Фернан Кайзергрубер

От Северского Донца до Одера. Бельгийский доброволец в составе валлонского легиона. 1942–1945

Посвящается моим товарищам.

Памяти всех тех, кто ушел и кто остался там, погибших в боях и попавших в плен, тех, кто был убит, и тех, кого мы навсегда потеряли.

Памяти моего друга Фрица!

Мы будем вместе и сохраним наше единство до конца.

© Text, Fernand Kaisergruber, 2016

© Photographs, Alexis, J. Gillet, P.K. Weber and the author

© Maps as individually credited

© «Центрполиграф», 2017

От автора

Я использовал имена только тех людей, с кем мне удалось связаться и кто дал мне на это разрешение, как и имена тех, кто достаточно хорошо известен, а также тех, кого уже нет. Для остальных, из соображений тактичности, я пользовался только инициалами.

Погруженный в свое прошлое, я написал эту книгу воспоминаний на одном дыхании, за несколько месяцев 1991 года. С тех пор время от времени я перечитывал некоторые эпизоды в надежде восстановить в памяти подробности, которые сразу не вспомнил.

Даже перечитывая рукопись в первый раз, я задавался вопросом, а стоит ли переписывать книгу, чтобы привнести в нее немного больше «классического» стиля, поскольку я осознавал определенную нехватку литературности в моем сочинении. Правда состоит в том, что я изложил на бумаге все свои воспоминания так, как они приходили ко мне, в моменты вдохновения.

После того как перечитал книгу в последний раз, я сказал себе, что лучше ничего не менять, поскольку первая рукопись – это то, что пришло ко мне естественным путем, и я считаю, что лучше не придумать! Надеюсь, читатели согласятся со мной.

Пролог

Я пишу не «мемуары». Это слишком помпезное слово. После Шатобриана, Бомарше и других я был бы просто смешон!

Честнее было бы говорить о «хрониках», но и в этом случае до меня имелись более знаменитые авторы. Скорее всего, я буду относиться к своим воспоминаниям бесхитростно и без всяческих литературных претензий, без каких-либо прикрас – ничего не добавляя, но и ничего не утаивая. Такое не в моем характере, и было бы просто нелепо «привирать», пережив годы столь драматических и великих событий (иногда и тех и других одновременно).

Я считаю, что жил напряженно, как если бы каждый день должен был стать моим последним, и думаю, что это было замечательно. В любом случае я постоянно находился на острие тех событий, которые в результате оказались для меня крайне важными. Несколько раз я говорил себе, что однажды опишу наиболее интересные годы своей жизни – во всяком случае, наиболее захватывающие для меня из тех, что невозможно забыть… да и как такое возможно? И самое главное – из тех лет, о которых я не сожалею. И как я мог сожалеть?

Ни пять лет войны, ни пять лет заключения в исправительных колониях и концентрационных лагерях Бельгии не сломили меня – как, впрочем, и большинство из нас. Однако одному лишь Богу известно, какие условия были в те времена – и какая переполненность царила в тогдашних исправительных колониях! Что касается меня, то это послужило поводом для укрепления душевных сил и накопления опыта, однако плоды подобных «уроков» определенно не имеют ничего общего с теми, что воображали себе тогдашние «власти», судебные и другие, которые несли ответственность за наши обвинительные приговоры.

Несколько месяцев тюремного заключения – год, возможно, два – было бы вполне достаточно для моего наказания, но все оказалось значительно хуже; однако это уже в прошлом, и у меня не осталось ни сожаления, ни горечи! Не то чтобы (можете поверить мне на слово) я мог бы согласиться с законностью этого обвинения, основанного (не забывайте об этом) на законах, имевших обратную силу и, таким образом, просто-напросто поправших правосудие, но просто это дало мне силы преодолеть все те препятствия, которые жизнь разбросала на моем пути, и еще в большей степени ловушки, расставленные теми же самыми «властями» после нашего освобождения, – такие, как лишение возможности найти работу после отбытия заключения, что подталкивало нас встать на преступный путь, – и все же я никогда не слышал, чтобы кто-то из нас оказался осужденным за «уголовные преступления». Следует помнить, что подобных примеров никогда не существовало (или, по крайней мере, их были считаные единицы), иначе пресса не упустила бы возможности выжать из них максимум возможного и раздуть такой случай (но об этом я скажу позднее).

Подсознательно я сохранил все заметки, сделанные сразу после этих событий, с намерением однажды поведать свою историю. Естественно, некоторые из тех, что касались последних месяцев войны, потерялись в агонии последних дней и во время моего ареста.

Пять лет заключения предоставили мне достаточно свободного времени, чтобы в значительной степени восстановить свои записи, к тому же рядом со мной находилось несколько моих товарищей, которые смогли помочь мне, когда меня подводила память на даты или конкретные места. Более того, во время моего пребывания в других тюрьмах королевства я смог снова увидеться с большинством из уцелевших в нашей общей эпопее.

Окончательное решение писать я принял потому, что Ролан Д. обратился ко мне с просьбой восстановить обстоятельства периода нашего обучения в 1942 году. Тогда же он попросил, чтобы я связал свои воспоминания с другими событиями тех лет, и поэтому вполне логично, что я воспользовался моментом. Читатель должен простить меня за отсутствие определенной целостности повествования между периодом обучения и тем, что произошло потом, но я предпочел ничего не менять – если только самую малость – в этом первоначальном этапе моей жизни в легионе из страха исказить первые впечатления.

Мне придется кратко поведать о последних годах перед войной, чтобы дать понять о направлении моих мыслей и решениях, к принятию которых меня вполне логично привели мои умозаключения. Я никогда не был робок душой, и более чем 75 лет спустя во мне ничего не изменилось!

Начиная это повествование, я сказал себе, что когда-нибудь в будущем мои дети (возможно, также и другие люди, чуть больше заинтересованные в получении информации, чем другие) смогут обнаружить в них что-то интересное и лучше понять все «как и почему».

Чувство горечи? Это правда, порой я испытывал его, однако не поддавался ему – и никогда оно мной не овладеет! Именно это решение я принял много лет назад, когда мог видеть небо лишь через решетки различных тюрем. Я обрел самообладание (не без усилий) ценой напряжения, крови и, более всего, стремления преодолеть все – из-за риска лишиться рассудка или покончить с собой, – другого выбора не существовало! Не стоит забывать, что мы прошли пять лет войны, три с половиной из которых (и более четырех у некоторых товарищей – из тех, что уцелели) протекали в боевых условиях, а затем без всякого перехода от последних (и невероятно тяжелых) месяцев на фронте к беспросветным годам в тюрьмах… а ведь нам было только по 20 лет! Это не протест – не говоря уж о жалобе. Я знаю, что пострадали другие, однако тот факт, что нас победили, совсем необязательно сделал нас неправыми. И было необходимо любым способом «заткнуть» нас и скрыть правду до конца времен!

«Немецкий прорыв возглавили дивизия СС «Викинг» и моторизованная бригада «Валлония». Валлоны яростно сражались бок о бок с дивизией «Викинг», делая все возможное, чтобы доказать, что достойны формы, которую они носили». Эта оценка взята из опубликованного во Франции пятитомника «СССР во Второй мировой войне», из его четвертого тома, где описывалось Корсунь-Черкасское сражение (в нашей историографии это носит название Корсунь-Шевченковской операции. – Пер.).

«Это была одна из частей, попавших в окружение под Черкассами в январе 1944 года, которая в феврале сыграла решающую роль в успешном прорыве; перед бригадой была поставлена задача удерживать коридор выхода из окружения, что было исполнено, несмотря на все катастрофические случайности, исключительно успешно. Считается, что во время этой операции бригада сократилась в своей численности с 2000 до 632 человек… Валлонские добровольцы заслужили высочайшую боевую репутацию за время своей службы в немецкой армии и войсках СС».

Это еще одно мнение, или суждение, взятое из книги «Войска СС» Мартина Уиндроу (Оксфорд, 1992). Такие признания заслуг, к которым мы никогда не стремились – как о которых и не просили, позволяют нам спокойно игнорировать мнения, или комментарии, ряда наших отечественных «историков». Встречаются среди них и честные люди, однако средства массовой информации имеют отвратительную тенденцию их игнорировать!

Предисловие

По крайней мере, девушки были прелестны…

В то время для Ф. Кайзергрубера и его «камрадов» я был террористом. Газета La Légia (бельгийское коллаборационистское издание. – Пер.) называла меня бандитом. И я всегда гордился этим. Если бы в 1943 или 1944 году (до декабря месяца) мой командир приказал мне «ликвидировать» Кайзергрубера, я сделал бы это без сожаления, без ненависти, без угрызений совести и без раскаяния. Приказ всегда остается приказом, с какой бы стороны он ни отдавался. О чем слишком часто забывают.

Мои представления о жизни, политические или философские воззрения (которые дались мне не сразу и не так просто) часто противоречили авторским.

Постоянно испытывая в душе неприятие, я все же прочел эту книгу и согласился написать эти строки не из восхищения автором, или его «бургундцами», или их Chanson de Geste (буквально «песнь о деяниях»; жанр французской средневековой литературы эпического содержания. – Пер.), но из любознательности относительно нашей былой истории и из уважения ко всему человеческому. Размышления, отклонения от темы и занятая Ф. Кайзергрубером неуместная позиция часто раздражали меня. Его слепое и наивное восхищение всем немецким, его подозрительность, презрение и сарказм по отношению к тем событиям и людям, столь значимым для меня, часто искушали меня открыть «второй фронт» (при помощи пера). Мне жаль, что его память более придирчива к ошибкам союзников, чем их противников, однако я стоя аплодирую его верности своему слову и своим товарищам.

Когда в самой середине повествования автор воспевает героизм, невзгоды и битвы «бургундцев» из легиона «Валлония», я часто повторяю: «Да так тебе и надо, можешь заткнуть себе это дерьмо в…» Его книга пробудила во мне симпатию к русским, чего до ее прочтения я вовсе не испытывал.

Я уже несколько лет знаю Ф. Кайзергрубера как прямого, честного, порядочного и образованного человека, и я обнаружил черты его замечательного характера, такие как простота, честность, прямолинейность в его же книге. Он свидетельствует за своих друзей и за «остальных» искренних давних противников с определенной точкой зрения, за подлинные идеалы, романтизм и товарищество, которые нынче неизвестны, презираемы и не признаны, но ни с чем не сравнимы.

Истинный фламандец, неизменно преданный незабываемому бельгийскому Сопротивлению в Валлонии, я считаю, что теперь, когда война закончена, солдаты всех сторон, особенно те, что действительно познали на себе огонь битв, рукопашные схватки, страх и смерть, те, кто не ждал развития событий, чтобы присоединиться к тому или иному лагерю, те, кто рисковал всем, должны объединиться – если только они способны слышать и понимать, понимать без распрей, придирок и враждебности полувековой давности. Книга Ф. Кайзергрубера ценна тем, что без всяких прикрас приглашает весь мир испытать свою совесть, потому что он описывает события недостаточно известные или неизвестные совсем, о которых слишком быстро забыли или которые поспешно скрыли, потому что это еще одно доказательство того, что все флаги, все солдаты и все идеи заслуживают высочайшего уважения, поскольку молодые люди, павшие под всеми этими знаменами и за все эти идеи, по-своему мечтали о лучшем мире и более прекрасном будущем. Эта книга доказывает, что если, с нашей точки зрения, легионеры Восточного фронта сражались не на той стороне, они тем не менее не были предателями и что во всех отношениях эти солдаты обладали отвагой, чтобы жить и рисковать жизнью за свои идеалы.

Хоть они и были нашими противниками, я не считаю их своими врагами. Все это, как и мы сами, принадлежит истории. Мои товарищи пали за свободу, откуда бы она ни пришла. Будучи преданным этим идеалам, я считаю, что Ф. Кайзергрубер вправе говорить и писать и что его книга имеет полное право на существование, поскольку представляет собой интерес как символ веры, временами волнующая и всегда уместная, временами кичливая и нелепая и, как всякое свидетельство, крайне личная и субъективная, но живая за счет идеалов, любви, битв, приключений, невзгод, потери иллюзий, надежд и отчаяния нашего поколения, которому в 40-х годах было по 20 лет.

Мне нравится читать о том, что и для «бургундцев», и для «остальных», и для нас, «террористов», девушки повсюду прекрасны и желанны и что, в форме или без нее, «черные» или «белые», все мы по меньшей мере подходим к этой теме одинаково: девушки нашей молодости и отвага наших матерей.

Как человек верующий, я считаю, что мы должны примириться с нашими братьями прежде, чем предстать перед Отцом Небесным. Христос не говорил, что нам следует делить братьев на левых и правых. «Gott mit Uns» – «С нами Бог» (девиз, изображавшийся на гербе Германской империи, широко используемый в немецких войсках с XIX века, в частности выбитый на пряжке ремня. – Пер.) – с этим покончено. Господь не позволит одеть себя в военную форму, даже если называть его Аллахом.

И, как я однажды имел удовольствие заявить перед телекамерами, как верующий или нет, нашему поколению настало время осознать, что час прощания (не с оружием, а с жизнью) приближается и что не столь смешно, сколько бессмысленно предстать пред судом Всевышнего под нашими знаменами и вооруженными автоматами.

Луи де Лентдекер, член Armée Secrète (организация бельгийского Сопротивления. – Пер.). Кавалер Croix de Guerre – Креста войны «За доблесть перед лицом врага»

Глава 1. От мира к войне

На мою долю выпали счастливые и беззаботные, даже привилегированные детство и юность. Ничто не побуждало меня отправиться на поиски чего-либо другого. Как любят говорить военные следователи, никаких смягчающих обстоятельств. Да я и не заявлял ни о чем подобном! О чем я утверждал, со всей определенностью и рвением, – так это о полной ответственности за свой выбор. Даже если окружение, в котором я жил, несомненно могло объяснить такой путь развития, я бы не признал этого, по крайней мере в большей его части, поскольку, хотя выбор моих старших братьев и не отличался от моего, мои родители и сестра вовсе не одобряли его.

Уже с 13 или 14 лет мои друзья были в основном старше меня. Я общался с друзьями своих братьев и перенял политические убеждения одного из них. Я не пропускал политических собраний – проходили ли они в местном рексистском клубе на улице Мерсели, в «Зоннеке», во Дворце спорта или на выезде – на шоссе де Вавр в Одергеме[1]. Я побывал в [церкви] Св. Марии в Ломбеке, а также в Плац-Кейм в Ватермале[2], чтобы участвовать во встрече лишенного духовного сана аббата Моро. Суаре – воскресные собрания – посещало много народу.

Мой юный возраст не мешал мне улавливать связи между действиями определенных властей, особенно религиозных. Это проявлялось в соответствии с обстоятельствами, а точнее, относительно поведения нашего приходского священника, к которому, несмотря ни на что, я испытывал некоторое уважение – по крайней мере, до того дня, пока, с некоторой иронией, не убедился в его непоследовательности и двуличности.

Мы жили в 200–300 метрах от рабочих кварталов, стойких «красных» кварталов, где Jeunes gardes socialiste – молодежная социалистическая гвардия и Faucons Rouges – молодежное движение «Красный сокол»[3] значительно превосходили численностью «добропорядочных прихожан» – что само собой разумеется – и скаутов-католиков, к которым принадлежал и я, – до того дня, когда, как это ни парадоксально, они вдруг решили, что мои идеи в целом являются недостаточно ортодоксальными!

Из-за близкого соседства и в силу обстоятельств у меня имелись друзья и среди «красных». А как могло быть иначе? Тем более что я не имел предрассудков, как некоторые священники и другие «взрослые». Хоть я и сказал «некоторые», на самом деле их было много. А среди «красных» были и истинно верующие люди (можно сказать, честные люди), очень хорошие ребята. Но наш приходской священник имел совершенно противоположную точку зрения. Он считал, что есть «заслуживающие уважения» люди и «остальные», которые такими не являются. Таким образом, в один прекрасный день он пришел к моему отцу, чтобы сказать, что «кое-кто» видел меня разговаривающим или играющим с теми «остальными». Вот так, не более и не менее!

Несмотря на то что мой отец был очень близок с приходским священником, будучи членом и даже президентом различных конгрегаций и других церковных объединений, он крайне вежливо и даже дипломатично ответил, что я, вне всякого сомнения, нахожусь в процессе становления своих взглядов, а также воззрений. Когда приходской священник (вместе со своими благими намерениями) ушел, отец все же посоветовал мне быть осторожнее в выборе связей и, при необходимости, разобраться в них.

Когда, чуть позднее, начались выборы 1937 года – на которых Леон Дегрель противостоял Ван Зеланду, благо надежные люди мало-помалу отстранились от меня, и я спрашивал себя, кто на них так повлиял, поскольку не мог представить себе, что это произошло благодаря советам нашего приходского священника. Я задавался вопросом, не привиделось ли мне это, поскольку по первой серии предвыборных плакатов, которые я видел – которые мог видеть весь мир, – выходило, что эта благонамеренная католическая молодежь теперь объединилась, словно добрая семья, со всеми теми, кого меня призывали избегать, отказывая мне даже в праве разговаривать с ними (либералы, социалисты и католики объединились вокруг Ван Зеланда, как коалиционного кандидата, против Дегреля. – Авт.). Вместе они выпустили плакаты, восхвалявшие добродетели и принципиальную честность Ван Зеланда. Они пили на брудершафт в местных бистро и быстро объединились, очевидно, для того, чтобы нанести нам поражение чуть ли не во вселенском смысле, против чего у нас не было никаких союзников.

Если бы я оказался столь наивен, как думал наш приходской священник, я был бы просто потрясен, но, увы, я был совсем не таким. Наоборот, это заставило меня задуматься над постоянством и непостоянством… «духовных властей»!

Во время скандала с Ван Зеландом[4] я помню, как вышедший из церкви в нашем квартале Ван Зеланд приближается к одному из моих товарищей, выкрикивавшему «Да здравствует РЕКС! Долой Ван Зеланда!» и протягивавшему тому газету.

Я также помню долгое ожидание на верхушке какого-то высокого телефонного столба в то время. Это случилось на бульваре Суверенитета, в самом начале проспекта Шадро, в день выборов. Мы прикрепили на самом верху большой белый лист с одним из предвыборных лозунгов. Только мы собрались спускаться, показались двое полицейских, вручную кативших свои велосипеды и остановившихся прямо под нашим насестом. Мы думали, что они заметили и теперь поджидают нас. На самом деле это оказалось всего лишь простым совпадением. Примерно через час полицейские укатили. И тем не менее мы оставались наверху, открытые всем ветрам, пока они не уехали!

Воскресенья в местном рексистском клубе на улице Шартре не могли пожаловаться на недостаток воодушевления или, временами, тревожного ожидания, когда мы надеялись на чудо – возможность профинансировать публикации в завтрашних газетах. Эйфория выборов 1936 года, оцепенение после выборов 1937 года – но никакого падения духа! Не думаю, что я когда-либо встречал подобный политический накал, такую искреннюю преданность в какой-либо другой партии.

Очень часто мы возвращались поздно вечером, после собраний или после расклеивания предвыборных плакатов, и редко одни. Мы готовили crêpes – чипсы и ели их в мальчишеской компании до поздней ночи, пока мои родители спали наверху или делали вид, что спят. Сумасшедшая обстановка этих собраний протекала в узком кругу друзей. Чтобы лучше понять более поздние последствия, нужно было знать ту жаркую и бурную атмосферу.

Потом была война в Испании и молитвы за Франко. Затем кампания в Абиссинии. Я больше симпатизировал дуче, чем каудильо. Так мы прошли через все те политические события, чтобы очутиться перед аншлюсом[5], Мюнхенским соглашением[6], Германо-Советским пактом[7] и «ненастоящей («странной») войной»[8] – вплоть до войны настоящей! Моих братьев мобилизовали, и один оказался на канале Альберт, а другой в От-Фань (национальный парк в Бельгии, в Арденнах. – Пер.).

Вечером 9 мая 1940 года я, как обычно, ложусь спать без всяких дурных предчувствий, кроме подспудной тревоги, появившейся среди моих знакомых после объявления союзниками (Великобританией и Францией) войны 3 сентября 1939 года. Когда на следующий день, проснувшись, я открываю глаза, у меня сразу же появляется какое-то странное ощущение. Ощущение чего-то необычного, разбудившего меня. Я слышу похожие на фейерверк звуки разрывов, и это посреди белого дня. За портьерами сияет солнце, несколько лучей проникают в комнату, прорезая полумрак. Заинтригованный, я вскакиваю на ноги и отдергиваю портьеры. Солнце немедленно заливает всю комнату. То тут, то там на небе внезапно появляются маленькие белые облачка, вслед за чем мгновенно следуют звуки разрывов. Я решаю, что это учебная противовоздушная стрельба по самолету, но поначалу ни одного самолета не замечаю. И только чуть позже вижу первый, затем второй и, через небольшой промежуток времени, третий – улетающий прочь и едва уходящий от обстрела.

Небо выглядит изумительно голубым и чистым, без малейших облаков, за исключением нескольких небольших клубов дыма от зенитного огня. Не уверен, что это действительно зенитный огонь. Несмотря на ранний час – а я чувствую, что еще очень рано, – необычайно тепло. Взгляд на часы подтверждает: нет и шести утра.

На мгновение чувствую себя растерянным, не зная, что и думать. Но вскоре приходят мысли о войне, которые я поначалу отвергаю, но которые возвращаются и не отпускают меня. Это почти наверняка! Все происходит над казармами Эттербека (одна из девятнадцати коммун, образующих в совокупности Брюссельский столичный регион. – Пер.) и над плац-парадом. Кроме того, как-то непривычно спокойно. На улицах никакого движения. Правда, еще слишком рано. Семьи только начинают пробуждаться. Наверняка мои отец и сестра тоже проснулись. Немного погодя они уже в моей комнате и мы обсуждаем происходящее на наших глазах представление. Затем мы спускаемся вниз и включаем радио. Оно подтверждает: это действительно война! Правительственное коммюнике сменяется посланием короля, затем музыкой военного марша.

Умывание не занимает много времени. Все это время не прекращается зенитный огонь и к грохоту добавляются другие звуки. Свист и резкий треск, уже значительно ближе, сотрясают воздух и нервы. Мы спускаемся в подвал, прихватив с собой матрасы из свободных спален. Закрываем ими полуподвальные окна кладовой и прачечной.

Шум удаляется; мы выходим на улицу посмотреть, что происходит. Выходят соседи, и начинается обсуждение. Тут же появляются густые клубы дыма в 100 метрах от нас, и мы направляемся в ту сторону. Когда добираемся до места, видим, что горит дом некоего В. Т. – как мне кажется, страхового агента – или соседний с ним. Точно не знаю, в котором из двух он живет. Крыша охвачена огнем. Ее пробила зажигательная бомба. Другая оказалась на путях трамвайной линии, прямо в выемке рельса. Похоже на шестигранный цилиндр диаметром 6–7 сантиметров и 35–40 сантиметров длиной. Он состоит из двух частей и чего-то вроде ниппеля на одной из сторон. Кажется, одна из частей сделана из алюминия, а другая из какого-то другого металла.

Здесь я встречаю своего друга, Фредди, соседского сына. В стороне от группы взрослых мы на свой лад обсуждаем происходящее, и наши мысли обретают определенную форму: в школу мы сегодня не идем, как и, наверняка, в последующие дни. Действительно началась война. Если честно, все прочие заботы быстро улетучились перед этой приятной перспективой.

Пока взрослые дожидаются пожарных и более всего беспокоятся о зажигательной бомбе и ее обезвреживании, мы с Фредди, крайне заинтересованные бомбой на путях, приближаемся к ней. Мы делаем заключение, что раз она не взрывается, то в ней нет заряда. Мы поднимаем ее, держим в руках и, чтобы обследовать, передаем друг другу. Интересно! Если нажать на ниппель, он движется и уходит в глубь цилиндра! Теперь он утоплен и, после предположения Фредди, что если освободить ниппель, то бомба сработает, я не осмеливаюсь отпустить его. Слегка встревоженный, я не ослабляю давление на ниппель.

Тут взрослые замечают, что мы делаем, и, выкрикивая, что мы сошли с ума, подаются назад. Внезапно ко мне возвращается уверенность. Я прошу Фредди принести мне деревяшку, которую он выдергивает из куста сирени в маленьком садике. Мы помещаем ее на ниппель, и я туго связываю всю эту конструкцию носовым платком. Люди ругают нас всякими словами и требуют, чтобы мы положили бомбу на место. Какой-то мужчина приносит стремянку и ставит ее на путях рядом с маленькой бомбой. Другой привязывает к верхушке стремянки красную тряпку, дабы привлечь внимание и чтобы, как он поясняет, трамвай случайно не наехал на бомбу. Это напоминает нам корриду, однако мы с Фредди уже ищем другие развлечения, строим другие планы и думаем, куда бы еще податься. Пожар уже унялся. Выгорел только чердак.

Последующие дни изобилуют событиями. Я вижу по меньшей мере двух арестованных священников в сопровождении гражданских. Судебные власти заменяются гражданскими. Это определенно чисто бельгийское помешательство. Прелюдия к тому, что произойдет в 1944 и 1945 годах! Взрослые на полном серьезе утверждают, будто среди нас полно вражеских парашютистов! Им также кажется, что эмалированные металлические знаки, прославляющие достоинства цикория, «кто пил, тот будет пить», на обратной стороне имеют послания, адресованные «пятой колонне». Поэтому мы, в насмешку, следуем примеру взрослых, срывая эти знаки, уверенные, что никто не посмеет нам что-нибудь сказать. А если кто-то скажет, что мы негодники, то мы всего лишь следуем примеру взрослых!

Множество народу носится задрав головы, надеясь обнаружить парашютиста, спускающегося к ним с небес – желательно невооруженного, разумеется! Кажется, 11 мая появляется подразделение бельгийской армии, которое занимает позиции на равнине выше каменоломни, в 200 метрах от нашего дома вверх по улице. Лейтенант Ивон М., командир этого подразделения, останавливается в нашем доме. На следующий день подтягиваются английские солдаты с тяжелыми зенитными орудиями. Один или два офицера также останавливаются у нас. Таким образом я увижу довольно много людей, которые приходят к нам домой, чтобы сообщить всем этим военным информацию, уверенный, что любой из них способен выложить им все секреты Генерального штаба.

Мы с Фредди пребываем в растерянности, а также здорово веселимся, не зная, какое из этих двух чувств появилось раньше, поскольку ошарашены наивностью взрослых. Я бы соврал, сказав, что мы просто развлекались, не замечая трагизма ситуации, но думаю, могу без особой самонадеянности утверждать, что мы с Фредди, хоть нам едва исполнилось семнадцать, сохраняем хладнокровие куда лучше многих из окружающих нас взрослых, которых мы до того времени более или менее уважали – за исключением моих родителей, перед которыми я втайне благоговел, хоть и не говорил им об этом. Возможно, хоть я и повторяюсь, это происходило из-за нашего возраста, но лихорадочное состояние этих людей поражало и тревожило нас.

Пару ночей мы спали в подвале, под прикрытием матрасов, уступив спальни военным. В те дни мы с Фредди завели много друзей среди бельгийских и английских солдат, но выбирали их среди рядовых, оставив офицеров родителям и другим взрослым. Приглашали их выпить с нами кофе, иногда в саду. Чаще ночью, чем днем, зенитки у нашего дома беспокоили нас, прерывая сон.

13 мая, совершенно неожиданно и к нашей великой радости, из От-Фани возвратился один из моих братьев, служивший в 1-м драгунском. Они с товарищем прибыли на «Мармоне»[9], это что-то вроде разведывательного бронетранспортера на резиновом ходу. Их подразделение ждет переформирование в Мейсе (к северу от Брюсселя), где они немедленно доложили о прибытии и к вечеру возвратились ночевать домой.

До сих пор я не испытывал особого восхищения Гитлером из-за непомерно хвалебных статей, прославлявших его социальные и политические достижения, и, косвенно, из-за своих симпатий к фашистской Италии и франкистской Испании. К тому времени мои убеждения, как и убеждения остальных, сильно пошатнулись. Более того, окружение и оголтелая демократическая пропаганда утомляли нас. Для достижения большего результата они не придумали ничего лучшего, чем вытащить на свет все те страшилки, которые наивные люди и младенцы проглатывали перед сном с широко раскрытыми глазами, – о детях с отрезанными руками, о парочках, связанных спиной к спине и брошенных в Маас…

Тем временем наши политические лидеры дали ясно понять, что каждый рексист обязан выполнять свой долг в рядах армии или на другом посту. Поэтому с огромным удивлением мы узнали об аресте Вождя[10] и его позорной депортации вместе с Жоресом Ван Севереном, лидером «Вердинасо»[11], и другими симпатизирующими – людьми иных политических взглядов. Среди депортированных были воинствующие коммунисты, евреи и огромное число людей, по разным причинам приехавших из Центральной Европы. Таким образом, власти нашей страны оказались виновны в первых депортациях – задолго до того, как вопрос о депортации нынешним врагом действительно стал вопросом. Хуже того, их возвратили в страны, к которым они не принадлежали по национальности! Я не могу найти примера в других странах, которые бы поступили так же!

14 мая, в 22:00, с матрасом на крыше автомобиля, мы оставили наш дом, намереваясь добраться до Португалии, а оттуда, если повезет, до Конго. В дальнейшем я узнал, что для военного времени использовать автомобиль подобным образом – стандартная процедура для любых моделей, включая самые дешевые. В машине нас восемь: шесть взрослых, маленькая девочка и я. Не без проблем мы разжились бензином и провели ночь в Ассе (городок северо-западнее Брюсселя. – Пер.), в кафе, где уже ночевало множество других беженцев.

15-го выехали в сторону Нинове (город в Бельгии на реке Дандр. – Пер.), затем Турне (бельгийский город в провинции Эно на реке Эско (Шельда. – Пер.), в Фраудмон (район в Турне, пригород. – Пер.), где проводим ночь на ферме. Дороги были забиты всевозможными транспортными средствами, как гражданскими, так и военными, блокировавшими нормальное движение и принуждавшими к бесконечным объездам. Пару раз низко над нами пролетал немецкий самолет, но не обстреливал на бреющем полете. Однако до нас доносились отдаленные глухие взрывы. Люди безапелляционно утверждали, что это бомбардировка Булони, Кале и Дюнкерка, однако я задаюсь вопросом – откуда они могут это знать?

16 мая, в 14:00, с помощью предусмотрительно розданных банкнот, мы пересекали французскую границу. По человеку в французской форме – не знаю какой, военной или таможенной, – на каждой подножке, и мы без проблем пробрались сквозь плотную, враждебно настроенную толпу. Это преимущество обеспечили деньги фирмы – платят за все; покупают все. Коррупция – даже в таких обстоятельствах! Задерживаемся на пару часов; остальные здесь уже со вчерашнего вечера!

Дороги с этой стороны границы забиты точно так же, как и с другой. Поток растянулся настолько, насколько может видеть глаз. Автомобили, повозки, пешеходы – все нагружены выше всякой меры. Я даже вижу погребальные дроги и повозки, которые тащат собаки. Много остановок и часто надолго. На обочинах вышедшие из строя автомобили, повозки со сломанными колесами или осями, развалившиеся или слишком перегруженные, и пешеходы, которые не могут дальше идти.

Во время одной из остановок, немного более длительной, чем остальные, мы становимся свидетелями невероятной сцены, кошмарного зрелища! В 20–30 метрах перед нами из своего автомобиля вылезает мужчина, намереваясь пойти через поле к ферме. Одет он в серый плащ, ему, видимо, не меньше 40 лет, и он довольно плотный. Из колонны раздается крик, затем еще несколько. Я не могу разобрать, что кричат люди, бросающиеся к оставившему колонну человеку. Затем понимаю: «Парашютист!»

Когда я, вместе с другими, осознаю ситуацию, я говорю, я кричу, я ору, что этот человек только что, прямо перед нами, вышел из машины! Жена человека в плаще всеми силами пытается объяснить людям, что это ее муж и что он направляется на ферму, чтобы достать для детей молока. Ничто не помогает! Десяток людей набрасываются на мужчину и бьют его. Дети рыдают, жена плачет и борется с обидчиками. Пожилые родители прижимаются друг к другу в автомобиле. Какая-то старая карга кричит, что она видела, как этот человек спустился с неба, что это парашютист! Это она заварила кашу, она первая закричала.

Никому в голову не приходит абсурдность происходящего. Будь он действительно парашютистом, сотни, может, даже тысячи людей увидели бы, как он спускается, да и парашют никуда бы не делся – ведь мы на открытой местности! Мужчина падает под ударами людей, продолжающих бить его, но никто не вмешивается, даже на словах.

Обходя автомобиль жертвы, с детьми и пожилыми родителями внутри, колонна движется дальше. Женщина на дороге рядом со своим мужем, убийцы забираются в свои машины. Каждый продолжает путь, как если бы ничего не случилось!

Кто виноват, что все эти люди оказались на дорогах, обезумевшие и сбитые с толку, кто виноват во всех этих трагедиях – потому что я удивился бы, если такое оказалось бы единичным случаем. Война и вторжение хорошее оправдание. Большинство правительств того времени, руководители стран, жаждущие управлять всем, ударились в панику. Они закончили тем, что поверили в собственную ложь, запугали самих себя. Лгали, сеяли панику, заставили всех этих людей заполнить дороги. И сбежали сами, в буквальном смысле слова, одновременно убегая от ответственности, но гораздо с большим удобством, нежели все эти несчастные люди!

Несколько месяцев спустя эти же самые люди поймут, что им нужно вернуться в свои дома, вернуться без страха! Восстанавливать страну – и это правда, что немцы кормили их на пути домой и даже снабжали бензином!

После этого эпизода мы добираемся до Дуэ (город на реке Скарп и канале Сансе на севере Франции), где находим какую-то еду, и продолжаем наше путешествие в Аррас (главный город французского департамента Па-де-Кале. – Пер.). Мы обедаем и, хорошенько отмывшись, находим временное жилье в доме неких очаровательных людей. Ночью город бомбит немецкая авиация, но меня будит английская зенитная батарея, расположившаяся позади сада. Каждый раз, когда она дает залп, дом сотрясается, а я подскакиваю. Утром знакомимся и завтракаем с зенитным расчетом. Обмениваемся адресами. Отличные ребята. По пути к железнодорожной станции видим пылающие здания Французского банка, пакгаузов и разрушенного жилого квартала.

Ну да, мы решили продолжать наш путь по железной дороге. Несмотря на вместительность и комфорт «Паккарда» генерального директора-президента фирмы, продолжать передвигаться в таких условиях невыносимо. На платформе железнодорожной станции, кишащей разношерстной толпой, навьюченной всевозможным багажом и всякого рода мешками, женщина нянчит ребенка, как если бы, кроме них, здесь никого не было. Поезда тоже битком набиты. Вместо них мы предпочли пассажирский состав с его весьма относительными удобствами, о котором нам только что сообщили. Поезд отправляется в Париж. Мы едем вместе с группой студентов.

В Париже мы провели несколько часов в отеле «Альтона» на улице Фобур-Пуассоньер, где больше не осталось номеров, в которых можно переночевать. Мой отец со своим коллегой отправились искать временное пристанище. Париж лихорадило. Первую часть ночи мы провели в баре отеля вместе с каким-то американским журналистом. Два или три раза звучали сирены воздушной тревоги, но никто не пытался найти укрытие. Закончили ночь в каком-то злачном баре, мы с сестрой – в борделе! Это все, что мы смогли найти для ночлега!

19-го, после недолгой ночевки, такси высадило нас у вокзала Аустерлиц, и в 6:30 экспресс помчал нас в Бордо, где мы договорились о встрече с секретарем и шофером с машиной. Прибыв вечером в Бордо, мы с огромным трудом нашли место для ночлега. Жрицы любви под боком, мы снова в борделе, где полным-полно блох.

20 мая мы позавтракали в «Мезон де Бразил» – «Доме Бразилии» (общежитие в парижском университетском городке. – Пер.). Одна группа снова отправилась на поиски пристанища, пока другая искала автомобиль. Мы нашли и то и другое – сторожку в доме барона «Икс», с чьих виноградников поставлялось вино для фирмы моего отца. Затем мы сняли помещение на улице Святого Северина, недалеко от базилики Святого Северина. Нам стало известно, что мы не сможем пересечь испанскую границу с архивами компании, поэтому решили остаться в Бордо, по крайней мере пока.

22 мая я отправился на вокзал Святого Жана, чтобы вступить добровольцем в бельгийскую армию. К моему бескрайнему удивлению, бельгийский и французский офицеры, которых я встретил там, отправили меня домой со словами: «Вы хотите продлить войну?» Ну нет, это в любом случае без меня! Здесь в офисе трудился юный бельгийский бойскаут, которого я сейчас уже не помню. Однако случится так, что я повстречаю этого парня в 1942 году на Восточном фронте, в совсем другой форме! Это наш друг, Фредди Ж.

В один из последующих дней я отправился на биржу труда в надежде найти какую-нибудь работу, чтобы делать что-то полезное, но все впустую. То же самое происходило и в Национальном обществе юго-западной авиационной промышленности, и в других фирмах, которые публиковали объявления о найме на работу. Они говорили, что не доверяют «бошам с Севера»! (Бош – презрительное прозвище немцев во Франции. – Пер.) И это называется они «нанимают»!

С тех пор и до самого конца моего временного пребывания в Бордо я проводил время в прогулках – к площади Кинконс, в парк Кодерана (пригород Бордо. – Пер.), вдоль линии причалов, где был пришвартован пассажирский корабль Бельгийской мореходной компании, на площадь Шапо-Руж и в другие общественные места. Также я часто наведывался в дом моей французской тетушки, которую мы встретили здесь; кузина и кузен становились моими частыми спутниками в этих экскурсиях. Я не видел их с самого детства. Во время нашего пребывания в Бордо город бомбили, и несколько бомб упали на квартал Святого Северина, где живем мы. Если не ошибаюсь, было трое или четверо убитых и несколько раненых.

Я мог бы с легкостью привести множество подробностей, но они не имеют существенного значения, за исключением одной, поразившей меня. 22 июня, в день прекращения боевых действий, или чуть раньше я увидел на другом берегу Гаронны немецкие войска, в основном танки. Танкисты подогнали машины к берегу, чтобы помыть их. Они мылись сами и брились, пристроив зеркала на броне. Со своего берега мне было прекрасно видно, что происходило на другом. Если я правильно помню, то на этом основании я сделал вывод, что немецкие войска войдут в город на следующий день.

В тот день в центре города собралась толпа, чтобы поглазеть на вступление этих войск. Должен заметить, что они хорошо выглядели и произвели на жителей Бордо благоприятное впечатление. Отлично одетые, отлично экипированные. Какой контраст с войсками союзников, которых я до этого видел, – возможно, за исключением англичан, они, несомненно, выглядели менее небрежно, но чьи шлемы и униформа казались мне довольно нелепыми. Естественно, я не осмеливался произнести этого вслух, однако стоявшие рядом жители Бордо, не смущаясь, громко выражали свое восхищение.

С оркестром впереди танки, мотоциклы, конница и пехота проходили маршем в таком идеальном порядке, какого я не видел ни в одной армии, за исключением, быть может, русских, но это уже значительно позже. Толпа вокруг меня не верила своим глазам. Это впечатляло сверх всякой меры!

В последующие дни можно было видеть военных, прогуливающихся по городу, осматривающих памятники и достопримечательности, заглядывающих в магазины. Никакой вольности в одежде или поведении, во всем предельно вежливые, они передвигались небольшими группами по два-три человека с такой дисциплинированностью, которая превосходила все, к чему мы привыкли. Таково было мое первое знакомство с немецкими войсками, и такими были мои первые впечатления.

В начале сентября мой отец решил вернуться в Бельгию. Немцы, естественно, снабдили его автомобиль бензином, но мы вернемся домой по железной дороге. В Брюсселе мы появились 8 или 9 сентября, и в дороге нас кормил немецкий Красный Крест. Мои братья вернулись из армии, и тот, что еще не женат, жил в нашем доме.

В последующие дни у меня несколько причин для удивления. На улице я встретил соседа в моем галстуке и рубашке! Вместе с одеждой исчезло еще несколько предметов. Удивление быстро прошло, и мой отец не хотел, чтобы я разбирался с соседом по этому поводу. Когда мы уезжали во Францию, отец доверил ключи от дома одному из соседей, на тот случай, если вернется мой брат. Перед своим отъездом этот сосед оставил ключи другому соседу, тому, кто обновил свой гардероб за мой счет. Позднее я узнал, что этот человек вступил в движение Сопротивления и был за это награжден, но тогда, в 1940 году, я никак не мог считаться коллаборационистом. Таким образом, он боролся на стороне Сопротивления еще до того, как оно было создано, и, несомненно, принимал превентивные меры.

Все это никак не мешало возвращению к более или менее нормальной жизни. Несколько дней спустя я возвратился к изучению агрономии, но быстро понял, что утратил к ней интерес. Я закончил школу четыре месяца назад. Четыре месяца я жил в условиях полной свободы! И теперь время шло к началу марта 1941 года.

В этот период я восстанавливал свои прежние дружеские связи и отношения, то, чем я занимался раньше, и наконец присоединился к движению, которое возобновило свою деятельность. Были созданы Formations de Combat – Боевые подразделения (FC). Таким образом я перешел из Cadre actif de Propagande – Отдела пропаганды (CAP) в FC. Тренировки проходили на ферме Сент-Элой, принадлежащей лейтенанту Руле, куда однажды заявлялся королевский прокурор, намеревавшийся запретить эти собрания. Мы встречались в Центре Сен-Жосс, на шоссе Лёвен и знакомились с боевыми искусствами на улице Мерселе, а в «Зоннеке», в Одергеме, получили первые уроки бокса. У меня не было проблем с возвращением к своим политическим воззрениям.

Колебания, трусость, политические «пируэты» и развороты на 180 градусов тех, кто отвечал за нашу страну в тот период военных действий, приверженность предвоенной позиции – я со всей определенностью имею в виду наших министров, которые прославились за такое поведение во Франции, а также тех, о ком с тех пор никто и никогда не слышал! И все продолжалось в том же самом духе.

Мы тоже должны были возобновить свою деятельность или следовать выбранному курсу. Во всем остальном подавляющее большинство населения поддерживало короля и с презрением относилось к политиканам, которые посмеялись над ними и своими преступными действиями во Франции ввергли Бельгию в позор. С другой стороны, население не видело в дисциплинированных, дружелюбных немецких солдатах негодяев, какими их часто изображали. Все соглашались с тем, что в качестве «оккупационных войск» они ведут себя вполне достойно, зачастую значительно лучше, чем до них «союзные» войска, призванные в Бельгию в качестве подкрепления. У меня нет намерения обвинять всех союзных или бельгийских солдат, которым, возможно, не хватало твердого руководства, но более всего дисциплины. Я излагаю лишь то, что чувствовал в это время, что слышал, использую те же самые слова, и не более того. И даже сейчас мне никто не возражает! Вот как народ Бельгии реагировал на события того времени.

Поскольку, не считая самого факта вторжения, у нас не было причин ненавидеть оккупантов, необходимо было создать определенную атмосферу, спровоцировать ненависть, что оказалось несложно. Так, спустя некоторое время из Лондона пришли обращения с призывами – призывами к убийствам, саботажу, всеобщему террору. Среди провокаторов ведущую роль сыграл Виктор Де Лавеле. Стоит ли удивляться, что тогдашний терроризм породил терроризм нынешний! С какой стати все, что было дозволено вчера, что считалось правильным и даже рекомендованным в то время, внезапно закончилось бы? Адский процесс был запущен, и ничто не смогло бы остановить его! Эти акции, противоречившие Гаагской и Женевской конвенциям, неизбежно вызвали реакцию, сначала в виде предупреждений, а затем уже репрессий. И тогда началась бесконечная череда событий, которых не желали ни население, ни оккупанты, но которую спровоцировали «подстрекатели к преступлению» из Лондона. А эти шакалы, находясь в безопасности в Лондоне или где-то еще, только радовались происходящему.

Я сделал следующий шаг. Испытывая любопытство к происходящему в мире, я в еще большей степени интересовался Германией, когда обстоятельства привели меня туда. Мысль отправиться и самому все увидеть постепенно овладевала мной, потом захватила полностью. А от этого всего шаг до принятия решения. Возможно, так распорядилась сама судьба, но я до сих пор спрашиваю себя – мог ли я не желать этого? Своевременное отчисление меня из школы только упростило дело, если не считать моего бурного объяснения с отцом. Разумеется, он хотел предотвратить выполнение моих планов, но при этом считался с моей решимостью. Не делая ничего для облегчения моего отъезда, но и ничем не препятствуя ему. Мы уже подобрались к концу марта 1941 года.

В тот последний день месяца, рано утром, я оставил дом, чтобы обратиться в Werbestelle – пункт вербовки для добровольной работы в Германии и подписания контракта. Я хотел увидеть Германию и посмотреть, что происходит в ней. Хотел знать, как живут немцы. Хотел свободно дышать, забыть все те унылые лица, что окружали меня во время бегства во Францию и которые нашел в Бельгии, возвратившись. Мне недавно исполнилось 18 лет, однако я чувствовал себя так, как будто мне не больше шестнадцати, я чувствовал себя таким молодым. Два года в таком возрасте – это немало! В то же время я чувствовал, что все понимаю, но ничего не знаю. Чуть позже, к своему великому удивлению, я обнаружил, что большинство сверстников моего круга до отъезда, казалось бы, знали все, но ничего не понимали!

Во время поездки на трамвае до улицы Шартре я вдруг внезапно осознал, что я, прямиком из детства, из подросткового возраста, с разбегу, хоть и не без сожаления и печали, вступаю в неизведанный мир взрослых! В глубине души я со смятением ощущал, что последующие дни, месяцы, может, даже годы оставят след в моей жизни и, вне всякого сомнения, перевернут ее с ног на голову. Я отлично понимал, что сейчас, в этот самый момент, должен сам преодолеть все трудности, страхи, застенчивость. Что до страхов, то я уже привык подавлять их. Я должен был принять на себя ответственность, которую сам для себя выбрал. Должен был успешно совершить этот огромный прыжок и постараться выбрать место для приземления. Так я видел свое будущее. В этом возрасте чувствуешь себя таким сильным и веришь, что станешь еще сильнее, но все не так просто, как кажется. Тем не менее я должен был найти внутренние силы, все преодолеть, и сделать это сам, не выказывая сомнения или малейшей слабости. Я решил, раз и навсегда, построить себе панцирь и втягивать в него голову при каждом ударе судьбы, дабы найти убежище.

Как я уже сказал, мой отец был не согласен со мной, и это еще мягко сказано, но, хоть порой мы и могли ссориться, я любил его. Знал ли он это? В 18 лет, стыдясь проявления подобных чувств, юноши боятся сказать: «Папа, мама, я люблю вас!» – потому что боятся показаться уязвимым! Однако как приятно было бы это услышать родителям! Я остался без матери в 1939 году. И не будь помехи в виде традиционной в нашей семье сдержанности, было бы куда проще понимать друг друга, а различия в политических взглядах и философских воззрениях не смогли бы осложнить наши взаимоотношения. У меня никогда не возникало проблем с матерью и на самом деле с отцом тоже, но я считал их менее понятными, чем это было на самом деле, как я понял позже. Все было бы намного проще, чем я мог себе представить в то время. Моя молодость не позволяла замечать этого. Не так-то просто было преодолеть эту сдержанность. Постоянная застенчивость, боязнь обнажить свои чувства, оказаться беззащитным – но я был полон решимости пройти через это испытание. Как приходилось проходить многим моим товарищам и всем молодым людям. Несомненно, многим из вас это тоже знакомо.

Трамвай еще не завершил свое движение, и я опасался, что пропущу рандеву с судьбой. Романтизм моего возраста диктовал мне слова, переполненные эмоциями, которые, если подумать, кажутся нелепыми, однако реалии надвигающихся месяцев и лет освободят меня от иллюзий, ибо не сыскать потом слов достаточно сильных, чтобы описать те события. И если я все же их нашел, то мои тогдашние ощущения были именно такими, какими я их излагаю. Стоя на задней площадке, я говорил себе, что мы проехали еще слишком мало. Я с радостью занял бы место вагоновожатого, подстегиваемый любопытством узнать будущее, но слишком возбужденный, чтобы испытывать беспокойство.

Однако несколько минут спустя я уже входил в ворота вербовочного пункта, где меня направили на первый этаж. Я представился, и мне выдали анкеты, которые нужно было заполнить и подписать. У меня имелся выбор – и я отправляюсь в Кельн. До полудня возвратился домой, чтобы собрать одежду, кое-какие вещи и взять фотоаппарат. Вдруг вспомнил, что как-то сказал своему другу, Паулю Ван Брюсселену, что когда-нибудь поеду в Германию. Он пообещал обязательно поехать со мной. Поэтому я немедленно отправился к нему домой, сообщить о предстоящем отъезде. Его мать расстроена. Они с отцом вышли, чтобы поговорить наедине. Я прошу Пауля быть у меня в 14:00 – если он хочет ехать со мной. В 14:39 мы уже направились к Werbestelle и к концу дня возвратились, каждый в свой дом, собрать чемоданы.

3 апреля около 6:00 утра мы покинули свои дома. Немного позднее 7:00 отошел состав, увозя сотни добровольцев, которые, как и я, перевернули новую страницу своей судьбы, устремившись к новой жизни. Мы выгрузились в Ахене, где нас покормили хлебом с маслом, колбасками и напоили кофе – эрзацем, разумеется. Нам также подали очень густой суп, Eintopf – айнтопф, рагу или кулеш, который мы мгновенно съели. Здесь мы встретили французов и француженок, в том числе двух девушек из Ниццы. Я задался вопросом, как они сюда попали. Но это не важно, ведь мы едем вместе только до Кельна, откуда они направятся в Дюссельдорф. Если бы я только знал! В конце концов, в Кельне нас никто не ждал. Слишком поздно было менять пункт назначения. Очень жаль. Мы бы наслаждались певучим южным акцентом, да и в других отношениях девушки совсем не дурны – на самом деле очень даже хорошенькие.

И вот мы в Кельне, а около 17:00 вошли в наше жилище, представлявшее собой деревянные казармы, но вполне приличные, чистые, со множеством клумб вокруг. Эти казармы, или корпуса, построены на небольшой треугольной «площади» позади кельнской фабрики в Кальке (8-й городской округ Кельна). Многие волонтеры уже обосновались здесь до нас, еще больше присоединится к нам позже; всего немногим больше 200 фламандцев, валлонов и брюссельцев. Рабочие, студенты из двух или трех университетов, всех классов и сословий, но в основном вполне приличные, за исключением дюжины парней, которые не внушают мне доверия.

Так началась моя новая общинная жизнь, с общими спальнями и столовыми. Такой образ жизни не вызывает у меня проблем. Я учусь жить и ладить с людьми любого сорта, в основном молодыми, от 16 до 30 лет. И чрезвычайно удивляюсь, повстречав здесь несколько прежних приятелей из своего квартала, Роже Шр. и Эдгара С., с которыми я возобновляю дружбу, и завожу новых друзей, схожих со мной по духу. Могу припомнить не менее 30 имен. Я повстречаюсь с многими из них позже, в легионе, а другие вступят во фламандский легион «Фландрия», включая замечательного товарища, Тео Б., с которым я снова встречусь во время отпуска после ранения, произведенного в офицеры и с ампутированным предплечьем – громадного парня, о котором у меня навсегда останутся самые лучшие воспоминания, как и у всех тех, кто знал его.

Если коротко, то здесь мы учимся в школе при фабрике Гумбольдта. Все учащиеся бельгийцы, за исключением двух немцев, успевших получить ранения на войне и комиссованных. Преподаватели – немцы, значительно старше нас, очень дружелюбно настроенные и не без чувства юмора! Когда что-то идет не так, как надо, или кто-то из нас совершает какую-нибудь глупость, один из преподавателей выходит из комнаты и вскоре возвращается со строгим видом, в увенчанном пикой шлеме военного образца 1914–1918 годов и с церемониальной саблей! Этот комический номер повторяется два или три раза, но никогда не теряет актуальности; преподавательское преображение невероятно оживляет обстановку!

С самого начала отношения складываются теплые, несмотря на то что до моего прибытия здесь произошло несколько мелких неприятностей. Как мне объяснили, нам позволялось пользоваться спортивной площадкой и плавательным бассейном, но кое-кто из наших соотечественников не удержался от вандализма, выцарапав ножом надписи на белых крашеных дверях и сиденьях, так что после ряда безуспешных предупреждений нам закрыли доступ в бассейн. Несомненно, это было делом рук ничтожного меньшинства, но, поскольку внутри автономии нашего лагеря бельгийцы оказались не способны укрепить собственную дисциплину, никаких претензий к немецким властям просто не могло быть. Мы по-прежнему имеем доступ к спортивной площадке, чем я, вместе с несколькими товарищами по лагерю, не преминул воспользоваться.

В Бельгии я наслышался о преследовании верующих гитлеровским режимом. Однако могу заверить: церкви во время служб полны, многие прихожане носят партийные эмблемы, «Зимняя помощь» (зимняя помощь немецкому народу, ежегодная кампания в нацистской Германии по сбору средств на топливо для бедных; также фонд средств, собранных в помощь бедным и безработным. – Пер.), созданная той же самой партией, в огромных количествах продает значки и эмблемы всех сортов на выходе из церквей, особенно протестантских. Единственное утверждение, услышанное мной среди прочих довоенных лозунгов, которое я нахожу справедливым, – так это то, что Германия «страна организованного порядка». Да, в Германии, несомненно, жесткий режим, и здесь все подчиняется порядку, но я не вижу в этом ни малейших проблем. Никаких бросающихся в глаза заголовков газет о вопиющем воровстве, кошмарных убийствах, грабителях банков, нападениях на граждан или изнасилованиях.

Несомненно, преступность в стране существует. Как можно избежать ее? Каким бы ни был режим, люди остаются людьми. Но, подвергнутые наказанию, нарушители закона не увеличиваются в количественной диспропорции, и не так много рецидивистов разгуливает на свободе. Также правда, что пресса никогда не преувеличивает, даже исподволь, некоторые преступления, и я искренне верю, что воры, насильники и прочие преступники не являются сторонниками режима. Разве я не прав, что вижу все таким, каким оно есть на самом деле? Да, я открываю Германию, которая нравится мне такой, какой есть, какой я вижу ее собственными глазами, а не через призму некоторых журналистов. Я говорю то, что видел, почему я не должен этого делать? Тем не менее одна небольшая деталь поразила меня тогда – в Германии пятидесятилетней давности (с момента первого написания этой книги) уже разделяли отходы по категориям.

Питание в лагере было совершенно достаточное и обильное, хотя я бы не сказал, что шикарное. В свои восемнадцать я отличался хорошим аппетитом, как и все в моем возрасте. Более того, если кто-то хотел побольше еды, то мы без проблем получали небольшие батончики хлеба (Brötchen – бесплатно), белого или серого, батоны с изюмом или другую выпечку в многочисленных булочных Калька на Хауптштрассе, без всяких продуктовых талонов и несмотря на наш статус иностранцев. С едой у нас проблем не было, но с текстилем дела обстояли не так хорошо. Здесь полно синтетических материалов, но все хорошо одеты.

Несколько менее приятных типов, о которых я упоминал ранее, играли в лагере в карты, порой на значительные суммы. Однажды поступила жалоба на кражу денег. Это привело к полицейскому рейду в казармах. Они конфисковали мой фотоаппарат. Несколько дней спустя меня вызвали в Kriminal Polilzei – уголовную полицию. Поскольку погода хорошая и у меня есть время, я пошел туда пешком. Плохая погода, кажется, отступила на какое-то время, и теперь на улице было тихо и нарядно. Я оказался перед фасадом здания Völkishcer Beobachter (немецкая газета; с 1920 года печатный орган НСДАП. – Пер.), с огромным роскошным кустом ракитника, полностью усыпанным желтыми цветками. Это прекрасно, действительно прекрасно! Все отлично ухожено, и зеленые лужайки, и голубое весеннее небо над ними, невероятно чистое.

В здании «Крипо» мне не пришлось долго ждать. Меня немедленно пригласили в кабинет. Там расспросили о моей личности, причинах добровольного найма и т. д. Допрашивавший уже был расположен ко мне, поскольку в Германии я вел себя примерно. Он спрашивал о рексистской эмблеме, которую я носил в петлице. Полицейский офицер достал из папки несколько негативов и фотографий. Они с пленки моего фотоаппарата – те, что я сделал по дороге. Тут были фото железнодорожной станции в Ахене и еще две с фабриками в Штольберге. Он говорит, что это неблагоразумно с моей стороны и что мне следует избегать делать такие снимки в будущем, однако возвращает все мне. Мои пленки проявлены и фотографии отпечатаны бесплатно. Полицейский пожал мне руку, все закончено, и я могу возвращаться в лагерь.

Пару раз звучали сирены воздушной тревоги, и нас отвели в бомбоубежище в подвале фабрики Гумбольдта. Кто-то играл в карты, кто-то болтал, другие спали. Среди последних Роже Шр., который не покинул убежище до 6:00, потому что не заметил, что тревога закончилась около 2:00 и все вернулись в казармы. Мы еще долго смеялись над этим.

Однажды, когда мы обедали в столовой, со мной произошло небольшое злоключение. Я сидел рядом с Паулем Ван Брюсселеном, еще с десяток приятелей за другими столами. Присутствовал также помощник начальника лагеря, Карл Гр. И, кажется, еще Эдмон К. Он должен это помнить! В лагере была небольшая шайка, о которой я уже упоминал. Один из них, точно не помню кто, внезапно появился в 5–6 метрах от меня с ножом в руке. Наставленным на меня. Со злобным видом он осыпал меня бранью. Думаю, из-за некоторых замечаний, которые я делал по поводу его поведения. На самом деле он никогда не казался мне хулиганом, скорее всего, ему хотелось создать впечатление, будто он такой крутой, или упрочить авторитет в своей маленькой шайке. Думаю, он набросился на меня за то, что я не воспринимал его всерьез.

Будучи не выше ростом, он выглядел крепче меня и не желал терять лицо, а я не собирался больше позволять ему владеть инициативой. Несомненно, он ждал, что я попячусь, или, по крайней мере, надеялся на это, поэтому оказался захвачен врасплох моим встречным ударом. Я сам удивляюсь, как легко оказалось отправить противника пересчитывать то ли фарфоровые, то ли керамические тарелки, составленные в стопки на столе позади него. Я внутренне благодарю Серлета, Жана Маро и парикмахера, которые преподали нам кое-какие начала борьбы и бокса в Центре святого Жосса. Без всякой бравады я швырнул ему его нож, который упал на пол возле него, и ждал его следующего шага. Он немного помедлил, но передумал продолжать. Подобрав свое оружие, он ушел, бормоча сквозь зубы, что еще доберется до меня. Насколько я помню, ребятам пришлось заплатить то ли за 40, то ли за 60 тарелок. Свидетели сцены и друзья, узнавшие об этом позднее, не могли понять, почему я вернул ему оружие. Что до меня, то я отлично знал, что ради того, чтобы немного порисоваться, стоило рискнуть!

Как-то меня вызвал инженер, директор школы. Он предложил мне пойти работать в Мюльхайм (9-й городской округ Кельна на правом берегу Рейна), на завод «Фельтен и Гийом» – или, с 1923 года, «Карлсверк-Нептун». Одновременно я буду в той или иной степени выполнять обязанности переводчика, и, вместе с тремя другими бельгийцами, мы получим от завода квартиру, отдельную квартиру. Согласен! Разумеется, согласен!

Два дня спустя я уже работал в Мюльхайме. Член моей бригады и бригадир – Франц Хохшерф. Вместе мы работали на прессе, который штампует алюминиевые секции самолетных крыльев. Францу за сорок. Я оператор пресса. Мы сразу же нашли общий язык и образовали отличную команду, даже после того, как он дал мне понять, что прежде был коммунистом, а я сказал, что решительно поддерживаю новый порядок. Это никак не влияло на наши дружеские, доверительные отношения. Он настолько мне доверял, что познакомил со своими друзьями, включая Фрица Лукаса, которого я никогда не забывал. Я ни разу не обманул его доверия. Мы глубоко уважали друг друга, уверенные в чистоте наших чувств и наших противоположных политических убеждений.

Работа не тяжелая, совсем не тяжелая, и вместе с премиями и надбавками я зарабатывал где-то 30 рейхсмарок в неделю; точнее уже не припомню. Мое частное жилье оплачивал завод, что было совсем неплохо. Мы умудрялись накапливать готовые детали про запас, и должен сказать, без труда; мы были способны штамповать больше деталей, чем от нас ожидали. Мы откладывали их в сторону, спрятав за другими деталями, и доставали, когда нам выпадала ночная смена, воскресная или что-то в этом роде. Оставаясь ночами одни в огромном цеху, мы с Францем спали несколько часов в кабине мостового крана в соседнем цеху, в 30 метрах над землей. Утром, до появления новой смены, мы доставали наши запасные детали.

Если не ошибаюсь, я платил 2 с половиной рейхсмарки за горячий обед в столовой, состоявший из супа и десерта, и, кажется, десятку, чтобы заслужить благосклонность одной симпатичной девушки из Нагельгассе, или Каммахер-Гассе – квартала красных фонарей в Кельне. Друзья в Кельне произносят это как Нахельгассе или Каммахе.

Раз уж я говорю об этом, позвольте рассказать небольшую историю. Воскресным вечером мы, как обычно, бродим по городу – Пауль и я, вместе с Карлом Делом. Карл отличный приятель, панически боящийся только бомбежек, но не знакомства с девушками. И этим вечером ему хотелось познакомиться с какой-нибудь девушкой. Но проблема не в выборе девицы, поскольку здесь их в избытке на любой вкус. Что заботило его больше всего, так это выбрать подходящий момент, не в психологическом смысле, как вы могли подумать, но относительно возможности воздушной тревоги. Которая в любом случае «поставила бы его в невыгодное положение» из-за его бомбобоязни. Мы могли видеть, как Карл колеблется, увертывается, делает шаг вперед и два назад и вдруг очертя голову бросается вперед, словно собирается нырнуть в воду!

Затем мы с Паулем видим, как полуоткрытая дверь распахнулась, чтобы поглотить Карла и девушку и снова захлопнуться. И в следующий момент начинают выть сирены, предупреждая о тревоге, как раз когда дверь скрывает Карла от наших глаз. На нас с Паулем нападает неудержимый смех, когда мы видим, как бледное лицо Карла на мгновение выглядывает из-за внезапно распахнувшейся двери, чтобы снова быстро исчезнуть; его силуэт обвивают руки девушки, дверь захлопывается и запирается на ключ изнутри.

Гомерический хохот! Карла похитили! Мы ждем. Нам хочется знать, что будет дальше. Кроме того, нас так сотрясает смех, что мы не в состоянии сдвинуться с места. Мы хлопаем себя по бедрам, друг друга по спине, одновременно пытаясь побороть безудержный приступ смеха и возбуждения.

Десять минут спустя дверь внезапно распахивается настежь, словно от порыва урагана. Мы едва успеваем разглядеть Карла, который мчится прочь и моментально скрывается за поворотом, даже не заметив нас. Мы пытаемся догнать его, но напрасно. Он исчезает из нашего поля зрения в направлении реки. Мы, в свою очередь, добираемся до берега Рейна, вдоль которого не спеша движемся на север, в сторону Мюльхаймского моста. Мы поступаем так каждый раз, когда воздушная тревога застает нас врасплох вечером в городе. Всякий раз, когда осколки снарядов Flak, зенитной артиллерии, падают слишком плотно или слишком близко от нас, мы жмемся к деревьям. Когда опасность минует, садимся на скамейку у реки и любуемся отражением вспышек от орудийных залпов. Мне доставляет удовольствие говорить об этих особых моментах, когда мы могли радоваться в то военное время; война сначала казалась такой далекой, поскольку пока не касалась нас, и все же достаточно близкой, потому что мы, вопреки собственной воле, увязли в ней по самые уши.

Тот семимесячный период, что я провел в Кельне, вспоминается уже как необыкновенное время. Несмотря ни на что, я помню только хорошее. С нежностью вспоминаю романтику первых шагов – нас, юношей, ступавших по дорогам мира взрослых. Да, это они объявили войну, но это мы, кто в конечном итоге будет сражаться на ней и пройдет ее до конца, до самого последнего дня!

В тот момент еще не было таких ожесточенных бомбардировок Кельна, до сих пор пострадали только частные дома. Заводы и их бомбоубежища оказались самыми безопасными местами. Ни в один из известных мне заводов не было ни единого попадания! Ни «Гумбольдт», ни «Клюкнер», ни «Дитц-Магриус», ни «Карлсверк-Нептун» не получили ни малейшего повреждения.

С ослаблением зенитного огня падающих осколков становится меньше. Несколько всплесков в реке, несколько срезанных ветвей деревьев; с хлюпающим звуком врезаются в землю последние осколки, и снова все спокойно. Мы возвращаемся к себе домой. Воскресенье, можно поспать. Около 13:00 мы отправляемся подкрепиться в закусочную рядом с нашим домом. Сегодня сказали бы «слегка перекусить». Это то, что можно назвать сменой диеты, даже если вы едите практически то же самое. В понедельник вечером мы снова встретили Карла, он не помнил, как добрался до дому! Нам никогда не было скучно. У нас всегда был высокий моральный дух, даже в самые сложные моменты. Особенно в такие, как этот!

Я нашел способ продлить свои «выходные». Когда была возможность, просился в ночную смену. Часто подменял женатых мужчин, которые предпочитали дневную смену. Из-за этого завожу много друзей. Таким образом, заканчиваю одну рабочую неделю в 6:00 утра в воскресенье, чтобы начать следующую в 22:00 в понедельник. Поскольку воздушная тревога случалась в основном по ночам, я также исполнял обязанности Brandwache, добровольного пожарного наблюдателя на самом верху высоченных наблюдательных вышек в форме грибов. Отсюда воздушные налеты выглядели особенно впечатляюще. Поисковые прожекторы, чьи лучи пересекались высоко в небе, часто захватывали вражеский самолет, который пытался уйти от них. Залпы зениток, разрывы, бомбы или пожары, вызванные «зажигалками», – все это вместе создавало сцену, какой я никогда не видел!

Свежие новости! Разрушения после бомбежки; когда я отправлялся посмотреть на них, они всегда казались менее значительными, чем я представлял себе во время ночного налета, по крайней мере в начале 1941 года! Но вскоре все изменится. Как и все остальные, в июне я узнал о вторжении немецких войск в Россию. В тот момент я почувствовал своего рода облегчение, сам не знаю почему, но именно это я чувствовал, и многие люди рядом со мной могли утверждать то же самое. Так был положен конец противоестественному союзу. По крайней мере, именно так я отреагировал на подписание германо-советского пакта, хоть и говорил себе, что в тот момент должны были иметься веские причины для этого, о которых мы, разумеется, ничего не знали.

Я встретил двух товарищей по лагерю в Кальке, двух фламандцев, де Вита и де Ваддера, вступивших в войска СС и, после учебного лагеря, отправлявшихся из Кельна на Восточный фронт. Я тоже хотел на фронт. Я сообщил об этом инженеру, который был поражен, но посоветовал выяснить все в городской канцелярии. Сказано – сделано. Я получил 10 дней отпуска, чтобы вернуться в Бельгию. Мне сообщили, что Легион бельгийских добровольцев находится в стадии формирования, и мне предоставили возможность разузнать все как следует. Когда несколько дней спустя я появился в Бельгии, то узнал, что первый контингент только что отбыл на Восток. Это тот, что позже будет назван контингентом 8 августа 1941 года. Но мне сказали, что планируется формирование второго контингента. Что мне было делать? Ждать, рискуя прибыть слишком поздно?[12] Вернуться в Германию и вступить прямо в войска СС?

Когда я возвратился в Германию, 22 или 24 августа, я все еще колебался. Пауль Ван Брюсселен говорит, что он тоже хотел бы записаться, но, поскольку не знает ни слова по-немецки, выбирает Бельгийский легион. Я был уверен, что сражаться на Востоке крайне важно, но тоже предпочел вступить в Бельгийский легион. Я объявил о своем выборе на заводе. Сообщил об этом инженеру, моим немецким друзьям, бельгийским друзьям, а также своей подруге Лени Фл., которая жила на Клевишер-Ринг. Мой друг Франц, мой добрый друг, поздравил меня со смелым поступком. Что теперь осталось от моей скромности? Мне кажется, он гордился мной!

Прошел сентябрь, и октябрь был почти на исходе. 26 октября, ночь перед моим возвращением в Бельгию. Мой товарищ Франц попросил меня пройти с ним в другие цеха, чтобы попрощаться, знакомил меня с теми, кого я не знал. Ему хотелось всем объяснить мой поступок. Он выказывал мне подлинное уважение. Человек, который говорил мне, что он «красный» и уж точно не член Национал-социалистической немецкой рабочей партии (НСДАП, «наци»), но который часто заявлял о своей симпатии и даже восхищении Гитлером, потому что тот свершил много великих дел для своей страны. Если когда-нибудь Франц станет противником, он никогда не будет врагом. Он искренний и прямой человек. Где бы ни встречались такие люди, я глубоко их уважаю.

Почему я больше никогда не смог его разыскать? Если он еще жив, а я в это верю, ему должно быть уже далеко за девяносто! На следующий день он нашел время, чтобы проводить меня на вокзал. Его глаза наполнились слезами! Я не оборачивался. Все равно я не мог ждать момента, когда потребуется все мое мужество, чтобы уехать. В 11:00 мы пришли на Hauptbahnhof – главный железнодорожный вокзал, и по обоюдному согласию, чтобы сократить прощание, Франц ушел еще до того, как я поднялся на железнодорожную платформу. К 18:00 я прибыл в Брюссель.

На следующий день я отправился записываться. Мне сказали, что сейчас формируется Garde Walonne – Валлонская гвардия[13] и что у меня больше шансов для быстрого перевода оттуда в легион. Соответственно, я записался и 3 ноября 1941 года оказался на стрельбище (стрелковом полигоне) в Брасхате (муниципальное образование в Восточной Фландрии, Бельгия к северу от Антверпена). Мой друг Пауль Ван Брюсселен, который не смог покинуть Кельн одновременно со мной, возвратился в Брюссель вскоре после меня, и мы с ним встретились.

О Валлонской гвардии у меня только самые добрые воспоминания. За исключением униформы, довольно нелепой, что казалось мне немаловажным элементом. Вскоре ее, кажется, заменили, когда меня уже там не было. Меня устраивали и дух, и атмосфера. Но все здесь было в новинку, начиная с дисциплины, к которой необходимо приспособиться. Мое первое, оно же последнее, наказание ненадолго вызвало у меня чувство протеста. К счастью, я был окружен друзьями, успокоившими меня. Во-первых, мой брат, – затем ротный писарь Марешаль, – старшина Эрнест С. и другие ребята заставили меня прислушаться к доводам разума и смириться с наказанием – остаться на базе в выходные. Дежурный сержант Леопольд Л. заявился объявить подъем, вошел в комнату и увидел меня лежащим на кровати, тогда как мои товарищи уже на ногах. Опоздание на десять секунд. Подъем, лежебока! Мне кажется, Л. был прямо-таки счастлив, что застукал меня. И это ощущение спровоцировало меня на бунт. Я не мог успокоиться целые сутки. Ладно, проехали, я больше никогда не проштрафлюсь. На самом деле проштрафлюсь еще один раз, двумя годами позже, уже в легионе.

Вопреки тому, что могут подумать те, кто здесь не был, формирование оказалось весьма серьезным, даже суровым, безо всяких послаблений – ни в строевой подготовке, ни в учениях на местности. Разумеется, я предпочитал последнее. Я питал прямо-таки романтическое пристрастие к занятиям на природе, ибо эти песчаные земли, поросшие вереском и соснами или серебристыми березами, казались мне по-настоящему прекрасными в самый разгар осени. Кампин[14] и в самом деле выглядел великолепно, даже когда, окутанный туманом или в пасмурную погоду, сверкает в лучах осеннего солнца. Земли Кампина светились в буквальном смысле слова, а потом иней покрывал их своей вуалью, более легкой, чем тюль, когда на тончайших лезвиях травы застывает роса или когда она скапливается в нежной паутине маленьких паучков.

Я получал определенное удовлетворение от такой жизни, насыщенных, но упорядоченных часов; трудная жизнь, простая и близкая к природе. От свежей прохлады первых морозов немели пальцы и руки, не охлаждая моего пыла к занятиям, скорее наоборот. Холод подстегивал усердие. Я быстро нашел нескольких друзей, образовалась очень сплоченная маленькая группа. Нас было четверо молодых людей, от семнадцати до девятнадцати, переполненных жизненной энергией и энтузиазмом, и эти чувства объединяли нас: Эмиля М., Раймонда П., Альфреда Д. и меня. Наша маленькая ячейка собралась вместе, распалась, затем вновь объединилась по воле судьбы, над которой мы были не властны в течение всего военного времени. Внутри этой группки царило полное взаимопонимание – как с нашими инструкторами, унтер-офицерами, так и с нашим капитаном.

Среди всех инструкторов лучше всего я помню одного, которого мы прозвали Заг-Заг. Невысокий, коренастый, можно сказать, тучный, однако невероятно проворный для своей корпулентности. Получивший несколько ранений в Первой мировой войне, отмеченный большим глубоким шрамом в форме креста – последствия трепанации – на черепе. Из-за этого шрама кое-кто прозвал его Бургундский Крест (ветвистый косой – Андреевский крест). Всегда пребывая в добродушном настроении, без намека на недоброжелательность, он донимал нас тренировками, причем себя не меньше, чем нас. Никогда не требовал от нас больше того, чем мог сделать сам, но поскольку он мог все, то нам приходилось здорово попотеть. Даже сегодня у меня сохранились к нему самые теплые чувства. Он был моим первым инструктором, первым немецким солдатом, с которым у меня сложились хорошие отношения как в дружбе, так и по службе, мы часто беседовали на равных, несмотря на его унтер-офицерское звание, но только в неслужебное время, ибо служба есть служба, а шнапс есть шнапс!

Немецкий капитан (гауптман) Ламбрихт тоже оставил по себе добрые воспоминания, только чуть более сдержанные. Пятидесятилетний, приветливый, с усиками как у Гитлера, седеющий и безукоризненный. Золотые коронки на зубах подчеркивали его улыбку, поскольку он был обходителен, любезен, щедр на улыбки, но без каких-либо послаблений. Превосходный кавалерист, он прекрасно смотрелся и держался в седле, когда вел нашу роту на учения или в марш-броске.

Самым старшим по званию у нас был майор Вульф, который командовал всем этим мирком в штабе кавалерийской школы на стрелковом полигоне (стрельбище). Высокий, подтянутый, лысый, с очень прямой спиной, по определенной причине. Кажется, он носил корсет. А также монокль, причем совершенно естественно, – самый настоящий образчик прусского офицера, сдержанного, но без малейшего высокомерия. Каждое утро, даже если было морозно или шел снег, он, в спортивном трико, занимался на улице гимнастикой, с необычайной ловкостью и сосредоточенностью. Его возраст? Уверен, за шестьдесят. Все остальные инструкторы оказались бельгийцами, многие из них были офицеры-ветераны или унтер-офицеры бельгийской армии.

Нам делали частые прививки против всех серьезных заболеваний, и каждый такой день непременно заканчивался просмотром кинофильмов. Также свободными вечерами или по выходным мы ходили в Брасхат или Антверпен, в основном небольшими группами. В общем, совершенно упорядоченная жизнь, хорошо организованная, полностью ориентированная на обучение и на хорошую физическую подготовку. Один маленький эпизод упорно держится в моей памяти, маленькое воспоминание, не имеющее существенного значения. Как-то утром мы отправились на учения в тот час, когда дети идут в школу. Мы пели одну из строевых песен, переведенных на французский, но с немецкой мелодией, пели слаженно, четко выговаривая слова. Напротив меня по тротуару шла маленькая девочка лет двенадцати, рядом с ней мальчик чуть младше, видимо ее брат. Они оба старались маршировать в ногу с нами, без всякого смущения мило улыбаясь нам. Когда песня закончилась, они заговорили с нами на ходу, просили нас продолжать петь, потому что им нравилась песня. Они говорили по-французски, несомненно, это были дети кого-то из бельгийских солдат, живших в казармах до нас. Вероятно, этот эпизод сохранился в моей памяти потому, что дети находились так близко к нам, и этот краткий диалог казался мне таким естественным, таким непринужденным. Такие вещи всегда выделяются. Интересно, почему, когда в то же самое время происходило множество событий, которые изменили ход истории, выбор целых поколений и которые, со временем, отошли на задний план? Таковы причуды человеческого разума, лабиринта чувств.

Как-то в декабре, во время специального построения, наш Spieß – фельдфебель зачитал перед нами обращение. Легион испытывал острую нужду в извозчиках. Мы с Паулем переглянулись и согласно моргнули. Старшина, который знал о нашем стремлении как можно скорее присоединиться к товарищам в легионе, иронически спросил, где мы научились управлять повозкой. Он, должно быть, прекрасно понимал, что самое большее, в чем мы преуспели, – так это в катании на карусели во время ярмарок. Поэтому велел нам вернуться в строй. Затем пришел запрос на поваров, которых легиону, похоже, тоже не хватало. Мы с Паулем снова сделали шаг вперед перед строем, чтобы снова быть отосланными назад, как и в первый раз. Никогда нам не стать ни поварами, ни извозчиками!

Однако несколько дней спустя нам предоставился случай просить о следующей отправке. По этому поводу мы предстали перед небольшой комиссией, состоявшей из немецкого вербовщика, которому помогали наш старшина и ротный писарь. Писарь спросил, работали ли мы до этого.

– Да, разумеется. В Германии.

– У вас есть два варианта получения денежного довольствия в армии: 80 процентов вашего последнего жалованья или общие выплаты в размере одной рейхсмарки в день.

– Одну рейхсмарку в день.

Вербовщик недоверчиво смотрит на меня.

– Да, одну рейхсмарку в день.

Старшина и Марешаль сказали мне, что я ненормальный, то же самое, насколько я понимаю, пробормотал и вербовщик, а первые двое переводили мне его слова, забыв, что я понимаю по-немецки, или притворяясь, что не знали этого. Я не отступал. Мне было бы стыдно, если бы я выбрал другой вариант. Не будем говорить о бескорыстии, назовем это бравадой! Но меня записали. Теперь оставалось только ждать.

Время бежало так быстро, что уже наступило Рождество, а кажется, что только вчера я начал свою солдатскую жизнь. Армия подарила нам рождественские подарки и пригласила наши семьи провести с нами этот вечер. Моей семьи здесь не было, вы уже знаете почему. Они не разделяли мои идеалы. Я их понимал. Со мной оказался только один из братьев, а еще семьи других. Ничто не могло омрачить нам радость этого семейного вечера. Это наша первая дружеская встреча. Вскоре за Рождеством отмечается Новый год, и в течение месяца все роты оставляют полигон и отбывают в места своего расположения. Нашим будет Намюр (город в центре Бельгии, с 1986 года столица региона Валлония. – Пер.). Вскоре после погрузки мы с товарищами получили увольнительные. Я сошел с поезда в Брюсселе, передохнуть несколько дней. Под конец увольнения я выехал, чтобы за ночь добраться до Намюра. На следующий день знакомился со своими новыми казармами. Это кадетская школа в самом городе.

Жизнь здесь отличалась от той, что в Брасхате, даже после окончания периода специальной подготовки, о которой не скажешь, что тренировки и учения закончились! Наряды по своей сути представляли собой исключительно охранную службу. В городе и пригородах множество мостов. Мы также стоим на страже у госпиталя в Сальзенне (один из районов Намюра. – Пер.), у Отель-де-Виль (здание муниципалитета), у площади Фехтования (плац-парад) и в Цитадели. Что касается меня, то я охраняю пост в Сальзенне, на площади Фехтования и у некоторых мостов, и именно у pont de Sambre – моста через Самбру, где получаю свое первое представление, что нас ждет в России. Той ночью температура падает до -18 или -20 градусов по Цельсию, и деревянный мост всю ночь скрипит и стонет из-за перепада температур так, что можно подумать, будто кто-то пытается сломать его, и это держит меня в напряжении всю смену. Каждый раз это были два долгих часа мучений для ног, рук и ушей. Одного из наших ребят, некоего Фондю, которому уже стукнуло тридцать, застают врасплох на посту в ботинках, набитых соломой. После чего у него было полно соломы в тюремной камере, где он имел возможность поразмыслить, как полагается выглядеть солдатской полевой форме, – целых 24 часа. Как раз в то же время произошел небольшой комический эпизод, который я запомнил. Несколько студентов и студенток надумали поиграть в «умников». Мне неизвестны все обстоятельства, поскольку я там не присутствовал. Чтобы дать им возможность обдумать свое поведение, начальник караула доверил им деликатную работу – всю вторую половину дня драить зубными щетками караулку и коридоры. Девушкам выпала привилегия штопать носки часовым.

В феврале, во время построения роты, капитан Х., офицер-ветеран бельгийской армии, объявил о формировании нового контингента для Восточного фронта. После команды выйти из строя тем, кто уже подал рапорты, он уговаривал остальных поступить так же. Он делал это настолько энергично и убедительно, что у меня не оставалось сомнений, что он собирается отправиться вместе с нами. Несколько человек присоединилось к нам, таким образом подписывая свое поступление на военную службу. Нас построили лицом к тем, кто остался, и капитан так превозносил нас перед ними, что мы были смущены. На самом деле мне было неловко не за себя, а за тех, кто не следовал вместе с нами. Я никак не одобрял действий капитана, который так старался заставить других поехать на фронт, просто давил на них! Мы, 30 солдат, стояли перед ротой. Но только не капитан, который, несомненно, позднее аккуратно заполнит все необходимые документы. Ну и ну! Мы узнали, что за все это время наш капитан ни разу не выказал ни малейшего желания отправиться на фронт! Капитан остался в Намюре.

Однако позднее, в легионе, я познакомлюсь с сыном капитана, Жаном, вступившим в него 8 августа 1941 года, и этот парень заставит меня забыть, что его отец не обладал той же смелостью, что его сын. Капитан волен был сам решать, идти или не идти на фронт… но после такой-то пламенной речи! Меня потряс не столько факт того, что он остался, потому что я не хочу никого попрекать, а то, как подталкивал на это других!

Вечером в один из последних дней февраля было объявлено, что добровольцы Восточного фронта отбывают на следующий день. С этого момента всех нас, естественно, охватило лихорадочное возбуждение, но, увы, следующим утром на Reveille – побудке оказалось, что у меня самая настоящая лихорадка. Я простудился на посту накануне ночью. Когда я сообщил об этом товарищам, сразу стало ясно, что если я признаюсь и попрошусь к доктору, то рискую прослыть трусом, испугавшимся отбытия на фронт. Я ничего не сказал и отправляюсь вместе с ротой на Hauteurs de Jambes – высоты Жамба (городской район Намюра) – для полевых занятий. Плато покрыто толстым слоем снега, что сильно усложняло занятия, зато предохраняло меня от переохлаждения. Но увы! Я впервые пожалел, что наступил перерыв, потому что по мне лучше бы его не было. Когда занятия возобновились, я дышал с трудом, щеки мои горели огнем. К счастью, последняя часть занятий длилась недолго, мы построились и возвратились в казармы. Не тратя время на поглощение пищи, к которой у меня нет никакой охоты, я собрал свои пожитки. Около 13:00 мы были на вокзале, Пауль Ван Брюсселен, Артур В. Е., Морис В. и я – вместе с несколькими другими, отбывающими в том же направлении. Я не подавал виду, что болен, и изо всех сил старался контролировать себя, но чувствовал, что у меня, должно быть, очень высокая температура. Возможно, после лихорадочной активности последних дней спокойная поездка оказалась слишком резким контрастом. У меня теперь есть время подумать, и, вероятно, хорошо, что его предостаточно.

О чудо! Поезд сбавляет ход чуть ли не перед самой остановкой на вокзале в Буафоре (одна из коммун брюссельского столичного региона. – Пер.). Мы хватаемся за эту возможность, а вместе с тем и за наш багаж и спрыгиваем с движущегося поезда. Здесь тоже везде снег. Затем направляемся разными путями к своим домам. Войдя в дом, я без сил падаю в кресло. Когда просыпаюсь, то вижу доктора К., нашего семейного врача, склонившегося надо мной и прослушивающего мою грудь. Именно это разбудило меня. Рядом с ним, с озабоченным выражением лица, мой отец. Диагноз – плеврит! Мне разрешено курить, что довольно странно и что доставляет мне удовольствие. Инъекция густого камфорного масла, очень болезненная. Крайне важно побыстрее встать на ноги. Сплю всю ночь как бревно. Задыхаюсь, и у меня такое впечатление, будто я постоянно нахожусь где-то между сном и бодрствованием. Однако я в достаточной степени в сознании, чтобы дать понять о необходимости сообщить в часть о моем состоянии.

На следующий день мне нанес визит немецкий врач, присланный военным госпиталем с аллеи Короны, в сопровождении ординарца. Военная санитарная машина стояла перед дверью. Доктор довольно долго советовался с нами. Говорил он по-французски. Перед уходом обещал наведаться завтра и просил сообщить ему, если появятся какие-либо проблемы или понадобится его помощь. Доктор считал, что я нетранспортабелен. Мой отец, специально оставшийся дома, позднее говорил мне, что доктор был невероятно дружелюбен и что он потрясен его обходительностью. Интенсивное лечение продолжалось, и мой плеврит быстро отступил. Несколько дней спустя доктор К. запретил мне курить! Вот это удар! Когда я чувствовал себя хуже, я мог курить, а теперь, когда дела идут на поправку, не могу. Позднее я узнал, что доктор позволил мне тогда курить, поскольку считал мои шансы на выздоровление ничтожными.

Вскоре после этого, однажды утром, в 11:00, за мной приехала военная санитарная машина и отвезла в госпиталь на аллее Короны. Мне отвели отдельную палату в изоляторе, который примыкал к задней части госпиталя, со стороны улицы Жана Пако. Помню, это заставило меня подумать, будто они что-то недоговаривают по поводу моего здоровья. На самом деле ничего такого не оказалось. Два или три дня спустя меня навестили немецкие солдаты, говорившие по-французски, по-фламандски и на брюссельском диалекте! Их привел бельгийский санитар. Уже 15 лет он жил в Эттербеке (одна из коммун Брюсселя. – Пер.). Ему за сорок, совершенно лысый, не выше метра шестидесяти. Он ухаживал за моей медсестрой, в которой метр восемьдесят росту и весу, должно быть, килограммов восемьдесят пять. Мы трое прекрасно ладили и веселились, когда собирались вместе.

Поскольку я быстро шел на поправку, то на ноги поднимался слишком рано и разгуливал по коридорам изолятора. Результат: на следующий день проснулся с больным горлом и возобновившейся лихорадкой. Какое безрассудство! К счастью, моя медсестра дала мне какое-то снадобье и настояла, чтобы я никому ничего не говорил, особенно врачам и другим сестрам. Я полоскал горло раствором перекиси водорода, повторяя процедуру каждые два-три часа. О чудо! За два дня все проходит. У нас тут маленький парикмахер из Брюсселя, очень изобретательный. Он собирал все обмылки, которые мы могли найти, а затем перепродавал нам же – после того как перетапливал их и отливал в обычные куски мыла.

Несколькими днями позже доктор решил, что я готов к выписке, и, примерно 20 марта, я отправился в отпуск по болезни в Арденнский замок. По ошибке меня, вместе с немецким товарищем, сначала направили в отель «Покс» в Сент-Юбере (городок в Арденнах, Бельгия. – Пер.). Новое отправление на поезде в Уйе (в Валлонии), откуда мы наконец добираемся до своего замка. Перспектива трех недель жизни в настоящем замке! Моя комната большая, как дортуар[15], но я в ней один. Однако у нее только размеры дортуара. Разумеется, невероятно роскошная, вся в бледно-голубых тонах, с удобной кроватью и элегантной мебелью. Кто из великих мира сего спал в этой постели до меня, простого солдата? Когда я просыпаюсь, ботинки и ремень уже начищены. Завтрак и другая еда подаются здесь в том же духе, как и все прочие услуги. Замок, который был частью сети европейских Гранд-отелей, существует в таком качестве с начала столетия. Немецкие власти лишь слегка изменили его убранство при помощи огромных настенных фресок, где раньше висели картины или гобелены. Сейчас еще зима, но погода не мешает прогулкам ни в лес, ни на экскурсии. Вместе с другими мы с моим другом Карлом отправляемся осмотреть королевский замок Сине, правда не заходя внутрь. Не знаю, возможно ли это вообще. Я обнаруживаю несколько вагонов бывшего королевского поезда и место остановки, предназначенное для этого поезда, и еще один замок, где жил бывший король Румынии, Кароль (Карл. – Пер.). Короче, мы осматриваем все интересное в ближайших окрестностях.

6 апреля мне сообщают о предстоящем отправлении небольшого контингента, который намерен соединиться с группой, отбывшей 10 марта. Я немедленно подаю рапорт о прерывании своего отпуска и поспешно возвращаюсь в военный госпиталь, чтобы забрать выписные документы, подтверждающие, что я пригоден для фронта, KF-Entlassunsschein. Доктор объявляет, что я пригоден к строевой службе, и выдает мне соответствующее разрешение, но только после того, как сообщает о разговоре с моим отцом, приходившим требовать, чтобы меня комиссовали. Доктор обещал ему поговорить со мной и комиссовать, если я буду согласен. Этот добрый человек делал то, что считал своим гуманитарным долгом, уважая при этом мой выбор, а я считал, что это только мое дело. Таким образом, совесть каждого из нас была чиста, но мой отец, несомненно, потерял покой, и я его хорошо понимал. А сейчас еще лучше, чем тогда.

9 апреля 1942 года я останавливаюсь в казармах Святого Жана на Ботаническом бульваре, а 10 апреля поезд мчит нас к Мезерицу (город в бывшей прусской провинции Позен (Познань), ныне Мендзыжеч, Польша). Сегодня начинается моя жизнь в качестве легионера.

Глава 2. Обучение (в Бранденбурге)

У меня нет хронологических заметок о времени моего обучения, поэтому я поделюсь воспоминаниями, которые до сих пор живы во мне. Выехав из Брюсселя на поезде 10 апреля 1942 года, чтобы присоединиться к своим товарищам, отбывшими 10 марта, я рассчитывал, что достигну Мезерица 11 или 12 апреля, а затем уже Регенвюрмлагеря (буквально «Лагерь дождевого червя». – Пер.)[16].

После всех этих лет в моей памяти всплывают события того времени – некоторые отчетливо, некоторые смутно. Лагерь находился довольно далеко от города Мезериц, в слегка холмистой местности с сухой песчаной почвой, поросшей березами и хвойными лесами. Местность выглядела сильно пересеченной и крайне сложной для тренировок. При всем при том лагерь оказался вполне приемлемым, как и само его расположение. Двухэтажные здания имели все необходимые удобства продуманно построенных казарм, территория хорошо ухожена, с лужайками, цветочницами и кустарниками, а также большими деревьями.

Погода, все еще холодная в начале нашего прибытия, быстро переходит в весеннюю, и мы наслаждаемся теплом и солнцем. У нас замечательные инструкторы, строгие в учебное время и дружелюбные вне службы. Много раз они оказывают мне доверие и показывают фотографии своих семей. Один из них, у которого жена и две дочери, садовник-декоратор. Кажется, ему 32 года. Такое общение происходит обычно во время «перекуров», когда мы растягиваемся на траве или песке или прислоняемся к деревьям неподалеку от составленных в пирамиду винтовок.

За ранним подъемом следует быстрое бритье, затем построение в спортивной форме перед казармой. После чего мы трусцой бежим на спортивную площадку за пределами лагеря. Бежим через лес, заросли можжевельника и других колючих растений, которые то и дело царапают нас, несмотря на все предосторожности. Потом преодолеваем по чти трехметровое ограждение, окружающее лагерь и сделанное из наклонно установленных бревен. Спрыгивая с верхней точки, мы движемся все время бегом, к ровной площадке. Здесь мы можем на выбор спрыгивать в пустоту с края ямы для прыжков, толкать ядро, играть с мячом, прыгать в высоту или длину, играть в чехарду. Короче, не имеет значения, что мы делаем, лишь бы все время на бегу и ни минуты простоя. Через час, все так же трусцой, возвращаемся к казармам, иногда мимо озера, чтобы немного поплавать. Затем моемся, завтракаем и строимся для занятий. Днем нас обучают теории, чистке оружия и одежды, после чего следует проверка. Порой у нас бывают ночные занятия и длительные марш-броски, утомительные, но полезные для меня, для моего здоровья и пригодности к службе после плеврита.

Учение трудное, очень трудное, но оно отлично подготавливает к тем испытаниям, которые нас ждут в России. Все мы в прекрасной форме и, несомненно, нарастили мускулатуру и прибавили в росте, как, например, я. А те, у кого был избыточный вес, потеряли лишние килограммы жира и приобрели выносливость. О «Лагере дождевого червя» у меня самые светлые воспоминания. В физическом плане я чувствовал, что превратился в мужчину, а о моем моральном духе позаботится война. 6-й роте, состоящей из «молодняка», всегда доставалось больше нас! Да! Поскольку мне уже девятнадцать, я был определен в 7-ю роту «стариков»! Как часто по вечерам, когда наше служебное время заканчивалось, я жалел «молодняк», которому необходимо было напрягаться больше других, которых наказывали «всех поголовно» и чаще, чем нас, которых строили для пробежек, для выучки «спать на ногах», строили и в полотняной форме, и в шерстяной. Строили с ранцами, потом без ранцев, в противогазах и без них, и, поверьте мне, я много чего еще упустил!

И тем не менее мы находили время и желание подолгу прогуливаться небольшими группами по окрестностям, совершать «набеги» на кондитерские Мезерица по меньшей мере в 12 километрах от лагеря, чтобы набить живот пирожными. Во время пребывания в Регенвюрмлагере я никогда не страдал от голода. Хорошо это помню, но кое-кому еды не хватало. И все же я никогда не оставлял еду на тарелке или в котелке. Это точно. Однако случались и мелкие кражи – сигарет, порций джема или кусков хлеба. И тогда поднимался шум! Злоумышленнику следовало преподать урок солидарности и показать всю отвратительность его поступка. Запирать тумбочки запрещалось. Поэтому разоблаченному или сознавшемуся в краже злоумышленнику предстояло испытать «ядовитый укус центуриона». Растянутый на столе обнаженным по пояс, крепко удерживаемый несколькими товарищами по казарме, нарушитель подвергался безжалостной порке ребят, стоявших подле него. Но зато потом все забывалось, абсолютно все. Несомненно, в этом причина того, что «бургундцы» никогда не оставались в беде без помощи своих товарищей. Такова наша солидарность, наша дружба – такой была, такая есть и такой останется навсегда!

В Регенвюрмлагере также имелось два неполных батальона индусов, поражавших нас до глубины души. Одетые в Feldgrau – серую полевую форму, но с разноцветными тюрбанами на головах (насколько помню, в соответствии с кастовой принадлежностью), они производили неизгладимое впечатление. У многих из них пальцы были унизаны перстнями с драгоценными камнями, а офицеры имели великолепные волосы. Мы часто с любопытством наблюдали, как они моют свои длинные волосы или заплетают их перед тем, как водрузить сверху тюрбан. «Бургундцы»[17], со своей невероятно короткой стрижкой на голове, должны были чувствовать себя обделенными перед лицом такого необычного представления! Какие мысли могли бродить в голове в такие моменты?

Другие воспоминания об учениях в Регенвюрмлагере приходят ко мне вперемешку, словно сквозь туман. Вспоминаю немецкую девушку из лагеря BDM[18] на дальней стороне озера, которая, видимо, наблюдала за нами из своего убежища в кустах на другом берегу, когда мы купались. Разумеется, плавок на нас тогда не было. Посещая парикмахеров, «бургундцы» всегда сетовали на уставные правила насчет стрижки и длины волос, в открытую завидуя «индусам».

В 40 метрах от нашего блока, на небольшом холмике, стояла газовая камера, где мы проверяли герметичность наших противогазов и приучали себя к использованию этого варварского приспособления, от которого большинство из нас быстро отказалось, заменив его фильтрующую коробку другим impedimenta, или impedimenti (военное снаряжение. – Пер.), казавшимся нам более полезным!

А еще у нас был пес, ставший нашим талисманом, – очень красивая овчарка, немецкая, кстати, и разве можно было нас за это осуждать? Этот наш приятель позднее будет серьезно ранен осколком. За ним ухаживали, и он поправился. Погиб ли он на Северском Донце? Мы дали ему имя Пак, по названию противотанковой пушки, и у меня сохранилось фото, где он рядом со мной.

Еще были боксерские поединки, Р. Мархал против Жана Маро, погибшего в автомобильной аварии после войны, тот самый Жан, который мог запеть «Maman, les p’tit bateaux»[19], когда пути нашей роты пересекались с ротой «молодых», и prévot – командир «молодых» мог ответить из строя: «Это мы, «gagas»[20] из 7-й…» Из этого периода вплоть до 23 мая у меня есть еще кое-какие воспоминания!

В тот день мы совершали наш великий исход. Насколько помню, нам стало известно о нем за день до отправки. Всех нас, юнцов или подростков, преждевременно повзрослевших, охватило лихорадочное возбуждение. Знаменательный день, Jour J[21], наконец наступал. Мы были готовы встретить все, что угодно, перетерпеть все, что угодно, но, более всего, преодолеть все, что угодно, дабы победить все на свете, начиная с самих себя.

Все было готово, словно для парада, все упаковано: ранцы, сухарные мешки, подсумки, саперные лопатки, противогазы и комбинезоны химической защиты, оружие, палатки. Мы были готовы отправиться в великое путешествие, которое оставит по себе незабываемые воспоминания у тех, кто вернется, ибо мы знали, что вернутся не все. В товарных вагонах – по 8 лошадей или по 40 человек в каждом[22] – каждый из нас обустраивал небольшой уголок на соломе. Спальные мешки и снаряжение выстроились вдоль стенки или сложены стопками. Эти несколько квадратных метров станут нашим единственным домом на 16 дней. Лошади, их подстилки и фураж – все, включая полевую кухню, боеприпасы и наш провиант, также выдвигались на новую сцену действий.

Вид всей этой, горящей энтузиазмом и говорливой молодежи, столпившейся перед тем, как закроются двери вагонов, пока еще открытые, не мог не вызвать сочувственную улыбку тех гражданских и военных, кто наблюдал за нашим отправлением. А потом… прощальные слова людей, с которыми когда-либо пересекались наши пути, в городе или сельской местности. Эти люди, несомненно сдержанные по природе, более не скрывали эмоций. Они обрушили на нас шквал напутственных слов, и я благодарю их за поддержку. Сами того не подозревая, они помогали нам справиться с неуверенностью.

Плавно, почти без малейших толчков, наш поезд набирал ход, и вокзал исчез из вида. Но даже сейчас мы различали людей, продолжавших смотреть нам вслед. О чем они думали? О сыне, супруге, женихе, которые уезжают вместе с нами? Или о тех, кто однажды уедет точно так же?

Равнины Мекленбурга проносились мимо нас, однообразные, хоть и освещенные солнцем. Путь наш пролегал мимо нескольких полустанков, переездов и, вдалеке, крестьян, которые приветственно махали нам из своих повозок, за ними были их жены или дочери с покрытыми косынками волосами. Пораженные шевронами на наших рукавах, они, должно быть, оставались в недоумении. Что неудивительно, поскольку в то время еще редко можно было видеть иностранных добровольцев. Скоро пейзажи начали меняться каждый день, и мы к этому привыкли, но, несмотря ни на что, с ходом дней и событий, «бургундцам» пришлось делать многое без подготовки, зачастую на грани возможного, в условиях армии – особенно германской.

Глава 3. Путь на Восток: 16 дней на соломе

Оставив Мезериц, наш поезд направился к Швибусу (Свебодзин, Польша. – Пер.), далее через Лиссу (Лешно, Польша. – Пер.), Глогау (Глогув, Польша. – Пер.), Брно, Вену, Шопрон, Будапешт, затем Дебрецен, Пашкани и Яссы, пока не оказывается в СССР. Мы увидели Карпаты и плодородные равнины Бессарабии, множество рек и речек. 28 мая 1942 года проехали через Тирасполь, двигаясь все дальше и дальше, но по-прежнему на восток. Погода была великолепной и оставалась такой на протяжении всего удивительного путешествия. Все время солнечно и действительно очень тепло. Что вскоре побудило нас с несколькими товарищами устроить себе летние квартиры. Примостившись на открытых вагонах с сеном, предназначенным в качестве подстилок для лошадей, мы выдернули из середины несколько тюков и устроили себе нечто вроде жилого пространства на открытом воздухе. Мы проводили здесь все дни и почти все ночи. Тут было куда приятнее и прохладнее, чем в вагонах. Кроме того, спать или просто валяться на тюках соломы значительно мягче. У нас имелся лосьон от загара, который мы купили в войсковой лавке Регенвюрмлагеря незадолго до отъезда и которым мы намазывались, чтобы привыкнуть к палящему солнцу. О чем, хоть и запоздало, потом пожалели, когда, глянув друг на друга, разразились диким хохотом. Два локомотива, тянувшие наш поезд, были явно не электрические, и копоть из их труб быстро превратила нас в трубочистов. Попытки вытереться привели лишь к тому, что мы размазывали смесь сажи с лосьоном по нашим лицам. Недолго думая нашли отличный душ – наливные башни для паровозов. Однако вода из них бьет мощной струей и с большой высоты. Необходимо было быть крайне осторожными, пока один товарищ открывал задвижку при помощи цепи.

Карта Восточной и Центральной Германии, Западной Польши, прилегающих земель Чехословакии и Австрии, показывающая места дислокации легиона, штурмовой бригады и дивизии «Валлония». (Джордж Андерсон, © Helion & Company)

Часто на память приходит мелкая, но комичная подробность. Это способ облегчиться на ходу, когда поезд движется без остановок и когда невозможно больше терпеть. Присев на корточки на подножке, лицом к вагону и крепко удерживаемый своими приятелями, главное действующее лицо шутливо покрикивает на обитателей вагона, которые наклоняются немного ниже, чтобы лучше видеть. Всегда находятся те, кто ожидает своей очереди, усевшись в дверях вагона со свешенными наружу ногами. Этот способ передал нам и даже продемонстрировал – при помощи жестов – немецкий капитан, весьма дородный, но невероятно подвижный. Капитан никак не уронил своего достоинства, поскольку все выглядело вполне естественно. Мы немного посмеялись, включая самого капитана, и взяли себе на заметку, повторения не требовалось.

Однако во время нашего путешествия случалось так много событий, так много смешных моментов, что я больше не могу располагать их в хронологическом или географическом порядке. Я рассказываю о них по мере того, как они всплывают в моей памяти. Например, у нас имелся вечно полуголодный бедолага, который на спор, за время меньшее, чем нужно на написание этого, проглотил 40 сваренных вкрутую яиц, что продавали девушки у вагонов, когда поезд останавливался неподалеку от деревни, города или даже в чистом поле. Кто знает, откуда они пришли? Должен сказать, что чемпиона по поеданию яиц тем же днем пришлось эвакуировать из-за жутких колик и я больше никогда не видел его в легионе! Дальше, на Украине, встречались такие же девушки, женщины или дети, на каждой станции, при каждой остановке. В Венгрии и Румынии они спешили со всех сторон, предлагая нам, в зависимости от региона, шоколад, выпечку – порой весьма хорошую, или бекон. Еще кукурузные оладьи, почти везде крутые яйца, фрукты. С продвижением на восток выбор продуктов становится скуднее, менее качественным, менее аппетитным, однако наши молодые желудки без проблем переваривали все, особенно потому, что мы давным-давно отвыкли от подобного изобилия!

Полевая кухня, установленная на платформе, кормила нас в любой промежуток во время остановки поезда, и то же самое делал сержант-квартирмейстер, который разносил хлеб и товары из войсковой лавки. Разумеется, не обходилось без частой чистки оружия и проверок прямо перед вагонами, на полосе отчуждения. Проводились также особые инспекции, нацеленные на проверку сохранности НЗ – неприкосновенного запаса, и следует отметить, что в результате некоторые из парней были подвергнуты наказанию.

Стоянки поезда, особенно в России, порой затягивались надолго, поскольку железнодорожное полотно здесь было обычно одноколейное, редко больше. Случалось, наш состав отводили на боковую колею на разъездах, и нам приходится ждать, пока пройдут поезда в противоположном направлении или другие составы, груженные техникой, боеприпасами или солдатами, возвращавшимися из отпуска. Эти поезда, хорошо защищенные от мародеров или партизан, были менее защищены от коварных «бургундцев», поскольку встречались составы, груженные провиантом! В то время партизан на Украине было совсем немного. Тем не менее случайные встречи между составами, груженными съестным, и некоторыми голодными и ненасытными «бургундцами» имели свои последствия. Судя по меню некоторых «бургундцев», некоторые грузы продовольствия вряд ли достигли пункта назначения в целости и сохранности и, таким образом, прибавили проблем получателям, квартирмейстерам. Я видел по крайней мере одну железнодорожную цистерну с вином, всю дорогу поливавшую тонкой струйкой щебень вдоль путей. Случайный выстрел? В любом случае прицельный и на нужной высоте. Тогда многие шлемы и котелки еще целую неделю пахли вином. Какая потеря!

Случай этот произошел в Румынии, как мне кажется, в Яссах, где маленький парк за железнодорожной станцией стал свидетелем порыва страсти влюбчивых «бургундцев». Надо сказать, что в то время мы еще не говорили по-русски, а наоборот, больше по-французски. Я, как идиот, пустился в разговоры с начальником станции и солидной четой неопределенного возраста, довольный тем, что говорю на французском, тогда как мои товарищи, по крайней мере некоторые из них, предпочли вести в этом маленьком парке куда более интимные и успешные беседы с местными красотками, которые были явно моложе той женщины, с которой беседовал я. Говоря по совести, должен заметить, что узнал я об этом поздно. Увы, слишком поздно! Наш поезд уже тронулся с места. И видимо, поэтому я, как пропустивший самое главное салага, теперь слушал пылкие россказни приятелей об их подвигах. Однако я подозреваю, что тут не обошлось без бахвальства и приукрашивания, поскольку они не переставали болтать об этом следующие две недели.

С другой стороны, если что и имело место абсолютно точно, так это свадьба, поскольку я сам был приглашен и присутствовал на ней, тоже в Румынии. Прямо в чистом поле. Где мы увидели небольшое строение, домик путевого обходчика, но издалека доносился шум, точнее, звуки скрипок и других инструментов! Мы в очередной раз стояли на месте, уже довольно долго, без всяких признаков скорого отъезда. Сколько еще стоять, мы никогда не знали наперед. Музыка становилась громче, и вскоре появилась длинная процессия, возглавляемая цыганским оркестром. Люди были одеты, как на каких-то экзотических открытках, в своеобразные штаны, вроде длинных кальсон, в черные жилетки и красиво вышитые белые рубахи. Женщины в белых платьях, еще богаче украшенных вышивкой всевозможных цветов. Мы наблюдали, затем приблизились к свадьбе. Очень вежливо нас пригласили присоединиться, и мы согласились без уговоров. Таким образом, кое-кто из «бургундцев» оказался в толпе гостей, позади скрипок и, вскоре, уже в деревеньке, что в километре от железной дороги и нашего поезда. Перед деревенской управой танцевали, и я заметил «бургундца», отплясывавшего с молоденькой невестой, очень хорошенькой и намного моложе его жены. Я предпочел воздержаться, поскольку за всю жизнь танцевал всего лишь пару раз, и кованые подошвы моих новых ботинок представляли слишком большую опасность для моих возможных партнерш. Тем не менее я не отказывался от подносимых мне стаканчиков, а также от обворожительных улыбок, адресованных нам. Но не осмеливался отвечать на пристальные взгляды и соблазнительные улыбки, поскольку нельзя было расслабляться, чтобы оставаться готовым уйти в любой момент! Мы стояли, как зачарованные, словно родственники, с которыми давно не виделись. Два часа, может, три, я точно не помню. Однако память об этом приеме, об этом празднестве, будет долго приходить к нам бессонными ночами и в часы одиночества. Да, все, кто там был, даже сегодня помнят, словно это было вчера. Это был момент покоя, момент радости в неумолимой судьбе, которую мы сами себе выбрали. Но надо было оторваться от этого веселья и возвращаться к поезду, потому что вдалеке не переставал дымить паровоз. С сожалением, с тяжелым сердцем и комком в горле, я попрощался, мои друзья тоже. Несколько поцелуев, очень целомудренных – к моему великому сожалению, – дружеских поцелуев от едва знакомых, которые мы тоже будем помнить. Однако так лучше, меньше горечи расставания, и больше драгоценных воспоминаний!

Теперь нужно было бежать так, чтобы пятки сверкали, и добраться до поезда с удвоенной скоростью. Боясь слишком сильных переживаний, поскольку в таком возрасте сердце легко воспламеняется, я не мог не вернуться еще два или три раза, чтобы попрощаться и принять пожелания доброго пути от новых друзей, которых мы знали всего несколько часов. Мы находились не далее чем в сотне метров от наших вагонов, когда паровоз дал гудок и повторил его несколько раз. Мы ускорили бег, и я увидел, как те, кто оставался в поезде, машут руками в сторону деревни, которая уже далеко от нас. Оглянувшись, я увидел двух «бургундцев», замешкавшихся дольше нашего и теперь расплачивающихся за блаженство на свадьбе бегом за поездом. Две маленькие фигурки в отдалении, задыхающиеся в дорожной пыли. Поезд уже тронулся, и им едва хватило времени, чтобы с помощью товарищей вскочить на ходу на подножку. Последний, исполненный тоски взгляд назад на чудесные поля, где уже дружно взошли кукуруза и пшеница. Безмятежная сельская местность, залитая солнцем, где медленно оседала поднятая нашим движением пыль и которая своим пасторальным очарованием словно бросала вызов войне. Что за безмятежность, какое очарование весны! Вскоре все это размывается иными сельскими пейзажами, другими горизонтами. Еще одно воспоминание, но я не могу забыть, что с каждым оборотом колеса мы приближалась к фронту! Временами все мы думали об этом, представляли это, но каждый держал такие мысли при себе, стараясь не мешать сокровенным мыслям друга. Наша молодость еще обладала той застенчивостью, которая с возрастом пройдет.

Случались и другого рода происшествия – из-за беспечности некоторых «бургундцев». Во время неожиданных остановок эти «бургундцы» повадились оставлять поезд, не обращая особого внимания на остальных, в поисках каких-либо приключений или чтобы прикупить чего-нибудь для себя, не заботясь о длительности остановки и теряя поезд из виду. Были и такие, кто ради удовлетворения своих прихотей, даже не отходя слишком далеко, с удивлением обнаруживали, что поезд уже тронулся с места, без всякого промедления, хотя им казалось, будто он только что остановился. Поэтому порой случалось видеть, то тут, то там, как какой-нибудь «бургундец» бредет вдоль путей в кителе и штанах или, даже, только в одних штанах. Иногда, в тот же самый день или пару дней спустя, мы видели, как они возвращались, одетые в китель начальника станции или в нечто иное, полученное от некой сострадательной души или просто от кого-то, кто желал поддержать престиж армии и сохранить уважение к ней среди гражданского населения. Такие беспечные товарищи ожидали нас на платформе железнодорожной станции, где их оставил поезд с возвращавшимися отпускниками или состав более высокого приоритета, который мы пропустили, пока стояли на боковой колее. Именно такая неприятность произошла с нашим товарищем, Эрнстом, который погиб на Кавказе несколько месяцев спустя. Мы не узнали его, еще бы! Два дня спустя после исчезновения он ждал нас на платформе станции, одетый в железнодорожную форму, темно-синюю с красным кантом, и без штанов от полевой формы, в которых оставил поезд.

Воскресным утром мы проезжали Чехословакию (еще до Румынии)[23]. Кажется, где-то около 8:00 или 8:30. Небо чистое и голубое, погода, как всегда, прекрасная. Поезд пересекал открытую местность с маленькими фермами, состоявшими из домиков, разбросанными то тут, то там. Небольшие сады, окруженные деревянными изгородями, уже изобиловали всеми весенними и летними цветами, придавая пейзажу нарядный вид. В отдалении, сквозь дымку теплого утра, я мог разглядеть пригороды и сам город. На дороге, идущей к городу вдоль железнодорожного полотна, виднелись группки велосипедистов, едущих рядом друг с другом или на тандемах. Множество молодых людей направлялись из города на природу, другие же двигались в противоположном направлении, в город. Шорты и легкие платья девушек настраивали на несколько романтический лад. И снова мечты. Люди шли на церковную службу или возвращались с нее, другие направлялись на пикник за городом. Я догадывался об этом, видя молитвенники в руках и прикрепленные к велосипедам корзины для пикника и рюкзаки за плечами. Что напомнило мне другие пикники, дома, до войны, которые уже казались такими далекими! Находились, конечно, несколько «бургундцев», безуспешно пытавшихся пригласить прохожих недвусмысленными жестами, понятными даже чехам, ни слова не знавшим по-французски, в наши «спальные вагоны». Кое-кто из этой молодежи отвечал приветственными жестами, но не принимал приглашение. Другие, их большинство, следовали своим путем, уставившись взглядом на руль или смотря прямо перед собой. Возможно, это была враждебность, возможно, безразличие. Однако это не слишком беспокоило меня, и вид столь прекрасного воскресенья по-прежнему наполнял меня радостью.

Поезд, все еще медленно ползущий, сбавил скорость, но теперь мы были уже почти в городе. Переливающиеся в лучах солнца колокольни и разноцветная черепица крыш придавали ему праздничный вид. Множество колоколен и куполов великолепной архитектуры заставили меня подумать о Вене или Праге. Я бережно храню на память чудесные почтовые открытки, на которых сияют крытые медью купола колоколен, а оконные стекла отражают солнечные лучи так, что кажется, будто город охвачен огнем! Поезд, со скоростью пешехода, вкатился между двумя платформами. Это был Брно! На платформах и возле вокзала толпа, пестрая от женских платьев всевозможных цветов. Но поезд не останавливался, и вместе с тем, как он набирал скорость, видение исчезло. Еще один, очень удачный, снимок себе на память.

Около 11:30, незадолго до полудня, поезд остановился в чистом поле, и полевая кухня на платформе стала потчевать нас супом. Отличный «айнтопф» из гороха и бекона. Сопровождаемая стуком котелков, смехом и разговорами, к полевой кухне выстроилась очередь. Те, кто уже возвращался с полными котелками, не ждали и поглощали свою трапезу прямо на ходу. Но гурман, который пока ел, услаждая свой взгляд видом еды, сделал любопытное открытие! Постойтека! Изюм в гороховом супе? Должно быть, повар что-то напутал, не разглядел, что у него там на дне мешка! О нет! У изюма крылья? Невероятно! Боже правый, да это мухи! И тут поднялся невообразимый шум! Кричали все, даже те, кто уже проглотил почти всю порцию. Все были возмущены. В этот день и сержанту-квартирмейстеру, и лейтенанту, Жану В., и ротмистру фон Рабенау и другим пришлось выслушать много чего нелицеприятного! За этот день я узнал больше ругательств и оскорблений, в основном на валлонском, чем слышал за всю свою жизнь. Кое-кто из наиболее взвинченных ребят зашел слишком далеко. Немного погодя нас всех осчастливили другим супом и небольшим добавочным рационом. Ничего не потеряно – ни боевой дух, ни даже война, по крайней мере пока!

Чтобы разнообразить занятия, что помогало нам коротать время, два или три раза я проводил часть пути в наряде с товарищами на платформе с зенитными пулеметами на турелях. Люди отправлялись на пост при каждой смене караула, все 24 часа в сутки, чтобы быть готовыми к отражению воздушного налета. Если не ошибаюсь, на таких платформах было установлено по два тяжелых пулемета sMG (нем. schwere Maschinen-Gewehr – буквально «тяжелый пулемет». – Пер.). Во время всего пути они должны были быть готовы в любой момент вступить в бой. Время тянулось довольно медленно и монотонно. К счастью, пейзаж по сторонам, со всем своим разнообразием и новизной, хорошо отвлекал нас, как и разговоры, темы для которых никогда не иссякали, а порой и визиты вроде моего. Расчеты пулеметов располагались не так комфортно, как мы в вагонах с сеном, но это длилось не более 24 часов, 16 из которых под палящим солнцем, без всякой защиты, что буквально доводило до изнеможения. Этот молодняк из 6-й роты, на который чаще всего выпадали смены, держался на голом энтузиазме и находил в себе силы радостно распевать песни. Отсутствие радио в вагонах заменяли пение или болтовня этих юных певцов, которые пока не удостоились Железного креста, но кое-кто из которых закончит первую кампанию под крестом деревянным или под березой! Каждый вспоминает об этом иногда, но без пафоса, и я об этом тоже помню, помню и о них. Да и кто из нас мог их позабыть?

У нас сейчас 29 или 30 мая, и вскоре мы догоним наших товарищей, отбывших раньше нас, 8 августа 1941 года. Несколько дней мы уже находились на территории СССР. Нам больше не встречаются ни табуны полудиких лошадей, как в венгерских puszta[24], ни огромные конные заводы со множеством великолепных наездников, за чьей вольтижировкой мы наблюдали с восторгом и восхищением. Все в прошлом. Местность в основном плоская и однообразная. Редкие избы, крытые жестью или соломой, изредка встречались деревни. Несколько тяжело нагруженных крестьянок. Одеты бедно и убого. Так это и есть советский рай? Может, дальше будет лучше? Поезд мчал нас к лесу, и мы приближаемся к нему. Вот мы у леса, и поезд, слишком поздно сбросивший скорость, резко остановился.

Что случилось? Вижу справа людей, устремляющихся к лесу. Среди них prévot, Йон Хагеманс[25]. Он в шортах, голый по пояс, пристегнутый к ремню шлем болтается на ходу, автомат на плече. Это взвод, который в любой момент поднимается по тревоге. Такой взвод, из сменяющихся по очереди, всегда готов при любых обстоятельствах вступить в бой. Люди Хагеманса, экипированные примерно так же, как и он, совсем не по уставу, реагируют мгновенно. Из леса в нашу сторону раздается несколько выстрелов. Лично я, в своем вагоне с соломой, не слышу ничего, как и мои друзья. Парни углубились в лес, развернулись в цепь, как на учениях, и исчезли из вида. Все спокойно, но, на всякий случай, по тревоге поднят еще один взвод из хвоста состава, а зенитные пулеметы направлены на лес. Время от времени до нас доносились несколько одиночных выстрелов и коротких автоматных очередей. И опять ничего! Через добрые четверть часа, может быть больше, мы услышали голоса; затем я увидел, как один за другим возвращались отправившиеся на разведку ребята. Они ничего не видели и не слышали. Партизаны? Охотники? Игра воображения? Кто знает! Все заняли свои места, и поезд тронулся. Лес, затем, для разнообразия, степь, снова лес. Это была Украина!

Сегодня 1 июня 1942 года. Не припомню ни единого облачка на небе с тех пор, как мы оставили Регенвюрмлагерь. Погода неизменно просто замечательная, очень жарко. Это действительно война? Не сплю ли я? Все то, что я вижу, что испытываю, – неужели это реально? Порой я задаюсь таким вопросом! Поезд продолжает катиться, проходит утро, затем полдень и обеденное время. Когда, в 14:00 или 15:00, я приподнялся и высунулся из норы в соломе, то инстинктивно посмотрел вперед. И тут же увидел огромное металлическое сооружение. По мере приближения мне становилось ясно, что это верхние арки моста, огромного моста. Еще не доезжая до него, мы увидели реку. Широкую и величественную, это Днепр! Когда тают снега или идут проливные дожди, он, должно быть, еще шире, потому что мост распростерся намного дальше теперешних берегов реки. Но и сейчас Днепр выглядит весьма впечатляюще.

Теперь мы в самом центре Украины. Затем сразу же появился Днепропетровск, первый большой русский город, который мы должны проехать, потому что Одессу мы миновали, объехав ее по пригородам. Мы уже пересекли Прут, Днестр, Южный Буг и Ингул, но Днепр грандиознее всех. Колокольни в форме луковиц, бревенчатые дома пригородов и унылые старые постройки, мрачные и полуразвалившиеся – в самом центре города. Солнце и широкие дороги с утрамбованной землей несколько компенсируют все это уныние и нищету. Я говорю «дороги», потому что язык не поворачивается назвать их улицами или проспектами. Двери, оконные переплеты, деревянные или железные, без малейших следов покраски или если где-то она и осталась, то, должно быть, еще со времен до Октябрьской революции! А ведь она была в 1917 году! Все кругом ржавое – да, это главное впечатление, которое остается в памяти. Ржавчина повсюду. Даже старые кирпичные кладки кажутся покрытыми ржавчиной, пропитанными, влажными от ржавчины. Ни единого нового здания или хотя бы более или менее недавней постройки. Все старое, старое, старое. Здесь все, похоже, осталось с царских времен и, несомненно, ничего не построено за советское время. Может быть, встречаются исключения в виде тех или иных промышленных зданий, но это не наверняка[26]. Я вспоминаю «Отверженных» Виктора Гюго.

Мы въезжаем на вокзал Днепропетровска, очень большой вокзал со множеством путей, похожий на сортировочную станцию. Везде суматоха, все заняты. Немецкий персонал очень активный, славяне особо не спешат. Великое множество грузовых вагонов вроде нашего или постарее, выстроилось на путях. Двери и окна зарешечены колючей проволокой или, местами, забиты досками. Все эти вагоны заполнены русскими военнопленными. Здесь их тысячи и тысячи. Вероятно, 10 или 12 составов, каждый из нескольких десятков вагонов, по 40 и более человек в каждом. Сколько их? Трудно сказать. Я вижу, как из нашего поезда летят в сторону ближних к нам военнопленных сигареты и куски хлеба. Остановка в Днепропетровске длится добрых два часа. С чувством облегчения мы покидаем это печальное зрелище, этот унылый город. Когда мы снова в чистом поле, мне кажется, что становится легче дышать. Уныние этого города оказалось просто удушающим. У меня такое ощущение, что теперь все намного серьезней, что «легкая» жизнь приближается к концу! Мы движемся вперед, весь день и весь следующий день, пока не наступает ночь. Под утро поезд остановился. Нам так и не удалось снова заснуть, но по отдаленному гулу мы уже догадывались, что наше путешествие на этом новоявленном «Восточном экспрессе» заканчивается здесь.

Глава 4. Славянск. До фронта рукой подать

Наступило 3 июня 1942 года, и мне казалось, будто я уже расслышал отдаленную канонаду, очень далеко отсюда, и разглядел ее сполохи в небе. Именно в этот момент стало предельно ясно, что фронт совсем близко. Уже не ночь, но еще и не день. До нас доносились шум и звуки жизни, звук шагов по щебню. Дежурные сержанты поднимали людей. С этого момента волнение и шум только усиливались. Здесь мы разгружаемся, мы в Славянске!

Солнце зашло и быстро поднялось. Все на скорую руку умылись у насосов, которые мы обнаружили вблизи станции. Город выглядел довольно значительным, хоть и не сравним с Днепропетровском. Менее заселенный, но широко раскинувшийся, как все русские городские агломерации. Как обычно, мощеных дорог не было. Ничего, кроме песка, ничего, кроме грязи. Повсюду древние лачуги, старые дома или убогие избы, но все это выглядело не так уныло, как в большом городе. Нет времени для более детального осмотра, мы выдвигаемся! Собираем свои пожитки, застегиваем ранцы и сухарные мешки. Немного ругани, обычной для подобных ситуаций, и крики тех, кому не удается сразу отыскать свои вещи, разбросанные за время длительного путешествия. Это те, кто не привык к порядку и аккуратности! Это всегда одни и те же, кому вечно не везет. Затем надо помочь с разгрузкой материальной части, лошадей, повозок, полевых кухонь, оружия и провианта! Все это выстраивается вдоль путей, в большой суматохе, с криками и руганью, но вполне успешно. Мы готовы выступать. Что теперь?

Пока мы были заняты работой, послышался гул голосов: «Chef[27] здесь!» Все стекаются к зданию, перед которым мы видим плотную толпу. Да-да! Вождь здесь! Много шума, протянутые руки, общение. Он не сильно изменился, но сразу же бросилась в глаза одна, наиболее заметная черта. Не осталось ничего от «студента». Мне кажется, больше ничего не изменилось. Все та же улыбка и те же воодушевляющие речи, вселяющие в нас присущий ему энтузиазм. Большинство из нас уже готово двигаться без остановки до самого подножия Уральских гор! Мы должны признавать это, поддерживать это. И это факт, в следующие месяцы мы продвинемся маршем очень далеко. Нам не терпится проделать марш первого дня, и первые несколько сотен метров мы шагали колонной по три и с песней. Взводы и роты четко построены. Но как только мы вышли за город, ширина дороги не позволила нам так двигаться, и вскоре по обеим ее сторонам параллельно шагали две колонны; рукава закатаны, воротники расстегнуты, и винтовки в удобном на данный момент положении.

Дегрель занял место во главе колонны и маршировал вместе с остальными. Так он сопровождал новобранцев, то есть нас, первые несколько километров, потом снова сел в седло и поскакал в направлении Браховки в сопровождении своих адъютантов. Что до нас, то мы продолжали маршировать, как на учениях в «Дождевом черве», но только на этот раз все всерьез. Мы шагали и шагали, и я чувствовал, как в глубине моей души прибавилось торжественности, но мне было хорошо. Ногам удобно в подкованных ботинках. Главное – не набить мозолей! Мы смотрим на равнину по сторонам и возвращаемся к своим прежним разговорам. Регулярно делаем десятиминутные привалы. Все, как мы и ожидали, все спокойно на этом участке. Безбрежный горизонт, и мы можем видеть все на дальнем расстоянии. Ближе к вечеру заметили деревья, лес впереди и справа от нас. Наша колонна свернула к лесу, наконец мы вступили в него. Огромные дубы и буки, но еще и купы взрослых деревьев, выросших из побегов, и, конечно, березы. Мы составляем оружие и снимаем ранцы. К четырем устанавливаем палатки. Следует заметить, что мы натягиваем их из того самого брезента, который одновременно служит нам в качестве плаща-пальто. Короче говоря, крайне необходимый предмет амуниции.

Пока мы были заняты обустройством и пока полевая кухня готовила еду, мирную тишину нарушили приглушенные звуки далеких разрывов. Вскоре воздух в лесу, где мы находились, прорезал свист и прогремели два взрыва. Упало два тяжелых артиллерийских снаряда, но достаточно далеко от нас. Мы были поражены! Должно быть, разведывательный самолет засек наше продвижение к лесу и сообщил по радио о нашем присутствии здесь. Определенно, на нас хотят произвести впечатление. Нам это не снится. Мы действительно в России, и это действительно война! Скоро лес обрел прежнее спокойствие, но на этот раз мы впервые пронюхали порох, а это вовсе не пудра для лица (игра слов: англ. powder означает и порох, и пудра. – Пер.). Это действительно первый запах войны, который я хорошо запомнил и который до сих пор не забыл. Прислонившись к деревьям, мы болтаем и выкуриваем по нескольку сигарет, перед тем как отправиться спать в свои палатки. Под охраной часовых ночь прошла без происшествий. При побудке мы получили из полевой кухни кофе и перекусили возле палаток. Воды нет, поэтому не умывались. Навьючили на себя амуницию и выступили. Похоже, вчера артиллерия находилась в 16 километрах от леса. Мы регулярно получаем новости, с подробностями, и задаемся вопросом, откуда они берутся, поскольку они, по большей части, безошибочны и точны. Наш марш возобновился, и, время от времени, до нас с юго-востока снова доносится артиллерийская канонада.

В полдень входим в деревню, ту самую, что занята нашими товарищами, в Браховку! Как свидетельство нашего боевого духа, громко звучит песня, и те, кто гуляет по Браховке, замирают на месте. Они услышали французский! Так это и вправду подкрепление, о котором вчера говорил Дегрель! Мы приблизились к первым «старикам», которые остановились посмотреть на вновь прибывших. Каждый из нас высматривал знакомые лица. Я быстро нашел нескольких знакомых, поскольку знал достаточно много ребят из первого контингента. Старые товарищи, такие же рвавшиеся на войну, как и я, друзья детства или по школе. Мы все очень удивлены, и нам неприятно видеть хмурые лица и редкие улыбки. Большинство моих старых товарищей встретили меня дружелюбно. Постепенно к ним присоединяются и остальные, и я вместе с ними испытал огромную радость от нашего воссоединения. И все же не обошлось без насмешек и неприятных замечаний со стороны некоторых «стариков», направленных на ребят из нашей роты. Надо заметить, что прохладный прием мы встретили лишь со стороны части товарищей, отбывших 8 августа, но не всех. Не следует обобщать. Некоторые из «стариков» говорили, что, если бы мы не прибыли, их бы репатриировали. Это замечание, которое я слышал несколько раз, вполне справедливо. Ведь им пришлось пережить Громовую балку[28] и суровую зиму 1941/42 года. Такое отношение удивило меня, поскольку мы рассчитывали на более теплый прием, и все же я без труда нашел для них оправдание. Быть может, у меня еще будет случай отыскать многих старых товарищей, с которыми меня связывали прочные узы дружбы и большинство из которых будут рады видеть меня.

Обе наши только что прибывшие роты построились, и к нам подошел капитан Чехов (капитан Г. В. Чехов (1892–1961) – белоэмигрант, бывший офицер Русского Императорского флота, командовал с 8 августа 1941 года 3-й ротой Валлонского легиона, в марте 1942 года всем легионом, с ноября 1944 по 1945 год – штурмбаннфюрер СС (майор), командир 70-го добровольческого гренадерского полка СС; сумел избежать выдачи и заслуженной кары в СССР, сменив фамилию на фамилию матери – Шер. – Пер.). Вот это выправка! Крепкий, коренастый, уверенно сидящий в седле. Голос мужественный – невероятно мужественный. Приветствие в его духе, мне нравится. Нас обеспечили жильем, одна изба на отделение (10 человек). Нашему отделению досталась изба на склоне в юго-восточной части деревни, неподалеку от мельницы. Мы – это сержант Фавилль, наш командир отделения, братья Антонис, А. Девю, А. де Смедт, Раймон П., Эмиль Е., Парментье, товарищи, чьих имен я не помню, и я, всего девять пехотинцев. Мы устроились в избе, где еще находились и ее обитатели, русская семья, состоящая из четы неопределенного возраста, дочери с маленьким ребенком, чей муж наверняка в Красной армии, и еще одной дочери, кажется одинокой. Также у них имелись: одна лошадь, две коровы, несколько коз и козел и, вдобавок ко всему, домашняя птица. Все животные содержались в хлеву, который был пристроен к избе, с дверью, ведущей прямо в жилище. Зимой или когда просто холодно дверь всегда остается открытой на ночь, чтобы дать теплому воздуху от животных свободно циркулировать, помогая таким образом обогревать дом, хоть и способствуя при этом проникновению ароматов из хлева! С другой стороны, щель под дверью в хлев позволяет домашней птице свободно разгуливать по всему дому в любое время года! Поскольку мы спим на земле, куры, утки и гуси переступают через нас по нескольку раз за ночь. Поначалу мы просыпались со страстным желанием свернуть шею безмозглой птице, но в конце концов привыкаем. После нашего первого ночлега день 5 июня был отведен на проверку оружия, подгонку снаряжения, получение указаний и формирование новых подразделений. День пролетел незаметно.

Посреди ночи мы проснулись от суматохи. Что происходит? Я вижу входящие и выходящие тени. Это наши русские хозяева. Они ходили то в хлев, то обратно в дом. Я уже совсем проснулся и, при свете масляной лампы с фитилем из стебля кукурузы (керосинка), увидел, как мужчина положил на деревянный стол новорожденного теленка. Женщина с дочерьми вооружились старой мешковиной, которой обтирали его. После того как телячий туалет закончен, теленка возвратили его матери. За это время проснулся ребенок, который зашелся непрерывным плачем. Бабушка взяла его на колени, пока мать готовила для него хлебный суп. Я наблюдал, как она смешивает молоко с мукой в горшке, стоявшем на плите, которую растопили, чтобы обогреть теленка. Все быстро было сделано, и мать вылила содержимое горшка прямо на стол, где только что лежал теленок, даже не протерев его тряпкой! Затем бабушка обмакнула указательный палец в хлебный суп, разлитый на столе, несколько раз потерла его между пальцами, чтобы остудить образовавшуюся кашицу. Потом сунула палец, покрытый этой жижей, в рот младенцу, который по достоинству оценил кашицу, несмотря на все вышеописанное. Приятного аппетита, малыш! Операция продолжалась до тех пор, пока на столе хлебного супа больше не осталось. Думаю, ребенок снова заснул, потому что я сделал то же самое.

На следующий день женщины отправились на полевые работы, а мужчина остался дома, как и в последующие дни. Он ждал, когда вернутся женщины, чтобы приготовить еду, потому что готовили поесть и мыли посуду перед тем, как вернуться в поле, разумеется, они. Все это время мужчина пребывал в ожидании, делал самокрутки с махоркой и размышлял. Его единственное занятие, единственное увлечение – это лошадь. Я редко видел работающих мужчин[29]. Хотя женщины трудились не покладая рук! В это время оставленный дома ребенок покоился в чем-то вроде квадратного низкого ящика, с длинными шнурами в каждом углу, которые вверху сходятся вместе и прикрепляются к гвоздю с большой шляпкой в потолочной балке. Таким образом, младенец проводит первые месяцы жизни между землей и небом. Чтобы он заснул, ящик медленно поворачивают, пока шнуры не совьются полностью, а потом отпускают. И эта импровизированная колыбель вращается вокруг своей оси, вперед и назад, практически бесконечно! Что дает домашним возможность заниматься своими делами без того, чтобы им мешал детский плач.

У нас сложились просто прекрасные отношения с хозяевами. Похоже, для них война уже окончилась. Они просто ждут возвращения своего зятя. И принялись за привычный образ жизни. Мы делились с ними нашими продуктами, а они делили с нами свою обычную пищу: капусту, картошку, масло и молоко. Иногда цыпленка или гуся.

На следующий день над деревней пролетели два или три русских самолета. Когда мы их заметили, то, согласно инструкции, легли на спину и стали палить по ним из винтовок. Летели они низко, и наши ружейные выстрелы представляли для них большую опасность. Затем появился немецкий самолет, один-единственный, и русские самолеты пытались скрыться. Тут же началось преследование, и, несколько минут спустя, снова появляется один из русских самолетов с тянущимся за ним шлейфом дыма. Он врезался в землю немного северо-восточнее деревни. Мы поспешили туда. Никакого движения при нашем приближении. Мы склоняемся над стеклами из плексигласа. Летчик в кабине мертв. С некоторыми усилиями извлекли его тело и уложили на степную траву. Вскоре прибыл наш доктор, но он лишь засвидетельствовал смерть. Мы забрали личные вещи и документы, имевшиеся на борту (коих минимум), которые отправили в штаб дивизии.

С большим любопытством, поскольку это в первый раз, мы осматриваем самолет, по правде говоря довольно примитивный, и особое внимание обратили на приборы. Я немедленно принялся вырезать ножом красную звезду с крыла аэроплана, другие делали то же самое с различными эмблемами на крыльях, на кабине и на хвостовом элероне. Следует сказать, что это было несложно, поскольку все поверхности самолета были сделаны из грубой ткани. Другие снимали шкалы приборов, часы, высотометр, указатель крена и т. д. или части плексигласа с фонаря кабины. У этого первого военного трофея нас собралось не менее десяти человек. Несколько человек стали рыть могилу и похоронили летчика. Собрали полевые цветы, положили на могилу и дали салют в его честь. Если по правде, то все мы были немного взволнованы. И дабы не показывать этого, каждый старался делать вид, будто ему все равно или он интересуется чем-то другим. Это первая могила на нашем пути!

На следующее утро жители деревни обратились к нам и позвали за собой. Что на этот раз? В 100 метрах от деревни нам показали лежащую на земле корову. Она билась в конвульсиях и раздулась, как тыква. Боже правый, они что, думают, будто мы ветеринары? Мы ничего не можем сделать для бедного животного, не больше, чем они сами. Наконец нас попросили пристрелить ее. Действительно, больше тут ничего не поделаешь, и мы тут же выполнили эту просьбу. Крестьяне говорили, что это уже третья или четвертая корова, умершая таким образом за две последние недели. Позднее наш доктор объяснит нам, что это неизлечимая болезнь. Для этих бедных людей, у большинства из которых только по одной корове, видеть, как умирают их кормилицы одна за другой даже в лучшие времена, просто катастрофа! «Chesko yedno, woïna!»

На следующий день я написал пару писем домой. Внезапные крики и отдаленный гул оторвали меня от моего занятия и заставили выскочить наружу. Был слышен звук приближающегося самолета. Определенно, в этой богом забытой степи скучно не будет. Я бросился к barza. Не знаю более подходящего слова для этой частично опоясывающей избу террасы. Как и вчера, я увидел летящий в нашу сторону самолет, низко, с шлейфом черного дыма за ним. Он горел, и окутывающее его пламя выбивалось из-под капота двигателя. На этот раз самолет был больше прежнего и, как и тот, разбился неподалеку от деревни. Сейчас он находился совсем близко, и мы увидели опознавательные знаки. Это немецкий самолет! «Хейнкель-111». О боже! Им не спастись! Объятая пламенем машина ударилась о землю, и мы, задыхаясь, побежали к ней, чтобы попытаться сделать хоть что-нибудь. Но когда мы приблизились к самолету, то сразу увидели, что тут уже ничем не поможешь. Пламя удерживало нас в десятке метров от самолета, и мы не могли его погасить. Мы не могли приблизиться ни на шаг. Из-за жаркого огня нам приходилось прикрывать лица руками, и я чувствовал, как пламя обжигает их даже через рукава. Пришлось отойти чуть назад. Проклятая беспомощность!

Огонь быстро спадал, и трое или четверо из нас попытались подойти поближе. Все равно, жар был еще сильный, и это притом, что ничего не взрывалось, ни топливные баки, ни боеприпасы! От перегретого металла пышет жаром. Несмотря на это, один из моих более смелых товарищей попытался добраться до кабины и, после нескольких попыток, обмотав руки кителем, сдвинул фонарь кабины. Мы увидели, как с него градом льет пот, но ему удалось с огромными усилиями ухватить тело одного из летчиков и перевалить через борт кабины. Трое наших оттаскивают его в сторону и опустили на землю. Теперь очередь пилота. И вот оба летчика лежат рядом. Они почти обнаженные, их форма и летные комбинезоны сгорели, а то, что осталось, обуглилось! И только немного погодя мы заметили, что, несмотря на предосторожности, обожгли руки, но ничего серьезного. Мы обожглись, пока вытаскивали тела. Разглядывая тела, увидели, что летчики буквально изжарились. Один из них, крупный, совсем раздулся. У него три пулевых отверстия в груди, из которых выходят пузырьки, похожие на кипящий жир. Другой маленький, съеженный, обгорел дочерна!

Это было их последнее задание… Наше началось после ухода доктора. Мы вырыли две могилы чуть поближе, чем для вчерашнего русского пилота, и похоронили двоих товарищей по оружию. Быстро были сделаны и установлены два деревянных креста, увенчанные найденными в самолете шлемами. Как и в тот день, несколько цветков, последние почести. Салют в их честь. Трое парней, которые еще два дня назад были противниками, теперь бок о бок лежали в месте своего последнего, вечного упокоения. Один в своей родной земле, двое других в чужой, далеко от родной. Их семьи получат стандартные телеграммы «Am Feinde für das Vaterland gefallen» – «Пал за Родину в бою с врагом», и еще личные вещи. Печальные воспоминания! Что касается русского летчика, не знаю, как у них поступают в таких случаях, сообщают ли семье и каким образом. В любом случае трагедия одинакова для жены, русской или немецкой, для родителей, для детей-сирот. Я рад, что не женат, хоть дома и дал кое-кому обещание. Будь я женат, то чувствовал бы себя менее спокойно, но сейчас я мог сказать, что ощущал себя свободным. Сегодня было время для эмоций, но что будет завтра?

Утром следующего дня мы вышли на задание, связанное с артиллерийским взводом, с полевой артиллерией. Нас восемь парней, и мы направились в Славянск или, точнее, возвращались туда раздобыть лошадей. Шли той же дорогой, но на этот раз ложились в один день – неплохая прогулка! Ночевали в Славянске и, заполучив лошадей, отправились обратно в Браховку. Два моих товарища, бывалые наездники, первые несколько километров ехали верхом. Остальные, включая и меня, вели лошадей в поводу. Нет ни седел, ни уздечек. С уходящими километрами грязная дорога утомляла нас все сильнее, и я решил тоже ехать верхом, но, без стремян и уздечки, для новичка вроде меня, это было совсем не просто. Я старался изо всех сил и, не подумав, как последний дурак попытался использовать землю и грязь в качестве трамплина, но, разумеется, мои ноги сразу же по самые щиколотки тонули. И только после неудачной попытки я догадался, что мне нужно найти дерево.

Через 7–8 километров на горизонте появилось небольшое деревце, и я прибавил шаг. Добравшись до места, первым делом срезал ветку, чтобы сделать мундштук для удил, а затем подвел одну из лошадей к дереву. Вскарабкался на двухметровую высоту и соскользнул на лошадь. Попутно отвязал другую. Вот так было значительно лучше, и мундштук отлично исполнял свою роль. Действительно, так меньше устаешь! Через два с лишним часа дороги я пришел к выводу, что у лошади слишком сильно выпирает хребет, и задался вопросом, почему лошади не появляются на свет прямо под седлом? Нет, природа не все предусмотрела! Я не осмеливался слезть с лошади, поскольку вокруг ни единого деревца, которое помогло бы мне спешиться. Решил дождаться более подходящего случая, чтобы перекусить, но и небольшая разминка пошла бы мне на пользу, особенно моему седалищу.

Немного погодя я передумал и решил, что следует сделать привал и поесть. По правде говоря, это оказалось очень кстати, потому что ноги мои затекли, а зад болел. Мы поели и немного размяли ноги, но засиживаться не стоило. Затем – к черту мою гордость! – я попросил товарищей помочь мне взобраться на лошадь. Чуть было не сказал, сесть в седло! Потом «Но!» – на французском, и «Пошла!». Курсом на Браховку.

Мучения возвратились, и я скоро убедился, что страдает не только моя задница, но и почкам тоже изрядно доставалось. У меня не получалось привыкнуть к такой езде; чем дальше, тем хуже. Создавалось впечатление, будто я сидел на гребне скалы и, до того как мы доберемся до места, лошадиная спина превратится в лезвие ножа, на котором покоится мой зад. Разумеется, я менял положение, смещаясь то влево, то вправо. Километр или два ехал сидя ближе к шее, потом сдвигался назад, к крупу. Однако никакого облегчения. Моя ахиллесова пята находится именно там, где вы думаете! С невероятным облегчением я увидел замаячившую на горизонте Браховку. Сразу по прибытии я готовлюсь слезть со своего эшафота, однако, после четырех или пяти часов верхом на лошади, понимаю, что не тут-то было. В довершение всего появляется капитан Чехов, который подъехал встретить нас, верхом, как и мы, но надо ли говорить, что держится он в тысячу раз непринужденнее? И он… ему это нравится, что совершенно очевидно! Мы выпрямляемся, чтобы отдать честь, по крайней мере я пытаюсь. У меня такое ощущение, будто я сижу на зубьях пилы. Капитан приглашает нас спешиться. Я не в состоянии до конца поднять ногу, и вот уже все мое лицо запылало от стыда. Одеревеневший, я повернулся на лошади вокруг своей оси и грохнулся на землю. Я успел заметить досаду на лице капитана, который отвернулся, потрясенный моей манерой верховой езды, а еще более, моим способом спешиваться. Должно быть, он нашел их отвратительными, что мне очень даже понятно. И я уже знаю наверняка, что никогда мне не служить в кавалерии и никогда не удостоиться звания «ротмистра»!

С 12 по 16 июня мы занимались тренировками, а также реорганизацией, и в эти дни я воспользовался подвернувшейся возможностью перевестись из пехотной роты, к которой был приписан, в ПАК (расчет противотанкового орудия), а потом обратно, в пехоту. Не знаю, что мне больше по душе, но, думаю, я как-то разуверился в привлекательности и превосходстве артиллерии. О! Ничего особенного, таким вот образом я вернулся. Пехота ведь царица полей? По крайней мере, так поется в одной из наших песен. Формировался пехотный контингент для отправки подкрепления на фронт на Северском Донце, и я в нем, вместе с несколькими «стариками» и новоприбывшими. Среди прочих старшина (фельдфебель) И. Шено и сержант Генере (унтер-офицер). Последний позже погиб в Индокитае, в одном из боев в рядах Иностранного легиона.

17-го мы выступаем к Северскому Донцу. Дорога к фронту явно не усыпана розами. По пути встречались признаки недавних боев. От едкого дыма першило в глотке, он исходил от разрушенных и сгоревших изб. Но к нему примешивался и другой запах, запах трупов людей и лошадей, которыми теперь был усеян наш путь. Зловонная атмосфера! Этот запах я никогда не забуду. Воронок от снарядов становилось все больше и больше, как и поврежденной техники, орудий и разбитых повозок, грузовиков и другого транспорта, сожженного или изрешеченного пулями. Все это принадлежало русской армии. Вот от избы осталась только торчащая в небо печная труба. Здесь изуродованный кусок стены, повсюду дымящиеся развалины. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять, что бои были ожесточенными и здесь их эпицентр. Мне говорят, что мы в Спаховке.

Сегодня мое первое боевое крещение! Я чувствовал возбуждение, но мой желудок сжимался и сердце билось сильнее, когда я думал об этом, поскольку час истины наступит совсем скоро. Наверно, я боялся! Каждый раз, когда усиливалось сердцебиение, я старался не думать об этом, однако с приближением критического момента отсрочка становилась все меньше и меньше. Я смотрел на других, чтобы понять их чувства, но все скрывали свой страх, или им не страшно! Гордость не позволяла мне спросить; и потом, сегодня все были неразговорчивы! Это заставляло меня думать, что все мы чувствовали себя одинаково и что никто не признался бы в этом, даже за все сокровища мира! И когда я пытался пошутить, чтобы создать впечатление, будто мне все нипочем, слова падали в пустоту, и мне еще повезло получить в ответ парочку натянутых улыбок, запоздалых и явно просто вежливых. Думаю, никого одурачить не удалось!

Сейчас мы передвигались по лесу, и Северский Донец протекал где-то совсем рядом. Русские были на другом берегу, и тишина стояла просто оглушающая. Сердце бешено билось, и я изо всех сил пытался успокоить его. Порой оно стучало так сильно, что боялся, как бы его не услышали русские или, не дай бог, мои товарищи. Я что, и вправду трусил? Но ведь я был впервые под вражеским огнем! Командир отделения и командир взвода тихим голосом и жестами отдавали приказания. Вот впереди просвет в деревьях. Просека. Мы должны теперь передвигаться рассредоточившись, с осторожностью, пока не окажемся в нескольких метрах от просеки. Нам следовало пересечь эту просеку поочередно, короткими перебежками и по сигналу командира отделения. Я остановился у дерева, прямо возле опушки, горло пересохло, в висках стучала кровь. Опустился на колени, чтобы успокоиться и не представлять собой заметную мишень, и увидел, что остальные сделали то же самое. Никакого движения, и я увидел Северский Донец, тихо текущий чуть ниже. Русские на другом берегу! Река здесь не шире 20 метров, прямо предо мной. Но мне нельзя терять из виду командира отделения, таковы указания. Опасно даже на мгновение уступить своему любопытству ради изучения окрестностей.

Командир отделения поднял руку. Двое вскочили, словно подброшенные пружиной. Как зайцы, они выскочили на просеку. Ну все! Теперь был черед мой и еще одного товарища. Я выскочил на просеку в тот момент, когда первые двое бросились на землю, и, когда пришла моя очередь, я тоже лег или, точнее, упал. Было слышно, как побежали следующие. Двое первых поднялись и снова побежали. Почти сразу же я проследовал за ними. Русские открыли огонь тут же, как только мы появились на просеке, но услышал я его только сейчас. Четыре или пять перебежек, и мы снова оказались более или менее под прикрытием деревьев на другой стороне просеки, но русские продолжали стрелять, по крайней мере еще некоторое время. Разумеется, я слышал свист пуль, пока бежал, но осознал это только сейчас! Успокоил дыхание и убедился, что сердцебиение быстро пришло в норму, или почти в норму. Страх прошел, и я даже не заметил когда. Ну и ну, чудеса! Думаю, страх исчез в тот самый момент, когда я начал действовать. Да, видимо так. Еще пятнадцать минут назад я бы в это не поверил. Уверенность вернулась ко мне, по крайней мере на данный момент. Та самая уверенность, которая так нагло была отнята у меня.

Возобновили передвижение по лесу, мы направлялись к исходным позициям, где соединимся со «стариками», находящимися там уже несколько часов. Нас направили к тыловым позициям в лесу, за холмом, потому что к передовым позициям подойти просто так не получится, только под покровом ночи. Чтобы добраться до окопов на берегу реки, нужно на глазах врага пересечь открытую местность. Этот опасный проход помечен знаком «Feindeinsich» – участок простреливается неприятелем. Передвигаться по этой местности средь бела дня слишком опасно. Здесь погибла бы по меньшей мере половина рискнувших. Поэтому мы ждем ночи в тылу, чтобы отправиться под огонь или на позиции.

Я отчасти обрел спокойствие или, по крайней мере, ощущение отсрочки казни. В любом случае напряжение ослабло, и я старался об этом не думать. Возможно, преднамеренно. Каковы бы ни были причины, я чувствовал себя лучше, чем пару часов назад. Новизна момента помогла мне расслабиться. Мы соединились со «стариками», сияющими в наших глазах славой и опытом, полученным во время последней длинной и суровой зимы, и этого оказалось достаточно, чтобы ослабить нашу неуверенность. И, кроме того, нам хотелось доказать, что в нас достаточно мужества.

Мы слегка перекусили, поговорили о доме, выкурив по нескольку сигарет или трубок. Все это помогло обрести спокойствие, достаточное для того, чтобы с наступлением ночи, когда мы собирались выступить к линии окопов, не оставалось ничего, кроме легкого напряжения. Как и приказано, царила полнейшая тишина, когда мы достигли вершины холма. После чего мы осторожно пошли вправо, дабы выйти на открытое место, отделявшее нас от линии окопов в нескольких метрах от Северского Донца. Те, кто находился здесь, быстро освободили свои позиции, уступая место нам, и отошли в тыл.

Итак, я в этом окопе на 24 часа. Кстати, даже не знаю, который час. Может, 21:00? Или 22:00? Я и правда понятия не имею, поскольку у меня больше нет часов. И виноваты в этом не русские. Просто тонкий часовой механизм не пережил тягот обучения. Мало-помалу часы пришли в расстройство, то спешили, то отставали. Короче, раз им больше нельзя было доверять, я распрощался с ними, когда мы проезжали реку, чье название я теперь уже не помню. Устраиваюсь в окопе на ночь, но вопрос о том, чтобы поспать, даже не стоит. Я должен дежурить, и мы дежурим по очереди. У меня, как и у остальных, отдельный окоп, но некоторые такие стрелковые ячейки сгруппированы и образуют единую позицию. Некоторые позиции соединены траншеями, но не все. Постепенно привык к темноте, но было очень темно и мало что видно. С другой стороны, река вездесуща. В отличие от всего остального я хорошо ее видел, а слышал еще лучше. Ее успокаивающий звук не перебивался другими шумами. Похоже, даже ночные птицы находились в дозоре или на боевом дежурстве. Я их не слышал, разве что совсем чуть-чуть. Несколько раз звук Северского Донца становился громче, и я прислушивался, пристально вглядываясь в поверхность воды. Русские не должны форсировать реку незамеченными. Это обернулось бы бедой для меня и катастрофой для моих товарищей.

Время моего дежурства тянулось медленно, и, вместе с усталостью, росла тревога, затем она отступала и снова возвращалась. Все еще было много шумов, которые я не мог ни распознать, ни определить, откуда они исходят. Вот почему они всегда так беспокоят. Пытался рассмотреть что-либо на другом берегу, но безуспешно. Слишком темно. Кажется, справа от себя виден бледный контур лица, высунувшегося из ячейки. А слева, со стороны позиции, где находятся несколько человек, мне показалось, будто смутно доносятся какие-то звуки. Что вполне возможно, поскольку там установлен легкий пулемет и там же находился командир наряда. Передо мной – ни звука, ни движения. Бывают моменты, когда тишина до такой степени угнетает, что я предпочел бы ей ожесточенную перестрелку. Однако время шло, и в тот самый момент, когда услышал звук и моментально определил его источник, я различил приближавшийся ко мне пригнувшийся силуэт. Это был солдат, который направлялся ко мне, чтобы дать знать, что я могу поспать, но, желательно, вполглаза. Он пробрался к следующему окопу, потом возвратился туда, откуда пришел. Теперь на часах мой сосед, и на этот раз я, кажется, могу угадать расположение его позиции там, где его только что разбудил посыльный. Он что, только один спал? Что до меня, то не уверен, что смогу заснуть. Мне казалось, что нужно быть еще бдительнее на дежурстве, чем до сих пор, поскольку появление посыльного едва не застало меня врасплох. Несмотря ни на что, я немного подремал, однако малейший шум заставлял меня выпрямляться и открывать глаза. Так проходит и уходит ночь, и меня неожиданно разбудило солнце. Так, значит, под конец я все же крепко заснул! Я выпрямил руки и ноги, дабы избавиться от онемения, и взбодрился. Наступило 18 июня.

Теперь надо изучить топографию участка при дневном свете. Что он на самом деле собой представляет? Надо мной, в просвете бруствера моей позиции, на фоне голубого неба вырисовывались ветви нескольких деревьев. Однако, чтобы изучить местность вокруг себя, мне придется высунуться – очень осторожно, дабы не стать слишком легкой мишенью для тех, кто на другом берегу. Поэтому я потихоньку приподнялся, ровно настолько, чтобы мои глаза оказались на уровне бруствера, и первым делом посмотрел на реку и противоположный берег, в попытке разглядеть позиции противника. Но там не было никакого движения, ничто не выдавало позиции напротив меня. Затем, очень медленно, я изучил горизонт вокруг себя, при этом всматриваясь так пристально, что было больно глазам. И только с четвертой или пятой попытки наконец пришел к выводу, что обнаружил пару небольших холмов, которые могли скрывать русских, но они не выдавали себя ни малейшим движением.

Погода была ясная и уже стало жарко, поскольку солнце, несмотря на ранний час, быстро поднималось над горизонтом. От одиночного окопа, прикрывающего меня, до Северского Донца всего несколько метров, и окоп всего на 2 или 3 метра выше уровня воды. Оба берега реки покрыты травой, кустами и редкими деревьями. Я только что заметил два русских окопа, потому что засек движение в двух разных местах противоположного берега. Ближайшая из двух неприятельских позиций в 40–50 метрах от моей. Мне даже показалось, будто я различил голоса. Все время слышался плеск воды в реке, очень тихий, и можно было лишь догадываться о силе течения. Немного погодя мое внимание привлекли два непонятных силуэта среди мертвых ветвей, упавших с деревьев и теперь принесенных рекой. Только сейчас до меня дошло, что это такое: два запутавшихся в ветвях тела. На них не Feldgrau (цвет серой полевой немецкой формы. – Пер.), это два мертвых русских солдата! Жуткое соседство, но тихое и неподвижное. Вопреки самому себе я время от времени поглядываю на них.

Внезапно я услышал выстрел и свист пули… о господи! Да это же в меня стреляли! Я не сразу сообразил, что это такое, но дошло до меня достаточно быстро. Стоило мне безрассудно высунуться, чтобы разглядеть этих Маккавеев (видимо, имеются в виду ветхозаветные мученики, семеро Маккавеев, почитаемые и католической, и православной церковью. – Ред.), и в наших рядах могло бы стать одним меньше, если бы тот, кто стрелял, не оказался таким неловким. Будь он настоящим снайпером, я был бы убит. Хороший урок! Нельзя терять бдительность даже на мгновение, это может привести к смерти. Они, конечно, устроили засаду, стараясь сделать со мной то, что я сам сделал бы с ними, и оборвать мою жизнь! Но довольно. Они должны перестать караулить меня и ослабить свое слежение, поскольку им теперь точно известно мое местонахождение. А я должен передвинуть свою ячейку на пару метров левее или правее и сбить их с толку. Определил несколько подходящих мест на ночь и положил винтовку на бруствер. Все время я продолжал осматривать участок противника перед собой, но теперь более осторожно и время от времени подавал незаметные сигналы своим соседям слева и справа. До того, что справа, добрых 20 метров, а тот, что слева, немного дальше. Там установлен пулемет.

Чтобы как-то скоротать время, перекусил; день тянулся медленно, и больше никаких проблем не возникло. Ждал отдыха в тылу, который позволил бы мне выкурить сигарету; здесь, на позиции, курить было запрещено и крайне опасно, тем более что не было ни малейшего ветерка, способного развеять дым, который из-за жаркого воздуха застаивается на месте. Не стоило облегчать задачу русским. Мне хотелось бы послать в их сторону несколько точных выстрелов, но для этого не предоставлялся случай, а устраивать беспорядочную пальбу было просто глупо. Я решил избегать стрельбы этой ночью, поскольку вспышка от выстрела позволила бы им точно засечь мою позицию, а это слишком рискованно. В этот вечер на позиции я чувствовал себя увереннее, чем вчера, потому что знал местность и природу теней вокруг себя. Вчера все это было мне незнакомо. С другой стороны, я знал, что русские действительно рядом и расслабляться, пожалуй, более опасно, чем казалось вчера. Поэтому я говорил себе «Жди и наблюдай», по-немецки, конечно! Как только совсем стемнело, я услышал шум, который очень быстро приближался. Несомненно, это была смена, но я оставался настороже. Действительно, я увидел, что это один из наших. Через несколько минут товарищ сменил меня в ячейке, и, хлопнув его по плечу, я спустился со склона и свернул вправо, чтобы присоединиться к командиру наряда и пулеметному расчету. Несколько минут спустя мы были уже на тыловых позициях, где нас накормили горячей пищей. К нашему возвращению все оказалось приготовлено. Это хорошо, ведь у меня зверский аппетит. Затем, усевшись рядом с палаткой, выкурил сигарету. Полчаса спустя лег и заснул.

19 июня. Побудка была, когда солнце уже взошло, однако совсем неплохо было выпить горячий кофе к завтраку, который я съел в нескольких шагах от палатки. Мы делились впечатлениями, говорили о позициях противника и сравнивали, какие из них каждый из нас смог вычислить. Мои товарищи тоже видели в реке трупы среди ветвей деревьев и больше не пили воду, взятую ниже по течению. Кое-кто из них видел еще трупы, которые несла река. Лично я ничего такого не заметил. Вечером мы возвратились на передовые позиции, снова на сутки. В эту ночь русские дали несколько залпов в нашу сторону. Наверняка нервничали, и я отвел душу, когда, используя наблюдения предыдущей ночи, выпустил в их сторону пару обойм; я был доволен, и у меня поднялось настроение. В эту ночь, на дне своей ячейки, тщательно скрывая огонь, я раскурил трубку и потихоньку наслаждался ею. Так время бежало быстрее. Как и позавчера, часть ночи я находился на часах, а ее остаток – в полудреме.

20 июня – день начался, и трупы все еще на месте; похоже, с того дня ничего не изменилось. Все по-прежнему, только казалось, будто расстояние до противника чуть-чуть уменьшилось. Сегодня, левее нас, я услышал отдаленную артиллерийскую и ружейную стрельбу. Не помню, чтобы вчера ее было слышно. Мы остались на часах. Все было так же, как и прошлой ночью. Это уже рутина. Смена и возвращение в тыл. В эту ночь случилось необычное происшествие, плохо закончившееся для одного из наших товарищей. Двух «бургундцев», доставлявших рационы питания из тыла по дну «балки» – неглубокого оврага, врасплох застали русские, которые то ли пробрались в наш тыл, то ли отбились от своих[30]. Нагруженные рационами, ребята, как обычно, шли по оврагу. Мы полагаем, что русские затаились на краю балки и, когда те проходили мимо, спрыгнули прямо на них. Один из товарищей, Ламот, незадолго до этого коротко постригся, что спасло ему жизнь. Русские, набросившиеся на них, попытались схватить ребят за волосы, и в руках у того, кто напал на Ламота, осталась только его фуражка, а сам русский пролетел над его головой и приземлился прямо перед ним. У маленького Ламота, ошеломленного, растерянного и не знающего, сколько всего нападавших, сработал один-единственный рефлекс – бежать что есть духу и без оглядки. После беспорядочных блужданий он добрался до окопов, потеряв лишь фуражку, наши рационы и набравшись страху. Может, нападавшие просто оголодали? Отправленный сразу же на то место патруль не обнаружил никаких следов пропавшего товарища. Он больше не вернулся. Это предупреждение всем нам и еще одна причина не ослаблять бдительность.

21 июня, вместе с двумя товарищами, я ненадолго навестил могилы двух «бургундцев», погибших ранее на Северском Донце: Матиаса Бросселя и Г. Совье. Два деревянных креста, увенчанные их касками. Просто и трогательно. Для них все закончилось, для нас только начиналось! Здесь я ощутил, что та затаенная неприязнь, которую питали к нам некоторые «старики», исчезла. Нас признали. Тем вечером, около 23:00, мы оставили позиции и, южнее Изюма, переправились на понтонах через Северский Донец. Не встречая сопротивления, по топям и пескам мы двинулись к расположенному в 22 километрах Купянску[31]. Той ночью, в 2:50, Изюм должен был быть обойден с фланга и атакован. Миновав Купянск на реке Оскол, мы выдвигаемся к Капитоловке, до которой добираемся после выматывающего – девятнадцать с половиной часов! – марш-броска[32]. Наконец разбиваем палатки в каком-то лесу в предместьях Изюма, но, поскольку город уже пал, в нашем участии более нет необходимости. Смертельно уставшие и вымотанные, мы спали сколько хотели. У некоторых даже не было сил поесть, и они мгновенно заснули.

26 июня мы выдвинулись из нашего лагеря к Браховке, до которой добрались после нового 35-километрового марша. Мы оставили эту деревню девять дней назад, и я узнал ее, но теперь меня поселили в другой избе. Постой длится недолго, и 28 июня мы уже направляемся к Шуркам (Щурово. – Ред.) в 15 километрах северо-восточнее Славянска. В это время между Северским Донцом и Доном не стихали бои, и мы находились в резерве 97-й легкопехотной (егерской) дивизии. Деревня эта раскинулась вдоль холмов, и она меньше Браховки. Подразделения в очередной раз переформировывают, и мы усиленно тренируемся. Сегодня, 30 июня, обучение атаке под огнем тяжелых пулеметов. Они прочно закреплены на своих станках – по крайней мере, я надеюсь на это, – пристреляны до миллиметра, проверены и опробованы инструкторами. Наконец, когда все готово, идем в атаку под огнем пулеметов, пригнувшись, стараясь не распрямляться из-за риска быть срезанными очередью. Никто не знает, что линия огня установлена точно на высоте метр семьдесят. Лучше не подниматься выше полутора метров. Эта разница в высоте не так уж велика. Она необходима, чтобы солдаты привыкли и закалились, но я из тех, кто уже прошел крещение огнем. В последующие дни снова занятия. Индивидуальные броски en slalom – зигзагом, к мишеням в виде фанерных солдат, которые валятся от удара штыком. Военное руководство даже позаботилось доставить эти пособия сюда, где до фронта всего с десяток километров! Выбранная для тренировок местность изрыта неглубокими балками и канавами и заросла кустарником. За каждым поворотом мишень. Нужно как можно быстрее пройти дистанцию, стреляя в одни мишени и поражая штыком другие. Также мы стреляем по неподвижным мишеням лежа, с колена и стоя.

Наш немецкий инструктор демонстрирует нам свое sangfroid – хладнокровие. Он становится на холмике и велит нам укрыться в соседних балках и канавах. Затем берет гранату и перед тем, как выдернуть зажигательный шнур, откручивает колпачок на рукояти. Помещает гранату, которая уже на боевом взводе, на свой шлем и стоит неподвижно, считая до шести. Инструктор предупреждает, чтобы мы укрылись до того, как он досчитает до пяти, потому что на счет шесть граната взорвется. И действительно, на счет шесть слышим взрыв. Мы тут же поднимаем головы, чтобы посмотреть, что получилось. Инструктор на месте, над нами, в целости и сохранности, только верхняя часть шлема почернела от пороховой гари. Впечатляющая демонстрация самообладания! Совершенно очевидно, что не должно быть ни ветра, ни малейшего движения, граната должна устойчиво покоиться на шлеме. С круглыми гранатами подобные опыты производить не стоит!

Затем инструктор с улыбкой спрашивает нас, нет ли желающих испытать это на себе? Несмотря на дрожь в коленках, попробовать хочу я, однако мешкаю от пришедшей в голову мысли, что даже самая незначительная дрожь может заставить гранату упасть прямо мне под ноги. Тут вызывается менее рассудительный парень, и я, сам не знаю как, присоединяюсь к нему. Теперь уже нельзя пойти на попятную, иначе прослыву трусом. Думаю, что мой товарищ – то ли Кобу, то ли Кобю – чувствует то же, что и я, но теперь ничто на свете не заставит нас сознаться в собственном страхе. По крайней мере, я знаю, что мне страшно, и не думаю, что мой товарищ избежал того же чувства. Инструктор внимательно оглядел нас и пристально посмотрел в глаза, и тут у меня появились сомнения – может, он и вовсе не рассчитывал найти хоть одного желающего? Но после своего, может, и опрометчивого вызова он тоже не может пойти на попятную! Поэтому ему остается лишь спросить нас: «Вы точно уверены, что хотите этого?» Он смотрит на нас обоих, и наши одновременные кивки подтверждают наши намерения. Если было бы необходимо что-то сказать, то, вполне возможно, мы не смогли бы выдавить из себя ни звука.

Легкая неуверенность нашего фельдфебеля улетучилась, а мы частично забыли о своем беспокойстве, когда он давал нам инструкции: дышать глубоко и спокойно, пока нервы не успокоятся, но не слишком тянуть время; для лучшей устойчивости слегка расставить ноги, поставить гранату на боевой взвод и, взяв ее за основание, поставить на шлем рукояткой вверх; не шевелиться, не дышать, напрячь мускулы шеи. Не забыть считать – медленно и не торопясь, до шести. Когда он закончил, то велел всем укрыться. Сам он готов сделать то же самое, но ждет до последнего момента и остается рядом с нами, видимо, чтобы вмешаться при необходимости. Ведь он же несет полную ответственность за таких новобранцев, как мы. Я первый. Уже не знаю, страшно ли мне, но, кажется, я немного дрожу. Откручиваю колпачок, расставляю ноги и дергаю за шнур – у меня такое впечатление, будто проделал я все это очень быстро. Убеждаюсь, что граната устойчиво покоится на моем шлеме, и медленно, очень медленно разжимаю пальцы, надеясь, что она не опрокинется или не останется у меня в пальцах, как только я опущу руку. Похоже, осталась на месте; я не слышу звука падения, а о том, чтобы опустить голову и убедиться в этом, не может быть и речи. Это было бы величайшей глупостью. Я считаю и дохожу до шести – видимо, слишком быстро, потому что ничего не происходит. Слышу шум, но это наш фельдфебель прячется в укрытии. После краткого перерыва я возобновляю счет и на счет восемь: бабах! По голове ударяет, словно молотком, однако не так сильно, как я себе представлял. Может, потому, что взрыв произошел так быстро? Грохот? Похож на выстрел пушки, только отдаленный и раскатистый, словно приближающийся, – и все закончилось!

Я даже не сразу понял, что инструктор уже рядом со мной и со всего маху хлопает меня по спине. Думаю, он испытывает такое же облегчение, что и я! Появились головы моих товарищей, они смотрят на меня. Я же, в свою очередь, прячусь в укрытие на время испытания Кобю. И снова могу спокойно дышать, без того, чтобы думать, как бы не совершить ошибку, но, кажется, я все еще слегка дрожу. По крайней мере, в самый ответственный момент я точно не дрожал! Но вот я слышу взрыв гранаты Кобю, и очень хорошо, что я в укрытии, ибо мои мысли до сих пор блуждают где-то далеко от происходящего в данный момент. Мои товарищи встали, я тоже. Кобю также прошел испытание. Мы устроили перекур и обсуждали события перед тем, как вернуться в деревню.

3 июля. Вечером нам объявили о завтрашней церемонии. На немецком или французском нам велено: привести в порядок форму, начистить ботинки, вычистить оружие. 4 июля вся наша пехотная группа выстраивается на площади для парада. Генерал Рупп, командир 97-й егерской дивизии, к которой относимся и мы, вручает множество наград и орденских ленточек Восточного фронта «старикам» из контингента 8 августа. Наши знамена, прислоненные к составленным в пирамиду винтовкам, придавали окружающей село степи атмосферу праздника и торжественности. Немецкий капеллан отслужил мессу, и мне кажется, что все, даже не верующие вроде меня, приняли в ней участие. А в это время немецкие танковые соединения с севера продвигаются восточнее Северского Донца в сторону нижнего Дона, чтобы окружить Ростов-на-Дону, который продолжает сопротивляться перед тем, как оказаться в полной осаде[33].

Глава 5. Только вперед!

7 июля в 16:00 мы выходим из Щурова, после ночного марша расквартировываемся в Славянске, в парке. Здесь несколько белых оштукатуренных домов, обветшалых, как и все остальное. Штукатурка тут везде. В парке несколько статуй с отбитыми головами, в беспорядке валяющимися на земле. Было бы несложно вернуть их на соответствующие туловища, словно в детской головоломке; все статуи стереотипны. Все эти Сталины, Ленины и прочие вожди режима столкнулись с сильным противником. Вахмистр Тинан делает перекличку и раздает почту. Впервые за все время в России я получил известия из дома и несколько бандеролек с сигаретами. Максимальный вес – 100 граммов. Но у меня таких добрая дюжина, и я делюсь ими со своим товарищем де Брином. Тут я должен сделать небольшое отступление. Во время нашего обучения он как-то показал мне фотографию своей дочери, светло-русой блондинки, и я сказал, что она очень даже в моем вкусе. Хотя, только между нами, у меня брюнетка. На что де Брин, посмеявшись, парировал, что она не для меня, но тем не менее дал ее адрес. Пойманный на слове, я написал девушке шутливое письмо, что я, бедный и несчастный, обижен ее отцом, который не делится со мной содержимым своих посылок, особенно сигаретами, с той щедростью, на которую я рассчитывал. В то время я действительно не получал никаких посылок. Я и думать забыл о том письме, как вы понимаете. Прошло четыре месяца, и я ни разу об этом не вспомнил. Каким же приятным сюрпризом было получить эти бандероли и письмо, где она очень мило объясняла, что в наказание отцу за нежелание поделиться сигаретами с товарищем она отправляет предназначенные ему сигареты мне. И, на беду, поскольку я надеялся, что она все же выслала отцу сигареты, он не получил ни единой бандероли. Вот почему, сгорая от стыда и смущения, я поделился сигаретами с де Брином. Наши ребята здорово повеселились по этому поводу!

Здесь же я встречаю нашего Prévot – наставника, вынужденного вернуться в полевой госпиталь из-за болезни. Истощенного, с явными следами недуга на лице. Еще тут есть что-то вроде соленого озера с такой плотной водой, что можно держаться на ней безо всяких усилий, и я крайне изумляюсь, впервые видя купающихся русских женщин, причем без бюстгальтеров! На следующий день, 9 июля, среди дня мы покинули свои квартиры, чтобы отправиться к берегам Северского Донца, где разбили лагерь на ночь. 10 июля мы свернули лагерь, чтобы форсировать реку. Одна часть обоза переправилась по понтонному мосту, построенному немецкими саперами. Другая, с которой был и я, форсировала Северский Донец вброд.

Берега в этих местах исключительно песчаные, но, поскольку они с одного берега покатые, мы без особых усилий преодолели этот берег и спустились. На другом берегу оказалось все наоборот. Повозки у нас большие и тяжелые, поэтому лошади, хоть это и померанцы (порода тяжеловозов. – Пер.), крепкие, как слоны, не могли продвигаться более чем по нескольку сантиметров за шаг, пока и вовсе не смогли двинуться с места! И снова тяжкие испытания легли на наши плечи! Никто из тех, кто пережил такое, не забудет до самой смерти, и, когда бы мне об этом ни напомнили, я покрываюсь потом при одной только мысли об этом. Нам пришлось не только забирать с повозок свои ранцы и снаряжение, но и выгружать все остальное: провиант, амуницию, оружие, которое далеко не пушинка. Короче, все, что необходимо любой армии для кампании, должно было быть взято с собой. Это означало, что нам пришлось тащить все на себе, проваливаясь в песок по самый верх ботинок. Песок попадал внутрь, идти становилось еще тяжелее. Солнце палило немилосердно, песок вокруг раскалился. Пот лил ручьем, пропитывая нас с головы до ног. Все работали обнаженные по пояс. Мы должны были подталкивать повозки по песку к броду, а потом по крупным валунам, которыми было усеяно дно реки. Повозки раскачивались и опрокидывались, сбрасывая своих возчиков в воду, и нам приходится ставить повозку на колеса при помощи слег, которые нужно было вырубить топором. Лошади нервничали и вставали на дыбы, и нам приходилось управлять этими животными весом более 500, а то и все 700 килограммов. Снаряжение, все что находилось в повозках, нам приходилось переправлять вброд, спотыкаясь о валуны, соскальзывая с них или проваливаясь в ил, при этом всю дорогу до противоположного берега нас терзали мириады комаров и слепней! Честное слово, мы запросто могли рухнуть там замертво. Это был титанический труд. Мы калечили себя, наши пальцы и наши ноги дробились под колесами повозок. Крики, ругань, удары, чтобы заставить лошадей двигаться. Все мы находились на грани полного изнеможения. Тем не менее мы должны были сделать все возможное, чтобы форсировать реку. Должны двигаться дальше! Моя глотка пересохла, а вода в фляге стала такая же теплая, как и воздух. Повсюду песок, он хрустел у меня на зубах. Впивался в кожу и перемешивался с потом. Дыхание тяжелое и прерывистое, я задыхался! И здесь тоже были трупы русских солдат, прибитые к берегу, ну и плевать! Мы шли туда, где есть течение, и споласкивали рты! Я начинал завидовать каторжникам в каменоломнях Кайенны!

После многочасовой работы вся поклажа и повозки, весь обоз, наконец-то оказались на другом берегу. Мы попытались сдвинуть с места пару груженых повозок, но все впустую! Они не сдвигались ни на метр, а лошади, которым досталось не меньше нашего, просто падали. Снова приходилось разгружать и тащить на себе груз, который тяжелее свинца, метр за метром, за край дюн! Жара стояла такая, что форма тех, кто падал в воду, или штаны тех, кто намочил их, пересекая брод, высыхали за четверть часа, но этого было вполне достаточно, чтобы вызвать раздражение кожи, которая обветривалась и трескалась, что заживает совсем не быстро! 10, 20, 30 раз приходилось идти вброд, чтобы все переправить. То, через что мы прошли, просто бесчеловечно! Даже лошадям это не под силу! Пришлось некоторых из них пристрелить. Надо успокоиться, взять себя в руки, дабы сдержанно и благопристойно описать все то, что мы перенесли тогда. На самом деле это просто неописуемо. Это выходит за рамки человеческих представлений[34]. И это еще не закончилось!

Как только повозки заново нагрузили за линией дюн, их пришлось подталкивать вместе с поклажей еще 8–10 километров. Мне казалось, что я стал похож на скелет с нервами, костями, мышцами и кожей, покрывавшей их, полностью лишенный всякой жидкости или даже влаги, если бы не пот, который высыхал не сразу! Можно было напиться воды, но она тут же выходила через поры. И разумеется, мы все время тащили на себе наше снаряжение: ранец на спине, сухарный мешок, противогаз, саперную лопатку, винтовку и подсумок с патронами – по меньшей мере 30 килограммов, но наверняка чуть больше, – и постоянно, в качестве довеска, дабы облегчить жизнь лошадям, мы подталкивали тяжелые повозки и орудия! Но кто придет на помощь нам? «Infanterie! Du bist die schönste aller Waffen»? – «Пехота, вы самые лучшие из всех родов войск». Тогда я отдал бы что угодно, лишь бы оказаться в люфтваффе.

Те, в ком еще остались силы шутить и ругаться, все равно шагали и толкали, точно так же, как и те, кто больше не зубоскалил и не богохульствовал. Так нам пришлось тянуть и толкать еще 8–10 километров, но теперь уже с передышками, потому что временами мы выбирались на участки дороги с более или менее твердым грунтом. Это слегка облегчало нам жизнь, но никоим образом не давало отдыха. И нам казалось, будто мы движемся уже целую вечность. Многие из нас набили водяные мозоли на ногах. Ну вот, дабы отвлечь нас, появилась новая пытка, еще более выматывающая! В конце концов, неудивительно, ведь наши ноги промокли после многих часов хождения по броду. Лопнувшие мозоли обнажали плоть, которая немедленно начинала гноиться. Мой товарищ Мол более не в состоянии это терпеть и получил разрешение старшины Шено остаток пути проехать на повозке. Он не толстый, но кажется, будто со вчерашнего дня сбросил с десяток килограмм. Нет, правда, черты его лица заострились и в них осталось только усталость и страдание. А на что похож я? Понятия не имею, и меня это мало волнует. Лучше не знать! Мне тоже приходится беспокоиться о мозолях и постараться найти хоть какой-то способ, чтобы ступать по земле было не так больно. Бог его знает, почему эти усилия только прибавляли усталости и делали передвижение еще ужаснее! Еще я спрашивал себя, почему у меня на правой ноге две водяные мозоли, а на левой только одна? У нее что, какие-то привилегии? Я шел по дороге, шаг за шагом, километр за километром, и теперь мой товарищ Бьюринг шагал, если можно так выразиться, в ногу со мной. Ближе к вечеру, выдохшиеся и смертельно уставшие, мы вошли в деревню, чье название у меня не нашлось сил спросить. Обезвоженные, мы пили все, что попадалось под руку, в основном воду, немного молока и падали на землю. Мне кажется, я заснул прежде, чем коснулся земли. Спали без задних ног. На следующий день, 11 июля, наш марш продолжался, но через боль, поскольку мои мозоли кровоточили.

Наконец мы добрались до Красного Лимана[35]. Через небольшую площадь из утрамбованной земли, затененную несколькими деревьями, к нам направились женщина и юноша. Они сразу же заговорили с нами на чистейшем немецком! Мы вопросительно посмотрели на них. Женщина, которой где-то от 40 до 50 лет, объяснила, что они немцы по происхождению и надеются как можно скорее вернуться в Германию. Ее муж, инженер, много лет проработал в России, но перед войной был депортирован. Она не знает куда, поскольку с тех пор от него не было никаких известий. Жив ли он еще? Их с сыном отправили сюда на поселение. Прежде они жили в Ростове-на-Дону. На них была вполне приличная одежда, и в глаза бросалась благородная манера поведения, поразившая нас, когда они подошли к нам поближе. Приглядевшись, я заметил, что их одежда пережила много чисток и ремонта с тех пор, как была новой! Видимо, это все, что осталось от их прежней жизни.

Затем женщина спросила, как ей следует поступить, чтобы их с сыном репатриировали на родину. Я посоветовал подождать, пока в городке не будет размещена Kommandantur – комендатура, чтобы обратиться в нее. За этим дело не станет, поскольку сам видел установление правления немецкой военной администрации еще до того, как боевые части полностью занимали населенные пункты! Немецкой организованности нет равных, и она оставалась такой до самого конца войны. Мы еще немного побеседовали с нашими собеседниками, а они засыпали нас вопросами о Германии и войне. Они были удивлены, видя иностранных добровольцев в рядах немецкой армии. Мы говорили им слова ободрения, и на прощание они обнимали нас, а женщина поцеловала. На пороге избы русские жители предложили нам воды, и мы никак не могли напиться. Потом немка с сыном помахали нам на прощание с дальнего конца площади. Уверен, я выпил 2 или 3 литра воды, и выпил бы еще, но надо было продолжать путь. Нужно лишь следовать за войсками, которые уже проследовали в том же направлении. Мы прошли через Красный Лиман, но дальше идти оказались просто не в состоянии. Как только потные ноги немного подсыхали, носки становились жесткими и немедленно прилипали к ранам от лопнувших водяных мозолей. Мы решили немного передохнуть и постучались в ближайшую дверь. Нас радушно, как и полагается по обычаю, приняли и предложили поесть. Совершенно вымотанные и больные, мы решили переночевать здесь. Нет, правда, идти дальше не было никаких сил. На гноящиеся раны невозможно было смотреть без содрогания! Мы сполоснулись в бочке позади дома, и после этого, отмывшись от дорожной пыли, я почувствовал некоторое облегчение, да и сам я стал легче. Принялись стирать нижнее белье, которое явно в этом нуждалось, но хозяйка и обе ее дочери вызвались сделать это за нас. Мы позволили им промыть и перевязать наши раны, после чего упали и заснули мертвецким сном.

Когда мы проснулись, солнце давно встало и было уже очень жарко. Умылись, и я побрился впервые за три дня. Теперь мне и вправду стало намного лучше. Наши хозяева угостили нас жареной картошкой с курицей, от такой еды ни один из нас двоих даже и не думал отказываться, а на десерт еще и curds – кислое молоко, настоящее пиршество! Я сделал открытие, что здесь на завтрак часто едят горячую пищу. Наше нижнее белье было уже чистым и сухим. И это приятно. А как насчет того, чтобы обуть ботинки! Это стало просто мучением. Тем не менее крайне осторожно и через боль мы наконец обулись. Уже 12 июля, и мы должны идти дальше!

За ночь на наших ранах образовалась корочка, и первые несколько километров давались нам наиболее болезненно. Как только мы сделали несколько шагов, корки неизбежно отрывались, и требовалось время, чтобы если не привыкнуть к боли, то хотя бы притерпеться к ней. Шли весь день под палящим солнцем и в пыли, поднятой нашими ботинками или обгоняющими нас повозками. Само собой, мы не в состоянии быстро двигаться, и я понятия не имею, сколько километров мы прошли, прежде чем добрались до Лисичанска[36]. Искали и нашли вполне приличную избу, несмотря на наши скромные запросы. Как обычно, теплый прием, на столе скудная еда, которой привыкли обходиться эти люди. Мы уже научились довольствоваться таким скромным угощением и, в то же время, ценить некоторые блюда. Тушеная капуста и несколько кусочков вареного мяса. Но перед тем как приняться за еду, мне, как обычно, необходимо было избавиться от дорожной пыли, поскольку есть в таком виде невозможно. Каждый вечер в конце пути одно и то же – смешавшаяся с потом пыль образует корки на всех выступающих частях тела. Во всем остальном – мы загорели на солнце, кожа стала бронзовой. Однако ноздри и горло забиты пылью, не говоря уж о глазах, на которых пыль оседает, как на липучку для мух. Несколько ведер воды – средство для избавления от грязи, и русские, которые организуют едва ли не целую бригаду по обеспечению нас водой, не уходят, дабы посмотреть, как мы расходуем эту жидкость. Все их потребности покрывает кружка воды. Я ничего не выдумываю, это истинная правда. Из литровой кружки в рот набирается вода, которая затем выпускается парой струй в сложенные в форме раковины ладони и тут же брызгается на лицо. В соответствии с понятиями о личной гигиене эту операцию могут повторить и еще один раз. Все, туалет закончен. На голову возвращается кепка или шапка – если их снимали перед умыванием, – которая остается на голове весь остаток дня. Что касается женщин, то эти головные уборы у них заменяют неизменные косынки, завязанные под подбородком или вокруг шеи, более или менее искусно, если не сказать изящно, часто на разный манер в разных местах.

После еды наступало время сна. Несколько раз за ночь я просыпаюсь от боли в ранах. Боль дергающая, и, когда я трогал ноги в темноте, мне казалось, будто они здорово вздулись. Усталость помогала мне снова заснуть. С пробуждением боль только усилилась, и я обнаружил, что вокруг раны – теперь она превратилась в одну большую – кожа приобрела синюшный оттенок. По-моему, у меня поднялась температура. Но тут ничего не поделать; нужно идти, идти не останавливаясь. «Только вперед!» Мы и так довольно сильно отстали от роты! Быстро умылись, едим хлеб с молоком. Это все, что тут есть. Когда я обувался, мне казалось, что сейчас взорвусь от боли; такое впечатление, будто я стал в два раза слабее! Неужели я недостаточно настрадался? Но все равно, я так просто не сдамся. Однако надо было видеть мои раны – появилось еще несколько новых. Я не должен падать духом. Это хуже всего. И вот, с гримасой на лице, призванной изобразить улыбку для моего товарища Бьюринга, я натянул и зашнуровывал ботинки. Потом сказал «Пошли!» и поднялся на ноги. Мы поблагодарили своих ночных хозяев и простились с ними. Я распахнул дверь. Нас немедленно ослепило солнце и окружила жара. Мы на дороге. Наши ноги тут же подняли пыль. Частички пыли, оседавшие позади нас, переливались на солнце. Мы были на новом отрезке пути, но, поскольку наши сухарные мешки пусты, необходимо было пополнить запасы. Я считал, что нужно найти железнодорожную станцию, и люди сразу показали нам ее местонахождение. Здесь, что неудивительно, что-то вроде войсковой лавки, или Truppenbetreungsstelle – центра войскового снабжения, где медсестры и фельдфебель легко нашли для нас хлеб, колбаски, масло, сигареты, сладости и эрзац-кофе, чтобы наполнить наши котелки. Заметив мою хромоту, медсестра спросила, что со мной случилось, и попросила показать раны. Как только были сняты засохшие повязки, на землю брызнула кровь вперемешку с гноем. «Mensch! So können Sie doch nicht weiter! Sie müssen gleich in’s Lazarett!» – «Вы не можете идти в таком состоянии! Вам следует немедленно отправиться в госпиталь!» Она показала на лазарет и отправила вместе с нами санитара, чтобы убедиться, что мы точно пошли туда. Медсестра действительно оказалась очень заботлива, и в результате, видя, как посторонние люди обеспокоены моим состоянием, угрызения совести растаяли, словно снег на солнце. Не чувствуя за собой ни малейшей вины, я позволил отвести себя в госпиталь.

Это двухэтажное здание в хорошем состоянии, наверняка ранее принадлежавшее школе или партийной организации. Соломенные матрасы на полу, но все очень чистое. С потолка на проводе свисала лампочка. Тут уже есть электричество? Врачи, мужчина и женщина-медсестра, очень доброжелательно приняли нас. Мы стали их первыми пациентами из иностранных добровольцев. Температура – 38 с небольшим… Нам на полчаса смочили уже присохшие к ранам повязки риванолом, желтой дезинфекционной жидкостью. Как только раны были открыты, нам сделали уколы, и сестра начала промывать их тампонами с жидким мылом. Я вскрикнул от боли, но моя сестра – я уже называю ее «своей» – была настолько хорошенькая и занималась мной с такой улыбкой, что мне стало стыдно и я стиснул зубы. Процедура заняла добрых полчаса, после чего я смог помыться в соседней комнатке. Появился доктор и дал указания сестре: еще раз продезинфицировать раны и наложить повязки, от малярии – дать акрихин. Потом нам дали бульон с сухариками. Час спустя обед: гуляш с картофельным пюре. И фруктовый компот. Давненько мы такого не ели. Теперь нам нельзя вставать три-четыре дня, чтобы поверх ран наросла кожа и чтобы дать ногам отдохнуть. После этого разрешили подниматься и понемногу ходить. Мы с радостью помогали персоналу госпиталя. Опорожняли судна и утки, мыли и вытирали их насухо. Короче говоря, старались быть полезными. Я чувствовал, что должен внести лепту за свое пребывание в госпитале. Мы также общались с ранеными на первом этаже. Сами мы находились на втором, вместе со страдающими от дизентерии и других болезней. В пяти-шести палатах первого этажа лежали двадцать человек, раненных на Северском Донце или в последующих боях. Наверху нас было десять с лишним человек.

20 июля, полностью выздоровевшие, в чистой форме и новом нижнем белье, мы покинули госпиталь; наши сухарные мешки заполнили под завязку. Без труда следовали по стопам легиона, поскольку по большей части путь был отмечен указателями с названиями частей и подразделений: наш – 373-й батальон. Таким манером мы покрыли многие и многие километры! Шли целыми днями, порой ночью, дабы избежать самой жары. 22-го прошли через Кирово и к вечеру находим место для постоя в станице Торской. Вечером 23-го мы уже в Тарасовке, 24-го минуем Ченовку и достигаем Новой Астрахани. 25-го Чанкикай, 26-го Прогной и 27-го ночуем в Дубровом. 28-го мы в Каменке (Каменск-Шахтинский). Все та же изматывающая жара добавляет нам усталости, зато раны забыты. Почти везде мы находим немецкие продукты, и порой нас кормят хозяева. В таком случае мы делимся с ними нашими скудными запасами и, похоже, они действительно ценят это, как своего рода натуральный обмен. Мужчины радуются сигаретам, а дети сладостям.

В те дни более всего мы страдали от жажды. Деревни далеко в стороне, да и встречаются не часто – в зависимости от местности, – и наши фляги быстро пустели. В любом случае свежая вода, которой мы наполняли фляги, через четверть часа становилась теплой и уже не утоляла жажду.

29-го мы оставили Каменку (Каменск-Шахтинский), и в нескольких километрах от города нас догнал военный автомобиль, который остановился, чтобы подобрать нас. Теперь вместе с водителем в машине трое. Господи, как же легко передвигаться на машине, хоть один раз не топая ногами. Мы чувствуем себя туристами, и дорожная тряска ничуть нас не беспокоит. Так же как и пыль, покрывающая все внутри машины. Нам и похуже доставалось, и хлебнули мы пострашнее этого. От пыли никуда не деться, она проникает везде, и все потому, что водитель, дабы не задохнуться, опустил два передних стекла и почти все задние. Мы сидим сзади, где чуть больше воздуха, горячего разумеется, но все же воздуха. Около 17:00 въехали в предместья Красного Сулина и решили задержаться здесь на день. Немного в стороне стояли несколько изб, и мы направились к ним. Быстро познакомились с десятком немецких и румынских солдат с офицером, которые разместились здесь. Поскольку наши сухарные мешки почти пусты, хозяин снабдил нас курами, утками и картошкой.

Я не люблю чистить картошку и оставляю эту работу на тех, у кого это лучше получается. Вижу парня, делающего неуклюжую попытку отрезать голову молодому петуху, и показываю, как, по моим наблюдениям, это делают русские, когда под рукой нет ножа. Зажимаю петушиную шею между средним и указательным пальцами, голова покоится в моей ладони. Вращательными движениями очень быстро раскручиваю петуха в вытянутой руке. Меньше чем через 30 секунд я чувствую, что голова отделяется от туловища, и резким движением рву последние сухожилия; тут же крепко зажимаю шею, чтобы меня не забрызгала кровь бьющейся в предсмертных конвульсиях птицы. Если честно, то мне это не слишком приятно, но, будучи еще мальчишкой, я хотел показать этим старым ветеранам свои умение и сноровку. Потом проделываю то же самое с другой курицей, потом с уткой и оставляю доделывать работу другим, кому хотелось опробовать мой способ. С уткой, кстати, сложнее. Остальное завершили два румына и немец.

Спустя целый час мы все еще сидели на земле, и каждый съедает почти по целой курице или утке, запивая бульоном, в котором их варили. Нас пятнадцать человек, на которых пришлось двенадцать вареных кур, уток и петухов. Наелись до отвала, но бульон слишком жирный. Вот почему некоторые сразу же почувствовали естественные позывы! Когда подворачивается такая возможность, следует есть больше, чем нужно для восстановления потерянной энергии, ибо никогда не знаешь, когда придется идти пару дней на минимальном рационе или совсем без него. Кусок черствого хлеба и немного воды или молока, если повезет. Это обычное дело. А порой и вовсе ничего! Поэтому есть смысл поесть про запас. Автомобиль продолжал свой путь, но не в нашем направлении. Мы же остались здесь на ночь. Еще немного поболтали у гаснущего костра, и румынский офицер, хорошо говоривший по-французски, просто был счастлив поупражняться в языке, который у него практически нет возможности использовать. Парень из 97-й дивизии, родом из-под Клагенфурта (город на юге Австрии), достал губную гармошку и подарил нам час сладкой ностальгии. По отдаленной дороге, спеша к своему месту назначения, изредка проносились колонны, и за ними, в лучах заходящего солнца, все еще освещающего степь своими последними косыми лучами, медленно оседала пыль. Тени удлинялись, и на эту мирную местность ложилась тишина. Даже не верилось, что сейчас война, что каждое мгновение на фронте гибнут люди. Здесь, в самый разгар вечера, гармошка навевала на нас мечтательное настроение. Как там дома, что думают сейчас самые дорогие мне люди? Что до меня, то я переживаю самые драгоценные моменты своей жизни!

Ночь в этих широтах наступает быстро, тени блекнут, пока не исчезают совсем, чтобы уступить место ночной тишине. Светятся только огоньки сигарет или длинных и тонких румынских сигар, временами украдкой освещая лица, молодые и безмятежные или сосредоточенные и серьезные у старших товарищей. Напоследок перед сном австриец сыграл вечернюю зорю, команду отбоя, аплодисменты последней вечерней мелодии, свет погашен. Слегка растроганные, мы тихо отправились спать. С нами в избе двое румын и немец. Около семи или восьми утра нас разбудил шум машин. Я вышел наружу и увидел двух или трех немцев, занятых утренним умыванием. В 200–300 метрах от нас по дороге двигались нескончаемые колонны, явно в сторону фронта – со свежими войсками на смену тем, что заняли Ростов-на-Дону, а также со снаряжением и боеприпасами. Я почувствовал угрызения совести за свое пребывание здесь и, после того как умылся и позавтракал, не стал задерживаться. Наш Vormarsh – движение вперед – продолжался, и вчерашние товарищи на одну лишь ночь разошлись, каждый в своем направлении.

Местность здесь холмистая, и когда я с высоты оглядывал горизонт, то мог на расстоянии угадывать изгибы дороги по поднятым колоннами высоко в небо клубам пыли. А поскольку нет ни малейшего ветерка, ни легчайшего движения воздуха, эти клубы пыли рисуют в небе такие же самые участки дороги, со всеми поворотами и развилками. Хорошо видны клубы пыли, которые пересекаются вместе с перекрестками под ними, но об этом можно только догадываться, поскольку сами они окутаны плотным воздухом близ земли. И все же это интересно наблюдать. Перед самым полуднем, с возвышения возле дороги, я различил сквозь плотную пыльную атмосферу большой массив застроек. Это город, очень большой город. Им мог быть только Ростов-на-Дону. Здесь и высокие жилые дома, и элеваторы, и промышленные здания. В конце концов я решил, что мы совсем близко от города. Жаркий воздух, песчаная пыль, постоянно висящая в воздухе, и жаркое марево создали такую атмосферу, что на первый взгляд кажется, будто город где-то далеко.

К 14:00 или 15:00, миновав убогие предместья, мы попали в центр города. При ближайшем рассмотрении он ничуть не лучше. Ветхий, словно прокаженный[37]. Неподвижные, брошенные старые трамваи. Интересно. Забираемся внутрь, внимательно разглядываем. Сиденья истерты и порваны, обшивка повреждена, краска облезла и исцарапана! «Эй! Бьюринг, посмотри-ка!» На месте вагоновожатого, на том, что я называю «приборной доской», отчетливые буквы: «АСЕС»![38] Невероятно, но факт. Мы продолжили обследование, но, не найдя больше ничего интересного, возвратились. После боев здесь много разбитой техники: русские танки и орудия – все выведено из строя[39]. И уже есть вывеска «Комендатура»! Которая всегда помогает найти еду, и мы этим не пренебрегаем. После чего, следуя своим путем, направляемся к выходу из города.

Вскоре после выхода из центра города мне захотелось найти объяснение тому, что происходило у меня на глазах и заинтриговало меня. Процессия солдат всех видов войск и подразделений двигалась к старому зданию и обратно от него, бережно неся котелки и прочие емкости всевозможных видов, от шлемов до банок от джема всех сортов. Все эти емкости до краев наполнены коричневой жидкостью, которую я не мог сразу опознать. Первым делом подумал о меде, но для него она слишком жидкая. Спросил одного парня, и он сказал, что это пиво! Нельзя терять время, нужно идти туда немедленно! Я не пробовал пива уже больше двух месяцев. Не то чтобы я выпивоха, но жажда так сильно мучила нас, и вдобавок ко всему со времени нашего отбытия из «Дождевого червя» напитки не отличались разнообразием: кофе, чай, молоко, вода – и больше ничего, но чаще всего вода. Раз уж подвернулась такая оказия, я должен попробовать пива. Моя солдатская жизнь, пусть и короткая, уже научила меня одному: никогда не упускать возможности, а не то будешь потом рвать на себе волосы!

По мере приближения к «пивному ресторану» затхлый запах, что щекотал нам ноздри, не оставлял сомнений в происхождении жидкости. Следуем коридором, по которому движутся участники процессии, похоже уже ознакомившиеся с этим местом, и спускаемся по лестнице в подвал, освещенный лишь колеблющимся светом пламени зажигалок или спичек, зажженных кое-кем из послушников этого странного шествия. Кратковременные вспышки давали мало света и не позволяли что-либо как следует рассмотреть. Считаю ступени, хотя зачем, если понятия не имею, сколько их всего? Я тоже достал зажигалку и время от времени щелкал ею. После нескольких таких вспышек спустился еще на несколько ступенек и решил, что уже достиг дна подвала, поскольку при свете пламени зажигалки различил ровную поверхность пола. Продолжаю ступать по блестящей поверхности, как вдруг… Плюх! Во весь рост растягиваюсь в разлитой по полу жидкости! Я промахнулся мимо нескольких ступенек, скрытых затопившим весь подвал пивом. Чем это объяснить? Все просто: из отверстий в бочках затычки выдернуты и не забиты назад, но самое главное – «потребители» оставили длинные линии пулевых отверстий вровень с дырами от затычек.

Совершенно ошарашенный случившимся, я поднялся и обнаружил, что сухой у меня осталась только часть головы. Что до остального, то я промок насквозь. Вот я, настоящий красавчик, но зато моментально освежившийся. Ошеломление прошло, и я начал хохотать, ко мне присоединился Бьюринг. Кажется, в момент падения я выругался или произнес что-то скверное. Было бы удивительно, если бы я промолчал. Поскольку все произошло в темноте, я по крайней мере не уронил своего воинского достоинства. Хоть какое-то утешение! Мы не прекращаем двигаться к заветным бочкам с пивом. Слышны голоса тех, кто уже получил свое «утешение». Сначала надо найти зажигалку, выскользнувшую у меня из пальцев при падении, и, как ни странно, несмотря на темноту, я быстро нащупал ее под слоем пива в 30–40 сантиметров. Сейчас от нее никакой пользы, займусь ею потом.

Заворачиваем за угол. Вижу свет и тени. Здесь парни со свечами, и кто-то из них предусмотрительно оставил одну зажженную свечу. Поэтому видны очертания нескольких огромных бочек с пивом, содержимое которых медленно вытекает из отверстий, где прежде находились затычки, и из других дыр, заливая коридоры подвала. Наполняем фляги и котелки и на ощупь бредем обратно. Возвращаться проще, потому что после поворота легко ориентироваться по пробивающемуся снаружи свету. А от лестницы найти выход совсем не сложно. Пора где-нибудь пристроиться и осушить котелок с пивом, доставшимся с таким трудом. Нет, честное слово, это пиво отвратительно! Безвкусное, пресное, выдохшееся, поскольку не ударяет в голову, освежающее хуже, чем вода, но я все равно пью его. После всех этих испытаний, – хоть пиво и даровое, – когда я едва не погиб ужасной смертью в пивном море, я не собираюсь выплескивать это пойло только на том основании, что оно отвратительно. Итак, мы пьем пиво, надеясь утолить жажду, но не без гримас. И смеемся над нашими, особенно моими, злоключениями, потому что Бьюринг, шедший позади меня, успел избежать падения. Ну почему я всегда должен быть впереди, особенно учитывая, что Андре выше и здоровее меня? Ничего не поделаешь, я неисправим!

Мы пьем пиво, но моя жажда не проходит. Это прохлада подвала освежила меня. Мне не по себе, в пропитавшейся пивом форме я чувствую себя липким с головы до пят, но нужно идти. Только вперед! Мы осмотрелись в поисках выхода из города и теперь шагаем в неведомое будущее. Через сотню метров обгонявший нас танк остановился, и командир пригласил нас взобраться на броню. Вот это везение, это те самые танкисты, которых мы встретили, уходя из «пивного ресторана», и которых так радостно и радушно приветствовали. Они хохочут над моими злоключениями, поскольку сами явно избежали подобной участи. Лафонтен был прав – я говорю о баснописце, а не приятеле с такой же фамилией. Вы сразу поймете меня: «Доброе дело даром не пропадает». Кажется, это точно он сказал.

Сидя на броне танка вместе с несколькими пехотинцами, я уже забыл о происшествии в подвале, когда вдруг на меня села муха, потом десяток, потом целая сотня, привлеченные пивным благоуханием! И тут началась беспощадная война, столь же бесполезная, сколь и бессмысленная. На танке нас шестеро, а мух сотни! Мы с моими союзниками безжалостно давили тех, что садились на меня, но еще больше пропускали в своем неистовстве, а они все время возвращались, и еще в большем количестве. Через полчаса мы выдохлись и наши удары стали более слабыми и менее точными. Мухи победили. Довольствуюсь лишь тем, что как могу отгоняю их от лица и смахиваю с затылка. Мы больше не в силах истощать себя в бессмысленной битве без всякой надежды на успех! Движемся вперед на танке, сохраняем силы и бережем ноги. Подвеска танка явно не такая мягкая, как у автомобиля, что подвозил нас раньше. И уж точно не такая комфортная. Более того, мы расположились на стальной броне, мало похожей на мягкие сиденья. Топливные баки из листовой стали, и на них не так жестко сидеть, но, несомненно, она менее эффективна для выполнения подобного предназначения.

Когда мы проезжаем через деревню и обнаруживаем колодец, то делаем короткую остановку, чтобы освежиться, поскольку жара стоит удушающая. Моя форма уже высохла, но пивного запаха не потеряла. Я освобождаю карманы, хоть и понимаю, что это глупо, поскольку их содержимое тоже пропиталось пивом и здесь везде и повсюду мухи. Пользуюсь подвернувшейся возможностью и прошу своих товарищей как следует окатить меня всего водой, с ног до головы, прямо в одежде. По сравнению со знойным воздухом вода кажется ледяной, но это даже приятно. Потом отжимаю китель и штаны и снова полощу. Еще раз выжав одежду насухо, натягиваю ее на себя.

Десять минут спустя мы снова в пути и достигаем Каменска-Шахтинского! Кажется, мы сбились с пути – взяли не то направление. Поэтому мы посоветовались с друзьями-танкистами, которые должны получить новые указания, и теперь решаем, что делать дальше. За время ожидания мы пополняем припасы в интендантской службе города и квартируем в частном доме. На следующий день мы снова в пути. Среди дня у меня вдруг из носа хлынула кровь. Несомненно, из-за жары! К счастью, неподалеку деревня, но, похоже, покинутая. Из вежливости я постучал в дверь. Потом сильнее. Ни звука, ни ответа. В таком случае прибегнем к силе – я ударяю по двери ногой. И, к моему удивлению, дверь распахивается, но не от удара, а открытая рукой «мужика»! Он робко смотрит на нас, но успокаивается, понимая, что я прошу лишь свежей воды, чтобы унять кровотечение. «Вода? Да! Да!» И тут же мне принесли ведро воды из колодца. Наконец, когда кровотечение остановлено, я оторвал уголок носового платка и плотно засовываю его в ноздрю. Теперь в комнате собралась вся семья. Их страх рассеялся, и они угощают нас кислым молоком. На самом деле нет ничего лучше для утоления жажды! Нам даже жаль уходить. Видимо, когда русские ушли, эти люди спрятались в подвал, и мы оказались первыми «немцами», которых они видели. Тем же вечером, 31 июля, мы квартируем в Даниловке[40].

1 августа, около 18:00, мы появляемся в Новочеркасске, немного северо-восточнее Ростова-на-Дону, из которого выехали с танкистами два дня назад. Наше путешествие оказалось бессмысленным. На пороге одноэтажного дома нас радушно встретила приветливая женщина с двумя дочерьми; с виду дом очень чистый и опрятный. Они живут как раз на первом этаже. Я очарован, потому что старшая дочь просто восхитительна, она прекраснейшая из всех tanagra (Танагра – древнегреческая терракотовая статуэтка; в переносном значении – стройная девушка, «статуэтка». -Пер.), каких я только встречал. Безо всяких преувеличений! Настоящая богиня! Я могу ее сравнивать лишь с одной из этих изящных статуэток. Загорелая кожа – ровно на столько, на сколько нужно, тогда как у других она намного темнее. Темно-синие, цвета морской волны, глаза, каких я никогда не видел. Выражение лица, которое я никогда не забуду, темные, почти черные волосы. А кроме того, фигура, способная ввести в искушение даже святого! И, Бог свидетель, я не преувеличиваю. Девушка одарила меня сотнями улыбок, хотя хватило бы и одной, чтобы растопить мое сердце. Боже правый, что со мной происходит? Впервые в жизни женщина, точнее, русская девушка пробуждает во мне желание, сводит с ума. Никогда бы не поверил, что такое возможно, ведь, в конце концов, все остальные оставляли меня равнодушным, если вообще не вызывали неприязни! При мне, как всегда, мой фотоаппарат, но, увы, нет пленки, о чем я долго буду жалеть. Поэтому я прикинулся, будто она у меня есть, и делал иллюзорные снимки всей семьи, затем одной лишь богини. А потом попросил Андре сфотографировать нас вместе. Это дало возможность обнять девушку за плечи, а потом за талию.

В доме чрезвычайно опрятно, все чисто вымыто, ни единой мухи, на окнах занавески. Никакой роскоши, но все очень мило. Да это просто дворец по сравнению со всем тем, что я видел с тех пор, как пересек линию границы, последней границы. И – будьте любезны! – мать предложила нам душистый чай в настоящих чайных чашках! Поставила на стол кукурузные оладьи в настоящих, изящно расписанных фарфоровых тарелках. Кексы, посыпанные сахарной пудрой, их я тоже встретил в России впервые. Но все это оставило меня равнодушным, меня восхищает только девушка. Всякий раз, когда я встречаюсь с ней взглядом, она не отводит глаз. Не хочу хвастаться, но еще ни одна девушка не смотрела на меня так. С огромной предосторожностью беру ее за руку, и она не отнимает ее. Напротив, сама крепче сжимает мою, и ее взгляд становится нежным, как бархат. Мать видит, что происходит, и добродушно улыбается нам обоим, хоть я, смутившись, почти готов отпустить руку девушки и притвориться воплощением невинности. Поощрение матери только усиливает мое волнение, и теперь наши руки не разъединить даже топором.

Мать накрывает на стол и настаивает, чтобы мы отведали угощение. Я не голоден. Я витаю в облаках, но не смею отказаться. Ем, но не чувствую вкуса того, что проглатываю. Тороплюсь покончить с угощением, чтобы снова взять руку девушки, которую я с таким сожалением и страхом – вдруг не смогу опять завладеть ею – отпустил. С едой покончено, мы сидим на скамейке у стены, вплотную друг к другу. Одна моя рука обнимает девушку за плечи, другая снова сжимает ее руку, наши руки на ее колене. Какое блаженство! Округлость девичьего бедра плотно прижата к моему; война могла бы продолжаться еще сотню лет, и я записался бы на нее на все следующие тридцать. Мать предложила нам сигареты. Такое я вижу в России тоже впервые, и предлагает мне закурить не кто-нибудь, а русская женщина! Сигареты не немецкие. И снова я не могу отказаться из боязни обидеть ее, но тороплюсь покончить с этим и опять окунуться в сладкий сон. Я медлю с тем, чтобы оставить объятие и взять сигарету, но по-прежнему не отпускаю девичьей руки. Потом восстанавливаю прежнее положение, и сон продолжается.

Целомудренно целую девушку, и ее мать никак на это не реагирует! Я целую ее снова и снова, но каждый раз с приличным интервалом, боясь разрушить хрупкое равновесие и потерять расположение матери. Больше не боюсь, что дочь отстранится от меня. Я чувствую ее согласие, я завоевал ее расположение. Гораздо больше я боюсь обидеть ее мать. Не имею ни малейшего понятия, сколько мы так сидим – минуты или часы.

«Ну что, может, пора лечь спать?» О, только не сейчас! Я и думать забыл о существовании Бьюринга, о том, что он тоже здесь! Каким болваном надо быть, чтобы вот так мешать нам! Разрушить мечту, и ради чего? Чтобы пойти спать! Скажите на милость… На самом деле Андре замечательный парень и я очень его уважаю. Просто ему скучно, и, видимо, время для него тянется слишком медленно. Ну да, уже поздно. Мы встаем с несчастным видом, но наши руки все еще соединены, и девушка показывает нам нашу комнату. Здесь комнаты с дверями, которые можно открыть и закрыть. Девушки уступили нам свою, а сами идут спать с матерью. Андре ненадолго нас покидает, и я, набравшись храбрости, прошу свою богиню разделить со мной постель – ее постель. Мое незнание русского языка заменяет язык жестов. Она не возмущена и не обижена. Просто показывает, что мне следует спросить ее мать. Сглотнув слюну, я решаю так и поступить, но по-матерински ласково женщина дала мне понять, что завтра я уйду, а ее дочь рискует забеременеть. Она делает жест рукой, который, полагаю, я хорошо понимаю и в котором нет ничего обидного. Она прикладывает ладонь козырьком ко лбу и поворачивает голову слева направо (ищи потом ветра в поле – надеюсь, вы понимаете!). Не могу быть уверен до конца, но думаю, что быстро все понимаю: не порть ничего, пусть все остается чистым и невинным. И все равно моя душа разрывается на части, однако прежде всего я хочу оставить о себе добрые воспоминания у этих людей, у этой понимающей матери, так замечательно принявшей нас и обогревшей своим теплом и лаской двух парней, 18 и 19 лет!

Я поцеловал мать, которая направилась в свою комнату, а дочь на минуту задержалась в моей. Я снова целую девушку, с большей страстью и с меньшей пристойностью, но не заходя слишком далеко. Я целую ее снова и снова, и тут возвращается Андре. Она уходит к матери и сестре. Спокойствие воцаряется в доме, но не в моем сердце, и я лежу, терзаемый любовными муками! У нас с Андре отдельные кровати, с постельными принадлежностями и подушками, но что в них проку? Я мог бы растянуться где угодно. Я почти не сплю, больше мечтаю, воображаю самые невероятные картины, мечтаю с широко открытыми глазами.

Утром нас разбудили звуки проснувшегося дома. Мать и дочери уже на ногах, и я вижу свою Дульсинею, умывающуюся в гостиной. Она не обнажена, но на ней только тонкая сорочка, и ее движения при умывании приоткрывают сокровища, которыми мне никогда не обладать. Я вижу ее спину и наблюдаю за моей красавицей без всякого смущения. Ну не дурак ли я? Как можно было сомкнуть ночью глаза, хотя бы на секунду? Все равно дверь между нами на ночь не запиралась. Но я подозреваю, что судьбе было угодно, чтобы все случилось именно так. Она поворачивается, надевает юбку и видит, что я наблюдаю за ней. Разумеется, я краснею, но она улыбается мне, одаривает понимающим взглядом, и мое смущение улетучивается. Когда мы входим в гостиную, для нас уже приготовлено два ведра, полных свежей воды. Теперь мы чистые и похожи на цивилизованных людей! Садимся к столу, и мое сердце учащенно бьется, поскольку я чувствую, что скоро наступит благодатный момент, мимолетный момент блаженства. На мгновение я снова стискиваю ее руку, более трепетно, чем вчера, поскольку знаю, что скоро все закончится и у меня останется только память в сердце и грустные воспоминания. Поскольку завтрак окончен, хороши любые предлоги, чтобы тянуть время и отсрочить расставание, но ничего не поделать, этот момент наступает! Мы все обнимаемся и смотрим друг другу в глаза. Вижу слезы, даже в глазах матери. И моя рука инстинктивно гладит ее по щеке. Я крепко прижимаю к себе мою брюнетку с сине-зелеными глазами и задерживаю дыхание, когда обнимаю ее. Adieu, моя маленькая черкешенка! После чего мы быстро уходим; ускоряем шаг и не оглядываемся, пока не отходим на расстояние достаточное, чтобы не видеть слез. Они, все трое, стоят на верхней ступеньке крыльца и не перестают махать нам вслед. Дорога делает поворот, и память сотрет все начисто. Последний взмах рукой, последний взгляд… как грустно. Думаю, я только что совершил свой единственный – или самый прекрасный – подвиг за всю свою войну!

Все позади. Я отправляюсь в путь, обновленный, на войну, но далеко не в воинственном настроении. Продвигаемся снова вперед, сохраняя глубокое молчание. Боимся мучить самих себя? Или преследуем мечту? Мы больше не мечтаем стать солдатами. Мы шагаем, и я… на меня накатывает злость! Идем быстро, слишком быстро, потому что Бьюринг уже несколько раз просил меня сбавить шаг. Ближе к 17:00 я понял, что мы во второй раз сбились с пути. Не видно ни знаков, ни каких-либо указателей! Какой же я болван! Погруженный в собственные мысли, я шагал только вперед, не обращая внимания, куда движемся. Мы на краю света, не видно ни души, даже тени! Горизонт чист. В подобных обстоятельствах не стоит особо задумываться, это не в моих правилах. Нужно действовать. Где мы сошли с наезженного пути? Невозможно определить. Решаем идти вперед, поскольку мне не по нраву делать крюк в обратном направлении.

Мы не ошиблись, поскольку меньше чем через час на горизонте, справа от нас, вырисовывается деревня. Нам это и надо. Чтобы добраться туда, придется сойти с дороги и двигаться по тропинке. Деревня расположена на склоне холма, обращенного на юго-восток. Я насчитываю не более 20 домов. Можно видеть расхаживающих по деревне людей, и вскоре в нашу сторону направляются двое мужчин, что-то выкрикивая и жестикулируя руками. Они крайне возбуждены и спрашивают, что нам тут нужно! Поначалу мне кажется, будто их крики означают враждебность, но интонация никак этому не соответствует. Похоже, они хотят нас остановить. Хотят предупредить, чтобы мы не входили в деревню, там советские войска? И все же нам нужно где-то остановиться на ночь!

Теперь мужчины приближаются к нам с крайней осторожностью, виляя зигзагами, но не переставая при этом кричать. Что за игру они затеяли? Что за цирк? Они уже менее чем в 100 метрах от нас и жестами показывают на землю! Наконец мы останавливаемся и стоим заинтригованные, и в следующий момент я разбираю одно из слов, которое они непрестанно повторяют: «Мины!» Затаив дыхание, мы смотрим на землю, но поначалу ничего не замечаем. При более пристальном изучении обнаруживаем какие-то бугорки на земле с чем-то вроде связки спичек сверху, замаскированных пучками травы. Боже правый, мины!!! Нам бы и в голову это не пришло, так что эти крестьяне почти наверняка спасли наши жизни. Застыв на месте, не смеем двигаться ни вперед, ни назад. Быстро осмотревшись по сторонам, я определяю, что мин много, и позади нас тоже. Нам просто повезло, что мы еще живы! Мы прошли по минному полю не менее 30 метров. Оба крестьянина совсем близко от нас и показывают опасные места. Им известен безопасный проход! Минное поле раскинулось на сотни метров и напичкано в основном противотанковыми минами. В принципе противотанковые мины не представляют для нас опасности, потому что, чтобы они сработали, нужен вес 70–80 килограммов![41] Идем вслед за мужчинами, которые исподтишка бросают на нас любопытные взгляды и переговариваются между собой. Думаю, они сначала приняли нас за русских солдат, но только теперь сообразили, что на нас немецкая форма. Несколько раз до меня доносится слово «немцы» или «немецкий». Как они поступят, что нам следует сказать? Друзья они или враги? Как нас встретят в деревне? Мы держались настороже, но не стоило доставать пистолеты, чтобы не демонстрировать враждебность по отношению к селянам или показывать малодушие и страх. Мы тихо обсуждали это между собой, пока приближаемся к деревне. Я чувствовал себя как рыба в воде, потому что это тот самый риск, который мне по душе, и я совершенно сознательно иду на него. У них там оружие? Или русские солдаты в гражданской одежде? Скоро все увидим.

Когда мы появляемся в деревне, наши проводники сообщают что-то остальным жителям, при этом повторяется одно и то же слово. Крестьяне смотрят на нас с некоторым любопытством. Но больше всего их интересует наш шеврон «Валлония» на рукаве, и вскоре они тычут в него пальцем, задавая таким примитивным образом вопрос. К добру или нет, мы стараемся объяснить, что мы бельгийцы, но, похоже, они не понимают или не верят. «Бельгийцы? Нез-най, не по-ни-май!» Мне приходит другая идея, и я говорю им: «Французы». О! «Я знаю!» Они поняли! И снова появились улыбки, а за ними и угощение. Как и раньше, хлеб-соль подносят женщины. Я догадываюсь, что это означает «добро пожаловать». Чувствую, мы в безопасности. И также думаю, что мы первые иностранные солдаты, которых они когда-либо видели; война обошла эту деревню стороной, возможно благодаря минному полю, защищавшему какую-то часть Красной армии, которая размещалась здесь перед тем, как отойти. Насытившись, мы спрашиваем, можно ли нам помыться, и женщины тут же принимаются подогревать немного воды, чтобы разбавить ледяную воду из колодца, налитую прямо в огромные корыта, выдолбленные из целого ствола дерева.

Поскольку никто не выказывает ни малейшего стремления уйти, чтобы дать нам раздеться и помыться, я жестами показываю, что собираюсь раздеться совсем, надеясь, что они уйдут, но не тут-то было! Они остаются и приводят в порядок наши вещи. Даже помогают нам помыть головы, спины и ноги. Мы здесь единственные, кто испытывает легкий конфуз, их наша нагота ничуть не смущает! Похоже, у них в обычае мыть гостей! На следующее утро нам дали яйца, молоко, муку и мед. Из этих продуктов приготовили гигантский омлет, из которого мы оказались в состоянии съесть лишь малую часть. Доверху наполнили котелки и набили сухарные мешки хлебом, который дали нам хозяева. Отличным белым хлебом, замешенным на хороших дрожжах, плотным и вкусным. Несомненно, на Кубани нам будет куда лучше, чем в любых других местах, которые мы до сих пор прошли. Мужчины помогли нам сориентироваться. Нам следует идти на юго-восток. В этом направлении двигались отступающие русские войска, и в том же направлении мы должны преследовать их, поскольку в этом и состоит наша задача! Мы держимся настороже, поскольку остатки русских сил могут все еще находиться в деревнях вроде этой, в которые не заходили и которые не занимали наши войска!

Укрытая за холмами, деревня позади нас исчезла из вида. Каждый раз, как мы взбираемся на вершину одного из них, появляются другие, разделенные лощинами с пологими склонами, которые нам приходится преодолевать под солнцем и при температуре как в печи. Больше никаких поселений, и, пока мы продолжаем шагать, насколько видит глаз, одни поля подсолнечника! Километр за километром – русские километры! Дабы время текло незаметнее и поскольку нам больше не на что отвлечься, мы срываем головки подсолнухов и грызем семена, русские «семечки», и маршируем. Все предусмотрено, в таком поле могла бы скрываться целая русская дивизия, и мы даже не заметили бы ее. Настолько далеко тянутся эти плантации? Временами поля подсолнечника для разнообразия сменяются полями кукурузы, тоже бескрайними. Но если мы с легкостью меняем «топливо», переходя с семечек на кукурузу, то наш шаг от этого не меняется; следующий точно такой же, как предыдущий.

Мы движемся с короткими остановками, поскольку здесь ни намека на тень, ни от дерева, ни от чего-либо другого, и в полдень даже не останавливаемся, чтобы поесть, поскольку не голодны. От жажды, как ни крути, никуда не деться, и мы приберегаем содержимое наших фляг, поскольку не знаем, когда в этих безлюдных местах, удаленных от главных дорог, по которым передвигаются войска, мы наткнемся на источник воды или деревню! И не важно, насколько свежими и отдохнувшими мы отправляемся в путь утром, через полчаса наша одежда уже прилипла к телу. На дороге, по которой мы сейчас идем, пыли меньше, так как мы единственные путники. Царящее спокойствие потрясает не меньше, чем бескрайнее пространство! После полудня мне начинает казаться, что у меня галлюцинации или что я стал жертвой солнечного удара. Я слышу голоса, женские голоса! Вскрики, веселый смех, но ничего не вижу, и Андре видит не более моего.

Сворачиваем и идем в ту сторону, откуда доносятся звуки, и внезапно натыкаемся на огромную воронку в земле! На дне небольшой пруд, в котором нагишом купаются четыре девушки! Как образовалось такое углубление? Возможно, сюда упал огромный метеорит! Другого объяснения я не вижу. Диаметр внешней окружности определенно больше 200 метров. Мы останавливаемся наверху, на самом краю, когда девушки замечают нас. Крики усиливаются, и одна из них поспешно бросается к берегу, хватает оставленную там одежду и несет ее обратно в воду, где девушки наспех одеваются, хотя мы кое-что успеваем разглядеть. Мы спрашиваем, как пройти к деревне, и нам остается лишь следовать за ними. Они идут в 20–30 метрах впереди и не показывают ни малейшего замешательства. Две из них вовсе недурны собой. Я только что, хоть и недолго, видел их во всех подробностях. Мокрые платья прилипают к их телам, и мы позволяем себе несколько комментариев, разумеется на французском. Что до них, то они то и дело смеются и переговариваются звонкими голосами, оборачиваясь на нас. Интересно, что они говорят? Хотелось бы знать! Я не забыл Новочеркасск и свою маленькую черкешенку и храню добродетель, хотя и сам не знаю почему.

Мы направляемся к центру деревни, обитатели которой, как всегда, дружелюбно принимают нас, и, перед тем как поесть, решаем искупаться в пруду, который только что обнаружили. Всего лишь второй раз с момента нашего появления в России у нас есть возможность искупаться. Последний раз мы купались в Славянске, в соленом озере, очень соленом. Еще окунались при переходах вброд, но это не считается.

Как чудесно, после дневной жары и утомительной дороги, почувствовать кожей свежесть воды. Мелькает мысль продолжить путь, но это было бы неблагоразумно, и мы решили остаться, поскольку находимся вдали от главных трасс, в незнакомой местности. После трапезы с нашими хозяевами и короткого разговора о войне и мире нас разместили на ночлег. В очередной раз я убеждаюсь, что все люди, которых мы случайно встречали на своем пути, кажется, довольны отходом русских войск и нашим появлением, о чем они нам неоднократно говорили. Большинство утверждает, что они не русские; они украинцы, черкесы, кавказцы – кто угодно, но только не русские! Повсюду у меня создается впечатление, которое полностью подтверждается настроениями и тем, что говорят нам люди. За исключением, пожалуй, больших городов, где у нас были лишь краткие контакты с людьми, если таковые вообще имели место. Утром, после завтрака, «A ревуар!» «До суидания, паненка! Адьё, пан! Адьё, барижня!» (мадам, месье, мадемуазель или что-то аналогичное). Мы продолжаем путь.

3 или 4 августа миновали Яблоновскую и вышли на большие дороги с их клубами пыли! Еще издалека нам видны эти знакомые столбы пыли и слышны звуки колонн на марше. 5-го мы в Мелиховской, где приличного вида женщина приглашает нас в дом. Она угощает нас померанцевым чаем с кукурузными оладьями и малиновым вареньем. Все очень аппетитное и ароматное, хотя у оладий легкий мыльный привкус. Это из-за плохо очищенного масла, а здесь все готовится только на нем. Мы узнаем новые привкусы и вспоминаем забытые. В доме есть мебель, столовая посуда и водруженный на стол огромный самовар. Как не похоже на нищету украинских деревень, несмотря на все плодородие украинских равнин!

7-го переправляемся через Дон и ночуем в Калинине. Здесь ширина Дона около километра, и переправа через такую реку всегда очень впечатляет. Каждый раз у меня возникает ощущение, будто я на другом континенте, в новом мире! 8-го мы добираемся до Нижних Сал, где и останавливаемся. Пройдясь по деревне, натыкаемся на брошенный дом и, кроме того, на двух лошадей, тихо ржущих в конюшне! Спрашиваем наших хозяев, но они увиливают от ответа. Чьи это лошади? Кого-то из посторонних? Партизан? У меня возникает идея, но я ни с кем ею не делюсь. Мы ночуем, и утром я спрашиваю Андре – как он смотрит на то, чтобы перевестись в кавалерию? Он смотрит на меня, и идея приходится ему по душе. Вижу это по его улыбке! После завтрака мы сообщили об этом хозяевам, которых, похоже, такая идея ничуть не возмущает. Они переговариваются между собой, и я получаю в свое распоряжение panjewagon – телегу, без каких-либо возражений. Они даже приготовили нам упряжь!

Полчаса спустя, сидя на телеге, два «бургундца» покидают Нижние Салы в прекрасном настроении. Вдобавок ко всему у нас в телеге лежит хлеб, кукуруза и сало, и нам не нужно все это нести! Как-никак, новое событие! Думаю, нет смысла вдаваться в подробности того, что километры кажутся короче, а дневные переходы значительно длиннее! У нас больше свободного времени, чтобы любоваться окрестностями, да и холмы нам более не страшны. Здесь их еще больше и они еще круче. Вполне естественно, что к вечеру мы прибыли в Белую Глину, ни капли не устав, но изнемогая от жажды. На следующее утро мы оставили деревню уже с тремя лошадьми, с двумя в упряжке и одной запасной в поводу. Днем в Райской я нахожу полностью функционирующую кузницу, поэтому мы решаем привести телегу в порядок. Наши немецкие товарищи из 97-й егерской дивизии с готовностью переделывают повозки. Они укрепляют их и ставят на металлические колеса, более практичные из-за меньшего веса. Мы быстро знакомимся, и дело сделано – следующим утром выезжаем из Райской с четырьмя лошадьми и на двух повозках, у одной из которых стальные колеса. Я на полном серьезе представляю себе каждого «бургундца», обеспеченного личным средством передвижения. За свое пребывание в пехоте я достаточно натерпелся.

В этот же вечер, в Ильинской, новое приобретение, и какое! Рядом с избой я вижу верблюда. Теперь я становлюсь лошадиным барышником. После двух часов торга у меня становится одной лошадью меньше – той, что получше на вид, – но зато теперь у меня есть верблюд и еще одна повозка! На следующий день я управляю повозкой, запряженной верблюдом и с лошадью в поводу. Андре достается телега с двумя лошадьми и еще одной повозкой на прицепе. Дорогу я вижу только между верблюжьими ногами – нет, правда, верблюд здоровенный, а повозка низкая. Такой вот кавалькадой мы к вечеру прибываем в Тихую[42], где и останавливаемся. Не знаю почему, но в пути у нас много времени на размышления. Я думаю о том, что до 10 мая 1940 года, до начала войны, до отъезда в Германию и до вступления в легион в апреле 1942 года был совсем еще подростком. Что за путешествие выпало на мою долю, как в буквальном, так и в переносном смысле! Сколько всего произошло! А ведь мне всего девятнадцать! Или восемнадцать? Я что, и вправду не помню? Вспоминаю школьные годы, своих школьных товарищей. Чем они сейчас занимаются? Какая у них жизнь? Вижу их служащими, чиновниками, ежедневно ходящими на работу, день за днем, и целый день торчащими в своих конторах. Думаю о всех людях, живущих скучной, непримечательной жизнью. Да простят они меня, но это наводит на мысль о мокрицах. Зачастую в этом не их вина, и я никого не хочу обидеть. Они не нашли своего идеала, придающего жизни смысл, а может, просто у них не хватает смелости? Жизнь, что выбрал я, куда более возвышенная, наполненная смыслом. Больше всего я хочу быть полезным другим! Нет, я ни за что не поменяю свою жизнь на их.

На следующий день мы снова переправляемся, на этот раз через реку Лабу, и теперь вдалеке можно прекрасно видеть предгорья Большого Кавказа! Я смеюсь про себя, когда вижу лица солдат, остановившихся посмотреть, как мы катим таким выездом! Одни изумлены, другие ошеломлены, но затем, как и мы, начинают смеяться. Мой верблюд невозмутимо вышагивает вперед, и порой лошадям не хватает дыхания, чтобы не отставать от него, потому что шаг верблюда быстрее лошадиного, но недостаточно быстрый для их рыси. Поэтому время от времени я даю Андре возможность догнать нас. Иногда Андре сам пускает лошадей рысью и равняется со мной. На протяжении пяти часов мы представляем собой этакую своеобразную кавалькаду, которая быстро продвигается вперед; вечер застает нас в крошечной деревушке, затерявшейся в этом безбрежном пространстве! На самом деле мы оба действуем безрассудно, когда останавливаемся на ночь – ни с кем не познакомившись, таким табором и в таком глухом месте, – на милость первого встречного партизана. Будучи солдатом, всегда нужно спать вполглаза. Но видимо, есть еще Бог, который бережет дураков вроде нас, – или здесь, по всей видимости, больше нет большевиков.

Глава 6. Возвращение блудного сына

14-го мы возобновляем движение к Майкопу, в который прибываем днем. Нужно переехать небольшой мост – и какой сюрприз! Кто это на том берегу? Наш командир! Рядом с ним лейтенант Жан В. и, немного позади, старый приятель, Ги В. Приближаясь к нашему командиру, мы оба принимаем исполненный достоинства вид.

Южный фронт. Боевые действия в России, 1941–1942 гг.

– Так-так, Кайзергрубер! Это что еще такое? – говорит он мне и указывает в сторону моего «рысака».

– Верблюд, мой командир!

– Да, я сам вижу, – неодобрительно, но и без осуждения, отвечает он, – но откуда взялось это животное?

– Мне его отдали.

– Вот как! Верните его тому, кто вам его дал!

– Но, мой командир, туда три дня пути.

– Ну и что? Делайте, что вам приказано.

– Слушаюсь, мой командир, но в таком случае мне понадобится Marschverpflegung – паек на дорогу.

– Тогда отправляйтесь к fourrier – квартирмейстеру.

– Благодарю вас, мой командир.

Пока продолжался этот короткий диалог, я не мог видеть лицо лейтенанта Жана В., оказавшегося, когда я слез с повозки, чтобы доложиться командиру Липперту, чуть левее меня, зато вижу веселую физиономию моего товарища В.! Он показал нам, где найти квартирмейстера, и по пути нас вышло поприветствовать множество наших товарищей, покатывающихся со смеху. Мы получили пайки и направились в сторону пригородов. Разумеется, мы и не собирались возвращаться далеко назад. Парня из Tross – обоза – уже предупредили, и он тут же забрал в свое хозяйство обоих лошадей и повозки. Затем мы прошли еще несколько сот метров в сторону пригорода, и я принялся расспрашивать людей в надежде обменять слишком уж бросавшегося в глаза верблюда на более скромную лошадь. Сделка была заключена очень быстро.

У нас мелькнула было мысль устроить себе отпуск на 48 часов, но все же мы решили вернуться в роту, которую, к нашей радости, быстро нашли: нашу 3-ю роту. Дабы не привлекать внимания и избежать риска встретиться с нашим командиром, дожидаемся наступления темноты, чтобы проскользнуть в расположение роты. Сказано – сделано, и немного погодя мы находим себе квартиры, где уже разместились старшина Дасси и другие товарищи, включая Шаванье. Наши недавние хождения утомили нас, и мы, не откладывая в долгий ящик, отправляемся спать. Двое наших товарищей уже удобно устроились в постели, и очень хорошо, что успели. Поскольку нам пришлось довольствоваться твердой землей.

В самый разгар сна раздались резкие свистки и, кажется, я слышу звук горна – если только мне это не снится. Открываю глаза. Посыльный Пакю, ординарец капитана Чехова, сообщает, что объявлена тревога и что мы должны быть готовы выступить. Я успел насладиться лишь несколькими часами сна, но что тут поделаешь? Чуть было не забыл, что я военнообязанный. Нетрудно себе представить, что выпавший на нашу долю месяц самостоятельного похода и абсолютной свободы довольно сильно отдалил нас от строгостей дисциплины! Нелегко к ней возвращаться, но ничего не поделаешь. Мы сами выбрали такую жизнь, поэтому обязаны подчиняться! Все ищут в темноте свои вещи и снаряжение, и те, кто уже встал, натыкаются на тех, кто еще лежит. Мы строимся на дороге перед избой, и в течение получаса колонна приходит в движение. Определенно, отдохнуть мне не удалось!

Похоже, мы направляемся в сторону Туапсе, и это не секрет! Идем всю ночь и достигаем первых предгорий столь желанных Кавказских гор. Разговариваем мало, потому что устали и из-за высоты тяжело и часто дышим. Наступает рассвет и прогоняет ночь, на солнце марширующие колонны отбрасывают тени. Понемногу оно рассеивает утреннюю дымку, и в отдалении прорисовываются вершины гор. Мы шагаем и поднимаемся все выше, наши глотки пересохли. Края дороги заросли терновником с желтыми ягодами, искушающими нас утолить ими жажду. Поскольку никто не желает брать риск на себя, то пробую их я. Они горькие, очень горькие, но утоляют жажду. Разжевываю несколько штук. И еще жесткие; ну все, хватит, кто знает, какие могут быть последствия. Взбираемся все выше и выше, и панорама перед нами раздвигает границы. Можно видеть все дальше и дальше, и, как обычно, над колоннами, движущимися по долине, высоко в небо поднимаются клубы пыли. Внизу, слева от дороги, на высоком плато, вижу пастуха со стадом овец, но они метров на двести-триста ниже нас. Разумеется, сначала я заметил стадо, потом уже пастуха и собак, сгоняющих животных, которые так и норовили разбежаться.

Днем, сквозь марево, в отдалении вырисовывается городок. Поначалу я различаю минареты и купола, а потом уже все остальное. Мы на землях ислама! Это первые минареты, которые я когда-либо видел, и я вспоминаю о стране Аладдина. Но наше испытание не имеет ничего общего с «Тысячью и одной ночью»! Продолжаем взбираться все выше и к вечеру разбиваем палатки на горном хребте. Ночью здесь намного холоднее. Мы ощущаем, что находимся на высоте, хоть и не слишком большой.

На следующее утро еще немного поднимаемся вверх, затем спускаемся, и снова вверх. Городок внизу, в долине, – это Абадзехская[43]. В полдень мы достигаем хребта, который некогда покрывал лес, но теперь от него мало что осталось. На самом деле сейчас это только валяющиеся на земле ободранные стволы деревьев, поваленные каким-то великаном. Взрывы бомб или снарядов почти начисто стряхнули все листья с деревьев и редких уцелевших кустов! Словно гору потряс некий катаклизм, превратив все вокруг в почти лунный пейзаж! Стрелковые ячейки пехоты перемежаются с воронками от снарядов, и в тех и других десятки трупов – русских и немецких, все вперемешку. Позиции несколько раз переходили из рук в руки, и теперь наша очередь занять их. В каждой ячейке по нескольку трупов. В той, что занял я, два русских и один немецкий, один на другом. На бруствере открытая банка тушенки и бакелитовая масленка, в которой еще осталось масло, растаявшее и прогорклое. Хлеб в сухарных мешках. Чтобы как-то убить время, мы перекусываем. Отдыхаем здесь где-то пару часов и получаем приказ сниматься. 1-й взвод 3-й роты собирается занять позиции, чтобы прикрыть левый фланг. Мы уходим, оставляя позади это место недавнего апокалипсиса. 1-й взвод находит живого русского, прятавшегося среди трупов, – русского, который пополнит ряды нашего хозяйственного взвода.

Мы спускались добрых полчаса; затем снова вверх, не менее двух часов, если не больше. Подъем очень утомителен. Тяжелый обоз двигался другим путем, вдоль железной дороги Майкоп-Туапсе, и только легкий обоз следовал примерно тем же маршрутом, что и мы. Вот почему нам приходится тащить на себе все снаряжение и наш марш такой трудный. Тем не менее в Майкопе нас «произвели» в Leichtgebirgsjäger – легкие горнострелковые части, имеющие при себе лишь необходимый минимум, дабы сохранять максимальную мобильность.

Сейчас мы проходим мимо нескончаемых колонн русских военнопленных, несущих на спинах жестяные канистры с водой, которые при помощи планок и веревок превращены во что-то вроде ранцев. Пленных тысячи! Колонны похожи на длинных змей, и мы можем видеть их еще издалека. Потом встречаем их на спуске, и движение на этих горных тропах становится в два раза плотнее.

Такое впечатляющее зрелище наводит меня на мысль о муравьях в человеческом обличье. Тропа больше не спускается вниз, она неуклонно карабкается вверх, и мы, шаг за шагом, поднимаемся вместе с ней. Под конец дня достигаем пункта, обозначенного как высота 233. Это что-то вроде огромной впадины прямо в горах, поросшей густым лесом. Здесь также конечная станция военнопленных «водовозов», поскольку тут мы обнаруживаем целую гору «канистр». Их охраняют вооруженные люди, и о том, чтобы взять их, не могло быть и речи. Останавливаемся на привал и в очередной раз разбиваем палатки. Полевая кухня готовит нам кофе, а мы достаем свои пайки. Именно здесь я впервые ем хлеб, испеченный еще до войны, в 1939 году! Пометка на целлофановой упаковке тому свидетель! Мы едим возле палаток, усевшись на стволе дерева. В центре впадины, из полого ствола дерева, бьет маленький родник. Но не течет, а сочится по капле. И чтобы набрать литр с небольшим воды, приходится ждать минут пятнадцать. Очередь к роднику растянулась точно на всю ночь. Тем не менее после подъема, испытывая дискомфорт из-за шестидневной бороды, я трачу часть утреннего кофе на то, чтобы сбрить щетину с лица. Требуется определенная сила воли, чтобы выбрать между утолением жажды и гигиеной. Днем нас догоняет 1-й взвод нашей 3-й роты. Вскоре после этого 1-й и 3-й взводы отправляют в усиленное разведывательное патрулирование – Spähtrupp. Патруль численностью 30 человек, включая лейтенанта Жана В. и старшину Роберта Д., бесшумно скрылся в густом лесу. Мы также входим в него по тропе, которая то идет вниз, то поднимается вверх, но по большей части все же вниз.

Похоже, задание серьезное. И опасное, иначе не стали бы посылать столь внушительный отряд. Фронт здесь повсюду, и нужно постоянно быть начеку. Деревня или укрепленная позиция, которую мы оставляем, может скоро вновь оказаться в руках противника. Впредь так оно будет и дальше. В горах нет Hauptkampflinie – передовой линии обороны, и мы «у себя» только в том месте, которое занимаем в данный момент. Идем дальше… Лес угрюмый и безлюдный, царит мертвецкая тишина! Лишь местами солнце проникает сквозь листву и освещает подлески или редкие прогалины. Внезапно, после часового марша, колонна резко останавливается; мы изготавливаемся к бою, опустившись на колено и укрывшись за стволами деревьев или распластавшись среди кустарника. Четыре пулеметных расчета немедленно занимают огневые позиции. Мы задерживаем дыхание и пристально всматриваемся в чащу. Дабы избежать лишнего шума, не заряжаем винтовки, обоймы и без того уже давно находятся в магазинах. С пулеметами другое дело, их можно зарядить без малейшего звука. Перед нами, ниже и правее, струйка дыма, но никакого движения. Мы остаемся на месте… сколько? Три, пять, десять минут? Затем, по отмашке, разворачиваемся в цепь и движемся вперед, очень медленно, со всеми возможными предосторожностями, все чувства обострены. На расстоянии вытянутой руки гаснущий костер, рядом с ним котел с еще теплой водой. Русские пытались поспешно загасить огонь, но не успели. В 3 метрах пулемет «Максим» на колесном станке, с заправленной пулеметной лентой и готовый к бою. Чуть дальше другое оружие. Очевидно, что лагерь покинули в спешке и совсем недавно. Заметили наше приближение и снялись, даже не подумав защищаться. И тем не менее мы продвигаемся с осторожностью, потому что немного погодя они могли прийти в себя и устроить нам засаду! Левее труп; потом видим еще пять, еще двадцать; впереди, а также справа их уже десятки. В результате насчитываем чуть ли не целую роту. В любом случае их тут больше сотни! Большинство убито выстрелами в спину. Видимо, они заняли здесь позицию и ночью были захвачены врасплох с тыла. Тягостное зрелище. Похоже, стычка произошла дня два назад, если не больше, поскольку трупы уже раздулись и облеплены мухами, которые прямо кишат под формой. Несомненно, из-за жары и сырости подлеска… Луч солнца освещает застывшее лицо. Повсюду кровь. Черная и засохшая на ранах и вокруг пулевых отверстий в форме. Мы разбредаемся, чтобы собрать Soldbücher – солдатские книжки – и личные жетоны, но это все, что можно сделать. У нас явно нет ни времени, ни возможности похоронить своих товарищей; позднее об этом позаботятся другие! Тут есть и тела русских, но их значительно меньше. Мы не смогли бы сразу заметить мертвецов, поскольку из-за цвета формы, что русской, что немецкой, они почти сливаются с травой, почвой и порослью. Настоящее массовое побоище! Прежде чем повернуть обратно, мы на всякий случай продвигаемся еще немного вперед. Кажется, задание выполнено. Несомненно, нам ставилась задача выяснить, что произошло с ротой из 97-й дивизии, исчезнувшей в лесах!

После трехчасового отсутствия возвращаемся на высоту 233, и наши командиры докладывают в штаб и представляют отчеты. Вскоре батальон снимается с места. Мы карабкаемся по крутому склону; целый час лезем вверх, потом спускаемся в долину с противоположной стороны, чтобы к вечеру появиться возле станицы Апшеронской (сейчас город Апшеронск. – Пер.), на железной дороге Майкоп-Туапсе. Здесь на артиллерийских позициях установлены дальнобойные орудия, направленные на Туапсе. Одно из них производит выстрел, и его ствол напоминает банан, вылезающий из кожуры! Разбиваем палатки на железнодорожной насыпи, идет дождь. Температура быстро падает, и мы укрываемся на ночь в палатках.

17 августа продолжаем подъем, и ливень иногда сменяется редкими просветлениями. Марш невероятно сложный. Мы скользим на грязной тропе, спотыкаемся о камни и поскальзываемся на мокрых корнях деревьев, кора с которых содрана сотнями ног. Они гладкие и скользкие от грязи, оставленной на них обувью других. Корни торчат из земли и переплетаются, устраивая ловушки на нашем пути. Когда мы поскальзываемся, то часто съезжаем на несколько метров назад и налетаем на мешки, из которых доносится ругань. Они сами с трудом сохраняют равновесие. Это брезент плащ-палаток, в который парни укутались из-за дождя, придает им сходство с мешками. Собачья жизнь, но мы должны идти вперед. Вечером добираемся до станицы Прусской[44]. 1-я рота ввязалась здесь в бой и, при поддержке четырех пулеметов, очистила дорогу от обороняющихся русских. Этой ночью мы заняли станицу.

18 августа мы снова в пути и занимаемся тем, что стало для нас привычным делом, – лезем вверх, чтобы тут же спуститься вниз и затем опять вверх. Спуск не менее утомителен, поскольку нам приходится откидываться назад и удерживаться за счет напряжения коленных сухожилий. Ноги устают, зато задыхаемся мы немного меньше. Спускаемся вдоль горного потока, 3-й взвод в арьергарде. Днем догоняем расчет нашего тяжелого миномета, передвигающийся с огромным трудом. Мы слышим их задолго до того, как видим, потому что эти повозки пехоты (невысокая, по пояс, тележка, в основном на двух мотоциклетных колесах, за счет множества приспособлений и крепежа пригодная для перевозки практически любых грузов) на конной тяге страшно громыхают на каменистой почве.

К своей радости я встречаю трех старых товарищей – более того, с кем жил в одном квартале Брюсселя. С одним из них, Максом М., все в порядке, чего не скажешь об остальных. У Артура В. и Жана Ж. дела не так хороши, особенно у последнего. Жана Ж. сильно лихорадит из-за малярии, а Артур В. страдает от дизентерии. Наш русский помощник, бывший военнопленный, Иван, остается с ними. Наша колонна быстро догоняет и обгоняет их. Что до меня, то я задерживаюсь рядом с ними, вижу, как мимо проходит мой взвод, останавливаю командира отделения С. и обращаюсь к своему старшине, но мне отвечают, что минометный расчет не относится к нашей роте и что я должен идти вместе с ней.

Поскольку я убежден в опасном состоянии людей из минометного расчета, то решаю, что не могу оставить их, и сообщаю о своем решении командиру взвода. Меня предупреждают о дисциплинарном наказании и даже о военно-полевом суде, но я остаюсь!

Мало-помалу мой взвод уходит и исчезает из вида в лесу. Нас осталось четверо плюс Иван. Однако не просто перемещать повозку пехоты по такой местности. Лес, валуны, бурные потоки. Лошади еле плетутся, наше состояние ничуть не лучше. Нам постоянно приходится подталкивать повозку в каменистых местах и удерживать на спусках. Работенка не из легких, не хватает дыхания, мы потеем и совершенно выбиваемся из сил! Более того, у нас всего трое работоспособных, включая Ивана. Жан абсолютно ни на что не пригоден, Артур немногим лучше.

Местами лес слишком густой и в нем попадаются такие большие камни, что повозке по ним никак не пройти. Поэтому передвигаемся вдоль русла потока, где немногим лучше, но, по крайней мере, повозка может проехать. И еще нам приходится толкать, даже переваливать повозку через валуны и скалы этой пересеченной местности, что тоже не просто. Попадались места, в которых на преодоление 200–300 метров требовалось более часа! Порой мы были вынуждены оставлять русло и передвигаться по горному хребту, по краю обрыва справа от нас, но это единственное проходимое место, если его можно так назвать, поскольку здесь повсюду камни, провалы и стволы деревьев, через которые нужно как-то перебираться. В какой-то момент лошади с усилием преодолевают препятствие, а потом делают рывок, и нет никакой возможности ни остановить, ни хотя бы удержать их. Они спотыкаются и падают, увлекая повозку за собой. Мы закрываем глаза и не слышим ничего, кроме грохота падения и стука лошадиных подков по камням. Такой шум наверняка слышно за сотни метров, и если поблизости есть русские, то им не составит труда обнаружить нас. А при таком грохоте они могут запросто подумать, будто здесь целая рота, и постараются держаться подальше! Как бы там ни было, нам нужно спуститься и посмотреть, что произошло, потому что шум прекратился. На самом деле упряжка сползла не так далеко по склону обрыва. Пара деревьев задержала ее. По одну сторону ствола испуганные лошади, по другую повозка. Чем не чудо! С огромными предосторожностями мы закрепили повозку, чтобы она не сползла еще дальше, и ослабили поводья, дабы Макс мог освободить лошадей от упряжи. Потом медленно, с криками и немалыми усилиями, вывели лошадей на гребень и потом уже вытащили повозку. Когда пишешь об этом, все кажется просто, но только одному Богу известно, сколько потов с нас сошло! Со сломанными ногтями, порезанными пальцами, исцарапанные ветвями и выдохшиеся вконец, мы все равно держимся. Разумеется, сперва следует ликвидировать последствия – починить упряжь, на скорую руку отремонтировать то, что было повреждено при падении, и успокоить лошадей.

Теперь мы следуем на звук артиллерийской канонады, так как это единственный ориентир, который поможет нам добраться до передовой. Жана лихорадит, температура за сорок, а дизентерия Артура вынуждает его беспрестанно делать остановки. Он больше не утруждает себя застегиванием одежды, но мы все равно движемся вперед! Внезапно, как всегда в этих широтах, наступает ночь, и идти еще тяжелее. Ведь мы больше не видим камни и корни, о которые спотыкаемся! К счастью, сквозь деревья иногда пробивается лунный свет, что немного облегчает нашу задачу. Наконец за лесом впереди нас различаем просвет и выходим на небольшое плато. Как только мы выходим из леса, как внезапно обнаруживаем непонятную активность! В свете луны различаем движение транспорта. Кажется, я слышу звук моторов и различаю силуэты бронемашин среди повозок на конной тяге. Не могу сказать наверняка, поскольку они далеко, но убежден: они тут есть. Мне также видны тени, движущиеся возле колонны. До нас даже доносятся голоса, но нам не разобрать, на каком языке они говорят. Мы настороже! Русские это или немцы? Как ни напрягай слух, ничего нельзя сказать наверняка. Вдруг со стороны колонны в небо с шипением взлетают осветительные ракеты, которые, медленно опускаясь на парашютах, освещают местность. Мы замираем на месте, дабы наши тени не двигались и нас можно было принять за дерево, кусты или еще что-нибудь! Как только последняя ракета касается земли, ложимся и дожидаемся подходящего момента двинуться дальше. И тогда Макс решает отправить на разведку Ивана. По сути, он единственный из нас, кто ничем не рискует. Он направляется – сначала медленно и осторожно, затем уже решительно – в сторону колонны. Мы напрягаем зрение, но ничего не можем разобрать. Ждем! Четверть часа спустя Иван возвращается. Это русские! Он разговаривал с ними. Это часть Красной армии. Невозможно убедиться в этом без того, чтобы не подобраться к ним вплотную. Хотя русские солдаты часто одеты настолько странно и неподходяще, что порой и при свете дня их трудно отличить от гражданских. Лично мне непонятно, что тут делает колонна гражданских посреди ночи и для чего им понадобилось выпускать осветительные ракеты, но мы должны убедиться, поскольку от этого зависят наши жизни. Как нам поступить? Затаиться и ждать? Наш преданный Иван! До сих пор одетый в ту же самую одежду, в которой попал в плен, он смог легко и незаметно смешаться с другими, а затем вернуться, чтобы предупредить нас об опасности. Мы ему безмерно благодарны! Ведь он мог остаться со своими и даже выдать нас!

Вскоре мы вознаграждены за свое терпение. Колонна снимается и исчезает в ночи, куда-то влево от нас. Немного погодя продолжаем путь, только вправо. Снова начинается дождь, но, на наше счастье, мы скоро натыкаемся на дом, который из-за темноты и дождя даже не заметили, пока не подошли к нему метров на тридцать. Без колебаний мы стучим в дверь, которая тут же распахивается. По наивности спрашиваем людей, есть ли солдаты здесь или поблизости, но они нас не понимают. По-русски они говорят не лучше нашего. У них другой язык. Это армяне. Стараемся не усложнять положение. Мы серьезно рискуем, но что нам остается делать? Вообще-то эти люди говорят по-немецки, хотя, быть может, просто повторяют слова, которые слышат от нас. Решаем остановиться здесь, без дополнительных предосторожностей и без разведки деревни. По крайней мере, если здесь русские, то так мы не привлечем внимания. Двое наших больных спят на русской печке, а мы с Максом устроились лицом к двери, чтобы заметить, если кто-то попытается войти или выйти. Кто их знает? Всегда есть вероятность того, что кто-нибудь в доме может попытаться предупредить других о нашем присутствии. В любом случае если мы хотим дожить до старости, то не следует исключать такой возможности! Спим нагишом, завернувшись в плащ-палатки, чтобы дать нашей одежде просохнуть. Спим вполглаза, но все же спим. Утром по-быстрому перекусываем, и мы с Максом отправляемся на разведку. Какие предосторожности вы предпримете в подобной ситуации? Они необходимы, потому что если в других домах находятся русские, то они в два счета покончат с нами! Мы не индейцы племени сиу и приближаемся к домам так, будто здесь нечего бояться! К счастью, очень скоро мы встречаем сначала немцев, а чуть погодя – парней из моего собственного взвода, забредших сюда раньше нас, еще вчера! Немцы, крайне удивленные нашим появлением здесь, спешат проводить в свой штаб, где нас встречают как спасителей! Нам готовят Kartoffelpuffer – картофельные оладьи, а тем временем командир сообщает нам, что мы находимся в командном пункте командира Нобиса и что у него нет настоящих бойцов. Есть только солдаты хозяйственного взвода, обслуга обоза и санитары с носилками; у них лишь винтовки, несколько автоматов и пистолеты. Они находились в окружении уже несколько дней, и командир Нобис не может нарадоваться при виде нас! Мы объяснили ему, как добрались сюда под покровом ночной темноты, как перешли вражеские линии, даже не подозревая об этом, как русские отступают, преследуемые со всех сторон. В любом случае, пока мы едим приготовленные в нашу честь оладьи, он не скрывает своей радости от встречи с нами. Представьте себе, на него буквально с неба падает отделение опытных бойцов, с пулеметчиками и (какая роскошь!) минометом. Он доволен тем, что мы укрепим его оборону, усиливая личный состав санитаров и прочих Verwaltungslandsers – хозяйственников. Разумеется, именно это мы и собираемся сделать, и как можно скорее. Деревня практически полностью находится в лесистой горной впадине, только на юго-востоке немного чистого пространства. Дома на севере и востоке примыкают прямо к лесу, и мы занимаем избу на крайнем северо-востоке деревни. С двух сторон избу окружают деревья, которые растут вплотную к ней. На выходящем к деревне фасаде имеется что-то вроде веранды, где мы проводим часть свободного от караула времени. В нескольких метрах печь для выпечки хлеба, где мы запекаем груши, постоянно падающие нам на головы. Здесь полно грушевых деревьев, и мы засовываем их в печь, как, по нашим наблюдениям, это делают русские… пардон, армяне. Сырые груши совершенно несъедобны, но испеченные или высушенные вполне пригодны для еды. Еще едим сливы, которые местные жители раскладывают для просушки на солнечных скатах крыши. Так мы проводим свободное от службы время.

Я вожусь с грушами возле уличной печи, когда, сам не понимаю почему, ощущаю беспокойство. Поднимаю глаза в сторону леса и вижу человека в кожаной куртке, наблюдающего за мной! Он прижался к дереву, которое частично скрывает его. Кажется, есть еще и второй, но мой взгляд зацепил именно первый. Он не дальше чем в 30 метрах от меня, и мы пялимся друг на друга, как два китайских болванчика. Так-так! Да это же русский солдат! Но что он здесь делает? Мое оружие осталось в доме, и я притворяюсь совершенно спокойным, руки свободно опущены вниз. Я кричу ему по-русски «Иди сюда!». Это все, что я могу сделать, дабы создать видимость уверенности. Но парень разворачивается и бросается прочь. Я бегу к дому, хватаю винтовку, одновременно поднимая своих товарищей. Один из них тоже заметил двоих убегавших, но, будучи, как и я, без оружия, метнулся за ним в дом. Вчетвером мы бросаемся в погоню, но русских и след простыл. Мы преследуем их в том направлении, в каком они убежали, но вскоре выдыхаемся, потому что там, где заканчивается деревня во впадине, начинается крутой подъем. Им хватило пятнадцати секунд, чтобы оторваться или найти укрытие! Возможно, они собирались сдаться, но в последний момент испугались? Хотя не мог же я выглядеть столь устрашающе, когда запекал груши, словно заправская хозяйка!

На обратном пути встречаем казачий разъезд. В задачу этих кавалеристов входит преследование партизан[45]. Они быстро понимают, что только что произошло, и немедленно отправляются в погоню за беглецами. Возвращаемся в деревню крайне удрученные. Нам нельзя ни на секунду оставаться без оружия!

На следующий день нам выдали астраханского козла, и наш друг Артур, разбирающийся в мясницком деле, по всем правилам разделал его. Ничего из ряда вон выходящего, но все-таки какое-то разнообразие в нашем ежедневном питании! Товарищей, что стоят этой ночью в карауле в саду, со страху пробивает холодный пот. Вокруг них все время что-то падает. Им кажется, будто это гранаты, но ничего не взрывается! И лишь какое-то время спустя до них со смехом доходит, что это падают груши, что я обнаружил еще днем. Легко сказать, но в тот момент, в темноте, они не сразу это поняли!

20-го я должен вернуться в свое отделение во взводе. Я меняю квартиры. Погода отвратительная. Идет дождь, и мы буквально купаемся в грязи. Вечером командир отделения С. сопровождает меня, чтобы показать пост, где мне придется стоять на часах. Еще светло, однако с таким дождем это долго не продлится! Так-так! Место выбрано отлично! Пройдя не менее 300 метров и перейдя реку (кажется, Пшеха) по отполированному и очень скользкому стволу дерева, я оказываюсь посреди старого кладбища! Командир отделения не мешкая уходит, и я хорошо его понимаю. Непрестанно льет дождь – не ливень, но непрекращающийся обложной дождь, ограничивающий поле зрения 20 метрами. Но, что хуже всего, из-за его шума невозможно расслышать что-либо тише отдаленной канонады. Раз у меня еще есть время до внезапного наступления ночи, я изучаю окрестности, по крайней мере то, что мне доступно из-за сильно суженного дождем обзора. Крайне важно изучить топографию своего поста, чтобы в случае опасности занять удобную оборонительную позицию. Особенно хорошей позиции здесь я не обнаруживаю – да, есть несколько больших надгробий, но что касается остального, то нет ничего, кроме источенных червями деревянных или ржавых железных крестов. Здесь давно никого не хоронили; или за последние 50 лет в деревне никто не умирал! Быстро обхожу это место последнего упокоения, где не найти ни одной разборчивой надгробной надписи. Сменят меня в полночь, а это означает, что мне придется торчать под непрерывным дождем четыре часа. На мне непромокаемый палаточный брезент. Вода стекает по нему на землю, зачастую попадая в ботинки. Шлем не дает воде попасть за шиворот; это место всегда прикрыто. Тьма стоит кромешная. Присаживаюсь на камень, лицом на запад, но верчу головой по сторонам, поскольку противник может появиться откуда угодно. После размышлений – а поскольку мне больше нечем заняться, для них времени предостаточно – говорю себе, что на самом деле я здесь для того, чтобы предупредить своих товарищей в деревне в случае визита незваных гостей. Мои выстрелы вовремя предупредят их, чтобы они успели занять оборону на входе в деревню. А что будет со мной?.. Не слишком утешительно, но тут нет никакой несправедливости, поскольку каждому выпадает черед принять риск на себя.

Время тянется медленно, очень медленно, а дождь так и не прекращается. Сколько я здесь уже, десять минут или час? Не имею ни малейшего понятия, поскольку у меня нет часов. Здесь есть несколько деревьев, которые я только что заметил, такие же старые, как кресты на кладбище, и каждый раз, когда на землю падает плод, я вздрагиваю, как и мои товарищи на посту в деревне прошлой ночью. И когда только наступит полночь? Хоть бы дождь перестал! Похоже, времени меньше, чем я думаю. Время от времени в траве или кустах крадутся животные. Слышу хруст, но больше разобрать ничего не могу. Белка, еж или лиса? Я их неоднократно видел при свете дня. Иногда доносится хлопанье крыльев ночной птицы. Все это только предположения, но так я учусь различать звуки.

Уже явно за полночь, но, как бы я ни прислушивался, как бы ни вглядывался в темноту, никаких признаков смены. Чем они там занимаются? Хорошо им в тепле и под крышей. Проходят минуты и часы, но мне нечем отмерять время. Одному Богу известно, который сейчас час! Остается только ждать, но я предпочитаю бесцельно ждать и думать, будто останусь здесь навсегда, – это не так удручает! Скоро рассветает, но пока темно и льет дождь! Мне кажется, что брезент протекает, однако мой китель пропитывается водой так медленно, что она успевает нагреться до температуры тела. Позже, значительно позже я чувствую холод и решаю, что это признак приближающегося рассвета. Перед самым наступлением дня температура всегда падает, или это тот момент, когда организм начинает перестраиваться! Смена жизненного цикла. А когда начинает светлеть, когда зарождается день, тусклый и неуверенный, дождь по-прежнему продолжает лить. Долго и терпеливо жду, точно более часа после рассвета, пока, наконец, не слышу чье-то приближение. Должно быть, это моя смена, по крайней мере, я на это надеюсь, поскольку русские не стали бы так шуметь. Но кто его знает, и я, укрывшись за камнем, остаюсь настороже. Внимательно вглядываюсь сквозь дождь в доступный мне горизонт в том направлении, откуда доносится шум. Звук шагов. Теперь их слышно гораздо лучше; кто-то идет, вот он поскальзывается, приглушенно ругается. Несомненно, это смена, но проходит еще пять минут, прежде чем я вижу знакомый силуэт в шлеме, выныривающий из завесы дождя. Не успеваю я задать вопрос, как он сам все объясняет: в полночь меня должен был сменить Жерар Д., и командир отделения объяснил ему, как добраться до моего поста. Жерар отважно нырнул в ночную тьму и пелену дождя. Он переходил через реку по бревну и уже добрался до середины, когда поскользнулся и рухнул в воду. Он выбрался на берег и некоторое время блуждал, прежде чем вернулся на свою исходную позицию, где и поведал о своих злоключениях. Промокший до костей, он отказался повторить попытку добраться до меня. Командир отделения С., единственный, кто знал мое точное местоположение, вместо того, чтобы самому отвести смену, рассудил, что лучше дождаться утра, а потом уж сменить меня! А я-то думал, что меня забыли на посту или, по каким-то причинам, ему не до меня! Таким образом, я провел на посту на кладбище 12 часов, под дождем, который вызвал бы отвращение даже у утки.

Скользя в грязи, налетая на кусты, промокший и дрожащий, я возвращаюсь назад. С тысячью предосторожностей перехожу реку по бревну, но если бы я и свалился в воду, то вряд ли промок бы больше, чем уже есть. Просто та вода, что на мне, не такая холодная, как в реке. Я пропущу доклад, который сделал на командном пункте, особенно выражения, которыми я изъяснялся! В тот день у меня не прибавилось друзей. Через полчаса – столько мне потребовалось, чтобы высказать все наболевшее, – я вхожу в избу, растапливаю печь, дабы высушить одежду, и остаюсь в одних подштанниках. Если честно, то даже без них, поскольку они тоже нуждаются в просушке. Одежда, включая подштанники, на печке, а я завернулся в одеяло. Требую от хозяев полнейшей тишины и запрещаю хоть кому-то открывать дверь – даже всей Красной армии, даже генералу. Не знаю, поняли ли они меня, но я мирно засыпаю, повернувшись задницей к теплу. Когда я просыпался, мои ноздри щекотал аромат жареной курицы. Я открываю глаза и вижу, что светит солнце. Оно садится. Уже вечер! Добрая женщина дает понять, что приготовила курицу для меня. Я выхожу на веранду, чтобы глотнуть свежего воздуха и побриться. Вернувшись, надеваю сухую одежду и сажусь за стол. Затем отправляюсь к командиру отделения и информирую его, где, в случае необходимости, меня можно найти. Возвращаюсь в избу и час спустя снова заваливаюсь спать. Когда я проснулся, чтобы снова заступить на пост, было уже 4:00 утра, и мне стоять на часах до 8:00. Грязи все еще полно, но хоть дождь прекратился. На этот раз мой пост не на кладбище, а недалеко от него, но по другую сторону реки.

Таким вот образом жизнь здесь продолжалась до 25 августа. В это утро нам сообщили, что участок перед нами очищен от русских и что мы отправляемся на соединение со своим батальоном. Мы с моими товарищами покидаем командный пункт. Командир Нобис дарит нам эмблемы полка – Spielhahnfeder, перо черного петуха. Это геральдический щит из белого металла, украшенный хохолком бойцового петуха. В знак дружбы и благодарности, а не в качестве награды.

Мы продолжили путь, но теперь чаще светит солнце и меньше идет дождь и, для поднятия настроения, потрясающие пейзажи вокруг. Очень красиво, но это Кавказ, и порой приходится преодолевать крутые подъемы. Во второй половине дня мы добрались до маленькой деревушки с неизвестным мне названием, где по обеим сторонам грязной дороги выстроилось 15 домов. Здесь изобилие фруктовых деревьев, чьи плоды полезны для нашего здоровья, поскольку все мы страдаем от авитаминоза. Местные встретили нас очень дружелюбно, угостили хлебом, маслом и медом и позволили собирать любые фрукты. В деревне нет недостатка продовольствия, и если бы не отдаленный грохот пушек, то можно было бы вообразить, будто мы исследователи или этнографы в экспедиции, ведь в деревне царит такая мирная обстановка, а вокруг девственная природа! В ту ночь мы мирно спали со свойственной юности безмятежностью, хоть противник мог быть где-то поблизости. Ну и ладно, мы же выставили двоих часовых.

Когда над этим забытым уголком Кавказа встало солнце, мы стряхнули сон, умылись, перекусили и снова отправились в путь. Виды необыкновенно величественные. Все здесь имеет грандиозные размеры, вчера – раскинувшиеся до горизонта бескрайние равнины, сегодня – поглощающие нас леса. Горы таят в себе столько неизведанного. С каждым склоном мы открываем для себя что-то новое – все в поту и с потертостями от портупей.

По неизвестной причине я представил себе, какой ничтожной в масштабах вселенной выглядит с высоты птичьего полета наша группка «бургундцев», погруженная в зеленую пустыню этого подобия джунглей Амазонки. Однако мы здесь, каждый со своими собственными и совершенно реальными проблемами. Возможно, именно осознание собственной незначительности и, в то же время, понимание того, что мы представляем нечто важное, дает нам силы с таким упорством оставаться такими, какими мы есть, и делать то, что мы делаем, день за днем. Завтра еще один день. Наша воинская служба заставляет нас преодолевать самих себя, если такое возможно по человеческим меркам, но мы не боги. Физическая боль лишь закаляет нашу решимость. Когда дневной марш становился тяжел или долог, мы избегали разговоров, дабы не сбивать дыхание, и это самое подходящее время для размышлений и философствования. Это поддерживает дух и уменьшает боль или, по крайней мере, позволяет обращать на нее меньше внимания. На самом деле «русские» язвы не заставили себя ждать. Мы их еще называем Fleckfieber – сыпной тиф, хоть я и не уверен в точности термина. Это мелкие белые волдыри, светлее, чем кожа, с черной точкой наверху. Мы не можем удержаться, чтобы не расчесывать их, сдирая кожу до мяса, после чего это место воспаляется. Так начинаются мучения. Раны увеличиваются, вгрызаются в плоть, становясь с каждым днем все глубже. Иногда это сопровождается лихорадкой – или это все из-за малярии? Порой акрихин (синтетическое противомалярийное средство, заменяет хинин. – Пер.) сбивает жар, а вот риванол ран не исцеляет. Больше всего страдают места, натертые одеждой, носками, ремнями и обувью. Вши, наши неизменные спутники, откладывают в ранах свои яйца, отчего наши мучения еще больше усиливаются. Что касается меня, то на заднем сухожилии моей лодыжки практически нет кожи. На самом деле это не так уж и больно, за исключением того времени, когда ноги потеют на марше, но как удержаться от того, чтобы не чесать их? Под конец дня у наших ослабленных организмов уже нет сил бороться с болезнями, которые то по очереди, то одновременно подрывают наше здоровье. Вдобавок ко всему «русские» язвы, дизентерия, малярия и другие инфекции ослабляют нас, высасывая силу из наших таких закаленных и натренированных тел. И хотя большинство из нас все еще держится – по крайней мере, пока, – уже имели место эвакуации. В таком состоянии мы добираемся до Кубано-Армянска (населенный пункт в Краснодарском крае. – Пер.).

Глава 7. Кубано-Армянск: Кавказ

26 августа наш маленький отряд вошел в Кубано-Армянск, где находились основные силы нашей части. Артур В. Е. подтверждает пропажу своей винтовки. Мучаясь от опоясывающего лишая, он, насколько возможно, облегчил свою ношу, поместив всю амуницию в обозную повозку.

Из-за дорожной тряски и качки винтовка выпала, и – вуаля! – Артур остался без оружия. Обычно подобный инцидент повлек бы за собой военно-полевой суд или хотя бы очень серьезное наказание, но никто не заметил этого, пока двумя днями позже винтовку не нашли – она торчала из наполненной водой рытвины на самом въезде в населенный пункт. Действительно, Артуру повезло, но теперь ему придется приводить в порядок свое самое драгоценное – по крайней мере, в глазах начальства – имущество.

Я отвожу своих товарищей из минометного взвода, как если бы ничего не случилось, в избу на возвышении в левой части деревни, на самом краю леса. Она расположилась на большой прогалине в форме чаши, которую, как и многие другие, прорезает ручей, текущий откуда-то с востока. Население, в основном армяне и черкесы, очень дружелюбно, что мы хорошо ощущаем на себе. И это подтверждают приказы! Указания очень строгие – никакой Zabralages – кражи продуктов, никаких предложений девушкам… а если они сами предложат нам? Тогда нарушители будут подвергнуты показательному наказанию!

Ситуация в селении далека от идеальной, более того, она просто опасная. С севера, востока и юга над Кубано-Армянском возвышаются поросшие лесом склоны. Только на юго-востоке имеется небольшой просвет, несколько удаленный, но зато с неглубокой лощиной и вытекающим из нее ручьем. Здесь больше нет линии фронта. Он проходит по каждому населенному пункту. Они могут быть заняты либо нами, либо русскими, но, пока не приблизишься к ним вплотную, невозможно определить, заняты ли они, и если да, то кем? Перед нами селения, удерживаемые нашими силами, и есть другие позади нас, в которых засели русские. Пространство между селениями принадлежит тем, кто рискнет находиться там, и только на этот момент. Таков новый вид войны, к которому мы должны привыкнуть! Частые разведдозоры и караулы опасны и утомительны, сами хождения в дозоры просто смертельно опасны. Наше с точки зрения тактики положение весьма ненадежно, зато селение симпатичное и его население весьма приветливо.

В ту ночь мы с Максом стояли на посту между лесом и крайними домами; несмотря ни на что, оба были спокойны и расслаблены, но оставались бдительными! На следующее утро я спускаюсь в низину и бреюсь, умываюсь, моюсь на берегу ручья, где встречаю двоих товарищей, пришедших сюда за тем же, что и я. Болтая после мытья, мы заметили непривычную активность в восточной части деревни, там, где командный пункт, что побудило нас пойти и проверить, в чем там дело. Там мы обнаружили группы жестикулирующих и разговаривающих людей. Только что вернулся патруль из хутора Червякова и принес известие о гибели Prévôt – наставника, Йона Хагеманса, и других товарищей, убитых под Червяковом в стычке с русскими.

Это тяжелый удар для нас, поскольку мы все высоко ценили Йона Хагеманса, рыцаря наших дней, но особенно тяжело молодежи, потому что он был их настоящим другом и лидером. Хоть я и не вижу слез, но уверен, что втайне они плакали и стискивали кулаки в карманах. Ну да, все мы теперь закаленные солдаты, но некоторые еще так молоды! В конце концов, нет ничего постыдного в том, чтобы оплакать смерть друга!

Также мы узнали о гибели 15 наших товарищей и 50–60 раненных в бою. Похоже, что никого не убили и не ранили за пределами деревни, по крайней мере с нашей стороны. На самом деле могло быть несколько раненых и вне деревни, но те, кто погиб, отдали жизнь, обороняя окруженную деревню от атаки русских, которые пытались вернуть ее. Еще я узнал, что деревню захватили в тот самый момент, когда русские раздавали суп, и что сразу после штурма русские повара обнаружили перед собой очередь из «бургундцев» с котелками вместо очереди из своих соотечественников. Забавная причуда войны, хоть и не такая веселая для русских, так и не отведавших в тот день своего супа.

Днем появляется еще один разведдозор из Червякова, чья задача заключалась в зачистке леса между двумя деревнями и в установлении связи с нами. От них мы узнаем, что в схватке с проникшими в лес русскими погиб Пьер Тавернье, которому было всего лишь 15 с половиной лет. Его отец с нами, и его скорбь переполняет и меня. Непривычно видеть плачущего мужчину, и наблюдать, как он безуспешно пытается сдерживать себя, свои слезы, еще более невыносимо. Смущенный тем, что стал невольным свидетелем этой сцены, я отвернулся, дабы скрыть свой стыд, стыд того, что я бессилен что-либо сделать! Отцу на вид где-то за сорок, или даже за пятьдесят, но сегодня он выглядит намного старше. Даже до смерти сына он казался нам стариком – без всякого злого умысла, а просто потому, что сами мы были так молоды! Вот почему мы иногда подшучивали над ним, говоря, что он несет всякую чушь. Потребовалось, должно быть, большое мужество, чтобы в его возрасте вступить в легион ради того, чтобы быть рядом с сыном. Но наши детские мозги оказались не способны понять и оценить его настоящую отвагу!

На следующий день у нас новая неожиданность: наш товарищ Йордан, которого мы считали мертвым, был помещен в избу с другими погибшими, в ожидании подходящего момента для похорон. Из-за того что деревня находилась под непрестанным огнем противника, не было никакой возможности сразу вырыть могилы. Рано утром один из наших товарищей вдруг заметил какое-то движение среди тех, кого мы считали мертвыми. Йордан не понимал, как оказался среди покойников. Немедленно вызвали доктора, который прослушал сердце Йордана и решил отправить того в тыловой госпиталь. Мы уложили Йордана в телегу, но до полевого госпиталя доехал только его труп. Он получил всего лишь краткую отсрочку. Превратности дороги добили его. У него в сердце застрял крошечный осколок гранаты, и никто не понимал причины его недолгого воскрешения! Ни «бургундец», первым увидевший сидящего среди трупов Йордана, ни доктор больше его не увидели. Доктор сказал, что у него не было ни малейших шансов остаться в живых.

Эти последние недели, особенно последние несколько дней, стали свидетелями того, как численность нашего батальона таяла, словно снег на солнце. Батальон, штатной численностью более чем 800 человек, к середине августа насчитывал около 500. Сегодня, после подсчета убитых, раненых и прочих эвакуированных, осталось не более 300. Тем не менее мы удерживаем позиции, для которых обычно требуется полный батальон.

Днем 28-го в Кубано-Армянск прибыл отряд из Червякова. Его сменили две роты дивизии «Викинг» (Добровольческая моторизованная дивизия СС «Викинг» в ноябре 1942 года переименована в 5-ю моторизованную дивизию СС. В октябре 1943 года переформирована в 5-ю танковую дивизию СС). Это наша первая встреча с частью СС, где мы находим нашего фламандского товарища, Виктора В. Д. Б. Что до меня, то у меня появится возможность ознакомиться с их мотоциклами на гусеничном ходу!

Я возвращаюсь в свой взвод 3-й роты и перебираюсь в квартиры своего отделения в восточной части деревни. Позади дома несколько акров виноградника, а прямо за ним лес, огромный, величественный и почти непроходимый. В крыше избы проделано отверстие для наблюдательного поста с пулеметом. Позиция ненадежная, дом расположен в опасном месте.

У нас слишком много потерь, поэтому необходимо усилить меры безопасности. Вот почему решено продублировать этот пост караулом позади дома, между ним и виноградником. Виноградник обеспечивает прекрасное прикрытие для атакующих. Ряды виноградных шпалер напоминают тоннели, потому что примерно в метре над землей они обрезаны и лоза растет влево и вправо. Вот почему русским, используя преимущества такого прикрытия, уже удавалось подкрасться к посту и бросить в него гранату. К счастью, часовой умудрился бросить ее обратно. Наше положение и в самом деле паршивое, поскольку в настоящее время нас так мало, что четыре ночи из пяти мы стоим на посту целую ночь, все темное время суток. То есть с 21:30 или 22:00 до 3:30 или 4:00 утра. В дневное время достаточно одного человека в избе и одного на колхозной ферме, на юго-западе деревни. Еще есть лощина, по которой русские могли незаметно подобраться к деревне и внезапно напасть! Такой график позволяет двоим спать, пока остальные на посту. Подобным образом можно сменять одного – одного-единственного – человека на посту. С рассветом, ближе к 3:30 или 4:00, четверо ложатся спать, а те, кто отдыхал, сменяют их, но теперь только по одному человеку на пост. Так мы чередуем часовых – две ночи на посту, затем ночь отдыха и дневной караул. Однажды произошло нечто невообразимое. Часовые на колхозной ферме явно задремали, и их разбудили двое русских солдат, желавших сдаться в плен! Представляете себе ситуацию? И если единственным наказанием для часовых послужило лишение права какое-то время пользоваться полковой лавкой[46] и строгое предупреждение, то только потому, что командование поступило мудро, приняв во внимание крайнюю усталость и постоянное недосыпание этих юнцов. В другое время все кончилось бы военно-полевым судом и оправкой в штрафную роту. Поэтому нам было необходимо выделить человека для патрулирования лощины – хотя бы в течение ночи. Помимо усталости и нервного напряжения того периода, ночь часто разрывали звуки стрельбы. Часто одной пулеметной очереди вторила другая, и вот уже к ним присоединялись выстрелы со всех концов деревни. Возможно, причиной стрельбы становились бродячая собака или заблудившаяся корова, и порой на восходе «трофеи» в виде подстреленного животного были предметом насмешек и издевок над нервными пулеметчиками. Но как можно в безлунную ночь определить разницу между коровой, собакой или противником? Пулеметчики ориентируются больше по звуку, чем по силуэту. И, не желая рисковать, открывают огонь.

29-го наш патруль вышел из Кубано-Армянска с заданием найти и принести останки Пьера Тавернье. Первым из добровольцев вызвался идти его отец. Они обязательно принесут нашего товарища, даже если их перебьют всех до единого. Патруль уходит в тишине и исчезает в лесу по протоптанной тропинке, поднимающейся к краю леса на юге деревни. Когда днем они возвращаются из леса, мы сразу же замечаем импровизированные носилки, которые несут ребята. Мы понимаем, что это наш Пьер. Я спускаюсь к дороге к командному пункту, по которой движется патруль. Когда они в безмолвии проходят мимо, я вижу брезент, закрепленный на двух винтовках. С одной стороны видны ноги, с другой всклокоченные волосы. Это наш друг – пятнадцатилетний мальчик, мужчина. За ним следует его отец, не отрывающий глаз от завернутого в брезент тела, раскачивающегося в такт шагам. Позднее, значительно позднее, я подойду и просто пожму ему руку. Но в данный момент я не смею мешать его мыслям, опасаясь вызвать у него слезы. Каждый из нас, в ожидании прощальной церемонии, медленно возвращается к своим занятиям. Позже все, кто остались от батальона, за исключением тех, кто на посту, встанут подковой вокруг на скорую руку вырытой могилы; заупокойная молитва, залп в его честь. Еще один товарищ покинул нас, самый молодой!

Той ночью я, как обычно, после целых двух часов сна стою на посту. Чуть позднее 4:00 меня сменяют, и я ложусь спать. Когда шум, свет и солнце будят меня, уже 8:00. Из-за того что наши рационы доставляются с трудом и опозданиями, у меня созревает идея. Перед тем как прийти в Кубано-Армянск, мы миновали деревушку, в которой заночевали и о которой у меня остались самые добрые воспоминания. Там нас хорошо встретили и снабдили всем необходимым, чтобы мы окончательно не протянули ноги! Не то чтобы я большой любитель поесть, но только все, что мы ели, было не бог весть что, и лучшего мы не пробовали с того самого момента, как ступили на русскую землю. С другой стороны, там хватало еды, чтобы накормить целую роту. Я встал с мыслью обратить это на пользу своих товарищей и преподнести им сюрприз.

Вот почему я поделился этой идеей со своим замечательным другом, Раймоном П. Он входил в маленькую команду мушкетеров – под таким названием нас знали с 1941 года. Четырех связанных крепкой дружбой мушкетеров звали: Эмиль М. из Спа, Альфред Д. из Шарлеруа, Раймон П. и я. Потом мы без колебаний приняли в свои ряды пятого, Армана Д. из Льежа.

Мы с Раймоном решаем отправиться на это собственное задание только вдвоем, ради наших ребят (и желудков). Сказано – сделано, около 10:00 или 11:00 утра мы верхом, с самым непринужденным видом, выехали в юго-западном направлении. Лошадей мы позаимствовали у селян, посчитав просить из обоза глупостью – сами понимаете почему! Так куда проще и предусмотрительнее. Русские лошади не подкованы и, к счастью, издают меньше шума. На всем пути следования тишь да гладь, и мы не встретили ни единой живой души. Часом позже въехали в деревню, где все выглядело таким же спокойным, и направились к избе, где я ночевал несколько дней назад. Мы спешиваемся и привязываем лошадей к столбикам веранды, затем стучим в дверь и входим, чтобы поприветствовать наших недавних хозяев. По их лицам я тут же замечаю, что тут что-то не так! Мы с Раймоном обмениваемся удивленными и несколько обеспокоенными взглядами. Вдруг все обитатели дома начинают одновременно говорить, но при этом не повышая голоса. Мы понимаем немногое, за исключением слов «красные» и «советские». Хозяин, «пан», берет нас за рукав и ведет к боковому окну, но вплотную к нему не подпускает. Он показывает на шесть или семь лошадей, привязанных у другой избы, всего в 50–60 метрах от нас! За мгновение в наших головах проносятся сотни мыслей. Заметили ли «красные» наш приезд? Как такое возможно? Может, нас видели и хотят застичь врасплох? Нам не стоит пугать хозяев своим оружием; они могут подумать, будто мы достаем его из-за них. Остаемся настороже и не достаем оружие. Затем осматриваем дорогу и окрестности через другие окна, но не видим не малейшего движения. Может, «красные» чем-то заняты или сами слишком шумят? Почему никто не позаботился о наружном карауле? Или они такие же беззаботные, как и мы? А почему бы и нет? Как нам выбраться отсюда, если у нас всего две винтовки, причем не автоматические, и два пистолета? Наверняка они лучшие наездники, чем мы, даже если это не казаки. Мы же всего лишь пехотинцы, которые держатся в седле как кули с трухой! Здорово мы вляпались! Я чувствую вину за то, что вовлек Раймона в эту авантюру. Разумеется, об исполнении моей идеи нечего и думать. Не стоит тянуть волынку, но как выбраться отсюда? Уйти пешком, ведя лошадей в поводу, и сесть в седло за деревней? Или прямо здесь вскочить на них? Мы выбираем путь отхода по слепой зоне, где нас не смогут видеть первые 100–200 метров, и решаем сразу же оседлать лошадей, чтобы, если нас заметят, не тратить на это время. Если нас уже засекли и устроили где-то засаду, то наша песенка спета. Если нас заметят в момент побега, у нас еще есть шанс. В случае необходимости мы можем соскочить с лошади и попробовать защищаться – если, конечно, лошади до этого сами не сбросят таких горе-наездников, как мы. В любом случае, если нас заметят, у нас не много шансов прорваться с боем.

И тем не менее люди набивают нам карманы сливами и засовывают большие ломти белого хлеба за пазуху. Пока остальные члены семьи караулят возле окон, «пан» и его мальчишка помогают нам взобраться в седло и отвязывают лошадей. К счастью, дорога делает небольшой изгиб, и русские не могут видеть нас из своей избы. Очень медленно, со всеми предосторожностями, чтобы производить как можно меньше шума, то и дело с опаской оглядываясь, мы отъезжаем, держась под прикрытием домов. 200 метров, 300, 500. Дальше нас не заметят: мы вышли из их поля зрения. Погоняем лошадей. Мое сердце бьется спокойнее, и я даже не заметил, когда оно перестало бешено стучать. Я больше не потею, пот пропал – может, я и не потел? Или он уже высох под солнцем? Мы то и дело оборачиваемся назад, постоянно опасаясь появления полчищ казаков, преследующих нас! Трудно поверить, что нас не заметили, поскольку мы даже не пытались прятаться, когда въезжали в деревню. Спасибо, что селяне нас не выдали, а то вы никогда не услышали бы эту историю.

Час спустя, с еще более непринужденным видом, чем при выезде, мы возвратились в Кубано-Армянск. О своих приключениях мы рассказываем только самым близким друзьям, тем, с кем делимся сливами и хлебом. Потом отправляемся отдохнуть, чтобы забыть о своих переживаниях, потому что нам, разумеется, ночью опять в караул.

30 августа и 1–2 сентября караульная служба проходила как обычно, и, как обычно, ближе к 10:00 утра связываемся через патрули с Червяковом и Папоротным, еще одним хутором с фруктами, среди которых есть сорт двойных слив – вроде сиамских близнецов, – которые изумляют меня. Но, поскольку они вкусные, я перестаю задавать вопросы и удовлетворяюсь тем, что просто их ем. Вообще-то фруктов мы едим больше всего остального и, учитывая расстройство желудка, которым мы страдаем уже несколько месяцев, дизентерия не прекращается. За несколько дней мы потеряли в весе столько, что на нас остались только кости да кожа. От 15 до 20 раз в день мы бегаем в виноградник, в идеальное отхожее место. Более того, сидя на корточках можно, не сходя с места, собирать виноград. Сразу после поедания он возвращается к подножию лозы, породившей его. Действительно, виноград проходит через желудок, не задерживаясь в нем, ничто не препятствует его выходу наружу. Когда ты действительно подхватил дизентерию, а медикаменты не дают никакого эффекта, то тебя уже не волнует, что ты ешь. Кроме того, когда рационы запаздывают или не приходят вовсе, солдат ест все, что сможет раздобыть! Я почти уверен, что, если есть цемент или гранит, наш организм переварит их в воду. Дизентерия, постоянная усталость от караульных обязанностей и патрулей, расстройство желудка… но есть еще вши и «русские» язвы. Помимо всего прочего, необходимо раз в день найти время и сходить в лазарет, чтобы промыть язвы. Мы выстраиваемся в очередь, и, когда подходит наш черед, медики, не тратя времени на то, чтобы снять повязки, просто льют на них риванол прямо из бутыли. Мы быстро приходим к выводу, что от этого риванола никакой пользы. Зато, когда подвозят рационы, вместе с провиантом мы часто получаем две-три небольшие бутылки водки, которые употребляем по собственному усмотрению. Вместе с несколькими товарищами мы решаем использовать этот алкоголь для лечения язв. Итак, для информации докторов я должен заявить, что это мощное средство. После выливания по пол-литра водки в день на язвы, а не в пищевой тракт я могу решительно утверждать, что от всех тех ран, которые подвергались такой обработке в течение 8–10 дней, не осталось ничего, кроме пятен на коже. Все равно не люблю я водку… по крайней мере, тогда не любил! Что касается выпивки, то с одним из моих товарищей произошел весьма забавный случай. Я шел позади него в одном из бесчисленных рутинных патрулей, когда заметил у него новую разновидность фляги. Моя фляжка с одной стороны выпуклая, а с другой вогнутая, как и все, что я видел до этого момента. Однако фляга моего товарища имеет форму надутого шара, совершенно круглой сферы. Я настолько заинтригован, что не могу не обратить его внимание на фляжку. Должно быть, она вмещает в себя вдвое больше, чем моя! Пораженный, он ощупывает фляжку и быстро снимает ее с ремня. Хочет открыть, но не может. Пробует еще раз – бесполезно! Говорит, что перед тем, как покинуть деревню, заправил ее из хозяйской бочки и что она полна вина. Я уже заметил, что все селяне изготавливают вино. Но это вино еще в процессе брожения, поэтому фляга так и раздулась. Я советую ему избавиться от фляжки, поскольку опасаюсь того, что может случиться. Мне не приходится повторять свой совет дважды, и он бросает ее как можно дальше. Когда фляга ударяется о дерево, в которое метили, она тут же взрывается, разбрасывая во все стороны обломки алюминия. Кажется, мы все инстинктивно бросились на землю, как если бы это была граната. Остатки фляги валяются у подножия дерева, горлышко по-прежнему туго закручено, вокруг полно мелких рваных осколков алюминия. Больше он никогда не нальет вина во флягу – если только сможет найти себе другую.

4 сентября, ближе к полудню, отправляем усиленный патруль, весь взвод Дени, на разведку. Нужно проверить местность в направлении Измайловки и выяснить, нет ли в ней неприятеля. Это селение в нескольких километрах северо-западнее Кубано-Армянска. В разведгруппе, среди других, три ветерана Légion étrangère – Французского иностранного легиона: старшина Дюзевю и братья Лопер. Эти товарищи носят награды, которые заслужили, когда носили другую форму. У них нашивки, о которых только можно мечтать: Тонкин (Северный Вьетнам), Сахара, Марокко, Риф. Присутствие этих «стариков» – опытных солдат – еще больше вселяет в нас уверенность. Проводником у нас местный житель, кажется староста деревни. Получив приказ, колонна выступает в полной тишине. Мы не вернемся, пока не выполним задание. Приказ выполняется беспрекословно, и, как только мы вступаем в лес, не звучит ни единого слова. Если вдруг под ногой хрустнет сухая ветка, на нарушителя тут же обращаются сердитые взгляды его соседей по колонне. Такие неодобрительные взгляды заставляют проштрафившегося чувствовать себя виноватым и впредь быть более осторожным. Погода прекрасная, жарко, но листва дарит нам тень и божественную прохладу. Если бы мы только могли идти как туристы и наслаждаться этой почти девственной природой. Что за волшебный, не тронутый рукой человека ландшафт! Какие ностальгические воспоминания придут к нам потом! Как только кому-то кажется, будто он слышит звук или замечает что-то подозрительное, вся колонна немедленно останавливается. Мы замираем, опустившись на одно колено или распластавшись рядом с деревом, пока дозорные на флангах или во главе колонны тщательно не исследуют окрестности или, при помощи биноклей, не рассмотрят то, что привлекло их внимание. Это может быть необычной формы пень, звук убегающего животного, испуганного нашими шагами, или крик встревоженной птицы. Как только все выясняется, колонна продолжает путь. Так мы движемся около часа, может, чуть больше. И тут видим просвет в деревьях, признак вырубки, который по мере приближения становится все более ясным и понемногу увеличивается. Мы замедляем шаг, и двое наших отправляются вперед, на разведку. Мы находимся на краю леса, перед нами расстилается чистое место. Селение расположилось на невысоком холме в центре вырубки, здесь несколько участков, засеянных кукурузой, как и везде в Южной России, и густые заросли – большая роща между нами и деревней. Мы выходим на вырубку, на яркий солнечный свет. Вдруг неожиданно слышим женский голос, кричащий «Немцы!». Я не видел эту женщину, пока она не закричала, а сейчас она бежит к избе. Три русских солдата тут же выскакивают из избы и бросаются в заросли, где и исчезают из вида. Наш товарищ Пакю, ординарец капитана Чехова, поворачивается и направляется к роще, призывая русских сдаваться. У меня такое ощущение, что они подчинятся. Они дают Пакю приблизиться. И вдруг, вопреки всем ожиданиям и просто здравому смыслу, открывают огонь из автоматов. Пакю падает на землю. Второго товарища, находящегося чуть позади, тоже достает пуля. Это Жак П. Мы поспешно берем заросли в полукольцо и стреляем наугад в разных направлениях, поскольку непонятно, где там затаились русские. Те не выдерживают и с криками выходят из рощи с поднятыми руками, они сдаются. Один из них ранен куда-то в ногу. Он хромает и морщится. Кто-то из наших, вместе с санитаром, бросается к Пакю, который неподвижно лежит лицом вниз. Медленно сочится кровь, пачкая землю вокруг его головы. Пуля попала ему прямо в лоб, он мертв! Жаку П. повезло, несказанно повезло. Пуля лишь слегка задела его грудь после того, как расщепила висящий на шее личный медальон. Он отделался царапиной на грудной клетке. Остальные стоят вокруг пленных. О чем они думали? Что смогут убежать от нас? Убить одного нашего, другого ранить, а после сдаться! Нужно было либо сразу сдаваться, либо биться насмерть. Они должны были знать, что скрыться у них нет шансов! Недооценили ситуацию? Не понимаю.

Санитар занимается сначала Жаком П., затем раненым пленным, а наши ребята сооружают импровизированные носилки, чтобы нести нашего друга Пакю. Один человек сторожит пленных, а я с другими отправляюсь прочесывать деревню. Никого, ни единого русского солдата. Ждать не имеет смысла. Если бы они здесь были, то наверняка пришли бы на помощь своим товарищам – если только не убежали. Мы снова присоединяемся к маленькой группе возле зарослей и, после небольшой передышки и размышлений, возвращаемся обратно в Кубано-Армянск, в который прибываем часа через полтора-два.

Выйдя из леса, мы встречаемся с нашими передовыми постами и отвечаем на обычные в таких случаях вопросы, когда приносим убитых или раненых. Кто это? Он мертв? Так, постепенно, о том, что произошло, узнает весь батальон. Тело оставляем в лазарете, неподалеку от командного пункта и места, где уже имеются другие могилы. Старшина Дени, командир патруля, немедленно отправляется с докладом к командиру. Мы же, ввиду предстоящего ночного дежурства, идем спать.

Этой ночью мой товарищ по посту рассказывает мне историю, произошедшую несколько дней назад в Червякове. Когда русские не обстреливают наши позиции, они пытаются пробраться в наше расположение, чтобы захватить врасплох. Поэтому, когда обстрел прекращается, настороженность «бургундцев» резко возрастает. Один наш товарищ с позиции неподалеку от колхозной фермы услышал какие-то подозрительные звуки и предупредил соседей. Один из них, Жильбер Дельрю, известный не только своим зычным голосом и ботинками большого размера, но и своим воинственным пылом, тут же вскочил и уверенно направился к колхозной ферме, с ручным пулеметом наперевес. Бесшумно подойдя к дверям, он пинком распахнул их и сразу же принялся щедро поливать свинцом помещение, до тех пор пока не закончились патроны! Уверенный в качестве своей работы, он вместе с товарищами, привлеченными звуками его очередей, обследует постройку, дабы пересчитать тела. Увы! Они находят только семь или восемь лошадей, мертвых или бьющихся в агонии, и среди них chef de file – вожака по кличке Кавказ, коня Дегреля. Когда Жильбер увидел Дегреля, то, вытянувшись по стойке смирно, со всей серьезностью доложил: «Командир! Кавказ погиб во имя мира и процветания Европы! Вместе с несколькими своими товарищами!» Дегрель не стал слишком строго наказывать Жильбера, но в легионе долго еще вспоминали этот случай!

7 сентября мы получаем новое особое задание в поселке Никольск (Николаенко), западнее Кубано-Армянска. Когда я говорю «особое», то имею в виду, что это патрулирование отличается от тех, что поддерживают связь с другими подразделениями и занятыми нами селениями или сопровождают провизию. Наш разведдозор, численностью 20 человек, движется по лощине, петляющей по большому плато, прежде чем снова скрыться в лесах, которые раскинулись здесь практически повсюду и скрывают множество селений. Патруль бесшумно продвигается под высокими кронами деревьев, и кажется, что даже птицы затаили дыхание. Тишина, или, я бы сказал, полное отсутствие звуков, такая, что порой становится гнетущей. Как обычно во время нашего вторжения в неизведанные или опасные места, отряд останавливается, чтобы определить свое местоположение или изучить местность, прежде чем ступить на нее. Такие остановки повторяются так часто, как того требует осторожность. И, как дополнение к таким остановкам, я и другие, страдающие от дизентерии, используют их, дабы уединиться, после чего необходимо ускорить шаг – но не бежать, чтобы не поднимать шума, – и догнать отряд. В подобные моменты следует быть крайне осторожными, потому что рискуешь отстать от остальных и остаться один. Не раз небольшие группы русских, сознавая свою малочисленность или учитывая обстоятельства, давали пройти мимо них основной части отряда, а потом нападали на тех, кто замешкался и отстал.

Именно во время одной из таких вынужденных остановок я вдруг услышал, как выстрелы разрывают воздух и нарушают спокойствие леса. В такой ситуации любой окажется застигнутым врасплох, потому что непонятно, откуда и в кого стреляют. Кроме того, лесное эхо не позволяет определить наверняка, как далеко стрельба. Быстро разворачиваюсь и бегу в том направлении, в котором, как я видел, исчезли мои товарищи. Я не был уверен – как и любой другой в подобной ситуации, – что найду их, но наконец замечаю своих товарищей, рассеявшихся на краю леса. Узнаю, что их обстреляли, как только они вышли из леса, и что один из наших упал, но мой собеседник не знает, кто именно. Проходит несколько минут, и слева от нас я вижу бегущую в нашу сторону группку из двух-трех человек. Затишье сменяется беспорядочной стрельбой. В маленькой группе что-то обсуждают. Наконец мы ретируемся в лес. В 200–300 метрах от вырубки тратим несколько минут на перегруппировку. Тогда же я узнаю, что убитого товарища звали Эрнст. Он вступил в легион 8 августа 1941 года, но его комиссовали по состоянию здоровья, из-за эпилепсии. Не знаю, каким образом, но ему удалось записаться в легион во второй раз, 10 марта 1942 года. По пути на фронт он упал с поезда, но, к счастью, остался невредим. Внезапно я думаю о том, сколько ему пришлось преодолеть трудностей, чтобы попасть сюда и погибнуть. Начавшееся в марте обучение, фронтовая жизнь, чудесное лето. Эрнсту не было и двадцати, а глагол «жить» теперь существует для него лишь в прошедшем времени. Когда этим вечером над Кубано-Армянском сядет солнце, к другим могилам прибавится еще одна! Задание в Никольске (Николаенко) выполнено – необходимо было выяснить, занят ли поселок и защищен ли он. Видимо, предполагалось, что мы обнаружим здесь не меньше взвода противника, тогда как на самом деле мы напоролись если не на целый батальон, то по крайней мере не меньше чем на две роты.

Один за другим проходят 8, 9 и 10 сентября, мало чем отличающиеся друг от друга: караульная служба, обычное патрулирование, повальная усталость! В этот день я стоял на посту на крыше амбара колхозной фермы с Раймоном Т., когда наше внимание привлекает грохот телеги. Это наш повар, Ван Оост, в сопровождении своего помощника и трех русских женщин. Они в 50 метрах от нас и направляются к выезду из селения. В 200–300 метрах левее есть впадина в лесу, скрывающая картофельное и кукурузное поля. Несомненно, они отправляются собрать овощи для нашей кухни. Они двигались своей дорогой, и мы больше не наблюдали за ними. С момента их отъезда прошло минут пятнадцать, может, полчаса. Вдруг мы вздрогнули от душераздирающих криков. Посмотрели в сторону леса и увидели бегущих с криками женщин. Вижу, как один, два, потом три человека бегом бросились из селения к полю, где находится Ван Оост. Я поспешно спустился по лестнице и тоже побежал туда, вскоре ко мне присоединились еще двое. Задыхаясь, мы добрались до поля. Те, кто прибежал сюда раньше, склонились над какой-то массой, а двое из них прочесывают вход в лес. Ван Оост растянулся во весь рост, спиной на земле, глаза закрыты, лицо искажено от боли. Зрелище ужасное; у него в животе семь или восемь ран от штыка. Китель распахнут, залитая свежей кровью рубашка порвана в клочья, штаны спущены на бедра. На его губах пузырится розовая пена, и на лицо уже садятся мухи. Он мертв? Или еще жив? Понятия не имею, однако его тело слегка шевелится и иногда вздрагивает. Мы кладем его в повозку и как можно быстрее отправляем в деревню. В поднятой по тревоге деревне уже суматоха. Все свободные от службы собираются для прочесывания леса, чтобы найти тех, кто это сделал. Около 200 человек несколько часов прочесывают лес. Ван Оост помещен в лазарет, наверняка уже мертвый. Ближе к вечеру приводят двух человек, один из которых одет частично в военно-морскую форму. Это те самые или нет? Допрос на командном посту не дал результатов, и пленных отправили в штаб дивизии. Когда над Кубано-Армянском в очередной раз заходит солнце, рядом с командным пунктом выстраиваются уже пять могил. Закат в Кубано-Армянске – это всегда торжество золотого и пурпурного, но Ван Оосту этого больше не увидеть. Что до остальных, то жизнь продолжается, даже если суп им раздает теперь кто-то другой.

Каждый восход – это новое рождение, поскольку никто не знает наверняка, увидит ли он следующий закат и проживет ли очередной день. Возможно, именно это шаткое равновесие между жизнью и смертью заставляет нас так ценить редкие свободные от напряжения моменты среди этой враждебной, но такой чудесной местности! Это правда, что недосыпание и утомление, потеря товарищей и множащиеся могилы подавляют нас. Неизвестность… И все же! Ничто не может сломить нас, мы все еще держимся; бывает даже, кто-то порой дрогнет, но потом все равно обретает мужество.

В одной из этих пяти могил лежит молодой русский, случайно убитый во время учебных минометных стрельб. В тот момент я находился вместе со своими друзьями из минометного взвода на западе деревни. Взводу предстояло подобрать огневую позицию, которая обеспечивала бы наилучший угол обстрела опасного участка на северо-востоке. Им следовало поджидать появления русских, намеревающихся атаковать Кубано-Армянск в том самом месте. Исходное расстояние приблизительно просчитано – явно с некоторым недолетом. Командир скептически отнесся к расчетам и добавил еще 50 метров, поскольку расчетная дальность и правда показалась ему маловата. Несмотря на все это, первый же выстрел угодил в дом на опушке леса, убив молодого русского. Селяне подумали, что это была бомба, сброшенная русским самолетом, который, по счастливой случайности, только что пролетел над нами высоко в небе. Было решено, что не стоит разубеждать их, так будет лучше. «Русски смайот нье карош», – говорили мы им! (Насчет правописания никаких гарантий. Мы выучили несколько русских слов, но чисто фонетически.) Мы похоронили эту невинную жертву со всеми воинскими почестями, и селяне оценили это.

Тогда же случилось еще одно забавное происшествие. Товарищ по имени Тильман, которого мы прозвали Сестренка, во время стычки с русскими пропал из патруля. Двумя днями позже он вернулся, улыбаясь своей ангельской, немного наивной улыбкой и смеясь своим неподражаемым смехом. Все это время он блуждал в лесу, не осмеливаясь приближаться к селениям из страха обнаружить, что они заняты русскими, пока не нашел нашу 3-ю роту.

Утром 14 сентября в сторону Папоротного был отправлен патруль, чтобы доставить часть наших рационов. Днем пулеметчик патруля, Бюве, выскочил из леса, совершенно запыхавшийся, глаза дико выпучены, одежда в беспорядке. Не без усилий, поскольку его всего трясло, мы, буквально по крупицам, вытянули из него подробности случившегося. Патруль атаковали после того, как он вышел из Папоротного в направлении Кубано-Армянска, где их застали врасплох. Определенно, опыт ничему их так и не научил! Некоторые из ребят положили оружие в телегу, чтобы не тащить его на себе. Таким образом, патруль оказался в полной власти нападавших и был весь перебит, словно на скотобойне! Бюве полагал, что спасся он один, и понятия не имел, как добрался сюда. Надеясь на невозможное, не мешкая собрали и отправили поисковый патруль. Наступило время беспокойного ожидания и пересудов. Какая глупость! Что за беспечность! Кто командир патруля, кто ответствен за все это? В любом случае из командного поста нам пришло предупреждение о строгих дисциплинарных наказаниях, и первым об этом уведомили Бюве!

Когда позднее днем патруль вернулся, новости оказались неутешительными. Привезли троих мертвых, которых положили на повозку с нашими рационами, прямо на продукты, которые мы получим вечером. Никого из живых не обнаружили, за исключением лошадей, одна из них оказалась ранена, и ее пришлось пристрелить. Что случилось с остальными? Убитых, которых положили перед командным пунктом, звали Лекью, Телье и Денье. Двое из них ветераны 8 августа, только что вернувшиеся из краткосрочного отпуска домой. Поэтому их и включили в патруль – они успели отвыкнуть от утомительной караульной службы, к которой мы приспособились, не говоря уже о боестолкновениях. Никто из нас не знал, сколько людей было в патруле, но результат оказался катастрофическим: трое погибших, один выживший, а сколько пропало без вести? На командном посту наверняка знают. В этот вечер, вдоль дороги, идущей через Кубано-Армянск, выстраиваются уже восемь могил, а ведь на первых цветы еще не успели завянуть! У многих из нас нет хлеба, а мой товарищ и командир отделения остается голодным до того самого момента, пока я не вижу, как он отрезает испачканный кровью кусок и отбрасывает его далеко в сторону, а в нетронутый остаток вонзается зубами!

Дни идут, и жизнь продолжает течь в привычном ритме патрулей и караульной службы. Постоянно приходится сопровождать связистов, направляющихся восстанавливать линии после того, как ночью их перерезает противник. Мы должны неустанно поддерживать связь с соседними селениями, дабы не позволить противнику занять их и почувствовать себя слишком уверенно. Нам нужно постоянно сопровождать конвои с боеприпасами и выполнять прочие поручения. Шансов поспать более четырех часов – в исключительных случаях пять – попросту нет. Каждый раз сон чем-то прерывается. К счастью, держится хорошая погода!

Не знаю, что за мысли в тот момент пошатнули дух нашего товарища, Де Словье, но это выглядело почти как шутка! Однако вышло совсем наоборот. Надо заметить, что он был… ну, скажем, слегка чудаковатым. Как-то днем этот парень подходит к нам с флягой и сухарным мешком на ремне.

– Ну вот, я ухожу, – говорит он.

– Да ну! И куда же?

– Отсюда подальше, с меня достаточно!

Вот и все, что нам удалось узнать. Мы смотрим на него и слегка улыбаемся в удивлении, как бы подмигиваем. Де Словье поворачивается к нам спиной и идет к дороге, по которой направляется на север и исчезает из вида. В тот момент мы не особенно задумываемся об этом, поскольку такой поступок вполне в его духе. Но когда приходит время заступать на пост и его нигде не найти, приходится известить командира роты, который недоверчиво нас выслушивает! Тем не менее факт налицо! Де Словье пропал, и мы не увидим его ни на следующий день, ни когда-либо еще. И больше о нем никто ничего не слышал!

Наступил октябрь, и, хотя еще много прекрасных осенних дней, ночи становятся холоднее, и к ним время от времени добавляется дождь. Чтобы укрыться от дождя, мы используем палаточный брезент, но у нас нет плащ-палаток, чтобы защититься от холода. Они в Tross lourd – тяжелом обозе, который еще в долине отправился другой дорогой.

9 или 10 октября тела всех наших товарищей, павших в бою у хутора Червякова, были подобраны и захоронены – за исключением двоих, Шаванье и Лемперье. Поскольку наш отряд отказывается кого-либо бросать, даже мертвых, несколько патрулей уже прочесали весь участок, но безрезультатно! Так как уже известно, что мы покидаем Кубано-Армянск через несколько дней, если не часов, наш командир решает предпринять последнюю попытку. Собран отряд, куда входит и мое отделение. Командир патруля – мой командир отделения Георг П. Нас 10 или 12 человек. И вот утром мы отправляемся из Кубано-Армянска, чтобы выполнить последнее задание, исполнить последний долг!

Каждый раз, когда я вхожу в этот лес, у меня создается впечатление, будто я переступаю порог искусно выстроенного древнего собора, который поколение за поколением, камень за камнем возводился столетиями. Впечатление усиливают повсеместная тишина и полумрак. Нет, правда, переход здорово ощутим. Снаружи светит солнце, жара, а здесь чуть ли не сумерки и прохлада. Стволы деревьев высокие и прямые, невероятно мощные, а своды крон высоко вверху закрывают от нас небо. Солнечный луч пробивается сквозь листву и высвечивает детали. Я вижу здесь витражи окон, переливающиеся в лучах света. Лес навевает на нас раздумья о нашем положении – ведь нам хорошо известно, что кое-кто из нас может не вернуться. Колонна растянулась в одну линию, дабы не представлять собой слишком компактную и, следовательно, слишком легкую мишень, но, в то же время, чтобы не слишком сильно распылять силы. Очень уж много было случаев фатальной небрежности, поэтому наш командир принимает все меры предосторожности. Он вызывает двух добровольцев, чтобы выслать вперед; откликаемся мы с Раймоном Т. Георг П., кажется, удивлен, и у меня складывается впечатление, будто он слегка недоволен, хотя я и не страдаю повышенной чувствительностью. Не знаю откуда, но у меня появляется мысль, будто он не слишком доверяет мне, не уверен в моей храбрости. Это правда, что до самого Майкопа у меня шла своя война, и что я держался независимо, и что изредка, когда мне удавалось избежать пешего передвижения, я предпочитал делать это на колесах, но только потому, что у меня появлялась такая возможность, не причинявшая никому никакого вреда. В этом не было никакой трагедии. Не по своей воле я в какой-то момент Vormarsch – выдвижения на фронт – попал в «отставшие», однако я догнал свою часть еще до ее первых боевых действий. Но также правда и то, что мне нравились моя собственная независимость и знакомство с Россией на свой собственный манер. Короче, мы с Раймоном Т. отправились вперед, а за нами патруль. Мне хорошо известно, что авангард служит в основном мишенью для противника, тем самым предупреждая товарищей, дабы у тех хватило времени занять позиции и дать достойный отпор. Полагаю, настал и мой черед, вот почему, без всякой бравады, но и без ложной скромности, я вызвался идти добровольцем – таков мой характер. Я ощущаю на себе некую благодать, но не спрашиваю себя почему. Откуда мне знать! Мы движемся вперед осторожно, но без задержек, стараясь не задевать сухие ветви, наши чувства напряжены, обращаем внимание на все. Глаза, словно поисковые прожекторы, на мгновение задерживаются на каждой мелочи, которая кажется опасной. Иногда смотрим вверх, на своды крон над головой, поскольку опасность может прийти и с высоты. Бывают случаи, когда противник прячется на деревьях, чтобы, когда мы проходим под ними, забросать гранатами. Можно сказать, опасность повсюду, она буквально окутывает нас. Может затаиться в земле, чтобы неожиданно появиться позади нас, там, откуда мы пришли! Вокруг неестественно спокойно, но это спокойствие порой тяготит еще сильнее, поскольку кажется нереальным! И если бы животные порой не обнаруживали себя, можно было бы подумать, что их спугнуло чье-то присутствие. Движемся ровным шагом, и я ощущаю спокойствие, большую уверенность в себе. Тщательно все осматриваю и все замечаю. Ситуация не мешает продолжать восхищаться этим волшебным лесом и при каждом патрулировании находить все новые удивительные объекты для изучения. Вот, на уровне колен, лежит древесный ствол, который рассыпается в труху от прикосновения моей ноги, и я думаю, что он пролежал здесь десяток лет, если не больше, чтобы от легкого толчка рассыпаться в прах, причем совершенно беззвучно! Чуть дальше еще один, хорошо уже известный мне ствол, который придется обойти. Мне известно по меньшей мере два случая, когда наши люди дали здесь застать себя врасплох! Но сегодня ничего… может, дальше? Мы настороже! Достигаем поляны, которую я тоже хорошо знаю. Нам следует двигаться по левому краю и обойти ее. В самом начале три-четыре молодых деревца, поменьше, чем остальные. Вокруг разбросано несколько поросших мхом крупных камней и валунов. Мне никогда не забыть эту поляну, похожую на рай. Хоть я и нахожу ее прекрасной, она выглядит одновременно и мирной, и затаившей опасность. Я много раз проходил по ней, но никогда не задерживался. Было бы опасно выставлять себя напоказ, словно на подиуме, в лучах солнечного света, когда в тени поросли, возможно, таится противник, который караулит нас и только того и дожидается. Покидая опушку леса, задерживаемся, чтобы приглядеться к деревьям на другой стороне поляны, но ничто не привлекает нашего внимания, и мы продолжаем путь. Когда добираемся до Червякова, мне кажется вполне естественным, что мы прибыли сюда без всяких происшествий. Хутор не узнать. Сменившие нас роты из «Викинга» укрепили его и соединили дома траншеями. Мы делаем привал и немного общаемся со своими немецкими товарищами. Пару минут стоим у могил похороненных здесь «бургундцев», включая Prévôt – наставника. Потом покидаем селение и возвращаемся под свод леса, где, как уверен Георг П., найдем тела двоих наших погибших товарищей. Нам приходится вести поиски очень тщательно, метр за метром, поскольку растительность могла уже скрыть трупы от наших глаз. Наконец слышен крик, кажется Георга: «Сюда!» Он только что обнаружил одно из тел между двумя поваленными деревьями. Чуть погодя находим неподалеку и второе. Задание выполнено, но не завершено! Одно поражает меня в первом теле. Все открытые части тела выглядят нетронутыми, а кожа как бы прозрачной. Но при ближайшем рассмотрении, как мне уже доводилось видеть в других случаях, под кожными покровами кишат личинки, которые придают некое подобие жизни этой несчастной коже, тому, кто был так же молод, как и мы, другу, преисполненному жизни, некогда столь убежденному в своих идеалах, что мог сдвинуть и горы. Вот и все, что осталось от него! Мы расстилаем брезент, на который положим своих товарищей, и не без труда пробираемся между двумя поваленными деревьями. Один из нас приподнимает голову убитого, чтобы засунуть руку под тело, при этом голова остается у него в руках, в шлеме, вместе с шейными позвонками! Ужасное зрелище, но наши чувства огрубели, а несчастному Шаванье уже все равно. Первая часть тела положена на брезент, а остальное мы переносим туда же, ухватившись за форму. Останки превратились в аморфную массу, которая медленно ползет из рукавов, штанин и из-под кителя. И этот расползающийся труп мы кладем на брезент. Остальные ребята точно так же кладут на брезент останки Лемперье. Поскольку от такого зловония меня тошнит, то я был готов к тому, что меня вырвет, но этого не произошло. Осторожно держа свою ношу, ибо мы боимся не донести ее в целости или потерять какую-либо часть по дороге, возвращаемся в Червяков. Затем роем могилы рядом с павшими здесь товарищами. Последние почести, прощание с немецкими товарищами, и мы отправляемся в Кубано-Армянск. Возвращение, как и путь сюда, проходит без происшествий, и командир отделения отправляется доложить о выполнении задания.

Глава 8. К новым горизонтам

12 октября, ближе к вечеру и под дождем, мы покинули Кубано-Армянск – не без сожалений! Несмотря ни на что! Несмотря на постоянную, невероятно тяжелую службу[47], несмотря на погибших, нам жаль покидать Кубано-Армянск, потому что у нас было достаточно времени, чтобы привыкнуть к нему. Мы чувствовали себя здесь почти как дома.

Первые несколько километров мы оживлены, поскольку до сих пор, на протяжении полутора месяцев, вели «оседлый» образ жизни – если можно его так без насмешки назвать, – и этим вечером мы снова в пути. Только сегодня? И завтра? Трудно сказать! Неопределенность возбуждает нас и приводит в восторг. Мы еще не пресытились невероятными приключениями. С пройденными километрами оживленность спадает, разговоры иссякают. Идет холодный ливень, и мы накрываемся плащ-палатками. Почва все больше раскисает у нас под ногами, и кажется, будто мы шагаем по маслу. Прилагая усилия, чтобы избежать падения, мы устаем еще больше, чем от самого марша, а тропа, словно насмехаясь над нами, то взбирается вверх, то спускается вниз. Вода ручейками стекает с брезента плащ-палаток и проникает в ботинки, грязь прилипает сначала к подошвам, потом до самого верха ботинок, затем выше, к штанинам, как если бы она вознамерилась поглотить нас! Благодаря капиллярным свойствам материи мы за пару часов, если не меньше, промокаем по самую шею. Пока промокшая насквозь форма сохраняет тепло тела, это еще терпимо, но когда под брезент задувает ветер, то тело мерзнет и мы начинаем дрожать. Но, несмотря ни на что, мы должны идти. Рано утром, продрогшие до костей, выходим на берег речки, небольшого потока, где и разбиваем лагерь. Здесь, на покрытой влажной опавшей листвой земле, ставим палатки. Мелкий моросящий дождик без конца поливает нас.

В таких вот условиях нам придется снять с себя плащ-палатки и соорудить из них палатки. На нас остаются только кители и тонкие рубашки, штаны и подштанники. На ногах горные ботинки и дырявые носки. Нам, промокшим насквозь, что-то не хочется лезть в палатки, чтобы помереть там от холода! Однако нельзя стоять на месте, нужно двигаться, чтобы ветер хоть как-то подсушил нашу одежду. Нужно разжечь костер! Но из чего? Все мокрое! Конечно, можно попытаться воплотить в жизнь мечту о тепле. Все ищут пучки более или менее сухой травы или хотя бы не такой мокрой, как вся остальная – в расщелинах, между корнями деревьев, среди густой поросли. Находим немного хвороста и сухого дерева. Один из нас нащупал в кармане последнее письмо, ревностно хранимое в ожидании следующего. Другой обнаружил в бумажнике листки папиросной бумаги, приберегаемые в надежде когда-нибудь разжиться табаком. Нельзя рисковать всем сразу! Нельзя использовать все за одну попытку. Мы расчищаем от опавших листьев небольшой участок земли, готовые ежеминутно поддерживать огонь, словно первобытные люди на земле много тысяч лет назад. Но возможно, они не пытались развести костер под дождем. Огонь загорается в этом маленьком очаге, и я со страхом наблюдаю, как вспыхивает бумага, но хворост не занимается пламенем. Загорается всего несколько травинок, которые моментально рассыпаются в пепел. Огонь гаснет! Проваливаются и вторая, и третья попытка. Ребята собирают траву, скатывают ее между ладонями или запихивают в карманы, чтобы она хоть немного подсохла; то же самое проделывается с подобранными сухими щепками. Наконец нам удается поддерживать слабые и неуверенные язычки пламени. Но огонь не разгорается, не становится сильнее. Видимо, ничего тут не поделать!

Сам не знаю, что меня навело на эту мысль, но я вытаскиваю из гранаты взрыватель, затем, решительно, еще один. С огромной предосторожностью кладу оба взрывателя в это убогое подобие костра. Мы отходим назад на пару метров, но ничего не происходит. Я подхожу к костру, пока не погас последний огонек, и принимаюсь дуть изо всех сил. Один выдох, пять, двадцать… и вдруг бабах! Я вскакиваю, как ошпаренный! На меня смотрит с десяток веселых физиономий парней, которых разбирает смех. Нет, им еще и смешно! Хотя пусть смеются, значит, они не совсем поддались апатии. А когда приятель протягивает мне металлическое зеркальце, присоединяюсь к общему хохоту – я тот еще красавчик! Взрыв разметал зародыш костра. Несмотря на неудачу, моя инициатива пробудила дух творчества. Парни вскрыли несколько патронов, собрали остатки костра и посыпали их порохом, который тут же вспыхнул. Подбираем все, что может гореть, и постепенно «подкармливаем» огонь. Так, с немалыми трудностями, наконец разводим небольшой костер, который больше дымит, чем горит, и не особенно хорошо согревает. Ребята кашляют и трут глаза, но ни за какие коврижки не уступят место у огня.

Пора умыться, а то мое лицо выводит меня из себя. Черное, словно в саже, а в коже засело несколько десятков мелких алюминиевых осколков. Георг П., добрая душа, старается извлечь их ногтями. Это непростое занятие, потому что осколки маленькие, а пальцы Георга дрожат от холода. Когда все закончено, остается только энергично смыть сажу у реки. Теперь хорошо бы немного согреться. Как и все остальные, я снимаю китель и, с помощью товарища, выжимаю его, однако из него сочится всего несколько капель. Бог его знает, почему он казался таким мокрым!

Натягиваю китель и, по примеру товарищей, поворачиваюсь то одним, то другим боком к относительному теплу костра. Одному боку немного тепло, тогда как другой мерзнет – и наоборот, когда я поворачиваюсь к огню другой стороной. Жаль, что дым не греет, а то я давно бы уже просох! Под конец захожусь кашлем, что тоже помогает немного согреться.

Мы делимся сухарями, найденными кем-то из ребят на дне сухарных мешков, и кое-как подогреваем остатки подозрительной баланды, обнаруженной на дне котелков. Затем наполняем их водой из реки, но тут мы можем быть уверены, что это та самая вода, что не прекращаясь льет на нас с небес.

Под конец ищем укрытия в палатках и пытаемся немного поспать, однако не забываем выставить посты. Об этом мы помним всегда!

Ближе к вечеру, не особенно отдохнув, мы снова в пути. Идет дождь, холодно, ноги наливаются свинцом, но мы все равно идем. Мы с Роже Г. вспоминаем о пирожных пралине, тех самых, которыми наслаждались в доме Годла перед войной… Но т-с-с-с-с! Лучше не вспоминать! Мы говорим о том, о чем уже почти забыли, однако можно же немного помечтать! Прибавляет ли нам это мужества или только заставляет исходить слюной? Сейчас бы кусок черствого хлеба, пусть даже заплесневелого!

Разговоры смолкают, мы устали и шагаем в тишине, наши мысли направлены внутрь себя в надежде обрести хоть какой-то покой. Мне кажется, будто мы, продвигаясь той ночью, спали прямо на ходу! Просыпаемся, когда головная часть колонны неожиданно останавливается, и мы налетаем шлемами на шлемы идущих впереди, и движение прекращается. Возможно, мы спали не по-настоящему, но, ни о чем не думая, дремали наяву, а наши ноги отмеряли шаги, один за другим, чисто машинально! Не размыкая глаз, мы покрыли не сказал бы, что километры, но, как припоминалось потом, многие сотни метров. И когда ты натыкаешься на впереди идущего или на камень, ты вроде как просыпаешься!

Ближе к середине ночи пересекаем плато, где получаем приказ отдыхать. Нас предупреждают, что это ненадолго и ставить палатки нет смысла – и искать места тоже. Выбирать не приходится, а если ты выдохся, то запросто ляжешь прямо в поле справа от дороги, в борозде, подложив под голову шлем. Кстати, интересно, откуда у моего соседа лошадиная попона, которую мы с ним делим вдвоем? Несмотря на дождь, который никогда не прекращается, мы накрываемся и спим. Этот моросящий, похожий на туман дождь никак не кончается. Захваченный врасплох сигналом, я толком не успеваю проснуться, но три минуты спустя мы уже снова на марше. Кажется, я проспал пару часов! Земля вся размокшая, но, к счастью, в бороздах не скапливается вода. Когда мы получаем новый приказ отдыхать, дождь прекращается и начинает пробиваться серый, грязный рассвет. Я сажусь, точнее, плюхаюсь на мокрый камень возле дороги, и внезапно мне приходит на ум, что в «Отверженных» Виктора Гюго жили куда лучше, чем мы! Несомненно, я вспоминаю об этом потому, что у нас в батальоне есть сержант, который повсюду таскает с собой этот иллюстрированный роман и который сам обратил внимание на подходящее название! Делать мне нечего, если даже в такой ситуации я ломаю голову в постоянных попытках обнаружить связь между вещами и событиями? Но, думаю, такое происходит как-то само по себе.

Позднее, когда мы снимаемся с места, небо начинает проясняться, сияющие солнечные лучи просушивают гребни гор и золотят мокрые листья, которые шевелятся на ветру и переливаются всеми цветами радуги. Кажется, сегодня уже 14-е, и Кубань осталась далеко позади. Время следует измерять не по пройденным километрам, а по усталости и затраченным усилиям – но это так, просто мысли вслух. К счастью, небо проясняется все чаще и солнце с ветром подсушивают нашу форму, а то нас уже измучила эта прилипающая к телу одежда. Грязь, которая тоже высыхает, отваливается комками и снова превращается в пыль. Мы шагаем уже два или три часа, дорога неуклонно поднимается вверх, и нам опять не хватает дыхания. Затем замечаем нефтепровод. Местами идем вдоль него. Он тянется через горы, минуя спуски, прямо по воздуху, с одного склона на другой. Чтобы выиграть время, а главное – сократить путь, многие решаются идти по нефтепроводу. Из-за налипшей на ботинки земли это опасно. Трубы не более 30–40 сантиметров в диаметре и сами по себе жирные и скользкие из-за сочащейся тягучей и вязкой жидкости, что течет внутри них. И тогда мы, сидя с широко раздвинутыми ногами, терзаем свой копчик, вместо того чтобы попытаться двигаться в полный рост. И ради чего? Чтобы выиграть несколько метров, несколько десятков метров узкого серпантина дороги? И все это на высоте 30–40 метров над ущельем! Вот так! По крайней мере, болеть будет в другом месте, что отвлечет нас от прочих болячек! Мы встречаем множество русских пленных, движущихся мимо нас колоннами, но теперь они несут боеприпасы и всякого рода провиант. По их виду кормят их лучше, чем нас, хоть и устают они не меньше нашего.

Марш продолжается бесконечно и почти безостановочно, лишь иногда прерываясь привалами, то подлиннее, то покороче, но всегда недостаточными для восстановления сил. Наступает 15-е, затем, вместе с дождем, приходит ночь. Этой ночью, на марше, я чувствую, что у меня жар, но говорю себе, что это усталость и недосыпание. Горный хребет, через который мы только что перевалили, называется Гора бурь, несомненно из-за свойственной этому месту погоды.

Бледный рассвет 16-го, раннее утро, одно из тех, когда хочется увидеть, как уходит ночь, потом лечь в постель и спать, не думая ни о чем, дожидаясь более благоприятного, менее унылого дня. Но весь день, за исключением редких прояснений, мы шагаем под дождем. К концу дня опять выходим к железной дороге, которая вскоре исчезает в тоннеле. Это железнодорожная линия из Туапсе, и я наивно считаю, что теперь должно стать полегче. Мы под Хадыженском[48]. Ставим палатки на щебне железнодорожной насыпи, поскольку это единственное подходящее место. Ниже по скату лежит мертвая лошадь, как и те, что множество раз попадались нам на пути. Но эта не пропадет даром. «Бургундцы» уже принялись вырезать куски конины, которые готовят, как умеют, на кострах, разведенных под прикрытием больших камней. Другие предпочитают укрыться в палатках, перетаскивая туда нагретые в огне камни и готовя конину в сухом месте, потому что постоянно льет дождь – неужели я забыл упомянуть об этом?

Поскольку жар у меня не спадает, я иду к доктору А., которого только что заметил. У меня всего 38. Температура не слишком высокая, хотя держится постоянно. Медицинская помощь предназначена для более серьезных заболеваний. Мы ночуем в палатках и наконец-то спим целую ночь, хоть на голой земле и в вечно мокрой одежде.

Утром 17 октября выстраиваемся вдоль дороги, и только начинаем двигаться, как я замечаю немного в стороне группу «бургундцев». Мне сообщают, что их собираются эвакуировать, так как большинство из них больны желтухой. А мы продолжаем шагать дальше. Дождь сменяется прояснениями, а может быть, прояснения чередуются с дождем – просто я не помню, с чего именно начался марш. Во второй половине дня попадаем в долину, которая простирается далеко-далеко, а в конце сужается и поднимается вверх, теряясь в лесах. И здесь наш путь также усеян мертвыми лошадьми. Сейчас на ногах держатся только мулы да низкорослые русские лошадки. Ну и еще где-то около 300 «бургундцев»! Не осталось ни одного из померанских, брабантских или мекленбургских тяжеловозов! Тем не менее «бургундцы», даже полуголодные, помогают животным и насколько могут облегчают их поклажу! Мы движемся по сужению долины в направлении горного кряжа, оставляя позади полевую кухню, противотанковое орудие и другое тяжелое вооружение. Дорога постоянно идет вверх по склону, и грязь вряд ли облегчает подъем. Нам приходится искать опору для ног в виде камней или скал или хвататься руками за деревья или ветви, чтобы не упасть. Мулы вполне справляются и сами, однако некоторым лошадям приходится помогать, как будто нам и без этого не тяжело! Привязываем себя к дереву и из последних сил тянем за поводья. Целыми часами мы, задыхаясь, карабкаемся вверх и напрягаемся из последних сил. За час до наступления ночи достигаем гребня хребта, который нам предстоит охранять, и ставим палатки. Когда палатки поставлены и дело сделано, меня тут же начинает знобить, по спине струится холодный пот. Я пытаюсь согреться всеми доступными способами, машу руками, хлопаю себя по бедрам. По чистой случайности наша палатка всего в нескольких метрах от палатки Вождя, Дегреля, и лейтенанта Жана В. Командир спрашивает, что со мной такое, и выслушивает ответ. Откуда он мог знать, что я болен? Пять минут спустя лейтенант приносит мне доверху наполненную флягу, присланную соседями – моими сострадательными командирами. Это водка, и я, не употреблявший ее до этого – по крайней мере, в значительных дозах, – подношу фляжку ко рту и залпом выпиваю три четверти. Первый глоток уже разлился внутри меня, и я чувствую вкус алкоголя, но в остальном эффекта не больше, чем от воды. Или немногим больше. Десять минут спустя я чувствую себя просто замечательно и готов хоть сейчас идти покорять Эльбрус. Очень довольный собой, прежде чем лечь спать, я допиваю водку, еще более счастливый от того, что избежал караула. (Да простят меня мои товарищи!)

Ночью меня разбудили рвотные позывы. Пришлось, пока не поздно, вскочить, чтобы меня не вырвало на товарищей прямо в палатке. Спим мы совершенно голые, завернувшись в одеяла, дабы не чесаться из-за вшей. Я понимаю, что рискую простудиться, поскольку, хоть в палатке и сыро, это не идет ни в какое сравнение с слякотью и холодом долины. Пригибаюсь и выскакиваю из палатки в чем мать родила и извергаю из себя все содержимое желудка. Интересно, что такого могло оказаться в нем, если мы толком не ели целых восемь дней! Мне не холодно, а температура кажется вполне нормальной. И тут раздается голос! Это мой командир.

– В чем дело?

Очень темно, и я смутно различаю его силуэт.

– Это я, мой командир. Кайзергрубер.

– Вы с ума сошли? Немедленно вернитесь в палатку!

– Я не сошел с ума, мой командир. Мне не холодно, и я боялся испачкать товарищей!

«Немедленно вернитесь!» Коротко и ясно. Остается только подчиниться! Возвращаюсь в палатку, но остаюсь поближе ко входу, готовый ко всяким неожиданностям, но моментально засыпаю, даже несмотря на мучающую меня жажду. Когда утром я просыпаюсь, то чувствую голод и жажду, но больше всего жажду!!! Сухарный мешок пуст, во фляжке ни капли. Однако я замечаю какие-то бочки с горючим, некоторые из которых стоят вертикально и в которых, благодаря бортикам, скопилось на 2–3 сантиметра воды. Вода чистая, если не считать нефтяных разводов на поверхности. Жажда настолько сильна, что я не мешкая втягиваю в себя воду губами, стараясь, насколько возможно, избегать нефтяных разводов. Мои товарищи делают то же самое. Пожилой русский ординарец одного из наших офицеров неизвестно где раздобыл пару пригоршней какой-то муки, и в соседней палатке, где во фляжках осталось немного воды, принимаются готовить crêpes – оладьи. Даже это примитивное подобие оладий кажется нам божественным угощением, когда его приносят нам. Какими же бережливыми нужно быть, чтобы сохранить содержимое своих фляжек; но это же умудренные опытом старые солдаты, а мы… мы просто бесшабашная ребятня. Наступает такой же дождливый день, как и все предшествующие дни и прошлая ночь. Этой ночью мне тоже не придется идти в караул. Утром наши желудки просыпаются одновременно с нами. Возможно, это как раз они будят нас. Голод и жажда скручивают наши внутренности, но ничего не подвозят; рационов не предвидится! Дождь наполнил наши «поилки», и мы, как можем, утоляем жажду. Затем с ужасом обнаруживаем, что лошади сгрызли треть оглобли от повозки! Бедных животных кормят не лучше нашего. Еще они объедают нижние ветви ближайших деревьев. Возчики рубят дерево и делают новую оглоблю. Мы с товарищами собираем желуди. Их не так много. Совсем недавно мы вспоминали о пирожных пралине и вот – пожалуйста! – едим желуди, совершенно счастливые оттого, что нашли их.

Около 11:00 к нам приближается небольшая группа из долины. Ура! У них за спиной термосы. Мы спасены! Термосы еще не сняли с плеч, а мы уже окружили их. Какое разочарование! Это не суп, а всего лишь кофе. Мы крайне нелестно отзываемся о поваре, даже не зная, было ли ему из чего готовить! Но по крайней мере, кофе горячий, и это не может не радовать. Каждому достается по небольшому глотку. Ближе к полудню мы отправляем разведывательный дозор, а поскольку я не стоял две ночи в карауле, в него попадаю и я. Чувствую себя неплохо, но в моей голове такая же пустота, как и в желудке. Словно овца, бреду за остальными, не видя и не ведая, где и куда, из-за чего часто спотыкаюсь – по меньшей мере раз двадцать. Не знаю, как долго мы шагали до тех пор, пока, наконец, не остановились за горным хребтом, на небольшом уступе, с которого в отдалении можно разглядеть очень широкую долину. Но нужно быть осторожными, поскольку тут Feindeinsicht – место в поле зрения неприятеля. Похоже, на горизонте виден Туапсе, то ли в 7, то ли в 17 километрах от нас по прямой – не измерял, не знаю[49]. Я разочарован, поскольку там вряд ли намного лучше, чем здесь. Особо ничего не разглядеть, потому что небо серое и довольно туманно. Мы слышим звук самолетов, а затем приглушенные разрывы. Теперь можно различить более плотные, чем туман, разрастающиеся до впечатляющих размеров клубы дыма. Нам даже кажется, будто мы видим огонь. Это Stukas (нем. Stuka – Sturzkampfflugzeug, пикирующий бомбардировщик «Юнкерс-87»), бомбящие цистерны с горючим в Туапсе. Вдоволь насмотревшись, возвращаемся тем же путем, что и пришли. Когда мы выходим к нашим передовым позициям, кто-то наливает в наши котелки какую-то бурую жидкость, немногим гуще эрзац-кофе. Когда тот, кто наливает мне, ловит мой вопросительный взгляд, он спрашивает:

– Ну что, похоже на суп?

– Ну да! – Я не нахожу, что еще сказать, и проглатываю чуть теплый, сваренный одиннадцать часов назад бульон! Поскольку я совсем отощал – как и мои товарищи, – то, учитывая сильный ветер, бульон добавляет мне немного балласта. И все равно мы умудряемся смеяться, даже самые слабые из нас.

После очередной ночи наступает новый день, и из-за вновь начавшегося жара мне подниматься еще тяжелее. Очевидно, я вспотел в дозоре, а потом переохладился, наблюдая за фейерверком над Туапсе с того открытого всем ветрам уступа. Боже правый, меня бьет озноб и дышать тяжело! Когда только закончится этот день! Как мне хочется спать! Наконец наступает ночь, но из-за боли в спине сплю беспокойно и урывками.

Вскоре после побудки узнаю, что мы возвращаемся в долину, оставленную нами ради горы Пшеха (входит в Фишт-Оштенский горный массив на Западном Кавказе, образованный тремя вершинами: Фишт (2867 метров), Пшеха-Су (2744 метра) и Оштен (2804 метра). Какое счастье! Нужно, не откладывая в долгий ящик, показаться военному врачу. Спустившись вниз, мы присоединяемся к своим товарищам, которых оставили там пять или шесть дней назад. Они обустроили огневые позиции и живут в «бункерах», отрытых на склоне горы, однако сбегающая сверху вода вынуждает периодически вычерпывать ее из землянок, даже ночью, так как рано или поздно она затапливает хворост, которым выстланы полы их убежищ. Заглянул к друзьям, они явно считают, что выгляжу я хуже некуда и страдаю от недоедания. Эмиль М. и Раймон П. предлагают мне единственное фирменное домашнее блюдо – приличный кусок филе конины. Я не в том состоянии, чтобы скромничать, и с радостью принимаю приглашение к столу! И все же отворачиваюсь, когда вижу, как они срезают куски мяса с того самого трупа лошади, который валялся здесь еще на прошлой неделе и который я видел, поднимаясь на позиции. На данный момент дождь прекратился. Даже пробиваются лучи солнца, и все те, кто спустился с гор, устраиваются где только можно, чтобы немного поспать. Поскольку здесь есть вода, все утоляют жажду, однако командир решает отправить отряд, чтобы любой ценой раздобыть еды, потому что продолжать в том же духе больше невозможно – за многие дни наши желудки буквально съежились. Существует опасность, что люди будут умирать как мухи, а наши ряды и без того здорово поредели! Ну вот, готово! Раймон предлагает мне «стейк», только что поджаренный Эмилем. Он не более привлекательный, чем все другие куски мяса, которые я ел в последние месяцы. Кусок мяса целиком заполнил всю крышку моего котелка. Когда я принимаюсь за еду, то заставляю себя думать о чем-то постороннем и не поглядывать в сторону останков лошади, снабдившей нас этим мясом. Однако, вопреки моей воле, она то и дело притягивает мой взгляд. Я предпочитаю пересесть, чтобы сидеть спиной к ней. Не помогает: меня преследует образ лошади или, скорее, того, что осталось от нее, от ее несчастного остова, поедаемого всеми, кусок за куском, кому какая часть приходится по вкусу. Безуспешно пытаюсь думать о чем-то другом, пока изо всех сил терзаю ножом жесткую плоть! Скажи мне правду, Эмиль! Ты, случайно, не ошибся, отрезав этот кусок от седла или упряжи? У меня такое ощущение, будто ты забыл распрячь животное, прежде чем произвести над ним хирургическую операцию! И все же я прилагаю все усилия, дабы приняться за этот кусок кожи! Мясо хорошо прожарено – видимо, мои друзья поднаторели в этом деле. Запах мертвечины не слишком сильный. И что самое важное, моему желудку будет что переваривать!

Продовольственный отряд возвращается около 13:00, с картошкой в телеге и парой мешков сверху. В зависимости от размера картофель режут пополам или на четвертинки и бросают в котел полевой кухни вперемежку с крупной красной фасолью, конскими бобами и чем-то вроде манной крупы. Добавляется еще приличное количество кусков «породистого» мяса. Час спустя мы смакуем Eintopf – кулеш, какого я никогда не ел и равного которому больше никогда не встречу; а какой у него вкус! Вскоре мы снова в пути и спускаемся в долину, где возвращаемся к Ширванской[50]. Жар, отпустивший было меня, и боль в спине возвращаются, словно заботы о более насущных делах на какое-то время отвлекли мое внимание. Боли вполне терпимы, а недавняя еда, похоже, облегчила мое состояние. Когда мы наконец во второй раз выходим к железной дороге Майкоп-Туапсе, оставленной восемь дней назад[51], я обнаруживаю, что снова нахожусь в таком же плачевном состоянии. И снова отправляюсь к доктору. Он все там же, на железнодорожной насыпи, где я видел его восемь дней назад. Еще прежде, чем подошла моя очередь, он вызывает меня и говорит: «Ждите здесь, я вас эвакуирую» – и дает термометр: 38,7 градуса. Должен признаться, я счастлив, но боюсь показать это. Из-за того, что мне стыдно перед товарищами? Или из-за боязни, что все это еще под вопросом? Видимо, по обеим причинам! Я вижу своих товарищей, Эмиля, Раймона, Пауля и остальных. И мне, вопреки собственной воле, становится немного стыдно. Я собираюсь бросить их, собираюсь оставить свое отделение, где мы так хорошо понимали друг друга. Несмотря ни на что, это мучительное расставание. Мы так долго были вместе, делили так много радостей и печалей. Стараюсь не думать об этом! Боюсь показать свои эмоции и заплакать? Да, говорю я себе, мне очень грустно! Но тут ничего не поделать. Невозможно постоянно сдерживать эмоции – 24 часа в сутки, семь дней в неделю, месяц за месяцем. Нас ждут два грузовика, и мы направляемся к ним, чтобы забраться в кузов. Я прощаюсь, опасаясь затягивать расставание. Рукопожатия, несколько похлопываний по спине, пара подмигиваний. «Если вернешься в Бельгию, навести моих родителей», – говорит Эмиль и дает их адрес в Спа. Я не стал записывать его, но тем не менее не забыл. Я обещаю ему, клянусь выполнить просьбу… и сдерживаю свое слово.

Глава 9. 21 октября 1942 года: эвакуированный

Грузовики громыхают и раскачиваются на ухабистой дороге, и мои товарищи пропадают из вида в сумерках сельской местности. В этом грузовике нас примерно 20 человек, немцы и несколько «бургундцев». Вяло разговариваем, но на самом деле ни у кого нет особого желания продолжать беседу. Думаю, каждому нужно немного покоя, чтобы побыть наедине с собой, восстановить душевное равновесие, обдумать планы и, быть может, просто подремать. Сегодня утром – гора Пшехо (Пшеха-Су), вечером – железнодорожная насыпь и тоннель возле Ширванской. Все это теперь кажется таким далеким, словно окутанным пеленой тумана, а ведь прошел всего час, как мы расстались с товарищами! Такова человеческая природа.

Тряска не дает нам заснуть, но разговоры очень редкие и вялые. Ночью, около 2:00, мы прибываем в Майкоп, на Hauptverbandplat – эвакуационный пункт; все тело болит, но мы счастливы, зная, что скоро насладимся теплыми постелями. Это впервые с 23 мая, за исключением, быть может, пары случаев.

Санитары и медсестры помогают нам слезть с грузовиков, и мы сразу же чувствуем себя окруженными заботой и вниманием; и это прекрасно! С другого грузовика снимают носилочных раненых. Кажется, по дороге кто-то умер. Десять минут спустя мы уже в постели, наши вещи проходят дезинфекцию в автоклаве. Измерение температуры, пульса, таблетки, и я засыпаю. Как хорошо, после стольких выматывающих месяцев, напряженных дней и ночей, забыть обо всем и наконец расслабиться. Здесь нет дождя, сухо, а электрическая лампочка под потолком создает иллюзию солнца!

22 октября: подъем в 10:00. О таком я даже не мечтал! Термометр, лекарства, мытье. Здесь не надо выполнять приказы – кругом только улыбки и дружелюбие. Около 14:00 мы выезжаем с санитарной колонной. С десяток грузовиков. Около 20:00 прибываем в Revier – лазарет, в Усть-Лабинске.

С момента эвакуации я так много спал, просыпаясь только для процедур и еды, что мои записи о следующих 10–15 днях неточны и расплывчаты[52]. Одни воспоминания достаточно ясные, другие нет. Даты могут различаться на день-два, но на самом деле и погода, и даты не имеют особого значения. Важно лишь то, что тогда я ощущал покой и заботу! Нужно было наверстать все бессонные ночи и избавиться от влаги, впитавшейся в тело за последний месяц! Грузовики доставили нас к санитарному поезду, следующему до госпиталя. Он находился в Майкопе или, быть может, в Ставрополе – в полусне я слышал оба этих названия. Кажется, провели по паре дней в госпиталях обоих городов. Во всяком случае, я точно убедился, что в моей Krankenzettel – справке о заболевании и эвакуации – упоминается Heimat-Lazarett – госпиталь на родине.

29 октября JU-52 («Юнкерс-52» – трехмоторный немецкий пассажирский и военно-транспортный самолет. – Пер.) доставил нас в Крым, приземлившись на аэродроме Симферополя; потом, дозаправившись – как и мы, вылетел снова. После довольно короткого перелета мы снова приземлились, теперь уже на Украине, но название места мне неизвестно. Там нас уже ожидал санитарный поезд. По крайней мере, нас не везли обратно, не туда, откуда мы прибыли. На самом деле складывалось такое впечатление, будто нас возят по кругу. Но поскольку до нас дошли разговоры об окружении на Кавказе, это неудивительно[53].

Но нет, наш путь лежит на запад. Мы можем забыть о своем беспокойстве, нами занимаются, о нас заботятся другие. Хоть я все еще болен, чувствую себя лучше. Сейчас жар и все мои недуги кажутся вполне терпимыми! Остается одолеть только этих врагов! Еще вчера мне пришлось противостоять голоду, жажде, холоду, грязи… и все это вместе ополчилось против меня!

Последние дни в лазарете наполнены чередой больших и маленьких радостей, о существовании которых я до сих пор и не подозревал. Самоотверженность, оперативность и исключительное дружелюбие DRK Schwestern – медсестер немецкого Красного Креста, санитаров и, разумеется, врачей! Но на первое место я должен поставить тех тайных ангелов-хранителей, которые незамедлительно берут на себя все заботы о каждом раненом, каждом больном так, словно это единственный раненый или больной, которым им приходится заниматься. Мужчины и женщины отдают делу всех себя, без остатка. Такое у меня сложилось о них впечатление! Не могу выразить свои чувства словами. Разве можно высказать им всю свою благодарность? Среди медсестер мне повстречалась лишь одна настоящая корова, и все же… Легко принять верблюда за дромадера – у первого два горба, тогда как у другого только один! Я пока не знаю, где мне сходить или где заканчивается мое путешествие, и эти мысли занимают меня. От доктора я узнаю, что у меня рецидив плеврита. Чего я больше всего и боялся, хоть это и неудивительно. Две долгие недели мы жили под открытым небом, под дождем, не меняя одежды, не имея возможности согреться!

Я никого не виню за маршрут этого, несомненно изматывающего путешествия, а наоборот, наслаждаюсь каждым его моментом. Днепропетровск, Тернополь[54], Люблин, Катовице, Мангейм, Карлсруэ, и 4 ноября мы прибываем в Бад-Триберг[55] в Шварцвальде.

Некоторых больных и раненых снимали с поезда по пути и оставляли в других госпиталях. Мой госпиталь – я уже называю его «своим» – расположен в отеле «Сонне»; все такие отели переоборудованы в Reserve-Lazarett – госпитали общего типа, занимающиеся больными и ранеными. Интенсивный уход, чередование горячих и холодных компрессов на протяжении трех-четырех дней, таблетки всевозможных цветов, уколы шприцами всех размеров. С Weintraubenzucker – глюкозой – самые большие!

Оказывается, у меня еще и желтуха! Однако сочетание плеврита с желтухой кажется мне наименьшим из зол после всего того, что я пережил!

Где-то 20 ноября уже могу занять место рядом с другими за обеденным столом на первом этаже. Прямо-таки семейная жизнь с домашним питанием! Мне здесь чудесно, и, вместо того чтобы говорить о фронте, откуда я только что прибыл, я рассказал бы вам о том, что делает меня здесь счастливым, но это же никому не интересно! Однако знайте, что лечение продолжается, что из-за желтухи у меня замечательный режим, что отель нарядно украшен венками из пихты с сосновыми шишками. Здесь уже готовятся к Рождеству, а из окна палаты, в которой нас трое, открывается живописный вид на Шварцвальд, покрытый роскошным белым нарядом. Ах да, чуть не забыл – наша Oberschwester – старшая медсестра – просто ангел! И достаточно молода! Она жила в городке Санкт-Георген-им-Шварцвальд возле Филлингена, но, кроме этого, ничего не могу сказать, поскольку никогда не знал ее точного адреса!

30 ноября получаю рождественскую посылку, которые армия заранее раздает всем своим солдатам, и 1 декабря, с помощью санитара, что несет мой единственный багаж и занимает мне удобное место, сажусь на поезд в Брюссель. Это всего лишь любезность, поскольку я в состоянии сам нести свои вещи. А может, это благодаря тому, что я иностранный доброволец, потому что сомневаюсь, что все солдаты в моем состоянии удостаиваются такой же чести.

Этот маленький багаж, что лежит рядом со мной на скамье, мое единственное имущество, все, что у меня есть, но он кажется больше, когда я окружен такой заботой.

Штутгарт, Франкфурт-на-Майне, Маасейк – всегда в объезд, – и вот наконец Брюссель, куда я прибываю 2 декабря. Мой отец растроган и очень рад меня видеть. Ночь в моей собственной кровати, а потом, 3-го, я докладываюсь в военном госпитале на аллее Короны. Здесь я встречаюсь со своими товарищами, П. Мецетой, старшиной Мэтью, Гансом, Е. Потом, Пурбе и другими, включая некоего Раскина, которого больше никогда не видел и который позднее был казнен. Но в тот момент меня с ним связывали такие же товарищеские отношения, как и с остальными, включая тех, кого я до сих пор не встречал. Раскин проник в наши ряды по причинам мне неведомым, но которые не имели ничего общего с нашими мотивами.

Тогда я этого не знал, но я только что завершил очень тяжелую кампанию, хоть и не самую выдающуюся и не самую кровопролитную, и горе тем, кто выжил и кто собирался проявить себя в кампаниях, ожидавших их впереди!

Товарищи, потерявшие жизнь в этой первой кампании, погибли, не успев лишиться своих иллюзий. К счастью, они не знали, что принесли в жертву свою жизнь, свои 20 лет, впустую. Но, разумеется, они не искали выгоды и действовали не из какого-либо расчета! И как тогда возможно утверждать, что все это, абсолютно все, было впустую?

Глава 10. Завершение кампании на Кавказе: прелюдия к следующей

Декабрь 1942 года: я остаюсь в военном госпитале до 19-го. Медсестры и санитары, должно быть, уже по уши сыты нашими шуточками! Но им нет нужды смеяться каждый день, хотя у них, в отличие от нас, есть преимущество в виде хорошего здоровья, тогда как нам делать это порой болезненно – одним из-за швов, другим, вроде меня, из-за идущего до самого желудка дренажа, необходимого для его промывания.

Короче, к 19 декабря я иду на поправку и готов приступить к лечению свежим воздухом! Нет, правда! Лечение свежим воздухом! Это после того, как последние восемь месяцев я провел под открытым небом! Все последние месяцы на фронте я жил исключительно на свежем воздухе, которого было очень много, а вдобавок к нему еще и целые реки воды. Слишком много воды и крайне мало еды.

Несколькими днями раньше доктор – кстати, тот же самый, что осматривал меня перед отправкой на фронт, – сказал, что отправит меня долечиваться на свежий воздух, и предложил на выбор: Баварию, Тироль или… Спа! Разумеется, решение было принято мгновенно, раз уж случай подкинул мне такую возможность. Конечно, мне хотелось бы посмотреть Баварию или Тироль, где я никогда не бывал, но Спа давал мне возможность сдержать свое обещание и порадовать своего друга Эмиля.

Днем 19-го я прибываю в отель «Нормандия», имея следующие предписания: двухчасовая прогулка утром, такая же днем и, между ними, полуденный сон. Здесь самый пожилой и, одновременно, самый старший по званию, выздоравливающий, как и мы, шестидесятилетний майор артиллерии, который обращается с нами как с собственными детьми. Необычайно вежливо и по-отечески. Он председательствует за обеденным столом в отеле «Розетт» – именно там мы питаемся. Когда все собираются и становятся позади своих стульев, майор провозглашает: «Guten hunger!» – «Приятного аппетита!» Затем мы усаживаемся, и нам подают еду. Обеды замечательные, да и порции приличные, хотя и не для гурманов, но мы уплетаем их за обе щеки, следуя предписанной доктором диете. Только подумать, я добровольно следую умеренной диете! Персонал ресторана, за исключением администрации, состоит из гражданских, бельгийцев, и все они чрезвычайно дружелюбны!

На следующий день отправляюсь на поиски улицы Бриксге, где проживают родители Эмиля. Когда я интересуюсь у прохожего, как пройти на эту улицу, он спрашивает, кого я ищу, и, когда называю имя, его лицо светлеет. О, они будут счастливы! Ведь сегодня у Эмиля свадьба! Я совершенно ошарашен. Эмиль ничего мне об этом не говорил, и, более того, я поражен, что он вернулся домой вскоре после меня, если вообще не одновременно со мной! Меня мучают сомнения, но я говорю себе, что должен пойти туда, хотя бы ради того, чтобы преподнести ему приятный сюрприз! Тем более что он никогда не простит мне, если я этого не сделаю. Прохожий объясняет дорогу. Я поднимаюсь по ступеням и звоню в дверь. И лишь тогда понимаю, насколько я рад, и успеваю спрятать улыбку до того, как распахивается дверь.

Дверь открывает незнакомая девушка, которая восклицает: «Это Фернан!» Я поражен. Откуда она меня знает? Мне некогда задаваться такими вопросами, потому что уже с десяток человек окружают и обнимают меня. И сразу же я оказываюсь, как мне думается, перед отцом и матерью моего друга, и я не ошибся! Они обнимают меня с такой сердечностью, словно я их родной сын, чем я глубоко тронут. Однако солдат должен быть стойким и суровым и не выказывать нежных чувств! Мать, отец и все остальные обходятся со мной крайне непринужденно. Усаживают на почетное место, а сами садятся вокруг. Я очень смущен. Мне уже известно, что женится не Эмиль. Тот прохожий перепутал имена. Женится его брат, А. Я в замешательстве оттого, что заявился на их торжество без приглашения, но мое смущение быстро проходит перед лицом такого простого, непринужденного и теплого гостеприимства! Я спрашиваю, откуда они знают, что я – это я? Разве они ожидали моего визита? Нет, конечно нет, просто Эмиль так много писал обо мне в своих письмах, что это не мог быть никто иной, кроме меня. Они уже со мной «tutoyer» – на «ты»[56], и я чувствую себя совершенно свободно. Подают пирожные – всяческих сортов: с рисом, сахаром, фруктами. Сейчас военное время, и трудно приготовить что-либо лучшее, более совершенное! Родители Эмиля просто очаровательны, даже в большей степени, чем я мог себе представить! Мне приходится пообещать им навещать их каждый день или хотя бы через день.

В последующие дни мы много гуляем, отец Эмиля и я. Иногда к нам присоединяется брат Эмиля, А., а порой и его жена, Джози. Бывает, что компанию нам составляет Карл, мой немецкий друг. Отец Эмиля рассказывает мне о лесе, который явно любит – как и всю природу вообще. Он рассказывает легенды местности Фань. Показывает местные тропы, Балморал, озеро Варефааз, Нивез, Сарт, Креп, Жеронстье… Мы развлекаемся, стреляя в пни из 38-миллиметрового пистолета «Вальтер».

Я провожу здесь три чудесные недели и быстро восстанавливаю вес и румянец на щеках. И не сожалею ни о Баварии, ни о Тироле. Рождественские и новогодние праздники провожу с родителями Эмиля и своими немецкими товарищами. Я должен успеть побывать везде. Все приглашают меня к себе. Боже мой, ну как тут не возгордиться! Отец Эмиля считает, что улицы небезопасны. После каждого моего визита к ним, с наступлением ночи, он категорически настаивает, чтобы проводить меня до отеля. Я пытаюсь отговорить его, но безуспешно! Мне остается лишь одно – зайдя в отель, вскоре выйти оттуда и незаметно проследовать за ним, дабы убедиться, что он добрался до дому в целости и сохранности. Так я и слежу за ним, вышагивающим впереди меня уверенным шагом, выдающим его возраст, его Fagnard – трость для прогулок по Фань, крепко зажата в руке. Он с гордостью показывал мне старый кремневый пистолет, с помощью которого намеревался обеспечить мою безопасность. Так что можете не сомневаться – то, что я прохожу это расстояние три раза, свидетельствует о моем полном выздоровлении. И я ни за что не простил бы себе, если бы с ним что-нибудь случилось.

Во время моего пребывания в Спа он знакомит меня со всеми, с людьми умеренных взглядов и местными представителями власти. Помимо прочего, один день я провожу с родителями своего товарища, Леонарда И., итальянца по происхождению. Две его маленькие сестренки очень слаженно играют для меня на пианино в четыре руки, а потом обхаживают меня так, словно я какая-нибудь важная персона. Весьма очаровательно, хоть и немного слишком – при моей-то скромности. Я хорошо знал Леонарда. Его эвакуировали после боя у хутора Червяков, после того как с ним случился приступ. Три долгих месяца он пролежал парализованным в мюнхенском госпитале, где позднее женился на своей сиделке. С родителями Эмиля я поддерживал контакт – посредством писем – как можно дольше. Его отец умер в заключении в тюрьме Меркспласа. После 1950 года при каждом удобном случае я навещал его мать, до самой ее смерти. В свои семьдесят она все еще работала в отеле в Спа и, кроме всего прочего, находилась в затруднительном финансовом положении! Какие чудесные люди, у меня о них остались только самые добрые воспоминания!

9 января 1943 года я говорю «До встречи», но не «Прощай» своим друзьям в Спа, сажусь на поезд до Брюсселя и возвращаюсь в военный госпиталь. 10-го меня переводят в Chirurgie Abteilung – хирургическое отделение, потому что в последние два дня в Спа одна из моих «русских» язв вдруг воспалилась и стала похожа не флегмону. Мне произвели небольшую операцию и курс лечения этой болезни, что, видимо, исцелило меня. В марте мне предоставили несколько дней отпуска, и 16-го я вступаю в охрану Вождя, Дегреля. Именно в то время мы обеспечиваем безопасность на похоронах Пауля Колина, редактора Nouveau Journal – «Нового журнала», на которого тремя днями раньше было совершено покушение. Во время службы в охране Вождя я встречаю таких товарищей, как П. Мине, Дж. Гилсо, Бейссело, Фовиллье, Антсо и другие. Хозяйственными делами Дегреля заведует семья Н. Отец, мать и юная дочь. Стоит ли мне упоминать, что ближе всего я знаком с дочерью? Все очень чинно и благородно. И если я хорошо помню родителей, то могу сказать, что дочь помню еще лучше. И сейчас, даже будучи уже пожилой дамой, она вполне способна привлечь внимание таких молодых дедушек, как я. Я подаю рапорт, чтобы присоединиться к своим товарищам до отправки на фронт, и 13 апреля сажусь на поезд до Мезерица.

15-го я уже в поезде до Брюсселя, поскольку, как выяснилось, имею право на отпуск с Кавказа. Несколько дней в марте, когда я выписался из госпиталя, на самом деле оказались отпуском на выздоровление и не заменили обычный, положенный мне отпуск, в который уходили мои товарищи.

Пятнадцать дней пролетели незаметно, и 30 апреля я снова еду поездом в Мезериц. Появившись днем в казармах Мезерица, я крайне удивлен, встретив здесь несколько приятелей из своего квартала и даже друзей, которых знал в 1941 году по Кельну, во время моего пребывания на заводе Гумбольдта или на фабрике. Некоторые из них пришли с совершенно отличных от моего политических горизонтов, а порой и с полностью противоположными моим взглядами. Менее года назад я решил бы, что конфликт с двумя из них неизбежен! Тем не менее они подошли прямо ко мне и были рады видеть «ветерана». Да, для некоторых из них я уже ветеран – по крайней мере для тех, кто пришел после меня. Для меня же они просто товарищи, как и все остальные, а я для них такой же товарищ.

5 мая мы оставляем Мезериц и отправляемся в лагерь в Песках. Место находится в 200–300 метрах от соснового леса, который использовался для сооружения лагеря и его построек. Вся местность поросла вереском и невысоким кустарником, ее украшает небольшое и невероятно красивое озеро, повсюду раскинулись сосновые и березовые рощи. Казармы удобные и аккуратные. Есть цветочные клумбы и заботливо проложенные дорожки. Здесь я встречаю товарищей по Formations de Combat[57] Брюсселя: в частности, М. Виллема и Георга В. Е. Возобновляются тренировки, а также дневные и ночные марш-броски, а порой и то и другое.

Этот чудесный май напомнил мне такой же май 1942 года. Тренировки не выматывают нас, благодаря нашему энтузиазму, что позволяет нам находить время и силы поплавать в озере рядом с лагерем. Поскольку армия не побеспокоилась обеспечить нас плавками, нам не приходится ждать, пока они высохнут. Может, по этой причине за нами наблюдают с другого берега озера, где находится лагерь BDM. С нашего берега нам виден лагерь, но лично я никогда не замечал подглядывавших за нами девушек. Возможно, по своей наивности я считал, что они на это не способны! Что, с другой стороны, позволяло мне восхищаться великолепием закатов и переливами сигнальных горнов, когда наши друзья, Милькамп и Вилли К., вдохновенно исполняли дуэтом Taps – вечернюю зорю! Деликатная оркестровка заходящего солнца и звуков горна прекрасно гармонируют друг с другом и становятся апофеозом удачного, богатого событиями дня! В этот момент в лагере все замирает. Каждый «бургундец» прекращает свои дела, разговоры смолкают. На мгновение каждый погружается в себя, люди выходят из казарм или распахивают окна, проделывая это в абсолютной тишине. Иногда я даже замечаю слезы на глазах. Все, кто был там, помнят это. Как бы там ни было, я никогда не забывал, эти воспоминания накрепко запечатлелись во мне. Услада для слуха, видение рая! Солнце медленно садится, и его косые лучи касаются верхушек сосен и вереска, и вот наконец день завершается, освещая песок словно ковер из золотистых блесток, которые потом становятся красными, затем фиолетовыми, пока, наконец, словно с неохотой, не уступают место царству ночи.

В этих местах ночи довольно теплые, но на рассвете прохладно. Нас нет необходимости убаюкивать, чтобы мы уснули. На заре звуки Reveille – побудки безжалостно вырывают нас из сонного забытья, и эти горны уже не очаровывают меня, как те, о которых я говорил! Начинается новый день со своими маленькими радостями и испытаниями, и так снова и снова, до 1 июня 1943 года. Одним из таких испытаний становится мое заключение на гауптвахте на целую ночь, точнее, на 24 часа. Был сформирован отряд добровольцев для отправки в Восточную Пруссию с целью подготовки квартир для легиона. Нас набралось с десяток человек, говоривших по-немецки. Таково было одно из условий участия в выполнении задания. Командовал старшина Хекк, а из моих товарищей участвовали Эмиль М. из Спа, Евгений М. из Люксембурга, Ф. Депонтье из Шапю, кое-кто еще и я.

Я ожидал отправки в своем кубрике, где находился один. Это было время подъема знамени, и все мои товарищи находились там. Дежурный офицер, осматривавший дорожки перед тем, как доложить перед строем у входа в лагерь, где находились флагштоки, заметил меня и велел убрать лошадиный навоз, который оставил один из наших четвероногих друзей перед моей казармой. Я доложил офицеру, что ожидаю немедленной отправки на задание. Он настаивал, и я заметил, что он не совсем трезв. И это истинная правда. Здесь нас хорошо снабжали: сладостями, шоколадом, алкоголем и бог его знает, чем еще. Но, с другой стороны, я понимаю, что дежурный офицер злоупотребил не конфетами или шоколадом. Вот почему я взбунтовался и просто-напросто отказался подчиниться приказу. Я отказался выполнять приказ при таких обстоятельствах. Что тут странного? В таком возрасте всем не хватает терпимости! Несколько минут спустя, в сопровождении часового, мой товарищ, дежурный сержант 24-часового наряда Ги В. пришел ко мне и пригласил пройти с ними. Так я оказался на гауптвахте, в невероятно пестрой компании! Здесь уже сидели трое – братья Корнель и итальянец Мариус, пьяные в дым и заблевавшие всю камеру. Блевотина повсюду, и от нее меня так сильно тошнило, что кажется, будто я сам могу подцепить от них состояние опьянения! Я освободил себе уголок на скамье, подвинув одного из пьяниц, совершенно бесчувственного, но не мог за всю ночь сомкнуть глаз из-за громкого храпа других арестантов. На следующее утро, в 11:00, докладываю о случившемся командиру Липперту, который выслушал меня, и, судя по выражению лица, думал так же, как я, но не мог ни показать это, ни одобрить мое поведение. Мне тяжело с этим смириться, я ждал от него поддержки. Ведь командир, которого мы все уважаем, никогда не допускал ни малейшей несправедливости! Вы можете вернуться в нашу роту, говорит он, но все представления о повышении в звании будут отложены на год. Этим и ограничимся. В вашей Soldbuch, солдатской книжке, не будет сделано никаких записей. Я удовлетворен и считаю, что легко отделался. На самом деле я мало заботился о нашивках на рукаве, о повышении в звании – такие вещи меня мало волнуют. Я провел плохую ночь, но она прошла, забыта, никаких сожалений! Я понимаю, что ошибся в своих ожиданиях, надеясь, что мой командир роты вызволит меня с гауптвахты еще до наступления ночи. Вот почему я подал ему рапорт, в котором прошу разрешить мне перевод в другую роту и объясняю причины.

Так я перехожу из PAK – расчета противотанкового орудия в Pionniers – разведчики и с тех пор применяю свои способности в 3-й роте. Кажется, я говорил, что люблю перемены, а тут как раз подвернулся удобный случай! Несомненно, я должен ознакомиться со всеми родами войск.

1 июня 1943 года знаменуется великим событием, о котором мы все помним, переменой, которая дает новое направление нашей службе, всему нашему будущему! В этот первый день июня мы удостаиваемся визита рейхсфюрера Генриха Гиммлера! Он прибывает на автомобиле «Татра» серебристого цвета с футуристическими обводами стремительной гоночной машины. Можете не сомневаться, что Гиммлер прибыл не один, его свита состоит из высокопоставленных офицеров, в частности генерала Бергера (Бергер Готтлоб (1896–1975) – обергруппенфюрер СС, начальник кадрового управления войск СС, высокопоставленный сотрудник РСХА – Главного управления имперской безопасности. – Пер.). Что поражает с самого начала, так это отсутствие всяческого протокола, чопорности, обычной скованности, церемонности и официальных рукопожатий. Совершенно очевидно, что это производит на нас впечатление, не ставя при этом в неловкое положение. Все могут видеть, как он подходит, многим пожимает руки. Я запомнил его голубые глаза, очень ясные, пронзающие. Они словно рентгеновские лучи, которыми Гиммлер с первого же взгляда оценивает вас. Он объявляет, что мы становимся частью ваффен СС – войск СС, и я испытываю вполне понятную гордость, как и все мои товарищи. Насколько я понимаю, переход в войска СС – своего рода повышение статуса, никак не меньше! В последующие часы весь легион проходит медицинский осмотр на предмет состояния здоровья, и можете не сомневаться, что наши сердца бьются сильнее из-за боязни получить отказ и не быть принятыми в новую семью, которая так восхищает нас.

Во время этого визита я вдруг слышу: «Sie da! Kommen Sie mal her!» – «Эй, вы! Подойдите поближе!» Я оборачиваюсь и вижу, что зовут одного из наших товарищей, Й. Марбера. Когда Марбер подходит к офицеру, тот достает инструмент для измерения лицевого угла и приближается к нему. Все понятно! Наш товарищ, Марбер, еврей, о чем мне и всем остальным хорошо известно. Он никогда и не скрывал этого, и мы не видели в этом проблемы. Однако, похоже, с сегодняшнего дня все не так. По крайней мере, мне так кажется. Измерив лицевой угол Марбера, офицер спрашивает его: «Еврей?» И Марбер отвечает: «Да!» Марбера расспрашивают в той же манере, в какой расспрашивали бы любого из нас, – не более и не менее вежливо, и точно с такой же вежливостью его демобилизуют. Двумя днями позже его возвращают в Бельгию и впоследствии оставляют в покое. Я лично могу засвидетельствовать, что позднее, в 60-х, встретил Й. Марбера в спортивном магазине, в Midi-Sports, если быть более точным.

Возвращаюсь к Пескам, где переход в войска СС является темой всех разговоров, а те, что к ним не относятся, не представляют особого интереса! Теперь мы не едем в Восточную Пруссию. Я просто-напросто пропустил поездку. Жизнь течет так же, как и до 1 июня, – возможно, с чуть большим энтузиазмом, поскольку мы, несомненно, чувствуем себя морально обязанными оправдать наше продвижение по службе. Когда 28 июня мы грузимся в поезд до Вильдфлеккена, то чувствуем, что сделали новый судьбоносный шаг. Что до меня, то я думаю об этом как о логичном развитии нашей воинской службы. Сталинградская битва была в феврале[58], мы об этом не забываем, но рассматриваем это событие как эпизод, не более того, даже если он негативно отразится на нашем будущем[59]. На самом деле мы мало об этом думаем или не думаем вообще, и наш дух остается непоколебим. Мы уверены в наших лидерах, тех, кто взял на себя защиту нашего западного мира. В таком вот состоянии духа на следующий день, 29 июня, мы высаживаемся с поезда и размещаемся по квартирам в лагере Вильдфлеккен.

Мы были совершенно довольны, даже удивлены казармами или лагерями, в которых квартировали до настоящего времени. Они были удобными, чистыми, приветливыми – одним словом, гостеприимными. Но что сказать о Вильдфлеккене? Казармы? Ничего похожего. Лагерь? Вовсе нет! Прекрасные павильоны, расположенные среди чудесного пригородного леса на высоте 800 метров. Состоящие из двух этажей и выкрашенные в бледно-желтый цвет. Гармонично выстроившиеся вдоль дороги, без какого-либо аскетизма. Никакой унылости, корпуса прекрасно вписаны в пейзаж. Первый этаж выложен из грубо отесанного камня, покатые крыши покрыты серой черепицей. Асфальтовые дороги, и нет ни одного прямоугольного участка более 200 метров размером, за исключением площади Адольфа Гитлера, где находятся офицерская столовая и зал для собраний. Друг от друга здания отделяют посадки из пихт. Короче, гостиничный комплекс на «четыре звезды»! И мы действительно видим множество «звезд». В основном на тренировках, которые изматывали нас до изнеможения. А также на Spiegel – в петлицах – и на погонах офицеров, которых здесь немало. Мы часто отдаем честь, но, как говорится, «Dienst ist Dienst, und Schnaps ist Schnaps» – «Служба службой, а шнапс шнапсом». К нашим услугам здесь есть 10 или 12 войсковых магазинов и спортивные площадки, как будто нам и без того не хватает тренировок! Кинотеатр и театр со сценой – короче, все, что необходимо для расслабления, – вдобавок к соответствующей военной подготовке. Когда речь идет о кино и театре, я вспоминаю, что среди наших товарищей были парни, которые называли их Théatre – театр, Kino – кино (cinema по-немецки), Cabaret – кабаре, эстрада, Taverne – кабачок, таверна; наверно, я упускаю что-то еще.

Именно в Вильдфлеккене, 2 июля 1943 года, я впервые облачаюсь в форму войск СС, которая возлагает на нас дополнительные обязанности, ограничивая при этом в правах, и все это меня смущает. Однажды, не знаю за что, наказанию подвергается целый взвод. Мы выстраиваемся перед корпусом в полном боевом снаряжении, с полными ранцами, пустыми сухарными мешками, с оружием, противогазами, саперными лопатками – ничего не забыто! Только что не тащим шкафы и мебель из наших комнат. Заправляющий этим цирком старшина Тир, один из специалистов по такого рода приятному времяпровождению, как и старшины Жеэ и Деэ, чьи фамилии явно указывают на некоторое их родство! Когда один из них председательствует на празднестве, всем нам точно известно, чего следует ожидать! За час новая форма может превратиться в лохмотья или порваться в клочья за пятнадцать минут! Температура примерно 25–27 градусов. Чтобы привести нас в форму и слегка разогреть перед главным представлением, мы начинаем с наиболее простого. Немного строевой подготовки: «Налево!» – «Направо!» – «Кругом!»; «Оружие к ноге!» – «На плечо!» – «Целься!»; «На караул!» – «Вольно!» Только при мысли об этом у меня замирает дыхание.

Затем «Бегом марш!» – «Шагом марш!» – «Ложись!» – и еще что-нибудь для разнообразия и чтобы разогнать сонливость. Когда бросаешься ничком на землю, то надеешься, что на твое место не упадет кто-то еще. Как бы не так! Вдобавок к усталости, ссадинам и синякам наши ребра ударяются о камни, сухие ветки злонамеренно колют нашу кожу, трава нахально забивает нам нос до самых пазух, а от пыли, клубящейся вокруг нас, пересыхают глотки и слизистые оболочки. Но пот она не высушивает! Менее чем через десять минут лучший спортсмен испустил бы дух. А мы… мы держимся час, полтора, два часа! Что, несомненно, бесит этого живодера. Затем он криком приказывает снова построиться, и мы думаем, что теперь-то уж все закончено. Наконец-то мы можем отдышаться и успокоить тяжелое дыхание, обжигающее раздраженное горло. «Надеть противогазы!» Что? Только не это! Но возражать бесполезно! Да и в любом случае с наших губ не сорвалось бы ни слова, ни звука – ни у кого не осталось на это сил! Делаем, что приказано. Противогазы надеты, и мы бежим, маршируем, выполняем команду «Ложись!». Начинаем все сначала! Как будто то, что мы делали до сих пор, не считается!

Двадцать минут спустя «Становись!». И снова надежда! Может, теперь уже все? Нет, время отдышаться и расслабиться еще не наступило! Забраться на деревья! Когда мы уже наверху и рассаживаемся по ветвям, словно обезьяны – но далеко не такие ловкие, – снизу долетает приказ: «Запевай!» И громче: «Nom de Dieu! Alors!» – «Разрази вас Господь! Начали!» Я ему что, соловей или тронулся умом? Возможно, и то и другое! Наверняка, как и все остальные, слегка ослабляю крепление противогаза, чтобы с меньшими усилиями получить больший приток кислорода, дабы не задохнуться и очистить совершенно запотевшие стекла. Но осторожно! Любой, замеченный в такой хитрости, продолжит это упражнение вечером или завтра, с риском заполучить другого инструктора. Итак, дабы избежать того, чтобы хлебнуть горя еще сегодня вечером или завтра, пей эту чашу до дна и будь осторожен! Такого рода штрафные тренировки случаются не каждый день, но не так уж и редки. Увы тем, кого наказывают, – а это часто одни и те же! Что касается меня, то мне обычно удается избежать наказания, но я не обладаю энтузиазмом фанатика. Не думайте, будто я жалуюсь! Просто мне вполне хватает ежедневной жизни с ее тренировками, марш-бросками и другими важными занятиями, что оставляет совсем немного времени на размышления и благословенный покой.

Итак, воскресенье, единственный день отдыха, без тренировок и с минимальными служебными обязанностями. Знаете, чем я занимаюсь? Вместе с пятью-шестью товарищами мы спускаемся к Вильдфлеккену, проходим через него, а затем поднимаемся по другому склону долины и взбираемся до Kreuzberg – «Голгофы», придорожного креста, установленного на самом верху горы Кройцберг, на высоте 928 метров! Окольный путь в 16–18 километров, несомненно, легче, потому что мы не идем по дороге, которая еще длиннее. К счастью, перед возвращением здесь есть где промочить глотку добрым пивом – в заведении по соседству с женским монастырем, построенным недалеко от вершины. Когда я объясняю это своим немецким товарищам, они говорят, что мы ненормальные! Возможно, вы думаете так же, и не ошибаетесь.

Другие предпочитают ходить в Бишофсхайм-ан-дер-Рён, Герсфельд или Брюккенау, чтобы запастись выпечкой в Konditorei – кондитерской. Или, опять же, чтобы встретиться с местными сельскими девушками, а порой, если быть более точным, и для того, и для другого одновременно. Лично я предпочитаю природу, а если тут можно встретить девушку, так это даже еще лучше.

Примерно 15 июля всем тем, кто может водить автомобиль, грузовик или управлять мотоциклом, приказано доложить об этом. Я хватаюсь за подвернувшуюся возможность и присоединяюсь к ним. Вот почему 18 или 19 июля вместе с 40 товарищами из всех родов войск я нахожусь в поезде, следующем в Краков. Командует нашей группой мой товарищ и отличный парень Й. Тальбот, прекрасный, кстати, наездник, хотя поручили ему отвечать за нас, разумеется, не поэтому. В Кракове, в казармах, где нас размещают, также находятся военнослужащие из других частей, но среди немцев мы единственные иностранцы. Тем не менее все принадлежат войскам СС. Меня сразу же назначают Dolmetscher – переводчиком, что дает мне, хоть я еще только ефрейтор, право разместиться вместе с унтер-офицерским составом, с шар-фюрером (унтер-офицер или старший сержант) Тальботом. С самого начала возникает небольшая проблема: совершенно очевидно, что я не знаю перевода технических терминов и деталей машин. Но, к счастью, среди «бургундских» учащихся находится замечательный механик, он дает мне французское обозначение всех деталей механизмов, с которыми я должен иметь дело и о которых рассказывает инструктор, их изображения имеются на стендах.

Я быстро обзавожусь несколькими товарищами среди немецких унтер-офицеров (шарфюреров) и фельдфебелей (обер-шарфюреров), которые и являются нашими инструкторами, и одновременно становлюсь шофером немецкого командира учебного центра, штурмбаннфюрера (майора). Что дает мне возможность почти каждый день пить с ним чай на главной площади Кракова, под сводами колоннады. Часто к нам присоединяются другие офицеры. Все они хорошо воспитаны и не позволяют мне оплачивать счет. Вместо этого я могу тратить свой заработок в компании друзей. У меня хорошая работа, дни проходят замечательно, за исключением двух первых воскресений!

В те дни я, по сути, попадаю между молотом и наковальней! Не забывайте, что мы имеем дело с «бургундцами»! В первое воскресенье, во дворе рядом с гаражами, проходит построение – в 10:00 утра вместо обычных 8:00 по будням. По распоряжению оберштурмфюрера (обер-лейтенанта) Тальбот строит людей. Я на левом фланге, чуть позади Тальбота. «Смирно!» – «На караул!» – «Вольно!» Поприветствовав нас, обер-лейтенант отдает приказ, который я перевожу: с 10:00 до 12:00 привести в порядок и помыть грузовики и мотоциклы! И тогда события начинают развиваться так, как никто не ожидает, – а немцы еще в меньшей степени, чем я, – и чего наверняка никогда не случалось в немецкой армии: сначала один, потом два, затем пять, десять человек требуют возможности высказаться и заявляют, что сегодня воскресенье и они хотят присутствовать на воскресной мессе!

И вот уже все, за исключением одного-двух человек, выражают такое желание. Готов поклясться, что среди них по меньшей мере добрый десяток никогда в жизни не переступал порога церкви или не был там со времени своего первого причастия. Я совершенно ошарашен сложившейся ситуацией и смотрю на Тальбота, который находится в таком же замешательстве и показывает мне жестом, чтобы я, несмотря ни на что, переводил дальше. Поворачиваюсь к оберштурмфюреру, который смотрит на меня вопрошающим взглядом, заинтригованный происходящим. Пересказываю ему то, что нам, Тальботу и мне, только что заявили солдаты. И вижу, что оберштурмфюрер поначалу не верит собственным ушам; он озадачен и сбит с толку. Совершенно очевидно, что ему не приходилось сталкиваться с подобной ситуацией! Он приказывает мне подойти поближе и спрашивает, не шутка ли это? Он изумлен, когда я, как могу, объясняю, что у нас в бригаде имеется капеллан, который, когда это возможно, проводит для нас службы. Оберштурмфюрер сразу же принимает решение и велит мне объявить, чтобы через двадцать минут мы построились для мессы. Как видно, он решил уступить требованиям «бургундцев». Забавно! Никогда еще не видел, чтобы офицер уступал в подобной ситуации!

В 10:40 мы с радостной песней стройной колонной маршируем в церковь! Группой командует Тальбот, к нам присоединяются оберштурмфюрер и двое инструкторов, один из которых мой товарищ Юп (голл. уменьшительное от Юзеф. – Пер.). Юпу весело, и он говорит, что никогда не видел ничего подобного, никогда! Юп замечательный парень из LAH[60] – гвардии Гитлера. Темные волосы зачесаны назад, кожа загорелая, а росту в нем 1 метр 95 сантиметров, если не все два. Он может разбушеваться, как ненормальный, или смеяться, как ребенок. Жизнь с «бургундцами» научит его многому. Наверняка когда-нибудь вечерами он станет рассказывать об этом своим правнукам. Когда мы подходим к собору… и почему мы не могли пойти в какой-нибудь маленький, неприметный приход?.. все поляки, а их здесь много, в изумлении замирают на месте. Они точно не видели ничего подобного! «На месте, стой!» – «Разойдись!», и «бургундцы» весьма дисциплинированно входят в церковь и становятся в сторонке, проявляя вежливость по отношению к полякам и пропуская их вперед. Но вошли все. Правда, на улице остаются инструкторы, намеревающиеся дождаться окончания службы. Мы с Тальботом остаемся с ними поболтать. Потом снова построение и возвращение в казармы, также с песней. Присутствовавшие на этой мессе поляки тоже будут рассказывать об этом дне. Такие события никогда не будут забыты – ни немцами, ни поляками!

То, что происходит в следующее воскресенье, забыть невозможно, и оно показывает, что наши немецкие товарищи не лишены чувства юмора. Отклонение от правил прошлого воскресенья определенно застало из врасплох, однако, несмотря на наши опасения, не вызвало ответной реакции – как и не видно признаков того, что они приготовили для нас какую-то каверзу. В это воскресенье, как и в предыдущее, построение в 10:00. Приветствие командира, «Вольно!». Все инструкторы тоже присутствуют, и я задаюсь вопросом: что здесь затевается? Оберштурмфюрер выходит вперед и велит мне объявить тем, кто желает присутствовать на мессе, отойти влево. Почти все – за небольшим исключением – переходят на левую сторону. Затем он просит меня сказать, чтобы те, кто хочет смотреть кино, отошли вправо. Двое или трое из оставшихся на месте так и поступают. Как я ни пытаюсь, все равно не могу удержаться от смеха, особенно когда вижу изумленные лица «бургундцев». И тут же замечаю, как с десяток человек без малейшего смущения переходят с левой стороны на правую. Мне кажется, что инструкторы собираются как-то отреагировать на это, но нет, ничего подобного! Словно ничего не замечая, они приказывают нам построиться, и одна группа отправляется на мессу, а другая в кинозал в казармах. Вместе с инструктором Юпом и по его просьбе я присоединяюсь к группе, направляющейся в церковь. Тех «бургундцев», что остались на месте и не выбрали ни мессу, ни кино, освободили от службы, и они могли отправиться в увольнение в город!

Третье воскресенье проходит почти по такому же сценарию: налево на мессу, и с десяток парней выбирают эту сторону. А затем небольшое изменение: те, кто остался в строю, делают поворот направо и отправляются в гараж. Приводить в порядок и мыть технику! Все происходит в должном порядке и не без юмора. Комичность положения одних передается другим, и наоборот. «Бургундцы» умеют проигрывать, поэтому хорошо запомнили этот урок. На следующее воскресенье никакой мессы. Обслуживание техники происходит в субботу днем, кино для желающих в тот же вечер, и воскресенье абсолютно свободно.

Что касается остальных, будних дней недели, то по утрам у нас теоретические занятия, а днем мы отправляемся на учебные трассы, которые, кстати, находятся на пути в Катовице. Я возглавляю движущуюся колонну на командирском Mercedes – Kübel (автомобиль 1936 года выпуска, прозванный «ведро». – Пер.), который указывает направление движения всей остальной колонне. Первые дни я занимаюсь, как и все остальные. Затем, сдав экзамены, освобождаюсь от инструктажа. Потому-то у меня и есть возможность сопровождать командира в город.

В то же время я завожу дружбу с еще одним товарищем, Потье, бывшим военнопленным, мускулистым парнем 85 килограммов весом, который появился в легионе после нашего возвращения с Кавказа. Поскольку воскресенья у нас свободные, ему нравится слоняться по утрам на рынке. Однако ввиду того, что имели место покушения на солдат и нам запрещено выходить в город поодиночке, он просит меня составить ему компанию. Я соглашаюсь, и это становится нашим утренним воскресным развлечением. Очень любопытный рынок! Здесь продают всего понемногу, живых кур и уток, птиц, сыр и овощи, но мне кажется, что больше всего здесь палаток, где торгуют водкой и прочим алкоголем. А еще столов для азартных игр, где играют на деньги. «Злотые» здесь переходят из рук в руки сразу же, как брошены кости или открыты карты. Возле таких мест собирается больше людей, чем возле палаток со съестным. А еще тут много пьют, как становится ясно из количества встречаемых нами пьяных, тех, что ходят рядом с нами и падают где попало или валяются под установленными на козлах столами. Несколько раз нас нечаянно чуть не сбивают с ног, на что мы, дабы не устраивать бессмысленных ссор, никак не реагируем. Но когда такое происходит еще пару раз, мы делаем вывод, что нас толкают ради развлечения, и незамедлительно, хоть и без излишней грубости, даем отпор нахалам. Никаких серьезных последствий, поскольку люди явно поняли, что мы настроены решительно и не позволим слишком уж нагло наступать себе на ноги. Сохраняем хладнокровие, но держимся настороже. Когда я встречаю Юпа, он спрашивает, не рехнулись ли мы? Шляемся вдвоем в толпе, где нас легко могли бы пырнуть ножом, причем никто, кроме самой жертвы, этого не заметил бы! Однако это развлекает нас, и мы возвращаемся сюда каждое утро, вплоть до последнего воскресенья в Кракове.

30 августа покидаем Краков, имея в кармане Führerschein – водительские удостоверения, подтверждающие, что мы можем водить грузовики до 3 тонн и мотоциклы – с колясками или без. Командир и инструкторы хорошо нас изучили, все наши достоинства и недостатки. Нам жаль расставаться, здесь мы подружились. Приятные воспоминания, замечательный отрезок жизни!

В начале сентября возвращаемся к рутине обучения в Вильдфлеккене и отправляемся на железнодорожную станцию, чтобы забрать новую технику, BMW 750 с коляской, Zündapp 250cc без коляски и несколько мотоциклов Victoria 600cc (модели, а также названия немецких фирм-производителей мотоциклов; «сс» означает объем цилиндра в кубических сантиметрах) с установленным на них вооружением.

Поскольку мой брат работает в IG. Farben at Aken/Elbe (немецкий концерн, образованный в 1925 году как объединение шести крупнейших химических корпораций Германии – BASF, Bayer, Agfa, Hoechst, Weiler-ter-Meer и Griesheim-Elektron. – Пер.) рядом с Магдебургом, я получаю четыре дня отпуска и 6 сентября сажусь на поезд в Бишофсхайме. Приходится вставать в 4:30 утра, поскольку мне предстоит пройти пешком до станции 8–9 километров. Так как я не могу дожидаться побудки, то сплю вполглаза и просыпаюсь каждые полчаса, поэтому поднимаюсь вовремя. В 5:15 мы, с моим товарищем, Раймоном В., которого я пригласил с собой, отправляемся в путь. В 7:00 мы уже на платформе, и в 7:30 поезд увозит нас: Фульда, Айзенах, Гота, Эрфурт, Лейпциг, Галле на реке Зале, Кётен, Акен на реке Эльбе – все это с двумя пересадками. Наконец, к своей великой радости, я встречаюсь со своим старшим братом и его женой, которых не видел целых два года! Я знакомлюсь с их сыном, которому всего несколько месяцев и который родился здесь.

Меня знакомят с инженерами на фабрике, с друзьями и знакомыми, и я пользуюсь возможностью повидаться с подругой детства, девушкой, работающей в Дессау, чей брат тоже в легионе.

На праздновании в честь моей побывки в доме брата я готовлю для них Kartoffel-Knödel – картофельные клецки, но мой рецепт оставляет желать лучшего, потому они такие плотные и тяжелые, что, будучи проглоченными, сразу проваливаются прямо на самое дно желудка! Эта передышка в несколько дней весьма приятна, но быстро заканчивается, и 8-го в 20:00, вечером, мы садимся на поезд, чтобы вернуться обратно. Воздушные тревоги и бомбежки вынуждают двигаться в объезд, и мы возвращаемся сначала через Хальберштадт, затем через Галле, где должны пересесть на другие поезда. Около 3:00 в станционной столовой мы едим Griess-Suppe – манный суп. Атмосфера на этих немецких вокзалах соответствует военному времени. Кто помнит это? Но несомненно, она была одинаковой во всех странах, охваченных войной. Разумеется, все затемнено. Лампочки, выкрашенные в синий цвет, скудно освещают всегда заполненные платформы. Стекла окон и куполов также замазаны синим. Пугающие лица среди густых теней. Единственный способ отличить гражданского от военного – это по покрою одежды, по фигуре или по кожаной портупее. На платформе и в буфете много военных. В такой час те, кому удается, дремлют где только возможно. Здесь моряки, летчики, пехотинцы – все рода войск, собравшиеся в военной столовой и общество которых облагорожено присутствием медсестер из немецкого Красного Креста. В любое время, хоть днем, хоть ночью, от них услышишь только доброе слово, почувствуешь то или иное проявление дружелюбия… феи домашнего очага. Двое парней спят в углу, головы на коленях, ранцы под рукой. Другие спят растянувшись на скамьях, кое-кто склонившись к столам и положив головы на скрещенные руки. Из громкоговорителей тихо звучат популярные, всем нам хорошо известные мелодии, песни Цары Леандер, Ильзы Вернер… песни прерываются на communiquées – официальные заявления, новости и объявление воздушной тревоги. Многие спят в то время, как в столовую через турникет входят новоприбывшие в поисках тарелки супа или кофе. Здесь никогда не бывает полной тишины, все издает какой-то приглушенный звук. Даже похрапывающий матрос. Можно сказать, он храпит весьма деликатно, положив голову на свой вещмешок, а его аккордеон в футляре стоит на полу, под согнутыми коленями моряка.

Редкие разговоры… рассказ об отпуске? О прежней службе? Поиск друга? Заводят друзей на пару часов, уверенные, что больше никогда не встретятся! И все равно это дружеские чувства. Что стало с вами, встреченные мной тени, тени, рассказавшие о своих семьях, о своих домах? Другие воспоминания – это лозунги на всех станциях: «Тебя слушает враг!», «Колеса мчатся к победе!», «Враг не дремлет!» – или реклама: «Почему именно Юнона?» («Юнона» – сеть немецких гостиниц. – Пер.), «Приятного бритья, хорошего настроения!». Как много образов запечатлелось в моей памяти!

В 6:30 по громкоговорителю объявляется посадка на поезд до Лейпцига и Франкфурта-на-Майне. Нам необходимо попасть на него, и мы оставляем тепло столовой с застоявшимся запахом табака, кофе и обеда из одного блюда. На платформе чувствуется дуновение утреннего ветерка и холодно. Десятки пар ног в ботинках или кованых сапогах в спешке стучат по асфальту платформы и по ступеням вагонов. Все занимают места. Мы с Раймоном тоже находим себе места, одно напротив другого. Тем временем день разгорается, но от тепла в купе клонит ко сну. На самом деле толком мы не спим, и я открываю глаза лишь для того, чтобы посмотреть в окно. Мы ни за что не поверили бы, что сейчас война, если бы не развалины повсюду и не зенитные батареи вокруг городов, через которые мы следуем. После очередной пересадки наконец прибываем в Бишофсхайм-на-дер-Рён, из которого пешком добираемся до Вильдфлеккена, который оставили четыре дня назад. Здесь ни малейших следов войны, никаких свидетельствующих об этом руин.

Возобновляется жизнь в Вильдфлеккене. Должен заметить, что преодолевать эти тысячи холмов Тюрингии на мотоцикле значительно легче, чем пешком, и что такого рода обучение доставляет мне больше удовольствия, чем пение по приказу на верхушке сосны. Вскоре и в долине Фульды не остается от нас секретов, поскольку за несколько дней мы способны покрыть больше километров, чем пехота за несколько недель. Достаточно менее получаса, чтобы перевести дух на вершине горы Кройцберг («Голгофы», или на Вассеркуппе. – Пер.), дабы восхититься раскинувшейся под нашими ногами местностью. Это просто восхитительно! Но даже на минуту не подумайте, будто я отрекаюсь от пехоты! У меня там случались приятные моменты, особенно во время перекуров, наполненных очарованием мест, удаленных от дорог и хоженых троп! Нет, это было нечто незабываемое!

Как-то днем в воскресенье мы с каптенармусом Фуксом отправляемся на Вассеркуппе. Он взял меня за компанию, потому что как-то в разговоре я упомянул, что хотел бы полетать на планере. Мы часто видим эти огромные белые или желто-коричневые аппараты, изящные, словно стрекозы, парящие над нашей местностью. День-два назад он сообщил, что обо всем договорился и что мы можем отправиться туда в это воскресенье. Мы отбываем за рулем большого «Хорьха», автомобиля, разработанного специально для войск связи. Едем с откинутым верхом, наши легкие наполняются свежим воздухом, и мы радуемся мощности автомобильного двигателя. Я за рулем и веду машину с истинным наслаждением. Через четверть часа мы уже на вершине Вассеркуппе, где я паркую нашу «ласточку» рядом с ангаром, заполненным планерами. Заходим в контору в деревянной казарме, где Фукс называет свое имя. Здесь четыре или пять человек из люфтваффе и несколько из гитлерюгенда. Знакомство, разговоры. Фукс и младший лейтенант из люфтваффе обнаруживают общность интересов. Все складывается просто замечательно.

Полчаса спустя мы уже на летном поле рядом с планерами. Классные аппараты – до самых кончиков крыльев! Бипланы, монопланы, они просто великолепны! Мне доподлинно известно, что сегодня я полечу. Биплан, только что запустивший планер, клюнув носом, приближается к нам. Он останавливается в 30 метрах от нас, и из него выбирается паренек в бриджах до колен. На нем форма гитлерюгенда и, поверх нее, толстый свитер, как и у всей молодежи на летном поле, за исключением парней из люфтваффе. Фукс спрашивает парнишку, сколько ему лет. Семнадцать! Мы с Фуксом занимаем передние места в планерах с дублированным управлением, однако пилотировать аппараты будут мальчишки, занявшие места позади нас. Самолеты, которые возьмут нас на буксир, выруливают на старт, и через пять минут, после 100 метров подпрыгиваний по полю, отрываемся от земли. Мы быстро набираем высоту 200, 300 метров, где нас отпускают и мы закладываем вираж. Плавно и без всяких усилий планер поднимается до 500, 600 метров. Великолепно! Какой покой, какое чувство свободы! Слышен лишь звук рассекающих воздух крыльев. Я осуществил прерванную войной детскую мечту. На самом деле я состоял в «авиаскаутах» (одно из подразделений бойскаутской организации. – Пер.) в Maison des Ailes – аэроклубе на проспекте Марнекс. Это длилось всего несколько недель до того, как разразилась война, разрушившая все мои надежды. И сегодня я, хоть и не являюсь пилотом, беру своего рода маленький реванш. Похоже, Вассеркуппе одно из лучших мест в Германии для такого вида спорта. Здесь почти всегда есть восходящие воздушные потоки! Мы летаем почти час и достигаем 900 метров над уровнем моря. Болтанка практически отсутствует, небо безоблачное. С неба мне видны лагерь, гора Кройцберг, долина Фульды. Это стоит затраченных усилий! Когда мы приземляемся, я чувствую необыкновенную легкость. Парни из люфтваффе предлагают нам выпить, и мы задерживаемся с ними до 18:00, после чего возвращаемся в Вильдфлеккен. Я узнал, что Ханна Райч (знаменитая немецкая планеристка и летчик-испытатель. – Пер.) в свое время занималась на Вассеркуппе и оплачивала здесь уроки в летной школе.

2 октября я, вместе со своим товарищем Лаграсом, отправляюсь с заданием во Франкфурт-на-Майне и его пригороды. Мы едем, чтобы раздобыть запасные части для наших мотоциклов. Ранним утром автомобиль каптенармуса Фукса доставляет нас к станции в Бад-Брюккенау. Около 10:00 мы уже во Франкфурте-на-Майне. В 11:00 добираемся до пригорода Франкфурта Ниддерау, где в жилом квартале получаем первую партию запчастей, которые оставляем в багажном отделении главной железнодорожной станции. Днем отправляемся в Майнц. Таким образом, в течение трех часов мы навещаем «Хёхст» в Ханау и «Оффенбах» в Висбадене, каждый раз оставляя полученные запчасти в багажном отделении. Промышленность разбросала свои склады фактически по всем пригородам среди множества крупных зданий, небольших предприятий и пустующих гаражей, дабы избежать тяжелых потерь из-за бомбардировок. Что дает нам возможность немного попутешествовать. Две ночи проводим в гостиницах по нашим Ùbernachtungs-Scheins – ордерам для получения ночлега, и последнюю – из четырех или пяти – в своего рода общежитии для солдат в непосредственной близости от станции. 5 октября мы отправляемся на прогулку, на этот раз для собственного удовольствия, и чуть позже полудня садимся на поезд до Бад-Брюккенау, куда и прибываем около 15:00. По моей просьбе начальник станции звонит в Вильдфлеккен, и в 17:00 прибывает грузовик, который доставляет нас с нашим грузом обратно в Вильдфлеккен.

Однажды в октябре объявляют, что на следующий день, на рассвете, один из наших товарищей, Де Вильд, будет расстрелян. Я с ним незнаком, но мы узнаем, что он дважды дезертировал и что во время второй попытки избавился от своего оружия – по причинам, нам неизвестным, но о которых немецкий полевой суд должен знать. Вдобавок ко всему его признали виновным в многочисленных нарушениях дисциплины – более или менее серьезных. По совокупности всех этих деяний и в основном по второму случаю дезертирства его приговорили к высшей мере наказания. Думаю, никто не рад вынесенному приговору, но, по-моему, все понимают его справедливость. Поведение Де Вильда недостойно добровольца, особенно в военное время. Такой приговор мог бы быть вынесен в любой армии мира и не дожидаясь второй попытки дезертирства, даже по отношению к мобилизованному. Однако необходимо отметить, что во время исполнения приговора он вел себя более чем достойно.

На восходе того дня, когда дежурный сержант поднял нас, во всем явно чувствовалось возбуждение. С другой стороны, мало кто разговаривал. Все происходило в гнетущей тишине. Ни улыбок, ни обычных шуток. Мы все были глубоко подавлены. Если бы, например, нам не приказали присутствовать на казни, то никто бы на нее и не пошел.

День только начался, когда роты уже выстроились, как обычно, перед своими казармами. Подразделения в тишине выдвигались к месту казни, однако звук шагов марширующих солдат раздавался по этим утренним дорожкам громче обычного. Мы проходим мимо зданий конюшен и гаражей с техникой, в сторону стрельбища; когда мы выходим на плац между стрельбищами, задержавшийся осенний туман рассеивается под первыми лучами солнца. В дальнем конце плаца установлен столб, который привлекает все наше внимание. Все взгляды прикованы к этому столбу, вкопанному напротив пихт, растущих на дальнем конце равнины. Мы не видим больше ничего! И если бы не его печальное предназначение, на столб никто не обратил бы внимания! Легкий холодок пробежал по спинам отважных воинов, привыкших больше к боям, чем к казням! Абсолютная, благоговейная тишина, и только сухие слова команд нарушают ее. Они звучат словно пощечины! Прибыв на место, роты выстраиваются по трем сторонам большого плаца, где почти 2 тысячи человек собрались, чтобы посмотреть, как умирает один из них, тот, кто оказался не в состоянии выдержать службу. Уже взошло солнце, но такое бледное, что не может прогреть ледяной воздух раннего утра. Что заставляет этих суровых мужчин поеживаться – утренний холод или эмоции? Для принесения искупительной жертвы все готово! Мы слышим отдаленный звук быстро приближающегося мотора. Подъезжает крытый брезентом грузовик, который останавливается чуть правее нас. Из него выбираются несколько человек, конвоирующих приговоренного, он в полотняной форме и без головного убора. С него снимают китель, и он приближается к столбу, грудь нараспашку. К нему подходит капеллан и говорит с ним. Де Вильд отлично держит себя в руках, лицо его бледно, но без малейших признаков страха! Солдаты в строю бледны не меньше, чем он. Его привязывают к столбу и предлагают повязку на глаза, от которой он решительно отказывается. В это время расстрельная команда занимает позицию. Солдаты, выбранные для приведения приговора в исполнение, обладают репутацией неисправимых упрямцев и самых недисциплинированных солдат 2-й роты. Среди них двое итальянцев, которых я встречал на гауптвахте в Регенвюрмлагере. Расстрельной командой руководит командир этой роты, капитан Д. Де Вильд просит позволить ему обратиться к своим товарищам, но ему отказывают. Мы видим, как он выплевывает предложенную ему сигарету и, пока расстрельная команда берет оружие на изготовку, кричит твердым зычным голосом: «Товарищи, цельтесь в сердце, да здравствует легион, да здравствуют легионеры!» В этот самый момент раздается залп, и я вижу, как его тело замирает и вздрагивает от попавших в него пуль, перед тем как повиснуть на веревках, которыми он был привязан. Подходит старшина наряда и разрезает путы. Тело тут же падает лицом вперед, и офицер, командовавший расстрельной командой, производит coup de grâce – последний выстрел. От этого выстрела тело вздрагивает в последних конвульсиях, и военный доктор склоняется над ним, дабы засвидетельствовать смерть.

Все закончено, и вот тебе на, мой сосед справа валится назад, и никто не успевает подхватить его. Он распластался на земле, его лицо побледнело. Д. не смог выдержать испытания и потерял сознание. Кто-то расстегивает его воротник, чтобы освободить горло. Его хлещут по щекам, и Д. оживает. Немного погодя ротный санитар отводит его в казарму, тогда как роты делают поворот направо и, перед тем как тоже вернуться в казармы, строем проходят мимо тела. Сегодняшний день ничем не отличается от других, но атмосфера совершенно другая. Некоторые явно избегают разговоров об утренних событиях, тогда как другие, напротив, обсуждают их. Таким образом мы узнаем многое из того, чего не знали утром, о последних моментах жизни приговоренного к смерти.

Был вечер предыдущего дня, когда Де Вильду сообщили о предстоящей казни. Никакой негативной реакции от него не последовало. Напротив, он явно обрадовался! Можно сказать, что те, кто находились рядом с ним в последнюю ночь, выглядели более подавленными, чем он. Что мне точно известно, так это то, как он вел себя, забираясь в грузовик, который должен был отвезти его к месту казни и который также вез его гроб, прикрытый брезентом. Де Вильд откинул брезент и улегся в гроб проверить, подходит ли он ему, и потом сказал, что он ему впору. Затем поднялся на ноги во весь рост, держась руками за стенки автомобильного тента. И не переставал шутить. Нам рассказывали кое-что еще, что остается неподтвержденным: якобы «они» оставили дверь гауптвахты открытой на всю ночь, чтобы Де Вильд мог бежать, а он не воспользовался такой возможностью! Никто не смог подтвердить или опровергнуть эту гипотезу, но я сильно сомневаюсь насчет ее. В любом случае это печальное событие отошло на задний план вместе с течением дней и удвоением активности по подготовке нас к 10 ноября.

Уже пару дней нам известно о предстоящей отправке на фронт. Точно мы этого не знаем, но можем догадываться по приготовлениям и кипучей активности всей бригады. Багаж упакован, повсюду слышен стук заколачиваемых ящиков. Все сложено в коридорах. Наши грузовики отвозят документы, снаряжение и прочие мелочи на железнодорожную станцию. Я везу офицера, привожу обратно другого, доставляю приказы или разыскиваю кого-то в лагере. Подвижной состав стоит под парами, под охраной дежурного подразделения. Проделываю шесть или семь ездок между лагерем и станцией. Это еще одно великое для нас событие, и, если бы не усталость такого напряженного дня, мы не спали бы всю ночь, возбужденные предчувствием предстоящей отправки на фронт. Ночь быстро пролетела. С подъемом вновь возобновляется суматоха. Здания практически пусты, и эхо в них громче обычного. Именно это больше всего бросается в глаза, поскольку привыкаешь и к месту, и к повседневной рутине.

Я провожаю на станцию два грузовика, затем два мотоцикла, погруженные на открытые платформы, где все тщательно закреплено под бдительным оком нашего каптенармуса. Днем наш поезд отходит, двигаясь между грузовыми платформами, заставленными имуществом рот, которые последуют за нами, или заполненными местными жителями, пришедшими попрощаться с нами. Разумеется, здесь много девушек, но есть и люди постарше, а также мужчины, чей возраст позволяет им избегать воинской обязанности, во всяком случае пока.

У меня здесь нет привязанностей, по крайней мере сентиментального характера. Так легче расставаться. А может, я и желал этого – подсознательно или даже преднамеренно? Позади нас остается несколько составов, по-моему шесть, которые последуют за нами сегодня или завтра.

Глава 11. Новая зимняя кампания: Черкассы

11 ноября 1943 года штурмовая бригада СС «Валлония» выдвигается на Восточный фронт. Но куда лежит наш маршрут? Погода серая и холодная, периодически льет дождь. Определенно, это не похоже на нашу первую поездку на фронт в 1942 году! Следует отметить, что противовоздушная оборона поезда на этот раз усилена двумя четырехствольными зенитными установками калибра 20 миллиметров, установленными на платформах. Вагоны оборудованы печками; сейчас далеко не весна. Они необходимы, однако занимают место в центре вагона, что вынуждает нас тесниться в более ограниченном пространстве. Ночью это достаточно удобно, потому что, когда мы спим, прижавшись друг к другу, теряется меньше тепла. А вот днем раздражает, поскольку невозможно, не сходя с места, просидеть на корточках весь день. Во время остановок мы пользуемся возможностью размять ноги и, когда сходим с насыпи, барахтаемся в воде и грязи.

Мы проезжаем Фульду, Айзенах, Эрфурт и Дрезден. Остановок много, и часто они длительные. Составов тоже много, что в одну, что в другую сторону, и в этом причина нашего медленного передвижения. Есть гражданские поезда, однако большинство военных, с фронта или на фронт; еще поезда с отпускниками. Обычно они самые быстрые. Минуем Гёрлиц и Бреслау (ныне Вроцлав), затем на юго-восток, в сторону Кракова, и, двигаясь на восток, проезжаем Перемышль (польский Пшемысль. – Пер.). Спрашиваем, где мы сейчас, поскольку находимся в полном неведении. На дорогу до Лемберга (Львова. – Пер.) нам требуется пять или шесть дней! Приближается Рождество, и Дед Мороз заранее оставил для нас зимнее обмундирование. Валенки, вязаные шлемы, перчатки на меху и зимние шинели. Все это еще больше загромождает вагон, поскольку вещи объемистые, особенно шинели и валенки. Белые маскировочные халаты – камуфляж для снега – и все остальное требуют меньше места. Хорошо, что все это у нас есть, поскольку на этот раз мы точно проведем зиму в России!

Оставляем Лемберг и движемся на юг. Мы, случайно, не в Крым направляемся? Некоторые считают, что да! Это было бы замечательно[61], но кто его знает? Но в таком случае для чего нас стали бы обеспечивать зимним снаряжением, если в крымском климате оно не требуется? Как бы там ни было, 18-го или 19-го мы добираемся до Ясс, Кишинева и затем Тирасполя. Могли ли оптимисты оказаться правы? Тогда тем лучше. Мы совсем недалеко от Одессы. В масштабах России, можно даже сказать, что мы в ее пригородах! Увы! Трижды увы! Поезд делает разворот и следует на север, в сторону Киева!

Оборонительные позиции валлонов изначально проходили вдоль реки Ольшанка – лицом к лесам под Черкассами. На вкладке операция у Теклина 14–20 января 1944 г. (восстановлено Джорджем Андерсоном на основе карт из документов Ф. Геллебаута и из архива Э. де Брина)

20-го или 21-го мы прибываем в Умань, откуда наш маршрут пролегает немного восточнее. До нас, слева и справа, отчетливо доносятся звуки артиллерийских залпов! Вместе с нашим продвижением на восток или северо-восток грохот нарастает. Ночью 22 ноября наш поезд останавливается на железнодорожной станции в городе Корсунь[-Шевченковский]; идет дождь со снегом, дует холодный ветер. В отдалении, в самом городе, в разных местах на горизонте, видны красные сполохи огня. Без всякого вступления мы погрузились в самое сердце происходящего, в самую гущу событий. Поезд доставил нас до этой конечной станции, прямо рядом с фронтом.

Немедленно сгружаемся с поезда, при ветре и под дождем, что не особенно весело. По крайней мере, в такую ночь русская авиация не прилетала, чтобы поприветствовать нас. Только этого нам не хватало до полного счастья. Работа по разгрузке согревает нас, но только не наши пальцы; дождь мочит насквозь, но жажду не утоляет. Затем мы съехали в адскую грязь дороги, которая в этом месте таковой даже и не является и по которой мы, для начала, движемся в кромешной тьме. Разумеется, уличного освещения нет и в помине. Не забывайте, мы в России. Никогда не видел здесь уличного освещения, но, возможно, в больших городах оно все же есть. Да если бы оно и было, в условиях военного времени его бы отключили или оно просто не работало бы. Поэтому есть только тонкий луч света от затемненной фары моего мотоцикла, что позволяет мне хоть что-то видеть. Нет тротуаров, по которым можно ориентироваться. И только когда один из нас проваливается в рытвину, можно сказать наверняка, что мы сбились с твердой дороги. К счастью, марш, хоть и длится несколько часов, не длинный, и мы устраиваем привал в деревне под названием Арбузино[62].

Утром 23 ноября продолжаем путь, точнее, делаем второй рывок в грязевой ванне! Удивительно, как можно считать, будто грязевые ванны полезны для здоровья! Предположительно, в данном случае техника могла бы облегчить нашу задачу. В принципе так и должно быть, но вскоре вы поймете, что ничего подобного не происходит, и могу вас заверить, что подталкивать грузовики и другую моторизованную технику значительно тяжелее, чем наши примитивные panjewagon – телеги! Мы и подумать об этом не могли, когда нам передавали все это замечательное снаряжение. Не зря говорят – «тяжелое вооружение». Эх! Если бы только оно было у нас летом 1942 года!

Некоторые машины проезжают без проблем, зато тем, что едут следом, достается разбитая дорога, причем следует помнить, что грузовики тяжело нагружены, а некоторые везут на буксире артиллерийские орудия. Гусеничная техника, за редкими исключениями, легко буксирует их, а затем возвращается, чтобы вытащить из грязи застрявшие машины. Короче говоря, вскоре мы уже покрыты грязью с головы до ног. У нас скользят ноги даже внутри ботинок, куда просочилась эта жижа, потому что в местах, где буксуют грузовики, грязи по колено, если не выше, особенно когда угодишь ногой в яму. Zugmaschinen (с нем. букв. «тягач» – здесь имеется в виду бронетранспортер фирмы Hanomag, Sd Kbz 251, Sonderkraftfahrzeug 251 «Ханомаг», основной средний полугусеничный бронетранспортер вермахта; использовался для перевозки мотопехоты и тяжелого вооружения. – Пер.) – большие передовые полугусеничные машины, которые способны перевезти целый взвод, работают как сумасшедшие! Эти мастодонты на гусеничном приводе, помимо всего прочего, тащат на буксире большие зенитные орудия калибра 88 миллиметров, ангелов-хранителей беззащитных колонн, барахтающихся в этой грязевой вселенной. Глинистая почва, плотная и тяжелая, не позволяет дождю впитываться в землю и не дает ей просохнуть. Глина эта похожа на ту, что используют скульпторы для черновых макетов своих работ, и вскоре мы становимся похожи на такие макеты, поскольку полностью покрыты грязью. Мы поскальзываемся, барахтаемся, плаваем в этой дряни! Ладно, если бы дело касалось только нас самих! Но нет, мы должны подталкивать застрявшие машины, раскорячиваясь в грязи, чтобы найти твердую опору для ног! Мало кто из нас не падал менее двух или трех раз в это холодное и вязкое месиво, которое проникает куда угодно – под одежду, до самой кожи. К счастью, на мне клеенчатая непромокаемая шинель мотоциклиста.

Мой БМВ с коляской и с приводом на два колеса продвигается очень даже неплохо, словно какой-нибудь «Фольксваген» «Ведро» или Schwimmwagon – амфибия фирмы «Фольксваген», за исключением мест, где глубина грязи превышает 50–60 сантиметров, но он совершенно непригоден для перевозки тяжелых грузов. Поэтому все оставляют свои мотоциклы, чтобы помочь большим машинам, и взваливают на себя тяжелейший труд. Передовые бронетранспортеры, оставив подальше впереди свои буксируемые орудия, возвращаются и спасают другую технику из неприятной ситуации. Когда я возвращаюсь к своему мотоциклу, мои ноги, все мое тело покрыты грязью; седло и ручки руля похожи на глиняные поделки. Не все участки нашего марша столь плохи, но хороших нет совсем. Позднее мы попадаем в лес близ Белозерья. Здесь дорога принимает новый вид – меньше грязи, зато попадаются большие участки, затопленные водой. Здесь немецкие саперы проложили бревенчатую дорогу (гать. – Пер.).

Только мы покидаем лес, как перед нами вырастает большое торговое село, это и есть Белозерье, которое мы проходим не задерживаясь. Здесь повсюду расквартированы войска. Выходим из села и снова попадаем в степь. Участок немного покатый, а холмы невысокие. Одни отрезки дороги все еще труднопроходимые, другие полегче – когда местность идет под уклон или немного приподнята. Днем 23-го мы достигаем села Байбузы, слегка возвышающегося над окружающей окрестностью. Моя рота – квартирьерская – разместится здесь. Другие части бригады, прибывшие раньше, уже обустроились. Предназначенные для нас квартиры находятся на северо-востоке деревни, но сейчас я не стану тратить время на то, чтобы описывать их.

Глава 12. Наша вторая кампания: моя первая зима

Отведенная мне в Байбузах изба стоит обособленно от других домов, на самом краю степи. Как и в других избах, ее двери выходят на запад. Ближайшее жилище в 30 метрах, а в ста, в том же направлении, квартирует командир моей роты, капитан Антониссен. Ближайший дом на севере, частично закрытый изгородью в добрый метр высотой и сделанной из столбов с перекладинами, находится чуть более чем в 50 метрах. На западе пролегает грязная дорога, изрытая колеями от колес сотен машин, проходящих через деревню.

Я забираю свой багаж с одного из грузовиков, бросаю его в коляску мотоцикла и отправляюсь в свою избу. Как и все остальные, она глинобитная и покрыта чем-то вроде соломы, но не тростником. Убогая, как и все соседние, изба кишит вшами. В 10 метрах левее небольшое, еще более убогое строение, которое служит прибежищем для немногочисленной домашней птицы и вместилищем нескольких поленниц дров. Пониже, метрах в десяти-пятнадцати от дома, колодец с традиционным журавлем, один конец которого покоится на земле, а другой, словно перст указующий, возносится в небо.

Я стучусь и вхожу и тут же оказываюсь среди всех этих зловонных испарений, что удушают и ошеломляют вас, даже если они вполне привычны. Это смесь запахов капусты, неочищенного и прогорклого подсолнечного масла, мокрой золы, когда печь не топится, и огня, когда она растоплена. Ко всему этому примешивается застоявшийся запах пота и вонь от домашнего скота из соседнего помещения. Я вхожу и закрываю дверь. Э, да ладно! Поверьте мне, в конце концов ко всему привыкаешь! Я не утверждаю, будто вы не нюхали такого, просто порой этот запах ошеломляет, особенно когда пробудешь какое-то время на свежем воздухе.

Передо мной предстает фигура в лохмотьях высотой около метра шестидесяти, подвязанная белой косынкой. При ближайшем рассмотрении я обнаруживаю женское лицо неопределенного возраста. Лишь позднее узнаю, что ей около тридцати. У окна виднеется лицо женщины лет сорока пяти, не меньше. С ней мальчишка лет семи-восьми. Она зовет его Коля, что означает, как я догадываюсь, Николай. Он не снимает свою русскую шапку даже дома. Думаю, большинство из них спят прямо в шапке. Когда мальчик снимает ее, я вижу, что его недавно обрили, но на голове уже пробивается поросль каштановых волос. У обоих ноги обмотаны кусками старой мешковины. Такое зрелище здесь можно увидеть повсеместно.

Робко улыбаясь, они дружелюбно приветствуют меня. Я бесцеремонно спрашиваю, где ее муж, «пан». На что она уклончиво отвечает «Woina» – «Война». Из чего я делаю вывод, что он, должно быть, солдат, но это совсем не обязательно. Пристраиваю свои пожитки в углу. Потом показываю «мамке», что хотел бы побриться, и, как обычно, мне предлагают стакан воды. Я принимаюсь поспешно объяснять, что мне нужно намного больше воды, причем горячей и в какой-нибудь емкости. Двадцать минут спустя на печи закипает вода, и женщина ставит посреди комнаты длинное, низкое корыто, выдолбленное из ствола дерева, которое наполняет горячей водой. Я разбавляю ее холодной, расходуя зараз не меньше ее недельного запаса воды.

Я принимаюсь раздеваться, но женщина не сдвигается с места. Предупреждаю, что собираюсь раздеться донага. Она улыбается и даже не шевелится. На самом деле то же самое происходило и во время моей летней кампании, так почему сейчас должно быть как-то по-другому? Ставлю ноги в корыто и сажусь в него. Женщина приближается, берет мое мыло и начинает осторожно, совершенно непринужденно и без малейшего смущения намыливать меня. Она наслаждается сладковатым запахом мыла, хоть оно и продукт военного времени, выданный службой снабжения, – зеленое и не тонет в воде. Лично я никогда не замечал у этого мыла какого-то особого запаха и предлагаю женщине оставить его себе. Закончив намыливать, она поливает меня водой из стакана и вытирает мне спину, затем отдает полотенце, чтобы я сделал то же самое с другой частью тела. Она рада тому, что я отдал ей мыло, и благодарит кивком. Я оделся, однако мои заляпанные грязью штанины все еще влажные. Я почистил их, как мог. Ничего, за ночь высохнут. Когда мое тело чисто, мне кажется, что и душа тоже!

Выхожу на улицу, а поскольку не собираюсь идти далеко, всего через два дома, где квартирует капитан, оставляю мотоцикл перед избой. Я рапортую о прибытии и перехожу в его распоряжение. Он велит мне вернуться за приказаниями через час. Использую свободное время, чтобы заглянуть в соседние дома и посмотреть, кто обосновался в них. Там я обнаруживаю других парней из мотоциклетного взвода, а также из войск связи, старшину Лентьеза, сержанта Винанди и их людей. Часом позже я снова докладываюсь в доме капитана, где встречаю сержанта Де Меерсмана из оружейного взвода. Мне велено отправиться назад, к Корсуню[-Шевченковскому], и разыскать часть прибывшего позднее конвоя, а именно два грузовика с боеприпасами.

Когда я выезжаю, уже спускается ночь, по крайней мере наступает темнота. Направляюсь в сторону Белозерья, по дороге мотоцикл скользит, его то и дело заносит. Меняю колею, скорее наугад, считая, будто правее грязь не такая глубокая, но потом, чуть дальше, левая сторона кажется мне, без особых на то оснований, просто по наитию, более проходимой. Встречаю несколько машин, наших и немецких, даже парней из мотопехотных частей, которые предпочли переквалифицироваться в пехотинцев, но только не разыскиваемые мной грузовики. Первый из них я обнаруживаю в Белозерье и направляю его в сторону села Байбузы. Потом еду дальше, к городу Корсунь[-Шевченковский], и, в 3 или 4 километрах от него, несмотря на рев моего мотоцикла, слышу крики – одновременно с тем, как замечаю слабые лучи света затененных фар. Освещение слабое, но вполне достаточное, чтобы у меня сложилось впечатление озера, даже океана грязи, которое с сегодняшнего утра стало еще больше. Эта низина много часов непрестанно наполнялась водой. Сомневаюсь, ехать ли дальше, однако прежде, чем совсем остановиться, продвигаюсь еще на 100–200 метров. Здесь я слезаю с мотоцикла и, освещая дорогу фонариком, отправляюсь пешком в сторону машин. Пока добираюсь туда, мои ботинки заново заливает грязь. Поначалу я принимал меры предосторожности, совершенно бесполезные в данной ситуации. Тем не менее у меня не было сомнений в необходимости добраться туда.

Здесь застряло не менее 20 машин, немецких и «бургундских», и среди них грузовик, который я разыскиваю. Я стараюсь помочь и даю знать ребятам, что намерен прислать к ним полугусеничные транспортеры, Zugmaschinen, и направляюсь обратно в Байбузы. Когда я добираюсь туда, то уже второй час ночи. Иду будить ординарца капитана, а заодно и его самого. Таким образом, могу подтвердить, что капитан одет в пижаму, что такой предмет туалета все еще существует и что капитану удалось сберечь свою пижаму до настоящего момента. Прошу у капитана разрешения отправить бронетранспортеры на помощь застрявшим в грязи, с чем он сразу же соглашается. Затем отправляюсь к северовосточному выезду из деревни, где днем заметил концентрацию техники. На сторожевом посту мне показывают, где находится каптенармус Фукс, заведующий материальной частью, и я поднимаю теперь уже его. Он встает, одевается и идет лично будить водителей. Что до меня, то я возвращаюсь на свои квартиры. Для одной ночи с меня уже достаточно бодрствования.

Перед тем как войти, я не стучу, поскольку считаю, что моя хозяйка спит. Бесшумно вхожу и включаю фонарик. В помещении никого, но на печке, за дымоходом, что-то шевелится. Слышен тихий разговор. Похоже, здесь больше людей, чем было раньше. Появляется силуэт, и я освещаю его лучом света. Это «мамка», но позади нее есть еще кто-то. Я различаю двух стариков, мужчину и женщину. «Мамка» слезает с печи, приподнимает нижнюю юбку и извлекает ворох старых тряпок. Когда она протягивает их в мою сторону, я не понимаю, что ей от меня надо. Люди добрые, кто слишком чувствителен, лучше пропустите несколько следующих строк! Она показывает мне на тряпки, и я освещаю их фонариком. Они пропитаны кровью! Я говорю себе, что она ранена, что мне следует что-то предпринять, найти Кофрье, одного из наших санитаров! Пытаюсь выяснить, что произошло, однако мой запас русских слов крайне ограничен. Прошел уже целый год, как я не практиковался в нем. Не знаю, то ли я понял то, что она хочет мне сказать, то ли просто догадался, но все сразу прояснилось. У нее всего лишь менструация!

Но для чего она показывает мне все это? Может, из боязни быть изнасилованной и желания отвратить меня от себя? Все может быть. Или, допустим, она не сразу узнала меня и решила, что это кто-то другой, может быть русский? Возможно, партизаны, ведущие в прилегающих лесах холостой образ жизни, время от времени наведываются сюда, дабы получить удовольствие, которого лишены в своих дебрях. Я лишь искренне надеюсь, что ей и в голову не пришло, будто я не смог устоять перед ее очарованием. Следует завтра дать ей понять, что ей совершенно нечего бояться!

Когда я наконец укладываюсь, завернувшись в одеяла на полу, уже почти 3:00 утра. Побреюсь завтра или, точнее сказать, чуть попозже. Просыпаюсь где-то в 8:00. Старики исчезли. Позднее моя хозяйка объясняет, что в такое время она боится оставаться ночью дома одна. Я сам иду к колодцу, чтобы набрать воды для мытья и бритья, а заодно и пополнить «мамкины» запасы воды. Она еще раз моет мне спину, после чего я иду и рапортую капитану Антониссену. Он благодарит меня за выполнение задач вчерашнего дня и прошедшей ночи. Какая учтивость, какая обходительность! Он поздравляет меня с успехом! Все машины прибывают в целости и сохранности. Капитан поручает мне должность Divisions-Kradmelder – дивизионного мотоциклиста-связного, и в мои задачи входит связь со штабом дивизии и, разумеется, все прочие обязанности штабного мотоциклиста. Таким образом, я буду совершать челночные рейсы Байбузы-Белозерье (или в другие населенные пункты) практически каждый день, а порой и дважды в день. Завтра утром я повезу капитана в Белозерье.

На следующее утро, около 9:00, он усаживается в коляску моего мотоцикла и, глядя на меня, произносит: «Смотрите не забрызгайте меня грязью!» Я недоверчиво смотрю на него и сглатываю слюну! Не успели мы выехать из деревни, как я говорю капитану, что не могу обещать, что мы доберемся до Белозерья сегодня, раз уж мне придется сбрасывать скорость, дабы его не забрызгать. И тут я замечаю первые брызги на его лице. Он сурово смотрит на меня, но все же соглашается: «Ладно, поехали!» После нашего прибытия в штаб я не пересчитывал пятна грязи на капитане, но их оказалось не так уж и много. Больше он не делал мне подобных замечаний, когда я возил его в разные места, поскольку понял, что если он едет со мной, то это потому, что не может воспользоваться собственной машиной. Или потому, что ему требуется добраться куда-то по раскисшей от грязи дороге, непроходимой для машины. Ну да, мне пришлось возить капитана раз пять или шесть и еще несколько раз позднее, когда мы объезжали наши оборонительные позиции в Байбузах, и к бункерам, отрытым саперами западнее Ольшанки. Хотя в тот день шел снег. Ну а сегодня мы живем в царстве грязи!

На занятом нами участке практически нет оборонительных сооружений, если не считать несколько коротких секций грязных, залитых водой траншей. У наших саперов, численностью около 70 человек, есть все необходимое для постройки блиндажей, укрепленных спиленными в лесу бревнами. Днем они пилят деревья и подготавливают себе работу. А по ночам строят блиндажи. Это единственный разумный способ организации работы саперов, поскольку русским все видно и они могут их накрыть артиллерией. У них стратегическое преимущество, и они недоступны для наблюдения в лесах близ Черкасс, на другом берегу Ольшанки, маленькой речушки шириной 15 метров – где-то чуть больше, где-то чуть меньше. Зато все наши позиции, эшелонированные в глубь степи и обращенные к реке, впадающей в Днепр северо-восточнее Байбузов, видны как на ладони.

Этот лес близ Черкасс битком набит войсками противника. Ранее здесь высадился крупный русский парашютный десант[63], который немецкие войска в том секторе яростно преследовали, нанося десантникам огромные потери[64]. Но несколько тысяч парашютистов соединились с партизанами, которые уже и до этого были здесь. В то время, о котором я веду речь, регулярные войска координировали с ними свои действия, что означало, что нам противостояли очень крупные силы противника, хотя основные регулярные части концентрировались южнее, возле самого города Черкассы. Таким образом, у русских были все преимущества, как стратегические, так и, как всегда, в численности[65].

Самое непонятное во всем этом было то, что жители деревни многое рассказывали о противостоящих нам силах, которые, с другой стороны, пользовались поддержкой селян, возможно тех же самых, что предоставляли нам информацию! Это очень трудно понять. Совершенно очевидно, что эти мужчины из лесов каждую ночь проводят в Байбузах, пополняя запасы провизии и собирая информацию, точнее, то и другое одновременно. Дело зашло так далеко, что было принято решение эвакуировать всех местных жителей в тыл. Поэтому в одну из ночей направили людей из бригады, чтобы прочесать деревню и собрать их всех. Наутро я был поражен, обнаружив, как много мужчин в Байбузах! До сих пор я встречал всего нескольких, из чего сделал вывод, что они избегали попадаться на глаза. Их отправили в тыл, вместе с вещами и запасом еды на дорогу.

Ближе к середине декабря выпал первый снег, и я впервые вижу местность полностью под белым покрывалом. Земля замерзает; передвижения становятся менее утомительными и более быстрыми. Теперь каждый день, чтобы достать воды, приходится разбивать пешней лед в колодце, и этим занимаюсь я, дабы облегчить «мамке» жизнь, за что она мне благодарна. Когда слой льда слишком толстый, бросаю гранату, что мне приходится проделывать два или три раза. Также часто использую немногие минуты свободного времени, чтобы пополнить поленницу дров, поскольку для «мамки» теперь это тяжело. Для такого дела я позаимствовал в оружейной мастерской топор и самоотверженно тружусь на благо этого небольшого хозяйства, а кроме того, подобные упражнения согревают меня.

Таким образом, моя жизнь делится между службой и, когда я нахожу время, делами по дому. В моей избе общие запасы провизии, мы делим продукты. «Паненка» или, как еще ее называют, «хозяйка», ребенок и я едим немецкий хлеб с русским борщом. Мой джем, когда мне выдают его, по большей части достается ребенку, как и конфеты и шоколадное драже. Себе я оставляю совсем немного. Порой Николай сердит меня, потому что съедает все за один присест. Как-то я застал мальчишку за этим занятием с конфетой в руке. И он имеет наглость отрицать, что виноват, но я вижу, что у него вид побитой собачонки, и невольно испытываю жалость к мальчику и чувствую себя виноватым! Прежде никто не давал ему конфет, по крайней мере до меня никто из солдат. Ему пришлось пережить войну, чтобы попробовать конфеты или хотя бы узнать о их существовании!

Мы получаем вполне приличные рационы, и мои русские хозяева очень быстро привыкают к ним. Им нравится разнообразие в еде, а мне по вкусу русские разносолы. Когда я наблюдаю, как «паненка» занимается домашними делами, мне кажется, будто я перенесся во времена пещерного человека или нахожусь с первобытным племенем в джунглях Амазонки – разумеется, с поправкой на климат! Чтобы приготовить капусту, хозяйка пользуется чем-то вроде деревянного черенка, вроде ручки от грабель, с металлической сечкой в форме буквы S на конце. Затем, не менее часа, шинкует своим примитивным инструментом два-три кочана капусты в деревянном корыте. Потом капуста варится в подсоленной воде, после чего ее можно будет использовать в супе, иногда добавляя немного свиного жира или мяса. Она также готовит впрок пшено, когда несколько часов шелушит на дне бадьи просо при помощи деревянного пестика. Сварив пшено, женщина тщательно его процеживает и раскладывает в глиняные горшки. По мере необходимости эту кашу достают из горшка деревянной ложкой. Пшено кладут в борщ, используют как гарнир к мясу, а также подогревают с молоком, делая что-то вроде молочного супа.

Грубо сколоченный стол, скамья, примитивный стул. Какое убожество! Несколько полок. Вот вам и вся мебель, а спят они на печи. Пара котлов-казанов, два-три глиняных горшка, сковорода, пара деревянных ложек, нож, корыто для стирки и еще пара орудий, тоже деревянных, чтобы толочь крупу или шинковать овощи – если только они не одни и те же для всех целей. Вот и все домашнее хозяйство! Ах да! Чуть было не забыл деревянное ведро, чтобы носить воду из колодца. Хотя порой одним и тем же ведром пользуются несколько домов. Однако вам ни за что не убедить меня, что все эти важные и необходимые для домашнего хозяйства предметы, утварь и мебель, пришли в негодность или сломались за два года войны! То же касается и одежды. Здесь никогда не видели лучшего, а то, что осталось, сделано еще в царское время. Революция не дала им ничего!

Доводилось мне видеть дома еще беднее, а иногда, хоть и крайне редко, немного богаче. Корова, с десяток кур, несколько уток – вот и все их состояние, хотя наиболее ценным сокровищем считаются иконы, пережившие века и революцию. Таких домов здесь миллионы; это вся Украина, почти вся Россия, и везде все одинаково. Дальше на юг или юго-восток мне порой попадались люди, которые жили лучше, но очень редко. Что до самой земли, то она всегда остается великой Россией, и многие из нас до сих пор испытывают по ней ностальгию. Бескрайние поля, величественные под белым покровом, когда снег переливается под лучами солнца! Таинственные и гнетущие, когда туман или дождь скрывают линию горизонта. Но всегда восхитительные. Вот почему мне нравится моя служба, состоящая в том, чтобы в любую погоду, в любых условиях, в одиночку бороздить страну на своем мотоцикле.

13 декабря, под самое утро, патруль 1-й роты под командованием молодого, но замечательного лейтенанта ван Эйзера грузится на надувные резиновые плоты саперов и переправляется через Ольшанку. Это 30 человек, в задание которых входит произвести разведку за русскими позициями, где наша авиация обнаружила партизанский лагерь и значительное скопление танков. В полной тишине патруль исчезает на другом берегу. Благодаря белому камуфляжу они сливаются с покрытой снегом местностью. Вечером мои друзья-связисты передают мне тревожную новость, которая моментально облетает все укрепления и огневые позиции. Операция ван Эйзера обернулась катастрофой! Из 30 человек назад вернулось только восемь, и четверо из них тяжело ранены! Они сбились с пути и были окружены большим числом партизан и других вооруженных людей, включая множество женщин. Люди ван Эйзера отважно защищались, но все оказалось напрасным. Лейтенант ван Эйзер погиб одним из первых, старший ефрейтор Баталье подорвал себя гранатой, чтобы не попасть в плен к русским живым. Когда пал унтер-офицер Декамп, не осталось ни одного унтер-офицера! Восемь уцелевших и, главное, четверо тяжело раненных должны были проявить отчаянную смелость и желание выжить, чтобы уйти из-под огня и добраться до наших позиций. После двухдневного блуждания за позициями противника двое других уцелевших вышли на наши позиции у села Мошны. Им пришлось не есть и не спать с момента отправки патруля и передвигаться ползком два дня, чтобы незаметно выскользнуть из ловушки! Вернулось только менее десяти из тридцати!

После доклада возвратившихся становится ясно, что в первую очередь трагедия произошла из-за чрезмерной смелости нескольких человек из группы, а не из-за того, что они сбились с пути. В их задачу входила рекогносцировка и, по возможности, захват языка. Они не должны были открывать огонь, кроме как в случае непосредственной опасности, только с целью самозащиты и необходимости оторваться от противника. Однако вышло так, что некоторые из них атаковали партизанский блиндаж с тыла, тем самым подняв на ноги весь лагерь. Они проявили беспримерное мужество, но приказы священны. Из-за излишней воинственности мы потеряли более 20 боеспособных товарищей!

Зима здесь какая-то странная. Периоды заморозков и оттепели попеременно сменяют друг друга. Температура в -20, -25, а одной ночью даже -27 градусов за несколько дней, если не часов, переходит в оттепель с дождем, и тут же снова падает до -15. Снова идет снег, добавляя новый слой к тому, что не успел растаять. Порой толщина снега достигает 50–60 сантиметров. Два дня оттепели, и движение машин утрамбовывает наст до 20 сантиметров обледеневшего снега, почти катка, что позволяет мне прекрасно скользить и маневрировать, не беспокоясь о движении на дорогах. А бывают такие дни, когда единственная техника, способная передвигаться, – это бронетранспортеры и несколько мотоциклов.

22 декабря я узнаю, что усиленный контингент бригады намерен предпринять еще одну бесстрашную coup de main – вылазку – к деревне Ирдынь южнее Байбузов. В середине следующего дня мне становится известно, что операция прошла успешно, и несколько товарищей, вернувшихся в Байбузы из Староселья, рассказывают мне о своем подвиге. 2-я и 3-я роты вместе с вооруженным огнеметами отделением саперов проникли на занятую русскими территорию, пройдя по щиколотку в воде по частично замерзшему болоту. Русские, по всей видимости посчитавшие себя надежно защищенными этой естественной преградой, не охраняли болото. Таким образом «бургундцы» смогли обойти деревню и атаковать ее с тыла. Застигнутые врасплох русские тем не менее оказали сопротивление, но оставшимся в живых под конец пришлось отступить под яростным напором «бургундцев», которые потом подожгли деревню огнеметами. Вечером «бургундцы» вернулись тем же путем, через болото. Немецкие Sturmgeschütze – штурмовые орудия (самоходные артиллерийские установки. – Пер.), которые сопровождали их с самого начала вылазки, но которые не могли двигаться дальше из-за характера местности, поджидали их на другом краю болота. Эти орудия на гусеничном ходу прикрыли отход «бургундцев». Ирдынь, которая всегда была бастионом русских, теперь была разрушена, и их укрепленная позиция более не может угрожать нам с юга. Мы потеряли трех человек убитыми и семь ранеными.

Можете не сомневаться, что патрули и вылазки бригады следовали одна за другой и что бригада быстро заслужила прекрасную репутацию в войсках СС. В канун Рождества стоит крепкий мороз и ясная, яркая луна рассеивает тени над безмолвной степью. В избе мы поддерживаем огонь, и я раскладываю свои бумаги на столе и пишу письмо домой. Керосинка едва освещает лист бумаги, который я пододвинул к самой лампе, дабы хоть что-то видеть. Малейшее дуновение заставляет пламя мерцать, и мне приходится ждать, пока оно снова не станет ровным, чтобы продолжить письмо. На самом деле этот погруженный в масло кукурузный стебель дает крайне скудное освещение. Я доверяю бумаге то, что не произносят вслух, чем благоразумие не позволяет мне делиться с моими друзьями, со своими товарищами. Когда я делаю перерыв и возвращаюсь к своему занятию, то замечаю на стене свою искаженную и колеблющуюся тень, протянувшуюся до потолка, где вьются мухи, привлеченные присутствием кур в соседнем помещении. И вдруг я вижу себя в такой же ситуации, только более чем в тысяче километров отсюда, в Кубано-Армянске, в самом сердце Кавказа, в сентябре 1942 года! Как и сейчас, я писал при свете похожей лампы и моя фигура подобным же образом отбрасывала тень, только тогда было лето. Пока я оставался неподвижным, верх стен и потолок будто окрашивались в черный цвет, а сама комната погружалась в тишину. Но стоило мне сделать чуть резкое движение или выпрямиться, как вся комната оживала; снова проявлялась белизна потолка и стен, и воздух наполняло жужжание… Это были тысячи мух, заполонивших все верхнее пространство комнаты. Малейшее движение беспокоило их, и они взлетали, наполняя избу гулом своего роя. Поначалу это казалось чем-то невероятным, даже безумным, но, как я уже говорил, привыкаешь ко всему. Утром открываешь дверь, и женщина, размахивая кукурузным стеблем с листьями, выгоняет большую часть насекомых на улицу. Когда двери открываются, мухи спокойно возвращаются обратно, и к вечеру они снова на месте, все до единой.

Мухи есть в избе и сейчас, но в значительно меньшем количестве, поскольку теперь зима. У меня нет ни малейшего желания праздновать Рождество, поэтому я вызываюсь стоять этой ночью на посту, что позволит кому-нибудь из товарищей отдохнуть или отпраздновать Рождество. Я в порядке, мне нравится то, чем я занимаюсь, поэтому со мной все будет хорошо. Около 22:00 кто-то стучит в мою дверь, и в дверном проеме появляется Август Д. Я считаю Августа немного чудаковатым. Хороший человек, большой и плотный, хоть и долговязый, со слегка покатыми плечами. Ему где-то от 35 до 40 лет. Кажется, он говорил, что у него есть дети – если не ошибаюсь, две дочери. Помню, еще в Вильдфлеккене меня всегда поражала длина писем, которые он получал, и я спросил его, не зачал ли он, случайно, своих детей по почте. Он только счастливо улыбнулся, но не стройте иллюзий на его счет. Он из Шарлеруа, где работал инженером.

Однажды, как обычно улыбаясь, он показывает мне одно из писем длиной не менее трех страниц. Оказывается, это домашние счета! Со всей серьезностью он объяснил мне, что не позволяет своим женщинам безалаберно тратить деньги. Также припоминаю другую историю, когда Август заставил меня смеяться. Взгромоздившись на свой мотоцикл, готовый уже отправиться с каким-то поручением, он заметил меня и, с энергичным «Привет, начальник!», вскинул левую руку в приветствии, одновременно добавляя газа правой – но больше, чем следовало бы. Мотоцикл встал на дыбы, сбросил тушу запутавшегося в снаряжении Августа на землю и, сделав рывок метров на двадцать вперед, остановился! Даже когда Август катил на своем мотоцикле, из-за его длинных ног создавалось впечатление, будто они волочатся по земле.

На пост мы отправляемся вместе. Поскольку температура -25, я натягиваю шинель поверх мотоциклетного непромокаемого плаща и сую ноги в валенки. Холод набрасывается на нас с самого порога. Мы выходим на дорогу, пролегающую через деревню в 10 метрах от моей избы, и осторожно ступаем там, где снег не сильно утрамбован, поскольку подошвы валенок совершенно плоские, а дорога жутко скользкая. Руки, хоть и в перчатках на меху, в карманах, автомат на плече. Август, к счастью, вооружен винтовкой. Мы неспешно идем бок о бок, приглушенно переговариваясь сквозь ткань наших балаклав, поскольку сильный мороз сушит горло и носовые пазухи. Когда мы на мгновение останавливаемся, то слышим мороз! Снег хрустит, даже когда мы не наступаем на него. Такое потрескивание издает все вокруг – балки домов, деревья, кусты, дерево заборов, – все трещит и стонет, словно плачет от холода. Чистое небо усыпано звездами, в невероятно ярком лунном свете отбрасываются тени, такие же четкие, как при солнечном свете! Снег сияет вокруг, как в волшебной сказке. Когда в конце тропинки между избами мы выходим в поле, оно представляется нам морем черного цвета, распростершимся в бесконечность! Перед нами, в сотне метрах левее, чернеет пустота – это опушка леса. Несмотря на мороз, мы с восхищением любуемся этим сказочным зрелищем. Поскольку в такую погоду можно быстро замерзнуть, то необходимо согреться, и мы продолжаем путь. Мы шагаем, как обычно, бок о бок, как вдруг Август поскальзывается и теряет равновесие. Возле моего левого уха свистит пуля! Она чуть было не попала в меня! Черт побери, Август! Ты что, совсем рехнулся? Забыл о правилах безопасности? Ведь я столько раз говорил тебе не держать так винтовку, когда твой палец на спусковом крючке, да еще, вдобавок ко всему, через карман! Август лежит и смотрит на меня, то ли с ангельской, то ли с идиотской улыбкой – считайте как хотите. Я вижу его при лунном свете так же ясно, как если бы это был дневной. И ору на него что есть сил, пока мой гнев полностью не иссякает. Я больше не испытываю ни желания, ни удовольствия злиться на него.

Мы возобновляем обход, но минует добрых полчаса, прежде чем один из нас произносит хоть слово. Вот так можно глупо погибнуть из-за беспечности приятеля, в паре километров от линии фронта! Немного погодя завершаем полный обход и заходим в мою избу, которая у нас прямо на пути, чтобы немного согреться. Руки в перчатках на глиняной стенке печи, а сверху мы прижимаемся к ним ягодицами, разумеется не касаясь чугунной плиты посередине. Во время этого короткого перерыва несут вахту и обозревают окрестности другие ребята.

Около полуночи возобновляем обход и немного погодя оказываемся на востоке деревни, когда сзади до нас доносится сначала гул, затем более отчетливый звук артиллерийских залпов. Мы мгновенно разворачиваемся и на севере и северо-востоке видим похожие на вспышки молний сполохи. Они не слишком различимы, потому что небо чистое, но это точно звуки разрывов, которые становится все громче. Что происходит? Русские атакуют? Вполне возможно, это очень на них похоже. Мы задерживаем дыхание и некоторое время ждем. Поскольку стрельба не утихает, возвращаемся на северо-восток деревни, чтобы лучше видеть, что происходит, и быть поближе к источнику информации, то есть к дому командира роты и связистам, которые приготовились выслушивать донесения наших передовых подразделений. Интенсивность огня ослабевает, и, когда мы появляемся у избы капитана, здесь уже наша смена. Она дожидается нас. Им известно не больше нашего, и мы с Августом возвращаемся в свои жилища. Беспокойство и отсутствие новостей заставляют меня нервничать. Мне не хочется оказаться застигнутым врасплох, потому что если русские танки форсируют Ольшанку, то без проблем доберутся сюда за десять минут. И тем не менее засыпаю я моментально.

Утром кто-то стучит в мою дверь. Это сапер, отправленный ко мне капитаном. Я должен везти его в Городище, где нужно отдать в ремонт два миноискателя. Я подберу его через полчаса возле штаба роты. В 8:30 я встречаюсь с Реми перед командным пунктом, и мы кладем миноискатели в коляску. Он занимает свое место на моей колымаге. В этот самый момент из канцелярии роты выходит капитан Антониссен.

– Ну-ка, постойте, – говорит он мне. – Установите LMG – легкий пулемет – на турель коляски.

Я и не собираюсь оспаривать приказ, но не могу удержаться, чтобы не сказать:

– Мой командир, вы же знаете, что я проезжал через эти леса не менее тридцати раз, и почти всегда один, даже ночью, и без всякого пулемета!

– Отправляйтесь к оружейникам и установите пулемет!

– Слушаюсь, мой командир!

Через полчаса выезжаем из Байбузов, Реми беспокойно ерзает в коляске, загроможденной миноискателями, пулеметом вместе с пулеметной лентой и двумя ящиками боеприпасов, прикрепленными сзади коляски. Мы пересекаем поле, ведущее к Белозерью, и выезжаем на лесную дорогу к Драбовке и Деренковцу. Вскоре въезжаем на бревенчатый участок дороги. Несмотря на сильный холод предыдущей ночи, температура держится на уровне -10, -12 градусов, и, хоть светит солнце, всегда остаются трудные участки дороги, где тонкий слой льда раздавлен колесами прошедших раньше нас машин. Это в тех местах, где почва состоит из торфяника.

Разбросанные вдоль дороги блиндажи выглядят брошенными, за редким исключением, где есть очевидные признаки жизни. Из таких нас приветствуют. Эй, Реми, смотри! Слева грузовик. Он подбит! Это один из наших! На нем наши эмблемы. Боже правый, что тут случилось? Шины изорваны в клочья, или их совсем нет, мосты погнуты, кузов разбит в щепки, металлические части искорежены! Я слезаю с мотоцикла, чтобы взглянуть поближе. Грузовик пуст, вокруг никого. Мы подходим ближе.

«Видимо, Реми, он подорвался на мине. Другого объяснения я не вижу! Давай по-быстрому разберись, что тебе из этих частей надо. Мы можем прихватить их на обратном пути!»

Вдали, среди деревьев, появляется просвет, там заканчивается лес. Скоро мы снова выедем в поле, а там уже и Деренковец. Но что происходит? Неожиданно мотоцикл сбавляет ход, с ним что-то случилось. Прибавляю газа, но бесполезно! И дело тут не в плохой дороге, как и не в грязи и не в снеге. Ставлю нейтральную передачу и спешиваюсь. Если честно, то я не больно-то разбираюсь в технике. Осматриваю мотор, пытаюсь что-то поправить, дергаю трос дросселя, трогаю свечу зажигания и обнаруживаю, что мотор неестественно горячий и от него пахнет перегретым маслом. Вот черт! Нет масла! И что теперь делать? Никого поблизости не видно. Подождать? Машина тут может проехать и через десять минут, а может и через пару дней! Опушка леса совсем рядом, но такая близость отнюдь не вселяет оптимизма. Пустые блиндажи, подорвавшаяся на мине машина. Об этом не следует забывать. Здешние леса наводнены партизанами, которые регулярно устанавливают мины и порой нападают на проходящие через лес подразделения и конвои. Вот почему здесь блиндажи. Видимо, мне все время везло, когда я без всяких проблем проезжал через лес. Вряд ли один человек мог заинтересовать партизан настолько, чтобы поднимать из-за него шум. Должно быть, именно по этой причине я миновал этот лес без происшествий! Реми освобождает стопор, который не дает пулемету вертеться на турели, несколько раз передергивает затвор, открывая патронник, чтобы убедиться, что смазка не застыла, но, похоже, все в полном порядке. Лучше проверить все заранее, чем в случае опасности удивляться, что пулемет не работает, – если, конечно, на это останется время.

Я сажусь на мотоцикл и завожу стартер: двигатель оживает! Не без усилий, но он заводится. Теперь нужно ехать медленно и глушить мотор прежде, чем он перегреется. К счастью, сейчас холодно. Мы останавливаемся каждые 300–400 метров, и я даю мотору время остыть. Низкая температура сегодня нам помогает. Наконец мы добираемся до Деренковца. Я спрашиваю у первых встретившихся немцев. Но здесь нет Werkstatt – ремонтных мастерских. Однако есть в Городищах. Ладно, другого выбора нет, придется ехать туда. Но пока мы медленно ползем вперед, я чувствую, что мотор справляется со все большим и большим трудом; нам приходится останавливаться все чаще и чаще и на все более продолжительное время. Наконец поршни перестают двигаться, их заклинило, чего и следовало ожидать! Даже Набоков, расположенный в 2–3 километрах не доезжая Городищ, еще не виден. До пункта нашего назначения остается не менее 10–12 километров.

Слава богу, или уж не знаю кому, к нам приближается грузовик. Товарищ из дивизии «Викинг» возьмет нас на буксир. Меньше чем через полчаса он останавливается перед мастерскими; наш мотоцикл в плачевном состоянии, ничуть не лучше дело обстоит и с миноискателями. К нам подходит унтершарфюрер (унтер-офицер, то есть сержант), в комбинезоне техника, и я объясняю ему наши проблемы. Отлично, они посмотрят, что можно сделать. Оставьте мотоцикл и возвращайтесь завтра вечером. Он говорит, куда отнести миноискатели, и мы сразу направляемся туда. После чего ищем себе ночлег, но это непросто, поскольку селение забито под завязку. Наконец находим кров и стол. На следующее утро докладываемся в канцелярии роты и просим сообщить нашим, что мы здесь и чтобы они не беспокоились за нас. К вечеру ремонт еще не закончен, и мы проводим здесь еще одну ночь. На следующий день, около 10:00, мы можем возвращаться обратно. В любом случае механики работали не покладая рук. Если я правильно понимаю, им пришлось заменить цилиндры, поршневые кольца и расточить двигатель.

Когда мы отправляемся обратно, вовсю светит солнце и не так холодно. Проезжаем Набоков и выбираем дорогу, по которой приехали сюда, вместо того чтобы ехать через Староселье. Поскольку я не слишком хорошо знаю эту дорогу и не знаю, в каком она состоянии. Но я знаю, что от Староселья до самого Малого Староселья рукой подать. Я проезжал там всего пару раз. Поэтому выбираю маршрут на Деренковец, затем через лес и после него по бревенчатой дороге. Грузовика больше нет рядом. Где-то около Белозерья мотор внезапно снова глохнет – как и в прошлый раз! Только не это! Этого не может быть! Я не тяну время. Немедленно останавливаюсь и определяю, что в картере опять ни капли масла! Что за черт? Забыли залить? Это просто возмутительно! Или утечка где-то в соединениях? Все может быть, но я все равно злюсь. Мне следовало проверить уровень масла, перед тем как ехать, но кто мог представить себе такое? Ведь мотоцикл только что из ремонта. Надолго я запомню эту поездку! Медленно движемся к Белозерью. Только мы миновали последний блиндаж перед выездом из леса, как услышали позади себя стрельбу, но где-то далеко! Я останавливаюсь, и мы всматриваемся в лес в направлении последнего блиндажа, но отсюда ничего не видно. В любом случае перестрелка где-то намного дальше! Продолжаем движение. Не стоит и пытаться что-то предпринять с мотоциклом в таком состоянии.

Проезжая через Белозерье, я делаю крюк к штабу дивизии и докладываю о перестрелке. Когда мы покидаем штаб, я замечаю один из наших грузовиков, который принадлежит нашему fourrier – унтер-офицеру (сержанту) – квартир мейстеру. Прошу Люкса, парня из Турне, взять мотоцикл на буксир, и таким образом мы добираемся до Байбузов, где Люкс дотягивает нас до автопарка. Я удрученно докладываю каптенармусу Фуксу о наших несчастьях. Он велит мне оставить мотоцикл и возвращаться за ним завтра, в 8:00. Затем иду докладывать капитану Антониссену, которого немного побаиваюсь. Он выслушивает меня с обычным суровым видом, но не устраивает мне нагоняя. Однако его ординарец, придурок Дерзелье, не упускает шанс сделать это вместо него, чем лишний раз подтверждает свой скверный характер. Какое он имеет на это право? И я ему на полном серьезе советую засунуть свои нравоучения – сами знаете куда. Мне пришлось часто наблюдать феномен, когда ординарец пытается уравнять себя в звании с тем, кому он служит! На кое-кого это может произвести впечатление, но только не на меня!

Когда я просыпаюсь в 7:00 следующего утра, стоит такой сильный мороз, от которого способны потрескаться даже камни; сколько сейчас градусов? 17? 20? В 8:00 докладываю каптенармусу, и меня отправляют к моему мотоциклу, который стоит под навесом, сделанным специально, чтобы механики могли работать и в дождь, и в снег. Это просто крыша на столбах, открытая всем ветрам! В метель снег залетает под крышу так же легко, как и ветер. Хуже того, этот навес соорудили на высоком месте в северо-восточной части деревни, правее дороги из села Мошны, прямо перед колхозной фермой. Здесь стоит огромная бочка, в которой горит отработанное масло, чтобы механики могли время от времени греть руки. Масло горит хорошо, но дальше одного метра тепло уже не чувствуется; нужно держать руки в полуметре от огня, чтобы ощутить хоть какой-то жар. Еще я заметил, что, для того чтобы разогреть остывшие двигатели, техники поджигают под ними солому или даже просто дерн.

Каптенармус дает мне механика, того самого парня, что переводил мне технические термины, которых я не мог перевести сам на французский в Кракове. Очень вежливый молодой человек и, вдобавок ко всему, отличный механик – и какой бесстрашный! Работать можно только в перчатках, по-другому нельзя, однако не подумайте, что они защищают руки от холода. Кроме того, работать в перчатках очень неудобно, но просто необходимо. Малейшее прикосновение к металлу детали или инструмента, не снабженного деревянной или другой изолирующей рукояткой, и кожа прилипает, намертво примерзает к металлу. А когда такие обмороженные места попадают в более теплое место, можно подпрыгнуть до потолка, проклиная все на свете, потому что боль невыносима! На это хватит и секундной невнимательности, но порой кто-то все же отвлекается, несмотря на все предупреждения и напоминания! Так мы и работаем все утро, на ветру и на холоде. У меня замерзло все тело, даже ноги в валенках. Такого не случается, когда мы на марше. Я наклоняюсь, я распрямляюсь, но работают только мои руки. Перед самым полуднем все расходятся и отправляются подкрепиться. Я тороплюсь съесть что-нибудь, и мой друг Дрион приносит мне огромную порцию горячего обеда в котелке. Обеими руками крепко сжимаю котелок, пальцы быстро отогреваются, и в них ощущается покалывание, словно это какая-то новая пытка. Но боль стихает, и мой голод тоже. Этот суп здорово мне помог!

Когда около 13:00 я возвращаюсь в мастерские, Фукс говорит, что я могу отправляться на свою квартиру. Теперь механики справятся сами. От меня им никакой пользы. Из солидарности я остаюсь рядом со своими товарищами и убеждаюсь, что наш бравый каптенармус не боится работать в любую погоду. По-моему, это и есть настоящий героизм, ежедневный героизм, одно из бесчисленных выражений скромного героизма! Давайте мы никогда этого не забудем!

Возвращаюсь домой и застаю там Дриона и старшину Деравье, которые заявились в гости по моему приглашению. Очень хорошо, потому что когда я вхожу в свое жилище, то застаю здесь стайку девушек, которые пришли навестить соседей. Они поют под аккомпанемент балалайки, и мы просим их продолжать. Девушки слаженно исполняют грустные напевы, невыразимо красивые мелодии, отражающие славянскую душу, прекрасно соответствующие стране, климату и нашему положению. Мы запомнили именно эту атмосферу. Когда девушки делают паузу, наступает время лузгать семечки – жареные семена подсолнечника, шелуха от которых уже усеяла пол. Мы пьем чай и угощаем конфетами этот импровизированный хор. Замечательный день сменяет не слишком веселое утро. Мы сейчас веселимся, хотя находимся здесь не для этого, и я не могу перестать думать о тех, кто трудится не покладая рук, ремонтируя технику нашей бригады.

Этой ночью яростно воет ветер, и я вижу, как на окна налипает снег. Когда я просыпаюсь, окна с северной и восточной стороны полностью залеплены толстым слоем снега. Снаружи ничего не видно. Иду за водой к колодцу, и под ногами уже новый слой снега около 25 сантиметров, выпавший поверх уже утрамбовавшегося.

29 декабря отправляюсь в Белозерье доставить документы, но, поскольку мой мотоцикл еще не отремонтирован, я еду на «Мерседесе» – «Ведро» фельдфебеля (старшины) Деравье. Я мог воспользоваться и мотоциклом без коляски «Виктория», но погода для этого далека от идеальной. Когда я возвращаюсь после полудня, меня ждет радостная встреча с товарищами, которые возвращаются с боевых позиций и которые на несколько дней разместятся у меня. Это Й. Копе, Дебасье, Вилли Кокс, Й. Бурге и еще пара других. На Новый год у меня будет компания! Я прошу «паненку» пригласить на завтрашний вечер соседских дочерей и матерей, если те пожелают, поскольку отцы отсутствуют. Хотя не обязательно звать бабушек и дедушек, но если они захотят прийти, то добро пожаловать!

На следующий вечер у нас шесть или семь человек гостей, с двумя балалайками, один дедушка со скрипкой и три «мамки». Вместе с нами набирается целая толпа, но это не страшно. У Кокса есть губная гармошка, на которой он очень здорово играет; и Кокс присоединяется к оркестру. Можно заслушаться, когда он выводит партию соло вместе с оркестром наших русских гостей. Ансамбль просто великолепный, обстановка теплая и приятная. Мы наслаждаемся чудесным вечером! Впервые в жизни я танцую с русскими девушками. Одна стройная, но без худобы, другие пополнее, но не чрезмерно. Не слишком раскованные, но и не слишком стеснительные. Ведут себя вежливо и не отказывают, когда их приглашают на танец. Угощаем девушек конфетами, сигаретами и шоколадом. Ведь мы только что получили приличное праздничное довольствие. Мне нравится смотреть, как они курят. Одна из них намочила сигарету слюной чуть не до середины.

Ровно в полночь, в момент наступления Нового года, тишину разрывает грохот, и одновременно весь восточный горизонт вспыхивает сполохами огня. «Барышни» – молодые девушки – пугаются и тесно прижимаются к нам, или это только предлог? Тому есть и другая причина, имеющая объяснение как здесь, так и в подвергающейся бомбардировкам Германии. В подобных обстоятельствах многие гражданские держатся ближе к солдатам, словно военная форма может придать им уверенности, послужит прибежищем, словно каждый солдат станет невидимкой, словно ничто не может причинить им вред! На улице салют. Мы прерываем объятия и спешим во двор, где сразу понимаем, что это не фронт охвачен огнем! Это «бургундцы» на свой лад празднуют Новый год – вопреки запрету на бесцельное расходование боеприпасов. Небо над позициями бригады озаряется очередями трассирующих пуль и реактивных снарядов на протяжении 20 километров! Интенсивность огня стихает, энтузиазм иссякает, и, после нескольких запоздалых выстрелов, восстанавливается порядок. Объятия возобновляются, а с ними продолжается и вечеринка. Девушки позабыли свои страхи, улыбки сгладили ужас на лицах. Вечер окончен, и мы провожаем наших гостий, которые боятся возвращаться домой одни. Боятся наших патрулей? Или партизан? Мы уже в 1944 году!

Спокойные дни сменяются более оживленными, поочередно происходят большие и малые события. С началом Нового года бригада совершает вылазку в деревню Закревки. За этой операцией следуют другие, мало чем отличающиеся от нее. Штурмовая группа, состоящая из 2-й и 3-й пехотных рот, вместе с отделением саперов и при поддержке нескольких самоходок, проскользнув через минные поля, совершает внезапную атаку на хорошо обороняемую деревню. Думаю, в целом здесь сто солдат противника. Неожиданность играет на руку «бургундцам», но русские яростно сопротивляются, и приходится штурмовать укрепления, одно за другим, в рукопашной схватке, а затем разрушать их. Операция венчается успехом, и «бургундцы» приводят 30 пленных, хотя поговаривают (привирают. – Ред.) о восьмидесяти, а из трофеев – три противотанковых орудия и стрелковое оружие. Остальные защитники отступили или убиты. Наши потери: трое убитых и пятеро тяжело раненных; пропала также группа связистов. Среди последних Ханусс. Если не ошибаюсь, в тот же вечер наш друг Вилли Кокс, живший со мной в одной избе, не отозвался на перекличке! Вернулись все, кто живет здесь, все, кроме Вилли, который погиб или пропал! В этот вечер у нас другое настроение, печаль охватила нашу хату. И не без причины. Вилли, хоть и останется в нашей памяти, больше не будет одним из нас! Я словно вижу его наяву, вдохновенно танцующего на праздновании Нового года и так мастерски играющего на губной гармошке. Он покинул нас – как и многие другие!

Среди ночи нас будит шум. Кто-то стучит в дверь, однако после глубокого сна нужно время, чтобы понять природу звука. В комнате темень. Я различаю гонимые ветром снежинки, чье белое мельтешение ограничено маленькими оконцами, которые сужают дальность обзора в лучшем случае до метра. Один из моих друзей отпирает засов двери, дверь распахивается, и луч фонарика освещает пришельца. Это Кокс! Вернулся! В мерцающем свете карманного фонаря он больше похож на выходца с того света, в своих специальных очках, тех, что надевают под противогазы, обведенных металлической оправой и прикрепленных к ушам резинками. Помимо всего, он весь покрыт снегом, налипшим на брови, на стекла очков и вообще повсюду. Кокс бледен, как мертвец, но мертвец, который улыбается нам, и мы тоже улыбаемся нашему вновь обретенному другу, выражаем свою радость, похлопывая его по спине и по плечам. Ну, теперь расскажи нам, как было дело! Все очень просто. Во время перестрелки и суматохи боя Кокс вдруг обнаружил, что остался совершенно один на северо-востоке деревни, с растянутой лодыжкой, отрезанный от всех остальных. Он сразу и не сообразил, что операция завершена и что силуэты, которые виднеются в отдалении, – это «бургундцы», которые уже возвращаются на свои позиции. Пришлось немного поблуждать, но он все равно добрался до пешеходного мостика в Байбузах и оказался на наших позициях. Короче говоря, вот и все! Сегодня Кокс выбрался из переделки! Увы! Шесть недель спустя, когда я попаду в Шендеровку, мне сообщат о его смерти у Новой Буды!

Я узнал, что один из моих старых товарищей, вместе с другим сапером, находится на отдельной позиции у реки Ольшанки, далеко от наших укрепленных рубежей. В их задачу входит следить и поддерживать в боеготовности минное поле на участке между селами Мошны и Байбузы. Возвращаясь из села Мошны, я решаю навестить их по пути. Где находится их позиция, мне объяснили довольно невнятно. А поскольку все блиндажи врыты в землю и покрыты толстым слоем снега, то внешне они не отличаются – или почти не отличаются от других небольших естественных холмиков. Примерно в середине пути между деревнями сворачиваю налево, в направлении реки Ольшанки, прямо в поле.

Следует проявлять осторожность, поскольку на фоне этого совершенно белого ландшафта мы с мотоциклом представляем собой отличную мишень для русских. На самом деле я не сильно об этом задумываюсь, и русские не стреляют – возможно, чтобы не обнаружить свои позиции. Без особого труда нахожу своих друзей-саперов. Они еще издалека услышали треск мотоцикла. Два парня машут мне из траншеи, ведущей к блиндажу, присыпанному снегом. Я оставляю мотоцикл в балке позади небольшого холма и иду в блиндаж.

Они редко кого-то видят, поэтому очень рады мне. Время от времени по ночам унтер-офицер-квартирмейстер доставляет им продукты, и потом они проводят несколько дней и ночей не видя ни единой живой души. Я приехал вовремя, говорят они, потому что они приготовили упитанного зайца, который свалился на них ночью буквально с небес. Бедное животное из-за своего внушительного веса подорвалось ночью на мине. Ребята встревожились, решив, что это вражеский разведдозор пытается пробраться через минное поле, дабы нанести им неожиданный визит вежливости! Они выползли в поле посмотреть, что происходит, и наткнулись на эту полуденную трапезу, которую я собираюсь разделить с ними. Я провел среди них не менее двух часов, рассказывая новости о деревне и о наших приятелях. Затем оставил своего друга Макса и, если мне не изменяет память, Эдгара и направился в Байбузы.

День или два спустя уходят жившие вместе со мной товарищи. Они возвращаются на свои позиции. В течение нескольких дней до нас доходят тревожные слухи. На северо-западе русский натиск становится более угрожающим, чем на юге. Бригада занимает опасный участок, выдвинутый далеко вперед и вклинивающийся в позиции русских (плацдарм. – Ред.) на Днепре. В этом одна из причин всех вылазок бригады – прощупать противника, попытаться выяснить, что он затевает, определить диспозицию и состав его частей, места скопления войск и взять языков, которые могут предоставить нам информацию.

Ф. Десмула, начальника штаба роты капитана Антониссена, отправленного с заданием в Бельгию, только что заменили на Й. Боргью. Последний оставил Байбузы вместе со своей группой, и поэтому капитан доверил мне должность KTF. По этому поводу он велел мне не жить больше одному в своей избе. Я, в свою очередь, попросил друга Йозефа Дриона поселиться со мной, и он, с нескрываемым удовольствием, принял мое приглашение. Помимо всего прочего, в мои нынешние обязанности входит организация и контроль за патрулями и часовыми в районе Байбузов. Раза два за ночь я поднимаюсь, чтобы проверить патрули и посты возле автопарка, у оружейной, у склада боеприпасов и штаб-квартиры роты. «Мамка», которая, похоже, не меньше нашего чувствует скрытую неопределенную угрозу, не осмеливается ночью выходить из дому, даже по естественной надобности. Увы, она будит меня, и мне приходится сопровождать ее. Несомненно, на этой войне я испытаю практически все! Она не желает, чтобы я поворачивался к ней спиной и упускал из поля зрения. Короче, я расскажу вам, как все это происходило. Она останавливалась в 10 метрах от дома, а я примерно в 3 метрах от нее. Мы оба пристально всматривались в сумерки и прислушивались. Убедившись в безопасности, она слегка раздвигает ноги и сгибает колени. Затем задирает подол своего длинного платья обеими руками, одной спереди, другой сзади. То, что следует потом, происходит вполне естественным образом, без всякого стыда и смущения. После чего каждый из нас чинно возвращается в свою постель, хотя лично я пользуюсь случаем и произвожу обход постов.

Мне интересно, откуда хозяйка может знать об ухудшении ситуации, поскольку никто из селян не имеет возможности покинуть Байбузы, а сам я никогда не обсуждал с ней эту тему. Я никогда не чувствовал в ней даже следа враждебности, ни малейшей неприязни. Напротив, она не раз повторяла, глядя мне прямо в глаза: «Эх, молодой…» – или что-то в этом роде. Одним словом, по-матерински жалела меня.

Как-то вечером, несколько дней спустя, мы едва не подпрыгиваем от мощного взрыва, не то чтобы оглушительного, но где-то рядом с деревней. Я и Йозеф выходим и видим зарево в дальней стороне деревни, правее колхозной фермы, в стороне Ольшанки. Направляемся к выезду из деревни, откуда можно видеть огонь, но нельзя ничего толком разобрать. На следующий день узнаем, что это саперы взорвали два немецких грузовика, которые заблудились среди русских позиций и которым удалось, проявив незаурядную сноровку, выйти из-под огня и добраться до Ольшанки. Но водители по ошибке приняли построенный саперами пешеходный мост в Байбузах за мост в Большом Староселье. Пересекая его, они, естественно, провалились и уткнулись капотами в реку. Саперам удалось вытащить ребят из неприятной ситуации, но грузовики остались в воде. Чтобы не оставлять машины с их грузом русским, они подорвали их! Такое вот объяснение «диверсии» вчерашнего вечера.

Практически каждый день был отмечен похожими событиями. Иногда мы оказывались поражены на какое-то время, но позднее находилось совершенно естественное объяснение. Вот почему тревожное состояние длилось недолго. Мы обзавелись простой привычкой оставаться начеку, никогда не терять хладнокровия, а ведь большинству из этих юных воинов еще не было и двадцати. Мы усваивали опыт и элементарные знания, которые давала выбранная нами опасная жизнь. Я научился жить текущим моментом, по одному дню зараз, разбираться с проблемами по очереди, в зависимости от их значимости. Это единственный способ не лишиться рассудка и, вполне возможно, вместе с ним и жизни.

Также стоит кратко изложить историю маленького Ноэля, чтобы напомнить о нем тем, кто его знал, но мог уже забыть. В день Рождества часть мотоциклетного взвода находилась на передовой, под артиллерийским огнем противника, если не ошибаюсь, в селе Лозовок. Русские снаряды смели часть изб, словно карточные домики, и моим товарищам удалось извлечь из-под развалин одной из них несчастного, перепуганного, плачущего ребенка, в одних лохмотьях, но целого и невредимого! Будучи от роду лет восьми, он обливался горячими слезами, пока цеплялся за руки и ноги тех, кто только что спас его. Потом ребята откопали останки отца и матери несчастного мальчика и похоронили их. И усыновили ребенка. Общими усилиями удалось скроить для него детскую полевую форму и фуражку. Обули и одели, как только смогли, вполне прилично, словно это был их собственный ребенок, ребенок целого взвода. Чтобы накормить его, каждый отдавал часть своего рациона и приберегал для мальчика все свои конфеты, все сладости. Все эти молодые и старые солдаты старались заменить ему мать! Жаждущие нежности, которой были лишены, они заботились о мальчонке, ревностно оберегая его внутри взвода. Мальчик жил с ними во фронтовой полосе, в их укрытиях и, как и следовало ожидать, получил совсем не то воспитание, какое можно пожелать собственным детям. Не зная его настоящего имени, мальчика окрестили Ноэль, в честь дня, когда его нашли и приняли в свою семью (Noël – по-французски Рождество, а также рождественские песнопения у католиков. – Пер.).

Находясь в солдатском окружении, ребенок первым делом выучил все бранные слова нашего языка, что правда, то правда. Я сам слышал, как он произносил их, но понимал ли мальчик их смысл? Очень сомневаюсь! Да, кто-то научил его курить, и это я тоже видел. И похоже, хоть сам я этого не видел, об этом говорил мне капеллан, время от времени кто-то давал ему алкоголь, о котором ребенку его возраста знать не полагается. Конечно, его воспитание было далеко от идеального, но ребенок был счастлив иметь семью, опекавшую его, всех этих любящих отцов, готовых умереть за него! Уверяю вас, я сам это видел, и никто из селян даже не предложил о нем позаботиться.

Как-то раз капеллан заявился, чтобы забрать мальчика у приемных отцов, спасти его от беспорядочной жизни! И улыбка исчезла с лица ребенка. Позже я видел, как он, словно неприкаянный, слонялся по Байбузам, его лицо выглядело куда менее радостным, чем когда он находился в приемной семье. Несомненно, ребенок больше не слышал дурных слов и, возможно, не курил – разве что украдкой. Теперь он жил с капелланом и его ординарцем и каждый день посещал мессу. Несколько раз он приходил ко мне домой вместе со мной, когда встречал меня в Лозовке, где в то время находился мотоциклетный взвод, и считал меня своим другом, поскольку я был другом его друзей. Я даже брал его с собой на мотоцикле на неопасные задания. Бедняга, он был отличным пареньком. Я помню его и никогда не забуду.

Когда позднее я попытался выяснить, что стало с бедным мальчишкой, то пожалел, что взялся за это! Как и все, кто окружал Ноэля своим вниманием и кому он вернул, даже не осознавая этого, во сто крат больше того, что получил, я испытал душевные страдания. На короткое время Ноэль дал этим воинам, лишенным всякой привязанности, возможность излить на него всю свою любовь, свои нежнейшие чувства. Инстинктивно они отдали ребенку переполнявшие их чувства и всю ту любовь, что скопилась в их сердцах из-за отсутствия существа, которому они могли бы их предложить.

Позднее я выяснил, что капеллан сел, несомненно в Корсунь[-Шевченковском], на один из последних самолетов, вывозивших раненых из Черкасского[66] котла, и что этот парнишка, Ноэль, остался брошенным. Никто из тех, кого я спрашивал, больше его не видел. Что с ним случилось? Жив ли он еще или погиб в конце концов? Как бы там ни было, в Шендеровке он больше не появлялся!

Чтобы быть до конца честным, следует отметить, что уже после того, как я написал историю маленького Ноэля, мне стала известна версия событий со слов капеллана. И хоть эта версия показалась мне неубедительной, я вставлю ее в повествование. И скажу, по какой причине. Капеллан сказал лейтенанту Р. (ныне известному как брат Б.), командовавшему тогда мотоциклетным взводом, что не бросал ребенка, а в самом начале прорыва передал его на попечение танкистам, поскольку не был уверен, что сможет сам вывести мальчика из окружения. Повторюсь, я не верю в такую версию, но с готовностью выслушаю того, кто может ее подтвердить. Двое «бургундцев» рассказали мне, что капеллан сел на самолет в Корсунь-Шевченковском. Больше я не встречал его ни в Белозерье, ни, что более важно, в Шендеровке, обязательном промежуточном пункте[67], и никто из размещенных на ее колхозной ферме раненых, с кем мне удалось впоследствии встретиться, тоже не видел там капеллана. Хотя появиться здесь было бы его первейшим долгом. Более того, никто из тех, кого я расспрашивал – и, видит бог, таких было очень много, – ни разу не видел капеллана во время прорыва. И наконец, для меня остается загадкой, зачем ему понадобилось вверять мальчика заботам немецких танкистов[68], когда любой из «бургундцев» позаботился бы о ребенке, как о своем собственном? Капеллан нам не доверял? Но почему в таком случае попытался вернуться к нам?

Где ты теперь, Ноэль? Это не дает мне покоя! Если ты еще жив, то тебя зовут Дмитрий, Борис или Сергей.

Такова потрясающая и трогательная, но абсолютно правдивая история мальчонки, жившего среди солдат – среди других мальчишек, считавших его своим младшим братом! Она короткая, всего в сотню строк, но ведь и ему было всего 9 лет! И это тоже недолгий срок!

Также я помню другого паренька, одного из наших, семнадцатилетнего. Что до меня, то я, собираясь через несколько дней отметить свой двадцать первый год жизни, считал мои прежние 17 лет весьма отдаленным прошлым! Этот юноша, имя которого я не помню, высокий, худощавый, с каштановыми волосами, с одной нашивкой на рукаве, попался фельдфебелю (старшине) роты спящим на посту. Ему грозили полевой суд и штрафная рота! Потом я видел, как капитан Антониссен, суровый и непреклонный, не признававший никаких компромиссов и слывший человеком жестким, с тяжелым характером… я видел, как капитан взял этого парня под свою защиту, держал рядом с собой – чтобы наказать, как он заявил! Я видел, как этот «жесткий» человек проявил себя понимающим и по-отечески заботливым по отношению к своему молодому камраду, впервые попавшему на фронт. Я не заблуждался, и интуиция меня не подвела. Человек, которым я так восхищался, командир, которого все мы уважали, не утратил способности чувствовать даже на войне. Наш капитан, ветеран бельгийской армии, пришедший из лагеря военнопленных, был одним из нас, а мы были его солдатами. Вечная память этому славному офицеру, которому суждено было погибнуть всего через несколько недель!

Моя память полна фрагментов мелких событий и несвязных воспоминаний, которые я никогда не высказывал и которые должен воскресить для тех, кто уже не помнит их. По-моему, передать их потомкам – совсем неплохая мысль. Это часть нашей истории, славы, над которой некоторые насмехаются. Видите! Я всегда могу собраться с духом и придерживаться правил хорошего тона.

Дня не проходило без известий о ночных проникновениях партизан в Байбузы. Наверняка они приходили за информацией, а заодно и за провизией. На северо-восток от Байбузов раскинулись бескрайние поля. Пересеченная местность позволяет спрятаться где угодно; редкие деревушки из двух-трех изб, разбросанных под прикрытием холмов. Мы направляемся на рекогносцировку верхнего участка, где у нас нет ни единого солдата, ни одной позиции. Я никогда не осматривал это направление. Необходимо убедиться, что там не скрываются партизаны. В нашей группе с десяток человек. Чтобы не привлекать внимания и чтобы рев моторов не предупредил о нашем появлении, нам предоставили трое саней с лошадьми. Двое саней запряжены тройками, а одна двумя лошадьми; и еще у нас две запасные лошади, следующие за санями в поводу. Подобная предосторожность вовсе не излишняя. Слепящее солнце освещает наш путь, однако очень холодно, не меньше -20 градусов. Волосы у меня в носу превращаются в сосульки, такие твердые, что, когда я тру нос, дабы не отморозить его, мне больно. В первое время мы развлекаемся криками «Но! Но! Давай!». Устраиваем гонки. Затем предусмотрительно выстраиваемся в одну линию и едем в тишине. Блики солнца на снегу ослепляют нас, на девственном снежном покрове ни следов ног, ни каких-либо других. С последнего снегопада здесь никто не проходил. На горизонте чисто, один лишь снежный покров, волнами уходящий за горизонт, скрадывающий неровности местности и небольшие холмы, разбросанные по зимнему ландшафту. Это грандиозно и здесь поразительно спокойно! Просто зимние каникулы! Нам не верится, что идет война. Несмотря на риск оказаться в любой момент захваченным врасплох, меня часто посещают такие, как сегодня, ощущения – или когда я, находясь на задании, в одиночку еду по степи или через лес, где наверняка прячутся партизаны, которые могут неожиданно напасть. Впереди и левее холм, чуть сильнее других загораживающий горизонт. Мы сворачиваем, чтобы взобраться на его вершину. Оттуда видим круглую котловину с пятью избами – две левее и ближе к нам, а три правее и подальше. Мы с моим товарищем Гербеком, по прозвищу Gnole (водка по-французски. – Пер.), – не знаю, почему его так назвали, ведь он не пьет, – и еще двумя парнями направляемся к двум ближним избам. Остальные двое саней, одними из которых правит Дерзель, ординарец капитана, едут к другим трем, метрах в ста правее.

Котловина совершенно круглая, два или два с половиной километра в диаметре. Пока мы обследуем местность, изучаем каждую деталь этого мирного уголка – именно для этого мы сюда и прибыли, – кто-то из наших вдруг сообщает о двух маленьких фигурках, темнеющих на фоне белого снега и взбирающихся по дальнему склону. Они примерно в 2 километрах от нас и немногим ближе к нашим товарищам, направляющимся к дальним избам. Мы принимаемся кричать: «Стой! Иди сюда!» Звук наших голосов разносится по котловине, и эхо возвращает его нам, однако черные точки на снегу начинают бежать, словно не слышат нас. Наше оружие, винтовки, автоматы, пистолеты и гранаты, бесполезно на таком расстоянии. Поэтому, не надеясь на успех, все же делаем несколько выстрелов в том направлении, не наблюдая никакого видимого эффекта. Поскольку прицельная дальность выстрела наших винтовок, если я не ошибаюсь, составляет всего 800 метров, то всего лишь один раз фигурки бросаются на землю, видимо из-за более точного залпа. Двое мужчин продолжают бежать, взбираются на гребень и исчезают за ним, словно их поглотила огромная волна белого океана. О преследовании нечего и думать, это бесполезно. Что мы еще могли предпринять?

Заходим в избы и обыскиваем их, но не находим ничего подозрительного. Допрашиваем жителей, но впустую. От них ничего не добиться. Говорят, что не знают, кто те двое, которые только что исчезли, предпочтя скрыться при нашем появлении. Партизаны? Солдаты? Двое селян, испугавшихся нас? Но почему? Мы не видели, из какой избы вышли эти люди. Не знаем, кто из жителей предупредил своих товарищей на другом склоне котловины. Лично я считаю, что кто-то караулил на гребне склона и сразу же сообщил о нашем появлении, дав им возможность опередить нас. Если бы мы приехали на мотоциклах или других машинах, у них было бы время сбежать еще до нашего появления, но они и подумать не могли, что мы бесшумно заявимся на санях.

Примерно через час к нам присоединяются остальные товарищи, обыскивавшие дальние избы. «Налево!» и «Налево кругом!» – два человека караулят наши сани и лошадей, всматриваясь в местность, дабы избежать неприятных сюрпризов. У противника в любом не замеченном нами месте могли скрываться бойцы, способные внезапно напасть на нас в самый неожиданный момент. Если кому-то понадобились бы наши сани, мы мало что смогли бы предпринять. Необходимо выставить пост на вершине одного из гребней, поскольку со дна котловины не видно, что творится вокруг. Мы греемся в избе, курим и разговариваем. В комнате три женщины и ребенок, они поглядывают на нас с опаской и любопытством. Бьюсь о заклад, эти люди знают то, что нам неведомо! Они ведь понимают, что им нечего нас бояться, если только они ничего против нас не замышляют. В тот самый момент, когда солнце садится за один из холмов, направляемся обратно в Байбузы. Нужно всего лишь двигаться по оставленному нами следу, что приведет нас домой. В Байбузах, с окончанием дня, начинаются разговоры. Об усиливающемся натиске русских на наши тылы, об опасности оказаться в окружении! Конечно, на уровне личного состава, все это не более чем слухи. Штабные не делятся с нами секретами. И все же я выяснил, что в 100 километрах позади нас русские армии соединились, чтобы отрезать наши основные оборонительные рубежи[69]. Одновременно тиски с северного и южного направлений сжимаются еще сильнее. В таких вот условиях начались бои у Теклина.

Глава 13. Бои у Теклина

Видимо, русские, явно пытающиеся ошеломить нас, используют все доступные средства, чтобы отрезать яростно сопротивляющиеся им части, можно сказать, замкнуть их в кольцо. Несмотря на свое опасное положение, наши отчаянно отбиваются. Двум русским полкам удалось захватить лесистый участок северо-восточнее Теклина и надежно там закрепиться. Выступ этого леса выходит к юго-восточному краю Теклина. Русские пытаются перерезать наши пути снабжения. Опасность серьезная и невероятно точно рассчитанная! Вот почему контрудар немцев 8 января закончился с плачевными результатами. Русские прочно закрепились, использовав все преимущества леса.

11 и 12 января немецкие полк и батальон «Нарва» дивизии «Викинг» предприняли вторую контратаку, которая, как и первая, провалилась. Наш командир Леон Дегрель предлагает генералу Гилле (бригадефюрер СС Отто Гилле), командиру дивизии «Викинг», к которой имеем честь принадлежать и мы, бросить «Валлонию» в новое наступление! Генерал охотно принимает предложение, хоть и с некоторой долей скептицизма, даже несмотря на то, что уверен в нашей бригаде и ее славных боевых деяниях, доказывающих рвение «бургундцев». Как бы подтверждая его скептицизм, «бургундцы», перед тем как занять исходные позиции между деревней и лесом, находят следующее объявление:

«ВАЛЛОНСКИЙ ЦИРК

Представление состоится завтра, с 6:00 до 8:00

Вход свободный!»

Отлично рассчитано на то, чтобы раззадорить «бургундцев»! И они намерены продемонстрировать своим немецким камрадам, что их боевой пыл способен принести успех там, где те оплошали! Четыре пехотные роты, при поддержке саперов и мотоциклетного взвода, который вмешается позже, предпримут попытку вернуть этот участок местности и вынудить русских отступить на исходные позиции. «Бургундцы» понимали, что на кон поставлена их честь и что это не пустые слова. Они понимали, что бой будет очень тяжелым. Они знали об этом из всего того, что видели и слышали, исходя из хода событий, по обрывкам разговоров и, главное, из провала двух последовательных предыдущих контратак. Они не строят никаких иллюзий. Одних сковывает неуверенность, других чувство страха, но никто из них не впадает в ступор, и они скорее дадут вырвать себе язык, чем признаются, что боятся! В этом и есть настоящее мужество.

Это то, о чем я узнал из того, что видел и слышал. Тон разговоров совсем другой, выражения лиц изменились. Это очевидно тому, кто наблюдает за ними и кто хорошо их знает, хоть я и уверен, что каждый из них старается, тем или иным способом, скрыть свою неуверенность. Парни молча ожидают начало атаки, углубившись в собственные мысли.

14 января, в самом начале седьмого утра, поступает приказ начать атаку, и штурмовые роты выдвигаются к опушке леса, где их поджидает противник. Не только русские противостоят им; ротам также необходимо преодолеть все трудности этой местности. Толстый, не менее 40 сантиметров слой снега, заледеневший снаружи, но не настолько, чтобы не проваливаться в него, деревья и ветви, покрывающие землю – результат предыдущих атак, – еще более усложняют передвижение. С самого начала люди падают, оставаясь на земле, продвижение постепенно замедляется, пока и вовсе не останавливается; после двухчасовых усилий пройдено где-то 500–600 метров от исходных позиций. Русская артиллерия прицельно бьет прямой наводкой по нашим солдатам. Больше невозможно продвинуться ни на шаг. 1-й роте приходится отступить, оставив такой ценой завоеванный участок местности! Яростная контратака русских заставляет значительную часть атакующих откатиться назад, на отметку 200 метров от исходных позиций. Тем временем взводу фельдфебеля (старшины) Сапена удалось прорваться с правого фланга, опрокинуть русских и закрепиться на их же позициях. Отрезанный от остальных подразделений, Сапен вынужден повернуть назад, чтобы в целости и сохранности возвратить свой взвод на наши позиции!

В 13:00 наши начинают новую атаку, возвращая только что потерянную территорию и вдобавок захватывая в рукопашной позиции легкой артиллерии, которая утром прижимала их к земле. Они удерживаются там до 16:00. Взвод 1-й роты полностью уничтожен огнем русской реактивной артиллерии. От одного залпа гибнет 30 человек! Бой еще тяжелее, чем ожидали «бургундцы». Рукопашная схватка между флангами снова проиграна, поскольку с продвижением вперед лес становится все гуще. Еще один взвод, пытаясь восстановить контакт с одним из флангов, зараз теряет половину состава, 15 человек.

Бригада получает приказ закрепиться на своих позициях и любой ценой удерживать каждую пядь земли. Невероятно холодно, – 25 градусов; говорят, что этой ночью температура до -30! Земля слишком твердая, чтобы ее копать, и наши люди, выдвигаясь в атаку, не имеют укрытий, кроме завалов из поваленных стрельбой стволов и ветвей деревьев, и никакой подстилки, кроме затвердевшего от мороза снега. Перед их глазами апокалипсическое зрелище: немецкие товарищи из дивизии «Викинг». Это жертвы прежних атак, превратившиеся в замерзших насмерть марионеток. «Бургундцы» знают, что их ждет, попадись они в руки противника живыми!

За ночь с 14-е на 15-е контакт между отдельными подразделениями восстановлен, а туда, где этого сделать не удалось, подтягивают подкрепления, дабы залатать бреши. Саперы устанавливают мины, чтобы защитить наиболее уязвимые позиции. День 15 января уходит на то, чтобы по мере возможности укрепить захваченные позиции, однако несколько человек эвакуируют с обмороженными руками и ногами. Предпринятые русскими контратаки отбиты. Свою вторую ночь «бургундцы» проводят в лесу, где повсюду валяются заледеневшие трупы. Температура далека от приемлемой. 16-го, чтобы лично оценить обстановку и поприветствовать продрогших солдат, прибывает генерал Гилле. Чтобы они согрелись, он снабжает их коньяком и шоколадом. Однако «бургундцы» отлично понимают, что новая атака не за горами.

Все это время я нахожусь в Байбузах, однако 16-го меня отправляют с приказами в Белозерье и Городище, а затем велят следовать в Орловец и перейти в распоряжение лейтенанта Ренье, командира мотоциклетного взвода, из которого меня и забрали, так что для них я не буду совсем чужим. Похоже, у лейтенанта имеется работенка для мотоциклиста! Приказ отдал фельдфебель (старшина) Деравье, и мне следует доложить в канцелярии роты Скарсерье или Стаке о том, что я прибыл с пакетами. Их явно заботит состояние моего здоровья!

Поздно ночью, через много часов после заката, я прибыл в Орловец, но не смог отыскать лейтенанта Ренье. Однако встретил сержанта Гумберта. Мотоциклетный взвод отправили для подкрепления в Теклино, и мне попались только немцы из дивизии «Викинг» и несколько «бургундцев» из обозов, а также местные повара. Я останавливаюсь в избе вместе с санитарами из «Викинга» и двумя «бургундцами», один из которых ранен в лодыжку, а у другого обморожены ноги. От них узнаю, что в деревне есть еще и саперы. Я устал, но сплю плохо, наверняка из-за нервного напряжения. Они так много рассказали мне о Теклине! Я постоянно просыпаюсь. Ну да, это «бургундец» с обмороженными ногами стонет во сне. Он-то спит, поскольку вымотан и вернулся с линии фронта. Думаю, что отправлюсь туда завтра. Один из солдат дивизии «Викинг» храпит. Кажется, это повар – по крайней мере, раненых кормил он. Тот, что храпит, спит также без проблем, как и тот, что мучается и стонет, а я – я больше не могу спать! А ведь сейчас глубокая ночь. Я закуриваю, задумываюсь. Не могу ни спать, ни усидеть на месте. Встаю и выхожу на улицу. Холод тут же перехватывает мое дыхание. В избе было так хорошо! Не оборачиваясь, делаю всего несколько шагов, потому что боюсь не найти свое жилище. Я совсем не знаю Орловец, поскольку проезжал через него всего дважды. Десять минут спустя возвращаюсь обратно. Храпящий «викинг» просыпается и садится. У нас завязывается разговор, и он тоже с восторгом рассказывает мне о «валлонах» в Теклине. Я говорю ему, что тоже собираюсь туда, и он смотрит на меня с восхищением. Не могу не обратить на это внимания, хотя не так уж и горжусь этим.

Из боязни, что не смогу завести мотоцикл, отправляюсь к сараю, где оставил его, и выкручиваю свечи зажигания. Разумеется, из предосторожности я надел перчатки. Возвращаюсь в дом и кладу их на еще горячую плиту, которую растапливает немецкий камрад. Затем он говорит, что пойдет поискать что-нибудь съестное, и уходит. Обратно он возвращается не один. Теперь их трое, и они ставят у дверей термосы. Это для ваших товарищей, говорят пришедшие. Дают мне хлеб, котелок с еintopf – кулешом (в такую-то рань!), кофе, колбасу и масло. Сейчас где-то 5:30, может, даже 6:00. Спит только один товарищ, остальные уже бодрствуют. Подкрепившись, я иду вернуть свечи на место и сажусь на мотоцикл. Два парня выходят со мной, чтобы подтолкнуть. Подгонять их не требуется, и они энергично толкают мотоцикл. 10, 20 метров, и двигатель заводится. Я оборачиваюсь; термосы лежат в коляске. Парни прощаются со мной: «Удачи! Ни пуха ни пера!» Когда я покидаю Орловец, все еще темно.

На дороге я не один; чуть позади меня едут два грузовика, скорее всего с рационами. И холодно. Какая удача, что через рукояти руля моего мотоцикла проходит горячий воздух. Дорога скользкая и твердая. Это из-за холода? Нервное напряжение прошло. Сейчас я окончательно проснулся. Когда я добираюсь до Теклина, небо понемногу начинает проясняться. Скоро наступит день, но деревня не спит. Несмотря на ранний час, в деревне оживленно от прибывающих и уезжающих машин с солдатами. Вижу машины с эмблемами, указывающими на присутствие здесь высокопоставленных офицеров, артиллерийские орудия, почти повсюду ящики с боеприпасами, грузовики, несколько танков. Здесь командный пункт всего района; несколько высоких чинов с соответствующими знаками различия что-то обсуждают. Наконец я встречаю несколько «бургундцев», и среди них фельдфебеля (старшину). Спрашиваю, как проехать на командный пункт роты, и мне показывают, что он чуть дальше, справа от дороги. Я докладываюсь там и спрашиваю, куда доставить термосы с кофе для своих товарищей. Меня направляют на север, к равнине, где на опушке леса я всех и найду. Завожу стартер и еду в указанном направлении по слегка вогнутой степной местности, придерживаясь следов на замерзшем снегу. В отдалении, слева от меня, стоят два грузовика в окружении людей, которые, похоже, загружают их. Когда я подъезжал к Теклину, то услышал перестрелку и периодические орудийные залпы. Я думал, что этот грохот прекратился, но, видимо, занятый своими делами, просто-напросто забыл о нем. Сейчас он снова слышен, и даже очень отчетливо. Я не обманываю себя. Замеченные мной грузовики стоят в лощине, недалеко от леса и в 200 метрах от меня. Теперь мне кажется, что я вижу то, чем загружают машины, и, когда подъезжаю поближе, мои худшие предчувствия подтверждаются. Это мертвецы, которых мои товарищи складывают в крытые брезентом кузова грузовиков. Застывшие, замороженные тела. У меня вдруг возникает ощущение, что стало намного холоднее!

Один из камрадов сообщает, что они погрузили уже 175 трупов немцев и «бургундцев», очень много «бургундцев»! Я избегаю смотреть на лица, словно мне будет легче узнать позже, кто из моих товарищей погиб здесь. Мы берем очередное задеревеневшее тело за ноги и под плечи, чтобы погрузить в грузовик. Последнего мертвеца из каждой партии необходимо опрокинуть через борт кузова. Иногда тело, которое находится наверху груды, отделяется от других и валится, скользит и ударяется о другие тела, с глухим стуком сползая все ниже. Это так угнетает! Звук действует намного ужаснее самого вида падающего тела. Вряд ли кто захочет увидеть такое прямо перед тем, как попасть на линию фронта, но мне пришлось пройти через это, глядя правде в глаза и не пытаясь обмануть самого себя. Можно, если нужно, обмануть друга или знакомого и больше с ним никогда не встречаться. Этим нечего гордиться, но, по крайней мере, это можно оправдать чисто по-человечески. Но стыдиться самого себя – это совсем другое, поскольку вернешься к этому, рано или поздно, когда останешься наедине с собой, и в конце концов это становится невыносимым.

Я ловлю внимание унтер-офицера (сержанта), командующего угрюмой рабочей командой, и спрашиваю, что делать с термосами. Я могу оставить их здесь, и он рад напоить своих людей горячим, а потом термосы отнесут тем, кто отправился подбирать тела. Здесь есть еще один унтер-офицер, который собирает людей, чтобы идти с ними на линию фронта, на помощь нашим товарищам, и я присоединяюсь к ним. Я штабной мотоциклист, и в мои обязанности не входит отправляться туда, но со вчерашнего дня мной движет какая-то неведомая мне сила. Возможно, это из-за услышанных мной историй. И унтер-офицер, с которым я только что разговаривал, также не должен находиться на линии фронта, но тем не менее он тоже идет туда. Зрелище всех этих мертвых товарищей могло бы и разубедить меня, но, поскольку 15 наших собираются отправиться на передовую прямо сейчас, я не могу не пойти вместе с ними.

Мы движемся вправо, вдоль опушки леса, затем взбираемся по склону, ведущему на север, прямо в лес. Когда я оглядываюсь, то вижу свой мотоцикл рядом с грузовиками, и еще две машины, подъезжающие со стороны Теклина. Наверно, это те, что следовали за мной из Орловца. Двигаться нелегко. Я проваливаюсь в снег. Мне приходится перелезать через множество препятствий или пробираться пригнувшись под ними. Ветви, поваленные на землю, или низко наклонившиеся деревья, воронки от взрывов с черным от пороха снегом вокруг них, первые тела. Вот двое наших в серой форме покоятся поверх русского, объединенные смертью, скованные льдом друг с другом! Я помню все, о чем мне рассказывали, и у меня возникает ощущение дежавю, словно все это я уже видел. Вот окоп, из которого торчат голова и рука, – это русский, тело его лежит на бруствере, ноги в окопе, шея и плечо в крови. Усилие, которое я трачу на движение, согревает меня. Но руки остаются холодными, а уши пощипывает. Этот редкий лес не защищает от северного ветра, превращающего выдыхаемый воздух в иней! Тем не менее движемся мы достаточно быстро, и в отдалении, но все ближе и ближе беспрерывно то вспыхивает, то прекращается орудийный огонь. Мне приходится плотно прижимать висящий через шею автомат к телу, потому что он раскачивается в такт шагам и приклад бьет по бедру, а ствол норовит угодить мне в челюсть.

Вот блиндаж, за ним еще один. Тела перед ним и позади него. Поперек входа труп русского. В нескольких метрах тело «бургундца», на его плече отчетливо виден шеврон «Валлонии»! Не пройти и 100 метров, чтобы не наткнуться на трупы, иногда на несколько в одном месте. Кажется, за тот час, что мы шли, нам пришлось преодолеть не менее трех холмов. Отчетливо чувствуется характерный запах пороха, звук канонады уже совсем рядом. Слава богу, мы слышим речь и отдаваемые по-французски приказы! Взбираемся на очередной холм с более длинным, но не таким крутым, как предыдущие, склоном. Здесь повсюду такой же разгром – одни мертвые в хаки, другие в серой униформе. Немцы, русские, «бургундцы», которых перемешала смерть. Я отличаю недавно убитых от остальных по тому, что их еще не присыпало снегом и не покрыло инеем, как тех, кто лежит здесь уже несколько дней.

Здесь, на вершине холма, быстро находим наших людей, которые наступают, зачищая перелески, окопы и разыскивая русских, которые все еще могут скрываться в этих местах. Мы и без того не мешкали по пути, но тем не менее прибавляем шаг и через несколько минут соединяемся с нашими товарищами. Периодически вспыхивают перестрелки, сперва слева, затем справа от нас. Поначалу мы находимся среди солдат 4-й роты, потом 1-й. По-моему, я заметил знакомых саперов. Здесь, кажется, меньше трупов – меньше в серой форме и нет «бургундцев». По крайней мере, я их не вижу. Внезапно, впереди и слева от меня, раздается сухой треск выстрелов, пули прорезают морозный воздух. Я инстинктивно бросаюсь на землю. Крики, топот бегущих ног. Все ложатся на землю. Стрельба гремит уже отовсюду. И впереди, и позади меня. Я больше не понимаю, кто стреляет, в кого стреляют и откуда ведется огонь. Но думать некогда. С автоматом в руке, вместе с другими, я бросаюсь к густому перелеску. Нет, это мы атакуем укрепленную позицию, своего рода бункер, из которого ведется шквальный огонь.

Мы наступаем, как можно быстрее перебегая от дерева к дереву, что на самом деле получается не так быстро, поскольку ботинки вязнут в промерзшем снегу. Сбавляю скорость. Справа пригнувшись бегут остальные, чтобы атаковать бункер с тыла. Я снова смотрю вперед, туда, откуда ведется огонь, и вдруг в 20 метрах от себя вижу русского в ватнике, заменяющего магазин своего автомата. А между нами, чуть левее, опустившись на одно колено, стоит «бургундец», укрывшийся за деревом, слишком тонким, чтобы защитить его. Я смотрю только на него, поскольку русский сосредоточился на нем. Наверняка «бургундец» не заметил русского. Он смотрит в другую сторону, а русский целится прямо в него! Не успеваю я выпустить очередь, как русский валится назад, роняя автомат, в тот самый момент, когда сухое стаккато автоматной очереди ударяет по моим барабанным перепонкам! Смотрю направо, откуда раздалась очередь, и вижу Дамиани, во всяком случае, я думаю, что это он. Тот же рост и осанка, однако шлем меняет лица. На мгновение наши взгляды встречаются, и я вижу слегка насмешливую улыбку. Он словно хочет сказать мне: «Слишком ты нерасторопный! Я успел раньше!» «Бургундец» слева от меня спасен, потому что огонь впереди нас прекратился. Взятый с тыла нашими товарищами очаг сопротивления подавлен, и, скорее всего, нашему камраду невдомек, что в тот день кто-то другой спас ему жизнь. Мне не удалось опознать его, так как в тот момент я не мог поговорить с ним, будучи занятым более важными и насущными делами. С другой стороны, Дамиани, которого я узнал, вряд ли захотел бы, чтобы я рассказал о его поступке тому парню, поскольку тот почувствовал бы себя неловко! И тот парень никогда об этом не узнает, по крайней мере пока не прочтет мою книгу и не узнает в ней самого себя. Но Дамиани точно никогда не прочтет мои воспоминания, потому что его больше нет в живых. Если не ошибаюсь, он покончил с собой в Лиссе (ныне Лешно), близ Бреслау (ныне Вроцлав), на берегу Одера. Он был серьезно ранен в пах и не захотел жить в таком состоянии. Сказал, что он больше не мужчина. Изуродованные останки его тела обнаружили на берегу реки. Он подорвал себя, усевшись на гранату или на динамитную шашку, какие саперы постоянно использовали в своей работе. Он был сапером, и случилось это осенью 1944-го! Дамиани был настоящим мужчиной, образцовым товарищем. И я это говорю не только потому, что он мертв!

Жизнь, смерть, дружба – все это тесно переплелось! В подобных обстоятельствах события происходят столь стремительно, что зачастую сам не осознаешь, где ты, кто ты и что все, в особенности жизнь, не более чем вопрос рефлексов. Любая ситуация на самом деле мимолетна! Мне кажется, что в момент падения автомат русского самопроизвольно выпустил очередь, потому что, когда он ударился о землю, его сильно подбросило. Любопытно осознавать, что в подобные моменты память фиксирует такие детали, а через много лет с точностью воспроизводит подробности.

Наступление продолжалось, и операция все больше и больше походила на прочесывание леса – точно так же, как во время обучения в лагере, только сейчас к этому добавилась опасность. То там, то тут вспыхивали перестрелки, слышались резко обрывающиеся крики. Несколько минут спустя примерно в 50 метрах перед нами внезапно вырастают людские фигуры! Я сразу узнаю русскую форму, но тут же с полдесятка пуль свистят у нас над головами, с сухим треском вонзаясь в обломки деревьев, или улетают в никуда, с визгом разрезая морозный воздух. Практически одновременно отвечает наше оружие, нацеленное на эти неясные силуэты, которые со всех ног бросаются бежать между деревьями. Они бегут зигзагами, я теряю их из виду, потом вижу снова, потому что делаю ошибку, когда пытаюсь держать их всех в поле зрения, вместо того чтобы сфокусироваться на ком-либо одном. Это все на уровне инстинкта самосохранения, поскольку меньше всего хочется промахнуться в того, кто целится в нас!

На бегу стреляю с бедра, меняю опустевший магазин. Пару раз русские останавливаются, чтобы обстрелять и задержать нас, затем снова бегут. Во время одной из таких задержек я вижу, как двое падают, а другие стремглав бросаются прочь. Их больше десяти, и вдруг они исчезают в густой части леса, что скрывает их от нас и дает им убежище. Русским удалось уйти! Мы замедляем бег, и ко мне поворачивается мой сосед. Я вижу, как он спотыкается, подбирает свой шлем, поправляет его на голове и снова бежит. Только сейчас я узнаю его, это Дебеси. До сих пор, в горячке боя, у меня не было ни времени, ни возможности разглядеть его. Горячка боя… да, вполне подходящее выражение, поскольку теперь нам известно точное его значение. Мы улыбаемся в знак того, что узнали друг друга. Как и я, он из состава мотоциклетного взвода, правда выполняет другие функции.

Мы продвигаемся медленнее и осторожнее, поскольку не хотим оказаться захваченными врасплох и глупо погибнуть из-за собственного безрассудства! Даже несмотря на то, что сопротивление русских заметно ослабло, мы вовсе не обязательно окажемся победителями в этой игре! Идем, останавливаемся, затем, тщательно осмотрев лес, трупы и малейшие углубления, движемся дальше. И ничего не обнаруживаем. Они бесследно исчезли в дебрях. Мы изучаем следы на снегу – их здесь достаточно, и все они идут в разные стороны. Продолжаем преследование в направлении гребня холма, на который вскоре и поднимаемся. Остальные «бургундцы» тоже добрались сюда с разных сторон, слева и справа. Издалека фельдфебель кричит нам, чтобы мы отошли на несколько шагов назад, под прикрытие гребня.

Я так и поступаю и прикуриваю сигарету. Когда я смотрю на Дебеси, мое внимание привлекает отверстие в его шлеме. Он мне не верит, когда я показываю на него пальцем и спрашиваю, не моль ли прогрызла эту дырку. Однако из любопытства снимает шлем и держит его в руке. На самом деле в нем два отверстия. Одно впереди и слева, а другое на уровне изнаночного шва. Несомненно, это та самая пуля, которая сбила с него шлем, тогда как он подумал, будто случайно упал, споткнувшись о ветку. Дебеси улыбается несколько обескураженно. Думаю, до него только сейчас дошло, что это был звоночек с того света! Звучит приказ занять оборону, и мы с Дебеси направляемся к формирующейся слева группе из шести-семи человек, включая фельдфебеля и двух унтер-офицеров. Я объясняю, что оказался здесь по той же самой причине, что и остальные «бургундцы», которые отправились на передовую вместе со мной. Пятнадцать минут спустя мы, числом восемь человек, спускаемся с холма и направляемся назад в Теклино, тогда как наши товарищи наверху укрепляют позиции. Не доходя до опушки леса, снова встречаем «бургундцев», которые продолжают без устали эвакуировать мертвых. Теперь мне ясно происхождение непонятных следов на снегу слева. Их оставили мертвые тела, которые, завернув в брезент, волокли с холма.

Выйдя из леса, я ищу свой мотоцикл. И не нахожу. Видимо, фельдфебель Демеерсман отогнал его в Теклино, где он будет в большей безопасности! Хотя подозреваю, что он забрал мотоцикл, чтобы не дожидаться попутного грузовика в деревню и не идти туда на своих двоих. Надеясь отыскать мотоцикл у подножия ближнего склона, я резво двигаюсь в путь, но вскоре чувствую боль в икрах и боюсь, что мне придется ползти в Теклино на четвереньках. Теперь я вспоминаю, каким утомительным было наступление по мерзлому снегу и как его еще больше осложняли разные препятствия на нашем пути. В конце концов я предпочитаю помочь с погрузкой трупов и вернуться на одном из грузовиков. Итак, я помощник могильщика. Я должен загружать тела своих товарищей в грузовики, которые доставят их к рвам, вырытым для них в тылу интендантской службой. Среди мертвых я не узнал никого из своих друзей. Мне называют несколько имен, но ни одно из них мне не знакомо.

В Теклино я высаживаюсь с грузовика, потому что вижу свой мотоцикл прямо перед командным пунктом. Перед ним фельдфебель Педе разговаривает с Катрисом, оба из моей роты. Педе сообщает, что меня ждут в Байбузах, куда я и прибываю с наступлением ночи, надеясь, что у меня не будет неприятностей из-за моей самодеятельности в Теклине. На меня набрасывается старшина Деравье и передает конверт, желая, чтобы я перевел его содержимое на немецкий. За время нашего пребывания здесь он постоянно, раза два в неделю, приходит ко мне попросить о такой небольшой услуге. Ротный писарь Скарсерье иногда просит меня о том же. У них обоих остались подружки в Германии. Мой немецкий несовершенен, но я довольно неплохо справляюсь. На следующий день, 18 января, я прибываю в Белозерье, где на командном пункте дивизии наблюдаю бурную деятельность. Здесь пакуют и грузят документы. Мне говорят, что штаб перебирается в Городище. 19-го в Байбузы прибывают подразделения других частей, которые сменят нас. Днем 20-го мы выезжаем из Байбузов в Белозерье, где будет находиться штаб роты. «Мамка» и маленький Николай обнимают меня! У них грустный, по-настоящему печальный вид, когда я прощаюсь с ними. И я вижу, что они не притворяются. Если честно, мы были близки и отлично ладили друг с другом, даже несмотря на вполне понятное и не имеющее особого значения мелкое воровство ребенка. Я так сильно к нему привязался! Мы больше сюда не вернемся, никогда! Не без грусти переворачиваю еще одну страницу воспоминаний. Еще одна небольшая сердечная рана, но их уже и без того так много, что одна наслаивается на другую, с течением дней и испытаний создавая панцирь, который помогает, когда придет время, без слишком сильного потрясения пережить еще более худшее. И если, благодаря своему возрасту, я все еще так чувствителен, то необходимо как-то себя защитить. Должны загрубеть и сердце, и шкура, особенно последнее.

20 января 1944 года переезжаю в Белозерье, где меня размещают вместе с фельдфебелем Деравье и Дрионом в избе на севере деревни, у дороги в форме дуги, которая как бы соединяет две других – одну, идущую с подъемом на северо-восток, к Кумейкам, и другую, тоже на северо-восток, но к селу Мошны.

Ситуация теперь меняется каждый день, можно даже сказать ежечасно. Это как раз то, что называют «нестабильная ситуация»! В последующие дни меня отправляют с тремя поручениями в Городище, поскольку командный пункт дивизии с 20-го располагается там. В других случаях в села Мошны и Деренковец. В эти дни в Белозерье я только сплю, разумеется, когда мне удается время от времени выкроить для этого несколько часов, или я нахожу себе ночлег по пути – если позволяет маршрут и если на это есть время.

В таких вот условиях, 27 января, вскоре после отъезда из села Городище, я узнаю о нашем окружении![70] Если честно, то уже некоторое время я ожидал этого, хоть и не слишком много знал о вероятности такого поворота событий. Но теперь это точно свершилось, так как я только что узнал об этом на командном пункте дивизии. Несколько дней нас окружает гул сражения, доносящийся со всех сторон горизонта! Комок в горле, но тем не менее ни малейших признаков паники, никакой нервозности. Военная машина и все ее руководство продолжают функционировать так, словно ничего не случилось. На командном посту подписывают мой путевой лист, печати всегда под рукой, оборот Scheine – документов – происходит как обычно.

Не изменилось ничего, абсолютно ничего!

Глава 14. Окружение

Мы в окружении! Над нами нависло зло. И это неотвратимо! Мы должны были любой ценой удерживать Днепр и свои укрепленные позиции, а русские, переняв немецкую тактику, сконцентрировали значительные силы, чтобы прорвать нашу основную линию обороны, которая на самом деле находилась в 80–100 километрах позади нас! В настоящее время несколько армейских корпусов атаковали мешок, в котором мы оказались, со всех направлений, усиливая натиск своих прорывов и пытаясь расчленить нашу оборону, чтобы потом уничтожить по отдельности.

Жуков, Конев, Малиновский, Богданов – все эти величайшие генералы Красной армии заняты нашим уничтожением. Они уже у нашего порога, и около 50 тысяч человек[71] в мешке должны быть готовы выстоять против такого натиска, даже притом, что им недостает всего, за исключением мужества!

Когда я попадаю в Мошны, Деренковец или Городище, то линия фронта уже проходит практически по окраинам этих деревень. И если последних двух это пока не касается, то тут вопрос лишь нескольких дней.

На 25 января фронт бригады «Валлония» растянут на 28–29 километров, и это притом, что число боеспособных солдат уменьшается с каждым днем. Но то же самое относится и к другим частям. 2-я рота, насчитывающая едва 80 человек, оставляет свои позиции в Староселье, чтобы сменить в Лозовке батальон «Нарва», от которого осталось всего 130 человек, хотя их должно быть не меньше 800! Мотоциклетный взвод, усиленный кое-каким тяжелым вооружением, занимает позиции в Скитах. Повсюду необходимо удерживать наиболее важные участки, даже если бойцов становится все меньше и меньше! Каждый раз, когда патрули отправляются прощупать русскую оборону, они обнаруживают, что с каждым днем сил противника становится все больше, и это определенно свидетельствует об их наступательных намерениях. Ни одного дня, ни одной ночи не проходит без боев то в одном, то в другом секторе, а иногда одновременно сразу в нескольких. О чем свидетельствует зарево во всех сторонах горизонта. Не успевает догореть одна группа домов в деревне, как новое пожарище окрашивает небо красным в другой ее части. Лозовок, который пришлось оставить перед лицом превосходящих сил противника, должен быть возвращен любой ценой! С беспримерным мужеством и несмотря на потери, 2-я рота добилась частичного успеха, но какой ценой! С огромными усилиями фронт в этом месте временно стабилизирован. Теперь очередь наших защитников в селе Мошны, взвода Вернье из 1-й роты, встретить яростный натиск наступающих на них орд, начавшийся 3 февраля в 20:00. Flak – зенитная установка калибра 20 миллиметров – нацелена так, чтобы бить по русской пехоте прямой наводкой, тогда как более уязвимые полевые орудия оттянуты назад, чтобы занять позиции чуть дальше, за дорогой. Вся эта совместная огневая мощь принимается сокрушать боевой дух атакующих, и уцелевшие отступают в поля на восток. В 50 метрах от полевых орудий земля завалена трупами русских! В 21:00, всего через час после начала атаки на Мошны, взвод Вернье из 1-й роты окружен на окраине правой части деревни. Тем не менее к 22:00 наша артиллерия смогла разорвать кольцо вокруг этого взвода.

По телефону поступает приказ командира Липперта: любой ценой удерживать позиции до отхода 4-й роты. В 23:00 с невероятными усилиями начинается отвод артиллерии, и в 3:00 она, со всем своим снаряжением, но с серьезно поврежденным транспортом, прибывает в Байбузы. Тем не менее так оно будет почти каждый день, поскольку на бригаду «Валлония» возложена ответственная миссия – выполнять роль арьергарда. Спасение оказавшихся в окружении примерно 50 тысяч человек в значительной степени зависит от ее успеха. Серьезная ответственность, опасная привилегия, но наши немецкие товарищи, в частности Верховное командование, знают, что могут рассчитывать на нас. И сами «валлоны» понимают, что могут положиться на своих немецких камрадов в том, что те пробьют коридор к свободе, да и во всем остальном тоже.

Днем, после того как 4-я рота оказалась разрезана надвое яростной атакой русских, ей пришлось отступить. Одна ее часть отошла к Байбузам, другая к селу Мошны. В процессе отступления основная линия обороны была восстановлена – на текущий момент по реке Фоса, – и основное направление удара сместилось к Староселью; Лозовок и Мошны оставлены.

В ночь с 3 на 4 февраля мы эвакуируем Белозерье. Этим утром мой мотоцикл испустил дух, и теперь я пехотинец! Нам с Дрионом выпало грузить ящики из штаб-квартиры и прочие вещи на подводы; я снова попадаю в ситуацию, которую испытал во время выдвижения на фронт в 1942 году, но теперь при худшей погоде. Сегодня у нас еще один враг, погода, непредсказуемая и действительно отвратительная. Порой температура скачет то вверх, то вниз, пересекая точку замерзания по нескольку раз на дню, но падает не настолько низко, чтобы земля быстро замерзла и сохранялась в таком состоянии достаточно долго. Хотя «достаточно долго» означает для нас страдания от холода, притом что дороги остаются плохими и сильно усложняют нам жизнь.

Мы не единственные на дороге, ведущей через лес к Драбовке. Разношерстое скопление техники движется впереди и позади нас. Много тяжелой техники, грузовиков, артиллерии и повозок вроде нашей! Мы барахтаемся в грязи, лошади поскальзываются и падают на неровной дороге. Грузовики и повозки вязнут, потому что порой пытаются, съехав с проселка, обогнать друг друга и попытать удачу в вязкой грязи, глубина которой никому не известна. И тогда нам в очередной раз приходится, работая сообща и напрягая последние силы, использовать всю нашу смекалку, дабы выбраться из этой паршивой ситуации. Местами требуется два-три часа, чтобы преодолеть всего один-единственный километр. Иногда грузовики или гусеничная техника вытаскивают повозки из грязи, но порой, особенно в ночную темень, нам приходится распрягать лошадей из нескольких повозок и буксировать с их помощью машины, чтобы они смогли выбраться на твердую почву. Не менее двух-трех раз мы видим, как несколько лошадей с усилием вытягивают из канавы машину, которую мы, все в поту и по колено в грязи, сперва разгружаем, складывая тяжеленные ящики с боеприпасами и артиллерийским снаряжением на другой стороне дороги.

Лесное эхо разносит крики и ругательства на немецком, французском и даже русском языках, потому что мы думаем, будто бедные животные лучше понимают свой «родной язык», – «Но! Ну! Давай! Verflucht Sakrament!». И это я еще многое не привел, особенно ругань, звучащую, когда рвутся поводья. Лошади, как и мы, тоже скользят, они так же возбуждены и бьют копытами во все стороны, поэтому уклониться от удара порой очень даже непросто. Они запутываются в поводьях и постромках, и приходится с немалыми усилиями распутывать упряжь. После нескольких отклонений от курса и неконтролируемых сползаний в сторону машина снова на нормальной дороге. После чего в непроглядной тьме ночного леса мы должны распрячь лошадей, чтобы снова впрячь их в повозки. Такого рода представления происходят всю ночь, потому что идущие впереди и позади нас машины, хоть и могли бы оказать помощь, не в состоянии этого сделать, потому что остальная техника не позволяет им продвинуться ни вперед, ни назад. Не говоря уж о том, что такое непрестанное напряжение истощает даже самых выносливых. И в то же время даже слабейшим или наиболее уставшим приходится выносить такое положение дел и смиряться с другими напастями – каждый день, каждую ночь, вплоть до окончательного исхода, кое для кого фатального – ради спасения остальных!

Час за часом, день за днем, даже вопреки своему нежеланию, делать то, что должно быть сделано, хоть это тяжело и погода хуже некуда. И продолжать в том же духе, хотя никто не рвется поприветствовать вас; без аплодисментов, без обещаний хоть какой-либо компенсации, а просто потому, что необходимо делать то, что вы считаете своей обязанностью! И единственным удовлетворением от участия в этом неблагодарном деле нам служит сознание того, что мы используем свои лучшие способности и находимся каждый на своем месте. Именно в этом каждый из нас находит мужество. И никто на свете ни за что не сможет отнять у нас ту беспримерную, равную победе славу, которую мы заслужили в тяжелейших страданиях. Исходя из этого, все, за редким исключением, «бургундцы» заслужили лавровые венки победителей, о которых они никогда не просили и на которые не предъявляли прав! Тем не менее я всегда буду помнить это, и если в жизни никогда ничего не дается даром, то, с другой стороны, в ней нет и ничего невозможного!

Когда, вскоре после восхода, мы покидаем лес и подходим к Деренковцу, небо над нами окрашено в багрянец и золото, особенно на востоке и северо-востоке. Это огонь пожарищ, последствия разгорающихся повсюду сражений! Когда мы наконец входим в село, то видим там скопление людей из всех подразделений. Следует отметить, что в самом начале окружения, даже чуть раньше, мешок с окруженными сейчас войсками по размерам практически равнялся территории Бельгии. Высшему командованию сразу стало ясно, что настолько растянутая линия фронта непригодна для обороны таким незначительным количеством войск. Возникла необходимость сокращения размеров мешка – только не так, как это делалось раньше, – чтобы любой ценой избежать расчленения войск, что пытались сделать русские. До сегодняшнего дня им пока не удалось этого добиться. Но они полны решимости довести дело до конца!

28 и 29 января русские атакуют с северо-востока, с запада и юго-востока, по линии Богуслав-Звенигородка-Шпола. Затем Ольшанку, Корсунь-Шевченковский и Стеблев, где яростные контратаки отбрасывают их; эти населенные пункты жизненно важны для спланированного нами прорыва. 30 января русские предпринимают генеральное наступление по всему периметру окружения. 31 января все повторяется, за исключением северо-восточного сектора. 2 февраля наносятся удары с южного и северного направлений и не такой значительный с востока. На следующий день происходит то же самое. Однако 3 и 4 февраля подошедший с юга и юго-запада 3-й танковый корпус контратакует русских снаружи, что вынуждает их сосредоточиться на нем. В то же самое время русские самолеты сбрасывают на нас листовки с предложением сдаваться! Они подписаны комитетом «Свободная Германия»[72].

На сегодня, 4 февраля, территория мешка составляет лишь четверть от той, что была в начале окружения! 5, 6 и 7 февраля мы с Дрионом, вместе с другими солдатами из разных подразделений – в основном немцами, но также и пятью-шестью «бургундцами» – отправляемся на линию фронта восточнее Деренковца. В этом месте существует опасность русского прорыва, который стал бы катастрофой для планов Верховного командования. Здесь мы занимаем исходные позиции, потому что русские уже заняли лес напротив нас. В это время «бургундцы» в Староселье сражаются один против пяти[73]. Под командованием Вождя (Дегреля) и Командира (Липперта) они стремительной атакой вновь захватывают холм с ветряной мельницей, с которого утром им пришлось отступить.

Мой друг Дрион отправился в деревню на поиски чего-нибудь съестного. Возвращается он где-то в пять-шесть утра, с карманами набитыми сахаром-сырцом и флягой соленых помидоров и огурцов. Он видел Деравье, который велел нам явиться к нему в Деренковец. Впервые мы принимаемся за наш «неприкосновенный запас», обильно приправленный огурцами и помидорами, а на десерт по две-три пригоршни сахара! На этом участке спокойно, хотя дважды, вчера и сегодня, небольшие группы по семь-восемь человек выходили из леса перед нами. Пройдя метров сто в нашем направлении, они, подумав, свернули налево, вдоль линии леса. Слева по ним открыл огонь пулемет, прижимая группу к земле. Они вскочили и бросились к лесу, но пулемет снова застрочил огнем. В результате только двое из них добрались под прикрытие леса, но я не мог видеть всех подробностей, поскольку находился довольно далеко. Севернее, но дальше влево слышны более частые и более продолжительные перестрелки. Ближе к ночи я сообщаю нашим немецким товарищам слева и справа, что наш командир приказал нам явиться в Деренковец. Мы возвращаемся к дороге в 200 метрах от наших позиций и направляемся прямо в деревню.

Дриону не удается отыскать дом Деравье, хоть мы и потратили на поиски целый час. Мы нашли дом, занятый немецкими камрадами, где оставили лошадь и повозку на попечение «пана». Им всегда можно доверять, потому что они любят животных. Поев немного хлеба, мы снова отправляемся искать старшину Деравье, которого в результате находим в избе, стоящей в переулке, перпендикулярном центральной дороге. Он сообщает нам, что группа машин застряла в лесу и на дороге между Белозерьем и Деренковцом. Старшина рад слышать, что его вещи находятся на нашей подводе и что мы собираемся перегнать ее сюда. Он благодарит нас за нашу находчивость и оперативность.

На следующее утро, 8 февраля, Дрион возвращается на сахарный завод Деренковца и приносит полный сухарный мешок сырца. Кроме того, он сообщает, что обнаружил серые мешки с маркировкой «Raffinerie de Tierlemont»![74] Днем мы с Дрионом направляемся на юг от деревни, на позиции, где находились вчера. Ситуация становится все более критической. Все, более или менее пригодные к службе, отправляются на позиции. На самом деле мы видим здесь даже раненых товарищей, которых легко отличить по их повязкам и которые пришли сюда, чтобы внести свой вклад! Другие ковыляют вдоль дороги к другим позициям. Погода стоит отвратительная. Холодно, но не морозно. Внезапные дожди чередуются с метелями. Мы погружаемся в мир грязи, снега и воды, как над нашими головами, так и под ногами у нас. Наши замерзшие и промокшие ноги погружаются в жижу на дне окопов, дождь и снег хлещут по нашим лицам. Распухшие руки, покрасневшие и растрескавшиеся, с большим трудом удерживают оружие, они практически потеряли чувствительность. Постоянно в степи перед нами взрываются русские снаряды, а лес и холмы каждый раз возвращают нам эхо от этого грохота. И наконец, есть некоторые более точные попадания, когда над головами свистят осколки, которые зарываются в грязь и снег позади нас, ближе к дороге.

Очевидно, русские хотят прощупать нашу оборону. Они готовятся к атаке, но в какое время? Прямо сейчас? Этим вечером? Ночью? Наступает вечер, за ним ночь, и каждый из нас, по очереди, скорчившись на дне окопа, старается хоть немного поспать. Засунув руки в рукава своего мотоциклетного пальто, в которое я укутался как можно плотнее, наклонившись вперед и присев на корточки, мне удается немного согреться. Но я ничего не могу сделать с погруженными в грязь и снег ногами. Отвратительная, длинная, просто бесконечная ночь. К счастью, мы, и я, и Дрион, не впадаем в уныние и сохраняем способность смеяться над нашим положением, над нашими несчастьями – возможно, не так радостно, как нам хотелось бы, но тем не менее от всего сердца.

На восходе я съедаю немного черствого хлеба, но зато с маслом и банкой singe – мясной тушенки, запивая все это ледяным кофе из котелка. Утром от парней из подошедшего подкрепления мы узнаем, что «бургундцы» продолжают удерживать Староселье на востоке и Млиев на юго-западе. Днем нам становится известно, что бригада, выполнив свою задачу, оставляет или намерена оставить эти населенные пункты и ее подразделения придут на соединение с нами. Выходя из Староселья и Млиева, они натыкаются на русских, пытающихся не дать им соединиться в Деренковце. Им приходится прорываться с боем, и капитан Антониссен отправлен вместе с Stosstrupp, штурмовой группой, дабы попытаться отвлечь русских на другом направлении. Не возвращаются ни капитан, ни 30 отправившихся с ним солдат! Я должен почтить память этого человека долга, командира роты, которого я искренне уважал за его выдающиеся качества. И это не случайность, что он по собственной воле оказался среди нас. Я обязан это сказать и надеюсь, его семье это тоже известно!

В таких вот условиях наши части, практически окруженные под Старосельем и Млиевом, смогли тем не менее соединиться – но не без потерь в живой силе и технике. В это время из леса напротив нас появились русские, которые массированно атаковали наши позиции. Сначала из наших окопов раздалось пара залпов, но по мере приближения противника, решительно настроенного подавить наше сопротивление, все, кто может, дабы показать, чего они стоят, открывают огонь. Треск такой, как от пожара в очень сухом лесу. В этот момент все на передовой наверняка втягивают голову в плечи, поскольку воздух буквально пронизан всеми видами пуль. Поистине, должно здорово повезти, чтобы не оказаться на пути одной из них! Атака становится все напористее, но немного погодя выдыхается. Мы ведем все более и более интенсивный огонь, словно его подогревает какое-то внутреннее пламя, стремление каждого идти до конца, но не погибнуть, а завоевать свободу, избежать удара молота, стремящегося уничтожить нас на месте, стереть в порошок в этом мешке. Меньше чем через полчаса много русских падает замертво, а остальные какое-то время колеблются, мешкают и понемногу начинают отступать, ошеломленные оказанным им приемом. Словно воодушевленные их отступлением, мы усиливаем огонь, целясь в фигуры, бегущие обратно, к лесу, из которого появились. Да, им известно, что мы уязвимы, но из опыта последних двух дней им теперь известно, что мы готовы биться до последнего!

Днем слышится грохот битвы справа от нас, и за ночь создается настоящий коридор, ведущий точно на юг – наш единственный путь отступления! Справа от нас горит деревня Гарбузин. И дождь не может скрыть отражение зарева на низких, тяжелых от дождя облаках. Если дорога на Корсунь[-Шевченковский] перерезана, то это будет катастрофой. Большинство людей не спало уже три дня, некоторые еще больше, все вымотаны и обессилены! Позднее я узнаю, что полк «Вестланд» отбил свои позиции и ликвидировал угрозу дороге на Корсунь[-Шевченковский], нашему пути отступления, и что русские находились менее чем в 200 метрах от нее! Но дорога все еще открыта и слева и справа, и русские прекрасно понимают ее значение для нас, и мы будем последними, кто по ней пройдет. Бригада постоянно находится в арьергарде, каждое мгновение подвергаясь риску самого худшего – быть разгромленной и уничтоженной. Слабость одной укрепленной позиции, одного отделения, а порой и единственного человека способна погубить все в один момент, стереть нас с лица земли!

Ночью мы получаем сообщение: «Уходим на рассвете!» Какое облегчение! Но когда же нам спать? Не знаю, который час, когда я наконец могу выдернуть ноги из вязкой жижи на дне окопа, чтобы тут же погрузить их в грязное месиво, что покрывает всю равнину, включая и дорогу. Мы движемся в гору, обратно к Деренковцу, и пусть это сумасшествие, но я намерен забрать «свою» повозку и «своих» лошадей, двух маленьких черных лошадок. И случается чудо! Я забираю их. Никто их не «присвоил». Мы теряем немного времени на квартирах, хотя лучше было бы не застревать здесь. Наконец можно отправиться в путь. Все наши пожитки на подводе, и нам не нужно идти пешком. По пути к Корсунь[-Шевченковскому], то тут, то там, мы видим артиллерийские расчеты, прикрывающие дорогу и наше отступление, и еще несколько Panzerspähwagen, разведывательных бронемашин, что охраняют нас, словно ангелы-хранители. Наша радость длится недолго. Я уже жалею, что забрал повозку и лошадей. Не проехали мы и 3 километров, как приходится избавляться от иллюзий. В очередной раз, вместо того чтобы поспать, мы должны заботиться о лошадях. И одному Богу известно, как нам, измученным недосыпанием, это удается!

Поначалу мы изо всех сил боремся с усталостью, но она валит нас с ног! Потом бестолково хлещем лошадей, чтобы заставить двигаться вперед, и они делают это, прежде чем остановиться через несколько шагов. Затем понукаем лошадей снова, чтобы продвинуться еще немного. Здесь нужно упомянуть забавный случай, на самом деле не очень смешной, но я все равно расскажу о нем, потому что тогда он заставил меня посмеяться до слез. Мой друг Йозеф только что увернулся от удара копытом, когда попытался подбодрить одну из лошадей с помощью накручивания хвоста. После этого он ведет себя так, словно с ним случился нервный припадок. Ржет, как конь, бросается к одной из лошадей и кусает ее за плечо! Я не ожидал от него такой прыти, как и сам Йозеф, однако животное пугается, почувствовав укус. Он ведь на самом деле укусил лошадь! Я не могу удержаться от смеха, так как в жизни не видел, чтобы человек укусил свою лошадь! Уверен, Йозеф сожалеет о своем поступке, так же как и я. Лошадям, определенно, незачем отступать, в отличие от нас, отсюда и отсутствие у них особого энтузиазма во время нашего ночного марша.

Изнуренные, вымотанные, неся на своих плечах все тяготы мира да еще двух лошадей в придачу, мы появляемся в Корсуне[-Шевченковском] в тот час, когда должны петь петухи, но в этом городе петухов больше нет, как и кур и прочей домашней птицы. Ничего, кроме измученных людей с красными от недосыпания глазами. Оставляем наш экипаж у первого попавшегося дома, входим и валимся от усталости среди других измученных людей, которые уже спят, хоть и опережали нас всего на десяток шагов! Мы крепко спим 12 часов – без кошмаров, без пробуждений, однако я мог бы проспать в три раза больше! Когда я пытаюсь натянуть ботинки, у меня это не получается из-за отекших ног. Ведь целых четыре дня у меня не было возможности их снять! Потратив чертову кучу времени, я с тысячной попытки наконец натягиваю ботинки при помощи тряпки в качестве рожка для обуви. Тут впору взвыть, потому что очень больно. У меня такое впечатление, будто я надел обувь на два размера меньше. Мои ноги сухие, чего не скажешь о носках и ботинках. Может, они просохнут на ногах? Во всяком случае, я стараюсь убедить себя в этом.

Я только что узнал, что 8 февраля на фронтовой полосе, примыкающей к позициям 112-й пехотной дивизии, появился русский парламентер с требованием сдаться всем уцелевшим в Kessel – в котле, в окружении. Его отправили назад с категоричным «Non! Nein! Нет!». В противном случае, заявил он, ваше уничтожение – вопрос всего лишь нескольких часов! Еще одна новость должна точно порадовать… русских! 3-й танковый корпус, направляющийся с юго-запада на соединение с нами, столкнулся с большими трудностями преодоления местности, вдобавок к упорному сопротивлению противника.

Была еще ночь, во всяком случае день еще не совсем наступил, когда мы прибыли утром в Корсунь[-Шевченковский]. Когда вечером я проснулся, день уже закончился. Мы больше не знаем, как живем. Нет ни малейшего понятия о времени; день и ночь для нас не более чем природные явления. Долгое время у нас не было определенных часов для еды, чтобы отметить полдень, никаких фиксированных моментов, чтобы приспособить под них распорядок дня. Теперь розыски пропитания больше похожи на поиск сокровищ! И мы находим еду только благодаря чуду. Нас четверо «бургундцев» среди немецких товарищей. Другие находятся где-то еще, рассеянные практически повсюду. Мы с Дрионом отправляемся на поиски еды, каждый в своем направлении, дабы удвоить шансы отыскать хоть что-нибудь. Я брожу среди лунного ландшафта, среди всевозможных руин и обломков. Остатки обугленных стен, разбитые или сожженные машины, трупы лошадей, воронки от снарядов и бомб. Встречаются похожие на привидения тени. Все словно как в трагической опере с декорациями, более правдивыми, чем в самой жизни; эффект музыки Вагнера достигается артиллерийской канонадой вокруг нас, а освещение создают пожары в городе и по всей округе. Весьма дорогостоящая постановка!

Перебираюсь из руин на дорогу, чтобы ускорить путешествие по кругам Дантова ада. Проваливаюсь в щебень, поскальзываюсь и чаще, чем обычно, подворачиваю лодыжки. И когда, усталый и раздраженный, поворачиваю назад, то обнаруживаю длинное одноэтажное строение, сильно обветшавшее, но которое война большей частью пощадила. Из него доносятся звуки лихорадочной деятельности. Здание крайне скудно освещено, и, чтобы найти дверь, мне приходится обойти его кругом. Я нахожу ее с другой стороны, и там толпятся люди. Может, меня привел сюда запах? Уж и не знаю, но в этом сарае армейская пекарня. Тут трудится с десяток немецких солдат, а водители грузовиков и те, кто с ними приехал, нагружают свои машины хлебом! Вот вам пожалуйста, мы практически в двух шагах от конца света, а они трудятся, словно ни в чем не бывало. Как хорошо, что от нас не требуют предъявить карточки довольствия с печатью! На самом деле парни очень дружелюбны и, невзирая ни на что, дают мне три-четыре батона серого хлеба, которые чуть больше наших pistolets, небольших французских булок. Совершенно счастливый, я спешу в дом, где мы спали и где предполагаю встретить Дриона. Я сбиваюсь с пути и, прежде чем выйти на правильную дорогу, иду не в ту сторону. Добравшись до места, не нахожу там Дриона, только трех-четырех «бургундцев». Вернулся ли он? Где он? Я жду, ломаю себе голову и не смею без него приняться за плоды своих поисков. После долгого ожидания я более не могу терпеть, потому что за несколько дней успел забыть вкус хлеба! Оставляю батон для Йозефа, а два отдаю товарищам. По дороге безостановочно движутся колонны пехоты и техники, и я понапрасну зову друга. Среди войск нет никаких Йозефов. Меня снова накрывает усталость, и я закрываю глаза. Всего лишь на мгновение, ведь я жду Йозефа!

Когда я открываю глаза, уже светло, и мне требуется некоторое время, чтобы вспомнить, что я все еще жду Йозефа, который так и не вернулся. «Бургундцы» ушли, но здесь остается еще двое. И я, мучаясь от укоров совести, делю с ними батон, который приберегал для Йозефа. Нахожу бадью, чтобы хоть как-то побриться, но нет ни бритвы, ни мыла, ни полотенца. Вместо этого нижний край моей рубашки. Засунутый в штаны, он быстро высохнет. Втроем мы выходим и присоединяемся к войскам, покидающим Корсунь[-Шевченковский] в юго-западном направлении.

На выходе из города мы обнаруживаем колонну, растянувшуюся в бескрайних снегах, все рода войск вперемешку, пехота, обозы и техника. Мы не прошли и часа, когда низко над горизонтом появились русские самолеты, которые на бреющем полете стали расстреливать колонну из пулеметов. Отпрыгиваем в сторону и плюхаемся в грязь, лишь бы уйти с линии огня, а потом возвращаемся обратно, продолжить движение. Мертвые остаются лежать на земле, санитары немедленно бросаются к раненым. Несколько минут спустя самолеты возвращаются и сбрасывают несколько бомб. Сейчас они осмелели, поскольку наши самолеты не преследуют их. А ведь не так давно было достаточно единственного немецкого истребителя, чтобы обратить в бегство три-четыре русских самолета. Не поймите меня неправильно, я вовсе не утверждаю, что все их пилоты трусы. Но могу честно сказать, что я много раз видел, как русские летчики, даже имея подавляющее преимущество, всегда первыми выходили из боя. Но сейчас, уверенные в победе, они действуют смелее.

Когда мы встаем, чтобы вернуться на дорогу, впереди и позади нас горит техника и к небу поднимаются столбы черного дыма. Повсюду дорогу преграждают разбитые грузовики, повозки и трупы лошадей. И снова нам приходится браться за работу – оттаскивать в сторону обломки, освобождая тем самым дорогу. Это непросто для таких, как мы, измотанных и голодных людей. Тем не менее, хоть с великим трудом и медленно, мы продвигаемся вперед. Русские самолеты возвращаются еще два раза и атакуют нас, делая целых четыре захода, уходя и возвращаясь. Каждый раз все больше людей остается лежать в снегу, который станет их единственным местом упокоения. Когда мы обходим горящие машины, то согреваемся от их огня, однако дым и едкий запах горящей резины разъедает горло. Этот запах огня, гниющих останков тел и пороха повсюду преследует нас; это запах войны! Уже ночью мы наконец добираемся до Стеблева, вымотанные до предела, но разве могло быть иначе? Наши натруженные руки обморожены и покрыты ссадинами. И, как всегда, нечего пожевать!

14 февраля я возвращаюсь на дорогу от Стеблева к Шендеровке. Температура снова упала, и мороз пробирает до костей. Сегодня нам, несмотря ни на что, снова приходится выталкивать машины из грязи и бросать, безнадежно застрявшие. Ближе к концу дня, у самого берега пруда, я натыкаюсь на грузовик. Один из наших, вышедший из строя. В нем я нахожу братьев Гай Ми. и Й. Гербеков, Андре С. и еще двоих. Очень хочу есть и умираю от жажды, а все фляжки пусты. Несмотря на холод, пруд не замерз, если не считать несколько льдин. Застоявшуюся воду покрывает толстый слой бурой, синевато-зеленой тины. Я не могу противиться искушению и совершенно не беспокоюсь о тифе! Хватаю винтовку с грузовика и привязываю к стволу шлем, которым размешиваю поверхность воды, чтобы как можно лучше разогнать тину. Потом, резким движением, даю воде наполнить котелок и вытаскиваю его. Тина прилипает к шлему, и эта вязкая субстанция сползает вниз и расплывается по земле.

Один из братьев, Гай Ми., обнаружил на дне сухарного мешка картонную колбочку с лимонной кислотой, которую мы размешиваем в шлеме с водой, дабы отбить привкус лягушатины! Некоторые, когда пьют, зажимают нос или крестятся. Другие предпочитают смаковать то, что проглатывают, однако не рискуют выпить всю жижу до дна. Теперь остается только ждать, чтобы посмотреть: что сильнее, тиф или организм легионера! Могу заверить вас, что никто из нас не умер, по крайней мере от тифа.

Наступает вечер, а с ним падает и температура. Становится все холоднее и холоднее. Мы все сгрудились в грузовике, укрывшись брезентом и прижавшись друг к другу, дабы сберечь тепло наших тел – или мне следует сказать наше человеческое тепло? Несмотря на то что несколько раз, из-за холода или звуков колонн на марше, мы просыпаемся, мне удалось немного поспать, чтобы отчасти восстановить силы. Проснувшись, я вынужден как следует подвигаться и энергично помахать руками, дабы размять онемевшее тело и немного согреться. «Бургундец», направляющийся из Стеблева в Шендеровку, сообщает нам о гибели нашего командира, подполковника Липперта! Это известие потрясает нас, лишает дара речи. Нет ни единого легионера, который глубоко не уважал бы своего командира. Он был исключительным человеком, слегка застенчивым, но невероятно отважным и мужественным, его честность не подвергалась сомнению. Он жил той же жизнью, что и его солдаты, и делал для них все, что было в его силах. Питался так же, как и они, ничем не лучше. На этом мне придется остановиться, потому что сам он не позволил бы мне пространных словоизлияний на его счет.

Еще одна новость расстраивает меня. Этот «бургундец» сообщает, что Дрион ранен и ждет меня в колхозном амбаре. Вот те на, я потерял след Йозефа, и как он вдруг объявился там? Этот камрад также сообщает нам о гибели нескольких человек, среди которых были и мои замечательные друзья. Старый друг, Эмиль Мюллер из Спа, сержант Ланг и Пьер Дюрей, друг детства, и многие другие. Он говорит, что мой друг Эмиль убит под Новой Будой, как и остальные. Когда объявили тревогу: «Танки!» – Эмиль, командир орудийного расчета, спал в избе. Он мгновенно вскочил и попытался определить степень угрозы, осматривая свой сектор в бинокль через окно. В этот самый момент танковый снаряд попал ему прямо в грудь. Так ушел навсегда один из моих самых старых и дорогих друзей, безупречный и несгибаемой воли товарищ.

Мне больше нечего здесь делать, ничто не удерживает меня. Меня неудержимо влечет вперед. Прощаюсь со своими товарищами и отправляюсь в сторону Шендеровки, до которой всего несколько километров. Теперь я тороплюсь попасть туда. Мне не терпится уйти, и я шагаю слишком быстро, отчасти из-за холода, а при таком темпе я быстро согреюсь. Однако приходится сбавить шаг и идти медленнее, потому что я задыхаюсь и мое горло пересыхает из-за того, что я слишком часто вдыхаю ужасно холодный и сухой воздух.

Не знаю, который час, когда я наконец вижу вдали на холме среди развалин какие-то здания. Дорога идет под гору. Пересекаю балку и снова поднимаюсь вверх к деревне, которая должна быть Шендеровкой. Здесь я сразу же натыкаюсь на «бургундцев». Это действительно Шендеровка, и справа от меня темное здание из досок и листового металла; это колхозный амбар, и я немедленно направляюсь к нему. Открываю одну из двустворчатых дверей и вхожу внутрь. Беспрестанно оглядываясь по сторонам в поисках Дриона, я быстро осматриваю все помещение. Здесь темно по сравнению с улицей, где, несмотря на облачность, снег отражает даже самый слабый свет. Но глаза быстро привыкают к темноте. Крыша, сделанная из жести или шифера, примерно в 10 метрах у меня над головой, может, чуть выше и крепится на толстых открытых балках. Амбар разделен на две части, и здесь находятся раненые, лежащие на кучах лущеного гороха и чечевицы местного производства. В центре амбара пол свободен от тел, но под весом раненых часть гороха и чечевицы скатилась вниз, образуя живой ковер под моими неуверенными шагами. Горошины целые, а не расколотые. Сколько тут раненых? Пятьдесят? Может, восемьдесят? Трудно сказать. Одни тяжело ранены, другие полегче. Я не сразу замечаю Йозефа, и он не сразу узнает меня, поскольку в тот момент, когда я вошел, я был лишь силуэтом в дверном проеме, похожим на персонаж китайского театра теней на фоне белеющего снега. Но вот он приветствует меня с вершины своей горы чечевицы, что в самом конце слева. Пробираясь через эту массу, выскальзывающую у меня из-под ног, я направляюсь к нему. Чтобы продвинуться на шаг вперед, мне приходится делать десяток шажков! Когда я приближаюсь к нему, то вижу, что выглядит он не так уж и плохо, может, бледноват, но ничего тревожного. Когда Дрион протягивает руку, чтобы помочь мне, я замечаю повязку на его запястье. Пуля пробила запястье насквозь, но мне неизвестно, задеты ли кости, нервы или сосуды. Дабы утешить его, я говорю, что у него отличное ранение и теперь ему больше не нужно воевать. Йозеф улыбается, но с каким-то грустным и виноватым видом, который приводит меня в замешательство. Это так не похоже на него! Пока я раздумываю, какую бы глупость еще сморозить, мой взгляд блуждает по всем этим несчастным, собранным здесь, на заднем плане «натюрморта». Полевая форма сливается с горохом и чечевицей, однако повсюду видны повязки, выделяющиеся своей белизной и пятнами крови, трагическим красным цветом.

Из обрезанных рукавов торчат руки, а ноги и ступни обмотаны бинтами, как у мумий. А кроме этого можно видеть изуродованные конечности, у которых не хватает то кисти, то стопы, словно у разбитых фарфоровых кукол. Похоже, люди уже смирились со своей потерей, но я еще нет, ведь они жертвы, они страдают! Что за парадокс! Сквозь мою задумчивость до меня доносится голос Йозефа, смущенный, как у ребенка, который просит об одолжении. Я потрясен. Ведь Йозеф старше меня на 10 лет! Неужели он считает, что я сильнее его? Видимо, это потому, что он покалечен, а я здоров. Подшучивая, я пытаюсь вывести нас из этой затруднительной ситуации, но Йозеф старается объяснить, неловко и смущенно – тот, кто никогда не страдал от подобных комплексов, – что глубоко убежден, что ему не выкарабкаться, не справиться с последним испытанием! Не могу поверить своим ушам! Это говорит Йозеф, всегда такой жизнерадостный и полный энергии! Он протягивает мне пухлый, очень толстый бумажник, в который положил все оставшиеся у него памятные вещи, все, что считает важным для своей матери. Матери, которая овдовела в прошлую войну и которая потеряет своего единственного, любимого сына в этом современном крестовом походе, участие в котором он посчитал своим долгом! Со смехом и подшучивая над серьезностью его ранения, я мягко, но решительно отстраняю бумажник, который Йозеф протягивает мне. Он выражает беспокойство, но я твердо отказываюсь, и мы продолжаем разговор. Провожу с ним еще немного времени, говорю то о том, то о другом, не упускаю возможности побеседовать и с другими ранеными. В конце концов ухожу, пообещав Йозефу, что приду еще.

Я докладываюсь фельдфебелю (старшине) Деравье, находящемуся в другой части амбара. Похоже, он прямо-таки счастлив снова видеть меня, а поскольку мы достаточно близки, то неторопливо беседуем о том, что случилось. Товарищи из моей и других рот присоединяются к разговору. Обсуждаем гибель командира и других товарищей в бою за Новую Буду, а также сам бой. И хотя смерть командира всех нас взволновала, это не ослабило нашего желания вырваться из окружения. Напротив, побудило к решительным действиям! Я слышу разговоры о «последнем бое», которые навевают воспоминания, мысли о воинской славе, но в то же время заставляют бегать по коже мурашки! Говорят, это будет «каре командира»[75]. Надвигающиеся дни, возможно, будут менее прозаичными, но, не сглазить бы, самым важным будет прорваться из окружения!

Возвращаюсь всего на минуту пожелать спокойной ночи Дриону и другим раненым, но задерживаюсь чуть дольше. Среди раненых находится Й., полностью деморализованный, о чем и дает знать всем окружающим. Он из канцелярии роты, и ему далеко за тридцать. Он также ранен, но не смертельно, и я недвусмысленно даю ему понять, что не одобряю его потерю самообладания, которая может подорвать силу духа других раненых, ведущих себя куда лучше, чем он. В свои двадцать я не понимаю, как может человек на 15 лет старше меня так распустить себя. Наконец возвращаюсь в другую часть амбара, где пытаюсь немного поспать. Укладываюсь на горох, который в общем-то вполне годится в качестве матраса, но из страха, что не смогу потом надеть ботинки, не рискую их снимать. Тревогу могут объявить в любой момент, и на что я буду похож босиком? Не так-то просто заснуть на пустой желудок, который страдал от голода последние восемь-десять дней! Чем мы питались последнюю неделю? Пару раз скудный обед, несколько кусков хлеба и кусок колбасы за последние пять, может, шесть дней. Однако последние два дня в Деренковце, еще два в Корсунь[-Шевченковском] и Стеблеве плюс время в пути мы не ели ничего, абсолютно ничего, кроме тех батонов хлеба, что мне дали в Корсуне[-Шевченковском]. Подводя итог, скажу, что три дня я не ел ничего, но ведь и другим приходится не лучше! Спасает усталость, и я засыпаю на горохе, который впечатывается во все части моего тела.

Когда я просыпаюсь и встаю, горошины у меня практически повсюду. Ими полны ботинки, карманы, они в рукавах и за шиворотом. Но чтобы снять ботинки и вытрясти их, не может быть и речи. Встав вверх ногами, я избавляюсь от большей части гороха, но не от всего. И уж точно не от того, что провалился на дно ботинок. Так он и останется там, чтобы приумножить мои мучения, как если бы я совершал паломничество ради искупления грехов. Несмотря на пробивающиеся сквозь серые облака лучи солнца, вчерашний мороз не ослабевает. Воды для умывания нет, поэтому несколько пригоршней снега служат для мытья рук и общего обтирания лица и по пояс. Вместо полотенца опять низ моей рубашки. До сего времени у меня не отрастала более чем суточная щетина. Теперь же последний раз я брился не меньше 10 дней назад, но у меня хватает других забот! Сам себя не узнаю. Иду поздороваться с Дрионом и его соседями. Сегодня настроение у Йозефа получше. Он больше не говорит о своих мрачных предчувствиях. Выхожу наружу, чтобы глотнуть свежего воздуха, и присоединяюсь к беседе группы товарищей.

Неожиданно, в нескольких шагах от амбара, видение нашей мечты заставляет нас замереть на месте. В 20 метрах от нас с хрюканьем со всех ног несется маленький визжащий поросенок. Бедное животное даже не догадывается, что на него уставилось двадцать пар глаз, которые соответствуют двадцати пустым желудкам! Двадцать рук протянулись, дабы беспощадно указать на очередную невинную жертву войны. У поросенка нет шансов уцелеть против такого количества пустых животов, двадцати голодных желудков. Все начинают разворачиваться цепью, чтобы окружить противника и захватить любой ценой! Поросенок испуган и пытается спастись большими прыжками. Из-за слабой тактики нападающих ему это почти удается, но его снова окружает голодная толпа. Гербек вытаскивает из ножен штык и с силой бросает его. Оружие попадает в цель, прямо в спину. Но только рукоятью. Поросенок лишь взвизгивает и по-прежнему пытается убежать. Кольцо окружения неотвратимо сжимается. Наконец кто-то в прыжке бросается на землю и едва успевает ухватить животное за задние ноги.

Далее все происходит очень быстро. Животное оглушили, кровь более или менее спустили. В таком возрасте его краткая жизнь состояла из того же, что и у всех остальных поросят, – из одного лишь желания порезвиться. И его жертва не будет напрасной, поскольку позволит 20 свирепым воинам встретить смерть хотя бы не от голода. Пока одни потрошат и готовят к жертвоприношению животное, другие отправляются на поиски топлива. Огонь плохо разгорается, и насаженное на вертел животное исчезает в клубах едкого дыма. Проходит пятнадцать-двадцать минут, и оголодавшие люди более не в состоянии ждать. Какие там к черту рецепты, изысканная кухня и деликатесы! Мы расхватываем свои куски! Остальные, заинтересованные нашей нездоровой активностью, приближаются и следят за каждым нашим движением, их глаза прикованы к такому желанному для них предмету. Когда приходит время делить мясо, они тоже принимают участие в пиршестве – вот почему каждому достается совсем маленький кусочек. Лично я получаю переднюю ножку, в лучшем случае весящую граммов двести, вместе со шкурой и костью. Забыв о хороших манерах и не дожидаясь, пока мы сядем за стол, принимаюсь за свою порцию. Мясо пресное, полусырое, жилистое, немногим лучше куска резины от автомобильной покрышки, ну и наплевать! Не слишком много, чтобы насытить желудок, но все же лучше, чем ничего! Когда на кости не остается ни крохи мяса, даже ни одной жилки, я кладу ее в карман. На всякий случай.

Тем же днем, чуть позднее, я нахожусь в нижней части Шендеровки, когда нас накрывает залпом «Катюш». Эти «сталинские органы» за один залп выпускают по нас или 36, или 72 ракеты[76], которые прилетают с адским воем! Все бросаются на землю. Скоро крики перемешиваются со взрывами, чередуясь с каким-то сатанинским ритмом. Я даже не пытаюсь считать ракеты, как делал это раньше. Если их больше тридцати шести, то мне точно известно, что будет семьдесят два. Так можно определить, какая модель установки выбрала нас своей целью.

Рев этих «органов» наконец-то стих; все вокруг поднимаются на ноги, по крайней мере кто может. А чуть подальше, там, где балка, не встает никто! Я делаю несколько отделявших меня от нее шагов и обнаруживаю там легко раненных Пьера Ми., Гербека, Лефранка и еще несколько других. Куибон мертв, Прюдхомм тоже, но есть и другие. Абрассарт ранен, а от несчастного Эварье осталось только туловище! Жуткое зрелище. Эварье в полном сознании. Только сейчас мы замечаем, что он ослеп, его глаза выжгла вспышка от взрыва. Из его ног хлещет кровь, которая пропитала шинель. Мы пытаемся сделать из ремней жгуты, но безуспешно. Боже правый, как нам спасти своего товарища? Пьер и Лефранк хотят нести его, но одна нога висит на ошметке плоти. Кто-то подает складной нож, и Лефранк отрезает то, что все еще удерживает оторванную ногу. Когда Пьер и Лефранк поднимают Эварье, мы слышим, как он говорит: «Ноге больно, очень больно». Потом спрашивает, кто его несет, потому что ничего не видит. Но все наши старания пропадут даром – чуть позже он умрет в полевом лазарете, мучаясь от страшной боли и находясь в полном сознании. Земля усеяна разбитыми повозками, трупами лошадей и всевозможными обломками.

Затем я возвращаюсь к амбару, где тоже царит непривычная суматоха. Появившись там, узнаю, что снаряд угодил в крышу, прямо в том месте, где стена разделяет его надвое, но больше всего досталось лазарету. Внезапно меня охватывают дурные предчувствия, и я иду проверить. Есть погибшие, у некоторых стало больше ранений. Среди погибших и мой друг Йозеф. Предчувствия его не обманули! Как много жертв среди друзей за последние несколько дней, настоящее истребление! Й. тоже мертв. Мне жаль, что я выговаривал ему вчера за недостаток хладнокровия. Не знаю, кто еще погиб. Взволнованный, даже отчасти ошеломленный, несмотря на все, что мне пришлось пережить в последние несколько дней, несколько недель, я даже не подумал забрать у Йозефа бумажник, который он приготовил для своей матери. О чем потом буду сожалеть.

В поисках успокоения и хоть какого-то уединения я какое-то время слоняюсь по деревне. Встречаю немцев из вермахта, вымотанных тремя атаками на Новую Буду – еще до нашего появления. Они вовсе не пали духом, как считают некоторые. Просто измученные, как и мы! Я задумываюсь по поводу смысла жизни и смерти и, снова обретя спокойствие, возвращаюсь в амбар к Деравье и остальным, как раз перед наступлением ночи. Это 16 февраля, и я буду помнить каждую – или почти каждую – пережитую мной в этот день минуту. Во всяком случае, все события вместе с тысячами подробностей. Похоже, завтра намечается великий день, когда мы предпримем попытку прорваться. Завтра или никогда! Но до этого еще нужно отправить людей к Новой Буде, и Деравье спрашивает, пойду ли я. Разумеется, пойду! Мне здесь делать нечего. Лучше действовать, чем томиться в ожидании.

Артур В. Е. и я, вместе с десятком других добровольцев, отправляемся в Новую Буду. Группой командует Артур. Новая Буда недалеко, в 3–4 километрах, но дорога идет немного в гору, между двумя склонами, поскольку деревня расположена на небольшом холме, господствующем над прилегающей равниной. Движемся в кромешной тьме, однако белизна снежного покрова помогает нам ориентироваться. Поднявшись наверх, мы видим справа от себя горящую избу, а пониже, во впадине, горят еще две. Направляемся влево, по тропинке, петляющей вдоль склона холма с несколькими избами по левой стороне. Деревня выглядит брошенной, покинутой всеми ее обитателями. В одной из избенок виден свет, и мы идем к ней. Уют теплого места словно приглашает нас войти, и там мы обнаруживаем лейтенанта Дарраса с его людьми, заканчивающими свой ужин из кур и жареной картошки. Откуда, черт побери, тут такое изобилие? Но сейчас нам не до еды, нужно отправляться на позиции. И все же я прошу оставить что-нибудь поесть к нашему возвращению. Единственная керосинка скудно освещает помещение, в основном стол, изобилующий едой, так притягивающей мой взор. Не мешкая мы отправляемся восвояси. Лейтенант показал нам дорогу, и мы идем занимать позиции, которые должны удерживать до полуночи или, самое позднее, до 1:00 ночи. К нам кого-нибудь пришлют – по крайней мере, так нам обещают!

Наши позиции на юго-востоке деревни и выходят на Моринцы, которые в руках русских. В окопах полно снега, и мы ложимся позади них под прикрытием бруствера, кроме двоих-троих парней, предпочитающих зарыться в снег в окопах. Один из них наступает на труп у себя под ногами и перебирается в другой окоп. Мы с Артуром берем на себя разведку местности, он по левую сторону, я по правую. Дальность видимости у нас метров на двадцать, даже меньше. Позиции с обеих сторон от нас оставлены! Ни единой живой души на расстоянии метров в двести! Мы с Артуром понимаем, что это значит, но не говорим ни слова. Мы здесь на четыре часа, может, больше, но кто его знает?

Поначалу очень холодно, и у одного из наших ладонь примерзла к стволу оружия, когда он взялся за него без перчаток. Но постепенно температура поднимается и становится вполне терпимой, особенно для такого длинного вечера. Трудно сказать наверняка, но сейчас где-то от -7 до -10. Кажется, напротив нас все погружается в сон, царит спокойствие, однако полагаться на него нельзя. Время от времени в отдалении видны мимолетные вспышки, но определить, от чего они, на таком расстоянии невозможно. Очевидно только то, что это в деревне, в 4 километрах от нас. Заняли ли русские позиции вокруг Моринцов, или они ближе к нам, между двумя деревнями? Мы ничего не знаем об участке, на котором я никогда не был.

Бесконечно долго тянутся часы и минуты, и затяжное спокойствие заставляет меня беспокоиться. От голода скрутило желудок. Конечно, можно постараться не думать об этом, но пустой живот требует своего. У меня такое впечатление, как если бы нынешнее напряжение оставило на нас отметины, которые заставляют нас нервничать. Дабы немного разрядить напряженность и сделать что-нибудь полезное, я решаю выпустить пару магазинов в сторону противника. По крайней мере, пусть знают, что наши позиции все еще заняты, – на тот случай, если думают обратное. И это даст русским пищу для размышлений, так как им следует знать, что дальше мы не отступим, что будем защищать наши позиции до конца, до последнего патрона, последнего человека. А главное – они не должны считать, будто мы здесь изолированы и что им противостоит лишь горстка солдат! Уже за полночь, а из нашего тыла по-прежнему ничего – ни признаков жизни, ни признаков смены, ничего вообще. Терпение и спокойствие – вот что не раз спасало нас.

Без десяти минут час ночи, а мы все еще здесь, я знаю, что бригада будет готова выступить к 2:30. Уверен, о нас позабыли! Авангард тех, кто должен пробить коридор, должен был покинуть Шендеровку еще два часа назад, с паролем «Freiheit», «Свобода»! Это пароль на нынешнюю ночь. Дабы сохранить элемент неожиданности, артиллерийской подготовки не будет. Чтобы избежать случайного или преждевременного выстрела, оружие не должно быть заряжено. Совершенно очевидно, что у нас нет известий о попытке прорыва. Ровно в 1:00 мы с Артуром коротко совещаемся и, в последний раз осмотрев сектор перед нами, решаем отойти в полнейшей тишине.

Возвращаемся тем же путем, которым пришли. В избе, где мы по прибытии обнаружили «бургундцев», все еще горит керосинка, но сам дом пуст, и на столе полно куриных яиц. Здесь ни души! Мы что, единственные, кто остался в Новой Буде? И конечно, никакой еды не осталось. Поэтому, разочарованный, я беру несколько яиц, дабы выпить их по дороге, – все равно ничего лучшего здесь нет. Остальные делают то же самое. Мы не засиживаемся, поскольку не хотим оказаться захваченными врасплох, и снова выходим на дорогу к Шендеровке. Избы, которые мы видели горящими, обрушились и догорают, освещая нам путь. Мы идем по правой тропинке, карабкающейся на холм и пересекающей его вершину, затем снова спускаемся вниз, к Шендеровке. Сейчас движемся быстрее, чем раньше, поскольку дорога идет под гору. Да и идти легче. Когда добираемся до амбара в Шендеровке, уже почти 2:30 ночи, и старшина Деравье спрашивает меня, где нас носило, потому что он дожидается нас уже больше часа. Ему пришлось, в ожидании нас, оставить здесь небольшую группу.

Мы оказались последними и единственными, кто занимал позиции в Новой Буде, и никто не удосужился нам сообщить, чтобы мы отходили! Что случилось бы с нами, не прими мы на себя ответственность отступить и если бы я не убедил Артура, что о нас просто забыли? Жизни 14 человек могли оказаться зависимыми от жестокой и преступной халатности! Сегодня нашу инициативу приветствуют. А могло случиться и так, что завтра мы предстали бы перед военно-полевым судом за то, что не дождались приказа на отступление.

Мы оставляем амбар и направляемся к балке, от которой двинемся к свободе или какому-либо другому конечному пункту. Хотя сейчас и ночь, на белом покрове балки нам видно множество людей и скопление техники. Не знаю, нужна ли нам еще техника, поскольку снаряжение, которое могло отяготить нас и помешать нашему движению, все, что было способно замедлить наш марш, было уничтожено, дабы не досталось противнику.

Пока я раздумываю над всем этим, до меня доносится характерный звук мопеда или мотоциклетки, которые прозвали «U.v.D» – «Unteroffizier von Dienst», «дежурный унтер-офицер». Этим же прозвищем мы наградили маленькие русские разведывательные аэропланы, приводимые в действие двухтактным двигателем[77]. Они летают низко, и я никогда не видел их средь бела дня. Слишком уж они уязвимы, однако обладают странной особенностью. Тарахтение мотора становится громче. Аэроплан не может находиться слишком далеко, однако эти машины слишком медлительны, и их можно услышать за пятнадцать минут до появления. Видимо, в этом причина того, что мы никогда не замечали их днем. А сейчас он, похоже, прямо над нами, однако всматриваться в небо нет смысла, потому что все равно ничего не видно, даже если кажется, будто можно попасть в него из стрелкового оружия. Стрелять бесполезно, если только наудачу; выстрелы все равно не достигнут цели. Самолет и не думает падать и продолжает кружить. Вдруг шум мотора смолкает – пилот глушит мотор, и все мы понимаем, что это означает! В тот же самый момент слышится свист, сопровождаемый взрывами. Свиста куда больше, чем взрывов, к которым примешиваются непонятные звуки. Пилот этого странного аэроплана снова запускает двигатель и так же медленно, как и появился, улетает прочь. Я иду посмотреть и, не пройдя и 30 метров, натыкаюсь на группу «бургундцев», собравшихся возле плетеной корзины с ручками, вроде тех, то используются дома для грязного белья. Повсюду вокруг валяются большие ржавые болты и шурупы. Взорвалось и несколько гранат, которые, похоже, не причинили никому особого вреда.

На тот случай, если вы сами не догадались, кое-что объясню. Этот маленький аэроплан, как и его собратья, обычно вылетает лишь с наступлением ночи, чтобы сбросить пару ящиков гранат там, где предполагается скопление войск, – на линии фронта или в тылу. А вдобавок ко всему гранаты служат балластом для самолета. Из нынешних обстоятельств я делаю вывод, что у пилота в нужный момент не оказалось достаточного количества гранат и что он взял всего несколько штук, которые поместил в позаимствованную у завхоза для этой цели корзину, и, дабы добиться необходимого веса, доверху нагрузил корзину болтами и шурупами, собранными на ближайшем заводе. Такой болт может нанести серьезный вред человеку без шлема, особенно при падении с высоты 50 метров. Уверен, как раз это сейчас и произошло.

Я слышу, как офицер ищет людей, желательно говорящих по-немецки, и вызываюсь я. Несколько минут спустя мы отправляемся туда, где совершается прорыв. Вместе с нашими и несколькими немецкими саперами мы переходим реку по доскам обвалившегося моста. Выбираемся в степь, где подходим к деревянным столбам, вроде тех, что у нас используются для телефонных линий. Теперь я понимаю, в чем смысл этой «миссии». Члены группы должны, действуя по двое, доставить назад как можно больше столбов. Мы с товарищем подходим к одному из них и крепим у самого его основания двухсотграммовый заряд взрывчатки. Зажигаем фитиль, отбегаем на несколько метров и ложимся. После взрыва направляемся к следующему столбу и проделываем ту же операцию. Менее чем через час мы отнесли, точнее, отволокли к разрушенному мосту достаточно столбов, чтобы по нему могли проехать ожидающие машины и повозки. Теперь повозки с ранеными из колхозного амбара смогут перебраться через реку.

Начать отход приказано ровно в 4:50! Теперь все, что нас ждет впереди, произойдет в течение ближайших часов, а может, даже минут. Вчера к вечеру мешок окружения сжался до овала 3 на 5 километров, что так разительно отличается от размера Бельгии в первый день окружения. Тогда здесь оставалось около 52 тысяч человек от примерно 100 тысяч личного состава 10 окруженных дивизий. Сейчас нас не более 30 тысяч! 30 тысяч человек, вымотанных беспрестанными боями и службой. 30 тысяч оголодавших и промерзших до костей человек! 30 тысяч человек, преисполненных желанием идти, несмотря на все свои несчастья и потери. Вся их сдерживаемая энергия взорвется, дабы высвободиться в единственном ударе, способном сотворить чудо, в возможность которого никто не верил! Москва и Лондон уже официально объявили о полном их уничтожении! Какую славную месть мы сегодня свершим! Мы всем докажем лживость вражеской пропаганды. Даже если многие из нас заплатят жизнью за этот отчаянный прорыв и не доживут до нынешнего вечера!

С таким боевым духом колонны движутся в ночи на [юго-]запад, следуя по стопам тех, кто еще вчера вечером разведал эту дорогу к свободе!

Пароль – «Freiheit»! Главное слово дня и пароль – «Свобода»!

Глава 15. Прорыв: пароль «Свобода»!

Вскоре после перехода через речку близ Шендеровки сформировывается небольшая группа, на основе дружеских связей или по случайности. В ней мои товарищи Поль Ван Брюсселен, Артур В. И., Жан В. Д. В и еще двое-трое, чьих имен я уже не припомню, потому что они не были мне особо близки.

Тогда же я встречаю Винкса, которого знал по Вильдфлеккену, в те времена, когда еще был в разведчиках. У Винкса забинтованы голова и шея. Его ранило в одном из предыдущих боев, и только благодаря стечению обстоятельств и чуду он избежал смерти. В самом конце боя он почувствовал боль в голове. И подумал, что в горячке боя сам себя ранил, зацепившись за ветку. Дотронувшись рукой до больного места, Винкс увидел, что его пальцы в крови. Его товарищ обнаружил в этом месте пулевое отверстие, и Винкса отправили на перевязочный пункт. Там нашли, что пуля прошла навылет, через основание черепа в его затылочной части. Несколько дней он провалялся в лазарете, а затем, во время череды отступлений, эвакуировался вместе с другими ранеными. С тех пор Винкс не испытывает страданий, за исключением неудобства от неподвижности шеи, как если бы у него была кривошея[78]. Вот почему сегодня он предпочел присоединиться к боевым товарищам вместо того, чтобы быть эвакуированным вместе с другими ранеными. И это несмотря на тот факт, что пуля буквально прошила его голову от макушки до затылка.

Далее я буду просто описывать события, которые пережил, все те события, которые заслуживают внимания, по крайней мере тех, кто пережил их вместе со мной. Но заранее прошу простить меня за то, что в последующих строках может чувствоваться некоторая высокопарность. На самом деле все обстояло намного хуже описываемого!

Все те товарищи, которых сейчас осталось совсем немного, кто пережил этот день, 17 февраля, и несколько последующих, в особенности те, кого ранило и кто был не в состоянии самостоятельно передвигаться, оказавшись в зависимости от милости всех и вся, знают, как все это выглядело. В памяти одновременно всплывает так много воспоминаний и переживаний, роящихся в моей голове, что перу очень непросто изложить их на бумаге в том же самом безумном ритме! Это как быть поглощенным сбившей с ног волной, когда приходится биться изо всех сил, чтобы любой ценой удерживать голову на поверхности и не утонуть. Как бы там ни было, лично для меня все предельно ясно, однако мне следует быть внимательным и осторожным, дабы изложить все в своем темпе и по порядку. За последующие дни и часы произошло очень много событий, о которых нужно рассказать. Событий, важных не только для меня, но и для тех, кто интересуется событиями тех дней, поскольку сами пережили их, или кто желает знать, что испытывает при этом двадцатиоднолетний человек, как он справляется с такими драматическими моментами своей жизни. Моя память ясна, воспоминания отчетливы, как и мои записи.

Без всяких литературных претензий я хочу поведать вам, как именно протекали события и как я сам их переживал. Разумеется, существует множество забавных случаев и мелких происшествий, из которых, строго говоря, и складывается повседневная жизнь и о чем в книгах обычно не упоминается. Это те события, которые лучшим образом отражают обстановку, чем героические подвиги, но и те и другие неразрывно связаны друг с другом. Не каждый день сияет славой. На этом я заканчиваю это необходимое пояснение и возвращаюсь к повествованию в том месте, на котором прервал его.

Сейчас нас с товарищами в группе почти десять человек, и мы находимся в преддверии последнего акта, того самого, что приведет нас к свободе, – так, по крайней мере, предполагается! Но в этот момент истины нет места для сомнений, иначе можно потерять все! По-прежнему еще ночь, но холод не такой суровый, или, быть может, это яростный пыл подогревает наши сердца и тела. Время от времени несколько снежинок приносятся краткими порывами ветра. Земля остается однородно белой, несмотря на то что до нас по снегу прошлись другие. Вокруг продвигаются вперед такие же небольшие группы, как и мы, без какого-либо определенного порядка, без особой тактики, организовываясь в соответствии с обстоятельствами. Выбравшись на дорогу, я, к своему изумлению, замечаю санитарную машину, движущуюся параллельным нам курсом и в том же направлении. Мы сближаемся, и я с удивлением вижу, что это одна из наших санитарных машин и что наш стоматолог, лейтенант Лейне, шагает рядом с ней пешком. Поскольку мы хорошо знакомы, то некоторое время идем рядом, непринужденно разговаривая, и он сообщает мне, что мой четвертый, искусственный зуб находится в машине, готовый присоединиться к остальным своим сводным братьям у меня во рту, но ему придется подождать более подходящего момента для установления. Еще до нашего отъезда из Вильдфлеккена лейтенант разработал проект по изготовлению для меня четырех имплантов. Через некоторое время все должно было быть готово, но каждый раз происходило что-то, что мешало завершению работы. Отличная тема для приятной беседы, и мы не преминули воспользоваться ею, а то нам, может, больше и не подвернется случай немного посмеяться. Затем я возвращаюсь к своей группе, двигающейся в другом темпе.

До этого момента все было спокойно и, возможно, кое-кто уже вообразил себе, что можно выбраться из этой заварухи путем одной лишь такой полезной для здоровья прогулки. И вдруг, совершенно неожиданно, первые выстрелы рассеивают их иллюзии. Стрельба ведется справа и спереди, снаряды взрываются прямо перед нами, всего в 100 метрах от нас. Медленно разгорается день, и под проясняющимся небом снег выглядит не таким уж белым. Горизонт светлеет, открывая степь свету дня, а вместе с этим усиливается и обстрел, разрывающий тишину, к которой я уже привык. Мало-помалу до нас доходит весь ужас ситуации; теперь мы знаем, что ждет нас!

Здесь для нас открыты врата ада Данте! Обстрел становится все яростнее, стрельба интенсивнее, и снаряды рвутся буквально повсюду. Мне все чаще приходится бросаться на землю, поскольку взрывы приближаются, становясь с каждым моментом все опаснее. Позади, немного быстрее нас, двигается гусеничный транспортер. В кузове сидят пять человек, которых швыряет на каждой колдобине. Я решаю, что если мы пойдем рядом с ним, то будем двигаться быстрее, поэтому ускоряем шаг и стараемся держаться вровень с машиной. Мы пристраиваемся с левого борта chenillette[79], потому что обстрел ведется по большей части справа. Это продолжается недолго, потому что русская артиллерия выбрала его своей мишенью и снаряды падают кучнее и еще ближе. Они прилетают со всех сторон, и мы решаем, что есть смысл отойти от транспортера на некоторое расстояние. Chenillette набирает скорость, чтобы выйти из-под огня, что заставляет его подпрыгивать на неровной дороге, изрытой вдобавок сотнями воронок от снарядов. Один из немецких солдат теряет равновесие и выпадает из chenillette метрах в пятидесяти впереди нас. Мне отчетливо видно, как одна из гусениц переезжает через его ногу, а затем вижу, как парень тут же вскакивает, бежит за машиной и как ни в чем не бывало забирается на свое место в кузове транспортера! Не чувствовал ли он ничего или избежал травмы? У меня нет объяснений, хотя, возможно, в тот момент, когда гусеница переезжала его ногу, та попала в выбоину в земле.

Каркарово-Комаровка-Лысянка. Прорыв из Черкасского котла 15–18 февраля 1944 г.

Во время этого артиллерийского обстрела нам часто приходится идти как кто может и постоянно бросаться не землю. Мы рассеялись, и теперь нас вместе осталось только трое. Сколько мы ни звали, сколько ни высматривали своих товарищей, мы их больше не видим. Снова идет снег, который ограничивает нам поле зрения, поэтому мы решаем больше не ждать и идти дальше. По ходу передвижения происходит перегруппировка, и вдруг мое внимание привлекают какие-то силуэты, особенно их походка. Когда мы подходим ближе, я не верю своим глазам! Небольшой группой идут три-четыре женщины, одетые так же, как и мы. Я был прав насчет того, что у них не мужская походка. На них, как и на нас, военная форма, волосы убраны под шапки. Фантастика! Заинтригованный, я заговариваю с одной из них и узнаю, что девушки из театральной труппы, прибывшей из Германии в тот самый момент, когда кольцо окружения сомкнулось вокруг нас. Что за несчастье, что за злая судьба! Выберутся ли они отсюда? Но как бы там ни было, сейчас они идут тем же шагом, что и мужчины, смело и бесстрашно, без малейших признаков паники. Лишь их шинели, слишком большие и слишком длинные, привлекли мое внимание.

Шендеровка – Новая Буда. Прорыв из Черкасского котла 15–18 февраля 1944 г.

По пути Андре Бордо заявляет, что не расстанется со мной ни на минуту, поскольку уверен, что мне всегда удается выходить сухим из воды, и Дельрю, улыбаясь, соглашается с ним. Сам я в этом совсем не уверен, но виду не подаю. Так же как и я, они беспокоятся об остальных. Мы продолжаем идти; снегопад постепенно прекращается. С обеих сторон коридора, в котором мы находимся, немедленно возобновляется артиллерийский обстрел. Временами он невероятно сильный! Меня терзают сомнения – есть ли какой-то смысл идти дальше, есть ли реальный шанс пробиться из окружения? Да, такой шанс должен быть, и тогда верх берет сила воли, а сомнения длятся не более мгновения. Я заставляю их спрятаться как можно глубже. Останавливаюсь и пользуюсь представившейся возможностью, чтобы осмотреть враждебные нам окрестности.

Ну и дела! Теперь, когда перестал идти снег, того, что мне видно, вполне достаточно, чтобы у менее оптимистичной души от страха кровь застыла в жилах. Что справа, что слева, я не вижу ничего, кроме сплошных огневых позиций артиллерийских орудий с горами боеприпасов подле них! В этом месте коридор не более 800 метров в ширину. Эта ровная, покрытая снегом степь позволяет мне видеть все, во всех деталях и подробностях. От нас до обеих позиций не более 400 метров. Должно быть, там собран весь диапазон калибров, установленных с целью нашего уничтожения, но больше всего Ratsch-Boum, противотанковых орудий, прозванных так из-за того, что их снаряды взрываются среди нас еще до того, как мы слышим выстрел самой пушки[80].

Десятки, сотни орудий выстроились в ряд по всей длине коридора смерти, ведь у русских было больше месяца, чтобы захлопнуть крышку Черкасского котла! На такой короткой дистанции каждое орудие било прямой наводкой, порой выбирая мишенью даже отдельного человека. Говорят, будто снаряд не попадает дважды в одно место и, чтобы укрыться, достаточно залечь в старую воронку! Как бы не так! Могу заверить вас, что это полная чушь! Одна воронка перекрывает другую. Они переходят друг в друга, земля буквально вспахана. К счастью, не все снаряды падают одновременно! Мы движемся вперед под этим шквалом огня и металла, последовавшим за метелью, хотя я, определенно, предпочитаю последнюю. На какой-то момент обстрел ослабевает, но затем становится яростным, как никогда. Порой он сильнее всего впереди нас, порой позади, иногда правее, а иногда левее, но всегда математически точен, чтобы, не давая ни секунды передышки, еще плотнее обложить нас. Как можно уцелеть под таким градом огня и железа?

Какое-то время мы движемся по тропинке, по оставленному другими следу. Здесь, метрах в двадцати-тридцати перед нами, на холмике сидит человек с приоткрытым ранцем между ног. Подойдя к нему, я вижу, что это майор вермахта, мужчина лет шестидесяти, хотя на самом деле ему может быть не более пятидесяти. На нем фуражка горнострелковых частей и большой длинный Übermantel, зимний плащ, который надевают поверх шинели. Когда мы проходим мимо, я с удивлением замечаю у него в руке пистолет, однако мы приветствуем его кивком и следуем дальше. Не проходим мы и двадцати шагов, как слышим позади нас выстрел. Я тут же оборачиваюсь и вижу, что майор вроде бы даже не сдвинулся с места, а просто покачнулся с одной стороны на другую. Продолжая идти, я вижу, как он вдруг валится вперед, скатываясь со своего импровизированного сиденья. Сбитый с толку, ничего не подозревая, я разворачиваюсь, и мы спешим назад. Майор лежит на животе, голова склонилась на грудь, одна рука под ним, а другая отброшена в сторону, рядом с ранцем. В ней по-прежнему зажат пистолет. Сомневаться не приходится, он застрелился! Если хорошенько подумать, то его вполне можно понять, но все равно мне это кажется полной нелепостью – пройти через все эти месяцы сражений, недели окружения, преодолеть все трудности, чтобы теперь, в двух шагах от свободы, сдаться! И тем более на пути возрождения. Нелепая смерть. Мне была бы понятнее смерть в бою. И, кроме того, это не очень хороший пример.

Я не знаю, ослабевал ли артиллерийский огонь хоть на минуту, я не слышал, высматривая лишь нашу судьбу впереди. Мы сразу же двинулись в путь. Ни у кого из нас нет причин испытывать потрясение от такого ухода из жизни. Если необходимо умереть, то пусть это будет в бою. Мы на мгновение задумались, затем забыли увиденное, стерли из своей памяти, слишком занятые собственным стремлением выжить!

Мне кажется, что этот день тянется целую вечность. Через что только мне не пришлось пройти с раннего утра и до последней минуты! За какую-то треть дня произошло столько событий, что они наполнили бы множество других однообразных дней целой жизни. А ведь еще нет и 8:00 утра!

Мы продолжаем идти! Только вперед, на запад! Обстрел возобновляется, то с большими интервалами, то усиливаясь, то ослабевая. Впереди и справа, то есть на юго-востоке, где-то в тысяче метров от нас, местность возвышается наподобие естественной преграды. Вроде насыпи, какие встречаются в песчаных карьерах. По-моему, перепад высоты здесь где-то 15–20 метров. Но на самом деле не это привлекает мое внимание, а массивные темные силуэты, отчетливо видимые на самом верху. Их невозможно ни с чем спутать, но чьи это танки, наши или противника? Ведь мы так надеялись встретиться со своими, движущимися навстречу нам. Не думаю, что высшее командование потеряло всяческую надежду спасти нас, раз уж генерал Гилле, командир дивизии «Викинг», принял на себя командование всей окруженной группировкой. Мои сомнения длились недолго. Башни танков мгновенно поворачиваются и тут же выплевывают в нашу сторону смерть. Они обстреливают движущиеся по коридору прорыва группы. Придерживаясь направления нашего марша, но чуть правее, мы продолжаем движение[81].

Не прошли мы и 200 метров, как отчетливо увидели у подножия эскарпа (крутой внутренний откос рва долговременного или полевого укрепления, а также противотанковое или противотранспортное земляное заграждение в виде высокого крутого среза ската возвышенности или берега реки, обращенного к противнику и имеющего крутизну от 15 до 45 градусов. – Пер.) группу из пяти-шести человек, которые пытаются взобраться на него, прямо под позицией, которую танки выбрали для нашего обстрела! На мгновение я пугаюсь, думая, что они не замечают танков и собираются залезть прямо в волчью пасть, поскольку с того места, где они находятся, танки им не видны. Но на таком расстоянии предупредить их у меня нет никакой возможности! Очень быстро до меня доходит, что они отлично понимают, что делают, и мое сердце бьется в одном ритме с их подъемами и сползаниями к подножию возвышенности. Склон крутой, и, пытаясь достичь его вершины, они соскальзывают по снегу. Наконец вижу, как двое из них взбираются наверх, а немного погодя за ними следуют еще двое. Но еще до того, как на вершину поднялись последние двое, я отчетливо вижу, как один из танков вздрогнул, будто икнул, как раз в тот самый момент, когда длинная красно-желтая струя пламени вспыхнула, словно молния, на месте этих танков-преследователей. Так вот что там происходит! К счастью, это действуют парни с Panzerfäuste![82] В последние дни наша авиация, несмотря ни на что, смогла сбросить нам на парашютах медикаменты и боеприпасы, включая эти переносные противотанковые гранатометы, призванные вселять ужас в русских танкистов.

Пару минут спустя, даже раньше, еще два танка постигла та же судьба, а четвертый предпочел ретироваться с поля боя под шумные одобрительные возгласы наблюдающих товарищей! Два танка подбиты и теперь горят, окутанные черным дымом. Третий пытается отступить, но с одной только уцелевшей гусеницей далеко не уйдешь. Он крутится на месте, как раненое насекомое. И только в нем одном открывается башенный люк, и из него выбирается явно раненый танкист, который быстро скрывается за холмом. Никому больше не удалось выбраться из других горящих танков. Смерть противника – все равно человеческая смерть, но эта короткая схватка дает нам новую надежду на то, что мы выберемся из этой передряги, поощряет нас не ослаблять усилия. Она укрепляет наши сердца; дает веру в то, что не все еще потеряно – пока мы верим в это благодаря своим стойкости и мужеству.

После этой интермедии мы продолжаем путь с легким сердцем. Мы останавливались для того, чтобы ничего не упустить из представления; мы словно оказались в разделе новостей Deutsche Wochenschau (немецкий пропагандистский киножурнал времен Второй мировой войны, выпускавшийся в 1940–1945 годах. – Пер.), только более реалистичных, можно сказать, находясь в оркестровой яме. Уже около 9:00, и мы продолжаем идти, однако на горизонте ничего такого, что могло бы заставить нас воскликнуть «Победа!». Порой коридор прорыва то расширяется, то сужается, но обрамление из русской артиллерии всегда на месте, то ближе, то дальше от нас, но никогда и нигде не прерывается! Мы стараемся идти более или менее по центру, но из-за плотного огня нам приходится петлять. Обычно можно найти более надежное укрытие, приблизившись к орудиям и войдя в их мертвую зону, но под огнем прямой наводкой такое невозможно.

Когда мой желудок сжимается от голода, я достаю из кармана одно из яиц, прихваченных в Новой Буде, или то, что я оставил на память о поросенке, заплатившем жизнью ради спасения нас от голода в Шендеровке. Яйца на любой вкус, потому что к ним в кармане прилипли остатки сахара-сырца, табачные крошки – остатки былой роскоши – и пыль, которая обычно скапливается на дне любого кармана. Все это стерлось в муку, и теперь у сахара-сырца привкус табака или свинины и даже табак отдает сахаром. Но важно лишь подавить чувство голода, проглотить хоть что-то, дабы наполнить желудок.

Движемся мы не очень быстро, потому что каждый раз снаряды рвутся близко от нас, заставляя бросаться на землю, искать хоть какое-то укрытие, потом снова вставать и высматривать просвет или более простой путь выхода. Это одно из тех мгновений, та самая точка, избранная судьбой, чтобы остановить движение вселенной, момент пустоты и оцепенения!

Мне кажется, будто я медленно выплываю из ниоткуда! Не вижу ничего, кроме серого неба с темными облаками, из которых сыплется легкий снег. Вдруг замечаю двух товарищей из моей роты, Люкса и Домини. Они озадаченно смотрят на меня и что-то говорят. Вижу, как движутся их губы, но ничего не слышу! Какое странное ощущение! Они смотрят друг на друга и коротко переговариваются. Затем медленно, словно с сожалением, поворачиваются и уходят, исчезая из поля моего зрения! Все опять пропадает. Видимо, я снова теряю сознание. Но что приводит меня в чувство? Что за сон я покидаю? Мне не видно другого горизонта, кроме того, что находится на уровне моих глаз, а это уровень степной травы. Звук, который слышу, – это рев двигателя вместе с характерным лязганьем гусеничных траков. В поле моего зрения попадает танк, в 30, 40, 50 метрах от меня? Трудно сказать, но мне кажется, что в данный момент он метрах в тридцати. Сначала танк движется зигзагом, словно колеблется, ищет неизвестно что. Затем приближается и в поле моего зрения попадает его борт с советской красной звездой, в чем я совершенно уверен!

То, что я вижу, заставляет меня застыть от ужаса и моментально приводит в полное сознание. Танк выбрал несколько лежащих на земле тел, возможно еще шевелящихся, в качестве своих целей. Он давит их и поворачивается на месте, дабы наверняка достичь желаемого результата. Мне отчетливо видно лицо человека, который еще жив и чье тело исчезает под гусеницей танка. Лицо становится красным, словно вот-вот взорвется, как будто кровь готова брызнуть через все его поры! Когда танк снова поворачивается на месте, я вижу оторванный от формы рукав, застрявший между двумя траками и поворачивающийся вместе с ними, а в рукаве сама рука, заканчивающаяся кистью! Вижу, как эта рука, вместе с гусеницей, делает несколько полных оборотов, каждый раз ударяясь о броню над траками! Сдерживая дыхание, я не шевелюсь, опасаясь привлечь внимание этих современных гуннов! Танк движется дальше, и немного поодаль я вижу еще два, вымещающие свою ярость на лежащих в снегу раненых, безоружных и беззащитных, оказавшихся в их власти! Ничего подобного я никогда не видел с нашей стороны[83]. Поэтому не в состоянии понять такую свирепую кровожадность. Мы что было сил сражались против режима, который они пытались нам навязать[84], но никогда не позволяли ненависти овладевать нашими сердцами! Никогда не испытывали ненависти к солдатам, сражавшимся против нас!

Вскоре танки удаляются и шум стихает, однако увиденное мной навсегда запечатлеется в моей памяти! И снова я уцелел, но сколько еще раз мне повезет? Тут до меня доходит, что я ранен. Все это время я не осознавал этого, пока не пришел в сознание. На этот раз я и зритель, и, в то же время, исполнитель главной роли в своей собственной трагедии!

В поле моего зрения снег и неровности почвы во всех их мельчайших подробностях. Вижу сотни холмиков и пучков степной травы, закрывающих от меня безрадостную перспективу, и что-то вроде парящего повсюду в воздухе легкого марева. Все очень сильно отличается размерами по сравнению с тем, что видит стоящий на ногах человек. Все еще не веря в то, что случилось со мной, я пытаюсь понемногу смириться с правдой, боясь при этом испугаться собственных страхов и истинного положения вещей. Медленно возвращается способность здраво мыслить, потом исчезает и вновь возвращается, уже более настойчиво. Постепенно, сперва неуверенно, все становится на свои места, и мало-помалу я остаюсь один на один с единственным предположением, которого всегда боялся, с наихудшим из всех вариантом – быть раненным и в полном сознании, но пригвожденным к земле, предоставленным на милость других, на милость жестокого и кровожадного противника, от которого не стоит ждать ни малейшего милосердия.

Пытаюсь подняться и тут же падаю обратно. Все, на что я способен, – это перевернуться и опереться на колено. Тогда-то я и замечаю, что с моей левой ногой что-то не так. Потеряна? Не знаю, но наверняка сломана. Встать нет никакой возможности! Две робкие попытки показывают, что малейшее усилие шевельнуть ногой вызывает мучительную боль. Да, самое худшее в том, что я не могу двигаться. Ранение одной или обеих рук, даже ранение туловища позволило бы мне продолжать движение, но что теперь? Ощущения возвращаются, и я чувствую боль в правой части головы. Машинально касаюсь этого места рукой и подношу липкие пальцы к глазам. Какой ужас! Кажется, это фрагменты мозга! На самом деле я не очень-то представляю себе, как они выглядят, потому что никогда их не видел, но это очень походит на то, как я их себе представляю. Больше я голову не трогаю, только размышляю. По спине пробегает дрожь. Разве можно видеть частицы своего мозга на собственных пальцах и одновременно осознавать это? Это просто безумие, но о чем еще можно думать в подобных обстоятельствах? Какое-то время я не осмеливаюсь даже пошевелиться, ибо боюсь умереть!

Вдруг я вспоминаю, что был не один! Что стало с моими товарищами? Высматриваю их и справа вижу безжизненное тело Андре Бордо с размозженным черепом и залитой кровью грудью! До меня тут же доходит, что это его мозг прилип к моим голове и волосам! Узнать его нелегко, но я знаю, что это Андре. Он носил ботинки до лодыжек, а Дельрю был обут в сапоги. Кроме того, у Андре медаль «ветерана» рексистского движения. Поскольку я шел между ними, то понятно, что нахожу Дельрю слева от себя. Он лежит здесь, превращенный в месиво, его живот, грудь изрешечены осколками и залиты кровью! Сегодня я одним махом потерял еще двоих друзей, двух добрых товарищей, и по иронии судьбы они держались ко мне поближе, полагаясь на мою счастливую звезду! Они мертвы. А я еще на этом свете, по крайней мере пока. И я один!

Множество мыслей набросилось на меня и перемешалось в голове. Поток эмоций, порой противоречивых, но я должен в них разобраться. Сначала самое важное, остальное потом. Могу сказать, это вопрос жизни и смерти, но вовсе нет необходимости думать о последней, по крайней мере пока. Я должен попытаться спастись. Никакой паники! Не ставить под угрозу единственный шанс выжить. Не подвергать сомнению ни единую возможность уцелеть, которую стоит обдумать, обдумать хладнокровно. Нужно подвергнуть себя инвентаризации. В моей левой ноге засело несколько осколков, и она сломана. В этом никаких сомнений. Открытый перелом, и из раны торчит обломок берцовой кости. Другая нога тоже повреждена, как и правая стопа. Это точно. Дыры в моем ботинке подтверждают это, но я не могу определить, насколько серьезно ранение. Туловище не получило ранений, во всяком случае серьезных. Тут я ничего не вижу и не чувствую. Что до головы, то, похоже, она не повреждена, на ней только прилипшие к волосам фрагменты мозга Андре.

В том состоянии, в котором я нахожусь, я не могу справиться сам, я даже не могу встать! Кроме того, я не могу ждать конца. Это не бесстрашие; это не более чем ясность сознания. Позднее, если выкарабкаюсь, я всегда могу сказать себе, что доказал свою стойкость. Будем считать, что это не более чем хладнокровие. Мне много что нужно доказать самому себе! Кроме того, здесь нет свидетелей, если не считать оцепенелых или поглощенных мыслями теней, что бредут к тому же самому пункту, расположенному где-то там, на западе или юго-западе! Я не должен терять хладнокровия! Чтобы проникнуться этой мыслью, повторяю это себе несколько раз.

Поначалу мне казалось, будто я не желаю видеть очевидное, но на самом деле это происходит из-за потери сознания и из-за того, что я еще не полностью пришел в себя. В то же время мне необходимо трезво рассуждать, взбодрить себя, собрать все свои силы, и тогда успокоиться будет легче. Предоставленный самому себе, я боюсь, что меня ослабит вид жалкого состояния других, поскольку вокруг меня творится кромешный ад! Любой ценой мне следует обрести ясность мыслей и найти выход из положения. Вот он я – бессильный и беспомощный, с одним лишь страстным желанием выжить и обрести свободу! Но, с другой стороны, я любой ценой не должен попасть живым в руки русских. В этом я поклялся себе, раз и навсегда, уже давно, зная, что меня ждет, и не собираюсь менять свое решение, особенно после того, как видел сегодня их зверства по отношению к раненым. Сейчас другого выбора нет. Я твердо решил, и желание не попасть в плен живым запечатлелось в моей голове и моем теле так же прочно, как и желание жить – но не любой ценой!

Что наводит меня на мысль проверить свое оружие. В каждом ботинке все еще по гранате на рукояти, которые не взорвались только чудом. Пистолет в кобуре, но я не могу найти свой автомат. Само наличие оружия уже успокаивает меня. Вдруг я вспоминаю склонившиеся надо мной лица Люкса и Домини. Может, мне это привиделось? Уверен, что помню их взгляд, исполненный страдания или страха двоих уцелевших людей при виде своего мертвого товарища. Наверняка они сочли меня мертвым. Много позже они скажут мне, что им и в голову не пришло, что мозги на моей голове чужие! Будучи в полузабытье, я видел их широко открытыми глазами. Сначала как расплывчатые тени, но потом зрение прояснилось, и я отчетливо разглядел и узнал их лица. Нужно что-то предпринять, нельзя бесконечно предаваться размышлениям.

Если мои мысли стали связными, значит, я прихожу в себя, потому что силы понемногу возвращаются ко мне вместе с желанием выбраться отсюда. Я не знаю, как далеко нужно двигаться, чтобы обрести свободу. Но я приказываю себе ползти, волоча за собой ноги, которые более не в состоянии держать меня! И я начинаю ползти, бросив последний взгляд на своих товарищей, которых оставляю здесь. Чтобы двигаться, у меня есть только локти, и каждый раз, когда я отталкиваюсь ими, чтобы продвинуться вперед, ощущение такое, будто кто-то пытается оторвать мою левую ногу. Правая не болит, по крайней мере не так сильно. Скоро я понимаю, что так я далеко не уйду, но все равно проползаю 50, 100, может быть, даже 200 метров. Мне пришлось отдыхать множество раз. Шинель на локтях порвана насквозь, и даже рукава кителя протерты до дыр! Мерзлая земля тверда и практически повсюду утыкана осколками снарядов, изрыта тысячами воронок. Она словно огромный лист наждачной бумаги. Останавливаюсь, но, сцепив зубы, снова ползу, всякий раз на все более короткую дистанцию. И все равно нужно напрячь все свои силы, чтобы выбраться отсюда!

Я постоянно вижу людей, бредущих на запад, поодиночке или небольшими группами. Но как я могу просить их о помощи, обременить себя раненым, которого придется нести, когда у них самих, хоть и не раненных, и без того мало шансов пробиться? Я не могу заставить себя попросить мне помочь. Не думаю, что дело в моей гордости. Скорее я считаю это суровой действительностью. Действительностью, с которой все мы столкнулись с самого начала этой кампании. Как я могу просить этих измученных и истощенных людей нести меня на себе бог знает куда? И ко мне снова приходит мысль, что, быть может, стоит положить конец своим страданиям, и, дабы успокоиться, я ощупываю гранаты и пистолет. Не знаю ни сколько метров мне удалось преодолеть таким манером, ни сколько блошиных прыжков я сделал, ни сколько времени у меня на это потребовалось. Мне кажется, что до того момента, как меня ранило, я шел от Шендеровки четыре с половиной часа, а может, и меньше. И сколько их еще пройдет, прежде чем я окажусь в безопасности?

Я не оставил надежду до конца, но продвигаюсь на все меньшие и меньшие расстояния. Разумеется, я ослаб, но, кроме того, мои локти стерты до мяса и болят все сильнее. Иногда обломки бедренной кости цепляют друг друга, и тогда боль пронизывает меня до самого мозга! Она невыносима, но мне приходится терпеть, не позволяя себе потерять сознание, иначе всему конец. Тем не менее боль часто доводит меня до обморочного состояния. Во время од ной из таких коротких передвижек позади меня по-немецки окликает голос. Я тут же останавливаюсь, и окликнувший уже рядом со мной. Он едет верхом и спешивается, чтобы поговорить со мной. Он считает, что дела мои плохи и что я слишком молод, чтобы умереть, хотя здесь хватает и других, которым не лучше, чем мне! Ему лет сорок пять, хотя может быть и на 15 лет меньше, учитывая двухнедельную бороду и то, через что он прошел! Он заметил у меня шеврон «Валлонии» и высказал свое восхищение. Он наслышан о доблестных подвигах нашей бригады.

Он спрашивает, смогу ли я удержаться на лошади! Вот оно, мое спасение! Я отвечаю, что да, смогу, но не заберусь на нее. Он улыбается и говорит, что поможет мне. Его улыбка полна такого сочувствия, такого ободрения, что я говорю себе – спасен! Он большой и сильный, поэтому, придерживая лошадь за поводья, без труда усаживает меня в седло. Моей ноге ужасно больно, и я думаю, что свалюсь в обморок, но помалкиваю. Он придерживает лошадь и идет рядом со мной. Рассказывает, что он из то ли 46-го, то ли 47-го – точнее не могу сказать – артиллерийского полка вермахта. Теперь мне видно, как по степи бредет множество лошадей, бредет во всех направлениях, но в основном на запад, словно им тоже известно, что свобода находится в том направлении. Я говорю об этом артиллеристу, и он сообщает, что на самом деле всех лошадей выпустили на волю, раз уж им больше нечего тащить. Немного погодя несколько лошадей оказываются в пределах нашей досягаемости, и мой немецкий товарищ без особого труда ловит одну. Теперь, когда он верхом, меня не мучит совесть, что я еду, а он идет.

Чувствую себя неплохо, хоть нога и причиняет мне сильную боль. Я мог бы попытаться усесться на лошади поудобнее, но на каждой выбоине, при каждом шаге вес лошади словно тянет ее вниз. Я отчетливо чувствую перелом посредине бедренной кости, там, где нога болтается в такт поступи лошади, но не издаю ни звука. С момента ранения мне кажется, что нас не обстреливают, или мне это только кажется? Не могу сказать наверняка. Я вдруг подумал об этом, потому что услышал возобновившийся обстрел, по крайней мере грохот взрывов где-то ближе. Верхом я чувствую себя более уязвимым, чем пешим, но что тут поделать? В седле я представляю собой цель значительно крупнее и привлекательнее для артиллеристов, но у меня нет выбора! Когда снаряд взрывается чуть ближе, менее чем в 100–200 метрах от нас, лошадь шарахается, что каждый раз отдается болью в ноге. Тогда мы передвигаемся зигзагами, петляем, постоянно меняя направление, дабы немного усложнить жизнь русским артиллеристам, которые, возможно, думают, что стреляют по мишеням на полигоне. Вдруг я взлетаю, и жуткая боль пронизывает все мое тело, когда лошадь прыгает и вместе со мной заваливается на правый бок. В момент падения меня насквозь пронзает страшная боль, но лишь моя правая нога остается придавленной седлом и лошадью, которая еще немного бьется в конвульсиях, но, похоже, уже испускает дух. Мой немецкий товарищ соскочил с седла и, осмотрев сначала меня, избавляет от мучений бедное животное. Освобождает меня и оттаскивает в сторону, спрашивая, не получил ли я новых ранений. По-моему, нет, поскольку я не чувствовал ничего, кроме толчка лошади и падения. Не знаю, куда ее ранило. Должно быть, она лежит на ране, но, судя по морю крови, хлещущей из нее и окрашивающей снег вокруг, ранение тяжелое. «Pech – не везет, – говорит мой товарищ, – но, к счастью, у тебя нет новых повреждений. Ты выкарабкаешься. Подожди немного, пока я не поймаю другую лошадь». И уходит. А я боюсь, что больше его не увижу! Вернется ли он? Не случится ли с ним что-нибудь? Однако не проходит и пятнадцати минут, как он возвращается. И приводит бурую с белым лошадь, значительно крупнее первой, явно из породы тяжеловозов. Снимает с мертвой лошади седло, кладет его на новую и затягивает подпругу, что не так просто, поскольку седло ей не по размеру. Когда он снимает седло, я вижу, что брюхо мертвой лошади полностью разворочено! Это могла быть только бронебойная пуля из противотанкового ружья, потому что пулеметные таких огромных дыр не оставляют. В очередной раз я увернулся от пули.

Немного погодя мы возобновляем движение на запад (юго-. – Ред.). Артиллерийский огонь то стихает, то возобновляется, только чтобы снова прекратиться. Мы немного скачем рысью, следуя по склону небольшой впадины, которая несколько сотен метров прикрывает нас. Здесь мы делаем остановку, и мой спутник предлагает мне сигарету. Я не курил уже два или три дня. Здесь, прислонившись к невысокому склону, сидят и другие люди, такие же, как и мы. Докурив, мы продолжаем путь. Когда же мы доберемся до цели? Сколько нам еще ехать? Похоже, очень долго, так как я ранен и мы движемся очень медленно, но мой ангел-хранитель наверняка не хочет причинять мне страданий больше, чем я могу вынести.

С неба на нас сыплется легкий снег, и снова поднимается холодный ветер, но я рад этому снегу, потому что он создает защитную завесу от огня прямой наводкой. Пока снег идет, хоть и не слишком обильно, в нас могут попасть только случайно, и меня это вполне устраивает! Ближе к полудню попадаем в заболоченную местность, лошади отказываются туда идти, и нам приходится в очередной раз ехать в объезд, севернее. Проехав 10–15 минут, мой товарищ, едущий впереди, останавливается и прислушивается. Моя лошадь останавливается позади, и я тоже вслушиваюсь. Мгновение спустя я слышу крики со стороны болота, но очень далекие, словно приглушенные падающим снегом. Нам не видно дальше 100 метров, может быть, даже меньше. Как бы пристально мы ни вглядывались, не можем ничего разобрать. Возможно, кто-то пытается выбраться из этой грязи, этой мерзкой жижи, но мой товарищ говорит, что мы не можем ничем ему помочь. Я вижу, что он чувствует себя таким же виноватым, как и я, но он прав. Что тут поделаешь? Он один, а я ранен и на его попечении! По моей спине пробегают мурашки, хотя, быть может, это всего лишь игра моего воображения, потому что мне показалось, будто я услышал крик «Бур-гунд-цы!». С тяжелым сердцем, с глубоким сожалением в душе мы уезжаем! Даже почти 50 лет спустя я продолжаю думать об этом! Я никогда не забывал и не пытался забыть этого. Угрызения совести не оставляют меня, несмотря на то что я убежден, что мы не могли, действительно не могли ничего поделать, что я был не в том состоянии, чтобы попытаться что-то сделать, так же как и мой товарищ.

Снег прекратился. Мы едем 15–20 минут. И снова натыкаемся на группы по пять, десять, пятнадцать человек. Вдруг артиллерийский обстрел прекращается! Теперь началась стрельба из автоматического оружия, пулеметов, и ведется она справа, не слишком далеко от нас. Я ложусь на лошадь, чтобы слиться с ней, и прижимаюсь головой к гриве. Дабы не раскачиваться в седле, сдвигаюсь как можно дальше вперед и теперь могу, обхватив животное за шею, повиснуть на ней. Запах лошади щекочет мне ноздри, а жесткая грива царапает щеки. Я пытаюсь держать голову под прикрытием лошадиной шеи, но, в то же время, стараюсь определить, откуда ведется огонь. Правее нас уровень поля плавно идет на подъем, и мне кажется, что обстрел должен вестись с самого высокого места, которое довольно далеко, в 400–500 метрах от нас, но мне его не видно.

В тот самый момент, когда я изучаю горизонт, начинается новый обстрел; повсюду вокруг свистят пули. Стараюсь сделаться как можно меньше, поскольку совершенно очевидно, что целятся именно в нас, мы их мишени! Очень неприятное ощущение, когда тебя, беззащитного, покалеченного и неспособного укрыться, выбрали в качестве цели! А спешиться и укрыться за лошадьми, даже если бы я смог, для нас тоже не выход. Мы бы еще дольше рисковали, пока нас все равно не достали бы. Поэтому мы решаем ехать дальше. Однако немного погодя, в тот самый момент, когда новый обстрел разрывает воздух и над моей головой свистят пули, лошадь встает на дыбы, и я едва не падаю с нее. У меня такое ощущение, что все мышцы животного вдруг отвердели, словно завязались в узлы. Мой товарищ тут же понимает, что происходит, и хватает узду моей лошади, чтобы успокоить, сдержать ее. Это непросто, и, не отпуская мою лошадь, он спрыгивает со своей. Я чувствую легкий удар, ничего больше. Локоть чувствует тепло как раз в том самом месте, где мой плащ прорвался в результате моего утреннего ползанья на животе. Я сразу же понимаю, что это лошадиная кровь, понемногу, но непрерывными толчками вытекающая из ее шеи! Мой артиллерист стаскивает меня с седла и укладывает на землю – точно так же, как это сделал бы крепкий санитар. Что не избавляет меня от встряски и толчков, от боли. Я стискиваю зубы, чтобы не кричать и не мешать своему спасителю. Все это происходит под непрерывным огнем и под аккомпанемент свиста пуль вокруг нас. Артиллерист и эту, уже вторую лошадь избавляет от мучений двумя выстрелами из пистолета.

Я лежу в снегу и ожидаю, что будет дальше. Больше всего меня беспокоит, что я не хозяин своей судьбы и даже не в состоянии хоть сколь-нибудь серьезно повлиять на нее. Поэтому я чувствую себя беспомощным. Правая рука затекла, стала холодной и вялой. Левой рукой я массирую предплечье и удивляюсь, чувствуя боль! Закатываю рукав и вижу застрявшую в середине предплечья пулю. Она засела неглубоко в мышцах, и треть ее торчит снаружи! Задумываюсь, что лучше сделать – не трогать или попытаться извлечь? Крови почти нет, лишь маленькое пятно вокруг нее. Возможно, я вызвал кровотечение, когда массировал предплечье. Пальцы онемели и слишком слабы, чтобы вытащить пулю. Подношу руку ко рту и вцепляюсь в пулю зубами. Она выходит без всякого усилия, без малейшей боли. Ее остановила кость. Я думаю, что лучше бы рана немного кровоточила, чтобы очиститься, но вытекает всего несколько капель, которые тут же сворачиваются или замерзают. Я встречаюсь глазами с артиллеристом, который вопросительно смотрит на меня. Заметив пулю, он изумленно покачивает головой, как бы говоря: «И чего только с тобой не случается!» Мы недолго изучаем пулю и делаем вывод, что она попала в руку после того, как пробила шею лошади. Она была уже на излете, иначе, несомненно, перебила бы кость. Я спокоен. Боли нет, и два-три дня спустя от раны останется лишь небольшая корочка. Определенно, я не могу ответить на вопрос, который задаю себе, – счастливчик я или нет? В конце концов решаю, что да, особенно когда вспоминаю тот ад, через который мы прошли в последние несколько недель. Даже если кому-то другому посчастливилось выбраться из него без малейшей царапины. Вряд ли можно назвать большой удачей быть дважды раненным в один день, но зато какое везение встретить того, кто вытащит меня из этого ада! Плюс пустяковое ранение во второй раз. Пулевые ранения можно считать «удачными» лишь при условии, что они не задевают жизненно важные органы или пули не разрывные, какие часто использует противник[85]. Они немного надпиливают кончик пули, чтобы, попадая в плоть, она раскрывалась.

Что нам теперь делать? У моего ангела-хранителя нет недостатка ни в находчивости, ни, самое главное, в упорстве. Он пользуется перерывом в обстреле, чтобы усадить меня на свою лошадь, и продолжает путь, ведя лошадь в поводу. Мы берем чуть левее, чтобы избежать обстрела, по крайней мере на открытой местности. Здесь дорога идет немного на подъем. Надеемся, что русские стрелки не устроили засаду наверху. Когда наконец добираемся туда, мой товарищ останавливается, и нас поражает представшее перед нами неожиданное зрелище! В раскинувшейся впереди и чуть ниже нас степи сотни и сотни человек, стоящих, лежащих, ожидающих неизвестно чего, возможно, какого-то чуда! Еще там движутся повозки и два-три гусеничных транспортера, неизвестно каким образом уцелевшие, пройдя сквозь этот шквал металла и огня! Здесь, среди людей, даже лошади. Одни тоже лежат, другие стоят или разбредаются в разные стороны, словно могут обрести свободу в каком-то другом направлении.

Когда мы присматриваемся повнимательнее, то понимаем, что удерживает здесь всех этих уцелевших. Здесь проходит речная долина, разрезающая степь перед нами на две части. И в ней течет стремительная река, преграждающая путь к противоположному берегу, где местность волнами поднимается к возвышению вроде того, на котором мы сейчас стоим. Когда мы приближаемся, пробираясь между группами людей и осторожно обходя лежащих на земле, я вижу тех, кто бросается к этим ледяным водам, бурлящим у наших ног, в полутора метрах ниже берега. Говорят, это река Гнилой Тикич. Она не очень-то большая, но все равно где-то от 20 до 30 метров шириной. С другой стороны, река довольно глубокая и несет огромные льдины. Чуть правее значительный участок реки все еще покрыт льдом, и кое-кто пытается осторожно перебраться по нему через реку. Трое или четверо достигают противоположного берега, не замочив ног. В тот самый момент, когда я смотрю, как двое, соскальзывая, взбираются на крутой берег, до меня доносится топот копыт и громыхание повозки. Я нахожусь в 20 метрах от реки. Когда повозка проносится в нескольких метрах от нас, я вижу около десятка раненых, лежащих вперемежку, и словно обезумевшего возницу. Кажется, он и в самом деле сошел с ума и стегает своих лошадей, чтобы заставить перейти с рыси на галоп. Все следят за ним, ни на мгновение не сомневаясь в том, что сейчас произойдет. Ну и дела! А он продолжает мчаться так, словно перед ним ничего нет, и направляет повозку прямо к реке, к тому месту, где она еще покрыта льдом.

Все, кто находятся здесь, с недоумением смотрят на лошадей и подводу с ранеными, когда они покидают берег и вылетают на лед реки. Лед, разумеется, сразу же проламывается, и мне видна большая льдина, встающая на попа и накрывающая собой подводу, которая моментально исчезает, поглощенная рекой! Несколько вскриков, и все кончено. Уже в отдалении, поскольку течение здесь стремительное, я пару раз замечаю лошадиную голову или тело, на мгновение всплывающее среди льдин, чтобы снова тут же исчезнуть, теперь уже навсегда! Никто не успел даже пошевелиться, сделать хоть что-нибудь, все произошло слишком быстро! Судя по взглядам, которые я встречаю, никто и не вспомнит об этом, никто не запомнит то, что только что случилось у них на глазах! Все это просто невероятно. Никто не успел хоть что-либо предпринять. Мы всегда думаем, будто уже видели самое худшее, однако стена ужаса возвращается к нам с каждым мгновением!

Я вижу, как с места трогается chenillette, и на мгновение решаю, что еще один сошел с ума. Но нет, транспортер движется к реке очень медленно, и за несколько метров до берега водитель спрыгивает с него. Машина погружается в воду, исчезает и больше не появляется. Река глубже, чем думал водитель. Потом другие сталкивают телегу в реку, в том же месте, где утонул транспортер, однако течение уносит ее. Нет, это не путь к спасению! Мне очень быстро становятся понятны намерения тех, кто топит свой транспорт в реке.

Слева от нас небольшая рощица, но все усилия нескольких человек срубить ветви и даже несколько молодых деревьев, чтобы построить пешеходный мост, безуспешны. Течение уносит все, а деревья слишком короткие. Несколько человек отправляются по левому берегу вверх по течению, другие вниз, надеясь отыскать мост, другой путь к спасению. Затем возвращаются, не обнаружив ничего. Некоторые уходят еще дальше и не возвращаются. На что нам остается надеяться? Я не могу смириться с тем, чтобы после всего проделанного, после всего пережитого за последние дни сложить здесь свои кости. Если это неизбежно, то в любом случае пусть завтра и в другом месте! Но только не здесь и не сейчас! Артиллерист, которого буду звать Фриц, поскольку я так и не узнал его имени, не теряет времени даром. Он уходит и возвращается с другой лошадью, которую оседлывает. Что до меня, то я и не слезал с седла.

Фриц говорит мне, что нам надо идти дальше и что, если мы останемся здесь, нам не на что надеяться. Мы поплывем через реку, и он объясняет, что лучший способ удержаться на лошади – это тот, который я только что использовал. Тем не менее он связывает стремена под животом лошади, чтобы я мог опереться хотя бы на правую ногу, более здоровую. Пока Фриц занимается этим, я вижу офицера, о котором мне говорили, что это генерал Гилле. Но я слишком далеко, чтобы узнать его, даже если это и он. Офицер как ни в чем не бывало раздевается и сворачивает свою одежду в узел, который перетягивает ремнем. Затем раскручивает за ремень узел и бросает его в сторону другого берега. Река в этом месте, кажется, немного сужается, но я все равно не вижу, прибило ли узел к противоположному берегу. Генерал бросается в воду, не снимая фуражки, которая всплывает, когда он уходит под воду. Всплыв наверх, Гилле хватает фуражку, водружает на голову и плывет к другому берегу. Вот вам человек, которому, должно быть, уже за шестьдесят и который не колеблясь прыгает в ледяную воду, помимо всего несущую еще и большие льдины. Не вижу причины, почему и я не могу поступить так же, хотя и раненный, но верхом на лошади. Однако в тот момент, когда нужно сделать длинный прыжок, моя лошадь упрямится. Видимо, боится реки, если только не пневмонии. Фриц подстегивает ее парой ударов по крупу, а я изо всех оставшихся сил вцепляюсь в лошадь, напрягая каждый свой мускул. Со второй попытки лошадь сдвигается с места и вдруг прыгает в реку. Меня бросает вперед, и я уже думаю, что перелечу через ее голову прямо в воду, но в самый последний момент меня удерживает правое стремя. В то самое мгновение, когда лошадь выныривает на поверхность, меня перекашивает вправо, потому что левая нога не может сжимать бок лошади так же, как правая, не может удержаться в стремени. Боль заставляет меня стиснуть зубы, но я умудряюсь избежать падения. Я промок по самые плечи, с лица стекает вода. Сейчас я погружен в нее до пупка и совсем не чувствую тела ниже его. Невероятно холодно, но я жив, по крайней мере пока. Если бы не голод и усталость, мне было бы легче все перенести, но в таких условиях что было, то было!

Моя лошадь торопится добраться до другого берега, и, обернувшись в седле, я вижу, что парень, прыгнувший в воду вслед за мной, держится за лошадиный хвост. Все стараются как могут! Моя лошадь борется с течением. Ее движения, порой резкие, причиняют мне неописуемую боль. Течение плотно прижало мою раненую ногу к боку лошади. Это очень больно, но я креплюсь. Что толку причитать и жаловаться, какой в этом прок? Да и не в моих это правилах. То, как Фриц смотрит на меня, ободряет. Он словно хочет сказать: «Получается, все идет как надо, мы прорвемся!» Но когда лошадь достигает берега, возникает новая проблема. Берег обрывистый, словно стена в полтора метра высотой, и лошадь не может на нее взобраться. Поэтому я смотрю влево и вправо, но нигде не вижу более удобного места! Каждый раз, когда лошадь пытается выбраться на берег, я испытываю адские муки. Каждый раз ее передние копыта соскальзывают и она тяжело плюхается в воду. Я немного обеспокоен, потому что чувствую, как лошадь все больше и больше нервничает, и боюсь, как бы она не ударилась в панику. Пока животное сносит течением, я вижу, как Фриц, не отпуская лошади, спрыгивает в воду. Ему удается взобраться не берег, и, с помощью двоих товарищей, которые уже здесь, он помогает выбраться и своей лошади. Потом они направляются ко мне и проделывают то же самое со мной и моим животным. Я стискиваю зубы и прикусываю губы с такой силой, что из них течет кровь. Лошадь сопротивляется и бьет копытами так резко и яростно, что раза три я нахожусь в полной уверенности, что наверняка свалюсь в воду и меня унесет течение! Как нелепо было бы сгинуть так близко от спасения, утонуть в реке. Ведь я больше не сомневаюсь, что свобода ждет нас именно здесь!

Когда лошадь выбирается на твердую почву, двое немцев помогают Фрицу снять меня с седла и усадить на землю. Вытекающая из моих ботинок вода и мокрая одежда пропитывают снег вокруг меня. Немцы снимают с меня плащ и китель, выжимают их и быстро надевают назад. Затем проделывают то же самое со своей одеждой. В это время еще несколько человек переплывают реку, и среди них тот офицер, которого я видел немного раньше. Он уже снова натянул на себя одежду и помогает другим связывать концами ремни, полосы ткани и веревки, которые они протянут через реку, чтобы помочь остальным переправиться. Парни усаживают меня обратно в седло, и я обнаруживаю, что вся моя одежда замерзла, стала твердой и хрупкой. Я с трудом сгибаю локти, заледеневшая одежда не дает им двигаться! Мы медленно поднимаемся по пологому склону правее состоящей из кустов рощи и наконец добираемся до вершины холма.

Первое, что мы видим, – это один, два, три танка! Моментальный испуг, что они могут оказаться русскими, быстро проходит, когда мы узнаем в них своих! Две «Пантеры» и один «Тигр». Вот теперь время дать волю чувствам! Мы прорвались, мы спасены! По крайней мере мы, поскольку многие все еще остаются в окруженном котле, во власти русских. В этих трех танках кроется причина того, почему русские не обстреливают толпы безоружных людей на берегу реки, где они находятся под защитой немецких танков. Русские уважительно относятся к этим трем танкам с их мощными орудиями, однако, под прикрытием второго холма, они могут мешать тем, кто делает последнюю попытку спастись!

Поднявшись к нашим танкам, мы слышим приветствия и одобрительные возгласы! Танкисты из 1-й танковой армии с сочувствием смотрят на нас. Позднее я узнаю, что им тоже пришлось несладко. Около 80 километров они прорывались (с 11 февраля) через русские позиции, чтобы прийти нам на помощь, однако удалось это лишь нескольким танкам. Рассеявшись небольшими группами вдоль Гнилого Тикича, они создали укрепленные позиции для того, чтобы соединиться с нами. Не всем нам удалось выйти в намеченное место, вот почему им пришлось рассредоточиться, чтобы оказать помощь всем нам. Труднопроходимая местность и река помешали им пройти дальше, и основная масса танков не смогла продвинуться так далеко, поскольку им приходилось сражаться со сложным рельефом больше, чем с русскими, намеревающимися остановить их! Это танкисты из LAH, танковой дивизии СС лейбштандарт «Адольф Гитлер»[86]. Я вдруг почувствовал себя в полной безопасности!

Фриц спрашивает, могут ли они позаботиться обо мне, и они показывают на группу домов в 200–300 метрах отсюда. Там принимают прибывающих раненых. Когда он передает меня на попечение медиков, я хочу попрощаться и выразить ему свою безмерную благодарность. Спрашиваю, как его зовут и откуда он. Но он смотрит на меня, качает головой и говорит – нет! Говорит, это не имеет значения. В любом случае, говорит он, я еще вернусь. «Сегодня еще увидимся». Я недоуменно смотрю на него. Тогда Фриц объясняет, что возвращается в окружение на поиски других раненых!

Мгновение я смотрю на его лицо, заросшее щетиной, осунувшееся от усталости, которое мне кажется более серьезным, чем прежде. Я вижу его лишь несколько секунд, потому что он быстро разворачивается и уходит. Садится на свою лошадь, а другую берет в поводу. Вижу, как он, не оборачиваясь, исчезает в том направлении, откуда мы прибыли. Я не успеваю прийти в себя, поскольку глубоко взволнован! Мое горло сжало так сильно, что я не могу произнести ни слова. Стискиваю зубы, дабы не выдавать своих чувств. Среди солдат демонстрировать свои эмоции не принято! Мы должны быть сдержанными, не ронять своего достоинства! Когда мы пожимали друг другу руки, Фриц торопливо отдернул свою, как если бы не хотел «зайти слишком далеко». Хорошо его понимаю. Он сказал, что я сделал бы для него то же самое, и больше тут нечего добавить.

Вот вам человек, который сегодня рисковал ради меня своей жизнью, может сотни раз, который выполнил свой долг перед собой и передо мной – в большей степени, чем от него кто-либо мог потребовать, больше, чем обязывал долг. Никто не посмел бы упрекнуть его, если бы он этого не сделал! И этот человек собирается начать все сначала, вернуться к исходной точке! Возвращается в этот ад, в котором каждый, кто еще остается там и кто побывал в нем сегодня утром, собирается сделать все возможное или сделал все возможное, лишь бы вырваться оттуда. И какой ценой! Как много людей уже погибло, и сколько еще погибнет в попытке прорваться, и он, который знает все это, возвращается туда, полностью осознавая ситуацию, зная обо всем, что ждет его там. Он уже прошел через этот ужас со мной, но тем не менее возвращается! Ничто не может остановить его, он рвется спасать раненых! Невероятно, это просто греческая трагедия! Как говорят «Das ist Soldatenmut!» (из немецкой военной походной песни «Dorotee…». – Пер.), это настоящая солдатская отвага!

И вот я лежу на носилках перед избой и думаю о человеке, которого никогда раньше не встречал и которого никогда не забуду! Даже если проживу сотню лет. Я сглатываю слюну, я потрясен. Санитар замечает мое состояние и пытается успокоить, говоря, что Фриц вернется. Поскольку он один, то волоком затаскивает носилки внутрь и оставляет меня в первой из двух комнат, где на соломе уже лежат другие раненые. Мои часы остановились в 14:00 или в 14:10, должно быть, когда мы находились в воде. Наверно, сейчас около 14:30. Я замерз, мне очень холодно, но боль больше не чувствую. А самое главное – я страшно устал. Моя заледеневшая одежда начинает оттаивать, но очень медленно, поскольку помещение не отапливается.

Немного погодя меня приходит осмотреть доктор. Очень осторожно он разрезает мои ботинки, потому что вода в них образовала на ногах ледяные «гетры» от лодыжек до икр. Они словно шины, зафиксировавшие мою сломанную ногу, из-за чего она меня больше не беспокоила с тех пор, как вода в ботинках замерзла. Вдобавок лед унял боль и, возможно, защитил от инфекции. Доктору пришлось повозиться, чтобы сломать эту ледяную корку, потому что он боялся сильно бить по ней, дабы не причинять мне лишних страданий и еще сильнее не повредить рану. Теперь, когда лед убрали, я наконец вижу свои раны. Сейчас мне лучше понятна причина страшных болей во время пути. Доктор показывает мне место перелома и торчащую из раны кость, которую я раньше не видел из-за крови. Вокруг раны и на самой ноге множество мелких ранок, красных в центре и синюшных из-за холода по краям. Большой палец правой ноги опух и кровоточит. В икре засели осколки, а один торчит наружу. Доктор без всяких усилий и без боли извлекает из правой ноги самый большой осколок и пару помельче, однако последние выходят с сильной болью, поскольку засели очень глубоко. Он извиняется за причиненную мне боль и объясняет, что у него нет никакой анестезии. В распоряжении доктора лишь кое-какие инструменты, немного спирта и перевязочные материалы, потому что начиная с этой ночи ему приходилось заниматься серьезными случаями. Он дезинфицирует мои раны, накладывает повязки и делает из голенища сапога что-то вроде шины на левую ногу. Затем поверх накладывает еще один, очень тугой, слой повязок из чего-то наподобие полос гофрированной бумаги, которые очень жестко фиксируют ногу. Он оставляет на санитара завершение работы и уходит, чтобы облегчить другие боли, заняться другими ранами. Закончив со мной, санитар направляется в другую комнату, из которой до меня доносятся стоны. Немного погодя он возвращается и тихо говорит мне, что там лежит один из моих товарищей с тяжелым ранением, семью или восьмью пулеметными пулями в животе! Санитар просит поговорить с ним, как-то подбодрить его.

Тогда я произношу волшебное слово: «Бургундец!» Никакого ответа. Я не хочу повышать голос. Немного погодя спрашиваю чуть громче: «Бургундец?» В другой комнате слышится вздох: «Кто там?» Я называю себя. «О! Я рад! А я Айвен». Хоть голос и очень слабый, я узнал его. Он принадлежит нашему товарищу из ротной канцелярии. Я хорошо его знаю. Последний раз я видел его в Байбузах. Мне не видно его, но я слышу, как тяжело он дышит, прежде чем заговорить. Прерывающимся голосом он сообщает мне, что ему осталось жить совсем немного. Он полностью осознает серьезность своих ранений и говорит, что не выйдет живым из этой избы. Санитар, который наверняка не понимает ни слова из нашего диалога на французском, одобрительно кивает мне. Он встает и говорит, что уходит и вернется позднее. Ему нужно позаботиться о других.

Айвен не жалуется, но не может смириться с тем, что спасся от русских лишь затем, чтобы оказаться здесь и умереть от ран в этой избе, за пределами окружения! Ему, как и мне, всего 21 год! Голос его ослаб. Я вижу, что он устал, утомлен теми несколькими словами, что мы обменялись. Ему не стоит слишком много разговаривать. Я даю ему отдохнуть. В последующие часы мы сказали друг другу всего несколько слов. Меня удивляет, что двое раненых, лежащих на соломе у противоположной стены, не подают признаков жизни. Один ни разу не пошевелился, и мне на мгновение показалось, будто я услышал дыхание другого, но не уверен. Наступает ночь. В избе темно, и временами мне слышна отдаленная артиллерийская канонада. Там, в котле, еще не все закончилось!

Немного погодя возвращается санитар, который кивает мне и проходит в соседнюю комнату. Он несет что-то вроде свечи, отбрасывающей колеблющийся свет на стены и потолок. Затем возвращается ко мне и спрашивает, как у меня дела. Не так уж и плохо. Я голоден и замерз, но не жалуюсь. Одежда все еще мокрая. Зато не обледеневшая. Тихим голосом санитар сообщает мне, что они собираются хоть как-то помочь моему другу, но шансов выкарабкаться у него не более одного к десяти. И если ничего не предпринять, то их будет еще меньше. Вся проблема в отсутствии анестезии. Вскоре приходит осматривавший меня доктор, а вместе с ним еще один человек, то ли доктор, то ли медбрат. Не могу разобрать его звание. Они зажигают еще свечи и керосинки, что напоминает мне о Рождестве, но только очень печальном. Я слышу, как они что-то обсуждают тихими голосами, такими тихими, что не могу ничего разобрать. Айвен больше со мной не говорил и ничем не проявлял своего присутствия, однако я слышал, как он несколько раз простонал. Немного погодя, судя по игре теней, мне кажется, будто я вижу, как они оглушают моего товарища Айвена ударом по голове, и, более того, в этот самый момент я слышу, как он охает! Я могу ошибаться, однако именно эти детали заставляют меня так думать, особенно потому, что мне известно об отсутствии какой бы то ни было анестезии. Примерно полтора часа я был свидетелем активной деятельности в соседней комнате. Я слышал, не понимая смысла, короткие фразы и односложные восклицания, а потом – тишина. Абсолютная тишина!

Затем доктор возвращается ко мне. И сообщает, что мой товарищ мертв! Словно оправдываясь, он говорит, что испробовал все возможное, но, лишенный самого необходимого, мало что смог. Возможно, мой друг имел бы шанс выжить, попади он сразу после ранения в хорошо оборудованный госпиталь. А здесь, без всего, даже без электрического света, он был обречен. Зная это и не имея достаточного времени на операцию, он вынужден был рискнуть и надеяться лишь на чудо! Но чуда не случилось! Вечером 17 февраля, в этом мрачном месте и при печальных обстоятельствах, Айвен покинул нас!

Доктор кладет мне на лоб ладонь, чтобы проверить температуру, – а может, этот жест идет от сердца? Мне никогда этого не узнать. Совершенно очевидно, что он тоже измучен, но настроен решительно, поддерживаемый железной силой воли. Что тоже очевидно. Он выходит из избы в сопровождении своего ассистента, а вскоре и санитар, сказав на прощание: «Еще увидимся!», тоже уходит. На полочке, прибитой к стене, они оставили керосинку. Только эти масляные лампы дают весьма скудный свет. Я один в этом мрачном морге, поскольку теперь уверен, что двое немецких товарищей тоже мертвы. Я не замечал ни малейшего движения, не слышал никаких признаков дыхания долгое время, и потом, если это не так, почему доктор и санитар больше не интересуются ими? Я по-прежнему голоден и мерзну, но все эти ощущения отступают пред лицом того, что окружает меня, перед моей замкнутой вселенной, сузившейся до четырех стен. Ледяной холод сковал меня прежде всего потому, что я чувствую себя совершенно одиноким, одиноким среди мертвых тел и в отсутствие малейших проблесков жизни, способных оживить мое одиночество.

Я не могу пошевелиться; я не знаю, что творится за пределами дома. Один с тремя мертвыми телами, лежащий на влажной соломе в этой одинокой хижине, лишенный всего, даже огня, чтобы обогреться. Но я живой! Медленно тянутся часы и минуты. С ума сойти, как медленно течет время при таких обстоятельствах! Я не могу заснуть, но у меня даже нет желания спать. При всем при том, что я так безумно устал! Если бы не моя стойкость, я давно уже извелся бы от беспокойства – а вдруг обо мне забыли?

Иногда снаружи до меня доносятся звуки, некоторые, несомненно, издают люди, которые вышли из окружения и направляются на юго-запад. Но таких, должно быть, не очень много, поскольку час спустя звуков становится все меньше, пока я и вовсе не перестал слышать их. И именно потому, что затишье кажется мне долгим, слишком долгим, мной овладевает беспокойство. А что, если обо мне действительно забыли? И вечер, и это место кажутся мне еще более мрачными! Я сохранил пистолет, но не подмок ли порох в патронах после переправы через реку? Не знаю почему, но я колеблюсь сделать пробный выстрел, по крайней мере пока. И у меня больше нет гранат. Даже не знаю, когда я потерял их.

Вопреки самому себе, я, должно быть, задремал, даже толком не засыпая, когда меня вдруг вырвал из забытья лязг гусениц, за которым тут же последовало несколько пушечных выстрелов. По всей видимости, в самой деревне или неподалеку от нее, потому что изба вздрогнула. Я слышу, как два или три выстрела попали в цель. Слышу разрывы, сильно отличающиеся от звука самих выстрелов! И в этот момент меня охватывает тревога. Не паника, которая мне не свойственна, но тем не менее страх. Страх быть захваченным врасплох и не успеть оказать хоть какое-то сопротивление. Страх, усиленный неведением относительно ситуации, в которой я нахожусь. Десять минут спустя – или всего три минуты? Короче, немного погодя снаружи доносятся приглушенные звуки. Когда дверь внезапно распахивается, я даже не успеваю испугаться. И сразу же узнаю санитара. Однако я в полном замешательстве и держу в руке пистолет. Санитар вовсе не удивлен и велит мне спрятать его в кобуру. Нужно немедленно уходить, и быстро. В деревню прорвались русские танки, но, перехваченные нашими, дальше не прошли. Один из русских танков подбит, два других отступили, потому что наши танкисты больше не стреляли из опасения попасть в своих или разрушить дома с ранеными.

Из предосторожности санитар задувает керосинку. Перед домом останавливаются запряженные лошадьми сани, и возница помогает санитару положить меня рядом с тремя другими ранеными. Мне видно пламя в северной части деревни; что там горит – русский танк или изба? Не могу сказать, однако позднее я узнаю, что это все-таки был один из русских танков. За поворотом дороги, в темной ночи сани скользят практически бесшумно. Пламя горящего танка больше не освещает дорогу. Два ощущения: жгучий мороз и запах лошади. Немного погодя мы догоняем другие сани и повозки, пытающиеся доставить свой груз раненых туда, где им не грозит опасность внезапного нападения Красной армии. В этот самый момент я осознаю серьезность своего положения. Я считал себя в безопасности, когда оказался в Лысянке, на другом берегу Гнилого Тикича. Теперь мне понятно, что это далеко еще не все, что потребуется еще больше мужества, чтобы прорваться, продолжать цепляться за жизнь и не сдаваться, только не сдаваться! На каждом ухабе и каждый раз, когда полозья саней переходят с одной колеи на другую, одному из раненых приходится изо всех сил сдерживать крик боли. Когда я интересуюсь его состоянием, он говорит, что у него пробито легкое и ранено плечо. Наш призрачный конвой растянулся в ночи. Очередной раз термометр уходит в свободное падение, снова невероятно холодно. Под ногами возниц и лошадей хрустит снег. Солома на дне саней слежалась и больше не удерживает тепло. Постоянно тру стопы и лодыжки, нос и щеки, которые похожи на ледышки. Затем растираю руки и заново принимаюсь за ноги. Находясь в неподвижности в санях, я боюсь отморозить какую-нибудь часть тела. Несмотря на страшную усталость, я борюсь со сном. Нужно сопротивляться сонливости любой ценой. Главное – бодрствовать, не засыпать, хотя сон мне крайне необходим, если только забыть о пустом желудке и жажде! Всех тех страданий, через которые я прошел, явно недостаточно, мне еще нужно бороться со сном, столь необходимым, но который может стоить мне жизни или потери конечности! Только тот, кто сам испытал подобное, может понять, каких усилий это требует. Так тянется эта ночь, в постоянной борьбе с холодом, голодом и сонливостью. И никак не заканчивается. Конвой останавливается, затем движется дальше, со скоростью пешехода, снова останавливается и снова трогается в путь. Это пытка для всех раненых, уменьшенная апатией.

Наконец наступает рассвет, и я могу лучше оценить внушительные размеры нашего конвоя. Куда ни глянь, не видно ничего, кроме саней и повозок, что впереди, что позади нас. Их здесь сотни! Не меньше двухсот-трехсот, точнее не могу сказать. Но мне неизвестно, только ли раненые в них. Думаю, что да, потому что в таких обстоятельствах было бы безумием валяться в санях, если в состоянии идти сам!

18 февраля мы прибываем в полуразрушенную деревню, название которой мне неизвестно. Часть конвоя, та, в которой нахожусь я, останавливается, и несколько санитаров переходят от одних саней к другим, проверяя наше состояние. Один санитар говорит, что нас на несколько часов разместят в деревенских домах, чтобы мы могли согреться и немного поспать. Одного из раненых снимают с саней, и санитар обнаруживает, что другой умер по дороге – тот, что лежал сзади и которого они куда-то уносят. Нас, троих живых, помещают в избу с изрешеченными пулями стенами слева от дороги. Внутри уже полно народу. Но для нас освобождают место, и я встречаю своего товарища, Гербека, который подходит и усаживается рядом со мной. Он не ранен.

Здесь человек тридцать, если не все сорок. Большинство раненых лежит – и все это на 15 квадратных метрах! Печь не топлена, однако окружающего тепла достаточно, чтобы согреть нас. Я обнаружил на дне кармана кости и сосу их, вместе с прилипшими сахарными и табачными крошками, поскольку давно не было возможности что-то пожевать, даже какого-нибудь хрящика. Это все, что я нашел, чтобы утолить голод. Удрученный таким зрелищем, Гербек уходит, чтобы попытаться найти хоть что-нибудь. Немного погодя он возвращается с несколькими помидорами в рассоле, которыми мы делимся с еще двумя ранеными. Мой пустой желудок не принимает соленые помидоры, и у меня начинается приступ диареи. Я не могу, как другие, смириться со своей беспомощностью и прошу Гербека вытащить меня на улицу, чтобы можно было справить нужду. Он с готовностью делает это и помогает мне подняться, а потом заботится о моей гигиене. Прямо как настоящий санитар! Кто бы мог подумать, что он способен на такое! Мне он всегда казался довольно холодным, сухим или даже безразличным, но сегодня я увидел совсем другого человека! Любопытно, как порой можно ошибаться. Когда дело сделано, Гербек с крайней осторожностью водворяет меня обратно в избу.

Мне хотелось бы поспать, хотя бы немного подремать, и я вытягиваюсь в полный рост. Чтобы наверстать упущенное, мне нужно спать несколько недель! И еще мне хотелось бы забыть о мучительных спазмах в желудке, долгое уже время безнадежно пустом! Которому не перепадало более 500 граммов еды в неделю! И который не получал ничего больше, чтобы организм мог противостоять холоду и бесконечной усталости! Он сжался, уменьшился в размерах, но организм все равно сопротивляется. Даже сознание остается ясным. Это и вправду невероятно, тем более учитывая, что я ранен и потерял много крови, хотя сильный мороз и остановил кровотечение. Никто не знает пределов сопротивляемости человеческого организма, особенно если человек решительно настроен выжить!

Мне удается поспать до тех пор, пока шум и возня в избе не будят меня. Здоровые готовы к отходу и помогают санитарам запрягать сани и повозки перед тем, как погрузить в них раненых. Гербек прощается со мной, перед тем как присоединиться к остальным, кто собирается охранять наш конвой, который перестраивается как можно лучше. На самом деле нам часто грозит опасность. Постоянно двигаясь по узкому коридору, мы находимся в полной власти советской авиации и артиллерии, поскольку прикрытие, осуществляемое нашими войсками, крайне слабое и чрезвычайно рассредоточенное! Небо проясняется, и несколько раз сквозь просветы в нем пробивается солнце. Что крайне опасно для нас и дает прекрасную возможность для русских самолетов. Колонна снова в пути, и теперь я лежу в повозке с пятью другими ранеными. С самого утра очень холодно, и бледное солнце, появляющееся лишь на мгновение, не в состоянии прогреть воздух. Пытаюсь устроиться поудобнее, чтобы можно было растирать ноги, насколько возможно согревать их, потому что я не чувствую свои конечности и боюсь обморозить. Потеря чувствительности беспокоит меня, и, поскольку больше нет болевых ощущений, крайне опасно оставлять все на самотек. Проблема в том, что я не могу согнуть левую ногу и, дабы дотянуться до стопы, мне приходится садиться и складываться пополам. Не слишком удобная поза, но я стараюсь приспособиться к ней и при каждой возможности меняю положение.

Колонна не всегда движется быстро и, как прошлой ночью и сегодня утром, часто останавливается, а затем снова трогается в путь. Мы пробыли в дороге не менее двух часов, когда опять остановились, но на этот раз намного дольше, чем раньше. Что происходит? Из повозки мне ничего не видно, потому что транспорт впереди закрывает обзор, а дорога взбирается слегка в гору, на небольшой холм, чья вершина в нескольких сотнях метров от нас. Мне кажется, что на холме, дальше по дороге, царит какая-то необычная суматоха. Остановка длится более часа, и все рады, когда мы наконец снова трогаемся с места. Вот и мы, перед тем как спуститься по плавному склону с другой стороны холма, тоже переваливаем через невысокий гребень. На дорогу мы возвращаемся только через полчаса, в течение которых конвой совершил объезд правее, по степи. Я и не заметил бы этого, если бы повозку так сильно не раскачивало, вызывая новую боль. Я осознал это только десять минут спустя, все еще не понимая истинного значения причины этого объезда, этого непонятного обходного маневра.

На дороге или проселке слева от нас, метрах в двухстах-трехстах, видны отдаленные темные массы на снегу, покрывающие участок диной 300, если не больше, метров. На таком расстоянии я не могу рассмотреть детали, тем более не имея ни малейшего понятия, что бы это могло быть. Не могу различить никаких силуэтов, никаких знакомых форм, ничего, что может дать мне подсказку. Постепенно в моем сознании зарождается и обретает форму мысль, поначалу совершенно невероятная. Вскоре я понимаю, что мне это не снится, что я осознаю реальность и весь ужас происходящего, ужас, недоступный человеческому разуму! Так эта, своего рода змея неопределенной формы и очертаний, есть часть конвоя, превращенного в месиво?! Чьих рук это дело? Определенно, это не последствия бомбардировки, мы бы ее услышали, как и рев русских самолетов на бреющем полете, которые попросту не могли нанести такой жуткий урон!

Мы услышали объяснение произошедшему немного позже, от санитаров и людей из эскорта, вернувшихся с места кровавой бойни, где они в последний раз осматривали место, дабы убедиться, что выживших больше нет. Они рассказали нам, что сюда прорвалось пять или шесть русских танков, против которых не было никакой защиты из-за отсутствия тяжелого или более-менее адекватного вооружения. Ни противотанковых орудий, ни даже Panzerfäust, противотанковых гранатометов! Неспешно двигаясь, танки пошли продольным курсом прямо по колонне, сокрушая все подряд – повозки и сани с ранеными, даже лошадей! Нескольких раненых, у которых хватило сил подняться и попытаться бежать, танки преследовали поодиночке и давили без всякой жалости, не давая ни малейшего шанса спастись! Так танки двигались своим курсом, сминая все на участке дороги в 200–300 метров, прежде чем развернуться на 180 градусов и исчезнуть в том же направлении, откуда появились. Несколько Panzerfäust смогли бы остановить их, но, увы, имелось только несколько винтовок, несколько автоматов, то есть практически ничего, что могло бы помешать русским танкам!

Это просто ужасно! Теперь, когда я знаю, что это за бросающаяся в глаза масса в форме огромной змеи, мне начинает казаться, будто я различаю обломки повозок и другого транспорта, по всей видимости перемешанных с раздавленными и изуродованными телами, но их я не могу разглядеть, не могу различить среди этой бесформенной массы на таком расстоянии! Невероятно! Колонна изменила свой маршрут, дабы избавить нас от вида товарищей, истребленных с такой злодейской жестокостью. Что нам еще предстоит выстрадать? Неужели мы еще недостаточно погрузились в бездну страданий, не достигли предела жестокости? Никто и никогда не сможет забыть подобного зрелища!

Наша колонна снова растянулась вдоль дороги, с трудом, но неумолимо продвигаясь вперед! Какая непреклонная воля, какое стремление выжить сосредоточились в этом конвое! Ночь, точнее, темнота не заставляет себя ждать. Она словно приходит нам на помощь, поскольку дает ощущение некой безопасности. Ночь, жестокий холод и легкий туман поглощают колонну. Впереди и позади нас видно лишь пару повозок, да и они сливаются со всеми остальными. Похоже, я ненадолго задремал, потому что, когда открыл глаза, оказалось, что конвой остановился в каком-то селении. Это должны быть Буки. Нас переносят в пустые, необитаемые дома. Здание, в котором меня, как и всех остальных, положили на соломенные матрасы или просто на голый пол, наверняка бывшая школа или административное здание. Все равно это ненадолго, потому что менее чем через час санитары грузят нас обратно в повозки, направляющиеся к самолетам, которые ожидают нас в степи за городом.

Теперь я сгораю от нетерпения поскорее добраться туда и улететь в место с более теплым климатом. Надеюсь, хоть до конца еще не верю, что до счастливого исхода рукой подать. Колонна движется, но не очень долго, и останавливается посреди степи, откуда мне видны силуэты двух или трех грузовых JU52, многоцелевых самолетов «Юнкерс-52». Невероятно надежные и неутомимые, эти машины действительно пригодны для любых целей. Те, кто могут идти, направляются к самолетам сами, а нас санитары относят туда на носилках и укладывают рядом с машинами, чьи бортовые люки принимают людей, одного за другим. Летчики из люфтваффе стараются ускорить погрузку, поскольку терять время нельзя. Их задача – за несколько рейсов туда и обратно эвакуировать всех, кого можно эвакуировать, и как можно быстрее. Один из них поднимает меня и помещает на нижнюю часть открытого люка, которая служит погрузочной платформой. Я просто не понимаю, что происходит со мной в следующий момент, но мне кажется, что другой раненый хватается за меня, чтобы самому взобраться на платформу. Что до меня, то я мешком валюсь на землю, надеясь, что хоть ему удалось залезть туда! Ну и дела, меня буквально скинули с самолета! В этот самый момент появляется один из летчиков и подает сигнал, что самолет полон и закрывает двери люка. По всей видимости, он меня даже не заметил. Вскоре запускаются моторы и самолет выруливает на взлет.

И вот я лежу в поле совершенно один, неописуемо несчастный, и слышу, хоть и не вижу, как один за другим взлетают самолеты! Когда шум стихает и на поле вновь воцаряется спокойствие, все вокруг снова кажется мне враждебным, и это спокойствие навевает на меня ощущение абсолютной безысходности. К счастью, я слышу голоса перекликающихся людей, и мне удается позвать их. Они поражены, увидев меня здесь, как и еще одного раненого чуть подальше, тоже не попавшего на самолет. Отчаяние отступает, поскольку чем ближе шаги, тем больше я собираюсь с духом. Меня не радует, что снова приходится возвращаться на перевязочный пункт. Возницы пригнали с десяток повозок с носилками и двумя ранеными, случайно забытыми. Хочу заснуть и ни о чем не думать. К счастью, усталость помогает мне отключиться.

Утром, когда мы просыпаемся, нам дают кофе и хлеб с маслом. А потом едем к полю, где нас дожидаются другие самолеты – или это те же, что и вчера? Их здесь с добрый десяток, и на трех из них знаки Красного Креста. На этот раз мне находится место, и мы, 20 раненых, располагаемся на полу. При взлете нас здорово трясет, но мы быстро отрываемся от земли. JU52, на котором мы летим, очень шумный, потому что это транспортная модель, но на самом деле имеет значение только то, что он быстро доставит нас в госпиталь, по крайней мере, я на это очень надеюсь. Хотя и не до конца уверен. В последние несколько дней мои надежды слишком часто не сбывались, чтобы строить иллюзии, а потом разочаровываться. Даже если временами я говорил неправду другим, то себе – никогда. Возможно, это самое важное в моей жизни и по сей день. Сохранять здравый смысл, чтобы не переходить от надежды к отчаянию.

В окружающем нас грохоте любые разговоры бессмысленны и невозможны. А еще мне хотелось бы уснуть и проснуться в Германии, в больничной постели! Но увы, не пробыли мы в полете и пятнадцать минут, как поняли, что попали в беду, хотя и не знаем ее причины. Наш самолет начинает петлять, то резко снижаясь к земле, то с трудом набирая высоту, с ревущими на пределе двигателями. Я буквально чувствую напряжение машины во всех ее частях и в листах гофрированного металла фюзеляжа, которые, скрипя, как бы поддерживают все усилия и растягиваются буквально до точки разрыва, но не дают самолету развалиться. Эти надежные JU52 выдержали все испытания. Нас трясет все сильнее и сильнее, и я сравниваю наш самолет с человеком, упавшим в море и не умеющим плавать и поэтому яростно барахтающимся в воде. Точно не знаю, что происходит, но сомневаться не приходится. Эскадрилью санитарных самолетов атакуют, и, разумеется, им нечем защищаться! Ни один из наших самолетов не вооружен. В самолете нет окон, и нам ничего не видно, за исключением пару раз промелькнувших самолетов в стекле фонаря кабины пилота, ничем не отгороженной от нас. Кажется, я распознал не только одну или две наши машины, но и пару истребителей, определенно вражеских, хоть и не успел разглядеть на них опознавательных знаков – красных звезд! Не могу сказать, сколько длилась эта заваруха, но, по-моему, довольно долго. Мне кажется, что только полчаса спустя мы вернулись к нормальному полету, хотя судить о времени в подобных обстоятельствах очень трудно.

Сделав несколько кругов, чтобы дать другим самолетам приземлиться в установленном порядке, мы наконец совершаем посадку. В любом случае полет занял не более полутора-двух часов. Понятия не имею, где мы находимся, и никто мне не может это сказать. Я узнаю, что три из наших самолетов сбиты. Еще узнаю, что в одной из сбитых машин находилось не меньше двух «бургундцев», однако сообщивший это санитар, конечно, не знал их имен. Он просто узнал шеврон «Валлонии», когда их грузили в самолет. Когда раненых выгрузили с нашего самолета, оказалось, что один из них убит пулей из пулемета русского истребителя, которая прошила фюзеляж нашего самолета. Один из летчиков сообщил о нескольких попаданиях, но только одна пуля угодила в человека, убила раненого, и никто ничего не заметил. Я даже ничего не слышал! В другие самолеты тоже попали, и с них также сняли убитых, кажется двоих или троих. Кое-кто получил дополнительные ранения. Ими немедленно занялись прямо на месте.

Приезжают санитарные машины и грузовики, которые выстраиваются возле самолетов. И нас в очередной раз грузят! Сколько раз это еще повторится? Часа два спустя мы прибываем в большой город – или он маленький? Немного погодя машины останавливаются возле какой-то довольно крупной железнодорожной станции. И здесь тоже на разных путях нас поджидают два или три состава из добротных вагонов, более длинных, чем обычные, которые мы привыкли видеть. Меня помещают на дощатые нары, установленные в вагоне; надо мной еще двое нар. Таким образом, по всей длине вагона размещено 30 трехъярусных нар и печь посредине. Возле печи дрова и уголь, но печь не растоплена. Рядом с каждыми нарами застекленное окно, и моя постель, с матрасом, одеялом и даже простыней, ждет меня!

Несколько санитаров, которым помогает русский персонал, разносят горячий чай и Eintopf, традиционный густой суп, кулеш, который я жадно проглатываю. Холодно, как в Сибири, и одеяла с простынями явно недостаточно, чтобы согреть меня. Никто в вагоне не в состоянии встать и растопить печь, хотя мне кажется, что один из русских загрузил ее дровами еще до отхода поезда. Печь в любом случае будет гореть несколько часов, обеспечивая нас таким необходимым теплом. Должно быть, более недели я не грелся у теплой печи! Боже, как холодно! А нам нужно тепло, особенно раненым, потерявшим кровь, неделями скудно питавшимся и измученным непрестанной борьбой с холодной русской зимой. Несмотря на усталость и потрясения последних дней, я не пытаюсь немедленно заснуть. Более всего мне хочется насладиться комфортом, каким бы примитивным он ни был, но которого я не видел давным-давно!

Каждый день отдыха идет мне на пользу, каждый метр пути успокаивает меня. Наконец-то я чувствую себя в безопасности, решаюсь расслабиться, и напряжение потихоньку отпускает меня. У меня такое ощущение, что теперь я могу забыть обо всем, на какое-то время сложить оружие. Начать выздоравливать. Я ловлю себя на том, что тихонько пою, почти не осознавая этого. Почему тихо? Чтобы не беспокоить соседей? Или из страха выглядеть смешным из-за выражения радости? Да, мне почти стыдно, что я выжил, по крайней мере стыдно за то, что открыто выражаю свою радость и не в состоянии скрыть ее! Но это же правда. Я счастлив, что жив. И сейчас я действительно верю, что мне удалось выбраться из всего этого. Я лежу в полузабытьи, и мысли, что одна за другой всплывают в моей памяти, потоком накрывают меня!

Я не могу поверить, что вырвался живым из этой мясорубки. И это подтверждение того, что можно выжить в этом аду, где все враждебные силы природы заодно с противником, готовы были раздавить и уничтожить нас! Ни русские, ни усталость, ни холод, ни даже отсутствие еды не смогли одолеть лучших из нас, не сломили и меня! Когда я думаю об этом, то начинаю верить в чудо. Открыть в себе такие силы, которые приходят на помощь в тот самый момент, когда кажется, что все потеряно, когда они нужны больше всего! Десятки, сотни раз, в любой критический момент, я мог бы сдаться. Мог подумать, что все потеряно и надежды нет, и как много раз я думал, что спасен, после чего оказывался в еще худшем положении! Как много раз мне приходилось находиться между надеждой и отчаянием? Как часто от безумной надежды, почти уверенности, я переходил к отчаянию, которое всякий раз поджидало нас, чтобы швырнуть на самое дно новой бездны, но которое не сломило ни нас, ни наше мужество? Наши стойкие сердца, наша сила духа не давали нам впасть в панику, сохраняли способность здраво мыслить и никогда не терять хладнокровие. В этом, я считаю, единственное объяснение спасения большинства из нас. Одно из главных правил моей жизни, от которого я никогда не отступлю, происходит из тех самых дней. Я знаю, что впредь со мной не случится ничего худшего и, следовательно… ничто в будущем не сможет меня одолеть. Я буду повторять себе это при каждом ударе судьбы! А сейчас долго размышляю об этом, пока не засыпаю.

Потом просыпаюсь от холода. Ночь, и я снова засыпаю. Еще меня будят толчки, когда поезд останавливается. Но каждый раз я снова проваливаюсь в сон. В вагоне не слышно другого шума, кроме стука колес и лязга буферов. Меня будит очередная остановка. По всему поезду отдаются приказы, открытые снаружи двери вагона отъезжают вбок.

17 февраля 1944–17 февраля 1981 года!

В тот день, 17 февраля 1944 года, я спасся исключительно благодаря мужеству и самоотверженности, товарищеской заботе и, не постесняюсь этого слова, героизму своего немецкого товарища, названного мной Фрицем.

37 лет спустя, тоже 17 февраля, в Бад-Виндсхайме[87], во время церемонии в честь прорыва, произошла встреча, о которой стоит упомянуть. Тем более что это больше чем просто анекдот или история. Это случилось на самом деле.

Мы, как обычно, встретились со своими немецкими товарищами и, по необходимости, вместе вышли, как говорят, «справить нужду». Я толкнул дверь, которую в этот момент открывал с другой стороны Вилли Мюллер. Мы с ним столкнулись лицом к лицу. Он стоял, ростом шесть футов три дюйма (190,5 сантиметра), как он потом сообщил мне, мощного телосложения, в очках с роговой оправой, и широко улыбался, хотя не думаю, что мы раньше встречались. Он спросил: «Вы валлон?» На что я ответил: «Ja, und Sie Wikinger?» – «Да, а вы из «Викинга»?» Он тут же подтвердил это, и лучезарная улыбка обозначила его радость. Да, именно радость. И потом он поведал мне следующее:

«17 февраля 1944 года, во время прорыва, я находился в одном месте, названия которого я не знаю. Русские палили по нас из всего имеющегося оружия, и только Богу известно, чего у них тогда не было. Мы знали это лучше других, потому что удар пришелся именно по нас.

В тот день Господь был слишком занят своими небесными делами и русские били настильным огнем. «Сталинские органы» заставляли нас вжаться в грязь и не давали поднять головы. Все, что мы могли делать, – так это только дышать. И мы задавались вопросом, как нам отсюда выбраться. Совершенно случайно мимо нас проезжали две четырехствольные 20-миллиметровые зенитные установки «Валлонии». Их расчеты, не обращая внимания на вражеский огонь, тут же вывели орудия на позиции, и грохот их стрельбы казался нам намного приятнее рева вражеских «органов».

Возможно, я не совсем точно передаю слова нашего друга Мюллера, но именно так я их понял, поскольку нам пришлось пережить то же самое. И еще, по его словам, он обязан жизнью тем валлонам, но я не могу быть уверен, поскольку в тот момент был так рад и преисполнен гордости за своих валлонских товарищей, за наш легион! Я поспешно вернулся за свой стол в первом зале, чтобы рассказать об этом своим друзьям. Каково же было мое удивление, когда Рене Ладьер, который сидел за моим столом и сопровождал нас в поездке, сказал, что он был тогда в той батарее! Я тут же отвел его в другой зал, где за столом сидел мой друг Мюллер.

Можете себе представить, как были рады встретиться два человека, которые в то время не знали друг друга! Но тогда все выглядело вполне естественным. Наш друг Рене назвал Мюллеру то место и сообщил подробности боя, подтвердившие все воспоминания Мюллера. Однако ни наши газеты, ни телевидение не рассказывают о подобных вещах, но это не важно, поскольку для нас важны только те, кто дороги нам, кто нам близок, и те, кто сам относится к нам с уважением.

Я сказал Мюллеру, что, строго говоря, он познакомился со мной лишь благодаря немецкому товарищу из артиллерийского полка. Потому что без него, будучи раненным, я не смог бы сам выбраться из окружения. Я должен был сказать ему, что он только что высказал уважение к валлонским легионерам, а я, в свою очередь, выразил восхищение одним из его немецких товарищей.

Так значит, теперь мы квиты? Конечно нет! Разве можно расквитаться, пройдя бок о бок такой дорогой всем вместе: немцам, фламандцам, валлонам, французам, датчанам и множеству других добровольцев всех национальностей и в одном строю. В этом и есть причина, суть нашей дружбы. Это наша вера и наша честь. Это наша солидарность со всеми добровольцами Европы и других континентов, кто носил те же эмблемы, шел под тем же флагом, а самое главное – с теми же идеалами![88] Мы имеем право, и мы единственные, кто может писать слово «Европа» с заглавной «Е». Это наша Европа, а не их!

Глава 16. Тур по госпиталям

Мы узнали, что пути впереди разрушены и нас собираются перегрузить с поезда. Сейчас час ночи. Перегрузка занимает часть темного времени суток, и вскоре я укладываюсь спать в другую постель. Около восьми утра поезд наконец трогается. Я даже не задаюсь вопросом, последним ли будет этот этап пути! Кажется, сегодня 24 февраля. Мы ехали два дня и две ночи, но бесконечные остановки могли ввести меня в заблуждение. Когда предоставлялась возможность, нас кормили. Печь растоплена, прогорает и растапливается снова, в зависимости от возможностей поездной бригады и во время остановок.

26 февраля, девять дней спустя после прорыва, состав останавливается в виду то ли Лемберга, то ли Люблина. Ранее проезжавшие через эти города раненые упоминали оба названия, однако то, что я вижу со своего места, не говорит мне о том, где мы находимся, и не видно никаких отличительных признаков, чтобы быть уверенным наверняка. Около семи утра. Укрытый снегом ландшафт под низким серым небом. Возле всех этих поездов кипит бурная деятельность, ведь мы не единственные! Непрестанно прибывают грузовики и санитарные машины и, нагруженные ранеными, отъезжают в направлении города. Дорога к нему сначала идет под гору, затем взбирается вверх, а сам он находится в 4–5 километрах от нас. Колонны, словно бесконечные ленты, растянулись двумя параллельными рядами вдоль всей дороги, в обоих направлениях. По дороге громыхают сотни машин, образуя две черные линии в этих безбрежных снегах. В этом серо-белом пейзаже присутствуют и другие темные силуэты. В отдалении, на противоположном склоне, видны церкви с их колокольнями и возвышающиеся над городом высокие здания.

В ближайшие четыре часа ожидания у меня было достаточно свободного времени, чтобы наблюдать это зрелище. Тяжелые от снега облака движутся и меняют очертания над этим человеческим муравейником, который неутомимо трудится, чтобы спасти всех, кого только возможно, доставить тысячи раненых в городские госпитали. Следует воздать должное всему медицинскому и вспомогательному персоналу, столкнувшемуся с крайне сложной задачей по разгрузке и размещению почти 30 тысяч раненых по разным госпиталям города, по созданию совершенно новой структуры для приема такого неожиданно массового наплыва раненых, прибывавших в течение нескольких дней подряд. Раненые поступали не только из-под Черкасс, но и из-под Ковеля и других локальных котлов, куда, как мне сказали, сразу после Черкасс был направлен генерал Гилле. Верховное командование посчитало, что, после того как ему удалось сохранить основную группировку, окруженную в Черкасском котле[89], он и там добьется успеха.

Около 11:00 я наконец прибываю в один из госпиталей. Это Reserve-Lazarett Abt. IV, 4-й запасной госпиталь. Санитарная машина останавливается позади здания, где медицинский персонал помогает водителям машин выгрузить нас, после чего спускают по небольшой наружной лестнице в подвал госпиталя, у которого над подвалом и первым этажом еще три или четыре этажа. Нас размещают в коридоре с белыми кафельными стенами, который быстро заполняется до отказа. Тут же появляются другие сотрудники, которые, группами по два-три человека, сначала раздевают нас, а потом намыливают чем-то вроде жидкого мыла и трут жесткими щетками! Затем относят в большую душевую, где моют теплой водой из садовых шлангов! Потом трут еще, и, когда мы отмыты, медбратья и медсестры переносят нас в другое помещение, где сушат теплым воздухом. После чего нас кладут под одеяла на другие носилки и немного погодя распределяют по палатам на других этажах. Все происходит быстро, и я попадаю на первый этаж.

Не успел я познакомиться со своими соседями по палате, как нам приносят первый легкий полдник, чудесный бульон с галетами. Какая заботливость! Благодаря немецкой организованности все делается быстро и безо всякой спешки. Я дремал, когда около 15:00 за мной пришли, чтобы доставить в операционную. Повсюду палаты, заполненные ранеными. Койки и носилки стоят прямо в коридоре, даже в самых маленьких закоулках. Я попадаю в предоперационную, рядом с одной из операционных, но остаюсь там недолго. Меня кладут у одной из стен операционной, где я далеко не один. Стена во всю длину заставлена носилками, поскольку столы, а их здесь несколько, уже заняты ранеными, которых оперируют, пока другие дожидаются своей очереди оказаться на операционном столе. На самом деле столов, почти овальной формы, здесь четыре или пять. Три бригады врачей переходят от одного к другому. Только заканчивается одна операция, как немедленно начинается другая. Таким образом, я имею возможность более или менее присутствовать на всех этапах хирургического вмешательства. Со своего места я не могу видеть все, но о том, что мне не видно, просто догадываюсь.

Вдобавок к извлечению пуль и осколков, которое я не могу хорошо разглядеть из-за того, что мои носилки стоят на полу, я наблюдаю ампутацию ноги до середины бедра. Вижу почти все, большую часть разных стадий операции. Пациент под наркозом. На ногу наложен жгут. Я вижу и частично догадываюсь, что вокруг всего бедра делается круговой разрез, затем еще два или три продольных. Одни ассистенты останавливают кровотечение, в то время как другие накладывают множество хемостатов (зажимы для остановки крови. – Пер.). Слои плоти, которые отвернуты назад, видимо, удерживаются резиновыми лентами или трубками, создавая пониже бедра здоровенный валик из плоти. Я слышу, хоть и не вижу, как по кости скребут чем-то вроде ложки. Затем хирургу передают хромированную пилу, и он принимается пилить, как пилят сук дерева, но, разумеется, с куда большими предосторожностями и аккуратностью! Потом занимаются костью, натягивают на нее плоть и кожу и накладывают всевозможные швы и фиксирующие повязки. Тем временем ассистенты передают одному из хирургов что-то вроде мастики и еще дренаж, кажется два. Если я и не видел всего из-за хирургов, которые, меняя друг друга, окружали стол, то все равно насмотрелся достаточно. Я наблюдал за всем этим спокойно, без отвращения, как внимательный зритель. Даже не думая о том, что придет и моя очередь занять место на одном из этих столов и подвергнуться… чему? Сам не знаю!

Мне не приходится долго ждать, чтобы узнать это, потому что наступает мой черед попасть на крайний правый операционный стол. Я слышу, как один из хирургов говорит с другим, по-видимому старшим хирургом бригады. Walloon – это валлон, и сообщает подробности моих ранений. Видимо, они и понятия не имеют, что я понимаю по-немецки. Пока они снимают повязки с моей левой ноги, я слышу, как старший хирург говорит другим, что лучше ампутировать ногу, дабы избежать дальнейших осложнений. До меня не сразу доходит, что речь идет о МОЕЙ ноге! Но из чувства самосохранения и из-за страха, что может случиться непоправимое, я быстро начинаю протестовать – пока не оказался под наркозом! Я спрашиваю, хоть и без особой надежды, действительно ли это совершенно необходимо и есть ли возможность избежать ампутации. Они удивлены, слыша, как я говорю по-немецки, и после короткого совещания сообщают, что сделают все возможное, чтобы сохранить ногу. Я понимаю, что они думают об ампутации из-за риска гангрены, как результата не сделанной вовремя инъекции против столбняка. «Поскольку вам всего 20 лет, – говорят они, – мы рискнем». Затем, пока мне делают анестезию, они отходят к другому столу.

Когда позже я просыпаюсь, то нахожусь уже в постели, в той же палате, откуда меня забрали. Еще день, но он подходит к концу. Пора прийти в себя, припомнить, где нахожусь. Обеспокоенный, я трогаю свою ногу, обе ноги. Они на месте! Какое облегчение! Позднее сестры говорят мне, что хирурги справились с переломом и извлекли четыре самых больших обломка кости.

В тот же самый день меня посещает нечто вроде видения. Словно во сне! Когда я открываю глаза после наркоза, то вижу в ногах своей кровати двоих товарищей. Это те самые двое, Люкс и Домини, которых я видел, когда пришел в себя после ранения! Оба они подтверждают, что обнаружили меня неподвижно лежащим с открытыми глазами и решили, что я мертв.

Теперь я мало-помалу расслабляюсь, нервное напряжение ослабевает, и усталость последних недель вся и сразу наваливается на меня, полностью овладевает мной. Я сплю дни и ночи напролет. Меня будят на каждый обед, на перевязки и для мытья, но все остальное время я сплю! Ко мне снова приходили Люкс и Домини, а также другие «бургундцы», госпитализированные сюда же, как и я, но способные самостоятельно передвигаться. В смежной палате, через открытую дверь которой мне все видно, лежит раненый, которого нельзя двигать и который находится здесь с первых дней войны на Востоке. Мне говорят, что у него ранения практически по всему телу, но мне видно лишь его ногу, подвешенную к раме над кроватью – за одну скобу на колене и за другую, спица которой проходит через лодыжку. Он находится в таком положении уже целых 20 месяцев!

6 марта новый переезд, на этот раз в Германию. Мне сообщили о нем вчера вечером. Прощаюсь с соседями по палате, с медицинским персоналом. Меня относят на носилках к санитарной машине, ожидающей возле входного крыльца. Пятнадцать минут спустя я уже в санитарном поезде. На этот раз он значительно комфортабельнее последнего, на котором я ехал сюда. Это пассажирский состав, никаких товарных вагонов. Все в нем идеально обустроено, но, самое главное, у нас здесь полный штат медицинского персонала: доктора, медбратья и медсестры, которые преданно и доброжелательно относятся к нам. Нас будут баловать всю поездку заботой, вниманием, добротой и сигаретами. Теперь это уже типичная атмосфера немецкого уюта и духа родины, которые окружают нас! Через Сосновец и Катовице, Бреслау (сейчас г. Вроцлав в Польше. – Пер.) и Глац (сейчас г. Клодзко в Польше. – Пер.), все теми же маршрутами, проложенными войной, мы прибываем в городок Бад-Кудова. Сейчас, благодаря Ялтинским соглашениям, город называется Кудова-Здруй (то есть отошел к Польше) и находится на бывшей германо-чехословацкой границе, которая по тем же причинам является теперь польско-чехословацкой границей.

Поездка прошла отлично, целых три дня отдыха. Я много спал. Сегодня 9 марта. На станции, как и следует ожидать, весьма оживленно, учитывая то обстоятельство, что домой возвращается большой состав раненых! Оживленность создает не только мельтешение медицинских бригад. Проезжающие через город колонны санитарных машин привлекли внимание множества местных гражданских жителей, в основном женщин и подростков, тоже пришедших встретить нас. Покидая станцию на носилках, я слышу разные замечания на свой счет, произносимые сдержанным тоном: «О боже, он такой молодой!»; «А этот серьезно ранен. Только посмотрите, как он истощал, его лицо так сильно осунулось». А между тем я чувствую себя значительно лучше, чем месяц назад! Некоторые обращают внимание на шеврон на моем кителе, лежащем на носилках. «Was is den das für ein Landsman?» – «Какой он национальности?» Звучит много сочувственных замечаний, выражений симпатии! Так много сочувствующих взглядов, что я сам готов расплакаться!

Вскоре санитарная машина высаживает нас перед зданием, походящим на семейную гостиницу, на которой есть вывеска «Дом Франца». Это большая трехэтажная вилла в стиле начала века, с садиком по фасаду, большим садом позади, подъездными дорожками и покатой черепичной крышей. В номере нас пятеро: ефрейтор из войск СС, родом из Баната (историческая местность в Центральной Европе, разделенная между Сербией, Румынией и Венгрией. – Пер.), спасшийся, как и я, из Черкасского котла; ефрейтор из вермахта, родом из Северной Германии и большой любитель классической музыки; фельдфебель тоже из вермахта, родом из Нордхаузена в Тюрингии; баварский артиллерист и я. Нас берут под опеку чрезвычайно дружелюбные медсестры, Урсула и Софи, и один медбрат. Урсула очень мила, а Софи просто очаровательна. Не могу понять, почему я забыл имя медбрата, зато отлично помню имена медсестер? Все трое быстро стали нашими самыми добрыми друзьями!

Утром 11 марта санитарная машина отвозит меня в центральный госпиталь, где мне оперируют правую ногу. Город уже покрыт снегом. Днем я просыпаюсь в своей кровати в «Доме Франца». Есть один неприятный момент, отравляющий нашу жизнь здесь, к которому мы в конце концов привыкаем: у троих или пятерых из нас обморожены конечности, из-за чего в помещении все время стоит неприятный запах. Как только сестры выдерживают его и, заходя в палату, ведут себя так, словно ни в чем не бывало? Лично у меня ничего серьезного. Небольшой обмороженный участок вокруг раны на стопе, который я не мог растирать, когда это было необходимо. Я лишусь не более чем малой части большого пальца ноги. Один наш товарищ потерял все пальцы стопы, а другому ампутировали обе по самые ее своды.

2 апреля опять санитарная машина и госпиталь, где еще раз оперируют мою левую ногу. Рана не заживает, и доктора беспокоятся, как бы не было осложнений… А с другой стороны, рана на стопе иногда вызывает жгучую боль, словно нога оживает. Под конец месяца, к 1 мая, я уже могу вставать и ходить, опираясь на костыли. Я хорошо справляюсь с ними и хожу на немного большие расстояния, посмотреть городок Бад-Кудова, хотя бы несколько его улиц. Городок можно сравнить со Спа – скорее по внешнему виду и значимости, чем по атмосфере. Он выстроен примерно в том же стиле. Такой же город целебных источников, парков с эстрадами, оранжерей и концертных залов, один из которых находится под грандиозной стеклянной крышей. Мой товарищ, любитель классической музыки, берет меня с собой на несколько постановок и прививает любовь к «Парсифалю». Каждый раз я восхищаюсь Вагнером, лучшим иллюстратором нашего[90] эпоса. На одном из представлений мы знакомимся с молодо выглядящей дамой и ее дочерью, миловидной двадцатилетней блондинкой, с которой мы, с самыми благородными намерениями, встречаемся еще несколько раз на спектаклях и в зимних садах термальных источников. Вечером, в самом веселом настроении, мы возвращаемся в нашу клинику на наемном экипаже.

Тем, у кого были менее благопристойные, если можно так выразиться, рандеву, можно назвать фельдфебеля вермахта. Он смешит нас, но одновременно вызывает и неприязнь, когда, возвращаясь каждым вечером, а зачастую и ночью, идет в туалет, чтобы помыть презерватив! Тут все дело в крестьянской бережливости, ведь старшина сообщил нам, что он сын фермера и сам фермер. Не знаю точно, что вызывало у нас большее отвращение, его скаредность или цинизм сорокалетнего мужчины, демонстрируемый перед молодыми людьми от 18 до 25 лет, поскольку вел он себя не особо дружелюбно со всеми нами и даже с медсестрами.

Каждую неделю нас навещают две-три женщины из NSF (Nationalsozialistische Frauenschaft, национал-социалистская женская организация. – Пер.), которые приносят нам сладости и сигареты, а заодно и очарование своего присутствия, потому что среди них есть девушка 24–25 лет. Эта группка задерживается у моей кровати дольше, чем у других раненых, поскольку я иностранец и у меня здесь нет семьи, тогда как остальных, за исключением парня из Баната, навещают родственники.

Еще я помню молоденькую горничную, которая в результате была вынуждена надевать под юбку длинные, ниже колен, рейтузы в обтяжку, поскольку поняла, что, когда моет оконные стекла со своей стремянки, две пары глаз тех парней, чьи койки стоят возле окна, могут беспрепятственно наслаждаться представившимся им зрелищем. Моя кровать находилась сразу справа от окна, и могу сказать, что девушка была симпатичной и хорошо сложенной, и ко мне, можно сказать, вернулся интерес к жизни, или это было следствием того, что я так давно не находился в присутствии столь очаровательной особы.

Пока я был прикован к постели, то вовсю пользовался библиотекой госпиталя, дабы скоротать вечерок или в моменты бессонницы. Почти все книги были напечатаны «фрактурой», готическим шрифтом, и я так и не смог одолеть Гете, которого у меня хватило безрассудства выбрать. И все равно это удивляло моих немецких товарищей. Разумеется, я учил готический алфавит в школе, но, сами понимаете, мало что помнил! Так плавно текли дни в очаровательном провинциальном городке, пока 8 июня санитарная машина не доставила меня в Бад-Рейнерз (сейчас Душники-Здруй в Польше. – Пер.) по соседству, где можно показаться специалисту-травматологу и сделать рентген ноги. Поскольку рана не закрывалась, я все время боялся, что дело может кончиться ампутацией.

Когда под конец дня я возвращаюсь в Бад-Кудову, меня ждет письмо от одной из моих тетушек. Этому письму явно стоило больших трудов отыскать меня, и я не могу свыкнуться с мыслью, что оно вообще дошло до меня! Это первое письмо из дома с декабря прошлого года! Почти шесть месяцев никаких известий от моей семьи! Письмо пришло в мою часть, откуда его переслали мне, потому что, вскоре после прибытия в Бад-Кудову, я сообщил в бригаду, что нахожусь здесь. Это первое дошедшее до меня письмо, которое оставило меня в некотором недоумении. Я так и не смог до конца понять, что оно означало; предложения в нем были короткие и по смыслу какие-то туманные. Видимо, я пропустил какое-то связующее звено. В строках письма выражалось сочувствие, но непонятно, по какому поводу. Тетушка, которую я обожал, сожалела о том, что со мной случилось, о моем ранении, о том, что я, сирота, нахожусь так далеко от родины. Тут я вообще ничего не понял. Моя мать умерла в 1939 году, но ведь еще оставался отец.

На следующий день я получаю телеграмму, которая все объясняет – и весьма печальным образом. Телеграмма из Брюсселя и отправлена днем раньше вчерашнего письма. Короткая и лаконичная: «Твой отец скончался!» Я никак не мог поверить в это и сожалел, что так и не нашел времени сказать отцу, что, несмотря на все наши политические разногласия, очень любил и уважал его. Ведь в этом не было бы ничего постыдного или неуместного. Но я так и не смог решиться на это, хотя мне следовало переломить себя!

В течение часа у меня состоялась беседа с главным хирургом, моим лечащим врачом. Я показал ему телеграмму и попросил о переводе в госпиталь у себя на родине. Он ответил, что это невозможно, поскольку запрещено после десанта во Франции. На самом деле мы только что узнали о высадке «союзников» на континент! Должно быть, моя реакция не понравилась доктору, потому что он меняет тон и сухо заявляет: «Я могу выписать вас и отправить на фронт!» На что я немедленно соглашаюсь. «Отлично, отправитесь завтра в свою бригаду; ваши бумаги будут готовы сегодня вечером!» Затем говорит мне, что тысячи и тысячи немецких солдат находятся в том же положении, что и я, и он не может делать различия между мной и ними. Каждый день, на всех фронтах, тысячи немецких солдат теряют родных под бомбежками и не могут вернуться к своим семьям. Всем им приходится оставаться на своих местах, там, где они находятся! Разумеется, главный хирург прав, но как может молодой человек, которому всего лишь 21 год и который только что узнал о смерти отца, согласиться с ним?

И этот взбудораженный юнец спешит на костылях, рискуя сломать себе что-нибудь еще, в свой госпиталь. Но, несмотря ни на что, я все же осознаю, что та манера, с которой я держался и говорил с главным хирургом, могла стоить мне военно-полевого суда, не обладай хирург большей, чем я, выдержкой и самообладанием. Но ничего подобного не случилось!

На следующее утро сестра Софи приходит в мою палату, в пальто и шляпке!

– Вы готовы? Тогда пошли!

Я поражен, видя, как она вместе со мной покидает «Дом Франца».

– Я поеду с вами до Бреслау, потому что самому вам будет трудно пересесть на другой поезд. Вы все еще слишком слабы после ранений и операций! Когда я посажу вас на другой поезд, вы наверняка найдете кого-нибудь, кто поможет вам снова пересесть.

– А главный хирург знает?

– Нет, но я обговорила все со своими коллегами, и наш доктор никому ничего не скажет. Это наш секрет! – Говоря это, она очаровательно улыбнулась. Сестра несет мой ремень с сухарным мешком, в котором лежат туалетные принадлежности, смена белья и немного еды, чтобы перекусить по дороге. Другого багажа у меня нет, однако она, с самого момента нашего отбытия, делает все, чтобы я меньше уставал, потому что трудно сказать наверняка, как долго продлится поездка в условиях военного времени.

Мы садимся на поезд на станции Бад-Кудова. Незадолго до полудня прибываем на вокзал Бреслау, где сестра Софи узнает о времени отправления поезда на Вильдфлеккен. Я должен сесть на поезд до Франкфурта-на-Майне и сойти в Айзенахе, где пересяду на другой поезд.

Поскольку нам приходится некоторое время ждать, то мы отправляемся в станционный буфет слегка перекусить. Когда объявляют посадку на поезд, Софи сажает меня на него и убеждается, что я удобно устроился в купе первого класса вместе с офицерами, уступившими мне место у окна. Ее внимание заходит так далеко, что она поручает меня заботам поездного кондуктора, который как раз заходит в вагон. Сестра Софи желает мне доброго пути и, вопреки всем ожиданиям, робко целует в щеку! Не успел я сообразить, что меня только что поцеловали, как Софи уже стоит на платформе возле моего окна, немного смущенная и, кажется, покрасневшая от собственной смелости. Она ждет, пока поезд тронется, машет на прощание и быстро, словно ее ветром сдуло, исчезает в толпе! Такое расставание всегда настраивает на немного грустный лад, навевает меланхолию. Я рад поскорее покончить с этим при нынешних обстоятельствах. Эта грусть наносит одну из тех душевных ранок, о которых я уже говорил!

На следующий день, 10 июня, с наступлением вечера я прибываю в Вильдфлеккен. Медбрат, явно чем-то обеспокоенный, помогает мне сойти с поезда и дает кое-какую еду и питье. Но я устал, потому что поездка вышла долгая, и это первый раз, когда я, будучи раненным, так долго бодрствовал. В Вильдфлеккене наших теперь немного. Бригада в Польше, в Дембице. Теперь мне нужно сесть на поезд в противоположном направлении и ехать столько же, сколько до Бреслау, а потом еще около 400 километров. Всего получается примерно тысяча километров. Я передохну здесь денек и послезавтра уеду.

12-го я выезжаю из Вильдфлеккена в Дембицу, куда прибываю 14 июня. Меня тут же окружают все товарищи, которых я встречаю здесь и которые поначалу считали меня погибшим. С тех пор они узнали, что я все еще жив, поскольку Люкс и Домини вернулись в бригаду задолго до меня. Те, кто объявил о моей смерти во время прорыва из окружения, волею судеб оказались теми же, кто, встретив меня в госпитале, потом смогли сообщить, что я жив! Какое забавное совпадение.

Мне приходится пересказывать свою историю в мельчайших подробностях десять, если не все двадцать раз! Затем я хожу из канцелярии в канцелярию, где встречаю всех ветеранов, которые рады видеть меня точно так же, как и я их! Й. Бателеми, Й. Ханссен, Й. Хенторе и многие другие! Тут же собирается совет, чтобы найти способ вернуть меня в Бельгию, хотя бы на время. Они подбирают мне командировку, точнее, придумывают ее. Оказавшись в Бельгии, я должен доложиться в военном госпитале и пройти обследование. Там обязаны госпитализировать меня по поводу открытых ран, поскольку одна рана на левой ноге до сих пор сочится.

План готов, и мне остается только немного подождать до дня отъезда. Это будет 18 июня. Тем временем я обхожу все казармы, каждый раз встречаясь со своими приятелями и выслушивая их истории. Свободного времени здесь в избытке и мало ограничений. «Бургундцы» разбросаны по всем уголкам Германии и других стран, рассеяны по специальным школам, поэтому то, что осталось от бригады, и прибывшее к ней пополнение не слишком контролируются и, как следствие, их свободное время ничем не занято.

Лагерь расположен в поросшей лесом песчаной местности. Погода стоит хорошая, довольно тепло. Впервые мне удалось увидеть в полете V1 и V2, о которых я слышу, кажется, тоже в первый раз. Видимо, в непосредственной близости от нашего лагеря расположена база этих ракет.

Глава 17. Возвращение в Бельгию, в «командировку»

Утром 18 июня меня отвозят на машине на станцию, откуда я, с командировочным предписанием в кармане, отправлюсь в Брюссель! Через четыре дня и три ночи невероятно утомительного путешествия я прибываю на место назначения. Одну ночь провожу в пустом доме – пустом не в смысле обстановки, а в отсутствие какой-либо радушной встречи. Странные ощущения! Все некогда столь знакомые предметы обстановки, окружавшие меня в детстве и юности, сейчас кажутся мне почти чужими! Дом, когда-то такой оживленный от присутствия всей семьи и множества друзей, теперь выглядит пустым и заброшенным. Я обошел весь дом, от подвала до чердака, нигде не задерживаясь, словно уже собрался покинуть его, понимая, возможно, что больше никогда сюда не вернусь!

К черту сентиментальность, не будем поддаваться эмоциям! Делать мне здесь больше нечего. На следующий день, с утра пораньше, я отправляюсь в комендатуру и запрашиваю разрешения и проездные документы для намеченных мной передвижений. Таким образом, 24-го я прибываю в Бенш, дабы повидаться со своей невестой, с которой не виделся 14 месяцев с момента нашей помолвки! В тот же день 24-го я отправляюсь в Шарлеруа навестить свою сестру. 26-го возвращаюсь в Брюссель и 27-го еду к одному из своих братьев в лагерь Леопольдсбург. 28-го снова возвращаюсь в Брюссель и, после посещения «L’Honneur Légionnaire» – «Чести легионера», где находится главная канцелярия и центр взаимопомощи легиона, докладываюсь в клинике Бругманна на предмет обследования своих ран.

Мне возвращают мои документы, чтобы я посетил доктора в Frontleitstelle – в Главном управлении перемещения личного состава, которое находится в caserne, в казармах Святого Жана на Ботанической аллее, куда я должен немедленно доложиться. Я возвращаюсь в пустой дом, чтобы провести там последнюю ночь – быть может, потому, что неосознанно надеюсь обрести там частицу своего детства? На следующий день, 30 июня, я должен доложиться в Frontleitstelle. Здесь мне выдают дополнительные документы, с которыми мне следует явиться в Feldkommandantur – полевую комендатуру, штаб-квартиру военной администрации на оккупированных территориях и в зонах коммуникаций. Там меня направляют в институт Борде, для новой встречи с доктором, который отправляет меня снова в клинику Бругманна, куда меня наконец принимают 1 июля 1944 года. Я не ожидал, что придется пройти так много инстанций с моими открытыми ранами, требующими немедленной госпитализации. Попав в Chirurgie-Abteilung – хирургическое отделение, я встречаю многих своих друзей, находящихся там, и у нас образуется очень сплоченная группа. Здесь, в частности, Раймон В. Л., Фредди Хилдшейм, Поль С., Эме В. В. и многие другие. Все, кроме меня, могут вставать и самостоятельно передвигаться. Я прикован к постели, потому что мои раны воспалились. Несомненно, из-за переутомления, вызванного моими последними передвижениями и бюрократическими проволочками! Говорят, что мне придется перенести еще одну операцию, надеюсь, последнюю! И все же я рад, что могу немного отдохнуть, поскольку с самого отъезда из Дембицы я вообще не отдыхал, а для человека, вынужденного ходить при помощи двух тростей, это тяжело и крайне утомительно.

Этот период представляет мало интереса для кого-либо, кроме меня, тем более в свете последующих событий. Однако я считаю, что будет полезно упомянуть о паре происшествий, которые касались меня, дабы воссоздать атмосферу двух месяцев, предшествовавших появлению в Брюсселе союзных армий.

Нашего Oberarzt, младшего лейтенанта медицинской службы, зовут Мензел, а Stabsarzt, капитана медицинской службы, Васке. У нас с ними замечательные отношения, и наша группа имеет честь испытывать к ним весьма дружеские чувства, особенно к первому. Несколько раз он присоединяется к нам на дружеских вечерних посиделках, Kameradschaften. Парочка медсестер также принимает в них участие, включая одну бельгийку и еще одну, довольно загадочную молодую женщину, Ирен Икс, тоже бельгийку. У последней пулевое ранение, и она здесь на лечении. Ирен завязывает дружбу со всеми нами, особенно с Фредди, который своей виртуозной игрой на пианино здорово оживляет наши вечера. Несколько дней спустя я узнаю, что Фредди убит прямо на улице террористом, которому удалось скрыться. Кажется, это произошло на проспекте 11 ноября.

22 июля переношу запланированную операцию, предположительно последнюю, призванную спасти мою левую ногу, и она проходит успешно! Я уверен в этом, и все благодаря мастерству докторов Васке и Мензела! 2 августа меня повышают до звания унтер-офицера, то есть сержанта, чего я совершенно не ожидал, поскольку не смел и мечтать о таком. 10 августа я встречаюсь с одним из своих братьев, собирающимся отправиться в Германию, дабы присоединиться к легиону.

Тем временем госпиталь постепенно заполняется ранеными, прибывающими в основном из Нормандии. В течение нескольких дней наполненность палат удваивается, утраивается, а потом и учетверяется! Коридоры, ванные комнаты и кладовки забиты ранеными. Очень многие из них обожжены. Много юных танкистов из 12-й танковой дивизии СС «Гитлерюгенд». Нет надобности говорить, что все они очень молоды – как и мы в самом начале кампании. Им, по большей части, 16, 17 или 18 лет. В отдельной палате лежит один паренек, которого невозможно опознать! Все его лицо распухло, остались только узкие щелки на месте глаз и одна на месте рта. Нет даже намека на нос или уши. Как можно определить его личность? Порой трудно сказать, дышит ли он вообще. Сестры непрестанно мажут его каким-то бальзамом. Хватает здесь и молодых парашютистов, получивших повреждения во время прыжков. Все они носят тутор на шее и корсет, похожий на изогнутую в форме цифры 8 трубу, которая поддерживает позвоночник. Такое массовое прибытие раненых никак не изменило качество ухода за ними, просто теперь все, в меру своих возможностей, принимают участие в работе госпиталя и помогают друг другу. Здесь много молодых женщин из движения «Foi dans la Vie» – «С верой в жизнь», которые принимают равное участие в работе и приходят, дабы пополнить количество персонала госпиталя. Я встречаю тут Мэди Дж. и Дженни К., чей отец, офицер легиона, погиб в первой зимней кампании, а также Андре Д. и других.

Ближе к концу августа я уже могу вставать, опираясь на трости. Первые вылазки с постели после операции всегда очень болезненны, и требуется немалая решимость, дабы отказаться от лежачего положения. Я делаю достойные похвалы усилия, поскольку все мы чувствуем, что события приближаются к развязке и что я, в очередной раз, должен действовать самостоятельно, дабы не зависеть от чужой доброй воли. Каждый раз, прежде чем присесть или лечь для восстановления сил, я довожу себя до полного изнеможения. Поэтому быстро прогрессирую и к 28 или 29 августа уже могу ходить без помощи тростей. Но я-то знаю, чего это мне стоило.

От своих товарищей, которые могут ходить повсюду и даже выбираться не улицу, а также от молодых женщин, помогающих медицинскому персоналу, я узнаю, что семьи легионеров и членов рексистского движения начинают покидать территорию страны и эмигрировать в Германию. Уже так много наших пало жертвой террористических актов, что незачем увеличивать их число, поскольку здесь защитить их некому. Поэтому мы знаем, что должны уехать. К тому же Брюссель объявлен «открытым городом», и его не станут оборонять.

Дважды я навещаю институт Святого Иоанна Берхманского, где регистрируются выезжающие семьи, и со второго раза нахожу дядю своей будущей жены, который в конце концов решил остаться дома. Несколько дней спустя он будет избит и ранен, и лишь случайно я встретил его, живого, шесть лет спустя! Во дворе школы я нахожу в основном семьи из провинции и, изредка, из Брабанта. Обстановка напоминает мне май 1940 год, только сейчас меньше возбуждения и еще меньше багажа.

Когда я вместе со своим товарищем Раймоном В. Л. возвращаюсь в госпиталь, нам приходится ждать следующего трамвая на площади Симониса. Двое раненых легионеров, дожидающихся трамвая в обществе нескольких гражданских. По обе стороны бульвара движутся люди с тяжелой поклажей. Они тащат сумки и коробки, содержащие неизвестно что, свиные окорока, пишущие машинки. Они явно разграбили склады и конторы. Именно это поражает меня более всего в те три дня, что я болтаюсь по городу. Мы прождали около десяти минут, когда женщина, подошедшая сзади, тихо говорит нам: «Будьте осторожны! Несколько человек следят за вами из кафе позади вас!» И добавляет: «Я знаю, что здесь логово Сопротивления».

Сейчас 2 сентября 1944 года, и в городе теперь совсем немного немецких военных, если не считать редких одиночек и тех, что находятся в госпиталях. Во всяком случае, здесь ни одного не видно. Я не намерен дожидаться пули в спину или, тем более, возможности улизнуть тайком! Не знаю, правильно ли я поступаю, но решаю встретить опасность лицом к лицу, и мы с Раймоном, перейдя дорогу, направляемся к указанному заведению. Дабы не показывать свою хромоту, я иду медленно – не стоит обнаруживать свое слабое место. Уверенно и, как нам кажется, беззаботно мы входим в кафе и заказываем по паре пива. Стоим у стойки, где уже находится несколько человек, но я устраиваюсь так, чтобы приглядывать за столиком с двумя посетителями. Мне кажется, будто воздух в зале насыщен электричеством и все люди здесь сообщники, но я могу и ошибаться. В любом случае у меня создается сильное ощущение того, что мы прервали какое-то обсуждение, заставили их сменить тему! Прежде чем зайти в кафе, мы, из предосторожности и как можно незаметнее, сдвинули кобуры со своими пистолетами «Вальтер» Р.38 с левого бедра вперед. Это один из тех редких случаев, когда я вышел в Бельгии на улицу вооруженным. От нас этого требовали. К тому же я чувствую, что люди в кафе не уверены на наш счет и не принимают нас за сосунков! Мы остаемся в кафе еще не меньше двадцати минут, пока не появляется трамвай. Мы оплачиваем счет, переходим дорогу и, без всяких происшествий, садимся в трамвай! Одним лишь посетителям, которых мы только что оставили в кафе, известно, подвергались ли мы риску или нет!

Поскольку мы молоды и уверены в себе, мы ничего не боимся. Наши доктора говорят нам, что их обязали, вместе с другими врачами, оставаться с ранеными, которых невозможно транспортировать, и передать госпиталь в ведение «союзников» после их прибытия. Мы не хотим оставлять их, полагая, что поскольку раненых передадут в руки «союзников», то им, докторам, предоставят безопасный проход для возвращения в свои части в расположении немецких войск. Видите, какими наивными мы были! Когда мы сообщаем врачам о наших намерениях, они спрашивают, не лишились ли мы рассудка?! О том, чтобы дожидаться их, не может быть и речи; нам следует находиться уже далеко отсюда. Даже хорошо зная страну, мы никогда не смогли бы выехать вместе с ними, потому что им не позволят вернуться в места расположения их частей. Даже обещанный автомобиль не смог бы изменить того, что должно случиться! Один человек из рексистской транспортной службы обещал нам машину из одного нашего владения на шоссе Ватерлоо. Мы обсуждали эту тему с докторами несколько дней и в конце концов вынуждены были принять решение – в крайнем случае, уехать без них.

Так оно и вышло. 3 сентября нам пригнали обещанный автомобиль, «Грэхем-Пэйдж» (марка довоенного американского легкового автомобиля. – Пер.). Парень из рексистского движения, доставивший его нам, остается здесь, и мои товарищи полагаются на меня как на водителя. Шутки ради и чтобы удивить их, я говорю, что сажусь за руль в первый раз. Они верят мне, а кое-кто из них до сих пор убежден в этом.

Глава 18. В изгнании

3 сентября я сажусь за руль и заезжаю домой, чтобы взять кое-какие вещи, которые укладываю в чемодан. Теперь это действительно в последний, в самый последний раз! В багажнике больше нет места, и я привязываю чемодан сверху него. Проезжаем мимо школы, где собирались ожидающие отправки семьи. Здесь никого нет. Убедившись в этом, мы уезжаем и движемся через Брюссель. На проспекте Марнекс горит здание. Если память меня не подводит, это «Галерея Марнекс». До нас доносится несколько взрывов. В отдалении все еще догорает купол Дворца правосудия и, поскольку день ясный, клубы черного дыма поднимаются высоко в небо. Ранее утром мы уже видели, как он полыхает в тех местах, где произошли взрывы.

По мере приближения к воротам Луи нам кажется, что мы видим бронированные разведывательные машины союзников. Этим утром нам сказали, что несколько передовых частей союзников уже находятся в черте города. Разворачиваемся на 180 градусов и на полной скорости мчимся к улице Луа, по которой и движемся дальше. С разных направлений гремят несколько выстрелов, и нам совершенно непонятно, откуда стреляют и в кого метят, и, более того, мы даже не задумываемся об этом. Едем к площади Мейзера, откуда направляемся по шоссе Лёвен, в сторону пригородов. Сейчас около 20:30 вечера.

Дальше по дороге, в Крайнеме, остановился автомобиль. Это «Пежо», один из тех, у которого передние фары находятся за решеткой радиатора; он серого цвета, как все немецкие военные машины. В нем четыре немецких парашютиста. Двое устанавливают на месте лобового стекла пулемет MG 42. У этих моделей «Пежо» съемное лобовое стекло. Мы останавливаемся рядом и спрашиваем, не нужна ли помощь. «Нет, все в порядке». Они просто принимают меры предосторожности, поскольку считают, что попали под прицел franc-tireur, снайпера, хотя ни в кого из них не попали.

Дальше к Лёвену мы едем вместе. Через несколько километров дорога заблокирована горящим военным грузовиком. Он вез боеприпасы, которые периодически взрываются, но это не снаряды крупного калибра. Мы хотим объехать грузовик, однако офицер, командир немецких солдат, стоящих на обочине, не пропускает нас. Потому что в грузе есть и крупнокалиберные боеприпасы. Тогда мы делаем крюк левее, по небольшой мощеной дороге. Она выводит нас на шоссе в сторону Велтема. Когда нам уже виден Лёвен, наступает вечер. Дорога к центру города идет под гору. Слева несколько домов, а справа высокий склон, поросший густым кустарником. Внезапно до нас из кустов доносится громкий выстрел, и граната попадает в фасад дома с левой стороны дороги. Целились в нас, но стрелявший промахнулся. Должно быть, это что-то вроде базуки (реактивный противотанковый гранатомет. – Пер.), но не такой мощный. Промахнуться по нам с такого короткого расстояния просто непростительно. Мы невозмутимо продолжаем движение и въезжаем в Лёвен.

То один пожар, то другой вынуждают нас двигаться в объезд. Пожарище на главной площади. Мы оказались в тупике. Свернуть некуда, переулок, больше похожий на пешеходную дорожку, чуть шире автомобиля. Прямо перед нами дорогу, прямо по ее центру, блокирует здоровенный гранитный столб, чуть меньше метра высотой. Я всегда испытывал ужас перед ездой задним ходом. На низкой передаче двигаюсь вперед, пока практически не упираюсь в столб и, надеясь, что он вкопан не очень глубоко, плавно, но сильно давлю на педаль газа. Столб поддается безо всяких усилий, хоть и слегка царапает днище автомобиля. Короткий, засыпанный пеплом участок пути, и еще один такой же столб, который мы сносим тем же манером. Автомобиль не поврежден. Снова выбираемся на главную дорогу, пригодную для машин, делаем несколько поворотов и попадаем на трассу в сторону Арсхота.

Два моих товарища, распластавшиеся на больших передних крыльях, чтобы быть готовыми к любым неожиданностям, вернулись на свои места в машину, к молодым дамам, которые едут вместе с нами и о которых я еще не упоминал. Это жена Эме и Мади, которая собирается воссоединиться со своим немецким женихом то ли в Беттбурге, то ли в Бенсберге, точно не помню, а третья – Лине. Она тоже, если я правильно понял, едет к кому-то в Германию. Я не упоминал о них раньше потому, что это меня мало касалось! Теперь все в машине, и «Пежо» парашютистов следует за нами, словно тень.

Дорога полупустая, и лишь тонкие лучи затемненных фар пробивают две дорожки в кромешной тьме. Разговоры смолкают, пассажиры дремлют. Проезжаем Дист, весь город спит. Затем Беринген, Леопольдсбург, Хехтел и Бре. Еще ночью мы добираемся до Венло, где останавливаемся возле кафе, в котором сквозь закрытые жалюзи пробивается свет. Впервые с момента выезда из Брюсселя мы немного приходим в себя, оживляемся. Входим в заведение и видим, что здесь уже отдыхают немецкие солдаты. После импровизированной поверки тоже укладываемся, дабы хоть немного поспать. Уже наступило 4 сентября.

Проснувшись через несколько часов, я обнаруживаю, что мой чемодан, привязанный сверху багажника, украли. Проклятые голландцы! У меня осталось только то, что надето на мне. Я делаю быстрый обход окрестностей – глупая, напрасная трата сил. И снова в путь. Пересекаем границу, минуем Крефельд, Дюссельдорф и от него двигаемся на Кельн, где мне нужно ненадолго навестить друзей, чтобы успокоить их и показать, что я все еще жив. Затем на Вупперталь, и вот мы уже в Унне. Мы без проблем миновали несколько дорожных блокпостов и контрольных пунктов, поскольку нашли в машине Ausweis, пропуск на глянцевой красной бумаге за подписью самого Юнгклауса[91]. Этот пропуск гласил примерно следующее: «Всем гражданским и военным властям: оказывать предъявителям сего всемерную помощь в их запросах и передвижении». Все шло хорошо до самого Дюссельдорфа, куда нам пришлось вернуться, чтобы покинуть Унну.

7 сентября в 22:00 прибываем в SS Polizei Stab, штаб полиции СС, и на аэродром Дюссельдорфа. Здесь наше положение меняется! Мы снова пешие, но по-прежнему военные. Нам приходится оставить машину здесь, и, переночевав, мы двигаемся на поезде в направлении Падерборна, в который прибываем 9-го в 6:00 утра. Мади осталась в Дюссельдорфе, зато у нас теперь три новобранца: сестры Рене и Симон М. А., а также Бетси Б., следовавшие с нами до Падерборна. 10-го мы минуем Хильдесхайм, чтобы завершить свое путешествие в Харзуме. Это небольшой городок близ гор Гарца, севернее Хильдесхайма. В нем мы обнаруживаем колонию бельгийских изгнанников, семей легионеров и членов рексистского движения, укрывшихся здесь, по крайней мере на данный момент, от террора, развязанного против нас безответственными людьми или уголовными элементами, которым есть за что ответить, или теми, кто ищет повода присвоить себе имущество своих жертв. Потому что меня не убедить в том, что те, кто верит в справедливое правосудие, могли бы участвовать в подобных актах террора, происходящих в нашей стране.

Среди беженцев несколько демобилизованных или находившихся в Бельгии легионеров запаса, в том числе старшина Хоффман и лейтенанты Гре… и Гро… из Валлонской гвардии. Одни семьи разместили у местных жителей, другие в кафе, и нас поселили таким же образом.

48 часов спустя мы с Раймоном докладываемся в Reserve-Lazarett, госпитале, размещенном в женском монастыре, в деревне, где и остаемся. Наступает воскресенье, и монахиня приглашает нас в монастырскую часовню на мессу, но нам идти не хочется. В полдень другая монахиня приносит еду. Поскольку нам кажется, что обед не закончен, я делаю замечание, что не хватает десерта, как у остальных больных и раненых. На что она, совершенно серьезно, но не без легкой иронии, хотя на ее поджатых тонких губах не видно и следа улыбки, отвечает: «Десерта нет, поскольку вы наказаны за то, что не присутствовали на мессе! Но вы можете исправить свою вину, покаявшись прямо сейчас!»

Ушам своим не верю! Нам смешно, но я спрашиваю себя, не придется ли потом плакать? Много лет спустя я все еще думаю об этом. Все же, не углубляясь в причины нашего «военного поражения», я не могу удержаться, чтобы не прибегнуть к довольно красочным выражениям, к которым добрая сестра, несомненно, не привыкла, дабы дать ей понять, что она может делать с моим десертом все, что ей заблагорассудится. Наверняка вы понимаете, что я хочу сказать, не осмеливаясь дословно изложить свои слова на бумаге! Ответ не заставляет себя ждать! Пару часов спустя дверь распахивается настежь, словно от порыва урагана, и перед нами предстает фельдфебель, весь красный от гнева! Мы храним спокойствие. Так оно лучше, и, даже не слушая, знаем, что он говорит! Насколько я понимаю, он грозит нам серьезными дисциплинарными взысканиями, возвращением в часть и т. п. Очень спокойно, не вдаваясь в детали, я говорю ему, что завтра мы собираемся в Хильдесхайм. С этим он и покидает нас, ругая почем зря на прощание.

На следующий день мы докладываемся в Hauptlazarett, главном госпитале Хильдесхайма, и предстаем перед Stabsarzt, капитаном медицинской службы, которому объясняем перипетии вчерашнего дня. Он внимательно и не без удивления выслушивает нас, успокаивает и велит прийти завтра утром, между 10:00 и 11:00. На следующий день, в назначенный час, мы с Раймоном ожидаем в вестибюле госпиталя перед дверью главного врача. Немного погодя появляется фельдфебель из Харзума, который делает вид, будто не узнает нас, пока вместе с нами ждет пару минут в вестибюле. После чего его приглашают в кабинет. В течение десяти-пятнадцати минут из-за двери слышится ругань, после чего она распахивается, выпуская нашего белого как полотно фельдфебеля. Видимо, проблема решена, и мы вольны ходить или не ходить на мессу без того, чтобы выслушивать детские угрозы от кого бы то ни было. И надеемся, что дело не получит дальнейшего развития. Нас приглашают в кабинет и сообщают, что все улажено. В дальнейшем нами будут заниматься здесь, и мы, если хотим, можем остановиться у местных жителей, поскольку госпиталь переполнен, а мое состояние не требует дальнейшей госпитализации.

15 или 16 сентября отправляюсь в Бакеде, навестить родителей своего друга, Эмиля, погибшего под Новой Будой, и там же я встречаю мадам Маттис, с которой незнаком. 18-го я еду в Акен на Эльбе, чтобы провести три дня вместе со своим старшим братом и его женой. 23-го возвращаемся в Харзум, где мы тогда проживали у местной семьи, а в конце сентября съезжаем от них, потому что находим отдельное жилье в Хильдесхайме. Здесь мы проводим счастливый месяц.

Поздняя осень просто восхитительна, а этот маленький городок с наполовину деревянными домами обладает каким-то особым очарованием. Осень придает ему дивную атмосферу, которую я всегда вспоминаю с ностальгией. Начинаются утренние заморозки, покрывающие лужайки легким инеем. Каждое утро солнце медленно пробивается сквозь туман и рассеивает его. Капли росы блестят жемчужинами на последних цветах в парках и садах. С плюща, который обвивает все эти чудесные дома и «Немецкий дом», отдаленно напоминающий монастырь, один за другим, плавно опадают листья, расстилая на земле золотистый ковер.

Наши обеды и ужины в компании друзей, таких же бельгийских беженцев, всегда проходят весело и оживленно в симпатичных городских ресторанчиках. Иногда, когда мы чувствуем себя побогаче, обедаем в Ratskeller, винном погребке, одном из тех замечательных ресторанчиков, что обычно расположены в подвалах здания ратуши. Мы получаем талоны на питание, однако всегда есть блюда, за которые талоны не требуют, и шеф-повара, привыкшие угождать всем, кто способен по достоинству оценить качество этих блюд. Более того, в ресторане на Гохенштрассе работает официант-датчанин, который зачастую подает нам мясные блюда, не забирая талонов.

Вместе с последними лучами солнца, золотящими красные и желтые листья и опрятно окрашенные фасады, на город ложится туман. Солнце постепенно растворяется в тумане, пока совсем не исчезает. Постепенно загораются под своими колпаками уличные фонари, высвечивая причудливый узор на кованых железных решетках. Все здесь способствует тому, чтобы сохранить атмосферу старины и уюта города.

Вечерние прогулки чередуются с массажем в госпитале. Часто звучит сирена воздушной тревоги, но бомбежек нет. Однако после моего отъезда город разбомбят. Уцелеет лишь одна улица, Кесслерштрассе, которую я увижу снова в 1981 году.

Несмотря на настойчивые увещевания наших хозяев, мы с Раймоном упорно отказываемся спускаться в подвал во время воздушных тревог ночью. Нам слышно, как осколки зенитных снарядов падают на черепичные крыши, а потом скатываются до водосточного желоба, поскольку наша комната под самой крышей. Несомненно, я не рассказывал бы вам обо всем этом сейчас, не покинь я Хильдесхайм до той роковой бомбардировки.

Как-то утром, около 11:00, звучат сирены тревоги, и я замечаю, что людей направляет к убежищам большее, чем обычно, число дежурных. Поскольку я не хочу идти туда, двигаюсь по дороге из города в сторону горы Мортицберг, господствующей над городом. Здесь находится батарея зенитных установок, и я усаживаюсь на траву неподалеку от нее. Может, я выбрал не самое лучшее место? Погода, как всегда, прекрасная, с ясным, прозрачным голубым небом. Мои глаза адаптируются к расстоянию, и наконец я различаю очень высоко в воздухе сначала несколько, затем десятки и десятки самолетов – мелких точек, поблескивающих на солнце. Однако в небе сверкают и другие объекты, которые медленно снижаются. Когда они спускаются достаточно низко, я вижу, что это тысячи длинных лент алюминиевой фольги, предназначенных для создания помех радарам. Немного погодя в моем поле зрения самолеты увеличиваются в размерах, и зенитки открывают огонь, оглушая меня.

Затем со звуком несущегося на полной скорости локомотива падает первая бомба, потом следуют взрывы, облака дыма, перемешанного с пылью, которые поднимаются над городом левее меня, позади и вокруг железнодорожной станции. Сигнал тревоги звучит недолго, и бомбежка прекращается. Большая часть самолетов продолжает свой полет, и только пара десятков из них, как мне кажется, атаковала город и сбросила бомбы. Я вижу, как два самолета, сбитые зенитчиками, падают и разбиваются где-то в отдалении, а еще два, тоже подбитые, уходят на бреющем полете. Когда я возвращаюсь в город, чувствую запах пороховой гари и удушливый смрад пожаров, а все вокруг засыпано мелким пеплом. Это единственное происшествие, которое потревожило очаровательный городок за время моего пребывания в нем. Но со мной все было в порядке.

3 ноября мы покинули Хильдесхайм с легкой грустью, которая обычно овладевает нами при расставании. Еще одни приятные воспоминания вдобавок к остальным. Моментальный снимок для всех тайных закоулков моей памяти!

Глава 19. Возвращение в свою часть

В результате 3 ноября 1944 года мы возвратились в нашу часть в Альфельде, в Ганновере[92], где размещаются запасные подразделения. Ersatzkompanie, запасная рота, – это подразделение, которое принимает, помимо всех прочих, возвращающихся из госпиталей и отправляет их в соответствующие части или задерживает на время, пока они не станут годными для Dienstfähig (DF), для фронта и строевой службы, или для Kampffähig (KF), боевой службы. К своей огромной радости, я встречаю здесь нескольких ветеранов, в основном из унтер-офицерского состава, и у нас сколачивается сплоченная группа, собирающаяся каждую свободную минуту. У нас мало служебных обязанностей, всего несколько часов теоретических занятий в день, которые мы посещаем поочередно с вновь прибывшими рекрутами, потому что новобранцы тоже сперва проходят через Ersatz, запасную роту. Занятия проводятся в здании Красной школы, которая одновременно служит и казармами, и главной канцелярией Ersatz.

Немного дальше по Кайзерштрассе находится здание лазарета, где располагаются службы нашего доктора-румына Маркуса и унтер-офицера-квартирмейстера Х. Кайсона. В третьем здании в барочном стиле канцелярии мирового судьи, естественно, размещается наш начальник военной полиции Эдриен Годсдеел. Это «человек с характером», у которого недостает ноги и глаза, которые он потерял в бою под Громовой Балкой – очень точное название.

В Альфельде также проживает немалое количество бельгийских беженцев, но они рассеяны по всему Ганноверу. Самые здоровые из них вступили в легион. Это члены молодежных организаций Jeunesses, рексистского движения и других организаций. Это люди всех возрастов и состояний здоровья, что так отличается от предыдущего набора добровольцев. Есть также и парни из Валлонской гвардии, отступившие к Ганноверу, когда союзники вторглись в Бельгию, и посылавшие нам теперь подкрепления.

Среди всех этих хороших, действительно хороших людей, как и везде, попадались также и совсем другие. Но последние чаще всего составляли незначительное меньшинство, и в любом месте всегда наткнешься на такое неравенство в тех или иных пропорциях. Что до меня, то я искренне рад, имея хороших товарищей, зачастую просто выдающихся, в лучшем смысле этого слова, особенно среди «ветеранов», а также вновь прибывших. Но ведь попадались и другие люди, глупо было бы это отрицать. Всегда есть любители наживы, рассчитывающие извлечь выгоду при любом режиме. Но поскольку всем пришлось пройти испытание огнем, эти последние исчезли с течением времени, сгинули в безвестность.

Среди вновь прибывших есть французские добровольцы из «Шарлемань»[93], моряки из немецкого ВМФ, испанские волонтеры из Голубой дивизии[94], бившиеся до последнего, из NSKK[95] и многие другие, о которых я наверняка забыл упомянуть. Короче, множество людей со всех сторон света, увеличивших численность боеспособных солдат до 4500 человек.

Похоже, французские, испанские и другие добровольцы, присоединившиеся к легиону «Валлония», прибыли сюда ради чести мундира и еще потому, что наверняка слышали передаваемые из уст в уста рассказы о славе легиона. Ведь в боевых сводках немецкой армии легион упоминался не один раз. Кроме того, кое-кто из них говорил мне, что хотел бы присоединиться к Вождю, Дегрелю, чья слава и известность пленяла их.

Здесь, в Ersatz, свободного времени было у нас в избытке – после обычных часов исполнения служебных обязанностей, состоявших из строевой подготовки, проверок и теоретических занятий, о которых я уже упоминал. Очень часто, практически каждый день – кроме тех, когда я исполняю обязанности UvD, дежурного сержанта, – мы, товарищи из легиона и беженцы, собираемся в соседних заведениях, в пивных или в той или иной кондитерской или чайной, где, как ни парадоксально, пьем в основном эрзац-кофе. Заведения, в большинстве своем, расположены на Лайнештрассе. Но есть у нас и другое место сбора, в скверике возле ратуши, который мы окрестили «Бульон», потому что большую часть времени проводили здесь, поглощая разные фрикадельки с очень тонкими тостами. В то время подобного рода заведения назывались закусочные, хотя в нынешнее время (когда автор пишет эти строки) вывеска над ними наверняка гласит «Фастфуд», или «Быстрое питание», поскольку сегодня все спешат куда больше, чем тогда, даже если для этого нет особых причин. Кроме того, наш товарищ Р. Ленгле выбрал это место, чтобы делать наброски людей и рисовать на них карикатуры.

Ядро нашего coterie, тесного круга, составляли Генри Ф., Раймон В. Л., Р. Мархал, Вроонен, Й. Ванденбош, П. Стокман и кое-кто из гражданских беженцев. Мы пользуемся этими благословленными моментами так часто, как это представляется возможным, поскольку знаем, что их больше может и не быть. Придет время, когда одни выздоровеют, другие отправятся на фронт. А сейчас мы просто наслаждаемся моментом. По сравнению с тем, что нас ждет и что мы уже пережили, нам кажется, будто мы живем среди роскоши Капуи[96], хоть и – поверьте мне на слово! – с учетом всех ограничений военного времени! Тем не менее присутствие здесь всех этих беженцев, в том же самом секторе, где расквартированы и мы, не совсем уместно. Несмотря на то что нас это радует, их присутствие никак не способствует сложному делу переформирования дивизии, поскольку нам слишком близки страдания некоторых беженцев, большинство из которых далеко не молоды. Страх за оставшихся дома родных, финансовые проблемы некоторых из них плюс отсутствие одежды, поскольку многие лишились всего, если не считать нескольких жалких чемоданов. К счастью, немецкие социальные службы намерены вмешаться в их положение и помочь большинству, если не всем беженцам.

Одни беженцы нашли работу, другие нет. Не знаю, искали ли они ее или нет. Я не задаю вопросов. Предпочитаю не поддаваться чувству жалости. Не то сейчас время! Эгоистично? Разумеется, но это необходимый, осознанный эгоизм. Что до остального, то, будучи хорошим солдатом, проживаешь лишь по одному дню за раз, пользуясь каждой подвернувшейся благоприятной возможностью, чтобы отвлечься. Я по достоинству ценю каждый день, каждый час. Мой моральный дух крепок как никогда, и мне кажется, что можно сказать то же самое обо всех товарищах вокруг меня.

В течение этого времени переформирование закончилось воссозданием неполной пехотной дивизии. Зенитные и противотанковые подразделения формируются в Бреслау, артиллерийские в Сельчанах, а саперные в Радицко – двух городках в Богемии (Чехии). TTR, troupes de transmission, части связи, дислоцируются в Италии. Здесь, в Ганновере, в Гронау, расположен штаб дивизии, один батальон в Брюггене, другой в Бенсдорфе и Ersatz, запасная рота, в Альфельде. И все это находится в подчинении майора BEM, Breveté d’État-Major, начальника общей части главного штаба. Франц Геллебаут, крупного сложения человек, пользующийся всеобщим уважением как за свой ум, так и человеческие качества, является здесь высшей властью.

Люсьен Липперт, командир, которого нам так не хватает, навещал Геллебаута 12 февраля 1943 года в лагере для офицеров в Фишбеке и спросил, не согласится ли он, в случае его гибели, занять пост командира легиона. Однако никто, особенно легионеры, не сомневался в преданности командира Липперта своим подчиненным, в его заботе о них! Когда, много позднее, после гибели Люсьена Липперта, в процессе переформирования легиона и создания неполной дивизии, наш капитан, Й. Вермерье, отправился к майору Геллебауту в его лагерь, тот, будучи верным данному слову, после краткого отпуска присоединился к нам. Таким образом, легион снова оказался под собственным командованием.

Итак, у нас теперь есть замечательный офицер, майор общей части главного штаба, который, зная, что война проиграна, присоединился к нам, дабы спасти хотя бы то, что еще можно спасти. Об этом он сам говорил мне в наших более поздних беседах, сначала в тюрьме Святого Жиля и потом после его освобождения. Прекрасно осознавая ситуацию, но храня верность профессии, он пришел к нам, против всех ветров и течений! Это и есть чувство долга, как мы понимали его тогда и как понимаем по сей день! Но есть и такие, кто не понимал этого и никогда не поймет, потому что у них нет такого понимания чести, как у нас! Именно поэтому майор Геллебаут сразу же заслужил наше глубокое уважение и нашу искреннюю дружбу. Он был действительно одним из нас. Майор Геллебаут, умерший в 1984 году в возрасте 85 лет, заплатил за выполнение данного им слова и за свою честь 16 годами тюремного заключения.

Жизнь в Альфельде спокойная, дни тянутся неспешно. В первый же час я не только нашел своих друзей и товарищей, но также встретил и старых знакомых среди беженцев. Что ведет к всевозможным разговорам, но даже со своими товарищами из легиона войну мы, по большей части, почти не обсуждаем.

Однако, когда 17 или 18 декабря мы узнаем о генеральном немецком контрнаступлении, ситуация резко меняется! Много позже я узнал – вот смех-то! – что 15 декабря, практически накануне этой большой операции, маршал Монтгомери заявил перед своими союзниками: «На всех фронтах немцы перешли к оборонительным действиям. На самом деле их военное и стратегическое положение не позволяет им планировать сколь-нибудь масштабные операции!»

И более того, из того же самого источника следует: «Немцы должны были концентрировать силы на Восточном фронте, но, вопреки всем ожиданиям, бросили в контрнаступление 30 дивизий общей численностью около 250 000 человек, около 2000 орудий, 1000 танков и 1500 самолетов»[97].

Тогда, 16 декабря 1944 года, маршал Монтгомери должен был гордиться собой! Тем более что еще одна «маленькая ошибка» того же маршала под Арнемом, во время операции «Маркет Гарден» (в нашей военной историографии она носит название Голландская операция. – Пер.) стоила жизни 17 тысяч солдат союзников, не считая 10 тысяч гражданских – намного больше, чем массированное вторжение в Нормандию, которое обошлось союзникам в 10–12 тысяч человек убитыми. И это притом, что для проведения операции в распоряжении Монтгомери имелось 5 тысяч самолетов и 2500 планеров. К счастью для союзников, у них имелись и другие генералы, способные руководить их операциями.

Арденнское наступление, называемое также «наступлением фон Рундштедта»[98], началось 16 декабря 1944 года после короткой, но интенсивной артиллерийской подготовки по всему фронту, от Моншау до Эхтернаха, начавшейся в 5:30 утра.

Только при более позднем обращении к документам я узнал подробности этого сражения, но тогда, в Альфельде, новости до нас доходили лишь частично, неизбежно отрывочно и, само собой, с задержкой в 24 часа. Нужно ли говорить, что такое развитие событий вселяло в нас большие надежды? Оно оживило наши беседы, заставляя говорить даже тех, кто раньше рта не открывал. Эти комментарии, уместные и неуместные, были в общем-то вполне естественными. Тем более что операция в своей начальной стадии имела некоторую схожесть с блицкригом 1940 года и вторжением в Россию в 1941-м. Каждый или почти каждый день мы слышали названия таких знакомых для нашего слуха мест, отбитых у неприятеля!

Наши войска находились в боевой готовности, и ходили слухи об отправке на фронт. И точно, 21 или 22 декабря 1-я и 5-я роты 69-го полка передислоцируются на запад, точнее, в Рейнскую область. Однако вопрос об использовании наших сил на Западном фронте в данном случае даже не стоял, он находился за пределами условий наших обязательств. Тем не менее, что касается меня, – и здесь, как и во всем, что мной написано, я говорю только за себя, – я не вижу большой разницы между моим добровольным участием в действиях на Восточном фронте и возможным исполнением обязательств на Западе против тех, кто стал союзниками СССР и, соответственно, его сообщниками в порабощении Запада, что было подтверждено на Ялтинской конференции в январе-феврале 1945 года![99] Однако я никогда не воевал против своих соотечественников.

В связи с отправкой на запад некоторой части наших войск возбуждение в Альфельде и других местах дислокации наших частей достигает наивысшей точки. Несомненно, кто-то уже возвращается в Бельгию. А может, кое-кто даже мечтает об этом? Я узнаю, что некоторые бельгийские гражданские уже отправились на запад в надежде восстановить, насколько это возможно, управление страной. Такие вот слухи вращаются здесь. И в перспективе событий всегда непросто разобраться, правдивы они или нет. А тем временем мы следим за стремительным продвижением некоторых конкретных немецких бронированных дивизий по карте, приколотой к классной доске в Rote Schule, «Красной школе». После Моншау мы говорим о Труа-Пон, Сен-Вите (Санкт-Вите), Уффализе, осаде Бастони, Оттоне, Шерноне, вплоть до самого Динана!

В это время, чтобы избежать незанятости новобранцев, еще не приписанных к частям и подразделениям, и ввиду прибытия пополнения, П. Стокмана и меня, вместе с двумя другими унтер-офицерами, просят по очереди давать обзор информации о событиях на Западном фронте. Предоставленные нам для этого материалы столь скудны, что работа представляется крайне сложной, тем более что мы в ней совершенно некомпетентны. Вот почему после второго или третьего занятия, с согласия коменданта Денжи, мы меняем тему наших бесед на рассказы о наших кампаниях, в которых сами принимали участие и о чем можем говорить с куда большей уверенностью.

Приближалось Рождество, и, несмотря на войну, которая проявляла себя частыми воздушными тревогами и бомбардировками, Германия остается верной себе – спокойной, невозмутимой и приверженной своим традициям. На всех улицах, на каждом углу мы встречаем горожан и жителей деревень с огромными блюдами, наполненными всевозможными фигурками из теста, которые они несут к своим кондитерам, чтобы те испекли их для них. Тот же самый обычай практикуется и в канун Пасхи. Наши хозяева угощают нас этой выпечкой на протяжении всех праздников! Мне кажется интересным, по крайней мере, полезным описать все эти мелкие детали, помогающие погрузиться в атмосферу нашего житья-бытья, чтобы те, кто не испытал этого на себе, могли лучше понять то время.

Невозможно в полной мере оценить мужество гражданского населения, подчиненного требованиям военного времени! С нами, хоть многие из нас еще молоды, совсем другое дело, ведь мы добровольно выбрали участие в военных действиях и подставили себя под пули.

Как-то утром, за несколько дней до Рождества, я просыпаюсь с острой болью в указательном пальце левой руки. Он распух и покраснел. Дергающая боль столь сильна, что я вынужден тут же идти к доктору Маркусу. Он делает разрез на пальце, мажет его какой-то зеленой мазью и забинтовывает. Я чувствую облегчение. Тем не менее в само Рождество мне приходится снова обратиться к доктору, потому что боли возобновились и стали еще сильнее. Доктор в отпуске на несколько дней, и мной занимается санитар фон Сахновски – судя по имени, из русских белоэмигрантов, – но делает это не слишком хорошо, накладывая на гноящийся палец мазь для заживления ран! Мне жаль его, ведь я понимаю этого совсем молодого человека, однако пальцу становится еще хуже.

Придется ждать до утра 3 января, чтобы показаться доктору Маркусу, который отправляет меня для оказания экстренной помощи в госпиталь, в Гронау. Я пишу об этом случае потому, что хочу понемногу рассказать обо всем, что в той или иной степени отразилось на мне, на моем моральном состоянии или на теле, однако опускаю подробности. В госпитале мой палец ампутируют по последнюю фалангу – под местной анестезией, поскольку я отказываюсь от маски, которую терпеть не могу. После часового отдыха в кресле доктор спрашивает, не отвезти ли меня в часть. Нет, я думаю, что смогу добраться до Альфельда собственными силами. И возвращаюсь туда пешком, а это больше 10 километров! Но я сам этого захотел. И тем не менее я рад видеть чудесные домики Альфельда.

Когда на следующий день я навещаю доктора Маркуса, он предлагает мне перебраться на частные квартиры у местного жителя – вместе с ординарцем! Какая роскошь! Моим ординарцем будет Р. Лоос, шестнадцатилетний мальчик, член молодежного движения Jeunesses, прибывший в Германию вместе с матерью. Вместе со скаутом мы находим свое жилье, расположенное в пяти минутах ходьбы от Rote Schule. Это вилла на соседней улице. Хозяева, пожилая пара за шестьдесят, простые и очаровательные люди, приглашают меня присоединяться к их трапезе, когда мне только захочется.

Какая сложилась ситуация в конце этого декабря? Между Рождеством и Новым годом на Западе не стихают бои, на Востоке разгорается битва за Будапешт. Зима выдалась суровая, и здесь, в Альфельде, стоят сильные морозы. Западнее Трира и Труавьержа немецкие войска за девять дней совершили прорыв глубиной более чем на 100 километров. Захваченная территория образует участок вроде треугольной формы, основанием которого является прямая в 135 километров длиной, от Трира до Динана. Высота этого треугольника составляет 75 километров, если измерять ее от основания, в точке чуть севернее Мартеланжа, до Моншау.

Канун Нового года: мы с Жозефом Дюпоном приглашены в дом нашего товарища Вильгемма. Праздничный ужин и шахматы до двух ночи.

В первые дни января продолжается битва при Арденнах, и немецкие войска, похоже, продвинулись еще дальше. В то же время люфтваффе интенсивно бомбили аэродромы союзников в Бельгии, Голландии и Франции, уничтожив или выведя из строя более 500 машин, что стало для союзников крайне неприятным сюрпризом[100].

К середине января мы узнаем об отступлении немецких дивизий, участвовавших в битве в Арденнах, а также об успешном прорыве из осажденной Варшавы группировки немецких войск[101]. К концу января – началу февраля, когда нам становится известно о провале так называемого «наступления фон Рундштедта», умирают последние надежды. Немецкие войска откатываются на исходные позиции, с которых они начинали 16 декабря 1944 года. Битва в Арденнах длилась целый месяц!

Между серединой января и серединой марта происходит несколько событий, о которых мы узнаем спустя несколько часов, несколько дней или даже месяцев после того, как они имели место быть. Одни невероятно комичные, другие драматичные. Среди последних торпедирование русской подводной лодкой С-13 (советская дизель-электрическая торпедная подводная лодка серии IX-бис времен Второй мировой войны. – Пер.) пассажирского лайнера «Вильгельм Густлов», перевозившего более 6 тысяч раненых и беженцев (по заключению Института морского права в Киле, атака была правомерной: «Вильгельм Густлов» являлся законной военной целью, на нем находились сотни специалистов-подводников, зенитные орудия… Имелись раненые, но отсутствовал статус плавучего лазарета. Правительство Германии 11.11.1944 г. объявило Балтийское море районом военных операций и приказало уничтожать все, что плавает. Советские вооруженные силы имели право отвечать тем же». – Пер.). Более чем 5 тысяч из них погибло в водах Балтийского моря при температуре воздуха -20. Но был еще и пароход «Гойя», потопленный другой русской субмариной, что привело к гибели 6 тысяч человек, не считая других плавучих лазаретов, потопленных русскими или союзниками.

Среди других событий с уверенностью можно отметить следующие, наиболее комичные: 2 февраля 1945 года Эквадор объявляет войну Германии и Японии, 8-го числа того же месяца то же самое делает Парагвай! Прямо инфекция какая-то! 12 февраля наступает черед Перу объявить войну Германии и Японии. Египет и Сирия сделали то же самое 26 февраля, Ливан 27-го, Саудовская Аравия 28-го и, в марте, Турция 1-го, Финляндия 3-го, но, как бы в качестве дополнительного покаяния, у последней декларация об объявлении войны имела обратную силу, а именно с 15 сентября 1944 года! Не станет ли подобная запоздалая реакция заразной? Какая разница, пока это далеко от нашей страны! И раз уж мы заговорили об этом, почему бы не использовать обратную силу с 3 сентября 1939 года? Хотя в конце концов стоит пожалеть несчастную Финляндию, которой и без того пришлось несладко.

К тому времени, когда 27 марта 1945 года настал черед Аргентины объявить войну Германии, это сделали уже 53 государства! Какой удар по нашему моральному состоянию – узнать, что все эти банановые республики и иже с ними собираются напасть на нас! Но наверняка все эти страны сказали себе: «Сделаем это ради смеха, а не ради войны!» – поскольку были уверены, что им не придется воевать! Чехарда безумия набирает обороты, и каждый подыскивает подходящее место, где можно убивать!

Между тем 13 февраля, среди прочих немецких городов, две волны бомбардировок обрушились на Дрезден, и только в нем одном погибло от 200 до 300 тысяч человек. Позднее, 6 августа 1945 года, в Хиросиме погибло «всего» 70 тысяч человек! Кровавая бойня в Дрездене[102] была столь ужасающей, что, когда подсчет жертв дошел до 70 тысяч, их просто перестали считать. Трагическое для Японии событие обсуждали значительно больше и даже сняли фильм. Но Дрезден имел для средств массовой информации меньшее значение, ведь немецкие трупы недорого ценятся. Хотя к нам это гораздо ближе! (Согласно Le Petit Robert, 250 тысяч погибших; согласно немецким официальным данным, 300 тысяч. – Пер.)

Тем временем завершилась битва за Будапешт. Нескольким сотням немецких солдат, после отчаянной схватки, удалось вырваться из Буды и пробиться к позициям немецкой армии[103]. В последнюю неделю февраля меня вызывают в Грюненплан, чтобы провести некоторое время в компании нескольких офицеров Валлонской гвардии, но с какой целью, мне неизвестно. Эти офицеры решили не вступать в ряды легиона. Один из них, лейтенант Глб., передумывает и записывается в легион. Но тот другой, который не меняет решения, – это капитан Гб., тот самый, что в Намюре столь страстно убеждал своих подчиненных вступать в легион. Я чувствую, что он находится в крайнем замешательстве, когда мы всякий раз сталкиваемся с ним, поскольку ему известно, что я о нем думаю, – у меня была возможность высказать ему все в лицо. И теперь мне намного лучше, потому что я не стал дожидаться для этого его обличительных речей. Несколько раз меня должны были поселить вместе с ним в казармах, что находятся в нашем расположении под огромной липой. Но я не остаюсь здесь, потому что рана на месте ампутации зажила, и я хочу вернуться к своим товарищам, находящимся на Одере. Я подаю рапорт коменданту Денжи и 2 или 3 марта отбываю в Сак, маленькую деревушку северо-западнее Альфельда.

Меня прислали к унтер-офицеру Фонтиньи, чтобы помочь ему в обучении расположенного здесь взвода. Фонтиньи пришел из Национал-социалистического механизированного корпуса, а 30 человек прибыло из Бельгии в сентябре. Трое или четверо оставили свою работу на немецких заводах, чтобы присоединиться к нам. Мы с Фонтиньи на постое у местного жителя, солдаты в деревенском зале для собраний. Старое кафе служит нам канцелярией. Несколько раз именитые жители деревни, да и остальные тоже приходят, дабы провести немного времени в нашем обществе. Среди них и управляющий местной пивоварней, который, как мне кажется, также и бургомистр. Они приходят поговорить, обсудить с нами ситуацию, спросить, что мы о ней думаем, словно нас посвятили во все секреты небожителей!

Думаю, они хотят, чтобы их успокоили. Нам не остается ничего другого, кроме как подбадривать их. Они читали о нас хвалебные статьи в газетах. Слышали по радио военные сводки, в которых упоминается наш легион. В кинохрониках они видели, как фюрер награждает Леона Дегреля. И относятся к нам с огромным уважением.

Мне кажется, что дочь пивовара и одна из ее подруг тоже высокого мнения о нас, потому что они регулярно приходят повидаться с нами, поболтать и провести остаток дня или вечер в нашей канцелярии. Первая, высокая брюнетка, настоящая красавица. Ее подруга, пухленькая блондинка, тоже недурна собой. Обе просто очаровательны и скрашивают наше пребывание в этой маленькой деревушке.

Так проходят 15 замечательных дней, а 19 марта мы получаем уведомление, что наша отправка на Восток запланирована на завтра.

Глава 20. Передислокация к Одеру: последняя попытка

20 марта мы в очередной раз стоим на платформе в ожидании отправки. Еще до посадки в вагоны мне хорошо известно, что начинается новый этап моей жизни и что уже ничто не останется прежним. С учетом всех обстоятельств, такова уж жизнь – не знать наперед, что принесет завтра, и это не так уж и плохо. И вполне соответствует моему характеру.

Моя хозяйка и ее дочь пешком пришли из Сака сюда, на платформу, чего я никак не ожидал. И они не единственные. Другие жители деревни тоже пришли попрощаться. Что такого особенного мы сделали для этих людей, что они так к нам привязались? Или это немецкая восторженность? Некая странность? Каждый раз я удивляюсь и всегда смущаюсь, хоть это и стало привычным! Должен ли я пожалеть, что не попытался сблизиться со всеми этими людьми, проявлявшими к нам такое дружелюбие? Все мои прежние попытки сблизиться оставляли глубокие раны на сердце. После всех наших потерь, после утраты погибших и пропавших без вести товарищей незачем провоцировать новые печали! Расставание на платформе железнодорожной станции вызывает грусть у тех, кто остается, но, как мне кажется, оно еще печальнее для тех, кто уезжает, когда такое прощание происходит на пороге дома.

Прежде чем продолжить повествование, я должен обратить внимание на одно важное обстоятельство. И хотя я вел многочисленные записи событий вплоть до данного момента и у меня есть множество ссылок на эти записи – также до данного момента, – с последующим периодом времени дело обстоит несколько иначе. Обстоятельства не оставляли мне свободного времени, не считая редких моментов, и мне пришлось избавиться от этих записей перед тем, как попасть в плен. Что вполне понятно при подобных обстоятельствах, когда я пребывал в кошмаре последних недель войны, в постоянном напряжении, всегда на ходу. И тем не менее я поговорил с некоторыми из своих товарищей, помнивших события, которые они пережили со мной. Я имел доступ к заметкам нескольких друзей, в частности моего товарища Раймона В. Л., которому повезло с записями больше, чем мне, и во время нашего пребывания в плену сделал с них копии. И все-таки мне не избежать небольших неточностей в хронологии или географии событий, хотя они не так уж значительно влияют на их суть.

Вот почему не хватает некоторых дат, по крайней мере тех, которым я не смог найти подтверждения у своих товарищей, находившихся рядом со мной в то время. То же относится к названиям некоторых мест, которые я или забыл, или не знал даже тогда. Не знал я и названия всех тех деревень, через которые мы просто проходили, изредка останавливаясь всего на несколько часов.

Что касается периода, который описывают мои путевые заметки последних дней войны и полулегального возвращения домой, то тут у меня имелась возможность сравнить их с записями и воспоминаниями двоих своих товарищей, с которыми мы каждый день находились бок о бок во время долгой дороги назад, в Бельгию, Карла Т. и Пьера Моро, которые к тому времени, как я принялся за это повествование, были еще живы. Огромное им спасибо!

И вот я здесь, на платформе железнодорожной станции Альфельда, вместе со своим товарищем Р. Фонтиньи и 30 новобранцами, за которых мы несем ответственность. «Бургундцы» из Ersatz уже здесь. Остальные все еще подходят со всех окрестностей Ганновера, дабы присоединиться к нам и заполнить бреши в рядах нашей дивизии, образовавшиеся в результате тяжелых боев в Померании. Атмосфера на платформе такая же, какая всегда бывает в подобных случаях. Восклицания, объятия маленьких подружек, слезы женщин, взволнованные пожелания удачи от нескольких ветеранов войны 1914–1918 года, инвалидов или слишком старых, чтобы отправиться вместе с нами, но зачастую задействованных для работы в немецких железнодорожных службах.

Поезд медленно трогается с места, заплаканные лица пропадают из вида, а потом и сами силуэты людей тают и исчезают вдали. Дым и пар от паровоза развеиваются по ходу движения поезда. Мы уже в пути, однако видения все еще с нами, мы храним живые воспоминания о прощании.

Не знаю, сколько времени займет дорога, но провианта у нас на два-три дня. Перед тем как свернуть на восток, поезд движется на юг, чтобы в конце концов взять курс на север. Бад-Гандерсхайм, Зальцгиттер, Брауншвайг. Многие железнодорожные пути разрушены бомбардировками, и мы теряем время на всевозможных объездных путях, даже несмотря на то, что сразу по окончании очередного авиационного налета все службы берутся за дело, чтобы восстановить движение. В таких условиях все пригодные пути пользуются огромным спросом, из-за чего и происходит так много остановок и задержек. К ночи мы где-то между Брауншвайгом и Магдебургом. Не знаю, который час, когда поезд в очередной раз останавливается. Большинство из нас спало. Стоит кромешная ночная тьма, и нам видны бесчисленные разрывы зенитных снарядов в небе. Похоже, это налет на Магдебург, и, видимо, по этой же причине остановился наш поезд.

Некоторые из нас выбираются наружу и спускаются на пути, в основном чтобы размять ноги и посмотреть на небо. Вскоре мы видим зарево пожаров, которое быстро распространяется, однако огонь зенитных расчетов не ослабевает. Небо пронизано залпами, которые усиливаются, потом стихают – лишь затем, чтобы еще больше усилиться. Небо в безумном ритме озаряется вспышками, заканчивающимися множеством маленьких белых облачков. Затем, где-то высоко в небе, вспыхивает белое и красное зарево, которое быстро растет в размерах и направляется в нашу сторону, на запад. Так и есть, это подбитый бомбардировщик союзников, пытающийся добраться до своих. Он летит параллельно нашему поезду, но в отдалении и исчезает из вида. Несколько минут спустя мы видим, как второй, а затем еще и третий самолеты вспыхивают пламенем и падают где-то вдали, сопровождаемые ярким взрывом.

Возвращаемся в вагоны, чтобы поспать. Когда просыпаемся, уже наступил день, и мы катим вперед. Понятия не имею, где мы находимся. Снова остановка на открытой местности. Нам раздают хороший горячий кофе. Поезд продолжает движение, мы едим свой хлеб. Разглядывая горизонт справа от нас, наблюдаем густые облака дыма, которые поднимаются к небу, где смешиваются с обычными облаками. Это наверняка горящие развалины Магдебурга. Видимо, мы объехали город и теперь наш поезд снова движется на север.

Весь день движемся в том же направлении, с множеством остановок и двумя-тремя воздушными тревогами, но цель налетов – не наш поезд. Если я не ошибаюсь, наш маршрут проходит через Штендаль, Виттенберге, Прицвальк, и на одной из этих станций немецкий Красный Крест кормит нас отличным супом. Эти ангелы-хранители всегда на своем посту! Днем и ночью, в любую погоду всегда на службе и всегда, даже в самых худших обстоятельствах, с улыбкой! Снова ночь, и опять множество остановок. Теперь поезд идет на восток, к Нойштрелицу, затем к Нойбранденбургу, и немного подальше мы наконец высаживаемся. Поезд дальше не идет!

Кажется, сегодня 22 марта, и мы движемся, теперь уже своим ходом, пока 23 или 24 марта не прибываем в Плёвен. По дороге у меня снова началась дизентерия. Благодаря моей осмотрительности у меня не случалось этой беды со времен пребывания в госпитале, после Кавказа. Все дело в еде? Или в воде? Не знаю. 29-го мы выходим из Плёвена в Бергхольц, все это западнее Штеттина (сейчас Щецин в Польше. – Пер.), куда прибываем в тот же день. Здесь, совершенно неожиданно, я встречаю одного из своих братьев! Которого не видел с июля 1944-го. Самое время для проявления братских чувств!

После ночи, проведенной с нашим взводом в амбаре, брата начинает беспокоить состояние моего здоровья. По счастью, имея, как офицер, частные квартиры, он приглашает меня провести ночь вместе с ним. Да, приступ дизентерии заставил меня быстро сбросить несколько килограммов, и это буквально написано у меня на лице. К тому же я чувствую сильную слабость. Еще я встретил санитара, Пьера В. Д. Г., однако после двух дней лечения лучше не стало, и доктор Бью отправил меня в госпиталь в Нойбранденбург.

Переполнен не только сам госпиталь, но и многие занятые для этой цели дома. Повсюду полным-полно больных и раненых, и немецкому персоналу помогают иностранные санитары, русские и поляки, которые предпочли оставить свои страны и следовать за немецкой армией. Многие из больных и раненых спят, как и я, на соломенных матрасах или лежат просто на полу, по восемь-десять человек в палатах, где нет никакой мебели, кроме пары табуретов. Через четыре или пять дней лечения мне становится лучше, и я прошу отпустить меня в свою часть. Доктор не против, но начальник медицинской службы не столь сговорчив.

Тем не менее 7 апреля я возвращаюсь в Бергхольц и на следующий день прошу разрешения присоединиться к своим товарищам, отправляющимся на линию фронта, – к великому неудовольствию своего брата, который не верит, что со мной все в порядке. Мы направляемся к Вольшову и занимаем позиции в дюнах перед озером. Дождя нет, но ночь холодная и сырая, а у меня нет шинели. Озеро перед нами больше напоминает реку. На следующий день связной мотоциклист передает мне приказ явиться в Бергхольц и принять команду новобранцев, чтобы подготовить позиции на озерном участке близ Пренцлау. На дороге Пренцлау-Лёкниц, неподалеку от Брюссова, я почти сразу сталкиваюсь с 30 «бургундцами» в сопровождении еще одного унтер-офицера. Это та самая команда, которую я должен был принять. Дорога из Пренцлау и еще две, идущие дальше на юг, забиты колоннами, направляющимися на север. Несколько отдельных групп солдат, вроде нашей, движутся наоборот, на юг. Я останавливаю колонну из нескольких грузовиков, едущих в том же южном направлении, и мы забираемся в кузова и рассаживаемся на ящиках с боеприпасами. Если мы попадем под обстрел, то нас подбросит в небо – очень быстро и очень высоко.

Путь недолог, и вскоре, на выезде из города, мы слезаем с грузовиков. Грузовики едут дальше на запад, а мы пешком направляемся к Ангермюнде, двигаясь вдоль железной дороги, что должно сберечь нам время. Путь не легкий. Приходится идти по железнодорожному полотну, поскольку обочины непригодны для движения. А тем временем наступает ночь. Нам уже видно первое озеро справа от нас. Мы шагали где-то час, когда железнодорожные пути свернули в сторону от озера. Мы прошли еще два часа, прежде чем они вернулись на прежнее направление. Возможно, это другое озеро, но не видно никаких признаков жизни. Здесь царит полнейшее спокойствие, если не считать мягкого плеска воды в озере и гула отдаленной канонады. Она теперь звучит постоянно; с самого моего прибытия в Померанию и до последнего дня войны грохот орудий станет вездесущим, порой справа от нас, иногда слева и спереди, но бывает, что и позади. Это заставляет нас думать, что мы окружены. И в самом деле, сколько раз у нас не оставалось пути отхода, поскольку Красная армия наседала со всех сторон. Несомненно, русские стараются побыстрее замкнуть кольцо окружения и уверены, что это вопрос всего лишь нескольких часов, если не меньше.

Ночь темная и безлунная, мы почти ничего не видим. Даже не знаем, где находимся. Во время привала приходим к решению, другой унтер-офицер и я, что незачем лезть в волчью пасть или, что больше соответствует моменту, в пасть к медведю! Учитывая то, что мы вышли из Пренцлау полтора дня назад, город, похоже, остался уже далеко позади. Нужно отыскать обитаемые места, какую-нибудь деревню! Мы решаем идти дальше, но с большими предосторожностями, в надежде набрести хотя бы на железнодорожный переезд со сторожкой путевого обходчика. Имя того унтер-офицера выскользнуло из моей памяти. Изо всех сил я пытался вспомнить его. Он состоял в Валлонской гвардии и Национал-социалистическом механизированном корпусе. Как и я, тоже побывал в России. Кажется, что-то вроде Бехетс или Бехагель. И если это действительно он, то это тот самый, что после войны входил в общественный административный совет Сен-Жосс, пока не стало известно, что он один из нас и что, как все мы, был осужден, после чего уволен, несмотря на свою безупречную службу.

Продолжаем путь. Я пойду впереди, справа от путей, а один доброволец слева, чтобы высматривать озера. Остальная группа будет следовать в 30 метрах за нами, а унтер-офицер со вторым парнем пойдут замыкающими, дабы избежать людских потерь. Так мы движемся еще пару часов, ничего не увидев и не услышав. Озер больше нет, по крайней мере в поле нашего зрения. Только сейчас я соображаю, что меня кто-то зовет. Это мой напарник с левой стороны путей. Я взбираюсь на насыпь, и он показывает мне на что-то, что отсюда мне не видно. Подойдя к нему, вижу, как и он, некую темную массу, которую не могу опознать или определить, как далеко от нас она находится. Он остается на месте, а я направляюсь к ней. Почва под ногами вязкая и зыбкая. Метров через тридцать я внезапно обнаруживаю, что стою перед очень высоким зданием, но без видимых этажей, сплошная голая стена. Обхожу вокруг и натыкаюсь на большие старые деревянные двери, слегка приоткрытые. Вхожу внутрь, но для осмотра у меня есть только зажигалка. Это старый амбар, в котором, видимо, раньше держали лошадей.

Возвращаюсь к железной дороге, где остальная группа уже подтянулась к моему разведчику, и мы решаем провести ночь здесь. Заходим в амбар и без всяких промедлений устраиваемся на ночлег. Также решаем выставить двоих часовых: одного со стороны железной дороги, другого возле дверей. Лучше принять меры предосторожности. Порой наша беспечность обходилась нам слишком дорого! Поскольку я не знаю тех, кто со мной, и ветеранов с нами нет, я не уверен, можно ли им полностью доверять. Двойная охрана будет понадежнее. Караул будет сменяться каждый час. Людей у нас достаточно, и все мы устали. Я стану на пост в первый час вместе с еще одним караульным. Подам личный пример, чтобы успокоить новобранцев, а также заслужить их доверие. Сейчас, должно быть, около 23:00 вечера.

Когда я бужу тех, кому полагается сменить нас, то отдаю одному из них свои часы, поскольку ни у кого их больше нет. Я не совсем доверяю своим часам, но лучше такие, чем совсем никаких. Когда я просыпаюсь, то уже около 7:00 утра. Те, кто стоял на посту на рассвете, заметили всего в нескольких сотнях метров от нас деревню! У кого осталось немного хлеба, съедают его или жуют по дороге к деревне. У меня есть немного кофе, разумеется черного и холодного. Прежде чем приблизиться к деревне, мы проходим под автомобильным мостом. Само шоссе раньше не было видно, и наверняка некоторые непонятные отдаленные шумы, которые мы слышали, исходили и от него, а не только от артиллерии. В деревне обнаруживаем несколько «бургундцев», в основном из Ersatz, запасной роты Альфельда, которые вышли из города раньше меня. Они показывают нам свободные квартиры на фермах, и я беру с собой трех человек. Жена фермера готовит нам кофе и дает кое-что поесть, хоть мы даже не просили об этом. Как давно мы не ели такого хлеба! И только сейчас я вспомнил, что ничего не ел со вчерашнего дня. А эти два больших ломтя копченого окорока, да это просто дар Божий, настоящий деликатес!

Приходит один из наших офицеров и на скорую руку объясняет нам нашу задачу. Кажется, это лейтенант Клоссе. Мы должны подготовить огневые позиции, стрелковые ячейки и окопы за дорогой и между озерами, поскольку озера разбросаны повсюду вдоль дороги, а также позади нее. Обдумывая полученные инструкции, я понимаю, что такие оборонительные позиции защитят нас от атак, исходящих и с северо-востока, и с востока, с юга и даже с юго-востока! Действительно, на Кавказе и под Черкассами мы часто попадали в подобные ситуации, когда фронт был не непрерывной линией, более или менее постоянной, а состоял из ряда отдельных укрепленных позиций, которые противник, если мы не проявляли бдительности, когда угодно мог с легкостью обойти.

Какое число сегодня? То ли 10, то ли 11 апреля. Сегодня днем, после супа, у меня возобновились проблемы с желудком. Лекарств нет. Чай не помогает. Вместе с другими я самоотверженно рою траншеи. Становится хуже! Я пытался притуплять боль, избегая пребывания на ветру, на холоде и в сырости. Так я держался два дня, хоть и не героически, но стоически, однако в результате меня отправили обратно в госпиталь в Нойбранденбурге, глубоко пристыженного. В госпитале, как всегда, много раненых, но теперь тут также хватает и больных. Один из ассистентов врача, очень красивая русская женщина-врач, брюнетка лет тридцати с Южного Кавказа. Она довольно хорошо говорит по-немецки. Уж лучше иметь дело с красивой женщиной, чем с какой-то уродиной. Она меня узнала, а доктор нет. Но может, это другой доктор. Я его тоже не помню.

Драконовский режим, диета, чай с очень тонкими тостами и целая пригоршня, штук двадцать, пилюль каждый день. И часа не проходит без прибытия новых раненых. Некоторые, эвакуированные дальше в тыл, оставляют госпиталь. Их прибытие и отбытие не прекращается. Доктора, медсестры и санитары совершенно вымотаны, они трудятся не покладая рук днем и ночью, поскольку работы по ночам ничуть не меньше, чем днем. Не важно, что от усталости они не могут спать. Глядя на других, я не жалуюсь! Это стало бы последней каплей!

Через неделю чувствую себя намного лучше – лучше, чем при выписке из госпиталя 12 дней назад. Держусь на ногах намного увереннее и стыжусь, что нахожусь здесь, среди раненых. Поскольку, несмотря на все мои просьбы, я пока не могу оставить госпиталь, прошу разрешить мне делать что-то полезное – помогать сестрам, младшему персоналу и раненым, за которыми требуется уход. Среди последних встречаю нескольких «бургундцев», которые сообщают мне об огромных потерях среди наших подразделений на всех участках фронта. Рассказывают о боевых группах, которым приходится выходить на огневые позиции по три раза в течение 48 часов, каждый раз возвращаясь с потерями до двух третей личного состава. Я узнаю о гибели многих наших товарищей и что мадам Нойтелеерс, одной из медсестер в перевязочном пункте в Нойрозо, придется сообщить о смерти ее четвертого, последнего сына! На самом деле у нее их было трое и все погибли на Русском фронте. Этот последний был ее приемным сыном, о котором она заботилась как о родном и теперь тоже потеряла! Несомненно, именно матери заплатили самую большую цену за кампанию в России! Какая трагедия! Какая ужасная драма! И следует заметить, что «правосудие» ее собственной страны намерено преследовать эту несчастную женщину, осудить и упрятать за решетку! Боже, где же Ты был тогда?

Как можно оставаться здесь после того, что я узнал? Я требую встречи с доктором, с которым на следующий день сталкиваюсь в коридоре. Он советует мне потерпеть еще пару дней, ввиду рецидива после предыдущего, слишком краткого пребывания в госпитале.

Когда меня, кажется 23 апреля, выписывают из госпиталя, я обнаруживаю, что в городе кипит еще более бурная деятельность. Поскольку я точно не знаю, где находится моя часть, докладываюсь военным властям города, которые говорят, что ситуация меняется каждый час[104], и им мало что известно, но советуют направиться в сторону Вольдегка и Пренцлау. Не найдя попутной машины, отправляюсь пешком. Путь на восток мне указывает движение против течения, мимо бесконечных колонн беженцев, спасающихся от шквала стали и огня, но в первую очередь от Красной армии.

Мне также попадаются подразделения, отступающие в более или менее организованном порядке. Однако есть и несколько рот и взводов, из всех родов войск вперемежку, которые явно стремятся добраться до фронта и движутся в том же направлении, что и я. Встречается много раненых, порой в пропитанной кровью полевой форме, бредущих в тыловые госпитали. С другой стороны, я поражен, увидев целый батальон, полностью укомплектованный новенькими Überschwere Granatwerfer, тяжелыми минометами. Они выкрашены в песчаный цвет и явно предназначались для Африканского корпуса. Сразу видно, что ими никогда не пользовались! Повозки, которые везут боеприпасы, кажутся мне слишком тяжелыми для пустых снарядных ящиков! Люди в этом подразделении явно старше нас, но они также намного старше тех, кто воюет на фронте. Немецкий фельдфебель, идущий справа меня, заметив мое замешательство, говорит: «Так это же дизентерийный батальон». Батальоны больных солдат, которые отправляют на линию фронта только в случае крайней необходимости и которые получили такое несколько ироничное прозвище. Еще нам встречаются санитарные машины и грузовики, набитые ранеными, у многих из которых раны все еще не обработаны из-за нехватки перевязочных средств или, быть может, времени в горячке боя. У меня складывается впечатление, будто вокруг меня сцены из Апокалипсиса. Какую-то часть пути мы идем вместе с немецким фельдфебелем, ведя беседу, пока не расстаемся на развилке. Он направляется к Пренцлау, а я к Требенову, где, как мне только что сообщили, находятся «бургундцы». Я и в самом деле нахожу их там вскоре после наступления ночи.

Не смолкая гремит канонада, на северо-востоке столь же сильно, что и на востоке, и на юге. Но это точно русская артиллерия, поскольку у нас катастрофическая нехватка бое припасов. Их не хватает до такой степени, что немецким орудиям и нескольким танкам поддержки разрешено делать только по три выстрела в день! Такая вот ситуация на сегодня, 27 апреля.

Со вчерашнего дня мы находимся в арьергарде, на реке Иккер, батальон Боннивера (оберштурмфюрер СС Марсель Боннивер, командир батальона дивизии «Валлония». – Пер.) вместе с батальоном вермахта занимает деревню Шёнвердер, что расположена южнее Банделова. Этим утром я оставляю Требенов и направляюсь к Банделову, чтобы присоединиться к остальным своим товарищам из Kampfgruppe, оперативной группы. Там я встречаю юного Р. Лооса из молодежного движения, который стал моим ординарцем. Он следует за мной, словно тень.

Перед самым полуднем в Банделове, точнее, рядом с городком лейтенант Деланни перегруппировывает взвод, и мы выдвигаемся на юг. В тот самый момент, как я узнал позднее, русские танки двинулись от Пренцлау, по дороге из Нойбранденбурга, и были остановлены нашими Panzerfäuste. Эти гранатометы сослужили нам добрую службу. Пренцлау уже пал, и мы едва избежали окружения. Это совершенно очевидно. Русские и впереди и позади нас. Фронт теперь повсюду, стрельба со всех сторон. Обстрел с юга, со стороны Пренцлау, пока не особенно касается нас, это примерно в 7–8 километрах отсюда. Нам сообщили, что мы находимся не больше чем в 20 километрах южнее самого Пренцлау и у нас есть еще несколько дней, чтобы отрыть укрепленные позиции. Их хватит нам ненадолго!

На дороге, рядом с перекрестком, стоит лейтенант Мортье, который раздает патроны с пары небольших автомобилей с боеприпасами. Каждый гренадер получает обойму с пятью патронами! Да, вы не ошиблись, именно с пятью! Те, у кого автоматы, получают по одному магазину! Так что у меня теперь два магазина, потому что один у меня уже есть, но расходуется он всего за несколько секунд, на выстрел уходит менее секунды, и вдобавок ко всему цель, чтобы ее поразить, должна находиться не дальше чем в 50 метрах! Лейтенант говорит, что мы должны контратаковать Шёнвердер с запада на восток, поскольку половина деревни захвачена русскими; другая пока в руках батальона Боннивера, или того, что от него осталось! Поскольку, как нам говорят, уже и без того много жертв, то нам обещают подбросить боеприпасы, очень скоро, еще до того, как мы пойдем в атаку. Даже если кое у кого на дне подсумков и в карманах завалялась пара патронов, – у некоторых подсумки еще сохранились, – то все равно получается менее 10 патронов на человека! Не понимаю, как можно идти в контратаку в таких условиях. У нас еще есть пара пистолетов – у лейтенанта Деланни и у меня, возможно, еще и у кого-то третьего. Есть пара человек вообще без оружия; одному из них в качестве единственного вооружения выдали Panzerfaust, с которым он не знает, как обращаться. Из 20 человек, что входят в нашу группу, по крайней мере двенадцать никогда не видели фронта и уж точно не проходили никакого практического обучения по обращению с оружием! Это просто самоубийство, однако я рассматриваю нашу задачу без всякого пессимизма.

Примерно через три часа мы готовы, если так можно выразиться, взяться за дело. Мы прямо на дороге, сворачивающей под углом 90 градусов влево. Теперь мы стоим лицом к деревне, с возвышающейся над ней колокольней почти в самом ее центре. Между деревней и нами широкое поле, метров двести длиной, а дальше начинаются задние стены ферм. Над крышами ферм возвышается колокольня. Нам известно, что она в руках у русских, и это все, что нам известно, не считая того, что наши командиры просили немецкую артиллерию, расположенную севернее деревни, сделать несколько выстрелов по колокольне, поскольку русские снайперы на ней препятствовали любому передвижению по деревне. Ответ неутешительный и категоричный – «Нет!». Как я уже говорил, они могли производить только три выстрела в день и уже израсходовали снаряды на сегодня, 27 апреля.

Теперь нам необходимо попасть туда, и мы разворачиваемся цепью перед атакой. Я тщательно изучаю каждую деталь участка луга, где мы собираемся поставить на карту нашу жизнь. Довольно плоская, лишенная всяких неровностей почва, с десятком сливовых деревьев, стволы которых не толще моего запястья, две-три яблони, не намного крупнее слив, и ни листочка, чтобы прикрыть нас. Короче, абсолютно никакого укрытия, словно на бильярдном столе! Несомненно, мы лучшие из всех возможных мишеней, о каких только могли мечтать засевшие на колокольне русские «попы»!

Само собой, обещанные нам боеприпасы не прибыли и не прибудут! Об этом я и сообщаю своему товарищу Абелю, который посылает меня за ними. Как мы должны произвести эту диверсионную атаку, дабы облегчить участь своих товарищей, оставшихся без боеприпасов в деревне, особенно если учесть, что именно интенсивность нашего огня должна отвлечь русских от них и заставить сосредоточиться на нас или даже вынудить их искать укрытия от нашей стрельбы? Да всего лишь одного человека на колокольне было бы достаточно, чтобы бить нас на выбор, одного за другим, давая всем остальным возможность сконцентрироваться на батальоне Боннивера.

В тот самый момент, как я собираюсь отправиться на поиски подвезенных боеприпасов, маленький унтер-офицер Д. В., находящийся сразу за мной, выкрикивает: «Оставайся здесь, я схожу». Я соглашаюсь, и он припускается бегом. Больше мы его не увидим! Мы не ждем и начинаем наступать, но нам неизвестно, где находятся русские, если не считать тех, что засели на колокольне. Движемся разреженной цепью, построенной V-образными уступами. 20 метров, 30, 50. Затем неожиданный залп. Разумеется, нас держали на мушке с первого шага, только ждали, когда мы подойдем поближе. Все, включая и меня, бросаются ничком в грязь. Стрельба ведется с колокольни, которая в настоящий момент менее чем в 200 метрах от нас и возвышается над нашими позициями всеми своими 30 метрами. Вряд ли стоит удивляться, что пули, выпущенные со столь близкого расстояния, просвистели так близко от нас. Более удивительно то, что никого из нас не убило. По крайней мере пока, хотя трудно убедиться в этом с одного лишь беглого взгляда. Однако на расстоянии 200 метров и при неопытном стрелке можно надеяться хоть на какой-то шанс. С другой стороны, чтобы промазать с 150 метров, ему нужно действительно хорошо постараться. На какое-то мгновение у меня возникло ощущение, что это моя последняя атака, что тут мне и конец. Прямо сейчас? Через несколько минут? Но что можно сделать без боеприпасов в подобной ситуации?! Не приходится сомневаться, что большинство из нас падут убитыми или ранеными еще до того, как мы доберемся до стен, а те, кто избежит подобной участи, не смогут войти в деревню. Пара снарядов по колокольне и по нескольку дополнительных обойм для каждого из наших парней смогли бы все изменить – разумеется, не исход войны, но, возможно, отсрочить падение Шёнвердера, а также других укрепленных позиций.

И тем не менее мы продолжаем наступление, но теперь уже перебежками, потом залегаем и замираем на месте. По мере продвижения перебежки становятся все короче и короче, как результат большей точности и интенсивности встречного огня. Кроме того, я начинаю чувствовать все более угрожающие и частые выстрелы, пули едва не задевают мое лицо и тело. И тут неожиданно мне приходит мысль, что из-за моей фуражки они принимают меня за командира взвода! Должно быть, ее блестящий козырек привлекает внимание русских. Я немедленно переворачиваю его на затылок. Фуражку я купил в Хильдесхайме несколько недель назад.

Продолжаем атаку, но плотность и точность огня противника таковы, что наши перебежки измеряются теперь секундами. Не более двух-трех шагов. Пули со свистом взрывают грязь рядом с нами. Отвечать не собираемся, иначе у нас к тому моменту, когда мы наконец войдем в соприкосновение с противником, не останется ни одной обоймы, ни единого патрона. Я чувствую себя словно кролик перед охотником, но не без надежды на нору, которая укроет меня после последней перебежки. Весьма неприятное ощущение. Я предпочел бы затаиться в норе, ожидая нападения, и первые пять клиентов получили бы пять моих последних пуль! Но выбора у меня нет, особенно сейчас.

Как и мои товарищи, совершаю очередные несколько перебежек, однако эти последние не дальше блошиного прыжка. Сейчас мы примерно в 60 метрах от стен домов перед нами, а значит, и от колокольни. Теперь в нас стреляют под углом близким к вертикальному, и я говорю себе, что для стрелков наверху лежащий человек представляет куда более легкую мишень, чем стоящий. Он подставляет врагу большую поверхность тела. Но нет ли стрелков за окнами в стенах, что перед нами? Трудно сказать. Поэтому я не рискую оставаться на ногах. Думаю, командир взвода сделал такие же выводы. Должно быть, он отдает себе отчет в бессмысленности нашей попытки, которую невозможно осуществить. Теперь он приказывает отступать – поэтапно, до самого конца не поворачиваясь спиной к противнику. С нашим отходом огонь неприятеля ослабевает, и вскоре мы достигаем дороги, затем укрываемся за зданием.

Обходим деревню с запада, дабы войти в нее с севера. Таким образом, соединяемся со своими товарищами, все еще удерживающими эту часть деревни. Мы наступаем к центру деревни, более или менее прикрытые домами, но вскоре обнаруживается, что от них мало пользы. Мы под огнем со всех направлений, поэтому продвигаемся по паре шагов зараз, ведомые больше огнем и запахом пороховой гари, чем четкими приказами. Русские на колокольне остаются скрытыми от нас, и наши последние патроны, последние выстрелы не в состоянии выбить их с занимаемой позиции, тем более что они ведут стрельбу по нас сверху, не подставляя себя под пули.

Среди уцелевших несколько немецких солдат, которых пули и осколки пощадили не больше, чем «бургундцев», судя по трупам, валяющимся повсюду на дороге. Мы немного продвинулись вперед, и я отчаянно ищу возможность с пользой израсходовать свой последний магазин. Однако силуэты русских, мелькающие предо мной, почти неразличимы среди обломков стен. Ну да, мне хорошо известно, где они находятся, но… я вооружен автоматом, который никак не снайперская винтовка с оптическим прицелом и даже не карабин, у меня почти нет шансов попасть в них! Эх, нам бы сейчас один из тех тяжелых минометов с боеприпасами, что так давно встретились мне! Но что толку в мечтах? Сейчас для них не время. В реальности все по-другому; я вижу наших раненых товарищей, залитых кровью, в изрешеченной пулями или изорванной форме, которые направляются в тыл, надеясь отыскать санитара или добраться до перевязочного пункта!

Последние бойцы медленно отходят назад, израсходовав все боеприпасы, но приказ отступать уже поступил. У меня еще остался последний магазин, не только потому, что я не смог найти подходящей цели, но еще и потому, что без единого патрона чувствовал бы себя совершенно голым и безоружным, столкнись я лицом к лицу с противником. Тогда, на последних метрах выхода из деревни, я разворачиваюсь и выпускаю все оставшиеся пули по колокольне, доставившей нам так много хлопот, не питая при этом иллюзий, что попаду в цель, но чтобы пошуметь и, главное, чтобы не покинуть поле боя, не израсходовав свой последний патрон!

Теперь мы возвращаемся на северо-запад, двигаясь сначала по дороге, затем вдоль леса. Наших войск здесь нет. Русские позади, слева и справа от нас. Перед нами лишь узкий коридор, почти как под Черкассами – прорыв, холод, снег, но хотя бы нет Гнилого Тикича. Рядом со мной юный Лоос. Удивительно, мне только что исполнилось двадцать два, а ему всего лишь шестнадцать! Учитывая все, через что нам пришлось пройти за последние четыре года, я чувствую себя на все сорок! Лоос говорит, что все утро не отходил от меня. Не могу подтвердить этого, но пару раз я точно видел его рядом. Сейчас я это припоминаю.

Мы почти не разговариваем. Каждый погружен в собственные мысли. Что до меня, то я разгневан. Злюсь на себя за то, что смог сделать так мало, почти ничего. Но я думаю, мои товарищи чувствуют то же самое, что и я. Я зол на то, что в меня стреляли сверху, а я не мог ответить, бессильный и лишенный самого необходимого – боеприпасов. По крайней мере, мы могли бы чувствовать себя способными защищаться, а не просто умереть, будь у нас по нескольку обойм! А вид того вооружения и боеприпасов, что я видел у «дизентерийного батальона», прошествовавшего мимо меня, отступающего, но вооруженного до зубов, вызывает у меня ком в горле, даже сегодня.

Теперь, когда напряжение спало, я снова слышу грохот артиллерии, и это снова русские орудия, а не наши, которые сегодня, как и вчера, не в состоянии делать более трех выстрелов в день! Приглушенная канонада доносится со всех сторон. Мы снова в окружении? С наступлением ночи размещаемся в деревенском амбаре юго-восточнее Вольдегка. Потом подтягивается еще несколько «бургундцев», также пришедших из Шёнвердера. Среди прочих погибших они называют лейтенанта Комте де Баке де Ревилля. Еще мы узнаем, что временно помещены в резерв. Действительно, кроме смерти, когда она приходит, все сейчас временное. Канонада не смолкает всю ночь, но слышат ее лишь те, у кого бессонница, поскольку этот гул, в силу своей привычности, стал просто фоновым шумом. И лишь только когда разрывы гремят ближе или орудийные залпы усиливаются, кое-кто приподнимает голову.

28-го поступает приказ выдвигаться на северо-запад, к Нойбранденбургу. Что больше всего бросается в глаза во время этого марша, так это увеличение числа гражданских на дорогах, бредущих пешком, рядом с повозками, нагруженными наиболее драгоценными для них пожитками, не обязательно самыми дорогими, но наиболее необходимыми, чтобы жить дальше. Отважные матери с малолетними детьми, одни, потому что их мужья на фронте, несчастные пожилые люди, для кого это уже не первая война, до последнего надеющиеся, что Красная армия будет остановлена. И впервые я, к своему великому изумлению, вижу униформу бельгийской армии образца 1940 года.

По пути я совершенно неожиданно сталкиваюсь со своим старинным товарищем Раймоном П. и замечаю, что из-за страшной раны он находится в ужасном состоянии. С изнуренным лицом, истощенный, он шагает мужественно и молча. Но так он далеко не уйдет, в таком состоянии ему не выкарабкаться. Я берусь помочь ему и пользуюсь своим званием, чтобы доставить его в полевой госпиталь, где оставляю на попечении врача. К сожалению, ждать я не могу. Нужно следовать за остальными, и, спокойный за то, что оставил его в надежных руках, спешу продолжить путь, чтобы догнать своих товарищей.

По колоннам проносится слух, что русские совсем близко, тем не менее нет никакой нервозности, никаких признаков паники. Хотя такого рода волнения вообще нехарактерны для немцев. Около 16:00 или 17:00 гул в небе заставляет нас задрать головы вверх. Это один из малых разведывательных самолетов, Fieseler-Storch, летящий на высоте не более 50 метров. Он делает в воздухе несколько пируэтов, спускаясь еще ниже. Все расступаются, поскольку видно, что самолет собирается приземлиться. И действительно, он садится и останавливается в нескольких метрах в стороне. Думая, что требуется помощь, я вместе с другими подбегаю к самолету, но вижу, что он берет на борт двух медсестер, следовавших вместе с нами. Пилот выбрасывает из кабины кое-какие вещи и выгружает пару ящиков, оставляя их возле дороги. Ему нужно облегчить машину, поскольку она не рассчитана для перевозки трех человек, так как пилот намеревался прихватить двух молодых женщин. Когда самолет выруливает на взлет, становится видно, что ему тяжело и, чтобы оторваться от земли, требуется большой разбег. На мгновение кажется, что он вообще не взлетит. Может, пилот заметил с высоты приближение русских и испугался за этих юных медсестер? Или их присутствие потребовалось в каком-то другом месте?

Этим вечером, 28 апреля – по крайней мере, это было точно не 29-е, – мы попадаем в одно из бескрайних сельскохозяйственных поместий. Кроме огромного здания с крыльями, расположенными в форме квадрата, и с внушительным въездом с колоннами поблизости никаких строений. Ни деревни, ни поселка, ни единого здания. Ничего, кроме полей, распаханных и засеянных, поскольку ничто, даже война, не нарушило ритм этой сельской жизни. Куда ни глянь, повсюду раскинулись поля и пастбища!

Справа от въезда находится основное здание усадьбы, затем идут сарай с инструментами, конюшня, коровник, свинарник и, в довершение картины, овчарня. Я быстро завожу знакомство с высоким, худым и суровым на вид хозяином поместья. Суров он только с виду, потому что на деле оказывается простым и очень сердечным. Он сразу напомнил мне капитана Ламбрихта, который был у нас в Брасхате. Я провел в поместье не более 48 часов, может, даже меньше, но, сам не знаю почему, у меня сохранилась память об этом месте, которая живет во мне до сих пор. Хозяин объясняет, что вся семья уехала вчера, все работники тоже – вместе с лошадьми, коровами и овцами. С ним остались только стельные коровы, пара больных животных, свиньи и домашняя птица.

Он просит меня передать своим товарищам, что они могут резать и есть любую скотину, что осталась здесь, а перед уходом перебить всю остальную. Нас здесь от сотни до полутора сотен солдат, расположившихся во дворе и в огромном здании. В основном это «бургундцы», но есть и несколько немцев и, возможно, представителей других национальностей. Больше всего я рад тому, что встречаю среди «бургундцев» своего замечательного друга детства, вступившего в легион одновременно со мной, Артура В. Е. Мы едим кур, режем свиней, а Артур, поскольку разбирается в мясницком деле, разделывает их, так что мы можем теперь запастись свининой впрок. Наверстываем все эти последние дни и недели голодания! Когда я говорю, что Артур разбирается в мясницком деле, то, разумеется, вкладываю в слово «мясник» его истинное значение.

Вечером, вместе с двумя приятелями, включая Карла Т., нас приглашают выпить по бокалу вина с хозяином. Мы не можем припомнить, чтобы когда-либо встречали такую изысканность и такой вкус в обстановке дома; никакой вульгарности, исключительный комфорт. Ковры, которые хотелось бы использовать в качестве матрасов, такие они толстые, отличная подборка антикварной мебели, все в хорошем состоянии, даже гардины. Ковры и ткани очень светлых тонов, что чудесно контрастирует с темным деревом старой мебели. Книги в библиотеке, где мы находимся, полностью занимают две больших стены. Здесь где-то от 2 до 3 тысяч томов, включая множество изданий в роскошных переплетах. И если бы не наша пропыленная измятая форма в этом торжественном спокойствии библиотеки, никто бы не поверил, что идет война, тем более отступление!

Наш хозяин объясняет, что у него было 200 сельскохозяйственных рабочих и что все они жили на ферме и в общих спальнях, устроенных в мансардах других зданий. Среди них французы, поляки и другие военнопленные, но кроме них были и гражданские лица шести или семи национальностей[105]. Мы видели эти спальни со всеми санитарными и другими удобствами, душами, умывальниками, туалетами и посудными шкафами. Что так сильно отличалось от того, что ожидало нас потом, в заключении.

Владелец поместья намерен бросить все свое добро и, после нескольких часов сна, уехать отсюда со своими тремя последними преданными слугами, оставшимися с ним, на двух повозках с несколькими лошадьми, оставленными для этого последнего отъезда. Он не питает иллюзий и уезжает без всякой надежды на возвращение. Не пытаясь скрыть свои чувства, он просит нас поджечь перед уходом все поместье и не забыть перебить оставшихся животных. Он хочет, чтобы не осталось ничего, ничего из того, что составляло всю его жизнь, а также жизнь его родителей, дедов и предыдущих поколений. Ведь такое наследственное имение создавалось множеством поколений и на протяжении многих столетий. И вся эта работа, труд многих ушедших поколений исчезнет за несколько часов, падет жертвой пламени!

Уже почти полночь, когда мы уходим спать, растроганные не менее, чем он. Хозяин, дабы избежать внимания русских самолетов, выезжает еще до рассвета. Мы можем спать прямо здесь, на ковре во весь пол, от стены до стены, или в спальнях. Лично я подумывал о ковре. Хотя хозяин предлагал спальни. Однако любопытно, что, сам не знаю почему – возможно, из своего рода скромности, – мы предпочли присоединиться к товарищам на сеновале над овчарней. Остальные отправились в спальни. Мы провели здесь всего лишь ночь, но мне кажется, что больше, и, когда покидали имение, ни у кого не хватило духу предать огню то, что представляло собой три или четыре столетия сельской цивилизации и являлось плодом таких огромных трудов! Определенно, нам не избавиться от сентиментальности.

Утром мы снова в пути, теперь все время на северо-запад. Рядом идет мой давний товарищ и друг детства, Карл Т. В Черкасском котле, точнее, под Мошнами, когда его роте полевой артиллерии пришлось, как и всем остальным, отступать, бросив свои тяжелые орудия, он вернулся и подорвал 150-мм пушки, которые вот-вот могли попасть, целыми и невредимыми, в руки русских. Последние находились уже совсем рядом и пытались убить его. Нужно ли упоминать, что на дороге мы не одни? Тут есть группы солдат и мирных жителей, пеших и с повозками, но гражданских значительно меньше, чем вчера. Здесь есть несколько санитарных машин, перегруженных, забитых несчастными людьми. Легкораненые шагают наравне со здоровыми. Тем, кто хромает, помогают товарищи. Издалека видны пропитавшиеся кровью повязки на головах!

Направляемся к Нойбранденбургу. По пути переговариваемся с теми, кого обгоняем, или с теми, кто обгоняет нас. При этом часто поднимается вопрос об оборонительных рубежах, что будут созданы в наиболее недоступных местах Норвегии для последнего противостояния в том случае, если не произойдет смены ориентации союзников. При этом также возникает вопрос, сможем ли мы осуществить новый бросок на Восток, теперь уже с другими союзниками. По крайней мере предположительно, некий американский генерал не исключал такой возможности и даже был решительно настроен на осуществление подобного проекта. Понятия не имею, откуда взялись эти слухи, но они имели место быть, и после окончания войны нам стало известно, что генералу Паттону действительно хотелось осуществить этот план. Хоть это и противоречило его настрою и заявлениям в начале кампании в Италии. Как бы там ни было, он погиб в странной автомобильной катастрофе еще до того, как смог осуществить свои идеи. Весьма удобно для тех, кто мыслит иначе.

Исходным пунктом для создания цитадели, о которой я веду речь, является Фленсбург, где находились корабли, всегда готовые переправить нас на север, во фьорды. Эта тема будет еще часто подниматься! Нам также снова попадаются военнопленные, бельгийские офицеры, идущие из лагеря в Пренцлау. Мне уже встретилось несколько из них. Некоторые толкают перед собой маленькие ручные тележки, как это часто делают немцы. Тележки нагружены в основном узлами с одеждой, а также запасами провианта. Я поражен разнообразию и качеству их съестных припасов, но ничему не завидую. Некоторые из них любезно угощают нас шоколадом и сигаретами! К сожалению, нам нечего предложить взамен. Мы просто нищие. Нам не хотелось бы считаться побежденными. Возможно, мы бы подняли этот вопрос, но без каких-либо скрытых мотивов, поскольку офицер, которого спросили, объяснил нам, что идея идти на Восток никогда не приходила ему в голову и что он, как раз наоборот, «бежал» на Запад! Даже если дорога могла оказаться слишком долгой, даже если им нужно было всего лишь дождаться подхода русских в своем лагере, он и его попутчики не стали рисковать. И я их понимаю. Может, они слышали о Катыни? Однако значительно позднее мы узнали, что при наступлении русские не делали особой разницы в обращении со взятыми в плен немецкими солдатами и военнопленными из числа союзников Германии, которые дожидались своего «освобождения». И если позже с некоторыми из них разобрались и отпустили, то другие так и не вернулись домой! В 1988 году у меня имелась возможность несколько раз побеседовать с сестрой одного из последних. Немного погодя мы продолжаем свой путь, вся наша группа, не меняя курса на Нойбранденбург. Если не считать движущихся войск, город выглядит покинутым своими жителями. Однако не всеми. Несколько домов все еще обитаемы, и их жильцы смотрят со своих порогов или из окон, как мы проходим мимо, с таким отсутствующим взглядом, словно они уже смирились со своей судьбой. Это ужасно, но что мы можем поделать?! Какой прок от наших винтовок и автоматов без патронов и от пушек без снарядов?

Перед самым выходом из города двое военных полицейских советуют нам направиться к Нойштрелицу. По этой причине мы сменили курс, на сей раз в южном направлении. Двигаясь вдоль озера направо в течение трех часов, мы натыкаемся по пути всего на пару деревень. Затем огибаем озера и снова шагаем на северо-запад, по сельской местности и лесами, прокладывая маршрут среди бесчисленного множества озер, иногда по тропинкам, а порой и прямо по торфянику. Именно здесь произошла следующая история. Мы только что обнаружили в нескольких сотнях метров впереди деревню, а поскольку пора устраиваться на ночлег, решаем направиться туда. Ведь мы двигались добрых восемь часов. При подходе к деревне нас охватывает ощущение подавленности: вокруг полнейшая тишина, зловещая атмосфера. Ни души, деревня полностью покинута! А в нескольких шагах от нас лежит, слегка согнувшись, мертвое тело. Светлые волосы, девушка лет семнадцати-восемнадцати, среднего роста. И красивая! Она мертва, хоть ран на ней не видно. Мы с Карлом не можем заставить себя прикоснуться к телу, словно боимся осквернить его. Даже не пытаемся узнать, от чего она умерла. Боимся худшего. У ног лежит ее сумочка, содержимое которой разбросано вокруг. Поднимаем несколько фотографий. Бегло просматриваем их, однако тут есть и ее собственная фотография. Это точно она, та, что лежит здесь, словно спящая.

Менее чем в 100 метрах отсюда, на травянистом холме, стоит церковь, заброшенная, как и сама деревня. Что здесь могло произойти? Вся деревня могла уйти на запад, но селяне не оставили бы без погребения это юное тело! Какая печальная загадка! Я в полном замешательстве, и только сейчас до нас с Карлом дошло, что мы находимся в деревне абсолютно одни, что за нами никто не пошел. Тягостная ситуация, чрезвычайно печальное зрелище, которое никогда не забыть! Машинально сую фото в карман и, сам не знаю почему, до сих пор храню его и достаю время от времени. Всякий раз, когда открываю дневник, в который вложил это фото. На обратной стороне дата: 1924 год. Может, это год ее рождения? Тогда, значит, ей двадцать один? Вполне возможно, но девушка выглядела моложе. Как бы там ни было, мы не можем оставаться здесь. Смотрим друг на друга и одновременно качаем головой, безмолвно принимая решение продолжить путь, даже не пытаясь найти прибежище на ночь в этой зловещей деревне, заброшенной, хоть и уцелевшей.

Мы уходим, не проронив не слова и не оглядываясь, словно хотим побыстрее забыть увиденное. Идем еще больше часа, прежде чем натыкаемся на другую деревню. На полпути к ней выходим на большую дорогу, где кроме нас есть и другие живые существа. Хотя в этой деревне не видно даже домашнего скота и не слышно пения птиц, но ведь мы уже давно его не слышали.

Здесь есть и другие солдаты, как и мы, подыскивающие место для ночлега. Не знаю, остались ли здесь мирные жители, – мы их не видим. Пара домов, в которые мы пытаемся войти, заперты, но амбары открыты. Заходим в один из них с пятью-шестью немецкими солдатами. Берем из стопки джутовые мешки и используем их вместо постельных принадлежностей, укладываясь спать прямо на соломе. Мы не ели с самого утра, и куриные бедра, как и свиная печенка в наших котелках, несъедобны. Поджарить все это у нас нет возможности, да и заняло бы слишком много времени. К счастью, у наших немецких товарищей есть хлеб и масло, и они охотно делятся с нами. Вот это настоящие товарищи! Поскольку кофе ни у кого нет, пьем воду из колодца. Рассказываем немцам о том, что видели днем в брошенной деревне. Они не меньше нашего сбиты с толку. Затем мы не мешкая отправляемся спать, уставшие от переходов и впечатлений. И спим как сурки, словно войны нет и в помине!

30 апреля продолжаем путь и движемся через Варен к Мальхову. Дорога проходит между двумя озерами, одно из которых очень большое. Пекарь в Варене, перед тем как бросить свою пекарню и отправиться в путь, дает нам немного хлеба. В деревушке перед Мальховом крестьянин приглашает нас на ночлег и кормит обедом. Суп и омлет! Давненько у нас не было подобного пиршества! Он здесь только со старым слугой, однако намерен уехать завтра, дабы присоединиться к своим жене и дочери с маленьким ребенком, которых отправил на запад несколькими днями раньше. Мы спим в постелях! Чего тоже очень давно не было.

Сегодня 1 мая, и мы снова движемся к Мальхову. Крестьянин набил наши сухарные мешки хлебом, свиной грудинкой и консервированным мясом домашнего приготовления. К нам были так добры! Это немного сглаживает ужасы войны.

И если ночи еще холодные, то дни уже по-весеннему теплые. До сих пор мы покрывали в день в среднем от 30 до 40 километров, но еще не добрались до Фленсбурга. Нам нельзя сбавлять темп, наоборот, нужно ускорить его! После Мальхова идем вдоль берега большого озера, Плауэр-Зе, затем мимо трех-четырех других, помельче. Сменяем большую дорогу на другую, поменьше, которая ведет к Кривицу и дальше, на Шверин. До Фленсбурга еще добрых 10–12 дней! Нужно найти машину, которая доставила бы нас туда, но все они нагружены или ранеными, или боевой техникой. Ночь проводим на ферме рядом с небольшой речушкой.

На следующий день, 2 мая, когда день уже в полном разгаре, попадаем в деревню, название которой мне неизвестно, но которая расположена недалеко от Кривица. В центре ее, на площади, группа солдат из самых разных частей. Сразу заметно, что они далеко не молоды. Несколько человек стоят вокруг 20-мм счетверенной зенитной установки. Это очень эффективное оружие как против самолетов, так и против наземной техники и пехоты.

Пока мы разговариваем с группой немецких солдат, появляются два мотоцикла с колясками. На мотоциклистах форма цвета хаки!!! На нас нападает столбняк, но ненадолго. Таких мы уже видели. Это англичане или новозеландцы, точнее не могу сказать. Мы в двух шагах от колодца посреди площади. Один из них показывает на наши автоматы, пистолеты и бинокль, висящий на груди у Карла. Убрав руки с автоматов, мы моментально швыряем свое оружие в колодец. Какое-то мгновение люди в хаки пристально смотрят на нас, прямо глаза в глаза! И это понятно – их пятеро, а нас около сорока. Догадываются ли они, что стали первыми союзниками, которых мы повстречали? Или они заблудились? Во всяком случае, встреча более чем неожиданная. Я жду, что появятся и другие! Но никого, совсем никого. Насколько нам видно, дорога пуста. Кроме того – и я отлично их понимаю, – они вдруг куда-то заторопились. Мотоциклы делают разворот на 180 градусов и просто уезжают туда, откуда появились.

Совершенно очевидно, что, когда они наткнулись на нас, никто и не собирался в них стрелять, оружие у них висело за спиной. Более того, когда они только появились, мы не сразу сообразили, что они не из наших! Но никто и не подумал взять их в плен!

Неужели мы действительно так близки к концу? Поверить не могу! На самом деле я просто не хочу в это верить. Тем не менее мы только что выбросили свое оружие. Но какая от него польза без боеприпасов, без единого патрона…

Вглядываемся в горизонт, дабы убедиться, что никто не собирается напасть на нас после отъезда этих разведчиков на мотоциклах, и на северо-востоке видим танки на обсаженной деревьями дороге в нескольких сотнях метров от нас, и на юго-западе тоже танки! Нас поражает одна деталь. Снова посмотрев сначала на первые, а затем на те, что на юго-западе, замечаем, что на них разные опознавательные знаки! На северо-востоке русские танки, а на юго-западе союзнические! Новая неожиданность! Мы что, собираемся позволить раздавить себя между этими клешнями? Что с одной стороны, что с другой движутся не просто отдельные танки. Это целые колонны немалых бронетанковых сил!

Затем Карл направляется к зенитному орудию, установленному на раме грузовика. Я иду за ним. Будучи сам артиллеристом, только полевых орудий, он предлагает развернуть орудие в положение для стрельбы по русским. Хотя бы для начала! Реакция этих «стариков», которым под сорок, не заставила себя ждать. В любом случае им до чертиков все надоело и нас готовы разорвать на куски! Совершенно очевидно, что пререкаться с ними бессмысленно. Приходится, против своего желания, оставить мысль о последнем доблестном бое, о том, чтобы сделать что-то ради того, чтобы потом не сожалеть, что не смогли сделать этого. Расстроенные, действительно расстроенные, мы покидаем площадь. За нами следует молодой немец, который окликает нас. На нем парашютный комбинезон. Парень крепкого телосложения, лет двадцати-двадцати двух. Все вместе мы направляемся к небольшому лесочку юго-восточнее деревни. Почему туда, а не куда-то еще? Сам не знаю, и мои товарищи тоже.

Вдруг на опушке леса замечаем санитарную машину, прямо среди чистого поля и менее чем в 100 метрах от нас. Из-за кустарника мы не заметили ее раньше. Подходим к машине и видим, что она брошена, двойные задние двери открыты и на земле валяется груда вещей.

Среди них находим много чего полезного. Несколько пар горных ботинок, новые носки и полуботинки. Еще я обнаруживаю черный спортивный костюм с белой кожаной нашивкой, украшенной черными рунами СС, который я натягиваю поверх рубашки, а сверху снова надеваю китель. Неизвестно, что сулит нам завтра, поэтому запасаемся впрок! До отказа набиваем свои сухарные мешки всем, что попадается под руку. Найденными нами хлебом, джемом и банками мясных консервов. Затем все трое углубляемся в лес, следуя по тропинке, а не по уходящей на юг дороге. Немного погодя, на вырубке, возле узкоколейки, натыкаемся на домик путевого обходчика и решаем переночевать здесь. Дом занят, и в нем уже обосновались с полдесятка солдат.

Хозяин, пожилой человек, служит путевым обходчиком. Ветеран Первой мировой войны, потерявший в ней ногу. Мы устраиваемся среди остальных солдат и, сидя на полу и дожидаясь ночи, немного перекусываем. Пока мы здесь находимся, хозяин беседует с нами о войне, не только о нынешней, но и о той, прошлой. В это время по радио передают communiqué – официальное сообщение.

В нем сообщается о смерти Гитлера, о сдаче Берлина и, если я не запамятовал, приводится очень достойное обращение адмирала Дёница, преемника Гитлера. По морщинистому лицу нашего хозяина текут слезы; сообщение ошеломило нас не меньше, чем его! Хозяин выключил радио и сидит рядом с нами. Он с трудом подавляет сотрясающие его рыдания. Все молчат, словно онемели. Повисла тяжелая тишина. Парашютист, который шел с нами, встает и выходит. Я следую за ним до порога дома, но он просит не ходить за ним. Два-три шага, и он исчезает в ночи. Я возвращаюсь и занимаю свое место среди остальных, растянувшись прямо на полу одной из двух комнат. Рядом Карл, но никому не хочется поговорить. Все пытаются заснуть, дабы немного отдохнуть или просто побыть наедине с собой. О чем могут думать эти люди, изнуренные усталостью и бесчисленными боями? Единственным утешением за все страдания, несомненно, будет сдерживание потоков Красной армии, до последнего вздоха, до самой смерти. Воспользуются ли этим западные противники и сделают ли наконец правильные выводы?

Ночью меня будят. Это только что вернувшийся парашютист. Одна электрическая лампочка не потушена. Он показывает мне английскую каску и китель цвета хаки! У парашютиста странный взгляд, но он не желает говорить о том, что не смог вынести ни слез пожилого ветерана Первой мировой, ни его страданий, ни того, что услышал по радио, поэтому должен был что-то сделать. Но мы об этом ничего не знаем.

На следующее утро он обнимает старого ветерана. Такое проявление чувств глубоко трогает старика. Мы уходим. Вскоре, крепко пожав наши руки, парашютист покидает нас. Мы были знакомы не более чем в течение дневного перехода. И все равно мы с Карлом никогда его не забудем. Мы моментально подружились, словно всегда знали друг друга. Что верно и по сей день, как если бы многие годы оставались старыми друзьями, хоть и ни разу больше не встретились! Возможно, еще и потому, что несколько часов его отсутствия той ночью так и остаются загадкой. Я не могу объяснить это, кроме как его личным последним ударом. Чтобы избавиться от всей этой лжи, от слез старика. Но кто знает наверняка?

После всех этих лет усилий, боли и крови разве можно подвести баланс, ибо это не просто колонки цифр, статистика погибших, раненых и покалеченных! Невозможно перевести в цифры страдания отдельных людей – день за днем, час за часом. Я думаю о множестве раненых, кому не смогли оказать помощь и кто умер в одиночестве. О всех страданиях и несчастьях, часто переживаемых в одиночку, что должно быть помножено на миллионы. Были те, кого ранило два, три и более раз, из чего следует, что каждый раз они возвращались на фронт. Необходимо добавить страдания каждого отдельного человека, чтобы понять размеры жертв, принесенных как молодыми, так и пожилыми людьми в последние месяцы войны, поскольку мобилизованы тогда были все. И это верно для обеих сторон, потому что и для тех, и для других так же верно, что в войнах сражаются совсем не те, кто эти войны развязывает. Хотя я не имею в виду себя, потому что те из нас, кто стали добровольцами и кто сознательно взял на себя ответственность за собственные деяния – и не ради удовольствия повоевать, поскольку это вызывает отвращение у меня, как и у всех остальных, – а потому, что чувствовали, что в сложившейся ситуации мы не могли отсидеться в относительно безопасной обстановке, без того, чтобы не набраться смелости и не пойти защищать ценности, которые считали своими и которыми дорожили, где бы ни пришлось сражаться за них.

Но, как бы там ни было, должен сказать, что для немецких солдат и тех, кто сражался рядом с ними, война была, несомненно, самой долгой и самой тяжелой. Русский солдат и солдаты «союзников» обрели утешение, заняв место победителей. Я не собираюсь жаловаться, поскольку мне это несвойственно и, к тому же, недостойно, но в любом случае привести свои соображения имею полное право.

Сейчас мы шагаем по дороге, ведущей из Кривица в Любек и проходящей через Шверин и Гадебуш. Сможем ли мы добраться до Фленсбурга? Такая перспектива становится все более шаткой после нашей вчерашней встречи с английскими и русскими механизированными колоннами в досягаемости если не винтовочного, то пушечного выстрела. Будет крайне удивительно, если мы туда все же доберемся! Мы пехотинцы и, более того, вымотанные пехотинцы, которые отступают. Вымотанные, однако не деморализованные! Так что упорство, доставшееся дорогой ценой за все годы этой безжалостной войны, спасет подавляющее большинство из нас, по крайней мере тех, кто останется жив.

Теперь мы больше не видим убегающих впереди армий гражданских, только солдат, поодиночке или небольшими группами. Так вышло, что по пути мы вдруг узнаем Пьера Моро, которого чуть не обогнали. Мы бы обогнали его в любом случае, поскольку передвигается он с трудом, хотя упорно и мужественно. В последние дни, даже в последние часы боев его ранило в лодыжку, и рана осталась необработанной. Пьер хороший и очень давний наш с Карлом товарищ, и мы рады встретить его, чтобы хоть чем-то помочь.

Диспозиция четырех валлонских рот во время боев у Альтдамма (ныне в черте польского Щецина), 17–19 марта 1945 г. (из архива Э. де Брина, взято у Р. Деверси)

Двигаясь с великим трудом, Пьер говорит, что рассчитывает на возвращение в Бельгию. Его единственное желание – повидать свою мать. Мать сейчас осталась совсем одна, потому что отец Пьера стал жертвой подлого убийства, пока сам он был на фронте. Война не щадит никого, но его отец погиб не на войне. И если война тяжела для всех, то для некоторых она в сто раз тяжелее! Мы с Карлом подумывали о том, чтобы остаться в Германии и затеряться среди местного населения. Это было бы несложно сделать; для этого имелись возможности, и мы просто ждали лучшего варианта. В Германии так много погибших и такое большое число до сих пор числящихся пропавшими без вести, что теперь здесь отчаянная нехватка рабочих рук для восстановления страны. Одна из таких возможностей как раз подвернулась нам. Мы с Карлом уже обсуждали ее как вариант, но после встречи с Пьером без малейших колебаний решили остаться с ним. Ясное дело, мы не смогли бы бросить его.

Я, как и мои друзья, теперь не помню, где мы провели эту ночь. Однако я точно помню, что на следующий день, рядом с Гадебушем, нас взяли в плен канадцы, не знаю, к лучшему это или худшему.

Глава 21. Военнопленные на краткий срок

И все-таки мы оказались застигнутыми врасплох, потому что, несмотря ни на что, мы не оставляли надежду и желание добраться до Фленсбурга и присоединиться там к по-прежнему хорошо организованным частям. Мы просто не могли полностью отринуть эту идею. Внезапно, сразу за поворотом дороги, мы наткнулись на группу солдат с направленными на нас автоматами. Что мы могли поделать? У нас больше не было оружия, если не считать жалкий пистолетик Карла, который он припрятал и держал при себе. Если бы мы только оставались настороже, если бы мы только проявляли больше бдительности, то что могли бы мы сделать? Имело бы сопротивление хоть какой-то смысл? И что бы случилось с другими солдатами, в основном безоружными, рассеянными по всему этому участку дороги? Тем более что на следующий день, 5 мая, мы узнаем, что Großadmiral, гроссадмирал Дёниц, отдал приказ о прекращении огня на всем Западном направлении!

Взявшие нас в плен солдаты направили нас в низину, где уже были собраны тысячи военнопленных всех родов войск. По ходу дела мы узнаем, что, помимо других мер принуждения, «союзные» солдаты не скупятся, ничуть себя не сдерживая, на удары прикладами всех пленных, до которых могут дотянуться, включая несколько немецких медсестер! Попав в низину, мы видим уже сформированные колонны, которые уходят оттуда. Мы тут же затесываемся в их ряды. Думаю, лучше здесь не задерживаться!

В этой колонне прикладами больше не подгоняют, во всяком случае я такого не вижу. С другой стороны, наши конвоиры, словно грубое мужичье былых времен, отбирают у пленных часы, обручальные кольца и награды! Раньше я ни за что в такое не поверил бы, поскольку немецкие власти никогда не упоминали это в своей пропаганде. И, как видите, я до сих пор находился в плену иллюзий! Мы избежали грабежа, поскольку затесались в самое начало колонны, по крайней мере в ту ее переднюю часть, где он уже закончился. Тем более что колонна уже тронулась в южном направлении.

Мы единственные «молодые» среди наших ближайших соседей, за исключением юного голландца – как и положено, высокого и белокурого, который тут же прибился к нам, и мы быстро познакомились. Через несколько минут мы решили бежать при первой же возможности. Затем мы тратим полчаса на наблюдение за колонной и поведением конвоиров, чтобы решить, как лучше устроить побег. В результате делаем вывод, что бежать будет несложно, причем с минимальным риском. Дорога петляет среди леса, а вооруженные конвоиры рассредоточены вдоль всей колонны и находятся в 100 метрах друг от друга, то есть на каждые 100 метров приходится всего один конвоир, когда слева, а когда справа от колонны. Нам нужно только дождаться поворота, и желательно, чтобы конвоир позади нас повернулся к нам спиной или смотрел в другую сторону.

Через час такая возможность появляется, и мы не ждем следующего случая. Вдоль дороги, чуть пониже ее, лес. Мы уже предупредили тех, кто шел рядом, о своих намерениях, дабы для них это не стало неожиданностью и чтобы избежать нежелательной реакции с их стороны. Парочка из этих «стариков» была против, и они старались отговорить нас. Однако другие поддержали нас и заставили этих «умеренных» замолчать. Один прыжок, и мы в кювете, еще несколько, и мы исчезаем в лесу. Буквально через несколько минут мы находимся на маленькой ферме и наблюдаем за движущейся по дороге бесконечной колонной, которую только что покинули. Впустивший нас человек рискует, но ничуть не колеблется. Он дал нам рабочую одежду. Теперь нам, в этой одежде, предстоит затеряться в толпе. Мы больше не можем оставаться солдатами, по крайней мере внешне. Мне тяжело пойти на это, очень тяжело. Я чувствую себя униженным, как никогда. Не то чтобы я стремился к армейской карьере, однако крайне досадно расставаться с формой таким образом. Нет ничего позорного в том, чтобы оказаться солдатом побежденной армии, особенно если армия сражалась, как никакая другая, потерпев поражение лишь благодаря неистощимым ресурсам и вооружению своих противников. Что вовсе не означает, будто их хорошенько не побили, по крайней мере многих из них. Причина нашего поражения кроется не в трусости и в недостатке боевого духа. Унизительно то, что приходится скрываться! Однако это необходимо, если мы не желаем сгинуть в плену и хотим попытаться вернуться на родину всеми возможными способами и как можно скорее.

Необходимо так действовать, потому что административная система, которая теперь, после прекращения огня, несомненно будет незамедлительно установлена, сделает любые наши ухищрения более сложными или вообще невозможными. И мы получили подтверждения этому непосредственно от товарищей, месяцами содержавшихся словно дикие звери под открытым небом в чистом поле, без крова над головой, даже без палаток, в Нойенгамме, Фаллингбостеле и других местах, до самой осени. Один из моих братьев испытал на себе все это, в любую погоду, с минимумом еды, если она вообще была. Зачастую пленные оставались по нескольку дней и даже по нескольку месяцев совсем без еды уже после окончания войны, когда у победителей не было отговорок в виде проблем, связанных с боевыми операциями. Что можно было понять тогда, не могло быть оправдано сегодня! Канадский историк Джеймс Баск приводит тому блестящие подтверждения.

Хорошо, что мы решили бежать. Предприняли нужное действие в нужный момент! Облачившись в рабочую одежду и утолив жажду, мы покинули такого дружелюбного к нам хозяина. Лучше не мешкать. Выразив свою благодарность и крепко пожав руки, мы оставили ферму и исчезли в лесу. Разумеется, не могло быть и речи, чтобы вернуться на дорогу, где идет колонна наших товарищей-военнопленных, из которой мы только что бежали.

Теперь мы движемся лесом и прямо по торфяникам восточнее дороги, идущей на юг, из Лютцова в Виттенбург. Значит, прощай, Фленсбург! С ним покончено! Пока мы идем по узкой лесной дороге, неожиданно на ее обочине появляется велосипедист. Это Графф! Лейтенант Графф в такой же, как и мы, гражданской одежде! Дружеский взмах рукой, и он едет дальше. Вот уж точно неожиданная встреча – прямо посреди неизвестно чего. Мы видели его пару дней назад, тогда еще в военной форме. Свои дни он закончит в Аргентине, но позднее мы узнаем, что еще до капитуляции он несколько раз сопровождал поезда с французскими военнопленными из Германии во Францию, возвращался в Германию, чтобы отыскать других пленных, которых он также переправлял во Францию – прежде чем испытать на себе судьбу изгнанника!

Это верно, что Графф принадлежал к элите нашего офицерского корпуса и что он достоин уважения. Но не он один попадал в столь комичные переделки; все мы, как могли, прокладывали свой путь в самых разных обстоятельствах, и сейчас это стало для нас чем-то вроде игры.

Вечером, в поисках ночлега, мы стучим в двери. Их открывает пожилая дама. Она живет одна и не осмеливается впустить нас. Мы прекрасно ее понимаем, тем более что теперь мы в гражданской одежде. Стучим в другую дверь, и хозяева без малейших колебаний впускают нас на ночлег.

5-го продолжаем наш путь. Немного погодя, дабы избежать долгих обходных путей, мы идем на риск и движемся по более крупной дороге. На перекрестке, где дорога разветвляется, стоит солдат армии США, который, похоже, собирает велосипеды. Рядом с ним три груды велосипедов, и каждый проезжающий мимо велосипедист должен оставить свой здесь. Это первый американец, встреченный нами с момента нашего побега. У меня возникает чувство тревоги, но после непродолжительных колебаний мы продолжаем путь и идем мимо него. Когда мы уже в 20–30 метрах от него, он свистит в свисток и подзывает нас обратно! Наш побег закончен?

Когда мы подходим, он указывает на одну из груд велосипедов и жестами поясняет, чтобы Пьер взял один из них. Он заметил, что Пьеру тяжело идти. Тогда же он, кажется, отдает нам еще два велосипеда. Я говорю «кажется» потому, что наши с Пьером воспоминания о том моменте довольно расплывчаты, в них нет полной ясности. Тем более что немного погодя мы находим за живой изгородью еще один велосипед, брошенный и со спущенной шиной. Он не укомплектован насосом, вот почему его бросил какой-то солдат. И нам нужно всего лишь накачать шину насосом с одного из наших велосипедов, чтобы восстановить работоспособность. Немного погодя мы все четверо катим на велосипедах – после того как здорово струхнули при встрече с американцем, который остановил нас, но, к счастью, сослужил нам добрую службу, вместо того чтобы арестовать. Таким образом, мы могли покрывать за день значительно большее расстояние.

Вечером останавливаемся у крестьянина, который разрешает нам переночевать на сеновале. Утром, когда мы жуем сухари перед тем, как снова двинуться в путь, наше внимание привлекают голоса снаружи, которые заставляют нас прислушаться! Кто-то у подножия лестницы разговаривает с другим человеком, находящимся где-то во дворе фермы. Затем лестница начинает шевелиться, и мы слышим поднимающиеся по ней шаги. Вдруг в проеме лаза на сеновал возникает силуэт. Тут никаких сомнений: берет и полевая форма! Он останавливается на самом верху лестницы и, опершись на нее, пытается разглядеть, что находится во тьме сеновала, одновременно обращаясь к нам по-немецки!

– Кто вы? И что вы здесь делаете?

– Мы бельгийские рабочие из Германии, возвращаемся домой.

Тогда он заговаривает с нами по-голландски, и я немного говорю с ним. Всего несколько секунд, которых вполне достаточно, чтобы понять, что он, должно быть, голландский еврей, такое трудно скрыть. Лицо и выговор. Он лейтенант. Похоже, беспокоится, потому что постоянно всматривается в темноту, но не слишком приближаясь к нам, поскольку не может разглядеть, сколько нас там во тьме сеновала.

Он спрашивает, долго ли мы собираемся здесь оставаться. Меня тут же озаряет, что он намерен вернуться сюда с подкреплением! Я говорю, что мы устали и, перед тем как продолжить путь, проведем здесь еще ночь. После чего он спускается по лестнице и реквизирует у фермера пару кур. Наш голландский товарищ даже рта не открывал, имея на то веские причины.

Мы осторожно следим за солдатом союзников и, как только он покинул двор, быстро собираем свои вещи и отбываем в направлении противоположном тому, куда направился он. Лишь отъехав достаточно далеко по узкой тропинке, прилично увеличив расстояние между ним и нами, мы можем расслабиться. Мы нарочно то и дело меняем направление движения, дабы получше запутать следы. Теперь, когда у нас есть велосипеды, это не составляет особого труда.

Он точно будет выглядеть полным дураком, когда вернется со своими людьми и обнаружит, что амбар пуст, поскольку я уверен, что он возвращался, это было совершенно ясно из того, что он говорил.

Поскольку мы на колесах, то устаем значительно меньше и движемся намного быстрее. Сразу после полудня мы уже достигаем Эльбы близ Бойценбурга. Мосты наверняка охраняют, и я предпочел бы другой способ переправы через реку, но лодки нигде не видно. Наконец мы без проблем пересекаем реку по понтонному мосту, наведенному союзниками. Перед тем как нам свернуть к Люнебургу, наш голландский товарищ покидает нас. Еще один друг, с которым нам приходится расстаться, а это всегда тяжело, особенно в той ситуации, в которой мы сейчас находимся. К тому же это самый настоящий друг! Друг, попавшийся нам по дороге несколько дней назад, наш парашютист. Но мы уже успели привязаться к нему, как и он к нам. Он один из нас.

Он собирается в одиночку пробираться на запад, в сторону своей Голландии. Добрался ли он туда? Жив ли еще? Что с ним стало? Мы несколько дней говорим на эту тему с Пьером и представляем себе, с какой радостью встретились бы снова с ним, с этим бывшим парашютистом!

Теперь, уже втроем, проселками и тропами мы добираемся до деревни под названием Абсторф немного севернее Люнебурга. Во второй дом, в двери которого мы стучим, нас впускают внутрь. Здесь нас принимают с той же теплотой, как и везде, даже еще более дружески. Пока нам готовят постели наверху, нас кормят. Какая доброта звучит в словах приветствия! Это семья Восс. Муж, Вильгельм, умер несколько лет назад; его жене Доре 86 лет. С тех пор я дважды встречался с ними, в 1981 и 1984 годах, и мы также провели выходные у одной из их дочерей.

И эта семья, со всеми ее 12 детьми, кормит и поит нас, хоть у них самих мало что осталось! Не стоит забывать об абсолютной неуверенности в завтрашнем дне в то время, а ведь им нужно было кормить и одевать 12 детей! И я только позже узнал от детей, что их мать вырастила еще четверых сирот! Где сейчас встретишь подобную самоотверженность, такое самопожертвование?

Я оставил на хранение этим людям свои награды и солдатскую книжку, однако несколько дней спустя их украли польские рабочие. Одна из дочерей спарывает эсэсовский шеврон с моего кителя, который я носил под верхней одеждой. Она вспомнила об этом только в 1981 году, когда я снова встретился с ними через целых 36 лет!

И здесь снова я должен выразить свое восхищение, свою – и от лица моих товарищей тоже – благодарность за те несколько благодатных часов, когда все вокруг рушилось как в буквальном, так и в переносном смысле. Помощь пришла тогда, когда мы более всего в ней нуждались, во всяком случае в тот момент, когда она была наиболее ценной для нас. Ведь на самом деле мы ни на йоту не утратили силы духа, можно сказать, не бросали педали, как в буквальном, так и в переносном смысле.

Для нас все выглядело так, как если бы война все еще продолжалась, только приобрела иную форму. Выжить и достичь нашей цели во что бы то ни стало, оставаясь каждое мгновение начеку, каждый раз прибегая к уловкам, чтобы выбраться из сложной ситуации. Мы спали как сурки, зная, что кто-то присматривает за нами, и жадно поглощали завтрак, который мадам Восс подала нам утром. Мы смогли как следует помыться и наконец-то побриться после нескольких дней, когда это невозможно было сделать из-за отсутствия бритвы.

Наше утреннее прощание было еще более трогательным, чем предыдущее. Но эти люди так много сделали для нас, когда, казалось, наступил конец света! Они, как и мы, проиграли войну, и победитель заставит их дорого заплатить. Vae victis![106] Заботясь о нашей безопасности, они посоветовали нам не появляться в центре деревни, на дорогах и в окрестностях Люнебурга. Они указали нам на лес позади их дома. И родителям и детям трудно сдержать свои чувства, и перед тем, как развернуться и направиться в указанном направлении, я вижу слезы, текущие по лицу этой матери, которая с радостью добавила бы нас к своему потомству, словно заботы о собственных детях ей недостаточно.

На входе в лес я в последний раз оборачиваюсь к силуэтам, машущим руками на прощание! После крюка на восток, чтобы обойти запретные для нас места, мы возвращаемся на юго-западный курс нашего движения. Сегодня 6 мая. По мере возможности мы пользуемся проселками и тропами в лесах, идем по торфяникам, но иногда выбираемся и на дороги, только не на основные. И именно на одной из таких дорог, примерно на полпути от Люнебурга до Целле, два американских военных грузовика обогнали нас и остановились в 50 метрах впереди.

Из них вылезли два вооруженных автоматами солдата, намереваясь остановить нас, как только мы приблизимся! У нас не было времени скрыться, а развернуться и попытаться бежать было бы безумием. В грузовиках было полно пленных, и нам пришлось присоединиться к ним. Но наши велосипеды отправились в кузов вместе с нами. Грузовики были без тентов, и мы прислонили свои велосипеды к правому дощатому борту так, чтобы они смотрели вперед. Солдаты возвратились в кабину, сзади никакой охраны, и грузовики продолжили путь.

Мы сразу же завязываем беседу со своими товарищами по несчастью, особенно с тремя медсестрами. Они такие же военнопленные, что и солдаты! И не одни они. Мы уже видели других и увидим еще таких пленниц «освободителей»! Но разве положения Женевской конвенции не обязательны для победителей? Я сам это наблюдал, но никогда не слышал ни единого голоса, осуждающего подобные действия. И если верно, что военный персонал медицинских служб может быть заключен под стражу и задержан на срок от одного до трех месяцев до освобождения, то этих женщин вообще нельзя рассматривать в качестве солдат, тем более что мы уже не находимся в состоянии войны и сложили оружие.

Несколько минут спустя эти медсестры и кое-кто из соседей уже знают, кто мы такие. Нет необходимости в том, чтобы нас принимали за иностранных рабочих. Не то чтобы я что-то против них имею, просто нам нужно побыстрее завоевать доверие наших спутников, дабы они не спутали нас с теми иностранцами, которые грабят и занимаются вымогательством у немецкого населения, извлекая выгоду из поражения Германии. Не все, к счастью, такие. Мы быстро завоевываем симпатию медсестер и нескольких ближайших соседей. Вот почему мы не скрываем от них своего намерения бежать при первой же возможности.

Долго ждать нам не приходится, так как через полчаса пути грузовики останавливаются возле гостиницы наверху холма. Американские солдаты вылезают из кабин, переходят дорогу и исчезают внутри заведения. Абсолютно все! Никого не оставив ни возле грузовиков, ни на пороге гостиницы! Нас никто не охраняет! Их шесть-семь человек. Слишком удобный случай, чтобы его упускать! Мы даже могли бы бежать прямо на грузовиках. Это не составило бы труда, но слишком бросалось бы в глаза, так что не стоит искушать судьбу. Возможно, мы не зашли бы так далеко, хотя… если американцы всегда ведут себя так беспечно?.. Но нет, не стоит увлекаться, осторожность превыше всего!

Инстинктивно я больше доверяю медсестрам. Они отправляются следить за дверью гостиницы, на тот случай, если вдруг выйдут американцы. На них можно положиться, и они это докажут на деле. Нам снова не везет, потому что нас окружают «старики», и кое-кто из них боится возможного наказания в случае нашего побега. Нам и тут на помощь приходят медсестры, которые заставляют их умолкнуть и помогают нам бежать.

У нас почти нет времени на изъявление благодарностей. Очень быстро мы опускаем велосипеды через борт грузовика. Теперь нам остается лишь соскользнуть на седла и, даже не касаясь земли, рвануть с места и припуститься с такой скоростью, словно мы участвуем в гонке «Гран-при». Идущая под гору дорога перед нами благоприятствует установлению рекордов. К счастью, грузовики загораживают нас от гостиницы, когда мы стартуем. В одно мгновение мы оказываемся уже очень далеко. На первом же перекрестке, убедившись, что нас никто не преследует, мы ныряем в лес. Всякий раз леса для нас самые лучшие убежища. Очутившись под прикрытием деревьев, мы наконец можем вздохнуть с облегчением. Я улыбаюсь, представляя себе, что будут делать конвоиры, когда обнаружат наше исчезновение! Это не в первый раз.

Наверняка побег обнаружат только тогда, когда они прибудут к месту назначения, потому что остальные пленные из осторожности ничего им не скажут, и мне кажется, что, по своей обычной небрежности, наши бывшие конвоиры и не подумают пересчитывать своих пленников, когда вернутся к грузовикам. У нас теперь еще один долг, долг благодарности этим трем медсестрам. И одному Богу известно, как много солдат обязаны им своей благодарностью за их мужество и преданность, проявлявшиеся при любых обстоятельствах. Мы не держим зла на тех несговорчивых пленных. Ясно, что они боялись репрессий в случае, если бы их заподозрили как соучастников нашего побега. Но за последние три года я хорошо изучил людей подобного типа. И думаю, могу утверждать, что сойти с наезженной колеи им прежде всего не дает привычка к дисциплинированности. Им трудно представить, что военнопленный может перестать быть таковым без того, чтобы его официально освободили, с соответствующим образом оформленным удостоверением в кармане! Не думаю, что ошибаюсь в своих выводах, хотя все люди разные, это уж точно.

Этим же вечером мы останавливаемся в пригородах Целле и, если не ошибаюсь, в доме бывшего функционера «штурмовых отрядов». Здесь нас радушно принимают, и 7 мая мы уходим, двигаясь теперь только в южном направлении. Я хочу пройти через Закк, откуда был отправлен на передовую у Одера около двух месяцев назад. Я знаю, что там нас очень хорошо примут. Чтобы добраться туда, мы обходим Ганновер в направлении Хильдесхайма, где я провел несколько счастливых недель. Я храню светлые воспоминания об этом очаровательном средневековом городе, наполненные любовью к его архитектурным сокровищам, старым, наполовину деревянным домам, где шпиль на крыше одного из них, того, что выходит прямо на центральную площадь, наклонился за столетия к другому дому, который смотрит на него с противоположной стороны улицы, как если бы они были давними друзьями.

Еще я помню спокойствие маленького провинциального городка, даже в самый разгар войны, и то гостеприимство, которое окружало нас. Сейчас тут все лежит в руинах! Не тронута только одна улица – кажется, я уже упоминал, Кесслерштрассе. Остается лишь удивляться, по какому капризу судьбы она уцелела, когда я вижу, что все остальное, абсолютно весь город, за исключением нескольких домов и фрагментов стен, сровняли с землей! Рядом с железнодорожной станцией на крышу разрушенного дома заброшен перевернутый вагон! В Хильдесхайме не было ничего, кроме госпиталей и беженцев, никаких войск, и бомбардировка произошла в последние недели войны, когда Германия сосредоточила все усилия на Восточном фронте, против Советов. Это нельзя объяснить ничем, кроме как голой логикой террора – вселить ужас в мирное население, как выразился Черчилль, и уничтожить эти художественные ценности. Которые, однако, являлись культурным наследием всей Европы!

Из Хильдесхайма мы направляемся к Альфельду. Закк, где я совсем недавно квартировал, в 5–6 километрах северо-восточнее последнего. В конце дня, после примерно 150 километров пути, если считать и объезды, мы попадаем в Закк. Странные ощущения возникают при возвращении в эту деревеньку, чистую и спокойную, сейчас еще более спокойную, чем когда мы находились здесь. Словно после нашего ухода часть населения покинула ее. На улице почти никого, если не считать пары силуэтов, которые быстро исчезают из вида. Не видно ни одного играющего ребенка.

Огромный дуб перед пивоварней сейчас выглядит еще более впечатляюще, и вроде бы ничего не изменилось, кроме гнетущей атмосферы. Тогда, два-три месяца назад, еще в разгар войны, когда я пытался вернуться на фронт, деревня жила полной жизнью, все казалось мне вполне естественным и атмосфера была спокойной, несмотря на угрожающее положение на всех фронтах. Сейчас она тяжелая. Как все субъективно! Совершенно очевидно, что в нашем положении, положении людей, на которых охотятся, неизбежно возникают подобные ощущения. Хотя наша надежда выиграть войну приказала долго жить 7 мая. Мы разочарованы, но не впали в отчаяние.

Вот дверь дома, где я жил пару месяцев назад, и через тридцать секунд я стучу в нее. Дверь открывается, и я вижу лицо моей хозяйки, меняющее выражение с крайнего изумления на огромную радость! И мы тоже рады. Квартирантов здесь, похоже, нет, дом пуст. Несмотря на безутешность поражения, радость встречи пересиливает все остальное. Хотя я и знаком со своей хозяйкой, мои товарищи видят ее впервые. Они здесь никогда не были. Немедленно возрождаются близкие отношения, и хозяйка, чья дочь тут же присоединяется к нам, беседует со мной о нашем расставании в марте, когда они ходили на станцию Альфельда пожелать нам доброго пути. Они снова плачут, вспоминая, но радость встречи быстро осушает их слезы. Наша оживленная беседа продолжается до самой ночи.

На следующий день, 8 мая, по радио объявляют о подписании Акта о безоговорочной капитуляции в Реймсе, за день до этого[107]. Что провоцирует новый поток слез у наших хозяек и вызывает приступ гнева у дочери против несправедливости судьбы, распорядившейся так вопреки жертвам и мужеству всего немецкого народа, поддерживающего свою армию. Ее гнев еще более усиливается, когда после объявления по радио звучат «Боже, храни королеву», а затем «Звезды и полосы». И вот мы сидим, бессильные и беспомощные перед их горем!

Я вернулся в Закк в 1981 году, но, следуя полученной от соседей информации, отправился на кладбище. Старая дама уже умерла, и я пошел на ее могилу. Памятник нашелся там, где мне и сказали; на нем ее имя, Сенк. Дочь больше не проживала ни в деревне, ни даже в этих краях. Она переехала в Баварию или куда-то еще рядом с озером Констанц (Боденское озеро в предгорьях Альп на границе Германии, Швейцарии и Австрии. – Пер.). Более точных указаний мне никто дать не мог.

10 мая 1945 года выходим на правый берег реки Везер. Обогнавшая нас девушка на велосипеде оборачивается. Она догадывается, что мы бывшие солдаты. Приблизившись к нам, предупреждает, чтобы мы избегали ближайшего моста. Говорит, что его охраняет «Бельгия». Она не знает, что мы бельгийцы, но здесь нет никакой причинно-следственной связи; простое совпадение. «Они еще хуже, чем американцы», – добавляет девушка! И я могу только повторить то, что она говорит нам: «Идите дальше на юг, но сначала остановитесь в доме моих дяди и тети. Они вам помогут». Она дает нам адрес и свои рекомендации. Когда мы сообщаем ей, что мы бельгийские добровольцы войск СС, никакой негативной реакции не последовало, наоборот, она стала еще дружелюбнее.

Это уже второй или третий раз, когда молодые люди таким образом помогали нам. Позднее я узнал, что эта молодежь, несомненно, работала на Wehrwolf – тайную организацию, помогавшую немецким солдатам или друзьям в трудные моменты (немецкое ополчение для ведения партизанской войны в тылу наступающих войск противника, созданное в самом конце Второй мировой войны. – Пер.). Каждый раз, когда мы шли через эту сеть, нас обеспечивали едой и ночлегом, а когда мы уходили на следующее утро, каждый из нас получал запас продовольствия по крайней мере на день. Это и вправду здорово, что, несмотря на все сложности и опасности, сопряженные с иностранной оккупацией, «добрые самаритяне» думали и заботились о подобных вещах!

Мы провели ночь у дяди и тети девушки, которые баловали нас, словно любимых детей, хоть еще утром не знали и даже не подозревали о нашем существовании. Если бы все не делалось с такой простотой и дружелюбием, нас замучили бы угрызения совести. На следующий день, в надежде избежать проблем, мы направились к другому мосту через Везер. И его тоже охраняли бельгийцы! Тем не менее нам необходимо переправиться через реку. Безрассудно? Но мы идем на риск.

Когда мы подходим к мосту, нас останавливает бельгийский офицер, который велит нам явиться в их Kommandantur, комендатуру – он использует именно это слово, – по улице направо, затем налево. Мы делаем вид, что как раз туда и собираемся, но это всего лишь притворство. Карл, из чистой бравады, хочет взглянуть на Kommandantur поближе. Однако поспешно возвращается к нам. Он сразу узнал в часовом перед зданием кого-то из своих знакомых.

Миновав город Хёкснер, сразу же переходим с основной дороги, ведущей на юг, на ту, что идет к Падерборну. Мне кажется, лучше двигаться через знакомые мне места. К счастью, погода стоит прекрасная, как в мае 1940-го. Эту ночь мы проводим в Падерборне. Затем движемся через Зост и Унну, намереваясь достичь Дортмунда, расположенного на одном уровне со всей Рурской долиной. Местные жители, как могли, использовали груды камней, чтобы соорудить себе ненадежные убежища. Если где-то уцелели подвалы, то они селились в них. Миллионы людей ютились в подвалах или в развалинах, где они голыми руками отрывали себе норы. Многие годы так расчищалось все вокруг – вручную, кирпич за кирпичом, камень за камнем. Уцелевшие мужчины были в плену, и вернулись они не скоро. Именно старики, женщины и дети взвалили на себя этот тяжкий и непосильный труд, более того, они метр за метром расчищали улицы и дороги без всякого понуждения со стороны союзников. Судя по этим руинам, становилось очевидным, что последние преднамеренно пытались уничтожить, стереть с лица земли немецкий народ или по меньшей мере сломить его раз и навсегда. Вопреки тому, на что надеялся Черчилль, мирное население, немецкий народ, не был сломлен и не сдался. Более того, катастрофа вызвала всплеск его энергии, и эта индустриальная нация, вопреки множеству политиканов и благодаря силе своего духа, заняла подобающее ей место в Европе!

В Эссене была такая же разруха! Надо сказать, что, взобравшись на груду обломков, можно увидеть весь город, вернее, все, что осталось от него, что с севера на юг, что с востока на запад. В нем не уцелело ничего! Придите посмотреть на это сегодня. Все развалины собраны в насыпи и засыпаны землей, продуманно формируя зеленые лесистые холмы, отделяющие жилые районы от индустриальных, пряча последние от глаз местных жителей.

Я, как и Пьер с Карлом, уже не помню, где мы нашли ночлег на пути между Падерборном и Дюссельдорфом, но 14 мая мы прибыли в последний. Здесь мы столкнулись с серьезной проблемой: как переправиться через Рейн. Переплыть через него невозможно, и люди, которых мы спрашиваем, уверяют нас, что весельных лодок нет нигде! Оккупационные силы уничтожили все те лодки, которые не конфисковали. Мы совещаемся между собой и решаем обратиться в центр помощи иностранным рабочим. Местные показывают нам, где он находится. Однако прежде, чем отправиться туда, я хочу воспользоваться небольшим преимуществом нашей относительной свободы, пока она у нас еще есть. И еще хочу обменять свой велосипед, если получится, на еду и сигареты. Мои товарищи бросили свои просто так. Мы немного поблуждали по пригородам, менее разрушенным, чем центры городов, через которые прошли в последние дни. Наконец встретили студента, которого нам послало само Провидение. Его заинтересовал мой велосипед. Студент жил в доме пекаря, которому наверняка придется по душе подобная сделка. Я иду с ним до дома и пятнадцать минут спустя выхожу с тремя буханками хлеба и несколькими пачками сигарет.

Теперь уже пешком мы направляемся в центр регистрации, о котором я уже упоминал, но не спешим. Это двухэтажное здание из кирпича и песчаника. Перед ним большой двор, отгороженный от улицы высокой стеной. Посреди стены большие кованые распашные ворота. На прислоненном к стене стуле «часовой», белый американский солдат в опереточной шляпе на голове и с автоматом на коленях. Он «стоит» на посту – сидя! Рядом с ним черный, в такой же униформе. Вот так встреча! Но нам нужно войти. Провожает нас черный солдат, который показывает нам регистрационный офис. Во дворе не менее 200 человек. Мужчины, женщины и дети, все вперемешку. Здесь есть даже целый оркестр вместе со своими инструментами!

Мы заходим в офис, где скрываем свои настоящие имена и заявляем, что в Германии находимся как добровольные иностранные рабочие. За столом несколько типов сверяются со списками; одни из них бельгийцы, другие американцы. Разумеется, нас в списках нет. Поскольку у нас нет документов, нам выдают небольшие картонные удостоверения перемещенного лица с нашими именами и фамилиями. Само собой, выдумать фальшивые имена было совсем несложно. Затем нам говорят, чтобы мы нашли себе место в здании и ожидали следующей отправки.

Поскольку погода стоит чудесная, на первое время мы устраиваемся во дворе. Несколько музыкантов из оркестра, который мы уже видели, поют под аккомпанемент гитары. Они голландцы. Это эстрадный оркестр, работавший в какой-то из немецких концертных организаций. Мы перекидываемся парой слов, но, дабы не смущать их, предусмотрительно не задаем вопросов. Но я уверен, что у них насчет нас ничуть не меньше сомнений, чем у нас насчет их. Следует проявлять осмотрительность, и мы будем осторожны настолько, насколько это необходимо. В толпе наверняка есть люди в таком же, как и мы, положении, но как нам узнать их, да и зачем? Мы не заводим знакомств. Здесь мы проводим две ночи, а на следующее утро во дворе выстраиваются ожидающие нас грузовики. Нас приглашают грузиться в них, и колонна трогается с места.

Глава 22. Наше возвращение в Бельгию

Итак, ранним утром 16 мая мы прибываем в Вервье, и грузовики высаживают нас, если я не ошибаюсь, возле школы Сен-Клер. Там нас размещают в классных комнатах и других помещениях второго этажа. Представьте мое изумление от встречи здесь с Ах. М. и его женой. Это брат одного из моих лучших друзей, погибшего под Новой Будой в феврале 1944 года. Более того, я совершенно случайно оказался на его свадьбе в 1943 году во время моего выздоровления в Спа.

В легионе он не состоял. Наверняка позднее отправился в Германию, возможно, чтобы устроиться там на работу. Дабы не вызвать подозрений, мы перекинулись всего лишь парой осторожных фраз, поскольку если один будет арестован, то нас могут связать друг с другом, и тогда арестуют всех. Лучше притвориться, что мы незнакомы. Немного погодя встречаем еще одного нашего товарища, Б. Он служил в легионе, в том же контингенте, что и я. По обоюдному согласию, после краткой беседы, тоже делаем вид, что не знаем друг друга. Тем не менее он успевает поведать мне, что намерен попытаться вернуться к семье, которая живет в Бретании (Франция), и просит, чтобы я, если вдруг встречу его отца, сказал ему об этом и успокоил его. Хотя я незнаком с его отцом. Они из района Шарлеруа, а я из Брюсселя. И все же…

В центре школы, в глубине, находится несколько будок, приспособленных под bureau de change, обмен валюты. Здесь меняют 1 марку на 1 франк, хотя еще в сентябре за марку давали 12,5 франка. Неожиданный доход для банкиров и государства. Пока я меняю деньги, успеваю заметить, что стена позади будок повреждена и в крайнем случае может послужить путем для побега. В нашем нынешнем положении все чувства подчинены инстинкту самосохранения, и от внимания не ускользает даже малейшая мелочь, тем более что нам придется предпринимать какие-то действия. Когда мы только появились в школе, нам объявили, что мы обязаны явиться в Bureau de la Sûreté, службу безопасности, дабы пройти проверку на благонадежность. Впервые я слышу это слово, во всяком случае в таком его смысле.

Офис этой службы находится на первом этаже, справа от porte cochère, въезда для транспорта. Мы ненадолго возвращаемся в «нашу» комнату, чтобы составить план. Мы здесь одни, все остальные уже внизу, ожидают отправки или все еще находятся в службе безопасности. Я считаю, что нам будет лучше разделить риск и до последнего тянуть с визитом туда. Вот почему я предлагаю, что пойду первым, а другим подождать, чтобы посмотреть, пройду ли я проверку. Если у меня это не получится, они будут знать, что им лучше всего скрыться.

Поскольку в коридоре и во дворе уже собрались группы людей, мы больше не можем ждать. Я спускаюсь вниз и захожу в офис, где предъявляю чиновнику свое удостоверение, единственный документ, который у меня есть. Пока другие сверяются со списками, я отвечаю на несколько вопросов. Чиновник тычет указательным пальцем в одно имя. Это один из моих братьев, который на четыре года старше меня. Я говорю ему, что это наверняка однофамилец, поскольку я уверен, что у меня нет родственника с таким именем. Они коротко совещаются, но в конце концов меня признают благонадежным, поскольку видят, что мне явно не 26 лет. И тем не менее на какой-то момент я почувствовал, что подо мной припекает. Пришлось сохранять спокойствие и делать невинный вид.

Только я выхожу из офиса, как вижу, как туда входит Пьер. Он не дождался моего выхода, как мы договаривались, но совершенно очевидно, что это никак не повлияло бы на дальнейший ход событий. Очень быстро Пьера разоблачили, поколотили и арестовали! Удары сыпались на него градом, а я совершенно ничем не мог ему помочь. Мое вмешательство не привело бы ни к чему, тем более что в офисе находилось не менее 20 человек. Меня тоже просто-напросто арестовали бы, не дав ничего предпринять. Тяжело пережить такое, особенно учитывая, что Пьер недавно был ранен. Меня переполняло чувство бессилия и стыда, поскольку нам не свойственно бросать товарища в беде.

Такие вот последствия: тот, кто проскользнул сквозь расставленные сети, не в состоянии ничем помочь тому, кто в них попался! И сейчас необходимо немедля воспользоваться замешательством от ареста Пьера и незаметно скрыться. Я поспешно присоединяюсь к Карлу, ожидающему в комнате наверху, чтобы сообщить ему о случившемся. Мы решаем как можно скорее бежать через пролом в стене позади будок. Там нас не заметят. Пока мы спускались, по коридорам уже разносится слух: «Арестовали эсэсовца, эсэсовца арестовали!»

У двери полно репатриантов, ожидающих контроля на выходе, но большинство уже вышло и направлялось колонной к железнодорожной станции. Мы быстро миновали двор и затем стену. Обогнув квартал, направились к колонне, шагающей в направлении станции, сначала двигаясь вдоль нее, но только по тротуару. Затем незаметно приблизились к колонне, чтобы без проблем смешаться с ней.

Мы попадаем на платформы железнодорожной станции в тот самый момент, когда Красный Крест раздает там еду. Ждем своей очереди. Среди женщин в униформе есть одна матрона, которой не меньше 40 лет. Не знаю, какая шлея попала ей под хвост, но она вдруг начинает кричать и осыпать бранью молодую женщину с ребенком на руках, которому еще нет и двух лет. Когда я подбираюсь ближе, то слышу, что женщина говорит по-фламандски. Может, именно это разозлило медсестру? Она наносит удар женщине с ребенком, которая напугана всем этим и принимается плакать. Матрона орет во всю глотку, что не нужно давать еду этой женщине, которая, как она заявляет, наверняка коллаборационистка. Совершенно очевидно, что обвинение голословное, поскольку если бы дело обстояло так, то женщины с ребенком здесь бы не было. Но, оказавшись под давлением матроны, другие сестры не смеют ослушаться, и женщина не получает ничего, и ее ребенок тоже!

Два или три человека, которые находились вблизи эпицентра этого скандала и робко протестовали против недостойного поведения представительницы Красного Креста, тоже остались без еды и подверглись оскорблениям. Эта мегера только что продемонстрировала неприглядный образ Красного Креста! Однако следует отметить, что здесь не могло не быть и других, более достойных представителей этой организации. И тем не менее именно с такими негативными впечатлениями мы примерно через час уезжаем на поезде.

С наступлением ночи поезд прибывает на железнодорожную станцию в северной части Брюсселя. На платформе те, кто пришел в надежде встретить членов своих семей или друзей. Здесь расставлены столы на козлах, помеченные знаком Красного Креста, где раздают суп и понемногу хлеба, только на этот раз без эксцессов. Мы с Карлом идем за едой вместе с остальными. Поскольку Карл не прошел проверку в Вервье, то у него нет билета на поезд, у меня тоже. Контрольно-пропускной пункт находится на выходе. Нам нужно найти какой-то способ выбраться наружу, а пока мы ждем, чтобы убить время, расхаживаем по платформам, надеясь, что, когда все репатрианты уйдут отсюда, служитель у ворот отлучится на пару минут.

Не знаю, сколько мы уже слоняемся на платформе, и боюсь, что наше поведение может привлечь внимание, поскольку на ней не так много народу, а контролер по-прежнему стоит на своем посту. Так или иначе, придется идти туда. Наконец выбираем момент, когда контролер отвлекся, и бросаемся бегом мимо него, под самым его носом! Все происходит в доли секунды, но, кажется, он что-то кричит, показывая жестами, что нас надо остановить, но мы уже далеко, а в это время поблизости не так много людей. Перебежав через бульвар, попадаем на площадь Роже, где переходим с бега на обычный шаг, напуская на себя благопристойный вид. Сейчас должно быть около часу ночи! И как нам быть дальше?

На самом деле решения уже приняты. Карл знает одно убежище, куда он и направляется. Что до меня, то я действую по наитию, день за днем, по необходимости час за часом, но я собираюсь попытаться навестить свою невесту в Бенше и сестру в монастыре близ Намюра. После этого решу, что делать дальше. Не уверен, смогу ли повидать своих братьев или хотя бы найти их. Не арестованы ли они? Или их еще только ждет подобная участь?

Когда откроются магазины, я пойду и приобрету все необходимое для того, чтобы написать своей невесте и условиться о свидании, поскольку не может быть и речи, чтобы просто взять и отправиться к ней. Наверняка ее дом под наблюдением. Призывы к насилию на волнах радиостанции Лондона нашли себе сочувствующих, и сегодня, несмотря на то что война закончилась, посеянные семена ненависти все еще дают свои плоды. Чтобы дать время своей невесте получить письмо, я сначала отправлюсь повидаться с сестрой.

В ожидании наступления утра мы с Карлом проводим ночь на бульварной скамейке. Они и сейчас там стоят. Другого решения нет, да и погода хорошая. И все равно ночью прохладно, а мы одеты совсем легко. К счастью, наше беспокойство и размышления не дают нам замерзнуть. Кроме того, мы не можем спать на скамейке, потому что первый же полицейский отведет нас в участок и тогда прощайте наши планы! Остаток ночи говорим о прошлом, о будущем, о наших мытарствах последних дней и о Пьере, которого больше с нами нет. Мы всегда начеку, но не в безвыходном положении. На самом деле мы очень спокойны и наше хладнокровие способно выдержать любые испытания. Я размышляю над нашим необычным положением. Мы двое вернулись в Бельгию, бросили Пьера, оставили одного в ловушке. Если бы не это, мы могли бы остаться в Германии, но сейчас мы в Брюсселе, двое из нас, без нашего друга. Как он там сейчас?

Наступает день, и настает время прощания, момент расставания! Когда мы еще свидимся? Мы оба немного расчувствовались, но не подаем виду. Каждый из нас, не оборачиваясь, шагает в своем направлении. Я немного прогуливаюсь в ожидании открытия магазинов. Затем, в канцелярской лавочке возле Gare du Midi, Южного вокзала, покупаю кое-какие письменные принадлежности. Быстро пишу несколько торопливых слов и вкладываю листок в конверт. Поскольку я отправляю письмо очень рано, моя невеста получит его завтра утром. Поэтому я назначаю свидание на завтра, 18 мая, между 14:00 и 15:00, на мосту через железнодорожные пути в Шарлеруа.

После покупки билета до Намюра у меня остается всего несколько бельгийских франков и еще немного марок. Не следует тратить их на еду. С другой стороны, вчера вечером я съел миску супа и немного хлеба, поэтому могу легко потерпеть до монастыря сестры, где меня наверняка накормят. Покидая станцию в Намюре, я задаюсь вопросом, как мне добраться до самого монастыря, который находится довольно далеко от города. Тратить деньги на еду я боюсь, потому что поездка на автобусе стоит денег. Выхожу из города в нужном мне направлении, хоть дорога мне незнакома, поскольку я никогда здесь не был.

Немного погодя обращаюсь к мужчине за рулем автомобиля. Говорю, что возвращаюсь из Германии и хочу, поскольку у меня нет других родственников, повидаться с сестрой, живущей в монастыре. Это не только наиболее логичное объяснение, но и истинная правда. Что я еще мог сказать? Может, было бы лучше выдумать какую-то фантастическую историю, солгать, чтобы исказить абсолютно достоверную реальность? Похоже, мужчина тронут. Как бы там ни было, он предлагает подвезти меня. Вот удача! Разве можно отказаться?

По пути он сообщает, что его зовут М. и что он офицер уголовной полиции. Вот это да! Догадался ли он, кто я такой? Может, хочет заманить меня в ловушку? На мгновение мне показалось, что я раскрыт и моим приключениям пришел конец. Это было бы печально, поскольку я начал находить их весьма захватывающими! Нужно играть роль до конца. Главное – он не должен заметить моего замешательства, моей растерянности! Я должен все время сохранять маску невозмутимости! Но куда он намерен доставить меня, к сестре или в ближайший полицейский участок? Собирается ли он допрашивать меня или задавать вопросы? Остаюсь начеку и сохраняю хладнокровие. Но каждый раз, когда беседа иссякает, беспокоюсь, какую тему он теперь затронет. Я так и не знаю, стоит ли доверять ему, когда он высаживает меня в паре десятков метров от монастыря. Понятно, что в подобной ситуации в голову лезут самые разные мысли! Поэтому я задаюсь вопросом: а не собирается ли он вернуться, на этот раз с подкреплением? И не стоит ли мне исчезнуть до его возвращения, сразу же как он завернет за угол, и не заходить в монастырь? И все же я иду на риск и направляюсь по аллее, ведущей к зданию.

Стоит ли говорить, как удивлена моя сестра при виде меня, исхудавшего от усталости и похождений последних недель, после бессонной холодной ночи на скамейке? Кроме того, моя самая последняя рана на ноге воспалилась от хождения. Мне было велено содержать себя в чистоте и хорошо питаться. Вскоре, после непродолжительного отдыха, от нее не останется и следа. Похоже, сестра больше моего переживает из-за того, что может случиться со мной! Ей, должно быть, известно, что происходит с такими, как мы. У меня и вправду не было времени подумать об этом, поскольку буквально каждую минуту все мое внимание занимали поиски выхода, необходимые в моем нынешнем положении. И, кроме того, я достаточно спокоен по натуре.

Когда она интересуется моими планами, я говорю, что сначала попытаюсь повидаться со своей невестой, а затем отправлюсь в Антверпен, где живет один из моих дядей, капитан дальнего плавания. Не думаю, что он откажет мне в помощи попасть на борт корабля. Я склоняюсь к отплытию в Парагвай или Уругвай. Почему именно туда? Возможно, потому, что о них мало говорят и мне удастся там устроиться. Может быть, на лесозаготовках, поскольку я посещал курсы подготовки по этой специальности. Кроме того, это интуиция.

Из боязни навлечь на сестру неприятности я не хочу оставаться у нее. И собираюсь немедленно уйти. В момент прощания она кладет мне в ладонь деньги. У меня нет ни мужества, ни желания отказаться. Более того, меня уже начало мучить беспокойство, как осуществить ближайшую задачу с теми несколькими франками, что у меня остались? Видя, как на глаза сестры наворачиваются слезы, я поспешно заканчиваю прощание и разворачиваюсь, чтобы как можно быстрее исчезнуть.

Поскольку до полудня еще далеко, у меня есть время, чтобы добраться до станции пешком. Нужно экономить деньги. Поезд мчит меня в Брюссель, на вокзал которого я прибываю в полдень. Зачем возвращаться сначала в Брюссель, чтобы затем отправиться в Шарлеруа? Затем, что мне кажется, что поезда из Намюра в Шарлеруа нет, по крайней мере в это время.

В ожидании своего поезда я прогуливаюсь перед вокзалом по авеню Фонсни. Ко мне подходит мужчина, который спрашивает, не может ли он чем-нибудь мне помочь. Что за нелепая идея, что за очередная странная встреча! На нем черный костюм и котелок, какие некогда носили представители среднего класса. Сначала мне в глаза бросаются его ботинки, потом цепочка с часами. Прямо-таки один из персонажей комикса художника Эрже, только тросточки не хватает! Говорит со мной очень дружелюбно, как будто это он просит меня помочь ему. Но поскольку этот тип здорово смахивает на полицейского и мне нельзя терять бдительности, я вежливо отказываюсь, все еще пораженный тем, что кто-то говорит со мной таким образом, совсем меня не зная. Тогда он с сожалением уходит. А если бы я принял его помощь, что тогда? Быть может, он из сочувствующих, отец одного из нас, который от всей души пытается помочь тем, кому может, и догадался – или думает, что догадался, – по моему внешнему виду о моем бедственном положении.

Должен заметить, что я все еще ношу свои видавшие виды немецкие армейские ботинки, но много у кого могут быть такие же, украденные с немецких складов прошлым сентябрем. Более того, на мне Feldgrau, серые брюки от полевой формы! Но ношу я их в открытую, говоря себе, что вряд ли кто может представить себе, будто настоящий ветеран станет расхаживать в таком виде, скорее, это молодой человек, которому больше нечего надеть, и он ходит в украденных у немцев трофеях. Помимо всего этого, на мне легкая черная куртка, найденная в санитарной машине несколько дней назад.

Однако пора на поезд, который отходит, если не ошибаюсь, где-то между 14:00 и 15:00. Под конец дня схожу с поезда на вокзале Шарлеруа. Теперь мне нужно подготовиться к завтрашнему свиданию, и я отправляюсь на рекогносцировку местности. Изучив подходы к мосту, решаю, что лучшее для обзора место находится на главной дороге от Мон-Сюр-Маршьян (город в составе агломерации юго-западнее центра Шарлеруа. – Пер.), на улице Поля Пастура. Здесь, чуть выше моста, я смогу заметить свою невесту, поскольку она должна появиться с другой стороны. Затем у меня будет время встретиться с ней, после того как я удостоверюсь, что за ней никто не следит, чего нельзя исключать.

Решение принято, и теперь нужно найти, где провести ночь. Что не так-то просто! Но я только что заметил внизу на путях товарные вагоны, и это наталкивает меня на мысль. Возвращаюсь к железной дороге и двигаюсь вдоль путей, пока не нахожу участок проволочного ограждения, тянущегося вдоль железнодорожного полотна, но в этом месте на одном уровне с ним. На рельсах стоят вагоны. Еще светло, и я, из-за риска быть замеченным, не собираюсь перелезать через ограждение, тем более что по путям все еще расхаживают рабочие.

Конечно, я мог бы с удовольствием пойти и купить что-нибудь поесть, но тратить свои скромные, отложенные на черный день средства было бы неразумно. Нужно как-то протянуть время до ночи. У меня нет другого варианта, кроме как прогуляться, и я направляюсь в другой квартал, дабы не вызвать подозрений слишком частыми приходами и уходами. Направляюсь к центру города, а оттуда в сторону верхней его части, где брожу до наступления ночи. Десятки раз я испытывал искушение зайти в кондитерскую и купить немного хлеба. И десятки раз подавлял это желание. Когда я прихожу на облюбованное мной место, мне остается только выбрать вагон, где можно поспать. Нужно набраться терпения и дать прохожим удалиться перед тем, как перелезать через проволочное ограждение. Оказавшись на путях, я раздумываю, какой бы мне выбрать вагон. Ведь мне не хочется, пока я сплю, оказаться прицепленным к составу и проснуться утром в какой-то другой части страны или даже в Германии! Приходится выбирать наугад, и я забираюсь в один из пяти-шести сцепленных вместе вагонов. Чтобы не шуметь, выбираю тот, у которого двери приоткрыты. Сажусь и немного выжидаю, прислонившись спиной к стенке. Тьма непроглядная, однако я уверен, что вагон пуст. Удивительно, как шумно здесь, вблизи железнодорожной станции, даже когда через нее не проходят поезда! Но вскоре я привыкаю к шуму и прихожу к выводу, что тут достаточно спокойно. Не видя в темноте, куда ложусь, вытягиваюсь на полу вагона. Сон поможет мне притупить чувство голода. В конце концов я засыпаю, но сплю вполглаза и вполуха, потому что всю ночь слышу доносящиеся до меня разные звуки.

Из-за холода и не имея ничего, чем можно накрыться, просыпаюсь задолго до рассвета. Под прикрытием еще не отступившей темноты иду искать воду, чтобы умыться перед уходом, поскольку скоро появятся рабочие, а мне надо исчезнуть до их прихода. На путях, возле моста, нахожу бочку с водой. Наверняка дождевая, но для кожи это даже полезно. И, только помывшись, вспоминаю, что у меня нет полотенца. Приходится надевать куртку на мокрое тело. Мне становится еще холоднее. Возвращаюсь в «свой» вагон, чтобы еще немного подождать. Но мокрое тело никак не согреется. Придется немного подвигаться, тем более что мой живот крутит от голода. Выбираюсь из вагона и направляюсь к проволочному ограждению, через которое перелезаю без проблем, хотя мимо уже спешат на работу ранние утренние прохожие. Но никто не обращает на меня ни малейшего внимания.

В ожидании, пока откроются магазины, слоняюсь по нижнему городу. Мне не терпится купить какой-нибудь еды. Как только замечаю открытую пекарню, спешу туда и покупаю две маленькие булки серого хлеба. Одну убираю под куртку, а другую, как можно незаметнее, ем на ходу. Теперь остается дождаться часа свидания; я буквально сгораю от нетерпения. Время еле тянется, а вся эта ходьба утомляет меня. Мне приходит мысль, что неплохо было бы освежить свой фасад перед встречей с невестой. Поэтому захожу в первую попавшуюся парикмахерскую, что позволит мне немного посидеть и скоротать время. После стрижки и бритья чувствую себя более презентабельным и немного отдохнувшим, хотя и не знаю, что подумают люди о прическе такого бродяги с претензиями на элегантность.

Полдень еще не наступил, а я уже на выбранном для ожидания месте. Наконец, чтобы убить время, съедаю вторую булку. В 13:00 уже начинаю поглядывать в сторону моста, а в 13:30 наблюдаю за ним непрерывно. Изучаю его вдоль и поперек, часто оглядываясь по сторонам из боязни что-то упустить. Где-то около 14:00 мое внимание привлекает одинокая фигура. Она уже входит на мост. Мое сердце рвется из груди! Фигура, походка кажутся мне знакомыми. Раньше мое внимание привлекали и другие силуэты, но я быстро убеждался, что это не моя невеста.

Удостоверившись, что за ней никто не следит, направляюсь к мосту, навстречу ей. Через несколько шагов, разочарованный, останавливаюсь. Это не она! Возвращаюсь на свой наблюдательный пост, где остаюсь еще почти два часа, переходя от надежды к отчаянию всякий раз, когда думаю, что вижу ее, а потом убеждаюсь, что это не она. В конце концов мне приходится признать очевидное и смириться с тем, что она не придет! Что могло случиться? Получила ли она мое письмо? Ведь так много всего могло помешать ей это сделать! В подобные моменты и в подобных обстоятельствах в голове теснится столько мыслей, столько вопросов, на которые нет ответа!

Позже я узнал, что она все-таки получила мое письмо, а когда шла на свидание, заметила за собой слежку. Поэтому поступила разумно и не совершила ошибку, явившись сюда и приведя за собой хвост. Вместо этого отправилась к другу в Шарлеруа, а следовавшие за ней полицейские вломились в его дом, чтобы устроить допрос – что она здесь делает и зачем пришла сюда. Кроме того, ее друзья сообщили ей, будто слышали о моем аресте. Мое письмо вскрыли и прочитали, а потом отправили ей, чтобы было легче схватить меня!

Что до меня, то я за малым не обезумел. Ведь я так рассчитывал на это свидание, и вдруг все пошло прахом! К тому же я не выработал определенного плана действий, полагая, что буду строить планы на будущее вместе с ней. Пока я прогуливался в ожидании, то решил, что погода стоит прекрасная. Сейчас же не замечаю ничего вокруг себя! Ладно, нужно действовать, двигаться вперед и прекратить жалеть себя. Думаю, первым делом нужно обменять те несколько марок, что у меня еще остались. Мне необходимы деньги, хотя бы на карманные расходы. У меня только 100–150 марок и несколько бельгийских франков.

Вспоминаю, что вчера в верхнем городе, на улице Леопольда, видел банк, если не ошибаюсь, Banque Nationale – Национальный банк. Устав от пребывания на ногах с самого рассвета, если не считать недолгий отдых в кресле парикмахера, я решаю поехать на трамвае. На улице, возле остановки, задерживаюсь, чтобы с вожделением поглядеть на витрину кондитерской. Смотрю на нее с деланым безразличием. Из магазина выходит женщина. Я не обращаю на нее особого внимания. Немного погодя удивляюсь, что она все еще здесь, рядом со мной. Она изображает гримасу, которая может сойти за улыбку, и предлагает мне шоколадный эклер! Я даже не думаю отказываться и благодарю ее. Пока мы стоим и едим, незнакомка завязывает беседу. Она говорит, а я тем временем разглядываю ее. Это женщина неопределенного возраста, хотя какой-то шарм у нее, безусловно, есть! Я бы сказал, между тридцатью и пятьюдесятью, худая платиновая блондинка, бедно и неряшливо одетая – во всяком случае, не лучше моего. Серая мышь, да и только.

Женщина спрашивает, может ли она мне чем-то помочь, даже предлагает остановиться у нее. Как можно вежливее и стараясь не обидеть, я отклоняю предложение. Потом она намеревается сунуть мне деньги в руки, которые я держу крепко сжатыми в кулаки, из-за чего ей это не удается, а я снова отказываюсь. Только появление трамвая спасает меня от нее! Определенно, все вокруг пытаются мне помочь! Уверен, есть люди, специально высматривающие бродяг. Должно быть, их привлекли затем, чтобы выявлять тех, кто оказался в бедственном положении, таких как и я! Мой внешний вид не оставляет ни малейших сомнений на этот счет, во всяком случае у тех, кто не слишком занят другими проблемами. Как бы там ни было, на данный момент мне удалось ускользнуть.

Пока я стою на задней площадке трамвая, меня поджидает еще один сюрприз! Прижатый к задней стенке, я вдруг вижу напротив себя одного из наших старых ротных поваров, скованного наручниками с двумя жандармами! Наши взгляды на мгновение встречаются, и я сразу понимаю, что он узнал меня и что должен был заметить, что я тоже узнал его! Вот это встреча! Дабы не вызывать подозрений, мы отворачиваемся друг от друга. Но и мимолетный взгляд способен поведать многое. Принимаю самый безразличный вид, какой только могу. Становится все опаснее. Слишком много неприятных событий за такой короткий промежуток времени. Можно подумать, что все население задействовано в слежке.

Я подумывал о том, чтобы и эту ночь провести в «своем» вагоне, а на следующий день еще раз попробовать сходить на свидание – на тот случай, если письмо не пришло вовремя или какие-либо непредвиденные обстоятельства помешали нашей встрече и моя невеста появится в условленном месте днем позже. Хотя такое маловероятно. Но на данный момент, из-за последних двух встреч, я считаю, что риск непредсказуемого исхода слишком велик. Нужно покинуть Шарлеруа как можно скорее. После банка я отправлюсь на вокзал и сяду на первый же поезд до Брюсселя, а оттуда до Антверпена.

Дабы избежать ненужного внимания, мне не стоит сходить с трамвая прямо сейчас. Нужно взять себя в руки и проехать еще четыре-пять остановок, даже если придется возвращаться назад. Последний мимолетный дружеский взгляд на моего товарища, и я, как можно беззаботнее, схожу с трамвая. Свернув за первый же угол и убедившись, что за мной нет хвоста, могу облегченно вздохнуть! Наконец вхожу в банк, огромное старинное аристократическое здание. Здесь с десяток человек перед двумя-тремя окошками банковских кассиров. Направляюсь к последнему из них. Ни о чем не думая, жду десять, пятнадцать минут. На несколько минут мое внимание притупилось, а этого достаточно, чтобы моя бдительность ослабла на время… Чего не следовало допускать!

Глава 23. Схвачен и арестован в собственной стране

Разумеется, полагая, что нахожусь в безопасности среди людей, интересующихся лишь собственными финансовыми делами, а не мной, я ничего не заметил. И вдруг чувствую, как на мою талию ловко ложатся две руки и проворно пробегают по бедрам до самых колен! Машинально разворачиваюсь и наношу удар кулаком, даже не видя, куда или кого я бью. За минуту до этого я, само собой, ни на что не обращал внимания, поглощенный составлением планов на ближайшее время. И вот в одно мгновение вернулся в реальность – к своему бесконечному изумлению и себе же во вред! Но тут я сам виноват.

Предо мной стоит человек, столь же удивленный, как и я, но нервничающий еще более моего. На вид сорокалетний мелкий буржуа. Одновременно я замечаю в нескольких метрах от него пять-шесть человек с автоматами и красными нарукавными повязками. Они стоят прислонившись к стене и загораживают выход. Догадываюсь, что это офицер полиции с гражданским подкреплением.

В результате моей реакции, по крайней мере я так считаю, полицейский принимается кричать: «Тревога! Это эсэсовец, он вооружен. Разоружите его!» Хотя сам только что убедился в обратном, прощупав меня сверху донизу. Может, он хочет, чтобы меня застрелили? Однако никто из тех людей, что пришли с ним, даже не шевелится. Все клиенты банка моментально сгрудились у стены, в правом от меня углу, и я остался один, загнанный в другой угол. Полицейский и его люди не двигаются с места. Никто даже не пытается схватить меня, словно они боятся сделать это. И вот я один, совсем один против всех этих вооруженных людей! И что по этому поводу скажут люди?

Спрашиваю полицейского, что ему от меня нужно. Говорю, что не вооружен. Похоже, он очень нервничает и постоянно повторяет: «Он из СС!» Я пытаюсь вывести его из этого заблуждения, но без толку. Потом он спрашивает, пойду ли я с ним по собственной воле. Я обещаю, что да, если он и его люди будут вести себя корректно. Тут я замечаю молодого человека, который находится среди вооруженных людей, но, похоже, не относится к их группе. Кажется, его лицо мне чем-то знакомо. Но откуда взялись такие смутные воспоминания? Немного погодя, когда в памяти всплывает картинка из прошлого, я узнаю его. Это было в Бергхольце, в Померании, когда я возвращался в свою часть. И он находился там, в амбаре, вместе с только что прибывшими новобранцами последнего набора. Он не курил и спросил, нет ли у меня хлеба в обмен на сигареты. И вот, ни с того ни с сего, я вспомнил все в мельчайших подробностях, хоть и не помню, чтобы с того раза когда-либо встречался с ним. Видимо, парень продался властям ради того, чтобы избавиться от статуса немецкого пособника.

Мы покидаем банк. До самого полицейского участка я окружен вооруженными людьми, их автоматы и пистолеты постоянно направлены на меня. Неужели это так необходимо? Должно быть, они насмотрелись такого в кино. Однако обещание вести себя со мной вежливо не мешает кое-кому из участников Сопротивления отвесить мне несколько чувствительных ударов – в спину, разумеется! Я обращаю на это внимание полицейского и заявляю, что угрозы пристрелить меня не помешают мне защищаться, если такое будет продолжаться и дальше. Удары прекращаются, и вскоре мы входим в полицейский участок.

До и после допроса я вижу этого молодого человека и понимаю, что именно он выдал меня! Наверняка чтобы заслужить прощение, а может, чтобы скрыть свое участие в последнем наборе? Позднее, из своего досье, о котором я справлялся в Военной прокуратуре на улице Луи в Брюсселе, я узнал, кто он такой. Его фамилия Кувелье. Она довольно распространенная, а поскольку я не привожу здесь ни имени, ни адреса, хотя они у меня есть, ни в коем случае не стоит считать это угрозой с моей стороны. С духом нашего легиона несовместима даже малейшая подлость, не говоря уже о ненависти. Он может быть спокоен. Я никогда не испытывал желания отомстить, даже несмотря на его заявления, сохранившиеся в моем досье, а если бы я и имел такие намерения, то сделал бы это еще в 1950 году, когда вышел на свободу.

Участники Сопротивления, которые «поддерживают» силы закона и правопорядка – эти люди сами сказали мне, что они из Сопротивления, – наверняка из числа тех, кто по большей части вступил в его ряды в сентябре 1944 года, дождавшись, когда минует опасность, чтобы принять участие в безнаказанных убийствах!

После допроса и некоторого ожидания мы покидаем полицейский участок. Перед дверью, на тротуаре, несколько зевак. И как вы думаете, кто среди них? Точно, та самая добрая женщина, от которой я так неосмотрительно принял шоколадный эклер! Определенно, нежданные встречи просто преследуют меня! Она узнает меня. Может, следила за мной? Остается только гадать! И вдруг начинает кричать: «Ублюдок! Арестуйте его! А я еще давала ему деньги!» Я сразу же обрываю ее и говорю, что все это ложь и неправда. И добавляю, что еще два часа назад она легла бы со мной в постель. Она следует за мной и моими конвоирами, ее вопли только усиливаются. Видимо, ей хочется отомстить и заставить меня заплатить за отказ. И только на пороге прокуратуры взбесившаяся мегера отстает от нас, ее оскорбления стихают.

Как в последней, так и во всех остальных случайных встречах нет ни толики вымысла. Все происходило на самом деле именно так, как я описал.

В прокуратуре новый допрос, подтверждающий результаты предыдущего. Что толку тянуть время? Им известно, кто я, у них есть донос на меня. Более того, очень многие люди, не имевшие ни малейшего отношения к событиям военного времени, были арестованы и интернированы без каких-либо доказательств, только на основании чьих-то доносов. Достаточно, чтобы кому-то из соседей не понравилось, как на него посмотрели, чтобы человек, без суда и следствия, даже не подвергнувшись ни единому допросу, отправился на многие месяцы гнить в ужасных условиях!

Здесь и заканчиваются мои приключения. Я размышляю над этим, пока дожидаюсь отправки в место лишения свободы. Пользуюсь задержкой, чтобы спрятать в носок постановление о заключении под стражу, которое вручил мне секретарь суда. Я делаю это под влиянием момента, почти интуитивно, без какой-либо цели и безо всяких на то причин. Зато оно до сих пор сохранилось у меня, как и рукописная копия основных пунктов моего досье. Намного позже я найду крайне любопытные подтверждения тому, что в то время между отдельными судейскими инстанциями не наблюдалось никакой согласованности. Согласно моему досье, меня разыскивали до 13 января 1946 года, чему есть подтверждающий документ, копией которого я обладаю.

На данный момент все очень серьезно. Прошусь в туалет, не очень-то рассчитывая на побег, но вдруг… Ну конечно, крошечный кусочек неба забран решеткой и проволочной сеткой. Когда мы уходим, один полицейский скован со мной наручниками, а другой идет замыкающим, хотя и без наручников.

Глава 24. Из Дампреми в Сен-Жиль

И вот мы в Дампреми, перед двойными стальными дверями стекольной фабрики «Форкул». Попадаем на большой треугольный двор, за нами с лязгом закрываются тяжелые двери. У меня тут же возникает ощущение, будто наручники стали еще туже, а плечи словно налились свинцом. Такое чувство, как если бы атмосфера сгустилась настолько, что ее можно резать ножом! Сопровождающий полицейский заканчивает формальности, касающиеся взятия меня под стражу, и уходит.

Надзиратель ведет меня к зданию справа от входа, не переставая при этом осыпать бранью, извергая целый поток всяческого вздора. Лексикон уличной шпаны! Возможно, он пытается вывести меня из себя или, зная, что я не могу ответить, чувствует свое превосходство. Нужно держать себя в руках и не отвечать на подобные провокации, поскольку это, несомненно, только начало. С моей стороны было бы неразумно хоть сколь-нибудь энергично реагировать на них. Надзиратель приводит меня в небольшую комнату, служащую канцелярией. За столом другой надзиратель, а рядом с ним стоят еще два типа. Один большой и крепко сбитый, с туповатым лицом, а другой маленький и смуглый, немного нервный, Д. Б. и С. Похоже, оба из заключенных, но с угодливым выражением на лицах. Таково первое впечатление, но оно оказывается верным, что вскоре и подтверждается. Также я сразу узнаю, что эти двое – капо[108].

Надзиратель спрашивает у меня постановление об аресте! Я отвечаю, что у меня его нет. Его это мало беспокоит, и он заговаривает со мной о наказании. Говорит, что моя песенка спета!!! Наговаривает целую кучу глупостей, и кажется, что то один, то второй из двоих других пытаются вмешаться в этот разговор, напоминающий новый допрос. В этот момент я получаю удар сзади, кулаком по затылку. Тут же разворачиваюсь и прижимаюсь спиной к стене, намереваясь не оставлять это безнаказанным! Но я не видел, кто ударил меня! У меня возникают сомнения: а может, те двое, в одежде из запасов американской армии, не только надзиратели, но еще и вольнонаемные? На третьем форма надзирателя, черная или темно-синяя, и такого же цвета кепи. Он спрашивает меня, кто я такой и откуда попал сюда. Я отвечаю, что прибыл из Германии и служил в дивизии СС «Валлония». «Вот как! – восклицает надзиратель. – Наконец-то нашелся хоть один, который сознается в этом!» Если верить им, то никто и никогда там не служил или служили, но разве что возчиками или поварами. «Итак, больше никто его и пальцем не тронет, никто его больше не ударит», – заявляет надзиратель, повернувшись к остальным. Те немедленно молчаливо соглашаются. А я-то полагал, что они всего лишь ненадолго прервались и станут бить еще сильнее! Действительно, некоторые легионеры думали, что таким способом смогут минимизировать бездействие правосудия.

Тот, что поменьше и у которого сейчас в руках коробка с парикмахерскими принадлежностями, поворачивается к надзирателю и спрашивает: «Начальник, у него хорошая стрижка, совсем короткая. Его действительно нужно обрить?»

«Не надо, и так сойдет», – отвечает тот. Так я избежал стрижки под ноль! И правда, я только сегодня днем заходил к парикмахеру. Видимо, раз «начальник» проявил ко мне снисхождение, остальные почувствовали себя обязанными поддержать его? Не уверен, но за все время своего пребывания здесь я больше не буду объектом дурного обращения. Что заставляет меня временами испытывать смущение. И вовсе не потому, что я мазохист, а из-за других заключенных, подвергающихся регулярным побоям. И все же странно испытывать неловкость оттого, что тебя не бьют, как других! Интересно, как называют подобный синдром?

Потом меня отводят через вторую дверь канцелярии в помещение, где уже находится 30 заключенных. Они стоят, сидят на полу или присели на корточки. Один из них неподвижно сидит на грязном соломенном матрасе. Пол выстлан бетонными плитами для мостовых, в беленых стенах два крошечных окошка, очень высоко и без стекол, которые пропускают мизерное количество света. За исключением забранного решеткой кусочка неба, больше ничего не видно. Здесь всегда полумрак! Это старый склад стекольной фабрики, слегка приподнятый над уровнем двора. Воняет средством для дезинфекции. Я хорошо различаю запахи, а запах креолина целых пять лет будет присутствовать практически везде!

Немного погодя ко мне подходят сначала один, потом второй, затем еще несколько заключенных. В тюрьме вновь прибывший – всегда событие! С ним доносится слабое дуновение свободы, последних часов его свободы. Из моих знакомых здесь Й. Леклерк, с которым я был в Валлонской гвардии в 1941 году, и бывший военнопленный, Сервье, пришедший в легион в 1943 году прямо из немецкого лагеря для военнопленных. Есть еще пожилой человек, которого я не знаю, но который знает меня, друг семьи моей невесты, некий П. Не так много знакомых, но это и понятно, ведь я не местный. И я рад встретить друзей по несчастью, с которыми отлично поладил. Они рассказали мне о жизни здесь, о здешних подвохах, обо всем, что мне полезно знать, а также обо всем, что случилось и что они испытали и пережили!

Те, у кого есть хоть какое-то имущество, сложили свои жалкие обноски вдоль стены, однако большинство здесь такие же, как я, – у них нет ничего. Посещения крайне редки, или их вовсе нет, почти ни к кому из заключенных никто не приходит. На 30 человек всего с десяток матрасов, поэтому большинство спит прямо на влажных бетонных плитах. Для меня находится только одно место, рядом с человеком, сидящим на матрасе, на которого я сразу же обратил внимание. Совершенно неподвижный, словно впавший в спячку. Спрашиваю товарищей, за что он попал сюда. Леклерк говорит, что это отец Б.! Отец того самого камрада, с которым я столкнулся в Вервье и который просил сообщить его отцу, если я вдруг того встречу, о его отъезде в Бретань во Франции. Что за невероятная цепь совпадений! Тогда мне в голову даже не приходила мысль о поездке в Шарлеруа и, более того, я понятия не имел, что собой представляет отец Б.!

Однако это далеко не радостное совпадение. Леклерк и другие рассказывают, что бедного старика, которому около 60 лет, если не больше, постоянно избивали и пытали на протяжении нескольких недель. Днем и ночью надзиратели уводили его, чтобы бить и мучить. Заключенные часами слышали крики несчастного, пока у того не кончались силы или пока он не терял сознание. Они хотели заставить его сказать, где его сын, но он не знал. А я, к своему несчастью, знаю! Бедняга весь покрыт гноящимися ранами, его соломенный матрас пропитался гноем, которым перепачкан бетонный пол под ним! Вонь стоит невыносимая, и я сплю, вдыхая эти миазмы, прямо рядом с ним, на голом бетоне и, как я уже сказал, без всякой подстилки. Двумя-тремя днями позже отец Б. приходит в сознание, но ненадолго. И за все время, что я там находился, краткое просветление у него наступало всего два или три раза. Но я успел тихонько поговорить с ним минут пять, может, десять. Сообщить, что видел его сына живым, но не стал говорить, куда тот собирался ехать, поскольку опасался, что старика могут заставить выдать это под пытками. Понимая, что бедняга доживает последние часы, я не хотел отягощать его этой тайной. В эти дни его больше не били, но также и не думали заботиться о нем. Вместо него нашлись другие, кого подвергали побоям, днем или ночью, в зависимости от настроения или дурных наклонностей тюремщиков.

В Дампреми я пробыл до 12 июня 1945 года. Позднее мне стало известно, что несчастный отец моего товарища умер вскоре после моего отъезда, в условиях, которые можно легко себе представить. Не знаю, имелись ли в Дампреми порядочные тюремщики, но те четверо или пятеро, с которыми я имел дело, были жалкими мелкими уголовниками или настоящими негодяями. Дабы избежать проблем, я ушел в себя, общаясь только с теми, кого знал, и поддерживая просто дружеские отношения с соседями по камере, которые не были так хорошо мне знакомы.

Таким образом, от своих товарищей я узнавал обо всем, что происходило здесь, а также во всех концентрационных лагерях поблизости. Кое у кого члены их семей содержались в других лагерях этого округа.

Мы так никогда и не узнали причины, по которой наши два капо попали в тюрьму. Они не были ни легионерами, ни членами «нового порядка»; это все, что нам известно. Кое-кто считал, что они дезертировали из Национал-социалистического механизированного корпуса. Как бы там ни было, их произвели в надзиратели. Как ни странно, тот, что побольше, побаивался своего более мелкого напарника. Мы пришли к такому выводу, потому что последний не упускал случая делать мелкие пакости своему большому другу, по крайней мере время от времени.

Что касается еды, то по утрам нам давали кусок хлеба с чуть теплым черным пойлом, которому трудно подобрать какое-либо название. Днем нас кормили чем-то вроде теплой воды с плавающим в ней небольшим количеством сухих бобов неизвестного происхождения. Кроме этого, за те 25 дней, что я провел здесь, нам дважды выдали по десять кусочков сахара и по ложке джема. И больше абсолютно ничего!

Товарищи описали мне представление, разыгрывавшееся здесь несколько раз до моего появления. Тюремщики приходили, чтобы взять одного из заключенных, выводили его во двор, а потом оставшиеся заключенные слышали выстрелы и крики, как будто их товарищ был только что расстрелян! Потом приходили за другим, выбранным наобум, и жуткий спектакль повторялся. Затем, дабы все поверили, что тех заключенных действительно расстреляли, «жертв» помещали в другую камеру, чтобы их сокамерники не смогли их больше увидеть. Когда тюремщикам нужно было развлечься, придумать новые пытки, их воображение не имело границ. Вряд ли можно сомневаться в том, что на нервную систему «жертв» это действовало так, словно их и в самом деле казнили. Несомненно, один раз они уже пережили свою смерть. Двое моих товарищей, семьи которых содержались в казармах Трезинье, рассказывали, что там мучения были еще изощреннее, чем здесь. По ночам тюремщики избавлялись от тел заключенных, скончавшихся от побоев или пыток, дабы уничтожить следы своих злодеяний.

За все мое время пребывания в этих стенах у меня не было ни малейшего шанса на прогулку, ни одной минуты побыть во дворе. Все 25 дней я видел одни лишь стены камеры. И разумеется, никакого чтения, никакой почты, ни единого письма, никаких письменных принадлежностей, никаких посещений, не было даже смены нижнего белья или хотя бы возможности постирать то, что надето на мне. Абсолютно никаких новостей из внешнего мира. Вполне достаточно, чтобы позавидовать узникам Кайенны (каторжная тюрьма во Французской Гвиане. – Пер.). Требовались немалая сила духа и закалка, как у нас, чтобы выжить при таком режиме и не впасть в депрессию, не дать себя сломить и не сгинуть!

К счастью, 12 июня 1945 года меня перевели в Брюссель, и тем же вечером я прибыл в тюрьму Сен-Жиль, точнее, в тюрьму Форе (одна из 19 коммун Брюсселя. – Пер.).

Я не стану описывать все долгие пять лет моего заключения, а изложу только некоторые значительные события, по тем или иным причинам отложившиеся в моей памяти – и не обязательно из-за их драматизма. Надеюсь, таким образом мне удастся передать ощущение атмосферы, окружавшей нас. С другой стороны, справедливо, что охотнее запоминаются только лучшие моменты, разумеется, если таковые имелись, если вам 20 лет и вы сидите в тюрьме.

Когда тюремный фургон из Дампреми высаживает меня перед входом в тюрьму Форе, день уже на исходе. Хотя вполне можно было подумать, что уже ночь, поскольку в коридорах темно.

После обязательных формальностей в канцелярии я попадаю в «централ», под лязг ключей и отпираемых и запираемых за мной решеток. «Централ» – это своего рода круглый зал, где сходятся все крылья здания тюрьмы, тоже перекрытые тяжелыми решетками. Миновав еще один ряд решетчатых перекрытий, я предстаю перед канцелярией крыла «Б».

И если лязг ключей и отпираемых и запираемых решеток звучит столь оглушающе, то это потому, что тишина здесь царит такая, что ее можно резать ножом, а скудный свет крошечных ламп, висящих высоко под сводом, не в состоянии рассеять это впечатление. Все вокруг серое и черное, без малейших оттенков, а тишина здесь как в склепе!

Ко мне подходит человек в серой парусиновой одежде. Мы тут же узнаем друг друга. Это Пьер О., мой давний надежный друг. Ему тридцать пять, он высокий и крепкий, уравновешенный и всегда спокойный. Потомок русских белогвардейцев, он проживал в соседней с моей коммуне. Вот почему перед вступлением в легион мы попали в одну секцию Боевых подразделений. Мы были знакомы с самого основания Formations de Combat и оказались в одном контингенте при отправке на Восточный фронт, однако его эвакуировали по состоянию здоровья во время нашего выдвижения на фронт в 1942 году.

Мы обмениваемся парой слов вполголоса, поскольку абсолютная тишина просто вынуждает говорить тихо. Он дает мне котелок и черпаком наполняет его до краев очень густым супом из огромного бидона, что стоит перед канцелярией. Потом советует мне побыстрее прикончить его, чтобы можно было наполнить котелок еще раз. Пьер ждет и наблюдает, как я ем. Мой желудок не в состоянии поверить своему счастью! Давненько я не получал подобного удовольствия.

Затем я опорожняю второй котелок. Пьер успевает наполнить его снова, еще до того, как надзиратель отводит меня в камеру 198Б на втором этаже, куда я вхожу с котелком в руках, уже остывшим, зато полным. Я тут же делюсь его содержимым с двумя изголодавшимися молодыми людьми и одним постарше, но не менее голодным. Мне повезло, говорят они, получить суп со дна бидона, потому что когда он перемешан, то это лишь слабое подобие того, что налили мне!

С моим прибытием нас в камере становится восемь человек! Это одиночка размером 3,5 на 2 или 2,2 метра!!! 7,70 квадратного метра, почти восемь. Что составляет по 0,96 квадратного метра на человека.

Мои товарищи по несчастью представляют собой очень пеструю компанию. Вальтер Д., политический заключенный из организации «Друзья Великого Германского рейха». Ветеран войск, оккупировавших Рейнскую область, он тогда женился на немке. Как и остальные в тот период, он очень быстро сдружился с местными немцами. Долгое время он был близок с другим бельгийцем, Максом В., женившимся при тех же обстоятельствах и теперь находившимся в соседней камере. Пожалуй, в будущем бельгийской армии следует избегать размещения в странах отличных от ее собственной! Хотя говорить об этом уже поздно, поскольку после Второй мировой войны, как в последнее время неоднократно заявлялось по RTBf, бельгийскому телевидению, не так уж мало солдат наших оккупационных войск остается в Германии. Солдат, женившихся на немках, чьи дети учились в немецких школах. Женившись на немецких гражданках, они больше не питали привязанностей в Бельгии.

Другой сокамерник, голландец Пьет П., оказался «экономическим» коллаборационистом. Как и большинство ему подобных, сотрудничавших с немцами лишь с целью получения прибыли, он будет очень быстро освобожден и восстановлен в правах. И вернет свое доброе имя тогда же, как и свои капиталы, после некоторых финансовых издержек, или, проще говоря, заплатив комиссионные в пользу Бельгийского государства. Некоторые экономические коллаборационисты сотрудничали с немцами по политическим убеждениям, и они, по большей части, намного дольше задержались в тюрьме. У Пьета же никогда не было никаких политических убеждений, и он никогда никого не поддерживал, кроме официальных политиков.

С., бывший семинарист, многократно награжденный ветеран войны 1914–1918 годов, беспощадно клянет все, что в той или иной мере касается церкви. Для всех помпезных литургий он подобрал собственные слова и при каждом удобном случае распевает их нам! Он тоже политический заключенный.

Й., фабричный охранник, pauper, то есть живущий на пособие по бедности, тоже ветеран Первой мировой, практически неграмотный. Другой, чье имя я запамятовал и которому уже за сорок, из Брен-л’Аллё. Я так и не узнаю, что он натворил такого, из-за чего угодил сюда.

Марсель М., примерно моего возраста, состоял в рексистской молодежной организации и оказался старшим братом моего знакомого легионера, погибшего на Русском фронте.

Еще один, М. С., очень молод. Ему не исполнилось и восемнадцати. Если не ошибаюсь, он состоял в Национал-социалистическом механизированном корпусе и происходил из большой семьи. Его мать, отец, братья и сестры – все сидели в тюрьме. Всего восемь или девять человек. Он жил в Тервюрене.

Все мы товарищи по несчастью, но Вальтер, Марсель и М. С. – мои друзья.

На следующий день после моего прибытия дверь открывается и на пороге появляется капеллан, собственной персоной. Низенький и пузатый. Спрашивает, не желает ли кто-нибудь с ним побеседовать. Никто не выражает подобного желания. Он настаивает: «Может, кто-то все же хочет?» Без особой учтивости я поднимаюсь и подхожу к нему, стоящему в дверном проеме. Говорю, что не испытываю желания беседовать ни с кем, кроме своих товарищей. Лицо капеллана темнеет от гнева, становится пунцовым. Он кричит: «Здесь одни боши!» (французское оскорбительное прозвище немцев. – Пер.).

Проведя месяц с лишним в заключении, я научился контролировать свои эмоции, но сегодня даю им волю. С силой захлопываю дверь, выталкивая капеллана наружу. Мне слышно, как тяжелая дверь ударяет его, он вскрикивает и, не потрудившись даже закрыть дверь, уходит! Немного погодя кто-то ее распахивает. Это тюремщик, человек по имени Рюттен. Я называю его имя потому, что его уже наверняка нет на этом свете, поэтому ему это не повредит. Мне известно, что он коммунист. Говорю это не из предубеждения. Просто чтобы охарактеризовать его. Повсюду есть хорошие люди, особенно среди рядовых членов. Видимо, он был неподалеку и подошел, чтобы выяснить, что тут случилось.

Слегка насмешливо, но дружелюбно он спрашивает, что здесь произошло. И один из моих сокамерников объясняет ему. После чего он протягивает мне пачку сигарет, предлагая угоститься! Улыбаясь при этом во весь рот! Я отказываюсь, хоть мне чертовски хочется курить. Улыбка исчезает с его лица, и он молча уходит, не забыв запереть за собой дверь. И как я не подумал крикнуть вслед священнику: «Закройте дверь, здесь дует!» Больше нога капеллана не ступит на порог нашей камеры, ни разу за все время моего пребывания здесь. Мы прозвали его Canard – «Утка», из-за походки вразвалку.

Через 10–15 дней к нам поступает новый постоялец, Морис В. Д. К., главный администратор одной из сетей брюссельских гостиниц. Он член «общих СС» (члены «общих СС» не являлись военнослужащими и не получали довольствия и обмундирования, а выполняли свои партийные обязанности параллельно с основной работой; в их задачи входило главным образом осуществление административно-хозяйственных функций на территории Третьего рейха. – Пер.). Спортивного вида высокий белокурый фламандец. Арестованный и отпущенный в 1944 году, теперь он оказался под стражей во второй раз. У него уже есть тюремный опыт. Вот почему, кроме смены белья, с ним еще небольшой чемоданчик, набитый кусками хлеба с джемом! Он раздает все это богатство нам. Все это принесено для нас, для тех, с кем он совершенно незнаком! Какой замечательный человек! Мы будем дружить с ним до самого конца. Будем близки до самой его смерти в 1987 году. Когда я как-то заглянул к нему домой, один из соседей сообщил мне, что Морис, после смерти жены, под влиянием момента покончил с собой. И еще одно совпадение – в ходе наших бесед выяснилось, что во время войны я знал его сестру, медсестру в клинике Бругманна!

Теперь нас в камере девять человек! Тем не менее больше она не стала, это все та же камера, примерно в 7–8 квадратных метров. Жизненное пространство сужается до 0,85 квадратного метра на заключенного! Несмотря на такое положение, это никого не волнует! Эй, права человека и Красный Крест, где вы тогда были? А журналисты, расследующие несправедливости и мелкие скандалы? Положа руку на сердце, должен признать, что время от времени тот или иной журналист – а таких нашлось всего двое или трое – набирался смелости, чтобы поднять в прессе шум по поводу дурного обращения, какого-то конкретного несправедливого приговора или эксцессов в процессе очищения нации.

Скоро нас в камере станет одиннадцать! Да-да, все в той же камере, которая не стала ни на сантиметр больше! Жизненное пространство сжимается до 0,70 квадратного метра! К счастью, через несколько недель нас снова останется девять. Но такое везение не во всех камерах. В некоторых на протяжении 8–10 месяцев будет содержаться до 12 человек!

Поскольку лето 1945 года выдалось очень жарким, мы в камере просто задыхаемся! И решаем выбить оконное стекло, что тут же и делаем. Кстати, когда наступила зима, и весьма суровая, чтобы наказать нас, стекло не вставили обратно!

Мне приходится упоминать о таких вещах, поскольку никто не рассказывал о подобных деталях, безусловно банальных, но которые приобретают неожиданную значимость в столь ограниченном месте, где нас содержали по девять, десять или одиннадцать месяцев; девять месяцев касались лишь меня, другим досталось значительно больше! Уверяю вас, чтобы выжить в таких условиях и не лишиться рассудка, требуется незаурядный характер, железная сила воли и полное самообладание.

На 11 человек, как и на восемь или девять, у нас только две «параши», отхожих места емкостью около 4 литров каждое! И они опорожнялись всего один раз в день! Притом что служили для всех наших потребностей, абсолютно всех, включая воду от нашего умывания! Получается 0,73 литра в день на человека. Вы не ошиблись, именно 7,3 децилитра. Поскольку параши заполнялись до краев, кому-то, вне зависимости от проблем с желудком, приходилось терпеть, пока их не опорожнят. И не важно, что мы мало ели! Все мы стараемся сохранять хоть какое-то минимальное достоинство, даже вопреки всем неудобствам, уготованным нам администрацией тюрьмы. Для умывания у нас нет другой возможности, кроме как выбирать воду из таза до самого дна, каждый берет немногим больше того, что необходимо для чистки зубов. Следующему умывающемуся может не достаться ни капли!

Поскольку в любой ситуации порой необходимо «выпустить пар», как-то утром я даю своим товарищам умыться, справить нужду и не беспокоиться на мой счет. Чувствую на себе их любопытные взгляды; они не понимают, что у меня на уме! Каждое утро охранник, из-за цвета лица прозванный Мексиканцем, проходит вдоль камер со стороны двора и стучит по всем решеткам, дабы убедиться, что никто не воспользовался ночным временем, чтобы распилить их для подготовки побега. Его приближение слышно издалека. Когда мои сокамерники заканчивают свой туалет, я прошу М. Варокье проследить за приближением Мексиканца. Тот, взобравшись на табурет и прижавшись лицом к решетке, следит. Ориентируясь по шуму, Варокье сообщает о появлении «мексиканского стукача по решеткам» в двух камерах от нашей, но только первого этажа, потом спрыгивает с табурета, освобождая место для меня. Дождавшись нужного момента, я быстрым и резким движением опрокидываю парашу, точнее, ее содержимое в окно. Немедленно разразившаяся ругань, громкая и обильная, подтверждает, что я не промахнулся мимо цели!

Все разражаются смехом, и наша камера наполняется неудержимым весельем. Время от времени такое очень даже здорово! Я прикидываю, что Мексиканцу потребуется пять-десять минут, чтобы добраться до нас. Ему нужно пройти все крыло, попасть в «централ», затем в наше крыло второго этажа. Однако не проходит и трех минут, как ключ уже отпирает замок нашей двери, и она яростно распахивается настежь! В дверном проеме Мексиканец, его и без того красная рожа теперь просто побагровела. От ярости глаза готовы вылезти из орбит. Но никто из нас не в состоянии удержаться от смеха! На нем все еще содержимое параши! Он орет, и только с третьего раза мы можем понять, что он говорит, но в том нет необходимости. Мы и без того догадались! Мексиканец желает знать, кто вылил ему на голову содержимое параши. Мы, как можно невиннее, переглядываемся, хотя все равно не можем сдержать смех. Выйдя из себя, он заявляет, что если виновник содеянного не признается, то все обитатели камеры отправятся в карцер. Естественно, не желая, чтобы наказывали моих товарищей, я подхожу к нему и говорю, что сделал это потому, что параша была слишком полная, но откуда нам знать, что он находился внизу, особенно учитывая, что нам строго-настрого запрещено выглядывать в окно, тем более что мы все равно не можем наклониться и посмотреть, что там, под нами. Мое замечание мало успокаивает Мексиканца, поскольку тот отлично улавливает в моих словах насмешку, которую я даже не пытаюсь скрыть. Он объявляет, что отведет меня в карцер в подвале, и, разозлившись, даже не позволяет взять с собой постельное белье.

После долгого блуждания по все более и более темным коридорам я попадаю в обещанную мне темницу. Сейчас около 10:00 утра, на улице вовсю светит солнце, а здесь темно, как ночью. Крошечное окошко вверху стены пропускает лишь тонкий лучик света. Высота карцера где-то в полтора раза больше, чем в камере, из которой меня забрали, а площадь примерно такая же, хоть мне и кажется, что больше, поскольку я здесь один. В самом дальнем конце широкая струганая доска; это мое убогое ложе! Доска покрыта лаком и оказывается еще более жесткой для сна, чем обычная. К тому же она слегка наклонена, из чего следует, что всю ночь, примерно каждые тридцать минут, по мере сползания вниз мне придется заползать обратно вверх! Похоже, бесконечная бессонная ночь мне обеспечена. Это какой же изощренностью или тупостью надо обладать, чтобы установить доску подобным образом?

Из стен сочится влага, они буквально пропитаны ею, поэтому, не имея чем укрыться, я остаюсь на милость сырости и холода! В таких условиях будет непросто провести все ночи. На мне только брюки и очень легкая куртка – все как всегда. Дни не менее длинные – без чтения, без возможности писать, без вообще какого бы то ни было занятия, без того, на что можно смотреть и изучать, безо всякой мебели. А если бы у меня было что читать или чем писать, то все равно в царящей здесь полутьме это оказалось бы невозможно. И еще тишина! Она настолько полная, что кажется мне оглушающей! Поскольку в карцере двойные двери, между которыми преддверье, из коридора до меня не доносится ни малейшего звука, тем более что он совершенно пустой и отделен от других крыльев еще одним коридором и еще одними дверями. Снаружи тоже не доносится никаких звуков. Обычно мне нравится тишина, но здесь она просто невыносима.

Нужно придумать, как убить время, поэтому я принимаюсь, сантиметр за сантиметром, исследовать свою темницу. Там, где стены красного кирпича не выщерблены, они пропитаны смолой и побелены. И там я обнаруживаю надписи, сотни настенных надписей, нацарапанных даже там, куда человек не может дотянуться. Как им это удалось? Надписи всех сортов и фасонов: «Mort au vaches!» – «Смерть полицейским!»; и, конечно, классика – альфа и омега всех заключенных: «Toi qui entres ici, abandonne tout espoir!» – «Оставь надежду, всяк сюда входящий!»; «Сознаешься – пропадешь»; «Подобно Дантону, они развязали террор. И, как Робеспьер, падут его жертвой». Надписи от самых неприличных до крайне философских. Здесь томились и интеллектуалы!

В карцере я провел три дня и три ночи. 72 часа, и каждый час тянулся, словно целый день. И один, абсолютно один, поскольку утром тюремщик оставлял мне кувшин воды и кусок черствого хлеба, а вечером миску водянистого супа, ради которого не стоит и рот открывать. Вот и вся еда. Без малейшего общения, без каких-либо звуков, как если бы я вдруг оглох. Словно в склепе, где можно прохаживаться по пространству в 6 или 7 квадратных метров, меньшем, чем грузовой поддон. И только размышления позволяли мне убедить себя, что я все еще на этом свете, что я живое, мыслящее существо! Даже если мои мысли и не слишком добрые. С течением дней во мне росло ощущение бесконечности заключения. Вопреки ужасу, горечи и панике, охватывающей всех невинных людей, которые попадают за решетку или кому вынесен приговор, о чем мне не раз доводилось читать, моя уверенность в несправедливости наказания и осознание того, что мне не в чем себя упрекнуть, помогали переносить все невзгоды, хоть и не всегда успешно.

Мой скептицизм перерастает в чувство отвращения, и мое презрение к существующему режиму только усиливается. А затем приходит ощущение превосходства – да, именно так, хоть это и может показаться слишком самонадеянным! До сих пор подобная мысль даже не приходила мне в голову, но с течением срока моего заключения, день за днем, видя действия тех, кто намерен сломить нас, их ненависть, у меня возникает чувство превосходства над ними – вместе с волевым желанием дать всем невзгодам пронестись мимо и не позволить им повлиять на мой моральный дух, постараться ничего не воспринимать всерьез, каким-то образом оградиться от всего. Такое состояние рассудка позволит мне преодолеть и перенести все с минимальным для себя ущербом.

Знать, что на воле сейчас весна или лето, и не видеть при этом ни цветка, ни листика, ни хотя бы травинки! И наблюдать за падающим снегом только сквозь решетку! Это тяжело.

Через три дня карцера меня отводят к начальнику тюрьмы. Сейчас он кажется мне еще незначительнее, чем раньше, а я чувствую себя увереннее, чем когда входил в свою темницу. Затем возвращаюсь в камеру, к своим сокамерникам. Такое ощущение, будто я оставил их несколько недель назад. Они чествуют меня, как героя. Каждый день они оставляли для меня небольшую часть своих рационов! Такая солидарность заставляет меня моментально забыть о долгих днях изоляции. До вечера рассказываю им о своем пребывании в карцере. Что особенно поражает меня по возвращении в камеру, так это разница температур. Здесь не менее 30 градусов, скорее даже больше, тогда как в карцере было наверняка не больше четырнадцати-пятнадцати. Перенаселенность. Там у меня не было соломенного матраса. Здесь их всего штук пять-шесть! Но что это за матрасы! На треть из соломы, на треть из соломенной трухи и на треть из пыли! Для сна мы раскладываем их так, чтобы каждому хватило места пристроить голову и поясницу. Днем часть из них прислоняем к стене, а другие кладем на пол, чтобы у нас получилось сиденье со спинкой.

Само собой, чтобы двигаться, здесь слишком мало места, всего лишь узкий проход между матрасами, парашами и единственным табуретом. В одной из ножек этого табурета сделан хитроумный тайник для кремня, потому что курение, естественно, строго запрещено, как и хранение чего бы то ни было, чем можно развести огонь. Отсюда и тайник для кремня, и другой для кресала – обломка бритвы, чтобы высечь искру. В жестянке от пастилок против кашля кусок носового платка, используемый вместо трута. Мои сокамерники уже нашли способ запастись всем этим, ведь некоторые находятся здесь с сентября 1944-го! Кремни попадают в камеру завернутыми в фольгу на дне тюбиков с зубной пастой, которые принесли родственники тех, кому разрешены свидания. Лезвия бритв, точнее, их обломки от тех, что нам выдают на несколько минут, чтобы мы могли побриться. Потому что боятся самоубийств! Что, впрочем, не мешает тем, кто решил свести счеты с жизнью, добиться своего.

Что касается прогулок, то нам они доступны только по полчаса в день! Из которых 10 минут уходит на то, чтобы выйти и вернуться. 30 минут на то, чтобы размять ноги, затекшие за 23 с половиной часа в камере, где большую часть времени мы поджимали их под себя, и 20 минут, чтобы наполнить легкие свежим воздухом, вырваться из удушающей атмосферы переполненной камеры, перегретой, словно парилка. Каждое утро, в ожидании времени прогулки во дворе, Пьет, «экономический» арестант, меряет шагами свободное пространство камеры, шаркая при этом своими изношенными ботинками. Все это время мы не слышим ничего, кроме его шагов, не видим ничего, кроме него самого. До того дня, покуда я, выведенный из себя его поведением, не обещаю придушить его, если он сейчас же, как и все остальные, не сядет на место. Если все мы не можем так делать, то почему он должен быть единственным, кому это доступно, заставляя других поджимать под себя ноги? В такой момент невозможно ни читать, ни даже над чем-то задуматься из-за его хождений и шарканья изношенных ботинок! Пьет делает то, что ему сказали, и мои товарищи благодарят меня за вмешательство.

Но разве я мог придушить своего сокамерника, хоть он и «экономический» заключенный? Хотя в таком маленьком пространстве слишком много людей, без малейшей возможности на приватность, хотя бы на мгновение, для чего бы то ни было, хоть для отправления естественных надобностей, хоть для личной гигиены! Все, абсолютно все делается на виду! Мою невесту, арестованную в сентябре 1944 года, освободили через шесть месяцев. Из письма я узнаю, что ее снова арестовали! Посетителей у меня не было. Родители умерли, братья тоже в тюрьмах, сестра в монастыре и не может выйти в свет. Она добровольно приняла монашеский постриг. Может, мою невесту освободили ради того, чтобы сделать из нее приманку, чтобы меня было проще поймать? Как высоконравственно! В чем ее могли обвинить? В членстве в Jeunesses Féminines, рексистской женской молодежной организации, в возрасте 17 или 18 лет? Не все из этих молодых людей подверглись аресту. Да, многие, но на основании каких критериев? Это невозможно выяснить, и самому правосудию оказалось непросто объяснить это нам. Стечение обстоятельств. Прекрасный пример беспристрастности правосудия, когда два бывших auditeurs militaries, военных прокурора, осмелились отстаивать свои права в телевизионном эфире, а с ними и ряд «историков», требовавших больше того, чем считалось приемлемым организаторами шоу, нацеленного на пересмотр истории и восстановления истины! За что арестовали мою невесту во второй раз? За то, что она была обручена с легионером? Какое ужасное преступление! Его можно рассматривать как военное!

Мою невесту осудили на год, без права на досрочное освобождение, и она в два этапа отсидела в тюрьме 365 дней! У нее не было шансов ни на «смягчение» наказания, ни на то, чтобы попасть под действие La Loi Lejeune – «Закона Лежена»[109], ни на сокращение срока наказания за примерное поведение! Я не стану описывать ее злоключения, поскольку она сама этого не хочет! Просто узрите великодушие победителей, которым даже не нужно было участвовать в войне. И этого я им никогда не прощу – по крайней мере, до тех пор, пока они не признаются, что совершили подобное варварство. Не говоря уже о том, что они находят для себя извинения или считают это справедливым, и я говорю не о себе.

Как много супругов, родителей, невест и даже детей подверглось аресту, – не говоря уж о пытках, – став таким образом заложниками «правосудия», даже после окончания войны? Да, имели место и судебные процессы над «гражданскими» или военными, ответственными за жестокое обращение с людьми, но те, кого на чрезвычайно редких процессах действительно приговорили и лишили свободы, отбывали только часть назначенного срока заключения. Во всяком случае, против бельгийских солдат, подло и хладнокровно убивших четырех родителей легионеров в 1945 году в Лауэнау – включая журналиста и молодого калеку! – дело так и не возбудили.

У скольких заключенных в тюрьмы родителей отобрали младших детей и определили в исправительные заведения? Была ли необходимость наказывать этих детей, метить их на всю жизнь? Постыдность таких «репрессий» еще не готова рассеяться. У меня есть два друга, служившие в Национал-социалистическом механизированном корпусе простыми шоферами, чьих пожилых родителей арестовал капеллан того же самого инженерного подразделения, к которому они принадлежали! Эти родители рассказали, что на нем была красная нарукавная повязка организации Сопротивления, созданной коммунистами, и его сопровождали пять или шесть вооруженных до зубов членов Сопротивления. И все ради ареста двоих пожилых людей, повинных лишь в том, что дали жизнь сыновьям, поступившим – разумеется, не спрашивая согласия родителей – на службу в NSKK. Но я пишу эту книгу вовсе не ради того, чтобы разоблачить все эти эксцессы и преступления. Тому есть документальные свидетельства. Однако необходимо напомнить об этом, поскольку всем нам пришлось через это пройти; таким был наш мир, такова была наша вселенная.

Но сейчас я возвращаюсь в Сен-Жиль, где, под прикрытием прогулки во дворе, я нахожу возможность затесаться в ряды прогуливающихся из соседней камеры. Мне нужно всего лишь выйти последним из обитателей нашей камеры, немного помешкать и дать первым из выходящих соседей пройти передо мной. Таким образом, кто-то прогуливается вместе с моими сокамерниками, а я с его. Требуется всего лишь выбрать момент, когда охранник на вышке отвлечется. Это дает мне возможность повидаться со своими знакомыми, в том числе с Ги В. и майором Геллебаутом, который подготавливает документацию по легиону и желает встретиться со мной ради той информации, которую я мог сообщить ему.

Также это повод узнать несколько забавных случаев из жизни соседней камеры. Я опишу два из них, и, хоть они никак не могли изменить лицо мира и обстоятельства той эпохи, все равно дали мне тогда повод хорошенько посмеяться. Оба касались одного и того же заключенного, Феликса Л. Он вознамерился изучать английский язык и получил разрешение администрации держать у себя учебник, присланный ему распространенным в то время методом. А поскольку Феликс посчитал, что этот метод (изучения английского) слишком прост для его интеллектуального уровня, он скопировал весь учебник на небольшие карточки, по одному уроку на каждую. Затем каждый день вытягивал наугад по две-три карточки и таким образом, совершенно неупорядоченно, изучал английский. Тот же самый Феликс никак не мог обуздать свой аппетит, поэтому, получая дневную пайку хлеба, он тут же проглатывал ее всю, до последней крошки, не думая о том, что теперь придется целых 24 часа дожидаться следующего куска хлеба. И теперь каждый раз, когда бы его сокамерники ни ели свой хлеб, Феликс так расстраивался, что хватался за зубную пасту и щетку и яростно чистил зубы! Он расходовал два-три тюбика пасты в неделю и одну зубную щетку в 15 дней!

После нескольких недель я получил разрешение на свидание с одной из своих невесток. Благодаря этому у меня появляется очень тонкая нить, связывающая меня с внешним миром, одна-единственная. Она очень мала, но, поскольку другой у меня нет, имеет огромное значение. И новости снаружи, которые таким образом доходят до меня, кажутся приходящими из другого мира! Если честно, то их крайне мало, но и они доставляют мне огромное удовольствие! К моему безмерному удивлению, меня несколько раз навещают старые знакомые, также заключенные, но работающие на администрацию тюрьмы и, следовательно, обладающие большей свободой передвижения. Это относится к В., нашему бывшему поставщику угля, проживавшему на проспекте Курон, к Раулю С. и В. Е., отцу моего товарища Артура, и еще к нескольким.

Когда вы читаете о них, может показаться, что это весьма мизерное развлечение, но, поверьте мне, в тех условиях, которые мне пришлось пережить, для меня это являлось событием, и это доказывается тем, что я не забыл о них и через 45 лет!

Порой, как вы можете легко себе представить, мы говорили о женщинах. Один из моих сокамерников, чья жена бросила его на произвол судьбы, рассказывал нам, что он не всегда ждал идиллических любовных отношений, не следовал тем ухаживаниям, к которым прибегают все мужчины из хорошего общества, а как только у него набиралось достаточно денег, отправлялся в бордель, конечно, если к тому времени они не были закрыты. Вот что он нам рассказывал, ведь мы говорили и о таких вещах.

В тюрьме имелась и прислуга. Это заключенные, разносившие еду по камерам и также опорожнявшие параши. Но были еще заключенные, которые занимались обслуживанием зданий, готовили пищу и выполняли бесчисленное множество других работ. Когда надзиратели на что-то отвлекались, мы порой узнавали от них кое-какие новости.

Имелся и другой способ связи, который отлично действовал хоть днем, хоть ночью. Мы называли его «внутренний телефон». Чтобы послать сообщения в другие камеры, мы использовали азбуку Морзе, выстукивая сигналы металлической ложкой по трубам отопления. В частности, именно таким образом нас информировали о людях, которых собирались казнить. В таких случаях все начиналось посреди ночи. «Внутренний телефон» принимался внезапно выстукивать барабанную дробь, и мы моментально просыпались! И тут же догадывались о причинах выхода на связь в такой час! Один из наших вот-вот станет очередной жертвой!

Порой это делалось по политическим мотивам, а порой чтобы удовлетворить кровожадность толпы, возбужденной определенными газетами или другими группами влияния, которые не стоят того, чтобы их подробно описывать, и, значительно реже, во имя торжества правосудия! Но в таком случае стоит ли упоминать о причинах? Расшифрованное сообщение подтверждало наши страхи! Мы все вставали и полностью просыпались! Затем, немедленно и задолго до восхода, тысячи заключенных принимались стучать по решеткам и дверям камер котелками и чем попало, изо всех слуховых окон тюрьмы доносились яростные крики: «Убийцы! Убийцы!» Хаос, воплощение нашего бунта, продолжался полчаса и даже больше. Шума хватало не только на то, чтобы оглушить тюремщиков, пришедших стучать в наши двери и орать на нас. Невероятная шумиха, поднятая нами, вырывалась наружу и будила всех жителей соседних улиц.

Тревогу поднимали в соседней камере, где также находились приговоренные к смерти, поскольку всех их размещали в одном секторе тюрьмы. Они услышали приближение процессии вестников смерти, пришедших сообщить жертве, что ее час пробил! Только в таких случаях дверь камеры открывалась до утренней побудки. В такие дни не было слышно шуток.

За время моего пребывания здесь такое случилось, в частности, с В. Мойленизером, К. Де Фейтером и А. Бормсом, ведь нас также информировали и о казнях в других местах, а не только в тюрьме Сен-Жиль. Я не знал их, но, на каких бы языках они ни говорили, все они были моими товарищами. Все мы испытывали искреннюю солидарность с ними, быть может лишь за исключением тех, кто не принадлежал к нашим, действовал в корыстных интересах или предал наши идеалы.

Мои сокамерники, находившиеся здесь с сентября 1944 года, поведали мне о многом из того, что случилось до моего появления здесь. Рассказали, как во время «наступления фон Рундштедта» некоторые тюремщики, ожидая возвращения немецкой армии в Брюссель, приходили в камеры, чтобы собрать свидетельства своего добропорядочного поведения, своего рода справок «об общественной благонадежности». Самые худшие из vache[110] превратились вдруг в дрожащих, блеющих овечек. «Ведь не такие уж мы плохие, правда? – говорили они. – Вы скажете об этом? Засвидетельствуете это?» И все в том же духе, хотя до этого сами до полусмерти избивали заключенных! И именно они стали теми, кто удвоил ненависть и жестокость по отношению к тем же самым арестантам, как только страх возвращения немецких войск в Брюссель рассеялся! Можно понять их стыд и унижение после проявления подобной трусости, но еще более подло и трусливо вымещать свою злобу на тех, кого они так униженно умоляли! Дурное обращение, избиения и унижения усилились и превратились в ежедневный рацион. Но сам дневной рацион, я имею в виду питание, оставался по-прежнему скудным и отвратительным. Правда и то, что некоторые тюремщики в других местах заключения или концентрационных лагерях не стеснялись помочиться в бидоны с пищей перед тем, как раздавать ее!

За разовую плату от 200 до 500 франков некоторые надзиратели соглашались передавать письма семьям заключенных на воле. Арестанты побогаче даже умудрялись получать посылки с едой, «десантированные» таким же образом. Но увы, запрошенная тюремщиками плата за подобные «услуги» была недоступна 99,99 процента из нас. Единственными, кто мог себе такое позволить, были «экономические» коллаборационисты. К счастью, и я должен заявить это со всей прямотой, не все надзиратели вели себя подобным образом. Было несколько охранников, особенно из числа профессиональных, кто вел себя вполне порядочно.

Теперь (когда автор находился там в заключении) арестантов не избивали, по крайней мере здесь. Во всяком случае, я такого не наблюдал. Но это вовсе не обязательно относилось к другим концентрационным лагерям, где заключенных жестоко избивали, особенно в Валлонии. Там не приняты ни самая элементарная вежливость, ни простое уважение к человеку. Окрики большинства тюремщиков разносятся по коридорам и, отражаясь от голых стен, взлетают к высоким сводам.

– Молчать!

– Заткнись!

– Лицом к стене!

И это еще самые мягкие выражения.

Однажды наш надзиратель Рюттен потребовал, чтобы впредь мы, проходя мимо него, отдавали ему воинское приветствие. Но очевидно, не то, к которому мы привыкли. Мы салютовали вытянутой вперед рукой, и, понятное дело, здесь такое не годится. В вермахте прикладывали ладонь к головному убору, во всяком случае до попытки покушения на Гитлера. Если на ком-то не было головного убора, он делал энергичное «равнение» налево или направо, в зависимости от того, где находился объект, который приветствовали. Действительно, с чисто эстетической точки зрения смешно прикладывать руку к головному убору, которого нет. Короче, нам следовало салютовать надзирателю так, словно на нас были головные уборы. Кажется, я упоминал, что надзиратель был ростом ниже самого невысокого из нас. И вот все мы, как один, проходим перед ним, отдавая честь, но на невинно-саркастический манер, демонстративно пригибаясь до высоты его роста. Делали мы это глядя на него с таким ехидством, что на третий день он попросил больше не салютовать ему.

В другой раз М. Варокье ухитрился спрятать в шве одежды, которую ему принесли родители, несколько крошечных шариков серебристого цвета, вроде тех, которые иногда можно найти на месте проведения фейерверков и которые вспыхивают при попадании на них воды (видимо, речь идет о какой-то смеси белого фосфора. – Пер.). Можно поместить такой шарик в табак сигареты и зажечь ее простой каплей воды. У меня быстро созрел забавный сценарий, который я хотел при случае испробовать. Положив в пачку пять-шесть сигарет, одна из которых была начинена этим крохотным шариком, я поместил последнюю с краю, чтобы можно было придержать ее пальцем.

В тот момент, когда надзиратель, как мы знали, должен пройти мимо и заглянуть в смотровой глазок двери – он всегда так делал в одно и то же время, – я зажег сигарету и демонстративно закурил. Нужно ли упоминать, что курить в камере запрещено? Курить можно было только во время прогулок, примерно минут двадцать в день. Как правило, в камере курили только по одному и по очереди, украдкой и изо всех сил стараясь развеять дым или выгнать его полотенцем в разбитое окно.

Случилось то, что и должно было случиться. Заглянув в глазок, надзиратель в ярости отпирает дверь и со злорадной ухмылкой спрашивает, где наши спички. С совершенно невинным видом я отвечаю: «Но, начальник, у нас их нет. И никогда не было!» Его ухмылка меняет выражение на недоверчивую, словно говоря: «Ты что, за идиота меня считаешь?» Я повторяю вышесказанное, и он спрашивает, от чего тогда я прикурил сигарету. «От воды, начальник», – отвечаю я. Надзиратель слегка бледнеет! И только тогда я делаю вид, будто понимаю, что он мне не верит, и предлагаю доказать это. Заинтригованный, он соглашается!

Я достаю из пачки единственную заряженную шариком сигарету и зажигаю ее каплей воды. По выражению лица надзирателя заметно, что он думает, будто сошел с ума! Но он же сам видел, как я это сделал. С пустыми руками и ничего лишнего в карманах. Я предлагаю ему сигарету, чтобы он сам мог попробовать. К моему великому, но радостному удивлению, он тут же соглашается.

Он смачивает палец, как это делал я, и прикладывает его к кончику сигареты, одновременно втягивая в себя воздух через другой ее конец. Но напрасно! Все мы едва сдерживаем смех и стискиваем зубы, чтобы не расхохотаться. Тем более что надзиратель еще раз смачивает кончик сигареты и всасывает в себя воздух так усердно, что сигарета разбухает от его слюны. Теперь у него в руке какое-то бесформенное подобие сигареты. Расклеившаяся бумага прилипает к его пальцам. Лицо надзирателя сначала зеленеет, потом багровеет.

Хлопнув дверью, он быстро уходит, больше не думая о том, чтобы обыскать нас или камеру на предмет наличия спичек, даже о том, чтобы наказать нас! Я говорю себе, что наказание подождет до завтра и заранее согласен принять его, потому что мы от души посмеялись, что порой так нам необходимо! Но нет, на следующий день надзиратель ведет себя так, словно ничего не случилось, разве что, когда мы встречаемся взглядом, отводит глаза – как мне кажется, пристыженно. Как бы там ни было, мы хорошо посмеялись!

Я мог бы написать целую книгу, полностью посвященную нашим шуткам и розыгрышам, но остановлюсь на этой. Однако не думайте, что мы весело проводили время. Не каждый день выдавался таким веселым, и для нас это было единственным способом выдержать все эти годы заключения!

Паразиты, особенно клопы, сильно усложняли нам жизнь. До такой степени, что даже администрация, которую это по большей части мало заботило, из страха самим стать жертвой насекомых, решила что-то предпринять.

В один прекрасный день нас по секциям перевели из камер, если не ошибаюсь, в кузнечный цех. Там нас продержали целых три дня. Здесь собралось очень много людей, шестьдесят или семьдесят, а может, и немного больше. Представился случай повидаться с друзьями и завести новые знакомства. Среди прочих я встретил майора Геллебаута и Ги В. из соседней камеры, а также их сокамерников, журналистов печатных изданий и радио. Если бы в то время существовало телевидение, нас было бы еще больше! Я участвую в партии в бридж; видимо, администрация, опасаясь волнений среди такого большого скопления народа, ослабила дисциплину. Моим партнером оказался Раймон Де Беккер из «Ле Суар», а Ч. Рене и еще один, с радио, стали нашими противниками. Обсуждения самых разных тем проходили очень оживленно, и к ним, словно нас ничего не разделяло, присоединялись даже надзиратели. Днем они оставались взаперти вместе с нами, наверняка по тем же причинам, о которых я упомянул выше. Три дня в совершенно другой обстановке! Камера покажется нам очень мрачной, когда придется вернуться в нее. Дезинфекцию в ней провели всего лишь для виду, если так можно выразиться. Если бы мы пересчитали клопов, то обнаружили бы то же самое их количество, что и раньше. Возможно, даже встретили бы среди них некоторых знакомых.

18 февраля 1946 года, после девяти месяцев заключения, я впервые предстал перед помощником военного прокурора. Первый и, кажется, единственный раз, поскольку память моя не сохранила ничего касательно второй встречи.

Глава 25. Пети-Шато

Вскоре меня перевели в Пети-Шато (Petit Château, Пети-Шато или Пти-Шато, буквально «маленький замок» – тюрьма в центре Брюсселя; сейчас там расположен центр по приему беженцев. – Пер.), но не в качестве поощрения, хоть условия там немного лучше. Я нахожусь в павильоне «Эйч» (весьма помпезное название для такого помещения), в «номере» 352 на первом этаже (premier étage буквально означает «первый этаж», но на самом деле это второй этаж). Оконные стекла закрашены, и через незакрашенные окна повыше мне видно только кусочек неба и еще несколько окон. Кто-то умудрился отскрести от краски небольшой уголок окна снаружи, что дает нам возможность видеть несколько фасадов домов и вывеску кафе Au chien vert – «Зеленый пес», которое находится на углу улицы и где несколько семей общаются друг с другом после свидания со своими родственниками здесь. В «номере» нас около 30 человек, зато здесь есть кровати. Двухъярусные, но тем не менее кровати. Два довольно больших стола и несколько скамей. Свободного места немного, но все равно, благодаря большому объему «номера», нам дышится куда легче, чем в камере. Удобства весьма относительны, но в сто раз лучше, чем там, где я побывал.

Директор тюрьмы, П., тоже лучше старого ископаемого из Сен-Жиля! Дни мы проводим за чтением, письмом или игрой в карты – после общей утренней зарядки под руководством старосты «номера» П. В. Д. В. Еще у нас есть ежедневные получасовые прогулки во дворе этих старинных казарм, который больше той треугольной клетки в несколько квадратных метров в Сен-Жиле.

Однажды, когда я сижу за столом и играю в карты, дверь открывается и один из наших надзирателей (который после войны продавал воздушные шары возле Bourse – биржи) окликает меня.

– Пройдите в комнату для посещений, – говорит он.

– В комнату для посещений? Но я никого не жду!

– Да, в комнату для посещений, пришел ваш адвокат.

– Но у меня нет адвоката!

– Это ради вашей же пользы. И это действительно ваш адвокат.

– Но это невозможно! Как он может так себя называть?

– Пойду спрошу у него.

Когда надзиратель возвращается, он еще более настойчив, называет мне имя, Ме П., и говорит, что его прислала моя сестра. Теперь все становится на свои места! Когда в 1935 году мы жили в одном и том же квартале Антверпена, то дружили семьями. А моя сестра поддерживала тесные связи с одной из сестер и одним из братьев той семьи. Кажется, оба они посещали иезуитский колледж (среднюю школу) на проспекте Франции.

От удивления я немного опешил. Однако мое замешательство длилось недолго, и я заявляю надзирателю, что сегодня не принимаю, у меня день для игры в бридж и я не могу оставить гостей. Не веря моим словам, он улыбается и ждет. «Давайте поторопитесь, не заставляйте людей ждать!» Я снова повторяю, что не принимаю. Надзиратель по-прежнему не воспринимает меня всерьез; с таким он еще не сталкивался. Мне приходится повернуться к нему спиной и сесть на свое место за столом, дабы он понял, что я настроен решительно. Добрый человек – в целом он действительно неплохо относился к нам, – похоже, и в самом деле расстроился, но промолчал, как и мои товарищи по «номеру». Партия в бридж возобновилась, хотя значительно позже мы немного посмеялись над этим случаем.

В течение добрых двенадцати месяцев заключения, которые только-только начались, у меня имелось достаточно возможностей осознать, что нас уже осудили, даже безо всякого суда, и что не имело никакого значения, был у кого-то адвокат или нет. Также я знал, что, если у кого-то не имелось своего защитника, судья мог назначить его по собственной инициативе. Мы не имели права защищать себя. У меня не было ни желания, ни средств, чтобы нанять адвоката, особенно если учесть, что тогда они зачастую приносили клиенту больше вреда, чем пользы, не забывая при этом получить вперед щедрое вознаграждение наличными. Нельзя сказать, что тогда не нашлось адвокатов, преданных своему делу и абсолютно честных. Они делали все, что могли в контексте того времени. Но некоторые защитники на общественных началах, вопреки своему статусу, ухитрялись вытянуть плату у разрушенных семей под предлогом того, что это даст им возможность лучше защищать их сына или любимого супруга.

Возможно, тот адвокат, что прислала одна из моих сестер, сделал бы для меня все возможное, более того, я почти уверен, что так оно и было бы, но в то время защита мало чего могла добиться. В таком случае зачем нанимать его и делать меня обязанным? Я никогда не хотел быть кому-то обязанным. Однако я и в самом деле повел себя не слишком любезно с Ме П. и не проявил даже элементарной вежливости, хоть он и взял на себя труд повидаться со мной! Если бы мне только представился случай ответить повежливее, выразить свои сожаления и попросить прощения! Несомненно, моя реакция была более чем невежливой, но вполне логичной. Кроме того, после всего, что мы видели и пережили, наша нервная система находилась на пределе. И это не оправдание, а объяснение. Я не сожалею о содеянном – и сейчас не более, чем тогда. Просто мне жаль, что я, возможно, оскорбил Ме П. и поставил сестру в довольно неловкое положение.

Еще я помню два побега из Пети-Шато. Их вполне могло быть больше, но этих беглецов я знал лично. Хотя бежали они не вместе. Один из них, Франц Л., легионер-ветеран, сбежал, когда попросил оставить его одного во время перевозки в Palais de Justice – Дворец правосудия (зал суда). Он растолкал надзирателя и жандармов и был снова схвачен только значительно позже. Другой, Вили В., был то ли юристом, то ли редактором газеты «Ле Суар». Высокий, элегантный, привлекательный – то, что называется «представительный». Ему удалось устроить побег тоже при перевозке в Дворец правосудия. Вили был спокойным и сдержанным, едва ли не застенчивым человеком, поэтому его побег так изумил нас. Но, как вы увидите, имели место и другие схожие случаи. Позднее мы узнали, что Вили спланировал все заранее. Его жена, с пятью или шестью детьми, несколькими неделями раньше уехала в Аргентину, а немного позже туда без особых проблем прибыл и он.

Некоторые из беглецов с самым дружеским намерением посылали своим бывшим сокамерникам почтовые открытки из своего нового Эльдорадо. И, как верх учтивости, даже кое-кому из суровых тюремщиков, а директор тюрьмы получил пару открыток из Венесуэлы или откуда-то еще! Истинная правда! Была также открытка из Ирландии. И еще я не могу забыть один очень характерный случай, прекрасно иллюстрирующий умонастроения того времени. Случилось это во время перевозки из Дворца правосудия, если не ошибаюсь, 9 мая 1946 года, когда я только что узнал, что суд надо мной отложен на более поздний срок. Как и другие, я несколько часов прождал в тесной камере здания суда только для того, чтобы мне сообщили об отсрочке слушания моего «дела». Когда я занял место в тюремном фургоне, среди «политических» оказался один «уголовный» заключенный. Если я правильно помню, то его осудили на два или три года тюрьмы за убийство собственной матери! Оскорбленный тем, что его поместили среди «коллаборационистов», он упрямо не хотел ехать в одной с нами машине. Отказывался находиться вместе с такими ублюдками, как мы! Представляете? Хотите – верьте, хотите – нет, но в тюрьму он вернулся на такси! Поставьте себя на нашем месте – ведь мы всегда считали убийство чьей-то матери худшим из преступлений. Мы были потрясены. Видимо, наши моральные принципы безнадежно устарели; после «освобождения» все понятия кардинально переменились! Так что же, теперь нам придется жить в другом мире?

Но я веду свой рассказ отсюда, из нашего «дворца», из Пети-Шато, и это действительно так, но только не подумайте, что мы вели здесь «придворную» жизнь и общались только с достойными людьми! Тем не менее во время ежедневных прогулок во дворе я мог встретиться или пообщаться с принцем. Настоящим принцем крови, а не самозванцем или опереточным. Чрезвычайно утонченный, высокий и привлекательный, он постоянно носил шляпу «иден», по которой его можно было узнать еще издалека.

Еще мне выдался случай познакомиться с двумя немецкими пятнадцатилетними мальчиками. Один из них приехал в Бельгию в надежде разыскать своего бельгийского отца, некоего Ван К., проживающего в Антверпене. Его мать погибла в Германии во время бомбардировки последних лет войны. Оставшись один, он надеялся найти своего, возможно, единственного родственника, свою последнюю надежду. Но мальчика арестовали, как подозрительного, еще до того, как он отыскал его! Что делает этот ребенок и его приятель в тюрьме? Очевидно, они представляют серьезную опасность для безопасности государства! Какая драма – столкнуться с этим человеческим зверинцем! И в таком возрасте! Он и его приятель, который просто отправился с ним, чтобы не оставлять друга одного, были возвращены в Германию после нескольких месяцев заключения и без возможности отыскать отца. Какое мнение сложится у них о «взрослых» и об «официальных властях», когда они однажды станут взрослыми?

Как-то, спускаясь во двор для прогулки, я нарвался на неприятности с надзирателем. Казарменный двор, где происходили прогулки, был огорожен перистилем (крытая колоннада. – Пер.), шедшим вдоль зданий с трех сторон двора. Между колоннами перистиля тюремные власти натянули заграждение из колючей проволоки. Вместе с другими заключенными я спускался по лестнице, ведущей во двор. Как обычно и как у многих арестантов, во рту у меня была незажженная сигарета. Подчеркиваю, незажженная! У подножия лестницы я увидел надзирателя, уставившегося на меня. Я тут же сообразил, что он смотрит на мою сигарету, но не видел причины вынимать ее изо рта. Когда я поравнялся с ним, он не мог не заметить, что сигарета не горит и даже никогда не была зажжена, поскольку мы находились не более чем в полуметре друг от друга. Тем не менее он выбил ее у меня изо рта тыльной стороной ладони, задев при этом лицо! Кровь во мне вскипела, и я яростно оттолкнул его, но не ударил. Таким образом надзиратель налетел спиной на колючую проволоку, за которую зацепился кителем так, что не мог освободиться сам. Он тут же заорал, что я напал на него, и позвал на помощь своих коллег и двоих оказавшихся рядом жандармов. Они бесцеремонно скрутили меня, и две минуты спустя я оказался в карцере под правым крылом, в его подвальном этаже.

Видимо, этот придурок хотел лишь грубо позабавиться или спровоцировать стычку. Внутренние правила устанавливали, что курение разрешено только во время прогулок, и этот надзиратель, наверно, решил, что прогулка начинается только тогда, когда чья-то нога ступит на землю двора, а я находился в десятке ступеней, то есть в 5 метрах от него. Но верно и то, что ничто не запрещало держать сигарету во рту, особенно незажженную.

Коротко приведу еще одну историю с сигаретами. Один из моих братьев, содержавшийся в том же «номере», что и я, попался на курении в помещении. В подобных случаях было принято лишать заключенного свиданий на месяц. Поскольку у брата были жена и дети и, как я уже говорил, мою невесту вернули в тюрьму, я отправился повидаться с директором тюрьмы. У меня возникла небольшая идея, которую я хотел с ним обсудить. Мне хотелось избавить своего брата от запрета на свидания и одновременно доставить себе небольшое удовольствие, тем более что особо я не рисковал, разве что парой дней карцера.

Чтобы попасть в кабинет начальника, я использовал свою обычную сообразительность. Затем открыто признался начальнику, что курил в «номере», но действительно не понимаю, почему разрешено покупать в тюремном ларьке 250 граммов табака в неделю, когда ежедневная получасовая прогулка позволяет выкурить только одну сигарету в день, то есть всего 10–15 граммов табака в неделю, или 14 сигарет. Начальника тюрьмы, похоже, привели в замешательство как мои умозаключения, так и моя наглость, и с видом важной персоны он позволил мне вернуться в свой «номер», даже не подвергнув наказанию! Никто там не ожидал моего возвращения раньше чем через пару дней. И при всем этом дозволенный табачный рацион не урезали! Так что ларек тюремной администрации не потерпел ни малейших убытков!

Сейчас, 45 лет спустя, перебирая свои воспоминания, я замечаю, что упомянул около 20 имен из почти 30 моих сокамерников. С каждым или почти с каждым связана какая-то история, а их я помню довольно много. Не стану их рассказывать, поскольку они могли бы заполнить собой целую библиотеку! Только скажу, что в моем «номере» имелись люди всех национальностей, попавшие сюда, как я полагаю, по самым разным причинам. Говорю «полагаю», поскольку не задавал вопросов тем, кого не знал, дабы не смущать их. Совершенно очевидно, что кое-кто оказался здесь по совсем не невинному поводу; такие в любом случае поведали бы какую-нибудь выдуманную историю. Что касается наших, то я знал причину их ареста.

Среди нас, в нашем «номере», имелся промышленник из Люксембурга, бесподобный голландский гимнаст, итальянец, француз-парикмахер из Лиона, австрийский еврей из Вены, пятидесятилетний мужчина, душившийся, как проститутка, и на время сна надевавший на голову сеточку для волос. И еще священник, капеллан немецкой армии, прибывший из Сен-Вита (Санкт-Вита). Этот замечательный человек был вполне способен примирить нас с церковью. Однако здесь находился и один из наших ветеранов, который служил мессу и который лично, раз и навсегда, подпортил всем нам отношения с церковью. На самом деле все это мало кого волновало. Каждый из нас повидал достаточно, чтобы составить собственное мнение о подобных вещах! Еще я припоминаю одного ярмарочного типа, цыгана лет двадцати. Мне было интересно, за что он попал сюда, но вопросов я не задавал. Однажды, вернувшись со свидания со своими соплеменниками, он заявил, что его жена сказала ему, что американцы как-то странно целуются! (Это его собственные слова.) И он так и не смог понять почему. Тогда мы чуть не лопнули от смеха! Но мне нужно прекращать писать о такого рода подробностях, а то я никогда не закончу из-за множества всплывающих в памяти воспоминаний; надо продолжать свое повествование.

Когда прокурор спрашивает меня, как зовут моего адвоката, я отвечаю, что он мне не нужен. Славный денек, если так можно выразиться, хотя бывают ли хорошие дни у того, кто сидит в тюрьме? Потом, в какой-то из дней, я получаю письмо от адвоката, извещающего, что он назначен прокурорской службой для моей защиты. Какая ирония! Те, что собираются судить меня и делают все возможное для максимально строгого приговора, те, кто по сути уже приговорили меня, назначают адвоката для моей защиты! Верх лицемерия! Невероятная двусмысленность! Когда, несколько дней спустя, он приходит на встречу со мной, я вижу перед собой мужчину лет пятидесяти и без одной руки. Представился как Пауль Бертон. Мне сразу стало ясно, что он инвалид войны 1914–1918 годов, где и потерял свою правую руку, о чем свидетельствуют орденские ленточки в его петлице. Он был крайне дружелюбен, и, думаю, наши симпатии взаимны. Однако я не изменил своего мнения и объяснил ему, что присутствие адвоката на суде будет вполне обоснованно, раз уж мне это навязано, но ему нет необходимости защищать или заступаться за меня; мне хорошо известно, что в отношении меня все уже решено, на что я намерен обратить внимание суда. Я попросил, чтобы он не обижался; сказал, что ему доверяю, но суду нет. И все же он попытался убедить меня, что ему нужны встречные аргументы, дабы опровергнуть доводы обвинения и таким образом добиться менее сурового приговора. Попросил предоставить ему такие аргументы. Но я не смог заставить себя сделать это. Я считал наивным верить в подобный исход и даже остался недовольным, что меня не приговорили к смерти, как многих моих друзей. Не стану утверждать, что я хотел бы быть казненным, но мне хотелось быть, по крайней мере, приговоренным к смертной казни! Тем не менее пару раз, в моменты сильного нервного возбуждения, я находился в таком состоянии, что даже казнь не изменила бы моего мнения. Адвокат больше не возвращался к этой теме и, дабы попытаться подойти с другой стороны, сообщил мне, что тоже был рексистом, каковыми в свое время являлись практически все. Что до меня, то в течение долгого времени я был убежденным до мозга костей членом организации и сейчас я еще более убежденный рексист, чем раньше. И уверен, что поступал так, как и должен был поступить. И вовсе не из-за того обращения, которому мы все, включая меня, подверглись, а из-за страданий, причиненных многим моим друзьям, в особенности их семьям!

Еще я сказал ему, что вовсе не презираю тех, кто не согласен со мной. И что, с другой стороны, никто еще не доказал мне, что я был не прав, что я совсем необязательно должен быть не прав только потому, что меня собираются осудить. Как видно уже сейчас невооруженным взглядом, это произошло; и завтра все повторится снова. Так мы проговорили довольно много времени, однако я не предоставил ему никаких аргументов для защиты, поскольку заявил, что не ищу себе никаких смягчающих обстоятельств. Наоборот, готов взять на себя полную ответственность за свою военную службу. Тепло пожав друг другу руки, мы расстались. Он сказал, что будет писать мне и придет навестить. И не солгал. Он часто писал и приходил проведать меня. Я действительно повстречался с замечательным человеком, который вкладывал в свою профессию всю душу, и я не мог бы сделать лучшего выбора, если бы нанимал адвоката сам!

Когда mon Cher Maître, мой дорогой мэтр («мэтр» – форма обращения к адвокату или нотариусу. – Пер.) – теперь я так его называю, – сказал мне, что собирается изучить мое досье, у меня тут же возникла идея сделать то же самое, поэтому я подал прошение. И не столько из любопытства узнать, в чем меня обвиняют или что содержится в досье, а сколько для перемены обстановки, чтобы немного развеяться и посетить Bureaux de l’Audotorat, прокурорскую службу, где власти на скорую руку стряпали дела, чтобы избавиться от нас. Рано утром тюремный фургон доставил меня, вместе с другими арестантами, на улицу Луа. После ожидания в подвале нас отвели на первый этаж. Один из арестантов сказал мне, что очень многим заключенным здорово досталось в этих подвалах в последние месяцы 1945 и первые 1946 года. Когда мы расселись за столами, нам принесли наши досье. За столом со мной фламандский поэт, Берт П., я хорошо это запомнил, потому что мы здорово тогда посмеялись! Я и вправду решил не принимать ничего всерьез. Да и как не смеяться над тем, что нашлось в моем досье, над всем тем, в чем меня обвиняли? Это вполне могло быть досье братьев Далтон (группа преступников американского Дикого Запада в 1890–1892 годах. – Пер.) или самого Аль Капоне. Тогда бы это имело смысл, но мое досье не содержало никакого смысла. И не встречайся на каждой странице мое имя, можно было бы подумать, что мне дали чужие документы. Я сделал только частичную его копию, поскольку оно оказалось весьма объемистым, настолько объемистым, что занимало две папки. Чтобы только прочесть его, мне понадобилось бы две или три недели, а у меня был только один день или, в лучшем случае, два.

Не помню, чтобы обнаружил в досье анонимные письма, но доносы исходили от абсолютно незнакомых мне людей. Единственной, кого я знал, оказалась моя мачеха! Но вы должны понимать, что тут свою роль сыграла история распада семьи. А мой отец умер в 1944 году! Вам уже известно, что к религии я не имел никакого отношения с 1941 года, как и мои братья и даже сестра. Религия всегда была чуждой нашим политическим предпочтениям, но только не моей душе. Как и мой отец, она всегда находилась на противоположном полюсе наших политических убеждений!

Ни знакомого, ни соседа, близкого или дальнего, ни даже того, кто стащил мои рубашки в 1940 году, во время нашего исхода! Никто из них не свидетельствовал против нас, не сделал ни одного сколь-нибудь недоброжелательного заявления. Эти люди могли иметь отличную от моей политическую ориентацию, но мы никогда не вступали в конфликт. Меня обвиняли одни лишь незнакомые мне люди. Можете себе представить, кто попросил их об этом! И, в довершение всего, обвинения одновременно касались моего отца и сестры. Ощущение абсолютной нереальности происходящего. У меня сложилось впечатление, будто я читаю досье кого-то совершенно постороннего мне человека. Словно в романе, и такое ощущение оставалось у меня с самого ареста. Я постоянно спрашивал себя, не сон ли это, однако реалии повседневной жизни каждый раз доказывали обратное!

Есть еще одно воспоминание, о котором я должен рассказать, поскольку такое случалось крайне редко и практически не проявлялось в то время. Речь идет о чувстве сострадания по отношению к нам. Хоть мы никого и не просили ни о каком сострадании! Это было бы ниже нашего достоинства. Мы требовали лишь беспристрастного правосудия и человеческого обращения. И не получили ни того ни другого, хотя со временем режим заключения смягчился, стал чуть более «либеральным». Но, как вы потом увидите, такое происходило далеко не во всех лагерях. Вот что мне запомнилось. В канун Рождества с улицы до нас вдруг донеслась музыка, исполняемая слаженным музыкальным ансамблем! Что поначалу вызвало у нас недоумение, поскольку целая вселенная отделяла нас от звучания серенад, которые оказались рождественскими гимнами и мелодиями, исполняемыми оркестром и хором Армии спасения под стенами нашей тюрьмы! Один из активистов, вооруженный мегафоном, даже обратился к нам: «Для наших заключенных, для ВСЕХ заключенных!» – подчеркнул он. Подробностей я уже не помню, но речь шла о мире, любви, солидарности, понимании и надежде на скорейшее освобождение. Нас искренне тронуло это обращение, поэтому мы все приумолкли. По крайней мере, я точно был растроган. Музыканты были единственными, кто сделал открытый публичный жест по отношению к нам, причем во времена, когда каждый был подавлен террором и не осмеливался проявлять к нам добрые чувства. Это внимание, которое в наши дни может показаться малозначительным, имело в тот момент столь важное для нас значение, что я никогда не забывал о нем. Помимо наших семей и нескольких друзей, крайне редких в то время, оказывается, нашлась группа людей, которые думали о нас и открыто продемонстрировали это. В ту эпоху нужно было обладать незаурядной смелостью для подобного поступка. Мои строки можно считать выражением благодарности, хоть и запоздалой, но от этого не менее искренней.

На самом деле пара журналистов и несколько известных личностей несколько раз, более или менее робко, поднимали голос в нашу защиту – увы, без особого общественного резонанса и без малейших улучшений условий нашего содержания. Кажется, я уже говорил об этом, но боюсь, что мог и забыть, и тогда кто-нибудь вдруг решит, будто я забывчив!

И ради мира, чтобы воцарилась справедливость, раскаявшись, покорно просим мы прощенья.

Андре Шенье

ПРАВА ЧЕЛОВЕКА[111]

Статья 10

Каждый человек, для определения его прав и обязанностей и для установления обоснованности предъявленного ему уголовного обвинения, имеет право, на основе полного равенства, на то, чтобы его дело было рассмотрено гласно и с соблюдением всех требований справедливости независимым и беспристрастным судом.

Статья 11

1. Каждый человек, обвиняемый в совершении преступления, имеет право считаться невиновным до тех пор, пока его виновность не будет установлена законным порядком путем гласного судебного разбирательства, при котором ему обеспечиваются все возможности для защиты.

2. Никто не может быть осужден за преступление на основании совершения какого-либо деяния или за бездействие, которые во время их совершения не составляли преступления по национальным законам или по международному праву. Не может также налагаться наказание более тяжкое, нежели то, которое могло быть применено в то время, когда преступление было совершено.

Статья 12

Никто не может подвергаться произвольному вмешательству в его личную и семейную жизнь, произвольным посягательствам на неприкосновенность его жилища, тайну его корреспонденции или на его честь и репутацию. Каждый человек имеет право на защиту закона от такого вмешательства или таких посягательств.

Статья 19

Каждый человек имеет право на свободу убеждений и на свободное выражение их; это право включает свободу беспрепятственно придерживаться своих убеждений и свободу искать, получать и распространять информацию и идеи любыми средствами и независимо от государственных границ.

Статья 20

1. Каждый человек имеет право на свободу мирных собраний и ассоциаций.

2. Никто не может быть принуждаем вступать в какую-либо ассоциацию.

Глава 26. Трибунал

И вот наступает день отправки во Дворец правосудия, где мы предстанем перед своими судьями. Мне назначено на 6 июля 1946 года, ровно на 9:00 утра. И если час назван со всей пунктуальностью, о трибунале такого сказать нельзя, потому что в зал суда меня ввели то ли перед самым полуднем, то ли чуть позже. Я попросил своего адвоката, с которым повидался еще раз, чтобы он ничего не говорил и ни о чем не просил, но он ответил, что просто обязан это сделать. В таком случае, сказал я, пусть говорит как можно меньше и, самое главное, никакой жалости! Думаю, мой адвокат уважает меня, в особенности за то, что я ни от чего не отрекаюсь и не намерен ронять свое достоинство. Но оставим высокопарный слог. Вот я сижу на «позорной скамье» подсудимых и наблюдаю за этим представлением, за военно-полевым судом и всеми сопутствующими ему ритуалами. Обшитая панелями Большая палата суда достойна лучшего применения. Огромное распятие и картины с глупейшими аллегорическими изображениями. Несмотря на всю их помпезность, позолоту и витиеватость, я просто не могу воспринимать их всерьез. Почти все кажется мне смехотворным! Все эти благообразные старцы с печальными лицами, которые, по идее, должны выглядеть серьезными. Но я не особенно их разглядывал, мое внимание привлекают лишь их пышные одеяния. Передо мной расположился состав суда. Словно для работы на конвейере. Здесь же и журналисты, высматривающие свои жертвы. Их намного больше, чем зрителей. Среди последних один из моих братьев, уже освобожденный. Еще двое друзей и две сестры. И вдруг я замечаю своего бывшего школьного учителя. По наивности полагая, что он здесь из-за симпатии ко мне, я слегка киваю ему, как и дорогим мне людям. Но он сверкнул на меня глазами так, словно желал испепелить на месте! И провел ладонью по горлу, словно говоря: «Ты заслужил, чтобы тебе глотку перерезали!» Тогда я вспоминаю, что он учитель математики, в которой я не слишком преуспевал и даже не воспринимал всерьез. Он считал себя христианином, но никогда не показывал этого. Он одобрял убийство, не принимая при этом участия в травле. Желчный и раздражительный, он никогда не поощрял мои каламбуры во время уроков. Но это его право. Тем не менее я не смог сдержать улыбку, более того, я громко рассмеялся, потому что он показался мне таким нелепым, и это, похоже, было им отлично понято.

Во всем остальном я присутствовал здесь в качестве зрителя, однако смотрел представление несколько отстраненно, не выставляя себя напоказ, но и не скрывая своих чувств, словно все это не имело ко мне никакого отношения. Когда подошла моя очередь, я встал, как мне было велено, и сел, когда меня попросили это сделать. Председатель трибунала говорил 2 или 3 минуты, прокурор 10 минут, пару минут говорил мой адвокат. Мне тоже хотелось высказаться, но мне велели попридержать язык. Менее чем за 20 минут меня осудили на 20 лет заключения особо строгого режима, хотя ничего экстраординарного в этом не было. К такому сроку приговаривали сотни и тысячи из нас. Сроки заключения не слишком меня волновали – не более, чем остальных, поскольку они мало беспокоили большинство из нас. Говорю это не из хвастовства. Именно так относились к приговору большинство моих товарищей, многие из которых до сих пор живы и могут подтвердить мои слова. Своему адвокату я сказал, что чувствую себя немного униженным, поскольку меня не приговорили к смерти, но не более того. Вот так все и происходило. За четверть часа или за 20 минут нас приговаривали, как на конвейере, к 10 или 20 годам заключения. Вряд ли потребовалось бы больше времени, чтобы осудить на пожизненное заключение или на смерть, поскольку длительность процесса или суда, за исключением некоторых особых случаев, не имела ничего общего с тяжестью оглашенного приговора. В том или ином регионе, порой даже в разных судах одного юридического округа, одно и то же дело могло завершиться пятью годами заключения в одном месте, двадцатью в другом, десятью годами в одном суде и пожизненным заключением в другом!

Система правосудия завела более 500 тысяч досье относительно «коллаборационизма», и если вдуматься, то это вовсе не преувеличение, а если учесть еще и семьи, то наберется не менее миллиона человек! Тем не менее, за исключением единичных робких попыток в прошлом, всего несколько фламандских журналистов, более смелых, чем остальные, недавно открыли эти досье и показали, что на самом деле представляло собой «очищение нации»; что людям за такое короткое время вынесли столь суровые приговоры, даже не позволив обвиняемым произнести хотя бы слово или, в редких случаях, разрешив сказать очень немногое. Несомненно, я буду серьезнее воспринимать «средства информации» лишь тогда, когда их расследования станут не столь выборочными и не направленными исключительно на раздувание скандала. Они должны работать более сбалансированно. К счастью, не все пытались очернить нас, разнюхивая больше в одном направлении, чем в другом, заботясь больше о том, чтобы успокоить совесть, а не вытащить на свет голую правду. Но для того чтобы сказать правду, требуется мужество, большое мужество и упорство, поскольку тех, кто осмелится это сделать, на пути ждут ловушки и давление влиятельных кругов – примером этому служат те телевизионные программы, которые сначала попросту запретили, а потом, после жесткой цензуры, распустили.

В отношении правосудия принято считать, что трибунал «дополняет» его, однако в данном случае складывалось впечатление, что он «заменил» собой правосудие; особые трибуналы, les tribuneaux d’exception, присвоили себе все его функции! Можно ли тогда всерьез говорить о какой-то беспристрастности правосудия? Что общего может это иметь с аллегорическим образом на стене Дворца правосудия, изображавшим Фемиду с завязанными глазами? Ведь правосудие на самом деле оказалось слепым, страдающим слепотой на оба глаза. В 1946 году никто даже не заикался о «плохом зрении»! Как бы там ни было, мой моральный дух остался таким же, что и до приговора, потому что задолго до этого я пришел к такому решению, а также потому, что я никогда не воспринимал всю эту комедию всерьез, несмотря на мое осуждение и целую череду разочарований и крушение надежд, порожденные всем этим!

Я считаю, что время от времени полезно давать пояснения определенным событиям, а не просто пересказывать их. Те, кто прочтут мое повествование, будут таким образом иметь представление о нашем душевном состоянии, с которым мы прошли через все эти невзгоды, и о той атмосфере, что окружала нас, а не только о событиях.

Когда я покинул Вторую палату суда, где мне только что вынесли приговор, я снова ненадолго увидел своего брата и друзей. Им разрешили передать мне бутерброды, которые я потом съел в камере Дворца правосудия, где меня заперли. Приговор отнюдь не лишил меня аппетита! В конце дня жандармы возвратили меня в Пети-Шато, и, когда я вернулся в свой «номер», меня встретило обычное в таких случаях любопытство моих товарищей.

– Ну, к чему приговорили?

– A mort, a mort, a mort! (К смерти, к смерти, к смерти!) – пропел я на мотив популярной тогда на радио песенки «Amor, amor, amor!» – «Любовь, любовь, любовь!». Они от души рассмеялись, говоря: «Как раз то, чего ты сам хотел». Я вывел их из заблуждения, сообщив, что получил 20 лет.

Затем продолжается ежедневная рутина, и мы говорим о других вещах. Вопреки совету моего адвоката, я не собираюсь подавать апелляцию. Это бессмысленно. И я хочу как можно скорее отправиться в лагерь Беверло, где, по крайней мере, не будешь все 24 часа в сутки заперт в четырех стенах и где каждый может дышать свежим воздухом, хоть и за колючей проволокой. Как только срок подачи апелляции истекает, осужденного при первой же возможности отправляют в постоянный лагерь. И хотя «в принципе» мы считались всего лишь подозреваемыми, всех нас держали за толстыми стенами и самыми надежными решетками королевства, а как только нас осудили, нам пожаловали пребывание на свежем воздухе в сельской местности! Объясните мне такое несоответствие! Нам полагалось пользоваться преимуществами своего положения все то время, что мы были – или предположительно были – невиновны!

Помнится, как я тогда говорил своим товарищам, что, если нас не освободят в течение года-полутора, нам не видать свободы как минимум пять лет. Они должны это помнить. Должен заметить, что для такой уверенности не было ни малейших оснований, всего лишь интуиция. Вот и получилось, что большинство отсидело в среднем по пять лет. Мой брат, тот, с которым мы оказались вместе, пробыл в заключении семь лет, один мой друг девять, а майор Геллебаут целых шестнадцать!

В какой-то момент я подумывал о побеге из Беверло, однако мой брат взял с меня обещание, что я не убегу без него. Вышло так, что суд над ним отложили, потом, почти сразу после воссоединения со мной, его отправили из Беверло на работу в шахтах. В таких обстоятельствах бежать не предоставлялось возможным, и план побега отправился в топку, где и сгорел. Вот почему ни начальник тюрьмы, ни кто-либо из надзирателей так и не получили от меня «почтовой открытки».

Глава 27. Беверло

В первой половине сентября 1946 года грузовик жандармерии отвозит меня в Беверло. Лагерь расположен на востоке коммуны Bourg Léopold, Леопольдсбург, что создавало определенные трудности для родственников, раз в месяц приезжающих навестить нас. Однако это обернулось укреплением связей, если в том имелась необходимость, между семьями заключенных, говорящими как на фламандском, так и на французском. Семьи организовывались в группы, чтобы сообща нанимать такси, ведь дорога от железнодорожной станции до лагеря оказалась долгой и, в конце концов, некоторые из родителей были уже далеко не молоды. Так родилась дружба, пересекавшая все общинные границы.

Солидарность и дух товарищества войск СС как на фронте, так в пору бедствий продолжали объединять нас в братский союз там, где Бельгийское государство не смогло ничего добиться. Это победа над посредственностью. С момента моего прибытия в сектор «Е»[112], куда попадают все новички, я чувствовал себя по-настоящему свободно. И не из-за того, что режим здесь «либеральный», а потому, что здешний мир отличается от того, где я находился прежде. Один воздух чего стоит! Одного воздуха уже достаточно. Возможность дышать полной грудью! Какое счастье, что за наслаждение! Снова видеть землю, траву, деревья, леса! Наконец-то я вижу солнце. Придет пора, и я увижу снег, опять почувствую дыхание ветра на своем лице!

Я хочу представить точную картину жизни в Беверло. Здесь мы имели – и это очень важно – возможность гулять, перемещаться по лагерю и, переходя между бараками или из одного отсека в другой, встречаться со многими товарищами. За все время пребывания здесь, примерно за три года, я находил по лагерю сотни километров, беседуя то с одним, то с другим.

Здесь, в секторе «Е», собрали всех осужденных на пожизненное заключение, и среди них находился товарищ, которого на самом деле звали Perpète – Пэпитьюэт, и это имя мы выбрали для всех, кого осудили на пожизненное заключение (фр. à perpette – навсегда, пожизненно, без срока. – Пер.). Возможно, судьи решили таким образом показать, что не лишены чувства юмора? И, как я уже сказал, через этот сектор проходили все вновь прибывшие. Сектор «F» являлся прибежищем, если так можно выразиться, для тех, кто не мог работать, по крайней мере теоретически. Совершенно случайно вышло так, что после сектора «Е» я попал именно туда.

Сектор «G» предназначался для трудоспособных. Каждое утро «команды» – рабочие отряды, а с ними несколько заключенных из сектора «F» – отправлялись на разборку заброшенных зданий лагеря, на очистку кирпичей, для работы на летном поле в Шаффене и другие повинности. В секторе «H» находился лазарет, хозяйственная и прочие лагерные службы. Весь лагерь окружала двойная изгородь из колючей проволоки высотой 4–5 метров, с несколькими наблюдательными вышками по периметру, плюс прожекторы, чтобы лучше следить за территорией лагеря с наступлением ночи. Когда пару раз, по той или иной причине, прожекторы не светили, появлялась возможность доставить себе удовольствие, причиняя беспокойство охранникам. Как оказалось, кто-то из заключенных устроил короткое замыкание, забросив на электрические провода цепь, под весом которой они соединились, что погрузило весь лагерь в кромешную тьму. После чего на вышках поднялась паника, и заключенным пришлось прятаться от беспорядочной стрельбы с них по лагерю. Как всегда, среди охранников были как совершенно порядочные люди, так и не очень; нашлась и пара явных негодяев, однако в целом все они значительно превосходили в лучшую сторону тех, с кем я сталкивался до сих пор. Их начальники, особенно Шевеньельс и другой, чье имя я не помню, оказались весьма воспитанными и гуманными людьми, так же как и некоторые из охранников. Всегда ли они были такими? Не знаю. Понятно, что я говорю только о том, что сам видел во время моего пребывания здесь.

Те, кто первыми вернулись из Германии, рассказывали, что поначалу здесь был сущий ад. Избиения и бесчисленные случаи дурного обращения! Некоторые из товарищей были убиты бельгийскими солдатами по дороге со станции в лагерь. Если я правильно запомнил, случилось это, когда они проходили через полевой лагерь артиллеристов, где солдаты стали бросать камни, предназначенные для укладки мостовой, в колонну заключенных. Несколько погибло на месте, многие были ранены. Однако, насколько нам известно, не было никакого расследования, никаких санкций против нападавших Избивали заключенных точно не конвоиры, да и охранники в то время были, скорее всего, не те, что сейчас.

Я лично знал охранника, скорее глупого, чем злобного. Он никого не бил, только старался раздуть скандал на пустом месте. Мы прозвали его Spitsmuis, Землеройка, за выражение лица и за то, что он постоянно шнырял вокруг нас, пытаясь поймать на любой провинности, тогда как другие охранники не тратили свое время на подобные глупости. Но он жил только ради этого и только в этом видел свое единственное предназначение. Полное ничтожество.

Лето 1947 года выдалось невероятно жарким, и в переполненных отсеках по ночам было нечем дышать. Мы предпочитали спать на улице между бараками, прямо на земле. Землеройка поклялся, что загонит нас обратно в бараки, хотя другие охранники закрывали на это глаза и позволяли нам спать на воздухе. Итак, однажды ночью, когда Землеройка находился на службе, мы натянули несколько веревок в нескольких сантиметрах над землей между бараками. Привлеченный шумом, он споткнулся и растянулся во весь рост, разумеется с ругательствами, и припустился отсюда так, словно ему подпалили зад. По крайней мере, с этой проблемой было покончено! Больше он не шлялся между бараками по ночам.

И еще один последний забавный случай с Землеройкой: когда режим нашего заключения начал понемногу смягчаться, нам разрешили создать футбольные и гандбольные команды. На матчах присутствовали и охранники, а среди них и Землеройка. Когда мы заметили его на краю поля, то тут же столпились по обе стороны от него и принялись как можно громче подбадривать выступавшие команды. Чтобы не оглохнуть, Землеройка отошел в сторону, но мы следовали за ним по всему периметру поля. В конце концов он в раздражении покинул поле, но я не думаю, что он доложил о нашем поведении.

Однажды, когда прибыла новая группа заключенных, в лагере поначалу возникло некоторое беспокойство, затем было совершено настоящее насилие. Среди «вновь прибывших» оказался некий Пи., фламандец, тут же опознанный некоторыми из товарищей. В конце войны он донес на кое-кого из них, и их немедленно арестовали. Как только его узнали, началась потасовка. К ней присоединились и другие заключенные, узнавшие Пи., и в несколько минут собралась целая толпа. Находившиеся рядом охранники пытались вмешаться и защитить его. Вскоре им на помощь пришли другие охранники, но это не помогло. Понадобилось некоторое время, чтобы изолировать Пи. и оградить от мести его жертв. Он стоял у стены блока, где находилась канцелярия охраны, под защитой кордона из охранников. Его не только избили, но и вырвали из головы изрядный клок волос. Прямо за доносчиком я заметил открытое окно, и не успели охранники об этом подумать, как находившийся внутри заключенный с размаху обрушил на голову Пи. стул. Потребовалось прибытие наряда жандармерии, чтобы забрать предателя и вывести его за пределы нашей досягаемости. В тот же день он покинул лагерь и был отправлен в другое место, где, возможно, не был узнан.

Были среди нас еще трое-четверо доносчиков, которых постигла та же участь: я припоминаю их имена – П., Б. и С., и полагаю, что с нашими фламандскими друзьями произошло примерно то же самое. Надеялись ли эти люди смягчить своими доносами строгость приговора? Их содержали где-то отдельно, и мы больше не видели их, даже после нашего освобождения. В 1990 году из газет я узнал о смерти в Брен-л’Аллё одного из них, С.

Я чередую свои воспоминания так, как они приходят на память, и вовсе не обязательно в хронологическом порядке. Врачи, дантисты, санитары и прочий медицинский персонал были из наших людей, и администрация лагеря старалась извлечь из этого некую выгоду. Всего здесь имелось с десяток докторов и дантистов, и, кажется, только двое из них оказались гражданскими. По сути, 95 процентов заключенных были «военнослужащими», а остальные 5 процентов оказались коллаборационистами. Только некоторая часть заключенных состояла в легионе, но были и другие, которые находились здесь по причинам, мне неизвестным.

Понятно, что между двумя языковыми сообществами существовало полное взаимопонимание. По-моему, 60 процентов говорило здесь на фламандском и 40 процентов по-французски. Однако в секторе «Е», среди осужденных пожизненно, эти пропорции менялись. Думаю, могу сказать, что 70 процентов там говорили на французском и 30 процентов по-фламандски. Очевидно, просто совпадение! Пользовались ли трибуналы на севере и на юге разными версиями «Аргуса» (рыночный каталог подержанных автомобилей – здесь в смысле руководство для судебного производства. – Пер.)? Или какие-то из них обращались к сильно устаревшему «Аргусу»? Ведь совершенно очевидно, что все без исключения «бельгийцы» всегда были, есть и будут равны перед законом!

Среди моих соседей имелись нотариус, юристы, как минимум один биржевой брокер, учителя средней и начальной школ, актеры, писатели, журналисты… короче, представители всех профессий.

Дабы избежать бесцельного времяпровождения, руководство вскоре организовало курсы по всем основным отраслям знаний, а также и в других сферах, вроде фотографии, рисования и анатомии. Всеми преподавателями были заключенные, но слушателями не только они. Вскоре наши учителя преподавали охранникам, по крайней мере некоторым из них, самым способным, а также кое-кому из административного персонала лагеря!

Известны ли вам другие подобные примеры? В тюрьме Нивеля «невежественные» заключенные, при поддержке администрации, разработали устав, которого придерживаются и который действует по сей день. Недавно о нем упоминалось в газетах. И этот устав определяет взаимоотношения между администрацией и заключенными. Устав о примерном поведении, не более и не менее!

Если нам пришлось страдать от жары знойного лета, особенно в 1947 году, то суровые зимы оказались еще хуже! Зимой 1947/48 года на этой равнинной местности, открытой всем ветрам, температура опускалась до 15–20 градусов мороза. Двери и окна отсеков закрывались неплотно, а в пятисантиметровую щель под дверью задувал северный ветер, приносивший с собой поземку. Ветер уходил сквозь щели между черепицами крыши над нами, однако снежная пыль так и оставалась на соломенных матрасах и наших скудных пожитках.

Вода для умывания, которую кое-кто предусмотрительно запасал еще с вечера в ведрах и кувшинах, к утру замерзала, порой даже до самого дна. У нас было мало одежды, а на ночь всего одно очень легкое хлопчатобумажное одеяло. Мы промерзали до костей, стоя перед бараками на утренней поверке, когда казалось, что ожидание на ледяном ветру длится целую вечность из-за того, что у кое-кого из охранников оказались проблемы со счетом. А учитывая скудное питание и его все более отвратительное качество, мы никак не были готовы противостоять подобным климатическим условиям!

Чтобы обогреть открытые всем ветрам отсеки, нам выдавали на день всего одну корзину на отсек шлака, состоящего из смеси торфа, земли, пыли и чего-то вроде ископаемой древесины! Мы сжигали все, что хорошо горело: где-то найденные куски картона, обломки дерева, принесенные работниками «команд», и даже балки, поддерживающие нашу крышу! Нам действительно пришлось пойти на это. Сначала кусочек здесь, потом там; затем перекладина, за ней другая; теперь стропило, еще одно… под конец стропила через одно и т. д., в результате чего к весне мы оказались с просевшей крышей!

В секторе «F», как и в остальных, имелся санитарный блок. Как сами понимаете, совершенно примитивный, но все равно санитарный блок. Здесь осталось только несколько стекол в самых верхних окнах стены, просто как напоминание, указывающее, где им следовало находиться, и ветер беспрепятственно проносился сквозь это здание из кирпича и бетона. Здесь стояло длинное цинковое корыто для умывания с водопроводными кранами над ним. Еще душевые, иногда с теплой водой, чтобы мы могли помыться раз в неделю или каждый день перед сном. Однако с понижением температуры число пользовавшихся душем резко сократилось, поскольку с окнами без стекол особой разницы между температурой внутри и снаружи не наблюдалось. Когда ударили морозы, душем продолжало пользоваться только трое, и для этого были причины. Вода на полу, под нашими ногами, замерзала. И тем не менее баки душевой постоянно наполнялись водой, быть может за исключением коротких периодов особенно сильных морозов. Однако из этих троих никто не желал отказываться от душа первым – в основном чтобы показать стойкость духа и, отчасти, ради соблюдения гигиены. Вот почему Пьер В. Д. Б., который был на 20 лет старше меня, Марсель Г. и я занимались этим до самой весны, за всю зиму не пропустив ни одного ледяного душа, если не считать нескольких дней, когда душевые были закрыты. Мы делали это ради закалки, даже если находились под водой всего две или три минуты – вполне достаточно, чтобы облиться водой, намылиться и ополоснуться.

Той самой ужасно холодной зимой 1947 года, если верить слухам, кое-кому из товарищей сектора «H» пришлось простоять на улице целых два часа, лицом к колючей проволоке и с голыми руками! Включая инвалидов, один из которых был без одной ноги. Был ли это Юлис Д. В.? По какой причине? Было воскресенье, отправляться на работу было не нужно. Утренняя поверка затянулась. Заключенные страшно замерзли! Поэтому, чтобы как можно быстрее согреться, вернувшись с поверки, они тут же забрались в свои постели, под одеяла. Вот так, не более и не менее.

В июле 1945 года наш товарищ, Ван Штеенбрюгген, легионер 8 августа 1941 года и боевой ветеран войны 1914–1918 годов, пожилой человек, прибывший в лагерь Беверло из Германии, подхватил острую дизентерию. Его изолировали в маленьком отсеке и оставили там страдать на три дня, безо всякого ухода и не показав доктору. В то время врачи из заключенных не имели права практиковать и оказывать помощь своим товарищам, к тому же у них не имелось каких-либо лекарств и медицинского оборудования. Печальным исходом этого случая стала смерть заключенного на глазах равнодушной администрации.

В 1945 году администрация также отделила «молодых», родившихся после 1924 года, определив их в сектор «H». Их семьи могли присылать им продовольственные карточки на хлеб. Родственники выкраивали эти карточки из своих и без того скудных рационов. Администрация вела учет карточкам в бухгалтерской книге, отмечая их получателей. Время от времени, и всегда вечером, в лагерь приезжала машина, с которой раздавались буханки залежалого хлеба – отвратительного, черствого и заплесневевшего – в обмен на карточки, с такой любовью прибереженные родителями, которым пришлось для этого здорово постараться.

Помимо того, что я лично видел или испытал, я полагаюсь только на факты, предоставленные мне абсолютно заслуживающими доверия друзьями, факты того, что они сами пережили. Я, слава богу, избежал многих ужасов, но, поскольку никто не упоминал о подобных вещах, за исключением программ фламандского телевидения BRT, которые, несомненно под предлогом соблюдения «государственных интересов», закрыли, я решил, что следует включить в повествование некоторые из них – действительно очень малую часть того, что имело место на самом деле. Цель книги состояла не в этом, вот почему я не стремлюсь приводить свидетельства по этому вопросу и не вдаюсь в подробности. Что до всего остального, то, как уже было сказано, это всего лишь изложение того, что я пережил сам.

И тем не менее! Несмотря на все пережитое нами, а многим досталось более моего, вопреки всему тому, о чем я уже рассказал или еще расскажу, вопреки тому, что случилось и о чем еще не было сказано, что показали или не смогли показать упомянутые мной телевизионные программы, со стороны наших людей – насколько мне известно – не было совершено каких-либо актов возмездия! Разве это не достойно восхищения? Могут ли наши вчерашние противники сказать то же самое? По крайней мере, определенная их часть?!

Также следует немного рассказать о визите в тот же самый лагерь Беверло, где я тогда «квартировал», делегации Красного Креста. Насколько я помню, накануне вечером нам сообщили, что делегация этой организации собиралась прибыть в назначенный день для «инспекции» лагеря. И раз уж об этом знали мы, то лагерной администрации это подавно было известно. Лучшим тому подтверждением стало то, что было велено отмыть наши «ангары и наземные службы» сверху донизу. Это как если бы «банду» уведомили официальным циркулярным письмом об «полицейском рейде» в их районе!

Мы знали, что делегация только что прибыла и находилась в секторе «H», где и задержалась – наверняка потому, что этот сектор превратили в «парадную витрину» Беверло. А поскольку нам хотелось привлечь внимание делегации и, если получится, поговорить с ними, то с самого утра кое-кто подготовился к этому заранее, бросив в отхожие места пару килограммов дрожжей, которые нашлись в запасах наших поваров. И, можете не сомневаться, реакция не заставила себя долго ждать. Эти отхожие места в «турецком стиле» (туалет, в котором сидят на корточках. – Пер.) находились на небольшом пригорке, примерно на метр выше окружающей территории. Маленькое круглое строение с круглой же крышей, похожее на карусель, но не такое веселое. Центральную колонну окружали пять-шесть треугольных кабинок, без всяких дверей и открытых всем ветрам.

Под воздействием дрожжей содержимое выгребных ям сначала принялось бродить, затем пузыриться и увеличиваться в объеме. Немного погодя емкости переполнились, и зловонная жижа, подобно магме из вулкана, выплеснулась через край потоками, медленно заливавшими всю территорию вокруг пригорка. Прошу у вас прощения за поднятую вонь, но дело того стоило. Примерно через час кованые железные люки канализации весом 50 килограммов и находившиеся не менее чем в 30 метрах от отхожих мест, приподнялись, словно пушинки, и собственным ходом отъехали на несколько метров! Из-за их перемещения и, главное, благодаря вони вряд ли кто смог бы не заметить этот «природный феномен»! Недоставало только землетрясения. И как раз на пике такого же естественного «извержения» мы увидели вдали приближающуюся делегацию Красного Креста. Дамы и господа в щегольской униформе, кое у кого усыпанной, словно звездное небо, наградами, прошествовали в 50 метрах от нас и от «кратера», ничего не замечая и не удостаивая нас своим взглядом! Но как они могли не заметить эти потоки и игнорировать зловоние, когда в секторе «Н», в 300 метрах отсюда, все зажимали носы? И тем не менее они сделали вид, будто ничего не заметили, и прошествовали в сектор «Е», затем вернулись и снова прошли мимо нас, направляясь туда, откуда появились! Как бы там ни было, никакие рапорты по данному вопросу не подавались – нам, во всяком случае, о таких неизвестно, – и в отношении санитарных норм ничего не изменилось! Поскольку вряд ли администрация лагеря просто взяла и проигнорировала бы рапорт, если бы такой имел место. Похоже, Красный Крест слеп не менее, чем правосудие, и, более того, полностью лишен такого элементарного чувства, как обоняние.

Еще пара слов о свиданиях с нашими родственниками, которых мы удостаивались раз в месяц. После немалых усилий мне удалось добиться разрешения для своей невесты, после ее освобождения, несколько раз навестить меня в Пети-Шато, в Брюсселе. Но здесь мне пришлось начинать все сначала. К счастью, мои усилия увенчались успехом! Свидания длились всего час, и от посетителей нас отделяла проволочная загородка, вроде той, которыми огораживают взлетные полосы, а также столы по обе ее стороны. Позднее, в 1949 году или даже в конце 1948 года, остались только столы. Наконец-то, через три с половиной года, мы могли обняться с родственниками, с дорогими нам людьми. Это была настоящая революция, безмерное счастье! Кажется, я не обнимал своих родственников и дорогих моему сердцу людей с августа 1944 года. Те, кто не возвращался домой с 1943 года, были лишены этого еще дольше!

Представьте себе, что в Сен-Жиле и других местах во время свиданий нас от посетителей отделяли стеклянные панели толщиной с палец, для пущей надежности укрепленные толстыми стальными решетками! И чтобы поговорить, нам приходилось кричать! Но и здесь, как и там, чтобы услышать, нужно было кричать, поскольку в помещение для свиданий набивалось очень много народу и каждый торопился высказать все, что мог, поскольку следующего свидания пришлось бы ждать еще целый месяц. Но наконец-то теперь мы могли обняться, даже если время для этого было ограничено!

Кажется, я рассказывал о жилых отсеках, но не упомянул о клопах. Так вот, немного в память о них. В каждом отсеке стояло по 10–12 коек, деревянных двухъярусных кроватей. Само дерево коек являлось особо излюбленным местом обитания клопов и прочих паразитов! Их скопилось великое множество! Думаю, если хорошенько прислушаться, можно было услышать, как они топают ножками. В каждой койке их обосновались сотни, возможно даже тысячи! Они прибыли сюда со всей Бельгии и, наверняка, из Центральной Европы, за исключением насекомых из Сен-Жиля, которых никому не удалось прихватить с собой. Мы делали все, что могли, перепробовали все возможное, поскольку администрация не предпринимала и даже не пыталась предпринимать какие-либо меры. Мы даже, хотя и не без проблем, при помощи самодельных инструментов – других у нас не было – разобрали все койки на части. Прокалили все стойки и перекладины на огне. Хотя последних осталось не так уж и много, поскольку в разгар зимы они пошли на топливо для обогрева. По две-три штуки с койки. У большинства кроватей перекладин осталось не больше, чем по восемь-девять штук, раздвинутых так, чтобы соломенные матрасы не проваливались.

Когда все деревянные части прокалились на огне и в них не осталось ни насекомых, ни их яиц, мы собрали койки заново. Однако к следующему утру те, что обитали в матрасах, уже оставили свое жилище и «поселились» в освободившемся благодаря нашему вмешательству месте. А другие, прибывшие с потолка, заняли место тех, кто перебрался из матрасов в более комфортабельные «квартиры» наших коек. Так, по крайней мере, мне это представлялось. Совершенно очевидно, что избавиться от насекомых мы не могли никаким способом, поэтому проще было к ним привыкнуть! Усталый и раздраженный, я больше не мог даже чесаться.

Когда наконец режим стал более «либеральным» и администрация разрешила некоторое разнообразие в содержимом посылок, у нас появились пудинги, crêpes – французские блинчики – и суп в жестянках или пакетиках. Мы изобрели приспособление, названное нами gazogène – «газогенератором». Сделали мы его из металлических банок от джема разного размера, которые взяли на кухне и соединили вместе, предварительно пробив отверстия по бокам. Эти «печки» отлично подходили для топлива из комков бумаги или мелких веток, которое расходовали очень экономно, поскольку больше нам нечем было топить. Летом топлива для печей мы не получали, а зимой «schlamm» – «шлака» выдавалось слишком мало. Кроме того, как могли все 20–24 человека готовить на крохотной казенной печке для обогрева?

Раз мы заговорили на эту тему, объясню, почему я оказался в секторе «F», а не каком-либо другом. Это также поможет понять другие стороны лагерной и нашей частной жизни. Через несколько дней после моего прибытия в Беверло, в сектор «Е», нас посетил лагерный врач – может, это был доктор, обслуживавший шахты? Он пришел, дабы удостоверить состояние здоровья «вновь прибывших» и их пригодность для работы в угольных шахтах или в рабочих «командах» и бригадах, обслуживающих сам лагерь. Я показал ему свои раны, и мои комментарии не оставили в нем сомнений по поводу моего желания работать в нынешнем состоянии. Я был признан непригодным для работ, в первую очередь в шахтах.

Когда несколько дней спустя начальник охраны сектора «Е» спросил, какую работу я могу выполнять, я честно сказал, что никакую. И, вне зависимости от вида работ, я не собирался потворствовать администрации лагеря, позволяя тем самым держать меня здесь бесконечно долго, в то время как они прикарманивают мое «жалованье», ставшее для них источником дохода. Начальник, Шевенеелс, воспринял это спокойно и отправил меня в сектор «F». Здесь, зная мои настроения, меня назначили старостой отсека, отсека старосты барака, как вы сами поймете.

Джеф С., бывший учитель начальной школы, взял меня старостой своего отсека. Его помощник, Фонс из Мерксема (район Антверпена. – Пер.), жил тоже здесь. Моя задача состояла в уборке и поддержании порядка в помещении, а также в том, чтобы с помощью еще двух арестантов доставлять с кухни пищу для всех заключенных барака. Поскольку староста барака и его помощник сами охотно прибирались в отсеке, я оставил это на них, тем более что они привыкли делать так еще до моего появления. Поэтому моим основным занятием стало кормить свой барак, и в этом я никогда никого не подвел. Поэтому все те, кто знал меня по сектору «F», могут в точности подтвердить мои слова. И, как напоминание, вот вам мое удостоверение личности: регистрационный номер 35525 – сектор «F» – барак 52 – отсек 1, концентрационный лагерь Беверло.

В лагере была создана хозяйственная служба, состоящая из заключенных. Поначалу весьма скромная, но с течением времени ставшая чрезвычайно деятельной и эффективной, она заработала доброе имя благодаря энтузиазму и хорошей работе заключенных. Здесь трудились люди всех профессий, которые могли смастерить все, что угодно. Были тут и портные, у которых я заказал костюм, а также пару туфель, пошитых вручную.

Работавшие по дереву сделали мне шкатулку. Кое-кто работал с плексигласом и алюминием, создавая всевозможные украшения, ожерелья и браслеты. В плексигласе делалась инкрустация в виде цветов или других узоров. Материалы брались с подбитых самолетов, их приносили рабочие отряды, трудившиеся вне лагеря. Здесь делали все, даже мебель. И все продавалось в пользу хозяйственной службы, которая помогала самым нуждающимся. Начальник лагеря, охранники и многие жители с воли покупали эти поделки, обычно за хлеб, которого заключенные победнее не могли бы позволить себе, не будь у нас хозяйственной службы.

Еще у нас имелся печатный станок, находившийся в секторе «Н». Администрация все больше доверяла заключенным, и не без пользы для себя. Ведь с заключенными, с которыми лучше обращались и которые с головой ушли в свою деятельность, никогда не возникало проблем. Мы смогли создать свою собственную газету, Le Patrimoine – «Наследие», потом Le Journal sans titre – «Газета без названия». Все тексты писались и печатались нашими товарищами. Но сюда приходили также служащие администрации и охранники. Все «меню», визитные карточки и т. п. изготовлялось за счет руководства и предназначалось исключительно для его личного использования. Имелись и такие, кто просил об «одолжениях», выходящих за рамки их официальных возможностей. Мы не возражали, поскольку это тоже шло нам на пользу.

Также мы выпускали Journal mural – стенную газету. И наконец, мы обзавелись собственной театральной труппой и оркестром. Все, абсолютно все, оплачивалось из доходов нашей хозяйственной службы или предоставлялось семьями заключенных. Декорации и костюмы изготавливались здесь, покупку музыкальных инструментов финансировали родственники. Наш оркестр, как и театральная труппа, вполне мог соперничать с другими оркестрами или театрами. Кроме того, среди нас находились и профессионалы. Более того, я помню, как однажды в Меркспласе знаменитый комедийный актер из брюссельского театра, кузен дяди одного из заключенных, приехал на представление, чтобы присутствовать и сыграть в «Сирано» вместе (в очередной раз) с нашей труппой. И он не разочаровался, не преминув при этом поздравить актеров с премьерой.

Но чтобы дожить до тех времен, понадобились годы страдания от унижений и оскорблений, в том числе и физических! Нужны были особые мужчины или женщины, более отзывчивые, чем остальные, чтобы в конце концов понять и признать, что они имели дело с заключенными, которые в большинстве своем являлись достойными членами общества, а не преступниками или правонарушителями, коими нас пытались представить. Достаточно припомнить, в каких нечеловеческих условиях мы были вынуждены жить, и теперь узнать, что такие же, как мы, заключенные вели курсы, не говоря уже о занятиях для охранников и других служащих администрации! Какой путь мы проделали!

Теперь в нескольких строках опишу некоторые побеги, подробности которых мне немного известны. Я говорю о своем товарище-легионере С., который в один прекрасный день исчез из «команды», в которой работал. Он отправился в Испанию, а позднее вернулся к нам, после многомесячного «отпуска», а также пребывания в лагере Миранда[113], где, среди прочих, встретил нашего товарища, Франца Ч. Был еще наш дантист Р. Лехен, который как-то ночью бежал через канализацию, соорудив себе для этого маску. План побега он разработал сам и позднее написал мне из Венесуэлы. Еще я помню замечательного человека, крупного и очень спокойного, чуть старше меня. На гражданской службе он был учителем математики. Имя его я запамятовал. Меня, как и всех нас, поразил его побег, поскольку он казался безропотным, пожалуй даже робким человеком, что в очередной раз доказывает ошибочность суждения по внешнему виду. Как-то раз он затесался в «команду», с которой и вышел из лагеря. После чего исчез, и больше мы его не видели. Был еще Льюкс, фламандский товарищ, о котором я, возможно, упоминал, работавший в лагерных столярных мастерских. На лагерном грузовике он отправился доставлять мебель в Брюссель, где и оставил грузовик вместе с охранником, сопровождавшим его. Позднее он написал из Ирландии, где открыл фабрику по производству то ли мебели, то ли игрушек.

Расскажу еще об одном, здорово удивившем нас случае. Кеннис был скрипачом в нашем оркестре. Совсем маленький, едва ли не тщедушный, блондин с вьющимися волосами. Упоминаю эти подробности, дабы его вспомнили те, кто был с ним знаком. У него были тонкие кисти, руки скрипача. Застенчивый и скромный, но в первую очередь скромный! Однажды он, точно так же, смешался с рабочей командой сектора «G» и бесследно исчез. И его тоже больше никогда не видели. На поверке его отсутствие тут же обнаружилось – мы видели, как охранники рассеялись по лагерю, спрашивая всех: «Hebt U Kennis niet gezien?» – «Кенниса не видали?» Наверняка они и представить себе не могли, что Кеннис и в самом деле устроил побег! Тем не менее Кеннис действительно благополучно бежал, и надо заметить, что все мы бурно радовались каждому побегу. Еще дня два мы слышали, как охранники задают все тот же вопрос: «Кенниса не видали?» Кончилось тем, что мы присоединились к ним. Следующие два-три дня, встречаясь с кем-то из охранников, особенно с Землеройкой, каждый из нас, в свою очередь, спрашивал: «Hebt U Kennis niet gezien?» Думаю, нет надобности описывать выражение лица охранника в тот момент!

Случилось так, что начальник лагеря Беверло покинул нас, чего мы никак не желали и не ожидали. Бедняга утонул во время купания. Все мы или большинство из нас сожалели о потере, несмотря на все его ошибочное обращение с нами вначале, пока он хорошенько не узнал нас. По-моему, это был единственный начальник тюрьмы или лагеря, заслуживший уважение своих заключенных. На его похоронах было море цветов и целая делегация заключенных!

С начала 1949 года поползли слухи, будто лагерь Беверло закроют. И, похоже, ликвидируют. К тому же, как вы помните, мы уже использовали его постройки ради поддержания тепла. Между нами говоря, разрушить лагерь было бы проще простого, поскольку бараки держались лишь на честном слове. Но для нас это стало бы трагедией – куда нас теперь сошлют? Здесь, на свежем воздухе, мы больше не чувствовали себя «заключенными под стражу»! Более того, заключенные собственными силами, хотя и с одобрения начальства, создали много чего хорошего. Кое о чем я вам расскажу, чтобы вы имели представление. Хозяйственная служба, благодаря своей деятельности, собрала значительные средства, а также убедила начальника и администрацию лагеря в полезности своей деятельности и целесообразности вносимых ею предложений. Так, например, было предложено создание плавательного бассейна, спроектированного и построенного полностью силами и на средства заключенных! Бассейн был без подогрева воды, тем более не олимпийский, но все равно он вышел примерно 20 метров в длину и 6 метров в ширину. Его нельзя было подогревать, поскольку зимой наши отсеки и без того оставались практически холодными. Бассейн построили в секторе «Е», и все секторы поочередно ходили туда.

На строительстве работали рабочие как из сектора «G», так и из «Н». Для бассейна предназначалось послеобеденное время. Я считал, что лучше поплавать, чем слоняться из угла в угол, тем более что плавать мне нравилось. Еще до этого у меня появилась привычка время от времени ходить из одного сектора в другой, повидать друзей. Поначалу приходилось прибегать к разным уловкам, но скоро охранники привыкли видеть, как я перемещаюсь между секторами. Хотя для этого необходимо было иметь разрешение, которого у меня, естественно, не было. Многие из моих товарищей постоянно удивлялись, что я могу ходить повсюду, не имея на то особых полномочий, кроме собственной привычки. Это давало мне возможность почти каждый день, в послеобеденное время, ходить в бассейн, по крайней мере когда он был открыт, поскольку зимой вопрос о плавании даже не стоял.

И напоследок необходимо рассказать о наших товарищах, работавших в шахтах, о чем мне поведали мои замечательные друзья, заслуживающие абсолютного доверия, поскольку случавшиеся здесь положительные события никак не отменяли того факта, что бывали и плохие! Мой товарищ Роберт Х. трудился в угольных шахтах Эйсдена. В соответствии со сменой его бригады, дневной или ночной, на утреннюю смену он поднимался в 4:00 утра и отправлялся со своими товарищами на небольшом поезде в забой. Люди, которых не обеспечивали самым элементарным питанием, притом что они выполняли такую тяжелую работу, оказывались в забое раньше гражданских, получавших усиленное питание. Вдобавок ко всему шахтеров, как из заключенных, так и из гражданских, имели обыкновение бить медными шахтерскими лампами. Как только работа заканчивалась, первыми, естественно, на поверхность поднимались гражданские, оставляя наших дожидаться в стволах шахты. Вот почему они часто проводили на глубине по десять, а то и больше часов в день кряду!

Когда наших товарищей наконец поднимали на свет божий, им приходилось ждать, когда бельгийские солдаты соизволят отконвоировать их обратно в лагерь. А до него приходилось топать пешком с десяток километров! После такой тяжелой работы еще 10 километров пешком! Часто проходило целых 16 часов прежде, чем они добирались до своих бараков! Шахтеры уставали до такой степени, что не имели ни сил, ни желания приготовить себе еду! К счастью, находились сочувствующие им товарищи, заботившиеся о том, чтобы покормить их.

Эти сотни молодых заключенных и немецких военнопленных, которых тоже заставляли работать на наших шахтах, определенно внесли весомый вклад в восстановление экономики страны. Кое-кому из «деятелей» следовало бы хорошенько запомнить это! Но тем не менее эти «ответственные лица» совершенно бессовестно закрывали глаза на то, что рабочих в шахтах, безо всякого повода и причины, порой избивали тяжелыми лампами и рукоятками кирок! Более того, конвоиры с овчарками зачем-то сопровождали этих эксплуатируемых, голодных и измученных людей, дабы они не сбились с пути.

Хоть сам я там и не был, но мне рассказывали, что «гражданские» шахтеры всегда по-человечески и даже по-дружески относились к шахтерам-заключенным.

О плохом обращении и преступлениях по отношению к заключенным можно написать несколько томов. Но это не относится к моему повествованию, и я закрываю данную тему.

Глава 28. Колония Мерксплас

Случилось то, чего и следовало ожидать! 5 июля 1949 года меня перевели в Мерксплас. И сразу же я погрузился чуть ли не в Средневековье! Мы прибыли под вечер, и нас поселили в общих спальнях в мансарде. На следующий день мы поочередно предстали перед начальником колонии. Ни дать ни взять персонаж из романа Диккенса или какого-то другого мрачного произведения! Такого начальника тюрьмы можно было встретить в тюрьмах лет сто пятьдесят назад! О чем свидетельствовала его манера одеваться, а также склад ума. Он потребовал, чтобы я дал обещание и даже подписал бумагу о том, что я не собираюсь бежать! Со смеху можно помереть! Разве они доверяют нашему слову или подписи? Меня с души воротит от Меркспласа, и я отвечаю, что не могу ничего обещать; сегодня я не думаю о побеге, но завтра могу и передумать. После чего меня тут же отправили в карцер. Тут вам не Беверло! И, словно мне мало неприятностей за один день, войдя в карцер, я увидел на стене распятие. Я тут же снял его и отдал охраннику, говоря, что хотел бы побыть один. Сначала он сердился, но я настаивал на своем. Он пытался повесить распятие на место, но я не дал ему этого сделать, загородив спиной гвоздь в стене. После нескольких попыток охранник остыл и заявил, что, похоже, у него со мной будут проблемы, хотя перед этим говорил, что это мне надо ждать от него неприятностей. Я же ответил, что мне к ним не привыкать. Охранник становился почти дружелюбным, причем до такой степени, что я едва не уступил ему. Но я сдержался и посоветовал ему прибрать распятие до тех пор, пока я не покину камеру. Что он наконец и сделал. Ему осталось только бурчать себе под нос, что люди из Беверло просто революционеры какие-то!

На следующий день меня отвели к начальнику колонии, а поскольку я не пересмотрел свое поведение, возвращаюсь в свою камеру, в карцер, где распятие уже вернули на место. Должно быть, охранник подумал, что я сюда не вернусь. Он сам снял его, а я остался здесь еще на три дня и три ночи. Три дня на черством хлебе, воде и жидкой каше из неочищенного овса. День четвертый: куда меня теперь отведут? Разумеется, к начальнику колонии! Дорогу я уже запомнил. Он говорит, что я направляюсь в «l’herstel» – в «ремонтную»! Поначалу я думаю, что это шутка – но на одно лишь мгновение, поскольку начальник не производит впечатление человека, способного шутить. Может, я просто что-то не понял? Но нет, все правильно, и часом позже я уже нахожусь в швейной мастерской – в «ремонтной»! Начальник колонии говорит, что оттуда мне не сбежать. Здесь я встречаю Поля Р. и Жерара Д., а также других товарищей. К счастью, «шеф», который охраняет нас, обладает чувством юмора, по крайней мере с нами, поскольку тишина здесь закон, как и четыре года назад в Сен-Жиле, а начальники этих заведений похожи, словно сиамские близнецы, во всяком случае своим внешним видом и идеями о руководстве концентрационным лагерем. Однако мы с Жераром, словно добрые соседи, болтаем весь день. «Шефа» это веселит, ведь мы его смешим. А вот другого товарища, Поля, развеселить не удается. Он пересаживается на другое место – может, чтобы избежать наказания? Но я следую за ним на другую скамью.

В мастерскую меня определили 9 июля 1949 года. Мне выдали куртку из небеленого полотна, вроде той, что мы должны носить здесь, в колонии, или надевать на свидания. В ней дыра и не хватает пары пуговиц. Я работаю очень добросовестно, а затем также добросовестно срезаю пуговицы и распарываю то, что только что зашил. Потом начинаю работу заново, все так же добросовестно – только лишь для того, чтобы снова уничтожить свой труд. «Шеф» ничего не видит или делает вид, что не замечает… Мы с Жераром хохочем уже в открытую. Поль старается сдержать смех. И вот, 24 августа 1949 года, после 47 дней пребывания в швейной мастерской, я возвращаю охраннику ту же самую куртку, правда немного помятую и без пуговиц, но зато с дырой! На что он очень дружески реагирует: «До свидания! Приятно было познакомиться! Еще увидимся!» Но я больше сюда не вернусь, хотя тогда, 24 августа 1949 года, я не был в этом уверен.

Выйдя из карцера, я присоединился к своим товарищам и приспособился, если можно так сказать, к жизни и повседневной рутине лагеря в Кампине, неподалеку от Тюрнхаута. Выйдя утром из общей спальни, я вместе с другими направляюсь в умывальную, чтобы умыться. Душ доступен только раз в одну или две недели, точнее не припомню. Становлюсь перед эмалированной металлической раковиной и начинаю раздеваться. Не успел я положить трусы поверх остальной одежды, как на меня набрасываются два охранника, крича и жестикулируя, чтобы я прикрыл наготу! Мне объясняют, что здесь, за исключением душевых, не разрешается мыть ничего, кроме рук, лица, ног, и по необходимости ополаскиваться по пояс, но не более того! В Беверло, не говоря уже о привычных душах с ледяной водой, мы мылись под душем все вместе. Под «все вместе» я подразумеваю группу из 40–50 человек, раздетых догола! Но здесь никакой распущенности, это даже не обсуждается, по крайней мере не обсуждалось до прибытия из Беверло таких важных персон, как мы.

На следующий день уже пятеро или шестеро из нас следуют моему вчерашнему примеру. Вмешивается охрана, но ее явно недостаточно, чтобы добиться порядка. На другой день уже более 20 человек моются полностью голышом, охран ники могут орать, сколько им угодно, но нам на это плевать, и их упреки стихают! И им остается только уступить. Появление такого значительного количества решительно настроенных заключенных из Беверло, где они пользовались определенными «свободами», внесло свой вклад в изменение здешних правил и устаревших инструкций, наверняка датируемых прошлым веком, временем создания лагерного централа. Столкнувшись с риском спровоцировать волнения, администрация была вынуждена «разбавить водой свою святую воду»!

Да, прибыв сюда, все мы ощутили на себе тяжесть ханжества и влияние замшелого духовенства, словно мы присутствовали на длинной и нудной проповеди. Некоторые из охранников по секрету сообщили нам, что для них считалось предосудительным пропустить мессу или определить детей в мирскую школу. За ними присматривали и следили, более того, в большинстве своем они жили в том месте, которое мы называем «колония», и лучшего названия ему не подобрать! Колония Мерксплас, которая всегда так называлась.

Не считая времени, что мы проводили в швейной мастерской, где всегда не хватало рук, мы, к нашему изумлению, читали, играли в пинг-понг и немного в баскетбол. Всегда. За парой исключений, охрана вела себя корректно, порой даже понимающе, но здешние «старожилы» говорили мне, что так было не всегда. Эти же «старожилы» также сообщили, что за несколько недель после нашего появления здесь все изменилось в лучшую сторону!

Не хотел упоминать об этом, но ради объективности должен сказать, что за время моего пребывания в колонии нам с товарищами разрешили сходить два или три раза на просмотр кинофильмов. И кстати, я вспомнил, что в Беверло нам тоже показывали кино, но там в этом не было ничего удивительного. И еще в Меркспласе мне разрешили два-три свидания с невестой, хотя и не без нескольких унизительных обращений к начальнику колонии. Для всех нас, заключенных, не нашлось другого способа «искупить вину», кроме как работать в швейной мастерской. Этих слов мы наслушались здесь до тошноты. Мы должны были «искупить свою вину»! Эту же фразу использовали и «средства массовой информации». Заключенные должны были делать это по экономическим причинам, ради своего же блага, что устраивало государство, которое так замечательно заботилось о них, ничего не прося взамен. А мы… мы трудились в швейной мастерской! Однако те, кто, возможно, пообещал не бежать из Меркспласа, дополнительно имели выбор между производством кирпича, полевыми работами, фабрикой картона и, наверняка, еще парой других занятий, каждое из которых оплачивалось лучше или хуже другого.

Свое свободное время мы посвящали занятиям спортом и другим развлечениям внутри четырех стен, во дворе корпуса «В» – во всяком случае, те, кто находился в этом корпусе. Перечитывая корреспонденцию за тот период, я обнаружил свои «идентификационные данные»: заключенный № 45, камера 50. Данные, если так можно выразиться, времени моей «изоляции». А потом всегда одно и то же: № 45, но отсек уже 283, корпус «В». 5 июля 1949 года, в день моего поступления сюда, я уже писал, что здесь было довольно-таки чисто. Действительно, учитывая цензуру, мы не могли писать о том, что нас не устраивало. Наши письма не прошли бы цензуру, а ведь нам нужно было как-то успокоить родных. Но я всегда писал все как было и всегда сравнивал с тем, что повидал со времени своего первого ареста. Однако я не выискивал недостатки, можете мне поверить. Еще я писал, что мне недостает свежего воздуха и бассейна. Что еще, зная о цензуре, мы могли написать?

Мне позволялось писать одно письмо в 25 строк раз в неделю, а еще получать «медицинские» посылки. Каждые две недели я имел право на свидание. Для родственников по-прежнему составляло проблему добраться сюда, особенно для наших фламандских товарищей, поскольку Мерксплас находился не за ближайшим углом от крайних точек что Валлонии, что Фландрии. Нужно было часами ехать на поезде, автобусе и трамвае, чтобы повидаться всего один час, а затем тем же путем возвращаться обратно. Перечитывая эти старые пожелтевшие письма, я, к своему удивлению, обнаружил, что в Беверло нам разрешалось только одно письмо в месяц, хотя, с другой стороны, там у нас имелось много способов получать письма нелегальным путем. Мое первое дозволенное письмо из Пети-Шато датировалось 7 августа 1946 года. Мне пришлось ждать целых 15 месяцев! 15 долгих месяцев с момента моего заключения, чтобы написать ей хотя бы слово, – и это произошло на следующий день после ее первого посещения. Со временем все кажется каким-то расплывчатым, даже худшие из страданий! Но когда перечитываешь старые письма, в памяти всплывают все подробности!

Просматривая письма, даже я должен признать, что события, казавшиеся тогда значительными, сегодня выглядят просто смехотворными, особенно для меня. Но я пережил их и помню – хоть и старался писать обо всем с долей юмора. Мы глубоко страдали, хотя и не желали в этом признаваться самим себе – только не себе! И, кроме того, мы не хотели, чтобы наши родные утратили веру! Да, порой нам приходилось подбадривать их! Но, к счастью, наши семьи обладали достаточным мужеством, а в моем случае той, с которой мы обручились, пришлось ждать меня целых восемь лет после обручения, прежде чем мы снова оказались вместе! Из страха оскорбить скромность своей невесты я оказывал ей сдержанное, но красноречивое почтение.

К счастью, в Меркспласе я обзавелся новыми хорошими товарищами и, к своему удивлению, очень верным другом моих родителей, биржевым брокером и нашим соседом из тех времен, когда мы еще жили в Антверпене.

Касающийся Меркспласа эпизод подходит к концу, поскольку я получил предписание на перевод в Пети-Шато, что избавляло меня от угнетающей атмосферы Меркспласа, а мою невесту от долгих и недешевых поездок. Следует помнить, что я полностью зависел от нее и своего старшего брата, которого к тому моменту освободили. И я его не забыл! Как и не забыл, что другой мой брат присылал мне, когда мог, еду из шахты, где он работал! Такое тоже нельзя забыть.

Наконец 25 августа 1949 года я покинул «колонию», чтобы вернуться в Брюссель.

Глава 29. Уныние, свобода, возрождение

Итак, я возвратился в Пети-Шато – под регистрационным номером 1003. Мне всегда присваивали номера, и я помню их. Теперь я живу в павильоне «С», в «номере» 331, и не в голубых или розовых комнатах, которые принято предоставлять в подобных замках гостям, как знатным, так и не очень. Два или три дня спустя меня переводят в «номер» 86 в «CROP». Я уже не помню значение этой аббревиатуры, но это был учебный павильон. На самом деле я сам попросил о переводе сюда, в секцию прикладного искусства. Здесь, помимо всего прочего, можно было посещать курсы часовщиков, рисования, живописи, скульптуры, музыки и некоторые другие. На курсах нам преподавали несколько мастеров, известных дирижеров, музыкантов, художников, скульпторов, а также учителя начальной и средней школы.

По нашим «номерам», мастерским и классам мы перемещались совершенно свободно, но на воздух выходили только во время прогулок, на полчаса в день. И тяжелее всего было то, что мы снова за решеткой! В одном из своих писем от 11 ноября 1949 года я писал, что мой брат переведен из шахт, где он работал, и только что прибыл сюда, в Пети-Шато. Однако, поскольку его приговорили к пожизненному заключению, ему не позволялось посещать курсы в CROP. Заключенным с большими сроками приходилось гнить здесь и дальше, несмотря на трехлетнюю работу глубоко под землей, в шахтах! Из 15 писем за тот период на девяти имелся штамп цензуры, а шесть остальных попали к адресатам ценой разных ухищрений.

Перебирая их, я переживаю множество других воспоминаний, хранимых этими старыми трогательными архивами. Порой мне приходится обращаться к ним, дабы уточнить некоторые детали и даты. И еще у меня есть маленькая дубовая шкатулка, не законченная, потому что мой друг К. Снель (имя, аналогичное немецкому schnell – «быстрый») был самым медлительным работником в Беверло; но, кроме того, замечательным товарищем и прекрасным мебельщиком. Да простит он меня за то, что говорю об этом сегодня, но я ждал этого момента 45 лет! Ведь скажи я ему это тогда, то он бы и не взялся за работу. Чтобы успокоить его, скажу, что всегда глубоко уважал его.

Так монотонно текли дни, недели и месяцы, однако был день, точнее, два «дня открытых дверей» в CROP. Но не поймите меня неправильно: «дни открытых дверей» были не для всех. Только нашим родным разрешалось приходить сюда, любоваться, а также покупать работы и творения наших мастерских. Что дает возможность ходить под руку с дорогим тебе человеком и даже положить ей руку на плечо, поскольку совершенно очевидно, что этот дорогой человек в большинстве случаев принадлежал к противоположному полу. Можно тайком, всего лишь на мгновение, обнять ее за талию, но стоп! Ни шага дальше! Однако это ужасно – после четырех с половиной лет заключения и почти шести лет с нашего последнего поцелуя! И все же она держит себя в руках, я тоже; да и разве я смог бы поступить иначе? Во всем этом только ее заслуга. Относительно «дней открытых дверей» я припоминаю одну неприятную сцену, при которой я присутствовал и хотел бы остаться молчаливым свидетелем. Вот почему я не привожу даже инициалы этого товарища по несчастью, чтобы не смущать его. Могу только сказать, что он служил fourrier – унтер-офицером-квартирмейстером. Как и у всех нас, у него имелась посетительница. Его мать. Конечно, она мало походила на модель или обладательницу «Приза за элегантность», но это была его мать. Она произвела его на свет лет в двадцать, не более! И по всему было видно, что он стеснялся своей матери, явно сравнивая ее с другими. Он держался от нее на некотором расстоянии, хотя никто не запрещал ему взять ее под руку или даже обнять! Что до меня, то я испытывал за него такой стыд, что даже столько лет спустя не смог забыть об этом случае, о его возмутительном отношении к матери. Я просто обязан был сказать; меня это так сильно потрясло, что я не мог смолчать. Понятно, что в таком замкнутом обществе подобные вещи затрагивают людей куда сильнее, чем где-либо еще, а что до него… она по-прежнему осталась его матерью и приходила навещать его!

На следующий день плакат извещает нас о предстоящей лекции «Леопольд II и Бельгийское Конго» Г. Родиуса, бывшего члена Сопротивления. Я был потрясен. Ведь Г. Родиус близкий друг моих родителей, всей нашей семьи. Кроме того, очень давний друг. Они познакомились в «колониях», естественно не в Меркспласе. И он никогда не терял с ними связь, как и я не забывал о нем. Будучи членом Сопротивления, он не принадлежал к числу тех, что вступили в него «в последний момент». И занимался «разведкой», но никак не убийствами. Он имел право на собственные идеи, не меньше, чем я, и это не мешало нам уважать друг друга. Он ни разу не сказал ничего дурного о моем отце. Он не из тех, кто убивал наших сограждан, женщин, детей, родителей легионеров или пожилых людей, не из тех, кто бахвалился, расхаживая с вооруженными до зубов группами по 10 человек, чтобы после ухода последнего немецкого солдата арестовывать детей за то, что они состояли в Jeunesse, рексистском молодежном движении!

Я был рад неожиданно подвернувшейся возможности повидаться с ним. Если бы не эта встреча, я не знал бы, где искать его, и, отчасти из гордости, никогда не решился бы поговорить с ним. Поскольку мы встретились случайно, то у меня не было причин не напомнить о себе. Я знал, что не поставлю его в неловкое положение. В день лекции мне удалось найти местечко на скамье прямо у центрального прохода через зал. По окончании лекции лектор, в сопровождении начальника тюрьмы и его свиты, направился через проход к выходу. Чтобы меня не схватили слишком рьяные охранники, я подождал, пока Г. Родиус не окажется в пяти-шести шагах от меня. И лишь тогда встал и сделал шаг в его сторону. Он и сопровождающие его лица остановились, слегка удивленные и явно озадаченные тем, что мне могло от них понадобиться. Я немедленно представляюсь Г. Родиусу. Небольшое замешательство, и он обнимает меня, берет за плечи! Теперь пришел черед остолбенеть его компаньонам! Первым порывом начальника тюрьмы, когда он увидел мое приближение, было оттолкнуть меня в сторону. Вдобавок к представителям наших «властей» в лице начальника тюрьмы и его заместителя здесь находился советник Ханссен и другие члены Службы переобучения, трудоустройства и опеки. Позади меня стоял заключенный, который был знаком с лектором по Африке и тоже надеялся поговорить с ним.

Мсье Родиус, хоть и не с первого взгляда, узнал меня. Что до меня, то я не видел его с 1939 года! Его поразила случайная встреча со мной, хотя он и знал о моей политической ориентации и поступлении на военную службу. Скромность не позволяет мне пересказать все то хорошее, что он наговорил начальнику тюрьмы о моей семье и обо мне, однако все его окружение это слышало. Потом он пообещал, что напишет мне, что примет на себя всю ответственность и, если я пожелаю, станет моим официальным tuteur – опекуном, потому что как пожилым людям необходима трость для ходьбы, так и молодым побегам не обойтись без поддержки! В результате начальник тюрьмы и его приближенные стали выказывать мне некоторое уважение, даже обращались ко мне «мсье»! Многие годы прошли, прежде чем кто-то стал так величать меня, поскольку здесь слово «мсье», безусловно, являлось титулом!

Примерно пять недель спустя начальник тюрьмы сообщил мне, что во второй половине дня меня выпустят на свободу! Это случилось 11 марта 1950 года, после пяти лет пребывания в заключении – 1758 дней содержания под стражей, как указано в моей справке об условно-досрочном освобождении, которую я должен был вернуть, но умудрился сохранить в качестве памятного сувенира. Сообщил мне об этом руководитель CROP, Геварт, тоже заключенный. Впервые слово «освобождение» доставило мне такую радость. Только сейчас я радовался за себя, а не за других.

Хотите – верьте, хотите – нет, но, как только момент первой радости прошел, меня охватили угрызения совести, и я заявил Геварту, что не покину тюрьму без своего брата и что пусть он передаст это начальнику тюрьмы! Уверен, Фредди Й. поддержал бы меня тогда. Я пошел спрятаться в своем «номере». Потом, сообразив, что сюда за мной придут в первую очередь, отправился в туалеты. Меня немного поискали в коридорах, а затем пришли сюда, где легко обнаружили мои ноги под дверью. Поняв всю тщетность своих ухищрений, я попросил о встрече с братом, которого мне и привели. Он находился в другом павильоне, но я смог ненадолго с ним увидеться. Затем против моей воли меня вытолкали за двери. Я не верил, что мне и в самом деле удастся добиться своего, но это был единственный момент, когда я хотел добровольно остаться в тюрьме. Однако администрация настояла на своем!

У меня нет ни малейших сомнений, что в тот день меня освободили исключительно благодаря моей встрече с Г. Родиусом, но я не могу промолчать и не сказать о тех усилиях, которые мой адвокат Поль Бертон предпринял ради меня и которые также способствовали моему освобождению. Все, что он сделал для меня, он сделал Pro Deo[114], и я нашел в нем человека с благородным сердцем, простого и замечательного. Моим читателям следует знать, что в моем освобождении нет ничего похвального. Можно также сказать, что я капризничаю! Я и не жду большего. О, если бы правосудие, ради моего душевного спокойствия, смогло бы «воскресить» мою веру в него, если бы оно освободило меня на основании других критериев, отличных от моих близких знакомств, – если бы оно повело себя как справедливое, достойное высокого почета и уважения, каким ему и полагается быть! Другие товарищи, более удачливые, но виновные не в большей и не в меньшей степени, чем я, вышли на свободу через год или два, тогда как другим, ничем от них не отличающимся, пришлось остаться здесь еще долгие годы!

Мой приговор должны были первый раз пересмотреть только по истечении 15 лет заключения. За несколько месяцев, предшествовавших моему освобождению, Г. Родиус сначала добился сокращения срока до 12 лет, а потом и вовсе настоял на моем немедленном освобождении! После полудня, менее чем через минуту, я уже нахожусь за последней решеткой, за последней массивной дверью Пети-Шато! В тюрьмах двери всегда тяжелые. И вот я стою на тротуаре возле тюрьмы и вдруг чувствую, что дышу совсем не тем воздухом, что остался за дверью. За пять с лишним лет я не выпил ни капли алкоголя, а теперь опьянел всего лишь от глотка воздуха!

Многие мои товарищи, которые все еще оставались за решеткой, нагрузили меня целой кучей «поручений» и таким количеством сообщений, что мне предстояла нелегкая задача повидать все семьи, дабы выполнить все их просьбы! После стольких праздных лет бездеятельности нужно немедленно, не откладывая в долгий ящик, приниматься за дело. Чтобы доказать всем, а особенно самому себе, что мы достойные люди, поскольку власти, под давлением определенных кругов, не спешили оставить нас в покое. Ну да, я теперь на свободе, и это самое главное, но остаюсь под наблюдением, которое будет вестись еще долгое время!

Моя настоящая свобода наступила не раньше 1961 года! Если быть более точным, 18 мая. 16 лет и два месяца. Кое-кто говорил мне, но у меня нет возможности доказать это, что это стало еще одной подлостью по отношению к нам. Когда меня освободили за два месяца до достижения пяти лет из двенадцати оставшихся, этот фокус позволил им продлить мой испытательный срок еще на несколько лет. Но меня это мало заботило, поскольку я не представлял себя террористом, ломающим скамейки или нарушающим закон, не говоря уж о насилии над женщинами и детьми, на что, несомненно, надеялись те, кто пытался уличить нас хоть в малейшем проступке.

Но самым подлым изобретением, призванным заставить нас расплатиться за поражение, было учреждение «свидетельства о благонадежности»! Чтобы устроиться на работу, следовало представить рекомендации, то есть кроме «свидетельства о благонадежности» требовалось представить еще «свидетельство о достойном образе жизни и добропорядочности». Некоторые фирмы по собственной инициативе выдавали последние, но это уже позже. Препятствуя бывшим заключенным в поступлении на работу – и власти не могли не осознавать этого, – их вынуждали стать на преступный путь! Что бы сказали сегодня некоторые общественные организации, если бы то же самое делалось по отношению к бывшим убийцам, ворам и насильникам? Что сказали бы эти добрые души? Но я сильно сомневаюсь, чтобы они стали хоть в малейшей степени протестовать из-за таких, как мы! Известно ли вам, что десятки тысяч из нас столкнулись с проблемой получения «свидетельства о благонадежности»? И тем не менее известно ли вам, сколько людей погрязло в преступном образе жизни? Притом что было сделано все возможное ради достижения подобного результата! Как выяснилось, очень немногие.

Только не говорите мне, что это было необходимо, чтобы не дать нам войти в органы общественного самоуправления! У предполагаемых работодателей были все возможности узнать о нашем прошлом и без представления нами такого свидетельства. И не говорите, что через некоторое время свидетельства, необходимые для устройства на работу, больше не содержали подробностей. Это вступило в силу значительно позже, когда мы уже давно имели работу. Однако работодателю достаточно было позвонить в ту или иную службу, чтобы ему любезно предоставили любую информацию. Некоторым пришлось покупать задорого фальшивые документы, но они были вынуждены так поступать из самозащиты!

Некоторые при поступлении на работу сразу же выкладывали работодателю всю свою подноготную, как это сделал я. Другие сталкивались с бесчестными дельцами, радовавшимися неожиданному доходу, и получали только половину того жалованья, какое за ту же работу получил бы другой, хотя часто работали с большим рвением и эффективностью. Я сам прошел через такое, однако мой работодатель недолго наживался на мне. Но были и такие, кто просто-напросто попадал к работодателю, который прежде всего заботился о найме способных работников, эффективных и инициативных. И таким работодателям никогда не приходилось жалеть о своем выборе. Более того, были и такие фирмы, которые просили своих новых работников привести своих товарищей и отдавали им предпочтение в приеме на работу! И я говорю не об одной лишь отдельной фирме.

Необходимо рассказать об этом всю правду, поскольку, похоже, никто не знает ее, кроме тех, на чью долю это выпало. Никто и никогда не говорил об этом. Если остальные помнят, то они и сами помалкивали, и не из скромности или стыда, а за неимением возможности высказаться. В результате люди продолжали говорить о нас полнейшую ложь и чепуху. И если мы не скажем об этом, кто сделает это за нас? На эту тему можно еще много чего сказать, но, дабы не утомлять своих читателей, я не стану в нее углубляться.

Эпилог

Разумеется, с моей стороны было бы самонадеянным утверждать, что все стало бы просто идеальным в случае исхода войны в нашу пользу, если бы мы победили в ней. Но совсем необязательно считать нас неправыми только потому, что мы ее проиграли!

И если никто не мог сказать, что тогда наступил бы «рай на земле», то и никто не может утверждать, что на земле был бы ад, а то и похуже, если бы мы одержали победу[115]. И никто не вправе утверждать, будто наша искренняя вера не являлась всеобщей для подавляющего большинства из нас. И никто не смеет порочить наши добрые намерения и утверждать, будто легионеры отправились на Восточный фронт из-за страсти к деньгам. Но это же просто глупо – приводить в качестве свидетельства неискренности нашей веры то, что легко опровергнуть. Кто поверил бы в такое? Неужели те шестнадцати-, восемнадцати– и двадцатилетние или даже постарше оказались настолько безумными, чтобы рисковать своей жизнью на Восточном фронте за одну немецкую марку в день (в то время 12,5 франка), не будь они мотивированы высокими идеалами? Те, кто приводят подобные утверждения, должно быть, сами одержимы низменными чувствами и совсем не имеют совести!

Не мечтали мы и о скорейшем установлении нового порядка, лучшего и социально более справедливого. Мы делали все, что в наших силах, и дорого заплатили кровью, а многие и своей жизнью, ради торжества нашего дела. Поэтому я категорически отвергаю право всех тех, кто не делал ничего, тех, кого тогда еще не было на свете или кто не пережил все это, а теперь желает поразглагольствовать. Я отвергаю их право судить нас. В любом случае их суждения ничего не значат. Ибо часто, и с великим самодовольством, они демонстрировали свою предвзятость, ссылаясь или публикуя лишь те документы, которые, безусловно, поддерживали их тезисы, при этом старательно и целенаправленно замалчивая все то, что может в значительной степени восстановить истину; поступая так, они сами опровергают собственные лживые утверждения! Что, как всем известно, является дезинформацией!

Кроме того, я утверждаю кое-что еще, и для людей действия, коими мы являлись, это не пустые слова. Если бы порядок, установленный после победы нашего оружия, не соответствовал нашим стремлениям, если бы он не стоил принесенных во имя его жертв, у нас хватило бы решимости заявить об этом и выступить против него с той же решимостью, с которой мы бросались в бой. И тогда борьба просто продолжилась бы! Не исключено, что с течением времени мы также оказались бы в тюрьме, на этот раз за отказ сотрудничать с новым режимом, который считали бы не более пригодным, чем тот, который стремились изменить. После чего нас наверняка поносила бы та же самая толпа, что и в 1944–1945 годах, осуждали бы те же самые «историки» и политиканы, которые осуждали и оговаривали нас после «освобождения». И не исключено, что те же самые судьи выносили бы нам точно такие же приговоры. Почему бы и нет? На основе все тех же самых законов, имеющих ту же обратную силу, подогнанных под потребности момента, как те, что «подкорректировали» (какие постыдные слова!) в Лондоне в 1943 году. Возможно, у нас были бы те же самые тюремщики, которые так же жестоко обращались бы с нами.

Ведь известно, что на пиршество победы всегда набегает масса народу! И убежденные члены Сопротивления не станут возражать мне на этот счет, поскольку их самих в 1944 и 1945 годах поглотило нашествие толпы, ждавшей удобного случая встать на сторону победителя и извлечь из этого личную выгоду, вне зависимости от того, кто победил! И если бы победу одержали мы, то нам было бы далеко не просто преодолеть рвение той же самой толпы, алчущей «сотрудничать», дабы доказать свою пылкую преданность уже новому режиму, который установили бы мы!

Вглядитесь в освобожденные массы после того, как режимы стран Центральной Европы – но не Восточной, как самонадеянно утверждают некоторые журналисты, – были низвергнуты, а их население освобождено от коммунистического ярма! Читая прессу и просматривая телевизионные передачи, плохо информированный человек мог бы подумать, что это Запад и наши «средства информации» и являлись творцами всего этого, что это была их победа! В то время как народы этих стран сами добились победы, собственными руками. Потому что Запад игнорировал их до сих пор! И нам было чему радоваться. Другого мы и не желали. Мы хотели уберечь Европу от коммунизма. Но поразительно то, что демократии Запада тоже ликуют! Однако наша память не так коротка, и мы не забыли, что, хотя не со всеми странами Запада советовались и не все были приглашены «Большим братом» Советским Союзом и «главными союзниками», чтобы высказать свое мнение или подписать Ялтинское соглашение 1945 года или более позднее в Потсдаме, все они тогда радовались разделу Германии и рукоплескали соглашениям – точно так же, как позднее они же аплодировали краху тех же самых соглашений и их бывшего союзника! Неужели им понадобилось целых 40, если не все 50 лет, чтобы прозреть? Это и есть вопиющее доказательство их непоследовательности.

Согласно логике, им следовало бы действовать наоборот, твердо поддерживая эти договоренности и требуя их выполнения. В противном случае им следовало бы по меньшей мере реабилитировать наши тезисы!

Кстати, обратили ли вы внимание на тот любопытный факт, что чем больше событий доказало нашу правоту, тем сложнее нашим недоброжелателям доказать, что мы ошибались? Что до меня, то я чувствую себя очень комфортно в своей собственной шкуре, хотя полностью отдаю себе отчет, что кое-кто все еще одержим неуемной потребностью начать все сначала!..

Примечания

1

В настоящее время в юго-восточной части Брюсселя. (Здесь и далее примеч. ред.)

2

На юго-востоке Брюсселя, за Одергемом.

3

«Красный сокол» – организованное в 1928 г. и состоявшее в основном из рабочей молодежи движение, сохранившееся и до наших дней.

4

Зеланд Пауль Ван (1893–1973 гг.) – бельгийский юрист, экономист, католический политический и государственный деятель; в марте 1935 г. стал премьер-министром правительства национального единства, состоящего из трех основных партий – католической, либеральной и социалистической; весной 1936 г., в результате агитации рексистов, его правительство подало в отставку.

5

Имеется в виду присоединение к Германии Австрии в марте 1938 г.

6

Имеется в виду подписанное в конце сентября 1938 г. соглашение правителей Англии, Франции, Германии и Италии (Чемберленом, Даладье, Гитлером и Муссолини) о передаче Германии важнейших пограничных районов Чехословакии. Вскоре последовало расчленение Чехословакии, свои куски получили Венгрия и Польша.

7

Имеется в виду пакт о ненападении, который СССР был вынужден заключить с Германией 23 августа 1939 г. после срыва 17–21 августа делегациями Англии и Франции переговоров о военной конвенции для противостояния угрозе со стороны Германии; Советский Союз также уже вел боевые действия против Японии на р. Халхин-Гол, грозившие перерасти в большую войну.

8

«Странная война» на Западном фронте с сентября 1939 по май 1940 г., когда вермахт перешел в наступление и быстро разгромил французов, англичан, бельгийцев и голландцев.

9

Видимо, имеется в виду бронеавтомобиль «Мармон-Херрингтон».

10

Вождь движения РЕКС Леон Дегрель – основатель и руководитель рексистской партии.

11

«Вердинасо» – Verbond van Dietsche Nationaal-Solidaristen, Союз германской национальной солидарности; авторитарная, вдохновленная фашистскими идеями политическая партия в Бельгии и Нидерландах, основанная Жоресом Ван Севереном в 1930-х гг.

12

В то время предполагалось, что кампания в России будет скоротечной.

13

Валлонская гвардия – военизированная организация рексистской партии, созданная одновременно с Валлонским легионом. Она предназначалась не для боевых действий, а для охраны стратегических объектов, таких как аэродромы, мосты и железные дороги.

14

Кампин, географическая область, расположенная большей частью в Северо-Восточной Бельгии и частично на юго-востоке Нидерландов, прежде представляла собой густые заросли вереска, песчаные пустоши и болота.

15

Дортуар – общая спальня в закрытом учебном заведении.

16

Обширный укрепленный район с подземными бункерами, соединенными тоннелями и коридорами общей длиной до 100 км. Был сооружен Германией в 1936–1938 гг. возле города Мезериц, действовал до января 1945 г. (когда был сокрушен Красной армией); после аннексии Судет использовался как тренировочный лагерь, а в 1945 г. для обороны.

17

Леон Дегрель, лидер рексистского движения, проповедовал фантастическую идею Великой Бельгии, построенной на основе Бургундского герцогства XV–XVI веков. Это видение воссозданной Бургундии, включающей в себя значительные территории Нидерландов и Северной Франции, должно было стать неотъемлемой чертой риторики Дегреля военного времени. По настоянию Дегреля крест древнего Бургундского герцогства появился на знамени легиона. Эта же «бургундская» тема стала постоянным мотивом агитационных выступлений Дегреля, именно поэтому автор романтически говорит о себе и своих товарищах по легиону «Валлония» как о bourguignons – бургундцах, как и было принято среди членов легиона «Валлония».

18

Bund Deutscher Mädel – женская молодежная нацистская организация, аналог гитлерюгенда.

19

Детский стишок-считалка.

20

Старое немощное дурачье.

21

День начала боевой операции.

22

«Три тонны удобрений для вражеских полей, сорок человечков или восемь лошадей…» (из песенки времен Первой мировой войны).

23

В описываемое время Чехословакии уже не существовало. На ее месте находились сильно обрезанные в пользу Германии и Венгрии марионеточное государство Словакия и протекторат Чехия и Моравия.

24

Поросшие травой природные ареалы в степях Венгрии на Среднедунайской низменности, в настоящее время широко культивированные. Сходны с растительностью других степей Евразии, расположенных восточнее, и Великих равнин Северной Америки.

25

Хагеманс Йон – наставник в Jeunesses Rexistes – рексистской молодежной организации. После того как первый контингент легиона «Валлония» понес тяжелые потери в России и находился на грани расформирования, Леон Дегрель обратился к рексистской партии с воззванием собрать новый контингент. Йон Хагеманс лично возглавил группу примерно из 150 молодых людей и добровольцев, собравшихся 10 марта 1942 г. на Большой площади Брюсселя. Будучи бывшим руководителем рексистской молодежи, Йон Хагеманс пользовался особой любовью «бургундцев».

26

Огромные промышленные предприятия были построены в Днепропетровске (до 1926 г. Екатеринослав) в советское время с 1928 по 1941 г., в 3,5 раза только за период 1928–1937 гг. увеличившие выпуск чугуна, стали и проката по сравнению с уже имевшимися дореволюционными мощностями.

27

Имеется в виду Леон Дегрель, вождь рексистов, который присоединился к созданному им легиону в качестве обычного военнослужащего, хотя по-прежнему оставался вождем рексистского движения и главой рексистской партии.

28

18 февраля 1942 г., под плотным артиллерийским огнем, легион «Валлония» занял Громовую балку. 28 февраля, после 10 дней непрерывного обстрела, Красная армия атаковала силами двух стрелковых полков при поддержке танков. В течение 10 часов «Валлония» удерживала коридор у Громовой Балки. В боях в районе Громовой Балки 71 человек погиб, 155 ранено, то есть 55 процентов личного состава из 411 участвовавших в бою солдат – 150 оставалось с поездом в Гришино.

29

Пахать, косить, валить и перевозить лес – далеко не все тяжелые работы, лежавшие на мужчинах в русских деревнях и селах.

30

Возможно, пробирались, выходя из окружения после неудачного для наших войск Харьковского сражения 12–29 мая 1942 г.

31

Купянск находится в 60 км по прямой от Изюма. «По топям и пескам» еще дальше.

32

Капитоловка находится в 1 км от Изюма.

33

В описываемое время, 3 июля, немцам до Ростова-на-Дону было еще далеко. Их 4-я танковая армия к 3 июля вышла в район Старого Оскола и рвалась к Воронежу, где завязла в тяжелых боях. И только во второй декаде июля 4-я танковая армия, используя успех 6-й армии, наносившей удар из района Волчанска, начала быстро продвигаться вдоль Дона на юг, выйдя к его нижнему течению, в то же время 1-я танковая и 17-я армии немцев наступали на Ростов-на-Дону, который пал 23 июля.

34

Валлонец даже представить не может, что пережили и вынесли советские солдаты на фронте и советские люди в тылу (а также партизаны в тылу немецком), чтобы победить в войне.

35

От центра Славянска по дороге всего 24 км.

36

По прямой от Красного Лимана 45 км, по дорогам несколько больше.

37

Ростов-на-Дону переживал уже вторую оккупацию (первый раз в конце 1941 г.), был сильно разрушен и разграблен немцами и их союзниками.

38

АСЕС – аббревиатура Ateliers de Constructions Electriques de Charleroi – бывшего, до 1947 г., производителя электрического оборудования, средств транспорта и освещения, основанного в конце XIX в. в Шарлеруа, Бельгия.

39

Немцы свою технику старались побыстрее оттащить на ремонт.

40

Возможно, это поселок Донлесхоз.

41

На самом деле от 200 до 700 кг.

42

Возможно, Тихорецк.

43

Абадзехская – казачья станица, минаретов с куполами мечетей в 1942 г. здесь не было.

44

С 1915 г. называется станица Безводная.

45

Основная масса казаков доблестно сражалась в рядах Красной армии.

46

В полковой лавке выдавались соль, сахар, кофе, вяленые фрукты, шнапс, вино или водка через определенные промежутки времени или по особым случаям.

47

По-настоящему тяжелых боев, которые велись на этом направлении, валлоны фактически не увидели. В ходе Туапсинской оборонительной операции 25 сентября – 20 декабря 1942 г. советские войска отразили три попытки врага прорваться к Туапсе, а с 26 ноября отбросили группировку немцев и их союзников (1-я словацкая моторизованная дивизия), остатки которой откатились за р. Пшиш.

48

Тогда Хадыженский, ныне Хадыженск. Расположен на р. Пшиш.

49

Минимальное расстояние, на которое немцы и их союзники приближались к Туапсе, – 25 км (к исходу 23 октября).

50

67 км до Туапсе по прямой. Валлоны воюют, перемещаясь во втором эшелоне вдоль линии фронта (не сплошной), где шли кровопролитные и жестокие бои.

51

От Ширванской через Нефтегорск на Хадыженский (станция Хадыженская) – постоянно в 15–25 км от линии фронта.

52

К исходу 23 октября немцы и их союзники были на Туапсинском направлении остановлены, а затем в условиях все ухудшающейся погоды еще долго продолжались кровавые бои, пока во второй половине декабря, понеся огромные потери и морально надломленные, отборные соединения врага начали откатываться.

53

Окружение могло состояться, но немцам все же удалось отвести свои силы частично через Ростов-на-Дону в Донбасс, частично на Кубанский плацдарм, который они удерживали до его ликвидации советскими войсками 9 октября 1943 г.

54

До 1944 г. назывался Тарнополь.

55

Имеется в виду Триберг-им-Шварцвальд.

56

«Tutoyer» – использование фамильярного «tu» – «ты», вместо формального «vous» – «вы»; во французском языке применяется только при общении с близкими родственниками и друзьями.

57

Боевые подразделения, созданные рексистской партией 9 июля 1940 г.; предполагалось, что они станут милиционной армией, то есть территориальными войсками будущей правящей бельгийской валлонской коллаборационистской партии.

58

Сталинградская битва началась 17 июля 1942 г., а закончилась 2 февраля 1943 г.

59

Взгляд из глубокого тыла.

60

LSSAH, 1.SS Division Leibstandarte SS Adolf Hitler – 1-я дивизия СС лейбштандарт «Адольф Гитлер», с ноября 1942 г. моторизованная, с октября 1943 г. танковая.

61

В ходе Крымской наступательной операции советских войск, происходившей 8 апреля – 12 мая 1944 г., из 195 тысяч немецких и румынских солдат, находившихся в Крыму, только на суше было потеряно 100 тысяч, в том числе 61 580 пленными, остальные убиты. Кроме того, многие тысячи утонули в ходе эвакуации. Советские войска потеряли 17 754 убитыми и пропавшими без вести и 67 065 ранеными.

62

Село Гарбузин.

63

Имеется в виду Днепровская воздушно-десантная операция 23 сентября – 13 ноября 1943 г. Ночью 24 сентября было сброшено около 4,5 тысячи десантников. Высадка была осуществлена неудачно, часто в расположение крупных немецких сил, которые разведка не выявила. Однако десантники героически сражались до 13 ноября, когда ударом с тыла захватили опорные пункты немцев у берега Днепра восточнее устья Ольшанки и способствовали переправе здесь советских войск 52-й армии и захвату ими плацдарма.

64

Потери десанта были очень велики (около 3500 убитых и пропавших без вести), но немцы потеряли примерно столько же. Хотя результаты десантной операции могли бы быть при лучшей разведке и организации гораздо более весомыми при меньших потерях отборных, отлично подготовленных индивидуально бойцов.

65

Советские десантники сражались в районе, куда немцы незадолго до этого подтянули 5 дивизий, в том числе 1 танковую и 1 моторизованную.

66

Корсуня-Шевченковского.

67

На пути прорыва остатков окруженных войск.

68

Ни один танк из котла не прорвался.

69

Окружение немецкой группировки в районе Корсуня-Шевченковского произошло только 28 января 1944 г.

70

Окружение произошло на следующий день – 28 января.

71

В ходе ликвидации Корсунь-Шевченковского котла внутри кольца окружения немцы и их сателлиты потеряли более 73 тысяч солдат и офицеров, в том числе 18 200 пленными, остальные 55 тысяч убитыми (посчитано по головам). С учетом небольшого числа вырвавшихся (деморализованных, почти без оружия (а здесь немцы любят завышать число переплывших речку Гнилой Тикич) общее число окруженных значительно превышало 80 тысяч. Кроме того, советские войска нанесли поражение 15 дивизиям врага, действовавшим на внешнем фронте окружения (в том числе 8 танковым).

72

Национальный комитет «Свободная Германия», Nationalkomitee Freies Deutschland, NKFD, был создан 12 июля 1943 г. в подмосковном Красногорске, чтобы дать возможность пленным немецким солдатам и офицерам, а также изгнанным из Германии коммунистам принять участие в антифашистском движении. Два месяца спустя (на самом деле позднее, 12–13 декабря 1943 г.) был учрежден отдельный Союз германских офицеров, Bund Deutscher Offiziere, BDO, с основной задачей вести пропаганду среди немецких вооруженных сил.

73

Превосходство в силах в Корсунь-Шевченковской операции было в пользу советских войск в 1,7 раза в живой силе, в 2,4 раза в артиллерии, в 2,6 раза в танках и САУ. По авиации силы сторон были примерно равными.

74

Тинен – фр. Tierlemont или Tienen по-фламандски – город в Бельгии, в Брабанте. Исторический центр бельгийской сахарной промышленности с гигантским комбинатом по переработке сахарной свеклы.

75

Восходит к временам Наполеона, когда окруженная пехота строилась в полый внутри квадрат, каре, и сражалась до последнего с наседающим со всех сторон противником.

76

72 ракеты на одной установке не было. Были БМ-8–36 (36 направляющих для реактивных снарядов М-8), в 1942 г. появились БМ-8–48 (48 направляющих для М-8). Масса снаряда М-8 была 8 кг (вес боевой части 2,7 кг). Другие снаряды были тяжелее, и количество направляющих на установках было меньше. Например, у БМ-13 16 направляющих для снарядов М-13 массой 42,5 кг. С октября 1942 г. применялись пусковые установки БМ-31–12, имевшие 12 направляющих для снарядов М-31 (или М-31УК) весом 92,5 (94,5) кг, в том числе боевой части 52,4 кг, которые могли опустошить площадь 2000 м^2 каждый.

77

Двигатели на самолете У-2 (По-2) воздушного охлаждения (как на мотоцикле). Однако По-2 («кукурузник») имел вполне серьезный 5-цилиндровый двигатель (цилиндры располагались звездообразно), хотя и не очень большой мощности (110 л. с. на взлете и 100 л. с. в полете).

78

Кривошея – заболевание, при котором голова наклонена в одну сторону, а лицо повернуто в другую и отклонено назад; результат врожденного или приобретенного повреждения мышц шеи.

79

Французский термин chenillette – транспортер, танкетка, относится к грузовому гусеничному бронетранспортеру, вроде английского, вооруженного пулеметом Брена; в данном случае, видимо, имеется в виду немецкий RSO – Raupenschlepper Ost, гусеничный грузовой транспортер, сконструированный Steyr-Daimler-Puch специально для условий Русской кампании.

80

Русское орудие калибра 76,2 мм – дивизионная пушка ЗИС-3, а в начале войны пушки Ф-22 и Ф-22 УСВ. Изначально создававшееся как противотанковая пушка ЗИС-3, со временем стало самым массовым в Красной армии орудием благодаря своей эффективности и удобству наведения.

81

На самом деле 7 февраля генерал-полковник Отто Воглер, командующий 8-й армией, назначил генерала от артиллерии Вильгельма Штеммермана, командира 11-го армейского корпуса, командующим всеми войсками в котле. Однако силами окончательного прорыва руководил генерал Тео Гельмут Либ, командир 42-го армейского корпуса. Бригаденфюрер СС Герберт Отто Гилле оставался командиром 5-й танковой дивизии СС «Викинг».

82

Противотанковый реактивный гранатомет, ручное безоткатное орудие, стреляющее большими реактивными гранатами с кумулятивным зарядом; у более поздних моделей дальность поражения возросла с 30 до 100 м и даже 200 м у «Офенрор» и «Панцершрек», при пробивной способности 140–200 мм брони под углом до 30 градусов.

83

Автор, может быть, и не видел, воюя преимущественно во втором эшелоне, но зверства немцев и их союзников слишком хорошо известны.

84

Кому в Бельгии пытались навязать, надо понимать, коммунистический режим, непонятно. Здесь явно видно следствие геббельсовской пропаганды, где провозглашалось, что «ложь должна быть чудовищной».

85

Советские войска не использовали разрывные пули.

86

Кроме 1-й танковой дивизии СС лейбштандарт «Адольф Гитлер» удар наносили 1, 16 и 17-я танковые дивизии.

87

В Баварии, около 45 км по прямой к западу от Нюрнберга.

88

Их идеалы хорошо известны. Это «жизненное пространство» на Востоке, прежде всего в России, на Украине, Белоруссии, с зачисткой большей части населения, только 25 процентов которого подлежали онемечиванию (соответствовавшие расовым канонам), остальные – истреблены, выселены или должны были ускоренно вымереть, для чего создавались соответствующие условия.

89

Уже упоминалось ранее, что в ходе Корсунь-Шевченковской операции основная часть окруженной группировки была уничтожена (55 тысяч убито) либо пленена (18,2 тысячи). Да это вытекает и из повествования чудом спасшегося автора.

90

То есть германского.

91

Юнгклаус Рихард – группенфюрер СС и высший руководитель СС и полиции в Бельгии и Северной Франции.

92

С 1946 г. провинция Пруссии Ганновер была включена в состав вновь образованной земли Нижняя Саксония, с 1949 г. вошедшей в состав западногерманского государства ФРГ.

93

В 1943 г. из французских добровольцев была сформирована штурмовая бригада СС «Франция», которую 10 августа 1944 г. в Грайфенбурге переформировали в 33-ю гренадерскую дивизию «Шарлемань».

94

«Голубая дивизия» состояла из испанских добровольцев, принимавших участие в сражениях на Восточном фронте против СССР.

95

NSKK (Nationalsozialisctisches Kraftfahrkorps) – Национал-социалистический механизированный корпус, также известный как Национал-социалистические шоферы, – существовавшая в 1931–1945 гг. и имевшая собственную форму полувоенная организация нацистской партии.

96

Часто употребляемое во Франции выражение. Во время 2-й Пунической войны солдаты Ганнибала прельстились роскошью Капуи и задержались там вместо того, чтобы идти на Рим, в результате чего проиграли войну. Сейчас это означает выбор между праздностью и выполнением долга.

97

Для проведения Арденнской операции (кодовое название «Вахта на Рейне») немцы сосредоточили 25 дивизий, в том числе 7 танковых – всего около 250 тысяч человек, 900 танков и штурмовых орудий, 800 самолетов и 2617 орудий и минометов.

98

Карл Рудольф Герд фон Рундштедт – немецкий генерал-фельдмаршал времен Второй мировой войны; командовал крупными соединениями в европейских кампаниях; в начальной фазе операции «Барбаросса» командовал группой армий «Юг».

99

Крымская конференция состоялась в Ялте с 4 по 12 февраля 1945 г.

100

Весьма сомнительная по своим результатам операция. 1 января 1945 г. более тысячи немецких самолетов нанесли внезапный удар по аэродромам во Франции, Бельгии и Голландии, в результате чего было уничтожено 260 самолетов союзников. Германская авиация потеряла около 300 самолетов, и, главное, безвозвратно были потеряны опытные летчики (убиты или попали в плен).

101

Варшава была освобождена 16–17 января 1945 г. силами советских 61-й и 47-й и 1-й армии войска Польского. Кому-то из немцев удалось выбраться. Это пропагандой Германии преподносилось как успех, в то время как от Карпат до Балтики происходил чудовищный разгром вермахта. Начавшие 12–13 января наступление на Висле, советские войска 31 января вышли передовыми частями к Одеру и захватили плацдарм менее чем в 70 км от Берлина, пройдя с боями до 500 км со средним темпом 25 км в сутки. Потери вермахта были чудовищными.

102

Осуществленная англо-американской авиацией. 1400 бомбардировщиков сбросили 3749 тонн бомб, в том числе около 75 % (2800 т) зажигательных. В ходе третьего, дневного налета кроме бомбардировщиков действовали сотни истребителей, расстреливавших людей, уцелевших в этом аду, с малых высот.

103

Всего в районе Будапешта было окружено 188 тысяч немецких и венгерских солдат (с учетом поставленных в строй горожан). В ходе последней отчаянной попытки прорыва 785 солдат из примерно 12 тысяч шедших на верную смерть при прорыве добрались до немецких позиций. Остальной гарнизон Будапешта был частично пленен, частично уничтожен. Только в Пеште было убито 36 тысяч и взято в плен 63 тысячи немецких и венгерских солдат.

104

20 апреля наступление на этом участке фронта на Одере начал 2-й Белорусский фронт Рокоссовского. 25 апреля оборона немцев здесь была прорвана на всю глубину.

105

Возможно, в данном конкретном поместье и были приемлемые условия, однако пример нетипичный. Из общего числа советских граждан (гражданского населения), вывезенных на работы в Германию (5 миллионов 269 тысяч 513 человек), погибли или умерли в неволе 2 миллиона 164 тысячи 313 человек. Репатриировано после войны на родину 2 миллиона 164 тысячи 100 человек. Не возвратились и стали эмигрантами 451 тысяча 100 человек.

106

«Горе побежденным!» – латинское крылатое выражение, которое подразумевает, что условия всегда диктуют победители.

107

Позже союзники договорились считать процедуру в Реймсе предварительной капитуляцией, и подписание Акта по всей форме произошло в полночь 8 мая в Берлине.

108

В нацистских концентрационных лагерях капо, назначавшиеся в основном из заключенных-уголовников и просто предателей, осуществляли непосредственный, низовой контроль над повседневной жизнью простых заключенных.

109

Принятый в 1888 г. «Закон Лежена» предусматривал возможность условно-досрочного освобождения и возвращения осужденного в общество до отбытия установленного срока заключения при определенных условиях, исходящих в основном из поведения во время пребывания под стражей и того факта, что для судьи являлось проблематичным отслеживать, как воздействует на поведение осужденного его пребывание в заключении.

110

Французское слово, означающее «корова», эквивалент жаргонному английскому pig – «свинья», как оскорбительное прозвище полицейских или, в отношении тюремных надзирателей, аналог английского screw – «вертухай».

111

Приводится по тексту с официального сайта ООН, Всеобщая декларация прав человека. Принята резолюцией 217А (III) Генеральной Ассамблеи ООН от 10 декабря 1948 г.

112

Лагерь Беверло, по примеру немецких концлагерей, был поделен на секторы, внутри которых находились бараки (лагерные блоки); каждый барак, в свою очередь, был разделен на жилые (спальные) отсеки.

113

Лагерь Миранда-де-Эбро – главный лагерь для иностранных заключенных, включая узников времен гражданской войны в Испании, мужчин, нелегально пересекших границу, немецких военнослужащих и сотрудничавших с немцами лиц, действовавший с 1940 по 1947 г.

114

Во имя Бога (лат.).

115

Что было бы в случае победы Германии и ее союзников и реализации планов, изложенных в «Майн кампф» Гитлера и трудах его сподвижников, достаточно хорошо известно.

Content

Фернан Кайзергрубер
От Северского Донца до Одера. Бельгийский доброволец в составе валлонского легиона. 1942–1945

От автора

Пролог

Предисловие

Глава 1. От мира к войне

Глава 2. Обучение (в Бранденбурге)

Глава 3. Путь на Восток: 16 дней на соломе

Глава 4. Славянск. До фронта рукой подать

Глава 5. Только вперед!

Глава 6. Возвращение блудного сына

Глава 7. Кубано-Армянск: Кавказ

Глава 8. К новым горизонтам

Глава 9. 21 октября 1942 года: эвакуированный

Глава 10. Завершение кампании на Кавказе: прелюдия к следующей

Глава 11. Новая зимняя кампания: Черкассы

Глава 12. Наша вторая кампания: моя первая зима

Глава 13. Бои у Теклина

Глава 14. Окружение

Глава 15. Прорыв: пароль «Свобода»!

Глава 16. Тур по госпиталям

Глава 17. Возвращение в Бельгию, в «командировку»

Глава 18. В изгнании

Глава 19. Возвращение в свою часть

Глава 20. Передислокация к Одеру: последняя попытка

Глава 21. Военнопленные на краткий срок

Глава 22. Наше возвращение в Бельгию

Глава 23. Схвачен и арестован в собственной стране

Глава 24. Из Дампреми в Сен-Жиль

Глава 25. Пети-Шато

Глава 26. Трибунал

Глава 27. Беверло

Глава 28. Колония Мерксплас

Глава 29. Уныние, свобода, возрождение

Эпилог

Примечания