, подняв орду, воевали с ними, многие беды малороссийскому краю на правом боку Днепра и разорения причинили и уже во время уряда самого Мазепы учинили Петрика гетманом и приходили с ним и с татарской ордой на Полтавский полк войной, но Божией милостью гетман Мазепа так «располошил» врагов на реке Орели, что Петрик ушел в Запороги, а калга-султан бежал дикими полями до Крыма[550].

Несмотря на крайнюю степень раздражения со стороны гетмана Мазепы на запорожцев и на решительные меры, предлагаемые им для укрощения их, царь Петр Алексеевич не находил нужным действовать против них силой и даже в самом конце месяца июня приказал послать им обыкновенное годовое жалованье через дворянина Базлова и подьячего Инехова[551].

После этого и сам гетман нашел нужным переменить свой тон в отношении запорожцев. В свою очередь он отправил им через казака Соловья «сердце до дзвона» (язык до колокола) сечевой церкви и «для окования того ж дзвона штаб (полос) десяток», хотя с этим вместе не преминул упрекнуть товариство за пограбление низовыми казаками у татар, как о том писал гетману бей бендерский, сорока с лишком шкап[552] и около полутораста ездовых коней, которые будто бы отогнаны были у татар и отправлены казаком Шумейком с товарищами в Сечь, а также послать упрек и самому Кошу запорожскому за вмешательство его в «коммиссиальное дело» и за отогнание нескольких штук лошадей от табора комиссаров.

Запорожцы, получив от гетмана подарок, усердно благодарили его за него, но виновными себя в уводе татарских коней не признали и представили доказательства, что хищением татарских коней занимались полковники – миргородский Апостол и полтавский Искра, из коих последний отправлял от себя партии казаков на урочище Великие Терны для захвата коней. Те казаки и уводили из крымского повета по 50 и более голов коней и отсылали их до пана Искры, чем войску запорожскому «немалый турбации и трудности» наносили, так как от высланной гетманом на степные речки «компани» для отыскания «таковых проступцов» невинному товариству запорожскому причинялись бедствия, грабительства и убийства. Так это и всегда бывает: если у крымцев кто-нибудь угонит их коней, то первым делом вину на запорожское товариство взводят. А запорожцы часто и знать о том ничего не знают. Вот хотя бы казак Шумейко, которого считают виновником этого дела: он еще «на маснице» (на маслянице), перед великим постом, от сего света и от займа конного занят есть смертию в Чигирине и на Коше вовсе не знайдуется». Что до упрека запорожцам за притеснения царских комиссаров и за увод их коней, то запорожцы немало удивляются «неправдивому пронесшемуся эху» и на такое донесение отвечают, что как раньше они никакого сопротивления и на в чем, кроме вольностей, царскому величеству не оказывали, так и теперь никакой препоны не думают делать, «только бы як от века старожитного было граничное постановленье утверждено преславной памяти от антецессора королей полских, короля Витута, по Буг землею, где ныне Городище Старого Очакова именуется, а водой потоль запустившися конем з берега у море, аж копытом земле поколь не может засягнути, по тое место водою с турецкою Портою тих часов зазначенна есть граница, так и таперешних часов от комиссаров на размежованье ординованних, абы давнему зазначенью граници била (была) учинена понова (возобновление) ведлуг давней постанови, як вишей есть написано, а когда (як чуем подоводне и ведаем) же оная граничва будет зазначенна креса[553] по городки турком землею, тот яко прехитрий народ в потомние часи по городки и Днепр зо всеми нам належними нашими грунтами отмежевати не занехает, где нам войску, знайдуючися напотом негде будет и едной лахманки[554] набыти[555], бо гди ж не казною царского величества, а не яких инших монарх вспомогательством, тилко едним Днепром и в нем грунтами нашими з давних часов контентуемся промешкуючи Днепр Прето упрошаем велможного пана нашего, соизволте, велможность ваша, по милостивому к нам своему призрению, донести царскому пресветлому величеству, дабы препослал свой премилостивий монарший указ граничним комиссарем по Буге границу, як пред менованно есть, утвердити, а не у Днепр, где от веку не слыханно границу зазначати»[556].

После такой просьбы гетман Мазепа снова донес царю о прекословии монаршей воле со стороны запорожцев, и царь Петр Алексеевич вынужден был вновь напомнить кошевому атаману Константину Гордиенку двумя, посланными одна за другой, грамотами о нечинении думному дьяку Емельяну Украинцеву никаких затруднений в установлении пограничной русско-турецкой черты.

«Известно Нам, великому государю, нашему царскому величеству, – писал царь июля 27-го дня из города Вильны, из ваших листов, писанных вами нашего царского величества думному дьяку, межевому комиссару и каргопольскому наместнику Емельяну Игнатьеву Украинцеву, – что вы имеете сомнение о врученном ему, по указу нашего царского величества, комиссиональном деле, будто бы то чинится к утеснению вашего низового войска всяких звериных и рыбных промыслов, и желаете, чтобы он для того размежевания не приближался к Днепру, указывая ему на то, будто бы у вас имеется старый рубеж, учиненный польским королем, до самого моря и от берегов, пока конь копытом достанет, объявляя, что ежели помянутый наш думный дьяк, по нашему указу, будет чинить ту границу на Днепре, то вы придете к нему со всем своим войском; из этого явно то, что вы нашей воле и высокопотребному для мирного пребывания обоих государств подданным, предположенному делу хочете чинить противность; мы немало удивляемся тому, что вы, войско низовое запорожское, вспоминаете о таких будто бы бывших древних границах, а то забываете, что с давних времен вам был загражден путь на Днепр и выходев море ко всяким добычам турскими крепостями Кызыкерменем и другими, которые с недавняго времени милостию Вышняго и нашим царского величества счастием, верным старанием и храбрыми поступками войск наших великороссийских и малороссийских, у турок взяты и по мирным договорам разорены и вмест обретаться имеют, звериные же и рыбные добычи и ваши пчельники по обоим сторонам вниз по Днепру для подданных обоих государств иметь невозбранно, и тем мирным постановлением не утеснение, но в ваших временах никогда не видимая свобода и пространство приключено, а размежевание земель, находящихся у Днепра, желается Портой только для признаков, чтобы по обеим сторонам в тех местах никакого поселения и крепостей никому строить не позволено было. И мы не сомневаемся, что вы, разсудя все это, как верные наши подданные, сему нашему изволению, идущему к вашей же пользе, никакой противности не дерзнете чинить, но по верности своей к Нам, великому государю, будете повиноваться нашей воле, и то полезное дело совершить помянутому нашему думному дьяку безо всякого мятежа допустите, чиня ему в том всякое вспоможение, чтобы тем нашего царского величества имени не нанесть безславия и за то не навести на себя нашего царского величества жестокого гнева и отмщения»[557].

Вмешательство со стороны Коша в дело пограничного размежевания не было вмешательством с его стороны в неподлежащее ему дело: вопрос шел о южной границе владений Запорожья, который был поставлен, с точки зрения запорожцев, вопиюще несправедливо и нарушал исконные права и вольности войска. До 1705 года запорожцы считали последним пунктом своих владений на юго-востоке городище Старого Очакова у правого берега реки Буга и левого берега Днепровского лимана, где урочище Сто Могил[558]. И такая претензия имела свое основание. Дело в том, что с начала XV века, благодаря завоевательным походам литовско-русского короля Витовта, границы Южной Руси далеко раздвинулись к юго-востоку и дошли до берегов Черного меря. Витовт восстановил Канев, основал Черкассы, Кременчук, Мишурин Рог, таможню на острове Тавани, крепость Дашов (Очаков) и гавань в стоянке Хаджи-бей, теперешней Одессе[559].

Но сила была не на стороне запорожцев, и они в конце концов принуждены были смириться и замолчать. Каково было действительное в это время настроение войска – это можно видеть из отповеди кошевого Гордиенка гетману Мазепе, писанной сентября 16-го дня и посланной им в Батурин. В этой отповеди запорожцы и их кошевой то высказывают благодарность царю и гетману за оказанное им внимание присылкой денежного жалованья, то подбирают самые ядовитые выражения для того, чтобы показать, чего в действительности стоят те царские подарки, то, наконец, упрекают царя и гетмана за недосылку давно следуемой войску пороховой и денежной дачи.

«Мы, войско запорожское, отпускаючи от нас из Коша присланного дворянина царского величества Петра Базлова, який был з монаршим его милостивым жалованьем, в свой ему путь, вручили до рук его нашу войсковую челом битную благодарственную до царского величества грамоту, в якой, ведомо велможности вашой чиним, отдали по силе нашой царскому величеству за премилостивое обослане жалованя з обовязаньем самих нас впредь ему, великому государю, быти в щирой зичливости и до вшелякой службы готовности, и иши нам потребние пункта, в той же выразили челомбитной, о которих велможности вашей ведомо да будет, иж мы, кошовий зо всим началом и зо всеми атаманы куренними в сей присланной царского величества казне такие приняли соболе, яких от веку на Кош грубыих не присылано: не соболе, але голые шкурки, а еще и тим огонки и лапки передние поурезовани, прето писали до царского величества о его монарший указ упрошаючи, дабы повелел болш таких подлих соболей, так теж и обрезовании, не присылати бо и… мовати впредь не обецуемся. Еще теж и о том царскому величеству прикладали, иж в першой нашой грамотке, якую чрез полковника нашего Григория, которий простовал в тот час по монаршее жалованье, препосилали до царского величества, виражали, просячи о присылок дворочной пороховой, свинцовой казны, яких роков нам не доходили, теди при повороте полковника нашего теперь з столице неякой нам не словесной, а не грамотной не было отповеди и по прошению нашему не учинено. Еднак же за другое пишучи до царского величества просили, абы не презревши просьбой нашею, повелел нас войско свое виш помянутой казной обослати. На якие теди пункта, нам потребние, упрошаем велможнсти вашой, хотете, велможность ваша, свой висоце поважний рейментарский до его царского пресветлого величества причинний заслати лист, абы за преповажною инстанцию велможности вашой и наша царского величества прозба тща не была. Тут же велможности вашой ознаймуем, же мы присланную сумму грошей от умис(л)не посланного Якима Кныша полчварти тисячи сполне приняли до рук наших и, зчитавши их, отложили до скарбници войсковой нашой. Тилкож нам, войску, тие полчварти тисячи барзо зостают в подивлений великом, же прошлого року велможность ваша з прещедрой своей лавки нам рачили прислати пять тисячей, а нынешнего року не зуполную сумму велможность ваша прислали, – тилко полчварти тисячи: знать то неласковое на нас, войско, от велможности вашой является призрение. Зачим велце упрошаем велможности вашей: хотете, велможность ваша, свою всегдашнюю нам явивши милость, прислати и те полтори тисячи до сий наший полчварти, абы была совершенная потак рочному сумма; а поневаж велможность ваша и сим нас з премилостивой своей ласки звиклим нашим изволили обослати датком, теди покорне упрошаем: извольте, велможность ваша, нас, войско, в скором час, не откладаючи до повороту вашего з военного походу, нашим годовим борошенним обослати датком»[560].

Запорожцам приходилось терпеть не только от самого гетмана, но и от разных лиц, ему подведомственных, как, например, от гетманского дозорцы Романа Селезневича, опозорившего двух войсковых посланцев. Эти посланцы, возвращаясь от гетмана, заехали в Переволочну и там были у спасского попа в господе (доме) на прогуляньи. Селезневич, увидя там запорожских посланцев, исполнился такой дерзости, что одного бил по щекам, а другого бесчестил многими «простацкими» названиями, заливал ему очи горилкою и другими напитками. «И то он не посланних наших, але все войско, нас так велце обезчестил, прето мы, войско, соболезнуючи своего безчестья нечиим иным вспартем, тилко велможности вашой укладаемся: хотете, велможность ваша, з Романа, дозорцы переволочанского, учините ему справедливость, иже бы он впредь такого дерзновения и самовольства чрез указ велможности вашой нашим сечовим товариству не важился чинити»[561].

Вследствие всего этого враждебное настроение запорожцев против гетмана Мазепы и москалей все более и более возрастало, и они ждали только случая, чтобы причинить вред своим притеснителям. Но Мазепе доподлинно известно было все, что творилось в Запорожье, через тех тайных шпионов, которые служили ему за деньги. Таков был запорожский войсковой писарь Василь Зеленый. В половине сентября месяца Зеленый прислал тайный лист Мазепе (за подписью П. К. П. В. 3. Н. р. в. л.) и в том письме подробно известил гетмана «о деючихся теперешнего лета поведениях» в Запорожье. Когда в Запорожье донеслась весть о том, что Мазепа вышел в военный поход и находится уже за Киевом, тогда все казаки единодушно решили идти на Украину и перебить там панов с арендаторами, но все это делалось весьма скрытно и речь о том сперва велась по куреням, а потом уже открыто произносилась на майдане; казаки говорили, что лишь только они выйдут из Сечи, как к ним присоединятся все украинские селения, и тогда, за отсутствием гетманских полков, все паны будут перебиты в одну неделю. Решено было сперва идти по соль до Прогноев, а потом, по возвращении из Прогноев, вернуться до Сечи и идти в полки Миргородский и Прилуцкий разбивать селитренные майданы. Но намерение это не было приведено в исполнение, и запорожцы сами своих пограбили на Буге и на Днепре на добычах. К тому же и соль села в Прогноях и «так завзятие их знищилося, еднак на прийдучое лето (они) целе меют под майданы поход мети». Настоящего ж лета случилось такое обстоятельство: какой-то казак Каневского куреня, будучи в Каменном Затоне, напился пьян, упал в городской ров и уснул в нем, где нашли его москали и взяли под караул. После того запорожцы писали о том казаке в Каменный Затон и просили воеводу выпустить его на волю. Но воевода не внял тем просьбам, и тогда запорожская чернь подняла большой бунт и хотела в ночное время огромным скопом сделать нападение на Каменный Затон, словить несколько десятков москалей и решила даже самую крепость разорить до основания. Но к тому не допустили чернь старые казаки и кошевой атаман Гордиенко. Сам кошевой несколько раз объявлял, что если москали будут безвинно брать в тюрьму запорожских товарищей, то он сам о тридцати конях и не ночью, а днем, сколько схочет, столько и «налыгает» москалей до Сечи. Многие из черни имели намерение также броситься на самарскую толщу и разбить там все пасеки, разбивши пасеки, идти под Вольное и под Самарию (то есть Новобогородицк) и захватить там череду (стадо коров) и стада коней. «За харцизами, албо коноводами, барзо кошевий руку держит и покривает их (ежели будет вашей велможности потребно, всех по имени натерменовати могу), як может; а где якие коне займет которий, он, небы слепий за плот (плетень) держится, все Искрою да миргородским полковником отмагу чинит»[562].

Несмотря на такое шатостное настроение запорожского войска, в это же время шел вопрос о пограничном русско-турецком размежевании. Октября 22-го дня между Россией и Турцией установлена была так называемая «межевая запись» стараниями русского думного дьяка Емельяна Украинцева и турецкого паши эффенди Коч-Магмета. Эта «межевая запись» гласила следующее: «Початок границ от польских концов, где польская граница скончалась, вниз рекою Бугом до наших коммиссарских обозов, и от наших коммиссарских обозов паки рекой Бугом за два часа до Ташлыка, который называется по-турецки Великий Конар[563], и от Великого Конара полем поперек реку Мертвово (то есть Мертвовод), а перешед Мертвово, полем через Еланец, который по-турецки называется Енгулою, где впадает Великий Ингул[564]; потом перешедши Великий Ингул, полем до реки Малого Ингульца, а перешед Малый Ингулец через брод Бекеневский[565], который от Кызыкерменских пустых мест в десяти часах, а от того броду полем прямо до устья речки Каменки, где оная впадает в Дневпр, а от Кызыкерменских пустых мест до того места четыре мили, и там кончается граница»[566].

Впрочем, в той же «межевой записке» сделана оговорка, что «подданные его царского величества вольно могут ходить на Лиман и на Черное море для своих пожитков, токмо смирно и без оружия».

По донесению одного из русских комиссаров Димитрия Максимовича гетману Мазепе от 24 октября с Буга и Корабельной, дело об установлении пограничной русско-турецкой черты на этот раз, однако, не было вполне окончено: причиной тому была внезапная смерть турецкого комиссара паши Коч-Магмета и необыкновенные претензии, предъявленные со стороны новых турецких комиссаров.

Дело об определении границ, тянувшееся, как писал Максимович, уже в течение трех лет, с приездом вместо умершего паши Коч-Магмета нового турецкого комиссара, длилось еще около трех недель и все еще не приведено «к всеконечному окончанию». «С сей (то есть правой) стороны Днепра земли и речки восприяли определение не концами или какими, явно положенными знаками, а только изображенной на письме линиею в таком порядке и расположении: от польской границы вниз рекою Бугом до Ташлыка, от которого неподалеку во время Чигиринской войны были турецкие мосты, а от того Ташлыка полем прямо через Мертвые Воды, через Великий Ингул и Малый Ингулец до устья речки Каменки, которая выше Кызыкерменя в нескольких милях в Днепр впадает, в письмах, взаимно данных, положены крепкие статьи о том, что мирные договоры о нестроении Кызыкерменя и иных городов, о нестеснении вольностей и всякой свободы, о мирном между собою пограничном пребывании и все, что в них на пользу всенародную положено и поставлено, были ненарушимы сохранены. О крымской же стороне никакой отмены в письмах не сделано, потому что когда пришла очередь договариваться о ней, то от (турок) были предлагаемы неудобо решительные запросы, особенно о Каменном Затоне, и хотя мы, согласуясь с пактами, склоняли их к согласному той стороны разсуждению, однако они, опираясь вместо действительной причины на свое упорство, это принять по нашему предложению и описать не захотели, чтоб та сторона в таком порядке оставалась, как о ней в мирном договоре положено; только к тому и приклонились, чтобы отложить коммиссию о той стороне до предбудущого года… После этого начальные комиссары обеих сторон Днепра, октября 25-го дня, разъехались восвояси».

В конце листа Максимович приложил особую цыдулу, в которой о запорожцах заметил так: «Господа запорожцы до сего времени пребывают в постоянстве, и хотя в течение целого лета чинили похвальбы, однако указами удержаны были, и ныне последняя монаршеская грамота, задержанная у думного (дьяка), послана на Кош»[567].

Устранив себя против воли от пограничных дел, запорожцы, главным образом их кошевой атаман Константин Гордиенко, взамен того старались сделать вред москалям и вместе с ними людям гетмайского регимента в других отношениях. Так, когда великороссийские ратные люди должны были переправляться через днепровские пороги в том же 1705 году, чтобы попасть в русские крепости против Сечи и ниже ее, то кошевой Гордиенко отдал тайный приказ кодацкому полковнику дать москалям такого «переправщика», который бы все байдаки русские разбил и всех ратных людей до единого потопил. Такой же ненавистью дышали Гордиенко и его близкие клевреты к посполитым гетманского регимента, поселившимся по реке Самаре и основавшим там свои хутора: считая реку Самару искони веков собственностью войска, запорожцы отнимали у них скот, разоряли пасеки и угоняли лошадей[568].

Гетман Мазепа подозревал, что такое задорное настроение в войске запорожском поддерживают крымские татары и потому из Москвы послан был для приведения запорожцев на верность государю стольник Федор Протасьев, с которым соединился генеральный есаул гетманский. Но ни стольник, ни генеральный есаул не могли узнать о скрытых замыслах кошевого Гордиенка, сами же запорожцы только «на голых словах декларовались в верности великому государю», а присягу обещали принести только тогда, когда к ним прибудет от царского величества «какая-нибудь знатная особа» и посланный от гетмана с «казенниками» и с царской казной. О таком поведении «скаженых псов запорожцев и о врожоной и обыклой нестатечности их», Мазепа донес мая 14-го дня 1706 года графу Федору Алексеевичу Головину[569].

В Москве по-прежнему терпеливо относились к непостоянству запорожцев и в конце июня месяца на имя кошевого атамана Петра Сорочинского отправили в Кош годовое денежное жалованье с дворянином Дуровым и подьячим Борисовым[570].

Такое снисхождение Москвы к запорожскому войску объясняется самым положением дел того времени в России: на юго-востоке в это самое время открылся астраханский бунт, на юго-западе показался со своими победоносными полками шведский король, прошедший через Полесье на Вольшь и из Вольши имевший намерение идти на Киев. Поэтому русскому царю приходилось не наказывать, а всячески привлекать к себе запорожских казаков. Ввиду близости врага царь Петр Алексеевич июля 4-го дня приехал в город Киев и провел в нем полтора месяца. Чтобы дать отпор врагу на случай прихода его в Киев царь августа 15-го дня заложил крепость под Печерским монастырем и для производства земляных работ определил малороссийских казаков. Вслед за тем он послал грамоту и в Запорожский Кош. В этой грамоте царь извещал, что он с великороссийскими и малороссийскими силами обретается в городе Киеве для данья отпора неприятелю, шведскому королю, и повелевает подданному войску запорожскому прислать некоторое число «добрых казаков в случение велико и малороссийских войск», за что обещает всему низовому товариству свою царскую милость[571].

Когда царская грамота дошла в Запорожскую Сечь, то там собрана была общая рада и на той раде царский приказ объявлен был вслух всему войску. Охотников до войны оказалось очень много, и над ними назначен был полковником знатный товарищ Игнат Галаган.

Отправляя отряд казаков на царскую службу, запорожцы в той же раде сентября 15-го дня написали от всего войска обширную челобитную государю и вручили ее полковнику Галагану для передачи «под пречестные стопы царския».

«Писал до нас, войска запорожского низового, верный обеих сторон Днепра Иван Степанович Мазепа, гетман и славного чина св. апостола Андрея кавалер, упрекая нас и грозя вашего царского пресветлого величества монаршескою опалою за то, что будто сего лета некоторые казаки нашего войска обдирали, на разных местах и дорогах, переволочанских и иных жителей полтавского полка, возвращавшихся от Буга и Днепра, грабили во всем и под городами делали шкоды, что гетман поставлял нам на вид и требовал прекращения такого своевольства. Тогда мы, подлинно удостоверившись о том своевольстве, немедленно после общей рады нашей послали трех на три части полковников наших с немалым числом войска для искоренения легкомысленников тех. Схвативши некоторых из них, полковники узнали, что их собрал на то легкомыслие бывший прилуцкий городовой атаман с вольною (ватагою) из Полтавы; они причинили немало шкоды в городах и разным людям в дорогах, прикрываясь именем запорожцев. Из пойманных легкомысленников, которые поступили по-разбойницки, одних мы нашим войсковым правом смертным покарали; а других до городов, перед которыми они в чом были преступны, головами из войска выдали. Также в сей челобитной грамоте нашей доносим вашему царскому величеству, не меньше соболезнуя сердцем и о том, что когда по вашему царского величества указу, наше войско было на услугах военных под Печерами в Москве, то, повернув назад из-под Печер в малороссийские города, многое наше товариство на обыкновенное житье в Сечь прибыло, а некоторые, вследствие пляги (бедствия) моровой, в Сечи на тот час бывшей (от которой всех правоверных христиан отратуй, Боже!), пооставались в городах малороссийских. Всех этих, числом тысячу, затягом забравши, отпровадили (о чем, думаем, неизвестно вашему царскому величеству) на государские ваши водоходные каторги, а иных безвестно в разные неволи позадавали, от которой неволи некоторые выходцы освободились и нам, войску, подали о том известие. Соболезнуя о нашей братии, мы бьем челом вашему царскому величеству: пожалуй, великий государь, ваше царское пресветлое величество, невинно страждущих по своему превысочайшему Богом вразумленному и Богом укрепленному царскому разсмотрению от той неволи невинной и утрапления (мучения) освободити и на обыклое с нами в Сечь запорожскую мешканье (жительство) освободить, за что мы, подданное войско запорожское низовое, вашему царскому пресветлому величеству во всем вечную и радетельную нашу службу, до конца жизни, исполнять будем, до лица земли челом ударяя. Вашего царского пресветлого величества подданного войска запорожского низового атаман кошовий Лукиан Тимофеенко с товариством. Дан на Коше в Сече запорожской сентеврия 15, 1706 року»[572].

Эта челобитная не застала уже царя в Киеве и просьба запорожцев не имела никаких последствий.

Тем временем гетман Мазепа, узнав о выходе запорожского отряда из Сечи, поторопился предупредить и лично (будучи в Киеве) и письменно ближнего государева боярина Федора Алексеевича Головина о том, что запорожцы не успеют собраться в поход, как будут просить о денежном вспоможении себе. И точно, едва только полковник Галаган вышел с отрядом из Сечи, как к Мазепе пришла просьба о назначении товариству на войсковой поход денежной платы. В сущности, Галаган был прав в своем требовании, потому что откуда же было взять запорожцам денег для подъема в такой далекий от Сечи поход? Но гетман на требование Галагана отвечал, что, по всенародному обыкновению, войско сперва служит, а потом уже просит платы за труды свои; и вслед за тем, узнав о том, что запорожцы держат свой путь на Киев, известил их письмом, что в Киеве ни царских войск, ни самого государя они не найдут, а потому им следует идти на Белую Церковь и на Полонное и потом явиться перед лицом ближнего государева боярина Федора Алексеевича Головина. Самого Головина Мазепа, впрочем, письменно просил, чтобы он, согласно его обещанию, приказал выдать запорожцам по одному рублю жалованья на человека для поощрения «радетельнейшей охоты и тщательнейшей службы», но за то советовал ему не держать их праздными и как можно скорее доставить им какое-нибудь дело, потому что, оставаясь без дела, они будут чинить разорения и грабительство людям, а пограбивши и обнаживши людей, захотят возвратиться на зимние квартиры на Украину, на Украине же и без них некуда поместить сердюков и компанейцев – ради этого гетман просил куда-нибудь подальше запорожских казаков на монаршую службу ординовать, чтобы они там и служили и зимние квартиры имели[573].

Между тем запорожцы, выйдя в поход, тщетно добивались получения государева жалованья: как и прежде, так и теперь они должны были питаться от своего «хребта», большей же частью обременять местных обывателей разными требованиями в корме и питье. Местные же обыватели, недовольные поведением запорожских казаков, заносили жалобу на них гетману Мазепе. Тогда Мазепа предписал запорожской пехоте вернуться назад, а коннице продолжать дальнейший путь и явиться к боярину Головину, который даст ей «по какому-нибудь рублю» на кожухи и отведет квартиры на время зимы. На такое предписание гетмана запорожцы возражали, что конные казаки ни в коем случае не могут покинуть своих пехотных товарищей, в противном случае если они вернутся из похода, то не будут приняты в Запорожскую Сечь. Взамен приказа гетмана они прислали ему писанный от Коша лист с просьбой о том, чтобы гетман за те убытки, которые запорожский отряд понес в течение целой осени и половины лета, лишившись вследствие похода рыбной и соляной добычи, дал им от себя консистенцию.

Гетман на такое требование со стороны запорожцев предписал им или немедленно идти в Польшу, где они получат зимнюю консистенцию, или же возвратиться назад в Сечь; в противном случае грозил отдать приказ силой выпроводить их из края и не допускать ни в какой город, а для приведения в исполнение своего приказания велел нарядить один полк пехотный в Чигирин и два охочекомонных полка в Белую Церковь, Корсунь и Богуслав. «Трудно мне было монаршую волю переменити, а сгола тех бездушников, запорожцев, ненадобно было на службу военную взывати: они никогда и нигде не могут быть постоянными, понеже ни Бога, ни государя, ни власти моей гетманской не боятся»[574].

Обиженные таким тоном обращения со стороны Мазепы и лишенные всякой надежды на получение царского жалованья за свою службу, запорожцы с полковником Игнатом Галаганом оставили дальние города и возвратились в Сечь. Поэтому немудрено, что в Сечи с возвратом запорожцев из похода, произошло настоящее смятение. Тотчас собрана была всеобщая войсковая рада и на той раде большинство голосов стало кричать о том, что нужно отправить в Крым знатнейших людей «в заставу» и просить через них крымского хана прислать запорожскому войску в помощь татарскую орду. Другие тому стали противиться и по этому поводу в Сечи произошла междоусобная драка: «козаки одного куреня пошли на казаков другого и непрестанно между собою бьются». Всех больше бунтовал и других к тому бунту возбуждал, как извещал о том Мазепа графа Головина, «древний злохитрий пес Костя, бывший кошевий, которш у запорожцев имел любовь». Те «злонравные» запорожцы похвалялись, что они сами себе возьмут награду за то, что, проведя время на службе государя, напрасно погубили целое лето и осень и награды никакой не получили.

Гетман отдал приказ своему дозорце строго наблюдать за тем, чем кончится несогласие между запорожскими казаками, а сам решил на случай положительного намерения их перейти на сторону хана спуститься с полками до Гадяча и предупредить Кош от такого пагубного дела[575].

Однако междоусобие в среде запорожских казаков на этот раз скоро прекратилось, К концу 1706 года кошевой атаман Лукьян Тимофеенко (он же Лукьян Тимофеевич) успел объясниться с Мазепой и рассеять всякие со стороны гетмана насчет запорожцев подозрения. В это же время царь Петр Алексеевич отдал приказ уничтожить «новоустроенный кабак и таможенные заводы» в Каменном Затоне и за то потребовал от запорожцев, чтобы они не смели «ссорно и невежливо, под опасением на них гнева монаршескаго», писать воеводам каменнозатонским и пребывали бы с ними в совете и добром обращении.

Запорожцы благодарили царское величество и гетманскую вельможность за явленную им милость, но возражали, что с такими воеводами, как бывший Степан Петров Бахметьев и настоящий Илья Родионов Чириков, невозможно жить в миру; воеводы хватают ни в чем не повинных казаков в лугу и в других местах и держат их у себя в неволе, точно думают о том, чтобы забирать в Сечи «десятого от казаков в десятину». Так они захватили Максима Шпоченка, казака Левушковского, Грызея, казака Шкуринского, Лукьяна, казака Корсунского, да хлопца куреня Поповичевского. Поэтому кошевой атаман и все низовое товариство очень просят гетмана Мазепу подействовать на каменнозатонского воеводу вернуть взятых казаков в Сечи для избежания между запорожцами и каменнозатонцами «турбации и нечаянной трудности». А что до упрека гетмана запорожскому войску относительно взятых товариством у путивльца Юрия Беляева десяти куф (бочек) горилки и относительно отогнанных казаками у харьковцев коней, то на это кошевой отвечает: коней у харьковцев взял бывший атаман города Прилук с какими-то своевольниками, хотя и именующими себя запорожцами, но вовсе к запорожскому войску не принадлежащими, а горилку действительно взяли запорожцы, но не десять куф, а «полгварты» куфы, которую они, по своему обыкновению, тотчас же по куреням подуванили, за здравие царского величества и гетманской вельможности всю «до крапли истощили» и очень сожалеют о том, что, имея в руках Юрия Беляева, с душой от себя его отпустили[576].

Вследствие такого представления запорожцев наведена была справка «в разряде» об обращении их с каменнозатонцами за время от 1702 по 1707 год, и казаки были обвинены в следующих 22 пунктах по отношении «к годовым ратным людям в Каменном Затоне и разным посыльным в тот город и назад из него возвращавшимся».

1. Ахтырского полка у казаков, которые были в подводчиках под провиантом у Каменного Затона, запорожцы отобрали 70 лошадей; о том писано в Малороссийский приказ и велено, отыскав тех лошадей у запорожцев, отослать в Каменный Затон, а казакам, чрез старшину, с жестоким страхом объявить – впредь так казакам не чинить; а кто так учинил, тех наказать по их обыкновению.

2. Денежную казну, которая послана была в Каменный Затон, 135 рублей, казаки за Самару отбили к капитана да трех солдат до смерти порубили.

3. Пятьдесят одну лошадь против города Самары отогнали.

4. Каменнозатонского жителя черкашенина, который послан был в Крым, на дороге захватили, завели в Сечь и там до смерти убили.

5. Города Соколки черкас, которые ехали в Каменный Затон с харчом, били и взяли у них вола да харчей на 27 рублей.

6. На курский стрелецкий Чичагов полк напали, многих перекололи и переранили, да 78 лошадей отогнали и после того, когда кошевой послал в Каменный Затон казаков Кущовского куреня Трофима Черного, Корсунского куреня Лукьяна Романова, Величковского куреня Ивана Григорьева, то казаки эти при допросе в захвате лошадей и не запирались.

7. Атаман Ирклеевского куреня Павел по приказанию кошевого, поймав тех воров, которые отбили лошадей, 13 человек послал в Каменный Затон с казаком Василием Грызеем с товарищами, но Василий Грызей 9 человек из тех воров отпустил с дороги; тогда воевода Данила Шеншин того казака Грызея задержал в Каменном Затоне, а о сыске остальных писал к кошевому и посылал поручика, которого кошевой бил; в письмах Чичагова да Митчеля сентября 30-го дня 1703 года сказано, что из вышеписанных воров Трофим Черный да Иван Григорьев из-под караула ушли, а Василий Грызей да Лукьян Романов посланы в Батурин к гетману в 1704 году, а в гетманском доношений написано, что те казаки умерли, один в дороге, а другой в Батурине.

8. У курского Чичагова полка за Днепром 74 лошади отогнали и одного стрельца до смерти убили, а другого поранили; после розыска 50 лошадей прислали, а воры убежали.

9. У дьяка Петра Исакова, который был в Каменном Затоне, да у чугуевских казаков, бывших при том дьяке, 26 лошадей отогнали, и посланные за теми ворами лошадей отбили, а сами воры в степь убежали.

10. Бернерова полка у солдат конское стадо отогнали; те солдаты им не давали; казаки по ним из пищалей стреляли и одного солдата насквозь прострелили.

11. Посланному от гетмана кошевой Гордиенко говорил в Сечи, что если Каменного Затона великий государь свесть и разорить не прикажет, то за то быть войне великой; да ему ж (посланному) говорил куренной атаман, чтоб он каменнозатонскому воеводе сказал, дабы воевода отпустил запорожских казаков из-под караула: если же не отпустит, то они придут в Каменный Затон и всех людей поколют.

12. Полковник Бернер прислал в каменнозатонскую приказную избу запорожского казака Левушковского куреня Максима Шпоченка; Шпоченко, идя мимо караула, сказался руном (?) и по гетманскому доношению, отослан к гетману для учинення ему указа.

13. На капитана Лошакова, который ехал с товарищем и с солдатами к стругам, запорожские воры наехали с ружьем и по ним стреляли, одного ранили, лошадь с телегой отбили, а в той телеге было остаточных от солдатских дач 50 рублей денег да капитанских денег, рухляди и платья на 25 рублей; и кошевой из тех воров сыскав двух человек, прислал в Каменный Затон, которые при допросе в том винились и из них один в Каменном Затоне умер, а другой к гетману отослан.

14. На семь человек белогородцев, которые ехали за запасом из Каменного Затона, они ж, воры, напали, 5 человек до смерти побили, а 2 изранили.

15. У харьковского полковника близ Самары из конского стада 180 лошадей отбили; посланные того полка казаки 116 лошадей возвратили, а остальные 74 были угнаны ворами.

16. У фуркатов, которые стояли у Сечи, сеченские казаки, приходя ночью человек по четыреста, железо убирали и носили в Сечь, да 45 фуркатов, разломав, развезли в Сечь ж; а караульщиков, которые находились у тех фуркатов, били; те фуркаты сделаны в 205 году в Брянске для морского хода из Тавани князя Якова Федоровича Долгорукого и для хлебных запасов и в 206 году те фуркаты от Томаковского острова отправлены для сбережения в Сечи, а когда был выстроен Каменный Затон, то они были перевезены вследствие того, что их занесло песком и сквозь них выросла трава и поросли кусты.

17. Посланного в Каменный Затон откупщика Беляева; которому велено быть на отдаточном дворе у сбора, они в Сечи долгое время держали, и били, и 5 куф вина взяли, а ныне, по гетманскому прошению, тому кабаку в том городе быть не велено.

18. Васильева полка Данилова на солдат напали, которые ездили за дровами, одного в бороду пострелили, а другого дубьем били и двух лошадей отняли, а из тех воров посыльные от полка поймали черкашенина Буртовского с сыном Кириллом и опознали у него с тех отогнанных лошадей оброть; в допросе же тот казак запирался, а сын его признался, что он видел воров, которые лошадей отняли; он дал сказку в поставке тех воров, но не поставил, почему и был задержан; а но расписному списку Ильи Чирикова написан в колодниках только сын его; велено было, описав его, отослать дело о нем к гетману для учинення указа.

19. Из Каменного Затона в Сечь послан был с листом от генерала Мосальского начальный человек с тремя солдатами; из них 2 человека явились, а начальный человек и один солдат, как передавали, задержаны кошевым в Сечи и находятся в оковах.

20. На солдат, которые посланы были до Переволочны, напали запорожцы и одного искололи, который от раны умер, и пищали у них и почтовых лошадей побрали, и только два человека ушли от них живы.

21. Полковник Романовский посылал в Сечь двух человек урядников для своего дела и из тех посланных один явился, а про другого сказал, что он задержан в Сечи за вышеписанного козацкого сына; в письме кошевой атаман требовал отпустить того хлопца из Каменного Затона, после чего обещал отпустить и задержанного солдата. Запорожцы требовали доставить в Сечь того невинного хлопца Поповичевского куреня, которого Степан Бахметьев свез в Москву из Каменного Затона; если же хлопец не будет отпущен, то присланные из Каменного Затона будут задержаны в Сечи. Степан Бахметьев в допросе объявил, что такого куреня хлопца и никакого другого он в Москву с собой не возил, а те из виновных запорожцев, которые были задержаны в Каменном Затоне, отданы по росписному списку Илье Чирикову. А в росписном списке Чирикова сказано, что запорожцев задержано в городе 2 человека, но каких куреней, не написано, да и тех велено было, описав об них дела, отослать к гетману для указа.

22. Писал Илья Чириков, что в Сечи кошевой атаман держал за караулом три дня четырех человек куренных атаманов за то, что казаки их куреней грабят проезжих людей по дорогам и к ним, атаманам, их привозят, и кошевой послал 160 человек казаков для сыска и поимки тех воров[577].

Сколько было правды во всех этих обвинениях, возведенных на запорожцев, и насколько были беспристрастны запорожцы в своих жалобах на воевод Каменного Затона, сказать трудно. Одно лишь можно заметить, что озлобление с той и с другой стороны было слишком велико. Запорожцы, считая построение Каменного Затона в виду самой Сечи угнетением своих вольностей, решительно не могли переносить этого, но, не будучи в силах разрушить его, жестоко мстили при всяком удобном случае ненавистным каменнозатонцам. Для запорожцев крепость эта была настоящим бельмом на глазу, и они просили и требовали разрушения ее.

В Москве, однако ж, твердо стояли на том, что крепость построена не для надзора за действиями запорожцев, а для обороны в борьбе с турками. Своевременно и не один раз посылались «крепкие заказы» каменнозатонскому воеводе Даниле Шеншину не чинить с запорожцами никаких ссор, не наносить им обид и грабительств и не брать с запорожских рыбных промышленников и с купцов разных товаров десятины, которую он действительно брал с них, но брал, как сам говорил при допросе, «в почесть» и по заведенному самими промышленниками «обыкновению, дававшими всем таванским и каменнозатонским воеводам разные приношения и вином, и чехами, и рыбой. Воеводе Степану Бахметьеву также не раз предписывалось жить с запорожцами в совете, не позволять разным людям чинить с казаками задоров и не вступаться за их грунты. Воеводе Илье Чирикову приказывалось иметь с запорожцами добрый привет и ласку, задора с ними не чинить никакого и «обходиться с ними, яко с лехкомышленными»; за ратными людьми смотреть «накрепко», а всех задержанных запорожцев в крепости отослать гетману в Батурин[578].

Такие меры, видимо, до известной степени успокоили запорожцев, и гетман Мазепа известил графа Гаврилу Ивановича Головкина о прекращении смут в среде запорожского войска и об оставлении ими всякого намерения относительно союза с Крымом: «Тому воспротивились старшие тамошние, здавна в Сече пребывающие, и советом своим от того всезлобного намерения отвратили»[579]. Такое же спокойствие, по-видимому, водворялось и в окраинах Запорожья; так, в апреле месяце того же 1707 года полтавский полковник Иван Левенец захватил за рекой Самарой известного разбойника Лебедина, разбившего в предшествовавшем году греческий караван и разгуливавшего потом в самарских местах. Неспокойно было только возле Буга: там производил опустошение бывший кошевой атаман Константин Гордиенко, почему-то покинувший Сечь и ушедший на Низ. Против него высланы были в мае месяце два компанейских полка, которые, однако, ни с чем возвратились[580].

В Сечи на ту пору был уже новый кошевой Петро Сорочинский. Мая 29-го числа кошевой Сорочинский и все запорожское низовое войско написали челобитную царю Петру Алексеевичу с просьбой о выдаче годового жалованья войску и для получения того жалованье отправили в Москву знатных товарищей: Заику, Константея, войскового писаря, войскового есаула и «обыкновенное» число посполитого товариства. Вместе с просьбой о жалованья запорожцы просили государя не винить их в злых действиях своевольных людей, которые набираются от волошской стороны, от Дона, от москалей, гуляют по разным степным местам, причиняют людям по дорогах несносные беды, производят на трактах разбои и, называя себя запорожскими казаками, войско запорожское тем безвинно позорят и перед целым светом оглашают, чрез что на него и гнев царского величества воздвигают. Кроме своевольных людей немалые беды причиняют войску запорожскому и жители Новобогородицкой и Новосергиевской крепостей. Они, с позволения своего воеводы и сотника, с многолюдством врываются вовнутрь запорожской паланки; пасеки запорожские разоряют; товариство и севрюков избивают (одного севрюка совсем утопили); казаков на обыкновенную добычь не допускают, а «на остаток сего лета, паланку спаливши, севрюков разогнали, несносно пустошь внутрь самого угодья, яко сами хотят, чинят»[581].

Быть может, мирное настроение запорожских казаков и еще несколько бы времени продолжилось, но в это время на политическом горизонте Запорожья показалось одно мрачное облако, и тогда Запорожье внезапно заволновалось, как внезапно приходит в сильное волнение от дуновения легкого ветерка назревающая нива. Причиной тому было появление в Запорожье известного в истории войска донского казака Кондратия Булавина, поднявшего бунт на Дону против московского правительства.

Прежде чем поднять бунт в земле донских казаков, Булавин, по его собственным словам, побывал сперва на Терках, в Астрахани и в Запорожье[582] и принял присягу на вспоможение себе от терчан, астраханцев и запорожцев. Октября 9-го 1707 года Булавин разбил высланный против него отряд русских солдат с полковником Юрием Владимировичем Долгоруким, убив последнего на месте, но потом сам потерпел поражение у речки Айдары от донского атамана Лукьяна Максимова и бежал из Айдарского леса в пределы вольностей запорожских казаков. Прибыв в Запорожье, Булавин сперва остановился в урочище Кленкове на речке Кальмиусе; из Кленкова переехал в Сечь, объявился там кошевому атаману, показал «прелестные письма» к запорожскому войску от всего донского войска, объявил, будто войско донское отложилось от государя, и стал приглашать запорожцев идти на Русь бить бояр, дворян, прибыльщиков и подьячих. Три раза по этому поводу собиралась рада в Сечи, и всякий раз «молодята» требовали от войсковой старшины похода на Украину с целью бить панов и арендарей, но всякий раз их удерживали «старики», представлявшие два возражения против похода на города: первое – теплая зима и не совсем замерзшие воды рек, второе – пребывание в Москве запорожских казаков, которые отправлены были туда за жалованьем и чрез бунт сечевиков могли потерять там свои головы.

После такого представления со стороны запорожских «стариков» Булавин оставил Чертомлыккую Сечь и поднялся выше в крепость Кодак. Отсюда он вновь стал действовать на запорожцев, подбивая их к бунту. Бывший на ту пору кошевой атаман Петро Сорочинский решительно отказался действовать заодно с Булавиным. Тогда молодежь лишила Сорочинского кошевства, и вместо него выбран был снова Константин Гордиенко. Но и Гордиенко в открытом содействии Булавину отказал, и тогда запорожцы дали донскому атаману такой ответ, что они пойдут с ним на великороссийские города лишь тогда, когда он призовет к себе на помощь калмыков, черкес и татар Белогородской и Ногайской орд, а пока придут орды, позволили ему собирать к себе вольных людей. «А так как атаман Кондратий Булавин был в Запорожья об сырной неделе, то у Константина Гордеевича, и у писаря, и у многих атаманов меж себя советовали и души позадавали, чтоб всем им с войском донским быть в соединении и друг за друга радеть единодушно»[583].

После этого около Булавина собралось несколько сот запорожских гультяев, с которыми он перешел с правого берега Днепра на левый и остановился на речке Вороной ниже Звонецкого порога[584], укрепился там окопом и оттуда разослал от себя призывные грамоты, начинавшиеся такими словами: «Атаманы молодцы, дорожные охотники, вольные всяких чинов люди, воры и разбойники!

Кто похочет с военным походним атаманом Кондратьем Афанасьевичем Булавиным, кто похочет с ним погулять по чистому полю красно походить, сладко попить да поесть, на добрых конях поездить, то приезжайте на черны вершины самарския»[585].

Запорожцы сначала недоверчиво отнеслись к воззванию донского атамана Булавина и в половине месяца февраля 1708 года отправили (кошевой Гордиенко и товариство) большое посольство из 88 человек под начальством полковников Федора (Хведора) Довбни и Власа (Уласа) Василенка, войскового писаря и есаула в Москву к великому государю с просьбой о выдаче войску запорожскому жалованья. Они написали в высокопарном стиле челобитную пресветлому царскому величеству, благочестивейшему монарху, помазаннику Божию, и в ней просили прещедрого государя пожаловать войско годовым «грошовым, суконным, пороховым и свинцовым, больше над (против) прошлорочного, жалованьем: минувших годов бывало сукна на убранья товаришови на дуване по локтю припаде, нынешних же времен не только по локтю, лечь (но) и по четвертце на казака не стае». За царскую милость запорожцы обещали верно и с усердным радением, не щадя здоровья, служить государю[586].

Вместо ответа на такую челобитную царь велел послать в Кош грамоту с упреком казакам за то, что войско скрывает у себя бунтовщика донского казака Булавина и не хочет выдать его в руки правосудия.

На царскую грамоту запорожцы отвечали, что хотя бунтовщик Булавин и был на Кошу и хотя он явился туда с «корогвою» и хотел обманом затянуть к себе товариство, но он оставался в Запорожье недолго, потому что казаки отобрали у него ту «корогов» и с бесчестием и поруганием отправили из Коша. Так как из запорожского войска никто к Булавину не захотел идти, то он ушел в ту сторону Дона, откуда и пришел, и теперь войско запорожское не может чинить над ним никакого промысла, потому что казаки по своему обыкновению находятся в разных местах, в лугах и на речках на рыбных добычах. Запорожскому войску положительно известно, что бунтовщик Булавин находится возле Дона и что к нему прибывают из Черкасского городка казаки и кормят его. Поэтому войско донское и должно вменить себе в обязанность поиск бунтовщика и вора. Когда же тот Булавин был на Запорожье, тогда войску не было об нем никакого извещения, какой за ним проступок и нужно ли ловить его. Кроме того, он прежде всего объявился самарскому царского величества стольнику и подполковнику Семену Полуехтовичу Шеншину, от которого свободно был отпущен, находился в последнее время около реки Самары; о нем знали самарские начальные люди и, однако ж, не приложили своего старания к его поимке[587].

Апреля 20-го числа гетман Мазепа по царскому приказу отправил в Сечь городового атамана Барышевского с приказанием кошевому атаману и всему войску поймать в Сечи вора и изменника Булавина и прислать его в Москву или в Батурин. Не довольствуясь одним приказом, Мазепа одновременно с отправкой Барышевского двинул против Булавина полтавского полковника Ивана Левенца с полком[588].

Но и на гетманское приказание запорожцы отвечали, что того бунтовщика Булавина нет в Сечи, но что они обещают, когда он явится в Сечь, поймать его и доставить в город Батурин[589].

В Москве с большим нетерпением ждали ответа из Запорожской Сечи; велено было по царскому указу задержать запорожских посланцев Федора Довбню и Власа Василенка с товарищами «до совершенного ответа о Булавине». Всех посланцев поставили «под крепкую сторожу в посольском дворе» и приказали им списаться по этому поводу с запорожским Кошем. Посланцы, описывая свое положение «не чернилами, но кровавыми слезами», покорно просили господина кошевого атамана (Константина Гордиенка), господ атаманье и все старшее и меньшее товариство «учинить милость и любовь к ним, посланцам, растворить сердца свои, не оставить ближних своих в скорби и конечной печали и, посоветовавшись добрым советом, как может и преизможет благоуветливый старинных голов и молодых добрых молодцов разум», поспешить дать ответ в Москву о том разорителе, враге государства и плевосеятеле Булавине и «обратить прескорбные для посланцев дни в пресветлые праздничные дни» Светлой недели, для всех радостные, но для них одних печальные[590].

Между тем атаман Кондратий Булавин в начале 1708 года оказался уже на Дону. Здесь он убил атамана Лукьяна Максимова, провозгласил себя атаманом всего войска донских казаков и овладел Черкасским городком. Вести об успешных действиях Булавина на Дону скоро дошли и в Запорожье.

Мая 13-го числа собрана была всеобщая войсковая рада, и на той раде казаки стали громко выражать свое неудовольствие на куренных атаманов, отговоривших товариство от участия в предприятии Булавина, и требовали от них вести охотников под великороссийские города. По этому поводу в Сечи произошла жестокая драка, после которой решено было вместо великороссийских городов сделать пока нападение на русские посамарские крепости. К счастью, как раз в это самое время прибыли в Сечь из Киевского Межигорского монастыря новые иноки на смену прежних. Видя, куда собираются походом запорожцы, иноки вынесли из сечевой церкви на площадь Евангелие и крест и стали увещевать казаков не поднимать войны против своих же православных собратий. Перед таким увещанием казаки не устояли и отложили раду до следующего дня, а следующим днем они несколько поуспокоились и забыли о раде прошлого дня.

Мая 17-го дня Кондратий Булавин прислал в Сечь на имя кошевого атамана Константина Гордиенка письмо, в котором рассказывал подробности о взятии Черкасского городка, о казни атамана Максимова, о выборе самого Булавина в атаманы донских казаков; тут же сообщал о сборе государевых полков на реке Донце близ Святогорского монастыря и передавал о намерении их идти под город Черкасск. «И мы всем войском донским, войсковой наш атаман Кондратий Булавин, просим у вас, атаманов молодцов, у тебя, войскового атамана Константина Гордеевича, и у всего войска запорожского милости: если услышите про приход государевых полков на наше разорение, дайте нам помощи, чтобы нам стать сообща и напрасно не дать себя в разорение, и где они будут стоять, вам бы о том известить нас вскоре. А о чем у нас с вами, атаманы молодцы, меж себя был совет на ваших господарей и на панов, и как вы обращались с нами, тако и делайте, чтобы ваш благой совет был к нам непременен. А во всем вы, атаманы молодцы, войско запорожское, против супостат надейтеся на милость божию, и мы войском донским вам все помощники, и о том к нам в Печерский прислать бы вам от себя человек 20 или 30 лучших людей»[591].

В конце того же мая месяца Кондратий Булавин прибыл в город Бахмут и оттуда послал в Сечь универсал, в котором призывал всех запорожцев идти под слободу Ямполь[592], чтобы дать отпор князю Василию Владимировичу Долгорукому, назначенному вместо убитого Юрия Владимировича Долгорукого и пришедшему на юг истреблять всех вообще казаков. Запорожцы, получив этот универсал, стали переходить к Булавину отдельными, в числе нескольких сотен человек, партиями. Так, мая 30-го числа перешла к нему с кумачовыми знаменами одна партия в 300 человек; июня 9-го числа перешла другая партия в 500 человек, всех же набралось около 1200 человек[593].

Царь Петр Алексеевич, узнав о соединении запорожцев с Булавиным по донесению к нему вновь назначенного для искоренения бунта начальника русского отряда князя Василия Владимировича Долгорукого, письмом июня 14-го дня приказывал князю «крепко смотреть о том, чтобы не дать случиться запорожцам с донцами», в противном случае может разыграться очень худое дело.

Вслед за тем июня 21-го числа наказной атаман войска донских казаков Илья Григорьев прислал в Запорожскую Сечь письмо и в нем убеждал запорожцев не верить «прелестным письмам и словам того вора Кондрашки Булавина», который распространяет ложь, будто войско Донское отложилось от великого государя, и зовет к себе на помощь запорожское войско; войско Донское, напротив того, верно служило и служит своему великому государю Петру Алексеевичу и готово положить свои головы за православную веру и за великого государя «и вам, кошевому атаману и всему войску, впредь таким ворам никаким возмутительным письмам, и его Булавиным товарищам не верить. А буде такие воры явятся, то их присылать к нам, войску, или в Троицкий на Таганрог, сковав за крепким караулом»[594].

При всей смелости, отваге и находчивости, какую выказал Кондратий Булавин, успех его, однако, был непродолжителен, в чем отчасти виновен был сам атаман, слишком раздробивший свои силы. Так, всех собравшихся к нему охотников он разделил на два отряда и первый отряд в числе 5000 человек отправил под город Азов; другой отряд действовал под начальством атаманов Голого и Драного; от последнего отряда отделился третий отряд под начальством Драного и Беспалого в числе 5000 донцов и 1500 запорожцев и направился к Ямполю. Июля 1-го числа атаман Драный был настигнут полковником Кропотовым, посланным от князя Долгорукого, и бригадиром Шидловским недалеко от речки Тора у Кривой Луки и убит на месте. Запорожцы, бывшие с Драным, успели, однако, спастись и засесть в Бахмутском городке. Но тут на них ударил бригадир Шидловский и стеснил со всех сторон. Терпя большое стеснение от осады, запорожцы выказали Шидловскому готовность сложить перед ним свое оружие; но Шидловский зажег город и истребил в нем всех до единого запорожцев: «Они сдавались нам, еднак в тот час нам не донесено, и они восприяли по начинанию своему; в том грех наш»[595].

В течение всего этого времени, то есть с 19 апреля и по 16 июня, запорожские посланцы Федор Довбня и Влас Василенко с 88 товарищами находились в Москве и состояли «под крепкою сторожею в посольском приказе». По обыкновению им выдавалось содержание как на дорогу от города Севска до Москвы, так и во все время их пребывания в Москве, то есть вино, мед, пиво, харч, свечи; кроме того, жаловались деньги, кармазин, тафта, соболя, английское сукно, а на отпуск назначались люди и подводы. «По указу великого государя и по приговору в ближней канцелярии бояр взято по докладной выписке на дачу его великого государя жалованья, тем посланцам, будучим на Москве, против прежних дач да осталым в малороссийских городах товарыщем их 27 чаловекам, запорожским же казакам[596], на поденный корм и на иные приказные им дачи и на отпуске, и на прогоны из приказа, большой казны 1728 рублей 26 алтын и 2 деньги. Из тех взятых на их дачу денег доведется им дать на приезде на покупку харчи 6 рублев. Поденного корма по определенному из ближней канцелярии указу с приезда их с 19-го числа апреля до его великого государя указу против прежних дач с убавкою за их запорожцов от вора Булавина поступок его, что он был у них в Сечи, а они его не поймали»[597].

Указ на отправку жалованья всему войску запорожскому написан был только в июле месяце 14-го числа и для доставки того жалованья на место назначены были дворянин Федосий Михайлов Дуров да подьячий Михайло Вторый, причем войску, по обыкновению, внушалось верно и радетельно служить государю и быть по-прежнему во всем послушным верному царскому подданному гетману Ивану Степановичу Мазепе, доносить ему всякие ведомости и остерегать о всяких пограничных случаях[598].

Августа 5-го дня запорожцам доставлена была через гетманского нарочного посланца другая царская грамота, в которой изображено было то, что кошевой атаман со всем поспольством только на словах выражает свою верную службу царскому величеству, на деле же не постарался удержать своевольного запорожского товариства от соединения с погибшим уже вором и бунтовщиком Булавиным, вследствие чего был убит полковник сумской с старшиной. И за то государь на войско запорожское низовое свой «гневливый опаль (опал) и немилость полагает»[599].

Ответствуя «маловажною отпискою на высокопочтеннейшую царского величества грамоту», кошевой атаман Константин Гордиенко со всем запорожским поспольством писал царскому пресветлому величеству, что еще с самого начала бунта, поднятого Булавиным в городах великороссийских и малороссийских, кошевой атаман с старшиной войсковой, по верной своей царскому величеству службе, не желая допустить товариства на то бунтовничье дело, писал до гетмана Мазепы и просил его учинить известным царскому величеству о желании запорожского войска идти против бунтовщика на военную службу. Но так как на такое предложение от гетмана не последовало никакого ответа, то, по такой нужде, некоторые из сечевого товариства вольные люди, впрочем в малом числе, ушли до Булавина, взирая на городовых великороссийских и малороссийских людей, которые в числе около 10 000 человек явились на те бунтовничьи булавинские замыслы. Они, эти городовые люди, всему злу виновники, увлекли и запорожцев и навлекли на войско царский гнев и немилость. Иные же и сами, утратив зачинщика всех злых намерений и бунтов, от страха божия, в ничто обратились. А кошевой атаман со всем поспольством как прежде верною, радетельною, постоянною и усердною службою были царскому пресветлому величеству угодны, так и ныне не перестают служить верно, не щадя своего здоровья и желая себе всеусердно от царского величества благопризрительного помилования и прещедрой монаршей ласки[600].

Но нелегко было запорожцам заслужить царскую ласку после участия их в булавинском бунте. Тем более что в это время и сам гетман Мазепа обвинял их в разных тяжких преступлениях. Так, октября 6-го дня того же 1708 года Иван Мазепа писал из обоза на реке Десне графу Гавриле Ивановичу Головину о том, будто бы запорожцы, находясь в партикулярной битве со шведами под начальством генералов русской службы Бауера и Инфлянта, самовольно оставили поле сражения и ушли в города, разглашая везде, будто неприятель не только их, но и все великороссийские войска разгромил. И хотя гетман послал приказы изловить таких «непостоянных» беглецов, вязать и отдавать их под арест, но никого из них не поймали, потому что они, укрываясь от должной кары, разбежались кто в Сечь, кто на ту сторону Днепра, кто в речки полевые. Гетман вообще предостерегал графа Головина, что во время войны русских со шведами нужно всегда зорко следить за войском казаков запорожских, потому что «от Сечи нечего быть безопасным»[601].

Но то был прием Макиавелли, по которому Мазепа, уже давно замышлявший в своей голове перейти на сторону шведского короля, показывал себя перед русским царем чистым как кристалл, а запорожцев изображал скопищем всяких нечистот, хотя в это же самое время и тем же запорожцам показывал свою приязнь и любовь и советовал им отнюдь не верить русскому царю. По показанию генерального писаря Василия Кочубея, которому трудно в этом случае не верить, гетман Мазепа предостерегал запорожцев в отношении тайных намерений русского царя, который хочет всех казаков «выщинить» (уничтожить) и самое имя их искоренить. Бросив такое крылатое слово запорожцам, гетман, по словам Кочубея, нетерпеливо ждал от них восстания против Москвы; а потому, когда разнеслась весть о том, что запорожцы задумали, согласись с татарами, сделать набег на слободские полки, то гетман, выражая нетерпение, сказал, что если эти «нецнотливые сыны (недобрые сыны) имеют что делать, то уже делали бы, а не разглашали и не дразнили бы»[602].

Тем не менее царь Петр Алексеевич глубоко верил в искренность Мазепы, велел задержать, по навету гетмана, следуемое запорожскому войску обыкновенное годовое жалованье и только октября 27-го дня 1708 года по письму князя Меншикова из-под Макошина близ Сосницы неожиданно и к невыразимому своему изумлению узнал о неверности ему Мазепы. Мазепа, тщательно скрывавший свои сношения со шведским королем, снял с себя маску лишь тогда, когда Карл XII очутился вблизи границ Малороссии.

Наступление Карла XII на Россию началось еще с половины 1708 года. Шведский король составил себе смелый и решительный план – разбить русскую армию, овладеть столицей и подорвать в корне основу Русского государства. С этой целью главные роли действующих лиц шведской армии распределены были таким образом, что генерал Любекер получил приказание овладеть Ингерманландией, срыть Петербург и после того идти к Новгороду. Генерал Левенгаупт должен был с возможно большим количеством запасов двигаться к городу Могилеву, там соединиться с главными шведскими силами. Над главными же силами командовал сам Карл XII, который в начале июня месяца перешел реку Березину, дошел до города Могилева, но Левенгаупта там не нашел и двинулся дальше на Мстиславль и Старишки.

Русские нашли за лучшее отступать перед сильным врагом и довольствоваться пока мелкими стычками с ним. В начале октября месяца шведский король был в Костеничах на реке Ипути, притоке Сожа, но и здесь все-таки не нашел генерала Левенгаупта.

Тем временем русский царь Петр Алексеевич, воспользовавшись разделением шведских войск, внезапно напал на генерала Левенгаупта и сентября 29-го дня нанес шведам решительное поражение между Старым Быховым и Пропойском у деревни Лесной на речке Леснянке, притоке Сожа. При царе Петре были генералы Инфлянт, Бауер, фельдмаршал Шереметев и князь Меншиков. Разбитый Левенгаупт спасся бегством и только через несколько дней соединился с Карлом в Рахове. Разгромив шведский отряд у Лесной, царь Петр Алексеевич ушел по направлению к Смоленску, а князя Меншикова с кавалерией послал в Малороссию. В Малороссию же направился и Карл XII, куда призывал его гетман Мазепа, решившийся после продолжительных и тайных сношений со шведским королем выступить противником царя Петра. Карл XII прибыл в малороссийский город Новгород-Сиверск и оттуда уже готовился идти к гетманской столице Батурину. Но шведского короля предупредил князь Меншиков, который быстро овладел Батурином и сжег его до основания. После этого Карл XII в ноябре месяце расположил свои войска на зимние квартиры между Прилуками и Ромнами, Лохвицей и Гадячем. Русский царь привел свою армию в Лебедин, посадил гарнизон в Полтаве, Нежине и Миргороде и тем самым окружил с трех сторон своих врагов. Так прошла вся зима. С наступлением весны 1709 года Карл стянул свои войска поближе и расположился в Опошне, Решетиловке и Великих Будищах. Великие Будища назначены были местопребыванием самого короля. В свою очередь русский начальник войск граф Шереметев подвинулся ближе к шведам и в мае месяце сосредоточил военные силы в городе Голтве при впадении речки Голтвы в реку Псел, левый приток Днепра. Главное начальствование над русскими войсками принадлежало князю Меншикову, который с 1 апреля до 1 мая имел свое постоянное местопребывание в городе Харькове и оттуда, для наблюдения над театром военных действий, или лично делал разъезды, или же для того сносился с графом Шереметевым через посредство русского генерала Ренне, стоявшего ниже города Полтавы на берегу Ворсклы. Сам царь Петр Алексеевич в течение всего этого времени с 26 октября 1708 года по 1 июня 1709 года находился в разных местах: местечке Погребках (близ Сосницы), местечке Воронеже (близ Глухова), Глухове, Лебедине, Сумах, Ахтырке, Белгороде, Азове, Троицком, городе Воронеже и, наконец, в стане под Полтавой[603].

Глава 14

Обращение царя Петра Алексеевича к запорожцам после измены Мазепы. Выбор нового гетмана Скоропадского и извещение о том кошевого Гордиенка со стороны царя Петра. Обращение Мазепы к кошевому Гордиенку. Отправка царских посланцев к запорожцам с деньгами и милостивыми обещаниями. Требования, предъявленные царю запорожцами. Движение запорожцев к Переволочив и соединение их с полковником Нестулием. Рада в Переволочив. Разгром запорожцами русских отрядов в Кобеляках и Царичанке и движение их к Диканьке. Пир у Мазепы и движение запорожцев к Будищам. Условия договора между запорожцами, Мазепой и Карлом XII. Движение запорожцев от города Полтавы к Соколке. Наблюдение за запорожцами со стороны киевского губернатора князя Голицына. Меры царя для удержания за собой малороссийского козачества и охраны лиц, преданных московскому правительству

Как для царя Петра Алексеевича, так и для запорожских казаков переход гетмана Мазепы на сторону шведского короля был совершенной неожиданностью. Из запорожцев к этому не был подготовлен даже кошевой атаман Константин Гордиенко, открыто, неизменно и постоянно высказывавший свою глубокую ненависть ко всему тому, что носило название Москвы или что только напоминало ее. Гетман слишком хитро и слишком осторожно вел задуманное им дело и ни единым словом не обмолвился о нем пред кем бы то ни было из запорожцев. Напротив того, все время Мазепа выражал свое негодование на своевольные действия запорожского войска, всегда изображал сечевых казаков в письмах к царю зложелателями Москвы, неверными царю людьми, представлял их изменниками, клятвопреступниками, достойными искоренения со всем их гнездом и именем. Теперь же гетман сам оказался тем, чем он представлял все войско запорожское перед русским царем.

Гетман Мазепа – натура весьма сложная и потому труднодоступная для понимания. Воспитанный и выросший при дворе польского короля, известного эпикурейца и любодея Яна-Казимира, где господствовало тонкое, изысканно вежливое, с виду вполне сердечное, в действительности фальшивое и бессердечное к людям отношение; находившийся потом долгое время при гетмане Дорошенке, выдвинувшем идею об отторжении Малороссии от Великороссии и об отдаче ее Турции; перешедший от гетмана Дорошенка к гетману Самойловичу, известному гордецу, безмерному корыстолюбцу и стяжателю, Мазепа приобрел светский лоск и латинское образование, усвоил польский образ мыслей; в то же время, имея кривую душу, лживое сердце, он мог усвоить тонкое, но бессердечное и фальшивое к людям отношение; мог думать о возможности отторжения Малороссии от Великороссии; мог развить в себе инстинкт стяжания и презрительного отношения к людям и все это прикрывать наружным благочестием, кажущейся преданностью своим патронам и благодетелям, видимой во всем откровенностью, напускной веселостью и природным юмором. В общем в характере Мазепы сочетались черты частного человека, черты неприятные, своекорыстные и отталкивающие, и черты общественного малороссийского деятеля, хотевшего видеть свою родину независимой в политическом отношении. Мазепа видел, что Малороссия еще со времени гетмана Богдана Хмельницкого была в постоянном шатании; что в ней немало находилось людей, недовольных правительством Москвы и что сами властные лица, присланные от Москвы для управления Малороссией, вели себя далеко не всегда умеренно и с подобающим тактом. Видел Мазепа и то, как печальны были успехи русского царя в первом столкновении его под Нарвой со шведским королем. Он хорошо, наконец, был осведомлен и о том, каков был шведский король и какова была его слава как полководца. И старый гетман впал в раздумье по поводу будущего Малороссии: как сохранить ему Украину на случай поражения русского царя шведским королем? А поражение такое неминуемо должно произойти. Для этого нужно заранее войти в тайные сношения со шведским королем. Тогда только и именно через шведского короля можно добиться для Украины независимых прав. И Мазепа решился на такой страшный шаг… Поэтому нет оснований соглашаться с мнением тех историков, которые характеризуют Мазепу только как чудовищного эгоиста и ненасытного честолюбца, совершенно забывшего ради личных выгод и интересов положение управляемого им народа и будущее его родины. Вся беда для Мазепы состояла в том, что он хотел ввести в Малороссии польские порядки и при управлении Украиной старался брать за образец государственное устройство в Польше. Раз ступив на такой ложный путь, Мазепа пошел дальше и, потеряв веру в осуществление своего идеала через Польшу, пошел навстречу шведскому королю. Мазепа находил себе сочувствие в том малороссийском панстве, которое состояло частью из старой православной шляхты, частью из козацкой старшины, стало складываться на Украине еще со времени гетмана Богдана Хмельницкого и особенно усилилось во время гетмана Самойловича и самого же Мазепы. Правда, это панство стояло сперва за козацкие права и вольности против натиска со стороны Москвы, но потом, не успев сплотиться в сильную политическую единицу и будучи подавлено Москвой, само пошло против козацких прав, то есть против того, за что ратовала малороссийская чернь и запорожские казаки, и стала подбивать к тому московских на Украине бояр и воевод.

Как представитель польско-аристократического и бюрократического начала в Малороссийском крае, Мазепа по необходимости встречал страшную оппозицию со стороны запорожского войска, которое искони веков своего существования считало себя хранителем народно-козацких начал не только в одном Запорожье, но и во всей Малороссии. Отсюда вражда Мазепы к запорожцам и запорожцев к Мазепе. Но при уяснении отношений Мазепы к запорожцам нужно брать также во внимание и самое положение гетмана: находясь, с одной стороны, под давлением русского правительства, с другой – соприкасаясь постоянно с Запорожьем, Мазепа поистине находился между двух огней, и если перед царем злословил запорожцев, а перед запорожцами хулил царя, то делал это нередко по необходимости и из политики, потому что все обстоятельства складывались вокруг него так, что он принужден был кивать то в одну, то в другую сторону. Трактуя запорожцев перед царем как изменников, Мазепа едва ли в крайнем случае решился бы на конечное искоренение всего низового запорожского войска.

Явившись на историческую сцену Малороссии в самое шаткое время, Мазепа уже в первые годы своего управления мог иметь в своем уме мысль об отторжении Малой России от Великой, в особенности же после первого столкновения царя Петра с королем Карлом XII, и потому нет надобности начало его замысла относить ко времени знакомства с польской княгиней Дольской. Страшно скрытный человек, уже раз видевший воочию смерть, когда был пойман в степи запорожцами и представлен на суд перед освирепевшим товариством, но был спасен только заступничеством кошевого Сирка, Мазепа не мог ни с кем делиться своими тайными мыслями. Да и с кем было делиться? Был в Запорожье кошевой атаман Гордиенко, страшный ненавистник Москвы. Но он слишком открыто действовал. Гордиенко был человек передовой по своим убеждениям – горячий патриот и чистый народник. Он не любил Москвы. Не любил, может быть, потому, что родился вдали от нее, но вместе не любил и Польши. Идеалы Гордиенка были таковы: для Запорожья он хотел устранить всякое вмешательство со стороны Москвы во внутренние дела Коша и так или иначе удержать за войском так называемые козацкие права и вольности, а в Малороссии он желал видеть народное козацкое правление, но без участия местного панства и пришлого боярства. Поэтому ему ненавистен был гетман Мазепа с его полупольскими порядками в Малороссии; ненавистны были и те малороссийские паны, которые играли в руку Москвы. И когда Мазепа поднялся против царя, то Гордиенко поневоле примкнул к нему и поневоле стал действовать с ним заодно. Политический идеал Мазепы был иной, и для достижения его он шел кривым путем; оттого запорожцы и называли его «хитрый лис и махиавел». При всем том те же запорожцы и малороссияне считали Мазепу недюжинным человеком, и недаром о нем сложилась пословица «от Богдана до Ивана не було гетьмана».

Но другое дело: верны ли были расчеты Мазепы? то есть оценил ли он по достоинству царя Петра? Понял ли он, куда именно пойдет народная малороссийская масса, пойдет ли она против русского царя и станет под знамена иноверного короля или же отвергнет пришлого короля и потянется к «природному» царю? Мазепа не оценил царя Петра; он, по-видимому, не углублялся в течение всей истории малороссийского народа; он не понимал истинных идеалов простой народной малороссийской массы. Вся история Малой России работала на соединение с Великой, и в общем вся простая масса тянула к московскому царю. В особенности это видно из всей истории Запорожья: как ни враждебно выступали запорожцы против русского правительства, когда поднимался вопрос о защите козацких вольностей от посягательства со стороны Москвы, как ни строго берегли они заветные, чисто народные идеалы своих предков; но все же и при всем этом масса запорожского войска хотела оставаться за Россией и никак не за Польшей, а тем более за Турцией. Турция – для запорожцев страна басурманская, Польша страна панская, – и запорожцам не приходилось дружить ни с ненавистными басурманами, ни с чванливыми и надутыми панами. Запорожцам всегда легче чувствовалось в мужицкой России, чем в аристократической Польше, где всякий батрак мнил себя паном, где сословные предрассудки и строгая кастичность играли и не перестают до сих пор играть огромной роли. Да и какой интерес могло представить собой то государство, против которого самим же гражданам его приходилось поднимать оружие на защиту своих человеческих прав, как поднимали казаки против правительства Речи Посполитой?

Идеалом простой козацкой массы было сохранить вольности предков, но под верховенством «доброго и чадолюбивого монарха российскаго». И в сущности, на здравый ум простого человека запорожского звания, иначе и быть не могло: занимая открытые и ничем не защищенные степи, запорожцы не могли и думать о том, чтобы держаться независимо от России, Турции и Польши. Другое дело, если бы они занимали малодоступные или вовсе недоступные места, как Крым или Кавказ. Тогда сама природа подсказала бы им действовать иначе; тогда из Запорожья могла бы выйти своего рода Черногория. Но как этого не было, то запорожцы должны были склоняться к одной из сильнейших соседних держав, и в этом случае они, исповедуя православную веру и считая себя одним народом с великорусским, тянулись к русскому царю и в нем видели залог исторического бытия своего. Думать иначе могли только немногие из запорожского войска. Но такие лица или воспитались в Польше, или заражены были польским духом. Таков был и сам Мазепа, который, обладая несомненно умом государственного человека, по своим симпатиям и по всем своим замашкам был более поляк, нежели малороссиянин, и играл скорее в руку Польши, чем России. Оттого он не знал истинного духа малороссиян, и в этом его главнейшая ошибка: свернуть массу с проторенного ею исторического пути не могут даже гениальные люди, а тем менее люди посредственных умов и дарований.

Что касается запорожцев, то «измена» их русскому царю произошла вовсе не по их вине и была исторически подготовлена теми обстоятельствами, в какие Запорожье было поставлено после соединения с Великой Россией. С самого момента соединения Запорожья с Великой Россией запорожцы всегда были на стороне московского царя. Раньше всего они выступили против гетмана Виговского, который уже в 1657 году хотел помириться с Польшей и отторгнуться от России: «Ежели так учинити меете непременно, то ведайте зачасу, иж (что) мы, войско низовое запорожское, в том воле вашей последовати не будем и титулу изменнического на славное имя наше наволекати не хощем»[604]. С такой же твердостью стояло запорожское войско за московского царя в гетманство злосчастного Юрия Хмельницкого и в гетманство Якима Сомка. Так, в 1663 году запорожцы писали «несмачный лист» гетману Юрию Хмельницкому и отступление его от православного монарха называли неизлечимым «шаленством»[605]. Еще большую твердость выказали запорожцы в то время, когда на правой стороне Днепра объявлен был гетманом Петро Дорошенко (с 1665 года), составивший план об отторжении Малороссии от Великороссии и об отдаче ее Турции. Запорожцы называли Дорошенка Иудиным товарищем, постоянно укоряли его за союз с Турцией и Крымом и не раз «пильно» просили прекратить пролитие крови христианской и разорение матки-отчизны, отстать от своих «широких» замыслов и пристать к христианскому государю. И гетман Дорошенко, в конце концов убежденный доводами кошевого Сирка, присягнул на верность русскому царю[606]. Запорожцы пребыли верными русскому царю и во время второго похода турок под Чигирин в 1678 году. Они помогали князю Василию Голицыну во время его походов на Крым; принимали участие в азовских походах молодого царя Петра и выказали мужество при взятии турецких крепостей Тавани и Кызыкерменя на Днепре. Запорожцы оставались верными Москве даже в то время, когда против московских городов поднялся сам крымский хан, подстрекаемый к тому и обнадеженный горячим малороссийским патриотом Петриком. Наконец, запорожцы с 1700 по 1709 год принимали участие и в великой Северной войне русских против шведского короля.

Таким образом, вся предшествовавшая до 1708 года история запорожских казаков показала, что они, говоря вообще и исключая некоторые единичные случаи, никогда не были сепаратистами в политическом отношении. Не будучи сепаратистами, запорожцы, напротив того, были панславистами, и в этом случае «голопузые» лыцари опередили и взглядами и действиями своих современников на 200–250 лет вперед: принимая к себе в Сечь и сербов, и волохов, и ляхов, и черногорцев, они как бы самым делом говорили, что сила всех славян в полном единении между собой и в противопоставлении себя всему неславянскому миру.

При всем том, держась стороны московского царя, запорожцы, однако же, требовали, чтобы Москва «держала в захованьи» их предковечные права и вольности и твердо верили, что русские монархи не поднимут на те вольности рук своих. На том именно состоялось и соединение Малороссии и Запорожья с Москвой: «Царское величество будет содержать малороссиян по их правам и вольностям и царского величества слово премено не будет»[607]. Дав такое обещание, московское правительство скоро, однако, отступило от него. Русское государство росло и ширилось, и по мере такого роста развивалась его централизация в ущерб развитию окраин. Малороссия составляла окраину Московского государства и должна была почувствовать на себе воздействие его. Уже в 1659 году из Москвы в пять малороссийских городов посланы были русские воеводы. Спустя шесть лет число воеводских городов в Малороссии было увеличено и самая власть воевод расширена. Самая Малороссия была разделена, по состоявшемуся русско-польскому миру в Андрусове, на две половины между Россией и Польшей. Это была первая причина, вследствие которой запорожцы стали выказывать в отношении Москвы «шатость». Так, в это время запорожцы произвели бунт в Малороссии и истребили нескольких русских воевод. В это же время они убили у себя русского посла Ладыженского, когда узнали, что без их воли и без ведома вся Малороссия поделена была между Россией и Польшей. Запорожцы никогда не отделяли, да и не могли отделить себя от украинцев и, твердо стоя за свои войсковые вольности, вместе с этим стояли за целость всей Украины, за вольность городовых казаков и за благо малороссийской черни. Нельзя отвергать того, что по временам запорожцы переходили границы умеренности и давали слишком большой простор своим страстям. Но не следует забывать и того, что в Запорожье, вследствие постоянной смены состава войска и вследствие свободного входа в Сечь и выхода из нее людей всякого звания, проживали рядом с людьми вполне «неважными» всякие «пройдисвиты», которые разжигали при случае бурные страсти молодых казаков и навлекали на Запорожье справедливый гнев со стороны московских царей. Однако чем дальше, тем теснее становилось малороссийским казакам и черни на Украине. Особенно это сказалось в гетманство Самойловича и Мазепы. И тот и другой шли вразрез с требованиями народной массы: при них власть московских воевод на Украине все более и более расширялась, местная старшина порабощала и казаков, и простую чернь, простые канцеляристы получали грамоты на владение маетностями и на обладание людьми, подати и всякие сборы повсеместно увеличивались и вызывали ропот со всех сторон. В это же время, а именно в гетманства Самойловича и Мазепы, положено было начало дворянства в Малороссии; взяты были меры против перехода простых людей в казаки; упрощен был переход казаков, не хотевших нести военной службы, в посполитое сословие. По всему этому имена Самойловича и особенно Мазепы стали произноситься на Украине с омерзением. Не находя никакого исхода, малороссийский народ толпами бежал из городов и селений на Запорожье и совещался с сечевым товариством, как быть, чтобы ввести новые «справы» в Гетманщине. И не раз запорожцы вступали по этому поводу в переписку с Самойловичем и с Мазепой и делали им различные угрозы. Но оба гетмана были сильны покровительством со стороны Москвы, которая позволяла им охранять свою особу татарами или так называемыми компанейцами, или же присылала в их распоряжение русские отряды стрельцов. Оба гетмана поставляли себе задачей так или иначе смирить Запорожье. Для этого они хотели поставить на границе Гетманщины и Запорожья постоянные царские войска, чтобы прекратить сношения украинских казаков с запорожскими и держать в своих руках привоз хлеба в Сечь. Но когда эта мера не удалась, то решено было построить при самом входе в Запорожье московские крепости. С этой целью возведены были так называемые самарские городки Новобогородицкий и Новосергиевский, а потом построен был Каменный Затон. Последний в виду самой Сечи. Как раньше того Польша, построивши у первого порога крепость Кодак, хотела смирить тем низовых казаков, так теперь Москва, возведя собственные городки, имела явное намерение прибрать к своим рукам Запорожье с его гнездом. Запорожцы сколько могли противились этому и открыто восставали против такого натиска со стороны Москвы и ненавистных им гетманов, то, имея против себя соединенные царские и гетманские силы, временно смирялись, затаив в себе страшную ненависть против небывалых порядков на Украине и в Запорожье. Но вот настал 1708 год. В Малороссию вошел с полками шведский король Карл XII. На сторону шведского короля открыто перешел гетман Мазепа. И тут для запорожцев настало счастливое время, когда они могли открыто выказать всю свою ненависть к Москве. И что же? Запорожцы далеко не сразу и далеко не все пошли на призыв гетмана и короля. Пошли только немногие да и то под влиянием кошевого Гордиенка; простая же масса много раз колебалась, прежде чем последовать за гетманом и королем. И если бы не шедрые обещания Карла XII, не подарки со стороны Мазепы, не настойчивость Гордиенка, то едва ли бы запорожское товариство в общей массе решилось на войну с русским царем.

Так или иначе, во всяком случае запорожцы стояли за свои вольности мужественно, вели свою линию открыто и не лукавили так, как лукавил гетман Мазепа, извиваясь, с одной стороны, между запорожцами и русским царем, с другой – между шведским и польским королем. В то время, когда гетман Мазепа, выступивший в качестве бескорыстного патриота Малороссии, выговорил для себя у польского короля титул князя Белой Руси, запорожцы не думали ни о каких «приватных» выгодах, а радели единственно о благе «матки-отчизны». И тогда как душа Мазепы представлялась такой темной и загадочной, в это же время душа Гордиенка казалась вполне прозрачной: Гордиенко открыто выказывал свое нерасположение к Москве и открыто в этом духе действовал.

Как бы то ни было, но царь Петр Алексеевич, получив нежданную и негаданную весть о переходе гетмана Мазепы на сторону шведского короля Карла XII, поставил себе задачей во что бы то ни стало склонить запорожских казаков на свою сторону и отвратить их от союза со шведами. Царь хорошо знал, что значило Запорожье для всего малороссийского народа. Малороссийская масса всегда обращала свои взоры к Запорожью, к голосу запорожцев чутко прислушивались как простые казаки, так и вся малороссийская чернь. Для всякого малороссиянина настроение запорожского войска в известную минуту имело решающее значение, и куда шли низовые рыцари, туда тянуло и малороссийское поспольство. Оно и понятно: Запорожье всегда имело глубокое значение во всей внутренней жизни южнорусского народа и его внешних отношений; оно было отпечатком его заветных стремлений, хранителем его политических и общественных идеалов и всегда служило для южнорусского народа живым предвозвестником свободы и равенства, мужества и храбрости, живым протестом против насилия и рабства. На Запорожье всегда опирались в критические моменты величайшие из малороссийских деятелей. Запорожье, наконец, всегда было ядром военных сил всего южнорусского народа.

Понимая все это лучше, чем кто другой, царь Петр Алексеевич уже тотчас после получения от князя Меншикова известия написал в Сечь октября 30-го дня 1708 года на имя кошевого атамана Константина Гордиенка грамоту, в которой увещевал запорожцев пребыть верными русскому престолу и православной вере, за что обещал «умножить» к ним свою милость, которой они раньше того были лишены вследствие наветов на них со стороны коварного Мазепы, обвинявшего их в неверности русскому престолу.

«Божиего поспешенствующею милостию от пресветлейшого и державнейшого великого государя царя Петра Алексеевича, всея Великие и Малые и Белые Росии самодержца и многих государств и земель восточных и западных и северных отчича и дедича и государя и обладателя нашего царского величества подданому низового войска запорожского кошевому атаману Костянтину Гордеенку и всему поспольству наше царского величества милостивое слово. Объявляем вам, верным нашим подданным, что гетман войска нашего запорожского Мазепа, забыв страх божий и присягу свою к нам и отвергнувся благочестия, изменил нам, великому государю, хотя весь малороссийский народ и землю отдать еретиком (-ам) шведам и под иго поляков и церкви святые и монастыри православные превратить в римскую и униацкую веру, переехал к шведцкому королю, обманув генералную старшину и трех полковников с некоторыми немногими из кампанских полков, будто он идет по нашему царского величества указу за Десну против шведцкого войска и когда их привел к шведам, то, по учиненному с ними уже договору, велел их окружить тем шведам и потом объявил свое изменничье намерение и отдал тако в руки неприятельские, хотя из оных мало кто, кроме самых единомышленников ево, сие проклятое его намерение ведали, из которых от него отданных уже многие верные к стороне нашей паки возвращаются. И понеже мы, яко оборонитель всего малороссийского краю, по христьянской должности, старание имеем, дабы малороссийской народ и землю в порабощение еретиком шведам и под иго поляков не отдать и ни до какого разорения не допустить, того ради выдали ко всем полковником и старшине и всему войску запорожскому наши указы, дабы от прелести сего богоотступника и изменника Мазепы остерегались и оного не слушали, но съезжались бы вся старшина к Глухову на избрание нового гетмана, того ради тож и вам, верным своим подданным, объявляем и желаем от вас, войска нашего запорожского низового, дабы вы, яко ревнители о благочестии и правах и волностях своих на прелести его, изменника Мазепы, не смотрели и ко оному отнюдь не приставали и его не слушали, но за церкви и монастыри святые благочестивые, дабы оные не были превращены по намерению того изменника Мазепы в римскую и униацкую веру и чтоб малороссийской край не был отдан под польское и шведцкое ярмо и права и волности ваши не были нарушены и стояли б против оного неприятеля за веру православную и за отчизну свою со всяким усердием и пребывали к нам, великому государю, в прежней своей верности и прислали б от себя с Кошу на обрание нового гетмана волными голосы по правам и волностям войска запорожского из старшине и знатного товариства, сколко человек пристойно, к Глухову, а за верную вашу к Нам, великому государю, службу милость наша от вас, войска запорожского низового, никогда отъемлема не будет, понеже хотя нам тот проклятой изменник, бывший гетман Мазепа, на вас войско запорожское низовое, ложные свои клеветы непрестанно наносиле, объявляя на вас, будто вы нам неверны и для того, не зная его злости и измены, посланные от вас к Москве с челобитьем о жалованье, по его письмам были несколько времени задержаны, но ныне, видя вашу к нам, великому государю, верную службу и что те клеветы от него, вора и измнника Мазепы, были на вас, верных наших подданных, нанесены напрасно и милость наша к вам за верные ваши и постоянные службы будет умножена, в чем бы вам на нашу великого государя милость быть благонадежным. Дана сия наша царского величества грамота в обозе при Десне за подписанием власные нашие руки октября в 30 день 1708 году. Царь Петр» (собственноручно)[608].

Отправив к запорожским казакам такую грамоту, царь Петр Алексеевич вместе с этим сделал распоряжение о выборе нового гетмана Малороссии и для этого велел собрать в городе Глухове генеральную старшину, оставшуюся верной русскому царю, и открыть всеобщую раду.

Рада была собрана ноября 6-го дня в присутствии князя Григория Федоровича Долгорукого, и на ней объявлен был гетманом обеих сторон Днепра стародубовский полковник Иван Ильич Скоропадский.

Царь уведомил об этом запорожцев новою грамотой (от 12 ноября), посланною в Сечь через стольника Гаврила Кисленского, и в ней внушал запорожцам не слушать «прелестей» Мазепы, твердо стоять за православную веру и своего великого государя, быть в послушании новому гетману Ивану Ильичу Скоропадскому, о чем он будет по указам государевым писать войску. За такое послушание будет посылано войску царского жалованья «на каждый курень по 1500 золотых украинских на каждый год сверх прежняго настоящего годового жалованья». А за тем жалованьем прислать бы войску к великому государю в военный поход посланцев, через которых оно будет прислано немедленно, а сами посланцы не мешкав будут отпущены в Сечь. В доказательство того, по указу великого государя, отпускаются в Кош 14 человек запорожцев, которые были задержаны изменником Мазепой и до сих пор были лишены свободы; из них двух, которым пожаловано царское жалованье, государь отпускает вместе с стольником Кисленским в Сечь[609].

Грамоту повезли царские стольники Гаврил Кисленский и Григорий Теплицкий; вместе с грамотой они везли денег 500 червонцев для кошевого атамана, 2000 для старшины и 12 000 для куренных. Через тех же посланцев обещано было в знак особой царской милости прислать запорожцам войсковые клейноды – знамя, бунчук, литавры и трости – кошевому атаману и войсковому судье[610]. Одновременно с царскими стольниками отправлены были от гетмана Скоропадского лубенский сотник Василий Савич и от киевского митрополита архимандрит Межигорского монастыря Ирадион Жураховский.

Царских и гетманских послов по войсковому обычаю приняли в Сечи «благодарно», стреляли в честь их из ружей и пушек, но во время открывшейся всеобщей войсковой рады в Сечи образовались две партии: партия старых, опытных казаков и партия молодых, горячих голов. Первая партия стояла на законной почве и советовала всем твердо держаться русского царя. Первая партия на некоторое время взяла верх над другой и заставила казаков отправить к Мазепе, не называя его никакими титулами, письмо, в котором запорожцы, именуя себе войском его царского пресветлого величества, объявляли, что они готовы стоять за русского царя и за весь малороссийский народ против ворвавшихся на Украину иноплеменных людей, и спрашивали гетмана, каково было намерение шведского короля, приблизившегося к их границам, то есть не имеет ли он намерения разрушить все их города, как уже и начал это делать. Но против старых казаков выступила молодежь, которой руководил кошевой атаман Гордиенко, фанатически ненавидевший все исходившее от Москвы и от московского царя. Сила оказалась на стороне молодых казаков и кошевого Гордиенка, и тогда запорожцы отобрали у прибывших в Сечь царских послов деньги, а самих стали бесчестить и ругать: архимандрита Межигорского монастыря Жураховского называли шиитом, то есть шпионом, и грозили сжечь его в смоляной бочке, а других грозились убить или в воде потопить[611]. Обесчестив таким образом послов, запорожцы в ответ на грамоту царя написали письмо и в нем, «не щадя государя за прежняя его к ним враждебные отношения, чиня досадительные укоризны и угрозы, многие неприличные запросы, с нареканием и безчестием на самую высочайшую особу царя»[612], предъявили к нему следующие требования:

1. Чтобы всем малороссийским полковникам не быть, а быть бы на Украине вольнице, как и в Сечи.

2. Чтобы все мельницы по речкам Ворскле и Пселу, а также перевозы через Днепр у Переволочны запорожцам отдать.

3. Чтобы все царские городки на Самаре и на левом берегу Днепра у Каменного Затона срыть[613].

В Сечи царский стольник Кисленский нашел одного казака, бывшего мещанина города Сосницы Черниговского полка Ивана Григорьева Яхборского, который тайно подавал стольнику «ведомости о злых намерениях» кошевого атамана и прочих старшин, хотевших убить царского посла, и дал обещание при отъезде Кисленского из Сечи доносить ему о всех замыслах запорожцев в войско царского величества[614].

В то время, когда царь Петр Алексеевич так хлопотал о привлечении к себе запорожского войска, в это же время и о том же самом хлопотал и гетман Мазепа. Он отправил в Сечь «знатную особу» с универсалом и с листом для всего запорожского низового войска. В универсале Мазепа извещал славных молодцов о том, что передался на сторону шведского короля с той целью, чтобы защищать Украину от тирании московского царя, который не раз говорил ему, Мазепе, что сделает все, чтобы истребить войско запорожских казаков, это скопище, на его языке, воров и негодяев. Гетман отлично знает, что москали, отступая перед шведским королем, сами завлекли его на Украину, но его величество, шведский король, не имеет никакого дурного намерения относительно запорожского войска.

Запорожцы должны воспользоваться таким счастливейшим случаем, свергнуть с себя иго московское и сделаться навсегда народом свободным. По всему этому гетман советует запорожцам разорить крепости Каменный Затон и Самарские городки[615].

Независимо от посылки в Сечь «знатной особы» Мазепа вступил в тайную переписку с Кошем через «писаря войска запорозкого низового кошового», Григория Рогулю. Сам же Рогуля отсылал свои листы Журавскому сотнику Демьяну Якубовичу, которого просил «доложить ясновельможному о сем, як будут до Сечи послы от найяснейших милостей, королей шведского и польского посилати, то щоб писма поруску писали для нашое невместности и для войскового латвейшого вирозумленья»[616].

Запорожцы, получив гетманский лист, не сразу, однако, согласились принять предложение Мазепы и выставили ему несколько условий, изложив их в обстоятельном к нему собственном письме.

«Присланный от вашей велможности панской до нас, войска запорожского низового, особа подал нам на Кош обширно выписанный ваш рейментарский универсал. Все, что выражено в нем, прочитано было нами в общей войсковой раде, нашей и все то нам, войску запорожскому, ведомо есть. При том обширном рейментарском универсале вашем мы получили и особливый лист велможности вашей, изображающий вражду и злость московскую. Та злость издавна на отчизну матку нашу, дабы захватить ее во власть и обладание, хитро умышляет, захвативши же, в городах украинских людей своих посадить желает, а нашим людям малороссийским несносные и нестерпимые здирства и грабительства причинивши, в Московщину на вечное тяжкое и неволное мордерство[617] старается загнати… Таким образом, для того, чтобы не запропастить отчизны и не отдать ее в рабство и вечное невольничье обладаше московской ненасытности, а также для того, чтобы сохранить всю ея целость от той же московской повадки, разсудили и усмотрели, велможность ваша панская, с общего согласия и полного совета с генералными особами, полковниками и иною войсковою старшиною, отдаться под протекцию, опеку и оборону найяснейших королей их милостей шведского и полского, которые, як пишите в лист своем панском, прирекли своим королевским словом, подтвердили христианскою совестью и своими заверителными писмами, не толко освободить от московского тиранского ярма войско запорожское и народ малороссийский, но и сохранить его при стародавних правах и волностях. Обнадежившись и уверившись названными словами наяснейших королей, их милостей, шведского и полского, вы пишите, ваша велможность, и до нас войска запорожского низового, обязывая своим верным усердием, чтобы мы, как сыны православной апостолской церкви, щиро и усердно постояли за милую отчизну матку нашу и для обороны и защиты ея собирались до велможности вашей, постаравшись искоренить находящееся близ Сечи Каменный Затон и Самарские городки. На это мы, кошевой атаман и все войско запорожское низовое, сим листом нашим войсковым объявляем, что в настоящее время, ввиду того что очень мало войска на Коше и без него не может быть общей войсковой рады, мы отправили нарочно на Низ посланного нашего, чтобы все войско собралось до Сечи и вместе сошлось к предстоящему празднику святителя Христова Николая. Мы просим и желаем, чтобы к тому дню, к празднику святителя Христова Николая (6 декабря), присланы были особы от наяснейших королей их милостей шведского и полского и от велможности вашей для словесной совершенной умовы (договора) и досконалных прогиворов войсковых, потому что мы, войско запорожское, отдалившись от царя московского, желаем знать, под кем будем жить и кого себе за верховнейшого пана иметь и чтобы нам права и волности и клейноты войсковые и иные дачи получить, как за давних королей полских войско имело у себя… а также чтобы нам словесно пристойно и обширно говорити и на одном постановити, дабы было за что нам, войску запорожскому, службы свои ранити в працах войсковых и случаях военных. При этом докладываем велможности вашей и о том, что в соседстве с нами находятся крымские городки и какая от вас увага будет с ними поступити и обойтись; о Каменном Затоне извещаем, что мы не можем его без помощи искоренити: благоволите, велможность ваша, прислать нам на помощь войска военного и тогда мы, атаман кошовый с войском, избивши сии городки на гнездо наше, скоро поспешим до обозов ваших, где они будут найдоватися»[618].

Такой ответ немного давал гетману Мазепе, и русский царь мог еще надеяться удержать за собой Запорожье. Ноября 23-го дня отдан был царский приказ в главную ратушу о заготовке жалованья войску запорожских казаков: 500 золотых червонных, 150 половинок амбургских сукон в сорочках, 50 пудов пороху, 50 пудов свинцу, кошевому атаману – 2 вершка бархатных, мерой по полуаршина вершок, сукна кармазина, атласу, камки по 10 аршин, две пары соболей по 7 рублей пара, 2 сорока соболей по 50 рублей сорок; судье, писарю и есаулу по вершку бархатному, мерой по полуаршина вершок, сукна кармазина по 5 аршин, атласу по 10 аршин, по паре соболей в 7 рублей пара, по сороку соболей по 50 рублей сорок человеку[619].

Определяя жалованье на запорожское войско, царь был уверен, что этим он расположит запорожцев в свою пользу и отвратит их от гетмана Мазепы и шведского короля. Но запорожская масса и без того пока была на стороне русского царя; против царя были только некоторые из старшин. О том царь узнал от гетмана Скоропадского, а Скоропадский – от бунчукового товарища Ивана Черняка.

В самом конце декабря месяца 1708 года бунчуковый товарищ Иван Черняк, посланный из Малороссии в Крым с известием о выборе нового гетмана Ивана Ильича Скоропадского, ехал через Запорожье со спутниками Семеном Васильевым Ечемнуком и Григорием Савичем. В самую Сечь они прибыли в навечерие Рождества Христова и были приняты запорожцами очень ласково. Черняк, явившись в Сечь, подал кошевому атаману от гетмана письмо, которое кошевой лично прочел в раде перед всем войском. В том письме было писано о том, чтобы запорожцы ни в чем не верили Мазепе и не соглашались с ним. По прочтении письма кошевой отослал Черняка с радной площади на постоялый двор, а сам, заодно с войсковым судьей, бросил свою шапку на землю, на шапку положил войсковую трость и объявил всем, что он отказывается от своего чина и сдает его другому[620]. Но войско, видя то, стало кричать, зачем кошевой оставляет свой чин, или он хочет служить Мазепе, а не царскому величеству? И, подняв трость с земли, снова вручило ее насильно кошевому. Тогда кошевой, взяв трость, стал кланяться войску на все стороны и говорить: «Ныне кому мы будем служить, и понеже прежде были письма от Мазепы, а теперь от нового гетмана Скоропацкого». На этот вопрос все запорожцы закричали, что они повинны служить царскому величеству, как единоверному государю, при котором обретаются их отцы и сродники. Кошевой снова стал кланяться войску и, кланяясь, говорил: «Зело добро, что вере святой православной произволяетесь». По истечении двух дней запорожцы вновь собрали раду и, призвав в нее Черняка, потребовали от него письма, которые он вез в Крым от Скоропадского, чтобы дознать, не писано ли в них что-нибудь противного о запорожцах. Черняк, повинуясь воле казаков, подал требуемые письма, и когда они были «отпечатаны» и прочтены в раде, то оказалось, что в них ничего противного войску запорожскому не было. Тогда казаки, «подпечатав» гетманские письма, снова возвратили их Черняку и, дав ему трех провожатых из старых и надежных казаков с собственным листом к хану, с честью отпустили его в Крым[621]. А в письмах к хану они спрашивали, куда он с ордой намерен идти, к русскому царю или к гетману Мазепе, ибо они обще с татарами намеревались идти: куда татары пойдут, туда и они последуют[622]. В бытность спутников Черняка в Сечи все запорожцы, как конные, так и пехота, находились в сборе, а потом один отряд из них около 6000 человек[623], пехоты и конницы, вышли из Сечи в Старый Кодак и в село Новое (то есть Новый Кодак), близ Старого Кодака[624], где и расположились на стоянку. Перед отъездом в Крым Иван Черняк послал от себя в город Сумы, где находился царский стан, с известием казака Полтавского полка Мирона Петрова да двух казаков запорожских. Последние посланы были к гетману Скоропадскому за получением от него царского указа для кошевого атамана Гордиенка, который якобы показывал охоту идти на царскую службу[625].

На четвертый день Рождества Христова Иван Черняк уехал в Перекоп. В Перекопе Черняк оставил своих спутников Григория Савича и Семена Ечемнука, отдал приказ им вернуться назад к гетману Скоропадскому, а сам с татарскими провожатыми направился в Бахчисарай до визиря Калват-Улана. В день отпуска к спутникам Черняка явился перекопский писарь и подверг их допросу о том, знают ли они, что написано в гетманских письмах. Гетманские посланцы отвечали, что самых писем они не читали, но когда были в Сечи и когда те письма были распечатаны запорожцами, то слыхали, что в них гетман пишет не верить изменнику Мазепе и настаивает не соединяться с ним для войны против русских. На такой ответ перекопский писарь заметил, что никогда того не будет, чтобы хан, оставя учиненный с царским величеством мир, поверил письмам изменника Мазепы. Потом перекопский писарь спрашивал о бунтовщиках Булавине, Некрасове и Беспалове. О Булавине спутники Черняка сказали, что он погублен, а о Некрасове и Беспалове сам писарь заметил, что они в десяти тысячах войска стоят ныне в Темрюке и намерены идти на слободские города.

Из Перекопа спутники Черняка вернулись в Сечь, где были приняты кошевым Гордиенком по-прежнему ласково. Перед отпуском из Сечи Гордиенко просил их передать гетману Скоропадскому, чтобы он прислал запорожскому войску, в знак своей ласки, войсковые клейноды: прежние гетманы все дарили войско низовое своими клейнодами, а настоящий гетман до сих пор ни одного лоскутка не прислал войску. Вместе с Ечемнуком и Савичем кошевой атаман отправил двух запорожских полковников с письмами от войска к царю Петру Алексеевичу. В тех письмах запорожцы повторили свою просьбу государю о снесении Каменного Затона и Самарских городков, за что выражали свою готовность, все до последнего человека, идти на службу царского величества, куда приказано будет. Когда спутники Черняка находились еще в Запорожье, то в бытность их там войско запорожское, которое вышло в Кодак из Сечи, все еще находилось в Кодаке. Гетманцы и запорожские посланцы ехали вместе до Переволочны, а потом запорожцы оставили гетманцев и почему-то поехали вперед, заявив, что они немедленно поедут за ними и дальше[626].

Все эти вести дали повод царю Петру Алексеевичу думать, что надежды на верность царскому престолу со стороны запорожского войска еще не потеряны, и потому января 5-го дня 1709 года царь велел написать в Кош грамоту с извещением о том, что в Нежин послан гетман Иван Скоропадский, которому велено стать в том городе, собрать малороссийские войска и чинить совместно с великороссийскими войсками, туда отправленными, поиск над неприятелем. Ввиду этого запорожцам также вменялось в обязанность в случае, гетман будет о чем-либо писать к ним и чего-либо требовать, быть в отношении его послушным по всегдашней запорожского войска к царскому величеству и к его предкам верности[627].

По-видимому, иного мнения были ближайшие сотрудники Петра, как, например, канцлер граф Гаврила Головкин. Так, отправляя царскую грамоту Скоропадскому для отсылки ее в Кош, Головкин писал гетману, что вольно ему будет или послать грамоту в Кош, или удержать ее при себе, «но, кажется, в нынешнее время того листа посылать совсем непотребно»[628].

Опасения графа Головкина были не напрасны. Переволочанский сотник Василий Зелененский донес полтавскому полковнику о намерениях запорожцев следующее. Января 4-го числа на рассвете прибыло в Переволочну несколько десятков конных запорожцев, которые сказали, что они вышли из Сечи в прошлую субботу и что по их следам имел выйти в воскресенье, а наверное по водосвятии на Богоявление Господне и кошевой атаман Гордиенко. Гордиенко имел разделить все войско на три части: одна часть должна пойти слободами, другая по-за Днепром в Чигирин, а третья, во главе которой он будет сам, пойдет на Переволочну. Такое разделение делается для большего увеличения войска, которое, пройдя намеченные пути, должно сойтись со всех сторон, соединиться вместе и расположиться в Полтаве; Москва же, лишь только услышит о приходе кошевого в Переволочну, должна выступить прочь из Полтавы. Но «на которую руку имеет быть кошевой склонным, того никто не скажет, ибо в Полтаве о том у них рада будет». Но еще до выступления кошевого из Сечи пришла весть из Кодака, что 3000 москалей, пришед до реки Самары под Кодаком и тамошними селами, пошкодили овец. Тогда Гордиенко, услыхав о том, скинул с себя кошевство, но его насильно принудили взять булаву назад. Кошевой, взяв булаву, тотчас послал в Крым по орду, но что произойдет дальше – переволочанский дозорца Зелененский пока не знает.

О подлинных намерениях Гордиенка не знали пока и в царском стане: там известно было пока то, что отряд запорожцев находился в двух Кодаках, но куда он имел намерение идти дальше – никому не было известно. Поэтому граф Головкин предписывал гетману Скоропадскому «всемрно трудиться над тем, дабы уведать подлинно о их поход, на которую сторону они идут».

Но скоро в царский лагерь донеслись такне вести, которые сразу раскрыли подлинные намерения как кошевого Гордиенка, так и всего запорожского войска. Упомянутый раньше запорожский казак Иван Григорьев Яжборский, тайно выехав в конце января из Запорожской Сечи, явился в Белгород к графу Головкину, принес там присягу перед Евангелием на верность царскому величеству и при этом передал о положении дел в Запорожье следующее. Когда приезжали в Сечь с царской денежной казной послы Кисленский и Теплицкий, тогда в Сечи были несколько раз собираемы рады и на тех радах чернь и пришедшие из городов казаки кричали, чтобы идти из Сечи всем войском к царскому величеству против шведа и изменника на помощь. Но кошевой атаман во всех радах от того похода казаков удерживал, не объявляя, однако, явственно того, почему тот поход войска к царскому величеству непотребен. И в одной раде Гордиенко слагал с себя кошевство ради того, что он в поход идти не желает; но потом, видя, что не может удержать черни от того похода, отправил из Сечи своих противников до 4000 человек в Старый и Новый Кодаки, так что в Сечи ныне осталось большая часть казаков «стороны кошевого». Вслед за тем кошевой отправил в Крым посланцев «затягивать к себе на соединение орду». Тогда из Крыма в Сечь приехали два татарина, которые объявили, что в Крыму ожидают приезда нового хана, и просили запорожцев обождать своим походом до тех пор, пока в Крым не прибудет новый хан. Кошевой атаман Гордиенко в раде, собранной во время пребывания татар в Сечи, «явственно» говорил запорожскому войску, что лучше казакам держаться при хане, который идет к Мазепе, нежели к русскому царю идти на соединение[629].

Все полученные вести, как от переволочанского дозорцы, так и от выходца из Сечи, доставлены были князю Меншикову, руководившему в то время военными действиями в Малороссии. Но князь Меншиков о положении дел в Запорожье и в Малороссии в это же время был извещен и от самого государя. Царь Петр Алексеевич воспользовался посланцами Ивана Черняка, находившимися в стане в городе Сумах, из коих два были казаки запорожского войска, а один, Мирон Петров, казак Полтавского полка. Запорожские казаки отправлены были к гетману Скоропадскому, а казак Полтавского полка послан был к князю Меншикову. В то время князь Меншиков двигался с русскими полками к городу Полтаве, куда направлялся и шведский король, имея целью «совокупить к себе через Мазепину факцию запорожских казаков». Кроме того, для отвращения запорожского войска от шведов царь отдал приказ гетману Скоропадскому послать в Запорожье «доброго человека» и чрез него стараться склонить казаков к русской стороне, следить за их настроением и извещать о том предводителей русского войска. Вместе с этим по приказу государя велено было через гетмана Скоропадского послать в Кош войсковые клейноды и увещательные царские грамоты[630].

Но за настроением запорожского войска помимо Скоропадского тщательно следил каменнозатонский воевода Илья Чириков. Он посылал ежемесячные донесения о настроении запорожцев в Киев к князю Дмитрию Михайловичу Голицыну и в Белгород к графу Головкину, а также в «разряд» самому государю. Пользуясь тем обстоятельством, что запорожцы однажды побили солдат Каменного Затона, Илья Чириков отправил в Сечь разведчиков для поимания злочинцев и для разузнания о тайных намерениях войска. Кошевой атаман, понимая истинную цель воеводы, писал ему, что воевода присылает людей в Сечь «не для настоящих дел, а для проведывания поведения войскового», а потому посланцев воеводы немедленно велел выпроводить из Сечи вон. Но воевода на том не успокоился и, возражая кошевому, говорил, что сносится с ним для «настоящего дела» и желал бы знать, куда собирается из Сечи запорожское войско. Кошевой, уклоняясь от прямых ответов на такие вопросы, говорил, что он и сам не знает, куда идет войско, и едет проведывать о том лично. При всем том Чириков успел разведать, что в Сечи осталось очень малое число запорожцев и что войско готовится к какому-то походу. Даже те казаки, которые шинковали в Каменном Затоне, оставили свои курени в крепости и ушли в Сечь, а на вопрос воеводы, для какой цели они съезжаются в Сечь, отвечали, что кошевой атаман призывает их к походу, что пойдут они туда, куда по царскому указу будет указано идти. Кошевой собирал казаков и из других мест в Сечь: он посылал вестовых на речку Белозерку, где запорожцы жили куренями, и под видом того, чтобы татары не сделали им какой-нибудь шкоды, приказывал им ехать в Сечь. В действительности от татар он ждал не шкоды, а помощи и послал звать к себе орду татарскую. Если орда прибудет, то он скоро выйдет с войском; если же орды не будет, то он, заговевши, пойдет к запорожцам, стоящим в Кодаках. Запорожцы же, стоявшие в Кодаках, уже посылали к Гордиенку есаула и через него просили кошевого немедленно идти к ним; в случае кошевой не явится к ним на Сырной неделе, то они пойдут к великому государю. Тогда кошевой написал запорожцам в Кодаки, что он явится к ним немедля и просит их дождаться его в тех местах, где они доселе стояли. Но войсковая старшина хочет идти после кошевого, потому что ему не доверяет. По точным разведкам, кошевой находится в полной готовности к походу; при нем войска в сборе около 1^1/2 тысячи, кроме того, которое уже собралось на Кодаках[631].

После таких обстоятельных донесений в царском лагере всем ясно стало, что кошевой Гордиенко хитрит в отношении русских и имеет злые в своем уме намерения.

Гетман Скоропадский, как раньше того Иван Мазепа, причину враждебности запорожцев к русским приписывал не столько самому войску, сколько кошевому Константину Гордиенку. Поэтому, извещая Меншикова о неверности запорожского войска русскому престолу, Скоропадский, в виде меры удержания его за государем, рекомендовал князю «изыскать способ ко изспровержению кошевого атамана Константина Гордеенка».

Меншиков все добытые сведения о запорожцах, а равно и предложение гетмана о ниспровержении кошевого поторопился отослать государю[632].

В это же время о положении дел в Запорожье отправил донесение государю и князь Григорий Федорович Долгорукий. Долгорукий писал, что замыслы запорожцев уже вполне стали известны, но тем не менее он надеется их «опровергнуть», лишь бы только в том не помешали татары[633].

Такого же мнения относительно запорожцев был и сам царь Петр Алексеевич. «О татарах объявляю вам, – писал царь Долгорукому февраля 21-го дня, – что уже другую конфирмацию получили мы из Константинополя, что хану, под смертию, заказано мир блюсти, и для того в том уже не сомневайтесь, но потщитесь вышереченное зло пресечь. Получили мы письмо от гетмана, в котором объявляет воровство запорожское и советует кошевого переменить; но о сем надлежит ему искать два способа, в чем и вам старание свое иметь надлежит, хотя б и немалое что дать, и какой способ на то найдете, пиши ко мне»[634].

При всем том так как намерения запорожцев становились все более и более очевидны, то фельдмаршал граф Шереметьев, желая предупредить приход их в Малороссию и не дать им возможности внезапно напасть на малороссийские города, февраля 21-го дня предписал гетману Скоропадскому послать в города и местечки Манжалеевку, Поток, Кременчук и Омельники из регулярных войск по батальону от пехотных полков и при них «от кумпании» по собственному рассуждению, а во все места, удобные для сооружения мостов и перевозов, велел отправить легкие партии за реку Псел для поисков над запорожцами; если же поисков нельзя будет сделать, то написать несколько писем «к развращению (то есть отвращению) запорожцев от Мазепиной прелести» и разбросать те письма в удобных местах, чтобы они попались в руки запорожцам и чтобы запорожцы из тех писем могли «выразуметь прелесть изменника Мазепы и воровство кошевого атамана»[635].

Но «прелесть» Мазепы и кошевого Гордиенка столь была велика, что на запорожцев подобные меры уже не могли подействовать. Сам Гордиенко в это время избил перначом и посадил в оковы возвратившегося из Крыма и задержанного в Сечи посланца гетмана Скоропадского Ивана Черняка за то, что будто бы он посланные им в Крым гетманские письма не все объявил войску. В это же время запорожцы открыто приняли к себе Чигиринского сотника Василия Невинчанного, избившего другого какого-то гетманского посланца, отправленного Скоропадским в Чигирин. Поэтому от запорожцев стали ожидать уже всего самого худшего.

Царь Петр Алексеевич извещал князя Меншикова, находившегося в то время в городе Харькове, что запорожцы собрались близ крепости Новобогородицкой на реке Самаре и что поэтому нужно опасаться, как бы они не причинили ей чего-нибудь дурного, а также как бы они не были проведены своим кошевым атаманом и войсковым судьей через Переволочну на соединение к шведам. Поэтому государь приказывал князю поставить в удобном месте ингерманландский русский полк, «дабы иметь око на их поход»; также, если возможно, прибавить в Новобогородицкую крепость и в Каменный Затон полка два или больше того гарнизонного войска; в самой же Сечи постараться переменить через посредство миргородского полковника Даниила Апостола главную старшину – кошевого атамана и войскового судью.

Впрочем, едва этот приказ успел дойти по назначению, как царь марта 1-го дня отправил тому же Меншикову другой приказ. Этим последним приказом внушалось, как можно стараться о том, чтобы склонить на русскую сторону запорожское войско, действуя на казаков прежде всего добрым словом и только в крайнем случае оружием. «В Каменном Затоне учинить командира из бригадиров, кто поумнее, ибо там не все шпагою, но и ртом действовать надлежит, а кого (следует учинить), то полагаюсь на вас; пункты посылаю при сем; токмо едина материя суть, чтоб смотреть и учинить запорожцев добром по самой крайней возможности; буде же оные явно себя покажут противными и добром сладить будет невозможно, то делать с оными, яко со изменниками»[636].

В чем, собственно, состояли пункты, посланные царем Меншикову, неизвестно; но, по замечанию Голикова, «содержание их было то, чтоб склонить казаков к избранию нового кошевого ласкою и подарками[637].

На письмо государя вместо князя Меншикова дал ответ марта 3-го дня 1709 года князь Григорий Федорович Долгорукий: «О воровстве запорожцев неоднократно писал я до миргородского полковника, дабы оный, выбрав из своего полка добрых казаков и удовольствовав послал в Запороти в разные курени, чем бы возможно там заводчиков, кошевого и судью, испровергнуть и во всех противниках доверие учинить, також и господин гетман в свою сторону с общего совету отвращая оных своевольников, писал и другими способы (-ами) тайно и неусыпно трудился, как и ныне удовольствовав деньгами, посылает с письмами казаков, которые прежде сего были в Сече кошевыми… чрез которых надеется с помощью божией оных удержать»[638].

Но скоро оказалось, что и эти меры были уже напрасны.

Уже в самом начале марта сам царь писал о запорожцах князю Меншикову: «Запорожцы, а паче дьяволе кошевой, уже явные изменники стали, и зело опасно Богородицкова не для города, но для артиллерии и аммуниции, которой зело там много, а людей мало; того ради зело потребно один конный полк, хотя из тех, которые с Кампелем, послать в оную, и велеть оному там побыть, пока из Киева три полка будут в Каменной Затон, из которых велет сот пять водою туда отправить на перемену сему конному; впрочем, извольте сами сему подобных дел смотреть; ибо я, отдаления ради, не всегда и не скоро могу слышать все»[639].

Обнадеженные гетманом Мазепой и настроенные кошевым атаманом Гордиенком, запорожские казаки действительно с этого времени решили большинством голосов действовать против русского царя. Сперва из Сечи отправлена была депутация в числе 80 человек с каким-то полковником к гетману Мазепе с объявлением о том, что казаки берут его сторону, так как они узнали, что деньги, которые царь прислал им в подарок, отняты им у казака Фляка[640] и что это вовсе не подарок, а добыча, отнятая царем силой у одного брата и отданная другому[641].

После отправки депутации к Мазепе, запорожцы, конница и пехота в числе 1000 человек[642] под предводительством «властного» кошевого атамана Константина Гордиенка, войскового судьи и писаря, взяв с собой знамена, бунчук, булаву и десять пушек, марта 1-го числа двинулась из Сечи в Переволочну, которую искони веков считали своим городом и от которой рассчитывали добраться до стана шведского короля. Покидая Сечь, запорожцы оставили там наказным кошевым атаманом Михаила Симонченка, который, «вслед за отходом Гордиенка, известил воеводу Каменного Затона Чирикова о том, что властный кошевой поднял рушение в малороссийские города не для измены великому государю, а для самой певной слушности и досконалной речи, для чего людям их от находу разных войск утиски и грабление чинятся, и, получивши свое желание, возвратитца на свое место»[643]. Тем временем, когда запорожцы вошли в украинские города, то к ним стали приставать городовые казаки и таким «пристальцам кошевой давал по полтине на человека, на которую дачу дано ему от шведского короля 6000 рублев, а запорожцам дано по три рубля на человека»[644]. Однако, идя на соединение с королем Карлом, запорожцы везде объявляли, будто бы они идут на соединение с великороссийским войском, за что им вторично послано было царское жалованье от русского царя[645]. Придя в Переволочну марта 11-го числа в пятницу, кошевой Гордиенко написал письмо тамошнему полковнику Нестулею, и по тому письму полковник Нестулей вышел с пятьюстами конницами для рады. В субботу той же недели присланы были от Мазепы посланцы Чуткеевич и Мокеевич с письмами. Марта 12-го дня в воскресенье в Переволочне произошла рада в присутствии посланцев гетмана Мазепы. На раде перед всем войском были прочитаны гетманские письма, в которых говорилось о том, что русский царь угрожал «искоренить воров и злодеев запорожцев», а жителей малороссийских городов перевести в великороссийские города за Волгу, в подтверждение чего приводилось доказательство, что уже и теперь московское войско, находясь в здешних краях, «чинит разорение паче шведа». После прочтения таких писем и после тайной раздачи кошевым атаманом денег «скудным людям» из запорожцев, многие на раде стали кричать, чтоб «быть в Мазепину сторону». И тогда полковник Нестулей и все запорожское войско, как конница, так и пехота, решили идти в ближайший вторник под город Царичанку, где стояло 3000 человек московского войска[646]. В это время пришло письмо к запорожскому войску от крымского хана. Хан одобрял решение запорожских казаков идти за Мазепой и обещал им с своей стороны во всем помощь. После этого и полковник Нестулей, несколько времени колебавшийся между одной и другой стороной, под конец также объявил себя сторонником Мазепы[647].

После окончания рады кошевой атаман Гордиенко марта 15-го дня отправил универсал через войскового товарища Грицька к казакам, кочевавшим возле рек Буга, Ингульца и Ингула, с просьбой не засиживаться возле рек и поспешить соединиться с кошевым для «войскового похода»[648]. Вместе с этим кошевой Гордиенко послал свой лист к польскому королю Станиславу Лещинскому, «покорно прося королевскую вельможность на сполную (общую) помощь и ратованье милой отчизны Украины». Станислав Лещинский избран был одной из польских политических партий «сапежинцев» при живом короле Августе II и имел поддержку у шведского короля Карла XII. Гордиенко, отправив своих посланцев к Лещинскому, ждал от него решительного ответа. Но посланцы Гордиенка попались в руки польским караульным и были представлены коронному гетману Синявскому; коронный же гетман, сторонник России, передал их Алексею Дашкову, русскому резиденту в Польше. Тогда письма, найденные при посланцах, были отправлены малороссийскому гетману Скоропадскому, который должен был показать их «знатным из запорожского войска (в Сечи), дабы они уведали то его, Гордеенково, злодейство»[649].

Но Гордиенко тем не смутился. Оставаясь пока сам в Переволочне, он отправил к шведскому королю депутацию, одного полковника и 80 человек товариства, с известием о том, что запорожцы готовы, ради восстановления собственной свободы, служить верно королевскому величеству, жертвовать своей жизнью и с полным уверением за счастливый успех предпринимаемого святого дела. В то время главная квартира короля находилась все еще в местечке Великие Будища в 47 верстах от города Зинькова и 57 верстах от Полтавы[650]. Туда и направился запорожский полковник с конвойным своим отрядом.

Марта 19-го числа депутаты прибыли в местечко Великие Будища, были приняты королем, допущены к его руке и потом угощались у шведского фельдмаршала Реншильда. Во все время пребывания своего в Будищах запорожские депутаты предавались веселью до излишества. На прощанье фельдмаршал Реншильд объявил десяти казакам, что они снова будут допущены к прощальной аудиенции у короля, но с условием не пить вина раньше обеда, так как король не переносит пьяных. Запорожцы, много пившие в последние дни, с трудом выдержали такое требование и простились с королем трезвыми. Зато после королевской аудиенции их великолепно угостил фельдмаршал Реншильд. Сам король сделал им прекрасные подарки и вручил два письма, одно к гетману Мазепе, другое ко всему запорожскому войску[651].

Вслед за отправкой депутатов двинулся из Переволочны и сам Гордиенко. Когда об этом движении кошевого стало известно в русском лагере, то начальники русской армии распорядились выслать против Гордиенка три полка с целью не допустить запорожцев до соединения со шведами. Таким образом, кошевому приходилось вступить с русскими в битву, чтобы очистить себе дальнейший путь к Великим Будищам. Запорожцы, перейдя границу своих владений, сделали два нападения на русских, одно у Царичанки, другое в городе Кобеляках. У Царичанки запорожцы в числе 800 человек атаковали бригадира Кампеля, у которого было три полка драгун численности в 3000 человек. Запорожцы изрубили 100 человек драгун да 90 человек из них захватили в плен[652], потеряв у себя только 30 человек. Из пленных москалей казаки отправили нескольких человек со шведскими посланцами к крымскому хану и просили его о помощи шведскому королю[653].

Такая удача под Царичанкой сразу дала запорожцам славу храброго войска и подняла столь высоко их знамя, что число их быстро увеличилось до 15 000 человек; к ним повыходили из недр лесов и болот скрывшиеся туда при нашествии шведов украинские жители, не желавшие против воли доставлять продовольствие войскам Карла. С таким числом людей запорожцы скоро овладели городками по рекам Орели, Ворскле и Днепру и везде оставляли в них по хорошему гарнизону[654].

Рассеяв русские отряды и закрепив за собой берега Днепра и его притоков Орели и Ворсклы, кошевой Гордиенко взял направление в местечко Диканьку в 25 верстах от Полтавы, чтобы свидеться там с Мазепой и оттуда идти в главную стоянку шведского короля Великие Будища. Перед своим выходом из Новосанджар кошевой Гордиенко оставил при возах от каждого куреня по 50 человек охраны, а жителям местечка отдал приказ в случае нападения на них московского войска уходить от русских за реку Ворсклу[655].

В это время гетман Мазепа, узнав о выходе к нему Гордиенка, выслал навстречу кошевому конвой в 2000 человек. Прийдя в Диканьку, Гордиенко направился прямо в тот дом, где находился Мазепа, и тут кошевого встретили самые знатные лица из гетманской свиты. Увидя гетманскую свиту, кошевой, в знак дружбы и уважения, поцеловал бунчук, который был принесен на тот случай. Самое свидание Гордиенка с Мазепой произошло в присутствии большого числа лиц запорожского товариства. Войдя в комнату Мазепы, кошевой увидел гетмана стоящим у стола, на котором лежали знаки гетманского достоинства, и отдал ему глубокий поклон. Поцеловав в знак уважения бунчук с развевавшимся на нем конским хвостом, кошевой сказал гетману такое слово:

«Мы, войско запорожское, и я, благодарим вас за то, что, в качестве начальника Украины, вы приняли к сердцу, как благонамеренный человек, положение, в котором вынужденно находится наше отечество, и за то, что вы начали освобождать его от владычества москалей. Так как мы уверены, что именно ввиду этого намерения, а не в видах собственного интереса или какой-либо особенной цели, вы выпросили покровительство короля Швеции, то мы решились помогать вам с верностью, подвергая опасности нашу жизнь и повинуясь вам во всем, так что вы имеете право нам приказывать для достижения желаемой цели. Мы умоляем вас взять на себя это бремя; чтобы облегчить тяжесть несения этого бремени, мы сделаем все возможное. Благодарим вас также за то, что вы изволили уведомить нас о намерении и благосклонности короля Швеции. Мы пришли с намерением просить покровительства у его величества и надеемся, при посредстве вашем, получить утверждение этого, как вы нам обещали. Имея также целью вступить в общее с вами дело и будучи готовы поклясться вам в послушании и верности, мы желаем, чтобы и вы также поклялись действовать с нами единодушно и оказали ваше содействие в защите отечества».

В ответ на речь кошевого Гордиенка гетман Мазепа благодарил запорожское войско за доверие к его особе, уверял честью, что, отдаваясь в руки шведского короля, он поступал не по легкомыслию, не по побуждению личного интереса, а лишь по безграничной любви к отечеству. Он очень стар, не имеет ни жены ни детей, мог бы удалиться в Польшу или в другую какую-либо страну, чтобы спокойно окончить те немногие годы, какие ему осталось прожить. Но, управляя Украиной, он не может оставаться сложа руки и отдать ее во власть несправедливого притеснителя. Он хорошо знал намерение царя переселить запорожцев в другое место, совершенно уничтожить их жилище и принудить их сделаться драгунами, и если запорожцы еще сохранили до сих пор свободу, то этим они обязаны ему, гетману. Уже князь Меншиков двинулся было со страшной армией, чтобы взять гетмана, захватить всех его полковников и других приближенных к нему лиц, и если бы это намерение князя удалось, то запорожцы неминуемо были бы отведены в Сибирь. Однако, благодаря действию особого провидения Божьего, в это самое время вступил в страну шведский король и дал надежду украинцам освободиться от притеснений и сбросить постыдное и невыносимое иго Москвы. По всему этому гетман готов соединиться с запорожцами и готов обязать себя клятвой исполнить такое дело, только бы и запорожцы, с своей стороны, поклялись ему в искренней и неизменной дружбе и в готовности действовать сообща с гетманом, имея одно намерение и одну общую цель[656].

Когда кошевой Гордиенко говорил свою речь гетману Мазепе, то в это время при нем находилось несколько человек запорожского товариства, и это делалось по установившемуся в низовом войске обычаю; запорожцы были того убеждения, что ничто так не способствует поддержанию независимости их общины, как постоянно и неослабно исполняемое ими правило – наблюдать за всеми действиями их начальников, вследствие чего они и не позволяли им ничего делать иначе, как в присутствии всего товарищества. В таком случае если предприятие запорожцев оканчивалось счастливо, то они имели равное участие в том все; если же, напротив того, предприятие их не удавалось, вследствие каких-нибудь причин, то сделанные ошибки не вменялись никому в вину. Гордиенко перед этим несколько раз был отрешаем от должности кошевого атамана, но после каждого раза запорожцы, не находя в других казаках способностей к управлению войском, снова через некоторое время делали его своим кошевым. Тщетно царь, так не любивший Гордиенка за его ненависть к Москве, пытался лишить его атаманского уряда и вместо него поставить во главе войска другое лицо, более преданное москалям. Гордиенко умел всегда сделать так, что царские разведчики всякий раз возвращались из Запорожья ни с чем. Однако, опасаясь, чтобы попытки царских агентов не остановили задуманного предприятия, Гордиенко поспешил выйти из Сечи и соединиться с гетманом Мазепой.

После свидания Гордиенка с Мазепой все запорожцы, находившиеся при кошевом атамане, были приглашены гетманом к обеду; наиболее заслуженные из них были допущены к столу самого Мазепы; остальные угощались, как хотели. Все время обеда прошло в большом порядке. Запорожцы оказывали Мазепе особенное уважение и, выражая в громких словах ему свое усердие и расположение, уверяли, что они готовы пожертвовать для него последней каплей крови. Потом, когда обед окончился и запорожцы, сильно опьянев, стали расходиться по своим квартирам, то они начали по своему обыкновению хватать со столов всякую посуду, какая кому из них наиболее нравилась[657]. Управляющий домом, из окрестных дворян, видя такое бесчинство, счел своим долгом остановить такое хищение. Подвыпив не менее самих гостей, он обратился к запорожцам с упреком и заметил им, что, вероятно, они пришли в дом с тем, чтобы разграбить его, как это имеют обыкновение делать повсюду, куда приходят. Запорожцы, оскорбленные словами управляющего, пришли в сильное раздражение, подняли большой шум и пошли с жалобой к кошевому Гордиенку. Последний, придав этому делу серьезное значение, вообразил, что к такому оскорблению запорожцев побудил управляющего сам гетман Мазепа, и приказал всем своим казакам немедленно сесть на коней и, не простясь с гетманом, уехать прочь. Но гетман Мазепа, узнав об этом через своих людей, поспешил отправить к Гордиенку своих старшин и велел им передать кошевому, что он, крайне огорченный происшедшим беспорядком, не принимал в этом ни малейшего участия; а для того, чтобы доказать им свою непричастность к такому делу, готов выдать казакам управляющего головой и предлагает им наказать его так, как они сами того пожелают. Эта предупредительность усмирила немного казаков. Но когда тот человек был выдан им, то они били его ногами, кидая один другому, и продолжали эту игру до тех пор, пока один из казаков, давно за что-то ненавидевший этого человека, не вонзил в него нож[658].

Из Диканьки кошевой Гордиенко вместе с гетманом Мазепой отправился в Великие Будища для представления шведскому королю. За Гордиенком шло 50 человек запорожских казаков и 115 человек захваченных запорожцами русских пленных солдат и малорусских казаков, которых запорожцы «били и ругали и мучительски комарами и муравьями травили»[659].

По прибытии в Великие Будища Гордиенко марта 27-го числа имел аудиенцию у короля и был допущен вместе со свитой своей в числе 50 человек казаков к целованию королевской руки. Во время представления королю кошевой атаман сказал на латинском языке речь[660] с выражением благодарности от имени запорожцев королевскому величеству за обещанное покровительство как войску запорожских казаков, так и жителям Украины против общего врага. Вместо короля кошевому атаману отвечал на латинском же языке государственный секретарь Гермелин. Ответ Гермелина переведен был на славянский язык комиссаром Солданом и объявлен всем казакам. В этом ответе высказывалась запорожскому войску благодарность короля, преподавался искренний совет воспользоваться благоприятным случаем добыть себе прежнюю свободу и предковские права и выхвалялась храбрость их в бою при Царичанке против москалей, доказательством чего были приведенные налицо 115 человек русских драгун, и обещалась большая награда за смелое дело нападения на москалей.

Гордиенко, выслушав перевод речи короля, объявил, что кроме приведенных к его величеству москалей он отправил еще около 100 человек к хану в Крым и теперь вполне уверен, что в таком деле, как война короля с царем, примет участие и все панство крымских татар.

Король хорошо угощал запорожцев в течение нескольких дней[661] и под конец раздал всем участникам царичанского дела 10 000 флоринов, кроме особых подарков Гордиенку и запорожской войсковой старшине. На пожалование кошевому и старшине денежных сумм король выдал особый лист, который всенародно прочтен был перед собранием казаков. Это сделано было ввиду того, чтобы предотвратить придирку запорожского товариства, которое требовало все жалованные суммы доставлять в общую скарбницу для всех членов запорожской общины[662]. Кроме того, король обещал к празднику Христова Воскресения подарить по 4 рубля и по 1 кафтану на каждого казака. Независимо от короля гетман Мазепа также пожаловал запорожцам клейноты и «по 2000 рублей на курень»[663].

После окончания веселых и продолжительных пиршеств запорожские и малороссийские казаки составили между собой договор, по которому обещались помогать друг другу и действовать сообща. Договор этот заключен был на письме; Мазепа, не могший, вследствие будто бы приключившейся с ним болезни, никуда выходить из своей комнаты, подтвердил тот договор целованием креста, Евангелия и святых мощей у себя в доме. Вместе с Мазепой принес присягу и генеральный писарь войска малороссийских казаков. Кошевой атаман Гордиенко и запорожцы принесли присягу марта 28-го дня с большой торжественностью в будищанской церкви перед главным алтарем.

Кроме договора запорожские и малороссийские казаки составили особую статью и отправили ее для утверждения к шведскому королю. Статья эта была вполне принята королем и король дал свое слово исполнить все просьбы казаков. Король обещал взять Мазепу и Гордиенка под свое покровительство со всеми войсками их; он объявлял, что не положит оружия перед царем до тех пор, пока Украина и Запорожье не будут изъяты совершенно от власти москалей, так что и украинские и запорожские казаки несомненно будут пользоваться теми правами, какими они пользовались с древнейших времен. Зато жители украинских сел и городов должны возвратиться в свои жилья и доставлять пропитание шведским войскам, а не прятаться по лесам и не делать нападений на шведов, как прятались и нападали они во время первого появления шведов в украинских городах. В случае нарушения дисциплины со стороны шведских войск сам король обещает производить строгий над солдатами суд и виновных без снисхождения казнить[664].

Покончив со всеми условиями у гетмана и у короля, запорожцы стали выражать горячее желание – поскорее начать войну против москалей. Но на такое желание король, похвалив пыл низовых молодцов, отвечал им, что прежде всего нужно выждать время и приготовиться к бою, а потом, как только настанет удобный час, король выступит из Украины и сразится с врагом. На речь короля, переведенную на русский язык и сказанную публично всем, запорожцы отвечали криками радости, махали в воздухе саблями, подбрасывали шапки свои вверх. На прощанье некоторые из запорожцев допущены были к королевской руке и приглашены к королевскому столу[665].

После свидания с гетманом Мазепой в Диканьке и после представления Карлу XII, запорожцы марта 30 оставили Великие Будища и решили спуститься в Новосанджары ниже Полтавы и расположиться там до известного времени станом. Проходя мимо Полтавы, запорожцы показали свою ловкость владеть огнестрельным оружием. Здесь их заметили русские гарнизонные солдаты, которые взошли в большом числе на городской вал и начали оттуда стрелять из пушек по проходившим мимо казакам. Тут кошевой Гордиенко велел остановиться ввиду врага и приказал сотне из своих людей приблизиться к городским валам. Сотня казаков приблизилась на расстояние 500 шагов и выстрелила в москалей. Выстрел этот оказался столь метким, что 40 человек русских солдат свалились замертво. В это же время один из запорожцев, заметив на башне русского офицера в мундире с галунами, пустил в него один выстрел и тем выстрелом свалил мертвым несчастного офицера. Кошевой Гордиенко, выставляя это на вид шведам, заметил, что среди его людей есть более 600 человек казаков, которые могут стрелять на таком же расстоянии и никогда не давать промаха[666].

От Полтавы некоторая часть запорожских казаков взялась проводить гетманского посла с письмами к турецкому султану: в тех письмах Мазепа побуждал султана на скорейшее соединение турецких войск с казаками для борьбы против русского царя. Главная же масса запорожцев расположилась в Новосанджарах. Это местечко удобно было в том отношении, что находилось невдалеке от королевского стана и от границы Запорожья, откуда казаки Гордиенка могли получать новые подкрепления для предстоявшей борьбы с русскими.

Несмотря на ласковый прием, оказанный шведским королем кошевому и запорожцам, несмотря на все подарки и щедрые обещания короля в будущем, Гордиенко, однако, впал в некоторое раздумье по поводу затеянного им сообща с Мазепой дела и выказал колебание насчет дальнейших действий своих совместно со шведами: «Разглядел я этих шведов; полно при них служить! Мне теперь кажется, что лучше нам по-прежнему служить царскому величеству». Но, по-видимому, то было не более как минутное настроение, охватившее кошевого, – дальнейшие его действия не говорят о его искреннем раскаянии и решительном желании действовать в пользу русского царя.

Во все то время, когда Гордиенко, выйдя из Сечи, находился в Малороссии, за действиями запорожцев зорко следил киевский губернатор князь Дмитрий Голицын, которому поручено было наблюдать за спокойствием Малороссии во время прихода в нее шведского короля. Правой рукой Голицына в этом случае был Чигиринский полковник Игнат Галаган, доставлявший ему всякие вести о запорожцах. В конце месяца марта князь Голицын, после донесения ему Галагана, сообщил гетману Ивану Скоропадскому, что запорожцы стоят по крайним от Днепра городам, Переволочне и Келеберде, что они прельщают на левой стороне Днепра народ; что «по их прелестям» к ним переходят многие из местных казаков и что они внушают народу бить старшин и идти на соединение с низовым войском, от этого собралось много своевольных людей, которые ходят купами и разоряют пасеки в разных местах. Не довольствуясь левой стороной, запорожцы в числе 400 человек переправились на правую сторону Днепра и стали разглашать, будто шведский король со своим войском также хочет перебраться через реку и поднять против царя народ правой стороны Днепра. От реки Днепра запорожцы спустились даже к реке Бугу, где собралось более 3000 человек запорожских гультяев; своевольцы стали грабить людей, разорять жилья и намеревались идти для истребления городов У майского полка, а в Брацлавском полку они уже взяли и разорили город Чичельник.

Но Голицын, по-видимому, был бессилен, чтобы успокоить вверенную ему область, и на все эти донесения, а также на жалобу полковника Григораша нашел возможным отдать только одно приказание Григорашу послать людей и на месте укротить своевольных гультяев[667].

В противность киевскому губернатору гетман Мазепа брал все меры к тому, чтобы посеять в краю смуту и так или иначе закрепить за собой запорожцев и малороссиян, для чего даже пустил между ними слух о том, будто бы русскому царю изменили граф Шереметев и князь Меншиков, которые не замедлят прибыть в козацкое войско.

Тогда для отвращения запорожцев «от Мазепиной прелести» велено было разбросать по городам Соколке, Кишенке, Келеберде, Беликам и Санджарову разные письма из русского стана, и из тех писем низовое войско узнало, что слух об измене царю Шереметева и Меншикова был пущен самим Мазепой; чрез это многие из запорожцев стали покидать обманщика и уходить от него прочь.

Апреля 4-го числа в город Дубны явился кобеляцкий казак Герасим Лукьянов, развозивший подметные письма в Соколке, Кишенке и Келеберде с целью отвращения запорожцев от Мазепы и склонения их к русскому царю. Он в своем сообщении показал: всех запорожцев при кошевом атамане в ту пору состояло 4000 человек, из коих только одна половина была вооружена ружьями, а другая ружей не имела; жалованья ни те ни другие не получали от шведского короля и питались харчами, добываемыми силой у городовых жителей; особо в местечке Будищах запорожцев было до 2000 человек; они собирались принести присягу шведскому королю и с ними был сам кошевой атаман; тем не менее казаки были недовольны на кошевого за то, что он ввел их в явную погибель и что чрез него они очутились в безвыходном положении, потому что в Сечь им вернуться было нельзя через московские войска, стоявшие по обе стороны Днепра, а от шведского короля они не получали никакой платы. Многие из запорожцев не хотели идти за кошевым еще и потому, что не желали служить гетману Мазепе и воевать против русского царя. Но коварный кошевой, чтобы поднять запорожское войско против москалей, прибегал к такой уловке и говорил казакам, что «Мазепа идет воевать не царя, а только, за безчинность, москвитян». К тому же и в среде жителей малороссийских городов они далеко не везде находили сочувствие себе. Так, кобеляцкий сотник Ерофей Иванов высказывал открытое желание перейти со своей сотней к миргородскому полковнику Апостолу и верно служить царю, и если не сделал этого, то единственно потому, что ему воспрепятствовали в том «запорожские гультяи и простаки». И не один кобеляцкий сотник верно исполнил свой долг: наказной сотник Роман Родуст также был верным царю слугой и доносил полковнику Апостолу, что он вовсе не сторонник запорожцев и что их власть он сносит единственно потому, что они, как и их кошевой, уходя из Келеберды, запретили жителям ее сноситься с Миргородом и приказали избегать миргородского полковника, – и при всем том келебердинский сотник надеется на помощь Бога и просит у полковника панской милости к себе и ласкового призрения[668].

Как бы то ни было, но когда факт совершился, и запорожцы пошли за Мазепой и шведским королем, то царь Петр Алексеевич марта 13-го числа вновь послал князю Меншикову приказ стараться об удержании за русскими орельских городков, в особенности Новобогородицкой крепости, где было много артиллерии и амуниции, но мало русских сил. Ввиду серьезного положения дел князю Меншикову, который должен был по письму царя от 4 марта приехать наскоро в город Воронеж, теперь повелевалось отложить пока поездку и продлить свое пребывание в Малороссии. «Ежели вы не в пути, – писал царь, – то лучше б еще немного там для запорожского дела задержались, а сие дело, сам ты знаешь, что не из последних; я уже писал до господина фельдмаршала, чтоб он подался к Переволочне для сего дела; при том же советую и вам, буде невозможно всеми (войсками), то хотя бы частью позаде Полтавы протянуться для сего дела»[669]. Марта 31-го дня послан был от царя указ и гетману Скоропадскому: ему велено было отнюдь не пропускать, как сухопутьем, так и водой, ни в Сечь, ни в стан кошевого Гордиенка и гетмана Мазепы украинских торговых людей с хлебными запасами и разными товарами[670].

Но эта мера, не раз практиковавшаяся в отношении Запорожья Самойловичем и Мазепой, теперь не имела никакого успеха. Апреля 3-го дня бывший при гетмане Скоропадском царский министр Яков Федорович Долгорукий писал царю: «Вор кошевой (Гордиенко) яд свой злой еще продолжает: он на другую сторону за Днепр непрестанно прелестно пишет, дабы побивали старшину, а сами б до него за Днепр переходили, что уже такая каналия там за Днепром купами собирается и разбивает пасеки»[671].

Кошевой атаман Гордиенко в это время главное внимание свое устремил на город Чигирин, где он хотел достать полковника Игната Галагана и убить его. Для этого, ввиду охраны Галагана, велено было князю Меншикову (указом апреля 6-го дня) отправить в Чигирин князя Григория Волконского с драгунским полком. Князь Меншиков, отправляя Волконского в Чигирин, при этом уведомлял гетмана Скоропадского, что «запорожцы, как легкомысленные люди, ставят себя в злое дело и смятение около Чигирина производят». Впрочем, тот же Меншиков не верил в поголовное восстание запорожцев против русского царя: получая вести с разных сторон, он находил, что Скоропадский не имел подлинных сведений о настоящих намерениях низовых казаков. Князь надеялся, что при изменнике Мазепе не останется и половины запорожцев: если же и останутся, то только те, которые находятся при кошевом атамане Гордиенке; даже и эти последние в большом количестве идут в русский стан.

Глава 15

Положение дел в Запорожье после отхода к Мазепе кошевого Гордиенка. Столкновения запорожцев с московскими ратными людьми Каменного Затона. Действия апостольцев в Запорожской Сечи. Рвение по поводу прибытия апостольцев со стороны наказного атамана Симонченка и сечевого войска. Выбор властного кошевого Сорочинского. Образование партии запорожцев в Сечи против московского царя и отправка депутации в Крым с просьбой о протекции хана. Столкновение кошевого Гордиенка и шведского генерала Крузе с русским отрядом у Соколки. Последний приказ царя Петра о посылке к Запорожской Сечи отряда русских войск под начальством полковников Яковлева и Галагана. Разорение русскими Келеберды, Переволочны, двух Кодаков и Чертомлыкской Сечи. Бегство запорожцев в Крым. Царский манифест о причине погрома Сечи. Награда полковнику Галагану от царя за его действия против запорожцев

После ухода кошевого Константина Гордиенка с казаками на соединение с гетманом Мазепой и королем Карлом XII в Запорожской Сечи, по-видимому, осталось очень немного войска. Наказным кошевым атаманом состоял в то время Михайло Симонов, или Михайло Симонченко[672]. В конце месяца марта 1709 года Симонченко получил письмо от Константина Гордиенка с извещением о том, что половина запорожского войска, вышедшая с властным кошевым из Сечи, пошла с ним для соединения с шведским королем, другая же половина с Гордиенком не пошла и объявила свое намерение служить русскому царю, и о том кошевой дает извещение в Сечь, чтобы сечевые казаки, то знали. Сечевые же казаки поставив при Днепре сторожу, безвыходно сидели в Сечи и всячески старались не допускать к себе московских ратных людей Каменного Затона под тем предлогом, как они сами каменнозатонскому воеводе Илье Чирикову писали, чтобы от «подпилого их товариства великого государя ратным людям, посылным в Сечь, не чинилась обида». В действительности же сечевые казаки не пускали русских в Сечь именно потому, что в ней слишком мало было налицо войска и оттого все товариство находилось в большом опасении. Вследствие этого запорожцы зорко следили за всяким движением каменнозатонцев, и когда однажды каменнозатонские солдаты отправились на бударах рубить дрова в урочища, против песков, то казаки напали на них с ружьями, пищалями и копьями, 6 человек из них до смерти убили, 2 ранили, нескольких, изловив, перевязали, будары же порубили и затопили. Но вскоре после этого настроение запорожских казаков переменилось, и когда каменнозатонские пушкари в другой раз поехали по старому знакомству «на курень» для покупки невода, то запорожцы, связав их, объявили, что теперь у них в Сечи войска очень много и что они поэтому имеют намерение идти под Каменный Затон против русских. И точно, вскоре после того запорожцы, конные и пешие, перебрались в большом числе через Белозерку и собрались в окопе, который находился за речкой в двух верстах от Каменного Затона. Ввиду такой опасности воевода крепости Чириков известил о том государя и приготовился дать отпор сечевикам. Он собрал всех ратных людей, бывших в Затоне, расставил их по бастионам и по линиям города, велел приготовить к стрельбе все пищали, которые стояли на бастионах, к речке Белозерке послал прибавочных людей на караулы. Для вящего охранения бастионов воевода приказал утвердить пищали на раскатах, потому что в городовых стенах земля была «песчаная и в бойницы многой пушечной стрельбе быть невозможно». Кроме того, воевода для охраны казны и ратных людей Каменного Затона установил каждодневные разъезды солдат под начальством офицеров за неимением конных полков в Затоне, выбрав их из пехотных. Но запорожцы, пробыв за речкой Белозеркой в окопе до ночи (2 апреля), добровольно оставили тот окоп и ушли в Сечь, куда потом пришло письмо от кошевого Гордиенка с известием о том, что он просит у шведского короля позволения идти под Самарские городки и добывать их оружием[673].

Причина такого удаления запорожцев от Каменного Затона осталась для воеводы неизвестной. Но в Сечи в то время происходили события, которые неминуемо должны были привлечь к себе внимание всего наличного числа товариства.

Уже давно послано было царское приказание князю Меншикову о том, чтобы переменить старшину в Сечи; неоднократно писано было о том и князю Григорию Федоровичу Долгорукому. Последний, в свою очередь, писал о том же миргородскому полковнику Апостолу. Но полковник Даниил Апостол только после выхода кошевого Гордиенка в Переволочну отправил в Сечь несколько человек казаков своего полка, бывших запорожских войсковых старшин, с немалым количеством денег и с письмами, и дал им наказ так или иначе свергнуть кошевого атамана и судью войскового «и во всех противностях учинить диверсию». Посланные должны были публично, на войсковой раде объявить всему запорожскому войску, что кошевой и войсковой судья перешли на сторону Мазепы не потому, чтобы находили такое дело правым и законным, а потому, что были подкуплены изменником.

Когда запорожские «кошевые» или «апостольцы» явились в Сечь, то там по обыкновению собрана была войсковая рада. На той раде, как и раньше того, немедленно образовались две партии – партия казаков старых, стоявшая за русского царя, и партия казаков молодых, стоявшая против русского царя. Последняя под конец взяла верх над первой, и тогда решено было привезенное посланцами Апостола письмо отправить войсковым есаулом к кошевому Гордиенку, а самих посланцев задержать в Сечи. И в течение всего того времени, пока войсковой есаул успел доскакать до Гордиенка и повернуться обратно, запорожцы держали «апостольцев» прикованными к пушкам за шеи и ежеминутно грозили им смертной казнью. Но «апостольцы», имея свободными руки, отбили друг друга от пушек и тем спаслись от бедствия, убежав из Сечи. Тогда, после бегства апостольцев, в Сечи вновь произошла войсковая рада. На этот раз партия старых казаков взяла верх над партией молодых, и в заключение было решено стоять за русского государя, а к кошевому Гордиенку отправить о том письмо с нарочными, 17 человек, посланцами. В письме запорожцы сваливали всю вину за все свои действия на Гордиенка и отказывались повиноваться ему как кошевому: «Как ты делал, так и отвечай; ты без нас вымышлял, а мы, верные слуги царского величества, выбрали себе вместо тебя другого кошевого». И точно, сечевые запорожцы лишили заочно Константина Гордиенка звания кошевого атамана и на его место выбрали Петра Сорочинского. Новый кошевой отправил письмо запорожцам, бывшим в Переволочне и в других местах, с советом всем товарищам не приставать к Гордиенку и дожидаться известий из Сечи[674].

Князь Меншиков, находившийся в то время в городе Харькове, получил известие о том в письме от 5 апреля и уведомил о происшедшем в Сечи государя.

Сам царь находился в то время в Воронеже; он все еще не терял надежды удержать за собой по крайней мере запорожцев, оставшихся в Сечи, для чего приказал написать для них новый увещательный лист и отправить его в Кош[675].

Такой лист написан был апреля 7-го дня. В нем говорилось, что царское величество получил известие в городе Воронеже об измене кошевого атамана Костки, но надеется, что такое дело произошло от некоторых бездельников помимо воли искренне преданных русскому престолу запорожцев. Поэтому царское величество приказывает верным запорожцам, согласись вместе, выбрать другого «добраго» кошевого атамана, учинить присягу на верность русскому престолу и прислать в город Воронеж некоторых полковников или знатнейших старшин; туда же доставить всех противников и изменников «во свидетельство верности» царскому величеству; за такую «нерушимую верность» царское величество обещает наградить войско своей «высокою милостию». По избрании же нового кошевого атамана товариство должно своими универсалами объявить о нем всему войску, дабы по тому объявлению верные, находящиеся при Костке казаки могли возвратиться назад; чрез то, во-первых, прекратится пролитие невинной христианской крови, уже пролитой в Царичанке и в других местах, где вследствие измены некоторых своевольников много погибло невинных людей; во-вторых, сохранится в целости отчизна (Малороссия) и будет предотвращена собственная гибель казаков, которая, несомненно, может последовать после заключения мира русских со шведами, уже ищущими и желающими такого мира[676].

Как бы в ответ на такое письмо царь получил апреля 11-го числа от русского резидента в Константинополе Петра Толстого такую весть: «Четвертого числа получил я ведомость о злых замыслах казаков запорожских: прислали к крымскому хану просить, чтоб их принял под свой протекцион, о чем хан известил Порту; от себя доношу, что нималого о том не извольте иметь сомнения; сколько мне Бог помогает, тружусь усердно и уповаю на Бога, что Порта к соблазнам таких плутов не склонится»[677].

Но Порта, сказать правильнее, не знала, как ей и поступать с запорожцами: крымский хан был за запорожцев и доносил султану, что они просятся в его протекцию; силистрийский правитель Юсуп-паша, задаренный русскими, доносил падишаху, что запорожцы поддались шведскому королю; а русский резидент представлял султану, что запорожцы находятся в подданстве русского царя и только немногие из них пошли за гетманом Мазепой и за шведским королем.

В действительности запорожцы все еще колебались и не знали, на какую сторону им склониться. Если бы войско не было смущено Мазепой, если бы оно не было увлечено Гордиенком, то все дело окончилось бы тем же, чем оканчивались в Запорожье подобные затеи и раньше: запорожцы, главным образом молодята, пошумели бы на раде, покричали бы на площади, даже, может быть, и передрались бы между собой, но все-таки в конце концов не решились бы поднять оружие против русского государя.

Возбужденные Гордиенком, сечевые казаки уже вскоре после избрания в кошевые Петра Сорочинского, собравшись на раду вместе с новым кошевым атаманом, объявили себя сторонниками шведов, а потом отправили посланцев из Сечи к крымскому хану с просьбой принять их под свою протекцию.

Как ни соблазнительно было для хана такое предложение, но он не решился исполнить просьбы запорожцев и сообщил о том великому визирю. Великий визирь отвечал хану советом не допускать к себе запорожцев ввиду того, чтобы тем устранить всякий повод к ссоре падишаха с русским государем[678].

При всем том на этот раз сечевое войско от своего решения действовать против русских не отказалось, и причиной тому был все тот же кошевой Гордиенко.

Кошевой Гордиенко, после свидания со шведским королем в Великих Будищах и после небольшого, но удачного дела на валах города Полтавы, взял направление вниз от Полтавы и приблизился к местечку Новосанджарам. Он имел в этом случае цель – стать на границе Гетманщины и Запорожья, чтобы иметь постоянное сообщение с Запорожской Сечью. Еще до поездки в Великие Будища на свидание с королем Карлом Гордиенко успел захватить в свои руки главные города вдоль реки Ворсклы до Переволочны и теперь направился туда для занятия их своими казаками.

Эта близость кошевого к границам Запорожья, очевидно, и смутила все сечевое товариство. Но и в стане самого Мазепы в это время не совсем было спокойно. По показанию очевидцев, в то время у Гордиенка всего войска было 38 куреней счетом по 300, 200 и 150 человек в каждом курене; следовательно, взяв средним числом по 200 человек на курень, получим 7600 человек. Такая армия нуждалась в больших средствах для пропитания, а между тем средств этих было слишком недостаточно. Не получая ни от гетмана Мазепы, ни от короля Карла определенного жалованья, запорожцы, находясь в Новосанджарах, стали было высказывать претензию по этому поводу и разделились между собой на партии, причем одна партия требовала действовать со шведским королем, не домогаясь от него никакой платы; другая настойчиво хотела добиться от короля платы: «Буде жалованья от короля и от Мазепы не будут давать, то казаки будут к московской стороне»[679]. Однако это недовольство скоро прекратилось, и от Новосанджар кошевой задумал было уже идти к городу Нехвороще, стоявшему у берега реки Орели, где действовали против местных жителей русские силы. Для этого установлен был мост через реку Ворсклу «на козлах». Кошевой уже перешел было реку Ворсклу, но потом от своего намерения отказался, и на Нехворощу пошла только небольшая часть запорожского войска.

В то время в области между реками Ворсклой и Орелью действовал по распоряжению фельдмаршала с несколькими полками русский генерал-лейтенант Ренне, немец по происхождению, лютеранин по вере. Полковник Кампель из команды генерала Ренне сжег города Маячку и Нехворощу у левого берега Орели; жителей этих городов, державших сторону шведов, перебил без различия пола и возраста и после того написал письмо к кошевому Гордиенку и запорожцам, в котором упрекал их за то, что они соединились с «вором и изменником» Мазепой. Он представлял им все несчастия, какие угрожают им, если они дальше будут противиться русскому государю; указывал на то, насколько ничтожна сила шведов, если они не могли помешать ему превратить в пепел названные города у реки Орели, и, наконец, окончил словами, что запорожцы вошли в союз «с язычниками» для ведения войны против истинных христиан.

По словам шведского историка Нордберга, русские в это время ничем не пренебрегали для того, чтобы только вернуть к себе запорожцев. Но все эти старания были напрасны: кошевой Гордиенко, не испугавшись угроз и не соблазнившись обещаниями, занял на правом берегу реки Ворсклы местечко Новосанджары и другие города, находившиеся по Ворскле и по реке Днепру до крепости Переволочны, твердо решившись защищать эти посты до последней крайности. Шведский король, не желая оставить запорожцев без должной помощи, отдал приказ своему генерал-майору Крузе двинуться к ним тотчас же, как только окажется у них в том нужда. И когда обнаружены были признаки того, что русские желают сделать нападение на запорожцев, то генерал Крузе отрядил в два приема несколько сот человек конницы в помощь запорожцам. Однако шведы скоро заметили, что москали не имеют никакого желания переходить реку Ворсклу и что они стараются только тревожить стоявших на другой стороне ее своих противников. Поэтому действительная опасность для запорожцев могла быть только со стороны полтавской территории, и они сильно начали настаивать на том, чтобы король прогнал москалей из полтавской территории, ссылаясь на то, что тогда кошевой мог бы в короткий срок собрать значительные вокруг себя силы, так как округ тот очень богат населением, склонным к запорожцам; к тому же с удалением москалей от Полтавы Гордиенко имел бы свободный проход до самой границы Запорожья. Эти доводы были вполне одобрены, особенно по причине беспокойств, внушаемых превосходством военных сил русских, и сам король отправился с несколькими полками к городу Полтаве для разузнания места, к запорожцам же послал генерал-майора Крузе и велел наскоро устроить мост через реку Ворсклу в местечке Соколке.

Возле местечка Соколки на левом берегу Ворсклы находился в то время, апреля 12-го числа[680], русский генерал-лейтенант Ренне с корпусом в 7000 человек, состоявшим из драгун и пехоты. Он расположился лагерем в таком месте, которое было почти кругом охвачено Ворсклой и имело только с одной стороны узкий выход; в том выходе генерал Ренне поставил отряд из 3000 человек конницы.

Против генерала Ренне и должен был действовать шведский генерал-майор Крузе. Крузе собрал силы около Новосанджар и имел с собой 2730 человек конницы[681], 500 человек казаков малороссийских, 3000 человек запорожцев пеших под начальством кошевого атамана Гордиенка. Часть последних получила приказание стеречь мост в Соколке в то время, как другие будут переходить реку вплавь, чтобы напасть на русский лагерь. Вследствие обхода расстояния более двух миль генерал Крузе должен был двигаться всю ночь и с наступлением дня был за Кобеляками и за Белой[682], где русские имели несколько передовых караулов. К счастью для шведов, в то утро был большой туман, чем Крузе и воспользовался как нельзя лучше, перейдя реку Ворсклу и расположившись между передовой стражей и лагерем русских. Действие открыли первыми казаки: лишь только была занята позиция, как они напали на русских фуражиров и многих из них перебили и в плен забрали. Впрочем, больше того казаки ничего не сделали: потому ли, что они не имели охоты к битве, или же потому, что (как о том говорилось между шведами) не желали делать слишком большого зла русским, но только они не воспользовались удачным началом дела, а некоторые из них даже тотчас после этого прочь убежали[683]. При всем том передовая стража русских, испугавшись, пустилась во весь дух в бегство. Тогда генерал Крузе двинул двух полковников своих ближе к лагерю русских, и один из них, полковник Гилленштерн, благодаря искусному движению, расположился с 500 человек конницы при входе в самый лагерь русских. Это движение распространило ужас среди последних, и тогда генерал Ренне немедленно собрал начальников полка для совещания, что предпринять для спасения войска. Он спросил, что они предпочитают, сдаться ли в плен шведам или же пробиться через них со шпагой вперед. Все начальники, зная истинные намерения самого генерала, согласились на последнее. Тогда произошла жестокая схватка. Москали, чтобы пробиться вперед, дрались отчаянно, а шведы употребляли все усилия к тому, чтобы их не выпустить. Но так как шведский полковник Гилленштерн не мог долго противиться превосходившему его силой врагу и не получил вовремя подкрепления, то русские успели небольшими отрядами, не соблюдая порядка, выйти из своей засады. Шведы гнались за ними и убивали на месте. Запорожцам в это время поручено было от генерала Крузе охранять мост на реке Ворскле, и кошевой дал обещание исполнить поручение в точности. Но вместо того запорожская кавалерия занялась грабежом и сожжением русского лагеря, чем вызвала потом нарекания со стороны собственных товарищей, пехотных казаков, за то, что, будучи в первый раз вместе со шведами в военном деле, так плохо сражалась против русских. После сожжения и разграбления запорожцами русского лагеря генерал Крузе оставил свою погоню и возвратился назад к мосту. Вследствие изнеможения лошадей он не имел больше возможности преследовать русских, сделав в этот день более 11 миль расстояния. Отсутствием генерала Крузе хотел воспользоваться русский генерал Гейн, имевший намерение овладеть мостом, у которого кошевой Гордиенко оставил всего лишь около сотни казаков, хотя дал обещание крепко защищать его. И если бы русские воспользовались такой оплошностью врагов, то это могло бы иметь весьма серьезные последствия для шведов. Но Гейн прибыл только на следующий день после того, как шведы удалились оттуда. Вследствие того что русские не оказывали никакого сопротивления у Соколки и думали лишь об одном спасении, гнавшиеся за ними шведы большого вреда им не причинили. При всем том в этом сражении у русских сверх 1000 человек было ранено и 400 человек убито. У шведов же потеря не превышала более 290 человек. Король, уведомленный о происшедшем сражении, остался очень недоволен за то, что предприятие, хорошо обдуманное, не было приведено в исполнение[684].

Так рассказывает о результате битвы шведов и казаков с русскими у Соколки шведский историк Нордберг[685].

По русским известиям, сражение у Соколки, напротив того, окончилось в пользу русских. Шведы и запорожцы высланы были королем 11 апреля и, обойдя русских, стоявших у местечка Соколки «по сию сторону» реки Ворсклы, хотели взять их в атаку, но русские, не дождавшись атаки, сами бросились в бой. После жестокой схватки русские сбили с поля шведов и запорожцев, уложили на месте 800 человек неприятелей, немалое число изрубили запорожцев при переправе через Ворсклу и взяли у них 4 пушки, причем «множество» запорожцев и шведов еще утонуло в реке при общей суматохе[686].

Во время столкновения русских со шведами и запорожцами фельдмаршал граф Шереметев стоял за рекой Пселом в городе Голтве. Узнав, что запорожцы пошли к Соколке, фельдмаршал отрядил 2500 человек русского войска и приказал им атаковать запорожскую стоянку, то есть Новосанджары. Эта партия «нерегулярных войск выслана была от Голтвы вниз» апреля 13-го числа и напала у Новосанджар на запорожцев. Запорожцы, не ожидая ниоткуда нападений, потеряли убитыми 60 человек и пленными 12. Тогда из местечка Решетиловки шведский генерал Крейц послал на русских отряд своих солдат, и русские немедленно обратились в бегство[687].

О битве русских со шведами и запорожцами в Соколке князь Меншиков отправил царю Петру Алексеевичу подробную реляцию и исход дела представил в пользу русских.

Царь на донесение Меншикова ответил ему письмом от 22 апреля из города Азова. В том письме был ответ и на известие Меншикова о выборе в Сечи вместо Гордиенка кошевым атаманом Сорочинского. «Мы зело порадовались, что Господь Бог в начал сей компании таким щастием благословил, а наипаче тому я рад, что проклятые воры (запорожцы) сами видели, что шведов разбили, от чего принуждены оные будут разбежаться; а что кошевым выбрали Сорочинскаго, он добрый человек, я его знаю»[688].

Но надежды, возлагавшиеся царем на Петра Сорочинского, не оправдались, и едва прошло каких-нибудь две недели со времени написания царского письма Меншикову, как царь узнал, что и новый кошевой атаман, а за ним и большинство сечевого товариства стали дышать таким же духом, каким дышал против царя и старый кошевой Гордиенко. Что произошло за это время в Сечи – неизвестно, но только царь Петр Алексеевич отдал приказание князю Меншикову двинуть из Киева в Запорожскую Сечь три полка русских войск с тем, чтобы истребить все гнездо бунтовщиков до основания. Князь Меншиков возложил исполнение царского приказания на полковника Петра Яковлева и велел ему, по прибытии на место, прежде всего объявить запорожцам от имени государя, что если они принесут повинную, выберут нового кошевого атамана и прочих старшин и пообещают при крестном целовании верно служить государю, то все их вины простятся и сами они будут при прежних своих правах и вольностях[689].

Полковник Петр Яковлев сел с полками на суда под Киевом и пустился вниз по Днепру. За ним по берегу Днепра должна была следовать конница, чтобы не дать возможности запорожцам отрезать пути двигавшемуся по Днепру русскому флоту.

Спускаясь по Днепру, полковник Яковлев прежде всего, апреля 16-го числа[690], напал на местечко Келеберду. В Келеберде стоял запорожский табор; на него напала партия донцев и, переколов немалое число запорожцев, самое местечко предала огню[691]. От Келеберды полковник Яковлев дошел до Переволочны. В Переволочне в то время было 1000 человек запорожцев да 2000 окрестных жителей, и всеми ими управлял запорожский полковник Зинец. В центре местечка устроен был замок, и в том замке сидел гарнизон в 600 человек, хорошо снабженный запасами и вполне уверенный в своем превосходстве над русскими. Подступив к местечку Переволочне, полковник Яковлев сперва потребовал от запорожцев добровольной сдачи[692]. Но запорожцы, уже раньше того несколько раз побеждавшие русских, ответили москалям выстрелами. Тогда Яковлев открыл по Переволочне жестокий огонь, направляя ядра и бомбы в самый замок местечка. Запорожцы, имевшие небольшую сравнительно с русскими численность и менее русских дисциплинированные, отбивались от них с большим упорством, но все же не могли стоять против них более двух часов: русские ворвались в местечко, тысячу человек избили на месте, несколько человек пожгли в сараях и избах, несколько казаков сами потонули при переправе через Днепр и Ворсклу, так что взято было в плен всего лишь 12 человек казаков да одно знамя и одна пушка. Остервенение со стороны русских так было велико, что они избили женщин, детей и стариков, сожгли все мельницы на реках, все строения в местечке, все суда, стоявшие на Днепре у переправы Переволочанской.

Этот разгром произвел сильнейшее впечатление на запорожцев, как находившихся в Сечи, так и бывших с кошевым атаманом Гордиенком. Сечевые казаки послали князю Меншикову письмо с готовностью смириться перед царскими войсками, но с условием присылки государевой «обнадеживательной» грамоты. Казаки, бывшие с Гордиенком, оставили все города по Ворскле под предлогом, что они не в силах защищать все проходы на этой реке от русских. Однако, собравшись в Новосанджарах, они снова взяли перевес над русскими и нанесли им поражение, и так как в это же время король подал им надежду, что он пришлет к ним от себя скорую помощь, лишь только они дадут ему знать, что нуждаются в ней, то к запорожцам и кошевому Гордиенку вновь вернулась их храбрость[693].

Между тем полковник Яковлев, разгромив местечко Переволочну, двинулся ниже по Днепру и достиг сперва до Нового, а потом до Старого Кодака. В обоих Кодаках Яковлев не встретил большого сопротивления: главная масса жителей сдалась русским добровольно и была отправлена в крепость Новобогородицкую; некоторые из жителей скрылись было на острова и в степи, но были пойманы русскими солдатами, отряженными полковником в степь по обе стороны, и истреблены на месте; как Новый, так и Старый Кодак дотла выжжены, и это сделано было с тою целью, чтобы эти местечки не обратились на будущее время в пристанища для «воров» и не послужили во вред русским, находясь в тылу последних. У Старого Кодака Яковлев сел с войском в суда и спустился через первый порог Кодацкий, причем флотилия его, управляемая вместо разбежавшихся запорожских лоцманов русскими стрельцами, потерпела некоторый урон: во время переправы разбито было два судна, но без несчастных последствий для людей. Ниже Кодацкого порога к Яковлеву прибыли сухопутные отряды, следовавшие за ним по берегу Днепра, и тогда он пустился далее вниз рекой.

Проплыв остальные пороги, миновав остров Хортицу, Яковлев мая 7-го дня прибыл к Каменному Затону. Здесь он получил подкрепление и офицерами, и солдатами в 772 человек[а] и боевыми запасами от воеводы крепости. Начальниками каменнозатонского отряда солдат назначены были 3 подполковника – Федор Спешнев, Гавриил Вульф, Никифор Телегин, один майор Фома Щитовский, несколько офицеров и урядников. Сечь в то время была без кошевого атамана: Петро Сорочинский ушел вместе с казаком Кириком Меньком в Крым просить татар на помощь запорожцам против русских; кошевого заменял «добрый», то есть храбрый и расторопный казак Яким Богуш. По случаю ходившей в Каменном Затоне какой-то заразительной болезни, Яковлев не вошел в город, а стал вблизи него и оттуда послал к запорожцам казака Сметану с увещательным письмом от князя Меншикова. Но запорожцы утопили того Сметану в речке. Тогда Яковлев послал к ним другое письмо, лично от себя. На это письмо запорожцы отвечали, что они не считают себя бунтовщиками, признают над собой власть царского величества, но царских посланцев к себе не допускают. Ожидая с минуты на минуту своего кошевого из Крыма, запорожцы, желая выиграть время, показали даже вид, будто склоняются на сторону государя. Яковлев ждал положительного ответа в течение трех суток, но потом решил взять Сечь приступом. С этой целью он приказал осмотреть Сечь со всех сторон и выискать удобное место для приступа; для осмотра отправлены были переодетые в запорожское платье русские офицеры. Посланные известили полковника, что подступить на лошадях к Сечи невозможно, потому что она со всех сторон была обнята водами. И точно, это было 10 мая, когда вода в Днепре и его ветках достигает наибольшего уровня высоты после весенннего разлива; но в то время полая вода настолько была высока, что Сечь, обыкновенно заливаемая только с трех сторон водами обнимавших ее речек, на этот раз залита была на 35 сажен расстояния и с четвертой, степной стороны, где обыкновенно в летнее время был сухой доступ в Сечь. Может быть, это произошло, как гласит о том предание, еще и от того обстоятельства, что ввиду опасности со стороны русских запорожцы, по внушению Якима Богуша, окопали в то время свою Сечь от материка со стороны степи глубоким рвом и пропустили в тот ров воду[694]. Во всяком случае, в то лето воды там было так много, что она даже часть куреней затопила собой. Посланные лазутчики известили полковника, что близ Сечи имеется отъезжий запорожский караул, который легко может быть истреблен. Тогда Яковлев отправил против него несколько человек солдат, которые напали на караульщиков, нескольких из них перебили, нескольких в воде потопили, а одного привели к полковнику живым. От этого последнего Яковлев узнал, что запорожцы все, как один человек, решили действовать против русских войск. «Замерзело воровство во всех», – писал Яковлев после этого в своем письме князю Меншикову[695]. Тогда русские решили сперва сделать шанцы, на шанцы возвести пушки и из пушек открыть пальбу через воду в Сечь. Но эта попытка, однако, не привела к желанному результату: оказалось, что за дальним расстоянием выстрелы из пушек не достигали своей цели. После этого объявлено было сделать приступ к Сечи на лодках. Запорожцы подпустили русских на близкое расстояние, потом сразу ударили из пушек и ружей, несколько человек офицеров ранили, 300 человек солдат, и в том числе полковника Урна, убили, нескольких человек взяли в плен и «срамно и тирански» умертвили их в Сечи. Тогда русские принуждены были отступить. Положение полковника Яковлева сделалось затруднительным. Но в то время на помощь русским явился от генерал-майора князя Григория Волконского с компанейским полком и драгунами полковник Игнат Галаган. Это было мая 14-го числа.

Игнат Иванов Галаган был сын малороссийского казака из селения Омельника теперешней Полтавской губернии Кременчугского уезда. Сперва он был полковником в Сечи, потом состоял полковником «охочекомонных полков» в Малороссии[696]. В качестве полковника он находился при гетмане Мазепе, когда тот перешел на сторону шведов и, как подручный человек Мазепы, сам перешел в стан шведов. Потом, видя ничтожность сил Мазепы и нерасположение к нему малороссийского народа, выпросился у гетмана с полком на разъездную, вне шведского лагеря, линию, внезапно захватил нескольких человек шведов-драбантов, ушел с ними и со своим полком в русский лагерь и тут повинился царю Петру, уверив его, что он перешел к шведу против собственной воли, повинуясь желанию гетмана Мазепы. Царь взял с него слово, что он не «сделает с ним такой же штуки, какую сделал с Карлом», заставил его присягнуть на верность русскому престолу и потом долгое время держал его в разъездах для добывания неприятельского языка[697].

Этот-то самый Игнат Галаган неожиданно явился к полковнику Яковлеву для осады Сечи. По показанию неизвестного автора сочинения о запорожских казаках прошлого столетия, Игнат Галаган пристал к Яковлеву на пути его в Сечь и под присягой обещал тайными тропинками провести русских к запорожской столице[698]. Так или иначе, но на него возлагались в этом отношении большие надежды, как на человека, знавшего все «войсковые секреты» и запорожские «звычаи». И точно, прибытие Игната Галагана к Сечи имело для запорожцев решающее значение.

Запорожцы, завидев издали несшееся к Сечи войско, вообразили, что то спешил к ним кошевой Петро Сорочинский с татарами, и сделали против русских вылазку. Русские воспользовались этим счастливым для них моментом, ворвались внезапно в Сечь и привели в замешательство казаков. Однако казаки, увидев свою ошибку, начали стойко и мужественно отбиваться от врагов. Но тут выскочил вперед Игнат Галаган и закричал казакам: «Кладите оружие! Сдавайтесь, бо всем будет помилование!» Запорожцы сперва не поверили словам Галагана и продолжали по-прежнему отбиваться от русских, но Галаган поклялся перед ними в верности своих слов, и тогда казаки бросили оружие. Но то был не больше как обман со стороны Игната Галагана. Русские устремились на безоружных запорожцев, и тут произошла страшная кровавая расправа, причем все курени и все строения в Сечи были сожжены, многие зимовники, стоявшие вокруг Сечи, истреблены дотла. Полковники Яковлев и в особенности Галаган действовали при этом с неслыханным свирепством: «Учинилось у нас в Сичи то, что по Галагановой и московской присяге, товариству нашему голову лупили, шею на плахах рубили, вешали и иные тиранские смерти задавали, и делали то, чего и в поганстве, за древних мучителей не водилось: мертвых из гробов многих не только из товариства, но и чернецов откапывали, головы им отсекали, шкуры лупили и вешали»[699].

Жестокости, выказанные великороссийским войском в отношении запорожцев, служат лишь подтверждением той общеизвестной истины, что войны между народами одной веры и одного происхождения – самые жестокие и самые кровопролитные из войн, подобно тому как ненависть между братьями и близкими родственниками – самая сильная из ненавистей.

После жестокой свалки взяты были в плен – кошевой атаман, войсковой судья, 26 куренных атаманов, 2 монаха, 250 человек простых казаков, 160 человек женщин и детей. Из того числа 5 человек умерло, 156 человек атаманов и казаков казнено, причем несколько человек были повешены на плотах и самые плоты пущены были вниз по Днепру на страх другим. Победители захватили в свои руки 36 медных и чугунных пушек, 4 мортиры, 10 пушечных станков, 12 больших и малых гакивниц, 62 рушницы или ружей, 450 пушечных ядер, 600 ручных ядер, 13 знамен; кроме того, несколько бочек пороху, несколько якорей, кусков железа, топоров, кандалов, тесел, цепей, буравов, клещей, молотков, парусов, канатов и кругов проволоки, 969 бочек, 2 куфы и 30 мешков муки, 304 бочки соли и 1 бочку пшена. Из сечевой церкви взяты были – резной с Царскими вратами иконостас с поставными иконами и с деисусом, писанными на досках и на полотне; восемь больших и малых колоколов, три железных с церкви креста, одно Евангелие; кроме того, свечи, воск и ладан, 441 медный котел, 9 железных котлов и 4 пуда ломаной меди.

Сами русские потеряли убитыми урядников и рядовых солдат 288 человек, умерло от ран 6 человек, всех раненых было 141 солдат и 1 офицер. Кроме людей потеряно было несколько фузей, протазанов, копий, багинетов, бердышей, сумок, один барабан, несколько канатов, топоров, пороховых мешков, буравов, весел, шестов и тому подобных предметов[700].

Между тем царь Петр Алексеевич в то время, то есть мая 12-го числа, находился в крепости Троицкой, или Таганроге. Около 15 мая он послал письмо князю Меншикову «о непременнном взятье гнезда запорожскаго, Сечи»[701], не зная того, что она уже была разорена и срыта до основания. Не знали, по-видимому, об этом и в русском лагере под Полтавой. Мая 17-го числа из обоза под Полтавой послана была увещательная царская грамота в Запорожскую Сечь на имя наказного кошевого атамана Кирика Конеловского[702].

«Божиего милостию от пресветлейшего и державнейшего великого государя царя и великого князя Петра Алексеевича, всеа Великие и Малые и Белые России самодержца и многих государств и земель восточных и западных и северных отчича и дедича и обладателя нашего царского величества подданным низового войска запорожского наказному кошевому атаману Кирику Конеловскому и всему посполству. Известно нам, великому государю, нашему царскому величеству, по доношению главного генерала нашего и римского и российского государств князя Александра Даниловича Меншикова, что писали вы войска нашего запорожского низового кошевой наказной атаман Кирик Конеловский с товариством к нему во ответ на лист его по указу нашему к вам посланный о пребываши в…[703] в верности при нас, великом государе, и дабы вы не склонялись на прелести и измены изменников богоотступных Мазепы и Кости Гордеенка, в котором ответном листе своем вы, подданные наши, войско запорожское низовое, объявляете, что хотя вы и не склоняетесь к той измене их и желаете быть по-прежнему в верности к нам, великому государю, однакож опасаетесь, дабы по явленном вашем покорении нам не учинено было над вами как и над Переволочною, и желаете на то, во обнадеживание себе, нашей великого государя грамоты. И мы, великий государь, наше царское величество, милосердуя о вас, подданных наших, указали по вышеупомянутому доношению генерала нашего князя Меншикова сию нашу великого государя грамоту обнадеживательную к вам послать и при сем вначале объявить, какую превысокую милость мы, великий государь, к вам, войску запорожскому низовому, по объявленной вашей сначала измены Мазепиной к нам и отчизне вашей малороссийской верности показали и впредь явить обещались, а имянно послали мы к вам нашего царского величества денежного жалованья сверх прежняго обыкновенного 12 000 Рублев и обещали оное и впредь давать повсягодно, усмотря верность вашу да к вам же в войско указали было послать во знак милости нашей войсковые клейноты: пернач, бунчуки, знамя, литавры и трости кошевому атаману и судье, которые уже было посланцам вашим и вручены, и обещали ваши желания, в листах ваших изображенные, исполнить, но за такую нашу милость бывшей ваш кошевой атаман вор и изменник Костя Гордеенко с единомышленники своими старшиною и товарищи их войска запорожского низового, забыв страх божий и обещание свое при крестном целоваши, нам учиненное, под видом и объявлением бутто идет он с войском запорожским к нашим войскам в случение, х (к) которым уже и наше великого государя жалованье послано было, пошел к еретику шведу и изменнику Мазепе по подкуплению ево и пришед нечаянно на некоторых наших ратных людей без данной и малейшей к тому причины изменнически в ночи напал, и несколько оных побил, потому что от них, яко от приятелей, не опасались, и потом сообщись с шведами на наши войска теж его единомышленники приходили, но обще с шведы разбиты и прогнаны под Соколками и хотя мы, великий государь, чрез грамоты свои, також и генерал наш князь Меншиков и подданной наш гетман войска запорожского обоих сторон Днепра Иван Ильич Скоропацкий чрез листы свои к вам на Кош посыланные вас увещевали к той измене не прикланятися, но держаться при нашей стране и воевать обще против неприятеля церкви святой правоверной шведа и вора изменника Мазепы и выбрать бы вам нового кошевого и старшину, а прежняго Костю объявить за изменника, но на то никакого ответу и исполнения от вас не учинено, но посланные те переловлены и иные побиты, иные ж к изменнику Мазепе отосланы и сверх того известились мы, великий государь, как от султанова величества турского, так и из Крыму от хана, что посылали вы, войско запорожское низовое, посланцов своих к хану несколько раз, дабы приняли вас в подданство и дали вам орды на помощь против нас, великого государя, желая пролить кровь христианскую и навесть разорение отчизне своей, малороссийскому краю, но в том вашем злом намерении по указу султанова величества отказано, ибо он мир с нами, великим государем, содержать намерен крепко и о том к хану указ от него послан, дабы вас отнюдь не принимать и орды не посылать и никаких ссор с нами не всчинать; тако ж переняты ваши, от Гордеенка отправленные, посланные с писмами к Лещинскому, от шведа нареченному королю полскому, прося его на помочь в Украину и называя его гос… своим. И ту всю вашу неверность и противность видя, указали мы, великий государь, послать на вас войска свои, дабы привесть вас к покорению, а буде явитесь противны, то поступать с вами яко с изменники без пощады, что над обретающимися в Переволочне и в иных местех учинено, потому что они доброволно покоритися не похотели, но с войски нашими…ились, а ежели б покорились, и того б с ними не было учинено, а хотя войска наши ныне и к самой Сечи уже сближились, однакож мы, великий государь, наше царское величество, милосердуя о вас, подданных наших, войск запорожском низовом и не… пролития крови христианския, презирая все вины ваши в разсуждении таком, что вы к тому прелщенны… и изменников Мазепы, и Гордеенка, сею нашею великого государя грамотою чрез доношение генерала нашего князя Меншикова по прошению вашему объявляем милость нашу и пощаду, что ежели вы принесете подлинное покорение… пред воеводою нашим Петром Яковлевым, яко управителем войск наших, и выберете себе нового кошевого атамана и протчую старшину вместо изменника Кости с товариством, объявя тех прежних и единомышленников их купно с Мазепою изменниками и подпишитесь в… руками своими и пошлете, для лутчей верности, к нам, великому государю, из старшине из знатного товариства несколько человек с ним Петром Яковлевым, то все вины ваши будут прощены и не токмо оставлены будете при прежних войсковых правах и волностях своих безвредно, но и сверх того получите прежде сего объявленную вам от нас, великого государя, милость, денежное жалованье и войсковые клейноты, а охотником, которые похотят из войска вашего на службу нашу итить к войскам нашим, дано будет наше жалованье против прежняго по шти коп на человека, а старшине по рассмотрению, против чина их. Буде же явитесь нам, великому государю, преслушны и будете против войск наших чинить противность, то указано с вами поступать, яко с изменники, огнем и мечом без пощады, а оборонить вас от гнева нашего некому, ибо швед ныне и сам от войска нашего окружен и под Опошнею побить и, потеряв пушки и знамена и немалое число людей, ушел от войск наших за Вислу; а с султановым величеством и со всеми его подданными и крымскими и буджацкими ордами у нас, великого государя, мир и тишина содержится. Сие восхотели вам, яко христианский и природный ваш государь, по милосердию своему, объявить востаточные и ожидаем вашего обращения и покорения, и буде того не учините, то будете погибели своей виновны сами. Дан в обозе нашем под Полтавою мая 17 день 1709 году»[704].

После взятия Чертомлыкской Сечи князь Меншиков донес царю в Троицкую крепость[705] о том, что «знатнейших воров» он (то есть князь) велел удержать, прочих казнить, самое же «изменническое гнездо разорить и искоренить».

На такое донесение князя Меншикова царь Петр Алексеевич отвечал ему письмом: «Сего дня (мая 23 числа) получили мы от вас письмо о разорении проклятого места, которое корень зла и надежда неприятелю была, что мы, с превеликою радостью услышав, Господу, отмстителю злым, благодарили с стрельбою, и вам за оное премного благодарствуем, ибо сие дело из первых есть, которого опасаться надлежало было. Что же пишите о деташамент полковника Яковлева, чтоб оному быть в армии, и то добро, только подлежит из оного оставить от 700 до 500 человек пехоты и от 500 до 600 конницы в Каменном Затоне, дабы того смотрели, чтоб опять то место от таких же не населилось, також, которые в степь ушли, паки не возвратились, или где инде не почали собираться, для чего ежели комендант в Каменном Затоне плох, то б из офицеров доброго там на его место оставить, а прочим быть в армию»[706].

Подобное же письмо писал Петр и графу Федору Матвеевичу Апраксину, главному в то время начальнику русских войск в столице, поздравляя его с истреблением последнего корня Мазепина: «Объявляю вам, что полковник Яковлев Запорожье штурмовал; и хотя с 300 человк потерял, однакож оное проклятое гнездо взял и оных воров всех порубил; и тако последний корень Мазепин, с помощью божией, выкоренен, чем вашу милость и поздравляю»[707].

Для того чтобы ослабить страшное впечатление, произведенное на украинский народ истреблением сечевых казаков, царь издал мая 26-го дня грамоту, в которой говорил, что причиной несчастья, происшедшего в Сечи, была измена самих же запорожцев, потому что они, прикидываясь верными людьми царю, в действительности обманывали его и сносились с врагами России, шведами. Тут же Петр приказывал всех запорожцев, кроме повинившихся, бросивших свое оружие и изъявивших желание жить подобно простым крестьянам в украинских селениях и городах, хватать, бросать в тюрьму и казнить[708]; самые же земли их от реки Орели до реки Самары приписать к Миргородскому полку, в котором в то время состоял полковником Даниил Апостол. Грамота писана на имя гетмана Ивана Скоропадского и состояла из обвинительных статей против запорожских казаков и общих мероприятий против возвращения их в места бывшего Запорожья и в города Малороссии.

«Божиего милостию мы, пресветлейший и державнейший великий государь и великий князь Петр Алексеевич, самодержец всероссийский и прочая, и прочая. Объявляем нашего царского величества верному подданному войска нашего запорожского обоих сторон Днепра гетману Ивану Ильичу Скоропацкому, такожде духовного чина и мирским, а имянно: генералной старшине, полковником и полковой старшине, сотником и атаманом и всему посполству малороссийского народа. Не сумневаемся мы, великий государь, наше царское величество, что издавна всем вам, нашим подданным, ведомо о всегдашних своеволствах и шатостях и непослушаниях непостоянных и непокоривых запорожцов, како они еще от начала подданства малороссийского народа под высокую державу отца нашего, блаженные и вечнодостойные памяти пресветлейшого и державнейшого, великого государя, царя и великого князя, Алексея Михайловича, самодержца всероссийского, его царского величества, не токмо что не слушали и не повиновались прежним гетманом так, как належало, но и наших указов всегда были преслушники, и подняв орду многократно малороссийской край воевали и многое разорение оному чинили, о чем, для краткости не упоминаем подробну: да и при державе нашей, в недавном времени, присовокупя к себе вора и изменника, Петрика, поднимали орду и приходили на полк полтавской, и ежелиб, з божиего помощию и нашим счастием, над рекою Арелью от войск наших они не были встречены и не розбиты, тоб весь малороссийской край в конечное разорение привели: и хотя они безбожные и своеволные запорожцы, при некоторых случаях, являлись мало что и покорными, однакож никогда, не оставляя злобного своего умышления, чинили то лукаво, и искали всегда ко исполнению того своего зломыслия времяни, яко воры и разбойники, не хотя никогда видеть земли государств наших, паче же малороссийской край, в мирном покое и тищине; а когда усмотрели они нас, великого государя, в великих военных с неприятелем нашим, шеведом, действиях, по учинении тридесятилетнего миру с султановым величеством турским, то преслушав и уничтожа многие наши посланные к ним на Кош жестоко претимые указы, чинили соседственные ссоры и подданных турских и татарских разбивали, и стада многия отгоняли, и людей побивали и в полон брали, також и купцов греков с товары, в государства наши едучих и назад возвращающихся, побивали и товары их грабили; а то все чинили они злоумышленно, дабы тем подать Порте явно вид к нарушению мирных с нами договоров, и знатно по наущению изменника и богоотступника Мазепы, о которых их соседственных ссорах и о пограбленных пожитках со стороны султанской многие запросы в награждение обидимым были и плачены за то из нашей казны многия тысячи; також и в кратком времяни вора и бунтовщика, донского казака, Булавина, держав они, запорожцы, у себя на Кош долгое время, отпустили на Дон, придав ему от себя с 3000 казаков, который тамо с ними, запорожцы (-ами), учинил многие смятения и бунты, но, с помощию божиего, от войск наших поражен и восприял, по делом своим, возмездие, купно со единомышленники своими; и едва единое лето прошло, в которое б не было от них, запорожцов, какова явного бунту и противности и разорения малороссийскому краю набегами и разбоями, також и в присылку к ним на Кош от нас, великого государя, с нашим жалованьем и грамотами, как наших, так и от подданных наших, гетманов, посланных, принимали они всегда с безчестием и руганием, а иногда оных побивали и в воду сажали; и хотя они, запорожцы, яко бунтовщики и преслушники наших указов, уже давно подлежали нашему гневу и достойны были казни и разорения; однакож мы, великий государь, то все долготерпеливо сносили, чая их обращения и за вины их заслуги; а когда в сем настоящем времени безбожный и клятвопреступный изменник Мазепа, бывший гетман войск наших запорожских, хотя, по злобному своему издавна умышлению, весь народ малороссийский отдать шведом и под иго полское, и привесть от благочестия в римскую и в униацскую веру, нам, великому государю, измени, переехал к королю шведскому с единомышленниками своими, тогда в нашей, великого государя, грамоте, за подписанием нашея собственные руки, писано к кошевому их атаману Кости Гордеенку и ко всем к ним, запорожцам, объявляя им о той Мазепиной измене и напоминая, дабы они пребывали к нам, великому государю, во всякой верности, а к изменнику б Мазепе не приставали и ни в чем его не слушали, и прислали б от себя с Кошу в Глухов на обрание волными голосы нового гетмана, по правам и волностям всего войска запорожского из своего знатного товарыщства сколко человек пристойно, на что они, запорожцы, нам, великому государю, в листу своем ответствовали, обещался быть всегда в постоянной верности и должные свои службы нам, отдавати, не склоняючись ни на какие Мазепины прелести, прося також о том, чтоб новый гетман обран был волными голосы, по правам народа малороссийского, которому они, по должности своей, послушание отдавати обещали. И как в прошлом 1708 году ноября в 6 день, на раде в Глухове малороссийского народа от духовных особ, и полковников, и полковой старшины и всего посполства, по правам и волностям их, обран волными голосы войска нашего запорожского обоих сторон Днепра в гетманы ты, Иван Ильич Скоропацкий, то потом паки и ни единократно в наших, великого государя, грамотах, за подписанием нашей царского величества, собственные руки и за печатми к ним, запорожцам, писано, объявляя им о том вашем гетманском обраний и увещевая их паки, дабы они пребывали к Нам, великому государю, во всякой верности и тебе, новообранному гетману войск наших запорожских, отдавали должное и належитое послушание, а на прелести б изменника Мазепы не смотрели, не склонялись и к нему не приставали и ни в чем его не слушали, но за веру православную, и за волность свою и за отчизну против шведа и изменника Мазепы стояли; при которых наших грамотах послано к ним нашего жалованья, сверх обыкновенных к ним годовых всегдашних посылок, 12 000 рублев, а кошевому сверх того 500 червонных, а старшине 2000 рублев, с столники нашими з Гаврилом Кисленским да з Григорьем Теплицким, и обещано им от нас, великого государя, то наше жалованье давать повсягодно, сверх обыкновенных годовых дач, усмотри их верность и постоянство при нашей стороне в настоящих случаях, так же обещано в тех наших грамотах прислать к ним, во знак нашея милости, войсковые клейноты: пернач, бунчюк, знамя, литавры и трости кошевому атаману и судье, которые потом посланцом их и вручены были. При тех же вышепомянутых посланных наших, и от тебя, гетмана, послан был к ним, запорожцам, тогдашней сотник лубенской Василей Савич, со объявлением о избрании твоем на гетманство, так же с листом преосвященного Иосафа Краковского, митрополита киевского и Малые России, и знатных духовных особ, Межигорского монастыря иеромонах, который ныне архимандрит, Иродион Жураковский, посылай для такова ж увещания от всех архиереев и духовного чина Малой России их к верности к нам к великому государю, и претя за противность церковною клятвою; но те запорожцы, приняв у тех посланных наши, великого государя, грамоты и архиерейский лист, и получа себе то наше жалованье, тех наших посланных безчестили, и хотели одного из столников наших посадить в воду, а іеромонаха называли шпегом и хвалились его зжечь в бочке смоленой, а в ответных своих, с теми от нас посланными, листах, писали к нам, великому государю, с нареканием и безчестием и на самую нашу высокую особу, чиня многие неприличные запросы и досадительные укоризны и угрозы; да они ж, изменники запорожцы, ноября в 24 день прошлого 1708 году, писали к изменнику Мазепе, во ответ на его к ним прелестной лист, с судьею прнлуцким Трофимом Васильевичем, такоже со многими на нас, великого государя укоризнами, прося изменника Мазепу о присылке к ним на Кош посланных от короля швецкого и от Лещинского и от него изменника, для постановления с ними договоров, за кем им, отторгнувшись из под державы нашии, быти, и дабы даны им были войсковые клейноты от короля швецкого и Лещинского, а для разорения крепости нашей, Каменнаго Затона, просили они у шведа и у изменника Мазепы скорой присылки тамошних войск, обещая, по разорении той крепости, поспешати к ним в помочь против наших войск и посланной с тем их листом судья Василевич перенят. Потом они ж, запорожцы, знатного бунчужного товарища Ивана Черняка, которой, по нашему, великого государя, указу посылай от тебя, подданного нашего, гетмана Ивана Ильича, к хану крымскому со объявлением о избрании твоем на гетманство, по возвращению его из Крыму, не токмо что в Сиче задержали, но в явственной раде Костка Гордеенко его бил смертным боем и потом с Кошу отослали к изменнику Мазепе, которой и доднесь в оковах у него, изменника, держитца; да и сам он вор, кошевой атаман Костя Гордеенко, с единомышленники своими с старшиною и с товарством, забыв страх божий и обещание свое при крестном целовании нам, великому государю, учиненное, по взятии на Кошу помянутого нашего жалованья, под видом и объявлением, будто идет он с войском запорожским к нашему войску в случение, которым уже и вдругоряд, для того походу, наше великого государя, жалованье было послано, пошел к королю швецкому и к вору изменнику Мазепе и идучи нечаянно на некоторых наших ратных людей, которые от них яко от приятелей, не опасались, без данной от них и малейшей им запорожцам причины, изменнически в ночи нападение учинил и несколько оных побил и в полон побрав, к шведу отвел. И потом они ж, запорожцы, сообщась с шведами, на наши войска, под Соколками приходили, но обще с шведы, при помощи божией, разбиты и прогнаны, и хотя еще и потом мы, великий государь, через грамоты наши, такожде и генерал наш главный, римского и российского государств ижерский князь Александр Данилович Меншиков и ты, подданной наш гетман, чрез листы свои, на Кош посыпанные, наказного кошевого с прочими запорожцы увешевали о выборе нового кошевого и старшины, и дабы они к измене Мазепиной не приклонялися и Гордеенку не последовали, но были б в верности при нашей стороне, обещая им нашу милость; но на те многия увещевания и ответу от них никакова не учинено, а те, которые посланные с теми увещании, от них на Кошу побиты, иные ж переловлены и к изменнику Мазепе отосланы; также и которые у шведа суть в полону из наших великороссийских и малороссийских войск, и тех пленных они запорожцы бьют и ругают и мучительски комарами и муравьями травят, о чем заподлинно ушедшие от изменника Мазепы пришед здесь сказывают. Да они ж, богоотступные изменники запорожцы, посылали от себя к хану крымскому несколкократно, прося его, дабы принял их в подданство и дал им орды на помочь против наших войск, желая пролития крови христианские и разорения отчизне своей малороссийскому краю; но хан того их запорожцов прошения не исполнил, а писал о том к султанову величеству турскому; но понеже султаново величество содержати с нами мир намерен крепко и ненарушимо, того ради в том их запорожцов злом намерении, по указу его султанова величества, отказано и к хану о том указ от него послан дабы отнюдь их не принимал и орды им на помочь не посылал и ссоры с стороною нашего царского величества не вчинал и отнюдь никакой причины к тому не подавал, и приказал крайнему своему везирю о том объявить послу нашему, в Цареграде пребывающему, и что намерен он с своей стороны мир с нами содержать ненарушимо. Также посылал он, Гордеенко, и все запорожцы с писмами к Лещинскому, от шведа нареченному королю полскому, прося его на помощь в Украину, яко своего государя: и те их писма переняты и посланные пойманы и Ныне держатца в Киеве; а вышеписанные и иные их воровские писма обретаютца ныне в нашей царского величества посолской канцелярии, которые тебе, подданному нашему, гетману, были объявлены. И видя то, мы, великий государь, ту их запорожцев явную измену, бунт и противность к Нам, великому государю, и злобу к своей отчизне, указали послать на них войска наши из Киева плавною с полковником с Петром Яковлевым, дав ему наш указ, дабы он пришед к Сечи, наказному кошевому атаману и всему товарству объявил нашим указом, что ежели они принесут Нам, великому государю, повинную и покорение и выберут вместо вора изменника Гордеенка нового кошевого атамана и протчюю старшину и обещаются при крестном целовании служить нам верно, и те все вины их будут прощены, и оставлены они будут при прежних своих войсковых правах и вольностях; и как он, полковник Яковлев, с войски нашими к Переволочне пришел и тамо застал их запорожцов несколко тысяч человек, и посылал к ним, чтоб они покорились и вину свою Нам, великому государю, принесли, но они того не учинили и, сообщись з жителми Переволочинскими, с ним билися; что тот полковник принужден оных яко изменников, хотя и с уроном от наших войск, достать штюрмом. Такоже и в обоих Кадаках и в иных местех подобные противности они, изменники запорожцы, войскам нашим показали. Потом же пришед он, полковник, под Сечью и такожде для увещевания наказного их кошевого и протчих запорожцов посылал указом нашим, дабы они, яко вышепомянуто вину свою нам великому государю, принесли и выбрали вместо Гордеенка нового кошевого атамана и обещались служить нам, великому государю, верно; но они яко древние и непокоривые бунтовщики, то все жестоковыйно презирая, не токмо того напоминания и увещевания не послушали, но и посланного с тем в воду бросили, и по войскам нашим из города из пушек и из мелкого ружья жестоко стреляли, и полковника от войск наших Урнея и иных добрых офицеров и с 400 человек рядовых побили; что видя посланной с войски нашими полковник, с посланным от тебя подданного нашего в случение к нему Чигиринским полковником Калаганом и команды ево с казаками (которые притом верно и мужественно службу свою к нам явили), принужденны тот город штюрмовать и с помощью Вышняго оный штюрмом взял сего майя в 14 день, и их, бунтовщиков, запорожцов, побили и в полон побрали. И тако те злые богомерзкие изменники и бунтовщики и разрушители покоя в малороссийском краю давно заслуженную за свои злые дела от Бога казнь и месть праведно восприяли и той своей погибели сами суть виновны: о чем мы, великий государь, наше царское величество заблагоразсудили тебе, верному нашему гетману Ивану Ильичу Скоропацкому и всем нашим подданным малороссийского народа духовным и мирским сею нашею великого государя грамотою для известия объявить; и притом вам повелеваем, ежели из тех запорожцов, которые пошли к изменнику Мазепе или из утекших при взятии Переволочни, Сечи и иных мест будут где в Малороссии укрываться, и тех по верности вашей к нам, великому государю, велеть яко изменников сыскивать и ловить и приводить к полковником и сотником, а им присылать к нам, великому государю, или к тебе, подданному нашему гетману, кроме тех, которые из тех же запорожцов будут сами приходить и вины свои приносить, и оных тебе, подданному нашему гетману, принимать и приводить к присяге, и вины их отдавать, и сию нашу великого государя грамоту в войске нашем запорожском и во всей Малой России в городех, местечках и в селех прочитать, и у церквей для объявления всем прибивать указали, дабы о том всем было ведомо. Дан в обозе нашем при Полтаве лета Господня 1709 мая 26-го дня государствования нашего 28 году»[709].

В тот же день, то есть мая 26-го числа, когда послан был Скоропадскому приведенный указ царя, канцлер граф Головкин писал от себя из обоза под Полтавой гетману письмо и в этом письме сообщал, что к его вельможности послано несколько сот экземпляров печатных универсалов с изложением «измены и противностей злобных запорожцев, посылки войск к ним царского величества и взятия их Сечи тем войском». Писанные универсалы должны быть прочитаны публично всей генеральной старшине и полковникам; печатные же должны быть разосланы малороссийскому народу, дабы все знали, что «те изменники и бунтовщики запорожцы сами своей погибели виновны»[710].

Один из главных виновников разорения Чертомлыкской Сечи полковник Игнат Галаган за «верные службы свои» царю награжден был селом Боровицей и другими деревнями в Чигиринском полку да селом Веремеевкой[711], а сверх того ему обещана была от царя особая милость «несколько сот рублев денег», для получения которых киевский губернатор князь Димитрий Голицын приказывал (1713 года декабря 24-го дня) гетману Ивану Скоропадскому выдать Галагану проезжий лист до Санкт-Петербурга. Царь Петр Алексеевич, приехав после полтавской победы в Киев, отдал приказ князю Голицыну «иметь к Галагану призрение, держать его в охранении и в требовании и в чем будет просить, чинить ему вспоможение»[712].

Глава 16

Осада королем Карлом XII, гетманом Мазепой и кошевым Гордиенком города Полтавы. Бегство Карла, Мазепы и запорожцев из-под Полтавы. Затруднительное положение шведов и казаков во время бегства. Место переправы шведов и казаков с левого на правый берег Днепра. Бегство короля, гетмана и кошевого через дикие поля к реке Бугу. Обязательства, возложенные царем на гетмана Скоропадского в отношении запорожцев. Назначение в советники гетману Скоропадскому стольника Измайлова и приказ последнему относительно запорожцев. Обращение гетмана Скоропадского к запорожскому войску и ответ кошевого атамана Кириленка Скоропадскому. Жалоба запорожцев гетману Скоропадскому на варварские поступки в отношении казаков полковника Галагана. Судьба запорожцев, ушедших из Сечи с атаманом Богушем и бежавших с Гордиенком. Договор последних с турецким султаном и гетманом Орликом в Бендерах

Пробыв уже более полугода в пределах Малороссии и имея в виду дальнейшую борьбу с русским царем, шведский король Карл XII пожелал под конец приобрести выгодный опорный пункт, с тем чтобы укрепиться в нем, и остановил свое внимание на городе Полтаве. По словам малороссийского историка, мысль о завладении городом Полтавой подали Карлу XII запорожские казаки и их кошевой атаман Гордиенко, которые ручались королю за счастливый исход дела под Полтавой[713]. На этом же настаивал и гетман Мазепа, представляя королю те соображения, что со взятием этого города он получит «много провианта, денег и сукон» и что тогда «положение шведов изменится к лучшему». В Полтаве в то время находился комендант города полковник Иван Степанович Келлин с русскими регулярными войсками в числе 4200 человек и с вооруженными жителями в числе 2600 человек. Главная квартира шведов в это время была в местечке Опошне, выше Полтавы, но часть с самим королем в конце марта месяца подступила к Полтаве с правого берега реки Ворсклы и расположилась в виду самого города[714]. С 1 по 4 апреля шведы пытались взять Полтаву открытой силой, но, не успев в том, решили сделать возле нее земляные укрепления и чрез них приблизиться с пушками к городу. При шведах были и запорожцы. Над возведением земляных траншей работали шведская артиллерия и две батареи пехоты; сильную поддержку оказывали в этом случае шведам запорожцы. На все приступы шведов осажденные отвечали мужественным отпором. В это же время русская армия под начальством князя Меншикова стояла на левом берегу реки Ворсклы и старалась мелкими нападениями на неприятелей беспокоить шведов. Царь Петр Алексеевич пока был в городе Воронеже и, узнав о движении шведов к городу Полтаве, послал приказ фельдмаршалу Шереметеву, все еще стоявшему в Голтве, поспешить к Полтаве и соединиться с Меншиковым. Шереметев не замедлил исполнить царский приказ и подкрепил своими силами князя Меншикова. В конце мая вся русская соединенная армия заняла позицию в селении Крутой Берег на левом берегу Ворсклы, а 4-го числа июня прибыл в лагерь и сам царь Петр Алексеевич.

Тем временем к половине мая шведы при помощи запорожцев возвели траншеи до контрэскарпа, в виду самого города. Мая 27-го числа комендант Полтавы сделал вылазку против работавших в траншеях, отбросил их назад и убил лейтенанта с несколькими солдатами и запорожцами. Но тут на помощь работавшим в траншеях подоспел один из шведских полков, и русские поспешно удалились, потеряв несколько человек. Запорожцы, которыми шведы так выгодно пользовались для земляных работ, с этого дня уже неохотно возвращались в траншеи[715]. Июня 17-го числа шведский король при осмотре русских позиций во время разъезда вдоль правого берега реки Ворсклы получил тяжелую рану, и потому решительный штурм города со стороны шведов начался только 21-го числа. Жители города оказали при этом шведам такое сопротивление, что последние, несмотря на целодневный бой, не могли одолеть русских и сосредоточились у северной части города, оставив в траншеях запорожцев. За это время русская армия оставила свою позицию у левого берега Ворсклы в Крутом Береге, поднялась вверх по Ворскле, переправилась с левого на правый берег реки между Петровкой и Семеновкой и потом расположилась под Малыми Будищами в виду Полтавы. Июня 22-го дня в два часа утра Карл XII двинул свои войска с тем, чтобы решительно атаковать город Полтаву и вырвать ее из рук русских. В этот день запорожские казаки вместе с несколькими шведскими полками оставлены были позади для прикрытия шведского обоза и земляных осадных работ[716]. Но этот приступ к Полтаве был уже последним. Июня 27-го числа был день славный для Петра и для всей России, но роковой для Карла XII и для всей Швеции[717].

Разбитый, раненый, насильно унесенный с поля битвы, усаженный против воли в карету, мучимый душевными тревогами и страшной физической болью, шведский король, забыв себя, в беспокойстве спрашивал только о судьбе бывшего с ним в походе принца вюртембергского Максимильяна и первого министра своего графа Пипера. «Они в плену, государь, в плену у русских». – «В таком случае лучше умереть у турок, – вперед»!.. Словом «вперед» все сказано было: этим король определил, что поспешное бегство – единственное спасение от грозившей ему опасности попасть в руки русских. С королем было несколько человек запорожцев, которые поклялись ему благополучно переправить его через Днепр и доставить через дикие поля в пределы Турции.

Путь для бегства избран был вдоль правого берега реки Ворсклы, впадающей в Днепр почти на 100 верст ниже Полтавы и имевшей в то время при своем устье крепостцу Переволочну. Крепостца Переволочна находилась в углу, образовавшемся при впадении в реку Днепр реки Ворсклы. Самое пространство между двух рек было само по себе невелико и, кроме того, сужено близко придвинувшеюся к берегу возвышенностью. Вся же местность, где находилась Переволочна, обнята была с востока рекой Ворсклой, с северо-запада рекой Пселом, с юга рекой Днепром; примыкавшие к Днепру болота и трясины делали все место крайне неудобным для переправы. К тому же и самый Днепр против Переволочны был слишком быстр и доходил до полмили в ширину. Ни сам король, ни ближайшие советники его не были знакомы с особенностями этой местности и не постарались заранее осмотреть переправу через Днепр. Напротив того, русский царь Петр, желая предупредить всякую возможность переправы своему врагу через Днепр, еще за несколько дней до битвы приказал удалить от Переволочны все лодки и суда и самый город сжечь, так что ко времени прибытия Карла и Мазепы в Переволочну там остались одни дымившиеся развалины и совершенно обезлюдевшее место на несколько верст кругом.

Первым прискакал к Днепру гетман Мазепа и тотчас поторопился переправиться через Днепр: он вез с собой несколько мешков серебра и две бочки золота, кроме того множество другого «добра». Июня 27-го числа в 4 часа дня Мазепа с несколькими единомышленниками своими сел в лодки и стал переправляться с левого на правый берег реки. Но так как с ним было много казны, то люди его начали тонуть, и Мазепа приказал бросать деньги за борт, и так «почти три доли» того богатства очутились на дне Днепра[718]. Вместе с Мазепой переправилась и часть запорожских казаков.

Вслед за Мазепой прискакали к Днепру отдельные отряды разбитых шведских полков.

Шведы для переправы через Днепр нашли где-то на Ворскле паром и пригнали его на Переволочанский перевоз. На этот паром стали садиться шведские солдаты и переправляться на противоположный берег Днепра. Другие для той же цели ломали обозные телеги, бросали доски в реку и, ложась на них, пытались переплыть реку поперек. Некоторые бросали в Днепр колеса и на колесах пускались вплавь. Плохо умея плавать и не будучи в силах справиться с течением речных волн, шведские солдаты подвергались большой опасности потонуть, но им везде оказывали большую помощь запорожские казаки. Одни из запорожцев садились верхом на своих лошадей и смело пускались на них вплавь, а когда усталость одолевала их, хватались за гривы коней и, помогая шведам на плаву, вытаскивали их на противоположный берег реки. Другие из них делали наскоро сложенные плоты, привязывали тонкие веревки к одному концу каждого плота, другой конец той же веревки держали в своих крепких зубах и так переплывали Днепр.

Поздно ночью под 30-е число к месту переправы шведов прибыл и сам король. Он вез с собой серебряный столовый прибор и большие суммы денег, увеличенные только что собранной в Саксонии контрибуцией. При короле было от двух до трех тысяч человек охраны и в том числе несколько человек запорожских казаков. Для переправы короля связали две лодки вместе и на этот паром внесли короля вместе с каретой[719]. Карету короля поставили так, что передние колеса ее поместились в одной лодке, а задние – в другой. Чтобы не отдать добычи и орудий в руки врагов, Карл приказал оставшийся на левом берегу Днепра обоз сжечь, а пушки погрузить в Днепр. Возле короля поместилось 12 человек телохранителей, и в полночь все оттолкнулись от левого берега реки[720].

Едва король успел переправиться за Днепр, как на следующий день, июня 30-го числа, у Переволочны показался князь Меншиков с отрядом в 9000 человек, высланный по следам беглецов вдогон. Русские нашли на левом берегу Днепра около 16 000 или 17 000 человек шведов и в том числе 220 человек запорожских казаков и потребовали, чтобы неприятели сдались на известных условиях русскому царю. На вопрос шведского генерала Крейца, каковы те условия, князь Меншиков отвечал, что все шведы, как военнопленные, должны положить оружие и сдать припасы, кроме платья и частной собственности; но из этого исключаются запорожцы и другие изменники русскому царю[721].

В журнале Петра Великого о событии в Переволочне, у левого берега Днепра, говорится так: «В 30-й день государь за неприятелем же путь свой восприял, и хотя всякое прилежание чинено, дабы неприятеля как скорее догнать; однако же оного не могли прежде 30 июня догнать, которого числа его недалеко от Переволочны под горою при реке Днепр стоящего обрели, и от взятого в полон полкового квартермистра и нескольких волохов уведомились, что король шведский до того за 3 часа с несколькими стами конных через Днепр переправился с великою трудностью… Изменник же Мазепа, с несколькими стами своими единомышленниками казаками еще прежде короля за Днепр перебрался и ушел в турецкую область».

Июля 1-го числа к Переволочне прибыл сам царь и тот же час выслал отряд русских войск под начальством князя Григория Волконского за Днепр для преследования Карла и Мазепы.

Того же числа, в полдень, предложенные шведам условия капитуляции были приняты ими и немедленно сделались известны по всему стану. Оставшиеся при шведах запорожские казаки, предугадывая свою судьбу, решили лучше утопиться в Днепре, нежели отдаться русским на месть. Бросаясь массами в Днепр в надежде его переплыть, запорожцы не все могли справиться с течением волн и большей частью потонули в реке. Впрочем, из них все-таки некоторое число успело переплыть Днепр и спастись от преследования русских войск[722]. Но те из казаков, которые или не успели броситься в реку, или не решились сделать этого, были захвачены русскими в плен и подверглись жестоким казням по приказанию царя. Царь, страшно раздраженный на запорожских казаков, выдумывал самые изысканные казни для них: одних из запорожцев он велел колесовать; других, одевшихся в шведские мундиры и потому в первое время вместе со шведами получивших жизнь, приказывал немилосердно штыками исколоть третьих велел в железа оковать и в дальние места Сибири отослать. Пощажено было несколько простых казаков, которые сами явились с повинной к царю. Таких собралось к июлю 7-му числу до 15 000 человек. Томимые голодом, мучимые страхом, долго скрывавшиеся после полтавской победы по разным трущобам и лесам, они явились к Петру в день торжества его над побежденным врагом и отдали себя на волю царя. Царь, тронутый бедственным положением несчастных, простил их вину и удовольствовался только тем, что лишил их козацкого звания и приказал разместить по разным малороссийским селам и деревням[723].

Такая же печальная участь постигла и тех запорожцев, которые захвачены были полковниками Яковлевым и Галаганом в самой Сечи: из них десятого приказано было казнить, а прочих в каторжные работы в Сибирь сослать. В это же время казнены были десятый из 24 человек казаков, пытавшихся сделать набег на город Кременчуг, но пойманных Даниилом Апостолом, полковником Миргородского полка. Потом и оставленные в живых из этих 24 человек также не были пощажены и по приказу графа Головина «на страх иным изменникам» отданы были на казнь, причем из всех способов казни выбирался жесточайший – сажание человека на кол. Впрочем, несмотря на все ужасы, которым подвергались запорожцы, даже между ушедшими с Мазепой и Гордиенком в пределы Турции находились охотники возвратиться на Украину. Таков был сын переяславского полковника Федор Мирович, который просил прощения за свою вину и объявил желание вместе с некоторым числом бывших при нем запорожских казаков перейти к царю, но с условием, если все они будут оставлены целыми и невредимыми в своем здоровье и имуществе[724]. Однако, такой переход почему-то не состоялся.

Тем временем те из запорожских казаков, которые успели уйти с Карлом за Днепр, не переставали оказывать услуги как ему самому, так и его солдатам. Особенно они оказались необходимы шведам в той мертвой пустыне, которая начиналась от правого берега Днепра и шла до левого берега Буга и известна была у людей тех времен под именем диких полей. Шведы во время своего бегства должны были держаться наименее проходимых мест, чтобы не быть открытыми от преследовавшей их русской погони, и в этом случае, без руководства запорожцев, могли бы погибнуть в степи, как в песчаной Сахаре бедуины без «лаучей». Во время движения по диким полям шведов к ним постепенно прибывали казаки, которые успели переправиться в разных местах через Днепр и убежать от русских в степь. Переправившись через Днепр, беглецы взяли сперва направление прямо к западу, на теперешнее селение Шведское при речке Омельник, и Хорошево, при речке того же имени, и на город Александрию; потом, перейдя через вершину Ингульца, повернули на юго-запад по водоразделу между Ингульцом и Ингулом и так, постепенно уклоняясь от Ингульца к Ингулу, двигались до нижнего течения Буга (на теперешние селения – Швединовку, в 40 верстах от Александрии, другую Швединовку, в 21 версте от первой, Решетиловку, Полтавку и Пески). На 25 верст ниже устья Ингула, у теперешней д. Федоровки (Святотроицкого), беглецы остановились лагерем и потом приблизились к самому Бугу. У Буга запорожцы показали шведам хороший пресной воды колодец[725] и поставили над ним караул, не позволяя мутить в нем воду, чтобы сохранить ее в чистом виде для короля. Июля 7-го числа шведы стали переправляться через реку Буг с песчаного мыса Русской косы, у левого берега реки, на песчаный мыс, Волошскую косу, на правом берегу. Вместе со шведами прискакали к реге Бугу запорожцы и июля 7-го дня стали переправляться с левого на правый берег ее, но, не успев в полном числе переплыть реку, как были настигнуты князем Григорием Волконским с полком солдат и спаслись бегством в какое-то укромное место в степи[726]. Достигнув города Очакова, запорожцы разделились на две части, и одна часть из них была отпущена королем и возвратилась восвояси, другая последовала за ним до Бендер. Сколько было всех запорожцев при короле Карле, неизвестно; полагают, однако, что число их доходило если не до четырех, то до трех тысяч человек[727].

После удаления из Малороссии шведов и после предания Мазепы анафеме новый гетман Иван Ильич Скоропадский июля 17-го числа подал на утверждение государя девять статей, на основании которых Малороссия входила в состав Великой России. В седьмой из этих девяти статей говорилось и о запорожцах: «Хотя и хорошо то, что проклятые запорожцы через измену утратили Сечь; но малороссияне пользовались оттуда солью, рыбою и зверями; поэтому просим, чтоб позволено было нам ездить туда за добычею и чтоб ни каменнозатонский воевода, ни гарнизон не делали промышленникам обид и препятствий».

Но царь Петр Алексеевич, желавший воспретить всякие сношения малороссиян с запорожцами, на такую статью дал отрицательный ответ: «На сей счет будет сделано последнее определение после, а теперь того позволить невозможно, потому что под этим предлогом бунтовщики запорожцы могут возгнездиться на прежних местах и устроить бунтовские собрания»[728].

В начале 1710 года последовало утверждение пунктов, на основании которых гетман Скоропадский принят был под высокодержавную руку государя, причем объявлено было, что для предотвращения на будущее время измены со стороны гетмана поставлялся подле него особый из великороссиян чиновник, как бы изображавший собой очи и уши государя. Таким чиновником был на тот раз царский стольник и суздальский наместник Андрей Измайлов. Измайлову приказано было управлять совместно с гетманом делами Малороссии; по случаю же бывшего возмущения в малороссийском крае и бунта в запорожском войске велено было ему «вооруженною рукой препятствовать селиться запорожцам вновь в Сечи или в другом каком либо месте»[729].

Между тем запорожское войско после разгрома Чертомлыкской Сечи, руководимое своим атаманом Якимом Богушем, поспешно сложивши свое добро и уцелевшее оружие на дубы, скрытыми ериками, заточинами, речками и ветками ушло вниз по Днепру в турецкие земли, где поселилось Сечь при урочище Алешках и Кардашинском лимане. В урочище Алешках запорожцы прожили 19 лет и оттуда вернулись снова на речку Чортомлык, где просидели два года. С Чортомлыка казаки опять спустились вниз и тогда сели Сечь на устье речки Каменки, впадающей в Днепр, откуда потом, уже в 1734 году, вернулись в пределы России и поселились на ветке Подпильной в пяти верстах ниже старой на Чортомлыке Сечи.

Так говорит об этом подлинная записка кошевого атамана Ивана Малашевича, составленная в 1734 году, то есть 25 лет спустя после совершившегося события, написанная с целью передать это сведение «на потомную память поколению» и запечатанная подлинной войсковой печатью[730].

Предание говорит, что, оставляя Сичу, запорожцы всего более сожалели о своей Святого Покрова сечевой церкви: «Все мы хорошо, панове, сделали, все недурно зробили, но одно не хорошо учинили, что церковь свою покинули. Но что ж теперь делать? Пусть ее хранит божья матерь! И божья мать сохранила ее: москали к ней, а она от них; они к ней, а она от них… Да так ходила-ходила, а потом перед самыми глазами их и пошла в землю: вся как есть, с колокольней, крестом, так и пирнула, – одна яма от нея лишь осталась»[731].

Но в Алешки удалилась только малая часть запорожцев; большинство же их бежало вместе с королем Карлом и гетманом Мазепой от Днепра через западные границы бывших запорожских вольностей, достигло города Очакова и оттуда удалилось в турецкий город Бендеры.

В 1710 году, апреля 5-го дня, уже после смерти Мазепы[732], под городом Бендерами, в присутствии кошевого атамана Константина Гордиенка, генерального малороссийского писаря Филиппа Орлика и послов от запорожского войска «у Днепра зостоючого», состоялась большая козацкая рада. На той раде запорожские и малороссийские казаки признали высшим протектором всего козацкого войска шведского короля Карла XII, а генерального писаря при бывшем гетмане Мазепе Филиппа Орлика объявили гетманом всей Малороссии. При избрании нового гетмана запорожцы заключили с ним условия, касавшиеся дальнейшей судьбы Малороссии и Запорожья. Хотя условия этого договора между запорожцами и малороссийским гетманом и не были потом приведены в исполнение, хотя уже во время составления их некоторые не верили в возможность полного осуществления заключаемых условий, но при всем том эти постановления должны иметь в глазах всякого южнорусского историка значение особенной важности. Дело в том, что в них запорожцы подробно и вполне отчетливо изложили все те требования, которые были у них всегда на уме и которые они предъявляли по частям и в разное время всем гетманам со времени Виговского и всем царям со времени царя Алексея Михайловича. В них изложен был полностью весь идеал политических стремлений, который передовые люди из запорожского войска хотели видеть осуществленным в Малороссии и заодно с ней в Запорожье. Эти условия разбиты на 16 пунктов и состоят в следующем.

«1. Поневаж межи тремя добродетельми богословскими вера первенствует, теды в первом сем пункте о вери святой православной восточного исповедания дело надлежит, начати, которою, яко раз народ валенный козацкий, за владения еще каганов козарских в столице апостольской константинопольской просвещенный зостал, так и теперь непорушимо в оной триваючи, жадным иноверием никогда не колебался. И не тайно есть, же славной памяти гетман Богдан Хмельницький з войском запорожским, ни за что иншое, опрочь прав и вольностей войсковых, унялся и праведную против Речи Посполитой польской воздвыгнул войну, тилко, во-первых, за веру святую православную, якая розними тяжестями насильствована была от власти польской до унии з костелом римским, а по искоренении иноверия з отчизны нашой, не для чого иншого з тым же войском запорожским и народом малороссийским в протекцию государства московского удался, и доброволне поддался, тылко для самого единоверия православного. За чим теперешний новообранный гетман, когда Господь Бог, крепкий и сильный в бранех, пособит щастливым оружием наяснейшого короля, его милости шведского, свободити отчизну нашу. Малую Россию, от невольничого ярма московского, меет и повинен будет, во первых, старатися и крепко застановлятися, абы жадное иноверие в Малую Россию, отчизну нашу, ни от кого не было впроважено, которое если бы где, чи то тайно, чили явне, могло показатися, теды, владгою своею, должен будет оное искореняти, проповедатися и разширятися оному не допускати, иноверцем сожития на Украине, а найбарзей зловерию жидовскому, не позволити, и на тое все старанья ложити, жебы едина вера православная восточного исповедания, под послушенством святейшего апостольского фрону константинопольского, вечне утвержена была, и з помноженьем хвалы [б]ожой, церквей святых, а з цвеченьем в науках визволионых синов малороссийских, разширялася, и яко крин в тернии, межи окрестными иноверными панствами, процветала. Для большой зась поваги первоначального в Малой России престола митрополитанского Киевского и для знатнейшого дел духовных управления, меет той же ясновельможный гетман, за высвобожденьим отчизны от ига московского, справити у столице апостольской константинопольской, екзаршескую первобытную власть, чтоб через тое обновилася реляция и послушенство синовское до помянутого апостольского константинопольского фрону, от которого проповедию евангельскою в вери святой кафолической просвещена и змоцнена быти удостоилася.

2. Яко всякое панство целостию границ ненарушимою состоится и утверждается, так и Малая Россия, отчизна наша, жебы в своих границах, пактами от Речи Посполитой польской и от государства московского отверженных, найбарзей в тим: которые по реку Случь, за гетманства, славной памяти, Богдана Хмельницкого от тоей же Речи Посполитой польской, области гетманской и войску поступлены, вечне отданы и пактами обворованы зостали, не была згвалчена и нарушена, меет и тое ясневельможный гетман, при трактатах найяснейшого короля, его милости, шведского, старатися, и крепко, сколько Бог силы и разуму пошлет, застановлятися, где будет належати, а наипаче супплековати о тое до наяснейшого маестату, его королевского величества шведского, яко оборонцы и протектора нашего, чтоб его величество не допускал никому, не тылко прав и вольностей, лечь и границ войсковых надвережати и себе привлащати. Над то повиновен будет тот же ясновельможный гетман, по сконченью, дай Боже, счастливом войны, упросити у королевского величества шведского такого трактату, чтоб его величество и его сукцессорове, наяснейшие короли шведские, вечными протекторами Украины титуловалися и самим делом зоставили, для большой крепости отчизны нашой и для захованья оной целости в правах наданых и границах. Так теж и о тое, должен будет ясневельможный гетман до наяснейшого королевского маестату супплековати, абы у трактатах его величества з государством московским было тое доложено, чтобы, як невольников наших, на сей час в государстве московском найдуючихся, по сконченью войны, нам свободных возвращено, так и все починеные в нынешную войну на Украине шкоды, нагорожено и слушне от Москвы пополнено; а особливе о тое просити и старатися у наяснейшого королевского величества повинен, жебы невольников наших, в панстве его ж величества зостаючих, всех свобождено и нам возвращено.

3. Поневаж нам всегда приязнь суседская панства крымского есть потребна, от которого помощи не раз войско запорожское до обороны своей засягало, теды, иле под сей час возможно будет, меет ясновельможный гетман и наяснейшого хана, его милости, крымского, чрез послове старатися о обновленье давнего з панством крымским братерства, коллегации военной и подтверженье вечной приязни, на которую бы окрестные панства заглядуючися, не дерзали порабощения себе Украины желати и оную в чом колвек насильствовати. По сконченью зась войны, когда Господь Бог пособит, при желаемом и помыслном нам покою, новообранному гетману на своей осести резиденции, тогда крепко и неусыпно постерегати того, должностию уряду своего обовязан будет, абы ни в чом з панством крымским приязнь и побратимство не нарушилось через своевольных и легкомысленных з нашей стороны людей, которые обыкли не тылко суседскую згоду и приязнь, лечь и союзы мирные, рвати и раздрушати.

4. Войско запорожское низовое, яко несмертельную собе славу многими рыцерскими отвагами на море и на земли заслужило, так и не меншими наданнями обогащено было для общего своего пожитку и промыслов, лечь кгды государство московское вынаходячи розных способов до утисненья и знищенья оного построило на власных войсковых кгрунтах и угодиях, то городы Самарские, то фортецы на Днепр, чим, хотячи в промыслах рибных и звериных томуж войску запорожскому низовому перешкоду учинити, незносную шкоду, праволомство и утеменженье учинило. На остаток гнездо войсковое. Сечь запорожскую, военным наступлением разорило. Пре то, по скончанью, дай Боже, счастливом, войны (есть ли теперь помянутое войско запорожское тых кгрунтов своих и Днепра от насильства московского не очистит и не удовольнит), повинен будет ясновельможный гетман, при трактованью наяснейшого короля его мялоти, шведского, з государством московским о покою, о тое старатися, жебы Днепр от городков и фортец московских, тако ж и кгрунта войсковые от посессии московской очищены и до первобытной области войска запорожского привержены были, где впредь никому а ни фортец строити, а ни городков фундовати, а ни слобод осажувати, а ни яким же колвек способом тых войсковых угодий пустошити, не тылко не меет ясновельможный гетман позволяти, лечь и до обороны оных обовязан будет войску запорожскому низовому всякую помочь чинити.

5. Город Терехтемиров, поневаж здавна до войска запорожского низового належал и шпиталем оного назывался, теды и теперь, за освобожденьем, дай Боже, отчины от московского подданства, меет ясневельможный гетман тот же город войску запорожскому низовому, зо всеми угодиями и з перевозом на Днепр, там зостаючим, привернути, шпиталь в оном для старинных зубожалых и ранами скалеченных казаков, коштом войсковым построити, и отколь меет им быти пища и одежда, промысл; также Днепр увесь з горы от Переволочной вниз, перевоз Переволочанский и самый город Переволочную, с городом Келебердою и река Ворскло з млинами, в полку полтавском знайдующимися, и фортецу козацкую приналежностями, повинен будет ясневельможный гетман и по нем будучий уряду того гетманского наследники, ведлуг давных прав и привилеев, при войску запорожском заховати, никому з власти духовной и свецкой не допускаючи езов там и не позволяючи На Днепре от Переволочной вниз забиватии строити, станов и рыбных ловль заводити, особливе в полю реки, речки и всякие прикметы, аж по самой Очаков, не до кого иншого, тилко до войска запорожского низового, вечными часы меют належати.

6. Если в панствах самодержавных хвалебный и состоянию публичному полезный заховуется порядок, же завше, як в бою, так и в покою, о общом отчыстом добре приватные и публичные обыкли отправоватися рады, в которых и самый самодержцы притомностию своею продкуючи, не возбраняются соизволение свое под общое министров своих и советников зданье и ухвалу подлагати, а чому ж бы в вольном народ таковый збавенный порядок не мел быти заховай, который, любо в войску запорожском при гетманах перед сим, ведлуг давных прав и вольностей, непременно содержался, однак, кгды некотории войска запорожского гетмани, привлащивши собе неслушне и бесправие самодержавную влагду, узаконили самовластием такое право: «Так хочу, так повелеваю», через якое самодержавие, гетманскому урядови неприличное, уросли многие в отчизне и в войску запорожском нестроения, прав и вольностей разорения, посполитые тяжести, насильные и накупные урядов войсковых распоряженья, легкое старшины енеральной, полковников и значного товариства поваженье, пре то мы, енеральная старшина, атаман кошовый и все войско запорожское, договорили и постановили с ясневельможным гетманом, при елекщи его вельможности, такое право, которое меет быти вечне в войску запорожском заховано: абы в отчизне нашой первенствуючими были советниками енеральная старшина, так респектом урядов их первоначальных, яко и установичной при гетманах резиденции; по ных, зась обыклым порядком последуючии полковники городовие, подобным же публичных советников характером почтены нехай будут; над то з каждого полку по единой значной старинной, благоразумной и заслужоной особе меют быти до общей рады енеральнии советники, за согласием гетманским избраны, з которыми всеми енеральными особами, полковниками и енеральными советниками должен будет теперешный ясневельможный гетман и его сукцессорове о целости отчизны, о добре оной посполитомь и о всяких делех публичных радитися, ничего, без их соизволения и совету, преватною своею владгою, не зачинати, не установляти и в скуток не приводити. Для чого теперь, при елекции гетманской, единогласною всех обрадою и ухвалою, назначаются три енеральные в каждом року рады, меючиеся в резиденции гетманской отправовати: первая о Рождестве Христовом, другая о Воскресении Христовом, третия о Покрове Пресвятой Богородицы, на которое, не тылко панове полковники з старшиною своею и сотниками, не тылко зо всех полков енеральные советники, лечь и от войска запорожского низового, для прислухованья ся и сетованья, послы меют и повинни будут, за присланьем к себе от гетмана ординансу, прибувати, ничого назначеного термену не ухибляючи, где что колвек будет от ясновельможного гетмана, до общой бы рады предложено, о том всем благосовестно без жадных, приватного своего и чужого порядку, респектов, без душегубной зависти и вражды, советовати обовязаны будут, так делече, жебы ничого не было в тых радах з уближеньем чести гетманской, з публичною отчизны тяжестию и разорением, не дай Боже, и пагубою. Если бы зась, опрочь тых вышреченных, до енеральной рады назначенных терменов, притрафлялися якие публичные справы, скорого управления, отпреставления и отправления потребуючие, теды ясневельможный гетман моцен и волен будет, з обрадою енеральной старшины, таковые дела повагою своею гетманскою управляти и отправовати. Так же если бы якие письма приключалися з заграничных посторонных панств, до ясневельможного гетмана ординованные, теды оные мает его вельможность енеральной старшине объявити и ответы, якие отписуватимутся, осведчати, не утаеваючи пред ними жадных корреспонденций листовных, найбарзей заграничных и тых, яше могут целости отчистой и добру посполитому вредити. А жебы скутечнейшая была в секретных н публичных радах междоусобная ясневельможного гетмана з старшиною енеральною, с полковниками и енеральными советниками поуфалость, повинен будет каждый з ным, при обнятю своего уряду, на верность и у отчизне на зычливость к рейментарови своему на захованье повинностей своих, якие колвек до уряду чиего належатимуть, формальную присягу, ведлуг роты, публичне ухваленой, выконати. И если бы что противного, здоровного, правам и вольностям войсковым вредительного и отчизне неполезного усмотрено было в ясновельможном гетману, теды таяж старшина енеральная, полковники и енеральные советники, моцны будут волными голосами, чили то приватне, чили, когда нужная и неотволочная потреба укажет, публичне, на раде его вельможности выговорити и о нарушенье прав и вольностей отчистых упоминатися, без уближенья и найменшого поврежденья высокого рейментарского гонору; о якие выговоры не меет ясневельможный гетман уражатися и пометы чинити, овшем развращенные исправити старатимется. Особливе енеральныи советники, каждый з ных на своем полку, з которого на радецтво изберется, силен будет, совокупне с паном полковником городовым, постерегати порядков и оные общим советом управляти, застановляючися за крывды и тяжести людские. А яко енеральная старшина, полковники и енеральныи советники, повинны будут ясневельможного гетмана в должном мети почитании, належить ему выражати гонор и верное отдавати послушенство, так и ясневельможному гетману взаимне шановати оных, и за товариство, а не заслуг и предстоятелей, работных, належит консервовати, не принуждаючи их умыслне, для пониженья особ, до публичного, неприличного и непоносного пред собою стоянья, опрочь того, где потреба укажет.

7. Если бы кто з енеральных особ, полковников, енеральных советнихов, значного товариства и инных всех войсковых урядников над той самой черни, чи то гонор гетманский дерзнул образити, чили в иншом яком дел провинити, теды таковых проступцов сам ясневельможный гетман, приватною своею пометою и владгою не меет карати, лечь на суд войсковый енеральный таковую справу, чито криминальную, чили не криминальную, повинен будет здати, у которого який нелицемирный и нелицезретельный падет декрет, такий должен всяк преступный понести.

8. Тыеж енеральные особы, уставичне при боку гетманском резидуючие, всякие справы войсковые, якие до чиего чину и повинности будут належати, меют ясневельможному гетману доносити и деклярации отбирати, а не слуги приватный домовый, которых до жадных справ, докладов и дел войсковых не отправовати.

9. Поневаж перед сим в войску запорожском всегда бывали подскарбии енеральныи, который скарбом войсковым, млынами и всякими, до скарбу войскового належащими, приходами и повинностями заведовали и оными за ведомом гетманским шафовали, теды и теперь таковый порядок общим договором установляется и непременно узаконяется, абы за уволненьем, дасть Бог, отчизны нашой з ярма московского, увагою гетманскою и соизволением общим; был обран подскарбий енеральный, человек значный и заслуженый, маетный и благосовестный, который бы скарб войсковый в своем дозоре мел, млынами и всякими приходами войсковыми заведовал и оные на потребу публичную войсковую, а не на свою приватную, за ведомом гетманским, оборочал. Сам зась ясневельможный гетман до скарбу войскового и до приходов, до оного належащих, не имеет належати и на свой персональный пожиток употребляти, довольствуючися своими оброками и приходами, на булаву и особу его, гетманскую, належачими, яко то: индуктою, полком гадяцким, сотнею шептаковскою, добрами почеповскими и оболонскими и иншими нитратами, якие здавна ухвалены и постановлены на уряд гетманский; больше зась ясневельможный гетман маетностей добре войсковых не меет самовластно собе привлащати и иншым, мней в войску запорожском заслужоным, найбарзей чернцям, попам, вдовам бездетным, урядником, посполитым и войсковым мелким слугам своим гетманским и особам приватным, для респектов яких колвек, не раздавати. А не тылко до боку гетманского подскарбий енеральныи поприсяжный, для дозору скарбу войскового, меет избиратися, и где резиденция гетманская утвердится, там зоставати, лечь и в каждом полку два подскарбии, так же поприсяжныи, люде значный и маетный, общою, полковника, старшины войсковой, и посполитой ухвалою, повинны знайдоватися который бы о полковых и городовых приходах и посполитых поборах знали, оные в своем заведыванью и шафунку мели и каждого року порахунок з себе чинили. Якие полковие подскарбии, меючи релацию до енерального подскарбего, должны будут в своих полках о належащих до скарбу войскового приходах знати, оные отбирати и до рук енерального подскарбего отдавати. Панове полковники зась неповинни так же интересоватися до скарбцов полковых, контентуючися своими приходами и добрами, на уряд полковничий належащими.

10. Яко всяких во отчизне и войску запорожском порядков, по должности уряду своего меет ясневельможный гетман постерегати, так найбарзей повинен будет и на тое пилное и неусыпное мети око, жебы людем войсковым и посполитым збытечные не чинилися тяжести, налоги, утеменженья и здырства, для которых они, оставивши жилища свои, обыкли в прочку ити и в заграничных панствах спокойнейшого, легчайшого и помыслнейшого шукати себе помешканья. За чим, абы панове, полковники, сотники, атаманья и всякие войсковые и посполитые урядники, не важилися панщизн и роботизн своих приватных господарских казаками и посполитыми людьми тыми якие а ни на уряд их не належат, а ни под их персональною державою зостают, отбувати до кошения сен, збиранья з поль пашень и гаченья гребель примушати, в одиманью и кгналтовном купленью кгрунтов насилия чинити, за леда якую вину зо всей худобы, лежачой и рухомой, обнажити, ремесников безплатежне до дел своих домашних приневолити и казаков до посылок приватных заживати, повинен будет того ясневельможный гетман владгою своею возбраняти, чого и сам, на добрый иншым, подручным себе, приклад, меет выстерегатися и не чинити. А поневаж всякие на людей верных тяжести, утыски и здырства походят найбарзей от властолюбних накупнев, котории, не фундуючися на заслугах своих, а прагнучи несытою пожадливостью, для приватного своего пожитку урядов войсковых и посполитых, прельщают сердце гетманское коррупциями и оными втыскаются, без вольного избрания, над слушность и право, то на уряды полковничке, то на иншые власты, пре то всеконечне постановляется, абы ясневельможный гетман жадными, хоч бы найболшими, не уводячися датками и респектами, никому за коррупции урядов полковничьих и инших войсковых и посполитых начальств не вручал и насильно на оные никого не наставлял, лечь всегда, як войсковые, так и посполитые, урядники меют быти волними голосами, особливе зась полковники, обираны, а по избранию владгою гетманскою подтверживаны; однак таковых урядников елекции не без воле гетманской отправоватися повинны. Тоеж право должны будут и полковники заховати и не постановляти, без вольного избрания целой сотне. Сотников и инших урядников, для коррупций и яких же колвек респектов, а для уряд своих приватных не повинны так же от урядов отстановляти.

11. Вдовы козачии и осеротелые козацкие дети, вдовы козацкии и жоны, без бытности самых казаков, когда в походах, албо на яких же колвек службах войсковых знайдоватимутся, жебы до всяких посполитых повинностей не были потяганы и вымаганьем датков обтяжованы, договорено и постановлено.

12. Не меньшая городам украинским и оттоль деется тяжесть, же многие, для отбуванья всяких посполитых повинностей належащие, под розных державцов, духовных и свецких, в поссессию поотходили жители, зась их посполитые, в малолюдствии оставшиеся, мусят, без жадной фолги, тые ж самые двигати тяжари, якие з помощию отторгненных и одойшлых сел на себе носили. За чим, за успокоеньем от военного мятежу отчизны и за уволнением, дай Боже, оной от подданства московского, енеральная мает быти установлена, чрез избранных на тое комисаров, ревизия всех маетностей, под державцами зостаючих, и до уваги енеральной при гетману рады подана, на которой разсудится и постановится, кому годне належить, а кому не належит, войсковые добра и маетности держати, и якие повинности и послушенства подданские меются державцям от поспольства отдавати. Так теж и оттоль люднм убогим посполитым умножается тяжесть, же многие казаки людей достальных посполитых, в подсуседии себе приймуючи, охороняют оных от обыклых им повинностей, ку общой тяглости городовой и сельской стягаючихся, а купцы маетные, защищаючися то универсалами гетманскими, то протекциею полковничою и сотницкою, ухиляются от двиганья сполных тяжаров посполитых и не хотят быти помощными в отбуванью оных людем убогим. Пре то ясневельможный гетман универсалами своими привернути не занехает, так подсуседков достатных козацких, яко и купцев до посполитых, повинностей, заборонити оных протекции.

13. Город столечный, Киев, и иные украинские городы з маистратами своими во всех правах и привилеях, слушне наданых, не порушимо жебы захованы были, повагою сего акту елекциального постановляется и подтверженье оных своего часу гетманской власти поручается.

14. Же посполитым людем прежде сего на Украине, наезды и подводы, а казакам проводничества найболше приносили тяжести, через которые люде до крайнего в худобах своих приходили знищенья, теды теперь абы тые подводы и проводничества вовся были отставлены, и никто з переезджаючих жадной нигде подводы брати, напоев, кормом и датком найменших вымагати отнюдь не важился, хиба хто в публичных делах, и то за подорожною ясневильможного гетмана, будет ехати, то и тому, без жадных поклонных датков, подвод толко дати, сколко в подорожной будет написано. Особливе, чтобы жадные особы войсковые и их слуги, ясневельможного гетмана, за приватними делами, а не войсковыми, переизджаючие, подвод, кормов, напоев, поклонов и проводников отнюдь не вымагали, бо через тое городиви разорение, а людем бедным знищенье, наносится; лечь всякий особа, великий, мелкий и найменшый, за приватным своим делом, а не войсковым, без подорожной рейментарской переезджаючий, должен будет своим грошем всюде по городах и селах сустентоватися, подвод и проводников не вымагати и усиловне никогда не брати.

15. Же аренды, для платы роковой компанеи и сердюкам и для нашых расходов войсковых, установленые, за тяжесть посполитую от всех обывателей малороссийских войсковых и посполитых, так и станция компанйская и сердюцкая за прикрость и утяженье у поспольства почитается: пре то, як аренды, так и помянутая станция повинна быти отставлена и весьма знесена. Отколь да скарб войсковой упалый на отбуванье и удовольствование всяких публичных войсковых же расходов реставроватися и постановитися, и як много, по скончанью войны, ясневельможный гетман меет людей платных компаней и пехотинцев, при боку своем на услугах войсковых держати, о том на енеральной раде общая будет увага и постановленье.

16. Востокротне люде убогие воплят и ускаржаются, же так индуктари и их факторы, яко и выезджие ярмарковые, многие чинят не обыклые и нещисленны им здырства, за которыми згода невозможно чоловеку убогому свободне на ярмарок появитися, малой якой речи, для подпартя убозства своего, продати, албо на домовую потребу купити, без платежи ярмарковой а, не дай, Боже, в вину якую, хочь малую, попастися, то с ног до головы от выезджих ярмарковых ободранному быти прыйдеться. Зачим абы индуктари и их фактори, от тых тылко товаров и таковые ексации, евекты и индукты до скарбу войскового отбырали, якие будут выражены в интерцигах, ничого лишнего от купцев не вымагаючи и людем верным убогим найменшого здырства не чинячи. Так же и выезджие ярмарковые, абы повинность, у кого належить, а не у людей убогих, з малою продажею домовою, албо для купленья чого на домовую потребу на ярмарок прибылых, выбирали, справ жадных, не тылко криминальных, але и поточных, не судили необыклого здырства людем и городови не чинили, потрафляти в тое будет ясновельможный гетман своим благоразумным раде нием и владгою, которого и все в отчизне нестроения, премудрому исправлению, права и вольности войсковые непорушимому захованью и обороне, договоры сии и постановления скутечному исполнению, поручаются, якие его вельможность не тылко подписом руки своей, лечь и формальною присягою и притисненьем печати войсковой, изволит подтвердити»[733].

Новоизбранный гетман того же апреля 5-го дня присягой и собственноручной подписью обязался «все елекции во всех пунктах, коммах и периодах непременно исполнять, о расширении прав и вольностей войсковых, сколько силе, старание иметь, высоким и заслуженным в войске запорожском особам уважение, а всему старшему и меньшему товариству любовь оказывать»[734].

Мая 10-го дня договор запорожцев с Орликом и избрание его в гетманы Малороссии «вместо к Богу зайшлого гетмана Иоанна Мазепы» были утверждены королем Карлом XII в турецком городе Бендерах, и в тот же день из Бендер в Сечь послана была грамота шведского короля к кошевому атаману Якиму Богушу и ко всему войску запорожскому.

«Каролюс, милостию божиего, король шведский, готский, вандальский и пр., благородному и почтенному атаману кошевому и всему кавалерству войска запорожского низового милость наша королевская. Нижайшее ваше писаше в пакетах, посланное братьями вашими Лукьяном и Кондратом, дошло до нас августа месяца, двенадцатого дня (1709 года); из этого писания мы узнали, что вы господа, до сего времени не получали от нас никакой вести и потому просите уведомить вас письмом нашим как о здоровье нашем, так и о намерении начатой теперь войны с москалями и о прочем. Нам особенно понравилось то, что вы не только о нашей персоне королевской сердечно скорбите, но и оказываете себя охочими к скорейшему отмщению над нашим и вашим неприятелем, москалем, чрез что не хочем пред вами, господа, утаить, что рана наша, милостию божиего, совсем исцелена и теперь мы все пришли к заключению крепко стать в баталию с наибольшею нашею армией против москаля, и дело наше может скоро окончиться, потому что как вы, так и мы к этому вполне готовы, и вельможам нашим мы приказали быть готовым, опасаться чего-нибудь нет никакого основания, потому что найвышний Бог благословил нас праведным оружием, и мы сотрем выи (шеи) наших неприятелей; тогда наша кавалерия от прошлого несчастного боя несомненно будет исцелена, тогда мы утешены будем; только бы вы, высокородные господа, из-под нашей протекции не отступали. Вам, высокородные господа, находящимся под нашим знаменем, нужно побуждать и других, обещая им неотменную надежду. Дано в лагере под Бендером, мая 10, 1710 рока, Каролюс»[735].

Заключив клятвой означенные статьи, Филипп Орлик и Константин Гордиенко решили привлечь к себе и крымских татар, чтобы вместе с ними идти против Москвы, вырвать из рук ее Малороссию и сделать последнюю независимой. Но для того нужны были денежные средства. Сам король, не имея таких средств, надеялся получить их из Константинополя. Обещанные королю турецким султаном деньги пришли только осенью 1710 года. Получив субсидию, король призвал запорожцев в Бендеры для раздачи им присланных денег, и тогда решено было вступить в формальный договор с крымским ханом для похода на Украину с целью отобрания от московской державы Малороссии. Договор этот состоялся на следующих условиях:

1. Хан будет только союзником запорожцев и отнюдь не властителем казаков и не обладателем их земель.

2. Хан будет стараться об освобождении Малороссии от Москвы и отнюдь не будет разорять православных церквей и брать на Украине христиан в плен.

3. Хан будет способствовать отделению Слободской Украины от Москвы и присоединению ее к Гетманщине.

Самое дело решено было начинать разом на Украинах обеих сторон Днепра[736].

Весть о договоре между шведским королем, Филиппом Орликом, кошевым Гордиенком и крымским ханом немедленно дошла до русского царя. Ввиду надвигавшейся в то время страшной грозы на Россию со стороны Турции и ввиду продолжавшейся борьбы русских со шведами, царь Петр Алексеевич, очень нуждавшийся в те поры в боевых силах, решил сделать попытку привлечь на свою сторону все запорожское войско. Для этого он послал несколько предписаний в Киев, к князю Голицыну, и в Глухов, к гетману Скоропадскому, отправить к запорожцам увещательные листы и так или иначе склонить их на сторону России. В силу такого предписания князь Голицын, а вместе с ним и гетман Скоропадский с бывшим при нем царским стольником Андреем Измайловым, отправили в Сечь царскую грамоту и собственные универсалы с тем, чтобы склонить запорожцев на сторону русского государя, обещая за то простить их вины и даровать щедрую награду[737].

Но такие увещания не имели никакого успеха, частью вследствие ходивших в то время между запорожцами слухов о жестокостях москалей в отношении возвращавшихся на Украину эмигрантов, частью вследствие недоверия войска ко всяким московским обещаниям. «Все запорожцы для того нейдут с повинною к государю, что из Украины дали им знать: если вы пойдете, то все пропадете, – заключайте союз с татарами и освобождайте нас, потому что мы все от Москвы пропали»[738]. «Разве запорожцы, – говорил Чигиринский сотник Василий Невинчанный, – будут дураки, что пойдут (к русским)? Они хорошо делают, что орду поднимают; а как орду поднимут, то вся Украина свободна будет, а то от Москвы вся Украина пропала».

Слухи о жестокостях, которые претерпевали возвращавшиеся в малороссийские города запорожцы, подтверждались фактами. Так, весной 1710 года был убит пришедший с повинной в город Корсунь запорожский казак Петрик местным полковником Колбасой. По тому поводу киевскому губернатору было донесено, что в Корсунь приехали запорожцы, изрубили там местных казаков и произвели в городе смятение. По такому донесению киевский губернатор велел двинуть в Корсунь два полка и взять в нем приступом запорожцев. Но когда в Киев прибыл сам полковник Колбаса, то из допроса, снятого с него, оказалось, что донос был сделан ложно. Тогда князь Голицын движение полков в город Корсунь велел приостановить, Колбасе приказал вернуться назад и прислать в Киев пять человек запорожцев и нескольких человек казаков из корсунского полка для допроса. Из слов присланных князь Голицын усмотрел, что запорожцы пришли в Корсунь с мирными целями, но были перебиты во время попойки корсунцами в обыкновенной драке. Поэтому, отпустив допрошенных в Корсунь, князь Голицын отправил Колбасу и его есаула гетману Скоропадскому «для воли» в Белую Церковь и велел посадить их там под караул. «Мне кажется, – писал Голицын по этому поводу Скоропадскому, – или Колбаса, вымыслив, что тот Петрик хотел сказать что-то полезное, убил его, или корсунские казаки измыслили что-нибудь и допустили убить его. Запорожцев же, которые присланы, дав им жалованье и объявительные указы, я отпустил, чтобы они подговаривали других приходить с повинною к государю. И они просили, чтобы для свидетельства отпустить с ними двух запорожцев для того, что в Запорожья укоренился слух, будто с тех, которые приходят с повинною, сдирают с живых кожи; тогда из бывших при мне двух запорожцев я одного отпустил, чтобы он уверил в невероятности распущенной молвы»[739].

Как подействовали на запорожское войско эти уверения князя Голицына и посланный универсал гетмана Скоропадского в Сечь, это видно из обширного письма кошевого атамана Иосифа Кириленка со всем низовым товариством, писанный на имя гетмана.

Это письмо заключает в себе политическую исповедь запорожских казаков, и в нем яснее и определеннее, чем в чем-либо другом, высказаны были истинные причины того, почему запорожцы отказали в повиновении русскому царю и перешли на сторону шведского короля.

«Іосиф Кириленко атаман кошовый зо всем старшим и меншим товариством войска запорожского, на низу Днепра знайдуючагося. Велможний мосце пане Скоропацкий, гетмане московский. Уневерсал ваш увещавательний, подписом руки вашей и московской и двома печатми, единою войсковою, и другою московскою утверженний, чрез посланцов ваших Яцка Поповича и Микиту подан тут нам на Коше и в общой раде, подлуг обикновения давнего, вслух всех вчитанний, на которий любо[740] не треба било и одписовати, поневаж ничего в оном нема ж отчизне и волностем войсковим нашим полезного, тилко едина неправда и прелесть московская изображена, лечь[741] жебисть[742] ваша милость з единомислною себе Москвою не разумел, же албо не умеем, албо не смеем правди писати, прето на тот ваш прелестний уневерсал повторе[743] ответуем: а вопервих удивляемся, иж[744] ваша милость не встидаешся титуловити войска запорозкого обоих сторон Днепра гетманом, кгди[745] ж мы вашей милости а ни сами собою, а ни через послове наших, а ни через писмо войсковое на тот уряд не обирали, на який ваша милость возведени зосталесь под мушкетами московскими внутрь города Глухова, якових взапертю при лицу его царского величества, а не в полю и не через волное по правам войсковим избрание, до того як ваша милость привлащаешь себе титул войска запорожского, когда тепер оного до регименту вашего милостивого не належит и не хочет належати, да и Сечь запорожская, гнездо войсковое, зродло[746], фундамент и оборона волностей войскових едино чрез московскую врожаную[747] к нам вражду и прелесть, другое чрез зраду[748], вероломство и кривоприсяжство проклятого Кгалакгана, виродка, отчистого оманщика, здрайцу и невдячника[749] хлеба нашего войскового, а единомислника вашею милостиною знесенна на вечное отчизны нашой порабощение и на конечное прав и волностей войскових разорение зостала обоих зась сторон Днепра гетманом, як ваша милость, меешь бити (-быти), поневаж тамобочная сторона, чи теж Украина целком до вашей милости не належит, леч там князь Голицын, воевода киевский, власть свою московскую совершенно распространяет, немилостивые здирства и тяжести людем бедним наносит и власне як природним тоей ж Украйни державцею, а в сегобочний Украине именем тилко, а не делом гетманский уряд на себе носит, кгди ж и тут ничого згола без воли министра московского, при боку вашей милости обретаючогося, не можеш чинити и порядков войскових управляти, которий все вашей милостини куски личит[750] и все поступки вашей милостини изследствует; вытай же[751], надто тойже помянутий князь Голицын и воеводою киевским и гетманом достает, которий по обоим сторонам Днепра подлуг[752] своей воли и уподобаня[753] все дела войсковие барзей, а нежели ваша милость управляет, що хочет – чинит и мучителскую область свою разширяет, и чи давно ж[754] он, поворачаючи з Москви, а заставши у вашей милости в Глухови Михайла, бившого (-бывшаго) полковника белоцерковского, зперед от вашей милостиниж велел его безчестно на укоризну и уничтожение уряду гетманского порвати, в кайдани забити и до Киева запровадити? Ото ж до чого пришла повага гетманская и в якой волности оная зостает! Пожался теди, Боже, сам доброволне шию свою в ярмо тяжкое московское отложилесь и отчизну нашу во оное впрягаешь, да и нас, еще последних за права и волности крепко зоставляючихся, наущенний прелестми московскими, хощишь не тилко Тим же игом тиранским принудити, леч и до конца погубити, и не диво, албо вем, хто тонет, тот и инших в тую ж пагубную тоню за собою тягнет. А як в першом нашом ответном листе, до вашей милости писанном, не писалисмо нечого неправдивого и самой слушности[755] противного, так и тепер ответуючи на уневерсал вашей милости увещавательный, и барзей прелестний, ничого от правди здорожного[756] не пишем, тилко тое виражаем, що колвек ест нам досадително, целости отчистой, правам и волностям войсковим противно, правда то есть, же (-что) ми (-мы) были и теперь достаемо единоверними церкве православной католической и отчизни матки нашой синами, в которой породилисьмося, поросли при своих правах и волностях козацких по превысокой милости монаршой, самодержцов московских, блаженния памяти отца и братов нинешнего государя царя (любо и тогди за царствования их по смерти славной памяти Богдана Хмельницкого тие ж права, и волности наши часто поврежени бивали) знайдовалися, леч когда за государства теперешнего монархи российского самим делом досведчилимо явного прав и волностей наших разорения, а обавляючися[757], жеби ми все под тяжким игом вечними не были московскими работниками, хваталисмося за поводом[758] правдивого отчизни нашой прав и волностей войскових ревнителя славной памяти гетмана Іоана Мазепы и за обрядою[759] и согласием войсковим, а не за наущением пана Константия Гордеенка, атамана кошового, оборони наяснейшого короля шведского, поневаж[760] и перед сим гетман Богдан Хмелницкий з войском запорожским присилал панства кримского союзних до визволення зпод ярма ляцкого Украини, не у кого иншого засягл помощи и оборони, тилко у наяснейшого короля шведского, нынешнего королевского величества деда, о чом и сам ваша милость, добре знаеш; зачем даремне, ваша милость, називаеш тогож пана атама(на), нашего кошового, убийцею и сумненя[761] доброго христьянского не меючи, кгди ж наперед треба било з совестию своею пораховатися[762], хто есть безсовестним убийцею, чи ваша милость з единомислною себе старшиною, полковниками, сотниками и многими пануючими над бедними людми державцами, котории властолюбюм, рублями и соболями московскими, также и наданем вновь многих в Украине маетностей грамотних[763] заслонение и залепление[764] очи и разум меючи, не тиль (-только) не можете для правдивого своего пожитку провидети и пророзумети нарушеной общой целости отчизни матки нашой, лечь вечною пагубою забиваете оную на правах и волностях войскових и отдаете ее в порабощение московское, чили (-или) теж тот же помянутий наш атаман кошовый, которий з нами, войском запорожским, за целость отчистую заставляется против явных неприятелей наших, Москвы, хотячи воздвигнути и воскресити умерщвление (-иные) права и волности войсковые; повторе даремне, ваша милость, и неуважне поносишь безвестными словами и мертвее в гробех кости турбуешь небожчика славной памяти гетмана Мазепы, называючи его прелестним, проклятим и богоотступным зменником, а заж[765] то есть у вашей милости прелесть и измена, ежели хто меет горливое к отчизне старанье, которим он, небожчик, подвигнувшися и для милости ку (то есть ради) отчизне матци нашой презревши великую ку себе его царского величества милость, удался в оборону наяснейшого короля его милости шведского для высвобоженя тоей же отчизны зпод тяжкого ярма московского, аже непостижимий Бог в судьбех своих посетивши королевское величество отменою военной фортуни не исполнил в том благополучного небожчиковского намерешя, и самому старостию, трудами и клопотами ослабелому, когда час прийшол, натурално смертию веке пресекл и тело его, сына, непроклятое нетлению предал; теди того на згубу отчизны ни для чого вашой милости тешитися звлаща[766], кеди наяснейший король его милость шведский не есть еще потлумленний[767], жебы не мог встати, которий при помощи божой сылен будет вскоре Москву громити и як зайцев гонити так, як через 10 лет гонил и громил и певне данного нам от себе на писме монаршого упевненя[768] не так, як Москва, додержит, который обещает отчизну нашу зпод тяжкого ярма московского визволити и на такових правах и волностях оную офундовати, якые нам будут угодны и яких прежде сего не мевалисмо быле бысте, тилко ваша милость не уводячися приватним дочастним пожитком, вечне отчизны своей не губили и за власти, рубли, соболи и маетности Москве оной не запровадили, леч в единомислии з нами знайдовалися; кгди ж кождому веку[769] не прежити и все треба по смерти оставити, а як вечне отчизну загубите и в порабощение московское отдаете, то под игом стенящий народ на кого ж будеть плаката и нарекати, если не на вашу милость и единомыелников его (ваших?) властолюбних и сребролюбних, як и теперь плачит уже и нарекает, же ваша милость и инние многии, не хотячи з небожчиком гетманом для власного своего, а не отчистого пожитку в еден гуж тянути и устрашившися московским мучителством, отступилисте его, а найбарзей полковник миргородский, который вначал не тилько небожчика славной памяти гетмана Мазепу, леч от многих лет и нас, войско запорожское, рожними намовами против Москвы побужал, когда зась тая его побудка и намова приняла свой скуток[770], в тот час кривоприсяжною душею хитростно от небожчика на московскую сторону перекинулся и инших за собою в тую же пропасть потяг и здрайцею губителним отчизны зостал; лечь ненадовго каждому превратне служит, вскоре и там могут его и единомислного ему здрайце Кгалагана правду познати. Пишешь, ваша милость, в своем уневерсале, же отторгнулимося от своего природного монархи, его царского величества, а заж, ваша милость, того добре не знаешь, же московские монархы от початку козацкого народу и владения каганов козацких аж до Хмелницкого николи нам не бивали природними панами, леч ми яко сами добровольне без жадного насилия для захованя прав и волностей наших поддались под оборону царскую, так явное тих же прав и волностей наших видячи зламане, и ухилилися от оной, для чого не належало б Москвы (-в) нам, неприродним своим и незавоеванним подданним, з голов, рук, ног и спин неслиханним не тилко в християнстве, леч и в поганстве мучительством шкури обрати[771] и инними нещисланими тиранскими смертми братию нашу губити, вшак[772] и за блаженной памяти отца и брата нынешнего государя боронячи прав и волностей наших, воевали на Москву, а такого тиранства, як теперь, никогда нам не чинено, от которого не можем жадного добра отчизне нашой надеятися, опричь единой пагубы и вечного неизбежного ярма, нехай прето здоровым розумом разсудит, кто тут есть изменником, чи ми и городовии казаки, котории для самого имени козацкого и для волностей козацких без жадной плати(ы), не щадячи крови, жития, отваг и последней худобы, служили его царскому величеству верне, чи Москва, которая обещание свое на захованье нас при правах и волностях вечне ненарушимих поприсяжне изменыла, того не потреба вашей милости обширнее тлумачити[773], кгде ж и сам, ваша милость, добре знаешь, если схочешь правду познати, як Нам, войску запорожскому низовому, Москва Днепр на власних кгрунтах наших войсковых фортеци и городи спасавши[774], волние здобычи отняла, як товариство наше, обманивши платою затяжною, запроводила на малое время до Петербурга и там их кнутованих и печених в каторжную работу заневолила, якие нам утиски в Сечи запорожской чинила, як и городових казаков по Инфлянтах, по Казанях, по Полщи и по Литве еддих умислне для уменьшеня народу нашего запропастила, других до последнего знищеня припровадила, якие вну(т)рь Украини грабительства, разорения и кгвалти[775], забойства смертние, побори з старшины, казаков и посполих людей немилостивые, неисповедимие, вымислние долегливости[776] и тяжести городам и селам наносила, як робленям[777] фортец, а в походах подводами, почтами и рожними тяжкими послугами, военим людем необыклыми, обезсилила, як от казаков под дракгунов и под вози(-ы) свои коней отберала, а самих пешо в чужой земли на згубу выправляла, як их в походах кнутовала и вешала, як на остаток казаков в драгуни и салдати устроити, а города в область свою одобрати хотела, и тое все, а не иншое небожчика гетмана Мазепу до последняго отчаяния (довело), же презревши и милость монаршую и славу свою и честь и богатство, а не хотячи за гетманства своего запропастити и в неволю московскую отдати отчизни, удался в оборону наяснейшего короля его милости шведского, албо в тот час Москва, кгди таковая отмена отчизне нашой стала прелестми своими хотячи вас всех панов украинских от небожчика отвернути и замешане учинити, заслоняла вам очи иусладила сердце властми, рублями, соболями, маетностями и иними коштовными[778] подарками, однак будте того надеждни, же все тое вам вскоре костю (то есть костью) в горле станет и певне, если не постережетеся и не будете з нами в единомыслии, и сами пропадете и отчизну загубите. Укоряешь, ваша милость, нас тим будто мы набегаючи своей же братии, кровопролитие, грабителства, убийства и разорения чиним, чого еще так далеце не было, хиба отчасти, а певне всем тим тое будет, хто на згубу отчизны держатимется московской стороны: лучше таковых згубцев як куколь з пшеницы выгубити, а нежели би за поводом их мела отчизна гинути. Наконец упевняешь, ваша милость, нас и волностями и милостивым его царского величества прощением, таковим, якое получили Андреяш и Невенчаный. А як же, ваша милость, нас меешь волностями обнадеживати, будучи и сам неволник и в назирании министра царского пилном и неусипном зостаючи, без которого воли ничего не можешь чиныти и без подвигу и печати его никуда писати, а ни уневерсалов видавати, якой и теперь не крепкое б было вашей милостини упевненя до нас присланое, если бы он руки своей не подписал и печати не приложил; леч не искусивши нас московскою обманою, або вем давно розумом[779] и самим скутком досведчилисмо правди московской не тилко подписом руки и печатью, леч и самою присягою подтверженой, да и сам, ваша милость, добре сведом, що на Дону учинило поприсяжное московское упевненя, которим тамошние люде прельщенный все погибли, тое ж учинилося и у нас в Сечи, где, по присяге Кгалакгановой и московской, товариству нашему голови луплено, шии до плахи рубано, вешано и иние тиранские смерти задавано, а над то що и в поганстве никогда за древних мучителей не поводилося, мертвих з гробов многих не тилко з товариства, леч и чернцов одкопувано, голови оним утинано, шкури лупленно и вешано, а волностей наших отчистих, як мы можем быти певними, поневаж любо сам государь царь в грамоте своей (яко ваша милость до наша писалесь) подписом руки власной все права и волности войсковые власне так, як и за Хмельницкого бывало, при постановленью вашей милости на гетманство и подтвердил, однак если теперь тое исполняется, подаем вашей милости до уваги[780], албо вем, чи бивало за Хмелницкого и за инших его наследников, жебы сиятельнейший министре царские при гетману резидовали, всяких их поступков перестерегали, на листах и уневерсалах подписовалися и печати свои прикладали; жебы Москве в Украине маетности, городи и села давано и грамотами подтвержано, жебы Москва и индукту в Украине вибирала, жебы воевода киевский Украиною владеле, казаков и посполитих судил, кнутовал и казнил, до порядков войскових вручался[781] и ведлуг[782] воли своей тое, що не до его, леч до гетмана належит, правлял; жебы Москва з коней и з худоб людей обнажала, побоями трапила[783], кгвалти (то есть насилия) телесние жонам и дочкам чинила, старшину за шию водила и была (то есть била); жебы Москва вперед очей гетманских, полковников брала и в кайданы забивала; жебы Москва, а не гетман полковницства, сотницства, атаманства роздавала и грамотами тые войсковые уряди во вечные им роди потвержала; жебы Москва кабаки заводила, которих уже початок учинился в столечном город Киев; жебы Москва казаками, як мужиками, фортеци кгрунтовала; жебы Москва стации зымовыи з немилосердним здирством людским, равно як у мужиков и у казаков, не щадячи и старшины войсковой, отправовала; жебы Москва до подвод, отправованя почте и рожних тяжких посилок казаков заживала[784]. Инших зась и выписати и вимовити трудно долегливостей, тяжестей и утеснежений от Москвы в Украине по обоим сторонам Днепра деючихся, на которые бедние люде за щасливого вашего милостино реиментарства ярмом московским притесненние плачливе ускаржаются[785] и вас всех отчизни згубцев, московских похлебцев, же естеся отважне не держали единомислия з небожчиком гетманом Мазепою и з нами, проклинают и вечне, если не упомятаетеся, проклинати будут. Отож видишь, ваша милость, новопотвержение (-иные), за Хмелницкого бывшие волности войсковые, а о милости монаршой и о прощении не будем вопити[786] в той час, когда ваша милость до нас пришлешь Кгалагана, человека сумленя[787] доброго, жебы нам попрежнему поприсягл во свидетелство с заполученой милости и прощения; пришли, ваша милость, так же до нас Невенчанного и Андреяша з бунчуком украденим, а при них и товариство наше з головами и руками уже полупленими. Toe вашей милости предложивши, зичем отчизне и вашей милости желаемой от московского ярма свободи. Вашей милости всего добра зычливый приятель вышменованный атаман кошовый войска запорожского з товариством. 3 Коша июня 2-го дня року 1710»[788].

Из такого ответа запорожцев Скоропадскому ясно видно, что раны, которые нанесли казакам русские в Чертомлыкской Сиче, были еще слишком живы и чувствительны, и потому запорожцы, вместо покорности царю, ответили гетману целым потоком упреков и горьких жалоб.

Пользуясь тем, что гетман Скоропадский первый вошел в переписку с запорожским войском, низовое товариство вскоре после данной гетману отповеди отправило ему жалобу на полковника Игната Галагана. Игнат Иванов Галаган, которого запорожцы считали вторым, после Москвы, своим злейшим врагом и на голову которого призывали всевозможные проклятия, не переставал вредить им и после разрушения Чертомлыкской Сечи. Он собрал вокруг себя целые чаты (отряды) людей с ним единомышленных и делал нападения на ни в чем не повинных запорожских промышленников в какой-то Терновке и во многих местах возле самых войсковых угодий, безжалостно хватал их в неволю и отправлял на мучения в московские руки; кроме того, не довольствуясь и этим, подсылал разных злодеев хватать запорожских коней и чинить всякие пакости войску. «Ведомо чиним вашей милости, – писал кошевой Лаврентий Стефаненко августа 3-го числа гетману Скоропадскому, – что мы, войско запорожское низовое, имея Бога в сердце и не обретаясь в таком безчеловечии и немилосердий, якоже суть некоторые из вас, освободили людей украинских из неволи тяжкой каторжанской, никем иным, только властным проклятием и безбожным сыном крови христианской проливателем Кгалаганом, запроваженных. Тот Кгалаган, яко пес, подтоптавши хлеб наш войсковой и забывши отколь и славу себе завзял[789], прежде всего гнездо наше войсковое, в течеше нескольких сот лет предками нашими прославленное и на память потомных веков войску запорожскому правами и вольностями дарованное, согласившись с всезлостливою и от Бога отступившею Москвой, искоренил и ни во что повернул и худобы наши козация покровавил; потом все собранное щирою працею в течение многих лет расшарпал и вмест с ему подобными не в корысть, а в пагубу обратил; далее, невинные души наглой смерти и московским немилосердным катавасиям и мордерствам предал, своей душе и единомышленникам своим тартар и пекло неугасимое исходатайствовал. Не насытившись и до сих пор таковым душепагубным прибытком и заостривши сердце свое жалом сатанинским и заткнувши уши свои, яко глухой аспид, не слушая гласа невинно кровь проливаемых, он частократно с чатами своих людей единомышленных в Терновце и повзе (возле) наших войсковых угодностей (угодий) и урочище працею кровавою на добычах звериных казаков невинных в тиранские московские безвинно запровадил руки, и не прекращая того своего безчеловечия, посылает своих к нам шпегов и злодеев коней займати и легкомысленных людей всякие подступки чинити. Чрез все это всякие притеснения, кривды и неволя как людям украинским, вследствие подвохов и побуждений помянутого бездушника Кгалагана, нанеслася, так и многому нашему неповинному товариству, чрез его безбожные утиски, пришлось в неволе страдати. И как мы, войско запорожское низовое, показали наше над людьми вашими милосердие и, освободив их из неволи басурманской, в дома свои отпустили. Так достойно надлежит и вашей милости нашему товариству, там у вас неволю и мордерство терпящему, увольнение дати»[790].

Отвечал ли что-нибудь гетман Скоропадский на письма запорожцев или вовсе оставил без ответа – неизвестно, но оба листа их были отосланы в Москву для ведома государя.

В это время царь Петр Алексеевич, не перестававший вести войны со шведами, принужден был вступить еще в борьбу с Турцией; ноября 9-го дня 1710 года турецкий султан Ахмет III под влиянием шведского короля Карла XII объявил России войну и для того собрал огромнейшую армию в 120 000 турок и 100 000 татар. По плану войны турецкая армия должна была вступить в пределы России с юга и с запада. Тщетно русский царь в своих письмах уверял султана в мирных намерениях относительно Турции: крымский хан Девлет-Гирей перехватывал всех царских курьеров и не допускал их к султану.

С объявлением султаном русскому царю войны пришли в движение и запорожцы. Ноября 17-го числа запорожцы «с великою меж войском турбацией» поставили «на вряд кошовства» Константина Гордиенка[791]. Еще раньше того, горя местью к своему бывшему «похлебце», а потом злейшему врагу, предателю и изменнику Чигиринскому полковнику Игнату Галагану; они поймали где-то из его полка 32 человека и продали их на турецкие каторги. Были ли то участники разорения Чертомлыкской Сечи, или же они в том разорении вовсе были неповинны, но только запорожцы в это время выкупили их из неволи и, снабдив какими-то универсалами, отправили к малороссийскому народу, на Украину.

Гетман Скоропадский донес о том графу Гавриилу Ивановичу Головкину, заведовавшему в то время Малороссийским приказом, и граф Головкин на такое донесение отвечал Скоропадскому: «Я разсуждаю, что учинили то не с какого милосердия или снисхождения к малороссийскому народу, и наипаче ради прельщения и возмущения народнаго. Сего ради присланный от них со оными (козаками) универсал есть лживая и ругательная пасквиля; ради верности своей царскому величеству и ради общей пользы извольте предостеречь в том простой народ, дабы он не пришел чрез подсылку оных и других к смущению и прельщению»[792].

Независимо от графа Головкина с тем же предупреждением относительно запорожцев обращался к гетману Скоропадскому и подканцлер барон. «Какую соблюдать осторожность, – писал он октября 1-го числа, – против злодейственного проклятых запорожцев пасквиля, о том изображает вам, чрез письмо, сиятельный граф канцлер Гавриил Иванович Головкин».

В чем именно состоял тот пасквиль, о котором в один голос говорят и Головкин и Шафиров, неизвестно. Известно лишь то, что запорожские казаки приняли объявление войны со стороны турецкого султана русскому царю за счастливое для войска положение дел, и когда февраля 25-го числа 1711 года последовал царский манифест о разрыве мира со стороны Турции, то гетман Филипп Орлик и кошевой Константин Гордиенко решили действовать в тылу русских войск[793], то есть предпринять поход на малороссийские города.

Глава 17

Поход Орлика, Гордиенка и крымского хана Девлет-Гирея на Украйну и неудачное нападение их на Новобогородицкий городок, Белую Церковь и Немиров. Казнь жителей Вольного города за измену русскому царю. Действия кошевого Алистратенка и запорожцев Фляка и Нестулея против Самарских городков. Старания Орлика привлечь к себе жителей малороссийских городов и меры царя для прекращения всяких сношений между малороссийскими и запорожскими казаками. Несчастный поход царя Петра на реку Прут и срытие им, по условию мира с Турцией, Каменного Затона и Новобогородицкого городка. Поведение запорожцев при заключении мира России с Турцией. Сношение Гордиенка с гетманом Скоропадским с целью перейти на сторону русского царя. Условия нового мира 1713 года между Россией и Турцией и спор по поводу установления границ. Нападение запорожцев на Царичанку и появление Орлика в украинских городах. Намерение шведского короля и запорожцев идти походом под город Киев

Поход Орлика и Гордиенка на Малороссию открыт был с весны 1711 года. Обстоятельства, по-видимому, вполне благоприятствовали тому: с начала марта и до начала августа[794] царь находился вне пределов России, у берегов далекого Прута, левого притока реки Дуная, и готовился вступить в борьбу с турками. Но, отъезжая из России, царь вверил охрану Малороссии киевскому губернатору князю Дмитрию Михайловичу Голицыну и гетману Ивану Скоропадскому, придав последнему в распоряжение генерал-майора Бутурлина с отрядом русских войск. Едва царь успел отъехать из Москвы к западной границе, как крымский хан Девлет-Гирей, собрав большую орду и взяв с собой несколько сот человек запорожцев, двинулся с войском на Украину. Сколько было у хана на тот раз войска – неизвестно. Известно только то, что хан бросился сперва «в слободские городки», дошел до местечка Водолаг Харьковского полка, но потом, отказавшись идти далее в глубь Слободской Украины, повернул назад к Новобогородицкому и Новосергиевскому городкам на реке Самаре и стал добывать их осадой. Из двух городков сильнейшее сопротивление оказал хану Новобогородицк. Зато малороссийские жители Новосергиевска (Вольное тож) не оказали хану большого сопротивления и выдали татарам царских солдат. При всем том татары, вследствие недостатка корма, потеряли от голода и нужды множество лошадей и потому, удовольствовавшись одним Новосергиевским городком, от другого городка отступили и ушли «в свои поганские жилища», пробыв в том походе «три недели по 28-е марта»[795], причем, покидая Самарские городки, хан имел непременное намерение вернуться на Украину со всеми силами весной, как только покажется в поле трава. Перед самым отходом он оставил в урочище между двумя названными городками около 1000 человек запорожцев и татар да особо посадил во взятом городке Новосергиевском нескольких человек мурз и несколько отрядов запорожцев и татар, в общем, считая и местных, сдавшихся хану казаков, 500 человек «ханской стороны». Оставленные ханом татары и казаки чинили жителям большое утеснение и не позволили им никуда выезжать из городков.

Сотник Новобогородицкой крепости во время защиты городка изловил бывшего при хане в Слободской Украине запорожского куренного атамана Кирика Латоку и все добытые от него сведения о крымском хане и его намерениях немедленно отправил в Киев князю Дмитрию Голицыну.

Получив такие сведения, киевский губернатор князь Голицын послал предписание гетману Скоропадскому, как только покажется из земли трава, соединиться с отрядом великороссийских войск, бывших под командой генерал-майора Бутурлина, и идти с полками к Новобогородицкому городку с тем, чтобы прогнать оттуда запорожцев и татар. Новосергиевский же городок непременно у них отнять и пойманных в нем неприятелей побить. Сделав же свое дело, занять удобные места в Малороссии и не допускать неприятелей ни в малороссийские, ни в великороссийские города[796].

По такому приказанию князя Голицына гетман Скоропадский и генерал Бутурлин, собравшись с полками, в начале месяца мая отбили от самарских городков запорожцев и татар и вслед за тем того же месяца 13-го числа Скоропадскому предписано было новосергиевских жителей за то, что они отдали свой город хану, выдали государевых солдат и вторично показали изменничество свое, бились против царских войск, казнить десятого человека по жребию, а остальных с женами и детьми отправить в Москву для ссылки[797].

В то время, когда крымский хан действовал за левым берегом Днепра, Филипп Орлик и Константин Гордиенко действовали за правым берегом его. Для того чтобы привлечь на свою сторону возможно большее число местных обывателей, Филипп Орлик разослал несколько универсалов и «прелестных писем» в города по обе стороны Днепра. Так, несколько таких писем отправлено было к миргородскому полковнику Даниилу Апостолу. Но эти письма не имели никакого успеха: по приказанию царя их велено было передать кату для предания публично огню, казака же, привезшего листы, если он окажется запорожцем, посадить на кол. А для того, чтобы отвратить малороссийский народ от прельщений Орлика, приказано было Скоропадскому сделать несколько копий с письма, присланного полковнику Апостолу Филиппом Орликом тотчас после Полтавской битвы, и разослать вместе с собственными универсалами те копии в малороссийские города, выпустив предварительно в них то, что «подчернено» и что касалось личности самого Апостола, на которого Орлик в то время мог «написать из ненависти»[798]. Из такого письма малороссийский народ увидит, что сам же Орлик клянет Мазепу и еще больше того отвернется от изменника[799].

Против Орлика и Гордиенка гетман Скоропадский выслал генерального есаула Бутовича с полками, но Бутович под Лысянкой потерпел поражение и был взят в плен[800]. Захватив несколько местечек и городов, Филипп Орлик и Константин Гордиенко под конец сосредоточили свои силы у крепости Белой Церкви. Силы гетмана и кошевого, если верить показанию начальника русских войск, были в то время довольно велики: при запорожцах и городовых казаках, числом до 10000 человек, были еще татары белогородской и буджацкой орды с ханским сыном султаном, числом до 20 000 человек, и кроме того поляки и молдаване с «киевским» воеводой Иосифом Потоцким и со старостой Галецким, 3000 человек, сторонники Станислава Лещинского и, следовательно, шведского короля Карла XII. Русских солдат в Белой Церкви было будто бы всего лишь 500 человек да несколько человек верных царю белогородских казаков. Над всеми солдатами и казаками состоял начальником бригадир Анненков.

Дело под Белой Церковью, как доносил о том сам Анненков в Киев князю Голицыну, произошло так. Подступив со всеми силами марта 25-го числа к крепости, татары, поляки и казаки начали ее добывать, но в тот же день были отбиты от нее пушечной стрельбой. Тогда гетман Орлик и кошевой Гордиенко дали слово ханскому сыну и старосте Галецкому, что на следующий день они непременно возьмут крепость с боя. И точно, к вечеру против 26-го числа Орлик и Гордиенко, собравшись со всеми своими силами и соединившись с жителями богуславскими, корсунскими и сенявскими, внезапно, во время наступившей ночи, подошли конницей и пехотой к крепости, сделали со всех сторон окрик, привезли с собой множество фашин и, войдя в нижний острог, покопали шанцы в нем. Осажденные встретили своих врагов выстрелами из пушек и ружей и тем не допустили их ни к верхнему городу, ни к замку. Отразив второе нападение своих врагов, осажденные в 4 часа той же ночи сделали против них вылазку из верхнего острога в составе одной роты солдат, нескольких гренадер и белоцерковских казаков. Проникнув в самые шанцы своих врагов, они побили гранатами и ружьем «множество неприятелей», немалое число из них взяли живых в плен, отняли несколько знамен и гнали их из шанцев через весь острог до Хвастовских ворот, бросая в них гранаты и поражая стрельбой. «И побито их, неприятелей, в том прогнаний толикое число, что удивления достойно». Из запорожских старшин пали два полковника, два сотника и несколько других начальных людей. Но осаждавшие и после второго урона не отступили от крепости: собравшись с силами, они снова вышли с пушками в нижний город и, открыв пальбу из пушек и мелкого оружия, приблизились к верхнему городу. Осажденные выслали против своих врагов прежнее число солдат и казаков под начальством прежних офицеров. Последние, подойдя к козацким шанцам, отдали солдатам приказ дать залп из флинтов и бросить в них несколько гранат. Татары, казаки и поляки снова не выдержали и снова побежали. Солдаты не переставали стрелять по убегавшим из ружья, отогнали их за город и опять уложили на месте «довольное число неприятелей». «И так наши, за помощию божиего, получа над ними оный поиск, отошли к замку, татары и поляки многолюдством, конницею, по-прежнему въезжали в тож место; однакож от наших, которые были на вылазке и на сикурсе, отпор им учинили, и тех поляков из пушек и из другого оружия прогнали и выбили их вон, получа над ними такой же немалый урон. И побито их, неприятелей, всех больше 1000 человек, а из наших солдат токмо 8 человек ранено и в том числе один от раны умре, а в полон ни единого человека из наших к неприятелю не взято. И те неприятели, видя над собою несчастье, со многим своим упадком и стыдом от Белой Церкви отступили и пошли трактом мимо Перепетихи к Хвастову».

Присланный с вестью к князю Голицыну о белоцерковском деле гонец сообщил, что всех неприятелей перебито около 2000 человек, кроме множества побитых лошадей и умерших от ран людей; последних «неприятели», вышед из города, побросали по дорогам, и многие из покинутых поумирали от неподачи им своевременной помощи и призрения[801].

Приведенные здесь цифры убитых «неприятелей» так велики и цифры раненых защитников крепости так ничтожны, что едва ли их можно принимать за действительные, и если запорожцы, поляки и татары не устояли против русских под Белою Церковью, то тому могли быть особые причины, неизвестные нам, тем более что известий о белоцерковской битве с противной русским стороны не имеется никаких. Нельзя, впрочем, не поставить на вид того, что это было уже после Полтавской битвы, когда и дисциплина русских солдат, и боевые орудия в сильнейшей степени превзошли дисциплину и усовершенствование боевых орудий запорожских казаков.

Такою же неудачею окончились, по словам малороссийского летописца Ригельмана, и действия воеводы Иосифа Потоцкого в Побужье. Запорожские казаки в числе 7000 человек под предводительством Потоцкого вместе с крымским ханом Девлет-Гиреем в том же 1711 году доходили до города Немирова и до «тамошних слобод», но были разбиты русскими войсками и в бегстве потеряли около 5000 человек. При этом освобождено было из рук татар и разослано по местам жительства начальником русских войск, генералом Ренне, около 10000 человек пленных малороссиян[802].

Насколько верно известие малороссийского летописца – определенно сказать нельзя. Но во всяком случае, Филипп Орлик, испытав неудачу за Днепром, отступил с казаками за Днестр, откуда снова явился на Украину[803] и всю вину своей неудачи сложил на татар, о чем сообщил в своем письме шведскому королю.

При всем том в начале июля месяца у реки Самары вновь оказалась какая-то ватага запорожских казаков. Доподлинно неизвестно, были ли то те самые отряды запорожцев и татар, которые оставались у Самары еще с весны, или же это были свежие силы, вновь прибывшие под самарские городки. Во всяком случае, запорожцы не оставляли мысли о походе на малороссийские города и для того составили себе определенный план. План этот, однако, был открыт, и все замыслы их сделались известны русским. Дело это произошло так. Три жителя Новобогородицкого городка, Трофим Мордусенко, Тарас Чубаровский да Федор Санжаревский, по приказу воеводы городка, Шеншина, вышли из крепости и направились к стоявшим близ реки Самары татарам и казакам с целью украсть у них лошадей. Но когда они уже спустились ниже Кочережек к речке Журавлю, то на них неожиданно наскочили ватаги кошевого Алистратенка[804], Фляки и Нестулея и, захватив их, поставили на допрос. Пойманные казаки признались в своем намерении, просили запорожцев помиловать их и «принять к себе жить». Тогда Алистратенко, Фляка и Нестулей привели казаков к «вере» (то есть к присяге) и послали их шпионами проведать об изюмском и других регулярных пехотных и конных русских полках, где они находятся, пойдут ли в Крым или соединятся с гетманом и будут «летовать» на границе. Узнав же обо всем, дать знать запорожцам на Волчьи Воды, в урочище Крутой Буерак, не позже 6–7 дней со времени выхода в степь для поисков. Если же к тому времени они не найдут кошевого в указанном месте, то должны оставить в нем условленную примету. За такую услугу Алистратенко, Фляка и Нестулей обещали дать казакам по одному коню. Казаки, отправившись в поиск, были пойманы где-то в степи харьковским сотником Прокопом Рубаном и отправлены к гетману Скоропадскому. На допросе у Скоропадского они рассказали о всех своих приключениях и вместе с тем дали важные сведения о планах запорожских казаков. Всех запорожцев, по их словам, было от 400 до 500 человек; при них состояло около 1000 человек татарской орды, часть которой пошла вниз по Днепру, к порогу Ненасытецу; запорожец Фляка с отрядом казаков подстерегал гетмана Скоропадского у бродов, чтобы добывать гетманских языков, отгонять конские стада и подавать вести хану в Крым; сам же хан со всеми крымскими силами и с главною массою запорожцев стоит в урочище Кучугурах, в трех милях ниже Аслам-городка, и собирается дать гетману бой, чтобы не допустить его в Перекоп[805].

Как бы то ни было, но предприятия запорожцев и татар ни на правом ни на левом берегах Днепра не удались.

Для того чтобы предотвратить всякий набег со стороны татар и запорожцев на Украину, а также для того, чтобы следить за теми из них, которые приезжали с мирными целями в города, царь приказал поставить в городе Полтаве 300 или 400 человек драгун с «добрым» командиром и велел тому командиру всех запорожцев, которые придут с повинною, принимать и отсылать в дальние малороссийские полки, тех же из казаков, которые будут ездить на Украину ради промыслов своих, во избежание могущих от их воровства произойти смут, под жестоким страхом не пропускать в города[806].

Нужно думать, что такое распоряжение последовало уже после возвращения Петра с берегов Прута в Россию, когда царь, заключив предварительное перемирие с турецким визирем, вполне обезопасил свои владения с южных границ и теперь мог совершенно игнорировать запорожцев, которых перед походом в Турцию тщетно старался склонить на сторону России.

Такое постановление о запорожских казаках строго соблюдалось и в следующем 1712 году. Так, когда однажды приехали из Сечи в местечко Переволонку несколько человек низовых купцов, то есть крымских армян и малороссийских, и запорожских промышленных людей, то из Переволочны были пропущены в малороссийские города все купцы, кроме «бездомовных сечевиков», которые были задержаны в крепости впредь до царского указа на том основании, будто они ездят не торговать, а различные вести собирать и потом «всякую прелесть и шальварство чинить». Они отпущены были в Сечь только ради того, чтобы исполнить просьбу перекопского каймакана и чтобы мир с Крымом соблюсти[807]. Исключение делалось только для тех, которые просили на бумаге о помиловании через гетмана Скоропадского. Но и из этих последних какие-то казаки, «прописавшие против чести государя», лишены были гетманом свободы, и только заступничество киевского губернатора князя Голицына, сделавшего представление о том, что преступление запорожцами учинено по невежеству, избавило их от тюрьмы[808].

Положение запорожцев с 1712 года не только не ухудшилось, а, напротив того, по-видимому, изменилось к лучшему, и это произошло от той неудачи, которую испытал русский царь на берегу реки Прута. Окруженный огромными полчищами турецкой армии, отрезанный от России, лишенный союзников, царь Петр Алексеевич принужден был заключить с Турцией Прутский мир (июля 11-го дня) и потом тот мир подкрепить миром Константинопольским (апреля 5-го дня 1712 года). По этому двойному миру он обязался, между прочим, срыть Каменный Затон и Новобогородицкую крепость; пушки, находившиеся в Затоне, предоставить туркам; запорожских казаков оставить в полном покое и не «вступаться» в них. «Его царское величество весьма руку свою отнимает от казаков с древними их рубежами, которые обретаются по сю сторону Днепра и от сих мест и земель, и фортец и от полуострова Сечи, который сообщен на сей стороне вышеупомянутой реки»[809].

В силу таких условий запорожцы открыто признавались законными подданными турецкого султана и фактически могли пользоваться всеми степными угодьями, которыми и раньше пользовались.

При заключении Прутского мира России с Турцией запорожцы, в особенности Филипп Орлик, сильно вредили русскому царю и настаивали на отделении Малой России от Великой. Для достижения последней цели Филипп Орлик, находившийся в то время в городе Бабе, отправил декабря 3-го дня 1711 года депутацию из шести человек в Константинополь, дав ей на то подробную инструкцию. В числе депутатов был и сам кошевой атаман Гордиенко. Депутатам приказано было прежде всего поблагодарить Блистательную Порту за освобождение ею Украины от московского ига. Потом велено было просить Порту окончательно привести в исполнение мирный договор с Россией, заставить Москву навсегда отказаться от Малороссии обеих сторон Днепра и на будущее время не допускать Москвы к захвату в ее руки Малороссии: «Москаль, принужденный отречься от Украины навсегда, пусть обязан будет вывести из наших пределов свои военные силы и выпустить на свободу задержанных в прошлую войну и сосланных в Сибирь или другая отдаленные места наших начальников, чиновных лиц и всякого звания людей украинского происхождения, в числе их и посланцев из запорожской Сечи, задержанных в Лебедине, а также тех запорожских товарищей, которые, будучи приглашены на работы в Петербург за деньга, впоследствии были задержаны, одни в Севске, другие в Вильне, а потом отправлены в каторжные работы… Сверх того, все орудия, взятые в Сечи и свезенные в Белую Церковь, москали должны возвратить обратно или, в случае, если это им окажется затруднительным, заменить их другими из украинских крепостей орудиями, которые должны будут остаться там по выступлении московских гарнизонов… Казаки, живущие в низовьях Днепра имеют право по прежнему обычаю, заниматься рыбными и звериными промыслами по всем рекам, речкам и урочищам вплоть до Очакова, без всяких препятствй со стороны блистательной Порты»[810].

Депутация Орлика произвела в Константинополе свое действие, и если бы не русское золото, полученное великим везирем, то война между Турцией и Россией была бы неизбежна. Но деньга творят чудеса, а в данном случае они сотворили мир России с Турцией.

Однако запорожская партия Орлика и после заключения русско-турецкого перемирия не переставала вредить России; чтобы поставить Турцию во враждебные отношения к России, казаки отправили султану и великому везирю донесение о том, будто бы у реки Орели и у Перекопа стоят большие русские войска, а в Каменном Затоне и на реке Самаре снова воздвигаются русские городки. Тогда от везиря сделан был по этому поводу русским министрам запрос и великий везирь разуверен был в полученном донесении только тогда, когда послал от себя полномочное лицо, Ахмет-агу, в Каменный Затон, на реки Орель и Самару. Вместе с Ахмет-агой было несколько доверенных лиц от крымского хана и от бендерского паши, которые осмотрели реку Орель вверх до Маячки и вниз до Китай-городка и не нашли там никаких новых крепостей[811].

В это же время, может быть под влиянием известия о Прутском мире России с Турцией, а может быть, и с какою-нибудь скрытою целью, кошевой атаман Константин Гордиенко заговорил с гетманом Скоропадским о своем желании перейти в подданство русского царя. По этому поводу Скоропадский снесся с царским стольником Федором Протасьевым, бывшим на ту пору в каком-то селе Богородицком, и Протасьев октября 31-го дня 1712 года ответил гетману письмом, в котором уверял его, что кошевой хотел просто-напросто добиться от него получения хлебных и других запасов, чтобы потом по-прежнему «оставаться на своем постоянстве». «Надлежало бы, милостивый государь, к Костке написать, так, чтобы он, если хочет явить свое расположение к царскому величеству, наперед прислал бы из Сечи кого-нибудь из знатных особ и по нескольку человек товарищей от всех куреней; тогда, когда Костка со всем низовым товариством учинит присягу быть под державой царского пресветлого величества, тогда только можно удовольствовать их и всякими припасами и денежным, как раньше было, жалованьем и дать позволение российским людям с их торговыми промыслами ездить в запорожскую Сечь. По истине, милостивый государь, запорожцев приневоливает к тому их убожество и, чтоб то желание (быть под русским царем) было истинной правдой, я не надеюсь до тех пор, пока в Сечи кошевым Гордеенко, не стоить и писать о том ко двору царского величества»[812].

И точно, в ноябре месяце того же года киевскому губернатору князю Димитрию Голицыну донесли, что кошевой атаман Константин Гордиенко назначил от себя в город Умань полковником некоего Поповича, которому дан был из Сечи пернач, и послал от себя нескольких человек в город Калниболот и в Городище под Корсунь; что возле посланцев кошевого собралось около 200 человек, и «от них разосланы были кошового листы, чтоб им жадной шкоды от гультяйства и ни от кого не наносилось»[813].

Настроение самого султана в то время вполне соответствовало замыслам казаков. Турецкий султан Ахмет III, настроенный французским в Константинополе резидентом и шведским королем, решил вновь разорвать мир с русским царем и предъявить ему требование об уступке Турции всей козацкой Украины вплоть до русских границ. Тогда русские полномочные послы, барон Шафиров и тайный советник Толстой, находившиеся в то время в Константинополе, посажены были в Семибашенный замок впредь до получения удовлетворительного ответа от русского царя. Однако русские послы успели подействовать и золотом, и богатыми подарками на любимца султана Али-Кумурджи, и все дело повернулось против шведского короля. Турецкий султан, вновь согласившийся в пользу возобновления мира с Россией, решил предложить Карлу XII оставить Бендеры и через Польшу уехать в северный край. С предложением султана поскакал его конюший к королю. Но король не только не исполнил того, чего требовал от него султан, а даже обнажил шпагу против его гонца и после того удалился в Варницу, близ Бендер. Тогда султан, находившийся в то время в Адрианополе, узнав о таком отпоре со стороны короля, отдал приказ крымскому хану и бендерскому паше взять Карла силою и привезти его в Адрианополь. Это было уже в наступившем 1713 году. Крымский хан и бендерский паша двинулись к Карлу с отрядами войск в начале февраля. Но король, узнав, в чем дело, выказал им сильное сопротивление и только после решительной схватки и полученных ран сдался хану, и вместе с «киевским» воеводой Иосифом Потоцким, неотлучно бывшим при нем, был взят в плен. Тогда бывшие при короле запорожцы вместе с кошевым Гордиенком все бежали в Новую Сечь, и в Бендерах остался только один Филипп Орлик на «свободном» житье[814].

После этого султан потребовал русских послов в Адрианополь, и тут снова поставлен был вопрос о мире между Россией и Турцией.

Но пока шли переговоры о мире с турецкой и русской стороны, тем временем партия запорожских казаков сделала новую попытку нападения на малороссийские города. Так, в том же 1713 году гетман Скоропадский отправил донесение барону Шафирову в Царь-град о нападении татар и запорожских «гультяев» с атаманом Алистратенком на местечко Царичанку у речки Орели и о захвате ими во время жатвы из местных обывателей нескольких десятков человек. Гетман просил Шафирова добиться от Порты «впредь заказать тем воронам чинить такие обиды, а того Алистратенка выдать», чтоб его наказать. Барон Шафиров на письмо гетмана ответил тем, что он уже и раньше того много раз просил султана и великого везиря воспретить, в силу мира между Турцией и Россией, татарам и запорожцам делать нападения на малороссийские города, но всегда в таких случаях получал один ответ, что Порта уже послала к ним о том «свой жестокий указ»[815].

Были ли посылаемы такие указы или нет, но запорожцы все еще не переставали вредить Москве. Осоюзившись с янычарами и с татарской ордой, они сделали в это время несколько «подбегов» под город Киев, взяли возле Василькова, Триполи и в некоторых порубежных селах и деревнях в полон несколько человек простых людей и произвели во многих местах пожар. Тогда снова повторен был приказ гетману Скоропадскому и в особенности полковнику Галагану никого из запорожских казаков, под страхом смертной казни, и ни с чем не пропускать через Днепр в малороссийские города; тех же из них, которые будут приезжать на заставы и другие места, тайно брать под арест и отсылать в глуховский гарнизон и там под караулом содержать[816].

Вероятно, в силу такого указа, задержаны были в одном из малороссийских городов и отправлены колодниками в Москву «приличившиеся в измене с бывшим гетманом Мазепой» запорожцы Иван Куценко и Федор Нестулей[817]. Они были сперва приговорены к смертной казни, но потом их велено было, выдав в Москве грамоты и прогонных 10 рублей, сослать в сибирские города, в работу, на вечное житье[818].

Но ни строгие указы, ни ссылки в Сибирь не имели особенного значения для запорожских казаков в то время, когда в пределах Турции находился шведский король. И точно, в начале апреля месяца около города Богуслава вновь явился отряд запорожцев с каким-то Швачкой – казаком, который имел намерение переправиться с правого на левый берег реки Днепра, а в городе Бреславе стоял бывший прилуцкий полковник Горленко с ватагой в 250 человек казаков; последний распускал слух, будто бы турки хотят поднять против султана бунт за шведского короля.

Когда слухи об этом дошли до киевского губернатора князя Голицына, то он послал о том известие гетману Скоропадскому и при этом просил его задержать некоего полтавского жителя Антона Шарпиленка, имевшего на Запорожье брата чернеца и ехавшего с товаром через Переволочанский перевоз[819].

Кроме киевского губернатора за действиями запорожских казаков строго следил и генерал-фельдмаршал Борис Петрович Шереметев, оберегавший в то время русские границы ввиду тревожного на юге положения дел. Он послал для разведки к урочищу Пробитому, у реки Буга, какого-то казака и через того казака узнал, что шведский король, получивший свободу и оставленный вне надзора со стороны турецких властей, возымел намерение идти под город Киев против русского царя[820] и что при нем, кроме татар, было несколько человек запорожцев. Запорожцы показывались то возле У маня и Корсуня, то вблизи Киева, у Днепра. Переправившись на лодках в ночное время через Днепр, они напали в деревне Самовицах на стоявших там русских драгун и из них 6 человек закололи насмерть, 5 человек взяли в полон, сами же «безвредно» ушли назад. Вследствие такого известия фельдмаршал Шереметев послал приказ лубенскому полковнику выступить со своим полком к Днепру и держать там денно и нощно крепкий караул; а полковнику переяславскому велел сделать розыск, с чьего ведома приходили казаки, где переправлялись они через Днепр и в каком месте приставали лодками к нему. «А ныне ночи месячные, а не темные, укрыться было оным некакими мерами нельзя»[821]. По расспросу оказалось, что запорожцев пропускали на Украину сами же жители малороссийских местечек и городов. Так, в начале мая запорожский казак Грицко Бережный с товарищами, переправившись с правого на левый берег реки Днепра, сделал нападение на местечко Келеберду и убил 7 тамошних людей, столько же потеряв своих; проводил же его в Келеберду домонтовский житель Федор «рыбалка» (рыбак). Сам сотник домонтовский отослал Орлику две куфы водки, которую Орлик, в свою очередь, отправил кошевому Гордиенку в Сечь. Рыбаки же главным образом доставляли запорожцам и всякие вести «о поведении» русских в украинских городах[822].

Но такие набеги запорожцев на малороссийские города к концу 1713 года прекратились сами собой. В это время, а именно июня 14-го числа, после долгих споров между представителями интересов Турции и России, окончательно установлен был русско-турецкий мир, впредь на 25 лет. Спор касался главным образом двух пунктов, выставленных турками русским резидентам, барону Шарифову и Толстому, и первый из этих пунктов состоял в том, чтобы возобновлена была ежегодная присылка крымскому хану дани; второй состоял в том, чтоб порубежная граница проведена была между реками Самарою и Орелью и по той границе поселены были запорожцы с турецкой стороны. Русские резиденты сильно противились таким требованиям Порты и хотя под конец согласились на проведение границы между Самарою и Орелью, но зато решительно отказались дать свое согласие на поселение у ней казаков, изменивших России. Извещая царя о состоявшемся мире, барон Шарифов писал: «Хотя эти варвары (турки) и безумны, и непорядочны, однако сильны, многолюдны и безмерно многоденежны и имеют таких учителей, которые все интересы и силу не только российского государства, но и всей Европы знают и им непрестанно внушают… Король шведский хотя не умен, но при нем есть несколько министров и генералов умных; Орлик и прочие изменники черкасы и запорожские и донские казаки сведущи о внутреннем состоянии государства его величества, и им всем промотор и ходатай хан нынешний крымский»[823].

Объявление русско-турецкого мира 1713 года имело решающее для запорожцев значение. С этих пор потеряны были всякие надежды у запорожских патриотов вовлечь Турцию в борьбу с Россией. И хотя крымский хан, «человек преострый и за неполучение своего запроса о даче погодней на Россию непримирительно озлобившийся», и пытался в начале февраля 1714 года поднять запорожцев на малороссийские города[824], но из той попытки не вышло положительного ничего. В ноябре месяце 1714 года сам шведский король Карл XII внезапно оставил пределы Турции и скоро очутился в Штральзунде[825]. Вслед за королем последовали в Швецию и главные сторонники давно умершего гетмана Мазепы – Филипп Орлик и три брата – Григорий, Иван и Афанасий – Герцики, Андрей Войнаровский, Федор Нахимовский, Федор Мирович, Клим Довгополенко, Федор Третьяк и некоторые другие[826].

Непреклонным оставался только один кошевой атаман Константин Гордиенко, который находил себе поддержку у некоторых из значных малороссийских лиц, как, например, у полтавского полковника Черняка. Полковник Черняк зимою, после Рождества Христова, 1713 года отправил в Сечь полтавского жителя Данила Кондака и велел ему передать кошевому Гордиенку и некоторым из казаков, чтобы они «неважились кланяться царскому величеству», потому что «еще висилицы московские не наполнились а если поклонитесь, то конечно наполнятся вамы». Когда Данило Кондак передал слова Черняка Гордиенку, то кошевой благодарил полковника за сочувствие себе, из чего Кондак усмотрел «незичливость» кошевого к царскому величеству и напомнил ему о Боге и верной службе государю. Другим запорожцам он слов Черняка не передавал вследствие «большого в Сечи возмущения»[827].

Глава 18

Положение запорожцев под властью Крыма. Разочарование их в шведском короле и первые попытки испросить прощение у русского государя. Возвращение отдельных партий запорожских в города Малороссии. Первая петиция всего запорожского войска государю о помиловании и о дозволении поселиться на прежних местах. Ответ на то от графа Головкина. Новая просьба запорожцев, посланная через писаря Рогулю гетману Скоропадскому. Просьба самого гетмана Скоропадского, посланная в Петербург, о дозволении малороссиянам ездить в Крым за солью и о разрешении запорожским промышленникам проезда в города Малороссии. Ответ государя о дозволении малороссиянам поездок в Крым и о запрещении запорожцам проезда в Малороссию. Тайные нарушения запорожцами царского указа и новое приказание о недопущении запорожцев в Малороссию. Новая петиция запорожцев о помиловании и новый отказ запорожцам со стороны государя. Письма Филиппа Орлика к запорожскому войску из Швеции

Искушенные Мазепой, увлеченные Гордиенком, обнадеженные Карлом XII, запорожцы после страшного и кровопролитного поражения их русскими в самом гнезде, Чертомлыкской Сине, принуждены были покинуть все, что было заветно и дорого каждому запорожцу: и родную колыбель, матку-Сечь, и шумливые пороги, много говорившие уму и сердцу каждого запорожца, и Великий Луг, бывший «батьком» для всякого безродного «сиромахи», и заветную реку Самару с ее священною для набожного запорожца обителью, и, наконец, все могилы, скрывавшие в своих безмолвных и таинственных недрах всю предшествовавшую историю запорожского войска, – все это, как и все обильные реки, богатые зверем и дичью степи, должны были оставить запорожцы и идти на новую и далекую окраину, заводить там новое гнездо, Сечь. Но какая-то была новая окрайна? Одна незначительная, у левого берега Днепра, полоска плавней, а потом к востоку песчаные кучугуры, к северу и югу безводные и пустынные солонцеватые степи. Это была настоящая агарянская земля, засеянная от природы тернием и волчием, как выражались о ней сами запорожцы. Но что это значило в сравнении с тем состоянием, в которое поставили себя запорожцы после разгрома русскими их старой Чертомлыкской Сечи! Тех, которых запорожцы презрительно именовали погаными басурманами, тех, против которых воевали отцы, деды и прадеды их, тех, истребление которых запорожцы раньше того поставляли себе главной целью своего существования, теперь они должны были признать своими верховными владыками, непосредственными господами и защитниками. Двести лет просуществовало до тех пор Запорожье, и за все это время своей исторической жизни низовые «лыцари» упорно, мужественно и с полнейшим самоотвержением боролись за православную веру и за русскую народность с неверными мусульманами и теперь понесли свои головы, понесли свою веру, понесли все свои силы под защиту своих исконных, вековечных и непримиримых врагов. Это значило, что запорожцы поставили себя в полное противоречие со всем своим прошлым и принудили себя поклоняться тем самым богам, на которых раньше того сами же они плевали. Ни в народности, ни в вере, ни в языке ничего не было общего между запорожскими казаками и татарами, и потому немудрено, что уже тотчас после поселения запорожцев на «агарянской» земле, когда прошел у них первый воинственный пыл, когда несколько сгладилось страшное воспоминание об ужасах, испытанных ими на старой Сечи, они вновь стали обращать свои взоры к родным влюбленным местам и простирать свои руки к своему «природному монарху». И чем дальше со времени Полтавской битвы уходило время вперед, тем менее выказывали запорожские казаки желания вредить русскому государю. Если запорожцы и делали нападения на русско-малороссийские города в течение времени с 1710 по 1713 год, то в этом случае они действовали под влиянием двух своих вождей, закаленных противников всего великорусского, Филиппа Орлика и Константина Гордиенка, да и то лишь в отдельных партиях, а не всей своею массой. Простая масса казаков давно уже перестала верить в шведского короля. Вера в него окончательно исчезла у посполитых людей запорожских с тех пор, когда он в 1714 году оставил пределы Турции и ушел через Трансильванию в город Штральзунд. Самое событие, происшедшее под Полтавой, не прошло даром для запорожцев в смысле страшного исторического урока для них. Многие передовые люди из запорожского войска скоро сознали всю важность полтавской победы и все последствия ее для целой России. Последствия же ее были велики: Полтавская битва бесповоротно решила вековой вопрос о слиянии двух русских народностей, великорусской и малорусской, в одно целое политическое тело. До сих пор историческая жизнь малорусского народа зиждилась на народно-козацких началах; с этих пор она пошла по другому пути: вопрос о старых козацких правах и вольностях постепенно стал отходить в область отдаленных преданий, и прежние козацкие порядки и народные начала стали заменяться новыми порядками и иными началами, против которых протестовать, а тем более выступать с оружием в руках не представлялось уже никакой возможности. Запорожцы поняли это своим чутьем и, сознавая закон непреложности, стали помышлять о возврате под державу российского монарха. До 1709 года они твердо стояли за свои предковские права, мужественно и стойко боролись за козацкие вольности; но потом, исчерпав все средства для борьбы с Москвой и под конец отдав на разорение москалям свое гнездо, старую Сечь, они сознали полную невозможность «прати против рожна» и решили всей массою идти под державу России, чтобы слиться в целое и единое с нею.

Еще с 1710 года к гетману Ивану Ильичу Скоропадскому стали являться отдельные, пока небольшие, купы запорожских казаков и просить его о дозволении вернуться им в Малороссию для поселения в различных малороссийских полках. Уже тогда отдан был приказ гетману поселить просителей в простойных местах и тайно за ними наблюдать, чтобы они впредь не учинили каких-нибудь возмущений в народе и не ушли снова назад. Царь Петр Алексеевич, нуждавшийся в ту пору в боевых силах перед походом в Турцию, охотно принимал переселенцев в малороссийские города. Но в то время носились слухи о жестокостях русских, и это обстоятельство удерживало многих от переселения в Малороссию.

Однако прошел 1711 год, и наступил 1712-й.

В это время кошевой атаман[828] и запорожское низовое войско уже полным своим составом написали обширный лист и отправили его гетману Ивану Ильичу Скоропадскому с просьбой об исходатайствовании им милости и помилования у царского величества: «Козаки и кошевой имеют мысль, состояние, охоту, намерение и всецелое истинное прямое желание и душевную совесть принести в поклонение пресветлейшему маестату». Они льстили себя надеждой, что милостивый государь забудет злобу и все бесчинства их и пришлет им через гетмана высокопочтенную грамоту с позволением перехода запорожцам от протекции ханской к державе православного монарха; во всяком же случае просили гетманскую вельможность сообщить им о милости или немилости к ним государя «скрытным человеком, дабы они чрез него в подозрение басурманству не впали и в гибель не ввелись»[829].

Неизвестно, что на эту первую просьбу всего войска отвечал царь запорожцам, но в том же 1712 году в должности гадячского есаула открыто служил бывший запорожец Мартын Штых, незадолго перед тем оставивший Крым, а в следующем 1713 году дано было позволение небольшой партии запорожских казаков вернуться в Малороссию и избрать места для жительства. В 1714 году из пределов Турции явились 350 человек запорожцев, и тогда велено было всех этих выходцев поселить в северных пределах Гетманщины, около Глухова и в городе Конотопе, то есть вблизи великороссийских границ, очевидно с целью наблюдения за поведением пришлецов[830]. По этому поводу граф Головин писал из Петербурга гетману Скоропадскому такого рода письмо: «Я о сем доносил его царскому величеству, и его царское величество, хотя и не хотел тех возвращающихся своевольных запорожцев на Украину принимать, но, однакож, когда некоторые уже были приняты, а за другими посылал сам фельдмаршал, то государь изволил приказать мне к вашей вельможности и к господину фельдмаршалу писать с тем, чтобы вышедшим запорожцам быть на указанных квартирах (в Конотопе и около Глухова), а имеющих выходить поселять в пристойных, по разсмотренио вашей вельможности, местах и по общему с господином фельдмаршалом согласию приказать смотреть, как они там будут жить и не будет ли от них какой противности происходить»[831].

Несмотря на такое нерасположение со стороны царя к запорожским эмигрантам, в это время запорожское товариство отправило вторую петицию на имя государя о помиловании и о дозволении вернуться казакам к прежним своим местам. На ту пору в Новой Сечи состоял кошевым атаманом Иван Алексеевич Малашевич[832]. Это был один из выдающихся кошевых атаманов начала XVIII века. Спокойный, рассудительный, прямой, честный и богобоязненный, Малашевич искренне предан был русскому государю и, по-видимому, поставил себе священным долгом так или иначе вернуть запорожцев на прежние места под скипетр российской державы. С этой целью Малашевич обратился с просьбой к гетману Скоропадскому о помиловании войска запорожского, и гетман Скоропадский донес прошение кошевого царю Петру Алексеевичу в новую столицу.

Но Скоропадскому велено было ответить кошевому, что на его просьбу и на просьбу бывшего кошевого Василия Иосифова уже послана царским величеством из похода собственная грамота. Какова была та грамота неизвестно, но на основании последующего хода дел можно думать, что царская грамота не была милостива к запорожцам.

В это же время последовал ответ, также немилостивый, и от правительствующего сената по делу двух каких-то запорожцев Стецька и Паска, которых велено было гетману Скоропадскому держать по-прежнему под арестом до получения ответа до крымского хана и перекопского бея[833].

Быть может, здесь разумеется дело о разбойнических действиях одной запорожской ватаги, руководимой Грицьком Ковалем и состоявшей из казаков Стецька Великого, Василия Черевка, Власа Тахтаула, Гаврила Старого и некоторых других «гультяев» числом до 30 человек. Эти казаки, выбравшись из Сечи под час Спасова поста, пошли под местечко Решетиловку красть коней. Не добыв коней, они зато добыли семь штук рогатого скота для харчей и, идя с ним, заметили на Шаковом шляху, у вершины долины Яковиной, три воза и при них девять человек татар. Сперва они отпустили татар подобру-поздорову, а потом внезапно сделали на них нападение и заставили бросить возы и разбежаться в разные стороны. Тогда гультяи, поставив на могиле сторожу, боясь нападения, похватали на коней, что было легкого, а именно – деньги, сафьяны и мамсы; остатки же – родзинки, фиги, лимоны, лимонный сок и намет – оставили при возах, сами быстро ушли в укромное место и поделили захваченную добычу поровну между собою и потом частью ее прохарчевали, частью пропили. После этого дележа гультяи разошлись в разные места степи и блукали до осени. Из них некоторые приблизились к Днепру и отогнали у миргородского полковника несколько коней. Потом 8 человек из них[834] пришли в Веремеевку и, поклонившись одним сафьяном пану прилуцкому, расположились было с его дозволения на квартирах, но потом были схвачены и препровождены в Лохвицу. За такое разбойство запорожского гультяйства поплатилось все запорожское войско. В Сечь прислан был от хана бей о полутораста коней с татарами и потребовал с куреней удовлетворение за убытки по 100 талеров за каждого грабителя. Войско заплатило по сто талеров, давши в уплату и имущество грабителей, оказавшееся в Сечи; многих из гультяев потребовало в Сечь и одного из них повесило, все-таки уплатив и за него потерпевшим купцам 100 талеров. Всей суммы татары взяли с Коша на 5000 золотых, да такую же сумму, на 5000 золотых, войско оставило татарам на целый год от своих базарных доходов; кроме того, особо взято было 15 левов за то, что один из грабителей подрезал себе в кафтан материи из намета, стоявшего при татарских возах[835].

В самой Сечи, по-видимому, в это время происходили беспрерывные распри, так как к концу 1714 года в ней состоял кошевым атаманом уже не Малашевич, а Василий Иосифов (он же Василий Иосифович). Обыкновенно выбор нового кошевого атамана происходил первого числа каждого нового года, и если войско переменяло своего начальника до положенного срока, то, очевидно, тому предшествовала целая буря.

В ноябре месяце 23-го числа новый кошевой атаман и все запорожское войско с дозволения крымского хана «ординовали» при присланных из Крыма татарах к гетману Скоропадскому двух казаков Ивана Портянского да Степана Решетила для розыска убытков и грабежей, причиненных запорожскому войску от разных жителей городов малороссийских. Войсковым посланцам дан был «истинный и праведный реестр, где, кого и с якою худобою в городах и в поле забрано, и як много утраты на худобах товариство в состоянии сего мира от старшины рейменту гетманской вельможности и общих людей дознало». Войско и кошевой атаман просили гетмана всю «невинне» забранную худобу непременно пополнить и возвратить без «большой турбации»[836].

Обращаясь с просьбой к гетману Скоропадскому о возвращении захваченной малороссиянами козацкой «худобы», запорожцы в это же время «искали способа» для того, чтобы так или иначе вновь возвратиться «под руку царского священнейшего величества» и осесть Кошем на старой Чертомлыкской Сечи.

О таком намерении войска запорожского дошла весть до «гетмана» Филиппа Орлика. Орлик осенью 1714 года перед праздником Покрова написал запорожцам из Адрианополя лист и в том листу предупреждал казаков, чтобы они не склонялись ни на какие прельщения и оставались в таком состоянии, в каком и теперь находятся. Вслед за тем о намерении запорожцев оставить Новую Сечь Филипп Орлик сообщил пограничному разъездному бею и подал ему мысль отобрать у казаков на верность Крыму присягу, после чего дозволить начальникам и неженатым запорожцам поселиться хотя и в Старой Сечи, а женатых оставить в Кызыкермене, где они и раньше того жили. И точно: через четыре недели после получения Орликова письма в Сечи в Кош прибыл от пограничного разъездного бея какой-то крымский толмач и потребовал, чтобы кошевой атаман и все куренные атаманы ехали в Каланчак для присяги, «жебы уже держалися протекции хана кримского и чтобы в том не зрадили». Кошевой и атаманы, сообразив, что виновником такого требования был Филипп Орлик, нашли нужным поехать к бею, но, однако, положили между собой совет так или иначе отказаться от присяги, выставив на вид ту причину, что все войско запорожское разошлось за добычей, без войска же ни кошевому, ни атаману «нельзя правей присягати»[837].

Увернувшись от присяги Крыму, кошевой атаман Василий Иосифов и «старое товариство» в наступившем 1715 году отправили из Сечи в город Глухов через писаря Рогулю новый лист к вельможному гетману с просьбой «чинить наипрележнейшее старание и заступление о получении за их проступок прощения и о принятии в прежнюю милость и прихильность войска запорожского под державу царского величества».

Полученный лист гетман Скоропадский направил в столицу с личным от себя запросом, как поступить ему «со оными запорожцами». К новой петиции запорожцев гетман присовокупил от себя просьбу о дозволении малороссийским торговым и промышленным людям ездить с товарами в Крым и ходить на полевые речки за рыбной и звериной добычей, а вместе с малороссиянами просил дозволения пропускать на Украину и сичевиков, тех, которые будут приходить из Запорожья с рыбой и с солью к Днепру.

На такую просьбу последовал из Петербурга царский указ февраля 10-го дня. В том указе говорилось, что его императорское величество отпускает вины и соизволяет принять под свою державу только тех казаков, которые повинились в своих поступках, и если таковые из них пожелают оставить турецкие области и прийти в российскую державу, то селить их в местах, где кто родился, и всячески обнадеживать, что такие не подвергнутся никаким наказаниям и в ссылку не будут сосланы; напротив того, старшины таких казаков получат «знатные уряды», смотря по полкам, состоянию и верности. Принять же запорожцев с землей, на которой они живут, в подданство и дозволить им жить своим Кошем в Старой Сечи, вследствие мирного постановления между Россией и Турцией, нельзя, потому что Старая Сечь, по домогательствам самих же запорожцев у турецкого султана, уступлена туркам. Торговым же малороссийским людям, едущим с «незаповедными» товарами в Крым, и крымцам, едущим со своими товарами в Малую Россию, препятствий не делать никаких. Только запорожцев и казаков изменников ни с товарами, ни с какими делами в Малую Россию не пропускать, также и малороссиянам с товарами и с добычей в Запорожье ходить не дозволять и едущим в Крым сделать наказ, чтобы они под страхом жестокого наказания и лишения всего имущества не заезжали к запорожским казакам; а самим крымцам объявить, чтобы они, отправляясь в Малую Россию, изменников запорожцев и казаков с их товарами отнюдь не смели с собой брать. Самому гетману без царского указа с изменниками запорожцами никакой переписки не иметь и на письма их не отвечать, а все письма их в подлинниках в столицу отсылать и у себя только списки (копии) с них оставлять. В случае же каких-либо ссор с турской стороны или в случае нанесения от запорожцев малороссийским людям каких-либо обид, о том немедленно киевскому губернатору князю Дмитрию Михайловичу Голицыну сообщать[838].

О результате просьбы запорожцев первый известил Скоропадского киевский губернатор князь Голицын, временно находившийся в то время в Петербурге. Он писал гетману, что ему послан с наставлением указ, как держаться относительно запорожских казаков. Очевидно, князь Голицын хотел предварить Скоропадского о том, чтобы он немедленно же воспретил жителям малороссийских городов сноситься с запорожскими казаками согласно воле государя.

Но то, что легко было предписать на бумаге, весьма трудно было исполнить на деле. Так, когда гетман Скоропадский, получивший царский указ, стал приводить его в исполнение, то есть потребовал от купцов, ездивших из Малороссии в Крым и возвращавшихся из Крыма в Малороссию, чтобы они объезжали Запорожскую Сечь и не давали запорожцам никакой платы от своих товаров, то запорожцы начали жестоко мстить за то малороссийским купцам. Один раз в июне месяце они напали на Китайгородских людей, ездивших в Крым за купецким промыслом и возвращавшихся назад с товарами: наскочивши на них в то время, когда они только что переправились через реку Самару, у урочища Шести Колодезей, запорожцы некоторых из них побили, некоторых поранили, а все добро их разграбили, и напрасно после того кошевой атаман посылал свой универсал в Самару до Севрюка об унятии своевольцев, своевольцы по-прежнему предавались грабежам. В другой раз наскочили запорожцы на майдан опошнянских селитренников над речкой Ушивой, разнесли там все строения и все, что можно было, пограбили, а оттуда бросились под города Полтавского полка, и хотя во время этого набега трое из грабителей были пойманы, зато остальные, нисколько не унимаясь, намеревались сделать набег на слободские города. И все те разорения и грабежи, которые запорожцы чинили по дорогам промышленным людям, стались после царской грамоты (февраля 10-го дня) и крепкого гетманского приказа, запрещавших украинцам сноситься с Запорожьем. Согласно таким приказам, полтавский купец Григорий Магденко, ездивший в Крым за товаром, исходатайствовал было у ханского визиря и у перекопского бея дозволение всем купцам стороны царского величества не заезжать до Сечи, чтобы не платить никакой пошлины запорожцам. У запорожцев даже отобран был Кызыкерменский перевоз, к которому приставили татарина для того, чтобы он, перевозя через Днепр купцов, не давал корыстоваться от перевоза запорожцам. Однако эти распоряжения скоро были отменены. Когда крымский хан ехал в Белогородчину, то к нему явился кошевой атаман и снова выпросил у него Кызыкерменский перевоз в пользу запорожского войска. Подтверждая такое обещание своим властным письмом, хан сделал в нем приписку о том, дабы тех из малороссийских или из крымских купцов, которые ехали до Крыма или возвращались из него и не представлялись кошевому атаману, без уплаты денег не перевозить через перевоз. После того запорожцы, снова отобрав по ханскому письму в свои руки Кызыкерменский перевоз, всех ехавших к нему стали отсылать насильно в Сечь, и тогда сколько кошевой атаман напишет перевезти возов, столько и перевозили их, без письма же кошевого вовсе никого не перевозили через Днепр. Кошевой давал от себя для конвоя проводников, и купцы всякому провожатому должны были платить по 10 талеров от себя. Когда же малороссийские купцы, избегая Кызыкерменского перевоза, делали круг в несколько миль степью левой стороны Днепра, то запорожцы настигали их вблизи реки Самары и разграбляли все их товары и добро.

Не решаясь лично предпринять никаких мер против нападений со стороны запорожцев, гетман Скоропадский обратился сперва с запросом по этому поводу к киевскому губернатору князю Голицыну, а потом, по совету последнего, написал письмо к графу Гавриилу Ивановичу Головкину с просьбой прислать ему инструкцию, как поступать с «ворами», и вместе с тем написать о действиях их крымскому хану, особенно же просить об отобрании у них Кызыкерменского перевоза[839].

Но крымский хан Каплан-Гирей далек был в то время от всякой мысли о том, чтобы вредить запорожцам; напротив того, он, где мог, старался ходатайствовать за них. Так, в это время он писал за каких-то запорожцев, купивших себе на собственные деньги земли под городом Чигирином, польскому гетману Синявскому и просил его оказать им, в случае нужды, всякое вспоможение[840]. В каких, собственно, видах, какие именно из запорожцев ушли из Крыма под Чигирин и почему за них хлопотал сам хан, осталось неизвестным, но это обстоятельство в связи с другими дает повод думать о том, что хан оказывал внимание запорожскому войску.

Сами малороссияне, несмотря на крепкие царские и гетманские приказы, пользуясь тайными урочищами в разных местах, почти беспрерывно проходили целыми купами из городов в Запорожье по сто, по двести, по триста человек и тем самым вызывали новые меры со стороны надлежащих властей киевского губернатора князя Голицына и гетмана Скоропадского для прекращения сношений между Запорожьем и Малороссией. Один казак Миргородского полка (по фамилии Корней Федоренко, долго находившийся в Запорожье, пришел из Сечи на Украину и из Украины снова ходил, с ведома миргородского полковника, в Сечь будто бы для отыскания там каких-то вещей своих. По этому поводу гетману Скоропадскому предписано было казаков, бывших на Запорожье, потом повинившихся и поселенных на Украине, отнюдь и ни под каким видом ни в крымские, ни в турецкие области не пускать[841]. Большей частью царские приказания нарушались малороссийскими торговцами, которые ездили в Запорожье по разным торговым делам и вывозили оттуда волошские орехи, соль и рыбу, сами же отвозили горилку, табак и борошно[842].

Между тем в самой Сечи уже давно образовалась партия казаков, которая была недовольна жизнью под властью крымского хана и искала случая во что бы то ни стало испросить прощения у русского государя и снова вернуться на пепелища к Скарбной и к Чортомлыку. Во главе этой партии стоял Иван Малашевич, вновь избранный кошевым атаманом. Считая самым сильным после гетмана человеком миргородского полковника Даниила Апостола, управлявшего в то время пограничным с Запорожьем краем, Малашевич мая 3-го числа 1716 года с Коша[843] написал Апостолу горячее, в высоком стиле, письмо и «слезно» просил его быть благим и милосердным к запорожскому войску, которое «покрывается волнами совести душ своих, познает свой грех и вину противно истинно своего прародительного христианского монарха, которое не желает в той злости волнений погразнути и имеет простую нелестную (то есть нельстивую) и ошуканливую[844] мысль подклонитися до его царского величества державы»; усердно молил милостивого пана и добродея принять посылаемый лист и узнать через гетманскую вельможность, прекратился ли гнев палящий царского величества на запорожское войско или все еще и по настоящее время продолжается. «О себе, буду ли я жив или умру, я не думаю, но я зело скорблю за войско наше, абы от гнева царского не погибло, и того ради вашей панской милости с нашею убогою совестию перво открившися о милосердие (-дии) прошу: будь отцем, а не губителем, и не уведи у пагубу, но из погибели изведи, си есть: аще его царского величества до нас милость есть и винам нашим окажется ослаба, упевняй нас, а сей лист наш, никому не доверяя кроме ясновелможного пана гетмана, у себя имей; мы полагаемся с целыми душами нашими на совесть душ панских ваших, абы вы не довели нас до згубы»[845].

Прождавши напрасно ответ от полковника Апостола в течение пяти с половиной месяцев, кошевой атаман Иван Малашевич решился повторить свою просьбу и послал ее уже не Апостолу, а самому гетману Скоропадскому. Это письмо написано было еще трогательнее и еще торжественнее, нежели письмо к миргородскому полковнику Апостолу. «Слышали мы, атаман кошовий войска запорожского низового, от читающих божественное святое евангелие, что в нем Христос – истина поучает не гнушатися приходящих к нему грешников отриновенных своея благодати и человеколюбия». Уповая на Христа Сына Божия и на Пресвятую Деву Марию, Божию родительницу, кошевой атаман и войско запорожское, поливая стопы рейментарской милости, молили со слезами панскую вельможность милостивого пана и добродия, как ближайшего секретаря тайн царских, не презреть гласа запорожцев, согрешивших перед царским величеством, отвергшихся его благости и много нагрубивших рейментарской милости. «Восприими, яко отец небесный, исповедание вины и прозбы нашой и аще будет возможно, а вашой панской милости угодно, сей наш смиренный совет и преподлейшое хотение его царскому пресветлому величеству доноси и неиначей, яко и Христос на кресте блаженному разбойникови возгласи: днесь с намы синамы восточного благочестия Великие и Малые России будете в рай, си есть: обратил Господь царское сердце в милость прияти к нам до его царской держави». Все запорожское низовое войско усердно просило милостивого государя излить на него щедрость и вернуть ему прежние для обитания места, потому что на иное мешканье, то есть в малороссийские города, оно, с низу Днепра и всем своим составом не пойдет, хотя отдельным лицам, желающим идти в города, не забороняет пути. Пусть всемилостивый государь и свою грамоту на то даст и ею все вольности, и все, какие были, пространства закрепит и ничего, что положено и утверждено от первейших благочестивых монархов, не отнимает у них. За ту милость все запорожские низовые казаки обещают царскому величеству усердно служить и верность ему свою содержать. «Тилко о сем, велможный пане, з милости вашой рейментарской взявши певность[846] о милосердию Царском (чи приняты будем в державу его царского пресветлого величества, или оминет нас тое от его царского величества всероссийского пресветлейшого нашего манархи) Нам, атаману кошовому, не скрываючи, изяви скоро-скоро, понеже мы, кошовый, еще милость царского величества всероссийского нашего монархи чрез вашу велможность мне подастся упевняючая грамотою в Днепровых чернях мешканья нашего и подтверждаючая права и волности наши войсковии, яковии внас от первых антецессоров благочестивых монархов и от самого его царского пресветлого величества бывали, на нашу душу кошовую все войско, где есть наше, подвигну, кгдиж часов сых не есть вкупе, но и на часты разорвано по сторонах бесурменских, едных волною волею, а других и не хотячих, я привлеку до поклонения царской державе, аще мя Бог на сюй власти и в живых задержит».

Изложив всю свою просьбу, кошевой атаман «покорно-покорно» просил вельможного гетмана дать ему или через письмо или через певного и подухвалого[847] человека, соблюдая строгую тайну от татар, скорый ответ на милость или немилость царскую, и заканчивал свое письмо так: «Неби (подобно тому как) израилтяны от Египта в землю обецанную, в державу царского величества изыйти желание имеем и доземной наш поклон вашей панской милости воздаючи пребываю вашой панской велможности милостивому нашему пану отцу и благонадежному добродееви всего добра истый обретатель и поволный слуга и подножок Иван Малашевич атаман кошовый войска запорожского низового з Коша низового октоврия 14, року 1716»[848].

Не дождавшись ответа и от гетмана Скоропадского, кошевой атаман через 10 дней после написания своего листа написал в тех же словах лист миргородскому полковнику Даниилу Апостолу[849].

Во все это время кошевой атаман Малашевич всеми силами старался удерживать запорожцев от нанесения какой бы то ни было обиды подданным русского царя и когда осенью означенного года какие-то казаки Паско да Стецко, бывшие запорожские «товарищи-караванчики», разграбили какой-то караван, то запорожцы «тот караван с великою бедою и тяжестью отбыли войском, установив от века небывалую на все в течение целого года аренду» и таким образом заплатили за них «тысячей золотых девять сто таляров и тридцять»[850].

Все письма кошевого атамана Малашевича доставлены были в Москву, но было ли о просьбе его доведено до сведения государя – неизвестно. Сам государь в то время находился в голландском городе Амстердаме и января 8-го дня 1717 года дал гетману Ивану Скоропадскому такого рода инструкцию по поводу его запроса, набирать ли в русские полки запорожских казаков или же не набирать: «А что требуете вы нашего указу о запорожцах, тех, которые в прошлых год х пришли и вины свои нам, великому государю, принесли, и по нашему указу поведено оных распустить и жить им позволить в Малой России у свойственных своих. Но что из них те, которые свойственников своих не имеют и стоят даром по квартирам, а угодны явятся в службу охочую, в сердюки, прибирать ли тебе оных в ту службу, и мы, великий государь, наше царское величество, оных, яко бывших в явной против нас измене, и всегдашних самовольников и легкомысленных, в службу сердюцкую прибирать тебе, подданному нашему, не повелеваем, понеже от оных верной службы нам уповать и впредь нечего, но опасаться великого худа. А ежели потребно тебе, подданному нашему, прибратьв сердюцкую службу, то соизволяем мы, великий государь, наше царское величество, тебе, подданному нашему, выбрать из верных и в измене неприличившихся, в ту службу угодных, казаков; а тех запорожцев точно тебе употреблять в какую работу и домашнюю службу, ежели оные под городом где жилища себе восприять и на грунтах жить не похотят и сыскать себе пропитания не могут»[851].

При всем том неутомимый кошевой Малашевич нисколько не уставал в своих просьбах и в июле месяце 1717 года вновь обратился к гетману Скоропадскому и к полковнику Апостолу с прошением об исходатайствовании запорожскому войску у государя прошения и о дозволении ему поселиться «на первобытном месте» с укреплением за ним всех милостей, которые были дарованы казакам «от первейших монархов и от его царского пресветлого величества». «Не хощем мы в злобе бесовской и в части Іюдиного отчаяния заставати, а хощем вины и греха нашего, им же Бога и его царского пресветлого величества маестат изгрубили, каятися, истинною… Вей (все) мы радостно от протектора нашего, хана крымского отступим, а принесши верность нашу, яко же евангельская вдова и праведный Авель Господу дары, доживотне восточному нашему истинному государю и ясневелможному его милости пану гетману всем милостям панам служитемем без всякой превратности»[852].

Но ни от гетмана Скоропадского, ни от полковника Апостола по-прежнему ответа никакого не было, и кошевой атаман Малашевич поставлен был в большое затруднение лавировать между Крымом и Россией. С одной стороны, кошевой, как подданный крымского хана, должен был действовать в его пользу и во вред русского царя; с другой стороны, домогаясь получить позволение вернуться на прежние места жительства, кошевой должен был втайне содействовать видам русского царя. В таком именно положении очутился Малашевич во время столкновения донцов и калмыков с партией запорожцев. Партия запорожских казаков в числе 70 человек под предводительством какого-то Алистрата[853] отправилась после праздника Петра и Павла к Великому Лугу и к реке Московке. Там на эту партию наскочили донцы и калмыки и, кроме самого Алистрата, истребили ее на месте. За запорожцев выступил было мстителем какой-то крымский султан: собравшись целой ордой, он хотел было идти в землю донских казаков и в слободские города, куда и кошевому атаману приказал с выборным товариством следовать за собой. Но кошевой, встретив султана с подобающей честью, стал советовать ему отложить поход, упирая на то, что это будет противно мирным трактатам между Турцией, Крымом и Россией. «Да этого, – говорил кошевой, – и в дело нечего ставить, потому что тут своевольники погромили своевольников; к тому же наши своевольники, которым мы, согласно ханским указам, неоднократно запрещали, все-таки ходят там и больше шкодят, нежели они нашим». На такой совет крымский султан, успокоившись, заметил, что если сам кошевой не жалует своих людей, то и он, хотя и считал своим долгом отомстить за них, потому что татары обязаны стоять за запорожцев, как за своих гостей, откладывает свое намерение и немедленно возвращается назад; однако для подлинной ведомости о том, сколько побито было в названных местах людей, посылает 150 человек татар и 17 человек казаков. Сам кошевой считал виновников столкновения запорожцев с донцами одного лишь, которого и хотел подвергнуть наказанию, Алистрата, за его дела, но и этому ничего не мог сделать, потому что Алистрат находился в дружбе с татарами и всегда водил с ними веселые попойки.

Независимо от этого кошевой Малашевич испытывал и другие затруднения вследствие своего двусмысленного положения. Так, к нему обращался очаковский паша Гамет с запросом, верна ли та весть, которая донеслась до него с московской стороны, а именно весть о том, будто русский фельдмаршал Шереметев, стянув свои войска из Польши, имеет намерение идти под город Азов. Паша просил кошевого, если он знает об этом что-нибудь верное, сообщить ему подлинные вести, и он, похваляя приятельство его, объявит о том великому везирю и своему «царю»[854].

Но взоры кошевого по-прежнему обращены были не к турецкому, а к русскому царю. Кошевой все еще не терял надежды получить ответ от русского государя на свои слезные послания; тем более что между запорожцами в то время «пронеслось эхо» о том, будто бы для них заготовлена царская грамота, находящаяся пока у губернатора князя Димитрия Михайловича Голицына в городе Киеве.

Слух этот, однако, не оправдался. В начале августа месяца к кошевому Малашевичу прибыл с словесным ответом на его лист казак Миргородского полка Семен Сиса. Каков был тот ответ – неизвестно. Но во всяком случае, кошевой Малашевич был сильно опечален тем, что не получил на свои листы письменного от полковника Апостола ответа и выговаривал Сисе за то, что он сколько раз уже приезжал к запорожцам, а на письме никакого ответа не привозил и только одними словами их утешал. «А если бы милостивая его царского пресветлого величества таковая к нам была прислана грамота, которою бы мы могли надеючися певне милости монаршей сердца свои увесилити, же будет, колвек хотя колко лет изождавши, под державу его жь царского величества приняты и по-прежнему при содержании давных прав войсковых с Кошем у Днепра найдоватися, то я бы и иншее товариство, между яким хочай уже некоторые и суть со мною единого совету, оную для уверения вычитуючи пред ними до единомыслного наклонял согласия, а легкомысленников от злости, якую они обыкли выполняти, повстягал, аже бы всему товариству снявшися с Коша, пойти на Украину для мешканья, то трудно мне то учинити, чего и нашему товариству, же бы то не пронеслося, и объявити опасно»[855].

Напрасны были все старания кошевого: царь Петр Алексеевич по-прежнему далек был от того, чтобы переменить в отношении запорожцев свой гнев на милость. Еще в самом начале июля месяца канцлер граф Гавриил Иванович Головкин, находившийся в то время в голландском городе Амстердаме, на доношение гетмана Ивана Скоропадского о просьбе запорожцев принять их в подданство российского монарха отвечал ему так: «Что принадлежит о запорожцах, которые паки к вашей вельможности и к господину полковнику миргородскому отзываются, прося, дабы им позволено было жить при Днепре, то на сие ныне времени не имеем к вашей вельможности ответствовать, понеже надеемся в скорых числах возвратиться в Санкт-Петербург, откуды о том надлежащее определена прислано к вам об них будет; а между тем теперь ссылаюсь о том на прежние его величества именные указы, к вашей вельможности об них прежде сего отправленные»[856].

Но и из Петербурга на просьбу кошевого Малашевича никакого ответа не последовало. Только из Москвы тот же граф Головкин сделал гетману Скоропадскому запрос о запорожце Федоре Леонтьеве, приезжавшем ко двору государя во время Мазепиной измены от имени запорожских казаков с обещанием быть в верности царскому величеству, но задержанном в Москве: «И я вашей велможности предлагаю, ежели он подлинно такой человек и в явной измене не был, отпустить его из Москвы на Украину»[857].

Отказы кошевому атаману со стороны царя по-прежнему нисколько не мешали сношениям запорожцев с малороссиянами, главным образом по торговым и промышленным делам. Запорожские купцы по-прежнему проникали из Сечи в Малороссию и из Малороссии пробирались даже в Москву, везде находя себе приют и тайное сочувствие со стороны разных лиц. Так, в 1718 году некто Токарь, запорожский торговый человек, немалое время проживал на подворье спасского попа Святайла ради своих промыслов. Его пребывание у Святайла открыто было только тогда, когда он выехал из Святайлова хутора Коломацкого в Запорожскую Сечь и на него напал полевой сторож «давний злодиюка», Коляда, забрав все его добро – воз, коней и стоивший 89 талеров товар. Другой запорожский купец по фамилии Горб, торговавший всегда в Сечи «на коморе», переехал из Запорожья в Полтаву и из Полтавы пробрался в Москву, где получил для купеческих промыслов от бывшего там обозного Полтавского полка Нащинского 1000 талеров, на которые накупил себе товару и с тем товаром вернулся в Полтаву на артиллерийских полтавских конях. Так об этом доносил в Полтаву князю Бабичеву капитан Горохов: «Для того и существует жестокий царского величества указ, чтобы никто из верноподданных монарших не сносился с запорожниками, ни с каким в запорожскую Сечу товаром не ездил и никаких туда гандливов не делал… от чего теперь и моровая язва усилилась, как не от того воровства. Когда возьмут к розыску названных выше Коляду, Горба и хлопца Токаревого (то есть хлопца, бывшего с запорожцем Токарем), тогда много чего о ворах могут отыскать»[858].

Но запорожцев одни сношения с Малороссией по торговым делам не удовлетворяли, и в 1718 году они вновь послали через полковника Апостола челобитную царю и письмо гетману с просьбой о дозволении вернуться им на родные места, и так как в те поры (в ноябре месяце), в Крыму и в Запорожье был мор на людей, то гетман отправил к царю не самую челобитную, а копию с нее при собственной отписке своей[859].

С наступлением 1719 года запорожцы еще с большей настойчивостью стали добиваться возвращения на свои прежние места. В этом году в Крыму «учинился» новый хан Саадат-Гирей. В январе месяце от Саадат-Гирея прибыл посол в Переволочну самтреть и с одним запорожским казаком. Вследствие свирепствовавшего в Запорожье на людей мора, ханский посол, проезжавший через Сечь, был задержан против Переволочны, у правого берега Днепра, и только по прошествии долгого времени отпущен в Глухов для вручения гетману ханского письма. Ханское письмо, распечатанное и окуренное в дыму, отправлено было к царю, сам же посол задержан в Глухове у гетмана. По объявлению посла, он прислан из Крыма к гетману с тем, чтобы объявить об учинении в Крыму нового хана Саадат-Гирея, брата прежнего хана Каплан-Гирея. Новый хан хочет содержать постановленный между Крымом и Россией мир ненарушно, и какие чинили запорожцы своевольства или впредь будут чинить, таковых обещает карать смертью, а о моровой язве заявляет, что в Крыму и в Сечи ее уже нет[860].

И выбор нового хана и посольство, отправленное им в Россию, сильно встревожили запорожцев. Если всякая перемена правления принимается массой с опасением за существующий порядок в государстве, за собственное спокойствие и за благосостояние личных благ, то тем в большей степени это обстоятельство подействовало на запорожцев, и с тех пор они с особенным рвением стали простирать свои руки к русскому государю.

А между тем на самих запорожцев в это время жадно обращал свои взоры гетман без булавы Филипп Орлик. Выбранный в Бендерах взамен Мазепы, гетман Филипп Орлик вместе с собственной женой и детьми, с генеральным бунчужным Федором Мировичем[861], Федором Нахимовским и собственным зятем генеральным есаулом Григорием Герциком и другими лицами после удаления Карла из Турции уехал в Швецию и поселился в Христианштадте. Находясь в Швеции, Орлик все свои силы употреблял на то, чтобы составить союз европейских держав во главе со Швецией против России. Со смертью Карла XII (в 1718 году) Орлик и его товарищи из Христианштадта переехали в Стокгольм и нашли там приют у преемницы Карла XII Ульрики-Элеоноры. Проживая в Стокгольме, Филипп Орлик вступил в переписку с запорожским войском, и первое его письмо, дошедшее из Стокгольма в Сечь, было написано декабря 8-го числа 1719 года. В этом письме Орлик прежде всего извещал кошевого атамана и все старшее и меньшее товариство о смерти «вечно достойного и наяснейшаго» короля Шведского Карла XII; затем высказывал скорбь по поводу громадного расстояния, отделявшего его от низовых казаков; выражал свою любовь, приязнь, кичливость и заботу об их судьбе и о судьбе всей Украины; напоминал запорожцам о двукратном к ним послании, о письме своем к крымскому хану Каплан-Гирею с просьбой к его ханской милости взять запорожцев «в особливую ласку, протекцию и опеку до певного часу», об отправке нескольких листов почтой на Шленск, то есть Силезию, в город Бреславль к генерал-майору Урбановичу с передачей их добрым молодцам в Сечь. В последних листах извещалось добрым молодцам о том, что шведский король Карл XII с огромными силами войск, каких раньше у него не было никогда, решил было переправиться на ту сторону моря, но внезапная смерть пресекла его намерения. Но если Бог допустил смерть короля, то сделал это для скорейшего спокойствия, для прекращения между людьми кровопролития, зато для большей московской руины. Преемница короля, его родная сестра Ульрика Элеонора, уже заключила мир со всеми своими врагами, польским, прусским и датским королями, составила с ними союз и тем получила помощь для войны с русским царем. С Элеонорой также вошли в союз правительство голландское, христианский цесарь, французский и английский король, которые стремятся и Порту турецкую подвинуть против Москвы. Все названные христианские монархи, видя, как Москва укрепилась на море и на земле, как она стала всем страшна, составили между собой в помощь Швеции союз и решили единодушно и безотлагательно с наступлением весны воеваться на суше и на воде с русским царем. Ввиду этого и он, Орлик, видя наставшее благоприятное время для вызволения Малой России из московского ярма, съехал из Христианштадта в Стокгольм, где находится уже в течение 11 месяцев при дворе шведской королевы и оттуда он сносится с польским королем[862].

Однако и Ульрика-Элеонора недолго была королевой Швеции: она уступила корону своему мужу Фридриху, герцогу Гессен-Кассельскому, а сама ушла в частную жизнь. Тем не менее запорожские казаки, узнав о смерти Карла и о вступлении на престол Ульрики-Элеоноры, послали последней «благоприятный» лист, в котором, выразив свое сожаление о преждевременной смерти славного короля, поздравляли Ульрику-Элеонору с принятием скипетра. Вместо королевы отвечал запорожцам сентября 25-го дня король Фридрих I собственным письмом, в котором он выражал полную готовность оказывать запорожцам милость и склонность во всех их вольностях и делах[863].

С письмом Фридриха I послан был к запорожцам Федор Нахимовский, который отправлен был собственно к хану в Крым, оттуда к силистрийскому паше в Хотин и по пути должен был доставить королевское письмо запорожским казакам. По прибытии в Сечь Нахимовский должен был словесно сообщить всему войску о рассылке к разным монархам писем шведского короля, о тех пунктах, какие написал Орлик в инструкцию королевским послам и полномочным Украины обеих сторон Днепра, о всех приготовлениях и военном союзе, какой составляется европейскими монархами против русского царя и с какими средствами союзники думают в предстоящее лето выступить на войну. Отправляя в такой далекий путь своего посланца, Филипп Орлик просил запорожских казаков оказать ему помощь благополучно доехать в Крым и из Крыма к силистрийскому паше для доставки королевских листов.

Вместе с Федором Нахимовским выехали из Стокгольма Григорий Герцик, Федор Мирович и несколько человек комиссаров от короля. До возвращения Нахимовского из Крыма все спутники его должны были оставаться в городе Варшаве и хлопотать о привлечении польского короля к союзу для борьбы против русского царя и о доставлении запорожскому войску клейнодов от польского короля[864]. Марта 19-го числа генеральный есаул Федор Мирович написал из Варшавы запорожским казакам письмо, в котором уведомлял низовых товарищей о том, что за смертию короля Карла XII, убитого под Фридрихсгалем, всем украинцам стало «барзо трудно» в Швеции, почему они съехали в Польшу. Пребывая телом в Польше, Мирович принадлежит душой и сердцем отчизне, Малороссии и Запорожью[865].

Однако в Польше малороссиянам-эмигрантам не было так безопасно, как в Швеции. Так один из товарищей Нахимовского Григорий Герцик был арестован при варшавском дворе русским резидентом князем Григорием Долгоруким и отправлен в Россию. Что касается самого Нахимовского, то хотя он и избежал участи Герцика и даже успел съездить в Крым, но успеха в своей поездке не имел, и крымский хан дал ему такой ответ, что без соизволения султана он отнюдь не будет воевать с московским царем.

В самой Сечи также далеко не все готовы были поднять оружие против русского царя, и первый открыто заявил о том кошевой атаман Иван Малашевич: «Вот видите, паны молодцы, что об нас и другие государи стараются, но только я вам объявляю, что хотя и клейноты будут, но кто хочет, пусть идут куда угодно, а я ни с места не ворохнусь; пусть себе дерутся или мирятся, нам до того дела нет – нам надобно сидеть тихо; а кому надобны будем, те нас сыщут»[866]. Впрочем, между запорожцами нашлось немало лиц, которые иначе отнеслись к Филиппу Орлику: приняв послание Орлика, они ответили на него очень теплым письмом и вручили его Федору Нахимовскому для доставки в Стокгольм гетману. В том письме запорожцы признавали Орлика «притоманным» своим вождем, выражали ему свою приязнь и любовь и ценили его за то, что он ради «публичных дел и общей пользы малороссийского народа удалился в чужой полуночный край».

Ответное письмо запорожцев застало Филиппа Орлика еще в Стокгольме, где он оставался до 11 октября 1720 года. Орлик нашел письмо вполне благоприятным для себя и, желая принести истинную пользу своей отчизне и всему малороссийскому народу, а также желая быть поближе к запорожскому войску, оставил, с королевского соизволения, столицу Швеции Стокгольм, перебрался через море и в ноябре месяце прибыл в силезский город Бреславль. Перед отъездом из Швеции Орлик выпросил у королевского величества несколько писем до цесарского величества и до королей английского и польского, до Блистательной Порты Оттоманской, до наяснейшего хана крымского, до других державных особ. Прибывши в немецкую землю, Орлик некоторые из королевских писем разослал по назначению, имея целью составить сильный союз монархов против русского царя. Из Бреславля он обещался приехать в Сечь и соединиться с «добрыми молодцами, милой братией своей». А пока просил всех добрых молодцов и кошевого атамана Ивана Пилипова отнюдь не слушаться ложных московских обещаний и свое мужественное сердце от них отвращать, твердо помня о том, что когда, не дай Бог, «неприятель» уловит войско запорожское своими прелестями и перетянет на свою сторону, то тогда казаки подлинно себя в вечную неволю отдадут, и весь народ погубят, и перед целым светом свою слабость покажут[867].

Все эти сношения запорожцев с королевой Ульрикой-Элеонорой, королем Фридрихом I и Филиппом Орликом странно вяжутся с теми неотступными и слезными просьбами, с которыми запорожцы обращались к русскому царю о принятии их под протекцию России. Объяснить это можно только временным настроением запорожского войска и симпатиями нового кошевого атамана Ивана Пилипова, который, вероятно, в совершенно ином духе влиял на некоторых из казаков, нежели Иван Малашевич, прежний кошевой атаман.

Сношения запорожских казаков с Филиппом Орликом не остались тайной для царя Петра и, назначая в конце 1720 года комендантом города Полтавы и крепости Переволочны полковника Скорнякова-Писарева, царь отдал приказ, чтоб «малороссияне на Запорожье с товарами и ни с чем другим не ездили, а крымцы с собой запорожцев не привозили; запорожцы, ни для чего в города не пропускались, кроме тех, которые будут приходить к царю сами с повинною»[868].

Глава 19

Ништадтский мир России с Швецией. Уход Филиппа Орлика из Швеции во Францию и из Франции в Турцию. Уничтожение в Малороссии гетманства и введение Малороссийской коллегии. Намерение турецкого султана идти войной под украинные русские города и меры по этому поводу царя Петра. Политика в отношении запорожцев при преемниках Петра. Возвращение Малороссии гетманства и просьбы запорожцев о дозволении им вернуться в пределы России. Самовольное возвращение запорожцев на Чортомлык. Письмо крымского хана к запорожцам, возвращение их под протекцию хана и поселение при устье речки Каменки. Показание казака Семена Беспалого, данное графу Борису Петровичу Шереметеву, о состоянии войска запорожских казаков в Каменской Сечи, о числе всего войска, о занятых им местах и о промыслах его

Напрасно Филипп Орлик, желавший освободить Украину «от ярма московского», возлагал свои надежды на Швецию. Пока жив был Карл XII, Орлик мог, по крайней мере, мечтать о том, что шведский король скоро или нескоро составит коалицию западноевропейских держав и, став во главе такой коалиции, сломит силу гордого своими успехами русского царя. Но Карл XII внезапно погиб от пули ненавистного злодея, и тогда все значение Швеции в глазах Орлика исчезло. И точно, скоро после смерти Карла Швеция, обессилевшая от продолжительных с соседями войн, под конец заключила с Россией в 1721 году в городе Ништадте вечный мир. После того Филиппу Орлику ничего другого не оставалось делать, как навсегда покинуть Швецию, и он ушел из Швеции сперва во Францию, а из Франции удалился в Турцию и поселился в городе Салониках. Теперь он все надежды свои возложил на Турцию, рассчитывая возбудить ее против России. Но расчеты Филиппа Орлика и здесь не оправдались. После окончания великой Северной войны русский царь, принявший с этих пор титул императора, приобрел огромное значение в Западной Европе и сделался полновластным хозяином у себя дома. К запорожским казакам он по-прежнему относился отрицательно и на все их просьбы о принятии в пределы России со всем Кошем отвечал отказом. В Малороссии Петр учредил мая 16-го дня 1722 года так называемую Малороссийскую коллегию, в смысле органа центральной власти, состоявшую из председателя и шести человек чинов штаб-офицеров, и находившуюся в городе Глухове. Тщетно гетман Скоропадский, лично ездивший в новую столицу, хлопотал об отмене Малороссийской коллегии: он вернулся из Петербурга ни с чем и в июле месяце внезапно скончался тотчас по прибытии на родину. После смерти Скоропадсксго киевскому губернатору князю Ивану Юрьевича Трубецкому послан был указ смотреть и проведывать тайно, чтобы у жителей Малороссии не было пересылок с запорожским войском, с Филиппом Орликом и с прочими изменниками. С тем же предписанием послан был указ и командующему войсками на юге генерал-майору графу фон Вейсбаху[869]. Для управления Малороссией назначен был наказной гетман, черниговский полковник Павел Полуботок, избрание же настоящего гетмана отложено было на неопределенное время.

Такое положение дел в Малороссии лишало запорожских казаков всякой надежды на возвращение к своим родным пепелищам, и им оставалось одно – сидеть в днепровском низовье под властью Крыма.

В это время русский император, закончивши продолжительную войну на западе и ставши прочной ногой у Балтийского моря, перенес свое внимание с запада на восток к Каспийскому морю и открыл поход в кавказские владения Персии. Поход этот начат был в половине лета 1722 года и продолжался под личным предводительством императора до сентября месяца того же года. Достигнув города Дербента, Петр сам повернул назад в Астрахань, а вместо себя оставил для продолжения военных действий несколько полков под начальством боевых генералов.

Известие о персидском походе русского императора немедленно дошло до турецкого султана, и султан объявил, что только Порта имеет право претендовать на обладание Персией. Сторону Турции взяла Англия, которая стала подбивать султана объявить войну России. Тогда султан начал выискивать различные поводы для объявления войны русскому императору. Воспользовавшись ходившим в то время слухом о намерении русского самодержавца строить крепости в низовьях Днепра и о данном будто бы им дозволении своим подданным, донцам и калмыкам, грабить татар и запорожцев, султан отправил своего полномочного посла с представлением о том в Петербург.

Тогда русский император, желая собрать вести об истинных намерениях турок и татар, послал полтавскому наказному полковнику Черняку приказ сделать по этому поводу тайные разведки в Крыму и полученные вести доставить в Петербург. По тому приказу полковник Черняк в конце месяца ноября 1722 года отправил в Крым и в Запорожскую Сечь некоего казака Криворученка. Казак Криворученко доехал сперва до Переволочны на Днепре, а оттуда спустился на Кызыкерменский перевоз и застал там кошевого атамана Василия Титаровского[870]: кошевой провожал сечевых казаков, которые должны были сопровождать Капич-пашу, ехавшего через Крым в город Азов на комиссию. Тут Криворученко узнал, что крымская орда еще в октябре месяце, на Покров, собиралась идти на великороссийские и малороссийские города, но, получив приказание от султана воздержаться от похода до возвращения турецкого посла от русского царя, на время свой поход отложила. В своем указе султан объявлял, что если от царя не будет удовлетворения за причиненные в людях и в скоте калмыками и донцами татарам и запорожцам шкоды, а также если не будет указа о снесении городков, которые царь приказал соорудить в низовьях Днепра, то татарам и запорожцам приказано будет идти под великороссийские и малороссийские города.

Получив подлинные о неприятельских замыслах вести, русский император поспешил предупредить о том главных генералов и командиров Киевской и Азовской губерний, а также велел послать указы о том малороссийской генеральной старшине и заодно с тем войску донских казаков[871].

Это было декабря 31-го числа 1722 года, а 28 января 1725 года императора Петра уже не было в живых.

Преемница Петра Екатерина I, вступив на престол, следовала в отношении запорожского войска взглядам своего державного супруга. Апреля 22-го дня 1725 года она отправила азовскому губернатору генерал-майору Григорию Петровичу Чернышеву следующую инструкцию «Об управлении азовскою губерниею» и об обращении с запорожскими казаками:

«Объявить тем, которые будут ездить в Крым, чтобы к запорожцам отнюдь не заезжали, и о том учинить заказ крепкий под жестоким наказанием и отнятием всего того, с чем кто туда дерзнет приехать; а из крымцев, которые в губернию его приезжать будут, дать знать, чтобы они при себе изменников запорожцев и прочих ни с товарами, ни для каких дел в губернию Воронежскую и никуда в великороссийские города також и из той губернии, ни откуда чрез губернию ту на Запорожье с товарами, ни за добычею и ни с чем другим отнюдь не пропускали, чего на заставах приставленным приказать смотреть накрепко под опасением жестокого штрафа. А которые запорожцы будут приходить с повинною или с другими какими письмами или словесными приказами, таких задерживать, а о том писать к генералу князю Голицыну, також рапортовать и подлинные письма присылать в сенат, оставляя с оных у себя списки, а не описався в сенат, с ними, запорожцами, яко с изменниками, никакой письменной пересылки отнюдь не иметь и на их письма не ответствовать, также и той губернии за обывателями смотреть, чтоб у них как с ними, так и с прочими пограничными подозрительных корреспонденций не было; а ежели будут происходить от турок и татар и изменников запорожцев тамощним обывателям всякие обиды, а пойманы не будут, генерал-майору и губернатору о всяких случившихся делах в турецкую область к порубежным пашам и к крымскому хану писать; а ежели из них изменников, запорожцев, в землях императорского величества кто пойманы будут, и тех разыскивать, а что по розыску явится, о том писать в сенат, а о прочей корреспонденции с пограничными поступать по указам из иностранной коллегии»[872].

Так прошло еще два года, и положение запорожских казаков по-прежнему не изменилось к лучшему.

Но вот вступил на русский престол новый государь Петр II, и с ним пошло новое веяние в России. Малороссии возвращено было право выбора гетмана, и тогда в гетманы избран был миргородский полковник Даниил Апостол, к которому поставили в качестве руководителя русского правительственного советника Федора Наумова. Запорожцы скоро узнали о перемене дел в Малороссии, но не знали еще подлинно, кто был избран в гетманы. До них донесся слух, будто гетманскую булаву получил в Малой России знатный польский пан Сапега. В Сечи в ту пору объявился какой-то шляхтич Антон Хмелевский, как потом оказалось, бежавший из Польши от долгов и из боязни быть преданным в руки правосудия за различные подлоги. Кошевым атаманом запорожских казаков состоял в то время Павел Федоров[873]. Октября 19-го дня 1727 года кошевой атаман Павел Федоров с товариством написал несколько листов на имя мнимого гетмана Сапеги с просьбой о принятии запорожцев «в державу императорского величества и об отпущении им их вин» и те листы отправил поляком Антоном Хмелевским и его товарищем Стефаном Козаревским. Посланные листы сперва доставлены были тайному советнику Федору Наумову; от Наумова отосланы в Коллегию иностранных дел и из Коллегии иностранных дел поступили в Верховный тайный совет. Решением Верховного тайного совета предписано было Федору Наумову и обще с ним гетману Даниилу Апостолу дать запорожскому войску через присланного поляка Хмелевского словесный ответ в таком смысле: «Если его императорское величество, как милосердный монарх, усмотрит прямое и верное намерение со стороны запорожцев исправиться в своих винах, то тогда он прикажет принять их по-прежнему в свою державу; тогда гетман и тайный советник будут вспомоществовать им. Но для того нужно, чтобы они пребывали при том своем намерении и в верности непоколебимо и для вящего уверения гетмана и тайного советника по временам доставляли корреспонденцию и тайную пересылку имели и о тамошних татарских и турецких обхождениях гетмана и советника Наумова уведомляли, дабы, усмотри по тому их верность, возможно было, при благополучном времени их желание в действо привести. Сей ответ оный Хмелевский или может сам у себя записать или можно ему и на письме, но без всякой подписи, дать, и оного, по пристойности подарив, отпустить»[874].

Получив такой указ, гетман Апостол и тайный советник Наумов изложили ответ запорожскому войску на бумаге, но «без подписания» и, вручив его Хмелевскому, отпустили последнего с наградою до Запорожской Сечи. Но Хмелевский, возвращаясь назад, разгласил по дороге о том, что русский император по просьбе запорожцев обещал им оказать свою милость и принять по-прежнему под свою державу. Слух об этом быстро распространился между татарами и через некоторое время дошел в самый Крым.

Запорожцы, долго не подозревая, с кем они имели дело, по возвращении Хмелевского в Сечь, написали несколько писем (кошевой атаман Павло Сидоренко марта 3-го дня, войсковой судья Карп Сидоренко марта 7-го дня) и отправили их в Глухов тем же Хмелевским, каким-то Добошом[875] и четырьмя простыми казаками. И кошевой атаман, и войсковой судья выражали горячую благодарность подлинному гетману Даниилу Апостолу и советнику Федору Наумову за доставленный в Сечь ответ от имени императорского величества и вновь молили их принять все войско без замедления в подданство России, причем сообщали разные о неприятелях вести и передавали о том, что войско их еще далеко не в полном собрании. В заключение же просили, когда Антон Хмелевский прибудет в Глухов, отобрать у него все листы, какие при нем окажутся, самого же его задержать в Глухове и не выпускать до времени из Малой России, потому что «он показал некоторое в прежней своей посылке непостоянство»[876].

Как бы то ни было, но ответ верховного тайного советника, присланный запорожскому войску через шляхтича Хмелевского, сильно взволновал все Запорожье. Гетман Даниил Апостол и советник Федор Наумов скоро извещены были через присланных к ним казаков от запорожского полковника Ивана Петрова о том, что все запорожцы хотят, забрав войсковые клейноды, оставить Новую Сечь и перейти на старую под протекцию императорского величества. Такое желание охватило всех запорожцев, как бывших в Сечи, так и находившихся вдали от нее. Сам кошевой атаман Паско, или Павел Сидоренко, в это время находился в турецком городе Бендерах, и его место заступал войсковой судья Карпо Сидоренко. После праздника Богоявления Господня Карпо Сидоренко получил через казака Поповического куреня Величка письмо от запорожского полковника Иванца («который прежде был запорожским кошевым») с Кубани, где он находился по приказанию хана с 1000 человек[ами] запорожского войска. Удержав у себя до времени письмо полковника, войсковой судья Карпо Сидоренко послал известие о том кошевому атаману в Бендеры. Когда же кошевой прибыл в Сечь и прочел поданное ему письмо полковника Иванца, то он узнал, что весть о намерении запорожского войска перейти на старую Сечь дошла даже на Кубань. Иванец писал, чтобы товариство запорожское всячески торопилось переходом под протекцию русского государя, и когда оно решится на такое дело, то чтобы кошевой дал знать о том и запорожцам, стоящим на Кубани, дабы Иванец тот же час с войском своим мог оставить стоянку на Кубани, перейти в Черкасский город и отдать себя в державу императорского величества. В случае препятствия со стороны татар, какая бы сила орды их ни была, Иванец надеется выбиться оттуда, где находится, и прибыть до Черкасского[877].

По получении таких вестей гетман Даниил Апостол и тайный советник Федор Наумов прежде всего известили о том генерал-фельдмаршала князя Михаила Михайловича Голицына. А потом, не теряя времени, послали в Сечь нарочного казака с приказанием, чтобы запорожцы сидели неподвижно до времени в Сечи и отнюдь не показывали своей склонности к стороне императорского величества.

Ответ на донесение Апостола последовал от генерал-фельдмаршала апреля 5-го дня. Князь Голицын предписывал гетману, чтобы он как можно скорее послал от себя кого потребно с словесным приказанием в Сечь о том, чтобы запорожцы ни в коем случае не смели покидать новой Сечи, чтобы они сидели в ней «непорушно» и не чинили крымцам и никому из турецких подданных никаких шкод и зацепок; в противном случае, если только они причинят кому-либо из турецких подданных озлобление, то никогда не получат протекции императорского величества. К полковнику Иванцу князь Голицын приказывал послать известие о том, что запорожцы вовсе не переходят на Старую Сечь, вследствие чего полковник должен по-прежнему держаться на Кубани и не думать являться в Черкасское. А для большей убедительности запорожцев генерал-фельдмаршал по императорскому повелению отправил в Новый транжемент и на Дон к войско[во]му атаману Лопатину два царских указа. В тех указах давалось наставление, в случае прихода полковника Иванца с запорожцами в Новый транжемент или в Черкасское, в те города отнюдь его не пускать и отослать назад, объявив ему, что о приеме его не имеется указа императорского величества, а о том, что все это делается по императорскому указу, отнюдь никому не объявлять и содержать в строгом секрете.

При всем том эти меры нисколько не успокоили запорожское войско: казаки решили так или иначе покинуть Новую Сечь и вернуться на старую Чертомлыкскую Сечь: «Нынешняя их Сечь ниже Казикермана в семи милех имеет свое положение, над речкою Конскою, в урочище Олешках, по ею сторону Днепра; а в ней Ныне куреней 38, а людей всегда в оной может быть с полторы тысячи; а другие запорожцы кочуют куренями по рекам Богу, по Великому Ингулу, по Исуни, по Ингулцу, по Саксагани, по Базавлуку, по Малой и Великой Камянках и по Суре, которые реки суть по ту сторону Днепра; а по ею сторону по рекам же Протовчи, по Самаре и по самом Днепр по обоим оного сторонам, взявши от границы по самое устье Днепра и Богу (Бугу); а по оным всем кочевьям и по других малых речках может их, запорожцов, считаться многия тысячи людей, толко о подлинном оных числе знать невозможно»[878].

Эту-то Сечь запорожцы и решили покинуть. Каким образом все это дело произошло, о том сохранившиеся данные передают так. Мая 23-го дня, в четверг, у запорожских казаков в Новой Сечи, в Олешках, была рада, и на той раде выбран был кошевым атаманом Константин Гордиенко. На следующий день, в пятницу, с верховьев Днепра от того места, где была Старая Сечь, от устья речки Чортомлыка, пришли водой 40 малых судов и остановились против Новой Сечи. Прибывшие в судах казаки, выйдя на берег реки, внезапно оковали кандалами нового кошевого Гордиенка и войскового судью за то, что они не хотели отдать им войсковые клейноды; оковав кошевого и судью, казаки вошли в сечевую церковь и забрали там церковную утварь, а также бубны, хоругви и булаву. После того казаки разбили все армянские и греческие лавки, разграбили найденные в них товары, распили все шинковые напитки, а самих торговцев заставили бежать из Сечи в Крым. Разгромив таким образом торговцев и купцов, запорожцы стали брать у богатых казаков конские табуны и другие стада: так, у одного казака Шишацкого, которого в то время не было в Сечи, захватили около 500 голов лошадей. Забрав все добро и соединившись с казаками Новой Сечи, приезжие запорожцы перевезлись под Кызыкерменем через Днепр и двинулись вверх к месту Старой Сечи. Для тех же казаков, которые жили ниже Новой Сечи, прибывшие запорожцы послали тридцать судов с несколькими товарищами и приглашали всех поспешить в Старую Сечь. Велено было, как только «низовые казаки» придут на перевоз и сядут на суда, немедленно разобрать все строения в Новой Сечи, все оставшееся предать огню, а людям идти на старую Сечь. Мая 27-го дня Новая Сечь была уже пуста, а сами казаки, даже те, которые жили по Днепру, по байракам и по лесам в особых пасеках и куренях, вышли в Старую Сечь[879].

Гетман Даниил Апостол узнал о переходе запорожских казаков на Чортомлык июня 1-го дня в бытность в Москве. Ему донесли, что о возвращении запорожского войска на прежние места особенно хлопотал самарский полковник Иван Петров, который имел намерение идти со своими казаками в Новую Сечь, забрать там клейноды и запасы и «заручить всех сечевых казаков перейти на Старую Сечь». Узнав о таком деле, гетман Апостол немедленно послал малороссийской генеральной старшине приказ отправить увещание запорожцам не слушаться никаких советов самарского полковника, оставить всякое намерение о переходе на Старую Сечь и сидеть мирно и тихо в Новой Сечи до дальнейшего и удобного случая, чтобы не лишиться милости и протекции императорского величества и не погубить своих товарищей, находившихся в походе с кошевым атаманом Иваном Малашевичем. Такое же предписание сидеть «спокойно и нерушно» на самарских местах послал гетман и полковнику Петрову с его товариством[880].

Тем временем запорожцы, придя в Старую Сечь, выбрали кошевым атаманом Ивана Петровича Гусака, заняли некоторые места по Самаре-реке, написали просительный лист на имя императора Петра II и отправили его в Петербург. «Склонивши сердец своих нарушенный мысли к благому обращению и повернувши мизерные главы свои до стопы ног вашего императорского величества, отлагаемся от басурманской державы. Осмотрелись мы, что вере святой православной, церкви восточной и вашему императорскому величеству достойно и праведно надлежит нам служить, а не под басурманом магометански погибать. Отвори сердца своего источник к Нам, своим чадам, разреши ласково преступления нашего грех и нареки нас по-прежнему сынами жребия твоего императорского. Еще же просим: подайте нам войсковое от рук своих подкрепление, дабы не попали мы в расхищение неверным варварам, ибо не знаем, зачем орды от всех своих сторон подвинулись: для того ли, что мы уже от них отступили со своими клейнотами 24 мая и пребываем уже в старой Сечи, или же они это делают по своим замешательствам»[881].

Когда весть об оставлении запорожцами Новой Сечи и о прибытии их на место Старой дошла в Петербург, то дело об этом июня 5-го дня внесено было в Верховный тайный совет. В Верховном совете по этому поводу было определено: во-первых, присланных от запорожского полковника Ивана Петрова в город Глухов четырех казаков вернуть из Глухова назад с таким же словесным приказом как Петрову, так и всему товариству в Сечи, с каким и раньше велено было отправить посланцев сечевых, прибавив к прежней мемории, что если запорожцы покинут турецкую сторону, то они отнюдь не будут впущены в российские рубежи. Во-вторых: хотя генерал-фельдмаршал князь Голицын и гетман Даниил Апостол и имеют императорские указы о недопущении запорожцев в Российскую державу, но в подтверждение того послать к ним новый указ, чтобы князь и гетман ко всем командующим над войсками генералам, ко всем губернаторам порубежных городов, ко всем воеводам и малороссийским полковникам писали и «накрепко» подтвердили ни в коем случае запорожцев не принимать. «И ежели они в которое место хотя (желая) под протекцию его императорского величества придут, с многолюдством и с ружьем, таких отнюдь не принимать и в границы российские не впускать ни под каким видом и никакой им протекции и защищения нигде не давать и от границ отбивать их оружием, а под рукою словесно им приказом отзываться и обнадеживать их секретно, что при способном времяни приняты они, запорожцы, будуть, и сие им, фельдмаршалу и гетману, объявить запорожцам при случае тайно чрез верных людей, а от других содержать в вышнем секрете». В-третьих, тех запорожцев, которые станут приходить на житье в Малую Россию с повинною и небольшими партиями, тех пропускать по прежним указам; только дать приказ офицерам, стоящим на посту, наблюдать за тем, чтобы запорожцы в один раз проходили действительно по небольшому числу[882].

После решения Верховного тайного совета последовала июня 11-го числа высочайшая грамота на имя генерал-фельдмаршала князя Михаила Михайловича Голицына с приказанием «запорожцев многолюдством и с ружьем отнюдь не принимать, в границы России ни под каким видом не впускать, никакой протекции и защищения нигде им не давать и от границ оружием отбивать». Послано было также предписание киевскому вице-губернатору, генерал-майору Штоку, с запорожцами поступать так, как в высочайшей грамоте повелено[883].

Независимо от этих мер велено было написать в Константинополь русскому резиденту Ивану Ивановичу Неплюеву, чтобы он принес Порте на запорожское войско жалобу за то, что запорожцы, по слуху, имеют намерение оставить все указанные русско-турецкими трактатами места и поселиться у русских границ. Порта поэтому отнюдь не должна допускать запорожцев до приведения в исполнение их намерения, потому что «эти безпокойные и непостоянные люди и без того русскому купечеству много обид причиняют»[884].

Все эти распоряжения поставили запорожцев в крайне затруднительное положение, и тогда многие из них, не желая оставаться в войске, стали просить себе места для поселения в Малороссии. С 1-го по 17-е число июня принято было в городе Полтаве комендантом Чичериным 201 человек запорожских казаков, которые, по приводе их к присяге, отпущены были на житье в Малую Россию за реку Орель[885]. В числе таких поселенцев были: племянник бывшего кошевого атамана Константина Гордиенка и брат властного кошевого атамана Ивана Малашевича. Кроме больших куп приходили в города Малой России и малые кучки казаков по 10 или больше того человек. Некоторые из таких казаков, являясь в Малороссию, объявляли, что они вышли из Сечи для того, чтобы послужить несколько недель в Печерском монастыре и помолиться в нем Богу о своих грехах. Таковы были: Григорий Кулиш, Михайло Рубан, Тимофей Жила, шабельного дела мастер; Антон Волошин, Василь Читаевский и многие другие[886].

Между тем запорожские казаки и их кошевой атаман Иван Гусак, водворившись на месте Старой Сечи и прождав напрасно ответа из Петербурга, снарядили депутацию из двух знатных войсковых товарищей и тридцати человек казаков от каждого куреня и отправили их с письмами (около 20-го числа июня) к гетману Даниилу Апостолу. Депутаты были пропущены в город Глухов начальником украинского корпуса, богемским генералом русской службы, графом фон Вейсбахом.

Когда об этой депутации, а равно и о том, в каком большом числе стали являться запорожские казаки для поселения в малороссийские города, узнали в Петербурге, то на имя генерал-фельдмаршала князя Голицына вновь последовал императорский указ: запорожцев, будут ли они приходить с письмами или являться без писем, в таком многолюдстве и «такого знатного и явного» числа, как принял их полтавский комендант Чичерин, отнюдь в малороссийские города не допускать; от Самары же реки их вовсе отбивать, потому что те места по мирным русско-турецким договорам не должны быть никем заселены. Гетману Даниилу Апостолу приказывалось всех депутатов от войска и от кошевого атамана Ивана Гусака числом 30 человек выслать из города Глухова и немедленно за границу проводить, сказав им то, что и раньше объявлено было всем казакам, а именно: «принять запорожское войско в нынешнее время под область его императорского величества невозможно»[887].

Весть, привезенная запорожскими депутатами в Сечь, произвела там настоящий бунт. Казаки пришли в такое волнение, что грозили убить своего кошевого атамана Гусака. Тогда кошевой Иван Гусак, сильно испугавшись, тайно бежал из Сечи, взяв с собой 55 человек приближенных казаков. Оставив из своей свиты 50 человек в урочище Царекамышине (в 40 верстах от Царичанки), Гусак с пятью казаками прибыл в город Киев к графу фон Вейсбаху и объявил ему о своем намерении покинуть навсегда Сечь и поступить под высокую державу императорского величества. О положении запорожцев в крымских владениях и в старой, у Чертомлыкского острова, Сечи он передал такие подробности: «В новой Сиче от крымского хана было нам много притеснений: в прошлом 1727 году, в декабре месяце, калга-султан, стоя по реке Бугу, забрал на промыслах с две тысячи казаков, повел их в Белогородчину и там оказал хану некоторые противности; когда же пришел в Белогородчину сам хан, то он калгу схватил и сослал в Царьграде, а запорожцев, бывших при нем, одних разослал на каторги, других распродал, будто бы за то, что они с калгой бунтовали; а калга прежде говорил, что берет их по приказанию ханскому. Видя такое насилие, мы и стали советоваться, что лучше бы по-прежнему под державою его императорского величества в своей православной вере, нежели у басурмана терпеть неволю и разорение. Но когда мы забрали хоругви и клейноты, чтобы идти в старую Сечь, то старый кошевой атаман изменник Костя Гордиенко да Карп Сидоренко да другие стали нам говорить: для чего же нам из новой в старую Сечь идти? Нам и тут жить хорошо. Однако, они нас не могли удержать, да и не могли много говорить, боясь, чтоб их войском не убили. И чтобы от них больше возмущения не было, то мы взяли Костю Гордиенка и Карпа Сидоренка под караул и везли их под караулом до самой старой Сечи и, приехав туда, отколотили их палками и отпустили на свободу»[888].

Все полученные от Гусака сведения граф фон Вейсбах немедленно отправил к генерал-фельдмаршалу князю Голицыну в город Курск, присовокупив к ним известие о том, что с отходом Гусака из Сечи казаки выбрали кошевым какого-то полковника из товариства на Кошу.

По такому донесению князь Голицын послал приказ фон Вейсбаху задержать на некоторое время Ивана Гусака в городе Полтаве, а потом, для снятия с него подлинного допроса, прислать в город Харьков, куда князь намеревался вскоре приехать, оставивши Курск.

Граф Вейсбах немедленно отправил Гусака в Харьков и в то же время к 50 спутникам его, стоявшим у Царекамышина, послал сказать, что в силу государева указа, запрещающего всякому к российским форпостам приезжать, он не может их в Киев принять.

Между тем князь Голицын, сняв допрос с Ивана Гусака, вернул бывшего кошевого к гетману Апостолу и приказал оставить его с 6 казаками в городе Глухове впредь до особого указа из Петербурга.

Но гетман Апостол и без того находился в большом затруднении: при нем еще с апреля месяца проживали Антон Хмелевский, Стефан Козаревский и четыре человека запорожцев, прибывшие из Новой Сечи в Глухов и содержавшиеся на счет войскового скарба. Поэтому уже в октябре месяце гетман писал генерал-фельдмаршалу князю Голицыну запрос, как ему поступить с запорожцами, проживавшими в Глухове на иждивении войскового скарба. Сам от себя гетман подавал мысль, что можно было бы Ивана Гусака и других казаков, прежде него и с ним прибывших, по приведении их к присяге, или поселить в Малой России, или же отправить «в компанию на уполые места», только с Антоном Хмелевским, как с заграничным человеком, нужно было иначе поступить. Не получив, однако, никакой по этому поводу от генерал-фельдмаршала князя Голицына резолюции, гетман Апостол обращался с тем же вопросом ноября 11-го дня со всеподданнейшим челобитьем к императорскому величеству, дабы «его императорское величество повелел учинить определение и прислать указ о том»[889].

Так прошел весь 1728 год. Настал 1729 год, и просьбы запорожцев о принятии их под скипетр русского императора по-прежнему оставались напрасны, хотя о принятии запорожских казаков в Россию хлопотал в это время сам главнокомандующий украинской армией князь Михаил Михайлович Голицын. Но князю Голицыну от имени императорского величества ответили, что запорожцев можно только обнадеживать в принятии их на будущее время на прежние места, теперь же следует отказывать до тех пор, пока «не обнаружится явная противность с турецкой стороны»1.

При всем том запорожцы все еще надеялись, что положение их изменится к лучшему и потому вовсе не думали покидать Старую Сечь. В Константинополь и в Бахчисарай дошел даже слух о том, будто запорожцы думают укрепить свою Сечь. По этому поводу около 1730 года[890] [891] прислан был к запорожскому войску от бендерского Номан-паши такого содержания запросный лист: «Письмо к запорожскому кошевому атаману и всем казакам, в назарейском законе знатным кошевому, атаманом (-ам) и всем казакам (которых конец да будет щастлив и благополучен). Через сие известно вам да будет что вы, когда были в подданстве светлейшего и высочайшего хана крымскаго, тогда жили на землях блистательной Порты, а ныне россияном в подданство отдались, а понеже сверх того, что вы в том месте, где ныне обретаетесь и живете и подобно городу некоторое строение строить начали, о чем услышала блистательная Порта, того ради блистательная Порта определила и послала от Эдикли займов почтенного Ахмет-агу подлинно осмотреть и освидетельствовать, какое строение и подобно городу строить начали и где и в каком месте, дабы оной и обстоятельно с изъяснением высочайшей Порте донес с которым агою и от светлейшего и высочайшего хана крымского с указом ханской(-ий) ага послан[892] со оным и я от себя к вам письмо послал, и Богу изволшу по прибытии их к вам, то вы оному от Порты определенному are без всякого противленья ему покажите, где вы живете и в каком месте и какое строение зделали, и с каким намерением подлинно объявите и его агу возвратите. В прочем мир да будет над правоследующими»[893].

В письме самого хана Каплан-Гирея, приложенном к листу бендерского паши, написано было следующее: «В назарейском законе знатным запорожскому кошевому, атаманом и всем казакам высочайший указ наш в том состоит. Пребывающий при нас ваш атаман[894] хорунжего своего с письмом своим к вам отправил, с которым и сей указ наш к вам послан же и по получении сего что помянутый атаман к вам в письме своем писал и чрез того посланного словесно вам говорить приказывал, обо всем том здесь с нами имел он разговоры и по силе чего и к вам писал, и тому верьте и Богу изволшу, ежели тому уверитесь, всем вам на ползу будет. И такода будет вам известно. Каплан-Гирай хан, сын Селим-Гирей хана»[895].

Из письма хана Каплан-Гирая можно усмотреть, что посылка знатных турецких и крымских представителей в Старую Сечь имела целью не столько осмотр какого-то «строения» на Сечи, сколько желание завести сношения с запорожцами и вновь привлечь их на жительство в крымские места.

Желание хана вполне совпадало с настроением запорожцев. Запорожцы, прожив в течение двух лет в старой Чертомлыкской Сечи и не добившись принятия войска под Российскую державу, по необходимости должны были снова вернуться в протекцию крымского хана. Придя к такому решению, они написали брату крымского хана Каплан-Гирея Op-бею лист об отмене своих намерений «идти под Москву» и о желании снова вернуться «под крыло крымской стороны».

Брат хана, получив запорожский лист, немедленно отослал его Каплан-Гирею, и Каплан-Гирей поспешил послать запорожцам через «гетмана» дубоссарского свой ответ на их лист. В ответном письме Каплан-Гирей извещал запорожцев, что лист, присланный ему войском, весьма утешил и обрадовал как его самого, так и всех приближенных его: как сам хан, так и все беи, мурзы и весь крымский народ стараются о безопасности запорожских казаков и желают им всякого добра. Хан обещает принять запорожцев ласково как гостей и оказывать им такую же приязнь и любовь, как и раньше оказывал, защищать «обороною и страннолюбием», как раньше защищал, возвратить им все то, что они перед тем имели, а для оседлости дать полную волю избрать место, где сами пожелают. Впрочем, для их пользы и прибыли, а для собственного ханского удобства, советовал им стать Кошем на том месте, на котором они сидели до ухода на Чортомлык. Склоняя запорожцев всячески к возвращению в Крым, Каплан-Гирей выставлял им на вид и то, что того же желает Филипп Орлик, их настоящий вождь, который до этих пор находился в Салониках, а теперь «для соединения к хану пришел». Он пишет хану лист, посылаемый ханом запорожцам при собственном листе на Чортомлык. Орлик также старается о благе и пользе всех запорожских казаков, и нужно верить всему, что он пишет к ним. Его совет тем обязательней для них, что он их вождь и глава. Сам хан еще раз уверяет добрых молодцев, что если они вернутся назад и займут указанные им места, то ни от крымского панства, ни лично от самого хана никакого насилия и никакой неправды не будут иметь[896].

Вынужденные необходимостью оставить место Чертомлыкской Сечи запорожцы в 1730 году снова вернулись под протекцию крымского хана, но на этот раз избрали местом для своей Сечи не Алешки, а устье речки Каменки, составлявшей в то время границу между владениями Турции и России. Очевидно, запорожцами руководило в этом случае чувство недоверия к басурманам и тайная надежда на скорую милость к ним русского государя. Они выбрали, так сказать, нейтральное место для своего Коша, не забираясь в глубь татарских владений и не отдаляясь от русских пределов.

Поселившись при устье Каменки, запорожцы по-прежнему думали лишь о том, как бы им так или иначе вернуться к прежним своим местам. Обстоятельства, по-видимому, благоприятствовали им. В то время генерал русской службы богемский выходец граф фон Вейсбах подал императрице Анне Иоанновне проект об укреплении южных границ России от набегов со стороны мусульман. Этим проектом предлагалось провести целую линию редутов и крепостей от Новобогородицкого городка у реки Самары до реки Северского Донца у границ Изюмской провинции. Высочайшее повеление о сооружении этой линии крепостей, получившей впоследствии название старой украинской линии, последовало июня 25-го дня 1731 года. Начальником этой линии назначен был сам создатель проекта граф фон Вейсбах. Ставши лицом к лицу с самим делом, граф Вейсбах скоро убедился, что охранение этой линии дело чрезвычайной трудности и что в этом случае могли бы большую услугу оказать запорожские казаки. Прийдя к такой мысли, граф Вейсбах начал всячески стараться о возвращении запорожского войска на прежние места. Вследствие этого августа 31-го числа означенного года по воле императрицы Анны Иоанновны граф Вейсбах послал тайное письмо к кошевому атаману Ивану Малашевичу в Сечь и в том письме писал, что государыня императрица, видя искреннее желание со стороны запорожского войска служить российскому престолу, как прежде, через него, графа, словесно обнадеживала на принятие войска под свой скипетр, так и теперь, через него же, дает надежду войску на возвращение в прежние пределы; но войско должно ожидать того момента, когда последует разрыв Турции с Россией, а пока такое обещание кошевой должен хранить в строжайшей тайне[897].

При всем том в таком ожидании запорожцам пришлось прожить целых два года.

О состоянии запорожского войска за это время можно судить по показанию казака Семена Беспалого, данному в 1733 году сентября 16-го дня в городе Киеве графу Борису Петровичу Шереметеву. Семен Беспалый – уроженец местечка Чернух Лубенского полка, сын казака Федора по прозвищу Ковтуненка. Он отъехал на новую Запорожскую Сечь в 1733 году, состоял в титаровском курене рядовым казаком, бывал по нарядам во многих партиях и походах, только против российских войск ни в какой «акции» не бывал, жил в урочище Гард на Буге и очень давно задумал принести повинную русскому государю, чтобы возвратиться к родным местам. Однако, зная свое тяжкое преступление и боясь навлечь на себя смертную казнь, Беспалый до последнего времени не решался привести своего намерения в исполнение, и только теперь, узнав о милостивом указе, позволявшем всем повинившимся казакам возвращаться на свои прежние места, оставил, согласись с компанией 36 человек, Сечь и пришел просить позволения жить в одном из малороссийских городов, обещаясь до конца дней своих не возвращаться в запорожские места. При этом казак Беспалый показал, что войска запорожского в четырех местах, то есть в Новой Сечи, на Самаре, на Сомове и в 38 куренях, по расчету самих же казаков, до 30 000 человек да до 500 российских беглецов; кошевым атаманом у казаков Иван Белицкий, а полковником в Гарду Иван Донской. «И Ныне оные казаки, по прибытии их (Беспалого с товарищами) из Гарду (по 3-е число сентября) все не в войске, а при своих куренях и на промыслах, и наряда им от Порты и от султана никуда не бывало и о коронации польской у них не слышно ничего»[898].

Глава 20

Тяжелое положение запорожских казаков под властью крымского хана. Новые попытки со стороны запорожцев о принятии их в русское подданство. Запорожская депутация, отправленная к графу Вейсбаху с просьбой об исходатайствовании прошения войску и ответ на ту просьбу из Петербурга. Кончина польского короля Августа II и обращение «станиславцев» к крымскому хану с просьбой о причине запорожцев для борьбы с Россией. Обращение запорожцев к фельдмаршалу Миниху с просьбой об исходатайствовании войску у русской императрицы прощения. Милостивая императорская грамота запорожцам 1733 года августа 31-го дня. Занятие запорожцами урочища Базавлука и дипломатические наставления от императрицы русским резидентам в Константинополе относительно запорожцев. Переписка русского резидента Неплюева с графом Вейсбахом относительно занятого запорожцами урочища. Объяснения русского переводчика Бакунина с великим визирем Али-пашою относительно того, кому именно принадлежат места, занятые запорожцами

Вынужденные силою обстоятельств возвратиться вновь под протекцию Крыма, запорожские казаки скоро испытали на себе всю тяжесть своего положения. Как ни уверял хан запорожцев в том, что они будут пользоваться под его защитой самыми широкими правами, но в действительности вышло совсем иначе. И в самом деле: жизнь запорожцев под властью крымского хана не могла быть приятна и сладка уже в то время, когда они оставили свои вольности у порогов Днепра и реки Чортомлыка и сошли в урочище Алешки на Кардашинский лиман. Правда, в начале своего пребывания под владычеством Крыма запорожцы пользовались разными земными угодьями, не платили ничего из своего скарба в ханскую казну, напротив того, сами получали милостивый от хана «айлик». Но с течением времени это положение изменилось к худшему для запорожских казаков. Взамен жалованья запорожцам позволили брать соль из крымских лиманов и озер, на первых порах с некоторым облегчением против установившихся правил в Крыму, то есть с меньшею пошлиной против той, какая обыкновенно взималась с малороссийских казаков и разных украинских промышленных людей. Потом и эта привилегия была у казаков отнята, когда дознано было, что они, под предлогом вывоза соли лично для себя, брали ее для малороссиян и продавали с некоторым в свою пользу барышом. За протекцию, которую оказывал войску крымский хан, запорожские казаки должны были посылать в поход по первому призыву хана в помощь татарам 2000 и более того человек с кошевым атаманом во главе, причем ханы всегда старались возможно дальше усылать запорожцев в поход. Так, однажды запорожцы вместе с ханом ходили в поход на черкес и дошли до реки Сулак. Этот поход они считали очень убыточным и обременительным для себя. Кроме того, за ту же ханскую протекцию запорожцы не раз должны были ходить на Перекоп и бесплатно принимать участие в работах при возведении перекопской линии в числе 300 и более того человек. Последнее требование более всего не нравилось казакам, имевшим особые понятия о чести «лыцаря», несовместимые с понятием землекопа.

И чем дольше запорожцы оставались под властью крымского хана, тем больше накоплялось у них неудовольствий против басурман. Из множества главнейшие причины неудовольствий были таковы.

Запорожцам строжайше было запрещено держать при Сечи пушки. В силу этого распоряжения турки отобрали у казаков все оставшиеся при них пушки и запретили им впредь держать всякую артиллерию. Тогда произошел в Запорожья такой случай: однажды запорожские рыбаки усмотрели после полой воды небольшую пушку в левом берегу Днепра, в урочище Каратебень, и сообщили о том кошевому атаману. Кошевой атаман, желая лично проверить показание рыбаков на месте, нашел у берега Днепра еще 50 штук пушек; однако, опасаясь, чтобы найденные пушки не были отобраны турками, он отдал строжайший приказ содержать их в одном зимовнике тайно от запорожской черни. Кроме того, запорожцам запрещалось строить какие бы то ни было укрепления как в самой Сечи, так и в других местах их поселений. Запрещалось сноситься с Россией и ездить в русские города, вести торговлю в Очакове и Крыму; дозволялось лишь получать в означенных местах товары и отвозить их не дальше Сечи, в самой же Сечи предоставлялось право торговать крымцам, очаковцам, грекам, жидам, армянам. На запорожцев накладывались разные дани, когда к ним приезжали для осмотра их войска, общественного порядка или ради другого какого-либо дела крымские султаны и мурзы с их многочисленною свитой и прислугой: тогда запорожцы должны были воздавать им большую честь и, сколько бы они у них ни находились, обязаны были продовольствовать как их самих, так их свиту и лошадей, а на отъезде, кроме того, должны были подносить им разные ценные подарки.

Но кроме всего этого жизнь запорожских казаков под властью крымских ханов и по многим другим причинам была «зело претрудная».

Прежде всего крымский хан отнял у запорожцев весь Низ Днепра от Великого лимана до самых порогов «со всеми тамошними степными угодиями и пожитками» и отдал его во владение ногайских татар. Затем хан не раз «допускал великую на запорожцев драчу» как со стражников на татарской границе, если с ведома или без ведома их кто-нибудь из крымских невольников уходил в христианские земли или если у татар исчезали какие-нибудь пожитки, табуны коней, стада волов, отары овец или же пропадали сами хозяева-татары. Если при этом казаки уличались в покраже скота или в убийстве хозяев-татар, то за скот с них взимались деньги вдвойне или втройне, а за людей брались виновные и неповинные казаки; в случае несостоятельности виновных казаков татары накладывали пени на весь курень, а в случае отказа со стороны куреня виновных брали головой и только в редких случаях при обоюдных ссорах и захватах с той и другой стороны допускали обмен скотом и людьми. Кроме того, крымский хан не раз дозволял подвергать запорожских казаков смертной казни. Так было в то время, когда запорожцы защищали себя от поляков, делавших на них нападения, хватавших их в плен и даже вешавших без суда, как это не раз происходило в Брацлаве и в других пограничных польско-малороссийских городах. По праву, данному ханом полякам, однажды, вследствие жалобы ляхов на запорожцев, с последних в пользу мнимо обиженных было взыскано 2400 рублей пени. Не лучше поступали с запорожцами ханы при взаимных между собою распрях. Так, однажды, во время борьбы ханов Адиль-Гирея и Менгли-Гирея, когда запорожцы против собственной воли «затягнуты были» первым против второго и когда второй «разогнал» войско первого, то ни в чем не повинные запорожцы обвинены были ханом Менгли-Гиреем в вероломстве и проданы были в числе 1500 человек на турецкие каторги. Еще худшие беды терпели запорожцы от простых татар. Так, азовские татары захватили как-то в полон несколько десятков запорожцев, ходивших на реку Кальмиус за зверем, и хотя Кош просил хана освободить ни в чем не повинных казаков, но хан в том отказал Кошу. Потом хан отобрал у запорожцев крепость Кодак, всех жителей разогнал из крепости, самую крепость разорил, а город в полное владение отдал полякам. Наконец, хан запретил запорожцам строить постоянную церковь в Алешковской Сечи, а под конец начал стеснять и самую их веру православную[899].

Видя, как притеснения со стороны татар все более и более возрастают, запорожцы снова решили возобновить свои просьбы русской императрице о позволении им возвратиться на родные места. В январе месяце 1732 года к графу Вейсбаху явились три знатных запорожца с запросом: что делать войску, если крымский хан потребует от Коша вспомоществование казаками на случай похода его в Кабарду или же прикажет всему запорожскому войску перейти на другое место поближе к Крыму. Граф Вейсбах, считая себя не вправе отвечать на такой запрос запорожцев, нашел нужным снестить по этому поводу с правительственными лицами в Петербурге и до получения такого или иного ответа велел запорожским депутатам несколько времени пообождать в Киеве.

Ответ на такой запрос пришел из Петербурга лишь в марте месяце и был также неопределенный, как и вообще вопрос о принятии запорожцев под русскую протекцию. «В настоящее время, когда у нас с турками еще твердо содержится мир, грамоты к запорожцам и никакого письменного обнадеживания послать и их всех вдруг в подданство принять нельзя, ибо такой поступок турки могут почесть нарушением мирного договора, в котором запорожцы означены в турецкой стороне и особливо то место, на котором они живут, и прочая земля от самой Самары реки вниз Днепра уступлена Порте; а они, запорожцы, не захотят отказаться от своих вольностей, звериной и рыбной ловли и перейти жить в наши границы. Поэтому вы должны с ними поступать по нашим прежним указам, делая им, при всяком случае, тайно словесные обнадеживания, что после, при удобных обстоятельствах, мы их примем, но чтоб до тех пор имели терпение. Внушите им, чтоб они всевозможными способами уклонялись от посылки вспомогательного отряда к хану в кабардинский поход; но если отговориться будет нельзя, то пусть отправят часть казаков и накажут им тайно, чтоб они, приближаясь к Кабарде, отправили от себя кого-нибудь в крепость св. Креста к тамошнему командиру с уведомлением, сколько в поход крымских, кубанских и других войск и их, запорожцев; хан ли сам или какой султан командует и с каким намерением идет в Кабарду и что командир крепости им прикажет, то б они и делали. Что же касается ханского намерения переселить запорожцев на другую сторону Днепра, ближе к Крыму, то в случае их сопротивления хан станет искать способа накрепко прибрать их всех в свои руки, или под предлогом ослушания разорить их, и с нашей стороны тогда им, пока у нас мир с турками, никакой помощи подать или прямо принять нельзя: и потому здесь разсуждается, что им противиться хану неподобно, пусть переходят без спора: находясь по близости к Крыму, они могут удобнее против него действовать. Впрочем, все это полагается на вас; вы о тамошних местах можете знать лучше»[900].

Итак, запорожцам нужно было снова ждать до тех пор, пока не настанет для них благоприятный момент, то есть пока турки и татары не нарушат мирного договора с Россией.

Такой момент настал только в 1733 году. В это время в Польше скончался король Август II, бывший саксонский курфюрст. Август II имел при жизни своим противником Станислава Лещинского, но благодаря поддержке со стороны русского императора Петра Алексеевича одержал верх над соперником и процарствовал до 1 февраля означенного года. После смерти Августа II в Польше объявились два претендента на обладание короной, Станислав Лещинский и сын умершего короля Фридрих-Август. Первого желали видеть королем сама Польша и Франция, второго – Австрия и Россия. Сторонники Станислава Лещинского обратились за помощью к турецкому султану и крымскому хану, причем вспомнили и о запорожцах, находившихся под властью Крыма. Тогда региментар земских войск Западной Украины пан Свидзинский отправил своего посланца с письмом к бывшему на ту пору кошевым атаманом Ивану Малашевичу и приглашал его с войском на польскую службу. Но кошевой атаман и все запорожское войско назвались подданными крымского хана и дали ответ в том духе, что без ведома своего повелителя «они ни в какие затяги» ходить не могут. После такого ответа региментарь Свидзинский обратился к верховному покровителю запорожцев, крымскому хану.

В свою очередь, запорожцы обратились с петицией к русскому фельдмаршалу Миниху, стоявшему в то время с войсками в Малой России. Кош отправил к Миниху нескольких человек посланцев и просил через них облеченного сильною властью фельдмаршала склонить императрицу принять запорожское войско под скипетр российской державы. Граф Миних, приняв запорожских посланцев, удержал их при себе, императрице же отправил собственное донесение о просьбе Коша. Положение дел в то время было таково, что запорожцы могли рассчитывать на скорый от русского правительства ответ. При константинопольском дворе находился французский посол, интриговавший там против России. Он держал при себе под именем офицера молодого Орлика, сына Филиппа, и через него рассчитывал причинить большой вред России. Для этого он отправил тайно Орлика в Запорожье и на Украину с целью привлечь их к союзу с татарами и поднять против России. Сам Филипп Орлик в это время находился при крымском хане. Крымский же хан, оставив свою столицу Бахчисарай, проехал в Бендеры, а из Бендер бросился к реке Орели с целью набега на русские владения[901].

Таким образом сама необходимость заставила русское правительство поторопиться как можно скорей окончить вопрос с запорожцами.

Получив донесение фельдмаршала Миниха, императрица Анна Иоанновна соблаговолила наконец, после целого ряда отказов, принять запорожцев под свое высокое покровительство. Приведение в исполнение этого дела поручено было генерал-фельдцейхмейстеру принцу Гессен-Кобургскому, состоявшему в то время на русской службе и находившемуся под начальством фельдмаршала графа Миниха. После этого августа 31-го числа 1733 года послана была и самая грамота на имя кошевого атамана[902] о прощении вины запорожцев и о принятии их под власть России.

«Божию милостию от пресветлейшей и державнейшей великой государыни императрицы и великой княгини Анны Иоанновны, «русской самодержицы и многих государств и земель восточных и северных обладательницы и наследной государыни и протчая и протчая и протчая. Нашего императорского величества подданному низового войска запорожского кошевому атаману[903] и всему будучему при тебе посполству нашего императорского величества милостивое слово. Мы, великая государыня, наше императорское величество, о вашем всеподданнейшем и всенижайшем прошении к нам, дабы мы милость нашу к вам явили и вины ваши отпустили и по-прежнему в наше подданство приняли, как напред сего из ваших к нам листов, так особливо ныне от прибывшего ко двору нашему нашего генерала фон Вейзбаха, х которому вы, подтверждая те ваши прошении, еще листовне отозвались, обстоятелно изустно уведомлены, которой(-ый) нам о вашем действительном и верном намерении и желании быть вечно в подданстве нашем и служить со всякою верностью засвидетельствовал и представлял о желании и покорнейшем прошении вашем, дабы в лутчую вам надежду и упование прислали мы к вам всемилостивейшую грамоту с прощением ваших вин и с обнадеживанием о нашей монаршеской милости; по которому вашему всеподданнейшему и всепокорнейшему прошению мы вам вины ваши всемилостивейще отпущаем в той надежде, что вы те свои вины нам заслужите и в наилучшей и совершенной верности к нам пребудите и впротчем, о чем к вам вышепомянутой наш генерал фон Вейзбах, именем и указом нашим писать и повелевать будет, с великою верностью исполните, за что мы вас нашею высокою милостию обнадеживаем»[904].

Получив наконец давно ожидаемую всемилостивейшую грамоту о помиловании, запорожцы, в знак своей искренней признательности, отправили декабря 11-го числа графу фон Вейсбаху письмо от всего Коша с глубокой благодарностью за исходатайствование им для войска высочайшей милости. В то время кошевым атаманом войска запорожского состоял Иван Белицкий. Белицкий извещал сиятельного графа о полученном, еще в бытность в Запорожье кошевым атаманом Ивана Малашевича, письме от региментаря земских войск Западной Украины Свидзинского с просьбой к Кошу о поданий помощи Польше в наступившую войну. Уклоняясь, как и Малашевич, от подачи всякой помощи Польше, кошевой Белицкий тем не удовольствовался, а послал приказ пограничному бугогардовскому полковнику ловить «воровских затящиков» и присылать их в Сечь. Но в это время крымский хан Каплан-Гирей, желая испытать верность запорожцев, потребовал было к себе кошевого атамана Белицкого, войскового судью Якова Тукала и всех куренных атаманов с намерением через них привести все войско к присяге на верность себе и турецкому падишаху. Однако случившийся на ту пору в Крыму бывший кошевой атаман Иван Малашевич предупредил такое требование хана и взял на себя смелость дать ему ответ вместо кошевого Белицкого. Он заявил ханскому везирю, что кошевой всему государству Крымскому как был верен, так и остается верным. Таким категорическим ответом хан вполне удовольствовался и отказался от вызова к себе властного кошевого атамана для снятия с него присяги. Донося обо всем этом графу Вейсбаху, кошевой Белицкий в то же время извещал его о проезде через Запорожье в Крым и в Константинополь сына переяславского полковника Ивана Мировича, Федора Мировича с товарищами, отправленного сторонниками Станислава Лещинского для найма орды в Польшу и, наконец, в заключение просил графа «дать запорожцам наставление, как им поступать с крымским ханом в разсуждение польских вспомогательных войск»[905].

Письмо, посланное запорожцами графу фон Вейсбаху, характерно во многих отношениях и передает стиль, приемы и самое положение запорожского войска с особенной наглядностью.

Вот это любопытное письмо в подлинном его виде.

«Сиятельнейший и высокопревосходителнейший господин генерал-аншеф, обоих орденов ковалер и киевской губернии генерал-губернатор и сибирского драгунского полку полковник, граф фон Вейсбах, особливейший наш государь и великий благодетель. За божиего помощию и ходатайством сиятелства вашего получа мы, войско запорожское низовое, от вашего графского сиятелства поданную чрез посланных войсковых наших копию от ея императорского величества из С-Петербурга писанную, что в оной прегрешения и вины наши прежняя прощает и в протекцию и многомощную свою оборону ныне приемлет, милостиво нас иметь обнадеживая, за которое ваше благодеяние и ходатайство при нижайшем нашем доземном поклонении, писменное наше войсковое благодарение приносим и в том имея в руках наших милостивой государыни нашей надежду, как ея величеству, так и вашему графскому сиятелству усердную нашу услугу и доброжелателство приносить и объявлять долженствуем, яко же и Ныне чрез нарочно посланного от нас, войска, господина атамана Конеловского[906] Филипа Прокофиева, о нижеозначенной здесь ведомости вашему графскому сиятелству доносим, то есть: бывший наш атаман кошевый, господин Иван Малашевич, ездил посланником от войска в Крым к хану для позыву в дел убегающих фурджеев и протчих невольников нагайских и крымских и возвратясь оттуду х Кошу нашему войсковому прошедшего ноября 29-го дня объявил, что одни послы польские, которые Лещинского короля сторону держат, в Стамбул поехали, и другие с денгами к хану в Крым прибыли орду подымать, а именно: один посол Шумьянский, другой Мирович, бывшего полковника переяславского сын, и Нахимовский (которые два под властию князя Вишневецкого обретались) и с ними протчих конных с 60 людей, для которых посланников его ханское величество нас, атамана кошевого, и всех куренных атаманов для искушения и присяги, в верности ли мы к нему обретаемся, туда к себе нас пригласить имел, а потом, увидя помянутого нашего господина Малашевича, который для позыву туда прибыл, пред теми посланными полскими ханской везирь и Ширин-бей Джантемир его об нас допрашивали, и как оной Малашевич сказал, что де как я в верности, так и кошевой наш всему государству крымскому верный и не изменник обретается, то тогда наш путь остановили и к себе нас, кошевого, не призывали. Те же послы и сие время в Крым обр таются, ожидая, какой к хану крымскому из Стамбула указ прийдет, и так слышно, что хотят на помощь орду дать и разширение учинить. А третие полские послы из Немирова от региментаря Свидинского брацлавского, партии украинской, к нам войску в Кош с его ж писмом сего декабря 6-го дня приезжали, то-есть некоторые значковые товарищи Квасневский, который сказывал, что у вашего графского сиятелства, за своими некоторыми интересами в Полтаве был, а другий Колосовский и протчие с ними городовые казаки, человек с 10, прося у нас, войска, к себе на помощь, х которому региментарю мы, войско, отписали, что нам ханское величество чрез нашего посыпанного господина Малашевича ни в какие сукурсы без ведома своего никуда вступать не приказывал. И того дня мы наш войсковой указ х гардовому полковнику нашему войсковому послали, чтоб де там ваших полских воровских наговорщиков, к Бугу реке приходящих, смотрел и имая их к нам в Кош присылал, дабы мы, войско, чрез такие воровские умысли(-ы) в какое либо у ханского величества подозрение не пришли; и тако мы с тем ответом помянутых поляков отправя тотчас по отъезде их, по истинному рабскому нашему войсковому к ея императорскому величеству доброжелателству, сию ведомость предлагаем и наставления у вашего графского сиятелства просиим, какое вы нам, войску, по силе того наставление дать изволите, ежели бы хан крымский орду полякам на помощь посылать и нашему войску с оною итти приказать имел, что тогда нам с помянутым ханом крымским чинить и как поступать, ибо и ныне от нагайцев нападение имеем, которые из той стороны Днепра лдом переходя вверх Днепра выше Старой Сечи и ниже, великую нашим казакам с своими улусами досаду чинят, о чем хотя мы не одинажды к ханскому величеству писали, однакож не ведаем, чего для он оттуду нагайцам уступить не повелевает, орда же крымская, которая летом с двумя султанами, Калгою и Орбеем под Кабарду пошла, по сие время там в Кубане стоит. О сем вашему графскому сиятелству донося и паки о наставлении (как бы нам по разсуждению полского сукурса с ханом крымским поступать) просим и при сем копию с писма региментарского для вящей дружбы нашей прилагая, навсегда пребываем вашего графского сиятелства милостивого государя и благодетеля нашего всех благ верно желающие и нижайшие слуги Иван Белицкий, атаман кошевой войска запорожского низового с товарищи. Из Коша декабря 11-го дня, 1733 году»[907].

Граф Вейсбах нашел все ответы, данные запорожцами как польскому региментарю, так и крымскому хану, «вполне изрядными и весьма искусными»; уведомление о посольстве «лещинцами» в Крым и в Стамбул принял к сведению и благодарил за него кошевого, прося и впредь делать такие уведомления и обещая за то милость и награду монаршую. Относительно же наставления, как вести себя с ханом, когда он прикажет идти вместе с ордой в Польшу, граф советовал отвечать, что к походу хана все будет готово, и для большего уверения в том хана начать делать приготовления к выступлению в поход, но не с тем, конечно, чтобы басурманам служить, а с тем, чтобы верность русскому престолу показать, и потом о своих приготовлениях немедленно самого графа известить. Если же орда слишком скоро выйдет в польский поход, и хан потребует такого же скорого выступления и от запорожских казаков, то в таком случае ему объявить, что войско запорожское в Польшу не может идти, потому что там находятся русские войска, которые, узнав о выступлении запорожцев из Сечи, могут послать туда свой отряд и приказать ему разорить Сечь и все ее курени. Когда же хан потребует через посланного, настоятельно от запорожцев похода в польские города или в другие какие-либо места, то в таком  случае ханскому посланному отвечать, что запорожское войско больше в подданстве хана не состоит, а находится в подданстве русской государыни; после этого ханского посланного или выгнать от себя, или же вовсе убить, и всех ногайцев, находящихся вверху Днепра выше и ниже Сечи, разорить и разогнать.

Не ограничиваясь одними наставлениями, граф Вейсбах уведомлял кошевого и о том, что в польскую область к Брацлаву и на Вольшь для поиска региментаря Свидзинского и для разорения маетностей сторонников Станислава Лещинского отправлен под командой князя Шаховского и генерал-майора Кейта русский регулярный корпус с значительной артиллерией, с которым имеет соединиться большое войско для разорения польских маетностей и деревень. Независимо от этого поставлена в местечках Медведовке и Боровицах особая команда под начальством полковника в тысячу человек драгун для охраны запорожского войска, полковник команды, по первому требованию запорожцев, может спуститься к самой Сечи и защищать ее от басурман. Поэтому, ввиду согласия действий, запорожцы должны уведомить графа, сколько у них может быть всего войска и что они предпримут в том случае, когда крымский хан уйдет в Польшу, то есть двинутся ли к драгунам в Медведовку и Боровицы или же ударятся на Крым для разорения тамошних мест. Граф Вейсбах полагал, что за выездом в Польшу орды и за невозвращением из кабардинского похода двух султанов с ордой (которые стояли на Кубани) в Крыму осталось совсем мало татарских войск и в таком случае в нем можно было бы «знатное разорение учинить». Запорожцы должны также сообщить, куда удобнее поставить драгун на постой, в самой ли Сечи или же в Медведовке и Боровицах, где находился западноукраинский региментарь. Наконец, в заключение письма граф Вейсбах просил кошевого атамана изловить одного из польских посланцев, отправленных в Стамбул, а именно сына переяславского полковника Ивана Мировича, Федора Ивановича, когда он будет возвращаться в Польшу через Запорожскую Сечь. Граф советовал кошевому ничего дурного лично Мировичу до времени не причинять, напротив того, показывать к нему полную дружбу и приязнь, пока он будет на Кошу; но потом, когда оставит Сечь, велел его догнать, внезапно схватить и доставить переволочанскому коменданту на левый берег Днепра и от коменданта арестованного в город Полтаву препроводить. В случае при нем окажется какая-нибудь казна, то деньги разграбить и разграбленное все поделить между собой. «И ежели оное учинено будет, то извольте в верной надежде быть, что ваше благородие от ея императорского величества получите особливо всемилостивейшее награждение»[908].

Настал 1734 год, и запорожцы все еще находились в неопределенном положении. А между тем им нужно было одно из двух выбрать – или открыто объявить себя подданными России, или же беспрекословно подчиниться во всем крымскому хану, потому что крымский хан именно в это время потребовал настоятельно, чтобы запорожцы шли в Польшу в помощь королю Станиславу Лещинскому для борьбы с враждебной ему партией. Запорожцы решились на первое. Не возражая ни словом против ханского приказания, кошевой Белицкий собрал все войско и двинулся с ним к реке Бугу. Не дойдя до Гарда, он остановился табором и послал к графу Вейсбаху гонца с запросом, как ему поступить на будущее время. Граф Вейсбах, воспользовавшись недавним набегом ногайцев, находившихся в подданстве Турции, на малороссийское село Беркут Полтавского полка, представил это дело русскому правительству как нарушение мирного трактата со стороны Турции и подал мысль императрице немедленно принять запорожцев в русское подданство для противопоставления их ногайцам. Самому кошевому он отправил в это же время февраля 12-го дня гонца с таким листом: «Из сего моего объявления вы и все войско запорожское низовое можете узнать, что ея императорское величество, наша всемилостивейшая государыня, неотменное свое высочайшее соизволение и милость в отпущении войска запорожского вин содержит и в высочайшую свою державу, а от басурманского подданства всех вас вечно освобождает и в число верных своих подданных иметь соизволит».

Между тем на запорожских казаков рассчитывал и крымский хан. Он составил себе план двинуться сперва к Хотину, из Хотина идти в Польшу и там сделать нападение на русских. Ввиду такого похода кошевой атаман должен был собрать несколько тысяч человек запорожского войска и отправить его к хану, сам же с куренными атаманами должен явиться в Крым в качестве заложника, а оставшихся казаков перевесть «из Сечи, ближе к Крыму, в урочище, зовомое Алешку». После этого все запорожцы с кошевым атаманом Иваном Малашевичем, ожидая от такого приказания конечной для себя погибели, согласись единогласно, оставили прежнее свое жилище и пошли на житье вверх Днепра на место, называемое Базавлук, куда приказали явиться и всех[-м] казакам, отправленным к хану. Сделав такое дело, они разослали от себя письма к крымскому хану Каплан-Гирею, перекопскому бею и турским комиссарам и в письмах изъяснили, что они не могут, несмотря на наряд хана, идти в помощь полякам против русского войска и своих родственников, в Малой России находящихся. После всего этого запорожцы о всех военных планах крымского хана послали известие в Киев и в то же время отправили лист государыне императрице, в котором «слезно» просили принять их, как природных подданных, до тех пор в бегах живщих, в свою протекцию, и русская императрица «по христианству и по всенародным правам, отказать не могла им»[909].

При всем том по поводу перехода запорожцев с устья речки Каменки в урочище Базавлук очень долго еще продолжалась переписка и шли с той и другой стороны различные объяснения.

Марта 27-го числа из Петербурга в Константинополь к русскому резиденту Ивану Ивановичу Неплюеву послан был «секретнейший» запрос о том, какого мнения будет резидент, если императорское правительство решится принять запорожское войско в русское подданство, то есть что может воспоследовать чрез то от турок. До сих пор запорожцы не были приняты из боязни, чтобы турки не оставили своих «персидских действ»[910] и не обратились войной на Россию. Теперь императорское правительство, задумав войну с турками, принуждено держать свое намерение в строжайшем секрете до тех пор, пока не будут приведены к надежному основанию польские дела, и в этом рассуждении запорожцев, которые, на случай войны России с Турцией, могут быть весьма полезны, отпускать «не заблагоразсуждает»[911].

Но еще до получения такого запроса русский резидент Неплюев послал из Царьграда через Вену в Петербург обширное донесение императрице о том, как надо поступить с запорожскими казаками ввиду слагающихся политических обстоятельств. Он не видел иного способа, как принять их в границы императорского величества, потому что «заграницею без разрыва никак содержать мира невозможно»; к тому же, как слышал резидент в столице султана, «едва ли не против запорожцев» отправлены Орлик и его сын; в отговорку же Порте можно сказать то, что сама она приняла подданного императорского величества Дондук Омбу с калмыками в протекцию, а потому тем менее имеется оснований для русской императрицы не принимать обратно своих собственных подданных; впрочем, едва ли Порта решится объявить войну России ради одних запорожцев.

В начале апреля граф Вейсбах донес русским резидентам в Константинополе, Неплюеву и Вишнякову, о том, что запорожцы отказались повиноваться крымскому хану и перешли на урочище Базавлук и что для предотвращения прихода со стороны татар к русским границам он распорядился сделать нападение на басурман в тыл от линии.

Русские резиденты, получив такое донесение, сообщили о взятых против татар мерах, умолчав, впрочем, о переходе из Крыма в Россию запорожцев, цесарскому резиденту и послам английскому, «дабы сие под рукою внушить, чтоб Порта не имела никакого резона нарекать нам на разрыв, когда что от татар начнется». Твердая решимость со стороны запорожцев навсегда покинуть владения Крыма вполне совпадала со взглядами Неплюева, и он в новом донесении императрице опять высказывался за принятие их под протекцию России. «Ибо извольте-то в действе увидеть, что Порта будет их оружием себе покорять, когда они впредь на всегдашния времена к высокой вашего императорского величества протекции кредиту иметь не будут, но еще и украинские то с сожалением примут, что так запорожцы обнадежены и оставлены найдутся, возмня ханскую протекцию сильнее; а ежели же у вашего императорского величества с турками до войны не дойдет, а запорожцы до негоциации внутрь вашего величества границ ретируются, то можно их содержать, и Порте нарекать резона не будет, яко в ответ ей много законной правды употребить найдем, а ежели же она Ныне к нам отзовется, то мы до указа вашего императорского величества в генеральных терминах неведением отговариваться будем»[912].

После таких донесений послано было из Петербурга в Константинополь апреля 26-го дня через киевского рейтара поручика Наковальнина обширное наставление о том, что отвечать Порте на случай запроса с ее стороны о переходе запорожских казаков к российским границам. Наставления эти были таковы.

1. Хотя запорожцы, как самой Порте известно, издревле подданные русских царей, единого с ними христианского закона, родились все в Малой России, где их отцы и сродники и поныне живут, но жили они в Сечи, перебегая из Малой России в различное время по своему давнему обыкновению самовольно, и иные, пробыв в Сечи несколько времени, снова в Малую Россию, то есть в свое отечество, возвращались. Несмотря на то, когда они, при учинении последнего вечного мира с Портой, сами добровольно в крымской стороне остались, то русские государи в них никогда не вступались, когда Кош свой они имели за русской границей, где сами иметь хотели, и в то дело русское правительство мешаться считало для себя неприличным.

2. Русские государи к себе их не призывали и не призывают и теперь, хотя запорожцы перешли с своего Коша на новый Кош, но русской государыне до того дела нет, так как новый Кош не в русских границах обретается и, насколько государыня уведомлена о том, запорожцы перешли на то место, где они издревле всегда свое жилище и пребывание имели, а потому чинить им препятствие в том не находится причины никакой.

3. Ввиду того что крымский хан, противно вольности и обыкновению казаков, хотел насильно переселить их из Сечи к самому Крыму с намерением разобрать их по рукам, самого кошевого со всеми знатными куренными атаманами силою к себе в аманаты взять и насильно гетманом над ними явного изменника Орлика поставить, то запорожцы, как народ вольный, не допуская себя до последней погибели, принуждены были, ради своего спасения, на другое место перейти. И за то крымский хан должен подлежать нареканию, потому что такими поступками своими он к отчаянию запорожцев привел, а натурально, что всяк, видя перед собой последнюю погибель свою, старается от оной себя спасти.

4. А что запорожцы, будучи издревле русскими подданными и имея в Малой России своих родственников и свойственников, отказали хану идти войной против русской государыни и против русских войск, то это также вполне натурально: ведь сами же запорожцы легко могут рассудить, что, выступив против русских войной, они выступят против собственных родственников и свойственников, в русской державе обретающихся, и потому если запорожцы не хотят идти войной против своего отечества, то русской императрице пенять на них за то неприлично.

5. Если крымский хан, которому «накрепко и ненарушимо» нужно было соблюдать между обеими державами вечный мир, несмотря на то, «неприятельские и мирнонарушительные свои намерения в действо производить хочет», то и русской императрице, в противность хану, нужно брать надлежащие меры для учинення отпора.

6. Впрочем, русская императрица и до последнего времени к тем запорожцам не имеет никакого отношения; запорожцы сами, ради одного своего спасения, перешли из прежнего своего Коша на новый и поселились в турецких же, а не русских границах, и если крымский хан оставит их «при прежних обыкновениях» и не будет принуждать к войне против России, то они снова могут в крымскую протекцию вернуться, и императрица не станет себе присвоять их.

7. Но если крымский хан не оставит своего намерения всеконечно погублять их и приневоливать к войне против России и оные запорожцы к русской императрице, как к природной своей государыне, прибегать станут, то императрица по закону христианскому тех запорожцев, как христиан и единоверцев, считает отгонять от себя неприличным и натурально не станет принуждать их к тому, чтобы они, совместно с крымским ханом, выступали врагами Русского государства.

8. Если же хан станет жить в покое и мира не нарушит, то все минует, и обе империи, а также и все запорожцы по-прежнему останутся в покое.

9. Русская императрица тех запорожцев до последнего времени не принимала и принять не хотела, и если бы то учинилось и императрица позволила бы им иметь жилище в русских границах, то это «ни в какую противность принято быть не может», потому что самой Порте известно, каким образом русские изменники Дондук Омбо с товарищами, хотя они и идолопоклонники и не единоверцы туркам, приняты крымским ханом в протекцию, доныне в его области находятся и на русские области, без всякого препятствия со стороны Порты, чинили нападения и чинить продолжают. Тем менее станет решимости у русской императрицы отгонять от себя таких людей, которые и по рождению, и по христианскому закону могут называться своими.

«А все то можете заключить тем, что надлежит хана крымского унимать и оного к содержанию покоя принуждать, тогда и все склонно между обоими империями происходить будет. Можете еще Порте о запорожцах и сие объявить, что все они до единого уроженные в нашей империи и перебегая живут там в Сечи из давних лет без жон холостые, и так ежели б повсевремянно туда оных бегущих из нашего подданства не прибавлялось, то они, запорожцы, давно все перевелись, понеже плодиться им в Сече не от кого»[913].

О переходе запорожцев из-под власти Крыма под власть России турецкая Порта узнала по донесению хана. Донося о том падишаху, крымский хан сообщал, что хотя запорожцы и покинули свои прежние займища, но из турецких границ еще не вышли.

На основании этого донесения крымскому хану послан был приказ убедить запорожцев вернуться к прежней протекции Крыма; в случае же с их стороны сопротивления хан должен смирить их оружием, как людей в его земле живущих. В столице султана все были в то время того мнения, что хотя запорожцы и покинули свои жилища при устье речки Каменки, но все-таки сели на землях, принадлежавших Крыму, а следовательно, и Турции. «И ежели, – писал по этому поводу русский резидент Неплюев графу Вейсбаху в Киев, – у нас с Портою дойдет до разрыва, тогда невозможно тех запорожцев в турецкой земле в протекции ея императорского величества содержать: как мне здесь слышно, что Базов луг[914] место туркам принадлежащее, понеже вашему сиятельству известно, что хотя в трактат с Портою глухо стоит, но в инструмент разграничения 1714 года явно и ясно границы описаны и все земли к крымской стороне от тех границ турецкими именованы без изъятия, и ежели они, запорожцы, ретируются внутрь ея императорского величества границ, тогда их и во время мира принять свободно можно и Порте в ответ показанные мне от вашего сиятельства резоны довольны будут»[915].

И представление русского резидента имело, как вскоре оказалось, свои основания. Вслед за водворением запорожцев на урочище Базавлуке очаковский паша донес великому везирю, что на том месте, где поселились запорожцы, которое называется «Базаглук», российскими людьми «начаты делаться рвы». Об этих рвах очаковский паша «посылал спрашивать, на что то чинится, представляя, что реченное место Базаглук принадлежит к области Порты оттоманския». На такой запрос паше ответствовано, что те рвы делаются с намерением, «дабы в том месте, по указу российского двора, крепость построить и что помянутое урочище Базаглук не к блистательной Порте, но к российскому государству принадлежит».

Донесению очаковского паши придали в Константинополе должное значение. Великий везирь Али-паша находил нужным для разузнания дела отправить на урочище Базавлук полномочных от Порты лиц с тем, чтобы они сделали «истинное и прилежное освидетельствование», кому в действительности принадлежит урочище Базавлук. К доверенным лицам от Порты русский резидент должен был присоединить избранных от себя лиц, и после того уже иметь те или другие разговоры о Базавлуке. Во всяком случае и как бы то ни было, строить крепости близ границ с обеих сторон в силу мирного трактата нельзя.

На такое представление великого визиря русский резидент дал уклончивый ответ. Он говорил, что о строении крепости на урочище Базавлуке не имеет от своего двора никакого известия и подлинно не знает, кому то урочище принадлежит; но смеет уверить Блистательную Порту, что от двора ее императорского величества «отнюдь такого указа не учинится, чтоб строить крепости не токмо на местах, блистательной Порте принадлежачих; но ниже на таких, о которых заключенный между обеими империями трактат возбраняется». По всему этому русский резидент не находил нужным посылать от себя человека на урочище Базавлук для осмотра его и советовал великому визирю прежде всего войти в сношение с начальником украинского корпуса графом фон Вейсбахом, «для достоверного освидетельствования», кому подлинно принадлежит урочище Базавлук. Великий визирь, соглашаясь с таким представлением русского резидента, тем не менее нашел за лучшее поручить бендерскому или очаковскому паше нарядить по спорному делу комиссию. Относительно сооружения крепости он заметил, что, быть может, построение ее начато и самими запорожцами, но в таком случае Россия не имеет права принимать под свою протекцию никаких народов в землях Блистательной Порты; если же она желает принять запорожцев в свое подданство, то пусть дает им места, принадлежащие Российскому государству.

После такого объяснения с великим визирем Неплюев отправил от себя поручика Наковальнина и велел ему ехать в Бендеры к местному паше, соединиться там с доверенным человеком паши и ехать вместе с ним к графу фон Вейсбаху; доехав же до города Василькова, остановиться в нем под видом «кварантины» и там ожидать определения от графа до тех пор, пока он тем временем успеет снестись с Петербургом и получить оттуда инструкцию, как поступать в таком случае. «Приемлю смелость всеподданнейше донести, – писал Неплюев по этому же поводу в Петербург, – вашему императорскому величеству слабое мое мнение, не соизволите ли, ваше величество, всемилостивейше повелеть оным запорожским казакам ныне войти вовнутрь границ вашего императорского величества, особливо того ради, что Порта по нынешним своим в прочих делах упражнениям и недосугам сие дело не весьма за важное считает и сама к тому нам повод подает… А ежели запорожцы на месте Базаглуке пребудут, то от хана крымского и татар нападения и разорения претерпят, а к тому и Порта, поуспокоясь от нынешних дел и видя их на месте, где их будут охранять войска вашего императорского величества, найдет, что поселение их на Базавлук с правдою несходно, и если ныне удобный к тому случай потеряется, то впредь в потребное время трудно будет то учинить, или еще более чрез то может податься случай к ссорам. Сих ради резонов я сие дело (то есть наставление, как отвечать в Константинополе о переходе запорожцев к пределам России) при Порте в молчании оставил, понеже ежели б я ныне Порте объявил, что ваше императорское величество за них вступаться не изволит, то она тотчас приняла бы меры их в покорность себе привесть и то мое объявление и впредь себе во оправдание иметь. На том же основании я ныне умолчал и о калмыках, которые в крымскую сторону бегут, и разсуждаю моим слабым смыслом, что 20 000 запорожских казаков прибыльнее многих калмыков, куда бы их (козаков) не изволили употребить: в Польшу ли против станиславцев[916], или при случае против татар. Если же запорожцев внутрь границ вашего императорского величества перевести невозможно, в таком случае видится мне, что генерал граф фон Вейсбах может к паше бендерскому дать такой ответ, если только на то вашего императорского величества соизволение будет, что в Базавлук никакой крепости от стороны вашего императорского величества не строится и тем местом ваше величество нимало не интересуетесь, как принадлежащим оттоманской империи; известно, что там селятся запорожские казаки, от налогов ханских из Сечи вышедшие, просившие у вашего императорского величества, как у своей законной государыни, прощения за побег и принятия в протекцию, в чем им, как подданным и единозаконным, отказать было невозможно; однако ж вместе с таким изъявлением ответствовать, что когда они придут внутрь границ вашего императорского величества, тогда им дастся протекция, а вне границ вашего величества интересоваться в них не изволите, потому что вечную дружбу с Портой ненарушимо содержать соизволяете, и потому если хан крымский озлоблять их больше не будет, то, может быть, они иного места искать не будут и на Базаглуке останутся… А что касается угроз турецких, то мы уже их не боимся, потому что выставили два вида перед глаза Порты: во-первых, что персияне в руках вашего императорского величества, во-вторых, что ваше величество терпеть более туркам не будет»[917].

Но прошло еще более полугода времени, а вопрос о запорожцах все еще не был окончен.

Русский резидент Неплюев испытывал крайнее затруднение в Константинополе и не знал, как «содержать» запорожцев, то есть считать ли их своими или же считать чужими: заняв земли возле урочища Базавлука, запорожцы не считали их принадлежащими Порте, но они не знали того, что те земли в действительности принадлежат Порте. Для разъяснения этого вопроса Неплюеву пришлось обратиться к делам 1705 года по размежеванию границ между Портой и Россией и к той переписке, которая велась в то время между начальником русской комиссии думным дьяком Емельяном Украинцевым и кошевым атаманом Константином Гордиенком. Из постановлений той комиссии ясно, что за Днепром во владении России, кроме Киева с поланками, ничего не должно быть.

Поставленный в такое затруднение, русский резидент наряжал вместо себя для объяснения с великим визирем своего переводчика Ивана Бакунина. От того переводчика резидент узнал, что Порта негодует на русское правительство не столько за принятие императрицей в подданство запорожцев, потому что Порта и сама так же поступила бы, если бы к ней пришли из России какие-нибудь магометане, сколько за то, что императрица содержит запорожцев на землях турецких и дозволяет им сооружать разные строения, чем нарушает установленные мирные трактаты и соседственную дружбу. Вечный мир, установленный между Турцией и Россией, гласит ясно, что «от острова, имянуемого Сеча, все места суть турецкого империя, а помянутые запорожские казаки Ныне живут по сю сторону выше реченного урочища (то есть не к росийской стороне, но к турецкому государству), чего ради всяк прочитающий оный трактат, ясно без других доказательств увидеть может, что те места суть блистательной Порты, по силе которого трактата паки он верховный везирь, требует, чтоб конечно вышереченные казаки оттуда в российские границы были переведены»[918].

Такое объяснение между русским переводчиком Бакуниным и великим визирем Али-пашой происходило ноября 22-го дня 1734 года, а между тем запорожские казаки уже 31-го числа месяца марта сидели «крепко и ладно» своим Кошем в урочище Базавлуке и вовсе не думали менять его ни на какое другое место.

Глава 21

Надежды Филиппа Орлика поднять национальное малороссийское знамя для избавления от московского ига Малороссии. Письма Орлика по этому поводу к запорожскому войску. Ответ запорожцев Филиппу Орлику и хану Каплан-Гирею и отсылка Орликовых и ханских писем к графу Вейсбаху. Ответ запорожцам со стороны графа фон Вейсбаха с обнадеживанием защиты от татар и турок. Памятная записка кошевого Малашевича о том, где и сколько времени сидели запорожцы Кошем за время жизни их под протекцией Крыма. Спор России и Турции, кому принадлежит урочище Базавлук, где запорожцы сели новым своим Кошем. Приезд турецкой комиссии для разбора спорного вопроса. Присяга запорожского войска на верность русскому престолу. Приезд послов, русского и турецкого, в Сечь и различные встречи тому и другому. Число всего запорожского войска, принятого в подданство российской императрицы

В то время, когда запорожцы бесповоротно покинули ненавистные им владения крымского хана, так называемый гетман малороссийских казаков Филипп Орлик все еще старался склонить их к Крыму и отвратить от России. Филипп Орлик давно ждал благоприятного случая, чтобы выйти на историческую сцену, взять в руки национально-малороссийское знамя и избавить свою родину от не(на)вистного ему московского ига. Случай такой представился ему после смерти польского короля Августа II, когда вся Польша, а вместе с ней и вся почти Европа разделились на два враждебных лаверя. Так как родная дочь одного из претендентов на польскую корону, Станислава Лещинского, Мария, была за французским королем Людовиком XV, то за Лещинского вступилась Франция, а к Франции пристали короли – испанский, дядя французского, capдинский, брат французского, и король Шведский. Тогда сторону другого претендента, Фридриха-Августа, курфюрста Саксонского, взяли цесарь Германский и император Всероссийский. Но французский король, располагая огромной, в 350 000 человек армией, внес войну в Италию, взял там у германского цесаря королевство Ломбардское и княжество Миланское и Мантуанское, затем лишил владений цесарева зятя, князя Лотарингского, после чего перебросил свою армию через реку Рейн и двинул ее к Вене, столице германского цесаря. В это время Оттоманская Порта поставила на готовую ногу все свои силы и также заняла против цесаря угрожающее положение, а крымский хан двинул свои многочисленные орды к пределам Польши.

В таких трудных обстоятельствах ни цесарь Германский, ни его союзник император Российский, не могли нигде найти себе сочувствия и помощи: Англия, Голландия, Дания, Пруссия, Бавария и другие княжества, видя, как германский цесарь и русский император «беззаконно и богопротивно» насилуют вольности и права Речи Посполитой, в чужом государстве самовольно распоряжаются и выживают законного короля Станислава Лещинского, отказались подать тому и другому какую бы то ни было помощь. Так цесарь и император сами себе создали затруднительное и весьма опасное положение, и этим положением должны воспользоваться, как счастливейшим случаем, все те, кому дорога «матка отчизна» Украина. Таким был именно Филипп Орлик. Он оставил македонский город Салоники, переехал в местечко Каушаны[919] и оттуда обратился апреля 23-го числа 1734 года с обширным листом к запорожскому товариству. В том листе он изобразил сперва все политическое положение дел в Европе; потом корил запорожцев за сношения с Россией и представлял всяческие доводы к тому, что именно теперь настало самое счастливое время для освобождения отчизны от московского тиранского ига и называл это дело таким священным и высоким подвигом, ради которого можно не пожалеть и собственной жизни.

«И в такое удобное, счастливое, благоприятное и для войны способное время вы, добрые молодцы, войско запорожское, допустили себя увлечься хитрыми и льстивыми обещаниями московскими, которые они редко когда исполняют, а тем более не исполнять в отношении вас, добрых молодцов, войска запорожскаго, и всего нашего народа, потому что с давних времен они заклятые враги наши. Я бы не удивился, если бы вы, ваша мосць, добрые молодцы, войско запорожское, не испытавши на самих себе московского коварства, перешли на сторону Москвы, но мне удивительно то, милая братия моя, что вы, уже имея, кроме прежних доводов, живые и свежие примеры ложного обещания московского и как на себе, так и на отчизне своей, легко, опрометчиво и необдуманно ему верите. Разве улетучилось из вашей памяти то, как Москва, во время добывания Сечи, приманив лестными обещаниями царской ласки войсковую старшину и товариство до присяги, рубила им в таборе головы? Как она еще раньше, до взятия Кызыкерменя, желая стеснить и искоренить войско запорожское низовое, Самарские городки заселяла и Каменный Затон, под предлогом складывания там военных запасов и провиантов, офундовала, обнадеживая царскими грамотами, что по окончании войны с турками и татарами, те Самарские городки и Каменнозатонский фортец будут снесены до основания. Но исполнено ли то, что обещано? Как во время шведской войны, затянувши на свою службу немало низового товариства и обнадеживши его своею платою, в Петербург их запровадила, а потом в каторги поразослала, где казаки и погибли. Не сомневаюсь, что Москва, видя отовсюду войну тяжелую и опасную, потворствует, льстит вам, золотые горы обещает, жалованьем денежным утешает и всякие вольности обещает, но что станется с вами по окончании и до какого несчастья и пагубы вы тогда дойдете? Сами потом узнаете и будете жалеть, что опрометчиво и неблагоразумно, не осматриваясь на задния колеса, учинили, так именно, как теперь целый народ украинский, братия ваша, сродники и единоземцы ваши, не послушав усердных и правдивых распоряжений со стороны покойного славной памяти гетмана Мазепы, сами на себя делают жалостные и слезные нарекания, поверивши неприязненным и обманчивым московским обещаниям, эти обещания подписаны были в грамотах властною царскою рукою, объявлены по всем городам Украины, оглашены чтением по всем церквам повсюду и во свидетельство исполнения их самого Бога призывали и все войско запорожское городовое и низовое и целый народ уверяли, что права и вольности войсковые никогда, ни в чем на вечные времена не будут со стороны Москвы ни нарушены, ни поломаны; напротив того, все люди войсковые и посполитые будут жить всегда при таких вольностях, при каких они жили в дни славной памяти покойного гетмана Богдана Хмельницкаго. А как сдержала Москва свои клятвенные обещания, – это хорошо известно не только вам, добрым молодцам, но и всему свету. Правда, сначала Москва поблажала всему украинскому народу, осыпала деньгами всю старшину и все значное войсковое и городовое товариство, одаряла их соболями, роздавала имения, но все это делала до тех пор, пока не одержала победы над шведами под Полтавою, после чего сейчас же и прежде всего вдвинула на Украину войска свои и расположила их всюду на квартирах по городам и по селам, не сделав свободными от московского постоя ни домов генеральной старшины, ни полковничьих, ни поповских, ни простых козацких. Потом, как только Москва покончила войну со шведами и установила с ними мир, то тот же час все клятвенные подтвержденные царскими грамотами обещания отменила, все вольности поломала, суде и свои законы мучительские на Украину ввела и установила, а наши войсковые уничтожила, гетманский чин искоренила, какой-то коллегиум из 12 особ своего (великороссийскаго) народа, лучше сказать из 12 жестоких мучителей составленный в Глухове, утвердила; эти люди у наших имущества отнимали, одному с другим разговаривать не позволяли, тирански мучили, кнутовали, на пытку тянули, ребра ломали, точно свиней повязавши на жару пекли, смолою кипячею поливали, вешали, головы рубили, четвертовали и иные многия мучительства, в свете неслыханные, над народом нашим делали! И когда генеральные особы, полковники, старшина со всем городовым запорожским войском и со всем народом, покорно и слезно, через своих послов, стали просить царское величество о даровании прав и вольностей и напоминать о додержании царского слова и подтвержденных грамотами обещаний, тогда всех забравши и в Петербург под караулом отправивши, одних замучили, других в ссылку позасылали, третьих в тяжкую тюрьму посадили, в какой много лет страдал и сам кривоприсяжца и отступник наш покойный миргородский полковник Данило Апостол[920], хорошо Москве прислужившийся, сломавший свою присягу и перешедший от нас в противную сторону; за него вы, добрые молодцы, оставив меня, вашего гетмана, не столько вольными голосами выбраннаго, сколько к принятию того уряда принужденнаго, должны в вашей церкви много лет Бога молить за ту его к вам услугу, что он рекомендовал Москве Галагана[921] для зруйнований запорожской Сечи. Наконец, Москва, желая не только обезсилить войско запорожское, но и совсем истребить его, нашла на то средство, рытье, там, где-то, в далекой стороне, какого-то канала и постройку в Персии фортец; отправив на несколько месяцев по указам десятки тысяч казаков, одних из них тяжкими и непривычными работами поизвели, других голодом поморили, а третьих мукой, гнилой, протухлой, с ящерицами и с известью подмешанной, поотравили. Сообразите, добрые молодцы, войско запорожское, до каких идете вы, или уже отошли приятелей! Пишу все то, о чем и раньше многократно и обширно писал вам, для предостережения, добрым молодцам, и если найдете в чем неправду, обличите меня. Но только надеюсь, что никто, даже из моих врагов, не найдет в том лжи, потому что все, что я советую вам и в чем предостерегаю, все это известно целому миру и многие из вас, бежавшие от московского мучительства и бывшие самовидцами всего того, могут подтвердить правоту моих слов. Спрашиваю я вас, добрых молодцов, войско запорожское: что вы, после вашей присяги, принесенной на непорочном евангелии, принесли отчизне, отцам, вашей братии, сродникам и всему народу украинскому, отдаваясь под власть и панование московское? Поправились ли от того права и вольности, Москвою нарушенные и отнятые? Или вы договорились и на том крепко утвердились, чтобы Москва не уничтожала на будущее время гетманского уряда, городов, свою власть не отбирала и войсками своими не осаживала? Или вы договорились о том, чтобы Москва не навязывала нам насильно в гетманы москаля или какого-нибудь волошанина и предоставила войску вольное на гетманский уряд избрание? Или войска московские из Украины будут выведены и никогда на постои не будут ставиться в ней? Или москали, волохи, сербы и иные чужеземцы, равно как и перекресты от урядов войсковых будут отставлены, а на их места заслуженные казаки будут выбраны и поставлены? Или казаки, кроме привычной им войсковой службы, ни к каким тяжким и несносным работам не будут принуждаемы? Или из Полтавы, Глухова и иных, кроме Киева, Чернигова и Переяслава, городов, москали будут выпровожены? Или города и села, розданные в подданство разным особам народа московскаго, волосского и сербскаго, будут от них отобраны и под гетманскую власть отданы? Или вы, добрые молодцы, застраховали себя от того, чтобы Москва в права наши не вмешивалась, а свои, на Украине установленные, совсем снесла, людей наших до судов своих не тягала, дел никаких не судила, людей наших ни смертию не карала, никакими подарками, данями, подводами далекими и другими неисчислимыми тягостями не отягощала? Или, наконец, войско запорожское городовое и низовое попрежнему при своих правах и вольностях, ни в чем никогда не нарушенных, будет оставаться и гетманскому регименту, а не власти и повелению воеводе и генералов московских подчиняться? Знаю хорошо, что вы, добрые молодцы, войско запорожское, все то оставивши и никакой защиты и облегчения от тягостей и от московского тиранства ни войску, ни посполитому народу не учинивши, оставив все свои угодья, пожитки и добычи в Днепре, в Буге и во всех, по обоим сторонам Днепра, речках и полях, Москве принадлежащих, передаетесь на московскую, себе и всему народу своему неприязненную и враждебную, сторону. Хочу поэтому знать, где вы, добрые молодцы, войско запорожское, замыслили и урадили Сечь себе заложить и офундовать? Конечно по той стороне Днепра. Но турки и татары того вам не позволят, потому что тот край, где были наилучшия ваши угодья и пожитки, как то: по Самаре и других местах – отданы Москвой и подтверждены мирными договорами на вечные времена турко-татарам и ограничены по Орель реку; о том вы сами, добрые молодцы, знаете, потому к турецким комиссарам выслано было, для разграничения, и войсковое товариство. По этой же, левой стороне Днепра Москва нигде, кроме Киева, Триполи и Василькова, ни пяди земли не имеет, даже и самая Старая Сечь (Чертомлыкская), не принадлежит ей и на вечные времена не будет принадлежать Москве, что и утверждено мирным договором между Портою и Москвою сперва под Прутом, потом в Стамбуле, а наконец в Адрианополе. А вся сегобочная пустыня, с полями, реками и речками, одна к Речи-Посполитой, польской Украине, отошла и давним карловицким договором подтверждена; а другая туркам и татарам по самый Очаков принадлежит. Разсудите, добрые молодцы, войско запорожское, и обдумайте вашими разумными головами, где сядете под московским владычеством, где будете иметь добычи от соли, от рыбы, от зверя, где будете пасеки свои иметь, где будете пасти свои стада, размножившийся под обороною хана его милости? Конечно, Москва не захочет для вас ни с турками, ни с татарами воевать за те земли по обеим сторонам Днепра, – напротив того, рада будет, чтобы и имени вашего запорожского низового не было, как это уже постановил было небожчик государь царь Петр Алексеевич, только ожидал окончания войны со шведами. За невозможностью поселить вас, добрых молодцов, войска запорожского по обеим сторонам Днепра, Москва приведет в исполнение давнее свое намерение и враждебные замыслы: забравши вас, войско запорожское, зашлет за реку Волгу и тем самым искоренит навеки и гнездо войсковое, и имя войска запорожского низового. К кому тогда в своем несчастье обратитесь вы за помощью? Тогда уже ни турки, ни татары, ни поляки не захотят ни принять, ни защищать, ни оборонять вас, видя ваш тепереший, безвестный и срамный поступок. Признаюсь вам, добрым молодцам, милой братии моей, что я стыжусь теперь не только перед Портою оттоманскою, но и перед королевским величеством французским, польским и шведским вследствие вашего непостоянства, так как Порта оттоманская и все те монархи, будучи убежденные и уведомленные от меня многими письмами (в Солониках я не сидел даром, сложивши руки в течение 12 лет) о мужестве, отваге и постоянной, непоколебимой и присяжной к освобождению отчизны готовности и намерениях ваших, обещали нам, при помощи божией и готовности найяснейшего хана, вполне доброжелательного и расположенного к нам, помогать нам и войною, и мирными договорами. Не забывайте, добрые молодцы, о данной вам, вместе со мной на непорочном евангелии, присяге защищать отчизну от тяжелого и несносного ига московскаго. Сжальтесь над отцами, братией, родственниками и всеми единоземцами вашими, отягощенными мучительством, грабежом и невыносимым тиранского московского господства ярмом, а что больше всего, не имеющими воли ни в имуществе, ни в жизни, ни в здоровье, ни в женах, ни в дочерях своих от войск московских, всюду, по городах и селах, на квартирах разставленных. Будут они на вас, добрых молодцов, плакаться и о мести к Богу взывать, если вы их ввергнете еще в большую и тяжкую неволю через свой переход к Москве. Они на нас, после Бога, имеют постоянную надежду, как о том мне часто передавали монахи киевских и других украинских монастырей и разные купцы, компаниями ходящие через Салоники до святой Афонской горы. По всему этому не оставьте, добрые молодцы, безпомощной отчизны своей! Не сомневаюсь, что Москва если еще не успела подтянуть, то наверно будет стараться подтянуть вас к присяге на верность себе, но сомневаюсь о том, чтобы та же Москва захотела присягнуть с своей стороны на сохранение всего того, чем вас, добрых молодцов, обнадеживает, его она никогда не сделает, а если и сделает, то для большого обмана, чтобы тою ложною присягою скорее прельстить и погубить вас. Знайте и то, добрые молодцы, что та присяга, если только вы ее совершили, неважна и перед Богом негрешна, потому что, присягнувши раньше единодушно на освобождение отчизны, теперь вы присягнули двоедушно, а можно ли присягать на погибель отчизны? Да и притом Москва, взяв с вас присягу, как захочет, так с вами и с отчизною нашею поступит, и тогда присяга ваша и душу вашу погубить, и отчизну в пропасть введет, и вольностей лишит. После всего этого прошу вас, добрых молодцов, войско запорожское, во имя любви к отчизне и пред Богом учиненной присяги для обороны родины до последней капли крови, оставить свое намерение, которые вы предприняли или еще только имеете предпринять о переходе на враждебную вам и отчизне сторону, воспользоваться выгодным и счастливым, теперь выпадающим нам временем, при таких великих и непобедимых для исполнения наших священных обязанностей; в противном случае через наше непостоянство мы утратим этот момент для освобождения нашей милой родины и никогда уже такого не увидим и до конца дней не дождемся. Поставляю, наконец, вам на вид, что я здесь, оставаясь при его милости хане, имею внимательное, усердное и неусыпное о вас старание и понял совершенно его ханскую милость, что он по натуре – пан ласковый до вас, добрых молодцов, войска запорожскаго, полным сердцем прихильный и всякого добра вам и отчизне нашей желательный; нужно только, чтобы вы, добрые молодцы, откликнулись до его ханской милости письмом через своих посланных и уверили бы его, что никогда не думаете переходить на московскую сторону и удаляться от обороны и владычества его ханской милости, а остаетесь в готовности к военному походу по первому его ханской милости указу. Уверяю вас христианскою совестию, что не будете жалеть и не только плату, но и надлежащую награду за свои труды и подвиги получите и будете иметь в польской стороне пожизненные и выгодные постои. Все это пишу к добрым молодцам, войска запорожскаго, от ревности и от щирой моей к вам и к отчизне любви и приязни, с которой к вам и прибываю щиро зичливый всего добра приятель и брат, Филипп Орлик, гетман войска запорожского»[922].

Вместе с письмом Филиппа Орлика запорожцы получили письмо и хана Каплан-Гирея. Лист Каплан-Гирея был доставлен в Сечь через «гетмана и стражника» дубоссарского и, по войсковому обыкновению, был прочитан в одно время с листом Орлика на всеобщей раде. В своем листе хан вновь приглашал запорожцев под свою протекцию и давал им место для основания Коша «вниз Днепра, к Алешкам, к Кардашину и к Сырти», обещал содержать их в прежней милости и днепровых вольностях и приказывал слушать и за вождя считать «пана гетмана Филиппа Орлика, прибывшего по указу Порты оттоманской, из города Солуня в личное распоряжение ханского величества»[923].

Но напрасно Филипп Орлик и Каплан-Гирей взывали к запорожцам. Несмотря на все доводы, несмотря на все красноречие Орлика, запорожцы остались вполне равнодушны как к нему лично, так и к покровителю его, крымскому хану. Надеясь на милость русской императрицы и на слова графа Вейсбаха, обещавшего защищать запорожское войско от татар в случае прихода их к русским границам, запорожские казаки послали мая 8-го числа ответ Филиппу Орлику и Каплан-Гирею и в тех ответах «прямо от их послушания отказались и в подданстве императорского величества декларовались»[924].

В письме к Орлику запорожцы выставляли все неблаговидные поступки крымских ханов в отношении казаков за все время их жизни под крымской протекцией; открыто объявляли Орлику о том, что не Москва к казакам письма «прелестные» писала, а сами казаки челобитные посылали к царскому величеству с неотступными просьбами принять запорожцев «до прежней ласки и милости», которую они наконец теперь и получили. Они советовали и самому Орлику сделать то же, что все войско сделало, и доказывали, что если хан, соединившись с Орликом, возьмет Украину, то все-таки получит ее не Орлик, а другой кто-нибудь, который будет над ней ругаться, как ругались поляки, изгоняя в ней православную веру и насаждая между народом унию. В заключение же письма запорожцы просили Орлика оставить их совершенно в покое и не писать больше никаких писем, так как они теперь уже подданные не крымского хана, а русской императрицы, которой будут служить до последних дней своей жизни «из рода в род и становиться за счастливое владение ея и всего христианского посполитого народа»[925].

В письме к крымскому хану Каплан-Гирею запорожцы писали в том же тоне. Кланяясь до самой земли ханской милости и вторично воздавая хану благодарность за хлеб, за соль и за протекцию, какую он оказывал в течение нескольких лет всему войску, запорожцы открыто объявили ему о том, что они желают жить под обороною российской православной государыни и вечно служить всем ее будущим преемникам. Много перенесли запорожцы обид и от ногайских татар, захвативших все степные угодья от Великого лимана вверх до порогов Днепра, и от крымских татар, грабивших ни в чем не повинных запорожцев за убегавших из Крыма невольников, за пропажу татарского скота и всякого добра[926], и от ляхов, которым хан дозволял вешать казаков, отправлявшихся в Брацлав и в другие города за рыбой, и от их милости Адиль-Гирея и бывшего хана Менгли-Гирея, когда, после их междоусобной брани, ни в чем не повинных полторы тысячи запорожцев запровадили в каторги, от азовских татар, которые не раз нападали возле реки Кальмиуса на запорожцев, ходивших за зверем. Да и теперь если бы запорожцы пошли за ханом против поляков, то могло бы случиться то же, что случилось во время похода с Адиль-Гиреем: тогда бы запорожцев или в дальние места попродавали, или ногайцы, забрав, порубали, как изрубили они шесть человек запорожцев, ходивших к городкам у реки Орели. Вследствие всего изложенного запорожское низовое войско и решило склониться под державу православного монарха, чтобы не погибать «в неведомых нападениях»[927].

Оба письма, письмо Филиппа Орлика и письмо хана Каплан-Гирея, и копии с собственных на них ответов запорожцы отправили через бывшего кошевого атамана Ивана Белицкого с шестью товарищами к графу фон Вейсбаху в Киев. При этом, пользуясь таким случаем, кошевой атаман Малашевич и все запорожское товариство просили графа пропустить Белицкого в Петербург для подання на высочайшее имя челобитной о дозволении войску запорожскому, в случае протеста со стороны крымского хана и турецкого султана за занятие казаками нового урочища, оставить войску лишь то место, где оно основало Кош свой, потому что «то место от давних лет низовому войску надлежит и никем не разграничено»; за это казаки обещаются верно, до конца дней своих, русскому престолу служить и всему великороссийскому и малороссийскому народу стражниками быть. Казаки и теперь готовы в помощь русскому войску выставить тысячу человек товариства к тому времени, когда укажет сам граф, хотя всего войска, пока стоит лето, они собрать не могут, потому что, пользуясь летним временем, казаки разбрелись – кто к низовью Днепра, кто на речки полевые – для рыбной ловли.

Граф Вейсбах, получив такое письмо, похвалил запорожцев «за умный к изменнику и к хану на письма их ответ», просил и впредь подобные письма доставлять ему, а посланных от гетмана и от хана у себя задерживать, за что обещал делать об них всеподданнейшие донесения и доставлять всему войску разные милости. Относительно же посольства Ивана Белицкого с товарищами в Петербург граф писал кошевому, что он сперва хотел дождаться возвращения из столицы бывшего судьи Решетила да атамана Прокофия Федорова, посланных в столицу с той же целью от войска; потом, однако, видя неотступную просьбу Белицкого, отправил его с тремя куренными атаманами в столицу, а трех его товарищей вернул до Коша. Через возвращаемых товарищей граф Вейсбах объявлял всему войску, что казаки могут на занятых ими местах жить беспрепятственно; в случае же попыток к нападению на них татар просил немедленно дать знать ему о том, чтобы послать к запорожцам отряд русского войска, стоящего на правой стороне Днепра; а пока от татар не будет никаких на казаков нападений, жить спокойно и никаких не причинять обид им. А на запрос кошевого Ивана Малашевича, к какому времени он должен приготовить в помощь русским тысячу человек конного войска, граф Вейсбах отвечал, что он и сам того не знает, когда окажется надобность в запорожской помощи, но во всяком случае просил кошевого заготовить, на случай войны, побольше лошадей и ружей и выступать в поход из Коша по первому к войску письму, а пока «свободно на своих дачах дела исправлять»[928].

Покончив раз навсегда с Крымом, кошевой атаман Иван Малашевич и все запорожское низовое товариство составили мая 29-го числа подлинную записку на «потомную память» о том, сколько лет войско запорожское низовое под протекцией крымскою мешкало и в каких местах Кошем или Сечью сидение имело[929]. Из этой записки видно, что после разорения Чертомлыкской Сечи запорожцы сперва поселились в Алешках, у Кардашинского лимана, и прожили там 19 лет; потом из Алешек поднялись вверх по Днепру и сели на месте старой Чертомлыкской Сечи. Прожив в Чертомлыкской Сечи два года, спустились к устью речки Каменки и прожили там четыре года. От Каменки поднялись к урочищу Базавлуку и марта 31-го числа 1734 года оселись на реке Подпильной, прожив всего под крымскою протекцией 25 лет.

«Перве когда покойно Иоан Мазепа гетман пресветлеишему православному монарсе московскому сиеесть покойному Петру Алексеевичу, первому императору, заменил, а до короля швецкого пристал и войско ж запорожское низовое указами и прелесными своими писмами дотоеи ж змени своей привабил, то, по разорению войском московским за тую змену старой Сечи, якая была при Чортом лику (то есть при Чортомлыке) на над-Скарбным (то есть над Скарбным), войско запорожское низовое оттудова вниз Днепра вроку 1709-м мая 12 числа избигши (то есть избегши) и совокупившися своим же войском, якая часть была при помянутом Мазепе к шведу, когда он, король швецкий значне под Полтавою тогож року 1709 июня 27 числа от войска московского побежден зостал, тамо на низу Днепра подкрымскою державу задевлет дерей (то есть за Девлет-Гирея) хана удавшися, Сечи были себе при Олешках и Кардашину над Конскою завели, где лет девятнадцать мешкалы и пакы збунтовавшыся и кошевого себе Ивана Гусака изобравши и раскол между собою учинивши на тое ж вышпомянутое старое местце и к Чертомлику втору Днепра сошедлы и Сечи два года сыделы. А потом Заделы-дерей (то есть за Девлет-Гирея) хата указом вниз Днепра спустившыся вышше Казыкермена над Каменкою в третом местцу и сели булы Кошем и четыре года мешкали, що чыныть под крылом в тых трех местцах всех лет чыслом двадесять и пять зоставалы и заблагоразсудным поводом и урядом на тот час его милосты пана Ивана Малашевича атамана кошевого куренного Пашковского гды[930] Каплан-Дерей хан крымский з гетманом Орликом Станеславу Лещынскому и з ордами (то есть с ордами) своими пшол на помощь под Хотин и Камянец подолский проты Саса[931] короля полского и против войска московского хотячи его королем полским постановить и войско запорожское низовое тудаж хан крымский затягал вопомош, то втой час неизволившы рук навоиско християнское поднимать и жалеючи кревных своих и всего народу християнского малороссийского жеби орда выбравши вневолю незапровадила зстоеи помянутой Камянской Сечи а протекции крымской вроку вышь описанном 1734-м марта 28 числа рушывшысь суд… водным и трактом степовым и прибувшы того ж марта 31 втору Днепра ивышыпе Базавлука над-Подполною местце изобравши Кошем по прежнему подвладением своегож православного монархи московского сиесть задержавы Императрицы Анны Иоанновны водворылися именуючися ей и поней державцем всероссийским во веяние часы служить, чего рады внезабвенную потомность закошевства тогож вышнареченного пана Ивана Малашевича веленно выше именованнагож року и дня запысать и лутшого вероятия кто сего потребоват иметь войсковою кошевою печатью при Кош Подполной утвердить»[932].

За год перед тем, как запорожцы, руководимые кошевым атаманом Иваном Малашевичем, покинули Каменку и перешли за Чортомлык, скончался главный двигатель событий в Запорожье с 1707 по 1728 год, Константин Гордиенко. О последних днях жизни Гордиенка не известно ничего. Одно лишь можно с полною уверенностью сказать, что он остался верным себе до конца своих дней. Ненавидя Москву, Гордиенко всячески старался о том, чтобы удержать запорожцев в пределах Крыма, но в конце концов не успел в том и даже понес жестокое оскорбление от товариства. Как провел Гордиенко последние годы своей жизни с 1728 по 1733, на то указаний нет никаких. На каменном высоком кресте, стоящем на правом возвышенном берегу Днепра над большой земляной могилой и сохранившемся, несмотря на время и разрушительные стихии, до настоящих дней возле окопа бывшей Каменской Сечи[933], значится следующее: «Во имя отца и сына и святого духа зде опочивает раб божий Константин Гордеевич атаман кошовый: славного войска запорозкого низового а куреня платнеровского: преставися року 1733 мая 4 числа». На западной стороне креста выбиты – полукруг луны, изображение креста и подобие цветка, на восточной высечены распятие и арматура запорожского войска[934]. Из того обстоятельства, что на кресте кошевой именуется Гордеевичем, а не Гордиенком, можно заключить, что фамилия Гордиенка вовсе не была его фамилией, а скорее произвище по отцу, как это часто водилось у запорожцев, да и теперь водится у малороссиян[935]; настоящая же его фамилия могла быть иная, может быть Головко, может быть Гординский или Городецкий, как о том свидетельствует историк Запорожья половины XVIII века. Тот же историк говорит, что у Константина Гордиенка был сын Василий Головко, который жил после смерти отца в том же Платнеровском курене[936]. Из того же обстоятельства, что Гордиенко после смерти почтен был возведением большой могилы и сооружением монументального каменного креста, следует заключить, что он не совсем был забыт товариством и что у него были искренние, преданные ему друзья. Связь Гордиенка с Мазепой в последнее время перед полтавским событием, да и после того, сделала имя этого кошевого непопулярным среди малороссийской черни вообще и запорожской в частности. Но Гордиенко не любил Мазепу и если протянул ему руку помощи перед Полтавской битвой, то сделал это не ради самого Мазепы, а ради той идеи, которую сам лелеял в своей душе. Константин Гордиенко представляет собой самого выдающегося из кошевых атаманов конца XVII и начала XVIII века, взявшего на себя смелую задачу во что бы то ни стало сохранить вольности козацкие от притязания московского правительства, но, увы, не достигшего своих целей и сошедшего с болью в сердце и с великою горечью на душе в мрачную могилу. Жизнь этого человека, полная трагизма и разочарования, глубоко поучительна. Такой человек, как Константин Гордиенко, казалось, нарочно выдвинут был на историческую сцену для того, чтобы на его примере ярче и нагляднее показать, насколько тщетна борьба отдельных, хотя и сильных волей лиц с духом истории, с ее мощным и непреложным течением. Гордиенко обладал несомненными дарованиями полководца, далеко превосходя в этом случае своего современника гетмана Мазепу. Принимая близко к сердцу интересы своей родины и стараясь проникнуть в далекое будущее, Гордиенко открыто восставал против стремления московского правительства, желавшего через построение крепостей в самом Запорожье наложить руку на исконные права и вольности казацкие и был горячим поборником внутренней автономии и независимости Запорожья от Москвы. Но, не зная меры ни в чем, как человек слишком увлекающийся и страстный, Гордиенко в последнем случае доходил до крайности и всею своею деятельностью ясно показал, что ему чуждо было историческое сознание о единении всей Великой, Малой и Белой России в лоне православия и под единою державною властью. Поэтому этот кошевой, достойный лучшей участи, умер проклятый Москвой и горько униженный собственным товариством. Впрочем, нельзя не отдать дань этому могучему волей человеку за то, что он и сам с собой не лукавил и в отношении других не кривил душой, а стоял всегда открыто за свои убеждения, каковы бы они ни были в глазах его современников и отдаленных потомков.

Как бы то ни было, но запорожцы не вняли советам Гордиенка и, схоронив своего печальной памяти кошевого атамана, навсегда покинули владения Крыма. Перейдя под власть России, они ждали только открытого признания их со стороны русской императрицы сынами русского отечества. Они с большим напряжением ожидали возвращения своих депутатов из Петербурга и все надежды свои в этом случае возлагали на своего ближайшего защитника и ходатая графа фон Вейсбаха.

Июня 5-го дня граф Вейсбах известил «благородного и высокопочтенного» кошевого атамана Ивана Малашевича о том, что бывший Запорожский судья Решетило да атаман Прокофий Федоров уже возвращаются из Петербурга в Кош. В Петербурге они были допущены пред очи ее императорского величества и «изустно от ея величества обнадежены о оставлении всему низовому запорожскому войску вины и о содержании всемилостивейшей ея императорского величества протекции»; находясь же в Петербурге, пребывали во всяком довольстве и получали высочайшие милости: на содержание по приезде с 15-го числа 110 рублей на всех да при отпуске назад каждому по 100 рублей да платье в 77 рублей, кроме того, особо от самого графа Вейсбаха в городе Киеве на дорогу на всех 150 рублей[937].

Располагаясь Кошем в урочище Базавлуке на реке Подпильной, запорожцы считали это место по праву принадлежавшим России. Иначе смотрели на это турки: они по-прежнему заявляли, что урочище Базавлук составляло, по установленному мирному трактату, собственность Порты. Ввиду этого, для решения спорного дела, назначен был турецкий полномочный Эдикли-ага, о чем турецкое правительство официально известило русского резидента в Константинополе, а русский резидент послал весть о том графу фон Вейсбаху. Граф Вейсбах находился в то время в Белой Церкви, куда к нему направился через Киев от Нумана, бендерского паши, гонец Шатырь-Али-ага с запросом, достаточно ли будет отправить для решения спора одного турецкого комиссара Эдикли или же с ним вместе должны приехать и другие.

Получив такое известие, граф Вейсбах потребовал к себе кошевого атамана Ивана Малашевича с «немногими верными атаманами». Призывая к себе запорожцев, граф не хотел, однако, чтобы они встретились с бендерским посланцем. Поэтому в то время, когда запорожские депутаты, выехав из Сечи, стали приближаться к Белой Церкви, граф Вейсбах поторопился отправить прямым трактом из Киева до Бендер присланного от бендерского паши доверенного комиссара Шатырь-Али-агу с поручиком Наковальниным. Шатырь-Али-аге было объявлено, что граф имеет необходимость выехать из Белой Церкви для смотра украинских полков и потому торопится отпустить его восвояси «не захватывая Белой Церкви с надлежащим довольствием». Отпуская Шатырь-Али-агу в Бендеры, граф Вейсбах послал ему письмо для вручения бендерскому паше Нуману. В письме к Нуману граф писал, что с русской стороны никаких на урочище Базавлуке строений не делается, что для подробного осмотра того урочища достаточно будет одного комиссара от Порты Эдикли-аги, что Россия имеет твердое намерение содержать с Блистательной Портой вечный мир и что запорожцам внушено никаких противностей и ни в чем не чинить Блистательной Порте[938].

Между тем сентября 2-го дня в Белую Церковь явился к графу Вейсбаху кошевой атаман Иван Малашевич. При нем были, кроме верных атаманов, войсковой писарь, войсковой есаул, старики, или старшина, и простые казаки, всех счетом 153 человека. Граф принял всех запорожцев с особенною «приятностию» и объяснил им, что занятые ими места турки считают принадлежащими не России, а Порте, а потому, для избежания больших неприятностей и для сохранения мирного русско-турецкого трактата, советовал оставить занятые войском урочища и перейти в границы императорского величества. Выслушав такую просьбу, кошевой атаман и все бывшее с ним товариство посоветовались между собой наедине и потом в один голос заявили, что если в самом деле турки сочтут их поселение в урочище Базавлуке нарушением мирного русско-турецкого трактата, то войско может перейти и на другое место. В уверение этого кошевой и все бывшее при нем товариство подали графу Вейсбаху письменный ответ и тут же принесли присягу на «верную службу и вечное бытие императорскому величеству».

Письменный ответ запорожцев состоял в следующем.

«Мы, ниже подписавшиеся, войска запорожского низового атаман кошевый с куренными атаманами и посполитым товариществом против приказу его сиятельства генерала графа фон Вейзбаха ответно сим доносим. А именно: егда к нам, войску запорожскому низовому, присланный от Порты оттоманской, для осмотру земли, на чьей мы ныне кошем осели, и крепости, Едикли-ага прибудет, то мы его так ласково примем и стараться будем, чтоб он мог признать и по возвращении своем в Царьграде оттоманской Порте донести, яко та земля по нас веема принадлежит ея императорскому величеству, всемилостивейшей нашей государыне во владении быть, нежели б Порта оттоманская могла претендовать, так чтоб когда та земля была ея императорского величества, для чего по сие время об ней не было представления, но против оного будем ответствовать, яко мы за преступления отцов наших в высоком гневе ея величества содержаны были, зачем для нас, как долго были под их турецкою протекциею, и земля та не была надобна и об ней не требовано и якобы им оная земля принадлежала, а ныне как мы в тех преступлениях отцев наших у ея императорского величества всемилостивейшее прощение получили и в свою природную протекцию возвратились, то и оная земля заподлинно с нами последует, о чем самой Порте известно, что нам с российской стороны и между Портою разграничения и об ней упоминаемо не было. А что татара свой скот в тех местах, в которых мы ныне Кошем осели, содержали и то в надежде, яко мы под их протекциею состояли и в том им не противилися, особливо что еще довольно земли останется как Нам, так татарам, для чего ныне мы намерены и ради доброго соседства им, татарам, своего скота там содержать не откажем. Мы подлинно ведаем, чтоб турки, також и сам хан крымский для нашего переходу и нынешнего нашего нового Коша ничего упоминати не имели и в молчании б пребыли и помянутый прибудущий Едикли-ага из Царяграда прислан бы не был, естьли бы не Орлик чрез свое представление турков к тому не приводил и хана беспрестанными своими наговорами не принуждал, чтоб и он, хан, его представления и доношения Порте объявлял и о том он, Орлик, неусыпное старание имеет и с такого резону, понеже ему не малое награждение и детем его (ежели бы нас войско к себе притягнути мог) немалая часть земли, яко им собственна на вечные времена уступить обещана, из чего впредь несходственные и вредительные дела последовать могут, чего ради он, Орлик, день и нощь пишет и о том мыслит, однакож, как кажется, уже в немилости состоится, понеже сумлеваемся, чтоб он, Орлик, те дела, которые ищет, кончить и достать мог. Как мы признаваем, турки сами своею армиею хану николи помоществовать, також для помянутых причин с ея императорским величеством войны починать не будут, токмо хотя войну они декляровали бы, оная по французской инстигации и не из показанных резонов учинится, несмотря на то, хотя мы и с нынешнего нашего Коша куда на иное место пойдем или нет. Також татарам и туркам немалая прибыль приходит, когда торговые дела в Крыму свободно производятся, которые ежели мы от нынешнего нашего нового Коша пойдем, веема перестанут, чего ради мы, войско, надеемся, что по возвращении турецкого Едикли-аги в Царьграде сии дела молчанием пройдут и хану спокойным быть повелено будет, разве они уже намерены были из других причин войну начинать и на нас войско толко тем претекстом показать. Мы, войско, теперешняго времени не опасаемся, чтобы татаре, как Орлик стращает нас, от Коша силою отогнать или по его словам нас турбовать будут, только говорят, что они зимою чинить намерены, при котором случае мы надолго не ради крымских (которых за мужиков причитать можно), токмо ради сильных ногайских лутше воинских татаров без ея императорского величества вспоможения устоять не можем; чего ради просим такое определение при армии повелеть учинить, дабы в нужном нашем случае помощь получить могли, то чему надеемся, что татары, когда о таком определении уведают, на нас зимою нападать не будут, ежели бы прибудущая зима спокойна прошла бы, то сии дела с помощью божиего так пройдут и об оном впредь упоминать болше не будут. Мы, войско, сами знаем, что наши казаки при Самаре не на нашей земли, токмо по силе тамошняго разграничения на турецкой земле состоять, того ради как скоро мы до Коша своего отсюда возвратимся, наших, до сего времяни при Самаре стоящих, казаков, сюда на сю сторону Днепра к себе переведем и о том турецкого Едикли-агу, ежели будет об оных казаках упоминать, уверим. А ежели турки при оном претексте останутся и одну такую причину покажут, чтобы мы, войско, или от теперешней нашей Сечи отошли и на русский грунт (показывати станут, будто та земля, на которой мы теперь сидение имеем, к ним принадлежит) переведены были или то за разрыве поставит, чрез что б ея императорскому величеству еще того времени вновь война притти и невинно христианская кровь проливаться могла, в таком несчастливом дел (ежели бы оная ради нас учинилась бы) мы, храни, Боже, не желаем, дабы об оном на нас вина пред Богом и пред ея императорским величеством легла, чего ради мы в то время, когда ея величества резиден г. Неплюев из Царьграда о турецких резолюциях и учиненных деклярациях уведомит, по всеподданнейшей верности и покорности от теперешней Сечи со всем своим Кошем пойдем и у границ ея императорского величества, зачавше от реки Тесмина до порогов, как далеко та граница имеется, Кошем осядем, а понеже нам, войску чрез то как рыбы, так звериные ловли не так доволно будет, того ради просим, дабы при таком случае нам войску, как вернейшим подданым ея императорского величества, так долго, покамест война с турками будет, и мы до теперешний Сечи возвратиться можем, как мне кошевому, так прочим старшинам годовое денежное жалованье и на наш Кош годовой провиант, а ради отвозки, дабы наши или водовые сюда пушки и протчих нашйх клейнод выше порог Днепровых довольные подводы определены были ея императорского величества за всемилостивейшим указом, понеже (ежели бы такой ея императорского величества высочайшей милости не могли получить) мы все вышепоказанные наши клейноды и лутшия наши добра оставим и потерять принуждены будем, из чего впредь татаром и турком немалая прибыль, а в службе императорского величества вред учиниться может. Того ради всепокорнейше просим сей переход так долго оставить, покамест не самонужно потребует и ея императорского величества министр из Царяграда об оном веема запотребно не уведомит, особливо, ежели возможно будет, в таком случае дабы мы, войско, не сим временем или не зимою, но впредь будущую весну, то есть в апреле месяце, на показанные места переходить имели, чрез что б мы своего добра утерять не могли, а в то время в апреле месяце можем полою водою свои пожитки судами без жадной шкоды препроводить, в которое время и означенных подвод не так много потребно будет»[939].

Отпуская от себя запорожцев, граф Вейсбах просил их, чтобы они, в случае приезда к ним Эдикли-аги для осмотра земли и крепости на урочище Базавлуке[940], приняли его и отправили так, чтоб он, по прибытии в Царьград, мог сказать, что та земля не султану, а ее императорскому величеству принадлежит и что о ней вовсе не было упомянуто во время установления русско-турецкого разграничения. Так или иначе, но если запорожцы останутся на урочище Базавлуке, граф обещает дать им пехотный и два конных полка при генерал-майоре Гейне для отражения татар. В случае же они уйдут в границы России, граф даст им подмогу для доставки войсковых клейнодов и судов на новое место поселения их, так как сами запорожцы в «нынешнее (то есть осеннее) время» никак не могут их перевезти через пороги вверх реки Днепра. «И по моему подлому мнению, доносиле граф фон Вейсбах императрице Анне Иоанновне в Петербург, запорожцов до того времени, пока за возвращением вышеозначенного Эдикли-аги, по осмотре Коша их, Порта не отзовется, с нынешнего места не переводить, ибо может быть ага, по их запорожскому ласковому принятию, яко та земля не к туркам принадлежит, Порту уверит, что, она, Порта, уведав, может быть и в молчании останется»[941].

Приезд кошевого атамана в Белую Церковь и отъезд его из нее в Сечь должен, согласно высочайшему приказанию, содержаться в самой строгой тайне. Несмотря на это, граф Вейсбах при всем его старании не мог соблюсти государственной тайны: весть о выезде кошевого атамана распространилась не только между малороссийским, но и между польским народом. В Польше разнеслось эхо, будто кошевой атаман идет на помощь регулярному войску русской императрицы с 15 000 человек казаков для покорения «противных» (королю Августу III) поляков. Тогда на поляков напал такой страх, что некоторые из знатных польских шляхтичей обратились с просьбой к русскому генерал-майору Шпигелю, который послан был с тремя полками в корпус генерал-лейтенанта принца Гессен-Кобургского, чтобы Шпигель расположил свои войска на стоянку в их имениях и тем спас бы от разорения со стороны запорожцев их деревни и имения. Вследствие такой просьбы генерал-майор Шпигель обратился с вопросом к графу фон Вейсбаху, насколько правдоподобны распространившиеся слухи о выходе кошевого атамана в Польшу. На такой вопрос граф Вейсбах, не скрывая перед Шпигелем тайны, отвечал, что кошевой атаман действительно к нему приходил и что граф, нарочно, для разглашения молвы, дал полякам понять, что «ежели противные поляки к покорению королю Августу третиему не придут, то он (то есть граф Вейсбах), толикое 15-ти тысящное число (козаков) сюда в 6 дней пришлет; а егда же к покорению придут, то запорожцов отправлением удержит ибо поляки ни от кого так, как от запорожцов, опасения не имеют, понеже ведают, что они во время войны без остатку разорение чинят»[942].

Тем временем кошевой атаман Иван Малашевич, куренные атаманы и прочие казаки, присягнув на верность русской императрице в Белой Церкви и «поклонясь за все добро» графу Вейсбаху, сентября 9-го числа оставили Белую Церковь и 21-го числа прибыли в Сечь. С 21 сентября и по 7 октября они ждали к себе приезда Эдикли-аги, но вместо него приехал другой комиссар, который назвал себя Заим-Ахмет-агой: «Сам собою он ростом велик, лицом пригож, борода у него черная без седины, речами плох». При нем состоял старый ага именем Аслан от крымского хана Каплан-Гирея; с Ахмет-агой и Аслан-агой было «прочих турок» 50 человек. Запорожцы, в силу наставления графа Вейсбаха, встретили турецких комиссаров как царских послов и обошлись с ними «честно», то есть при въезде их в Сечь и при отъезде выстрелили из пяти войсковых пушек и в презент поднесли им 12 лисиц. Приехав в Сечь, турки подали запорожцам два письма – одно от крымского хана, другое от бендерского паши. В тех письмах было написано, что крымский хан получил уведомление, будто запорожское войско, перейдя под протекцию ее императорского величества, поселилось на крымской земле и стало строить себе город; узнав об этом, хан дал знать Порте; Порта же прислала к запорожцам своего капичи Заим-Ахмет-агу, которому запорожцы должны дать дозволение осмотреть сечевой город, дабы он донес о том самому хану. При Ахмет-аге и Аслан-адже был еще очаковский турчанин Салей-барактар, который подал запорожцам особое от хана письмо и четыре «обманные» письма от Орлика, «дабы запорожцы по совету и наставлению Орлика, паки к протекции хана крымского обратились и на прежнем бы месте в Олешках Кошем сели». Хотя запорожцы тех писем хана, паши и Орлика читать не хотели, но, по крайнему настоянию и принуждению турецких и крымских послов, распечатали и пред всем войском вычитали. По прочтении же писем запорожское войско, не склоняясь ни на какие прельщения, в том же совете своем честно турецкому и крымскому послам отвечало, что все казаки давно уже перестали слушать «науки» Орлика и давно уже отказались переходить Кошем вниз Днепра к Олешкам под протекцию крымского хана. Напротив того, они решили, будет ли то счастливо или несчастливо чиниться, здесь под владением православной монархини не на чужой, а на своей древней неразграниченной земле, Кошем своим сидеть и до конца жизни своей государыне служить. В таких же словах ответили запорожцы и на письма хана и паши; на письма же Орлика, как ни домогался получить на них ответа Салей-барактар, не дали ответа никакого, решительно объявив, что и впредь не будут ничего отвечать Орлику. После такого ответа турецкие и крымские посланные перестали склонять запорожцев к возвращению в крымские владения и попросили позволения, в силу указа Оттоманской Порты, осмотреть вновь поселенный Кош Запорожский, не строится ли у казаков город. Получив на это полное позволение и обойдя кругом место Сечи, комиссары осмотрели все поля и отводы и потом спросили, не строится ли у казаков где-нибудь тайно при Базавлуке на острове город. Осмотрев же и убедившись, что у запорожцев кроме куреней не строится никакого города, снова «приятно» им сказали, что «хотя сия граница к турецкой Порте или (как Орлик в письмах своих пишет надвое) к полякам надлежит, то однакож, дабы войско, зде обретаясь яко на крайнем месте, фортеции не строили, а о границе, чья она будет, два монарха, турский и московский, говорить будут и как между собою постановят, так и будет». Окончив таким образом осмотр Коша и пробыв в нем два дня, турецкие и крымские комиссары отъехали от запорожцев водою двумя судами да степью лошадьми в город Бендеры[943].

Результат такого осмотра был вполне благоприятен для запорожского войска. В начале 1735 года русские резиденты в Константинополе Неплюев и Вишняков доносили императрице Анне Иоанновне, что турецкий ага, ездивший для осмотра границ в Запорожский Кош, по возвращении своем в Царьград доносил, что «те места более к Польше принадлежат и сверх того в тех местах никогда никакого разграничения не было». Отвечая на то донесение, императрица писала в Константинополь резидентам, чтобы они в вопросе о деле запорожцев постарались «как по тамошним обстоятельствам будет пристойно и возможно, оное (дело) вдаль отволочь, не подавая, однакож, никакой явной причины и противности и объявляя всегда, что ежели те земли всеконечно Порте принадлежат, то и те запорожцы оттуда переведены будут, пока подлинно усмотрится, куды их турецкое намерение клонится и что от них (турок) впредь ожидать надобно»[944].

Как бы то ни было, хотя вопрос о принадлежности урочища Базавлука все еще не был окончательно решен, но запорожцы «крепко и ладно» засели в Базавлуке и давно уже считали себя подданными России. Для того, чтобы на будущее время не возникло между запорожским Кошем и русским правительством каких-либо недоразумений, от запорожцев потребовали прислать особых депутатов в город Лубны для подписания условий, на основании которых войско переходило в подданство российских императоров. От русского правительства послан был в Лубны принц Гессен-Кобургский, и договор состоялся на основании следующих семи условий:

1. Все вины и измены запорожских казаков против России предать полному забвению.

2. Жить запорожцам в местах, где разорено в 1709 году их жилище.

3. Пользоваться им промыслами, как на реке Днепре рыбной ловлею, так и в степях звериной охотою, от российских кардонов беспрепятственно.

4. Иметь им чиновников по настоящему тогдашнему положению.

5. Сохранять верность к престолу российскому и быть стражами границ государства Российского.

6. Быть им в зависимости от главнокомандующего генерала, в Малой России определенного.

7. Получать им за службу их жалованья ежегодно 20 000 рублей на все войско[945].

В тех же Лубнах запорожские депутаты присягнули от имени всего войска на верность русской императрице, и тогда в самую Сечь отправлен был генерал-майор Тараканов для объявления запорожцев подданными России. Тараканову вручено было несколько тысяч рублей денег для передачи их товариству на постройку новой Сечи, о чем особенно хлопотал давний благодетель запорожцев граф фон Вейсбах.

Когда запорожские казаки узнали о том, что в Сечь едет графский посол, то они решили оказать ему подобающую честь всем войском. В числе нескольких тысяч человек, с кошевым атаманом Иваном Малашевичем и со всею старшиной во главе, они вышли за две версты от Сечи и расположились по обе стороны пути. Увидя посла, они приняли его «с учтивым поздравлением» и салютовали пушечною и ружейной пальбой. В самой Сечи у церкви посла встретило запорожское духовенство «с надлежащею церковною церемониею» В церкви Святого Покрова, в присутствии посла отслужен был молебен о здравии русской императрицы Анны Иоанновны с пушечной пальбой. После молебна, на собранной войсковой раде, прочитана была императорская грамота о прощении запорожцам их бывшей вины и о принятии их под скипетр России. После этого все войско в присутствии посла принесло присягу на верность русской императрице.

Едва окончилась вся эта церемония, как в Сечь прибыл и полномочный посол от турецкого султана: султан, узнав о конечном намерении запорожцев перейти под скипетр русской императрицы, решил так или иначе вернуть их к себе. Но запорожцы не оказали турецкому послу той чести, какую оказали они русскому послу: в честь его они только один раз выпалили из пушек, но и то тогда лишь, когда он сам салютовал, приблизясь к Сечи. Турецкий посол приехал в Сечь с старшинами, янычарами, денежной казной и «пребогатыми» дарами. Кроме того, он привез с собой султанский фирман и несколько писем от именующего себя гетманом малороссийских казаков Филиппа Орлика. Тогда в Сечи вновь собрана была общая войсковая рада и на ту раду, кроме турецкого посла, приглашен был русский посол, которому оказана была «всякая честь от войска». Войдя в раду, турецкий посол обратился к казакам с речью и убеждал их остаться верными могущественному падишаху, как были они дотоле ему верны, за что обещал им от имени своего повелителя на будущие времена великую милость и большое жалованье и при этом сослался на то, что того же желает и гетман Филипп Орлик, ближайший их патрон и начальник. Но запорожцы едва услыхали имя Филиппа Орлика, как начали бранить и поносить его за вероотступничество и за принятие им магометанской веры, а вместе с тем стали докорять и самих татар за их недоброжелательства к казакам и за безбожные налоги на войско. В заключение же всего казаки закричали, что они христиане и подданные русской императрицы, в доказательство чего кошевой атаман, войсковая старшина и атаманы куреней подошли к русскому послу и выказали перед ним знаки покорности русской императрице, показав в то же время полное невнимание ко всем присланным представителям турецкого султана. После этого рада была окончена. Но турецкий посол спросил у запорожцев ответа на письмо Орлика и на грамоту султана. Запорожцы дали ругательный ответ по адресу Орлика, крымского хана и турецких старшин, и потом, проводив посла из Сечи в открытую степь, внезапно напали на него и отобрали у него всю казну, которую он привозил в Кош для раздачи казакам в случае их согласия остаться верными турецкому султану, но которую он теперь вез с собою назад.

Возвратившись в Стамбул, турецкий посол сообщил обо всем происшедшем с ним на Запорожском Кошу, и тогда султан издал приказ схватить казаков, не успевших выехать еще из пределов Крыма, и отдать их в тяжкие работы на вечные времена. Запорожские казаки, узнав о том, в свою очередь, не остались в долгу: они схватили нескольких человек турок и изрубили их в куски.

О переходе запорожцев к России послано было донесение лично императрице Анне Иоанновне, а о присяге их сообщено в сенат[946].

О числе всего запорожского войска, приведенного на верность русской императрице, современная событию записка говорит, что в Белой Церкви при кошевом атамане было в присяге 153 человека, а в Запорожской Сечи, кроме бывших в дальних отлучках, было 7115 человек. Кошевой атаман Иван Малашевич в письме к графу фон Вейсбаху, писанном октября 10 числа 1734 года, извещал, что казаки, не успевшие принести присягу, разошедшиеся в разные стороны, кто на полевые речки в Малую Россию, кто по торговым делам в Крым, кто на работы в другие места, будут приведены куренными атаманами к присяге на верность ее императорскому величеству государыне императрице Анне Иоанновне тогда, когда явятся в Кош[947].

Библиография

1. Акты, относящиеся к истории Войска Донского, собранные генерал-майором А.А. Яншиным. Новочеркасск, 1891. Т. 1. XXIII, 321, XXIII с.

2. Акты, относящиеся к истории Южной и Западной России, собранные и изданные археографическою комиссией. СПб., 1863–1892. Т. 5: 1659–1665. 1867. VIII, 335 с.; Т. 12: 1675–1676. 1882. 20 с., 874 стб., 15 с.

3. Антонович В.Б. Монографии по истории Западной и Юго-Западной России. Киев, 1885. Т. 1. 351 с.

4. Бантыш-Каменский Д.Н. История Малой России со времен присоединения оной к Российскому государству при царе Алексее Михайловиче с кратким обозрением первобытного состояния сего края. М., 1822. Ч. 2. VIII, 324 с.; Ч. 3. XI, 303 с.; Ч. 4. XI, 303 с.

5. Бантыш-Каменский Д.Н. Источники малороссийской истории. Ч. 2: 1691–1722 г. // Чтения в императорском о-ве истории и древностей российских при Моек, ун-те. 1859. Кн. 1. С. 1—340.

6. Бантыш-Каменский Д.Н. Источники малороссийской истории / Собр. Д.Н. Бантышем-Каменским и изд. О. Бодянским. М. Ч. 1: 1649–1687. 1858. 2, IV, 340 с.; Ч. 2: 1691–1722. 1859. 340 с.

7. Бескровный И. Запорожские городища // Зап. Одес. о-ва истории и древностей, 1875. Т. 9. С. 433–444.

8. Богданович М.И. Замечательнейшие походы Петра Великого и Суворова: Публ. лекции воен, истории, читан, в 1846 г. СПб., 1846. 240 с.

9. Брикнер А.Г. История Петра Великого. СПб., 1882. Т. 2, ч. 4–6. 686, VIII, 27 с.

10. Величко С. Летопись событий в Юго-Западной России в XVII веке, 1720 / Врем, комис. для разбора древних актов. Киев, 1848–1864. Т. 1. 1848. VIII, 454, 51, XXX, II с., Т. 2. 1851. 612, XVII, 111 с., Т. 3. 1855. IV, XII, 568 с.; Т. 4: Приложения. 1864. XI, 407 с.

11. Востоков А. К истории первого крымского похода // Киев, старина. 1886. № 2. С. 267–278.

12. Голиков И.И. Деяния Петра Великого, мудрого преобразователя России, собранные из достоверных источников и расположенные по годам. М., 1788. Ч. 3. 395 с.

13. Голиков И.И. Дополнения к деяниям Петра Великого. М. Т. 8. 1792. XVIII, 472 с.; Т. 15. 1795. XIX, 400 1 к.; Т. 16. XII, 462, [2] с.

14. Дела, касающиеся запорожцев, с 1715–1774 г // [Сост. А.А. Андриевский] // Зап. Одес. о-ва истории древностей. 1886. Т. 714. С. 283–715.

15. Зарульский С. Описание о Малой России и Украины: С приложениями // Чтения в Императорском о-ве истории и древностей российских при Моек, ун-те. 1848. № 8. С. 1—70.

16. Иванов И. Сношения Малороссийской коллегии с крымским ханом // Зап. Одес. о-ва истории и древностей. 1863. Т. 5. С. 842–845.

17. Костомаров И. Мазепа и Мазепинцы: Ист. моногр. СПб., 1885. [5], XIV, 752 с.

18. Краткое историческое описание о Малой России до 1765 года, с дополнением о запорожских казаках и приложениями, касающимися до сего описания, собранное из летописей, польского и малороссийского журнала или записок генерала Гордона, Страленберга, шведского историка, из жизнеописания о государе Петре Великом архиепископом Феофаном Прокоповичем и греком Антонием Катифором, фамильных записок и публичных указов. 1789 // Чтения в Императорском о-ве истории и древностей российских при Моек, ун-те. 1848. № 6. С. 1—56.

19. Лагус Ф. Карл XII в Южной России // Зап. Одес. о-ва истории и древностей российских. 1853. Т. 3. С. 306–337.

20. Лазаревский AM. Очерки малороссийских фамилий: Материалы для истории общества в XVII и XVIII в. // Рус. архив. 1875. Кн. 1. С. 311–325.

21. Летопись Самовидца по новооткрытым спискам: С прилож. трех малорос, хроник: «Хмельницкой», «Краткого описания Малороссии» и «Собрания исторического». Киев: Киев. Врем, комис. для разбора древних актов, 1878. XVIII, 81, 469 с.

22. Максимович Л.М. Новый полный географический словарь Российского государства… М., 1788. Ч. 2: 3 К. 364 с.

23. Максимович М.А. Собрание сочинений. Киев, 1877. Т. 2: Отделы: историко-топографический, археологический и этнографический. VII, 524 с.

24. Манштейн Х.Г. Записки исторические, гражданские и военные о России с 1727 по 1744 год с дополнением достаточного сведения о войске, флоте, торговле и проч. сей обширной империи / Пер. чл. рос. акад. Т. Мальгина. М., 1823. Ч. 1. XXX, 329 с.

25. Маркевич И. История Малороссии. М., 1842. Т. 1. 387, X с.; Т. 4. 483, VII с.

26. Милюков П.Н. Государственное хозяйство России в первой четверти XVIII столетия и реформа Петра Великого. СПб., 1892. XVI, 736, 156 с.

27. Мурзакевич Н. Исторические песни касающиеся Новороссийского края // Зап. Одес. о-ва истории и древностей. 1875. Т. 9. С. 453–464.

28. Мышецкий С.И. История о казаках запорожских, как оные издревле зачалися, и откуда свое происхождение имеют, и в каком состоянии ныне находятся, сочиненная от инженерной команды, издана со списка, хранящегося в библиотеке князя Михаила Семеновича Воронцова. Одесса, 1852. 42 с.

29. Описание реки Днепра от м. Переволочного до Черного моря // Зап. Одес. о-ва истории и древностей. 1853. Т. 3. С. 571–586.

30. Павловский И.Ф., Старковский В.М. Полтавская битва и ее памятники. 2-е изд. Полтава, 1895. 130 с. + 25 с. приложения.

31. Петров П.Н. Петр Великий, последний царь московский и первый император Всероссийский (1672–1725): Биограф, очерк. СПб., 1872. 161 с.

32. Письма и бумаги императора Петра Великого. Спб. Т. 1: (1688–1701). 1887. XXXII, 888, LIII с., Т. 2: (1702–1703). 1889. XXI, 720, LXII с.

33. Письмо Гордиенка к воеводе города Каменного Затона, Данилу Романовичу Шеншину (Сообщ. Беляев) // Чтения в Императорском о-ве истории и древностей российских при Моек, ун-те. 1847. № 9. С. 24.

34. Полное собрание законов Российской империи с 1649 года. СПб., 1830. Т. 4: 1700–1712. 881 с., Т. 7: 1723–1725. 922, [3] с.

35. Пузыревский А.К. Развитие постоянных регулярных армий и состояние военного искусства в век Людовика XIV и Петра Великого. СПб., 1889. 347 с.

36. Ригельман А. Летописное повествование о Малой России и ее народе и казаках вообще, отколь, из какого народа оные происхождение свое имеют и по каким случаям они ныне при своих местах обитают, как то: черкасские или малороссийские и запорожские, а от них уже донские, а от сих яицкие, что ныне уральские, гребенские, сибирские, волжские, терские, некрасовские и проч. казаки, как равно и слободские полки / Собр. и сост. через тр. инж. генерал-майора и кавалера А. Ригельмана, 1785–1786 года. М.: [Изд. Ими. о-ва истории и древностей российских], 1847. VII, 219, 201, 147, 101, XIV, VI, 41 с.: ил., карт.

37. Румянцев. О состоянии малороссийского козачества в половине XVIII века // Киев, старина. 1882. № 10. С. 126–133. Перед загл.: генерал Румянцев.

38. Савельев-Ростиславич А. Полковник Палий и его участие в Полтавском сражении // Сын Отечества. 1848. № 8. С. 1—20.

39. Сборник событий в Новороссийском крае // Зап. Одес. о-ва истории и древностей. 1868. Т. 7. С. 297–305.

40. Скальковский А. История Новой Сечи или последнего коша запорожского составлены из подлинных документов Запорожского сечевого архива А. Скальковским. 2-е изд., испр. и знач, умнож. Одесса. 1846. Ч. 2. 367 с. + 1 к.

41. Скальковский А. К истории Запорожья // Киев, старина. 1882. № 7. С. 178–180.

42. Скальковский А. Филипп Орлик и запорожцы // Киев старина. 1882. № 4. С. 106–132.

43. Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в Государственной коллегии иностранных дел. М., 1828. Ч. 4. IV, 656, 161 с.

44. Соловьев С.М. История России с древнейших времен. М., 1864. Т. 14: История России в эпоху преобразования, т. 2. 380, LIX с.

45. Соловьев С.М. История России с древнейших времен. 3-е изд. М., 1879. Т. 14: История России в эпоху преобразования, т. 2. 359 с.

46. Соловьев С.М. История России с древнейших времен. М., 1865. Т. 15: История России в эпоху преобразования, т. 3. 430 с.

47. Соловьев С.М. История России с древнейших времен. 3-е изд. М., 1881. Т. 15: История России в эпоху преобразования, т. 3. 368 с.

48. Соловьев С.М. История России с древнейших времен. М., 1866. Т. 16: История России в эпоху преобразования, т. 4. 408 с.

49. Соловьев С.М. История России с древнейших времен. М., 1867. Т. 17: История России в эпоху преобразования, т. 5. 404, XII с.

50. Соловьев С.М. История России с древнейших времен. 3-е изд. М., 1885. Т. 19: История России в царствование императора Петра П-го и императрицы Анны Иоанновны, т. 1. 384, Пс.

51. Соловьев С.М. История России с древнейших времен. 3-е изд. М., 1887. Т. 20: История России в царствование императрицы Анны Иоанновны, т. 2. 475, II с.

52. Список населенных мест по сведениям 1859 года. СПб., 1862. Вып. 33: Полтавская губерния. XXXIII, 262 с.

53. Судиенко М. Материалы для отечественной истории. Киев. Т. 1. 1853. [IV], V, [3], 124, X, 168, 317, [2] с.; Т. 2. 1855. [6], И, 511, [4] с.

54. Устрялов Н. История царствования Петра Великого. СПб. Т. 1: Господство царевны Софии. 1858. 400 с.; Т. 4, ч. 1: Битва под Нарвою и начало побед. 1863. 611, VIII с.; Т. 4, ч. 2: Приложения. 1863. 672; XXVIII с.

55. Феодосий (Макаревский). Самарский, Екатеринославской епархии, Пустынно-Николаевский монастырь. Екатеринослав, 1873. 2, 121 с.

56. Царский И. Список с отписки к государям царям и великим князьям всея Руси Иоанну Алексеевичу и Петру Алексеевичу боярина Бориса Шереметева, о взятии и разорении города Казыкерменя // Зап. Одес. о-ва истории и древностей. 1853. Т. 3. С. 269–272.

57. Шмитт Г. История польского народа. СПб., 1866. Т. 3. 208 с.

58. Яворницкий Д.И. Вольности запорожских казаков: Историко-топографический очерк. СПб., 1890. 384, 2 с. + 3 к.

59. Яворницкий Д.И. Запорожье в остатках старины и преданиях народа: С 55 рисунками и 7 планами. СПб., 1888. Ч. 2. 257 с.+ 1к., 3 ил.

60. Яворницкий Д.И. История запорожских казаков. СПб., 1895. Т. 2. 624 с. + 1 к.

61. Южнорусские летописи, открытые и изданные Н. Белозерским. Киев, 1856. T. 1. XI, 164 с.

62. Adierfeld G. Histoire Militare de Charles XII, Roi de Suede. Amsterdam, 1740. T. 3. 547 p.

63. Gordon P. Tagebuch des Generals Patrik Gordon, wahrend seiner Kriegsdienste unter den Schweden und Polen vom Jahre 1655 dis 1661, und seines Aufenthaltes in Russland vom Jahre 1661 dis 1699, zum ersten Male vollständig veröffentlicht durch Fürst M.A. Obolenski und M.C. Posselt. Moskau, 1849–1852. Bd. 1–3.

64. Histoire de Charles XII, Roi de Suede / Traduite du suédois de monsieur J.A. Nordberg. Alahate, 1744. T. 2. 653 p.

Примечания

1

В половине XVII в., перед крымским походом, московское правительство должно было выставить 60 000 ратных людей и назначить им, вместе с начальными людьми, 700 000–560 000 руб. Милюков. Государственное хозяйство России. СПб., 1894, с. 54.

2

Архив Мин. ин. дел; крымские дела, 1686, св. 77, № 11.

3

К е р е н с к – уездный город теперешней Пензенской губернии.

4

Архив Мин. ин. дел; крымские дела, 1686, св. 77, № 11.

5

Там же.

6

Там же; малороссийские дела, 1686, св. 69, № 15.

7

В войне польского короля с турками помогали Австрия и Венеция.

8

Разумеется город Будапешт.

9

Величко. Летопись. К., 1851, II, 597.

10

Там же.

11

Архив Варшав. каз. палаты, с. III, кн. VII, л. 120, 123.

12

Величко. Летопись. К., 1851, II, 602.

13

Шмидт. История польского народа. СПб., 1866, III, 86.

14

Величко. Летопись. К., 1851, II, 602.

15

Архив Мин. ин. дел; крымские дела, 1686, св. 77, № 15.

16

Там же; малороссийские дела, 1686, св. 70, 10 декабря.

17

Архив Мин. ин. дел; крымские дела, 1686, св. 77, № 15. Летописец Ригельман по этому поводу говорит, что запорожцы, пользуясь наставшим случаем, не захотели видеть себя подданными московских царей и пожелали остаться вольными людьми. Тогда московское правительство, предвидя для себя самые дурные последствия от того, послало в Сечь знатную сумму денег «и на иные мысли навело казаков: запорожцы, получив подарки, дали обет верно государям служить и «вооруженной рукой за них на татар и турок идти». Летописное повествование. М., 1847, II, 190.

18

Самовидец. Летопись. К., 1878, 165.

19

Архив Мин. ин. дел; мал. подл, акты, 1686, св. 2, № 25.

20

Архив Мин. ин. дел, крымские дела, 1686, св. 77, № 15.

21

Архив Мин. ин. дел; крымские дела, 1686, св. 77, № 15.

22

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1686, св. 70, № 29.

23

Там же.

24

Архив Мин. ин. дел; мал. подл, акты, 1686, св. 2, № 27.

25

Архив Мин. ин. дел, крымские дела, 1686, св. 77, № 17.

26

Архив Мин. ин. дел, крымские дела, 1686, св. 77, № 17.

27

Архив Мин. ин. дел, крымские дела, 1686, св. 77, № 17.

28

Там же; мал. подл, акты, 1686, св. 2, № 28.

29

Tagebuch des Generals Patrik Gordon. St. Petersburg, 1851, II, 174.

30

По другим сведениям, Самойлович соединился с Голицыным на берегу Самары: Киевская старина. 1886, II, 275.

31

Феодосий. Самарский монастырь. Екатеринослав, 1873, 13.

32

Выше теперешнего села Вороной, имения М.Н. Миклашевской.

33

Что это за речка Терги, неизвестно, но о ней говорит Самовидец.

34

Неизвестны также речки Крымка, Кобылячка и Литовка, о них говорит Самовидец.

35

Tagebuch des Generals Patrik Gordon, II, 174.

36

Собрание госуд. грамот и договоров. М., 1826, IV, 565, 564, 563, 539, 541.

37

Что такое это за речка, неизвестно, но о ней говорит Гордон.

38

У Самовидца ошибочно назван Янчул; в Собрании государственных грамот и в «Дневнике» Гордона Янчокрак; у Самовидца ниже этой речки упоминаются еще Торские пески, вероятно песчаные кучугуры, теперь близ с. Водяного Мелитопольского уезда Таврической губернии.

39

У Самовидца: «От Торских песков с вершины Великих лугов против кучугур при татарском тирлище, в 20 верстах от Сечи».

40

По указанию Величка войска повернули обратно от Плетеницкого Рога: Летопись. К., 1855, III; 13.

41

Tagebuch des Generals Pattrik Gordon, 1851, II, 174.

42

Собрание государ, грамот и договоров. Μ., 1826, IV, 540, 541.

43

Киевская старина. 1886, XIV, 277.

44

Собрание государ, грамот и договоров, IV, 540, 541; Gordon. Tagebuch, II,

45

Маркевич. История Малороссии. М., 1842, IV, 134.

46

Собрание государ, грамот и договоров, IV, 542; Величко. Летопись, III, 14; Бантыш-Каменский. История Малой России. М., 1882, II, 313–334.

47

Самовидец. Летопись. К., 1878, 171.

48

Величко. Летопись. К., 1855, III, 17.

49

Бантыш-Каменский. Источники. М., 1858, I, 322.

50

Tagebuch des Generals Patrik Gordon, II, 181.

51

Собрание госуд. грам, и догов. М., 1826, IV, 563.

52

Там же, 560, 564.

53

Самовидец. Летопись. К., 1878, 171.

54

Собрание госуд. грамот и догов., IV, 551–558; Величко. Летопись. К., 1855, III, 50.

55

Собрание госуд грам, и догов. М., 1826, IV, 573; Архив Мин. ин. дел, 1687, № 25, св. 72.

56

Архив Мин. ин. дел, мал. под. акты, 1687, св. 2, № 512–530.

57

Архив королевского скарба, отд. III, кн. VII, л. 780.

58

Величко. Летопись. К., 1855, III, 57–59.

59

Он же называется Матвеем Ватажником.

60

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1688, св. 73, № 11.

61

Там же.

62

Там же, мал. под. акты, 1688, № 502.

63

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1688, св. 74, № 25.

64

В актах он называется Могилой, у Бантыш-Каменского Мигулой.

65

Бантыш-Каменский. История Малой России. М., 1882, II, 164; III, 10.

66

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1688, св. 74, № 25.

67

Там же.

68

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1688, св. 74, № 25.

69

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1688, св. 74, № 25.

70

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1688, св. 6, № 532–514.

71

Ригельман. Летописное повествование. М., 1847, III, 8.

72

Архив Мин. ин. дел, 1688, св. 75, 76, 79, № 50, 72, 113.

73

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1688, св. 6, № 542–524.

74

Там же, № 541–523.

75

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1688, июня 14, св. 2, № 555–531. Копия этой грамоты в малороссийских делах, св. 76, № 66; на последней, в конце, стоит помета: «Свидетельствовал войска запорожского низового войсковой писарь. Иван Глоба».

76

Там же, № 70, св. 76.

77

Величко. Летопись. К., 1855, III, 62.

78

Архив Мин. ин. дел, 1688, св. 76, № 70–75, подл. мал. акты, № 541–560, 512–561.

79

Другой турчин успел уйти и скрыться в болоте.

80

Между ними были: Степан Иванов, Василь Буденко, Семен Кращенко, Кирилл Бобренко и писарь Гришко.

81

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1688, св. 78, № 88.

82

Между ними были: Зима, Микитин, Яковенко, Федоренко, Мартыненко, Петров, Кононенко, Лукьяненко, Руденко, Барлитенко, Жданенко.

83

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1688, св. 78, № 88.

84

Остальных 50 человек гетман, уплатив им из войсковой казны, отослал в Сечь назад.

85

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1688, св. 78, № 88.

86

Там же.

87

Величко. Летопись. К., 1855, III, 61.

88

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1688–1689, св. 77, № 86; Собрание госуд. грам, и догов., IV, 605; Величко. Летопись. К., III, 61.

89

Роспись того и другого см. в означенных малорос, актах.

90

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1688, св. 77, № 86.

91

У Костомарова (Мазепа, 1885, 16) вместо Вольшского назван почему-то воеводой Волконский; во всех современных актах он называется Вольшским.

92

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1689, № 86, 87.

93

Там же, подл, акты, 1688, св. 77, № 86.

94

Величко. Летопись. К., 1855, III, 61.

95

Бантыш-Каменский. Источники. М., 1859, II, 17.

96

Архив Мин. ин. дел, подл, акты, 1688, св. 77, № 86.

97

Там же, мал. подл, акты, 1688, св. 77, № 86.

98

Там же.

99

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1688, св. 77, № 86.

100

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1688, св. 77, № 86.

101

Там же, 1688–1689, св. 77, № 86.

102

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1688, св. 6, № 586–567.

103

Там же, мал. дела, 1688—1689, св. 77, № 86.

104

Архив Мин. ин. дел, 1688–1689, св. 77, № 86.

105

Архив Мин. ин. дел, 1688–1689, св. 77, № 86.

106

Там же.

107

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1688–1689, св. 77, № 86.

108

Там же, 1689, св. 79, № 2.

109

Должно быть нужно читать «Староханский», но где он был – неизвестно.

110

Архив Мин. юстиции, столб, моек, стола, 1688–1689, № 479, л. 177–182.

111

Между ними были: Семен Рубан, Яков Богуненко, Моисей Лукьянов, Яцко Герасименко, Савко Гордиенко, Михайло Василенко, Панько Гриценко, Иван Матвиенко, Мартын Юрченко, Мартын Нетяженко и др.

112

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1689, св. 79, № 2.

113

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1689, св. 79, № 2.

114

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1689, св. 79, № 2.

115

Там же.

116

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1688, св. 6, № 586–594

117

Там же, мал. дела, подл. мал. акты, 1688, № 575—594.

118

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1689, св. 80, № 22.

119

Собрание госуд. грам, и дог., IV, 662–605, 541, 563, 564, 593.

120

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1700, св. 5, № 56.

121

В высшей степени интересна и поучительна дальнейшая судьба казака Юшки Гаврилова. Захваченный под Кызыкерменем, он привезен был в самый город и в одну ночь продан был в Крым к одному татарину в деревню Охмеч. Прожив у того татарина всю зиму, Юшка бежал от него Великим постом, шел 5 дней и когда был уже у Перекопа, то тут был настигнут погоней и привезен к прежнему своему хозяину, который продал его за Бахчисарай, в село Кашекиум. В том селе Юшка прожил 2 года в работе, потом бежал к Черному морю, на Балакну, к корабельной пристани, но на пути был пойман и отдан на корабль. На Корабле Юшка прибыл в Царьград, прожил там 2 месяца и был продан за Белое (Мраморное) море под город Магалыч к паше по имени Цапу. Прожив месяц у того паши, ушел с тремя полоняниками из его села, шел 4 недели пустым местом и пришел в турецкий город Чандар, но там был пойман и сидел в оковах два месяца, пока в тот город не явился паша Цап, который всех трех беглецов выкупил за 50 ефимков, отвез их в свое село и держал всю зиму «в великом мучении». Весной Юшка с теми же полоняниками снова ушел и прибежал к городу Дерменяжи, но там изловили их караульщики и отдали городскому воеводе Магомету, у которого они просидели целый месяц скованные железом. От паши Юшка, в ночное время, снова бежал из-под караула, шел 15 дней и дошел до какого-то села, но там был пойман, привезен к приказчику Мустафе и прожил в его селе скованным 1 месяц. От Мустафы он был взят к прежнему воеводе Магомету, который, оковав его, бил и мучил его, но когда Юшка от тех побоев заболел, то он освободил его от железа и продал за 90 ефимков паше Генжу, посланному от турецкого султана для сбора всяких поборов. С пашой Юшка ходил 3 летних месяца, потом послан был в его отчину, жил в той отчине до Петрова дня, после чего бежал и шел полтретья месяца и пришел к заставе, которая поставлена для поимки беглых полоняников, на той заставе был пойман и скован оковами. Там было большое число полоняников и от великой нужды и голода 12 человек из них при Юшке умерли. От той заставы Юшку послали в какую-то деревню, где он жил до Великого поста. Из деревни послали его продать в западную сторону в город Кушак-шатер и продали какому-то хозяину, который его бил и постоянно на работу посылал. Прожив у того хозяина лето, Юшка от него бежал, шел два месяца и пришел к городу Манцу и жил в деревне в неволе полтретья года и из той деревни снова убежал, шел два дня и пришел в турецкий город Смирну над Белым морем, к корабельной пристани, на голландский корабль. Из Смирны на том корабле он пришел в Испанию и оттуда прибыл в город Амстердам, а из Амстердама наконец добрался в 1700 году, в июне месяце, в Россию, в город Архангельск. И в голландской земле, и идучи морем на корабле его, Юшку, за полонное терпение, кормили и поили и провозу с него не взяли. Архив министерства ин. дел, малороссийские дела, св. 5, № 56.

122

Феодосий. Самарско-Николаевский монастырь. Екатеринослав, 1873, 18.

123

Собрание государ, грамот и договоров. М., 1828, IV, 608.

124

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1688–1689, св. 77, № 86.

125

Величко. Летопись. К., 1855, III, 88.

126

У Костомарова (Мазепа. СПб., 1885, 15, 30) Вольный город смешан с Новобогородицким, как это видно из того, что местоположение Вольного у него приурочено к местоположению Новобогородицкого. Оттого Костомаров, говоря о возвращении Голицына из второго крымского похода, вовсе не говорит о построении им города у Вольного брода. По Костомарову, этот город возник после первого крымского похода и есть тот же город, что и Новобогородицк; а между тем в подлинном на этот счет акте сказано ясно, что князь Голицын, возвратившись из второго похода на Крым, пришел в Новобогородицкую крепость и, находясь в ней, отдал приказание построить город выше Вольного брода.

127

Величко. Летопись. К., 1855, III, 84.

128

Архив Мин. юстиции, 1689, л. 177–182; Устрялов. История Петра Великого, I, 220, 221, 224, 237, 367, 372, 376, 377.

129

Архив Мин. юстиции, ст. моек, ст., 1688–1689, № 179, л. 177–182.

130

Там же, № 479, л. 177–182.

131

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1689, св. 80, № 22.

132

Там же, мал. подл, акты, 1690, св. 7, № 632–613.

133

Там же, № 642–623, 646–627.

134

Вероятно, об этом самом Гусаке дошло предание и до Мышецкого, который говорит, что при кошевом Гусаке запорожцы имели с турками и с поляками войны и что еще и ныне (1736–1740) у них в памяти находятся казаки удалых сердец и называются Гусаковщина; История о казаках, Одесса, 1852, 11.

135

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1689, № 609–628, 610–629.

136

Там же, мал. дела, 1689, св. 8. № 55, св. 93, № 40; Архив Мин. юстиции, столб, моек, стола, № 479, № 177–182; 1689, кн. 59.

137

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты 1690, июля 10, св. 7; Архив Мин. юстиции, 1690, кн. 57, л. 248.

138

Разумеется названный выше казак киевского полка Елец.

139

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1690, июля 10, св. 7, июля 11, св. 7, № 701–682.

140

Архив Мин. ин. дел, 1689, св. 93, № 40.

141

Архив Мин. юстиции, 1689, кн. 69, л. 111.

142

Архив Мин. ин. дел, подл. мал. дела, 1690, № 680, 682.

143

Архив Мин. ин. дел, 1690, св. 82, № 18.

144

Архив Мин. ин. дел, 1690, св. 82, № 18.

145

Архив Мин. ин. дел, 1690, св. 82, № 18.

146

Там же, мал. подл, акты, 1690, св. 82, № 18, св. 7, № 689–670.

147

Вместо умершего Ржевского прислан был воевода Змеев. По словам Величко, сын Ржевского хотя и пострадал от болезни, но, однако, остался жив; Мазепа же доносил в Москву, что вместе с отцом умер и сын.

148

Величко. Летопись. К., 1855, III, 87, 88, 95.

149

Архив Мин. ин. дел; мал. подл, акты, 1690, св. 7, № 670–651; Акты Южной и Западной России, V, 238.

150

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1690, св. 7, № 665–646.

151

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1690, св. 7, № 665–646.

152

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1690, св. 7, № 665–646.

153

Там же, № 680–641.

154

Там же, № 657–676.

155

Архив Мин. ин. дел, 1690, св. 83, № 44; подл. 685–704.

156

Там же, св. 83, № 44.

157

Архив Мин. юстиции, 1690, кн. 62, л. 760.

158

Архив Мин. ин. дел, 1690, св. 7, № 715–696.

159

Архив Мин. юстиции, 1690, кн. 62, л. 760.

160

Архив Мин. ин. дел, 1690, св. 7, № 814–695.

161

Там же, 1692. св. 85, № 1.

162

Из рядовых казаков в этом посольстве были: Василь Юркуша, Иван Дрыга, Илько Алексеенко, Семен Плаханепко, Лукьян Безодна, Влас Мышастый, Степан Исаенко, Иван Дубаненко, Тимко Рышка, Андрей Бур, Иван Дитюк, Иван Занка, Андрюшко Донской, Иван Малый, Иван Горилый, Герасим Крыса, Иван Савущенко, Игнат Черный, Мусий Черман, Кондрат Игнатенко, Харько Левченко, Ильяш Степаненко, Панас Коломьяченко, Терешко Яковенко, Тишко Андреенко, Иван Тыведый, Василь Папунко, Яцко Высочин, Роман, Хведоренко, Яцко Калиненко, Данило Яременко, Иван Щербина, Федор Ильяшенко, Семен Мищенко, Панас Панченко, Иван Корниенко, Фома Иваненко, Грицко Лаврененко, Мартын Давиденко и некоторые другие.

163

Новый год в то время начинался с сентября месяца.

164

Архив Мин. ин. дел, 1691, св. 85, № 1.

165

Там же.

166

Там же, мал. подл, акты, 1690, № 701–720.

167

Архив Мин. ин. дел, 1691, св. 85, № 1.

168

Там же.

169

Архив Мин. ин. дел, 1691, св. 85, № 1.

170

Там же.

171

Там же.

172

Почему Фоме, а не Харьку, который был товарищем при Рубане, – неизвестно; может быть, Харько было прозвище, а Фома – имя.

173

Архив Мин. ин. дел, 1691, св. 85, № 1.

174

Архив Мин. ин. дел, 1691, св. 85, № 1.

175

Там же, 1690, св. 8, № 727–710.

176

У Костомарова появление Петрика в Запорожье отнесено почему-то к 1692 г., тогда как по современным событию актам это было в 1691 г.: «В прошлом, в 7199 году (7199–5508=1691), показывал бывший запорожский казак конеловского куреня, Кондрат Михайлов, прибежал на Запорожье канцелярист Петрике… а пришел на Запорожье, жил он, Петрике, в том же конеловском курене». Архив Мин. юстиции, книга Мал. приказа, № 66, л. 106–129. В архиве Мин. ин. дел первое указание о Петрике также имеется под 1691 г., св. 8, № 790–775.

177

Летописец Величко обвиняет в этом случае самого Мазепу: «Мазепа, замысливши неки козни против своих государей, сам позволил Петрику, при особой тайной информации своей, отъехать из Полтавы в Сечь и из Сечи в Крым». Летопись. К., 1855, III, 95.

178

Архив Мин. юстиции, кн. мал. приказа, 1691, № 66, л. 106–129.

179

Там же, л. 800.

180

Архив Мин. юстиции, кн. Мал. прик., 1691, № 92, л. 759–760.

181

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1691, св. 85, № 5.

182

Там же, мал. подл, акты, 1691, св. 8, 751–715.

183

Архив Мин. ин. дел, 1691, св. 85, № 18, мал. подл, акты; № 715–732.

184

Там же, 1691, св. 86, № 68; 13, мал. подл, акты, № 724, 721; Архив Мин. юстиции, 1691, кн. 62, л. 646.

185

О реке Кальмиусе см.: Яворниикий. Вольности запорожских казаков. СПб., 1890, 159.

186

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1691, № 721–787.

187

Там же, 1691, св. 86, № 13; мал. подл, акты, св. 8, № 740–724.

188

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1691, св. 8. № 746–739.

189

Архив Мин. ин. дел. мал. подл, акты, 1691, св. 8, № 742–726, 743–727.

190

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1691, св. 8, № 757–741.

191

Там же, № 748–732.

192

Архив Мин. ин. дел, мал. подл. акты. 1691, св. 8, № 753–737.

193

Там же, № 759–743.

194

Там же, № 748–732.

195

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1691, св. 8, № 776–760. В это же время кошевой Гусак на просьбу гетмана «о вызволении из неволи басурманской» некоего Поплонского послал гетману и другое письмо, в котором говорил, что запорожцы исполнят гетманское приказание, но для этого нужны, как для самих охотников на такое дело, так и для толмача, деньги, запорожская же скарбница «барзо на мешок хируе»: Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1691, св. 8, № 772–756.

196

Нужно думать «орельский», то есть житель одного из городов на реке Орели.

197

Один из таковых был «прошлый» писарь запорожский Гук, который до гетманской вельможности «вельми горнется», дает всякие вести дозорце гетманскому и впредь обещает давать знать; за что дозорца просил гетмана чем-либо «потешить такого усердного человека».

198

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1691, св. 8, № 790–775.

199

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1691, св. 8, № 805–790.

200

Там же, № 799–789.

201

Соловьев. История России. М., 1864, XIV, 178.

202

Архив Мин. ин. дел, 1692, аир., № 20.

203

Архив Мин. юстиции, кн. Мал. приказа, № 66, л. 106–129.

204

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1692, св. 9, № 818–833.

205

Там же, крымские дела, 1692, св. 79а, № 4.

206

Архив Мин. ин. дел, крымские дела, 1692, св. 79а, № 4.

207

Там же, мал. подл, акты, 1692, № 828–843.

208

Хан с частью крымской и белогородской орды выбрался войной на маджар или цесарчиков в помощь туркам. Величко, III, 103.

209

Архив Мин. ин. дел, крымские дела, 1692, св. 79а, № 4.

210

Архив Мин. ин. дел, крымские дела, 1692.

211

Величко. Летопись. К., 1855, III, 121–125.

212

Архив Мин. ин. дел, крымские дела, 1692, св. 79а, № 4.

213

Чуга от турецкого coha, что значит сукно; у сербов чога – род свиты, архалука.

214

Нужно думать, вышеназванный Василий Бузский.

215

Величко. Летопись. К., 1855, III, 103–105. Относительно времени объявления Петрика гетманом существуют показания Никиты Антоненка и Кондрата Михайлова; первый показывал, что это произошло в Каланчаке, второй – в Каменном Затоне; в Каланчаке Антоненко лично был, но не был там Михайлов; зато в Каменном Затоне лично был Михайлов, но не был там Антоненко. Из этого можно заключить, что оба казака показывали верно: может быть, в Каланчаке Петрик объявлен был гетманом в первый раз, а в Каменном Затоне во второй.

216

Архив Мин. ин. дел, подлинники, 1692, № 841–856; Архив Мин. юстиции, книга Малороссийского приказа, 1692, № 66, л. 106–129.

217

Так доносил Мазепе июня 29-го дня с «Днепровского побережья» его дозорца Иван Рутковский.

218

Архив Мин. ин. дел, крымские дела, 1692, св. 79а, № 4.

219

Архив Мин. ин. дел, крымские дела, 1692, св. 79а, № 4.

220

Архив Мин. ин. дел, крымские дела, 1692, св. 79а, № 4.

221

Там же.

222

Архив Мин. ин. дел, крымские дела, 1692, св. 79а, № 4.

223

Там же, подл. мал. акты, 1692, № 841; крымские дела, 1692, св. 79а, № 4; Архив Мин. юстиции, 1692, № 66, св. 106–129.

224

Архив Мин. ин. дел, крымские дела, 1692, св. 79а, № 4.

225

Там же.

226

В одном письме сказано «до господы», в другом – «на постоялый двор».

227

По другому указанию, при кошевом были – судья, есаул, писарь, 38 куренных атаманов и 2000 человек простых казаков.

228

По другому указанию, кошевой и казаки поднесли султану хлеб-соль, и султан, довольный таким приемом, похвалил за то казаков, а хлеб-соль велел принять своему чаушу.

229

По другим указаниям, присяга состоялась на том, чтобы запорожцам идти с татарами сперва на Муравский шлях и под слободы, потом под Самару, Вольное и Орлик, «где засажены государские люди», затем под реки Орель, Ворсклу, Псел и Мерлу к малороссийским и великороссийским городкам, снести и разорить города по Псел-реку, как в прежние времена бывало; города по Орели, Ворскле и у Днепра отдать татарам. Для того похода кошевой соберет войско с Берды и Молочной, и когда оно придет, то он, в случае ему самому нельзя будет выйти в поход, даст войску бунчук, литавры и знамя. А когда приедут казаки и татары в великороссийские и малороссийские города, то везде разошлют народу «прелестные» листы с тем, чтобы народ выбил московских людей, знатных панов, арендарей; после того одних подклонят под меч, других перегонят за Днепр и осадят ими города. На той присяге Петрика выбрали гетманом, Бузского полтавским, Сысу переяславским полковниками. В случае запорожцы окажутся ненадежными, то татары сделают только «забеги» под города и потом вернутся в Крым.

230

Архив Мин. Мин. дел, крымские дела, 1692, св. 79а, № 4; Архив Мин. юстиции, 1692, книга Мал. приказа, № 66, л. 106–129. Документы архива иностранных дел заключают в себе известия первых рук, и потому им отдано в данном случае предпочтение.

231

Величко. Летопись. К., 1855, III, 109–111.

232

Соловьев. История России. М., 1879, XIV, 187.

233

Та самая, которую переходил в 1687 г. кн. Голицын.

234

Величко. Летопись. К., 1855, III, 111–113.

235

Архив Мин. юстиции, книга Мал. прик., № 66, л. 106–129.

236

Архив Мин. ни. дел, 1692, подл., № 853, 854, № 30, св. 80.

237

Архив Мин. юстиции, 1692, кн. 66, л. 1090.

238

Бантыш-Каменский. Источники. М., 1859, II, 7.

239

Величко. Летопись. К., 1855, III, 129.

240

По разным показаниям, татар было от 30 000 до 10 000, малороссов от 400 до 80 человек; сам гетман показывал 40 000 человек. Величко, III, 140.

241

Архив Мин. юстиции, кн. Мал. приказа, 1693, л. 1185–1201, № 66.

242

Архив Мин. юстиции, кн. Мал. приказа, 1693, л. 1185–1201, № 66.

243

Архив Мин. ин. дел, 1693, св. 91, № 14.

244

Архив Мин. ин. дел, 1693, св. 91, № 14; Архив Мин. юстиции, л. 29, кн. 67.

245

Архив Мин. ин. дел, 1693, св. 91, № 14.

246

Архив Мин. ин. дел, 1693, св. 91, № 14.

247

Архив Мин. ин. дел, 1693, св. 91, № 14.

248

Архив Мин. ин. дел, 1693, св. 91, № 14.

249

Архив Мин. юстиции, 1693, кн. 66, л. 1152, 1158, 1168.

250

Величко. Летопись. К., 1855, III, 240, 242.

251

По указанию Величка, часть гадячских полчан ходила против татар за речку Самару; Летопись, III, 182.

252

Архив Мин. ин. дел, 1693, св. 9, № 875–860.

253

Архив Мин. ин. дел, 1693, св. 9, № 881–886.

254

Архив Мин. ин. дел, 1693, св. 91, № 14; Архив Мин. юстиции, 1693, кн. 66, л. 212.

255

Архив Мин. ин. дел, 1693, св. 91, № 14.

256

Там же.

257

Архив Мин. ин. дел, 1693, св. 91, № 14.

258

Там же.

259

Соловьев. Указ, соч., XIV, 207.

260

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1693, № 876, 959.

261

Лодка была куплена за 15 коп.

262

Архив Мин. ин. дел, 1693, св. 93, № 36, 40.

263

Архив Мин. ин. дел, 1693, св. 93, № 42.

264

Там же.

265

Там же.

266

Архив Мин. ин. дел, 1693, св. 95, № 63.

267

Архив Мин. юстиции, 1693, кн. 67, л. 866–815.

268

Архив Мин. юстиции, 1693, кн. 67, л. 867.

269

Там же, л. 866–895; Архив Мин. ни. дел, 1693, св. 10, № 916–901.

270

Один Краснокутский, другой Высоцкий, но кто они такие – Грабовский не говорит.

271

Архив Мин. ин. дел, 1693, св. 10, № 916–901.

272

Архив Мин. юстиции, 1693, кн. 67, л. 866–895; Архив Мин. ин. дел, 1693, св. 10, № 928–913.

273

Архив Мин. ин. дел, 1693, св. 93, № 51, подл, акты, св. 10, № 930–915.

274

Архив Мин. юстиции, 1693, кн. 67, л. 866–895.

275

Там же.

276

Архив Мин. ин. дел; 1693, св. 10, № 935–920.

277

Иначе Федора Степанова; по-видимому, он также носил прозвище Гусак.

278

Архив Мин. юстиции, 1693, кн. 67, л. 1250–1270.

279

Величко. Летопись. К., 1855, III, 165, 166.

280

Архив Мин. юстиции, 1693, кн. 67, л. 1250–1270.

281

Безбашная орда, то есть безначальная орда; баша – голова, начальник.

282

Архив Мин. юстиции, 1693, кн. 67, л. 1250–1270.

283

Архив Мин. ин. дел, 1693, № 10, № 936–921.

284

Величко. Летопись. К., 1855, III, 165, 166.

285

Несмотря на возникшие между гетманом и запорожцами недоразумения, в это же время, а именно августа 15-го числа, московский патриарх Адриан послал грамоту гетману Мазепе с просьбой о выручке из татарского полона двух боярских детей Прокопия и Харитона Шишигиных, жителей приморского города Ваги, взятых крымским ханом где-то в полон. Патриарх просил гетмана, во имя любви Христовой и исполнения заповеди Господней, послать кого-нибудь в Запорожье к кошевому атаману с письмом, чтобы атаман отправил охочих людей в Крым, за Перекоп, которые могли бы там двух названных полоняников отыскать и на откуп их взять, если они найдутся в живых; если же умерли, известить о том Москву. Патриарх писал, что деньги на откуп полоняников будут высланы немедленно, а вместе с тем будет выдано и должное вознаграждение запорожским казакам за хождение в Крым; Величко. Летопись. К., 1855, III, 167.

286

То есть бывший кошевой атаман Федько.

287

Архив Мин. юстиции, 1693, кн. 67, л. 1250–1270.

288

Величко. Летопись. К., 1855, III, 170–176.

289

Архив Мин. ин. дел, 1693, св. 95, № 67.

290

Там же, № 77.

291

Величко. Летопись. К., 1855, III, 221.

292

Соловьев. Указ, соч., XIV, 215.

293

Архив Мин. юстиции, 1694, кн. 69, л. 268.

294

Архив Мин. ни. дел, 1694, подл. мал. акты, № 971–986, 974–989, 976—

295

Архив Мин. ин. дел, 1694, мал. дела, св. 10, № 995–980.

296

Величко. Летопись. К., 1855, III, 240.

297

Архив Мин. ин. дел, 1694, св. 10, № 1000—985.

298

Архив Мин. юстиции, 1694, кн. 69, л. 810.

299

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1694, св. 10, № 1006—991.

300

Архив Мин. ин. дел, 1694, св. 10, № 1007—992; 1696, св. 10, № 30.

301

Там же, мал. дела, 1696, св. 10, № 30.

302

Величко. Летопись, III, 243; Архив Мин. юстиции, кн. 69, л. 560.

303

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1694, св. 10, № 1005—990.

304

Там же.

305

Архив Мин. юстиции, 1694; кн. 71, л. 240; Бантыш-Каменский. Указ, соч., III, 25.

306

Архив Мин. юстиции, 1694, кн. 71, л. 240.

307

Архив Мин. юстиции, 1694, кн. 74, л. 651

308

Там же, л. 651–657.

309

Архив Мин. ни. дел, 1694, подл. мал. дела, № 995.

310

Архив Мин. юстиции, 1694, кн. 69, л. 385.

311

Архив Мин. ни. дел, 1695, мал. подл, акты, св. 10, № 1014—999.

312

Там же, св. 98, № 2.

313

Там же, мал. подл, акты, св. 2, № 1018–1033.

314

Архив Мин. ин. дел, малорос, дела, 1695, св. 98, № 30.

315

Величко. Летопись. К., 1855, III, 283.

316

Соловьев. Указ, соч., М., 1864, XIV, 221.

317

Архив Мин. ин. дел, 1695, св. 98, № 17.

318

Он называется то Пляцкой, то Плячник, то Плячной, то Плячный.

319

Речки Ялы и речка Ганчул, или Гайчур, и теперь существуют в Екатеринославской губернии Александровского уезда; Эварницкий. Вольности запорожских казаков. СПб., 157.

320

Архив Мин. ин. дел, 1695, св. 98, № 17.

321

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1695, св. 98, № 20.

322

Сергиевским он назван, вероятно, по принадлежности к Сергиевскому куреню.

323

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1695, св. 11, № 1030–1013.

324

Акты Южной и Западной России, № 283.

325

Величко. Летопись. К., 1855, III, 443.

326

Записки Одесского общества истории и древностей, III, 269–272.

327

Величко. Летопись. К., 1855, III, 283–285.

328

Архив Мин. юстиции, 1695, кн. 75, л. 478–487.

329

Архив Мин. ни. дел, мал. подл, акты, 1695, св. 11, № 1034–1017.

330

Архив Мин. юстиции, 1695, кн. 75, л. 381, 478, 683–687, 701.

331

Архив Мин. ни. дел, мал. подл, акты, 1695, св. И, № 1035–1018.

332

На польском языке tumult значит тревога, шум, но в каком смысле употреблено это слово в данном случае – неизвестно; может быть, в смысле – мятежники.

333

Развалины этого монастыря, называвшегося по сохранившимся документам Заорельским Свято-Успенским монастырем, находятся в настоящее время в Екатеринославской губернии Новомосковского уезда возле села Чернетчины.

334

Величко. Летопись. К., 1855, III, 368.

335

Архив Мин. юстиции, 1696, кн. 76, л. 138, 470, 483.

336

Там же, л. 528.

337

Архив Мин. юстиции, 1696, кн. 76, л. 517–533.

338

Архив Мин. юстиции, 1696, кн. 76, л. 517–533.

339

По Бантыш-Каменскому имя Чалого было Яков: Указ, соч., III, 30.

340

Бантыш-Каменский. Указ, соч., III, 30.

341

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1696, св. И, № 1041, 1024, 1045–1028, 1047–1030.

342

Там же, № 1048–1031.

343

Там же.

344

С татарского на русский «кызы» – девица; отсюда Кызымыс значит мыс девицы, то есть мыс недоступный, как девица.

345

Теперешний Южного берега Крыма город Евпатория.

346

Архив Мин. юстиции, 1696, кн. 78, л. 69, 83.

347

Архив Мин. ин. дел, мал. дела. 1696, св. 100, № 43.

348

Архив Мин. ин. дел, 1696, св. 100, № 30.

349

Там же, св. И, № 1067–1050.

350

Там же, мал. подл, акты, 1696, св. И, № 1058–1038.

351

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1696, св. И, № 1059–1042.

352

Там же, № 1068–1051.

353

Там же, № 1038, 1039, 1042.

354

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1696, св. 100, № 28.

355

Записки Одесского общества истории и древностей, IX, 453.

356

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1696, св. И, № 1063–1046.

357

Село Петровка в четырнадцати верстах от города Полтавы.

358

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1696, св. 11, № 1066–1049.

359

Дмитриев день октября 26-го числа.

360

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1696, св. И, № 1085–1048.

361

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1696, св. 11, № 1066–1049.

362

Там же, № 1068–1051.

363

Можчир, польское mozdzierz – то же, что русское мортира.

364

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1696, св. И, № 1069–1052.

365

Архив Мин. ин. дел, 1696, св. 11, № 1077–1060.

366

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1696, св. 11, № 1082–1065.

367

Там же, малорос, дела, 1699, св. 107, № 18.

368

Там же, подл. мал. акты, 1696, № 1083–1066.

369

Там же, № 1066.

370

Там же, мал. подл, дела, 1696, № 1093–1076, св. 101, № 49.

371

Там же, мал. подл, акты, 1697, св. 12, № 1131–1118.

372

Там же, св. 11, № 1116–1098.

373

Величко. Летопись. К., 1855, III, 431–433.

374

Архив Мин. юстиции, кн. Мал. приказа, 1697, кн. 77, л. 277–283.

375

У Костомарова сказано, будто бы весть принесена гетману июля 6-го дня в Кодак (Мазепа, 1885, 145); но сам Мазепа писал к царю мая 27-го дня и говорил, что эту весть он получил, когда шел из Батурина к Гадячу; Архив Мин. юстиции, кн. Мал. приказа, 1697, № 77, листы по буквенной нумерации 405–415.

376

Архив Мин. юстиции, 1697, кн. 77, л. 405–415.

377

Акты Южной и Западной России, V, 262, 284.

378

В этот день гетман писал письмо царю «в таборе, из-под Кодаку от берега Днепрового июня 24 дня», которое доставлено было в Москву июля 7-го дня канцеляристом Дублянским; Архив Мин. юстиции, 1697, кн. 77, л. 473–476.

379

Там же.

380

Архив Мин. юстиции, 1697, кн. 77, л. 473, 476; Величко. Летопись. К., 1855, III, 436–439.

381

«В переправе той через реку Днепр войск» гетман и воевода «немалое познали затруднение»; Архив Мин. юстиции, 1697, № 77, л. 555–570.

382

Архив Мин. юстиции, кн. Мал. прик., 1697, № 77, л. 555–570.

383

Архив Мин. юстиции, кн. Мал. прик., 1697, № 77, л. 555–570.

384

У летописца Величко сказано, что военачальников встретил наказной кошевой атаман вместо властного атамана Яковенко, ушедшего в Кызыкермень раньше прибытия гетмана и воеводы в Каменный Затон; Летопись Самуила Величко, К., 1855, III, 442.

385

Величко. Летопись. К., 1855, III, 442.

386

Там же, 443.

387

У Величка неверно названо «Кодацкой Головой»; нужно думать, что это просто опечатка, допущенная издателями летописи Величко; Казацкая Голова и теперь есть урочище возле города Берислава, бывшего Кызыкерменя.

388

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1697, св. 102, № 24.

389

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1697, св. 102, № 24.

390

Там же. То же самое у Величко. Летопись. К., 1855, III, 446.

391

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1697, св. 102, № 24.

392

Там же.

393

Бантыш-Каменский, III, 34.

394

Шопа с польского szopa на русский значит сарай.

395

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1697, св. 102, № 24.

396

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1697, св. 102, № 24.

397

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1697, св. 102, № 24. Это письмо приведено в обрывке и у летописца Величко, но оно помечено у него датой августа 31-го дня 1697 (Летопись, III, 453), тогда как в подлинном акте стоит сентября 4-го дня.

398

Архив Мин. ин. дел, 1697, л. 172, 219; Tagebuch des Gordon, St.-Peterburg, 1852, III, 143.

399

Федоренко именует себя то Есипом, то Яськом.

400

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1697, св. 12, № 1138–1120, св. 12, № 1141–1123.

401

Летописец Величко передает, что письмо было надето на копейное древко, воткнутое в землю на могиле; Летопись, К., 1855, III, 500.

402

Архив Мин. ин. дел, 1697, № 39; Архив Мин. юстиции, 1697, кн. 81, л. 231, 268, 323.

403

Бантыш-Каменский. История Малой России, III, 38; Его же. Источники. М., 1828, II, 21; Архив Мин. юстиции, 1698, кн. 81, л. 643–666.

404

Величко. Летопись. К., 1855, III, 471–486; Записки одесского общества истории и древностей, III, 572–576; Архив Мин. ин. дел, 1698, св. 103, № 5.

405

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1698, св. 2, № 1154–1136.

406

Там же, мал. дела, 1698, св. 103, № 7.

407

Архив Мин. ин. дел, 1698, св. 103, № 1; Архив. Мин. юстиции, 1698, № 81, л. 643–666.

408

Архив Мин. юстиции, кн. Мал. прик., 1697, № 78, л. 78–81.

409

Архив Мин. ин. дел, 1698, св. 103, № 1.

410

Там же.

411

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1698, св. 103, № 7.

412

Там же, мал. подл, акты, 1698, св. 12, № 1163–1144.

413

В отдельности всех оставленных в Сечи и Тавани полковых судов насчитывалось: 66 дубов, 46 стругов и 2 фурката.

414

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1698, св. 104, № 18.

415

Всего было у Гусака и Федорова 120 человек казаков.

416

Архив Мин. ин. дел, 1698, св. 105, № 29; Подл, акты, св. 12, № 1174–1154.

417

По другому показанию, в числе 20 000 человек.

418

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1698, св. 105, № 29.

419

Там же, № 30.

420

Зупольный с польского zupelny – целый, полный, совершенный.

421

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1698, св. 12, № 1173–1153.

422

Там же, № 1174–1154.

423

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1698, св. 105, № 29.

424

Там же, 1699. св. 107, № 18.

425

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1698, св. 12, № 1175–1155.

426

Там же, № 1174–1154.

427

Там же, св. 11, № 1175–1155.

428

Архив Мин. юстиции, 1698, книга 68, л. 59.

429

Бантыш-Каменский. Источники. М., 1859, II, 22.

430

Архив Мин. ни. дел, 1699, св. 8, № 729а—713.

431

Там же, св. 107, № 14, 23.

432

Письма и бумаги Петра Великого. СПб., 1887, 1, 272.

433

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1699, св. 107, № 18.

434

Там же, св. 106, № 1.

435

Там же.

436

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1699, св. 107, № 18.

437

В письме кошевого Петра Прима к царю Петру Алексеевичу сказано, что дело началось сперва ссорой между «подпилыми» (выпившими) запорожцами и служилыми ратными людьми.

438

В другом документе сказано: амбар войсковой с припасом.

439

В другом документе сказано: котлы куренные для варки пищи.

440

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1699, св. 107, № 38.

441

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1699, св. 107, № 38.

442

Между рядовыми казаками в том посольстве были: Иван Омельченко, Андрей Москаленко, Роман Кульбака, Тишко Емщик, Грицко Сухий, казак Миско, Максим Таран, Грицко Заика, Ефим Макаренко, Федько Нареченный, Иван Оргиенко, Кирик Прокопенко, Федор Остряница, Матвей Рудый, Грицко Деребера, Василий Старый, Иван Краснянский, Грицко Безыменный, Иван Сова, Мартын Сахненко, Иван Остряница, Константин Гордиенко, Матвей Иваненко, Лукьян Кузьменко. Юрко Белоцерковец, Моисей Черман, Иван Гирман, Савка Скакун, Дацко Незамай, Антон Тур, Остап Убогий, Василий Жидченко, Яцко Шульта, Иван Долгий, Грицко Чеверда, Василий Сирота, Филипп Барыш, Иван Котляренко, Иван Портянский, Афанасий Василенко, Кузьма Василенко, Фесько Сустав, Василий Замуляный, Михайло Нечитайло, Игнат Детун, Самойло Лазука, Степан Сироватко, Грицко Белый, Павло Синицкий, Кондрат Иваненко, Стецко Горькавый, Иван Белицкий, Василий Черкашенко, Иван Щербан, Левко Мужака, Тимуш Майла, Иван Буток, Яков Пащенко, Иван Трухан и многие другие.

443

Об этих двух просьбах запорожцы и раньше писали государю.

444

Все его товарищи, 90 человек, были побиты на месте.

445

Из дальнейших дел видно, что он был услан во Псков.

446

Архив Мин. ин. дел, донские дела, 1699, св. 107, № 24.

447

Там же, мал. дела, 1700, св. 4, № 27.

448

Архив Мин. ин. дел, 1700, св. 4, № 27.

449

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1700, св. 4, № 27.

450

Там же, № 28.

451

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1700, св. 4, № 28.

452

Там же.

453

Семен Билим, казак Рубан, Василий Шило и др.

454

В точности неизвестно, были ли это запорожские или гетманские казаки; в акте на этот счет сказано: «ваши (воеводы Опухтина) воровские казаки» или «ваши воровские люди».

455

Архив Мин. ин. дел, крымские дела, 1700 февр. 25, св. 1.

456

Умыслный с польского umyslny на русский – нарочный.

457

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1700, св. 13, № 1216–1143.

458

Там же, № 1234–1211.

459

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1700, св. 13, № 1243–1219.

460

Соловьев. Указ, соч., XIV, 333.

461

Акты войска Донского, Новочеркасск, 1891, 1, 192.

462

То есть: от Перекопского замка начинающегося Перекопского залива.

463

То есть: да пребудут земли пустыми, порожними и лишенными всяких жильцов.

464

Письма и бумаги Петра Великого, СПб., 1887, I, 373, 371, 376, 370.

465

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1700, св. 13, № 1265–1242.

466

Об этом запорожцы обращались раньше к царю и к гетману.

467

Между рядовыми казаками в этом посольстве были: Гаврило Загно, Лаврин Горденко, Марко Таран, Василий Баба, Дмитро Дурицкий, Андрюшко Мандро, Василий Гредченко, Матвей Квитка, Данило Малый, Иван Олтва, Федор Сенченко, Михаиле Дзюба, Данило Стенка, Василий Гаригульский, Иван Гадяцкий (Дядьковского куреня, очевидно, тот самый, о котором запорожцы просили), Василий Чернышенко, Василий Рудый, Терентий Буцкий, Гарасим Ковалик, Емельян Солонко, Иван Конопля, Грицко Комлик, Тимош Волк, Иван Мангур, Леско Гершун, Степан Гришенко, Иван Белый, Анисим Григоров, Игнат Брат, Данило Воблый, Дмитро и Павел Погрибняченки, казак Луц, Степан Лысый, Матвей Сердюк, Федор Ус, Василий Бадашко, Тимош Кривошея, Павел Лупый, Кондрат Цябя, Ониско Рудь, Лукаш Дудукало, Степан Горкуша, Андрей Бородавка, Семен Слепый, Гаврило Тригубенко, Иван Миронов, Василий Мацак, Трофим Козюра, Павел Горб, Степан Кровчиня, Грицко Постарому (sic), Степан Живый, Семен Останов, Клим Чорниченко, Иван Скрыпка, Иван Бобир, Иван Мартышевский, Демко Кожушко, Грицко Черный, Иван Боярченко и многие другие.

468

Архив Мин. ин. дел, Мал. дела, 1700, св. 5, № 68; 1701, св. 6, № 5.

469

Архив Мин. ин. дел, Мал. дела, 1701, св. 6, № 5.

470

Архив Мин. юстиции, кн. мал. прик., 1701, № 83, 941–942.

471

Архив Мин. юстиции, кн. мал. прик., 1701, № 83, с. 650, 951–952.

472

Голиков. Дополнение к деяниям Петра Великого. М., 1795, XV, 158.

473

Петров. Лекции по русской истории. Харьков.

474

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1701, св. 7, № 3.

475

Между другими русскими генералами, взятыми в это время шведами в плен, был князь Яков Федорович Долгорукий.

476

Соловьев. Указ, соч., 1864, XIV, 366.

477

Архив Мин. ин. дел, малороссийские дела, 1701, № 20.

478

Бантыш-Каменский. История Малой России. 1722, III, 50.

479

Бантыш-Каменский. История Малой России. 1822, III, 50.

480

Летопись Самовидца. К., 1878, 204–205.

481

Устрялов. История Петра Великого, Спб., 1863, IV, ч.1, 100.

482

Соловьев. Указ. соч. 1864, XIV, 366.

483

Соловьев. История России. М., 1864, XIV, 366–368.

484

Архив Мин. юстиции, 1701, кн. 86, л. 844.

485

Там же, кн. 83, л. 941–942.

486

Там же, кн. 86, л. 259.

487

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1701, св. 2, № 1303–42.

488

Там же, 1702, св. 2, № 1312–24.

489

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1701, св. 6, № 5.

490

Архив Мин. юстиции, 1792, кн. 86, л. 306.

491

Архив Мин. ни. дел, 1702, св. 2, № 1312–44.

492

Мышецкий. Указ, соч., II, 34.

493

Южнорусские летописи Беломорского, К., 1856, 1, 90.

494

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1702, № 15, 17, 18, 19, 23.

495

Архив Мин. юстиции, 1702, кн. 83, л. 116, 653; Архив Мин. ин. дел, 1702, № 1.

496

Бантыш-Каменский. История Малой России, III, 165.

497

Архив Мин. юстиции, 1702, кн. 86, л. 723, 824.

498

Нужно думать, что тут были как запорожские, так еще больше того гетманские казаки, которыми по праву и распоряжался гетман Мазепа.

499

Бантыш-Каменский. История Малой России, III, 53.

500

Соловьев. История России. 1854, XIV, 370–373.

501

Архив Мин. ин. дел, 1702, св. 10, № 26.

502

Архив Мин. юстиции, 1702, кн. 86, л. 713, 960.

503

Там же, л. 292–294.

504

Нужно думать – Карасубазар.

505

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1702, св. 14, № 1331–1303.

506

Там же, № 1295.

507

Архив Мин. юстиции, кн. Мал. приказа, 1702, кн. 86, л. 778–779; кн. 89, л. 163.

508

Там же, кн. 86, л. 291.

509

Архив Мин. ин. дел, 1702, св. 10, № 84; мал. подл, акты, № 1330.

510

Архив Мин. юстиции, кн. Мал. приказа, 1702, № 86, л. 780–985.

511

Архив Мин. юстиции, кн. Мал. приказа, 1702, № 86, л. 730–785.

512

Нужно разуметь – разграбление греческих купцов.

513

Архив Мин. юстиции, кн. Мал. приказа, 1702, № 86, л. 780–785.

514

Архив Мин. юстиции, кн. Мал. приказа, 1702, № 86, л. 809–812.

515

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1702, № 77.

516

Устрялов. Указ, соч., IV, ч. 1, 220.

517

Там же; Архив Мин. юстиции, 1702, кн. 89, л. 163; кн. 86, л. 959; кн. 86, л. 779.

518

Нужно думать – Ирклеевского куреня.

519

Архив Мин. юстиции, кн. Мал. приказа, 1703, № 89, л. 458–465, 384–385.

520

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1703, св. 14, № 1347–1318.

521

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1703, св. 14, № 1350–1321.

522

Там же, № 1318–1347.

523

Там же.

524

Город Шлотбург, или Ниеншанц, на правом берегу Невы при впадении в нее Охты, взят был Петром у шведов 1 мая 1703 г.

525

Письма и бумаги Петра Великого, № 894, II, 193.

526

Письма и бумаги Петра Великого, № 894, II, 195–202.

527

Архив Мин. ин. дел, мал. подл. акты. 1703, св. 14, № 1350–1321.

528

Там же, 1705, св. 15, № 1431–1403.

529

Архив Мин. юстиции, 1703, октябрь, кн. 94.

530

Архив Мин. ни. дел, мал. подл, акты, 1703, св. 2, № 1361–49.

531

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1703, св. 2, № 1360–48.

532

Бантыш-Каменский. Источники. 1857, II, 44.

533

Может быть, выше упоминаемый писарь Сажко.

534

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1704. св. 14, № 35.

535

Бантыш-Каменский. История Малой России. 1822, III, 57

536

Чтения Москов. общества ист. и древн., 1847, № 9, 24.

537

Соловьев. История России. 1865, XV, 165.

538

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1705, св. 14, № 1420–1389

539

Там же, мал. дела, 1705. св. 69, № 1434–1403.

540

Устрялов. I, т. IV, ч. I, 256, 261, 270.

541

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1734 и 1735, св. 69, № 6.

542

Там же.

543

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1734 и 1735, св. 69, № 6, 1705, св. 16, № 21

544

Там же, мал. подл, акты, 1705, св. 15, № 1408–1439.

545

То есть «и не размерили турецкой границы около Днестра».

546

Разумеется великий князь Литовский Витольд, или Витовт, 1392–1430.

547

Архив Мин. ни. дел, мал. дела, 1734 и 1735, св. 69, № 6.

548

То есть «в предыдущий» или будущие времена.

549

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1734 и 1735, св. 69, № 6.

550

Там же, мал. подл, акты, 1705, св. 15, № 1412–1443.

551

Там же, мал. дела, 1705, св. 16, № 23.

552

Ш к а п а – кляча, лошаденка, заезжая лошадь.

553

Креса с польского на русский значит черта.

554

Лахманка с польского на русский – ветошь.

555

Набыти с польского да русский – нажить.

556

Архив. Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1705, св. 15, № 1444–1413.

557

Бантыш-Каменский. Источники, II, 48; История Малороссии, 1822, IV, 173.

558

См. карту Исленьева 1779 г. в нашем труде «Вольности запорожских казаков». Спб., 1890.

559

Антонович. Монографии. К., 1895, I, 245.

560

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1705, св. 15, № 1470–1439.

561

Там же.

562

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1705, св. 15, № 1471–1440.

563

Как справедливо полагают, до балки Большого Сухого Ташлыка: Объяснительная записка к карте Елисаветградской провинции 1772–1774 в Записках Одесского общества истории и древностей, XIV.

564

Здесь разумеется речка Сухой Еланец, впадающая в Буг: см. ту же объяснительную записку к карте Елисаветградской провинции.

565

Бекеневский, иначе Белый брод, где Белые Криницы, или Белые Колодези; «Летопись» Величка, К., III, 483–485; Акты Южной и Западной России, XII, 701

566

Полное собрание законов, т. IV. ст. 2077, с. 324.

567

Бантыш-Каменский. Источники, II, 51.

568

Архив Мин. юстиции, 1706, кн. 96, л. 503; Архив Мин. ни. дел, 1705, св. 15, № 1471–1440.

569

Архив Мин. ни. дел, мал. подл, акты, 1706, св. 15, № 1432–1523.

570

Там же, св. 16, № 20

571

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1706, св. 15, № 1531–1500; Бантыш-Каменский. Источники, II, 54

572

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1706, св. 15, № 1531–1500; см. также: Бантыш-Каменский. Источники, II, 56.

573

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1706, св. 15, № 1538–1507.

574

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1706, св. 15, № 1548–1517.

575

Там же, 1549–1518.

576

Архив Мин. ин. дел, мал. подл, акты, 1706, св. 15, № 1551–1520.

577

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1707, св. 19, № 40.

578

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1707, св. 19, № 40.

579

Там же, мал. подл, акты, 1706, св. 15, № 1555–1524.

580

Бантыш-Каменский. История Малой России, III, 83.

581

Архив Мин. ин. дел, 1707, св. 19, № 22; Бантыш-Каменский. Источники, II, 57–61; История Малой России, 183; Маркевич. История Малороссии. М., 1842, IV, 172.

582

По словам донского атамана Григорьева, Булавин объявился в Сечи в 1707 г. в Филиппов пост; Б антыш-Каменский. Источники, II, 171.

583

Бантыш-Каменский. Источники, II, 170.

584

Теперь село Вороная, имение М.Н. Миклашевской Екатеринославской губернии Новомосковского уезда.

585

То есть на вершину реки Самары, где рос Черный лес, выше речки Вороной.

586

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1708, св. 22, № 4.

587

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1708, св. 22, № 4.

588

Бантыш-Каменский. Источники, II, 156.

589

Там же.

590

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1708, св. 23, № 32.

591

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1708, св. 24, № 36; тоже у Бантыш-Каменского. Источники, II, 170; История М. России, III, 232; у Маркевича. История Малой России. М., 1842, IV, 209–213.

592

Теперь слобода Ямполь Изюмского у. Харьковской губернии.

593

Архив Мин. юстиции, 1708, кн. 104, л. 220, 238.

594

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1708, св. 24, № 39; тоже у Бантыш-Каменского. Источники, II, 171; История Малой России, V, 235; у Марковича. История Малороссии, IV, 213.

595

Соловьев. История России. 1865, X, 243, 257; Брикнер. История Петра Великого. СПб., 1882, II, 322.

596

Они оставлены были при больных и лошадях в городе Конотопе.

597

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1708, св. 23, № 32.

598

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1708, св. 22, № 4.

599

Там же.

600

Там же.

601

Бантыш-Каменский. Источники, II, 165.

602

Чтения Московск. общества истории и древностей, 1859, I; Дело Кочубея, Б антыш-Каменский. Источники, II, 106, 107.

603

Пузыревский. Развитие постоянных регулярных армий в веке Людовика XIV и Петра Великого. СПб., 1889, 297–302; Костомаров. Мазепа. СПб., 1885, 501, 507, 525, 442, 449, 463, 473, 505.

604

Величко. Летопись. К., 1848, I, 311.

605

Там же, 1851, II, 30–35.

606

Там же, 224, 343–346; Акты, XII, 441–446, 493–498.

607

Акты, VI, 190–191, 231, 232; Величко, I, 387, 390.

608

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1708, св. 26, № 131. Эта же грамота приведена у Голикова (Дополнение к деяниям Петра В. М., 1792, VIII, 149), но и неполно и далеко неточно.

609

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1708, св. 26, № 133.

610

Судиенко. Материалы. К., 1855, II, 104. Шведский историк Нордберг говорит, что царь послал запорожцам 60 000 флоринов, и они за то обещали быть вполне нейтральными; Histoire de Charles XII, a la Науе, М. DCCXZVIII, II, 283.

611

Чтения Москов. общества истории и древн., 1848, № 8, 21; № 6, 44.

612

Маркевич. История Малороссии. М., 1842, IV, 294.

613

Соловьев. История России, XV, 314.

614

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1709, св. 27, № 18.

615

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1708, св. 25, № 91.

616

Там же, № 92. Григорий Рогуля в это же время 1708 г. в ноябре писал письмо войсковому канцеляристу Самойлу Величку по поводу купли для Величка коня. По-видимому, Самойло Величко одно лицо с известным Величком, автором четырехтомной малороссийской летописи; Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1708, св. 25, № 92.

617

То есть мучение или смертоубийство.

618

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1708, св. 25, № 91. О том же у Нордберга Histoire de Charles, a la Науе, 1748, II, 283.

619

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1708, св. 25, № 89. Впрочем, это жалованье не успело дойти в Запорожскую Сечь, и об нем писано было в 1709 г. 24 октября, что «та запорожская дача положена указом великого государя на другие козацкие же дела»; Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1709, св. 28, № 57.

620

Почему Гордиенко отказывался от булавы. Черняк и его спутники к тому «не прислушались».

621

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1709, св. 27, № 9.

622

Там же, № 18.

623

По более точным показаниям, из Сечи в оба Кодака вышло 4000 человек.

624

У Судиенка вместо «Кодак» напечатано «Казань», II, 320–324.

625

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1709, св. 27, № 9.

626

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1709, св. 27, № 9; то же в «Материалах» Судиенка. Материалы. К., II, 320–324.

627

Судиенко. Указ, соч., II, 102.

628

Там же, 100.

629

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1709, св. 27, № 18; св. 28, № 23.

630

Судиенко. Указ, соч., II, 324, 115, 116; Голиков. Дополнение к деяниям Петра Великого, VIII, 201.

631

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1709, св. 27, №№ 5 и 9.

632

Судиенко. Указ, соч., III, 277.

633

Голиков. Дополнение к деяниям Петра Великого. М., 1792, VIII, 210.

634

Голиков. Дополнение к деяниям Петра Великого. М., 1792, VIII, 210, 12.

635

Судиенко. Указ, соч., II, 325.

636

Соловьев. Указ, соч., XV, 315.

637

Голиков. Дополнение к деяниям Петра Великого. М., 1792, VIII, 212.

638

Костомаров. «Мазепа», Спб., 1885, 505. Дела государственного архива, кабинетские дела, № 8.

639

Голиков. Дополнение к деяниям Петра Великого. М., 1792, VIII, 213.

640

У Нордберга он называется казак Hluk, но по русским источникам Фляка или Пляка; Летопись Самовидца, К., 1878, 190.

641

Nordberg, Histoire de Charles XII, a la Haye, 1848, II, 384.

642

Так показывал очевидец, запорожский казак Василий Микифоров, бывший в походе с Гордиенком, но из Переволочны ушедший в Голтву; Архив Мин. ин. дел, 1709, св. 27, № 18.

643

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1709, св. 27, № 5.

644

Судиенко. Указ, соч., II, 336.

645

Маркевич. Указ, соч., IV, 245.

646

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1709, св. 27, № 18.

647

Nordberg. Histoire de Charfes XII, 1748, II, 284, 285.

648

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1709, св. 28, № 25.

649

Судиенко. Указ, соч., II, 123.

650

Список населен, мест, Полтавская губ., СПб., 1862, 49.

651

Nordberg. Histoire de Charles XII, a la Haye, 1748, II, 285.

652

По Адлерфельду, 115 драгун, по донесению Шереметева только 15; Adierfeld. Histoire de Charles, XII, Amsterdam, 1740, III, 429; Бантыш-Каменский. История Малой России, IV, 19. По Нордбергу запорожцы изрубили у Кобеляк 40 человек москалей и нескольких человек взяли в плен, возле Царичанки убили и потопили более 1000 человек, не считая пленных 150 человек, сам начальник драгун едва спасся бегством, имея при себе нескольких (у Адлерфельда 400) солдат.

653

Судиенко. Указ, соч., II, 333.

654

Nordberg. Histoire de Charles XII, 1748, II, 285–290.

655

Судиенко. Указ, соч., II, 336.

656

Nordberg. Histoire de Charles XII, a la Haye, 1748, II, 283–286.

657

Обычай этот, нужно думать, усвоен был запорожцами от крымских татар: послы крымского хана, приезжавшие в Москву и получавшие приглашение к царскому столу, так же точно хватали после обеда посуду, какая кому нравилась.

658

Nordberg. Histoire de Charles XII, a la Haye, 1748, II, 286.

659

Маркович. Указ, соч., VI, 297.

660

Adierfeld. Histoire militaire de Charles XII, Amsterdam, 1740, III, 429.

661

Самого Гордиенка и старщин угощали при дворе на двух столах.

662

Nordberg. Histoire de Charles XII, a la Haye, 1748, II, 284; Adierfeld. Histoire militaire de Charles XII, Amsterdam, 1740, III, 429.

663

Судиенко. Указ, соч., II, 333.

664

Nordberg. Histoire de Charles XII, a la Haye, 1748, II, 286–288.

665

Ibid.

666

Nordberg. Histoire de Charles XII, a la Haye, 1748, II, 291.

667

Судиенко. Указ, соч., I, 6, 8, 10.

668

Судиенко. Указ, соч., II, 328, 330, 331.

669

Соловьев. История России, XV, 366, 407; Голиков. Дополнение к деяниям Петра Великого». М., 1792, VIII, 216.

670

Судиенко. Указ, соч., II, 119.

671

Соловьев. История России, 1865, XV, 366.

672

У Костомарова (Мазепа, 516) он называется Яковом, но в актах именуется Михайлом; Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1709, св. 27, № 9.

673

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1709, св. 27, № 5.

674

Судиенко. Указ, соч., II, 281.

675

Там же.

676

Там же.

677

Соловьев. История России, 1865, XV, 355.

678

Судиенко. Указ, соч., II, 125.

679

Судиенко. Указ, соч., II, 334.

680

Шведский историк Адлерфельд, участник похода Карла XII в Россию, говорит, что битва шведов с русскими была 13 апреля в Соколке: «1е 13, il у eut une action pres de la Worskla a Sokolka»: Histoire de Charles XII, Amsterdam, 1740, III, 434.

681

По русским источникам, 4000 человек шведов.

682

Что это за Белая – неизвестно; может быть, Велики, но они стоят выше Кобеляк на левом берегу Ворсклы, а Кобеляки на правом.

683

По показанию одного шведского драгуна, взятого русскими в плен, запорожцы стояли за рекой Ворсклой и, видя бой русских со шведами, только кричали, а потом, не бившись с русскими, назад убежали; Судиенко. Указ, соч., III, 338, 331.

684

Nordberg. Histoire de Charles XII, a la Haye, 1748, II, 297.

685

Ibid, 296–298.

686

Голиков. Деяния Петра Великого. М., 1788, III, 82.

687

Nordberg. Histoire de Charles XII, 298; Судиенко. Указ, соч., II, 335.

688

Голиков. Указ, соч., VIII, 325.

689

Маркевич. Указ, соч., IV, 299.

690

Костомаров. Мазепа, 521.

691

Голиков. Деяния Петра Великого, М., 1788, III, 83.

692

По письму Шереметева к Скоропадскому, Переволочну брал полковник Шарф с солдатами и драгунами, высланный Яковлевым и Волконским; Судиенко. Указ, соч., II, 332.

693

Nordberg. Histoire Charles XII, a la Науе, 1748, II, 298.

694

Записки Одесского общества истории и древностей, IX, 441.

695

Костомаров. Мазепа и Мазепинцы, 530.

696

Бантыш-Каменский. Материалы, II, 55; Лазаревский. Очерки малороссийских фамилий: Русский архив, 1875, I, 318–325.

697

Ригельман. Летописное повествование. М., 1847, III, 52.

698

Чтения Московского общества истории и древностей, 1848, № 6, 44.

699

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1710, № 3.

700

Архив Мин. юстиции, разряд московского стола, 1709, св. 50, № 17.

701

Голиков. Дополнение к деяниям Петра Великого. VIII, 240, 241.

702

Под Полтаву царь прибыл июня 4-го дня, а потому, очевидно, грамота писана только по повелению, но не в присутствии царя.

703

Документ попорчен от времени, а потому на месте порчи ставится, как обыкновенно принято, многоточие.

704

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1709, св. 28, № 34.

705

Журнал Петра Великого, СПб., 1770, I, 208.

706

Голиков. Указ, соч., VIII, 241.

707

Там же, III, 90.

708

Чтения Московского общества истории и древностей, I, 221, 227.

709

Архив Мин. ин. дел, малороссийские дела, 1709, св. 28, № 36; Голиков. Указ, соч., VIII, 243–250; Бантыш-Каменский. История Малой России, IV, 186–193; Маркевич. Указ, соч., IV, 239–300. У Голикова, Каменского и Маркевича настоящая грамота напечатана и неполно и с большими искажениями.

710

Судиенко. Указ, соч., II, 133.

711

Последняя дана ему в 1713 г.

712

Судиенко. Указ, соч., II, 56.

713

Бантыш-Каменский. История Малой России, IV, 20.

714

Пузыревский. Развитие постоянных регулярных армий. СПб., 1889, 303.

715

Adierfeld. Histoire de Charles XII, Amsterdam, 1740, III, 445.

716

Adierfeld. Histoire de Charles XII, Amsterdam, 1740, HI, 458.

717

Подробности о Полтавском сражении до истории запорожских казаков не относятся. О самой битве можно найти точный рассказ в «Журнале Петра Великого». СПб., 1770, I; в сочинении Богдановича: Замечательнейшие походы Петра Великого и Суворова. СПб., 1846; в книге Павловского и Старковского «Полтавская битва», Полтава, 1895.

718

Ригельман. Летописное повествование. III, 83; Голиков. Указ, соч., XVI, 19.

719

По Ригельману, король для собственной переправы приказал сломать в Переволочне церковь и несколько строений и сделать из бревен плот. Летопись, III, 83; Записки Одес. общ. истории и древностей, III, 310.

720

Где именно переправлялись беглецы через Днепр – на это существует два ответа. По одному ответу переправа произошла в самой Переволочне (Fryxel. Lebensgeschichte Karls XII, 179, 181); по другому – на три версты к западу от Переволочны, у теперешней сл. Тахтаевой, на том же берегу Днепра, где стоит и Переволочна: у Тахтаевой Днепр сравнительно неглубок, усеян небольшим числом песчаных островков и не шире одной версты (Записки Одес. общ. ист. и древн., III, 310. См. также Записки Манштейна. М., 1823, I, 227). Против Переволочны, на правом берегу Днепра, стоит с. Днепровокаменка, происхождения половины XVIII в. Против Тахтаевой виднеется открытая песчаная пустошь и на 2 версты ниже пустоши – древнее селение Мишурин Рог. Днепр между Переволочной и Днепровокаменкой шире, нежели между Тахтаевой и Пустошью, зато тут на нем расположены параллельно, во всю ширину, от берега до берега 3 больших острова, представляющие большое удобство для переправы; против Тахтаевой Днепр хотя и уже, нежели против Переволочны, но на нем имеется два острова, и они расположены вблизи левого берега. Местное предание говорит за переправу против Днепровокаменки, в то время еще не существовавшей. На эту мысль наводит еще и то обстоятельство, что в днепровокаменском участке, вдоль Днепра не более как 60 лет тому назад, существовали непроходимые леса. А такие именно леса беглецам и нужны были: в них они нуждались более, чем в самых удобствах переправы, чтобы скрыться от страшной погони со стороны русских. Прусский историк Сильтман говорит о вязкой и болотистой почве правого берега Днепра, на который ступили шведы при переправе; а это скорее относится к месту, где находится Днепровокаменка, нежели к песчаной пустоши выше Мишурина Рога.

721

Голиков. Деяния Петра В., М., 1788, III, 116, 117; Fryxel. Lebensgeschichte Karls XII, Braunschweig, 1861, I, 186

722

Голиков. Указ, соч., Ill, 116, 117

723

Голиков. Дополнение к деяниям Петра Великого. Указ, соч., XVI, 53.

724

Судиенко. Указ, соч., II, 158; Костомаров. Мазепа, 669.

725

Полагают, в трех верстах от города Николаева, в Спасске.

726

Вероятно, к этому времени относится указание о нападении запорожцев «тайным» способом на местечко Ягорлык Рашковской сотни и о захвате ими в свои руки «тамошнего» губернатора: Судиенко. Указ, соч., II, 141, 142.

727

Записки Одесского общества истории и древностей, III, 321.

728

Ригельман. Летописное повествование. М., 1847, 90, 94.

729

Соловьев. История России, XVI, 37.

730

Архив московского отделения Главного штаба, дела кн. Потемкина-Таврического, оп. 194, св. 181, № 5.

731

Яворницкий. Запорожье. СПб., 1888, II, 91

732

Мазепа умер 22 августа 1709 г., и тело его сперва опущено было в Галаце, а потом погребено в столице Молдавии Яссах.

733

Бантыш-Каменский. Источники, II, 245–254; История Малой России, IV, 206–222; Маркович. Указ, соч., IV, 315–338; Чтения Московского общества истории и древностей, 1859, I, 242–254.

734

Маркович. Указ, соч., IV, 338.

735

Бантыш-Каменский. Источники, II, 242–257, 241; История Малой России, IV, 205, 223–225.

736

Костомаров. Мазепа, 628.

737

Судиенко. Указ, соч., II, 160, 151.

738

Соловьев. История России. Указ. соч., XVI, 38–40.

739

Судиенко. Указ, соч., II, 16.

740

Любо вместо альбо, a albo с польского на русский значит хотя.

741

Lecz с польского на русский значит «однако».

742

Zeby или Zebyst с польского на русский значит «чтобы».

743

Powtore с польского на русский «вторицею», или «во-вторых».

744

Iz с польского на русский значит «что».

745

Кгди то же, что «кеды», то есть «когда», по-польски kedy.

746

На поле документа приписано «источник».

747

Врожаный от польского wrazac – вонзать, вкоренять.

748

З р а д и – с польского, zdrada – измена.

749

Невдячник от польского niewdziecznik – неблагодарный человек.

750

Л и ч и т – то есть считает.

751

Вытай, вероятно, от польского witac – приветствовать, поздравлять, то есть здравствуй, узник добровольный.

752

П о д л у г – сообразно.

753

У п о д о б а н ь е – желание, произвол, соизволение.

754

То есть: «и давно ли».

755

Slusznosc с польского на русский справедливость.

756

Здорожный от польского zdradny изменнический, неверный.

757

Obawiac sie с польского на русский значит «опасаться».

758

Powod с польского на русский – повод, побуждение.

759

Obrada с польского на русский – совет, совещание.

760

Poniewaz – поелику, потому что.

761

Sumnienie или sumienie – с польского на русский значит «совесть».

762

Porachowac – рассчитать, сосчитать, попытать, посоветоваться, спросить.

763

То есть дарованием через грамоты на Украине имений.

764

То есть имея заслоненные и залепленные очи и разум.

765

Вероятно, от польского zas, но, же, опять, как, возможно ли.

766

Zwtaszcza с польского на русский – особливо, тем более.

767

Potlumic с польского на русский – укротить, смирить.

768

Upewniac с польского на русский – уверять, заверять.

769

То есть каждому человеку не пережить назначенного ему веку.

770

Skutek с польского на русский значит «действие, дело».

771

Obrac с польского на русский – обобрать, облупить.

772

Wszak с польского на русский – однако же, конечно.

773

Tlumaczyc с польского на русский – толмачить, толковать.

774

Opasac с польского на русский – опоясать, обвести, обнести, окружить.

775

Gwalt с польского на русский – насилие.

776

Dolegliwosc с польского на русский – притеснение, угнетение.

777

То есть: как сооружением фортецов.

778

Kosztowny с польского на русский – дорогой, ценный.

779

Это слово в подлиннике неясно.

780

Uwaga с польского на русский – уважение, рассмотрение.

781

Вручался или втручался, от польского wtracac – вмешиваться.

782

Wedlug с польского на русский – возле, по, сообразно.

783

Trapic с польского на русский – мучить, терзать.

784

Zazywac с польского на русский – употреблять.

785

Uskarzac с польского на русский – жаловаться.

786

Watpic с польского на русский – сомневаться, колебаться.

787

Sumnienie или sumienie с польского на русский «совесть».

788

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1710 год, № 3.

789

Намек на то, что Галаган впервые доброе имя и чин полковничий получил и Запорожской Сечи до ее разгрома.

790

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1710. № 3.

791

Там же, св. 30, № 42.

792

Судиенко. Указ, соч., II, 160.

793

Там же, 304; Петров. Петр Великий. СПб., 1872, 98.

794

Марта 6-го числа царь уехал к войску через Вязьму в Слуцк; августа 5-го царь оставил войско и направился для лечения в Карлсбад.

795

Судиенко. Указ, соч., II, 30.

796

Судиенко. Указ, соч., II, 179.

797

Там же.

798

Полковник Апостол был сперва на стороне Мазепы, потом покинул его и перешел к царю; поэтому Орлик, осуждая в то время Мазепу в своем письме, осуждал и Апостола. Оттого-то царь, оставляя в письме Орлика имя Мазепы, приказал имя Апостола «подчернить», то есть затереть, так как Апостол с Мазепой теперь уже ничего общего не имел.

799

Судиенко. Указ, соч., II, 182.

800

Судиенко. Указ, соч., II, 29

801

Судиенко. Указ, соч., II, 33–36.

802

Летописное повествование. М., 1847, III, 112.

803

Костомаров. Мазепа, 632.

804

Он называется то атаманом Алистратенком, то кошевым Елистратом; Судиенко. Указ, соч., II, 310, 437–439.

805

Судиенко. Указ, соч., II, 437–439.

806

Там же. 381.

807

Судиенко. Указ, соч., II, 358, 45.

808

Там же, 41.

809

Соловьев. История России, XVI, 92, 110–111; Маркевич. Указ, соч., I, 459; приложения; Южнорусские летописи, изданные Белозерским. К., 1856, I, 90.

810

Чтения Общества истории и древностей, 1878, 64.

811

Судиенко. Указ, соч., II, 44.

812

Там же.

813

Там же, 50.

814

Судиенко. Указ, соч., II, 370, 372.

815

Судиенко. Указ, соч., II, 310.

816

Там же, 372, 375.

817

В подлинниках эта фамилия пишется то Нестулей, то Несталей.

818

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1713, св. 35, № 30.

819

Судиенко. Указ, соч., II, 52.

820

Ахмет III был бесхарактерный человек и то настаивал на удалении Карла из Турции, то вновь дозволял ему оставаться в ней, обнадеживая на скорую войну с русским царем.

821

Судиенко. Указ, соч., II, 380.

822

Там же, 381.

823

Соловьев. История России, XVI, 127.

824

Судиенко. Указ, соч., II, 385.

825

Соловьев. История России, XVII, 39.

826

Костомаров. Мазепа, 677. Странно поэтому читать у Ригельмана рассказ о том, что в 1716 г. «изменник Орлик обще с татарами, и запорожцами, делал в Украину нападение, для чего Скоропадский все лето простоял и зимовать должен был о Гадяче»; Летописное повествование, М., 1847, 111, 113.

827

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1714, св. 36, № 44.

828

Кто был в то время кошевым атаманом – в документе не говорится; может быть, то был Василий Иосифов, который в 1714 г. называется бывшим кошевым атаманом, подававшим царю петицию; Судиенко. Указ, соч., II, 459.

829

Судиенко. Указ, соч., II, 214, 227.

830

Там же.

831

Там же, 227.

832

Малашевич был родом из города Золотоноши Полтавской губернии; Собрание сочинений Максимовича. К., 1877, II, 282.

833

Судиенко. Указ, соч., II, 459.

834

Восьмой, Стецько Калис, собственно подошел потом из Сечи, но он в «том радунку» не был.

835

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1715, св. 37, № 33.

836

Там же, 1714, св. 36, № 42.

837

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1714, св. 36, № 44.

838

Архив Мин. ин. дел, крымские дела, 1715, св. la, № 1, Записки Одес. общества истории и древностей, XIV, 283–285; Судиенко. Указ, соч., II, 66, 67, 77, 79

839

Архив Мин. ин. дел, крымские дела, 1715, св. 1а, № 2.

840

Там же, № 3.

841

Судиенко. Указ, соч., II, 241.

842

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1716, св. 38, № 21.

843

Во всех предыдущих и последующих письмах кошевые подписываются с «Коша» без обозначения, на каком именно месте.

844

Oszukac – с польского на русский «обманывать, обольщать, надувать».

845

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1716, св. 38, №. 37

846

Pewnosc с польского на русский значит «достоверность, подлинность, твердость».

847

Podufaly или poufaty с польского на русский значит коротко «знакомый, дружный, приятельский».

848

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1716, св. 38, № 37.

849

Там же.

850

Там же.

851

Ригельман. Летописное повествование, 1847, III, 114..

852

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1717. св. 39, № 20.

853

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1717. св. 39, № 20.

854

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1717, св. 39, № 20.

855

Там же.

856

Судиенко. Указ, соч., II, 260.

857

Там же, 263.

858

Судиенко. Указ, соч., II, 470–472.

859

Записки Одес. общества историй и древностей, V, 842.

860

Там же.

861

При Мазепе Мирович был генеральным бунчужным, при Орлике – генеральным есаулом.

862

Архив Мин. ин. дел, 1720, св. 44, № 21; Соловьев. История России, XVI, 384.

863

Бантыш-Каменский. Источники, II, 302; История Малой России, IV, 256; Маркович. Указ, соч., IV 354

864

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1720, св. 44, № 21.

865

Там же.

866

Соловьев. История России, XVI, 384.

867

Бантыш-Каменский. Источники, II, 303; История Малой России, IV, 237; Маркевич. Указ, соч., IV, 356–359.

868

Архив Мин. ин. дел, 1720, св. 45, № 65.

869

Архив Мин. юстиции, 1720, дела сенатские по мал. экспедиции.

870

Неизвестно, носил ли кошевой атаман подлинную фамилию Титаровского или эта фамилия дана ему от куреня Титаровского, к которому он мог принадлежать, но в 1723 г. марта 6-го дня был кошевым Василий Тамарский; Записки Одесского общества истории и древностей, VII, 303.

871

Акты истории войска Донского, Новочеркасск, 1891, 300.

872

Полный свод законов, т. VI, 1725, апр. 22, 4700.

873

Как кажется, он же Паско или Павел Сидоренко одно и то же лицо – это видно из письма запорожского полковника Иванца от 5 апреля, где полковник называет кошевого просто Паском, и из письма самого кошевого от 11 апреля, где он подписался Павлом Сидоренком; Архив Мин. ин. дел, 1728, св. 62, № 22.

874

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1728, св. 62, № 22.

875

Неизвестно, была ли это фамилия казака или звание, которое он мог носить: «довбыш» или «добові» значило у запорожцев «литаврщик», но в акте это слово написано с большой буквы.

876

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1728, св. 62, № 22.

877

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1728, св. 62, № 22.

878

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1728, мая 27, св. 62, № 27.

879

Записки Одесского общества истории и древностей, XIV, 289.

880

Там же, 287, 289.

881

Соловьев. История России, XIX, 196.

882

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1728, св. 62, № 22.

883

Записки Одесского общества истории и древностей, XIV, 286.

884

Соловьев. История России, XIX, 195.

885

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1728, св. 62, № 22.

886

С января по 1 октября 1728 г., по рапорту генерал-фельдмаршала князя Голицына, в города Малой России и слободские полки ушло 758 человек казаков.

887

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1728, св. 62, № 22.

888

Соловьев. История России, XIX, 197.

889

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1728, св. 62, № 22.

890

Записки Одесского общества истории и древностей, VII, 300, июня 28-го дня 1728 г.; Соловьев. История России, 188.

891

Документ, относящийся к этому делу, не датирован годом: под ним поставлено в реестре «около 1730 года».

892

По имени Арслан.

893

Архив Мин. ин. дел, крымские дела, около 1730, св. 1 в., № 2.

894

Очевидно, в Крыму остался после ухода запорожцев на Старую Сечь другой кошевой, быть может Гордиенко, вернувшийся туда из Старой Сечи.

895

Архив Мин. ин. дел, крымские дела, около 1730 г. св. 1в, № 2.

896

Киевская старина. 1882, III, июнь, 179, 180.

897

Скальковский. История новой Сечи. Одесса, 1885, II, 39.

898

Записки Одесского общества истории и древностей, XIV, 294.

899

Мышецкий. Указ, соч., 21–27; Максимович и Щекатов. Новый географический словарь. М., 1888, II, 4—45; Киевская старина, II, апрель, 123.

900

Соловьев. История России, XX, 75.

901

Соловьев. История России, XX, 73, 74.

902

В подлиннике место для имени и фамилии кошевого атамана оставлено свободным.

903

Именно после этих слов и оставлено свободное место для имени кошевого атамана; в документе, приведенном в «Истории Малой России» Б. Каменского (1882, IV, 227), поставлено в этом месте «Ивану Малашевичу».

904

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1733, св. 69, № 3.

905

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1733, св. 69, № 9, 4.

906

То есть атамана Конеловского куреня.

907

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1733, св. 69, № 4.

908

Киевская старина. 1882. Апрель, 125–129.

909

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1734 и 1735, св. 69, № 6.

910

В то время Турция вела войну с Персией.

911

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1734 и 1735, св. 69, № 6.

912

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1734 и 1735, св. 69, № 6.

913

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1734 и 1735, св. 69, № 6.

914

То есть урочище Базавлук.

915

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1734 и 1735, св. 69, № 6.

916

То есть приверженцы короля Станислава Лещинского.

917

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1734 и 1735, св. 69, № 6.

918

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1734 и 1735, св. 69, № 6.

919

К а у ш а н ы – местечко Бендерского уезда в Бессарабии, летняя резиденция крымских ханов и центральная ставка ногайских сераскеров Буджацкой Орды.

920

Находясь за границей, Орлик не знал подлинно многих событий на Украине и составил себе почему-то представление о том, будто бы Апостол взят был в тюрьму и там умер, чего, однако, с ним не было.

921

Разумеется, полковник Игнат Галаган, разоритель Чертомлыкской Сечи.

922

Киевская старина. 1882. Апрель, т. II, 108–116.

923

Киевская старина. 1882. Апрель, II, 122–124.

924

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1734 и 1735, св. 69, № 6.

925

Киевская старина. 1882. Апрель, II, 119–121.

926

Хотя запорожцы «за невинность свою приносили присягу пред басурманскими судами, но не имели ни в чем веры и теми присягами только души попроклинали».

927

Киевская старина. 1882. Апрель II, 122–124.

928

Киевская старина. 1882, IV, 129–132.

929

Хранится в Московском отделении архива Главного штаба: дела кн. Потемкина-Таврического, 1734, опись 194, св. 181, № 5. Транскрипция документа передается буква в букву, автор позволил себе только расставить знаки препинания и поставить начальные большие буквы в собственных именах.

930

Это слово в подлиннике написано так: первая латинская буква «g», а две русские – «ды».

931

То есть саксонца; разумеется король Август II (1733–1763), родом саксонский курфюрст.

932

С показанием приведенного документа не согласуется рассказ Б.-Каменского, который передает (История, 1822, IV, 38, 41; 1842, III, 124, 126), что после разорения Чертомлыкской Сечи, запорожцы сперва поселились в 1709 г. при устье р. Каменки, впадающей в Днепр; но оттуда, во время похода русских против турок, изгнаны были в 1711 г. Скоропадским и Бутурлиным, охранявшими границы у Каменного Затона от нападения неприятеля, и поселились в Алешках, где пробыли до 1733 г. При этом историк делает ссылку на малороссийские дела Московского архива Мин. иностр. дел за 1709 г., № 34 и 1711, № 4. Сверяя эти ссылки с имеющимися в настоящее время в Архиве делами под показанными годами и нумерами, мы находим совершенно не соответствующие обстоятельствам документы, а потому считаем более основательным держаться показания кошевого Малашевича и верить в то, что после разорения в 1709 г. Сечи запорожцы с Чортомлыка перешли прямо в Алешки. Фактов, о которых говорит Б.-Каменский, не отмечает в своей «Истории России» и Соловьев, т. XV, 1865, гл. V; т. XVI, 1866, гл. I и III. Костомаров, передает то же, что и Б.-Каменский, но не ссылается ни на какой источник: Мазепа, 1885, 623.

933

Место Каменской Сечи находится в имении землевладельца Херсонского уезда Михаила Федоровича Огаркова Консуловке, или Разоровке, ниже большого села Мелового, как раз при впадении речки Каменки в реку Днепр, между левым берегом Каменки и правым берегом Днепра.

934

Яворницкий. Запорожье. СПб., 1888, II, 117.

935

Как, например: отец называется Карпо, сын Карпенко, отец Нечипор, сын Нечипоренко, отец Сидор, сын Сидоренко.

936

Мышецкий. Указ, соч., II, 34, прим. 42.

937

Киевская старина, 1882, IV, 129–132.

938

Архив Мин. ни. дел, мал. дела, 1734 и 1735, св. 69, № 6.

939

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1734 и 1735, св. 69, № 6.

940

В письме бендерского паши Нумана к графу Вейсбаху: «Ве месте имянуемом Базагылыке».

941

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1734 и 1735, св. 69, № 6.

942

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1734 и 1735, св. 69, № 6.

943

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1734 и 1735, св. 69, № 6.

944

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1734 и 1735, св. 69, № 6.

945

Чтения Московского общества истории и древностей, 1848, № 6, 45.

946

Чтения Московского общества истории и древностей, 1848, № 6, 44, 45; № 8, 21, 22; Мышецкий. Указ, соч., 27–30.

947

Архив Мин. ин. дел, мал. дела, 1734 г., св. 69, № 5.

Content

Дмитрий Яворницкий
История запорожских казаков. Военные походы запорожцев. 1686–1734. Т. 3

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Библиография

Примечания