Татьяна Булатова

На фиг нужен!: сборник

Издание осуществлено при содействии литературного агента Н.Я. Заблоцкиса

Оформление серии А. Старикова

Два сапога пара

Вот кто-кто, а эти двое – точно пара! Миша и Маша. Дружные, счастливые и, ко всему прочему, похожие друг на друга как две капли воды. Некоторые даже думали: «Брат с сестрой». А что? Оба невысокого роста, светловолосые. Не сказать чтобы особо симпатичные, зато обаяния каждому с лихвой отмерено. Оттого-то и врагов у них не было и завистников, одни друзья-товарищи, не перестававшие удивляться тому, как у Миши и Маши все по-настоящему ладно да складно. Поэтому, когда эти двое объявили, что женятся, никто не удивился: по-другому и быть не могло.

Надо сказать, что в начале девяностых подготовка к свадьбе больше напоминала заседания «Клуба веселых и находчивых», потому что в магазинах ничего не было. Водка – и та по талонам. Но Миша не унывал и Машу свою успокаивал: достанем, сошьем, договоримся. Так и получилось: на фоне всеобщего разора смотрелись молодожены достойно. Платье не платье, галстук не галстук, ни дать ни взять – церемония вручения «Оскара» в областном центре. Быстренько в загсе расписались – и в музей: уж очень Машенька хотела в красивых интерьерах сфотографироваться, чтобы на память, долгую-предолгую.

В том, что Миша-Маша проживут вместе до гробовой доски, не сомневался никто из присутствующих на свадьбе. Пожалуй, за исключением Мишиной бабушки, утыкавшей костюм жениха и платье невесты не одной дюжиной булавок. «Зачем так много?» – удивилась Машенька, но сопротивляться не стала: надо так надо. Через минуту она уже об этом не помнила, а через час веселилась вместе с гостями с таким усердием, что со стороны могло показаться – завтра война. Правда, вместо сообщения о начале всеобщей мобилизации утром молодоженов Рузовых разбудил стук в дверь гостиничного номера, изначально предназначенного для иностранных гостей города – уж больно хороший вид открывался из его окон.

– Кого это черт несет? – изумился спросонья Миша и, обвернувшись простыней, поплелся к двери, вместо того чтобы по-хозяйски крикнуть: «Войдите!»

– Не открывай, – попыталась остановить мужа Машенька, но было уже поздно: в номер шагнула девица двухметрового роста, раскрашенная под африканского попугая и завернутая в мелкую черную сетку.

– Эльза, – представилась она и продефилировала, виляя задом, к разобранной постели в стопроцентной уверенности, что клиент к приему готов и уже следует за ней, облизываясь.

– Что вам нужно? – пискнула испуганная Машенька, на фоне «ночной бабочки» больше напоминающая выпавшего из гнезда растрепанного воробышка.

– За группу придется доплатить, – не удивилась появлению третьего лица Эльза и села на кровать в ожидании положительного ответа.

– Вы, наверное, номером ошиблись, – наконец-то подал голос впавший в полуобморочное состояние Миша.

– Девятьсот шестой. – Чтобы свериться, Эльза достала из-под пятки сложенную в несколько раз бумажку.

– Этого не может быть! – не поверила Машенька и протянула руку, чтобы удостовериться.

– Может, – не согласилась с ней Эльза.

– Нет, не может, – строго произнесла Маша и внимательно изучила комбинацию из трех цифр: – Девятьсот восемь! – торжествующе выпалила она и вернула бумажку с небрежно написанным номером: – Вот, смотрите…

По большому счету, последняя цифра все равно была больше похожа на цифру шесть, но теперь и самой Эльзе стало ясно, что пришла не по адресу.

– Молодожены? – безошибочно определила она и, развеселившись, послала присмиревшим новобрачным воздушный поцелуй на прощание.

– Спасибо, – поблагодарила в ответ оглоушенная визитом проститутки Машенька, и ровно через пару секунд до Рузовых донесся настойчивый стук в соседнюю дверь.

– Впустили, – прошептал жене Миша, а потом опомнился и с пафосом произнес: – Доброе утро, любимая.

– Доброе утро, любимый, – расплылась в улыбке та и похлопала ладонью рядом с собой: – Девушку заказывали?

– Заказывали! – включился в игру супруг и с удовольствием отдался порыву, мысленно представив перед собой Эльзу, поразившую его своим сетчатым одеянием и лакированной юбочкой, больше напоминавшей набедренную повязку.

Не отстала от мужа и Машенька. «Гетера!» – с восхищением подумала она о «ночной бабочке» и старательно зажмурилась: вместо нависшего над собой супруга со столь неромантичной внешностью ей вдруг захотелось увидеть кого-нибудь другого, высокого и обязательно брюнета.

В результате разыгравшееся воображение обоих заметно сократило время соития: супруги одномоментно вышли на финишную прямую и, не сговариваясь, одинаково выдохнули. Игра удалась, хотя о своих тайных предпочтениях ни Миша, ни Маша не сказали друг другу ни слова. Разве ж об этом говорят?!

Да и говорить стало некогда: квартиры нет, денег нет, работы нет. При этом «любовная лодка разбиваться о быт» не торопилась. Некогда. Все делом заняты: Миша машины гоняет из Прибалтики, Маша рукодельничает, то юбочку сошьет, то платьице. Сама не заметила, как на промышленные масштабы перешла, хоть помощников нанимай. «Не сейчас», – остановил жену Рузов и попросил еще годика два-три в таком режиме продержаться, денег подкопить, чтобы стало ясно: либо – в дело их, либо – в дом.

За три года, надо сказать, приличная сумма образовалась, посовещавшись, решили в дело пустить. Долго думали, в какое именно. Наконец, определились – ателье открывать будем. Даже название придумали: «Ruz House». Но не сложилось, выяснилось, что Машенька беременна.

«Значит, в дом», – решил Миша, перестал мотаться в Прибалтику и устроился на государственную службу «пенсию зарабатывать».

– Деньги небольшие, но надежные…

– И безопасные, – не удержалась Маша.

Боялась она за мужа: время лихое, мало ли что?! Одно дело – машину отнимут, другое – покалечат или убьют.

– Проживем, любимый! – приободрила супруга Машенька и жизнерадостно застрочила на швейной машинке.

С этого дня жизнь Рузовых стала еще лучше: супруги больше не расставались, началось строительство. Дом рос с какой-то сумасшедшей скоростью, так же быстро, как и Машин живот. Изменения своего тела Машенька радостно приветствовала, не забывая отмечать тот факт, что беременность делала ее все более и более чувствительной к Мишиной ласке. И она искала ее всегда, порой доводя мужа до полного истощения.

– Мне кажется, любимая, нам нужно быть осторожнее, – журил ее Миша и с нежностью похлопывал по увеличивавшемуся в размерах животу. – Вдруг двойня?

– Да хоть тройня, – игнорировала предостережения мужа Машенька и тащила его в постель. Мысль о сексе не оставляла ее ни на минуту, но в этом, считала она, не было ничего противоестественного: просто гормоны, гормоны и еще раз гормоны.

Примерно так же объяснял себе Машины странности и Миша, гордившийся тем, что его жена в отличие от других женщин не прикрывается беременностью и не считает ее болезнью. Просто вместо вкусовых извращений типа соленый огурец вприкуску с шоколадом она предпочитает другие, но для семейной жизни это даже полезно, потому что ничто так не укрепляет брак, как способность взглянуть на партнера по-новому.

– Представь, что я путана. И ты заказал меня к себе в номер, – требовала Машенька и распахивала черный прозрачный пеньюар с красной кружевной оторочкой, теперь еле сходившийся на огромном, по мнению Рузова, животе.

– Нет, – спорил с ней Миша, – беременных проституток не бывает.

– Почему не бывает?! – удивлялась Маша. – Очень даже бывает. Они же тоже женщины!

– Давай по-другому. – Мише хотелось воплотить в жизнь свой сценарий. – Я буду доктор…

– Гинеколог?! – взвизгивала в предвкушении Машенька. – А я пришла к тебе на прием?!

Потом они менялись местами: доктором становилась Маша, пациентом – Миша. Рузовы легко переключались с одной темы на другую до тех пор, пока у Машеньки не появилась бредовая идея записать их сексуальные игры на видеокассету.

– Зачем? – опешил Миша и с опаской посмотрел на жену.

– На память, – сразу же нашлась Маша, от возбуждения, похоже, совершенно переставшая соображать. – Неужели тебе не интересно, как это выглядит со стороны?

– Нет. – Миша при мысли, что увидит себя в столь неприглядном виде – без трусов и с беременной женой, – стал строгим и неприступным. – Мне абсолютно не интересно, как это выглядит со стороны.

– Ну и зря! – надулась Машенька, недовольная отказом. – В этом нет ничего предосудительного: ты же смотришь порно.

– Это совсем другое, – не согласился с женой Рузов и неожиданно для себя самого покраснел.

– Какой же ты закомплексованный! – разобиделась Маша и отвернулась от мужа.

– Зато ты чересчур раскомплексованная! – разозлился на нее Миша и перелег на пол.

В подобные моменты жена вызывала в нем жуткое раздражение, потому что напоминала о невысказанных желаниях и сбивала с праведного пути: перед его глазами всплывали картины, одновременно пробуждавшие и стыд, и вожделение. Но если для мужчины, считал Миша, сексуальная раскрепощенность абсолютно естественна, то для женщины – это все-таки перебор. «Нельзя быть такой озабоченной!» – подумал он с осуждением о Машеньке и еле сдержался, чтобы не наговорить ей снизу каких-нибудь гадостей. Остановило чувство вины: числился за ним грех, и не один.

«А все проклятая Эльза!» – Миша с легкостью переложил ответственность на ту, с которой он когда-то принял первое боевое крещение на стороне, причем спустя ровно неделю после свадьбы. Ее роковое утреннее появление оказало на Рузова столь сильное впечатление, что молодой муж не выдержал и, ведомый вожделением, отыскал ее в этом многоэтажном гостиничном улье, отвалив швейцару приличную сумму «за знакомство».

С первой встречи Эльза превратилась для Миши в главный ориентир всех любовных утех, которых он искал жадно и неутомимо, выбирая девушек, внешне похожих на нее: длинноногих высоких брюнеток с большой грудью и низким голосом, последнее – если повезет. На поверку Рузов оказался любовником очень требовательным, не торопившимся довольствоваться малым и в спешке. Его мужская природа требовала полного совпадения с желанным женским образом, поэтому он, не смущаясь, мог предложить избраннице надеть чулки в сеточку и черное белье с лакированными или кожаными вставками. «И больше ничего лишнего!» – снисходительно улыбался он, испытывая особое удовольствие, если ангажированная на вечер барышня вдруг от стеснения розовела и прятала глаза. «Тебе понравится», – многозначительно обещал Миша и щедро предоставлял в пользование свои запасы. И чулками, и бельем Рузов разжился во время регулярных наездов в Прибалтику, благо там магазины для взрослых – обычное дело.

Мише нравилось ощущать себя соблазнителем, уроки Эльзы не прошли даром: коллекция его множилась, а секс-атрибутика становилась все более богатой. Через какое-то время он даже начал делиться опытом со своей искушенной подругой, не забывая обязательно преподнести ей какой-нибудь неожиданный презент, который они вместе и осваивали. Несмотря на это, Эльза по-прежнему оставалась для него советчицей: он доверял ей не только тайны своей интимной жизни: о Рузове как о человеке она знала гораздо больше, чем кто-либо, – и по-матерински оберегала его брак от разрушения, постоянно напоминая Мише, что семья – это главное.

Благодаря Эльзе Рузов усвоил несколько простых правил: любовниц надо держать на расстоянии, «чтобы знали свое место», по именам не называть, «лучше – прозвища, во всяком случае, не ошибешься». Так с легкой руки тайной подруги в Мишиной жизни появились многочисленные Бусинки, Звездочки, Кисоньки, Лапочки и т. д. Но надо признать, что, как только Рузов переступал порог собственного дома, в его жизни оставалась только Маша, она же – любимая, единственная, верная и лучшая в мире жена.

Стоило Мише подумать о Машеньке в таком ключе, как тут же возникало настойчивое желание облегчить душу, признаться во всех грехах и начать жизнь с новой страницы. Но и здесь Эльза подсуетилась: «Пока за руку не схватит, не сознавайся! Себя не изменишь, а девчонке жизнь сломаешь».

«Не сломаю!» – поклялся Миша и замаскировался так, что комар носа не подточит. Иногда даже самому казалось, что все это не про него, потому что спроси: «Кого любишь?» – и все ясно: «Только Машу». Машу и еще раз Машу. А все эти чулки с кружевными трусами, бархатные маски и наручники в автомобильной аптечке вообще неизвестно откуда! «Враги подбросили!»

Они же, видимо, нечто подобное подбросили и Машеньке. Другое дело, что в конспирации здесь особой нужды не было – Маша была открыта для сексуальных экспериментов и с удовольствием практиковала все, что взбредет в голову и ей самой, и любимому мужу. Не удивишь ее ни чулочками в сеточку, ни трусиками разноцветными кружевными – все имеем, всем пользуемся. Но все-таки и у нее были свои тайны, пусть маленькие, но были. «Максимка, Игоречек, Славочка…» – мысленно перебирала она имена своих любовников, которых и любовниками-то сложно назвать. Так, недоразумения из прошлого. Где-то отказать не смогла, где-то настроение было соответствующее, где-то по старой памяти. Сошлись – разбежались, ничего серьезного, потому что не по любви. По любви – только с Мишей, поэтому все остальное не считается, русским же языком сказано: «Женщина изменяет не телом, а душою». А Машина душа мужу принадлежит, любимому, единственному, верному и самому лучшему. В общем, никаких оснований для беспокойства: не семья, а загляденье.

* * *

Не успели опомниться, девятнадцать лет пролетели, как летний отпуск. За это время жизнь вокруг изменилась до неузнаваемости: Интернет, компьютеры, сотовые телефоны, весь мир как на ладони – лети в любую сторону. Разве сравнить с девяностыми?!

Изменились и сами Рузовы: как-то очень заметно заматерел Михаил, вошла в особую женскую пору, став невероятно соблазнительной, Машенька, через два года дочь школу окончит. Одним словом – все прекрасно. Есть, конечно, шероховатости, но не критичные, терпимые, так сказать, не ухудшающие качества жизни. Например, до сих пор дом не достроен.

– Зато, – жизнерадостно восклицала Маша, – все в добром здравии и полмира объездили! На пенсии достроим. Куда торопиться?

Не отставал от нее и Миша:

– Сейчас жить надо. Сейчас! Когда ты молодой, когда на девок молодых смотришь и член в штанах шевелится.

Слова эти Машеньку ничуть не обижали. Заслышав их, она смеялась и мужу озорно подмигивала: «Мели, Емеля, твоя неделя!» А то она Мишку своего не знает, как он хвост на людях распускает и хорохорится. Все мужики так, особенно после сорока. Старости боятся, поэтому к молодым пристраиваются. Только Рузов, не в пример другим, приключений на стороне не ищет. Ему и дома хорошо: секс с годами все лучше и лучше становится. Был бы другой на его месте, сразу же засомневалась бы: не практикует ли с кем-нибудь? А про себя и говорить нечего: есть с чем сравнивать. Но опять же – в Мишкину пользу. Да много чего в его пользу могла Машенька перечислить, достаточно на их дочь посмотреть, на Ируську. Счастливая девочка, такой отец достался: нежный, заботливый, в рот ей смотрит, по первому зову бежит. Девчонке – пятнадцать, а она сызмальства приучена к особому обращению: цветы на праздник, руку подать, в комнату со стуком… «Вот и хорошо», – с благодарностью думала о муже Маша и наивно радовалась тому, что имеет, не допуская мысли, что этого чудо-мужчину имеет не только она.

«Но ведь не пойман, не вор», – рассуждал Рузов и ни на шаг не отступал от выработанных за столько лет параллельной жизни принципов: дом и семья – это святое. Хотя, случалось, так и подмывало сказать жене о том, что не все так просто и легко, как ей кажется, что порой разрывается он между всеми этими Звездочками и Бусинками…

Когда накатывало, выходил во двор и подтягивался на турнике до изнеможения, чтоб от усталости дурные мысли в голову лезть перестали. Если же и это не помогало, собирался и ехал к Эльзе, не забывая о том, что хороший любовник – это щедрый любовник.

В постели между Мишей и его наставницей, за девятнадцать лет успевшей превратиться из дорогой проститутки в респектабельную владелицу косметического салона, давно уже ничего не происходило. Но от этого отношения не обесценивались, наоборот, они становились все крепче и гармоничнее. Так получилось, что Эльза оказалась единственным человеком в жизни Рузова, кому он мог безоговорочно доверять то, чего нельзя было сказать Маше. И как знать, не будь его мудрой наставницы рядом, смог бы он так долго держаться на плаву и делать вид, что жизнь прекрасна?

– Это не вид, дорогой мой человек, – однажды грустно изрекла Эльза и строго посмотрела на Рузова. – Это настоящая жизнь.

– А твоя?

– И моя. Просто кому-то даны силы на одну жизнь, а кому-то – на две, три, а то и больше…

– Представляю, сколько ты уже отмахала, – сначала усмехнулся Миша, а потом – отвел глаза в сторону: – Полсоюза ведь обняла?

– Не знаю, не считала. Но я-то – по нужде, а ты ведь – по удовольствию? Есть разница?

Рузов промолчал.

– Знаешь, – продолжила Эльза и взяла Михаила за руку. – Иногда я о тебе думаю. И даже мне ты кажешься извращенцем. А иногда мне тебя жалко. Уж поверь, когда вкусного чересчур, появляется тошнота… Зачем так много? Кому и что ты доказываешь?..

– Никому я ничего не доказываю, – разозлился Рузов. – Просто живу. Сама же сказала – такая половая конституция. Спасибо маме с папой! И тебе, кстати, Эльза, тоже спасибо. Не заявись ты к нам с Машкой в номер, и все бы сейчас было по-другому.

– Не думаю. Вместо меня заявилась бы другая. И потом, если ты помнишь, это ты меня нашел.

– А я и не отрицаю…Просто я человек, влюбленный в жизнь.

– И в себя, – точно подметила Эльза и отвернулась.

– Раньше ты так не говорила! – опешил Михаил.

– Старею… – усмехнулась Эльза и с нажимом произнесла: – За все в этой жизни приходится платить. Цена только разная. Знаешь, чего я больше всего боюсь?

– Неужели божьего суда? – ехидно скривился Рузов, взбудораженный странным поворотом в разговоре.

– Нет… Я боюсь сдохнуть в собственной кровати жарким летом и раздуться, как жаба на дороге. Я потому и собаку не решаюсь завести, чтоб не обглодала меня от голода, пока я, дохлая, валяться здесь буду…

– Сколько тебе лет?

– Много, Миша.

– Хватит врать! – У Рузова затряслись губы. – Ты старше меня от силы лет на десять, не больше.

– Ну и что? – удивилась Эльза и собралась еще что-то сказать, Миша это видел, но так и не решилась.

– Договаривай, – потребовал Рузов и в ожидании замер.

– Все чего-то боятся: болезней, старости, одиночества. А ты? Ты боишься?

– Боюсь, – выдавил из себя Михаил.

– Все мужчины боятся смерти, – подсказала ему Эльза, ей показалось, что она знает ответ.

– Ошибаешься. – Голос Рузова стал глухим. – Больше всего на свете я боюсь того, что моя Машка вот так же, как я, по чужим койкам шарится.

– Кто? Машка?! – расхохоталась Эльза и уставилась на Михаила, как на умалишенного: – Ты и правда больной.

– Я нормальный, – оборвал ее Рузов и ушел, отчаянно ругая себя за откровенность: признаться в том, что ты, многократно неверный, ревнуешь собственную жену, было непросто.

«Главное, чтобы ни в кого не влюбилась», – попросил поблажки у судьбы Миша, после разговора с Эльзой все чаще и чаще задумывавшийся о неотвратимости расплаты за неправедный образ жизни. Эта же мысль омрачала и Машенькино существование, отчего та взывала к небесам с аналогичной просьбой: «Никакой любви мне не надо!» Одним словом, то ли не по адресу обращались, то ли преумноженный страх обоих сработал, как магнит, но случилось то, что случилось. В Машенькиной жизни появился Он, высокий иногородний брюнет, с тремя детьми и женой с модельной внешностью. Звали брюнета Феликс.

– Какое красивое имя! – млела в его объятиях Маша и обещала хранить верность. Муж при этом в расчет не брался, потому что муж – это нечто вроде хронического насморка – ничем не выведешь. Да и не надо, потому что его Машенька тоже любит и жалеет. Оказывается, можно любить обоих, а она, дурочка, не верила.

– Не верила, пока не встретила тебя, – прижималась Маша к Феликсу и плакала от невыносимого счастья.

– Не плачь, – уговаривал ее иногородний брюнет и, будучи на редкость сентиментальным, еле сдерживался, чтобы тоже не разрыдаться. – Ты принесла в мою жизнь радость. Ты сделала меня самым счастливым человеком на свете. Ты и дети.

– А Майя? – Машенька относилась к жене своего любовника с подчеркнутым уважением, называла ее по имени и была чистосердечно признательна той за то, что сберегла любимого для нее.

– А Майя не в счет, – мрачнел Феликс и спутанно объяснял: – Понимаешь, это данность. Со счетов не сбросишь. Я человек порядочный: семью не брошу. Но люблю-то я только тебя. Веришь?

Сначала в словах любовника Маша сомневалась, а через полгода головокружительных встреч на нейтральной территории вдруг произнесла то же самое: люблю, мол, и жизни ни с кем другим теперь для себя не вижу.

– Переезжай в Питер, – попросил ее Феликс и пообещал взять на полное содержание.

– Не могу, – разрыдалась Машенька. – У меня же здесь Ируська.

– С Ируськой переезжай, – настаивал тот, полагая, что где трое детей, там и четверо.

– Не сейчас, – сомневалась Маша. – Пусть хотя бы школу окончит, а там посмотрим…

Пока смотрели, ситуация снова изменилась. И встречи стали реже, не больше раза в квартал. И класс гостиниц понизился, так сказать, эконом-вариант – «квартиры почасово». И совместные планы отодвинулись куда-то в далекое будущее, когда мир, а вместе с ним и Россия, выйдет из тотального финансового кризиса.

«Это временно», – успокаивала себя Маша и вела с Феликсом длинные разговоры по сотовому трижды в день. Что поделаешь, привычка к постоянному общению оказалась столь прочной, что Машенька легко позволяла себе, невзирая на присутствие мужа с дочерью или гостей, удалиться в другую комнату, чтобы обсудить с «вип-клиентом» ряд не терпящих отлагательства вопросов. Хорошо, профессия оказалась подходящей – страховой агент, лицо «по требованию».

– По-моему, это неправильно, – как-то возмутилась Ируська и неодобрительно взглянула на раскрасневшуюся после продолжительного разговора мать. – Может быть, стоит предупредить клиентов, что вечер – это время, которое нормальные люди проводят в кругу семьи? Например, ужинают или общаются.

– Может, – ласково ответила дочери Машенька и не менее ласково добавила: – Только при условии, что кое-кто проведет это лето в компании с комарами и мухами на нашем огороде, а не на пляжах Родоса, как это было запланировано. Какая, Ируська, тебе разница, где отдыхать?

– Мама права, – тут же поддержал жену Рузов и укоризненно посмотрел на дочь: – Чем больше у твоей мамы сделок, тем выше процент, следовательно, ее зарплата. Не ответить на звонок нельзя, потому что бывают самые разные ситуации, в том числе и…

– Пожар, ДТП, внезапная смерть, несчастный случай, падение самолета на приусадебный участок… – затараторила Ирина.

– Да что угодно! – оборвал ее отец. – Не думай, пожалуйста, что эти звонки приносят твоей маме огромное удовольствие. И потом – работа есть работа. Поняла?

– Поняла, – ехидно улыбнулась Мише его дочь и язвительно произнесла: – Как не понять, папа?! Это сообщения о смерти, ДТП и фиг там знает о чем вместе с падающими самолетами заставляют твою жену хохотать так, как будто ей анекдоты рассказывают!

Рузовы переглянулись.

– Хватит переглядываться! – взвизгнула их дочь и, опрокинув стул, бросилась к себе в комнату.

– Переходный возраст, – пожала плечами Машенька и, улыбаясь, протянула мужу руку: – Спасибо тебе за поддержку.

– Тебе спасибо, – автоматически ответил жене Миша и, заслышав звонок своего сотового, встал из-за стола. – Пойду отвечу…

– Конечно, – отпустила его Маша, не заподозрив ничего странного в том, что муж спешно уединился в комнате для гостей.

Ей на самом деле было не до него. Она скучала по Феликсу и не переставая ломала голову, как бы устроить свидание. Но в ближайшее время никаких командировок не предвиделось, а это значило, что ей вновь придется довольствоваться звонками и перепиской, часть которой, особо фривольного характера, она хранила в сотовом для того, чтобы перечитывать перед сном.

Примерно тем же самым был занят и Миша, но в отличие от своей жены он осуществлял ревизию эсэмэс за пределами супружеской спальни: либо в бане, либо в туалете: опасался не справиться с нахлынувшими эмоциями и выдать себя с головой. Приходилось считаться. Причем не только с женой, но и с дочерью, ревностно поглядывающей через отцовское плечо на экран его телефона.

Помнится, именно в тот злополучный вечер, возмущенная материнской готовностью бросить все ради разговора с «клиентом», Ирина впервые заявила родителям:

– Вы какие-то ненормальные!

– Почему? – одновременно ответили Рузовы, не отрываясь от своих сотовых.

– Да потому что вы все время в телефонах. Вам что, не о чем поговорить?!

– Почему не о чем? – удивилась Машенька и, отложив телефон, спешно прильнула к мужу. – Нам с твоим папой всегда есть о чем поговорить. Так ведь, Миша?

– Так ведь, Машулька, – обнял жену Рузов и поднял левую руку, показывая дочери, что готов и ее принять под свое крыло.

– Спокойной ночи, – отказалась примкнуть к родителям Ирина и снова скрылась за дверью в свою комнату.

Первой на поклон к дочери отправилась Маша, нацепив на лицо выражение полного смирения.

– Скажи мне, – Машенька попыталась придать голосу самую проникновенную интонацию, – у тебя что-то случилось?

– Нет. – Девочка явно не была настроена на разговор с матерью.

– Тогда почему я тебя так раздражаю?

– Потому что ты эгоистка! – прямо ответила Ирина и с вызовом уставилась на мать.

– И в чем же это, по-твоему, проявляется? – Маша была воплощением доброжелательности и спокойствия.

– Тебе совершенно нет никакого дела до нас с отцом, – упрекнула мать Ирина и приготовилась к ответному удару.

– Это неправда. – Маша не приняла вызов.

– Это правда! – Ирина распалилась и набросилась на мать с обвинениями: – Ты ничем не интересуешься. Только и делаешь, что болтаешь по телефону. Неужели тебе столько платят, что ты готова работать круглосуточно?! Да я никогда в жизни не поверю! А еще кто-то говорит, что он нас любит.

– А я и не отказываюсь от своих слов…

– Да ты посмотри, что происходит с твоим мужем!

– А что происходит с моим мужем? – растерялась Машенька, потому что в последнее время ничего особенного в поведении Миши она не замечала. – По-моему, все в порядке.

– Ну если человек часами сидит на диване, закрыв глаза, и ждет, когда кое-кто придет с работы, – это в порядке, то ладно… Скажи лучше, разлюбила, – саркастично усмехнулась Ирина и, не справившись с эмоциями, накрылась с головой одеялом.

«Плачет», – догадалась Маша, но успокаивать не стала. «Пусть выплачется», – решила она и с испорченным настроением вернулась к мужу.

– Ну что? – обеспокоенно поинтересовался у жены Миша.

– Да ерунда какая-то! – поморщилась Машенька. – Почему-то решила, что я тебя разлюбила.

– Что, прямо так и сказала?

– Прямо так и сказала, – подтвердила Маша и присела рядом. – Тебя, между прочим, жалеет.

– Меня? – недоумевая, вытаращил глаза Рузов.

– Тебя, – нежно ответила Машенька и перебралась к супругу на колени.

– А почему?

– Да откуда же я знаю? – удивилась Маша и поцеловала Мишу в уголок губ, перейдя на шепот: – Говорит, грустный, неразговорчивый, сидит, тоскует…

– Так прямо и говорит? – Рузов моментально проглотил наживку и с жаром поцеловал жену. Она по-прежнему была для него желанной.

– Так и говорит, – выдохнула Машенька и показала глазами на спальню.

– Расскажешь? – хитро улыбнулся жене Миша и, не спуская ее с рук, встал с дивана: – Не хочешь в бане?

Маша была не против. А сегодня особенно, потому что в сердце завелся какой-то странный червь сомнения, прежде ей не свойственного. Впервые она почувствовала себя предательницей по отношению к мужу и, чтобы избежать этого неприятного ощущения, отдалась ему с особой страстью. Правда, из головы все равно не шел Феликс, но это уже от нее не зависело. Привычка как-никак. Все-таки полтора года.

«Всего-то полтора», – вполне бы мог снисходительно улыбнуться Миша, если бы обладал способностью читать чужие мысли. Так же, как и его жена, он не переставал думать в момент соития о «посторонних», то есть о тех, с кем в последние лет пять-шесть, а то и больше регулярно делил ложе.

– Как же мне хорошо с тобой, Мишка, – искренне призналась мужу Машенька и мысленно попросила прощения у любовника, которому только что изменила.

– И мне с тобой, – не менее искренне подхватил Рузов, к чести его, надо сказать, всегда отстаивающий интересы жены в разговорах с любовницами.

Ночью супругам приснились почти одинаковые сны. Сначала – Мише, отчего тот проснулся в холодном поту и схватился за Машу, как грешник за икону. Померещилось, что и у Эльзы, и у всех этих Бусинок, и Звездочек, и иже с ними Машенькино лицо с веселой родинкой над верхней губой. Но только Миша знает, что они – это не Маша, но отличить нет никакой возможности, только на ощупь. И вот он щупает, щупает, а руки проваливаются в пустоту, и летит он в какой-то глубокий колодец, и точно знает, что разобьется, но не разбивается, а просто становится маленьким, как Иркины пупсы с одутловатыми лицами цирковых лилипутов.

– Что ты, что ты… – успокаивает мужа Маша и следом проваливается в свой кошмар, где вместо их с Мишей дома одна большая холодная комната, вдоль стен – стеллажи. «Погреб, что ли?» – думает во сне Машенька, но скоро понимает – не погреб, морг, а на стеллажах – покойники. К какому ни подойдет – Феликс. «Хватит, остановись!» – приказывает себе Маша, а сама не слушается и переворачивает одного за другим, ищет, потому что знает: есть еще кто-то. «Кто же?» – мучается Машенька и видит перед собой мертвых детей. «Не ходи!» – слышит она Мишин голос и не верит своим ушам: «Он-то здесь откуда?» «Отсю-у-у-уда…» – страшно воют в ответ младенцы, среди которых она замечает и маленькую Ируську… «И-и-ра!» – кричит Машенька во сне и просыпается в слезах в Мишиных объятиях.

– Что ты, что ты… – успокаивает ее муж и подтыкает одеяло, потому что та дрожит, словно от холода.

К утру вся хмарь развеивается, но почему-то и у Миши, и у Маши одновременно возникает предчувствие неотвратимо надвигающейся беды. «Надо что-то делать», – решают про себя оба, но не делают ничего, потому что жаль расставаться с мечтой об иной жизни. И вроде бы знают: никогда она не наступит, так и проживут, притворяясь, всю жизнь бок о бок, а все равно что-то для себя оставить хочется, пусть и неисполнимое.

– Какой прекрасный брак! – по-прежнему восторгаются Рузовыми и друзья, и родственники, и коллеги, в глубине души непритворно недоумевая, неужели так бывает?! – Что, и не ссоритесь? – хочется им услышать, потому что чем-то нужно оправдать свою жизнь, полную конфликтов и внутрисемейных дрязг.

– Ссорятся они, – с неприкрытым удовольствием развеивает миф Ирина, в последнее время ставшая особо нетерпимой к родительским промахам.

– Точно?! – радуются все так, будто в глубине души были уверены, что не может быть у Рузовых все гладко, на то они и люди.

– Точно, – посмеиваются Миша с Машей, крепко обнявшись. – Все время ссоримся…

– И по какому же поводу, позвольте спросить?

– Да по любому… – защищает «честь» семьи Миша. – Вот, например, Машка сына просит, а я отказываю… (Маша в этот момент озорно хихикает.) Говорю: «Лучше собаку заведем, проблем меньше». Теперь вот с породой не можем определиться. Она золотистого ретривера хочет, кобеля, а я – немецкую овчарку, суку. Хоть разводись! – подмигивает Рузов жене и нарочито хмурит брови, после чего все понимают – бестолковый разговор. И в самом деле – счастливые люди.

«Пусть думают!» – одинаково радеют за свой союз Маша и Миша и тщательно скрывают, даже друг от друга, тревожное предчувствие. Особенно переживает Машенька, получившая подтверждение словам дочери. Действительно, сидит грустный Мишка, полуприкрыв глаза, на диване, ни слова не говорит. Со стороны кажется, спит, но Маша-то знает: не спит – притворяется, думает о чем-то. И так каждый вечер.

«Из-за меня», – неподдельно расстраивается Машенька и винит себя во всем: и что обманывает хорошего человека, и что лишает его тепла и любви, и что бессовестно счастлива, и что хочет другого… А еще Маша боится расплаты, час которой нарисовала себе в мельчайших подробностях. Мнится ей, что на смертном одре лишится она рассудка и выболтает все, что тщательно скрывала столько долгих лет. Почему-то Машенька была уверена, что умрет первой, оставив мужа страдать не столько от одиночества, сколько от страшного разочарования.

«Не будет мне тогда прощения», – вздрагивала Маша ночами и, проснувшись, внимательно всматривалась в безмятежное Мишино лицо, пытаясь отыскать в нем хоть какие-то следы неудовлетворенности жизнью. Не найдя их, уже засыпала с мыслями, далекими от раскаяния, и просила судьбу еще немного потерпеть и дать ей, Машеньке, насладиться этими малыми греховными радостями – звонками Феликса, его пламенными эсэмэсками и обещаниями встречи.

К утру гармония полностью восстанавливалась: Рузовы просыпались в хорошем настроении, улыбались друг другу и торопились расстаться, чтобы вновь вечером встретиться.

По дороге на работу Маша отправляла и мужу, и любовнику несколько жизнеутверждающих эсэмэс с пожеланиями «трижды хорошего дня». Без этого ритуального обмена сообщениями она просто не могла приступить к делам, все время ощущая какую-то недосказанность, мешавшую ей сосредоточиться.

Под стать Машеньке воспринимал этот ритуал и Миша, просто количество эсэмэс, отправляемых им разным адресатам, было в несколько раз больше. Кроме того, Рузову не нужно было тщательно следить за их содержанием, на то и существует веерная рассылка, предполагающая и отсутствие имен, и общие для всех условия. «Кто первым откликнется?» – загадывал Миша и в зависимости от этого определял планы на день, стараясь никого не обидеть: душевный и тонкий в этом смысле он был человек.

Существующее положение дел устраивало в равной степени обоих супругов, как люди неглупые, и тот и другой понимали, что так не будет длиться вечно, рано или поздно все закончится, но от этого азарт становился все сильнее, потому что после сорока – иное качество жизни, иная острота чувств, иное осознание истинных потребностей. И что удивительно: чем честнее ты по отношению к самому себе, тем больше лжи в контактах с внешним миром. Но и к ней привыкаешь, успокаивали себя Маша с Мишей и прямо смотрели друг другу в глаза, оставив страдания на потом.

А те себя долго ждать не заставили. Просто о том, что начало положено, Рузовы не сразу догадались.

* * *

Первым удивил Феликс, вместо традиционного пожелания доброго утра приславший короткое эсэмэс с неожиданным для Машеньки текстом: «Майя беременна».

– А как же я? – не выдержала Маша и задала-таки вопрос о том, каково ее личное место в жизни многодетного папаши из Питера.

– Ты же знаешь, – шепотом ответил ей Феликс: – Я люблю тебя.

– Я тоже, – ласково пропела ему Машенька, а потом приказала: – Не звони мне больше.

И тот послушался и даже не попытался выпросить очередной испытательный срок для того, чтобы определиться и наконец-то взять быка за рога. Просто перестал звонить и писать, чем вверг Машу в полное уныние. Без Феликса жизнь показалась ей тусклой и бессмысленной, о чем она тут же сообщила ему в поэтическом письме, которое теперь предусмотрительно отправила на рабочую почту: «Разлетаются заметки в никуда: // «Доброе утро, спешишь куда?» // Вместо: «Знаешь, я скучаю, я тоскую, // Я в своем воображении рисую // Твои руки, движение в такт…» // Извини, мой любимый, если что-то не так…»

Не выдержал. Перезвонил, хотя поклялся жене, что больше никогда-никогда. По-детски плакал в трубку в расчете на то, что Машенька пожалеет и простит. И она пожалела. А со временем и простила, предложив не разрывать отношения окончательно, остаться друзьями. «Мы же цивилизованные люди», – написала Маша и поблагодарила за то, что Феликс был в ее жизни. Уже могла позволить, потому что и боль прошла, и обида, и остались только приятные воспоминания и прилагавшийся к ним эсэмэс-архив.

– Ты все равно пиши мне, – попросил растроганный Феликс и поначалу читал подробные отчеты о Машенькиной жизни с подлинным интересом, но только до тех пор, пока в них не появилась информация о том, что ее жизнь с мужем изменилась в худшую сторону.

– Понимаешь, мы очень отдалились друг от друга, в том числе и в сексуальном плане. Я не хочу, он не может, – откровенно призналась Маша и замерла в ожидании ответа.

– Твой Миша стал импотентом? – не без злорадства посочувствовал бывший любовник, чем обрек себя на долгую историю о том, что в семье мужа – трагедия, тяжело больна Машенькина свекровь, Марина Леонидовна.

– Прооперировали по-женски, там – онко, – добросовестно вела репортаж с места событий Маша, даже не задумываясь над тем, что Феликсу это может быть и неприятно, и неинтересно.

– Держись, – коротко отвечал он и решительно удалял письмо из рабочей почты: Машенькина готовность честно делиться самым сокровенным стала невероятно раздражать его.

Раздражала Маша и собственного мужа, но почему, тот не знал. Или просто не умел сформулировать. Скорее всего, Мишино недовольство оказалось связано с тем неприлично радостным мироощущением, которое не покидало Машеньку даже «во дни горестных раздумий».

– На этом жизнь не заканчивается, – попробовала она успокоить супруга, чем вызвала жуткое сопротивление.

«Молчи, дура!» – захотелось ему рявкнуть в ответ, но он сдержался. Перед глазами стояла лысая Эльза, по иронии судьбы оказавшаяся в одном отделении с его матерью.

– Какими судьбами? – Эльза не стала делать вид, что не узнала Рузова. Наоборот, погладила себя по свежеобритой голове и грустно усмехнулась, напомнив об их последнем разговоре: – Хорошо, собаку не завела…

– Могла бы позвонить, – пробормотал Миша и буквально заставил себя посмотреть ей в лицо: – Мы же не чужие…

– Я помню. – Эльза потупилась.

– Тебе что-нибудь нужно? – Он взял ее за руку.

– Ничего не надо, спасибо, – чуть слышно выговорила она и подняла глаза.

«Умирает, – пронеслось в голове у Рузова, – только бы не заплакать!»

– Выздоравливай, Эльза.

– Обязательно, – горько усмехнулась та и тенью двинулась в сторону ординаторской.

Не пошел Миша за ней, побоялся, и к матери не пошел, поехал к очередной Бусинке, что поглупее да помоложе. Забыться хотел и ни о чем не думать, иначе, боялся, сердце не выдержит – разорвется на части, а ему еще Ирку поступать, да и мало ли какие еще дела. На вопрос «Как мама?» отвечал скупо, по-мужски и почти правду: что не видел, не разговаривал, потому что в отделение никого не пускали – СЭС проверяла.

Пока врал, чувствовал, что ненавидит и себя, и Машку, и жизнь эту долбаную, что так к ногтю прижала, кислород перекрыла и словно бульдозером переехала.

– Не переживай, Миша, – прониклась его настроением Машенька и погладила по голове, как маленького.

– Не трогай меня, – с отвращением прошипел Рузов, еле сдерживаясь.

– Не буду, – спешно отдернула руку жена и ушла в комнату к дочери, где долго сидела в обнимку с ее старым плюшевым медведем, тоже, кстати, Мишей.

Впервые за столько лет Машенька застелила себе диван в гостиной: реакция супруга ее напугала. Он решительно пресекал любое поползновение в свой адрес. Пытаясь морально поддержать мужа, Маша время от времени заходила к нему в спальню и предлагала свою помощь, но тот не принимал ее, бормоча одно и то же, уткнувшись лицом в подушку:

– Мне надо побыть одному… Оставьте меня в покое.

– Папа расстроен, – объяснила Машенька дочери отсутствие отца за ужином.

– Я тоже, – призналась матери напуганная страшным бабушкиным диагнозом Ирина. – Она умрет?

– Совершенно не обязательно, – с уверенностью в голосе произнесла Маша: – Все-таки мы живем в двадцать первом веке.

– Но у нее же рак!

– Ну и что?! – Машенька не собиралась сдаваться: – Это может случиться с каждым. Главное – вовремя обнаружить.

– А у бабушки вовремя? – с надеждой спросила Ира и впилась в мать взглядом.

– Вовремя, – опередил жену Рузов и вышел к столу: – Всего-то вторая стадия. И потом, знаешь что, Ирка, жизнь на этом не заканчивается. Знаешь, как говорят? «Война войной, а обед по расписанию».

Ужинали в полной тишине.

– Давай выпьем? – робко подала голос Маша, пытаясь хоть как-то разрядить обстановку.

– Выпьем, – моментально отреагировал Миша и налил себе и жене водки.

– За здоровье! – провозгласила Машенька и лихо опрокинула рюмку.

– За здоровье, – поддержал ее Рузов и подумал об Эльзе: «Хоть бы она тоже поправилась».

Но Эльза не поправилась. Ровно через полгода она умерла в своей квартире под жалобное поскуливание перепуганной странными запахами и звуками маленькой карманной собачки, по глупости подаренной ей верными сотрудниками в честь мнимого выздоровления.

– Пошла отсюда, – гнал так и норовившую улечься возле головы хозяйки псину Миша и с надеждой смотрел на часы: время тянулось невыносимо.

– Иди, – приказывала ему Эльза, на мгновение выныривая из забытья. – Иди домой.

– Сейчас, – не спорил с ней Рузов и, дождавшись прихода сиделки, уезжал восвояси, чтобы провести вечер в кругу семьи, заметно изменившейся в последние полгода.

– Не с дурой живешь, – как-то сказала ему Машенька, внимательно наблюдая за тем, как муж складывает в сумку спортивный инвентарь. – Достаточно просто сказать, что ты сегодня не придешь ночевать. Отчитываться вовсе не обязательно.

– Вот так просто взять и сказать? – улыбнулся жене Миша, но тему развить не успел, потому что позвонили с Эльзиного номера. – У меня друг умер, – буднично сообщил он Маше и, перешагнув через сумку, пошел к дверям.

– Подожди, – бросилась за ним Маша, – я его знаю?

– Знаешь, – еле заметно усмехнулся Рузов, сглотнув ком в горле.

– Хочешь, я поеду с тобой? – Машенька даже не спросила, кто он, этот неожиданно появившийся на горизонте старый товарищ.

– Не надо, – отказался от ее участия Миша и странно добавил: – Ты и видела-то его один раз. Наверное, даже не запомнила.

«Еще как запомнила», – могла бы ответить мужу Машенька, если бы понимала, о ком речь. Об Эльзе она нет-нет да вспоминала, всякий раз представляя себе роскошную высокую брюнетку, похожую на Софи Лорен. «Живет сейчас где-нибудь в Ницце, – без зависти думала о ней Маша, – пишет мемуары. Какие-нибудь «Дневники Эльзы»… А что? Имеет право…»

Иногда Машенька всерьез задумывалась о том, смогла бы она сама пойти таким же путем? «Скорее всего, нет», – колебалась Маша и, проанализировав свой сексуальный опыт, убеждалась, что меркантильная сторона отношений ее абсолютно не волнует: удовольствие – вот главный мотив, побуждающий ее к действиям определенного рода. «А у других как?» – задумывалась она на минуту, а потом вспоминала о муже и мрачнела. Все в Мишином поведении теперь выдавало, что и у него существует параллельная жизнь. Теперь Машенька безошибочно распознавала ее приметы: сброшенный звонок, блуждающая улыбка после пикнувшего эсэмэс, долгие разговоры в комнате для гостей, неожиданные отлучки на тренировку, по делу, просто так, ибо взгрустнулось, мягкое зондирование, как планируются выходные и сможет ли семья выделить ему два-три часа на личные нужды.

«Вот и приплыли», – грустно улыбалась себе под нос Машенька и еле сдерживалась, чтобы не спросить: «Ну и как там у тебя? Давно?.. Серьезно?..» А самой не хотелось, чтобы «давно», а уж тем более чтобы «серьезно». Пережив разрыв с Феликсом, она поклялась себе самой, что больше никаких отношений ни с одним мужчиной. Но как всегда – просчиталась. И еще ко всему прочему – влюбилась. Умудрилась как-то влюбиться в немолодого и некрасивого вдовца с самым обыкновенным именем Ваня, который, похоже, самого себя стеснялся. Но что-то в нем было, в этом Иване, отчего все мысли при звуке его имени выстраивались в одну колонну и организованно двигались к одной-единственной цели. О сексе с ним Маша думала безостановочно. Возникало ощущение, что вся ее жизненная энергия уходила на решение всего лишь двух базовых вопросов: «Где? И когда?»

– Ко мне нельзя, – хмурился Иван. – У меня дети.

– Я понимаю, – входила в положение Машенька и, отложив все дела, занималась поиском квартиры.

– Противно на чужой кровати, – ворчал Ваня, но от встреч не отказывался, потому что Маша ему нравилась: веселая, аппетитная, в свои сорок с хвостиком так похожая на девочку, что трудно было не соблазниться.

По сравнению с мужчинами, прежде окружавшими Машеньку, был Иван скуп и прижимист, что и понятно – жизнь заставила. На Восьмое марта подарил три гвоздики, «Советское» шампанское и плитку бабаевского шоколада, не отступив ни на шаг от общепринятых еще в Советском Союзе устоев. Принимая презент, Маша улыбнулась. Заметил – разволновался, начал объяснять: важен не подарок, главное – внимание.

– Конечно, Ванечка, – тут же согласилась с ним Машенька и повела за руку к постели: ложись, мол, отдыхай, получай удовольствие, для этого и встретились, зачем время на разговоры терять? И так мало.

Катастрофическую нехватку времени супруги Рузовы ощущали постоянно, объясняя ее закономерным ускорением жизни в целом. «Приспособимся, – уверял жену Миша и подмигивал: – Уж на самое-то главное время всегда найдется!»

«С тобой-то – да», – встречно подмигивала мужу Машенька и казалась себе маленькой глупой мушкой, попавшей в мед. Вкусно, сладко, а засасывает: либо взлетай, либо уж погибай в сахарной приятности.

– А ты не хотел бы со мной остаться? – однажды спросила она у Вани, нежась в его объятиях в самой середине рабочего дня – святое дело, обед.

– Хотел бы, – смутившись, пробормотал Иван, а Машенька удивилась:

– Почему же не зовешь тогда?

– Не потяну я тебя, Маш. Ты женщина дорогая… К тебе особый подход нужен…

– Да я обыкновенная, Ванечка. Как все! Мне много не надо: всего-то росинку да маковое зернышко, – попробовала пошутить Машенька, а внутри похолодело: неужели откажется?

– А муж как? Это я вдовец, а у тебя – нормальная полноценная семья.

– Не такая уж она у меня и нормальная, – впервые произнесла вслух Маша: – У Мишки – своя жизнь, у меня – своя. Так… одна видимость осталась. Талдычим, как попугаи: «Доброе утро, любимая», «Доброе утро, любимый». А сами в телефон пялимся и лихорадочно соображаем, с кем, куда и когда.

– Так зачем же вы живете?! – искренне удивился Иван, человек простой, патриархальный по своим убеждениям. – Ладно, когда кто-то один гуляет, а вы-то оба!

– Оба, – сникла Машенька. – Ируську жалко… Одиннадцатый класс, пусть уж окончит, поступит. А там посмотрим…

Это «посмотрим» прежде всегда выручало Рузовых, позволяя откладывать насущные проблемы на непонятный «потом» без ущерба для жизни. И что удивительно – срабатывало! Как-то само собой рассасывалось, устаканивалось и забывалось. «Повезло!» – переглядывались в таких случаях Маша и Миша и по-прежнему надеялись на авось. И дочь в них пошла: на авось оканчивала школу, на авось собиралась поступать в местный педагогический университет, на факультет, тоже выбранный на авось, по принципу – «туда, куда баллов хватит»… Но не успела: авось закончился. Ирочка Рузова оказалась беременной и объявила о том, что уходит жить к бабушке.

– К какой, на хрен, бабушке?! – взвился Миша и потребовал, чтобы дочь назвала, кто отец ребенка.

– Это тебя не касается, – дерзко ответила Ирина, не отводя глаз.

– Просто папа хочет знать… – попыталась сгладить конфликт Машенька, но быстро осеклась: дочь посмотрела на нее с такой ненавистью, что ей стало страшно.

– Не вмешивайся, – рявкнул на жену Рузов и подскочил к дочери: – Ты обязана! – закричал он. – Ты нам с матерью пожизненно обязана, потому что мы твои родители. И мы растили тебя не для того, чтобы ты в семнадцать лет кувыркалась в постели с неизвестным мужиком!

– Почему с неизвестным? – криво усмехнулась Ирина и впилась в отца взглядом: – Ты его прекрасно знаешь.

– Я-а-а? – опешил Миша и застыл с разинутым ртом после того, как Ирочка назвала имя его закадычного друга. – Убью!.. – Рузов схватился за телефон.

– Это лишнее, – цинично улыбнулась Ирина. – Чего ты удивляешься?! Вы ведь ничуть не лучше. И ты, и мама. Мне было у кого учиться! Поэтому не ори на меня и успокойся. Я все решила.

– Ирусечка, доченька, – залепетала обескураженная случившимся Маша. – Ну, может быть, еще что-то можно сделать? Безвыходных же ситуаций не бывает. – Она не осмеливалась назвать вещи своими именами. – Вдруг ты подумаешь-подумаешь…

– Это ты про аборт?

Маша молча кивнула.

– Аборт я делать не бу-ду! – проговорила по слогам последнее слово Ирина и ушла к себе в комнату складывать вещи.

– Да уж… – помолчав какое-то время, протянул Миша, – Ирка не в тебя.

– И не в тебя, – отметила Машенька и, повернувшись к мужу, предложила: – Не хочешь поговорить?

– О чем? – усмехнулся Рузов, потемнев лицом.

– О нас. – Маша смело смотрела ему в глаза. – Все хочу у тебя узнать, как будем жить дальше?

– Так же, как и жили, – фыркнул Миша. – И по-моему, неплохо.

– А по-моему, плохо. – Она показала глазами на дверь в комнату Ирины.

– В семье, знаешь ли, не без урода.

– У урода есть родители, – напомнила мужу Машенька и взмолилась: – Слушай, Мишка, давай не будем валять дурака. Мы оба знаем, что у каждого на стороне есть… – она замялась, подыскивая слово, – пассия…

– Заметь, это сказал не я.

– Это сказала я. Можно я продолжу?

Миша кивнул.

– Мне бы не хотелось сейчас, особенно сейчас, – она снова показала глазами на дверь в комнату дочери, – говорить о разводе. В сущности, меня все устраивает. Мы можем жить, как жили. Зачем нам лишние проблемы? Просто давай договоримся не мешать друг другу получать удовольствие от жизни.

– И как я должен себя при этом чувствовать? – помрачнев, уставился на жену Рузов. – Как я должен себя чувствовать, если кто-нибудь мне в глаза скажет: «Такой-то хрен трахает твою жену?»

– Но ведь мне могут сказать то же самое! Поэтому, – Машенька вымученно улыбнулась, – мы квиты. Ты знаешь, я даже рада тому, что у тебя кто-то есть. Мне даже легче, потому что я чувствовала себя ужасно перед тобой виноватой, особенно когда приходила домой и видела тебя таким…

– Каким? – усмехнулся Рузов.

– Уставшим… грустным… Сидишь на диване с закрытыми глазами и ждешь, когда я приду.

– А с чего ты решила, что я жду, когда ты придешь? – почти не разжимая губ, проговорил Миша. – Может быть, я так отдыхаю. Силы восстанавливаю… После, так сказать, продолжительных переговоров за закрытыми дверями без участия журналистов. Я понятно изъясняюсь?

– Понятно, – подтвердила Маша и полюбопытствовала: – И давно у тебя эти продолжительные переговоры?

– А у тебя? – Миша почему-то медлил.

– Давно, – честно призналась Машенька.

– И сколько журналистов в этом процессе участвовало? Много?

– Нет, – незаметно для себя солгала Маша. – А у тебя?

– Достаточно. Но тоже давно. Практически с первой недели после свадьбы, – Рузов принципиально решил ничего не утаивать. – Не ожидала?

– Не ожидала, – Машенька побледнела. – И как это тебе? Нормально?

– Нормально. Просто получаешь удовольствие, и все.

– А сейчас кто тебе мешает его получать?

– Ты, – потемнел лицом Миша. – Ты мне мешаешь. Вернее, мешала. Я, конечно, подозревал. Но сама понимаешь: не пойман – не вор… Я их знаю? – резко поменял он тему.

– Нет.

– Так расскажи! – саркастично потребовал Рузов. – Валяй, любимая, облегчи душу.

– Да я и так ее уже облегчила. – Маша оказалась достойным противником. – К тому же рассказывать нечего.

– Нечего или не хочешь?

– И нечего, и не хочу, – дипломатично ушла от ответа Машенька, одновременно преследуя две цели: Мишу не расстраивать и себя не подставлять под удар. Кто знает, как он среагирует?

Безусловно, признание жены Рузова задело. Сразу свой разговор с покойной Эльзой вспомнил: «Больше всего на свете боюсь, что моя Машка так же, как я, по чужим койкам шарится». «Кто? Машка?!» – расхохоталась тогда Эльза и покрутила пальцем у виска. А оказалось – правда. Недооценила, значит, Эльза его жену. Ошиблась… «Правильно говорят, – подумал Миша, – чего больше всего боишься, то и случается. Накаркал, мудак! Не жилось спокойно!»

– Чего молчишь? – насторожилась Машенька, глядя на задумавшегося мужа.

– Вспоминаю, – признался он, еще какое-то время помолчал, а потом ехидно поинтересовался: – Решила мне нос утереть, феминистка сраная? Или ты это не по идейным соображениям? Так просто?

– Так просто, – пытаясь улыбнуться, прошелестела в ответ окончательно растерявшаяся Маша.

– Иди сюда. – Миша показал на место рядом с собой.

– Не хочу. – Машеньке стало страшно.

– Иди сюда, – прорычал Рузов и с силой притянул жену к себе. – Смотри.

Он достал из кармана сотовый и продемонстрировал Маше несколько фотографий столь откровенного характера, что та покраснела.

– А теперь сюрприз! – омерзительно пропел Рузов и запустил видео, на котором совокуплялись двое, периодически посматривая в камеру. – Помнишь, у тебя мечта была снять видео?

Машенька лихорадочно затрясла головой: «Не помню».

– Ну как же не помнишь, любимая? Говорила же: «На память». Все хотела посмотреть, как это выглядит со стороны… Вот, смотри. – Он запустил видео заново.

– Мне неприятно, – попыталась вырваться Маша, но не тут-то было.

– Что естественно, то небезобразно, любимая, – продолжая ерничать, Рузов перелистывал фотографии: – Смотрю вот иногда на досуге, пока ты в своем телефоне роешься, я настраиваюсь…

– На что?

– На выполнение супружеских обязанностей. Специально смотрю, чтобы какой-то драйв был. Не возбуждаешь ты меня, Машка, в последнее время. Приходится вот искусственным образом обеспечивать эрекцию.

– То-то я смотрю, она у тебя такая вяленькая. Не помогают, значит, девочки?

– Почему? Помогают! Будь моя воля, я бы этих девочек пригласил. Не хочешь попробовать?

– Нет, – наотрез отказалась Машенька.

– А зря, – легко пожурил ее Рузов. – Удивительные ощущения, я тебе скажу. Хоть раз в жизни, но попробовать надо. Кстати, одна из них би. – Он ткнул пальцем в фотографию высокой худой брюнетки, как и положено, с большой грудью. – Двадцать семь лет. Замужем. Ребенок. Зовут… – Миша прищурился и выпалил: – Ксюша. И ты ей, кстати, очень нравишься.

– А ты меня со всеми своими Ксюшами обсуждаешь?

– А как же, любимая! Делюсь опытом, так сказать.

– Ты извращенец, Рузов. – Маша снова попыталась встать, но была грубо возвращена на место.

– Сиди. Тут еще много чего интересного. Вот, например, Леночка. Хорошая девочка, на тебя, кстати, в молодости похожа. Узнаешь?

Машенька скользнула взглядом по фотографии и отрицательно покачала головой.

– Между прочим, имеет на меня самые серьезные виды.

– А ты?

– А я, Машка, как ни странно, люблю тебя по-прежнему. Мало того, среди них тебе нет равных. Ты, так сказать, навеки отлита в золоте и поставлена на пьедестал как моя жена и мать моей дочери. И так было бы всегда, если бы кое-кто сегодня не раскрыл рот. Сама знаешь: слово – не воробей, вылетит – не поймаешь. Мне чужая подстилка не нужна.

– То есть развод? – побледнев, уточнила Машенька.

– Развод, любимая, – с готовностью подтвердил Миша и с удовольствием потянулся, не заметив появления дочери.

– Давно пора, – поддержала отца Ирина, толкая перед собой сумку с вещами.

– Пошла отсюда, – резко отреагировал на реплику дочери Рузов и показал рукой на дверь. Ирина послушно направилась к выходу. – Не туда. К себе, – снова скомандовал отец, и она моментально подчинилась, потому что впервые он говорил с ней таким тоном.

– Как ты думаешь, Ируська все слышала?

– Какая теперь разница?! – устремив глаза в одну точку, потер подбородок Миша, а потом, широко улыбнувшись, добродушно воскликнул: – Эх, Машка-Машка, какие же мы с тобой дураки! А ведь могли бы жить, как там говорят, «долго и счастливо». Сколько лет мы с тобой женаты?

– Двадцать два года.

– Жаль, до серебряной свадьбы не дотянули.

– Все можно исправить, – сначала с фальшивым пафосом произнесла Машенька, а потом горько заплакала – поздно.

Признавшись мужу в своих грехах, она действительно испытала облегчение, но ровно на минуту, потому что поток встречных Мишиных откровений в комплекте с неопровержимыми фото– и видеодоказательствами подействовал на нее, как наркоз на пациента. Страх – беспамятство – возвращение в реальность. Маша ощущала непривычную аморфность собственного тела, как будто во время операции из него вытащили все кости, прежде державшие его в вертикальном положении. Хотелось обо что-нибудь опереться, но, кроме мужа, рядом никого не было. Машенька подумала об Иване, но тут же отбросила эту мысль в сторону: «Не помощник!»

– Не плачь, Машуль, – откликнулся Миша, по-своему довольный реакцией жены. «Положено так, – думал он. – Какая женщина легко примет готовность мужа развестись с нею?» Почему-то для Рузова было очень важно оставить последнее слово за собой, как будто от этого что-то зависело. Где-то в глубине души Миша надеялся, что Машенька не поддержит его идею и приведет массу доводов, чтобы избежать этого мероприятия, но надежды Рузова не оправдались: выплакавшись, жена со своей стороны подтвердила целесообразность развода и даже принесла свидетельство о браке. Но вот что странно: будучи хорошими родителями, ни тот ни другой не подумали о дочери, видимо, посчитав ее случай слишком мелким и незначительным на фоне того, что случилось с ними.

О том, что это не так, напомнила Мишина мать, явившаяся к сыну в воскресное утро спустя два дня после того, как тот отвез к ней Ирину.

– Ты чё, мам? – не очень-то дружелюбно поприветствовал ее Миша.

– А ничё, – ответила Марина Леонидовна и залепила Рузову пощечину. – Довели девку, изверги, – наступала она на Мишу, тесня того к дверям спальни. – Довели!

– Успокойся, – хватал мать за руки Рузов, но та продолжала хлестать сына по чему придется.

– Я тебе дам «успокойся»! – кричала Марина Леонидовна и требовала, чтобы появилась Маша. – Как щенка из дома девчонку выкинули!

– Никто ее не выкидывал, – вступилась за мужа Машенька и встала рядом. – Она сама так захотела.

– Больно много она у вас хотела! Ни в чем отказа не знала. Вот вам, пожалуйста!

– А мы-то тут при чем? – воспользовался Машиным появлением Миша и ретировался к плите, подальше от матери. – Мы ей с Машкой как самим себе доверяли, – выпалил Рузов и осекся: фраза прозвучала довольно цинично.

– Не доверять надо было, а проверять, – взялась за Машу свекровь. – Ты что, не знаешь, когда у дочери месячные ходят?

– Ей почти восемнадцать, она взрослый человек. Я что, ей в трусы должна заглядывать?

– Должна! – взвизгнула свекровь и еле удержалась, чтобы не толкнуть невестку.

Машенька отошла в сторону.

– Что ж вы за люди! – расплакалась Марина Леонидовна. – Ну что ж вы за люди, господи! Это ж ваше дите, единственное. Другого не будет.

– Ну я бы не была так уверена, – пробормотала Маша и, налив в стакан воды, подала его Мишиной матери: – Успокойтесь, пожалуйста, вам нельзя нервничать.

– Господи! – продолжала причитать свекровь, раскачиваясь, словно над гробом с покойником. – Что же делать-то? Как людям в глаза смотреть?

– А при чем тут люди? – наконец-то подал голос Рузов и подошел к матери: – Ты думаешь, у людей своих проблем нет?

– Есть, конечно, – вытерла слезы Марина Леонидовна. – Но не такие…

– Откуда ты знаешь какие? – Взяв мать за руку, Миша повел ее к дивану. – Ну вот откуда ты знаешь, какие проблемы у меня, у Машки? Ты о своих-то помнишь проблемах?

– Я – это я, – твердо ответила Марина Леонидовна. – Я – человек пожилой, сколько проживу, столько проживу. Не я первая, не я последняя, – вспомнила она про свою онкологию и моментально переключилась: – Ирке вашей, сынок, еще жить да жить. А у нас ведь как? Порченую девку замуж никто не возьмет, всякий пальцем тыкать будет, разговоры разговаривать. Это вы думаете, что ворота уже дегтем не мажут, а я знаю – мажут. А вы ее из дома – на улицу. Так-то поддержки нет, еще и вы… Может, ты, Маш, с ней поговоришь? Все-таки мать. Глядишь – послушает…

– Не послушает. – Машенька не питала никаких иллюзий. – Меня она не послушает.

– А кого же она послушает?! – схватилась за голову Марина Леонидовна.

– Позвоним? – неуверенно предложила Маша, имея в виду отца ребенка.

– Позвоним, – согласился с ней Рузов и набрал номер старого товарища. – Макс? – бодро начал он, а потом сорвался и заорал: – Ты знаешь, что ты подонок?

Макс что-то ответил.

– Она моя дочь! – прорычал Миша. – Этого достаточно! Что значит «сама захотела»? Тебе сколько лет, скотина?! А ей? Напомнить? Семнадцать ей!.. Да ты понимаешь, что это статья?

И опять Макс что-то ответил, отчего Рузов, хватанув воздуха, побледнел и заорал благим матом:

– Да мне плевать, что она не девочка! И что по обоюдному согласию! Беременна-то она, а не ты!

– Дай мне трубку, – не выдержала Маша и выхватила из Мишиных рук телефон: – Алле, Макс? Выслушай меня, пожалуйста. Ирочка беременна… Говорит, от тебя.

Минуту Машенька молчала, внимательно вслушиваясь в стрекот сотового, а потом, покрывшись красными пятнами, разом обмякла и беспомощно посмотрела на Рузова:

– Он требует генетической экспертизы.

– Хер ему, а не генетическую экспертизу, – разозлился Миша, хотя обвинять бывшего друга в том, что тот усомнился в собственном отцовстве, было нелепо: имеет право.

– Упустили вы ее, сынок, – запричитала было Марина Леонидовна, а потом выдала: – Скажите, ваш. Ваш ребенок-то.

– И как ты себе это представляешь? – удивился материнской находчивости Миша. – Подушку, что ли, Машке привязывать?

– А хоть бы и подушку… – подтвердила Марина Леонидовна и предложила увезти Ируську из города.

– Вы что? С ума сошли?! – возмутилась Машенька, представив, как будет изображать беременную в свои-то сорок четыре года при помощи подручных средств.

– А чё такого-то, дочь? – взялась уговаривать ее свекровь. – Чай, не всю жизнь с курдюком ходить!

– Не всю, – согласилась с ней Маша и иронично добавила. – Всего-то полгода.

– А что, на эти полгода у тебя какие-то особые планы? – ехидно уточнил Рузов, несколько задетый Машенькиной нерешительностью. С его точки зрения, первое, что она должна была сделать как мать, так это броситься спасать честь дочери вместо того, чтобы торговаться. – Не о себе в этой ситуации надо думать, – назидательно изрек он, присев рядом с матерью.

– О тебе, – огрызнулась в ответ Маша, быстро просчитавшая, на какие жертвы ей придется идти ради условного спасения семейной чести. – Я подумаю, – пообещала она свекрови и поставила жесткое условие – сначала поговорить с Ирой.

– Ну, Иринку я беру на себя, – самоуверенно взялась за дело Марина Леонидовна, наивно полагая, что имеет на внучку хоть какое-то влияние.

– Что-то я сомневаюсь… – призадумалась Машенька и оказалась права: дочь категорически отказалась прислушаться к бабкиным увещеваниям и пригрозила, что уйдет на квартиру.

– А деньги откуда? – резонно задала вопрос Марина Леонидовна, но быстро пошла на попятный, заприметив презрительный взгляд внучки. – Я ж не гоню тебя, Ир, живи, пожалуйста, – затараторила она, понимая, что этим вопросом подорвала доверие в свой адрес.

– Конечно, не гонишь, – со слезами в голосе проговорила Ирина и чуть слышно добавила: – Никто меня не гонит, а пойти некуда.

– А я на что?! – вскочила Марина Леонидовна и закружила вокруг внучки. – Думаешь, не справимся?! Еще как справимся! Бог даст, годок-другой проживу, а там – время покажет. Знаешь, как говорят: «Человек полагает, а господь располагает». Глядишь, и мамка с папкой остынут, тоже помогут.

– Они себе-то помочь не могут, – в точку отметила Ирина и обняла бабку, по-старчески прильнувшую к ней со словами: «И без них справимся».

О том, что «Иринка вычеркнула их из своей жизни», Марина Леонидовна донесла детям незамедлительно:

– Не принимает, – вздохнула она и, насупившись, посоветовала: – А вы все равно просите. Все-таки кровь родная, глядишь – сподобится.

* * *

Но ни Ирина не сподобилась, ни ее родители особо настаивать не стали. И не потому, что не любили свою дочь, а потому что решать проблему на расстоянии им казалось смешно. «Пусть перебесится», – обозначили Рузовы свою позицию и переключились на вопрос первостепенной важности: как жить дальше? Ответ на него они знали оба, но почему-то медлили: то Миша не может при подаче заявления о расторжении брака присутствовать, то Маша. Причем не нарочно: само по себе так получалось, как будто не время пока.

«А если и правда рано об этом думать?» – задавали они себе этот вопрос поочередно, не замечая, как легко придумывается очередной повод для того, чтобы ничего не предпринимать.

– Просто мы с тобой страусы, – грустно подшучивала над ситуацией Машенька и вставала к плите готовить ужин, без которого теперь не обходился ни один вечер.

– Лично я – нет. – Миша не разделял позицию жены и честно считал, что все можно поправить, надо просто уметь договариваться. К тому же и пунктов в договоре не так уж много. Первый – Маша отказывается от личной жизни на стороне. Второй – Миша оставляет все как есть.

– Я не согласна, – упрямилась Маша и выдвигала свои условия: – Если мы действительно пытаемся сохранить наш брак, то тогда каждый начинает жизнь с чистого листа.

– Да так и произойдет, – уверял ее супруг, – просто дай мне время. В конце-то концов я в ответе за тех, кого приручил.

– И сколько их, этих твоих «домашних животных»? – Машенькины нервы не выдерживали, и она задавала вопрос, ответ на который мог длиться часами: пока ужинали, пока гуляли…

Совершенно очевидно, что между супругами возникла какая-то противоестественная близость, от которой, судя по всему, страдали оба, но тем не менее оба к ней упорно стремились. В эти моменты Рузов с воодушевлением рассказывал жене о мельчайших подробностях своей интимной жизни, не забывая называть имена, описывать сексуальные позы и характерные для них ощущения. Периодически он плотоядно посматривал на идущую рядом Машеньку и предлагал вернуться домой, чтобы попробовать то же самое вместе.

– Не хочу, – твердо отказывалась та, но Мишиного повествования не прерывала.

Спустя две недели с момента первого признания Маша знала всех фавориток своего мужа по именам и легко отличала одну от другой по степени приближенности к царской особе. Рассказы мужа носили столь детализированный характер, что Машенька легко «составила досье на каждую»: семейное положение, пищевые пристрастия и эротические предпочтения. Более того, Маша была посвящена и в то, как его любовницы к ней относятся.

– Разумеется, хорошо, – заверил ее Рузов. – Они же знают, что ты женщина, которую я люблю. И с этим нельзя не считаться…

Его логика обескураживала Машеньку, она замолкала и, завороженная отсутствием здравого смысла, плелась рядом, как преданная собачонка за хозяином, от которого можно было ждать чего угодно: и пинка в бок, и сахарной косточки.

– Ну что ты, Машуль, как неживая? – искренне удивлялся ее молчанию Миша и заливался соловьем на предмет того, что на дворе – май, пора любви, когда все в мире совокупляется, потому что без этого немыслима жизнь, а значит, и его случай есть не что иное, как проявление законов природы. – Потому прими ситуацию как есть, – советовал жене Рузов и чувствовал себя победителем.

– Ты тоже, – огрызалась Маша и, развернувшись, шагала в другую сторону, подальше от этой бессмыслицы.

– Иди-иди, – кричал ей вслед Миша, а потом догонял и, преградив дорогу, пытался обнять.

– Отстань от меня, – отбивалась от него Машенька, но тщетно, потому что, оказавшись в объятиях мужа, успокаивалась и опять покорно шла рядом, пытаясь не вслушиваться в Мишины эскапады.

– Ты меня унизила. Ты меня унизила, – бормотал он как заведенный. – Если бы ты знала, что я испытывал, когда ты мне рассказывала про своих кобелей.

– Я не рассказывала тебе ни про каких кобелей! И я не сучка! – взрывалась Маша и с остервенением лупила мужа по всему, до чего могла дотянуться: – Я просто сказала, что виновата перед тобой. И все! Никаких подробностей!

– Успокойся! – орал на нее Рузов и, схватив Машеньку за руки, прижимал к себе.

– Пусти меня! – не переставая кричать, поначалу вырывалась Маша, а потом замирала и снова прижималась к нему.

– Ну вот и хорошо, – шептал Миша и покрывал поцелуями лицо жены, даже не замечая соленого привкуса на своих губах.

Нацеловавшись вдоволь, Рузовы возвращались с прогулки, пили чай, избегая смотреть друг на друга, а потом шли в спальню, где любили друг друга не так, как прежде, а с большей отдачей, потому что всякое соитие могло оказаться последним. Так, во всяком случае, думала Машенька, безуспешно отгонявшая от себя мысли о том, что ничего исправить нельзя. Она кляла себя за безрассудство, с которым призналась мужу в собственных грехах, но тщетно: ящик Пандоры, открытый ею, оказался бездонным. И вот что странно: сама Маша не переставала с интересом заглядывать в него в поисках очередной шокирующей подробности.

Болезненное любопытство толкало ее на поступки, о которых она прежде и подумать не могла. Проявлялось это в том, что Машенька совершенно спокойно рылась в телефоне мужа, внимательно изучая его переписку с любовницами, их фотографии ню, фрагменты видео, на которых оказались запечатлены Мишины сексуальные эксперименты. Некоторые особенно впечатлившие ее тексты и снимки она даже перекачала в свой сотовый, чтобы рассматривать их на досуге. А потом додумалась до того, что вступила в переписку с наиболее активными Звездочками и Бусинками, которым не преминула заметить, что на Рузова они могут претендовать только в будние дни и исключительно в рабочее время, то есть до 18.00. В противном случае, пообещала она соперницам, ей придется прибегнуть к средствам более действенным, чем уговоры.

– К каким? – угрюмо полюбопытствовал Миша, проинформированный возлюбленными, и обомлел, услышав ответ:

– Мужья, дети, мамы, папы, – скороговоркой перечислила Машенька и омерзительно улыбнулась мужу: – В борьбе за место под солнцем все средства хороши. И потом, не забывай, у страховых компаний – богатейшая база данных! Да и телефонные номера проверить несложно…

– Ты с ума сошла?!

– Почему? – Маша с недоумением посмотрела на мужа.

– Ты разрушила нашу семью. Теперь будешь разрушать чужие?!

– Что значит «чужие»?! Мы с твоими Бусинками фактически близкие родственники. Так сказать, хреновые сестры, – пошло схохмила Машенька и торжествующе хохотнула: – А ты что думал? Что я буду сидеть и ждать, пока ты соизволишь насытиться? Ну уж нет! Или мы оба живем так, как считаем нужным, или разбегаемся. Все равно терять нечего!

– Я подумаю, – отказался продолжать разговор Рузов и скрылся в комнате для гостей. «С любовницами своими советуется», – предположила Маша и на цыпочках подошла к двери, напряженно вглядываясь в матовое стекло, сквозь которое проглядывал Мишин силуэт. «Так тебе и надо!» – позлорадствовала Маша, до конца не понимая, какое количество людей оказалось ею выстроено перед чертой, за которой не бывает счастья.

Мысль о мести не оставляла ее еще какое-то время, но ровно до тех пор, пока не пришло это проклятое эсэмэс, после которого вновь забрезжила надежда на лучшее. «Давай уедем, – писал ей Рузов. – Заберем Иринку и уедем к чертям собачьим, чтобы начать все сначала, как ты хочешь, с чистого листа». Не поверив своим глазам, Маша трижды перечитала сообщение. Не справившись с эмоциями, она набрала Мишин номер и в волнении замерла:

– Да, любимая, – поприветствовал жену Рузов и замолчал.

– Повтори мне все, что я только что прочитала, – потребовала Машенька.

– Давай уедем, – в трубке зазвучал голос прежнего Миши. – Ты, я и Ирка.

– А как же дом?

– Да черт с ним, с этим домом. Новый выстроим.

– А как же «мы в ответе за тех, кого приручили»?

– Ну… Если ты до сих пор не пробила их по своей базе данных, – усмехнулся Рузов, – то, в принципе, им ничего не угрожает.

– Да я и не собиралась, – чистосердечно призналась Маша и поблагодарила мужа: – Спасибо, что выбрал меня.

– Я выбрал нас, – поправил жену Рузов и пожелал ей хорошего дня.

«Трижды хорошего дня», – тут же настрочила ему в ответ Машенька и почувствовала себя такой же счастливой, как в старые добрые времена.

В течение всего дня она вновь и вновь перечитывала сообщение мужа и загадочно улыбалась себе под нос. Градус доверия к миру увеличивался с каждой минутой, и Маше стало трудно переживать это состояние в одиночку, поэтому она позвонила дочери. Но вместо желанного «Здравствуй, мама» нарвалась на вопрос, заданный таким тоном, что у Машеньки сразу же испортилось настроение.

– Вспомнила? – язвительно поинтересовалась Ирина.

– Да я и не забывала о тебе. – Маша пыталась сохранить в себе хоть каплю прежнего настроения.

– Ну, это не новость, – отбрила ее дочь. – Ты по какому поводу? Тебя сроки интересуют?

– Какие? – Маша не сразу сообразила, о чем говорит Ирина.

– Нормально! – делано захохотала та и, прокашлявшись, добавила: – Не волнуйся, пожалуйста, экзамены я сдам, аттестат получу… Хотя, в сущности, какая вам с отцом разница? Вы же современные люди: каждый живет своей жизнью, нисколько не стесняясь и не заморачиваясь. Только знаешь, что я тебе хочу сказать, дорогая моя мамулечка?

– Что? – прошептала Маша.

– Посмотри на себя, пожалуйста, в зеркало.

– Зачем?

– Затем! Ты, конечно, еще не пожилой человек, но близко к этому. Вот и подумай, кому ты будешь нужна?

– Может быть, твоему отцу? – Голос Машеньки немного окреп.

– Уверяю тебя, нет. Моему отцу будут нужны мои ровесницы. Тетеньки твоего возраста – это отработанный материал.

– Что я тебе сделала? – растерялась Маша и еще сильнее прижала трубку к уху.

– Теперь это не важно…

– Нет, это важно. Я хочу знать, за что ты меня наказываешь?

– За то, что ты неряха!

– Неряха? – переспросила дочь Машенька, досадуя на себя за то, что не нашла силы прервать разговор в тот момент, когда прозвучало ехидное «Вспомнила?».

– Телефон не надо бросать где попало, особенно с открытыми эсэмэсками: «Я чувствую, как твой член входит в меня…» – процитировала Ирина и с сарказмом добавила: – Нормально так, да?

– А ты уверена, что это был мой телефон?

– Уверена. Когда пишут папе, член называют другим словом. Сказать каким?

– Не надо, – отказалась от «расшифровки» Маша и попросила дочь хоть изредка звонить ей.

– Зачем?

– Потому что я люблю тебя, – коротко ответила Машенька и, отключив телефон, бросила его в верхний ящик рабочего стола, где тот и провалялся до самого вечера.

Собираясь домой, Маша обнаружила «пропажу» и в поисках сотового навела порядок на рабочем месте, выбросив в мусорную корзину ненужные презенты – магниты, открытки-мотиваторы, бесполезные блокнотики, валентинки, недоеденные конфеты в смятых обертках и пару фотографий, на одной из которых был запечатлен Феликс.

«Как будто из другой жизни», – вздохнула Машенька и включила сотовый, надсадно зазвякавший от потока приходящих сообщений. «Абонент такой-то не может вам дозвониться» – читала она и улыбалась: этим абонентом был Миша. «Скучает», – обрадовалась Маша и перезвонила ему, чтобы вновь поблагодарить за верность интересам семьи и за решение сохранить брак, невзирая на массу отягчающих обстоятельств. «Абонент временно недоступен. Попробуйте позвонить позднее», – донеслось до ее ушей, и желание увидеть мужа стало еще сильнее. По дороге домой Машенька, не переставая, набирала Мишин номер и всякий раз натыкалась на знакомое сообщение: «Не доступен… Попробуйте… Не доступен… Попробуйте».

«Последний раз», – пообещала себе Маша и предприняла еще одну попытку дозвониться, которая неожиданно оказалась успешной: Рузов откликнулся после первого же гудка.

– Да, Машуль… – прерывающимся, словно после долгой пробежки, голосом ответил он и откашлялся в сторону. – Ты уже дома?

– Нет, – ответила Машенька и, не выключив телефон, опустила его в сумку: говорить больше было не о чем, достаточно было услышать это дыхание, дыхание спринтера, пришедшего к финишу. – Совет да любовь, – пробормотала себе под нос Маша и поняла, что жить ей больше незачем.

* * *

Трясясь в маршрутке, она спокойно размышляла о том, что называется «последним распоряжением усопшего». «Наверное, надо заехать к маме и к Ируське попрощаться», – промелькнуло в ее голове и исчезло: не хотелось терять ни минуты. Машенька порылась в сумке, достала ключи, переложила их в карман и пересела на первое сиденье, поближе к выходу.

«Быстрей бы!» – торопила она время и не отрываясь смотрела в окно, отмечая, сколько еще осталось. На остановке возле торгового центра Маша вышла, отметив для себя нетипичную для пятницы безлюдность: ни одного человека, только огромная блохастая псина возле урны. «Лежишь?» – поприветствовала ее Машенька и потянулась, чтобы погладить. Напугавшись протянутой руки, собака вскочила на ноги и злобно оскалилась. «Дурочка!» – ласково пропела ей Маша и направилась к ларьку с многообещающей вывеской «Мясные деликатесы».

– Дайте докторской, – обратилась она к изнемогавшей от скуки продавщице и оглянулась: псина стояла на прежнем месте.

– Для себя берете? – рассекретила Машеньку стоявшая за прилавком женщина, уставшая огорчаться от того, что вверенные ей «мясные деликатесы» будут уничтожены не самым достойным потребителем. – Если для этой, то и ливерной обойдется. Не самая голодная. Ее тут многие прикармливают, поэтому и сидит, караулит. У-у-у! Прорва мохнатая! – погрозила она пальцем сидевшей неподалеку собаке и взялась за батон колбасы. – Мне-то чё? У богатых свои причуды! Сколько ей?

– Как рука возьмет, – невнятно определила объем Маша, что привело продавщицу в бешенство.

– Что значит «как рука возьмет»? – взвизгнула она, словно Машенька замахнулась на святая святых – узаконенную в России таблицу мер и весов. – А если рука целиком возьмет? – тетка потрясла перед Машиным лицом батоном колбасы.

– Тогда целиком давайте, – подтвердила свою готовность заплатить за продукт Маша и обнаружила, что псина подобралась к ней поближе. – Только если вам не сложно, разрежьте ее на несколько частей.

– Вот возьмите сами и разрежьте, – проворчала продавщица, но просьбу выполнила: на какой-то момент стало жаль эту стоявшую напротив дуреху, выкинувшую на ветер столько денег.

– Спасибо, – поблагодарила ее Машенька и, постукивая по бедру ладонью, жестом подозвала собаку к себе.

– Жулька ее зовут, – высунувшись из ларечного окна, подсказала внезапно подобревшая тетка и выкинула какие-то обрезки: – Иди жри, лярва!

Дождавшись, пока Жулька подберет с земли заветрившийся мясной мусор, Маша достала из пакета шмат колбасы и показала его собаке:

– Идем со мной, – поманила она ее и медленно побрела в сторону дома.

Обалдевшая от счастья псина всю дорогу шла рядом, останавливаясь только для того, чтобы слопать причитавшийся ей кусок колбасы. Пока Жулька ела, Машенька терпеливо поджидала ее, не переставая думать о «пустяках». Например, о том, как Мальчик-с-пальчик бросал хлебные крошки, по которым потом намеревался найти дорогу домой, а их склевали птицы. Теперь-то она хорошо понимала, что такое исчезающая на глазах последняя «крошка» надежды, и поэтому внимательно вглядывалась во все, что попадалось ей на глаза. «Должен быть какой-то знак», – бормотала себе под нос Маша и напрасно озиралась вокруг в поисках «подсказки», но, кроме заискивающе заглядывающей в глаза Жульки, рядом никого не было. «Только ей и нужна», – подумала Машенька и вспомнила о дочери, цинично назвавшей ее сегодня «отработанным материалом». «Плевать», – честно призналась она себе и попыталась представить, какой будет Мишина реакция, когда тот обнаружит ее болтающейся на балке второго недостроенного этажа. Где-то она читала, что смерть через повешение сопровождается массой неприглядных нюансов вплоть до непроизвольного опорожнения мочевого пузыря, но сейчас это было абсолютно не важно: смерть в принципе безобразна. К тому же страх нелицеприятно выглядеть на смертном одре уже один раз сыграл с ней злую шутку. Помнится, тогда Маша боялась утратить рассудок, наивно полагая, что это можно сделать только в бредовом состоянии. Но на самом деле – рассудок она утратила в тот самый момент, когда не сумела справиться с собственной ложью и попыталась предстать перед мужем циничным человеком, только и думающим о том, как продлить сомнительное удовольствие на стороне. «Люди, влюбленные в жизнь…» – горько усмехнулась себе под нос Машенька, повторив Мишино выражение, и отомкнула калитку:

– Проходи, гостем будешь, – пригласила она Жульку и первой вошла во двор.

Псина степенно последовала за ней и, обнаружив пустую конуру, оставшуюся от прежней собаки, сразу же заняла ее, продолжая глазами следить за новой хозяйкой.

– Выгонят тебя, дурища, – пообещала Маша Жульке и тоскливо обвела взглядом двор, пытаясь запомнить эти вымахавшие за пятнадцать лет елки, стоявшего под ними грязного пластикового гнома с облупленным фонариком в руке и синий лоскут майского неба.

Сделав над собой усилие, Машенька перешагнула через порог и, прихватив из бывшей мастерской моток шелкового шнура для занавесей, полезла на второй этаж, отметив про себя недовольное рычание Жульки. «Чует, видимо», – решила она и, встав на старый табурет, оставленный для грязных работ по дому, попробовала перекинуть моток через балку: ничего не получилось. Тогда Маша подтащила заляпанные побелкой козлы, взобралась на них с табурета и спокойно приладила шнур к балке, пытаясь соорудить петлю. Пока думала, как это сделать, трижды принималась лаять оставленная внизу Жулька, словно уговаривая Машеньку не делать ничего дурного.

«Господи! – разозлилась на собаку Маша. – Повеситься и то спокойно не дадут».

– Фуу! – прокричала она Жульке, как будто та могла ее услышать, и наконец-то накинула петлю на шею: – Последнее слово осужденного. – Маша еще пыталась шутить. – Простите меня все. Пожалуйста… – попросила она, и на «пожалуйста» ее голос сорвался: Машенька заплакала. – Господи, господи, – повторяла она снова и снова, собираясь с духом, чтобы шагнуть вниз, но не успела.

– Стой где стоишь, дура! – прокричал Рузов и в мгновение ока взобрался к ней на козлы. – С ума сошла?! Ты что делаешь?!

– Это ты что здесь делаешь? – трясясь как осиновый лист, проскулила в ответ Маша и безвольно осела в руках мужа.

– Жизнь свою спасаю, – проворчал Миша и с силой, чтобы не вырвалась, прижал жену к себе.

– Мою? – вцепившись в мужа обеими руками, уточнила Машенька и закричала на одной ноте, услышав ответ: «Нашу».

«Нашу жизнь, нашу семью, нашу дочь, нашу любовь» – тикало в Машиной голове все то время, что Рузов мыл ее в бане, укладывал, как маленького ребенка, в кровать, поил чаем с ложечки и гладил по голове.

– Засыпай, любимая, – ворковал над женой Миша и обещал, что прямо завтра напишет заявление на перевод в другой город, что уговорит Ирку вернуться домой, что поменяет номер и отстроит второй этаж.

– Зачем? – через силу улыбнулась ему Машенька, не отводя глаз.

– Пусть будет… – прошептал Рузов и прилег рядом, чтобы вновь стать одним целым.

– Пусть… – одними губами проговорила Маша и задремала, поверив в каждое произнесенное мужем слово.

– Спи-спи, – пробормотал в ответ Миша и, пробравшись под одеяло, начал торопливо стягивать с себя брюки, чувствуя особое возбуждение рядом с обессилевшей женой.

– Ты дебил, Рузов? – злобно отреагировала на его поползновения Машенька и повернулась к нему лицом.

– Почему дебил? – искренне удивился ее реакции Миша и попытался коснуться ее груди. – Мы же любим друг друга. Почему нет?

– А тебе на сегодня не хватит?!

– Мне – нет, – пробормотал Рузов и ловким движением повернул жену к себе спиной. – Тебе понравится…

– Мне не понравится, – отчеканила Машенька и схватила мужа за руку. – Я не хочу.

– Зря, Машуль, – заюлил Миша, а потом отодвинулся и, зевая, произнес: – Но если передумаешь, разбуди меня: я готов.

«Урод!» – произнесла про себя Маша и накрылась с головой одеялом.

* * *

Проснулась уже под утро, от нехватки свежего воздуха и в полной темноте. Пока догадалась, что запуталась в одеяле, напугалась: на каком свете находится? Выбравшись наружу, облегченно вздохнула, увидев рядом мирно посапывающего Рузова. Приподнявшись на локте, Машенька с интересом уставилась на мужа, подмечая некрасиво оттопыривавшуюся на выдохе губу, шелушащийся верхний край уха. Вероятно, так было всегда, но прежде ничего подобного Маша не замечала, а вот теперь увидела и поняла: такой же, как все. «Красота в глазах смотрящего», – кстати вспомнила она известное выражение и легко коснулась указательным пальцем оттопыривающейся губы. От прикосновения Рузов хрюкнул и, не просыпаясь, повернулся на другой бок. Сползшее одеяло обнажило покрытую светлыми волосами ногу, и Машенька еле удержалась, чтобы не ущипнуть ее: неудержимо захотелось сделать нечто такое, отчего Мише стало бы больно. Волна озорной агрессии поднялась в ней и смыла вчерашнюю досаду: Маша соскочила с кровати и вышла в гостиную.

Первым досталось Мишиному сотовому, который она изящно, двумя пальцами, опустила в бокал с недопитым чаем. Потом экзекуции подвергся форменный галстук мужа, коим Машенька вытерла пыль и жир со всех кухонных поверхностей. Удостоверившись, что тот покрылся необходимым количеством трудновыводимых пятен, она аккуратно свернула его и положила в карман кителя, зная, что теперь Рузов вынет галстук только в понедельник, когда доберется до работы. Последним актом мщения стала чистка сантехники зубной щеткой супруга. Настроение Маши стремительно улучшалось, о чем свидетельствовала особая легкость ее движений. Она буквально порхала по дому, теперь представшему перед ней совершенно в другом свете. Ей снова захотелось в нем жить, потому что, Машенька почувствовала это, она сможет в нем быть счастливой. И, скорее всего, все с тем же Мишкой, слабости которого ей отчасти напоминали свои собственные, но только отчасти. Ведь ей самой не нужно было ни за чем и ни за кем гнаться, время не торопило ее, наоборот, подсказывало, что нужно жить медленно, вдумчиво и с удовольствием. Почти так же, как и всегда, только с иным настроением: твоя жизнь – это подарок. Твой подарок. Вот им и распоряжайся! Причем мудро! Не так, как вчера.

«Буду!» – пообещала себе Маша и испытала острое желание выти из дома, как будто ее кто-то ждал там, снаружи. «Жулька!» – вспомнила Машенька и заторопилась, увидев заглядывавшую в окно псину, поразительно похожую на Альфа из одноименного американского сериала. Так же как и у мохнатого инопланетянина, у Жульки была вытянутая морда с черной нашлепкой влажного носа, от которого на стекле оставались мутные разводы.

Завидев в окне вчерашнюю добрую фею, собака взвизгнула и замахала хвостом с такой интенсивностью, что Маше показалось: еще немного, и та взлетит. Тогда Машенька распахнула входную дверь, и Жулька, бросившись к ней под ноги, жалобно заскулила.

– Ну чего ты, чего ты?! – приговаривая, потрепала ее за холку Маша и пошла следом, уворачиваясь от псины, целенаправленно ведущей ее к калитке. – Выйти хочешь? – догадалась Машенька и выпустила Жульку на улицу, где та торжествующе сделала пару кругов и присела в характерной собачьей позе.

– Умница! – похвалила ее Маша, приятно пораженная Жулькиной «воспитанностью»: похоже, та воспринимала чужую конуру и бетонную площадку двора как свой дом. «Оставить, что ли?» – озадачилась Машенька, наблюдая за резвящейся псиной:

– Пойдешь? – вслух поинтересовалась она, а собака, словно понимая, о чем речь, мигом «нырнула» во двор и уселась возле конуры с хозяйским видом, не забывая пристукивать хвостом о бетон.

«Вот полку и прибыло», – усмехнулась себе под нос Маша и с грустью вспомнила об отделившейся дочери. «Надо идти, – решила она. – Уговаривать».

Как это сделать, Машенька пока плохо представляла, найти слова, которые могли бы убедить дочь вернуться домой, было нелегко. Но почему-то внутри Маши воцарилось странное спокойствие, подсказывающее ей, что слова найдутся обязательно. Они есть, просто надо умудриться услышать их в себе и достать, когда это будет необходимо.

«Я смогу», – убедила себя Машенька и, не умываясь, бросилась из дому, нацепив спортивный костюм прямо на голое тело.

– За фигурой следим? – добродушно приветствовали ее соседи по улице и по-свойски интересовались: – А чё ж сам-от?

– А «сам-от» спит, – не останавливаясь, сообщала Маша и продолжала двигаться вперед в сопровождении благодарной Жульки, ставшей бесконечно преданной новой хозяйке буквально за последние пятнадцать часов.

Марина Леонидовна встретила невестку неприветливо, удивившись не столько ее появлению, сколько собаке, в компании которой она возникла на пороге ее дома:

– Дочку, что ль, завели?

– Да кто его разберет, – отшутилась Машенька: – То ли дочку, то ли внучку… Ируська встала?

– Ируська-то? – Марина Леонидовна чувствовала себя хозяйкой положения, поэтому с ответом не торопилась.

– Мам, хватит. – Маша быстро поняла склочное настроение свекрови. – Я поговорить с ней хочу. Может, вернется?

– Может, вернется, – довольно ехидно улыбнулась невестке Марина Леонидовна и, насупившись, добавила: – А может, и не вернется… Откуда я знаю. Сиди – жди, пока явится.

– А что, ее нет разве?

– «Нет разве», – передразнила свекровь Машеньку и пошла на невестку рассерженным индюком: – Это мыслимое ли дело?! – возмутилась она. – У ребенка первый этот ЕГЭ, а родители знать не знают и ведать не ведают! Не стыдно?!

– Стыдно, – призналась Машенька, чем полностью обезоружила воинственно настроенную свекровь.

– И мне, Маш, стыдно! Соседи глядят, спрашивают, чё, мол, почему, мол? А я как кукушка: «Ку-ку, ку-ку…» А живот расти начнет?

– И что? – вскинула голову Маша. – Кому какое дело?

– Да всякому! – всплеснула руками Марина Леонидовна и, поджав губы, прошептала: – Ты думаешь, про вас с Мишкой не говорят?

– Думаю, говорят, – улыбнулась Машенька и попрощалась: – Пойду я.

– Не будешь, значит, ждать?

– Не буду, – обманула свекровь Маша и направилась к школе, возле которой дежурил добровольный родительский «патруль». – Здравствуйте, – доброжелательно поприветствовала всех Машенька и встала рядом в надежде разжиться хоть какой-нибудь информацией о том, что происходит сейчас за закрытыми дверями, но вместо этого нарвалась на целый шквал вопросов о поступлении, о покупке платья на выпускной, о подарках для учителей и так далее. Поначалу Маша попыталась как-то реагировать, а потом быстро поняла, что в ее ответах никто, по большому счету, не нуждается, никому они не интересны, равно как и неинтересна и она сама, и ее дочь.

«Дураки вы!» – пробормотала себе под нос Машенька и вместе с верной Жулькой отошла в сторону, прочь от сгустившегося родительского волнения по пустякам. «Не о том беспокоитесь, глупые!» – Маше захотелось предупредить их, но она не решилась, понимая, что через месяц-другой и так станет предметом интенсивных дискуссий на предмет родительского попустительства и безответственности.

– Будем ждать здесь, – обратилась Машенька к Жульке и уселась на врытую в землю автомобильную покрышку, выкрашенную в синий цвет.

Ирина вышла одной из первых и с перекошенным лицом направилась к школьным воротам. «Плохо себя чувствует», – моментально догадалась Маша и окликнула дочь. Та даже не повернулась.

– Ира! – закричали ей вслед другие родители, и Ирина остановилась.

– Чего тебе? – Она не была расположена к разговору и явно торопилась уйти как можно скорее.

– Можно я тебя провожу? – робко предложила Машенька, догнав ее, и приготовилась к активному сопротивлению. Каково же было ее удивление, когда дочь в ответ одобрительно кивнула, не произнеся при этом ни единого слова.

«Господи, помоги мне!» – мысленно взмолилась Маша и заговорила:

– Вчера произошло нечто, что перевернуло всю мою жизнь.

Ира вопросительно посмотрела на мать.

– Позволь мне не вдаваться в подробности, – увильнула от ответа Машенька, чем вызвала в дочери еще большее любопытство. – И я подумала, что не имею права оставлять тебя одну… А еще я подумала, что у каждого из нас есть право на ошибку. И у тебя, и у меня, и у папы. Вернись, пожалуйста. – Маша остановилась и легко коснулась Ириной руки. Лизнула ее и присмиревшая Жулька, как будто понимавшая, что между этими двумя происходит что-то важное. – Прошу тебя… – Машин голос дрогнул, но она сдержалась, прямо глядя в глаза дочери.

– Чтобы ты меня все время потом попрекала? – нахмурилась Ирина.

– Как ты меня? – грустно улыбнулась в ответ Машенька и взяла дочь под руку. – Что случилось, то случилось.

– Все равно уже ничего исправить нельзя, – отозвалась Ирина и потупилась.

– А зачем? – Маша остановилась. – Начнем новую жизнь: ты, я и папа.

– Не получится, – напомнила матери Ируська и похлопала себя по абсолютно плоскому еще животу.

– Мне кажется, будет девочка, – еле слышно предположила Машенька и, вытерев навернувшиеся слезы, повела дочь домой под аккомпанемент истошного лая Жульки, возомнившей себя охранницей.

* * *

Об их приближении Рузов догадался сразу же, как только увидел из кухонных окон мечущуюся возле дома то взад, то вперед псину, о которой хотел узнать у жены еще вчера, но не успел: были, помнится, дела поважнее.

– Вас издалека слышно, – буднично поприветствовал Миша своих женщин, сделав вид, что ничуть не удивлен появлению дочери. – А что, эта тварь теперь с нами? – Он кивнул в Жулькину сторону.

– С нами, – задорно подтвердила его предположение Маша и, оставив Ирину с отцом, вошла в дом.

– Как она тебя уговорила? – обнял дочь Рузов и замер, вдыхая аромат ее волос. Теперь они пахли иначе, не так, как в детстве.

– Отпусти меня, пап, – взмолилась Ирина и попыталась выбраться из отцовских объятий.

– Ну уж нет, – Миша сжал дочь еще сильнее. – Теперь от меня ни на шаг: ни ты, ни мать. Ясно?

«Ясно», – хотела подыграть отцу Ирина, но не успела: незаметно подошедшая к ним Жулька сначала ткнулась ей в бок, а потом уселась Рузову на ногу.

– Точно – девка, – вздохнул Миша и потрепал псину за ушами: – Войдешь в дом, сдам на колбасу. Поняла?

Жулька, обрадованная хозяйской лаской, в неге закрыла глаза.

– Она согласна, – рассмеялась Ирина и пошла к дому, как в детстве, потешно размахивая левой рукой.

«Все марширует», – мысленно улыбнулся Рузов и попытался посмотреть на дочь другими глазами, как, например, Макс. Ничего не вышло: он по-прежнему видел в Ирине маленькую девочку и вспоминал, как та горько плакала, когда он уезжал из дома, например в командировку. «Не такая уж я и сволочь», – пробормотал Миша и, потрепав Жульку еще раз, поспешил в дом, где увидел когда-то типичную для своей семьи картину: Маша с дочерью сидели на диване, обнявшись, как будто не виделись несколько лет.

– Соскучились? – пытаясь не выдать собственного волнения, нарочито бодро спросил Рузов и, не дожидаясь ответа, уселся рядом со своими девочками. Как отец, наверное, он должен был хотя бы полюбопытствовать, как Ирина сдает экзамены, куда планирует поступать, как себя чувствует, наконец. Но, как отец, он не хотел слышать ничего такого, что могло бы нарушить эту хрупкую идиллию, срок жизни которой так же короток, как и его собственное желание начать все с нуля. Рузов просто знал, что так надо, а если по-честному, то никакой уверенности в том, что он сможет забыть случившееся, не было. Мало того, глядя на переполненную тихой радостью Машу, ему захотелось сделать нечто, что могло бы поколебать ее умиротворенность. Но как осуществить это, не задев дочь, он не знал и поэтому медлил.

– У тебя все в порядке? – покосилась на него Машенька, не размыкая рук.

– Все, – подтвердил Миша. – Если не считать, что ты отрезала меня от внешнего мира.

– Мир подождет, – улыбнулась мужу Маша и заскользила взглядом по потолку.

– Ага, Машка, поплачь еще, – поддел жену Рузов. – Ты ведь от счастья?

– От счастья, – Машенька смахнула слезы. Похоже, любая мелочь отзывалась в ней особым душевным напряжением, которое легко передавалось Мише, а потому вызывало сопротивление. Наконец Рузов не выдержал и озвучил:

– Мне надо на пару часов отъехать.

Маша изменилась в лице:

– Именно сейчас?

– Сейчас. У меня встреча.

– Отмени свою встречу, – стараясь сохранять спокойствие, предложила Машенька.

– Это каким же образом? – скривился Миша и показал рукой на разобранный для просушки телефон.

– Возьми мой, там все есть, – Маша быстро сообразила, о чем идет речь.

Нисколько не сомневаясь, Рузов схватился за телефон жены.

– Помочь? – ехидно-доброжелательно предложила Машенька и тут же, как ни в чем не бывало, поцеловала дочь в плечо, дабы та, не дай бог, ничего не заподозрила.

– Разберусь, – буркнул Миша и начал перебирать имена в списке контактов.

«Своих» он нашел быстро, под нетипичным для телефонного справочника обозначением – «Сука 1», «Сука 2» и т. д. Похоже, Маша основательно порылась в его сотовом: на некоторых визитках были даже подобраны фотографии. Причем безошибочно.

Не вставая с дивана, Рузов набрал нужный номер и официально поздоровался:

– Здравствуйте, Елена Владимировна.

В трубке что-то удивленно пискнуло.

– Довожу до вашего сведения, – официально заявил Миша, – что сегодняшнее совещание не состоится.

На том конце, видимо, задали вопрос, не переносится ли?

– Нет, не переносится, Елена Владимировна, – твердо повторил Рузов. – Отменяется. Хорошего вам дня… Довольна? – повернулся он к Маше.

– Довольна, – промурлыкала та и, разжав руки, легко соскочила с дивана. – Слушайте, а не поехать ли нам на природу? – Она выглянула в окно. – Погода прекрасная. Возьмем термос с чаем, налепим бутерброды… Отметим, так сказать, воссоединение нашей семьи.

– Я – за, – быстро заразилась материнским энтузиазмом Ирина и прильнула к отцу: – Поедем?

– Поедем, – не смог отказать дочери Рузов и предложил: – А хотите в загородный ресторан? Пообедаем по-королевски!

– А я и не знала, что у нас поблизости загородный ресторан, – не удержалась от колкости Машенька, но активно тему развивать не стала, побоялась разрушить их временное перемирие.

– А я знала, – с детским тщеславием заявила Ирина, но потом нахмурилась.

– Не понравилось? – встрепенулась Маша и сморщила лоб так, что стала похожа на состарившегося гномика.

– Понравилось, – усмехнулась Ирина и затеребила оборку на диванной подушке.

– Вообще-то всем нравится, – подхватил разговор Рузов. – Я с кем там только не был, никто не жаловался.

– То есть ты, Мишка, в этой загородной харчевне завсегдатай? – легко уколола мужа Машенька и заговорщицки подмигнула дочери.

– Не факт, что завсегдатай, но подхват есть, – не заметив подвоха, проглотил наживку Рузов и заторопился. – Могу позвонить, предупредить, чтобы кролика запекли. Ты, Ирка, как к кролику относишься?

– Мне все равно, – отмахнулась от отца Ирина, не переставая наблюдать за матерью.

– А ты? – больше для приличия поинтересовался у жены Миша, пытаясь скрыть раздражение. – Есть какие-нибудь пожелания?

– Нет, – поджала губы Машенька, легко представившая своего мужа в компании с любой из тех, чьи фотографии хранились теперь и в ее телефоне. – Полагаюсь на твой вкус, любимый.

– И я, – поддержала мать Ирина, пока не заметившая проскакивающих между родителями искр.

– Тогда поехали, – буркнул Рузов и вышел первым, не оборачиваясь.

– Не обращай внимания, – зачем-то предупредила дочь Маша и поспешила следом. – Папа нервничает.

– Из-за меня? – наивно предположила Ирина.

– Нет, – снова сглупила Машенька. – Из-за телефона.

– Серьезная причина, – хмыкнула Ира и остановилась. – Слушай, мам, мне кажется, это ты зря затеяла.

– Что?

– Это вот воссоединение. Знаешь, бабушка мне сказала, разбитую чашку как ни склеивай, трещину все равно видно.

– А твоя бабушка не сказала тебе, что битая посуда дольше служит? Или, например, больное дерево дольше скрипит?

Ира промолчала.

– Все можно исправить, Ируська. Главное – хотеть.

– Но ведь не все же зависит от человека!

– Все! – не согласилась с дочерью Маша. – Уж поверь мне!

«Тебе?» – мысленно возмутилась Ирина, но вслух ничего не сказала, пожалела, хотя еще вчера была готова обвинять мать во всех смертных грехах. Отец не вызывал у нее таких чувств, на него она просто злилась, по-женски признавая заложенную природой склонность к полигамии. Ира даже была готова к тому, что он еще женится и у нее появятся братья или сестры. Но ничего подобного, с ее точки зрения, в жизни матери произойти уже в принципе не могло: маленькая, абсолютно, как она считала, некрасивая, с гармошкой морщин на высоком лбу, с пошлыми белокурыми кудельками… Сорок четыре года! А ведь когда-то она казалась ей красавицей.

«Куда же все делось?!» – изумилась Ирина и остановилась в растерянности. Чувство, которое она испытывала сейчас к собственной матери, не было похоже на обыкновенную жалость, не много в нем было и от женской солидарности, легко сводимой к известной формуле: «Все мужики – сволочи». И Ирине неожиданно захотелось притянуть Машеньку к себе для того, чтобы на ощупь проверить, все ли у нее цело, а потом, убедившись в том, что это так, накрыть ее пуленепробиваемым стеклянным куполом с табличкой «Руками не трогать!».

Допустить мысль, что нечто подобное по отношению к ней самой когда-то испытывала и Маша, Ира не могла. В освоении новых чувств мы всегда ощущаем себя первооткрывателями, эгоистично считая, что только нам доступна эта гамма высоких переживаний. Но и в этом есть свой тайный умысел. Не будь такой уверенности в человеке, он никогда не встал бы на путь настоящей любви к ближнему, обращающей недостатки в достоинства, существующей вопреки здравому смыслу, лишенной рационального начала. Такая любовь не живет в одиночку, ее всегда сопровождает страх, подталкивающий к самопожертвованию ради близких и заставляющий ценить каждое мгновение жизни. «Ты без меня пропадешь», – думают родители, держа за руку своего ребенка. «И вы без меня пропадете», – через какое-то время вторит он им, даже не замечая, что произошла та самая, ключевая перемена мест, отвечающая непоколебимой логике жизненного процесса, когда одно поколение уступает дорогу другому.

– Мам, пап, – подала голос с заднего сиденья Ирина, вдруг почувствовавшая себя в ответе за то, что происходит с ее бестолковыми родственниками. – Давайте вернемся? Ну его, этот ресторан! – Что-то подсказывало ей, что ничего хорошего из этой поездки не получится.

– Как это?! – захорохорился Миша, не любивший менять планы на ходу. – Решили же?!

– Ну и что? – продолжала гнуть свою линию Ира. – Ты-то там чего не видел?

– Я все видел, – самодовольно подтвердил Рузов, – а вот Машка там еще не была. Не свозил, видно, никто. Что, Машуль, клиент жадный попался? – В Мишином голосе прозвучала издевка.

– Почему жадный? – приняла вызов Машенька. – Просто осмотрительный.

– А так бы ты не отказалась?

– Не отказалась бы, – откликнулась Маша, поддавшись на провокацию, в результате чего от ее утреннего умиротворения не осталось и следа. – От тебя разве ж дождешься?!

– От тебя, Маш, тоже толку не много, – не остался в долгу Рузов и, остановив машину, взорвался: – Чего ты хочешь, твою мать?!

– А ты? – забыв о том, что дочь сидит на заднем сиденье, взвизгнула Машенька.

После этих слов Ирина поняла: никакого окончательного перемирия в их семье никогда не наступит. Ее возвращение домой создало в сознании родителей иллюзию безопасности, отчего те начали вести себя как малые дети, утратившие в игре чувство меры. И если раньше присутствие Ирины было для них сдерживающим фактором, то теперь – наоборот: оно провоцировало их все больше и больше, потому что каждому хотелось заручиться ее поддержкой, чтобы доказать виновность другого.

– Вы что?! С ума сошли?! – вмешалась в родительскую перепалку Ирина, проклиная себя за излишнюю доверчивость к их решению начать все заново. – Вы соображаете, что делаете?

– Соображаем! – в запале рявкнул Рузов.

– Нет! Не соображаете! – закричала на отца Ира. – Ни ты, ни мама! Господи! Какая же я дура! Я же знала, что ничего не получится!

– А что, по-твоему, должно было получиться?! Мир, дружба, муси-пуси? Да ты хоть знаешь, что это такое, когда тебе твоя собственная жена рога наставляет?! – Миша никак не мог остановиться.

– А ты своей собственной жене разве рога не наставляешь?!

– Это мое дело! И оно тебя не касается!

– Касается! – Ирина безуспешно попыталась вырваться из машины. – Еще как касается! Мне, между прочим, не все равно, как живут мои родители.

– Правда?! – Рузова просто перекосило.

– Правда, – заплакала Ира. – И я не понимаю, почему ты молчишь, – обратилась она к матери.

– А я понимаю, – перехватил инициативу Миша. – Твоя мать молчит потому, что ей крыть нечем. Так ведь, любимая?

– Так ведь, любимый, – спокойно согласилась с ним Машенька. – Прости меня, пожалуйста.

– Прости?! – возмутилась Ирина. – Он тебя «прости»? И ты вот так спокойно это говоришь?

– А как по-другому?

– Но ведь он тоже виноват!

– Да какая теперь уже разница? – резонно рассудила Маша и обернулась к мужу: – Открой мне дверь. Я выйду.

Рузов разблокировал замок и, перегнувшись через жену, распахнул дверцу:

– Иди.

Машенька вышла.

– Ты тоже можешь идти, – бросил он через плечо сидевшей сзади дочери и положил руки на руль. – Не держу…

Оставшись один, Рузов моментально успокоился и включил радио, громко поприветствовавшее его оглушительным треском. «И тут непруха», – пробормотал Миша и выгреб компрометирующее содержимое бардачка: презервативы, интимный гель, пару пузырьков антисептика. Все это, вместе взятое, было выброшено из окна машины в обмен на несвоевременные мысли о том, что только Машка могла ездить рядом, на соседнем сиденье, и ни разу не посмотреть, что находится прямо у нее под носом. Причем столько лет!

«И еще столько бы ездила!» – то ли с досадой, то ли с какой-то особой признательностью подумал о жене Рузов и вытащил из багажника старый матрас, который когда-то служил им с Машенькой спальным ложем, а потом превратился в передвижную кровать для его многочисленных любовниц, не гнушавшихся сексом в автомобиле, благо тот был вполне для этого приспособлен, с просторным салоном и раскладывающимися сиденьями. «Сжечь, что ли?» – на минуту озадачился Миша, а потом просто зашвырнул матрас в кусты. Отряхнув руки, Рузов уселся в машину и, развернувшись, медленно тронулся вперед, размышляя над тем, как разрешить сложившуюся ситуацию. Он прекрасно понимал, что не справился, что не оправдал надежд единственной дочери, что все испортил, но от этого легче не становилось. Наоборот, чем дальше он оказывался от места, где произошла эта роковая перепалка, тем сильнее становилось его желание вернуться обратно. Так Рузов и сделал. Оказавшись на месте, он вышел из машины, поднял матрас со словами: «Еще пригодится» – и вновь засунул его в багажник. Теперь Миша понимал, что не готов расстаться ни с чем, что раньше составляло смысл его жизни: ни с женой, ни с дочерью, ни даже с этим проклятущим матрасом. «Как будет, так и будет», – решил Рузов и помчался догонять своих девчонок, наивно полагая, что уж в этот раз все сложится как нельзя лучше.

– Вы что, мне не верите? – удивился он, не увидев в глазах жены и дочери никакого интереса к его словам.

– Верим, Рузов, – обогнула его Машенька и двинулась дальше. Ирина поспешила – за ней, хотя предпочла бы с комфортом доехать до дома, а еще лучше – до бабушки.

– Вы что, сговорились? – заподозрил Миша и, бросив машину на обочине, потащился за ними следом.

– Слушай, Рузов, – Машенька остановилась и посмотрела мужу в глаза, лукаво прищурясь, – тебе не надоело выяснять отношения? Лучше довези нас до дому и можешь быть свободен. Куда ты там собирался? На встречу? Вот и иди…

«Надо будет, пойду», – проворчал про себя Миша и весь вечер оставался дома, периодически заглядывая в комнату то к дочери, то к жене. Но ни та ни другая не проявляли на сей счет никаких особых эмоций. Дождавшись темноты, Рузов вышел во двор и подозвал Жульку, безгранично счастливую от обрушившегося на нее хозяйского внимания. Почувствовав себя на минуту собачьим богом, Миша в задумчивости почесал псину за ушами, послушал, как та мерно постукивает хвостом по земле, и вернулся в дом.

Свет горел только в спальне.

– Легла?

– Ируська-то? – Машенька быстро поняла суть вопроса. – Давно.

– Может, поговорим?

– О чем? – Маша отложила телефон в сторону.

– О нас с тобой, – ответил Рузов и поежился: фраза прозвучала ненатурально, как в кино.

– Мишка, хватит, – не поддержала его Маша. – И так уже все ясно.

– Что? – У Рузова похолодело в животе.

– Как жили, так и будем жить, – скороговоркой произнесла Машенька и начала укладываться. – Ложись, очень спать хочется.

– Сейчас, – засуетился Миша и торопливо стал стаскивать с себя шорты, как будто от того, насколько скоро он окажется в постели, что-то зависело.

* * *

Ночью лежавшая без сна Ирина сквозь стенку отчетливо слышала материнские стоны, невнятное бормотание отца и мерный скрип огромной кровати. Догадаться о том, какова природа этих звуков, было нетрудно. Гораздо труднее было признать тот факт, что эта сторона взаимоотношений между мужчиной и женщиной способна заставить забыть о нанесенных обидах и о пережитых унижениях. Ирина не понимала, как это возможно, но осуждать родителей не торопилась, по-детски радуясь их воссоединению. Ее сексуальный опыт был столь мал, что она еще не успела разувериться в том, что если это происходит, значит, люди по-настоящему любят друг друга.

Утром Ирина проснулась с ощущением восстановленного миропорядка. Вчерашний день еще владел ею, но это было равносильно общей слабости, которая всегда наступает после высокой температуры: временное состояние, пройдет.

Из-за дверей до нее доносился голос матери и приглушенный лай Жульки. Ирина легко поднялась, вышла в гостиную, отметив про себя, что отец еще в спальне, спит, завернувшись с головой в одеяло.

«С кем она разговаривает?» – удивилась Ира и пошла на голос, доносившийся из комнаты для гостей. Встав возле двери, она прислушалась:

– Да, любимый, – ворковала Машенька и заливисто похохатывала. – Конечно, Ванечка. Очень по тебе соскучилась, милый… Честное слово…

– Два сапога пара, – вздохнула Ирина и, секунду поразмыслив, открыла дверь, чтобы произнести: – Доброе утро, мам…

На фиг нужен!

На вопрос Олега «ты меня любишь?» Яна никогда не отвечала «да». Усмехнется криво, ресницами пару раз хлопнет, отведет глаза и вымолвит с характерной саркастической интонацией: «Проходили уже, помню…»

Эти двое были знакомы целую вечность. Не исключено, что небесами им было суждено стать мужем и женой. Но не сложилось. Когда карты судьбы выстроились в нужную комбинацию, оказалось, что у Яны другие планы. Она только-только начала постигать мир взрослых отношений, и лица мужского пола вызывали в ней закономерное любопытство, которое, то ли к счастью, то ли к сожалению, часто сопровождалось спонтанными поступками с далеко идущими последствиями. Что ж, Яна Нестерина была молода и недальновидна, Олег Скворцов – амбициозен и романтичен, отношения между ними не заладились, и свадьба расстроилась из-за пустяка на этапе, когда все уже знают, но еще никто не приглашен.

«На фиг нужен!» – разозлилась тогда на Олега Яна и отказалась считать невинный поцелуй с его товарищем серьезной причиной для расставания. У лейтенанта Скворцова на сей счет было другое мнение. Встав в позу, он отверг саму возможность примирения и в знак протеста отбыл холостым по месту службы в далекий Тикси, хотя до последнего думал, что уедет в Чехию, даром, что ли, его мать, хитромудрая Аэлита, подняла все связи и заручилась поддержкой на самом высоком уровне.

«Предают только свои», – сказал ей на прощание сын и передал незапечатанное письмо для Яны, в котором коротко сообщалось: «Ты можешь считать себя абсолютно свободной».

«А я и не считала себя связанной», – прочитав послание, криво усмехнулась та и начала наслаждаться насыщенной жизнью «особы в поиске», до которой время от времени доносились вести о том, как складывается жизнь бывшего жениха. Аэлита, надо отдать ей должное, не выпускала Яну из виду и как-то умудрялась дружить с ней, невзирая на «отягчающие обстоятельства», словно чувствовала: что-то еще будет.

Иногда подобное ощущение возникало и у Олега с Яной, но они старательно гнали его прочь и пытались строить свою жизнь без оглядки на прошлое, наивно полагая, что оно у них было. На самом же деле, кроме долгих задушевных разговоров, нескольких совместных визитов к друзьям и родственникам, поездок на пляж и трех самоволок Олега, не было ничего такого, что могло бы дать серьезный опыт, на основе которого люди обычно возводят здание своей будущей жизни по аналогии или от противного. Весьма небогатая событиями история отношений Олега Скворцова и Яны Нестериной была прервана в тот самый момент, когда до кульминации еще далеко, а действие не продвигается ни вперед, ни назад. Но что самое странное, этот эффект «топтания на месте» и тот и другой ощущали и спустя много лет. Что Яна, что Олег невольно измеряли каждое ключевое событие своей жизни, все время используя мучительное «А что, если бы?..».

«Незавершенный гештальт», – со знанием дела сказали бы специалисты и, наверное, были бы правы. Но ни Яна, ни Олег научными понятиями не оперировали и продолжали томиться от того, что жизнь проходит не так, как было предначертано: не с теми и не там. Как нарочно, подливала масла в огонь Аэлита, так и не смирившаяся с тем, что эти двое по-прежнему находятся по разные стороны баррикад. Но в отличие от Яны с Олегом она терять время зря не захотела и добровольно присвоила себе роль (миссию) посредника. Проявлялось это в том, что от раза к разу Аэлита призывала Яну к себе под предлогом навестить город детства, не пожалеть время на дорогу, чтобы увидеться, пообщаться, потому что всякий раз может быть последний раз.

«Ну пожалуйста, ну очень тебя прошу!» – уговаривала она Яну, и та, немного подумав, соглашалась и мчалась в Ревельск вместе со своим пятилетним сыном Марком. Свое исчезновение она объясняла настойчивым желанием побыть в одиночестве, побродить по родным местам, отдохнуть душой. «Только и всего», – словно извиняясь, улыбалась родне Яна и готовилась к свиданию с любимым городом так тщательно, будто отправлялась на встречу с любовником.

Аэлита всегда встречала ее на ревельской набережной, где традиционно назначали свидания все влюбленные пары города, и, завидев издалека, всякий раз подмечала, что та, оказывается, не просто не подурнела, а, наоборот, стала еще краше. «Видимо, жизнь ее балует», – с неудовольствием признавала она и думала, что обязательно позвонит сыну и расскажет о встрече с Яной и о том, что у той все хорошо, но почему-то глаза грустные, как будто что-то скрывает. «А может, и правда скрывает?» – тешила себя надеждой Аэлита и всматривалась в Янино лицо, пытаясь разглядеть в нем следы тоски и неудовлетворенности жизнью. Не обнаружив таковых, спешно меняла стратегию.

– Знаешь, Яночка, у Олега все неважно. С женой, Оксаной, не ладят. Чужие люди. Дочь, Ева, растет как сорная трава: месяц – у меня, месяц – у другой бабки. Один плюс – Олежка хорошо зарабатывает, вот недавно здесь у нас квартиру купил. Говорит, для себя, ту – жене оставит.

– Они что, разводятся? – с виду абсолютно равнодушно уточняла Яна, а в груди какой-то зловредный чертенок подпрыгивал да попискивал: «Так и надо! Так и надо!»

– Они все время разводятся, – вздохнув, продолжала Аэлита и с раздражением щелкала замком сумки. – Разводятся, разводятся и никак не разведутся. Олег живет на два дома: работает в Братске, выходные проводит у нас, в Ревельске.

– Один?

– Когда один, когда Евку с собой берет. Она за ним как хвост: на рыбалку, на охоту. Не девка, а сын полка. Худая, высокая. На тебя даже чем-то похожа, – разливалась соловьем Аэлита, а потом резко меняла тему: – У тебя есть любовник?

Не проронив ни слова, Яна таинственно улыбалась в ответ.

– Понимаю, понимаю… – лихорадочно трясла головой Аэлита, но с выбранного пути не сворачивала. – Со мной ты можешь говорить об этом совершенно спокойно и ничего не опасаясь. К тому же ты, наверное, догадываешься, у меня всю жизнь были любовники. Всю жизнь!

– Вы не были замужем, Аэлита Федоровна, – напоминала ей Яна и снова улыбалась своей странной улыбкой, полной то ли иронии, то ли превосходства над собеседником.

– Ты не поверишь, Яночка, но когда-то и я была замужем.

– Почему же не поверю, Аэлита Федоровна. – Яна снова прикрывалась своей улыбкой. – Вы мне об этом рассказывали.

– Но о другом-то я тебе не рассказывала! – возмущалась Аэлита и с неприкрытым удовольствием пускалась в дальнее плавание по волнам памяти, в процессе которого не забывала отмечать, что любовники – это нормально, без них нет ни здоровья, ни красоты, ни материального благополучия. – Мало того, – добавляла она, – я и Олегу все время пытаюсь донести эту мысль, но он меня, глупый, не слушает, только раздражается, машет рукой, да еще и огрызается: «Никого мне не нужно!»… Можешь себе представить?!

– Не могу, – лукавила Яна, а потом невзначай уточняла: – То есть вы уговариваете сына завести любовницу? Правильно я поняла?

– Абсолютно! – Аэлита вдруг переходила на шепот. – Пусть уж лучше любовница, чем такая жена. Холодная и жадная!

– А с чего вы решили, что она «холодная и жадная»? Олег сказал?

– Ну что ты, Яночка! Разве же он скажет?! Ничего он не говорит. Молчит. Брови хмурит. И на все один ответ: «Не лезь, мать, не в свое дело».

– А мне-то вы зачем это рассказываете, Аэлита Федоровна? – однажды поинтересовалась у нее Яна и тут же получила предельно искренний ответ:

– А кому же я еще должна об этом рассказывать?! Соседям, что ли?

В том, что Аэлита вела эти разговоры с определенным умыслом, у Яны никаких сомнений не возникало. Только теперь было важно определить с каким. То ли действительно хотела облегчить душу, то ли просто подыскивала сыну женщину, общение с которой было бы не просто приятно, но и безопасно во всех отношениях. Правда, Яну несколько коробило, что Аэлита Федоровна словно не замечает факт ее замужества и говорит о сексуальных потребностях Олега так, словно это в порядке вещей. «Интересно, он об этом знает?» – все время думала она и вглядывалась в лицо Аэлиты, пытаясь определить, так ли это.

Несколько раз Аэлита Федоровна приглашала Яну на свои дни рождения, сопровождая это словами о том, что «будут только свои: ты, я и Олежка», и все время получала отказ. Что и неудивительно! О чем она думала, приглашая к себе, в Ревельск? О том, что Яна вот так запросто бросит сына, мужа, скажет им, что должна отлучиться на пару дней, и без лишних объяснений уедет, чтобы увидеться с бывшим женихом и его матерью?

«Не слишком ли жирно?!» – злилась всякий раз Яна и, лишенная покоя, лежала ночами без сна, с ненавистью уставившись в широкую спину супруга. Понимание того, что на его месте должен быть тот, другой, становилось все острее, но она боялась признаться себе в этом, потому что в этом случае все, что было создано ею за столько лет, становилось бессмысленным.

«На фиг нужен!» – по привычке мысленно давала она отставку Олегу, который, кстати, не делал никаких встречных телодвижений, и это ее злило еще больше.

– Позвони Яне! – почти требовала от сына Аэлита, видя, как тот мается с нелюбимой женой.

– Зачем? – багровел Олег и стеной двигался на мать, чтобы вновь сказать: «Не лезь не в свое дело».

– А что такого-то? Она же мне звонит, – держала удар Аэлита, задавшаяся целью любой ценой свести этих двух, упертых и глупых. – Между прочим, у нее тоже в семье не все в порядке, – словно невзначай закладывала бомбу с замедленным механизмом Аэлита Федоровна и тут же как ни в чем не бывало предлагала: – Борщ будешь?

– Буду, – автоматически соглашался Олег и застывал над тарелкой с ложкой в руке.

– Ешь, ешь, – напоминала ему о себе мать и, сев рядом, требовала ее выслушать.

– Ну… – бурчал Олег и откладывал ложку в сторону.

– Доешь сначала, – делала небольшой шажок назад Аэлита, отчего аппетит сына сразу же угасал.

– Говори, – Олег в отличие от матери был немногословен.

– Ты думаешь, я не вижу?! Эти твои рыбалки, охоты, лыжи-мыжи, жизнь на два дома. Евка говорит, вы с Оксаной неделями не разговариваете. А если разговариваете, то все время о деньгах…

– А о чем с ней еще разговаривать?

– А о чем с женами разговаривают? – наскакивала на сына Аэлита.

– Не знаю, – пожимал плечами Олег и походя интересовался: – Вот о чем с тобой отец разговаривал?

– Обо всем! – торжествующе заявляла Аэлита Федоровна и в присущей ей манере кардинально меняла тему: – Вкусный борщ? Давай с собой налью?

– Не надо, – отказывался Олег и вновь приступал к еде, чтобы потом в остервенении бросить ложку, как только мать заговорит о гаражах, банях и распутных девках, которые только и делают, что подстерегают его с одной-единственной целью – напоить клофелином, обобрать до нитки, да еще и заразить чем-нибудь страшным, о чем в приличном обществе даже говорить не принято. – Да с какого перепугу?! – начинал кричать Олег и требовать ответа на один и тот же вопрос: – Сколько мне лет? Ты помнишь, сколько мне лет?!

– Я родила тебя в тридцать.

– Я не спрашиваю, во сколько ты меня родила! Я спрашиваю, сколько мне лет?!

– Тридцать пять.

– И что, ты думаешь, в тридцать пять лет твой сын не заработал себе на приличный эскорт?!

Сначала Аэлита терялась, слово «эскорт» ей было знакомо только в одном значении – «почетный». О существовании каких-то других эскортов она даже не подозревала, но уже через пару секунд делала вид, что все поняла, и не моргнув глазом продолжала:

– И что с того?

– Да ничего, – вдруг успокаивался Олег и вновь брался за ложку: – Можно я доем?

– Доешь, – разрешала Аэлита и садилась напротив. – Вот что ты на меня злишься, Олежка?

– Я не злюсь…

– Нет, злишься. Я же вижу… А у меня сердце кровью обливается, когда я подумаю, как ты живешь. А ведь все могло бы быть по-другому…

– Не начинай, мать, – мрачнел Олег и отодвигал от себя тарелку.

– Не буду, – моментально подчинялась та и вытаскивала откуда-то приготовленную бумажку с телефоном Яны. – Может быть, все-таки позвонишь?

– И что я ей скажу?

– «Здравствуй».

– И все? – усмехался Олег материнской наивности.

– И все. Этого, на мой взгляд, достаточно.

– И тебя не смущает, что она замужем, что у нее, наверное, хорошая семья, устоявшаяся жизнь, что ей даром не нужны эти звонки с того света. Ты же, по сути, на грех меня толкаешь, не думала?

– Думала. – Аэлита становилась серьезной. – Но ты не переживай, еще неизвестно, что более грешно: жить в любви с чужим мужем или без любви, но со своим.

– Тебя послушать, так мир на одной любви держится, – кривился Олег и шел к выходу.

– Почему только на любви? На связях, на деньгах, да мало ли на чем, – тащилась вслед за ним Аэлита и лихорадочно соображала, какой еще аргумент мог бы повлиять на ее сына: – И потом, я же не вечная. Умру – с кем останешься?

– Я с семнадцати лет в автономном плавании так-то, – посмеивался Олег и щедро обещал матери, что пока той не исполнилось сто, он обязательно что-нибудь придумает.

– А что думать-то? – тут же подхватывала Аэлита Федоровна и перед тем, как закрыть за сыном дверь, выкрикивала прямо в подъезд: – Просто возьми и позвони.

«Обязательно!» – бормотал себе под нос Олег и, скомкав листок, выбрасывал его, как чек из продуктового магазина.

Если честно, он не понимал материнской настойчивости и в глубине души считал, что все ее происки – глупость несусветная. Неужели она всерьез считает, что вот так, спустя десять лет, можно взять позвонить, сказать: «Здравствуйте» – и предложить встретиться? Да с какой стати?! И потом, что он ей скажет? Что сожалеет, что был глуп, молод, что потом интуитивно искал женщину, похожую на нее, а женился на первой, объявившей себя беременной? И не то чтобы он сомневался в собственном отцовстве, но иногда, глядя на Евку, всерьез задумывался о том, а вдруг? А вдруг не его?! Но потом успокаивался и отмечал, что точно такая же Евка могла бы быть и у него с Яной, но теперь уже не судьба… И пусть в конце концов мать успокоится и перестанет мотать ему нервы, потому что никому он звонить не будет, и гори все синим пламенем, потому что жизнь не задалась и лучше уже не будет.

«Будет!» – не отчаивалась Аэлита, и раз за разом выкладывала перед сыном листок с номером телефона, прекрасно понимая, что, скорее всего, тот вновь его выкинет. «Ну и что?» – не останавливалась она и настраивалась на долгое ожидание. «Терпенье и труд все перетрут», – по-пионерски подбадривала себя Аэлита и продолжала невидимую борьбу на два фронта, периодически напоминая о себе и о своем сыне Яне. Но, помучившись так с годок-другой, Аэлита Федоровна наконец не выдержала и махнула рукой на неблагодарное посредничество.

«Да делайте вы что хотите!» – с обидой заявила она сыну и отправилась в санаторий поправлять подорванное сводничеством здоровье. «Скатертью дорога!» – мысленно пожелал Олег матери и вытащил из кармана обтрепавшийся листок с заветным номером.

Через неделю Яна взяла трубку и первой сказала: «Здравствуй, Скворцов». И последние четырнадцать лет она так и называла его по фамилии, примерно с одной и той же интонацией человека, который практически всегда недоволен тем, что его побеспокоили.

– Мне кажется, мы не договорили, – сказал тогда Олег, не ответив на приветствие.

– Ну почему же? – не согласилась с ним Яна и тут же напомнила: – Вот уже десять лет я следую твоему совету и считаю себя совершенно свободной.

– Ну ведь ты, если я правильно осведомлен, замужем? – больше для поддержания разговора уточнил Скворцов и тут же проклял себя за слабохарактерность.

– Замужем, – подтвердила Яна, и тон ее изменился: – Ты вроде бы тоже не холост.

– Можно сказать, холост, – вдруг разволновался Олег и уже намеревался пожелать Яне всего хорошего, как она со свойственной ей жесткостью задала вопрос:

– Зачем ты мне звонишь?

– Захотелось… – промямлил Скворцов, понимая, что тот текст, который он тщательно продумал накануне, благополучно выветрился из памяти.

– Понятно…

– Ничего тебе не понятно. Мне и самому непонятно, зачем я тебе звоню. Зачем мне все это? Через столько лет…

– Ну, может быть, потому что тебе любопытно? – подсказала Яна Олегу и внутренне напряглась, знала, что от его ответа будет зависеть многое. Чуть ли не все. И Скворцов не сплоховал и сказал просто и коротко:

– Давай встретимся.

На первый взгляд в этих словах не было ничего особенного. Они были так же привычны и понятны, как солнце в небе, как трава под ногами, как дождь осенью, как снег зимой. Но вместе с тем в них была такая сила желания, почувствовав которую любая женщина сочтет себя избранной. И Яна не стала исключением.

Первые лет пять они встречались не больше двух-трех раз в год. Этого было достаточно, потому что то напряжение, которое охватывало их обоих, было по сути своей губительно и напоминало удар высоковольтного шокера, ведущий к общему параличу. После него приходилось так долго восстанавливаться, что всякий раз возникали мысли о целесообразности следующей встречи.

– На фиг нужен! – делилась с подругой Яна и жаловалась на то, что испытывает странные ощущения. – Словно внутри все вынули, а вложить забыли. Ненавижу это состояние! – жаловалась она и мучительно морщилась, вспоминая домогательства мужа, который, как нарочно, настойчиво требовал удовлетворения своего главного права.

В отличие от Яны, теперь уже Владимировой, Олег не имел возможности обсуждать свое состояние с третьим лицом. Да он и не стал бы этого делать. Для выхода из жесточайшего аута Скворцов изобрел свою систему мер. Он никогда не ехал домой в Братск сразу, останавливался в Ревельске, в квартире, полной ружей и рыболовецких снастей, где забирался с головой под одеяло и долго блуждал по отсекам памяти, пытаясь восстановить в деталях пережитые ощущения. И только когда переставало гореть внизу живота, Олег выбирался наружу и долго сидел в абсолютной темноте, сознательно не включая света, дабы любопытная Аэлита не обнаружила, что сын у себя дома, и не явилась проведать. Он все равно бы не открыл, невзирая на уважение к ее возрасту.

Иногда ему было даже трудно дышать. Расставшись с Яной, Олег вдруг начинал испытывать нехватку воздуха и, чтобы справиться с этим мучительным состоянием, залпом выпивал двести граммов коньяка. Не помогало. Тогда Скворцов укладывался на диван и методично метал дротики в противоположную стену, украшенную фотообоями, изображавшими сцену охоты на кабана, на котором, как и на лицах охотников, не осталось ни одного живого места. Но он не обращал на это никакого внимания, потому что все его мысли были связаны с Яной. Теперь ему о ней напоминало абсолютно все: улицы Ревельска, по которым она, возможно, когда-то ходила, рекламные проспекты туристических агентств (не исключено, что была), манекены в витринах (похожа – не похожа?), даже детские площадки, и те сигнализировали Олегу о том, что и здесь могла бы быть Яна… А дальше его воображение пускалось во все тяжкие, и рядом с ее образом возникал образ его несуществующего сына, его несуществующего пса и его самого, счастливого и довольного… Скворцов даже сны видел, и тоже «семейного» содержания. Но ни о чем подобном он, разумеется, Яне не рассказывал и продолжал играть роль холодного, рационального человека, воспринимающего все эти слезливые сопли-слюни через призму одного-единственного вопроса: «Сколько это будет стоить?» И так, наверное, могло бы продолжаться довольно долго, если бы в одну из встреч Яна не призналась, что сделала аборт, и отчасти потому, что не была уверена, кто отец ребенка.

– Я! – с готовностью выпалил Олег и чуть не расплакался от вставшей комком в горле жалости.

– Да с какой стати?! – изумилась Яна, в принципе, расстроенная этим фактом, но не настолько, чтобы испытывать угрызения совести, а уж тем более убиваться. Она никогда не любила детей, за исключением собственного сына, и всегда честно признавалась в этом. «Я тоже», – обычно вторил ей Скворцов, но сегодня весь вид его говорил об обратном. – А что ты так расстраиваешься-то? – полюбопытствовала тем временем Яна и обмерла, когда услышала ответ:

– Потому что я бы хотел этого ребенка.

– А я нет, – моментально среагировала она и отвернулась: слова Олега застали ее врасплох. Яна ожидала другой реакции, примерно такой же, как у мужа: «Поступай как знаешь. Хочешь – оставляй. Не хочешь – не оставляй». – «А ты?» – желая разделить ответственность за свое решение, уточнила она у него и услышала в ответ обидное: «Мне все равно».

– Пожалуйста, – обнимая, потребовал от Яны Скворцов. – Никогда ничего не предпринимай, не посоветовавшись.

– С какой стати?! – тут же возмутилась она и безуспешно попыталась высвободиться из скворцовских объятий. – Ты мне не муж.

– Не муж, – тут же согласился Олег и добавил: – Но мог бы им быть. И пожалуйста, никогда не говори мне это дурацкое «с какой стати». С такой! Для меня это важно. Все важно.

– Это глупости! – Яна еще пыталась с ним спорить, а сама между тем почти теряла сознание от этой головокружительной близости и чувствовала, что вот еще секунда, и ее, отдельной от Скворцова, больше не останется, так и растворится в нем, разольется, как кровь, по его венам.

Эти первые пять лет после десятилетнего перерыва секс между ними был тяжел и агрессивен: животная страсть, по нескольку раз за встречу, до болевых ощущений и полного изнеможения. И все равно было мало, и Скворцов умолял Яну остаться на ночь, но та категорически отказывалась и рвалась домой, хотя знала, что через несколько часов пожалеет, что уехала рано, и будет томиться среди домашних и все время ловить себя на мысли, что муж как-то странно смотрит, и сын тоже, хотя он-то о чем может догадываться?! Для того чтобы не находиться в их поле зрения постоянно, Яна то и дело будет уходить в ванную и по полчаса стоять там под душем, переключая рычаги: холодная – горячая, холодная – горячая. И всякий раз по возвращении из ванной супруг будет взирать на нее с плотоядной улыбкой, наивно полагая, что вся эта чистота для него. А на самом деле – не для него, а для того, чтобы смыть этот запах, эти ощущения, эту предательскую памятливость кожи, когда всякое чужое прикосновение вызывает тошноту, но ты должна не подавать виду и отзываться на все призывы, даже если они невыносимо дурацкие, совершенно нетерпимые и болит все, и нельзя пошевелить ни рукой, ни ногой, а надо-надо-надо-надо… «Голова болит», – пыталась увильнуть от выполнения супружеских обязанностей Яна, но тщетно. «Еще один раз – и пройдет», – обещал ей супруг, и той не оставалось ничего другого, как стиснуть зубы и согласиться.

– Я больше так не могу, – однажды взмолилась она и предложила Олегу: – Давай расстанемся.

– Почему?

– Потому что я после тебя болею. Я потом месяц восстанавливаюсь. Месяц собираюсь, месяц восстанавливаюсь. Каждая встреча отнимает у меня два месяца полноценной жизни. Подсчитай, сколько за год?

– Четыре. Не так уж много. Если сложить все вместе за несколько лет, то от силы два года. Мне кажется, это невысокая цена за десять украденных лет жизни.

– У меня не было никакой украденной жизни, – запротестовала Яна. – У меня все было хорошо, все было спокойно, пока не появился ты. И вот теперь все разваливается на глазах.

– Я тебе не верю, – голос Олега стал жестким. – Я не верю ни одному твоему слову про то, как тебе было хорошо в браке до тех пор, пока не появился я. Так не бывает. Если между мужем и женой действительно все хорошо, они не изменяют друг другу. В принципе! Нет нужды.

– Правда?! – снова зазвучала эта ненавистная для Скворцова саркастическая интонация надуманного превосходства.

– Правда, – с готовностью произнес он и больше не проронил ни слова.

Яна тоже какое-то время помолчала, а потом, видимо, оскорбилась и ехидно уточнила:

– А ты уверен, что можешь разговаривать со мной в таком тоне?

– Уверен, – подтвердил Олег и услышал в ответ:

– Хорошо. Я об этом подумаю.

Года два они не встречались, благо дело и поводов для случайного столкновения не было. В городах жили разных: он – в Братске, она – в Старгороде, часа четыре езды, не меньше. Ревельск – где-то посередине… Только теперь туда Яна не поедет: ни за что, ни за какие коврижки! «Уж если рубить хвост, то разом», – здраво рассудила она и сосредоточилась на том, что двойная жизнь ни к чему хорошему не привела. Как из рога изобилия посыпались испытания, одно страшнее другого: то сын заболеет, то муж, то родители. «В наказание», – паниковала Яна и каждую неприятность рассматривала как кару небесную.

– Это неправильно, – предостерегала ее подруга и с грустью наблюдала за тем, с каким остервенением принимала Яна вину на себя и, словно юродивая, была готова нести добровольно надетые вериги по жизни.

– Может быть, дальше станет легче, – не переставала надеяться Яна, но легче не становилось. Наоборот, тоска основательно поселилась в ее доме на правах постоянного жильца, чуть ли не главного квартиросъемщика.

– Ты никогда ничего не хочешь, – упрекал ее муж. – Куда бы нас ни пригласили, складывается впечатление, что ты отбываешь повинность и мучаешься рядом с людьми.

– Что тебя не устраивает, Владимиров? – лениво огрызалась Яна и, думая о том, как же с этим справляется Олег, приводила в свою защиту неоспоримые доводы: – У тебя рубашки выглажены? Обед сварен? В доме порядок?.. Чего тебе не хватает?

– Внимания, – емко выражал суть претензии супруг и вопросительно смотрел на жену: «Мол, что скажешь?»

– Фигня все это! – не раздумывая, набрасывалась на него Яна и чеканно проговаривала: – Я – хорошая мать. И не самая плохая жена. А то, что у меня, как и у любой женщины, могут быть не самые лучшие дни в жизни, так это абсолютно естественно.

– По моим ощущениям, «не лучшие дни» в твоей жизни приобрели хронический характер. А может быть, это называется очень просто? Разлюбила? Охладела?

– Устала, – снижала обороты Яна и буквально прикусывала язык, чтобы не выпалить: «И не любила, и не желала, и не хочу…»

Это «не хочу» в придачу с «голова болит», «плохо себя чувствую» звенело у Владимирова в ушах постоянно, вплоть до того, что он вообще начал подозревать жену в патологической холодности и по неграмотности связывал это с ранним климаксом.

– Когда он наступает? Не около сорока?

– У кого как… – уходила от ответа Яна, попутно размышляя над тем, а не упростить ли себе жизнь, подыграв мужу.

– Уходят лучшие годы жизни, – все время попрекал жену Владимиров, и чувство вины в Яне становилось все сильнее. – Объясни мне, в чем смысл нашего брака? Мы не спим вместе, я постоянно испытываю дефицит заботы и тепла. И это при том, что многие люди моего возраста заводят новые семьи, рожают детей…

– Ты не захотел ребенка, – тут же напомнила супругу Яна, но тот этого укола словно не заметил. Тогда Яна обеспокоилась и вернулась в их спальню, рассудив, что раз спрашивает, значит, всерьез раздумывает над сменой жизненных ориентиров. Как это ни странно, но она патологически боялась развода, хотя никаких показательных примеров перед нею отродясь не бывало: ее уже пожилые родители жили в браке долго и счастливо. И ведь Яна, помнится, тоже так собиралась и считала Владимирова для этого вполне подходящей кандидатурой: порядочный, спокойный, ответственный, чем не вариант? И вот теперь у этого варианта в голове определенно вызревала мысль о расставании, да еще и с такой скоростью!

Временами Яна пыталась представить, что произойдет, если развод состоится? И взвесив все за и против, снова и снова убеждалась в том, что ее беспокоит не столько гипотетическое безденежье, размен квартиры, сколько реакция окружающих. «Я – социальное существо», – объясняла она себе собственную трусость и ссылалась на то, что не хочет разочаровывать ни родителей, ни сына. Тот факт, что в стремлении избежать осуждения она невольно заедает жизнь собственного супруга, Яна игнорировала. Гораздо важнее для нее были внешние благополучие и респектабельность.

Совсем по-другому на эту же ситуацию смотрел загнанный в угол Скворцов, открыто заявивший жене, что «не любит» и «не хочет» и вообще не видит смысла в их взаимодействии, которого, добавил он, «как такового, в сущности, нет».

– И что ты предлагаешь? – полюбопытствовала жена, не питавшая никаких иллюзий на предмет чувств, лежащих в основе их брака.

– Жить отдельно. – Олег многого не требовал.

– Живи, – разрешила ему жена, но от развода отказалась, сославшись все на тот же эфемерный социальный статус, согласно которому женщина к сорока годам обязательно должна быть замужем. – К тому же, – добавила она, – я не для того выходила за тебя, чтобы сейчас взять и отдать тебя другой бабе.

– Ни о какой бабе не идет речь, – поморщился Скворцов и предложил Оксане откупные: квартиру в Братске, денежное содержание и полное обеспечение Евки. – Согласна?

– В обмен на штамп в паспорте? – тут же конкретизировала жена и озадачилась тем, как мгновенно улучшить свое материальное положение.

– Дался тебе этот штамп в паспорте! – искренне изумился Олег и сформулировал свои требования: – Штамп в паспорте можешь оставить себе. Мы просто живем в разных квартирах: ты – в Братске, я – в Ревельске. Только и всего, все остальное останется без изменений. Просто я должен быть уверен, что на мою территорию ты ни ногой.

– А ты на мою можешь заходить, – томно улыбнулась Скворцову жена и заскользила крохотной ножкой по его брючине. От неожиданности Олега даже передернуло, и это вызвало ужесточение требований со стороны Оксаны: – Наш развод для окружающих – тайна за семью печатями, это раз. Евка должна видеть тебя несколько раз в неделю, это два. Причем не на пять минут – вещи забрать, а по-настоящему – до утра. И наконец, три. Я – женщина и искать сексуального партнера на сайтах мне не к лицу, поэтому иногда тебе придется исполнять свой супружеский долг, невзирая на то что ты ко мне ничего не испытываешь.

– И как часто? – скривился Скворцов, даже не скрывая собственного неудовольствия.

– Ну а это уж как получится, – смилостивилась жена и отпустила Олега на все четыре стороны с твердым намерением выжать из того все, что только можно, пока позволяют обстоятельства.

– И как же? – растерялась посвященная в супружеский договор Аэлита и расплакалась.

– Я-то думал, ты обрадуешься, – удивился материнской реакции Скворцов, ибо еще какое-то время назад она всерьез предлагала ему завести любовницу и даже подсовывала телефоны знакомых знакомиц для того, чтобы как-то разнообразить досуг своего сына. Теперь же, насмотревшись по телевизору разнообразных передач под интригующими названиями «Честный разговор», «Тайная жизнь звезд» и так далее, Аэлита даже стала подозревать Олега в небанальных грехах, например содомии. И чтобы удостовериться в собственной правоте, начала следить за сыном. Она то приглядывала за ним в армейский бинокль, скользя взглядом по светящимся окнам, то внезапно вторгалась к нему в квартиру с надеждой обнаружить там нечто, что подтвердило бы ее подозрения, но все ее усилия были тщетны – жил Олег бобылем, в дом не водил ни друзей, ни женщин, спиртным не злоупотреблял и вообще неизвестно, чем был занят вечерами.

– Ты сойдешь с ума, – посулила ему Аэлита, увидев на диване сына книгу со странным названием «Как почистить свой сосуд кармы?». – Или тебя завербуют в секту. Какую-нибудь Аум Синрикё, – блеснула своими познаниями Аэлита Федоровна и приняла решение – спасти сына от надвигающегося разорения.

– Обязательно, – проворчал Олег и посмотрел на мать столь выразительно, что той не осталось ничего другого, как предложить самое простое решение выхода из кризиса:

– А хочешь, я тебе драники сделаю?

– С чего бы это вдруг?

– Плохо выглядишь, – обронила, не оборачиваясь, Аэлита и по-хозяйски направилась на кухню, откуда была выдворена через пять минут.

– Здесь я хозяин, – напомнил матери Олег и с раздражением отнял у нее недочищенную картофелину. – И я не голоден.

– А по-моему, очень даже голоден, – с какой-то странной интонацией сказала Аэлита и ушла не прощаясь.

«Обиделась» – так объяснил себе ее уход Скворцов и оказался не прав.

В сердце его матери не было места обиде, зато беспокойство укоренилось в нем основательно. Но об этом Олег не догадывался и по-прежнему считал Аэлиту женщиной недалекой, не способной на сильные чувства и тонкие переживания. Да, действительно, природа не наделила его мать каким-то недюжинным умом, но зато с лихвой одарила сильнейшей интуицией, которая в сочетании с житейской хитростью и элементарным расчетом всегда позволяла ей добиваться желаемого. Например, Аэлита категорически не желала мириться с одиночеством сына, потому что считала такое положение дел противоестественным. Любой мужчина, уверяла она, должен быть при женщине, и не важно, жена она ему или любовница. А у этого упрямца нет ни первого, ни второго, и поделать с этим ничего нельзя, потому что Олег глуп и совершенно не знает жизни. Он думает, что ему не везет с женщинами, а на самом деле – просто не понимает, как правильно выбрать. А ведь это целая наука, о которой, кстати, лично она имеет подлинное представление и вполне могла бы стать куратором, но разве в своем отечестве есть пророки?

Парадоксальное взаимодействие, с одной стороны, «сил необъятных», с другой – абсолютной беспомощности лишило Аэлиту покоя. Она томилась в бездействии и чувствовала себя в полной изоляции: обсуждать дела сына с близкими родственниками и немногочисленными подругами, а прежде – завистницами, казалось ей делом неблагодарным, просто невозможным. Тут-то Аэлита и вспомнила про Яну и позвонила той с призывом о помощи.

– Поговори с ним, Яночка, – заворковала Аэлита Федоровна, слепая интуиция которой в очередной раз подвела к судьбоносному выбору собеседника.

– На каком основании? Мы не виделись с вашим сыном семнадцать лет! – легко соврала Яна, возмущенная тем, что Аэлита вновь вторглась в ее жизнь, и как раз в тот момент, когда уже стало немного отпускать и появилась мало-мальская надежда, что удастся освободиться от этой выматывающей душу тоски.

– Ну и что?! – непритворно удивилась Аэлита Федоровна.

– Что значит «ну и что»?! – взвилась Яна и хотела было сказать про то, что вообще они с Олегом – чужие люди, что ей все равно, что она Скворцову не нянька, но потом успокоилась и твердо сказала: – Я не буду этого делать. Кроме того, если он узнает, что вы ввели меня в курс дела, он с вами просто разорвет отношения. Вы же его знаете! Поэтому пусть все остается как есть. Мальчик он у вас не маленький, справится.

– А если не справится?

– Значит, так и должно быть.

«Как бы не так!» – не согласилась Аэлита и проворчала, повесив трубку, что эта Яна, видимо, не мать, а ехидна, раз с таким хладнокровием отказывает ей в помощи, а ведь у самой сын и, значит, должна знать, каково это – смотреть на собственного ребенка и чувствовать, что тому плохо. Но мир не без добрых людей, подумала она и позвонила официальной жене Олега, начав издалека, как там Евочка, и как продвигается ремонт, и почему так давно Оксана ее не навещала, и все ли у них с Олежкой нормально?

– Все нормально, – слукавила невестка, уверенная в том, что Скворцов сдержал слово и не поставил мать в известность.

– А по-моему, Оксаночка, не нормально, – пошла в наступление Аэлита. – Ты – в Братске, Олег – в Ревельске. Или ты всерьез думаешь, что я дура и не вижу, что между вами происходит?

– А что между нами происходит? – осторожно осведомилась Оксана.

– Тебе виднее, – торжествующе произнесла Аэлита и многозначительно добавила: – Только знаешь, что я тебе скажу, дорогая. Вот он так поживет-поживет, поживет-поживет, а потом поменяет замок в двери, а заодно с ним и всю жизнь. Не страшно?

– Нет. – Оксана знала, что говорила.

– Ну, на нет и суда нет, – сникла Аэлита и, не попрощавшись, завершила бессмысленный, как ей показалось, разговор.

На самом же деле звонок свекрови выбил Оксану Скворцову из колеи. И не потому, что та побоялась так называемой смены замков. Чего уж там! Последние несколько лет Оксана и так не имела доступа к квартире мужа, к его тщательно оберегаемому от чужих глаз логову. Ее смутило другое – интонация, с которой Аэлита Федоровна предупреждала о возможных изменениях в жизни Скворцова. Мысль о том, что у него появилась женщина, перед которой тот распахнул двери своей берлоги, неожиданно оказалась для Оксаны мучительна, хотя она никогда не заблуждалась по поводу своего брака с Олегом. Оксана знала, что Скворцов женился на ней по необходимости, потому что не сумел отказаться от ребенка, а ведь мог. Но он поверил на слово и легко решился на брак с нею, объяснив это тем, что сам рос без отца. И в тот момент ей показалось, что это навсегда, потому что у нее самой не было никакого сомнения в том, что это ЕГО ребенок, а значит, из Скворцова можно будет вить веревки и даже приучить его к мысли о том, что она, Оксана, в его жизни навсегда, как и Евка. Но что-то пошло не так, и стало ясно – любви не будет, не развивается любовь в пробирке, какая бы питательная среда для нее ни была создана. А ведь Оксана старалась! Правда, что бы она ни делала, все вызывало в Олеге раздражение. Но и это можно было бы стерпеть в обмен на хорошее отношение или хотя бы элементарную благодарность. Убивало другое – Скворцов не видел в ней женщины и ложился в кровать в надежде на то, что жена устала, что быстро заснет и ничего не попросит. А она-то, наивная, пеньюары на себя натягивала, чулки в цвет подбирала, но ровно до тех пор, пока муж не сказал: «Смешно это, Оксана, член палкой подпирать. Давай лучше ты без этого…» – и покосился на кружевные резинки на ее бедрах. И она послушалась и стянула с себя всю эту «красоту», поклявшись и это выдержать, но теперь-то уже точно в обмен, в частности, на финансовое благополучие.

Не отставая от Скворцова ни на шаг, Оксана задалась целью возвести собственную крепость, ничуть не хуже той, что у Олега в Ревельске, и объявила начало великому ремонту, который длился вот уже несколько лет и требовал все новых и новых вложений. «Когда это закончится?» – возмущался Скворцов, но тем не менее безропотно оплачивал очередной счет за очередной дизайн-проект. «Скоро», – обещала ему жена и нанимала новую строительную бригаду.

И вот теперь, после разговора с Аэлитой, до Оксаны наконец-то дошло, что, похоже, ей придется делиться с другой, а значит, необходимо что-то сделать для того, чтобы деньги не улетали, как прежде, в бездонную бочку, а оседали в виде достойного ежемесячного взноса на ее счете.

– У него кто-то есть? – не выдержав, перезвонила она Аэлите.

– А ты как думаешь? – схитрила Аэлита Федоровна, возликовавшая от того, что лед тронулся, хотя и не совсем в ту сторону, в которую ей лично хотелось бы.

– Ну раз вы так говорите, то, наверное, да, – сделала вывод Оксана и вспомнила свой разговор с мужем о разводе де факто при сохранении штампа в паспорте де юре.

– И ты это так оставишь? – продолжала блефовать Аэлита, плохо понимающая, чем это в реальности может закончится.

– А какие у меня шансы? – Из голоса Оксаны исчезла уверенность.

– Не знаю, – честно призналась Аэлита Федоровна и тут же добавила: – Но какие-то, несомненно, есть… Может быть, ты приедешь? Поговоришь с ним? В конце-то концов, ты взрослая женщина, и не мне тебя учить, как взрослому мужику объяснять, кто в доме хозяин. И потом – у вас ребенок. Ты что, забыла?

– Не забыла, – отозвалась Оксана и посетовала: – Я-то приеду, только вот пустит ли меня он?

– А ты что, в дверь собралась ему звонить?

– А вы что, по пожарной лестнице предлагаете мне в его квартиру забраться?

– Это лишнее, Оксаночка. Возьмешь у меня ключи – сделаешь мужу сюрприз.

Увидев жену в своей холостяцкой квартире, Скворцов взбесился:

– Ты что тут делаешь?! – тут же призвал он ее к ответу, недоумевая, как она вообще здесь оказалась.

– Приехала поговорить. – В словах Оксаны не было ни вызова, ни заискивания, говорила она спокойно и так же спокойно взирала на метавшегося из угла в угол Олега. – Мне кажется, мы приняли неверное решение.

– Ты хочешь отказаться от денег? – тут же поймал ее на слове Скворцов.

– Если это будет полезно для нас обоих, то я готова.

– Ушам своим не верю, – саркастически расхохотался Олег, а потом присел рядом и, не отрывая взгляда от Оксаниного лица, уточнил: – Чего ты хочешь?

– Мне бы хотелось сохранить наш брак, – призналась жена, и Скворцов чуть не поперхнулся.

– Сохранить чего?

– Наш брак, – спокойно повторила она и добавила: – Возможно, родить еще ребенка. Мы уже столько лет вместе, у нас есть Евка, пусть будет еще одна или один. Ты же всегда хотел много детей.

– Я никогда не хотел много детей.

– Все мужчины хотят много детей, – не согласилась с ним Оксана. – Потому что дети – это свидетельство вашей сексуальной состоятельности. Мне кажется, мы бы могли попробовать. Как ты думаешь? – Она потянулась к нему и попыталась расстегнуть пуговицу на рубашке.

– Убери руки, – прорычал Олег и вскочил с дивана: – Ты врываешься в мой дом, тайком, с какими-то идиотскими предложениями. На что ты рассчитывала? Можешь мне объяснить?

– Я рассчитывала на твое благоразумие.

– Напрасно, – произнес Скворцов и метнулся к стене с изрешеченными дротиками фотообоями. – Я не хочу тебя. И детей мне от тебя не нужно. И вообще – я дурак, потому что принял твои условия в расчете на то, что в ответ ты будешь соблюдать и мои тоже.

– У тебя кто-то есть? – прямо спросила его Оксана и подошла так близко, что уловила еле ощутимый запах, исходивший от несвежей после рабочего дня рубашки..

– Есть, – солгал Олег и скрестил руки, почувствовав, что теряет контроль. – Отойди от меня.

– Сейчас, – пообещала ему Оксана и, не отрывая взгляда, легко коснулась пальцами его щеки. – Попрощаемся? – глухо предложила она и потянула ремень.

– Попрощаемся, – согласился Скворцов и грубо задрал ей юбку, не отходя от стены ни на шаг. – Готова?

Она ничего не ответила и расстегнула молнию на его брюках.

– Повернись, – скомандовал Олег и сделал все быстро, как будто кто-то стоял у него за спиной и нетерпеливо дожидался своей очереди. Наступившая разрядка не принесла ему никакого удовольствия, ну разве только секундное состояние невесомости, тут же сменившееся апатией. – Успела?

– Нет.

– Ну, извини, Оксан, – пробормотал Скворцов и застегнул брюки.

– Ничего страшного, – еле сдерживая слезы, усмехнулась она и суетливо оправила юбку. Состояние было омерзительным, Оксана ощущала себя раздавленной. «Сама напросилась», – попробовала она смириться с происходящим, но не смогла и, развернувшись лицом к Олегу, вроде бы как ни в чем не бывало спросила: – Слушай, Скворцов. Хоть кого-то в этой жизни ты любишь?

– Люблю, – спокойно ответил он и отодвинул жену в сторону. – И любил. Всегда.

– Понятно. – Оксана пыталась справиться с дрожью в голосе. – А почему же ты такой несчастный? Одинокий?

Скворцов набычился.

– А может, тебя не любят? Или не хотят? Вот так же, как ты меня… Угадала?!

– Нет, не угадала, – побледнел Олег.

– Ан нет, Скворцов! – сквозь слезы выкрикнула ему Оксана: – Угадала! Не хотят и не любят! Тебя! Такого сильного, делового, умного и обеспеченного! Не хотят! Значит, Скворцов, есть лучше! Есть лучше, чем ты. В миллион раз! Понял?! В миллион!

– А чего ты так перевозбудилась-то, Оксан? – глумливо усмехнулся Олег. – Тебе-то какая разница?

– Да никакой, в сущности, – быстро остыла та и бросила напоследок: – Знаешь, если бы не Евка, прокляла бы.

– За что?! – поразился Скворцов.

– За все, – прошипела Оксана и двинулась на мужа. – За все, за все. И счастья тебе не будет. А хочешь знать почему? Да потому что ты сам ни одного человека счастливым не сделал. К чему ни притронешься, все рушится. Не человек, а смерч, все на своем пути сметаешь.

– А ты не вставай, – посоветовал жене Скворцов и, протянув руку, потребовал: – Ключи.

Оксана даже головой не повела, просто сняла с крючка в прихожей свою сумочку и вышла не оборачиваясь. «Слава богу», – проводив ее взглядом, подумал Олег и, подойдя к окну, рывком распахнул его.

– Душно, – пробормотал он вслух и выглянул во двор: внизу никого не было, если не считать трех кошек, развалившихся прямо на асфальте, в теневом полукруге. – Кыс-кыс-кыс, – зачем-то позвал он их и вдруг испытал сильнейшее желание взять в руки ружье и расстрелять этих тварей. – В конце-то концов, али я не смерч? – злобно пошутил он и почувствовал, как могильной плитой накрыла такая тоска, от которой беги не беги, все равно никуда не денешься. – Али я не смерч? – бурчал Скворцов время от времени и то и дело хватался за телефон, чтобы позвонить кому-нибудь из товарищей. Но как только на табло высвечивался нужный номер, Олег откладывал трубку в сторону и подходил к окну, которое так и манило его. «А что? – подумал Скворцов. – Всего лишь одно движение – и все. Главное – быстро. Высота приличная – четвертый этаж. Вес – сотка. Воткнусь, как отбойник в стену, только трещины по асфальту».

«А если не насмерть? – озаботился Олег и снова выглянул из окна, пытаясь определить траекторию падения. – Тогда какой смысл?»

– Получается, что никакого. – Скворцов вдруг понял, что разговаривает сам с собой. – Вот, блин, дожил: поговорить не с кем. Хоть бы позвонил кто-нибудь для приличия. Мать, к примеру…

И Аэлита словно услышала слова сына и набрала его, чтобы сыграть на опережение и обеспечить себе алиби:

– А у меня Оксана была, – начала было Аэлита Федоровна, но не успела договорить, как Скворцов тут же перебил ее:

– Надо же, мам, и у меня Оксана была. Я даже догадываюсь, кто ее ко мне направил…

– Кто? – невозмутимо поинтересовалась Аэлита.

– Ну, может быть, ты? – продолжал ерничать Олег. – Подожди-ка догадаюсь… Или это она сама додумалась, у кого ключи взять?

– И что такого?! – возмутилась Аэлита Федоровна. – Мне что же, с ней надо было весь день просидеть?! У меня, между прочим, тоже дела.

– Ну это понятно. Причем знаешь, какое у тебя самое главное дело?

– И какое же?! – проглотила наживку Аэлита.

– А такое! – рявкнул Скворцов. – Твое главное дело – лезть не в свое дело!

– Так я хоть этим занята! – не спасовала Аэлита и, пользуясь своей материнской неприкосновенностью, накричала на сына: – А ты чем?! Чем ты занят в своей берлоге? Живешь, как кулугур. А ведь ты не больной. Тебе бы строить, а ты все рушишь: семью развалил…

– Я развалил?! – задохнулся от возмущения Олег.

– Ты!

– Да если хочешь знать, у меня ее и не было. Ни с тобой, ни с ней…

– Ты меня, Олежка, не осуждай, – резко сменила тон Аэлита Федоровна, отчего ее речь зазвучала проникновенно: – У тебя на это прав нету. И потом – я-то хоть пыталась, а ты что сделал? Ты даже любовь свою удержать не сумел, хотя все для этого было… Но ты же гордый!

– Да, я гордый.

– Да не гордый ты. Трус ты. Все боишься, что тебя на смех поднимут, оттолкнут. Как же ты это переживешь-то, бедненький?! А по мне, так лучше уж пусть в глаза смеются, чем за спиной… Во всяком случае, будешь понимать, в какую сторону топать. А иначе – маяться: «А если бы?», «А вдруг?», «А может, так», «А может, сяк…»… Не хочу я тебе такой жизни, сынок. Жалко мне тебя. И себя жалко… Время-то уходит, а ты как держал меня за дуру, так и держишь. Так ведь?

Скворцов промолчал и, немного поколебавшись, отключился. Он, правда, готов был подписаться под каждым произнесенным матерью словом, но для того, чтобы сказать об этом вслух, нужно было избавиться от трусости. А как? Как можно избавиться от того, о чем ты много лет просто не подозревал?! Но ведь если поразмыслить, рассудил Олег, то вся его жизнь есть не что иное, как борьба с ней, с этой трусостью, ради которой он когда-то выбрал карьеру военного. Все, догадался он, и охота, и рафтинг, и прыжки с парашютом, и горные лыжи, все было, так или иначе, посвящено ей и называлось экстремальными видами спорта. Участие в них способствовало осознанию собственной мужественности, силы и выносливости, упрощало общение с «боевыми» товарищами, составляло основу его досуга, давало ощущение исключительности, но от этого внутренней уверенности почему-то не прибавлялось, потому что не формировалось той внутренней смелости, которая дает человеку безусловное право на ошибку и заставляет двигаться вперед, к намеченной цели. И эта цель, вдруг осенило Скворцова, оказывается, не имеет ничего общего с обязательным набором черт, характеризующим состоявшегося человека. Это не квартира, не машина, не яхта, не отдых в элитном отеле, это даже не сто сорок восьмой прыжок с парашютом и уж тем более не тридцатый по счету охотничий трофей. Эта цель нематериальна, она не исчисляется понятными человеку единицами измерения – квадратными метрами, рублями, долларами, единицами, десятками. О том, что она достигнута, нельзя понять по внешним приметам. Но зато обнаружение в самом себе таких чувств, как спокойствие, радость и благодарность, должно стать подтверждением того, что через какое-то время придется определять новую цель, потому что прежней больше не существует.

«Черт бы тебя побрал!» – пробормотал Олег в адрес матери и вновь подошел к окну, вид из которого показался ему немного другим, не таким, как пару часов назад. Причем дело было не в сгустившихся сумерках, не в относительной прохладе, сменившей жару, дело было в нем самом. Как бы это ни было неприятно, но Скворцов был вынужден признать, что его душа никогда не знала удовлетворения. Спокойствие, радость и благодарность как чувства не были знакомы ему и никогда не представляли собой какой-то особой ценности. Но разве не их, получается, он искал, пытаясь вернуться памятью в юность, в ту точку невозврата, где прервалась их с Яной любовная история? А когда спустя десять лет пазл не сложился, возникло чувство, что время безвозвратно упущено, что оно «играет» против них… Пять лет и тот и другой пытались бороться с несуществующими помехами, думая, что всему виной – время, за которое сложились семьи, родились дети, сформировались привычки и уклад жизни… Как же они ошибались, господи! Эти десять лет, теперь Олег это понимал, не были ни наказанием, ни испытанием. Они были подсказкой, которую ни тот ни другой не оценили по достоинству и потому продолжали строить свои отношения в обиде друг на друга, скрывая свое настоящее я, стыдясь его, вместо того чтобы гордиться. И он, и Яна вступили в новый этап отношений, не пережив себя прежних, и вот – результат: оба, как дети, оказались напуганы не столько неудержимостью влечения и «прорастанием» друг в друга, сколько необходимостью что-то менять в ситуации, когда твой мир еще вчера казался непоколебимым.

«Я должен ей это объяснить!» – схватился за трубку Скворцов, но тут же сник – звонить замужней женщине в десять часов вечера, к тому же после двух лет молчания, показалось не совсем уместным. Невозможность объявить Яне о своем открытии лишила Олега покоя и заставила выйти из дома, лишь бы не чувствовать себя замурованным заживо. Скворцов бродил по Ревельску без видимой цели, без определенного маршрута, не пропуская ни одного возникавшего на пути переулка, куда бесстрашно сворачивал, не боясь натолкнуться на какую-нибудь гоп-компанию, безостановочно празднующую лето. Олег знал этот город как свои пять пальцев: здесь прошло его детство, здесь он встретился с Яной, и здесь было пережито самое главное разочарование его жизни, из-за которого все пошло наперекосяк. Но сейчас-то он понимает, что это и разочарованием-то сложно назвать. Ну, подумаешь, поцеловалась с его школьным товарищем, Мишкой Витебским! Бывают вещи и пострашнее, но в то время это казалось абсолютно непереносимым. И страх оказаться посмешищем в глазах одноклассников заставил его пойти на принцип и выступить инициатором разрыва, чтобы все думали: это он ее бросил, а не она его.

Блуждая по Ревельску, Скворцов незаметно для себя вышел к центральному парку, в бытность его детства заставленному гипсовыми скульптурами, призванными воспевать ценности советской идеологии. Сначала эти распространенные по всей стране горнисты, девочки и девушки с веслами, Ильичи в окружении пионеров, матери, прижимающие к груди детей, привлекали к себе внимание и радовали глаз, белея на фоне молодых и пока еще низкорослых деревьев. Потом к ним привыкли и даже кое у кого поотбивали носы, руки и весла, не испытывая при этом никаких угрызений совести, потому что отколотить ту или иную гипсовую деталь считалось особым шиком: все равно к ежегодному апрельскому субботнику подправят и побелят. И вот сейчас от былой гипсовой роскоши не осталось и следа. Обломки изваяний валялись на земле, почти заросшие травой, останки скульптур утопали в разросшейся зелени, которой давно не касалась рука садовника, за ненадобностью выведенного за штат, потому что парк перестал быть городской собственностью и перешел во владение частного лица, планирующего сделать из него зону отдыха с аттракционами, кафе, ресторанами и бассейном под открытым небом.

Отыскав в сгустившейся темноте скамейку, Олег присел и задрал голову, пытаясь рассмотреть сквозь шевелящуюся листву августовское небо, но зелень была столь плотной, что никаких путеводных звезд над ним не обозначилось. Тогда Скворцов закрыл глаза и старательно прислушался к доносившимся звукам: ничего, город словно вымер. Ощущать себя единственным человеком на свете было не очень приятно, и Олег медленно побрел к выходу из парка в надежде обнаружить хоть какую-нибудь живую душу.

В поисках исчезнувшей жизни Скворцов забрел в свой старый двор, но, кроме растревоженных им кошек, не обнаружил никого, хотя раньше, он знал это по себе, здесь не умолкал смех, а песни под гитару звучали до самого утра. «Как же все изменилось», – вздохнул он и наткнулся взглядом на злополучный балкон, где юная Яна Нестерина оказалась в крепких объятиях Мишки Витебского. «Ну вот и все, круг замкнулся», – с шумом выдохнул Олег и набрал Яну:

– Вы ошиблись номером, – спешно пробормотала она, и Скворцов понял: не спит. Может быть, читает, а может быть, просто лежит в темноте и думает, иначе бы как она умудрилась так быстро схватить трубку?

От осознания того, что сейчас они, разделенные сотнями километров, переживают примерно одно и то же состояние, у Олега перехватило дыхание и сердце забилось с такой скоростью, как будто приближался час его казни. И не было, наверное, в мире ни одного преступника, который бы ждал его с таким нетерпением, как это делал Скворцов. Неслучайно утром он уже мчался в Старгород, понимая, что или сейчас, или никогда.

– Не знаю, – ответила ему Яна, но на встречу явилась, с юмором окрестив ее «началом третьей серии», в которой, как потом стало ясно, они участвовали на протяжении последних семи лет.

За это время их отношения с Олегом вошли в стадию, когда встречи стали происходить с завидной регулярностью: сначала – раз в два месяца, потом – каждый месяц. И наконец возникла острая потребность видеть друг друга хотя бы раз в две-три недели.

– Больше не выдерживаю, – жаловался Скворцов и предлагал приехать прямо сегодня, но Яна, по-прежнему осторожная, быстро притормаживала его рвение и уговаривала не горячиться. – Постараюсь, – обещал ей Олег и подолгу стоял, распахнув дверцу шкафа, уставившись на полку, где хранились вещи, предназначенные для свиданий.

Совершенно неожиданно для Яны Скворцов оказался настоящим эстетом с высоким градусом брезгливости и острой памятью. Практически всегда он снимал одну и ту же квартиру в крошечном городке, расположенном ровно на середине пути из Ревельска в Старгород, при виде которой его активно посещали мысли об улучшении условий. Безотчетно для себя самого Олег «вил гнездо» в чужом доме и периодически привлекал к этому хозяйку квартиры, послушно заменившую по требованию постоянного клиента светлый тюль на плотные темные шторы и сантехнику в ванной комнате. Олег предъявлял такие требования, от которых хозяйка хваталась за голову: то чистота посуды его не устраивала, то отсутствие кондиционера, то ковер на полу. Но она это терпела совершенно осознанно, ибо платил он щедро и никогда не торговался.

– Только ради вас, – заискивала перед ним хозяйка и тенью двигалась за клиентом, на ощупь проверяющим наличие пыли на всех поверхностях. Ее слова Скворцов пропускал мимо ушей и, проинспектировав все «спорные» места, выдавал ей авансом ровно половину запрашиваемой суммы и торопливо выпроваживал прочь, после чего развешивал в ванной комнате свой комплект полотенец, выкладывал новое мыло, застилал кровать привезенным из дома бельем. Хозяйскими вещами Скворцов никогда не пользовался, подозревая, что где-то в них обязательно притаилась какая-нибудь зараза, да и к тому же они, с его точки зрения, не соответствовали цветовым и обонятельным предпочтениям Яны.

– И как ты все помнишь?! – не переставала она удивляться тому, что каждое ее слово отпечатывается в сознании Олега и возвращается к ней в овеществленном виде. Если мыло, то любимой ею марки, если полотенца, то обязательно фиолетового цвета, если шампанское, то брют…

– Это не сложно, – пожимал плечами Скворцов и продолжал ухаживать за нею с особым изяществом, наполняя каждое действие смыслом. Единственное, чего Яна не переносила на дух, так это разговоров о том, как их отношения будут выглядеть в будущем.

– Вот так, – обычно ухмылялся Олег и подводил ее к окну, за которым располагался заново отремонтированный городской загс, из распахнутых дверей которого периодически вываливались прибалдевшие молодожены в окружении нарядных гостей. – Женитесь-женитесь, дураки, – посмеивался над ними Скворцов и обещал, что рано или поздно некоторые из них окажутся точно в таком же положении, как и «мы с тобой».

– И что? Замуж, что ли, теперь не выходить? – как-то возмутилась Яна и задернула штору, словно это движение могло оградить очередных новобрачных от надвигающегося адюльтера.

– Почему не выходить? – удивился Олег и добавил: – Обязательно выходить. Только после сорока…

– Ну и за кого, скажи на милость, можно выйти в этом недевичьем возрасте?

– За меня, – расплылся в улыбке Скворцов и через секунду, дурачась, встал на одно колено: – Пойдешь?

– Обязательно, – фыркнула Яна и присела рядом: – Ты меня один раз уже бросил.

– Это не я, – замотал головой Олег.

– А кто?

– Так, дурак какой-то… Молодой, глупый… – Он притянул ее к себе, шумно вдохнул и поцеловал с такой нежностью, от которой Яна вдруг растерялась:

– Скворцов, ты дурак?

– Дурак, – не выпуская ее, прошептал Олег и прислушался, как бьется ее сердце. Точно так же, как и его собственное.

– Я тебя не узнаю. – Яна попробовала высвободиться, заподозрив, что сейчас Скворцов заведет разговор о том, что необходимо что-то менять, что дальше так жить невозможно, потому что это нечестно, и в первую очередь по отношению к самим себе. – Только не начинай, – попросила она его и закрыла тому рот ладонью. – Все, что ты сейчас скажешь, будет использовано против тебя.

– Как страшно, – промычал Олег и задал запрещенный вопрос: – Янка, признайся, ты меня любишь?

– Опять?! – взбунтовалась она и уже собралась напомнить Скворцову, что «мы это проходили», как он остановил ее:

– Почему ты не можешь в этом признаться? Мы встречаемся с тобой почти четырнадцать лет…

– С перерывами, – иронично уточнила Яна.

– Это не важно. За это время выросли наши дети.

– Минуточку, – в Яну словно бес вселился, – дети у нас, напоминаю, не «наши».

– Хорошо, скажу по-другому: выросла моя дочь, и вырос твой сын. Уже окончили школу, оба живут отдельно, в других городах. И все эти семь лет ты убеждала меня в том, что не можешь предать собственного ребенка, что ему важно быть в полноценной семье… И вообще – сначала нужно дать ему окончить школу, поступить, а потом видно будет. Но ты понимаешь, Янка, что за эти семь лет, что ты берегла покой своей семьи, у нас бы могли родиться общие дети?!

– Зачем говорить в сослагательном наклонении?

– А как с тобой можно говорить по-другому, если ты не подпускаешь к себе. Ты хотя бы обратила внимание, что за все это время ни разу не сказала мне о своих чувствах?! Ты даже звонишь мне в исключительных случаях – только когда нужно отменить встречу.

– И в день рождения, – все с той же иронией напомнила Яна.

– И в день рождения… – признал Олег. – Но у меня-то потребность другая. Ты не поверишь, я уже вслух разговариваю.

– Сам с собой? – съязвила Яна.

– Сам с тобой, – помрачнел Скворцов и, собравшись с духом, предложил: – Давай определяться.

– Определяться – это как? – Яна старательно тянула время, поджидая того момента, когда Олег переключится и пустой, с ее точки зрения, разговор иссякнет сам собой.

– Очень просто. – Скворцов, похоже, не собирался отказываться от задуманного. – Меня ничего не держит, тебя – тоже. Ты же сама говорила, что живешь со своим Владимировым в разных комнатах: он сам по себе, ты сама по себе. Так зачем тянуть? – Яна задумалась. Про Владимирова все верно. Чем чаще она встречалась с Олегом, тем меньше у нее оставалось сил хоть на какое-то общение с мужем. Ее даже перестал трогать тот факт, что Владимиров все время грозил ей, что подаст на развод.

– Подавай, – соглашалась она и с готовностью выкладывала перед ним собственный паспорт.

– Там нужно твое присутствие, – тут же сдавал тот позиции и с грохотом запирался в гостиной, всем своим видом демонстрируя нежелание находиться с ней в одном пространстве.

Иногда, правда, на Владимирова налетала тоска по ушедшим дням, и он пытался воссоздать утраченную атмосферу семейного благополучия тем, что готовил экзотические завтраки по воскресеньям или же приглашал пообедать в ресторане, где они обязательно умудрялись поссориться.

– Фригидная! – с каким-то особым наслаждением упрекал жену Владимиров, а та еле сдерживалась, чтобы не сказать ему: «Только с тобой, придурок». Удерживал страх. Такого рода признания могли стоить ей жизни, потому что внешне флегматичный Владимиров легко впадал в ярость и вполне мог швырнуть в нее первое, что попадется под руку: увесистую глиняную чашку, нож, крышку от сковородки, разделочную доску, книгу, очки, сотовый телефон, тяжелую связку ключей… Причем в девяноста девяти процентах случаев Яна сама провоцировала мужа, сопровождая любое его действие язвительными замечаниями, способными вывести из равновесия любого. Со стороны могло показаться, что все ею сказанное имеет одну-единственную цель – вынудить Владимирова бросить ее. А тот все не догадывался и не догадывался, и Яна «мстила» ему за это, даже не замечая, что разъедает своим ядом не только мужа, но и себя саму.

Временное перемирие между супругами наступало, только когда приезжал сын: Владимировы тогда старательно изображали из себя благопристойную пару. Но сил их надолго не хватало, и они срывались, выворачивая изнанку своих отношений перед изумленным Марком, привыкшим воспринимать родительский брак как образец для подражания.

– Как ты с ним живешь? – жалел Яну удрученный Марк, естественно, не допускающий мысли о том, что мать использует его присутствие в доме как охранную грамоту.

– А вот так, – притворно вздыхала Яна и наслаждалась собственной безнаказанностью, ибо знала, что Владимиров никогда не поднимет на нее руку в присутствии сына.

– Разводись, мам, – посоветовал ей Марк и обвинил отца в несдержанности и грубости, разумеется, не догадываясь о том, чем те были вызваны.

– Прекрати манипулировать нашим сыном, – однажды попросил Яну Владимиров и предложил разойтись полюбовно, без судов и скандалов.

– Тебе надо, ты и разводись, – отказала ему она и с вызовом добавила: – Меня все устраивает.

– А вот меня не устраивает, – завопил Владимиров и хлопнул дверью в гостиную с такой силой, что по стеклу пошла трещина.

– Давай еще ты дверью хлопни, – автоматически пробормотала себе под нос Яна и подняла глаза на Скворцова, так и не дождавшегося ответа на вопрос: «Зачем тянуть?»

– Не понял, – опешил Олег, и на секунду ему показалось, что с ней что-то не так: – С тобой все в порядке?

– Со мной-то? – язвительно уточнила Яна и поднялась: – Со мной, Скворцов, все в порядке. Душно только немного, – пожаловалась она, вытерев со лба неожиданно проступившую испарину.

Выглядела она странно. Как выцветшая на солнце фотография.

– Давление, наверное, упало, – вполне миролюбиво предположила она и снова опустилась на пол.

– Может, коньяк? Кофе?

– А может, просто перестать меня мучить?

Скворцов изменился в лице.

– Вот ты призываешь меня бросить все, – Яна говорила тихо, с трудом выговаривая слова. – Начать с чистого листа. В другом городе, где нас никто не знает. Ну, предположим, я скажу Владимирову, что люблю другого, что ухожу от него, что уезжаю. Это честно?

Олег молча кивнул.

– А с чего ты взял, что с тобой-то я буду счастлива? Ты же со мной больше чем на две ночи не оставался! Откуда ты знаешь, что будет дальше? Да может быть, через две недели ты взвоешь?! А еще через две – встанешь на горные лыжи и умчишься куда подальше?

– Я не взвою и не умчусь. – Скворцов, все еще улыбаясь, легко коснулся ее руки.

– А я могу, – предупредила его Яна. – Я могу. Потому что не знаю, что произойдет, как только мы окажемся вместе не на ночь, а на остаток жизни. И что тогда? Все заново? И не жена, и не любовница? Это в пятьдесят-то лет?

– В сорок семь, – поправил ее Олег.

– Плюс-минус… Кто мне может гарантировать, что мы не возненавидим друг друга?

– Я! – самонадеянно изрек Скворцов.

– Ты ничего не можешь гарантировать. Ни мне. Ни себе.

– То есть ты мне не веришь?

– А почему я должна тебе верить?! Вот Владимирову я верю. Он со мной уже двадцать лет. И он старается, я вижу. Очень старается, но только все зря, потому что я не люблю его. Хотя, наверное, могла бы себя заставить, если бы захотела. Но я не хочу… Из-за тебя…

Олег не поверил своим ушам. Еще немного, показалось ему, и Яна произнесет то, чего он безрезультатно добивался от нее последние лет семь.

– Из-за тебя… Из-за тебя я отравляю ему жизнь. И себе заодно, потому что знаю, как только я скажу тебе, что согласна, все начнет рушиться. Не сразу, возможно, но обязательно, потому что ты охотник и нужна я тебе до тех пор, пока принадлежу другому, пока не твоя. Поэтому, Скворцов, знай: я тебя не люблю. А иногда даже и ненавижу за то, что ты есть в моей жизни, – выпалила она и резко встала: – Честно! Ненавижу тебя.

В тот день Яна Владимирова вернулась домой на несколько часов раньше, чем планировала. Воспользовавшись отсутствием мужа, долго слонялась из комнаты в комнату с ощущением, как будто не была здесь целую вечность. Устав от бесцельного перемещения из угла в угол, приняла душ и долго лежала на кровати в своей комнате, закрыв глаза. Она давно догадывалась, что все ее претензии к миру абсолютно беспочвенны. Причина – в ней самой. Точнее – в затянувшейся депрессии, о существовании которой она подозревала давно, но наивно полагала, что вполне сможет справиться с нею самостоятельно. «Не я первая, не я последняя!» – обнадеживала себя Яна, словно под микроскопом выискивая в себе те качества, что объединяют ее с другими людьми: нерешительность, боязнь неизвестности, страх одиночества, нежелание брать на себя ответственность… Но тем не менее существовало еще нечто, что превращало случай Яны в какой-то особый, из ряда вон, не укладывающийся в общую схему. Она никогда не была довольна жизнью, словно в ее хромосомах отсутствовала часть генов, отвечающих за гармонию человека с миром и с самим собой. Неспособность испытывать радость и благодарность не только разводила ее с людьми, но и заставляла все время испытывать чувство собственной неполноценности: Яна жила с ощущением непрекращающегося похмелья в чужом пиру.

«Ничего не буду делать!» – решила она и впервые позавидовала тем, кто решительно сводит счеты с жизнью, не желая мириться с существующим положением вещей. «Какая теперь разница?! – продолжала рассуждать Яна, пытаясь стереть из памяти растерянное лицо Скворцова, послушно распахнувшего перед ней дверь. – Хотел бы, остановил. Значит, не хотел!.. Да на фиг нужен!» – вдруг рассвирепела она и вскочила с кровати, не помня себя от злости, которая живительным эликсиром наполнила ее силой, заставила двигаться, готовить ужин, кому-то звонить, с кем-то весело разговаривать. И только под утро Яна вновь почувствовала непреодолимую тоску, обернувшуюся головной болью, разрывающей висок, бьющей в самое сердце, вернее, в то, что от него осталось. «За что же это мне, господи?!» – взмолилась она и, не дожидаясь серьезного повода, набрала номер Олега:

– Скворцов, – Яна вновь не осмелилась назвать любовника по имени. – Давай оставим все как есть. Ладно?

– Ладно, – с готовностью согласился тот и укрыл мерно посапывающую жену одеялом.

Даже не сомневайся

«Никаких пластических операций!» – за неделю до Нового года провозгласила главный бухгалтер строительной компании «Домострой» Нинель Владимировна Кунеевская и, томно подправив плохо прокрашенные на висках локоны, влюбленно посмотрела на свое отражение в зеркале. И то, что она увидела, судя по всему, ей понравилось: большие карие глаза в обрамлении густых и длинных ресниц, миленькая сеточка морщин – результат живой мимики, крупная выпуклая розовая родинка на лбу, в общем, все, что, по ее мнению, делает женский образ привлекательным и интересным.

– Уж поверь мне, – не отрывая взгляда от зеркала, назидательно произнесла Нинель Владимировна, обращаясь к своей младшей коллеге, Екатерине Сергеевне Прахт, выскочившей замуж буквально полгода назад. – В пятьдесят лет жизнь только начинается.

Придав лицу выражение почтительной заинтересованности, Екатерина Сергеевна старательно закивала, хотя отражение начальницы показалось ей не совсем соответствующим процессу зарождения новой жизни. Всему виной была эта огромная розовая родинка, напоминающая разросшуюся бородавку. Во всем остальном просто не было лоска, но если Кунеевская считает, что в этом и заключается обаяние возраста, то пусть так и будет. В конце-то концов, это ее дело. К тому же Нинель Владимировну было искренне жаль: развестись с мужем в таком возрасте означало, с точки зрения Кати Прахт, добровольное самосожжение на костре одиночества.

– В двадцать лет женщина имеет лицо, которое ей дала природа, в тридцать – которое она себе сделала сама, в сорок – то, которое она заслуживает, – процитировала Кунеевская, и Екатерина Сергеевна безошибочно определила источник:

– Шанель?

Нинель Владимировна, не утруждая себя ответом, многозначительно прикрыла глаза и наконец-то повернулась к коллеге лицом, для того чтобы рассказать о своих планах на Новый год, но не успела, потому что у Екатерины Сергеевны зазвонил телефон.

– Извините, – пролепетала Катя Прахт и спешно выскочила из-за отгороженного двумя шкафами закутка под звуки свадебного марша Мендельсона, вот уже полгода напоминавшего миру о том, что теперь она – замужняя женщина.

– Хоть бы рингтон сменила, – скривилась Кунеевская и с усердием начала отряхивать абсолютно чистую юбку, длина которой укорачивалась по мере того, как Нинель Владимировна освобождалась от мнимой неловкости за то, что в свои почти пятьдесят оказалась не замужней дамой, а свободной женщиной без предрассудков, теперь воспринимавшей все, что было связано с чужим супружеским счастьем, через призму холодного презрения.

Особенно остро это ощущала Екатерина Сергеевна Прахт, обмиравшая всякий раз, когда Нинель Владимировна снисходительно интересовалась, как обстоят дела в новообразовавшейся ячейке общества. Слова «семья» теперь ее начальница сознательно избегала, а ведь когда-то сама при первом знакомстве ей заявила:

– Замужество, Катюша, – это не роскошь, не подарок судьбы, а четко выстроенная стратегия. Поэтому, если понадобится, будем брать боем… Правда, девочки?

«Правда!» – заулыбались Кате уже окольцованные сотрудницы, и у нее возникло предчувствие, что вот-вот и ее жизнь изменится к лучшему.

– Даже не сомневайся, – заверила ее Нинель, и вскоре у Екатерины Сергеевны, как по мановению волшебной палочки, появилось все, о чем она так долго грезила ночами: муж, благородная фамилия и медовый месяц на крымском побережье.

Но уже по возвращении из свадебного путешествия события приобрели другой коленкор.

– Хорошо отдохнула? – словно через силу поприветствовала тогда ее начальница, и Катя Прахт безошибочно определила: атмосфера в бухгалтерии изменилась. Об этом свидетельствовали унылые лица сотрудниц и исчезновение со всех столов, включая и ее собственный, семейных фотографий.

«Что случилось?!» – захотелось спросить у присутствующих Екатерине Сергеевне, но, почувствовав на себе строгий, оценивающий взгляд Кунеевской, она не осмелилась и привезенные из Крыма подарки вручала своим коллегам тайком, чуть ли не в коридоре.

Перед концом рабочего дня Нинель Владимировна призвала к своему столу заметно похорошевшую в замужестве Катю Прахт, молча показала рукой на стул и, дождавшись, пока та присядет, произнесла тронную речь, на самом деле адресованную всему женскому коллективу:

– Уж поверь мне, Катерина, раз и навсегда. Сегодня муж – это досадная условность, связывающая женщину по рукам и ногам. Ни секс, ни дети, ни общая жилплощадь не являются залогом счастливой семейной жизни. Наоборот, именно из-за секса, детей и квартиры в долевой собственности и начинаются все проблемы. Поэтому твоя первостепенная задача – стать абсолютно самостоятельной, абсолютно независимой. Поняла?

– Поняла, – подтвердила Екатерина Сергеевна, моментально сообразившая, что в жизни ее начальницы произошло нечто, что заставило ту перейти из лагеря ярых поборниц семейного благополучия в стан убежденных противников брачного института в целом.

– Ничего ты, конечно, не поняла, – усмехнулась Нинель Владимировна и, обведя властным взглядом своих подчиненных, изрекла следующее: – В разводе, дорогие мои, ничего постыдного и ужасного нет. Лично я прошла через это… И теперь утверждаю: не бойтесь развода, это вам не осложнения после гриппа. Мало того, если вы хотите жить долго и счастливо, избегайте компромиссов и не давайте мужчинам диктовать вам, что и когда делать. Девочки мои! Катя, Наташа, Тоня! Прошу вас: будьте хозяйками своей жизни! Берегите себя!

После этих слов Екатерина Сергеевна смутилась окончательно и, беспомощно оглянувшись на уткнувшихся в мониторы компьютеров Наташу и Тоню, мысленно попрощалась со спокойным существованием. И оказалась права. Прежде дружная и веселая бухгалтерия теперь раскололась на два лагеря, отношения между которыми были сродни отношениям диктатора при марионеточном правительстве: на работе – как Нинель Владимировна скажет, так и будет, а вот дома – как хочу, так и думаю.

«Где Нинель, а где мы?» – злорадствовали и Тоня, и Наташа, не забывая в разговоре друг с другом подчеркнуть свое превосходство над Кунеевской. А все потому, что шила, как ни старайся, в мешке не утаишь, сама же призналась, что мужа с любовницей застала, чуть ли не на двадцать лет ее моложе. И не посмотрел мужик, что дом – полная чаша и жена – главбух, при должности и с именем, чужую деваху притащил и свою долю в квартире потребовал… Видите ли, совместно нажитое имущество…

«Другая б постеснялась рассказывать-то», – осуждали за глаза Нинель Владимировну ее подчиненные, и только Катенька Прахт искренне жалела начальницу и смиренно выслушивала все ее язвительные комментарии, не переставая испытывать к той чувство благодарности за то, что когда-то вселила уверенность ей в сердце своим знаменитым: «Даже не сомневайся!»

– Ну что ты за мямля?! – возмущались Наташа с Тоней, когда Екатерина Сергеевна, сидя в столовой, молча глотала слезы над остывшим супом: обедать в бухгалтерии стало просто небезопасно. Стоило достать принесенные из дома пластиковые судочки, как Кунеевская тут же заглядывала к ним в закуток и, принюхиваясь, подтрунивала именно над Катей:

– Это что, дружочек? Овсянка под бешамелью?

– Нет, Нинель Владимировна, это лазанья, – стараясь не поддаваться на провокацию начальницы, отвечала Екатерина Сергеевна и предлагала попробовать: – Угощайтесь, пожалуйста.

– Я? – небрежно вскидывала нарисованные бровки Кунеевская и демонстративно отказывалась: – Не могу, Катюша. Не переношу, когда пахнет едой на рабочем месте. Раньше я тоже любила сварганить что-нибудь такое-эдакое, из ста семидесяти ингредиентов под белым винным соусом. А потом, как папу схоронила, так отрезало.

– Почему, Нинель Владимировна? – подобострастно интересовались Наташа с Тоней, довольные тем, что Кунеевская их будто не замечает. А та и рада стараться, рассказывала одну холодящую кровь историю за другой:

– Помню, прихожу в похоронное бюро гроб заказывать, а там – две тетки за фанерной перегородкой молодую картошку с укропом и луком за обе щеки трескают. Вот и представьте, – найдя глазами Катю Прахт, продолжала главбух, – люди к ним с горем, а они – с набитыми ртами.

– Ужасно! – всплескивали руками Наташа с Тоней, а Екатерина Сергеевна мучилась от навязанного ей чувства вины за то, к чему она не имела ни малейшего отношения. При чем тут вообще она, Катя Прахт, и эти тетки из похоронного бюро?! Молодая картошка с укропом и луком и ее лазанья?!

– Не обращай внимания! – успокаивали ее коллеги и, удостоверившись, что Нинель в кабинете отсутствует, давали волю чувствам: – Это зависть! Ты молодая, красивая, замужем…

– Вы тоже! Но вас-то она не трогает!

– А мы-то при чем?! – пожимали плечами Наташа с Тоней, далекие от того, чтобы ломать голову над тем, почему Кунеевская столь пристрастна к их коллеге.

На самом деле ничего против Екатерины Сергеевны Прахт Нинель Владимировна не имела. Она даже по-своему к ней благоволила, желая той всего самого наилучшего. Но почему-то, видя ее перед собой, главбух Кунеевская никак не могла отделаться от ощущения, что Катино появление в ее жизни сыграло роковую роль. Нинель Владимировна словно спугнула собственную удачу, объявив во всеуслышание, что запросто устроит женское счастье новой сотрудницы. И хотя никаких видимых усилий Кунеевская для этого не прикладывала, просто произнесла вслух вполне безобидное приветствие, но почему-то все у Екатерины Сергеевны с того момента стало складываться как нельзя лучше, чего нельзя было сказать о самой Нинель Владимировне.

Эту закономерность Кунеевская заметила не сразу, а только спустя несколько дней после Катиной свадьбы, на которую пришла уже одна, объяснив отсутствие супруга неожиданно приключившимся недомоганием. В том, что у Юрия Николаевича поднялось давление, никто даже не усомнился, потому что никто никогда его не видел. Нинель не появлялась с ним на людях, благоразумно, как она считала, разделив общественное и личное. А фотографии, которые иногда Кунеевская показывала своим подчиненным, естественно, не могли приоткрыть завесу над ее личной жизнью. Это был особый род официальных постановочных снимков, призванных запечатлеть принципиально значимые моменты человеческой жизни. Например, свадьбу, рождение ребенка, юбилеи и прочее. Кадров такого типа может быть довольно много, все зависит от желания заказчика увидеть в происходящем эпохальное событие. Для Нинель Владимировны такие снимки были большой редкостью. И связано это было не только с нежеланием фотографироваться, скорее – с какой-то присущей ей внутренней сдержанностью, позволяющей фиксировать для потомков на пленку и бумагу только то, что казалось по-настоящему важным. Неслучайно рабочий стол Кунеевской в последние лет семь-восемь украшали только две фотографии. И на обеих был запечатлен Юрий Николаевич. Просто в одном случае это был стоявший под руку с молодой женой худой и тонкошеий юноша в великоватом ему свадебном костюме, а в другом – со снимка смотрел заматеревший широкоплечий мужик, по-хозяйски прижимавший к себе жену-ровесницу и сына, с гордостью выставившего перед собой аттестат о школьном образовании.

Помнится, тогда, на Катиной свадьбе, Нинель Владимировна не пропустила ни одного конкурса и веселилась, по мнению Наташи и Тони, с таким усердием, с каким она обычно готовила финансовые отчеты к ежегодному собранию акционеров. А когда объявляли белый танец, Кунеевская намеренно отказывалась от пары и танцевала одна, неподалеку от жениха и невесты, с блаженным выражением лица, не обращая внимания на то, что гости поглядывают на нее с характерной улыбкой, объясняя поведение Катиной начальницы количеством выпитого.

Ничего подобного! Нинель Владимировна в тот вечер спиртным не злоупотребляла, очень уж боялась разоткровенничаться и сказать что-нибудь лишнее про свою жизнь, так не вовремя давшую трещину. А ведь когда-то она так любила своего Юру, двоюродного брата, кровного родственника, что вопреки родительскому сопротивлению замуж за него вышла… Ничего не испугалась, ни проклятий, ни сплетен, ни косых взглядов, ничего. Жила, под собой ног не чувствовала, горы сворачивала. Все ради него. Не задумываясь, всем жертвовала. Из школы ушла – мало платили. Второе высшее получила – бухгалтерию освоила. Сына и того Юрием назвала, в честь мужа. Квартиру купила, машину, живи – радуйся. Что еще надо человеку?!

«Не что, а кого», – честно ответила на свой вопрос Нинель Владимировна и вспомнила, с какой неприкрытой досадой посмотрел на нее Юра, когда она, обеспокоенная странными звуками, открыла дверь в спальню, потому что подумала, с похмелья умирает, и хотела «скорую» вызвать. А вместо этого вызвала бурю негодования, потому что помешала.

– Закрой дверь, – только и прохрипел тогда он, даже не удосужившись прерваться.

И она закрыла. И даже, кажется, поставила на плиту чайник, на свист которого через какое-то время прибежал Кунеевский и громко закричал на нее. Но Нинель Владимировна сидела, никак не реагируя на его крики, и все думала о том, что, наверное, и правда нужно вызвать «скорую», потому что Юра допился до белой горячки, раз притащил домой эту наглую девку и спал с нею прямо на их кровати.

– Тебе надо лечиться, – спокойно сказала она мужу и подняла глаза: Кунеевский был абсолютно трезв.

– Как же я тебя ненавижу! – четко выговорил он и присел рядом, чтобы исчерпывающе ответить на вопрос: «За что?»

«За все», – сделала вывод Нинель Владимировна и осознала: героический период ее жизни закончился, начался судебный.

– Давно пора, – сын тут же встал на сторону матери и посоветовал хорошего адвоката, от которого Нинель, не раздумывая, отказалась, понадеявшись, что в Юрии Николаевиче проснется совесть.

Отнюдь! Вместо проснувшейся совести застигнутый с поличным супруг продемонстрировал твердую готовность бороться за каждый квадратный метр. И на замечание жены, что квартира была приобретена ею собственноручно, цинично ответил:

– Собственноручно ты теперь себя удовлетворять будешь. И не просись, в компанию я тебя не позову. Потому что вот ты где у меня… – постучал он ребром ладони по мощной шее. – Всю кровь выпила…

– Я? – искренне удивилась Нинель Владимировна, всегда считавшая себя безупречной супругой, и уступила, не став торговаться. Миллион так миллион!

– Зачем? – удивился младший Кунеевский, но оспаривать материнское решение не стал, просто помог деньгами.

– Спасибо тебе, – сдержанно поблагодарила сына Нинель и пообещала: – Постараюсь вернуть как можно скорее.

– Не торопись, – отозвался он и попросил разрешения вернуться домой. – Давай лучше ремонт сделаем.

– Сделаем, – пообещала она сыну и купила себе розовое платье на Катину свадьбу. А потом побоялась, что будет выглядеть в нем не по годам романтичной, и отнесла его обратно в магазин со словами о том, что не хочет быть похожей на куклу Барби.

– И не надо, – согласилась с ней продавщица, сняв с вешалки длинное шелковое платье изумрудного цвета. – Примерьте: дорого и элегантно.

«Возьму», – решилась в итоге Нинель Владимировна, хотя прекрасно понимала, что наденет его от силы раза два, не больше. Но желание хорошо выглядеть пересилило здравый смысл, и Кунеевская впервые за столько лет приобрела то, что «не имело абсолютно никакой практической ценности». «Один раз живем!» – сказала она себе и поклялась, что обязательно научится жить без оглядки на былое.

Будучи человеком дела, Нинель Владимировна не стала ждать последнего судебного заседания и объявила беспощадную войну прошлому, предварительно покопавшись в Интернете, безграничное пространство которого было перенасыщено женскими сообществами, активно обсуждавшими вопросы возрождения интереса к жизни после развода. «Рецептов» выхода из кризиса было великое множество, но Кунеевской понравился один-единственный, по сути своей больше напоминавший инструкцию, соблюдение которой в течение тридцати суток гарантировало полное излечение от депрессии.

«Уничтожьте все, что напоминает вам о бывшем муже, – гласил один из пунктов, а дальше шла расшифровка: – Одежду, обувь, спортивный инвентарь, рыболовецкие снасти, книги и т. д.».

«Сожгите совместные фотографии и откажите от дома общим друзьям. Ваша задача – обрести новых».

«Не задумываясь, смело расстаньтесь со своим гардеробом, ибо каждая вещь в нем преисполнена памятью о страданиях, которые вы пережили. Приобретая новую одежду, не забывайте о ее цветовой гамме. Выбирайте светлые тона, яркие, красочные оттенки. Ваш образ должен быть привлекательным и интригующим, помните об этом и не позволяйте продавцам-консультантам предлагать вам черное, коричневое и серое».

«Проведите ревизию своего банковского счета для того, чтобы иметь четкое представление о собственных возможностях. Не пугайтесь, если они покажутся вам ограниченными. В сложившейся ситуации вы можете отказаться от приобретения нового жилья в пользу капитального ремонта, призванного разрушить сложившиеся стереотипы. Поменяйте спальню и туалет местами, объедините гостиную и кухню, сделайте из кабинета мужа стильную гардеробную. Все это, вместе взятое, поможет вам приспособить мир под свои нужды».

«И наконец – перестаньте думать о том, что вам нужно побыть одной, чтобы разобраться в своих чувствах. Смело принимайте приглашения, посещайте концерты, выставки, светские мероприятия для того, чтобы научиться извлекать удовольствие из всего, что с вами происходит. Верните себе ту радость бытия, которая когда-то принадлежала вам безраздельно. Знайте, если вам и стоит о ком-то беспокоиться, то только о себе самой».

Внимательно ознакомившись с ясными и жизнеутверждающими рекомендациями безымянного психолога, Нинель Владимировна сочла свой случай небезнадежным и приступила к выполнению прописанного в «инструкции». При этом она с удивлением обнаружила, что ни книг, ни спортивного инвентаря, ни рыболовецких снастей у Кунеевского не было, а одежда и обувь были предусмотрительно упакованы им задолго до того, как она решилась отобрать у него ключ от квартиры.

К уничтожению фотографий Нинель Владимировна так и не приступила, сочла это нелепым и необоснованным. Отказывать от дома общим друзьям тоже не было никакой необходимости, оказывается, они и так давно исчезли из их с мужем жизни. Просто Нинель это не сразу заметила, равно как не сразу заметила и то, что основные цвета ее гардероба – это черный, коричневый, серый и немного бордового.

Надо ли говорить, что со своей одеждой Нинель Владимировна рассталась легче всего, не заморачиваясь, кому передать эти добротные, созданные для долгой носки вещи. «На помойку!» – решила она и с энтузиазмом оттащила несколько огромных мешков к обжитой бомжами мусорке, оставив дома только норковую шубу, и то потому, что о мехах в «инструкции» не было сказано ни одного слова.

Видя, как мать безжалостно расправляется со всем, что когда-то отвечало ее потребностям, младший Кунеевский всерьез забеспокоился и предложил немного сбавить темпы.

– Ты думаешь, я сошла с ума? – полыхнула та глазами, а Юра потупился.

В материнском рвении крушить все на своем пути он видел совершенно естественное желание освободиться от всего, что напоминало о пережитом унижении. Но при этом Юра понимал: надеяться, что из памяти сотрется все, что составляло смысл ее существования на протяжении тридцати лет, было просто глупо. Он очень боялся, что мать растеряется, когда обнаружит, что внешние изменения не повлекли за собой внутренние. А в том, что так и произойдет, он был уверен: уж слишком легко, с его точки зрения, Нинель Владимировна решала одну проблему за другой. Слишком быстро для того, чтобы осознать, что происходит и как она себя чувствует.

– Остановись, – попросил ее однажды Юра и предложил взять недельку для отдыха.

– Не могу, – Нинель Владимировна тут же сослалась на Катину свадьбу, после которой, считала она, не отпустить человека в отпуск было бы просто бесчеловечно. – Согласен?

– Согласен, – скрепя сердце повторил он, промолчав про свои опасения, но Нинель быстро почувствовала настроение сына и разродилась тирадой: мол, ей ничего не угрожает и напрасно Юра за нее беспокоится, ведь она, если честно, вообще чувствует себя родившейся заново, потому что обрела новый путь, новый смысл и теперь точно знает, что ей делать дальше, каким богам служить…

– И каким же?

– Себе! – провозгласила Кунеевская и притопнула ногой так, словно вбила гвоздь в крышку гроба, под которым сама же и покоилась. – Уж поверь мне, – начала она с любимого ею обращения, – ничего, кроме плюсов, в том, что произошло между мной и твоим отцом, я не вижу. Больше тебе скажу: я благодарна Юре. Спасибо ему, что открыл мне глаза. Теперь я на все смотрю по-другому. И ни от чего не собираюсь отказываться, потому что жизнь коротка, а успеть мне еще нужно многое…

– Например, попасть на свадьбу, – пошутил младший Кунеевский, и Нинель Владимировна подхватила:

– И на свадьбу в том числе!

– А я бы не пошел, – предостерег ее Юра, логично предположивший, что на чужом празднике мать будет чувствовать себя неуютно. Но Нинель Владимировна не собиралась прислушиваться к голосу сыновнего разума. В сложившейся ситуации она рассчитывала исключительно на могущество собственной воли, неоднократно выручавшей ее на протяжении стольких лет. Только благодаря ей Кунеевская брала одну высоту за другой, двигаясь к поставленной цели с напористостью бронетранспортера.

Не собиралась она сдаваться и на этот раз, твердо следуя основным положениям тридцатидневного курса реабилитации своего женского «Я». Основательно озабоченная его состоянием, Нинель Владимировна поклялась держать в строжайшем секрете все, что происходило за пределами вверенной ей бухгалтерии. Конечно, на первый взгляд ее молчание могло показаться проявлением лишь ущемленного женского самолюбия: всегда неприятно признаваться в том, что тебя бросили, променяли на молодую, красивую или даже некрасивую, это не важно. Но на самом деле безмолвие Кунеевской было продиктовано стремлением соблюсти чистоту эксперимента, освободив себя от воздействия чужой жалости или злорадства. И в этом смысле Катина свадьба могла стать прекрасной проверкой эффективности всех предпринимаемых Нинель Владимировной действий еще и потому, что состояться она должна была ровно на пятнадцатый день с момента начала бракоразводного процесса.

«Работает!» – не переставая, радовалась Кунеевская, проникшись атмосферой праздника, и продолжала перебирать в голове различные варианты окончательного выхода из кризиса. «Завершится развод, начну ремонт, а потом – наверстаю все, что упустила: запишусь на йогу, обзаведусь единомышленниками, начну путешествовать…» Ей, конечно, хотелось внести в этот список пару пунктов, связанных с благополучием сына, но она отгоняла эти мысли, напоминая себе о том, что ее главная цель – это она сама. «И никто другой!» – повторяла Нинель Владимировна снова и снова, раскачиваясь в танце под медленную музыку. Она гордилась собой. Гордилась своим умением справиться с отчаянием, настроиться на лучшее, взять ситуацию под контроль и добиться желаемого.

«Вот я и начала выздоравливать», – мысленно похвалила себя Нинель Владимировна и поспешила вернуться к столу, поближе к людям, чтобы разомкнуть искусственно поддерживаемое одиночество. «Горько!» – кричала она вместе со всеми и все время ловила себя на мысли о том, что ничуть не завидует молодым и желает им счастья, большого и долгого. Она бы и продолжала так думать, не подойди к ней новоиспеченная Катя Прахт, бережно поддерживаемая под руку молодым супругом, Яковом Прахтом, в котором Нинель Владимировна неожиданно для самой себя вдруг разглядела своего Юру – Юру Кунеевского, единственного и неповторимого даже в своей человеческой мерзости и многолетнем пьянстве. «Не может быть!» – попыталась она усилием воли отогнать наваждение, обуздать вдруг прорвавшуюся изнутри тоску, но ничего не получилось.

– Совет да любовь, – с трудом выдавила из себя Нинель Владимировна, и слезы навернулись у нее на глаза.

«Напилась, что ли?» – многозначительно переглянулись между собой Наташа и Тоня, а Катя с присущей ей отзывчивостью обняла начальницу и тоже немного всплакнула.

– Это я от счастья, – пояснила Катенька свою реакцию и тонким шелковым платочком убрала черные разводы под глазами.

– И я от счастья, – не задумываясь, солгала ей Кунеевская и, вытерев нос салфеткой с целующимися голубками, торопливо выбралась из-за стола, чтобы через пять минут уйти не попрощавшись.

Выводы, которые извлекла Нинель Владимировна из случившегося на свадьбе, потрясали своей нелогичностью. Всегда руководствующаяся здравым смыслом, она вдруг отказалась видеть в том, что произошло, естественное проявление своей женской природы, не менее естественную реакцию психики на пережитый стресс или доказательство неэффективности используемой методики, и ударилась в мистику. Измена мужа, развод с ним, а также появление в бухгалтерии Екатерины Сергеевны были интерпретированы ею как происки злого рока. А с ним, как известно, спорить бессмысленно: все равно что плевать против ветра, – как бы хуже не было. И хоть Кунеевская решила смириться с положением дел, желание найти виноватого все равно не угасало. И он был найден. И вот теперь Нинель Владимировна, как человек, всегда тяготевший к справедливости, оказалась в самом эпицентре сложнейших переживаний.

Одно из них оказалось связано с попыткой найти баланс в отношениях с Екатериной Сергеевной Прахт, вызывавшей в ней столь противоречивые чувства, что Кунеевская даже боялась быть превратно истолкованной. При виде счастливой Кати Нинель Сергеевна испытывала и зависть, и раздражение, и вместе с тем чувство вины за то, что относится к той предвзято. Когда же маятник в их служебном романе замирал на последней критической отметке, Кунеевская становилась по отношению к Екатерине Сергеевне демонстративно вежливой, по-матерински заботливой, по-учительски назидательной и по-дружески откровенной. Вполне могла уточнить, как часто бреет та ноги и не лучше ли использовать лазерную эпиляцию, хотя, как говорят знающие люди, эффективность последней относительна.

К тому же Нинель Владимировну поджидала борьба другого рода, и была она связана с тем, что Кунеевская все еще никак не могла определиться, как должна выглядеть женщина, открыто заявившая о своем новом статусе: «Разведенная и свободная!»

«Дорого, но мило, дешево, но гнило!» – провозглашала она и действительно не скупилась ни на качественную немецкую обувь, ни на кожаные сумки, ни на костюмы от Катерины Леман… Но при этом, что бы Нинель ни приобретала, все выглядело удивительно старомодным. А ведь Кунеевской хотелось другого! И тогда она шла и покупала себе что-нибудь столь экстравагантное, что в ее образе появлялся некий элемент пошлости, которая ощущается всякий раз, когда смотришь фотографии пожилых дам в кружевном белье из секс-шопа. Нарядившись в какую-нибудь ультрамодную вещь, Нинель Владимировна заявлялась на работу со словами о том, что может позволить себе все, потому что для своих почти пятидесяти прекрасно сохранилась, и это невзирая на отсутствие косметических ухищрений.

Немыслимо короткая юбка сочеталась с замшевыми ботфортами ярко-красного цвета. Кожаные штаны с перфорацией по бедрам – с прозрачной блузкой, густо расшитой пайетками. Но самое интересное, уверенности такой выбор одежды Кунеевской не прибавлял. Наоборот, было видно, что она саму себя стеснялась. И чтобы скрыть это, начинала вести себя демонстративно вызывающе: то хохотала, то рассказывала дурацкие анекдоты… А потом раскаивалась и пряталась в закутке до конца рабочего дня, ссылаясь на плохое самочувствие.

– Мужика бы ей надо! – точно ставили диагноз Наташа с Тоней, а Екатерина Сергеевна от комментариев воздерживалась: уж очень личное. – Да ладно ты, не первый год замужем, понимать должна.

– Первый, – напоминала им Катя Прахт, а те посмеивались:

– Значит, не раскусила пока!

Раскусила, не раскусила – это другой вопрос. Речь не о Кате. «Не должны низменные инстинкты руководить человеческим поведением!» – декларировала Нинель Владимировна на людях и пресекала любые разговоры о том, что будут и у нее еще «отношения с каким-нибудь положительным мужчиной». И не обязательно замуж за него выходить, можно гостевой брак устроить, чтобы к обоюдной радости и никаких грязных носков рядом с ее кроватью. Опять же – Интернет, палочка-выручалочка для одиноких женщин. «Ни за что!» – с возмущением отвергала все доводы Кунеевская и вслух объявляла, что поставила жирную точку на своей сексуальной жизни.

– Это противоестественно, Нинель Владимировна, – вяло сопротивлялись идеологической обработке Наташа и Тоня, но их мнение начальницу не интересовало. В этом смысле реакция Кати для нее была гораздо важнее, но Екатерина Сергеевна Прахт тактично молчала и стеснительно прятала глаза, когда Кунеевская митинговала против сексуального рабства женщин. «Незавидная роль быть мужской подстилкой!» – выдвигала Нинель Владимировна главный лозунг дня и с пристрастием смотрела на своих подчиненных. «Еще какая завидная», – незаметно для Кунеевской переглядывались Наташа и Тоня и презрительно улыбались: «У кого чего болит, тот о том и говорит».

– А как же дети? – наивно интересовалась Екатерина Сергеевна, полагая, что эту сторону человеческих взаимоотношений Нинель Владимировна воспринимает как положено, позитивно.

– А это как повезет, – уходила от ответа Кунеевская, потому что возразить ей было нечего: на своего сына она молиться готова, но это уже никого не касается, поэтому лучше промолчать. И она молчала, при этом скользя взглядом по Катиной фигурке: сверху– вниз, снизу– вверх.

– Смотри, чтоб не сглазила, – науськивали Екатерину Сергеевну коллеги и предлагали той поставить свечку за здравие себе и недругам.

– Глупости какие! – обижалась за начальницу Катя и отказывалась считать Нинель Владимировну врагом, потому что не верила ни одному ее слову про абсолютную свободу, про прелести развода, про любовь к себе самой и прочее, и прочее.

– Давай-давай, – подзуживали ее Наташа и Тоня и втуне считали Катеньку набитой дурой. А кем же еще считать человека, на которого всех собак вешают, а он руки расставляет и кричит: «Еще! Еще!» – Вот и целуйся со своей Кунеевской! – раздражались они и ждали, когда Нинель Владимировна сделает нечто, что заставит Катеньку Прахт плакать кровавыми слезами. Вот тогда и посмотрим!

– Посмотрим! – вставала на защиту начальницы Екатерина Сергеевна и следовала за своей мучительницей тенью.

– Выслуживается, – вдруг догадались Наташа и Тоня и с энтузиазмом начали поджидать того момента, когда странная дружба между Нинель Владимировной и Катей Прахт закончится. А она все не заканчивалась и не заканчивалась, хотя Кунеевская по-прежнему нет-нет да и осаживала Катеньку с ее наивными представлениями о том, что поваренная книга лежит в основе крепкого брачного союза.

– Не те книги ты, Екатерина Сергеевна, читаешь, – критиковала Нинель Владимировна свою наперсницу и снабжала ее литературой иного свойства, по преимуществу мемуарной. Благодаря такому идеологическому контролю Катя Прахт поменяла свои ориентиры и обзавелась вслед за Кунеевской двумя кумирами: Шанель и Раневской. Их слог она узнавала безошибочно и легко могла продолжить с того места, на котором остановилась ее начальница.

– Вы мне, Нинель Владимировна, как мама, – иногда в порыве чувств признавалась Кунеевской Екатерина Сергеевна, но тем не менее бдительно охраняла вход на свою личную территорию, видя, как меняется настроение начальницы в зависимости от того, о чем идет речь. Рассказов о мужьях, воскресных выходных, незапланированной беременности, планах на отдых Нинель Владимировна на дух не переносила, и с этим приходилось считаться, иначе весь день мог пройти в несправедливых придирках и язвительных комментариях. Распространялось это и на других сотрудниц, но почему-то с Екатерины Сергеевны спрос был в разы строже, возможно, потому, что главбух Кунеевская так до конца и не освободилась от ощущения, что та как-то причастна к роковому повороту в ее судьбе. А может быть, ей просто не хотелось отставать от своих подчиненных, но обсуждать, особенно в последнее время, она могла либо светские новости, либо основные направления современной моды, опять же из сведений, почерпнутых в Сети, либо собственный ремонт, который, естественно, не уместился в пресловутые тридцать суток, отпущенных на психологическую реабилитацию разведенных женщин.

Тема ремонта оказалась для Нинель Владимировны столь животрепещущей, что к ней она обращалась всякий раз, вне зависимости от того, что могло лежать в основе разговора. Вот и сейчас, начав рассуждать о преимуществах достойного старения без хирургических ухищрений, Нинель Владимировна собиралась перейти к рассказу о том, что этот Новый год она встретит в практически отремонтированной квартире, правда, пока без столового гарнитура, заказанного ею по каталогу… Но Екатерина Сергеевна, помнится, ее не дослушала. И выскочила в коридор под звуки свадебного марша. И пока она разговаривала с мужем, которого, с присущей ей чувствительностью, называла Зайчонок, главбух Кунеевская, продолжая методично отряхивать свою чистую юбку, вдруг почувствовала себя неуверенно. То, что ей придется встретить этот Новый год в абсолютном одиночестве, хоть и в новых интерьерах, перестало ее радовать, потому что она поняла: ни мандарины, ни селедка под шубой, ни заранее приготовленные сыном подарки под елкой не смогут спасти ее от дурного расположения духа.

«Ерунда!» – попыталась отмахнуться от плохого предчувствия Нинель Владимировна, но и это не сработало. И тогда главбух Кунеевская, не дожидаясь Катиного возвращения, вышла в отдел и официально пригласила на новогоднее новоселье своих сотрудников, разумеется, с мужьями, сопроводив это словами о том, что пора разрушить берлинскую стену официоза и стать настоящими соратниками.

– Мы – пас, Нинель Владимировна, – как всегда, переглянувшись, синхронно извинились Наташа и Тоня, пустившись в долгие объяснения о том, что заранее все спланировано, что салаты распределены, что нельзя не прийти, потому что друзья и не поймут такого поворота, сочтут предателями. Вот если бы они знали раньше, то ни за что бы не променяли новоселье своей начальницы на новогодние посиделки в кругу надоевшей компании и первыми бы ударили по этой пресловутой берлинской стене официоза, затрудняющей человеческое взаимодействие.

– Ладно, ладно, – отступилась от них Кунеевская и повторила свое приглашение наконец-то вернувшейся из коридора Кате, предварительно оговорив, что отказ принимается, потому что идея пришла неожиданно, а уже могли быть планы… Но если Екатерина Сергеевна согласится, то давайте забудем про новоселье и просто на Новый год. И разумеется, никакой складчины, и вообще буду признательна…

– Я должна посоветоваться с мужем, – заметно стушевалась Катенька Прахт, пораженная столь нетипичной для начальницы интонацией. Обычно Нинель Владимировна никогда не просила. Она приказывала. И даже обращаясь с какой-нибудь просьбой, излагала ее так, что у человека и мысли не возникало, что можно ее не выполнить. Но сейчас Кунеевская просила по-настоящему. Так просят о помощи, с трудом переступая через собственную гордость.

– Тебе что? Больше делать нечего? – налетели на Катю Наташа и Тоня, как только Нинель Владимировна вышла из бухгалтерии. – Даже не вздумай! У нее очередной бзик, а ты под нее подстраивайся! Обойдется наша Нинель! Не маленькая, не заплачет.

«А вдруг заплачет?» – расстроилась Екатерина Сергеевна и перезвонила мужу, начав издалека.

– Тебе это надо? – скептично поинтересовался Яков (он же – Зайчонок) и все же согласился. Но при условии, что Новый год они встретят, как планировали, дома, а потом пойдут поздравлять родителей и заодно навестят «твою мадам Кунеевскую».

– Спасибо, – поцеловала Катенька трубку и сняла груз с души, пообещав Нинель Владимировне, что зайдут с Яшей обязательно, только уж, извините, после полуночи, часу во втором, а то и третьем, потому что и мамы, и папы, сами понимаете.

– Понимаю, – с благодарностью кивнула в ответ Кунеевская и успокоилась.

* * *

– Может быть, я все-таки останусь? – в третий раз переспросил мать Юра, наблюдая тридцать первого декабря за тем, как та готовится к приему гостей, которые то ли придут, то ли не придут. И в третий раз Нинель Владимировна отрицательно покачала головой.

– Давай мы встретим Новый год вместе, а потом я уйду, – предпринял последнюю попытку ее сын и нарвался на пафосные рассуждения о том, что вот когда-то она отказывала себе практически во всем, всегда идя на поводу у его отца, и рядом не было ни одного человека, который бы сказал ей: «Нина, остановись! Подумай о себе, Нина!»

– А если бы такой человек был? Что-нибудь бы изменилось?

– Конечно бы, изменилось! – ответила Нинель Владимировна, достала новое белье и перестелила свою постель.

– Зачем ты это делаешь, мам? – удивился Юра и уселся на кровать.

– Ну-ка, брысь! – шутливо замахнулась на него Кунеевская и добавила: – В Новый год – во всем новом.

– А как же платье? – поддел мать Юра и показал глазами на то, в котором Нинель Владимировна ходила на Катину свадьбу.

– Красивое, правда? – грустно улыбнулась сыну Кунеевская и перевесила платье в шкаф.

– Красивое, – насторожился Юра и подошел к матери: – Мам, ну ты что?

– Ничего, – спокойно отодвинула сына в сторону Нинель Владимировна и невзначай поинтересовалась: – У тебя есть женщина?

Юра от неожиданности крякнул:

– Ну, ты даешь! – говорить об этом в семье Кунеевских было не принято.

– А что такого? Тебе же не пятнадцать. Вот, например, если у меня нет мужчины, я так спокойно и говорю: «Нет мужчины». Кстати, а где ты хранишь свои деньги? На карточке?

– На карточке, – подтвердил Юра.

– Я тоже на карточке, – поделилась с ним Нинель Владимировна и невзначай сообщила: – Код три тысячи три.

– Ты меня удивляешь – мам, а еще главный бухгалтер! Нельзя было посложнее комбинацию цифр придумать?

– Нельзя! – проворчала Кунеевская, а потом многозначительно произнесла: – Вообще-то это тридцатое марта. Твой день рождения.

– Ну, спасибо, напомнила, – пробормотал Юра и вышел из материнской спальни. Его не покидало чувство неловкости, как будто Нинель говорила о чем-то таком, о чем говорить так же недопустимо, как недопустимо выходить голым к столу. И вроде бы в ее словах не было ничего предосудительного, но все равно это странное чувство, что он подглядывает за собственной матерью, не покидало Юру. «Скорее бы!» – поглядывал он на часы и торопил время.

– Когда ты уйдешь? – Нинель Владимировна тоже словно бы тяготилась присутствием сына в доме и периодически посматривала в окно: не стемнело ли?

Дождавшись сумерек, безошибочно определила – часа четыре, наверное, и предложила Юре прилечь, чтобы ночное гулянье не превратилось для него в испытание на прочность.

– Как раньше, – по-доброму усмехнулся он, памятуя, как всякий раз тридцать первого декабря мать укладывала его в кровать с приходом сумерек, а он сопротивлялся и плакал, а она все равно настаивала и оказывалась права: сдавшись, он проваливался в сон с тем, чтобы очнуться ровно к тому моменту, когда в гостиной уже был накрыт праздничный стол, а под елку выложены подарки от Деда Мороза.

– Не спорь со мной, – шутливо пригрозила Кунеевская сыну, и тот ушел и действительно заснул, как в старые добрые времена.

Проснувшись, Юра посмотрел на часы и обнаружил, что пора собираться, но вставать не хотелось, и он еще какое-то время лежал в темноте, вспоминая свое детство, наполненное страстной любовью родителей друг к другу. Они даже спали обнявшись. А потом он застал отца с чужой женщиной, и детство сразу же закончилось. «Ну, будь ты мужиком, Юрка! С кем не бывает?!» – сказал ему отец и похлопал по плечу, уговаривая молчать, чтобы не расстраивать маму. И Юра поклялся, что не скажет матери ни одного слова, и честно хранил эту страшную тайну, а ведь именно он мог оказаться тем самым человеком, об отсутствии которого сегодня говорила Нинель. «Нина, остановись! Подумай о себе, Нина!» – вспомнил он и быстро поднялся.

Мать ждала его за накрытым столом, уставившись в одну точку. На ней было надето то самое изумрудное шелковое платье. Оно катастрофически не шло ей, подчеркивая не только серый оттенок кожи, но и некрасивую фигуру, с широкой массивной спиной и непропорционально большой грудью.

– Проснулся? – вымученно улыбнулась Нинель Владимировна сыну и протянула ему увесистую коробочку, по форме которой легко было догадаться, что там внутри.

– Часы? – безошибочно определил Юра и открыл крышку: – Ты что, мам, с ума сошла? Это же «Картье»!

– «Картье», – довольная, Кунеевская вышла из-за стола.

– Это же просто Новый год! – Юра никак не мог прийти в себя от материнской щедрости.

– Это не просто Новый год, – поправила Нинель сына и попросила надеть часы.

– С удовольствием, – тут же откликнулся Юра и щелкнул браслетом. В этот момент Кунеевская что-то тихо произнесла, но он не расслышал и переспросил.

– На память, – послушно повторила Нинель и обняла сына.

– Мам, ты чего? – У Юры перехватило дыхание.

– Ничего, – отстранилась от него Кунеевская. – Тебе пора.

– С наступающим! – поздравил он мать перед выходом и попросил, чтобы та открыла подарок ровно в полночь. – А я тебе позвоню.

– Позвони, – странно улыбнулась ему Нинель Владимировна и распахнула перед сыном дверь. – Хорошего тебе Нового года, Юрочка.

– И тебе, мам, – сказал напоследок тот и не оборачиваясь спустился, автоматически отметив, что не услышал, как в двери щелкнул замок.

* * *

Ровно в полночь Юрий Юрьевич Кунеевский безуспешно пытался дозвониться до собственной матери. «Не слышит, наверное, или связь плохая», – рассудил он и решил перезвонить чуть позже.

Но позже жизнерадостное веселье товарищей подчинило его себе, оглушило дурацкими тостами, женским смехом, заставило забыть о собственных планах и переключиться на праздник.

С удивительной настойчивостью звонила Нинель Владимировне и Катенька Прахт, пытаясь подтвердить, что они с мужем не пропали и обязательно явятся, только попозже.

– Уснула, наверное. Может, не пойдем? – с надеждой предложил жене Яков, но, как выяснилось, напрасно.

– Пойдем, – сверкнула глазами Катя и, подчинившись невнятной тревоге, вытащила своего благоверного на мороз, вручив пакет с предназначенными для Кунеевской подарками.

– А можно чуть помедленнее? – взмолился взмыленный от быстрой ходьбы супруг и тут же получил тычок в спину:

– Нельзя, Зайчонок! Немного осталось. Не понимаешь, что ли, человек ждет.

* * *

Нинель Владимировна Кунеевская и правда ждала своих гостей, лежа на кровати в шелковом изумрудном платье, в полузабытьи ощущая, как покидает ее жизнь, насильственно, путем разных психологических ухищрений поддерживаемая в ней вот уже больше полугода, с того самого момента, когда она открыла дверь в свою спальню и увидела своего Юру с той молодой и наглой, лица которой даже не запомнила. «Зачем?!» – не переставала задавать себе один и тот же вопрос Нинель Владимировна, попутно отмечая, как полоска света перед глазами становится все уже и уже. В этот раз она рассчитала все правильно, выбрав путь, лишенный физических страданий. «Всего-то горсть маленьких таблеточек, и человек сам себя отключает от аппарата искусственного дыхания», – еле заметно улыбалась Нинель Владимировна и вновь гордилась собой, своей безотказной волей и умением проигрывать.

О том, что его мать мертва, Юрию Юрьевичу Кунеевскому сообщил мужчина, представившийся мужем коллеги Нинель Владимировны. Сама Катенька Прахт это сделать не осмелилась,

невзирая на то, что записка со словами «Сын Юра», и дальше номер, адресовалась именно ей, она это почувствовала. Рядом с пустой коробкой из-под снотворного лежала пластиковая карта, код которой заблаговременно был озвучен самой Нинель Владимировной несколькими часами раньше.

До приезда Юры Екатерина Сергеевна сидела возле своей начальницы и держала ту за руку, внимательно вглядываясь в лицо покойной: тающая на глазах сеточка мелких морщин – результат когда-то живой мимики – и как будто съежившаяся в размерах розовая родинка на лбу. «А ведь она была такой интересной», – чуть слышно вздохнула Катя Прахт и, смахнув слезы, уступила место у кровати Юрию Юрьевичу Кунеевскому.

Давай разведемся

1

Ничто не предвещало такого поворота событий. Наоборот – впервые за столько лет перед Ларисой наконец-то забрезжила надежда, что кризис закончится не только в стране, но и в их со Славой непростой жизни. А что? За пять лет раскрутиться на рынке не каждый сможет, а вот они смогли, хотя начинали и сами не верили, что получится. Это кому скажи! Она – музработник, он – инженер, в конце восьмидесятых переквалифицировавшийся в помощника комсомольского лидера Тихановского, со временем возглавившего местный филиал знаменитого московского банка «И», вошедшего в историю тем, что обобрал огромное количество вкладчиков. К большим деньгам Ларисиного Славу, разумеется, не допустили, но и на улице не оставили, с широкого барского плеча предоставив шикарное место охранника при входе в банк. «Сутки через трое», – посулил ему Тихановский и пообещал, что со временем отправит служить в банковский профилакторий встречать гостей и обеспечивать им полную неприкосновенность вкупе с досугом.

– Я инженер, а не клоун, – оскорбился Слава, забыв, что дома – двое детей и жена без работы.

– Ну, как знаешь, братан, – столкнувшись с человеческой неблагодарностью, погрустнел глава банка и показал бывшему помощнику на дверь.

– Ты не инженер, – выслушав мужа, расплакалась Лариса, а потом рассвирепела: – Ты точно клоун. Ты, Крюков, дебил. Я даже не знаю, кто ты!

– Не кричи, – раздраженно отмахнулся от жены Слава и ушел к детям рассказывать сказку перед сном, надеясь, что застрянет возле своих сорванцов надолго и вернется к жене, когда та будет досматривать десятый сон. Но, похоже, сегодня все было против него, даже собственные дети, и те клевали носом вместо того, чтобы лупить друг друга подушками и скакать по постели до изнеможения.

– Вот и сказке конец, а кто слушал, молодец, – ровно через пятнадцать минут, к своему огромному сожалению, подвел итог Слава и пожелал сыновьям спокойной ночи.

– И тебе, пап, – пробормотал старший Антошка и повернулся лицом к младшему брату, мирно посапывавшему ровно с середины рассказываемой отцом истории.

– Пока, Антон. – Слава сознательно называл сыновей полными именами, пытаясь таким образом формировать в них мужское начало.

– Пока, пап, – прошелестел мальчик, а потом, на секунду оживившись, вспомнил нечто важное и спросил вдогонку: – Ты купишь мне робота?

– Куплю, – пообещал Слава, и внутри неприятно заныло: «На что?»

– Жить не на что, – предупредила его Лариса и пообещала, что, если так пойдет дело, впору будет всей семье на себя руки накладывать. – Вот тогда… – многозначительно добавила она, – все и узнают, откуда ноги растут.

– Не я первый, не я последний, – лениво огрызнулся Слава и ушел спать в детскую, полагая, что жена оставит его в покое. Но та не выдержала, притащилась следом и долго зудела над ухом, что выходила замуж за инженера и думала, что за мужика, а оказалось, что за клоуна, и как теперь быть, неизвестно, хоть полы иди мой или того хуже – на рынок вставай и чужим барахлом торгуй в день за копейку, глядишь, на хлеб хватит…

– Хватит, – оборвал Ларису Слава, и она заплакала, потому что не поняла: то ли хватит болтать, то ли – и правда только на хлеб. – Ну хватит, Лар, хватит, – тронутый ее слезами, заворковал Крюков и, обняв жену за плечи, вывел из комнаты, чтобы не разбудила детей.

Лариса потом неоднократно вспоминала, как долго сидели они на кухне и мерились обидами, а потом, уверяла она, как будто кто-то подтолкнул под руку и «Славка решил прям завтра пойти домой к Кольке Жмайлову и прям так и сказать: завтра будет жрать нечего, помоги, в долгу не останусь».

– Слышь, Крюк, – прогнусил тогда кривоносый Жмайлов, наткнувшийся на бывшего одноклассника возле подъезда. – Не вопрос. Приходи – порешаем.

– Завтра? – уточнил Слава.

– Зачем завтра? – удивился Николай. – Сегодня приходи. Вечером. Мы с братвой в «Жигулях» заседать будем.

«Думала, не пойдет, – рассказывала потом Лариса, воодушевленная решительностью мужа. – А он пошел. В «Жигули» эти треклятые, к ворам и бандитам. Но это тогда они были ворами да бандитами, а теперь – уважаемые люди, благотворительностью занимаются, детишек спасают, церкви строят. И плевать на их прошлое: польза-то давно вред перекрыла. Жмайлов Славку не только не унизил, а вспомнил про все списанные контрольные, про пацанскую дружбу и не просто денег дал, но и человека приставил, чтоб подсказывал, показывал и жизнь страховал…»

Сначала стеснялись, признавалась Лариса, глаза было поднять стыдно, вдруг кто-то узнает, засмеет. Или, того хуже, начнут сплетни распускать, мол, «докатились Крюковы, интеллигенция сраная, на рынке стоят, унитазами да крана`ми торгуют, вместо того чтоб место найти приличное и не уподобляться там торгашам разным». И это пережили, ассортимент расширился, по отделке стали возить, плитка, обои. Не развал, целый павильон за ними числился. За три года со всеми долгами рассчитались, жить стали по-человечески, старшего, Антошку, в элитную английскую школу отдали, лучшую в Зарецке, младшего, Глебку, – в садик напротив, тоже непростой, ведомственный, но ведь договорились, в лапу директору сунули – сразу место нашлось вроде как лишнее, занимайте, пожалуйста, под годовой взнос на первостепенные нужды. Всерьез о своем магазине думать начали, опять же Славка к Николаю ходил, советовался. Как? Что? Где лучше? А Жмайлов в магазины не верил. «Не время!» – отговаривал он и убеждал подождать, уж очень его криминальная обстановка в городе напрягала: то ли в себе не был уверен и за шкуру свою боялся, то ли и правда за бывшего одноклассника радел, старался оградить того от неприятностей.

– Коль, развиваться надо! – уговаривал его Слава и сулил большие деньги не столько за «крышевание», сколько в благодарность за былую жмайловскую щедрость.

– Надо! – соглашался с ним осторожный Николай, но пока в центр города не советовал лезть. – Другие, – говорил, – рынки лучше осваивать. Понимаешь?

– Понимаю, – вторил ему Крюков и внимательно изучал вторую половину Зарецка, ту, что на пологом берегу, победнее да помноголюднее. Для нее Лариса сама ассортимент формировала, так сказать, с учетом финансовых возможностей граждан. Даже особые программы внедрять начали: что-то наподобие рассрочки на крупные приобретения. Как могли народ стимулировали, чтоб больше покупали и оборот увеличивался. Рисковали, конечно, люди ведь разные, могут и обмануть. Подумаешь, паспортные данные переписали, тоже мне гарантия! Но ведь что удивительно: ни один не подвел, а ведь соблазн был – не через банк платишь, из рук в руки. «Есть все-таки хорошие люди!» – в один голос твердили Крюковы и смело продолжали экспериментировать, невзирая на зависть конкурентов.

– Нарветесь вы, ребята, – неоднократно предупреждал их Жмайлов и предлагал сбавить обороты. – Не то…

– Делиться заставят? – хохмил в ответ Слава, уверенный, что одно только жмайловское имя уже само по себе гарант безопасности.

– Ну пока я жив, может, и не заставят, – размышлял Николай и в задумчивости потирал свой свернутый еще в мальчишеской драке нос.

– Вот и живи, – по-товарищески хлопал его по плечу Крюков и недвусмысленно намекал: – У меня на тебя большие планы.

– Большие планы, Славян, только у бога, – иногда Жмайлова тянуло пофилософствовать. – И о них тебе, брат, ничего не известно. А у нас с тобой так, – морщился он, – шелуха одна… На хлеб хватает, и ладно.

– Ну, предположим, не только на хлеб, – смело спорил с ним Крюков, но в детали не вдавался, и так прекрасно знал, чем на самом деле владел его товарищ, когда-то отчисленный из школы за хроническую неуспеваемость и неуживчивый нрав.

– Я так думаю, – словно камни, ронял слова Жмайлов и продолжал присматриваться к Славе, как будто тот из другого теста. Все беспокоился, а настоящий ли? Или так, притворяется, чтоб своим казаться. Оказалось, свой. Поэтому, когда Крюков исчез в неизвестном направлении вместе с выручкой, всех на ноги поднял!

– Куда он пошел? – безуспешно допрашивали жмайловские амбалы перепуганного насмерть продавца, поднятого с постели в двенадцатом часу ночи, а Лариса в это время так же безуспешно уговаривала дежурного по РОВД принять у нее заявление о пропаже мужа.

– Женщина, – устало говорил ей милиционер, – куда вы торопитесь?

– У меня муж пропал, – в который раз объясняла свою настойчивость Лариса и гнала прочь дурные мысли.

– Морги обзванивали? – нехотя поинтересовался дежурный и, не дождавшись ответа, протягивал бумажку с несколькими телефонами.

– А можно от вас позвонить? – ухватилась за подсказку Лариса и потянулась к телефонной трубке через небольшое окошечко.

– Не положено, – вытолкнул ее руку дежурный. – Если каждый будет отсюда морги обзванивать, по важному делу никто не дозвонится.

– У меня муж пропал, – повторила ему Лариса и заплакала.

– Очень вас, женщина, понимаю и сочувствую. Но закон есть закон: через три дня не объявится, будем заявление писать. А пока ждите.

«Легко сказать: ждите!» – подумала Лариса и, прежде чем уйти, поинтересовалась:

– А если я вас отблагодарю? Отдельно. Вы мне поможете?

– Не положено, – буркнул дежурный и для успокоения совести добавил: – Вот вы здесь сидите, женщина, убиваетесь, нервы мне мотаете, а домой придете – муж на месте. Тепленький. Сидит, дожидается. А вы не разберетесь и тут же: «Погиб! Убили!» Слышите меня?

– Слышу, – всхлипнула Лариса и, просунув руку через небольшое окошечко, с благодарностью дотронулась до рукава милиционера. – Скажите, так, наверное, часто бывает?!

– Часто, – со знанием дела заверил ее дежурный и для пущей убедительности добавил: – Может, с товарищами где-нибудь подзадержался, а может, налево сходил. С кем не бывает? Погуливал ваш-то?

– Нет, – отрицательно покачала головой Лариса и заторопилась домой. – Можно я от вас такси закажу?

– Не положено, – отказал ей дежурный и сделал вид, что ужасно занят.

Любопытно, но сверхзанятость старательно изображал каждый, кто, как казалось Ларисе, мог располагать хоть какой-то информацией о Славе. Неслучайно впоследствии все лица слились для нее в одно, равнодушно-непроницаемое, будто всякий раз дверь перед ней открывал один и тот же человек. С ним она сталкивалась и в моргах, и в приемных покоях всех без исключения городских больниц, включая единственный в Зарецке наркологический диспансер.

– Не поступал, не принимали, не числится… – отчитывалась она перед Жмайловым, пытавшимся найти Славу своими силами, но так же безуспешно.

– Если «не поступал, не принимали, не числится», значит, жив, – обнадеживал Николай Ларису, но в глаза ей смотреть не отваживался, все больше – в сторону. Зато она буквально сверлила взглядом каждого, кто, так или иначе, был связан с ее мужем.

«Любые деньги!» – сулила Лариса, но ничего вразумительного не вырисовывалось.

– Так не бывает! – кричала она на Жмайлова и требовала, чтобы тот «сделал хоть что-нибудь». – Не мог же он сквозь землю провалиться!

«Еще как мог!» – хотелось ответить Николаю, но он сдерживался и терпеливо выслушивал очередную версию крюковского исчезновения: то похищение, то любовница, то месть конкурентов…

– Я бы знал, – не соглашался с ней Жмайлов и безжалостно отметал все варианты.

На исходе третьего дня Ларису охватило отчаяние, вдвое усилившееся от того, что дети, почувствовав неладное, периодически подбегали к ней с вопросами, на которые у нее не было ни одного вразумительного ответа:

– А что, наш папа больше не придет? – тревожился Глебка и пытливо заглядывал матери в глаза.

– Придет, – обещала она ему и спешно отводила взгляд.

– А когда? – Такая неопределенность Глеба совершенно не устраивала.

– Скоро, – обещала Лариса и с тревогой смотрела на часы, сигнализирующие о том, что истек период ожидания.

– Он нас бросил? – Антон был постарше, поэтому вопрос звучал предметно.

– Нет, что ты! – защищала честь мужа Лариса и еле сдерживалась, чтобы не разрыдаться у сына на глазах.

– Тогда где он? – с истеричным упорством допрашивал мать Антон, подозревая, что та скрывает от него самое главное.

– Не знаю. Не знаю. Не знаю, – почти в полуобморочном состоянии отвечала Лариса и переходила из комнаты в комнату до тех пор, пока Глебка не закричал тоненько на одной ноте:

– Пааапааууумееер?!

– Заткнись! Заткнись! – бросился на него Антон, повалил на пол и стал бить ногами с таким ожесточением, что стало страшно – покалечит, сломает что-нибудь.

– Прекрати! – налетела на старшего Лариса, но быстро поняла, что Антошку не удержать, и влезла между ними, пытаясь смягчить удары. – Прекрати немедленно! Что ты делаешь?! Ты его убьешь!

– А зачем он врет? Зачем врет?

– Он не врет, – неожиданно для себя самой выпалила Лариса и толкнула Антошку в грудь с такой силой, что тот отлетел к противоположной стене и ударился об нее спиной. – Он не врет, – повторила она еще раз и попыталась перевернуть скукожившегося Глебку. – Он просто ничего не знает.

– А кто знает?

– Никто, – честно ответила Лариса старшему сыну и села на пол возле младшего, обняв колени руками. «Как я буду жить?» – пронеслось в голове и тут же умчалось – зашевелился Глеб. – Иди сюда, – потянулась она к нему, обняла и дала выплакаться, не сводя взгляда с Антона, стеснявшегося своих слез и потому закрывшего лицо руками. – Как-то надо жить, – проговорила она и погладила взмокшие вихры Глеба. – Как-то надо… Пока Слава не вернулся…

Сказала и сама своим словам не поверила: «Разве же с того света возвращаются?»

– Кто как, – вновь не согласился с ней Жмайлов и, дождавшись Ларису с допроса, отвез ее к бабке-кудеснице, имевшей странную привычку говорить о себе самой в третьем лице: «Клавди`я знает», «Клавди`я видит», «Клавди`я поможет».

– Где мой муж? – строго спросила Лариса, выложив на стол перед старухой Славину фотографию и увесистую пачку денег.

– Клавди`я не знает, – отвернулась от нее бабка и уставилась на кривоносого Николая: – На тебе кровь.

– Чья? – встрепенулась Лариса и перевела взгляд на Жмайлова.

– Клавди`я знает, – заворковала бабка и пододвинула купюры к себе, загадочно улыбнувшись.

– Славина? – Ларисе было все равно, что о ней подумает Николай. – Говори!

Бабка странно покачала головой, то ли да, то ли нет, и предупредила побледневшего визитера:

– Клавди`я видит – умрешь скоро. Чи-и-истым, – пропела она и перевела взгляд на Ларису.

– Где мой муж?

– Там. – Бабка взяла фотографию, зачем-то понюхала ее и бросила на пол.

– Что вы делаете? – испугалась Лариса, не понимая, что все это значит.

– Клавди`я видит. – Бабка закатила глаза и забормотала в потолок: – И жить не живет, и домой не идет… Спит…

– Что значит «спит»? – В один голос воскликнули Жмайлов с Ларисой, схватившись за бабкины слова, как утопающий за соломинку. – Он жив?

– Спит, – повторила Клавди2я и закрыла глаза.

– Где? – Нервы Ларисы были на пределе.

– Клавди`я не знает… – пожала плечами старуха. – Дома…

– У кого дома? – выкрикнула Лариса и так ударила обеими ладонями по столу, что на нем подскочила рюмка с торчавшей из нее оплавленной восковой свечкой. Огонек дернулся, бабка зажмурилась и, закрыв голову руками, прошамкала:

– Клавди`я не знает…

– Да чего она вообще знает?! – возмущалась потом Лариса и высказывала присмиревшему Николаю всю дорогу, что все эти гадалки – ерунда несусветная, что никакие бабки тут не помогут, что ей вообще никто не поможет – ни милиция, ни бандиты, никто! – Никому не верю! – Она гневно оглянулась на Жмайлова, почему-то сегодня расположившегося на заднем сиденье автомобиля, и осеклась. Бледный, он растирал грудь в области сердца и хватал раскрытым ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. – Что с тобой, Коля?

– Жмет что-то, – пожаловался тот и попытался негнущимися пальцами расстегнуть воротничок рубашки.

– Останови, – скомандовала жмайловскому водителю Лариса и выскочила из машины, чтобы пересесть к Николаю. Она привыкла воспринимать его как «бесплатное обязательное приложение» к своему бизнесу, но в данный момент, когда исчез Слава, когда надежда таяла на глазах, ценность Жмайлова автоматически возросла в разы.

– Коля, – жалобно попросила его Лариса. – Пожалуйста, только не сейчас.

– Не сейчас, – шевельнул тот посиневшими губами и схватил ее за руку. – Помнишь, что бабка сказала?

– Да глупость она сказала. – Лариса быстро сообразила, в чем дело и почему в глазах бесстрашного Жмайлова поселился испуг. – «Кровь», «умрешь скоро», «Слава дома», «спит»… Тоже мне Ванга! Коль, ты сам подумай! Сумасшедшая тетка, и мы – два идиота.

– Ну, не знаю… – неуверенно протянул Николай. – Я ее «пробивал», все сходится.

– Чего сходится? Слава дома, Слава спит?

– Ну, это не сходится, – с готовностью согласился с ней Жмайлов и вздохнул с облегчением: аргументы, приведенные Ларисой, выглядели вполне убедительно. – Кидалово, – подытожил Николай и пообещал найти еще кого-нибудь, кто по части без вести пропавших специализируется.

– Не надо никого искать, – тут же отказалась Лариса, но, как оказалось, преждевременно, потому что ни одно из свидетельств, зафиксированных в деле о пропаже гражданина Крюкова В.В., в итоге расследования вперед не продвигало, а только подчеркивало его полную бесперспективность и абсолютную беспомощность тех, кто его вел. Надо ли говорить, что Лариса нуждалась в поддержке другого рода и продолжала откликаться на любую возможность узнать хоть что-то сверх описанного в протоколе.

С кем ей только не приходилось сталкиваться в этих бесконечных походах по «специалистам» со сверхъестественными способностями! И везде ее сопровождал верный кривоносый Жмайлов, взявший семью и бизнес пропавшего товарища под свою опеку. Только в отличие от первого посещения знаменитой Клавди`и теперь Николай предусмотрительно оставался в машине, где терпеливо поджидал Ларису с очередного сеанса. Экстрасенсы, белые и черные маги, потомственные предсказатели, народные целители твердили одно и то же: «Среди мертвых его нет».

– А среди живых? – пытала их почти утратившая надежду Лариса и, не дождавшись ответа, возвращалась к суровому Жмайлову, встречавшему ее молча, садилась рядом и коротко сообщала: – Все то же самое.

Поразительно, но с исчезновением Славы жизнь не закончилась. Наоборот, она стала на порядок интенсивнее, потому что теперь ей приходилось работать и за себя, и за мужа. «Выкрутишься!» – заверил ее Жмайлов и заговорил о детях, с которыми теперь виделся практически каждый день.

– Он что, будет нашим папой? – добродушно поинтересовался Глебка и с опаской покосился на старшего брата, памятуя, как тот избил его за предположение, что «папа умер».

– Нет, конечно, – разуверила его Лариса, после чего впервые взглянула на Николая как на мужчину, с которым, вероятно, можно было бы иметь какие-то отношения, благо тот был давно разведен и, как он говорил, «к счастью, бездетен».

– А почему? – не успокаивался Глеб, пока еще не умеющий в отличие от Антона скрывать свои переживания.

– Потому что папа вернется, – не веря самой себе, пообещала ему Лариса.

– Когда я в школу пойду? – уточнил дату отцовского появления Глебка и подбежал к настенному календарю: до означенного срока оставалась неделя.

– Дурак ты! – оборвал его Антон и сделал вид, что очень занят игрой в тетрис.

– Сам дурак, – обиделся на брата Глеб, но тем не менее присел рядом с ним перед телевизором. – Дай поиграть.

– На. – Антон легко расстался с джойстиком и укоризненно посмотрел на мать: – Когда папа был, – он хотел сказать «жив», но вовремя сообразил и выговорил: – дома, дядя Коля никогда не приходил к нам вечером.

– И что ты хочешь этим сказать? – обуздав волнение, переспросила Лариса.

– Ничего, – отвернулся Антошка. – Только то, что, когда папа был дома, дядя Коля никогда не приходил к нам вечером.

Эти слова лишили Ларису покоя. Действительно, когда Слава был дома, Николай не приходил к ним никогда, предпочитая встречаться с ее мужем на нейтральной территории. И этот факт показался ей невероятно подозрительным. «А что? – рассудила она. – Жмайлов был в курсе всех наших дел. Готовый бизнес, только руку протяни. Кто откажется?» Как только Лариса позволила себе подумать о Николае в таком ключе, ее тут же пронзила мысль о том, почему следователь, допрашивая ее, с таким упорством всякий раз возвращался к одному и тому же вопросу: «В каких отношениях гражданин Жмайлов был с вашим мужем?»

«В дружеских», – бездумно отвечала она, даже не догадываясь, куда тот клонит. И Клавди`я, черт бы ее побрал, тоже, помнится, сказала, взглянув на Николая: «Кровь на тебе», а потом Жмайлову стало плохо… «Не может быть!» – всю ночь гнала от себя прочь дурные мысли Лариса, но чем настойчивее она их отметала, тем сильнее становилась их власть над ней. К утру Лариса почти поверила, что Николай причастен к исчезновению Славы. И как только она об этом подумала, ужас сковал ее тело – о Жмайлове в городе не зря говорили как о человеке, у которого руки по локоть в крови.

«Спросить – не спросить?» – металась Лариса все утро, пока не включила телевизор, готовя детям завтрак. «Город захлестнула новая волна бандидстких разборок…» – донеслось до нее, и она подняла голову, внимательно вглядываясь в кадры криминальной хроники, в которой сообщалось, что сегодня ночью в бане был в упор расстрелян криминальный авторитет Николай Жмайлов, известный в криминальных кругах как Колька Жмых.

Кровь, баня… «Умрешь чи-и-истым», – вспомнила она и уже через пару часов стояла перед домом Клавди`и, не решаясь войти в подъезд.

– Чё стоишь-то? – точно почувствовав, что пришли по ее душу, выглянула из окна старуха и поманила Ларису пальцем.

– Сейчас, – заторопилась та и нырнула в подъезд, наполненный сыростью, будто дом стоял на воде.

Дверь в бабкину квартиру была открыта: Ларисе даже показалось, что и замка-то не было, так, небольшой стальной крючок, каким в ее детстве закрывали изнутри дверь в туалете.

– Клавди`я знает, – поприветствовала ее старуха и, заглянув ей за спину, забормотала: – Смерть за тобой…

– Да какая мне теперь разница! – воскликнула Лариса, в свете последних событий сразу решившая, что та предсказывает ей будущее. – Уж лучше пусть смерть, чем вот так вот – ждать и не дождаться. Детей жалко.

– Клавди`я знает, – снова прошамкала бабка и поманила гостью в комнату. – На, ешь, – показала она ей на блюдечко с пшеном, стоявшее посреди стола. – Ешь…

Лариса с трудом зацепила пару зернышек и послушно поднесла ко рту.

– Богатство, – кивнула головой Клавди`я и закрыла глаза.

– Бабушка, пожалуйста, где мой Слава?

– Спит, – понесла ту же самую околесицу старуха. – Спит дома.

– Его нет дома, – устало вымолвила Лариса и пошла к двери.

– Клавди`я видит… – хрипло произнесла бабка вслед гостье и, улыбнувшись беззубым ртом, подула той в спину…

– В церковь надо идти, – строго сказала Ларисе свекровь Надежда Николаевна, отказывающаяся мириться с пропажей сына. – Материнское сердце подсказывает…

– Что, бабушка? – тут же заинтересовался Глебка, обеспокоенный тем, что первое сентября не за горами, а отца как не было, так и нет.

– Что все будет хорошо, Глебка, – потрепала его по голове мать и потупилась.

– Вот зря ты не веришь, – осудила невестку Надежда Николаевна и рассказала, как каждое утро идет в храм на службу и усердно молится о спасении сына, всякий раз ставя ему свечу за здравие. – Не за упокой… – подчеркнула она и перекрестилась. – За здравие…

– Спасибо вам, – устало выдавила из себя Лариса и поделилась: – Я уже ни во что не верю… Время идет, а ничего не происходит. Каждую ночь прошу, чтоб приснился, чтобы знак какой-нибудь… Как в яму проваливаюсь, глаза открою – утро, опять вставать, как-то жить, что-то делать…

– Не как-то, – поправила ее Надежда Николаевна, – а по-человечески. Вон их у тебя двое, их ведь поднимать надо. Не успеешь глазом моргнуть, вырастут.

– Я знаю… – согласилась с ней Лариса и еле сдержалась, чтобы не спросить Славину мать: «А я-то как? Как я-то? Кто я теперь? Жена? Вдова?»

– Ты думаешь, мне, Ларочка, легко? – Свекровь словно почувствовала ее настроение. – Это у тебя, – она кивнула на внуков, – их двое, а у меня Славик – один-единственный. Правильно говорят: жена поплачет-поплачет да забудет. А матери как жить? У некоторых хоть могилка есть, придут, поговорят, посидят, подумают, а у меня что? Но ты на меня не смотри. Я тебе не указ. – Надежда Николаевна явно кокетничала. – Подожди еще какое-то время и жизнь свою устраивай, я тебя осуждать не стану…

«Как же! – усмехнулась про себя Лариса и впервые за все это время изматывающего ожидания разозлилась на Славу. – Какого черта! Тебя где-то носит, а я здесь мучайся?!»

– Сорок пять дней, – вместо этого сказала она свекрови и перед тем, как той уйти, протянула ей конверт, потому что знала: Слава каждый месяц давал матери какую-то сумму.

– Не возьму, – сначала категорически отказалась Надежда Николаевна, а потом, после недолгих уговоров, согласилась: – Вроде как Славик обо мне заботится, – сказала она, чем еще больше усилила внутренний протест Ларисы.

– Это не Славик, Надежда Николаевна, – поправила она свекровь и добавила: – Это я.

«Я-а-а!» – разрывалось все внутри от этой беспросветной тоски, отнявшей смысл жизни. Лариса ощущала себя старой изношенной мясорубкой, переминающей склизкий фарш изнурительных будней и болезненных воспоминаний. «Уж лучше бы ты умер!» – мысленно обратилась она к мужу и от безысходности завыла в подушку. Теперь-то она понимала, что реальная смерть намного желаннее неизвестности. Лариса была готова схоронить мужа прямо сейчас, лишь бы избавиться от напрасных ожиданий и временами проклевывающейся надежды, оборачивающейся разочарованием. «У меня нет жизни», – призналась она и почувствовала тот самый край, за которым наступает освобождение. Лариса понимала, что еще немного – и она решится. Решится уйти, невзирая на двух детей, на дело, которое когда-то вытащило их со Славкой из бедности, уйдет добровольно и совершенно сознательно, если ничего не изменится.

– Больше так не могу, – проговорила в темноту Лариса и заснула.

Утром ее вызвали на опознание.

– Боитесь? – участливо поинтересовался судмедэксперт в застиранном халате, в нагрудном кармане которого торчала шариковая ручка с обгрызенным кончиком.

– Нет, – отмахнулась Лариса и сосредоточенно уставилась на покрытый простыней труп с раскинутыми, как циркуль, ногами.

– Смотрим? – обратился эксперт к сопровождавшему ее следователю.

– Смотрим, – ответила за него Лариса и зажмурилась.

– Тогда вперед, – скомандовал судмедэксперт и отвернулся.

За долгие годы работы он столько раз наблюдал процесс опознания, что с закрытыми глазами мог воспроизвести всю последовательность реакций родственников покойного. Мало того, бросив беглый взгляд на вошедшего, судмедэксперт легко определял, как тот поведет себя ровно через пару минут, когда перед ним предстанет то, что когда-то называлось близким человеком. Эксперт легко прощал опознающим их ахи, крики, душераздирающие вопли: живые люди, что поделаешь! Но иногда он мог наблюдать еще один тип реагирования, вызывавший в нем искреннее уважение, – молчаливое созерцание мертвого тела. Именно так повела себя Лариса.

– Узнаете? – выждав минуту, уточнил следователь и что-то пометил у себя в блокноте.

– Нет, – тихо ответила Лариса, внимательно вглядывающаяся в лицо худого мужчины. – Это не он.

– Вы уверены? – Представителю закона явно хотелось большей определенности.

– Уверена.

– Тогда все? – обратился судмедэксперт к следователю и, не дожидаясь ответа, накрыл труп простыней. – Значит, до другого раза, – посмотрел он на Ларису. Лицо ее было восковым и почти не отличалось от лиц тех бедолаг, что дожидались своей очереди на экспертизу в холодильной камере.

– Как вы себя чувствуете? – с опаской взглянул на Ларису следователь, видимо, ожидавший от нее совершенно другой реакции.

– Нормально, – пожала та плечами и, попрощавшись, медленно побрела к высоким воротам, за которыми ее поджидало такси.

– Красиво жить не запретишь, – пробубнил ей вслед капитан милиции, закурил папиросу, сделал пару затяжек, выбросил и, сев в служебную машину, поделился с водителем: – Кремень, а не баба.

Весь день Лариса находилась под впечатлением от увиденного, отпустило только к вечеру. И то не сразу, а только после того, как тонко чувствующий Глебка, взяв ее за руки, заглянул в лицо и печально спросил:

– Устала?

– Устала… – через силу улыбнулась ему Лариса и встала к раковине, чтобы вымыть посуду.

– Давай я, – сердито вызвался Антон и потеснил мать. – Отодвинься.

– Сама, – настояла Лариса и, стараясь стереть периодически всплывающее перед глазами изображение вздернутого желто-сизого подбородка чужого мужчины, подставила руки под воду.

– Замерзла? – участливо предположил Глебка, наблюдая за тем, как долго мать держит руки под струей воды, не касаясь посуды.

– А? – очнулась Лариса и растерянно посмотрела на заполнившуюся почти до краев раковину.

– Замерзла? – все с той же интонацией участия переспросил Глеб.

– Дурак, что ли?! Лето! – ответил вместо нее Антон и выключил воду. – Отойди, – попросил он ее, указав кивком на выдвинутую из-под стола табуретку, и проворчал себе под нос: – Вообще ничего не соображает…

В состоянии полной прострации Лариса долго сидела за столом на кухне, не отрывая глаз от стоявшего к ней спиной старшего сына.

– Куда ты смотришь? – заволновался Глебка, отметив тяжелый, недвижимый взгляд матери.

– Что? – безразлично отозвалась Лариса, не поворачивая головы. Куда бы ни был направлен ее взор, перед глазами вставало одно и то же: раскинутые ноги, бесстыдно обнажившие скукожившееся мужское достоинство, и этот впечатавшийся в память желто-сизый подбородок, задранный в потолок.

– Всё, – известил Антон, предварительно разложив вымытую посуду на красном кухонном полотенце. – Пусть стечет.

– Пусть, – важно согласился с ним Глебка и сообщил матери: – Чисто! Слышишь?

– Слышу, – эхом отозвалась Лариса и, взглянув на гору посуды, разложенной на красном полотенце, встрепенулась. Раковина, полная воды, бегущей по ее рукам, желто-сизый подбородок, ощущение холода – все пронеслось перед ней, вызвав приступ тошноты. – Этим больше нельзя пользоваться, – объявила она, вытащила наполовину пустое мусорные ведро и быстро скинула в него тарелки, чашки, столовые приборы, мирно сохнувшие на полотенце.

– Что ты делаешь?! – возмутился Антон и схватил мать за руку.

– Что надо, – отмахнулась от него Лариса, заглянула в ведро и, обнаружив там гору осколков, удовлетворенно убрала его на место. – Завтра новую купим.

Всю ночь проворочалась с боку на бок, проклиная себя за несдержанность: детей напугала, посуду перебила! «Легче стало?» «Не стало, – честно призналась Лариса. – Дальше что? Да что бы ни было! Одно опознание, другое, третье… Да хоть десятое! – мысленно рявкнула она и настроилась: – Сколько потребуется, столько и будет! Выбора все равно нет».

– Может быть, ты невнимательно смотришь? – пытала ее свекровь на следующее утро и смело давала советы, как вести себя на опознании.

– Пойдете со мной? – огрызнулась Лариса.

– Что ты, Ларочка! – Надежда Николаевна тут же пошла на попятную: – У меня же сердце не выдержит!

«А мое выдержит!» – решила Лариса и поклялась, что больше никогда не позволит себе так бурно реагировать на эту, в сущности, безобидную процедуру. И потом, она точно знала, уж лучше увидеть Славу мертвого, с таким же задранным к потолку желто-сизым подбородком, чем не увидеть вообще.

Второе опознание прошло для Ларисы фактически незаметно: покойник, представший перед нею, явно был ниже Славы. Об этом свидетельствовала его одежда, разложенная на соседнем столе.

– Это вещи не моего мужа.

– Такое тоже бывает, – заверил ее судмедэксперт и добродушно полюбопытствовал: – Смотрим?

– Не надо, – отказалась Лариса. – Это не он.

– Вы даже не посмотрели, – укоризненно напомнил ей следователь.

– Я и так вижу. – Она указала на выглядывавшую из-под простыни ногу покойника – чуть выше щиколотки синела татуировка. – У моего мужа ничего подобного не было.

– Ну и что? – упирался следователь. – За полтора месяца вполне могло появиться.

– Смотрите, – не выдержал судмедэксперт и откинул простыню с лица, показав визитерам голову, шею и плечи.

– Это не он, – снова повторила Лариса, мельком взглянув на одутловатое лимонно-желтое лицо мужчины, явно когда-то злоупотреблявшего алкоголем.

– Цирроз, – подтвердил ее подозрения эксперт и вернул простыню на место.

– Не везет нам что-то, – пожаловался ему следователь и показал своей спутнице на выход.

– Ищите да обрящете, – обнадежил их судмедэксперт и дружелюбно предупредил: – Не прощаюсь.

– К сожалению, – пробормотала Лариса и, как в прошлый раз, отправилась к поджидавшей ее за воротами машине. – Домой, – автоматически бросила она водителю и с наслаждением вытянула ноги.

– К кому? – шутливо уточнил таксист, не принимая во внимание, откуда вышла его клиентка.

– В смысле?

– У вас есть дом, у меня есть дом, – балагурил водитель. – Хотите, ко мне поедем? Мне лично такие женщины, как вы, очень нравятся.

– Это почему же? – Лариса с любопытством взглянула на таксиста – добродушное лицо, наверняка любимчик женщин, душа компании.

– Да потому же. – Водитель ловко вырулил на шоссе и встал перед стоп-линией. – Опытные, деловые, любого мужика за пояс заткнут. Не то что эти дуры-малолетки, за штанину схватятся и всю жизнь на ней висеть собираются.

– А вам самому-то сколько лет? – заинтересовалась Лариса, впервые столкнувшись с любителем зрелых женщин.

– Мне-то? – разулыбался таксист. – Уже тридцать восемь. А вам, если не секрет?

– Секрет. – Она изменилась в лице: водитель был всего на год ее старше.

«За что мне все это?» – впервые задала себе этот вопрос Лариса и попросила остановить, хотя до дома было довольно далеко. Расплатившись с таксистом, она тут же достала из сумочки зеркало и быстро удостоверилась в том, как сильно изменилось ее лицо. «За полтора месяца я превратилась в старуху, – горько призналась себе Лариса, и в ее душе зашевелилось чувство обиды. – Где тебя черти носят, Славка? – мысленно обратилась она к мужу и взмолилась: – Господи, ну сделай что-нибудь!»

Несколько месяцев от следователя по делу пропавшего Крюкова В.В. не поступало никакой информации. Жизнь шла своим чередом и выглядела практически так же, как и при Славе. Никто – ни соседи, ни просто знакомые – не задавал Ларисе никаких лишних вопросов, в глубине души считая Славу погибшим. Даже дети, казалось ей, смирились с отсутствием отца и все реже и реже интересовались, а наступит ли время, когда тот к ним вернется. Не сдавалась, пожалуй, только свекровь, продолжавшая упорно ставить сыну свечки за здравие и заказывать молебны Николаю Угоднику о находящихся в пути. Но и она к исходу года все чаще и чаще приходила в сумрачное расположение духа и вела с невесткой доверительные беседы, с головой выдававшие ее истинное настроение:

– Сколько ты будешь еще ждать, Лара?

– Столько, сколько потребуется. – Лариса всегда отвечала одно и то же. – А вы?

– И я сколько потребуется, но я мать. А ты – жена. Надо как-то определяться. – Надежда Николаевна опускала глаза.

– Как?

– Вот как-то надо, – неуверенно шелестела свекровь, а Лариса отмечала: дрожит подбородок, того и гляди – расплачется.

– Подождем еще, – успокаивала ее невестка и бродила взглядом по стенам, увешанным фотографиями мужа. – Чуть-чуть…

– Скажешь тоже – «чуть-чуть», – ворчала Надежда Николаевна. Она быстро-быстро старилась, словно каждый день проживала несколько. Видя, как интенсивно идет этот процесс, Лариса забеспокоилась и предложила свекрови переехать к себе, объясняя это тем, что мальчики теперь нуждаются в особом контроле.

– Перееду, – тут же согласилась Надежда Николаевна и действительно собралась в два дня, притащив с собой целый чемодан икон и пакет с лекарствами, сильный запах которых отравлял жизнь тринадцатилетнему Антону, вообще отказывавшемуся идти в школу из-за того, что от него пахнет «дерьмищем».

– Зачем она приехала? – выговаривал матери рассвирепевший подросток, попутно проклиная свою неудачную жизнь.

– Вместе легче, – пыталась успокоить его Лариса.

– Ничё не легче, – бесновался Антон, подглядывая за бабкой. – Я даже пригласить никого не могу, – жаловался он. – Заходишь, а она стоит на коленях перед телевизором и молится.

– Не перед телевизором, а перед иконами, – поправляла его Лариса, уже сожалея о том, что пригласила свекровь переехать.

– А иконы у тебя где? Не на телевизоре? – психовал сын и пытался проскользнуть мимо бабки незамеченным, но, как правило, безуспешно. Надежда Николаевна обязательно останавливала внука и предлагала проверить домашнее задание.

– Это лишнее, Надежда Николаевна, – тактично предупредила свекровь Лариса, полагая, что та сразу же примет ее пожелание к сведению, но не тут-то было.

– Я всегда проверяла у Славы домашнее задание. Всегда!

– Но это не Слава…

– Какая разница?!

– Уверяю вас, Надежда Николаевна, принципиальная.

– Не могу с тобой согласиться, – категоричным тоном заявила свекровь, по лицу которой легко читалось: «Еще ты меня учить будешь!»

– Антон – подросток. – Лариса не теряла надежды урегулировать проблему мирным путем: – С этим нужно считаться. Переходный возраст, особый. Любое слово вызывает в нем столь бурную реакцию, особенно сейчас… когда… нет Славы.

– Ну не знаю… – Имя сына подействовало на Надежду Николаевну успокаивающе, но это не означало, что она была готова признать правоту невестки. – Придумали какой-то переходный возраст. Воспитывать детей надо, а не на возраст кивать. У моего Славы никакого такого «переходного» не было. Нормальный ребенок: послушный, сговорчивый. Скажешь – сделает.

– Не то что я, – встрял Антон и с вызовом посмотрел на мать и бабку.

– Не то что ты, – подтвердила Надежда Николаевна и, обидевшись на Ларису из-за того, что та не приняла ее сторону, ушла на кухню.

– Зачем ты так, Антошка?

– А чё она во все лезет?

– Она твоя бабушка.

– Ну и что?! Жили же мы как-то без нее тринадцать лет, и ничего не случилось. А теперь вот этот (Антон не произнес слова «папа») пропал и – нате вам, пожалуйста. Набежали, как тараканы.

– Ты злишься? – Лариса легко коснулась плеча сына.

– Я?! – демонстративно возмутился Антон. – На кого?

– На отца, на меня…

– Нет, – сухо ответил старший сын, и Лариса поняла: так и есть.

– Я думаю, – криво улыбнулась она, – папа не нарочно.

– А я и не говорю, – дрожащим голосом произнес Антон и отвернулся якобы включить телевизор, но на самом деле – скрыть слезы, градом полившиеся из глаз.

– Давай подождем еще немного? – из своего угла попросила его Лариса. – Еще пару месяцев…

– А я… – свекровь неожиданно появилась в дверном проеме, – буду ждать своего сына всю жизнь.

– Вот и жди… – огрызнулся Антон и прибавил звук.

– И ты не сделаешь ему замечание, Лара? – холодно поинтересовалась Надежда Николаевна. – Так разговаривать со старшими недопустимо.

– Недопустимо болтать глупости! – взвился мальчик и пулей пролетел мимо усевшейся на стул бабки.

– И ты это так оставишь? – свекровь надменно посмотрела на Ларису.

– А что я должна сделать?

– Наказать. Сначала – словом, а если он не послушается, принять какие-то меры, – назидательно произнесла свекровь и прищурилась.

– Я поговорю с ним, – пообещала Лариса, в душе которой еще чуть-чуть теплилась надежда, что ей удастся убедить Антона реагировать на бабушкины слова не так бурно.

– Я сама поговорю с ним, – решила Надежда Николаевна и чинно направилась в детскую, откуда вылетела через пару минут со словами: – Жив бы был Слава, он никогда бы не допустил такого отношения ко мне.

– Он не умер! – донеслись до Ларисы вопли младшего сына, и она изменилась в лице:

– Вы в своем уме, Надежда Николаевна?! Вы зачем такое детям говорите?

– Я не сказала ничего особенного. Просто сказала, если Слава жив, то он этого не оставит, а если умер, то тогда видит их сверху и душа его мучается от боли, когда так с его мамой разговаривают.

– Вы с ума сошли, – бросила свекрови Лариса и вошла в детскую, чтобы успокоить младшего сына. Но, кажется, в ее появлении там не было никакой нужды, потому что Антон, гладя по вздрагивающей спине воющего в подушку Глеба, уговаривал того набраться терпения и подождать.

– Не хочу больше ждать, – заголосил Глебка, а Антон, почувствовав материнское присутствие, быстро обернулся и показал глазами на дверь: иди, мол, сами справимся.

Перед ужином Надежда Николаевна собрала семейный совет и заявила, что возвращается домой, потому что не предполагала, что так сложно жить рядом с психически неуравновешенными людьми. Лариса уговаривать ее не стала, признав, что переживать беду вместе не так легко, как об этом свидетельствуют пословицы и поговорки. Мало того, если раньше в ее доме жили тоска, отчаяние вперемешку с надеждой, то сейчас появилась еще и ревность. Со стороны могло показаться, что Надежда Николаевна соревнуется с ней лично и ее детьми в том, кто сильнее любит Славу и переживает из-за его отсутствия. Впрочем, Ларисе не хотелось обвинять свекровь во всех смертных грехах, она знала своего сына и прекрасно понимала, что Антон намеренно сделал все, чтобы выжить надоедливую бабку из дома, потому что та, переехав к ним, невольно ограничила его свободу. И дело не в запахах лекарств, не в водруженных на телевизор иконах, не в новом вкусе блюд. Дело было в той интонации назидательности, которая сопровождала любое ее высказывание, от вопроса до замечания. Именно с ней Антон, воспитывавшийся в атмосфере доверия и уважения к личности, и не мог смириться.

– Извините, Надежда Николаевна, – скороговоркой выпалила Лариса, испытывая неловкость за то, что сначала обнадежила, а потом вроде бы с легкостью отказала от дома.

– Ничего, Ларочка, бог простит, – не осталась в долгу свекровь, из чего стало ясно – обиделась.

– Чего ты с ней носишься? – возмутился Антон, как только бабка перешагнула порог квартиры.

– А что она тебе сделала?

Как Лариса и предполагала, ничего вразумительного ее сын ответить не смог, зато Глебка, выбежавший из детской, тут же подключился к разговору:

– А зачем она у тебя в шкафу роется?

– В смысле? – Вопрос сына прозвучал неожиданно. – Что значит «роется»?

– А то и значит, – проворчал Антон и укоризненно посмотрел на младшего брата. – Когда тебя нет дома, бабушка Надя заходит к тебе в спальню и роется в твоем шкафу.

– Зачем? – растерялась Лариса, с трудом представлявшая, чтобы Славина мать могла себе позволить нечто подобное, ибо в ее присутствии она даже посуду из кухонных шкафов вынимала со словами: «Можно, Ларочка?»

Лариса знала свою свекровь не первый год и хорошо помнила, как тяжело та привыкала к тому, что Слава, ее единственный сын, отказался жить с ней в одной квартире. А ведь это могло бы существенно облегчить молодым супругам жизнь: сошлись они рано, будучи студентами. К тому же у самой Ларисы, кроме пожилой тетки, из родных никого не было, не разбежишься.

– Безродная, непонятно, из какой семьи, – поставила сыну на вид Надежда Николаевна, явно недовольная его выбором. Но Слава, невзирая ни на что, сумел настоять на переезде, дипломатично пообещав, что будет забегать к матери каждый день. Увидев готовность сына жертвовать собственным временем ради нее, Надежда Николаевна успокоилась, смирилась с «соперницей» и ввела в расписание молодых супругов обязательные воскресные обеды, во время которых щедро делилась бесценным, как она думала, жизненным опытом, не забывая подчеркнуть, как это важно – видеть перед глазами положительный пример родителей.

– Правда, Лариса? – обращалась она к невестке, думая, что той не останется ничего другого, как признать ее правоту и подобострастно поблагодарить за преподанные уроки. Но не тут-то было. Наученная опытом ранней самостоятельной жизни, с виду скромная и миловидная, Ларочка однажды, прямо посмотрев в глаза свекрови, ответила:

– У меня «положительного примера» перед глазами не было. Меня тетка растила в перерывах между сменами, спасибо ей, всему научила – и суп варить, и соленья крутить, и шить, и вязать… Так что вы, Надежда Николаевна, за Славу не переживайте: с голода не умрет и в дырявых носках ходить не будет.

– Да я и не переживаю, Ларочка, – опешила свекровь от такой смелости, но быстро собралась и перевела разговор в другое русло: о том, как важно Славе завершить образование, потому что в их, например, семье все – с дипломами, поэтому с детьми, безусловно, торопиться не нужно…

– Поздно, – торжествующе улыбнулась ей Лариса и прижалась к мужу, – через полгода бабушкой станете.

– Поздравляю, – не испытав никакой радости, еле выдавила тогда Надежда Николаевна и на следующий же день объявила сыну, что все это не вовремя, что диплом он не получит, что мать забудет и т. д.

– Не говори глупостей, – успокоил ее Слава и пообещал, что все останется, как прежде. – Единственное, может, не каждый день забегать получится, но буду стараться.

Слава богу, у Надежды Николаевны получилось тогда не встать в позу и сделать вид, что грядущие изменения в семье сына по-своему радуют ее. Но Лариса знала, что не проходило и дня, чтобы та не напомнила своему Славику, что его брак – это мина замедленного действия, жизнь на пороховой бочке.

– Она просто обо мне беспокоится, – попытался объяснить Слава материнскую настороженность и пообещал, что никогда не допустит вмешательства Надежды Николаевны в их семейную жизнь. Так и случилось. Всеми правдами и неправдами он умудрился сохранить уверенность каждой женщины в том, что она в его судьбе – самая главная. Но с исчезновением Славы, теперь это Лариса понимала, баланс нарушился. И Надежда Николаевна занервничала и с любопытством начала копаться в чужом шкафу в поисках того, что раньше было сокрыто от ее глаз.

«Совсем с ума сошла», – поразилась Лариса, но звонить свекрови не стала – знала, что та ни за что не признается в содеянном.

– Не обращайте внимания, – посоветовала она детям и, как могла, объяснила: – Пожилой человек. Переживает. Сама не заметила наверняка, как это получилось.

– Как же, – усмехнулся Антон, и Глебка тут же добавил: – А еще она твоим лаком ногти красила и помадой губы.

– Ну и пусть, – отмахнулась от сыновей Лариса, внутренне оправдывая свекровь тем, что в сложившейся ситуации просто-напросто стерлись элементарные представления о приличиях и проглянуло истинное лицо человека. «Неизвестно, что бы я в ее возрасте делала, если бы у меня сын пропал», – подумала Лариса и попросила Антона открыть все форточки и балконную дверь, чтобы проветрить.

– Холодно, – захныкал через пять минут Глебка и забрался под плед, брошенный на диване.

– Надень шапку, хлюпик! – гавкнул на брата Антон, а до Ларисы наконец дошло: зима, год заканчивается.

Двадцать пятого декабря неожиданно позвонил следователь и, прикашливая, пригласил на очередное опознание. При этом голос его звучал странно, отчасти даже виновато, как будто капитан испытывал неудобство из-за того, что отрывает гражданку Крюкову Л.Г. от дел. «Не вовремя как», – промелькнуло в голове у Ларисы, но тем не менее она с готовностью отозвалась и пообещала приехать, как только освободится.

– А когда вы освободитесь? – поинтересовался следователь и впервые за несколько месяцев расследования предложил прислать за потерпевшей машину.

– Я могу такси взять, – растерялась Лариса, и внутри что-то заныло.

– Не надо, – упредил ее следователь и сказал, что будет через тридцать минут.

– Адрес! – всполошилась она, но капитан повесил трубку.

– Они знают, – заверила ее помощница и оказалась права. Ровно через тридцать минут милицейский «уазик» появился возле здания, где Крюковы снимали помещение под офис последние два года.

– Я скоро, – пообещала Лариса и, накинув шубу, спустилась почти бегом, миновав вахту, украшенную серебряной мишурой в честь надвигающегося праздника.

– Присаживайтесь, Лариса Георгиевна, – встретил ее у машины следователь и предусмотрительно распахнул перед ней двери. – Надеюсь, недолго.

– Уж как получится, – криво улыбнулась Лариса и влезла в «уазик», отметив поселившееся внутри странное беспокойство.

Знакомый судмедэксперт встретил их прямо у входа. Втоптав окурок в снег, засуетился, открыл дверь и повел знакомым коридором в зал, где обычно проходило опознание.

– Предупредили? – вполголоса поинтересовался он у следователя и мельком взглянул на свою спутницу.

– Нет еще, – прошептал тот и опустил голову.

– Что-то случилось? – Лариса моментально почувствовала нетипичность происходящего и остановилась у входа в зал.

– В некотором роде, в некотором роде… – себе под нос пробубнил судмедэксперт и следом двинулся за ней, тревожно поглядывая на следователя.

На показавшемся просто огромным столе была разложена одежда, когда-то принадлежавшая Славе. Лариса сразу узнала ее по красному канту на краю нагрудного кармана. Ровно посередине он был «прихвачен» утюгом, регулятор которого ошибочно был выставлен ею на режим «хлопок» в то самое утро, когда она видела мужа в последний раз. Лариса легко вспомнила этот эпизод и то, как Славка ее успокаивал и говорил, что незаметно и что это не повод выбрасывать рубашку. «И правда, не повод», – помнится, согласилась она и предложила «прихватить» кант и на втором кармане, но Слава не дал, потому что боялся, что вообще все расплавится, а рубашка красивая и ему нравится.

– Узнаете?

– Узнаю, – чуть слышно произнесла Лариса.

– А куртку?

– На нем не было куртки… И обувь, – она внимательно посмотрела на стоптанные белые кроссовки, – тоже не его. Джинсы похожи.

Джинсы сто процентов были Славины. Лариса сама подрубала их известным ей с юности способом, вшив одну половину металлической молнии в нижний край брючины.

– Его? – судмедэксперт вместе с капитаном смотрели на нее не отрываясь.

– Его, – подтвердила она и с опаской перевела взгляд на соседний стол.

– Соберитесь, – предупредил ее капитан и мрачно уставился на эксперта.

Что-то было не так. Судмедэксперт медлил. И Лариса молниеносно догадалась, в чем дело. На том месте, где обычно располагалась голова покойника, ничего не было, зато над правым плечом под тканью угадывался сверток какой-то странной формы.

– Смотрим? – неуверенно произнес эксперт и, не дожидаясь ответа, аккуратно отогнул край простыни. – Узнаете?

– Узнаю, – зачем-то поторопилась сказать Лариса и сделала шаг вперед. – Что ж вы так? – только и сказала она, не отрывая взгляда от обезображенного тела того, кого считала своим супругом.

– Приношу извинения, – залепетал судмедэксперт и добавил: – Работа не моя.

– Голову осматривать будете? – внес свою лепту следователь, внимательно наблюдая за потерпевшей.

– А бесполезно… – вмешался эксперт. – Крысы, видимо, обглодали. В подвале несколько дней провалялся, прежде чем граждане тревогу забили. Впрочем, если хотите, смотрите. Показать?

– Не надо, – отказалась Лариса и попросила снять простыню полностью. – Это он, – спешно проговорила она и отвернулась: что еще надо? Разглядывать эти застывшие сизые ноги в ссадинах, ввалившийся живот с уродливой синей полосой под пупком было невыносимо. Лариса не хотела этого видеть, потому что помнила Славу другим – плотным, по-мужски ладно скроенным. Зажмурившись, она сделала пару шагов вперед, легко коснулась дрожащими пальцами ледяного тела мужа где-то на уровне левого соска и тут же отдернула их, как будто обожглась. – Слава богу, – оглянулась она на своих спутников и побелевшими губами чуть слышно произнесла: – Нашелся.

Все, что происходило дальше, всплывало в Ларисиной памяти отрывками: какие-то бесконечные бумаги, подписи, переговоры, участливые взгляды всех, кто был осведомлен о происходящем. Еще она помнила, как позвонила свекрови и объявила, что Слава нашелся.

– Живой? – Кажется, Надежда Николаевна поняла все сразу.

– Нет. Я сейчас к вам приеду.

– Не надо, – отказалась свекровь. – Я в церковь.

– Зачем?

– А куда мне еще идти? – спросила Надежда Николаевна, а Лариса ей позавидовала: если бы было можно, она бы тоже ушла, но дома ее ждали дети…

«Как я им об этом скажу?» – лихорадочно соображала Лариса и искала подходящие слова, наивно полагая, что среди них есть те, что способны смягчить удар. Но как только она перешагнула порог квартиры, заготовленные в дороге фразы тут же улетучились из ее головы.

– Вот и все, – торопясь, проговорила Лариса и закрыла рот рукой, безудержно заплясал подбородок.

– Все? – переспросил открывший ей дверь Антон, и она молча кивнула в ответ. – А бабушка знает? – Он не сводил глаз с матери.

– Знает, – выдохнула Лариса и с тоской посмотрела на дверь в детскую, пытаясь угадать сквозь матовое стекло, там ли Глебка.

Перехватив ее взгляд, Антон сгорбился и пошел к брату.

– Сама! – бросилась за ним Лариса, но не успела – сын аккуратно закрыл дверь перед ее носом. – Пусти, – прошептала она и, разом обессилев, опустилась на корточки возле косяка, старательно прислушиваясь к тому, что происходит в комнате. Думая в дороге о том, как отреагируют дети на известие о смерти отца, Лариса ожидала от Глеба истерики. Но вместо нее из комнаты донеслось тихое всхлипывание, перемежающееся словами Антона, точно расслышать которые она, разумеется, не могла.

Лариса понимала: нужно собраться с духом, встать, войти в комнату, поговорить с детьми. Но на это были нужны силы, а их у нее не было. Ее тело словно обесточили, а ведь впереди еще несколько страшных дней. «И все равно, это лучше, чем жизнь в неизвестности», – призналась себе Лариса и почувствовала, как на нее навалилась такая усталость, на преодоление которой должны были уйти годы. «Надо встать», – приказала она и поднялась, но зайти в детскую к сыновьям так и не осмелилась, ушла к себе.

Лариса легла на кровать, на половину мужа, и с жалостью подумала о том, что умудрилась выстирать Славину наволочку. «Поторопилась», – всхлипнула она и обняла руками подушку, тщетно стараясь почувствовать его запах. «Славочка», – пробормотала Лариса и еще несколько раз повторила имя мужа, отметив про себя, что теперь оно и звучит как-то странно.

Эти бесконечные полгода она практически не плакала. Ну может быть, только тогда, когда налетала вихрем тоска, сначала скручивала в узел, а потом заставляла бродить по дому в поисках вещей, так или иначе связанных со Славой: чашка, завалившийся за диван журнал, брошенные в шкаф теннисные ракетки. И вот теперь у нее наконец-то появилась законная возможность, запершись в спальне, дать волю слезам, но, как только Лариса об этом подумала, они высохли.

«Точно песка в глаза насыпали», – отметила она про себя, а потом, расправив подушку, перевернулась на спину и еще долго лежала в темноте, прислушиваясь к тому, что происходит вокруг. И только когда из-под двери в ее комнату вползла полоска электрического света, Лариса поняла – наступил вечер, и встала с постели.

– Мама, – бросился ей навстречу опухший от слез Глебка, как только она вышла из своего убежища. – А когда папу в землю зароют?

– Через несколько дней, – увернулась она от прямого ответа и нашла взглядом старшего сына: Антон сидел на диване, укрывшись пледом и уставившись в книгу, когда-то подаренную ему отцом.

– Читаешь?

– Читаю, – сиплым голосом отозвался мальчик, не поднимая глаз. Впрочем, Лариса и так знала: они у него красные.

– Ужинать будете?

– Там макароны. – Похоже, Антон сегодня взял на себя все ее обязанности.

– Я не хочу, – отказалась Лариса, но на кухню тем не менее пошла, чтобы вскипятить там чайник и накрыть стол на троих. – Идемте чай пить, – позвала она сыновей и, не дожидаясь ответа, уселась на место, где обычно сидел Слава.

– Я там сижу, – тут же сделал замечание матери Антон, и она послушно пересела на соседнюю табуретку, не мешая сыну ощущать себя главным в доме.

– А когда я умру, – заинтересовался Глебка, – меня тоже в землю зароют?

– Тебя не зароют, – насупившись, пообещал ему старший брат. – Тебя замуруют в саркофаг, саркофаг погрузят в космический корабль, и будешь ты вокруг Земли вращаться, как спутник, пока не собьют.

– Антон шутит, – успокоила младшего сына Лариса, заметив, как расширились от ужаса его глаза. – Не надо его пугать, – попросила она старшего сына и пододвинула тому чашку с чаем. – Нам нужно кое-что обсудить.

– Не надо ничего обсуждать, – отмахнулся от нее Антон. – Я все знаю. Привезут гроб, занавесят зеркала, будет толкаться масса людей, гладить нас по головке и причитать, как мы дальше жить будем.

– Я не об этом. – Ларисе разом расхотелось рассказывать о специфике похоронного обряда. – Первое время будет очень трудно (Глебка всхлипнул), а потом вы привыкнете, и все встанет на свои места. Жизнь наладится, – попробовала улыбнуться она. – Обязательно. (Антон молчал.) Надо просто набраться терпения.

– Ты уже это говорила, мама, – напомнил ей Глеб, шмыгнув носом, и потянулся за сушками. – А фамилия у меня какая останется? Папина?

– Папина, – усмехнулся Антон, а потом, не поворачивая головы в сторону матери, спросил: – Что с ним случилось? Его убили?

– Пока не знаю, – честно призналась Лариса, а сама подумала: «Какая теперь разница? Все равно никого не найдут и дело закроют».

– А кто знает?

Этот вопрос ей задавали не только собственные дети, она его слышала практически из уст каждого, кто приходил попрощаться со Славой, тело которого, а точнее – то, во что оно превратилось, покоилось в цинковом гробу.

– Ничё, дочка, – прошамкала соседка из квартиры напротив, разглядывая живые гвоздики, – это когда в открытом гробу, то нельзя, чтоб пятнами личико не пошло, а в этой страсти – можно.

«Видела бы ты, теть Валь, это «личико»», – подумала Лариса, вспомнив слова судмедэксперта: «…крысы обглодали». Любопытство заставляло посетителей, забывая о такте, шепотом интересоваться:

– Похож он хоть на себя-то?

И она подтверждала:

– Похож. – А сама временами начинала сомневаться, так ли это. Одна только мысль, что могла ошибиться, вызывала в ней панику. Спасибо свекрови: сама ни на минуту не усомнилась и другим не дала.

– Материнское сердце – вещун, – убеждала она собравшихся и демонстративно клала руку на грудь. – Оно точно знает, его не обманешь. Поэтому даже если жена обознается, мать вокруг пальца обвести не удастся… Вот ставлю Славе свечку за здравие, а она гаснет. Снова ставлю – снова гаснет. А потом Ларочка позвонила: «Все, говорит, мама. Все».

Ничего подобного, конечно, Лариса Надежде Николаевне не говорила, мамой ее сроду не называла, но эти маленькие неточности были известны только ей, и она легко пропускала их мимо ушей, видя, что свекровь, узнав о смерти сына, как-то приободрилась. Во всяком случае, в отличие от Ларисы у нее хватало сил рассказать каждому, кто приходил проститься со Славой, запутанную историю его исчезновения, в которой раз от раза возникали все новые и новые детали.

– Зачем она врет? – пытал мать Антон, предпочитавший отсиживаться на кухне в то время, как Глебка часами сидел возле отцовского гроба, внимательно прислушиваясь к каждому слову.

– Тебе что, жалко? – Лариса даже не считала нужным разубеждать сына.

– Ну это же неправда! – возмущался Антон и сверлил взглядом бабкину спину.

– Неправда, – соглашалась с ним мать, а сама думала о том, что правда никому не известна: ни ей, ни свекрови, ни следователю – никому. Она уже смирилась с этим, потому что за минувшие полгода не получила ни на один свой вопрос исчерпывающего ответа. И даже заключение судмедэксперта не содержало ничего такого, что могло бы прояснить хотя бы некоторые обстоятельства дела. На сегодняшний день Лариса знала только одно: рубашка и джинсы были Славины, все остальное, догадывалась она, присоединилось по ходу. Но скорее всего, уговаривала себя Лариса, таких совпадений не бывает и было бы глупо на что-то надеяться в тот момент, когда она собственными руками трогала изуродованное Славино тело с синей полосой ниже пупка. «А голова?» – пугалась Лариса, но потом снова вспоминала слова судмедэксперта и успокаивалась. Мысль о том, чтобы предложить Надежде Николаевне взглянуть на обезглавленного сына, ни разу не посетила ее, достаточно было того, что видела она. Да и свекровь, надо отметить, не проявляла излишнего любопытства, видимо, потому, что приняла решение схоронить Славу таким, каким она его знала. И в этом смысле ее воображение легко позволило ей это сделать.

– Сыночек, – Надежда Николаевна посмотрела на Славину фотографию, перекрестилась и во всеуслышание объявила: – Пусть земля тебе будет пухом.

– Будет-будет, – подхватили вслед за нею соседские бабки то ли для того, чтобы утешить, то ли для того, чтобы продемонстрировать свою осведомленность в делах такого рода: – Так мучился, прости господи. Так мучился… Слов нет, как мучился человек, – подключилась тетя Валя и тут же поведала историю о том, что невинно убиенным боженька место в раю держит. – Не пройдет и сорока дней, как и его душа успокоится.

– Какие сорок дней, Валентина? – встрепенулась Надежда Николаевна, почувствовав конкуренцию. – Полгода прошло.

– Так за полгода разве б чё осталось? – искренне изумилась соседка и вопросительно посмотрела на Ларису: – Или там ничё нет?

– Да какая вам разница? – тут же ввязался Антон и сел на пустующий рядом с Надеждой Николаевной стул.

– Все там есть, – успокоила всех Лариса, не на шутку напугавшаяся, что сейчас разразится скандал из-за сыновней дерзости, и добавила: – Я своими глазами видела.

– Ну коли видела, так и ладно, – быстро пошла на попятную тетя Валя и, склонившись к уху Надежды Николаевны, громко зашептала, что на кладбище не поедет, мороз, а на поминки придет. – Где поминать-то будете?

Свекровь назвала место.

На кладбище поехали единицы. Мороз на самом деле стоял такой, что кончики ресниц от дыхания покрывались инеем.

– Прощайтесь, – подтолкнула детей Лариса и пропустила их вперед.

– До свиданья, – еле разлепил губы Глебка и беспомощно посмотрел на брата.

– Пока, пап, – сказал Антон и прижался щекой к крышке гроба.

– Мам? – Глеб вопросительно посмотрел на мать и дернул старшего брата за руку.

Подойдя к гробу, Лариса поняла, что не сможет произнести ни одного слова.

– Ну хоть что-нибудь, – попросила невестку Надежда Николаевна. – Люди смотрят.

– Не могу, – отказалась та и скомандовала: – Опускайте.

– Не по-человечески, Ларочка, – попыталась остановить ее свекровь, но было поздно. Могильщики протянули под гробом концы, подняли его, и через пару минут Лариса услышала, как в могилу посыпались замерзшие комья земли. Ни дороги с кладбища, ни поминок она не запомнила. Единственное, что осталось в ее памяти из того дня, – это пронизывающий до костей холод и усталые лица сыновей.

2

Через неделю Славе должно было исполниться сорок. Но мужики предупредили заранее:

– Не вздумай отмечать! Примета плохая.

– Не буду, – пообещал им Слава, а сам расстроился: душа просила праздника, да и к тому же первый раз в жизни он оказался в ситуации, когда без ущерба для семейного бюджета мог себе это позволить. Он так себе и представлял: отдельно с семьей, отдельно с друзьями и на работе, разумеется, тоже. Все как положено. Свое грядущее сорокалетие Слава рассматривал вне существующей традиции подведения итогов, скорее как начало новой жизни, честно заработанного процветания и материального благополучия. Спасибо Жмайлову, верный путь указал, можно сказать, на крыло поставил и выдал путевку в жизнь. А ведь тогда, пять лет назад, руки опустились. Ларке было стыдно в глаза смотреть: она вроде как за мужика замуж выходила, а оказалась с двумя пацанами без копейки денег в кармане.

– Ты на своего одноклассника молиться готов, – периодически подначивала Славу Лариса и даже по-своему ревновала мужа, видя, как тот очарован своим кривоносым Жмайловым.

– И что, я не прав? – заводился обычно спокойный Слава и торопился напомнить жене о той роли, которую Николай сыграл в их жизни: – Да если бы не он…

– А я и не спорю, – тут же соглашалась с ним Лариса, дипломатично умалчивая о криминальной репутации Жмайлова.

Молчал об этом и находившийся под обаянием товарища Слава, благодаря чему жмайловские недостатки легко превращались в достоинства: даже свернутый набок нос, и тот казался воплощением особой мужской красоты. Жизнь по понятиям, которую декларировал Николай и ему подобные, казалась Славе более честной. В ней был порядок. И не важно, что строился он на насилии и страхе – это, как выяснилось, гораздо эффективнее, чем несоблюдаемая строка закона и фальшивые лозунги об уважении к личности. «Везде одно и то же, – уверял его Жмайлов. – Просто одни пацаны ходят в «адиках», а другие – в милицейских погонах. Нужно уметь договариваться, Славян».

Но такой задачи перед предпринимателем Крюковым Вячеславом Витальевичем не было. Под защитой знаменитого Жмыха он будто бы «поймал зеленую волну», открывавшую перед ним все нужные двери. Может быть, поэтому и бизнес развивался как по накатанной, и самое главное – никакой личной ответственности за урегулирование отношений в конкурентной среде.

– Мы за ним, Ларка, как за каменной стеной, – радовался Слава и благодарил своего прежнего босса Игоря Тихановского за то, что тот вовремя указал ему на дверь.

– Дурак ты, Славка, – посмеивалась над ним жена, гораздо более реалистично смотревшая на вещи. – У тебя вечно: нет худа без добра. Тогда и папу своего благодари, без него тебя бы не было.

– Конечно, не было бы, – не поддавался на провокацию Крюков, выросший без отца, и продолжал считать себя везунчиком: мама, Ларка, двое пацанов, Жмых. – Теория эволюции. В курсе?

– А при чем здесь теория эволюции? – недоумевала Лариса.

– А при том. Теория эволюции объясняет, как появился человек разумный. А теория благодарности объясняет, как появился человек хороший. Это, Лар, кажется, что нам все обязаны, – волновался Слава и пускался в долгие объяснения: – Я тоже так жил. А потом понял: даже гадость – и та на пользу.

– Это ты о чем? – Лариса смотрела на мужа, как на блаженного.

– А о том! Что отца своего никогда не видел, что инженером толковым не стал, что Тихановский меня под зад коленом, как только я рот открыл не вовремя… И о тебе я, кстати, тоже так думал, – признался Крюков. – Особенно когда ты меня клоуном называла… А потом перестал… Так что спасибо тебе, Ларка, за все.

– И за испорченную рубашку? – улыбаясь, переспросила его в тот день Лариса, подпалившая утюгом красный кант по краю нагрудного кармана.

– И за рубашку, – притянув к себе, Слава прошептал жене на ухо: – Теперь я у тебя эксклюзив.

– Надо же, – смеясь, поддела его Лариса. – А я думала – клоун.

– Ну-ну, – шутливо погрозил жене Слава и быстро озвучил планы на сегодняшний день: смотаться на тот берег, отвезти товар, забрать наличку, закинуть часть Жмайлову и в офис. – Там и встретимся, – пообещал он и заглянул в детскую.

– Разбудишь, – шикнула на него Лариса и кивком указала на входную дверь: – Давай уже, иди.

– Иду, – чмокнул жену на прощание Слава и выскользнул за дверь с ощущением, что день начался как нельзя лучше. В отличие от других мужей он не только с радостью уходил из дома, но и с не меньшей радостью возвращался, причем, как правило, одновременно с Ларисой. Неслучайно даже дети, глядя на одного родителя, инстинктивно высматривали другого, понимая, что этот другой обязательно где-то рядом. При этом между супругами никогда не было зашкаливающей нежности. Они не ходили взявшись за руки, на прикосновения были скупы, предпочитали подшучивать друг на другом вместо того, чтобы использовать разные ласковые словечки.

«Мы с тобой не любовники, а соратники», – иронизировала Лариса и многозначительно посматривала на мужа. «Ну что ж, и у представителей одной партии дети родятся», – достойно парировал жене Слава и с удовольствием смотрел на нее, не забывая отметить, что с возрастом та стала даже интереснее.

То же самое о муже могла сказать и Лариса, неоднократно ловившая на себе завистливые взгляды малознакомых женщин. И это понятно: к сорока Славка вошел в особую мужскую силу. Возраст был ему к лицу во всех смыслах: исчезли суетливость, юношеская застенчивость, на смену им пришли спокойствие и респектабельность. Но иногда, глядя на мужа, Лариса испытывала странное чувство недоверия. Возникало ощущение, что все это наносное, ненастоящее, что Слава только кажется таким непоколебимым и уверенным в себе. На самом же деле, и она это чувствовала, жила в нем какая-то душевная немочь, редко, но проявляющаяся в острых приступах ипохондрии, ведущих к резкому обесцениванию собственных достижений и к вялости желаний. Правда, об этом знала только Лариса, со стороны же Крюков Вячеслав Витальевич продолжал казаться выгодной партией даже как любовник.

– И как вы не боитесь, Лариса Георгиевна?! – иногда обеспокоенно интересовалась их офисная помощница Света, явно питавшая к Вячеславу Витальевичу нежные чувства.

– А чего боятся-то?! – искренне недоумевала Лариса, в глубине души считавшая Свету полной дурой.

– А вдруг уведут?!

– Он что, баран?

– Почему баран? – пугалась Света.

– Да потому что только барана можно взять и увести. Человек, пока сам не захочет, никуда не пойдет.

– А если захочет? – Света действительно была глуповата.

– Захочет – скатертью дорога, – отмахивалась от надоедливой помощницы Лариса Георгиевна и предлагала заняться делом. Вместо этого Света включала чайник и готовила хозяйке кофе, хотя никто ее об этом не просил. То же самое она делала и по отношению к Вячеславу Витальевичу.

– Ну что вы, Светочка, – Слава неоднократно пытался предотвратить экспансию услужливости в свой адрес, но всегда безуспешно. Света боготворила начальника и неуклюже лезла ему в душу с бестактными вопросами: «А вы любите Ларису Георгиевну?», «А могли бы полюбить другую женщину?»

– Ни за что! – уверял ее Слава, а вечером, посмеиваясь, предупреждал жену, что в случае чего сбежит к Светочке, а та примет его любым.

– Скатертью дорога! – хохотала Лариса и, кстати, на помощницу не обижалась – наоборот, даже обещала взять ее в компаньонки, когда «он, Славка, станет старым и его придется перетаскивать с места на место».

– А раньше нельзя? – Слава делал вид, что раздосадован.

– Нельзя, – подыгрывала ему Лариса и шутливо хмурила брови: – Предупреждаю, Крюков, узнаю – мало не покажется! Я женщина ревнивая…

– Да я уж понял, – сбавлял обороты Слава и обнимал жену за плечи.

Так получилось, что ревность в их союзе отсутствовала. Возможно, потому, что оба жили с ощущением, что это навсегда и что только так правильно. Иногда Славе даже казалось, что с собственной женой он познакомился задолго до той встречи, после которой стало ясно – без нее никуда. Только вот где это произошло, он не помнил. Возможно, в какой-то другой жизни, а может – во сне. Разве сейчас это важно? Важно, что они вместе, что у них – двое прекрасных сыновей и впереди целая жизнь.

– На мой век хватит, – пробормотал Слава и перед тем, как усесться в машину, помахал жене, даже не обратив внимания, что той не было у окна. Впрочем, он никогда и не вглядывался, потому что был уверен: стоит и ждет.

Эта привычка сформировалась в нем еще с досвадебных времен, когда Лариса жила в общежитии, отброшенном на край города, где только-только начиналось строительство нового микрорайона, в народе получившего говорящее название «Даманский». Выбраться оттуда была целая история, автобуса приходилось дожидаться часами, особенно вечером. И тогда Слава, чтобы не терять время зря, пересекал голое поле, наискосок разрезанное асфальтированной дорожкой, вдоль которой неровным частоколом были высажены молоденькие березки. За полем располагалось трамвайное депо, по кольцу ходили трамваи, и возникало ощущение, что с их скрежета и начинается настоящая человеческая жизнь. Летом она была одна, а зимой – другая. Летом идти было весело, а зимой неуютно: приходилось сгибаться под порывами ветра и прятать лицо в поднятый воротник, чтобы не обморозиться.

– Дойдешь до трампарка – махни! – напутствовала его Лариса и поправляла ему шарф.

– Так ты же не увидишь!

– Я почувствую, – уверяла она Славу и легко подталкивала: «Давай, мол, иди».

– Тогда я пошел, – в который раз объявлял Крюков, но, вместо того чтобы уйти, усаживал Ларису на скамейку, стоявшую в холле общежития, и задавал какой-нибудь глупый вопрос: – Знаешь, как мне надоело уходить от тебя каждый вечер?

– А ты не уходи, – предложила ему однажды Лариса и неожиданно для себя самой покраснела.

– Да я уж тоже об этом думаю, – встречно смутился Слава и как-то очень буднично позвал ее замуж. И в этом предложении не было никакой романтики: затоптанный пол вестибюля женского общежития, заметно опустевшего перед закрытием, вместо букета в руках – смятая шапка, на будущей невесте – спортивный костюм с начесом, потому что зима, и холодно, и сквозняки отовсюду. Но молодости все равно, в каких одеждах бороздить океаны. И для Славы, и для Ларисы значимым было другое – общее понимание, что вместе им будет легче, гораздо легче. А все утверждения вроде тех, что выдают болезненную зависимость партнеров друг от друга, были им неведомы: оба твердо стояли на своих молодых ногах и точно знали: случись что, не пропадут в этой жизни. То, что другие выражали словами, будущие супруги измеряли поступками, поэтому Слава, побывав где-нибудь в гостях, вполне мог притащить возлюбленной пару шоколадных конфет, завернутых в измятую салфетку. А Лариса подолгу стояла в своей комнате возле окна, силясь рассмотреть маленькую черную точку на белом лоскуте заснеженного поля, в которую превращался Слава, стремительно двигаясь от богом забытого «Даманского» к окруженному человеческой жизнью трамвайному депо.

– Хватит уже! – гнали Ларису от окна соседки по комнате, недоумевая, в чем же смысл этого великого стояния. Но та оборачивалась ровно тогда, когда что-то внутри подсказывало ей: дошел, сел в трамвай, скоро будет дома.

Надо сказать, из нынешней жизни Крюковых давно исчезли трамваи, их заменил собственный автомобиль, дом тоже давно стал общим, но формула «дошел, сел в трамвай, скоро будет дома» не утратила своей актуальности и стала отражением сверхъестественной внутренней связи супругов, благодаря которой они чувствовали друг друга на расстоянии.

В тот день, когда жизнь Вячеслава Витальевича Крюкова и его семьи стремительно понеслась под откос, случилось немало такого, что потом срослось в цепочку роковых обстоятельств, не имеющих логического объяснения.

В зеркале заднего вида периодически появлялась морда старого ржавого «Запорожца», к номеру которого была прикручена выцветшая пластиковая ромашка.

«Наверное, цыгане», – улыбнувшись, подумал Крюков и оказался прав. У светофора возле зарецкого автовокзала из «Запорожца» вылезли три цыганки с детьми на руках, еще несколько ребятишек держались за цветастые юбки. Нисколько не опасаясь возмущенно загудевшего потока машин, они бодро пересекли шоссе и направились к своему рабочему месту. Здесь, на привокзальной площади, зарецкие цыгане вот уже несколько десятилетий промышляли мелким мошенничеством, гаданием и попрошайничеством.

Проводив их взглядом, Слава автоматически взглянул в зеркало заднего вида и не обнаружил в нем отражения ржавого «Запорожца» с ромашкой на номере. «Не может быть!» – охнул он, но загорелся зеленый, и оказалось не до этого. «С ума сойти!» – недоумевал Слава и время от времени пытался разглядеть в зеркале ржавого знакомца, но бесполезно! Каково ж было его удивление, когда исчезнувший из виду «Запорожец» встретил его возле рыночных ворот. Вокруг «инвалида отечественного автотранспорта» толпилось несколько парней в спортивных костюмах, а один из них, почтительно согнувшись, о чем-то беседовал с сидевшим за рулем цыганом.

«Стрелка, что ли?» – сначала предположил Слава и решил какое-то время не выходить из машины. Но через пару минут наблюдений понял, что ни о каких разборках речь не идет: громила в спортивном костюме передал через приоткрытое окно цыгану деньги, а в ответ получил несколько маленьких пакетиков, происхождение которых не вызывало никаких сомнений. Слава видел нечто подобное на столе у Жмайлова, ярого поборника здорового образа жизни.

– Видал, Славян, пацаны мои что удумали, – проворчал тогда Николай и, взяв пакетик, размял его содержимое пальцами. – Героин, не палец в розетку. Знаешь, на сколько тянет? – начал было Жмайлов и не закончил: на что-то переключился.

Переключился и Слава: дел было невпроворот, а рыночные ворота почему-то закрыты. И это в то время, когда необходимо было разгрузить товар, заказанный продавцами еще накануне, как говорится, по просьбам трудящихся. Понимая, что таскать коробки с плиткой от ворот до павильона нецелесообразно, Слава вылез из машины и направился к зданию рыночной администрации, чтобы поинтересоваться, почему перекрыт въезд. Но не успел он войти в здание, как навстречу ему, отчаянно матерясь, вылетела растрепанная белобрысая девица в спортивном костюме ядовито-лилового цвета. С недавнего времени такие костюмы вошли в моду и стали на рынке чрезвычайно популярными, особенно в среде барышень специфического типа. Как говорила Лариса, с тремя классами образования и богатым опытом лечения венерических заболеваний.

– Осторожно, – еле увернулся от девицы Слава и на всякий случай посторонился, проводив ее взглядом – со спины она была особенно хороша: расправленные плечи, пружинистая походка, какие-то до неприличия длинные ноги. Все в ней выдавало стремительность и легкость.

«Наверное, бегунья», – предположил Слава и вспомнил свою одноклассницу, легкоатлетку Сашу Леванину, на этап к которой, когда проводилась городская эстафета, они ходили всем классом, и не только чтобы поддержать, но и полюбоваться. В движении она всегда казалась ему совершенной, словно знаменитый олень на капоте двадцать первой «Волги». «Таким не нужны мозги!» – говорила его мать, Надежда Николаевна, и тихо ревновала сына к Леваниной, периодически захаживавшей к ним якобы для того, чтобы «Славик проверил геометрию».

«Проверка геометрии» проходила всегда по одному и тому же сценарию: Сашка забиралась с ногами на его диван, надевала наушники и, слушая знаменитый «Спэйс», терпеливо дожидалась, когда Славик уступит ей место за столом, чтобы аккуратно переписать добросовестно выполненное задание. Понимая, что ее сыном пользуются, Надежда Николаевна приходила в бешенство, а Слава был счастлив так, как бывает счастлив всякий, до кого снизошла неземная благодать.

– Тоже мне красавица! – не согласилась с ним Лариса, изучая его школьные фотографии, и «разложила по полочкам» все Сашкины недостатки: лошадиное лицо, маленькие глазки, узкий лоб и массивная челюсть. Но, как ни странно, Слава по-прежнему продолжал считать Леванину совершенством. Причем редким, ибо среди женщин, его окружавших, не было ни одной, что напоминала бы ему эту породу. Лариса, например, была низкорослой, хорошо скроенной, но в ней и намека не было на Сашкину легкость. И вот – пожалуйста: впервые за столько лет с момента окончания школы он увидел ту, в ком причудливо отозвались отголоски Сашкиного совершенства. «Иди за ней, дурак», – словно бы толкнул кто-то под руку, но Слава, не стронувшись с места, продолжал отрешенно смотреть вслед исчезнувшей копии Леваниной.

– Мужик, ты или туда, или сюда, – с раздражением проговорил женский голос, и Слава очнулся: прямо перед ним стояла полная женщина с двумя пластиковыми ведрами в одной руке. «Пустые», – определил он, и отчего-то испортилось настроение.

– Проходите. – Крюков взялся за дверную ручку, чтобы пропустить даму вперед и шутливо посетовал: – Что же вы с пустыми ведрами да на меня?

В благодарность за проявленную галантность женщина остановилась, вынула из кармана целую горсть мелочи, одну половину которой высыпала в одно ведро, другую – во второе:

– Так гоже? – улыбнулась она и скрылась за дверями рыночной администрации.

– Гоже, – воспарил духом Слава и, вместо того чтобы войти в здание, отправился к своему павильону, оставив за рыночными воротами машину, полную товара.

Семеныч, бессменный продавец крюковского павильона, встретил хозяина, как всегда, почтительно и повел на склад.

– Сейф нужен, Вячеслав Витальевич. Это кому скажи, где Крюков деньги хранит. Убьют, на хрен. Еще и три дня выручку не снимали.

– Сколько?

Семеныч назвал какую-то сумму, достал из тумбочки папку с документацией, истрепанную тетрадку, в которой фиксировались все проданные товары, сунул ее хозяину и отправился в дальний складской угол, где были свалены расколотые унитазы. Покопавшись в одном из них, он достал увесистый целлофановый пакет, перетянутый тонкой зеленой резинкой, и протянул его Славе.

– Считать будете?

– А надо?

– Да как хотите, – пожал плечами обескураженный Семеныч: обычно Крюков отслеживал каждую копейку, несколько раз сверяя итоговую сумму с записями в тетради. – У нас все по-честному.

– Это к Ларисе Георгиевне, – усмехнулся Слава. Следующий, так называемый тонкий, этап проверки осуществляла Лариса. – У нее же все как в аптеке, иголку в стоге сена найдет.

– Да нам-то чё?! Пусть ищет. Продал – записал, дело нехитрое.

– Я тоже так думаю, – согласился Слава и наконец-то обратил внимание на то, что Семеныч предпочитает держаться от него на почтительном расстоянии, к тому же безостановочно чавкает, жуя жвачку. – Пил?

– Пил, – честно признался тот. – Нельзя было не выпить: Мурзе сорок пять стукнуло.

– А ты-то тут при чем? – Славу объяснение продавца не удовлетворило.

– Так всех приглашали, – начал оправдываться Семеныч. – Стол стоит на полпавильона: свой – не свой, заходи, закусывай. Восточный человек! У них так положено.

Крюков не стал объяснять проштрафившемуся работнику, что на самом деле хозяин «коврового» павильона, по прозвищу Мурза, никакого отношения к восточным людям не имеет. А свое «восточное» имя получил благодаря шустрым одноклассникам, быстро превратившим Юрку Мурзаева в Мурзу. Но когда на волне девяностых бывший троечник превратился в предприимчивого торговца коврами, «восточное» прозвище пришлось как нельзя кстати: Юрка надел туркменскую тюбетейку, обзавелся поставщиками, как он подчеркивал, «с таинственного и благодатного Востока» и периодически стал поговаривать о восточных корнях.

– Трепло он. – Жмайлов Мурзаева недолюбливал, но не трогал. Видимо, тот под другим авторитетом ходил. – Молдавская, бляха, порода, тупой и наглый.

– А ты откуда знаешь? – поинтересовался однажды Крюков и быстро понял, откуда у жмайловской неприязни ноги растут.

– Так его отец с моей мамкой путался. Та, дура, больно замуж хотела и знать не знала, что он женат. А когда все вскрылось, простите-извините, на родину пора.

– В Молдавию?

– Да какую, на хрен, Молдавию. Из Протопоповки он, в Молдавии прапором служил. А мать у Юрки – наша, зарецкая. Так он и ей мозги пудрил…

– А Юрка-то здесь при чем?

– Да по хрен мне твой Юрка, – отказался продолжать разговор Жмайлов, и тему закрыли. Но осадок все равно остался, хотя сын за отца не ответчик, Слава это прекрасно понимал.

Ничего личного, но, наверное, из солидарности со Жмыхом Крюков тоже стал недолюбливать владельца соседнего павильона, и тот факт, что его подчиненный самовольно оставил рабочее место, чтобы поднять стакан за здоровье Мурзы, неприятно задел его.

– В последний раз, Вячеслав Витальевич. – Семеныч, точно почувствовав приближение грозы, виновато потупился.

– Из зарплаты вычту, – спокойно пообещал ему Слава и, сунув пакет с деньгами под мышку, хотя логичнее было бы его оставить здесь, на складе, направился в «ковровый» павильон не столько ради того, чтобы поздравить соседа, сколько для того, чтобы застать там кого-нибудь из администрации и напомнить, что необходимо открыть ворота.

Мурза встретил Крюкова с распростертыми объятиями.

– За мое здоровье! – скомандовал он, и Славе тотчас поднесли наполненную до краев рюмку водки.

– Извини, Юр, не могу, за рулем.

– Иди к черту, за рулем! – возмутился Мурза и лихо заломил тюбетейку. – Обижусь!

– Не надо, – подыграл ему Слава. – Я выпью, только попозже. Разгружу машину и выпью. Честное слово!

– Смотри мне, – смилостивился Мурза-Юрка и повел Крюкова к столу. – Садись. Не можешь пить за мое здоровье, значит, ешь.

– Спасибо, – поблагодарил соседа Слава и лихорадочно закрутил головой в поисках тех, кто мог перекрыть въезд на рынок. Но чтобы найти таковых, надо было, по крайней мере, знать, как они выглядят. А ведь Крюков не так часто захаживал к рыночной администрации: все вопросы улаживали Лариса и Жмайлов, а по мелочам, если это было необходимо, подключались сами продавцы. Наверное, ему стоило сразу напрямую обратиться к Мурзе и спросить, кто есть кто, но Слава почему-то не осмелился, было неловко: усадили за праздничный стол, а он – по делу. Решил выждать. Пока пил чай, не сводил глаз с обмотанного зеленой резинкой пакета с деньгами, недоумевая, зачем взял его с собой вместо того, чтобы оставить на складе. Ощущение было странным: он словно не был самому себе хозяином. Наконец он решился, встал и объявил во всеуслышание, подняв пиалу, наполненную до краев зеленым чаем:

– Созрел тост.

– Подожди, дорогой, – имитируя восточный акцент, произнес именинник и вышел из-за стола, кому-то призывно махнув рукой.

– Жду, – приготовился Крюков и уставился на Мурзу, соображая, что же сказать дальше, чтобы было добросердечно и одновременно коротко. Каково же было его удивление, когда за спиной у именинника, точно из-под земли, выросла та белобрысая девица, которая сегодня утром так потрясла его воображение, что заставила вспомнить благословенную Сашку Леванину. Через секунду Крюков промычал что-то не очень вразумительное типа, «чтобы все было, а нам ничего не было» и окончательно утратил дар речи.

– Неси рюмку, Нелька, – приказал Мурза, и белобрысая снова исчезла.

– Не могу, – промычал Слава, разрываясь между необходимостью следить за пакетом и смотреть в глаза имениннику.

– Не вопрос, Славян, – вдруг по-панибратски обратился к нему Мурза, и Крюкова передернуло: так его называл исключительно Жмайлов. – Будь здоров, – потянулся он к нему и чуть не промазал мимо пиалы: звук получился тусклый, как будто переломили карандаш.

– И тебе того же, – пожелал в ответ Слава и, опустив пиалу на стол, начал выбираться из-за стола с ощущением, что зря потратил драгоценное время. Быстрее было вручную перетаскать или тачку у кого-нибудь одолжить, толку больше было бы. «Так и сделаю», – решил раздосадованный Крюков и стремительно двинулся к выходу из павильона, не выпуская пакета из рук.

– А стремянную? – окликнул его Мурза.

– Потом, – отмахнулся Слава и в дверях павильона столкнулся лицом к лицу с белобрысой девицей, видимо, обладавшей уникальной способностью молниеносно перемещаться во времени и пространстве.

– Слепой, что ли? – с вызовом уставилась она на него, и у Крюкова подкосились ноги. Вот прямо так взяли и подкосились, как будто кто-то ему подножку подставил: – У нас вообще-то женщин вперед пропускают…

– Проходите, пожалуйста, – промямлил Слава и посторонился, недоумевая.

– Вот так-то, – буркнула та, зачем-то развернулась и снова направилась к выходу, обдав Крюкова странным ароматом, который ему ни разу в жизни не встречался: это была невообразимая смесь табака, пряностей и вульгарных нот дешевой поддельной парфюмерии из привокзального ларька. Запах был столь запоминающимся, что по нему вполне можно было бы ориентироваться в темноте. Белобрысая наверняка это знала и шла так, как будто вела за собой, подергивая бедрами, как при спортивной ходьбе.

– Подождите, – наконец не выдержал Слава. – Мы с вами знакомы? У меня такое чувство, что я вас знаю.

– Все так говорят… – не оборачиваясь, просипела девица, а потом неожиданно остановилась, и Крюков снова налетел на нее. – Чё надо?

– Да ничего, собственно, – пожал плечами Слава и собрался повернуть к своему павильону, но раздумал и вновь внимательно посмотрел на девицу: – Вас Нелли зовут?

– Неля, – сипло поправила та и усмехнулась, отчего ее верхняя, бледная до сизости губа, вспорхнув, обнажила десну с мелкими зубами, покрытыми желто-коричневым налетом. – А тебя?

– Слава, – представился Крюков и протянул ей руку. Рука провисла в воздухе.

– Ты меня на работу не взял, между прочим, – припомнила Неля, впиваясь взглядом в стоящего перед ней Крюкова.

– Не помню такого, – смутился Слава и растерялся, ибо никогда не жаловался на плохую память. К тому же у девицы была столь самобытная внешность, что забыть ее вряд ли удалось бы. «Не было такого», – решил Крюков и объяснил: – Подбором персонала занимается жена.

– Во-во, – подтвердила Неля, – она.

– Так я-то тут при чем? – удивился Слава, в принципе легко представивший реакцию Ларисы на барышню в спортивном костюме и с темными пенечками вместо зубов.

– Муж и жена – одна сатана, – изрекла Неля и медленно двинулась в обратную от павильона с сантехникой сторону. Крюков автоматически пошел рядом, как будто уже пребывал с нею в каких-то отношениях, не позволявших вот так взять и бросить разговор на полпути.

– Я тогда работу искала. Край был. Не взяла, представь! – продолжила она.

– Наверное, нужды не было, – попытался оправдать жену Слава, но тут же «получил по заслугам».

– Ага, еще расскажи – «нужды не было». Когда нужды нет, не спрашивают: «А вы можете предоставить рекомендации с предыдущего места работы?» – Она очень похоже воспроизвела Ларисину интонацию, настолько, что Крюков улыбнулся. – Чё лыбимся? – тут же оскорбилась Неля и прибавила шаг.

– Извините, – пробормотал Слава и тоже ускорился. – Хотите, я с ней поговорю?

– Не-а, – тут же отказалась Неля. – «Нужды нет», – к месту ввернула она, а Крюков подумал: «Какая-то пересмешница».

Голос у Нели действительно был странный. С одной стороны, сиплый, как у профессионального тренера, Крюков видел таких в команде Жмайлова. С другой – сквозь этот сип прорывались какие-то богатейшие модуляции, легко выдававшие в девице талант звукоимитатора.

– Вы у Мурзы работаете? – поинтересовался Слава, все дальше и дальше уходя от своего павильона с погрустневшим Семенычем.

– Не-а, позвали: туда-сюда, налить-помыть. Я в «Шансе» официанткой.

«Кто бы сомневался», – раздраженно подумал Крюков, признавшись себе в том, что уж лучше бы – у Мурзы, среди пыльных ковров, чем в этом гадюшнике, где обреталась вся рыночная шваль полукриминального вида. Даже жмайловские пацаны, и те обходили эту забегаловку стороной, подозревая нечистоплотных хозяев в продаже паленой водки.

– Известное место, – ухмыльнулся Слава и остановился.

– А тебе-то чё? – Глаза у Нели сузились, отчего в ее лице появилось неуловимое сходство с рептилией: широкий, низкий лоб, выдающиеся вперед скулы и острый подбородок с щелью узких бледных губ.

– Да ничего, собственно, – растерялся от такого резкого выпада Крюков и остановился.

– Закурить есть? – неожиданно дружелюбно спросила девушка, и ее голос окрасился интонацией низкопробного кокетства.

– Не курю, – объяснил Слава и почему-то почувствовал себя виноватым.

– На нет и суда нет, – отмахнулась Неля и быстро пошла прочь, непреднамеренно вихляя своими узкими бедрами так, что невозможно было глаз оторвать, возникало ощущение, будто скользит по земле маленькая, юркая змейка.

– Стойте, – бросился за ней Крюков, испугавшийся, что еще секунда, и та исчезнет из виду. – Стойте. – Он догнал ее в три шага и схватил за руку.

– Чё надо?

– Я могу купить сигареты, – задыхаясь, словно от быстрого бега, предложил Слава и замер, как перед трибуналом.

– Ну купи, – надменно разрешила Неля и, сбавив темп, повела Крюкова к «Шансу».

– Где тебя черт носит, Уварова?! – злобно поприветствовала Нелю напарница, видимо, недовольная долгим ее отсутствием. Но, увидев у нее за спиной нетипично для данного заведения одетого Крюкова, осеклась и вопросительно на нее уставилась.

– Иди на хер, Матрешка! – довольная произведенным впечатлением, выпалила Неля и заскользила между плотно стоявшими столами к барной стойке. – Выпить хочешь? – обернулась она к Славе и, не дожидаясь ответа, подвела его к небольшому столику на двоих и приказала: – Садись. Тоже мне мужик: «Не пью, не курю…» Водка? Коньяк? – самоуверенно поинтересовалась Неля и с вызовом усмехнулась, услышав ответ:

– Чай.

Она и правда принесла чай, разлитый по граненым стаканам, на которые Крюков уставился с неподдельным изумлением, ибо давно забыл об их существовании. В тех местах, где ему приходилось бывать со Жмайловым или с Ларисой, чай подавали иначе.

– Чё, брезгуешь? – тут же поддела его Неля и с громким стуком поставила на стол плохо промытую пепельницу.

– Есть немного, – признался Слава, выложил на стол пакет и положил на него руки.

– Деньги? – моментально определила та и снова ехидно усмехнулась: – Не боишься, украду?

– Не боюсь, – не поддался на провокацию Крюков: – Ты же не сумасшедшая.

– А вдруг? – сузила и без того похожие на щелочки глаза Неля.

– Никаких вдруг. – В голосе Крюкова появилась решительность. – Знаете что, девушка? А давайте я приглашу вас в какое-нибудь приличное место и мы с вами там пообедаем?

– А это, – Неля выпустила струю дыма ему в лицо, – значит, неприличное?

Слава поморщился.

– То есть западло? – не отставала она.

Крюков промолчал.

– Ну так и иди отсюда, раз тебе западло! – посоветовала Неля и с наслаждением затянулась.

– Сейчас заплачу за сигареты и пойду, – не стал спорить с ней Крюков, словно очнувшись от наваждения: малознакомая девица непонятного вида, рыночная тошниловка, какие-то уголовные морды за соседними столиками, Матрешка эта, тоже в спортивных штанах, сверху обтянутых когда-то белым передником. – Сколько я должен?

Неля назвала сумму, не сводя насмешливых глаз с Крюкова:

– Не дорого?

– Для такого заведения дороговато, – не остался в долгу Слава, порылся в карманах и обнаружил, что забыл портмоне в машине. «Черт! – расстроился он и с тоской посмотрел на пакет с жизнерадостной резинкой: – Придется оттуда доставать». – Сдачи не надо, – надменно произнес Крюков и положил перед наблюдавшей за ним девушкой крупную купюру, которой с лихвой хватило бы на то, чтобы ей, например, прожить дня три, не меньше.

– Нам лишнего не надо, – отказалась от милостыни Неля и исчезла за барной стойкой, наверное, в поисках причитающейся ему сдачи.

«Вставай и иди», – скомандовал себе Крюков, но почему-то остался сидеть, хотя интуиция подсказывала: надо бежать.

– Вот. – Неля вернулась и фактически швырнула Славе смятые денежные бумажки, высыпав на них горсть мелочи.

– Надеюсь, не поддельные? – насупившись, зачем-то поинтересовался Крюков и отодвинул монеты в сторону, явно пренебрегая поступавшими в мозг сигналами об опасности: «Вставай и иди, вставай и иди». – Почему вы такая?

– Какая?

– Вроде вас кто-то обидел.

– А тебе какая разница? – Неля была в своем репертуаре. – Деньги бери и уматывай. Выход там. – Последнюю фразу она произнесла так громко, что в сторону выхода из кафе посмотрела добрая половина его посетителей.

– Давай, мужик, – подключился к беседе один из бичей, сидевших за соседним столиком, – не задерживай девушку. Не видишь, не нравишься ты ей.

– Хайло закрой, – безбоязненно прикрикнула на бича Неля и, подозвав жестом Матрешку, не спускавшую с нее глаз, потребовала принести ей двести граммов коньяку.

– Уварова, кто платить будет? – хрипло уточнила Матрешка.

– Твое дело десятое, – тут же поставила ее на место бесстрашная напарница и обратилась к Крюкову: – Ну чё, заплатишь?

– Заплачу, – подтвердил тот и отважно посмотрел Неле в глаза.

«Господи! Что же это за глаза-то такие!» – ахнул про себя Слава и пожалел, что пока не может сесть ближе. Узкие, в контуре испачканных тушью ресниц, они желтели, словно перерезанные зрачком на две половинки. «Радужки, что ли, нет? – озадачился Крюков и пожалел, что не может рассмотреть их поближе. – Ведьма!» – подумал он и вздрогнул: Неля, точно прочитав его мысли, осклабилась в ухмылке, обнажившей верхний ряд темных зубов. «Как будто земли наелась», – пронеслось в голове, и Крюков, перегнувшись через стол, спросил:

– Почему вы отказываетесь пойти со мной в другое место?

– А зачем? – С лица Уваровой исчезла ухмылка, она стала серьезной.

– Мне лично здесь некомфортно, – признался Слава, как будто позабывший о своем решении встать и уйти.

– А ты-то здесь при чем? – тут же нагрубила ему Неля. – Не нравится – иди.

– Это я уже слышал, – вернулся в прежнее положение Крюков и заскользил взглядом по барной стойке, из-за которой редиской торчала голова любопытной Матрешки. Заметив Славин взгляд, она тут же выскочила в зал и застыла оловянным солдатиком возле их столика.

– Ты чё? – удивилась ее появлению Неля.

– Ничё, – пожала плечами Матрешка и преданно уставилась на Крюкова. Через мгновение Слава понял: надо что-то заказать, иначе человек почувствует себя обманутым.

– Еще двести граммов коньяку, – попросил он, и Матрешка радостно метнулась к стойке, чтобы через мгновение вернуться к щедрому клиенту.

– Французский, – таинственно прошептала она и выставила на стол графинчик с бултыхавшейся в нем жидкостью кофейного цвета.

– А этот? – Крюков глазами показал на тот, которым угощалась его соседка.

– Этот тоже французский, – заверила его Неля и на этот раз лукаво осклабилась: – У нас ведь тут все французское. Да, Матрен?

Матрена с готовностью затрясла головой, и Слава увидел, что в лице девушки что-то изменилось. «Губы накрасила», – мысленно улыбнулся Слава и предположил, что эта барышня имеет на него какие-то виды. Стало смешно, и чувство опасности притупилось. Пододвинув к себе перетянутый резинкой пакет с деньгами, Крюков пригласил Матрешку присесть, не забыв при этом бросить взгляд на Нелю, явно чувствовавшую себя хозяйкой положения.

– Да садись, садись, – приободрила она напарницу и похлопала ладонью по столу.

– Ща, стул принесу, – засуетилась было Матрешка, но Слава остановил ее, галантно уступил место и отправился за стулом к соседнему столику, недальновидно оставив пакет с деньгами. Вернувшись, заметил, что тот оказался в руках у Нели.

– Присмотрела за твоим барахлом, – объяснила она и протянула пакет Крюкову.

– Ну чё? – воодушевилась Матрешка и, не дожидаясь, пока Слава разольет коньяк по стопкам, сама умело плеснула каждому и произнесла тост: – За знакомство! Правда, Нелюх?!

– Я смотрю, ты тут уже с утра за знакомство, – недовольно проворчала Неля, но тем не менее поддержала напарницу, чокнувшись с ней. Крюков к ним не присоединился.

– Ты чё? – искренне удивилась Матрешка Славиному нежеланию выпить за компанию: – Больной, что ли?

– Не больной, а блатной, – язвительно поправила ее Неля и опрокинула стопку.

– Ну тогда это, давай, выздоравливай. – Матрешка, видимо, половины из того, что говорит ее напарница, не понимала. Разговор, что естественно, между ними не клеился, в основном лопотала какую-то чушь сразу же захмелевшая Матрешка.

«На старые дрожжи!» – заговорщицки подмигнула Крюкову Неля, потом сама принесла ему чаю, правда, на этот раз сделала это довольно любезно, прихватив с собой своеобразный «бонус» от заведения – маленькое блюдечко с тремя дольками полузасохшего лимона.

– Не бойся, не отравишься, – почти по-дружески проговорила она, и Слава поддался, сделал пару глотков, отметив про себя: «Чай как чай. И на вкус – чай. И на цвет – чай».

– А сахар? – напомнила Крюкову Неля, и от ее вопроса стало сразу как-то спокойнее, потому что обыкновенный вопрос, без всякого подвоха, домашний такой вопрос. Славе даже показалось, что вот так иногда можно: прийти к ним, выпить чаю, поговорить по душам о том о сем, ничего ж в этом особенного нет, нормальные человеческие отношения. Расслабившись, Крюков посмотрел на оживленно что-то рассказывающую Матрешку, хохочущую, видимо, над ней Нелю и вдруг понял, что ничего не слышит. «Странно», – подумал он, но не напугался, не вскочил с места, чтобы броситься прочь, наружу, на свежий воздух, а обвел взглядом весьма пополнившееся за это время кафе и убедился, что действительно ничего не слышит. При этом, что удивительно, он прекрасно понимал, о чем говорят люди, и старательно улыбался каждому.

– Эй! – коснулась его рукой Неля и, переглянувшись с Матрешкой, передвинула поближе к Крюкову стул, чтобы сесть рядом.

– Не-ля, – промычал Слава, и та тут же притянула его к себе, поцеловала в губы, насильно раздвинув их своим острым змеиным языком, погладила по голове и улыбнулась:

– Все нормально, нормально…

Крюков ее услышал, обрадовался и тоже хотел сказать, что все нормально, но обнаружил, что не может произнести ни одного слова. На какое-то мгновение стало страшно, но Неля снова притянула его к себе, и снова поцеловала, и снова погладила по голове, отчего понеслась по шее целая стая неутомимых мурашек, рассредоточившихся по спине, плечам… «Как приятно», – только и успел отметить про себя Крюков, но на этом красивое кино закончилось, как будто порвалась лента: только треск, а потом – полная темнота, в которой иногда появлялась Неля, чем-то приторным смачивала губы и исчезала надолго, наверное, для того, чтобы потом вихрем ворваться в эту капсулу Славиного небытия, обвиться змеей-искусительницей и заставить изнемогать от наслаждения.

Сколько это длилось, Крюков не помнил. Очнулся он в маленькой грязной комнатушке с низким потолком и крошечными окнами, сквозь которые струился приглушенный свет, искажавший истинные очертания вещей: выкрашенной масляной голубой краской этажерки без единой книжки, огромной литографии богородицы в раме за стеклом и расположившегося под ней комода с не закрывающимися до конца перекошенными ящиками.

В комнате стоял невыносимый запах, природу которого определить не составляло никакого труда. Слава легко узнал его, потому что уже слышал его однажды в комнате для гостей, где они с матерью дожидались какую-то ее знакомую, проживавшую в доме престарелых, куда без зазрения совести ее сплавили собственные дети.

– Чем это у вас так пахнет здесь, господи? – не выдержав, задала тогда неприличный, по сути, вопрос Надежда Николаевна и закрыла нос рукой, многозначительно посмотрев на сына, наверное, предлагала сделать то же самое.

– А чем здесь еще может пахнуть, Надя? – печально ответила ее бывшая сослуживица и объяснила: – Первый этаж, лежачие, все под себя, пока дождутся, чтобы вымыли…

Слава потом долго не мог отделаться от этого запаха, и, хотя больше никаких походов в условные гости его мать не предпринимала, он тем не менее запомнил его на всю жизнь. Вот и сейчас он был готов поклясться, что чувствует то же самое, только гораздо сильнее, чем там.

«Боже мой! – осенило Крюкова, и он потрогал валявшиеся под ним тряпки. – Это от меня!» Мокрым было все, но самое страшное состояло в том, что Слава ничего не помнил, ни как он здесь оказался, ни как он ел, ни как пил, ни как ходил в туалет. Но ведь если он жив, то, наверное, он должен был делать и то, и другое, и третье.

Крюков попытался привстать на кровати, но тело не слушалось. «Меня парализовало?» – озадачился он и, чтобы удостовериться, пошевелил пальцами на руках, а потом на ногах. «Шевелятся, – убедился он и обрадовался: – Значит, не полностью». Слава поднял руку, довольно легко, на первый взгляд, но долго удерживать ее не смог: она упала, больно ударившись о выпирающую тазобедренную кость. Невооруженным глазом было видно, как он похудел: кожа да кости. «Бухенвальд», – усмехнулся Слава и чуть не заплакал, таким беспомощным он себя никогда не чувствовал.

– Э-эй, – позвал он и повернул голову, чтобы было видно дверь. – Э-э-эй, – он не узнал собственный голос. – Кто-нибудь… – еле выдавил из себя Крюков и ощутил жуткую усталость: каждое слово давалось ему с огромным трудом.

По интенсивности света, проникавшего в комнату, было ясно, что сейчас вторая половина дня, скорее всего, близится вечер. Обведя глазами комнату, Слава не увидел ни одного осветительного прибора, хотя в некотором роде их присутствие предполагалось. Но в реальности под потолком болтался пустой патрон без лампочки, а под литографией висела потухшая лампадка.

«Не мог же я здесь жить один», – успокоил себя Крюков и схватился за подбородок, предполагая обнаружить на себе бороду. Но не тут-то было, подбородок был выбрит, пусть не очень чисто, качественно, но тем не менее – прощупывались даже царапины. «Значит, кто-то брил! Почему же я ничего не помню?!» – изумился Слава и закрыл глаза, стараясь вспомнить хоть что-то, но ничего, кроме змеиного лица Нели с узкой щелью вместо рта и сладкого вкуса на губах, в памяти не восстанавливалось, пожалуй, кроме того самого злополучного дня, когда Лариса испортила рубашку и все потом пошло наперекосяк, начиная с фантастически неуловимых цыган и заканчивая днем рождения Мурзы, почему-то завершившимся в «Шансе». Крюков помнил о Неле, мог восстановить в памяти полудебильноватое лицо захмелевшей Матрешки, он даже физиономию бича, сделавшего ему замечание, помнил… Но больше ничего, как будто проспал полжизни, а ведь где-то же была его семья, его дети, Антон и Глебка, Колька Жмайлов, глупая Света. Не могли же они сделать вид, что его, Славы, на белом свете не числится. Должны же они были, наконец, попытаться его найти?! Хотя бы мама! К тому же он не иголка, пропавшая в стогу, он человек!

– Эй! – Крюков чуть не заплакал. – Кто-нибудь!

Не дождавшись ответа, Слава снова закрыл глаза, пытаясь успокоиться. «Надо найти что-нибудь позитивное», – уговаривал он себя, но ничего, кроме констатации факта о собственном существовании, в голову не приходило. «Жив – это не так уж и мало», – признал Крюков, но счастья от этого не прибавилось. Важным было не только ощущать себя живым, но и понимать свою принадлежность к человеческому миру. Пока Слава находился на пике своей мыслительной активности, мучительно захотелось в туалет. Мочиться под себя не позволило достоинство, надо было встать, слезть, сползти, в общем, сделать хоть что-нибудь, чтобы вернуть себе свою сознательную человеческую природу. Но осуществить это «встать, слезть, сползти» оказалось гораздо труднее, чем просто подумать. В результате Крюков просто свалился с кровати, возвышавшейся над полом от силы на полметра, правда, при этом ему показалось, что он летел с высоты как минимум трехэтажного дома.

Оказавшись на полу, Слава обнаружил пару задвинутых под кровать домотканых половиков и медицинскую утку, покрытую ржавыми пятнами в местах скола эмали. «Полдела сделано», – Крюков вздохнул и затаился, от удара ломило все тело, и боль в голове была такая, что, казалось, еще чуть-чуть, и она просто разлетится на кусочки. «Надо подняться», – приказал он самому себе и попытался перевернуться на бок, чтобы встать на четвереньки. Не тут-то было, тело не слушалось.

«Атрофия мышц», – поставил себе диагноз Слава и вспомнил слова врача-травматолога, когда-то лечившего сломавшего руку Антошку, старшего сына. «Эспандер ему купите, – посоветовал тогда доктор, недовольный мышечной вялостью. – Пусть руку разрабатывает, а то за два месяца в гипсе вообще работать перестала». (Перелом был сложный, со смещением.)

«Будешь тренироваться?» – строго поинтересовался он у Антошки, и тот старательно закивал в ответ, а потом сразу же по выходе от врача потребовал эспандер, плохо представляя, что это такое на самом деле, а получив, долго удивлялся, глядя на тугое резиновое кольцо.

«Где ж я его вам здесь возьму?» – проворчал лежавший на полу Слава, проклиная собственную беспомощность. У Антошки хотя бы были дееспособные родители, а у него – кто или что? Чужой дом, чужая одежда и слабая надежда на то, что из-за двери кто-то явится и протянет ему руку помощи.

В ожидании спасения Крюков пролежал довольно долго, до полной темноты, успев окончательно замерзнуть: из-под двери тянуло холодом. «Не лето», – поморщился Слава и вздрогнул: за окном кто-то повторил эту фразу.

– Ясно дело, не лето. На Покров снег ляжет, глазом не успешь моргнуть.

– А если не ляжет, Ивановна? – капризно переспросил дребезжащий старушечий голос.

– Ляжет – не ляжет. Какая теперь разница?! Все равно не лето! Ждешь-ждешь его, а оно – фьють, и нету. И так вся жизнь. Инда в зеркало посмотришь, разве такая была?! Была кровь с молоком. А теперь что?! Страсть одна. Вместо лица – бумажка изжевана. А ты мне про снег! Нужен он мне, твой снег, Петровна?! – в сердцах произнесла невидимая Ивановна и, не дождавшись ответа собеседника, толкнула плечом дверь. – Глаза б мои на эту жизнь не глядели!

– А ты их закрой! – бодро посоветовала ей напоследок Петровна, но тема, затронутая в разговоре с ней, оказалась, видимо, столь животрепещущей, что Слава еще какое-то время слышал, как ворчала за дверью, поминая бога, черта и матушку-заступницу та, кого называли Ивановной.

«Входи давай!» – мысленно посылал ей сигналы бедствия Крюков, в глубине души надеясь, что мысль окажется материальна. И Ивановна этот воображаемый призыв о помощи приняла и, со скрипом отворив дверь, шагнула в комнату, прихватив с собой свечной огарок. И это при условии, что на дворе – двадцать первый век!

– Спички где? – пробурчала себе под нос тетка и на ощупь двинулась к комоду, но потом, что-то почувствовав, остановилась и вполголоса произнесла: – Кто здесь?

– Я-а-а, – промычал Крюков, перепугав Ивановну до полусмерти.

– Господи! – запричитала она и бросилась к Славе, забыв про первоначальную задачу найти спички: – Нешто очнулся?! Не допустил, значит, господь! Не прибрал!

– А должен был? – хрипло выдавил из себя Крюков, отметив, с каким трудом его язык поворачивается в пересохшем рту.

– Неужели?! – оживилась Ивановна и склонилась к лежавшему на полу Крюкову. – Еще как должен! Ждала со дня на день.

– Помогите мне, – попросил ее Слава, не различая в темноте, кто перед ним.

– Неужели?! – Это было, видимо, любимое слово Ивановны. – Давай-ка, – закряхтела она и попыталась приподнять Крюкова. Но, видимо, ей самой помощь была нужна ничуть не меньше. – Вроде легче пуха на вид, – пожаловалась Ивановна и опустилась рядом на пол, тяжело вздохнув, – а кости-то – чисто камень. Погоди, свет зажгу, – предупредила она Славу и отползла в сторону комода, где сначала заскрежетала рассохшимся ящиком, потом загремела спичечным коробком и в итоге умудрилась организовать какое-то освещение.

На вид Ивановна была сухонькой и остроносой, непонятно, в чем душа держится. Но жалостливого отношения, тем не менее, она не вызывала, наоборот. Во всем ее облике задора и воли было предостаточно, в самый раз полком командовать. «Суворов!» – улыбнулся ей Крюков и прикрыл глаза, чувствуя, как те устали от длительного напряжения.

– Сынок, – нагнулась над ним Ивановна и слезно его попросила: – Ты, может, на карачки хоть встанешь?! А?! Помоги баушке-то. Позвать, главно, некого. Да и Нелька не велела. Вдруг, говорит, увидют, начнут пытать: кто да чё?

При упоминании имени «Нелька» Слава вздрогнул: хоть какая-то определенность наклюнулась, значит, не померещилось.

– Где она? – промычал Крюков, с трудом разлепив ссохшиеся без воды губы.

– Да кто ж ее знает? Как сухой лист, по свету лётает, ни к кому прибиться не может, шалопутная. Одна напасть: то ее изобьют до чуть не до смерти, то она чужую душу испоганит. Из озорства… Прибрал бы уж ее бог, чтоб сама не мучилась и других не пытала… – пробубнила Ивановна и, закряхтев, перевернула Славу на бок. – Давай-ка еще чуток, – взмолилась она и подтолкнула Крюкова в спину с силой, непонятно откуда взявшейся в ее тщедушном теле.

Очутившись лицом вниз, Слава оперся на руки и попытался встать на колени, правда, безуспешно, потому что руки будто бы переламывались в локтях и отказывались слушаться.

– Погоди, погоди, – вмешалась Ивановна, видя, как тот, закусив губу, старается совладать с собственной немощью. – Отдохни чуток. Полежи, – посоветовала она и уселась рядом. – А я вместе с тобой, – неожиданно хихикнув, задребезжала Ивановна и осторожно погладила Славу по затылку. – Две макушки, знаешь?

– Знаю, – буркнул в пол Крюков, боясь повернуть голову: не хотелось, чтобы старуха убрала руку. Оказывается, ни по чему так не скучает человек, как по ласке, пусть и такой незначительной.

– А чё ж ты такой невезучий-то? – Ивановна никак не могла соотнести наличие двух макушек с плачевным состоянием своего жильца.

– Разве? Да я б так не сказал, – пробормотал Слава. – Это с какой стороны посмотреть!

– Неужели?! – старуха искренне удивилась его ответу. – А Нелька?

После этих слов у Крюкова тут же исчезло желание рассказать Ивановне об оставшейся дома семье, о друге Жмайлове, о том, что были планы и все складывалось как нельзя лучше. Чувство вселенской несправедливости заполнило его сердце, и Слава сразу же вспомнил одну из своих самых сильных детских фобий. Когда-то мать, видимо, из благих побуждений, рассказала ему, как внимательно и осторожно нужно обращаться со швейными иглами. «Воспользовался… – взяла она многозначительную паузу, – положи на место, а лучше – воткни в думочку… Не дай бог, наступишь!» – «И что будет?» – Слава никак не мог понять, в чем опасность. «А то, – зловещим голосом произнесла тогда мать. – Вопьется – и в сердце». «Как в сердце?» – маленький Крюков никак не мог уяснить, почему определена именно такая последовательность событий, ведь между пяткой, например, и сердцем – дистанция огромного размера. Но потом, со временем, богатое детское воображение нарисовало ему полную картину возможной гибели. Он легко представлял, как игла впивается ему в ногу, а потом проникает в вену, каким образом, не важно, и кровь несет ее с ужасающей скоростью к его сердцу… Непреодолимый страх грыз его детскую душу, и Слава физически ощущал, как робко работает его напуганное сердце: тук-тук-тук…

Нечто подобное он испытывал и сейчас, лежа на холодном полу лицом вниз, с чужой рукой на «счастливом» затылке.

– Что я ей сделал?

– Да кто ж знает-то? – Старухе каким-то неведомым образом передалось его настроение, и она отдернула руку. – Приволокла и скинула. Сказала, помрет, так помрет, и велела порошок тебе сыпать.

– Какой? – похолодел Крюков и вновь попытался встать на карачки. На этот раз получилось. Долго стоял, раскачиваясь, как будто не верил собственной победе. Не верила ей и Ивановна, оттого и не торопилась подниматься, сидела в неровной полутьме, не обращая внимания на тянувший из-под двери холод. – Какой порошок? – повторил Слава, но не рискнул повернуть голову в ее сторону, побоялся нарушить хрупкое равновесие.

– Откуда мне знать какой. Дала и дала, – пожала плечами старуха и, кряхтя, начала подниматься. – Давай помогу, что ли. Не век телком-то стоять.

Ивановна, судя по всему, обладала какой-то особенной сметкой, присущей человеку, привыкшему рассчитывать исключительно на себя. Она рывками стронула кровать с места и подтянула ее к Крюкову ровно настолько, чтобы тот умудрился ухватиться хотя бы за выкрашенную коричневой краской ножку.

– Цепляйся, сынок… – скомандовала она и затрясла кровать, словно соблазняя этим звуком подзадержавшегося на полу Крюкова. – Цепляйся. А там, глядишь, вдвоем тебя и заволокем.

– Я сам, – просипел Слава и схватился за холодный остов панцирной сетки.

– Сам так сам, – согласилась Ивановна и встала рядом.

– Я сам, – со злобой повторил Крюков и уже через пару секунд стоял на коленях перед кроватью.

– А дальше чё? – Лицо старухи приобрело скорбное выражение. О том, что этот вот скелет сможет забраться на кровать, она даже подумать не могла. Но тем не менее у него получилось, хотя и не так ловко, как представлялось. – Залез-таки, – разочарованно крякнула Ивановна и укрыла Крюкова старым тряпьем. – Лежи теперь, отдыхай.

– Давно я у вас? – поинтересовался Слава, вглядываясь в лицо старухи.

– Давно, – уклончиво ответила та и поправила неровно легшее тряпье. – Считай, недели три, не меньше.

– А месяц какой?

– Покров ждем, – проронила Ивановна, мгновенно утратив доброжелательную словоохотливость. Вскоре старуха насупилась и замкнулась, как будто сболтнула что-то лишнее. Замолчал и Крюков, напрасно стараясь вспомнить хоть что-нибудь, лежащее за пределами того рокового дня с именинами Мурзы и «банкетом» в «Шансе». Безуспешно. Память снова и снова подсовывала ему одни и те же картинки: разрумянившаяся от выпитого Матрешка, странный сладковатый вкус и змеиная скобочка узких Нелькиных губ с языком-жалом. Слава нахмурился, называть Уварову Нелей язык больше не поворачивался. «Нелька», – произнес он про себя и попытался сосредоточиться на телесных ощущениях, но ничего, кроме противной сладости во рту, не почувствовал. «Так не должно быть!» – отчаялся Крюков и попытался высвободить руки из-под груды тряпья хотя бы для того, чтобы проверить, слушаются ли они его.

– Лежи, лежи, – тут же пресекла Славину попытку Ивановна и укутала его еще сильнее. – Лежи.

Старухе было жаль парня, но осмелиться спорить с собственной племянницей она не решалась и послушно выполняла все, что та наказывала, а ведь на старости лет из-под молодого мужика дерьмо выносить, обмывать его, чтоб не запаршивел, не сгнил заживо, приятного мало. «А что делать?» – закручинилась Ивановна, и душа ее заметалась растревоженной птицей: и жалко, и боязно. Причем старуха нисколько не преувеличивала грозящей ей опасности, от Нельки действительно можно было ожидать чего угодно, ибо для нее не существовало никаких нравственных ориентиров. Ивановна хорошо помнила, как племянница впервые оказалась в ее доме. Александра, беспутная сожительница ее брата, привезла показать девочку немногочисленной родне.

– Дай, – тут же потребовала маленькая Неля, ткнув пальцем в небольшое сердоликовое яичко, стоявшее на комоде и сиявшее в потоке падавшего из окна света. Нехитрая вроде ценность, но отчего-то Ивановна замешкалась, давать яичко неприятной девочке не хотелось. – Дай, быстро, – снова потребовала Неля и, не дождавшись ответа, направилась к комоду, приподнялась на цыпочки, дотянулась до свисавшего края кружевной салфетки и резко дернула вниз.

– Узнаешь выблядка?! – скривившись, поинтересовалась Александра и замахнулась на дочь: – Убила бы! Дрянь такая!

В этот момент девочка смотрела на мать глазами, полными ненависти.

– Пойдем, ручки помоем, – засуетилась обомлевшая от увиденного Ивановна и протянула руку племяннице. Недолго думая, девочка ударила по ней с недетской силой и злостью. – Ненавижу! – произнесла четырехлетняя Неля и плюнула на пол.

«Ненавижу!» и «Убила бы!» всплывали в речи этой девочки кстати и некстати. Разрушительной силы этих слов Нелька, разумеется, не понимала, но пользовалась ими всякий раз, когда кто-то вольно или невольно вставал на ее пути. И не важно, была ли это одна из ее одноклассниц, или школьная учительница, или директор спортивного интерната, куда Александра поторопилась сдать дочь, как только проявились ее феноменальные способности к бегу. Нельке было все равно. Эти слова – «Убила бы!» и «Ненавижу!» – превратились для нее в два «костыля», опираясь на которые она уверенно двигалась к цели, наивно предполагая, что главный закон бытия – это ее личная воля и желания. А все остальное, что окружающие предпочитали именовать скучным и кислым словом «мораль», казалось Нельке придуманным назло, только для того, чтобы испортить ей жизнь. О боге она думала в том же ключе, поэтому всякий раз, когда Ивановна заводила разговор о Всевышнем, Нелька кривилась и с ненавистью шипела, жаля тетку пронзительным взглядом, от которого у той волосы вставали дыбом:

– И где твой бог? Где?!

– Везде, – многозначительно поджимала губы Ивановна и замыкалась в себе, всякий раз сожалея, что решилась на этот трудный разговор. А все потому, что чувствовала себя ответственной за ту разрушительную силу, что жила в Нельке, в каждой клеточке ее внешне совершенного тела. Ивановна даже к батюшке в Жадовский монастырь ездила за советом, как обернуть племянницу к богу, да все напрасно, только рассердила священника своей глупостью и неумением рассказать коротко о главном. «Ну… – все время говорил батюшка и смотрел поверх покрытого платком лба просительницы. – Ну… От меня-то чего хочешь, милая?» «Спаси, отец родной», – взмолилась тогда Ивановна и вытащила из-за пазухи фотографию племянницы, маленькую, со смятыми углами. Даже смотреть не стал: «Не меня проси, раба божия…» «Мария», – подсказала ему Ивановна. «Мария… – автоматически повторил за нею священник. – Его. – Батюшка размашисто перекрестился на икону Спасителя и назидательно добавил: – И молиться не забывай…А там как бог даст. Все, что ли?» – «Все», – выдохнула тогда Ивановна и, сгорбившись, поплелась к кануну, где еще долго стояла, пробуя собраться с мыслями. Тогда-то ее и осенило: может, поставить Нельке свечку об упокоении, глядишь, господь не заметит и приберет ее душу, пока та в преисподнюю не угодила. Потянулась было к медному подсвечнику, но так и не решилась, совесть не позволила, страшно стало – придется ответ держать.

«Дура старая, – корила потом себя Ивановна всю дорогу, трясясь в автобусе вместе с другими паломниками, выглядевшими в отличие от нее просветленно и благостно. – Видать, господь нарочно покоя мне не дает», – рассудила она и, вернувшись, назначила себе пост сроком на четыре недели, который держала с непривычным для себя рвением, обходясь одним хлебом и водой.

Сколько раз бедная женщина клялась себе отказать племяннице от дома! Но тем не менее, как только худосочная Нелька появлялась на пороге, Ивановну тут же сковывал необъяснимый страх. Как парализованная, она терялась, обмякала и послушно исполняла все, чего только черная Нелькина душа пожелает. «Одержимая!» – порой с ужасом думала старуха и всерьез размышляла над тем, как заманить племянницу в Калдовскую чувашскую церковь, известную на всю Зарецкую область ритуалом пронесения чудотворной иконы Пантелеймона Целителя над лежащими на полу верующими. Говорили, помогает.

– Тебе надо, ты и иди, – отбрила тетку Неля, как только та заикнулась об этом. И вроде как в отместку через неделю привезла вот этого, без имени, без фамилии, и оставила здесь умирать, предупредив старуху о том, что ждать недолго. Всучила деньги, немного, правда, пакет разносортного шмотья и пригрозила, растянув губы в ехидной улыбке и напугав Ивановну до смерти:

– Если чё, уйдешь вместе со мной. Или туда. – Нелька показала глазами на потолок. – Или сюда. – Она скрестила пальцы, изобразив тюремную решетку. – Поняла?

Старуха, сглотнув, покорно кивнула. Спорить с племянницей было бесполезно.

– Скоро приедешь? – робко полюбопытствовала она и, напугавшись собственной смелости, тут же отвела взгляд.

– Когда надо, тогда и приеду, – с вызовом ответила Нелька и вытащила из кармана ветровки небольшой пакет с порошком. – По чуть-чуть, – скомандовала она и кивнула в сторону кровати, когда-то принадлежавшей покойному мужу Ивановны. – Боли у него… А это, чтоб не мучился, – проникновенно произнесла она и уже через секунду ехидно уточнила у тетки: – Ты ведь не хочешь, чтоб человек мучился? Ты ведь у нас, Маня, божий человек? Совестливый?

– Даже и не знаю, – потупилась Ивановна и, вздохнув, добавила: – Грех это все, порошки твои. Коли болен человек, в лечебницу его вези, а не к тетке в дом, на ночь глядя, чтоб ни одна душа не видала. Угробили парня-то?

– Поговори еще! – замахнулась на тетку Нелька и заметно занервничала. – Некогда мне, Маня, с тобой разговаривать. Видишь? – Она показала глазами на окно. – Ждут меня. – За забором, переминаясь с ноги на ногу, торчали два амбала, лиц которых Ивановна, когда Славу вносили, даже разглядеть не успела. – Так что, если надумаешь гостей звать, знай, ребята мои дорогу знают. Не ровен час, в гости явятся… Поняла?

– Поняла, – со слезами выдохнула Ивановна и попятилась.

– Смотри мне, – процедила в ответ Нелька и, не попрощавшись, выпорхнула из комнаты.

«Ведьма!» – перекрестила тогда захлопнувшуюся за ней дверь старуха и осталась наедине с чужим человеком, без имени и без документов. В пакете, оставленном Нелькой, ничего, кроме пары спортивных трико, трех вылинявших маек и завернутой в салфетку одноразовой бритвы, не было. Внимательно рассмотрев ее, Ивановна искренне удивилась тому, до чего дошел прогресс, и на всякий случай засунула станок в бокал с кипятком на промывку – подсмотрела у покойного мужа.

Ночами незнакомец принимался стонать, и тогда старуха, включив единственную в доме лампочку, громко шаркая, плелась к нему из своей комнаты, накинув на сорочку пуховый платок. Почувствовав рядом человеческое присутствие, подкидыш успокаивался и, чуть-чуть приоткрыв глаза, скользил невидящим взглядом по комнате, ни на чем не останавливаясь.

– Сейчас-сейчас, – с полуслова понимала его Ивановна и поила с ложечки наспех разведенным в воде порошком, не заботясь о пропорциях – как рука возьмет. Через какое-то время незнакомец успокаивался и лежал в темноте, ни на что не реагируя, с открытыми глазами. К утру засыпал и дремал до самого вечера, не проявляя никакого интереса ни к еде, ни к разговорам. Возникало ощущение, что он их просто не слышит. Поначалу Ивановна пыталась будить его, чтобы накормить или напоить, а потом приноровилась и стала потчевать один раз в день жидкой, как вода, манной кашей. Единственное, что старуха выполняла по часам, был туалет подкидыша. Больше всего Ивановна боялась пролежней, а потому ворочала высохшего парня с боку на бок для того, чтобы протереть спину камфорным маслом. И тьфу-тьфу-тьфу, бог миловал!

Растворившись в заботе о незнакомце, старуха почти забыла о Нельке и вспоминала ту от случая к случаю, чаще всего при виде улетучивающегося на глазах порошка. Ивановна решила экономить и начала давать – через день, а потом – через два, а потом и вовсе забыла, давала или нет. Одним словом, не исключено, что именно отсутствие педантичности в приеме волшебного снадобья и запустило механизм возвращения в сознание несколько месяцев пребывающего в странном забытьи Славы. Но, по мнению Ивановны, дело было, конечно, в божьем промысле – иначе как объяснить тот факт, что дышавший на ладан незнакомец взял да и очнулся.

– Тебя как звать-то? – склонилась она над незнакомцем, как только он снова попытался выпростать из-под тряпья руки. – Слышишь, что ли? – Ивановне показалось, что ее слова пролетают у него мимо ушей.

– Слышу, – не размыкая глаз, подтвердил Крюков и проговорил по слогам: – Сла-ва.

– Слава? – удивилась старуха и снова ввернула свое любимое: – Неужели?

– А вас как зовут? – спросил Крюков и тут же почувствовал, как настроение Ивановны изменилось. Видимо, вспомнила Нелькины слова.

– Зачем тебе? – Голос старухи зазвучал обеспокоенно. – Жаловаться, что ли, пойдешь?

Слава отрицательно мотнул головой и еле заметно улыбнулся.

– Лыбься, лыбься, – тут же рассердилась Ивановна. – Смешно ему!

– Вообще-то не очень. – Улыбка исчезла с крюковского лица. – Хотелось бы какой-то определенности. Может быть, вы мне объясните?

Старуха пожала плечами, раздумывая, говорить – не говорить, а потом, оглянувшись на дверь, шепотом залопотала:

– Я же вроде говорила: привезла, свалила, денег оставила…

– Порошок… – подсказал Слава Ивановне, и та бездумно повторила:

– Порошок… Чё ни спрошу, говорит, мол, не твое дело…

«Бестолочь какая!» – рассвирепел Крюков и чуть не заплакал от обиды: средневековье какое-то! Привезли мужика в беспамятстве, как мешок, свалили на кровать, при этом не убили, наоборот, худо или бедно жизнь поддерживали, брили даже… «Зачем?» – озадачился Слава, и в голову полезли разные мысли. Конкуренция? Вряд ли. За ним – Жмых, кто сунется? Выкуп? Тоже маловероятно, Лариса бы выложила любую сумму, на порядок больше той, что была у него в руках в тот злосчастный день, когда перед ним возникла эта змея, заколдовала, заставила идти следом, ловить каждое слово… В том, что именно Нелька – подлинная причина его нынешнего положения, Крюков нисколько не сомневался. На деньги позарилась. Как увидела в его руках пакет, перевязанный банковской резинкой, наверное, рассудок потеряла – так объяснил ее интерес к себе Слава. Но прятать-то его здесь зачем? Ну, украла и украла. Бери – беги, на пару месяцев хватит… Он и искать бы, может, не стал. Было и было… Непонятно.

– Непонятно, – вслух повторил Крюков и снова закрыл глаза: на него накатила волна усталости.

– Спать, что ли, будешь или кормить тебя? – легко коснулась покрытых тряпьем Славиных рук Ивановна.

– А зачем? – не размыкая глаз, еле слышно произнес Крюков. – Все равно ж на выброс…

– На выброс – не на выброс… Мое дело десятое. Сказано – присмотреть, вот и смотрю. Все глаза просмотрела. – После этих слов старуха оглянулась на литографию с богородицей и суетливо перекрестилась. – Ты, мил человек, на меня зла-то не держи. – Голос Ивановны задрожал. – Я к этой дурной породе самое последнее отношение имею. Мать Нелькина с моим братом путалась, вот ее и прижила. Такая же дурная получилась, на спор палец отрубит. И ладно бы – кому, себя не пожалеет. А то я ее не знаю! Привыкла уж за столько лет: скажет как отрежет. Самой инда страшно. Все жду, может, следом за матерью сгинет… На старости лет хоть пожить спокойно.

– Не получится, – мстительно отозвался Слава. Он не понимал Ивановну. Не понимал, как можно жить с ощущением, что ты совершаешь богопротивное дело, и ничего при этом не предпринимать. В конце концов, есть милиция, есть врач, просто люди, на худой конец. Нельзя же так! – И сколько вы меня здесь держать собираетесь?

– Да кто ж тебя держит-то? – искренне удивилась старуха и заскользила руками по плотной шерстяной юбке, насквозь пропитавшейся запахом нафталина. – Вставай, иди… Коли силы есть. Глядишь, и мне полегче будет, одним грехом меньше, а то живу, как бирюк, никого не позови, ни к кому не сходи. В своем дому, как пес в конуре. Куда ни кинь – во всем виновата. Вроде и не убила никого, а боязно… Все время ждешь, а вдруг явятся?

Искренность, с которой говорила Ивановна о своем положении, поразила Славу точно так же, как и слепая вера старухи в абсолютное могущество собственной племянницы. «Да кто она такая?» – возмутился про себя Крюков и представил Нельку Уварову: тощую, со змеиным лицом, вылинявшими наполовину волосами, обуглившимися пенечками вместо зубов… Она была отвратительна. И вместе с тем Слава вспомнил свое состояние: она была противоестественно прекрасна и обладала властью над каждым, кто нечаянно возникал на ее пути. «Я сошел с ума!» – вздохнул Крюков и попытался отвлечься от нагрянувшего наваждения, которое воспринималось им гораздо реальнее, чем место, в котором он сейчас находился.

– Когда она приедет? – стараясь четко выговаривать слоги, поинтересовался Слава и наконец высвободил руки из тряпичного плена.

– Нелька-то? – Ивановна как будто следила за ходом его мыслей. – Да кто ж ее знает, она не докладывает…

Явилась Уварова ровно в конце следующей недели, когда миновал Покров и дорога к поселку основательно подмерзла. В этот раз Нелька прибыла одна, без провожатых, и топала от трассы километров пять, размахивая полосатым полиэтиленовым пакетом, в котором бултыхались две пачки сигарет. Больше с ней ничего не было.

– Здорово, Иванна, – поприветствовала она тетку с порога и заметно напряглась, обнаружив перед собой пустую кровать. – Иванна! – крикнула Нелька снова и, не разуваясь, прошла в маленькую спаленку тетки, где за небольшим столом сидел Слава, чинно сложив перед собой худые руки. – Живой?

– Как видишь, – ответил Крюков и с трудом выбрался из-за стола: силы возвращались к нему невероятно медленно.

– Не слепая, – огрызнулась Уварова и смерила его оценивающим взглядом. – А тетка где?

– В Калду поехала, в церковь. – Славе разом стало как-то тяжело дышать.

– Не сидится дома старой карге, – разозлилась Нелька и подошла к «воскресшему» Крюкову поближе. Почувствовав знакомый запах, Слава пошатнулся. Так пахла опасность. – А ты чё не поехал? – с очевидной издевкой полюбопытствовала Уварова и впилась в него взглядом. – Или понравилось? А может, уже и домой неохота? Привык тут со старухой, – цинично усмехнулась она, даже не подозревая, что невольно попала в самый эпицентр Славиных сомнений.

Крюков и сам не понимал, почему он до сих пор здесь, почему не настоял на том, чтобы Ивановна обратилась за помощью, на худой конец, отбила телеграмму Ларисе, что он, Слава, жив, здоров… Кто ему эта старуха, каждый вечер рассказывавшая о своей немудреной одинокой жизни? Никто! А дома – мать, Лариса, сыновья! Дома – дело! Подумаешь, попросила его Ивановна «чуток обождать»! Сказано же: «Никто!» Так зачем медлить: вставай, раз ноги ходят, а встать не можешь – ползи, в грязь, в снег, главное – к людям, чтобы подобрали, из плена вызволили… «Я никому не скажу», – сжалившись, поклялся Крюков Ивановне, понимая, что та напугана до смерти, а потому смотрит на него как на спасителя, в воле которого или сохранить ей жизнь, или отнять. Старуха служила ему самозабвенно, выполняя то, что совершенно не входило в обозначенные для нее Нелькой обязанности. Например, растирала его ноги какой-то зловонной смесью, заставляла пить подогретое козье молоко с ложкой барсучьего сала, от которого Славу мутило полдня, но он все равно пил, потому что видел, как искренне мучается Ивановна, как, оказывается, тяжело переживает взятый на душу грех. Крюков неоднократно подмечал: старуха подсматривает за ним из-за полуприкрытой двери своей комнатенки, думая, что он ее не видит. Причем за неделю до поездки в Калду Ивановна вообще потеряла покой: постанывала ночами, ворочалась с боку на бок и периодически подходила к Славе с восковой свечечкой в руках, чтобы удостовериться, жив ли.

– Не спится, Мария Ивановна? – приветствовал ее Крюков и обещал, что завтра уж точно вкрутит в патрон лампочку.

– Неужели! – отмахивалась от него старуха и виновато вздыхала: – Лежи-ка, чего уж там.

Наверное, Славе давно было нужно поговорить с Ивановной, настоять на своем, потребовать, чтоб связалась с его родными, но он медлил, не давил на нее, считая, что старуха и сама все правильно сделает, просто нужно ей дать время. Не зря же она несколько раз на дню подходила к нему со словами о прощении и нехитрым подношением в виде яблочка или сухого печенья.

– На-ка, – выкладывала она перед ним гостинец, – порадуй бабушку.

– Спасибо, – благодарил Крюков и, подыгрывая, громко чавкал, как будто никогда ничего вкуснее не ел.

– Так-то, – одобрительно крякала Ивановна и уходила в кухоньку, где без надобности отчаянно гремела пустыми кастрюлями. – Мать-то у тебя жива? – как бы между прочим интересовалась она и, не дождавшись Славиного «жива», тут же перескакивала на другое: – Тебе лапшичку или грибницу?

– Мне все равно, – пожимал плечами Крюков и медленно ходил из угла в угол.

– Ляг, полежи, – советовала ему старуха, внешне как будто недовольная тем, что к жильцу начали возвращаться силы.

– Належался, – бормотал Слава и упорно продолжал заниматься своей нехитрой физкультурой, каждый день увеличивая количество шагов.

– Неужели! – согласно отзывалась старуха и вроде невзначай задавала еще какой-нибудь животрепещущий вопрос вроде: – Двое, что ли, у тебя?

– Двое, – быстро отвечал Крюков и замолкал. Рассказывать о детях в ситуации, когда ты, отец, ничего не предпринимаешь, чтобы к ним вернуться, казалось ему кощунственным. Но почему-то не менее кощунственным мнился ему воображаемый уход от женщины, сохранившей ему жизнь.

– Отпустите меня, Мария Ивановна, – однажды попросил он и неловко опустился перед ней на колени.

– Да ты что?! Да ты что, сынок?! – обомлела она и, обогнув Крюкова, ушла к себе, больше не произнеся ни одного слова. А утром объявила, что едет в Калду, и, повязав голову черным платком, потребовала: – Давай бумажку-то.

– Какую бумажку? – не сразу понял ее Слава.

– Обыкновенну. Адрес там. Телефон. Че надо, то и пиши. А я отправлю, – решилась Ивановна и уселась возле двери, не сводя глаз с Крюкова, и, пока тот корпел над запиской, пару раз тяжело вздохнула, видимо, собираясь с духом. – Только Нельке не говори. – Похоже, гнева племянницы она боялась гораздо больше, чем ответственности перед законом.

Слава не видел, как Ивановна вышла из дома, как побрела в сторону проселочной дороги, не глядя по сторонам, как будто боялась зацепиться взглядом за то, что могло остановить ее хоть на минуту. Измученная не столько страхом и совестью, сколько нетипичным благородством Крюкова, старуха стремительно двигалась вперед, бормоча под нос молитву оптинских старцев, периодически сбиваясь на одной и той же строчке: «Научи меня просто и разумно обращаться с каждым членом семьи моей, никого не смущая и не огорчая…» Под этим никого она прежде всего подразумевала ставшего родным Крюкова, оставшегося сидеть за столом в ее комнате и не верившего, что буквально через несколько часов решится его судьба и несколько месяцев тяжелого забытья сменятся долгожданной встречей с семьей.

То, что Ивановна разминулась с племянницей, показалось Славе удивительным везением. «Не иначе как вторая макушка сработала», – попытался он мысленно пошутить сам над собой, понимая, что только смех сможет отпугнуть внутренний страх, появившийся при виде Уваровой, но был вынужден признать, что вместо ожидаемой уверенности по телу разлилась предательская слабость.

– Э! Але! – коснулась его плеча Нелька, заметив, как побледнел стоявший перед ней Крюков. – Может, хватит в молчанку играть? – Настроение Уваровой ухудшалось на глазах, что и понятно – отсутствие тетки навевало на нее мысли о возможном заговоре. И, если быть до конца честным, в сущности, она была довольно близка к истине. – Ты чё, – не выдержала Нелька, – оглох?

– А ты бы обрадовалась, – с нарочитой усмешкой выдавил из себя Слава, пораженный собственной реакцией. Сколько раз он представлял себе финальное объяснение с Нелькой! Сколько раз мечтал о том, как выскажет ей все, не стесняясь в выражениях, открыто, жестко. Возможно, даже ударит. Нет, просто размажет по стенке, невзирая на то что она женщина. И вот теперь он стоит перед ней, лишенный сил, слабый, никчемный, и не может произнести ни одного слова. Хотя нет, может. Может! – Зачем ты это сделала? – Крюков не узнал собственного голоса.

– Не знаю, – пожала плечами Уварова. – Захотелось.

– Тебе были нужны деньги? – Слава пытался направить разговор в рациональное русло, где причина соседствует со следствием.

– Деньги всем нужны, – развернулась к нему спиной Нелька, словно проверяя его терпение. Постояла, подразнила, ушла в кухоньку, поставила чайник и притащилась обратно, уже с зажженной сигаретой в руках.

– Ты бы могла попросить у меня, – Крюков чувствовал, что говорит и не то, и не так.

– На хер ты мне нужен, – ухмыльнулась Уварова и поднесла сигарету к губам – на безымянном пальце не хватало фаланги.

– Что у тебя с рукой? – зачем-то спросил Слава, будто бы это имело какое-то значение.

– Пана-чё-то, – Нелька, видимо, имела в виду панариций, но выговорить не смогла. – Заусенец вырвала – и понеслось, – усмехнулась она и охотно, как со старым товарищем, поделилась какой-то безумной историей о том, как палец нарывал, а она все никак не могла найти время, чтобы сходить к хирургу, и даже колола себе антибиотики, но ничего не помогало, и тогда приходилось засовывать палец в рюмку с холодной водой, чтобы не токал, а он все равно, сука, токал. И дотокался… – Восстановлению не подлежит, – повторила Уварова чьи-то слова и затушила сигарету в кадке с разросшимся фикусом.

«Зачем она мне все это рассказывает?» – подумал Крюков и снова присел за стол, бросив взор на часы.

– Кого ждем? – перехватила его взгляд Нелька и с размаху завалилась на теткину кровать. Она вела себя так, будто ничего не случилось, а Слава смотрел на нее и не понимал, что происходит, почему она так расслаблена в ситуации, когда ей, по сути дела, угрожает уголовная ответственность, ведь наверняка в Зарецке заведено дело, ведется следствие, его ищут. Откуда это обескураживающее спокойствие?! Беспрецедентное чувство безнаказанности?!

– Пожалела тебя, дура. – Уварова точно читала Славины мысли на расстоянии. – Пожалела. А надо было грохнуть, как собирались, и дело с концом. Никаких бы хлопот не было. – Она резко соскочила с кровати и в два шага оказалась у Крюкова за спиной. – Понимаешь? – прошептала она возле его уха и положила руки на плечи. – Не надо было мешать хорошим людям, – брякнула Нелька, и Слава почувствовал странную истому, грозившую обернуться тем провалом в никуда, который, теперь Крюков это понимал, наступал после приема неизвестного снадобья, уклончиво именуемого Ивановной «порошком».

– Руки убери, – попросил Крюков.

– Уберу, – пообещала Уварова и через секунду, обхватив его шею, заскользила острым языком по Славиным губам. – Уберу, – повторяла она снова и снова, не переставая ласкать застывшего, как в параличе, Крюкова. – Сейчас…

– Что ты делаешь? – вытолкнув ее язык, прохрипел Слава и дернулся.

– Сиди! – рявкнула на него Нелька и разжала руки. – Что ты делаешь? Что ты делаешь? – с издевкой произнесла она и уселась прямо на стол. – Раньше тебе нравилось. Не помнишь?

– Мне не могло это нравиться, – уставившись в одну точку перед собой, выговорил Крюков и перевел взгляд на Уварову. – Я не сплю с дешевыми женщинами.

– Да ну! – Славин ответ ее явно развеселил. – А у меня другая информация. И думаю, кое-кому это не очень понравится…

«Она меня шантажирует», – догадался Крюков, и на какое-то время ему стало смешно от того, что разгадал этот немудреный план пэтэушницы, возомнившей себя Матой Хари:

– Кто тебе поверит?

– Мне-то? – переспросила Уварова и слезла со стола, спектакль явно не заладился. – Ну, наверное, никто, если не рассказывать про… – Нелька со знанием дела назвала целый ряд анатомических подробностей, о которых знала только Лариса.

– Ну и что? – Слава пытался держать удар. Что-то подсказывало ему, что в вопросах жизни и смерти такие аргументы не важны.

– А то. Пока ты со мной в нужном месте кувыркался, твоя тоже времени даром не теряла. И заметь, по собственному желанию и при живом-то муже. – Щель уваровского рта расползлась в глумливой улыбке. – А ты думал, тебя ищут?

«Блефует», – решил Крюков и проговорил, все так же не поворачивая головы в Нелькину сторону:

– Меня ищут.

– Правда?!

– Правда, – жестко ответил Слава и осмелился взглянуть на Уварову. – А вот тебя никто искать не будет. И сдохнешь ты, как собака под забором, в полном одиночестве…

– Ну… – рассмеялась Нелька, – уже не в полном. – Она торжествующе похлопала себя по животу. – Признаешь, если чё?

– Не признаю, – твердо ответил Крюков, в принципе не допускавший мысль о том, что такое возможно.

– Куда денешься?! – с хамской уверенностью пропела ему Уварова и соскользнула со стола прямо на Славины колени. Крюков даже не пошевелился. – Нарочно, что ли? – удивилась Нелька, уверенная, что этот прием подействует на Крюкова безотказно, но тот промолчал. – Не хочешь, как хочешь, – процедила тогда сквозь зубы Уварова и собралась было подняться, но не успела. Слава резко притянул ее к себе и сжал так сильно, что самому показалось: тело разлетается на части, сознание – на осколки, душа – на две половины. Причем та, что последние несколько недель безудержно рвалась из вынужденного плена «домой, к своим», вдруг резко уменьшилась в размерах под влиянием неожиданно нахлынувшего на Крюкова помутнения и практически лишилась права голоса. Это ее молчанием объяснялась та противоестественная легкость, с которой Слава отдался моменту, ни секунды не раздумывая над тем, как все это неправильно, мерзко и абсолютно недопустимо в нынешней ситуации. И только спустя несколько часов в его сознании возникла беспощадная по своей точности мысль, что это он сам, без принуждения, а значит, добровольно вернулся в состояние жертвы, разрушив за собой все мосты к прежней жизни, к возвращению в лоно семьи, к себе прежнему.

– Ненавижу тебя! – зашипела на него Нелька, но тем не менее помогла подняться с пола и даже довела до кровати, куда Крюков влез с удивительной для своего состояния резвостью, и все для того, чтобы засунуть голову под подушку и повернуться к Уваровой спиной. – Не мужик, мякоть, – процедила она над Славой и ушла к тетке в комнату, где по-хозяйски свернула укрытую кружевными накидками гору подушек и, не раздеваясь, взгромоздилась на них. Со стороны она выглядела, как гигантская ящерица, восседающая на белых камнях. Даже не верилось. Казалось, тронь – и она исчезнет.

«Сгинь! Пропади!» – бормотал себе под нос Крюков, а сам боролся с желанием перевернуться на другой бок, чтобы, прикидываясь спящим, следить за Уваровой через полуприкрытые веки. Она манила его, эта девка-ящерица, и одним только присутствием опрокидывала его усохшую в лучшей своей половине душу в бездну греховных соблазнов.

В отличие от Славы Нелька находилась в более выигрышном положении. Наблюдать за Крюковым она могла безбоязненно, не притворяясь, вполне заинтересованно. А тот, видимо, чувствовал ее взгляд и ощущал себя подопытной крысой, приговоренной к мучительной смерти ради благой научной цели.

«Не смотри на меня», – хотелось приказать ему Уваровой, но вместо этого он старался дышать как можно тише, наивно полагая, что та рано или поздно утратит интерес к безнадежно согнутой спине человека, победу над которым она одержала в который раз.

– Э! – негромко окликнула Нелька Славу и впилась взглядом, не дрогнет ли. Но Крюков выдержал, не отозвался, и тогда Уварова, положив руки под голову, вытянулась на кровати и закрыла глаза. Через десять минут сон сморил не только ее, но и застывшего в напряжении Славу.

«Стойте! – слышался ему недовольный голос Ивановны. – Чего творите, ироды?!» – ругалась она и звякала рукомойником с таким остервенением, что казалось, это не рукомойник, а царь-колокол, громыхающий прямо над крюковским ухом. «Не спи!» – пробивался сквозь звон чей-то знакомый голос, и Слава мучился, чей, и никак не мог вспомнить. А потом ему мерещилось огромное снежное поле с диагональю тропинки, по которой тянулись друг за другом люди, сгибаясь под порывами ветра. И среди них он увидел себя, молодого и беспечного, с завязанными под подбородком ушами меховой шапки, укутанного на совесть как будто маминой рукой. А еще он почувствовал пристальный взгляд, только вот чей, непонятно. Но взгляд был, и он жег его сквозь плотный драп пальто, как луч, пропущенный через увеличительное стекло. «Не смотри на меня!» – прокричал Крюков в снежную круговерть и обернулся: перед ним стояла женщина. «Мама!» – подумал Слава и протянул к ней руку.

– Сам ты мама, – раздалось у него прямо над ухом, и кто-то нетерпеливо потряс его за плечо. – Просыпайся, просыпайся, – нависла над ним реальная Ивановна, снова вытащившая его из темного морока мучительного сна. – Голова болеть будет, – предупредила старуха и присела на кровать, в расстегнутом пальто и спущенной на плечи пуховой шали.

– Наконец-то, – проворчала Нелька и ловко соскочила с кровати. – А я-то думала, мне здесь одной с этим куковать.

– Явилась, значит, – поджала Ивановна губы и вопросительно уставилась на Крюкова, пробуя понять, чего было говорено.

– Явилась, – нетипично для себя дружелюбно подтвердила Уварова. – Поживу тут у тебя немного.

– Это зачем? – напугалась старуха, и Слава заметил, что глаза у Ивановны на мокром месте.

– Затем… Идти пока некуда.

– Неужели? – Старуха вела себя довольно воинственно и не давала спуску немного обескураженной таким приемом племяннице.

– А ты чё, против? – Нелька громко зевнула и потянулась к выключателю, пытаясь включить свет. Черный доисторический рычажок хлестко щелкнул вхолостую. – У тебя лампочек нет, что ли?

– А зачем мне эти лампочки? – проворчала Ивановна и, кряхтя, слезла с кровати. – Зачем мне эти лампочки? На кого смотреть, скажи? На него, что ли? – Она кивнула на Славу. – Так мне стыдно. Взгляд, бывалоча, брошу, и щемит вот здесь. – Ивановна экзальтированно приложила руку к груди и повернулась к Крюкову: – Прости, сынок, баушку-то.

«Врет. Нарочно врет, чтоб Нелька не догадалась», – решил Слава и наконец поднялся, еле удерживая себя от того, чтобы заговорщицки не подмигнуть старухе, мол, понял все, не дурак, спасибо.

Но Ивановна не успокаивалась и тряслась как в лихорадке, что-то шаря в карманах.

– Давайте пальто, Мария Ивановна, – предложил ей Крюков и, прикоснувшись к ее плечам, похолодел: старуха не притворялась, она действительно дрожала как осиновый лист, но не потому, что проделала длинный путь и ее старое сердце устало, а потому, что не знала, как посмотреть в глаза человеку, которому этим утром подарила надежду и сама же ее и отняла.

– Возьми, сынок, – пролепетала Ивановна и протянула Крюкову измочаленную бумажку, на которой Слава собственноручно вывел адрес и два телефона – жены и матери.

– Чё, не смогла?! – расхохоталась Нелька, мигом догадавшаяся, зачем тетка моталась в Калду. – Ноженьки, Иванна, отказали или в штаны наложила? Ну, чего придумаешь?.. А ты-то губенки раскатал, мол, не сегодня-завтра домой… Кому ты нужен, придурок?! Убила бы, – в сердцах бросила Уварова и метнулась на кухню за спичками – запахло тяжелым табачным дымом. – Идиоты! – скалилась она снова и снова и посматривала на себя в осколок зеркала, прилаженный Ивановной на полочке над умывальником.

Как это ни странно, но признание старухи принесло Славе определенное облегчение. «В другой раз, – обнял он ее и, скомкав бумажку, засунул себе в карман. – Не сейчас!» – решил Крюков и успокоил Ивановну:

– Окрепнуть, наверное, надо, а то своих напугаю… Так ведь?

Старуха мелко потряхивала головой и жалобно всхлипывала.

– Прости, сынок, – бормотала она как заведенная, чем явно раздражала племянницу, демонстративно выдыхающую дым в ее направлении.

– Не скули, Иванна, – прикрикнула она на тетку и подобралась к ней на расстояние вытянутой руки: – Как была ты блаженная, так и осталась. Давай еще дом этому придурку отпиши, а то вдруг без угла останется, жалко ведь? Жалко? – Уварова встряла между старухой и Славой. – Ну? Жалко?

– Жалко! – притопнула ногой Ивановна и как будто выросла на пару-другую сантиметров. – Жалко! Потому что вот здесь, – она стукнула себя по груди, – какая-никакая, а совесть есть. Это у тебя там ледышка чертова, а мне человечину жалко!

– Кого тебе жалко? – поначалу опешила Уварова, а потом в голос расхохоталась: – Как с языка сняла! Вот именно, что человечину, не человека. Мясо!

– Креста на тебе нет, Нелька, – замахнулась на племянницу старуха, но ударить не осмелилась, видимо, особой силы в Крюкове не чувствовала, а потому на его защиту не рассчитывала. – Не боишься, прокляну?

– Меня, что ли? – осклабилась Уварова. – Давай, не ты первая, не ты последняя. Подумаешь, напугала. – Ей и правда было не страшно.

– Озорница ты, – вдруг как-то очень по-домашнему выдохнула Ивановна и, сгорбившись, ушла к себе, оглушенная, не зная, как реагировать ни на Нелькино вторжение, ни на Славино равнодушие. Старуха взирала на привычный мир с испугом: с невероятной скоростью он разрушался у нее на глазах, и, самое страшное, она действительно не знала, как противостоять этому распаду, когда у самой не хватает мужества не просто признаться в грехе, но и исправить его.

Между тем в доме становилось все темнее и все тише. На фоне этой зловещей тишины Нелька металась юркой ящерицей из кухоньки в комнату и обратно. Какая сила не давала ей остановиться в этом безостановочном движении, непонятно. Очевидно, ее что-то беспокоило. И чем темнее становилось в доме, тем чаще она хваталась за сигареты, пока не поняла, что осталась только одна пачка и что уже завтра она сможет остаться без всего, а до райцентра палкой не докинешь. И тогда Уварова стала курить с особым смаком: пара глубоких со вздохом затяжек до головокружения, и сигарета со скрипом ввинчивалась в дно консервной банки, для того чтобы использовать ее несколько раз, просто по чуть-чуть.

Вскоре курение перестало приносить Нельке удовольствие, и ей захотелось прорвать эту поднадоевшую тишину.

– Вставай давай, – ворвалась она к тетке в комнату. – Хватит валяться! Я жрать хочу.

– А ты привезла что жрать? – Кажется, Ивановна целенаправленно провоцировала племянницу на конфликт, надеясь, что та основательно разгорячится и в пылу изменит свое решение обосноваться у тетки на какое-то время. Но Нелька не поддавалась на провокации и отчаянно бранилась с Ивановной, не забывая при этом поминать дурным словом и застывшего в молчании Крюкова. – Разлеглись, бляха, как две колоды. Ни тебе чаю попить, ни поесть по-человечески. Приехала к тетке, называется! – ворчала Уварова и становилась все возбужденнее и возбужденнее. – Але! Народ! – вдруг забалагурила она и неожиданно поперхнулась: через секунду Слава услышал, как Нельку выворачивает наизнанку.

– Обкурилась, стервь, – объявила Ивановна, выходя из своей кельи. Она физически не переносила, когда рядом кому-то становилось плохо, вне зависимости от того, нравится ей человек или нет. Пожалуй, только с Крюковым она не сразу решилась на проявление истинной своей сути, и то потому, что строго-настрого запретила племянница, обозначив ее обязанности от сих до сих: не спасать, а присмотреть, больше не надо. – Чего ты? – направилась старуха навстречу выходящей из сеней Нельки.

– Чего-чего! – отмахнулась от тетки Уварова и вытерла рукавом губы. – Не понимаешь, что ли, чего?

Ивановна уставилась на племянницу и долго соображала, какая такая немочь заставляет ту рыгать над помойным ведром, выставленным в сени на всякий случай, не в огород же бежать в полной темноте, если приспичит, так недолго и ногу повредить – о грядку запнешься.

«Беременна!» – обдало жаром Крюкова, и он с недоумением уставился на старуху, никак не умеющую взять в толк, что же такое происходит. Была Ивановна бездетна и обо всех симптомах, сопровождавших подобное состояние, знала только из уст своих сверстниц, да и то не наверняка.

– Залетела. – Нельке, видимо, и правда было худо. – Думала, пронесет. Вгрызся зубами, не оторвешь, – выкрикнула она через теткину голову Славе и опять как ни в чем не бывало схватилась за сигарету.

– Ты чё? – возмутилась старуха. – Опять за соску? Дитя-то травить… – Известие о беременности племянницы не вызвало в ней ни грамма удивления. Она приняла его так же естественно и спокойно, как приняла бы известие о том, что в доме у нее сукотная кошка. Понятное дело – на улицу ее не выгонишь, не по-человечески, а значит, придется ждать, пока не разродится, а там уж видно будет – или всех топить, или одного все-таки оставить, а то говорят, кошки эти с ума сходят и на людей ки`даются… Впрочем, Нелька и без беременности может броситься, рассудила Ивановна и тут же поинтересовалась: – Значит, ты надолго?

– Да ненадолго я, – сначала привычно отмахнулась от тетки Уварова, а потом и в ней проглянуло что-то человеческое. Она объяснила: – Какое надолго? – Она скосила глаза на живот. – Надолго не получится. Деньги искать надо да аборт делать. Есть у тебя деньги-то? – через теткину голову обратилась она к Крюкову и многозначительно улыбнулась: – Или у твоей жены попросить?

– Попроси, – процедил сквозь зубы Слава и медленно поднялся с кровати, на которую присел в очередной раз, не зная куда себя деть.

– И попрошу! – огрызнулась Нелька и, сузив глаза, уставилась на тетку: – Знаешь, кто отец-то?

Крюков похолодел, а тетка вопросительно посмотрела на племянницу.

– Да я и сама не знаю, – рассмеялась Нелька и вдруг с нетипичной для себя интонацией попросила у Ивановны молока: – Есть?

– Молоко-то? – бездумно повторила за ней старуха и засеменила к приземистому холодильнику «Мир», доставшемуся ей от бывших соседей, недавно съехавших в город к детям. На желтоватой эмали, местами поцарапанной, красовалось несколько переводных картинок – красавицы в овальных рамах. Немудреные украшения казались старухе верхом изящества, и она относилась к ним невероятно бережно, протирала сухой тряпкой, чтобы невзначай не повредить тонкую пленку. Надо ли говорить, что и сам холодильник стоял в кухоньке больше для украшения, чем для пользы: обычно в нем было шаром покати, ибо как только наступали холода, Ивановна предпочитала хранить продукты в сенях, причем точно в таком же холодильнике, но только отключенном от сети. Это называлось экономить электроэнергию. «А чё добро-то переводить?» – объяснила она на днях жильцу и утащила в холодные сени кастрюльку с недоеденной пшенной кашей, о которой, кстати, вскоре сама забыла, как забыла и о печалях сегодняшнего дня.

Видеть Нелю в добром расположении духа было непривычно. Слава наблюдал за ней, перемещаясь по комнате из угла в угол, выбирая удобное для обзора местоположение. Со стороны могло показаться, что перед ним не исчадие ада, ворвавшееся в его когда-то успешную и спокойную жизнь, не позор семьи, если верить словам Ивановны, а обыкновенная молодая женщина, пусть не очень опрятная, довольно-таки неухоженная, не самая симпатичная… Таких сотни! Тысячи! В любом городе, в любой стране! Мимо таких проходят, не оборачиваясь, потому что они неинтересны и скучны, все на одно лицо, все – с одинаковыми представлениями о муже, детях, благополучии. Такие живут как по прописям, но ровно до того момента, пока в их жизни не произойдет нечто, что наполнит их ненавистью, завистью, цинизмом и жестокостью не только к людям, но и к самим себе. Даже собственная жизнь перестает быть для них ценностью, иначе они не погружались бы с такой легкостью в отчаянную пошлость бытия, граничащую с преступлением против человеческого естества. Впервые Крюков так думал о Неле – он был далек от осуждения, от мыслей о справедливом воздаянии. Да и как могло быть иначе? Палач и жертва всегда связаны тесными узами: жертва всегда ищет именно своего палача, а тот – только свою жертву. Разве не по этому принципу судьба соединила его с Нелей? И разве не по этому принципу в нем вырос его собственный палач, продолжающий уничтожать и себя, и свою семью?

«Дело во мне», – подумал Слава и вдруг неожиданно для себя понял, что не готов вернуться домой.

– Не сейчас, – пробурчал он себе под нос, с готовностью признавая, а порой и преувеличивая собственную испорченность. – Потом, когда она уедет и больше ничего не будет…

– Козье! – прокричала из сеней Ивановна, а потом шустро перекатилась через порог с литровой банкой в руках. Молоко было плотным настолько, что изнутри окрасило стенки белым. – Для Славика держу, – по-свойски, добросердечно поделилась с племянницей старуха, и Крюков тут же отметил, как изменилась в лице Нелька.

– Вот и неси своему Славику, – проронила она и бесцеремонно отодвинула тетку в сторону. – Иди давай, – бросила Уварова наблюдавшему за ними Крюкову и отошла к рассохшемуся комоду: – А ты лампочку вверни, – скомандовала она, не поворачивая головы, и Слава покорно подошел к Ивановне, чтобы принять из ее рук банку, и стал терпеливо дожидаться, пока та найдет лампочку.

– Только синяя, – через какое-то время сообщила старуха и, выйдя из комнаты, заворчала: – Чё так и стоишь с банкой в руке, как неприкаянный? А если скиснет? – По-видимому, ей очень хотелось придраться хоть к кому-то.

– Не скиснет, – самонадеянно заверил Ивановну Крюков и обменял банку на лампочку. Через минуту комната оказалась залита тусклой синевой, отчего лица присутствующих приобрели зловещий вид.

– Как в гробу, – пробормотала старуха, бросив тревожный взгляд на застывшую возле комода Нельку – та задумчиво вертела в руках то самое сердоликовое яичко, с выщербленным кратером на боку. – Чё там тебе? – окликнула она племянницу, а потом сразу же зачастила: – Куда вот только положить тебя, ума не приложу? Матрац разве Петин? – помянула она покойного супруга и заскользила взглядом по полу, выбирая место для постели.

– Я могу уступить свою кровать, – предложил Слава, как будто речь шла о сестре, о знакомой, а не о женщине, несколько часов назад с наслаждением его унижавшей.

– Неужели?! – возмутилась Ивановна, чем сразу же выдала свое отношение: за Крюкова она искренне переживала и воспринимала его как сына, а вот племянница по-прежнему оставалась для нее отвратительным осколком родни.

– Мне нетрудно. – Слава словно нарочно отказывался понимать знаки, которые ему изо всех сил посылала старуха.

– Да чё ты корчишься-то? – наконец не выдержала Уварова, а Крюков снова поразился, как тонко она чувствует все, что происходит от нее на почтительном расстоянии. Нелькина чуткость казалась противоестественной, хотя вполне объяснялась привычным для нее враждебным отношением окружающих: Уварова обладала звериным нюхом и чувствовала опасность на расстоянии.

– Мне все равно, где спать, – подлил масла в огонь Слава, поймав себя на мысли, что непременно хочет лечь возле кровати, чтобы быть поближе к Уваровой. «Господи, да что же это происходит?!» – удивился он и снова заявил о своей готовности: – Правда, все равно. Пусть ложится.

– Вот и отлично. – Нелька не стала дожидаться старухиной реакции и завалилась на Славино место, предварительно смахнув к стене крюковскую подушку. – Ты голову-то давно мыл? – бестактно полюбопытствовала она. – Псиной воняет.

– Бесстыжая ты, Нелька, – попыталась вступиться за жильца Ивановна, но уже без прежнего рвения – расклад стал понятен: – Как псу подстилку, – недовольно пробурчала она и, взгромоздившись на табурет, достала с шифоньера свернутый старый матрас. – Возьми-ка, – сначала попросила она Славу, а потом грустно обвела его взглядом и от помощи отказалась: – Не надо, я сама…

– Смотри не сверзнись, – крикнула ей с кровати Нелька, стягивая через голову свитер. Оставшись в одной футболке, она, нисколько не стесняясь, стащила с себя спортивные штаны и, не побрезговав, забралась под одеяло, чтобы, облокотившись на локоть, долго следить за тем, как тетка стелила Крюкову на полу, бросая на нее укоризненные взгляды. И Уварова, видя все это, упорно молчала, не давая Ивановне возможности разговорить себя. Со стороны могло показаться, что Нелька экономила силы для чего-то более важного, чем пустой разговор. А вот для чего, старуха догадалась этой же ночью, когда приоткрыла дверь своей комнатенки, чтобы понять, какова природа долетавших до нее странных, ранее не слыханных звуков.

От увиденного Ивановна чуть было не грохнулась в обморок: так страшно и возмутительно выглядели эти переплетенные тела на полу.

– Чё смотришь? – прорычала тетке Нелька, и та в испуге спешно закрыла дверь. – Убила бы! – выругалась Уварова и откинулась на спину, отдуваясь. Под утро ей снова стало не по себе, но она не приняла Славиной помощи и не позволила принести себе даже воды.

Проснулся Крюков от бьющего в глаза яркого света: светило солнце, и край неба, который он видел из окна, был непривычно синий. Наверное, так бывало довольно часто, но прежде Крюков никогда не обращал внимания на то, что творится за окном. Возможно, потому, что путь на улицу ему был заказан: «Нелька не велит», – останавливала его Ивановна, и он послушно оставался дома. Да и, если честно, сил на прогулки у Славы не было. Не далее как вчера он ощущал себя практически недееспособным и уставал даже от долгих разговоров, не говоря уж о том, чтобы несколько раз в быстром темпе пересечь комнату. Сегодня же Крюков почувствовал себя совершенно другим человеком, полным сил, отдохнувшим, здоровым и крепким, хотя наверняка это ощущение было иллюзорным. Но оно было! И к тому же помогало спрятать чувство вины перед Ларисой, детьми и Ивановной. Слава впервые за столько дней искренне обрадовался этому утру.

Рядом на кровати спала Нелька, посапывая и приоткрыв рот. Слава прекрасно видел неровности ее кожи, темные подглазья, сальные волосы с отросшими черными корнями, паклей падавшие на лицо.

– Отвернись. – Уварова неожиданно открыла глаза, но Крюков продолжал ее разглядывать. – Кому сказала?! – пробурчала она, а потом перевернулась на другой бок. И оттого, что в ее голосе не прозвучало привычной злобы, Славе стало не по себе: такой она его абсолютно не возбуждала, он ее не хотел. Осознав это, он задумался и в поисках ответа на вопрос, почему так происходит, незаметно для себя задремал, провалившись в последний утренний сон, практически неотделимый от яви.

И снова Слава обнаружил перед собой огромное заснеженное поле с диагональю тропинки, по которой движется вереница людей, но он не с ними, а почему-то идет рядом. Скорее не идет, а парит, потому что видит их макушки, больше похожие на разноцветные округлые пятна. «Иди к нам», – машет ему рукой кто-то, по виду очень знакомый, и приостанавливается, освобождая место в людской цепочке. «Ну уж нет!» – отвечает человеку Крюков и несется над ними в другую, противоположную сторону, к высотному дому из грязного силикатного кирпича, где за окном стоит женщина, под взглядом которой ему все тяжелее и тяжелее парить в воздухе. «Это Лариса», – догадывается Слава и приземляется на подоконник, обнаружив, к своему удивлению, что никакой он не человек. Он – птица.

«Тук! – бьет он клювом в стекло. – Тук!» Но Лариса его не слышит и следит за тем, как змеей вьется по полю человеческая цепочка, в которой идет тот, кого она обещала ждать. «Я тут!» – колотит клювом в стекло Слава и делает это все с большей и большей силой, пока стекло не разлетается вдребезги и та, которую он знает как Ларису, не хватает его за руку.

– Тише! – послышался ему уже совсем другой голос и, открыв глаза, Крюков обнаружил над собой уже прибранную Ивановну. – Тише!

– Простите, – выговорил Слава и замотал головой, пытаясь стряхнуть кошмар.

– Бог простит, – грустно бросила ему старуха и ушла в кухоньку, где нарочно бряцала всем, что попадется ей под руку. «Сердита», – догадался Слава, и на какое-то время ему стало стыдно, но, пока он крутился возле умывальника, норовя побриться затупившимся одноразовым станком, смущение прошло и появилось какое-то подростковое желание делать все назло, ни с кем не считаясь.

– Дура я, дура, – глядя в маленькое кухонное окно, посетовала Ивановна и грохнула алюминиевой ложкой о край кастрюли. – Побоялась! Не того, значит, побоялась. Не того и не ту! – выкрикнула она в комнату, видимо, в расчете, что племянница соизволит встать, но та, как нарочно, даже с боку на бок не повернулась – спала. – Правильно люди говорят: греши сейчас, чтоб не завтра.

Прекрасно понимая, кому на самом деле адресован монолог Ивановны, Слава сделал вид, что ужасно озабочен чистотой бритья, и усердно поскреб подбородок, отчего на том появилась новая царапина.

– Кровит? – увидела старуха и моментально отвернулась: «Нечего, мол! Так и надо!»

– Кровит, – отозвался на ее вопрос Крюков и, покрутив пластиковый станок в руках, бросил его в ведро для бытовых отходов, что пристроено под умывальником.

– Сломался, что ли? – от взгляда Ивановны ничего не ускользнуло.

– Затупился, – так же односложно ответил ей Слава.

– Затупился – не сломался, – назидательно произнесла старуха и, нагнувшись, вытащила бритву из ведра. – Другой нет.

– И не надо.

– Не надо? – вдруг неожиданно обиделась Ивановна, как будто этот станок соорудила собственными руками. – Ну так и не надо! – бритва полетела обратно в ведро.

– Мария Ивановна, – наконец решился на разговор Крюков и легко коснулся плеча старухи, чтобы сократить дистанцию, выросшую между ними за ночь. Ничего не получилось: Ивановна посмотрела сквозь и отстраненно переспросила:

– Двое, говоришь, у тебя?

– Двое, – подтвердил Слава и пожалел, что затеял этот разговор.

– Ну будет еще третий, – заверила его старуха и ринулась в комнату, сметая все на своем пути.

– Осторожно, – не успел предупредить ее Крюков, как Ивановна уже зацепилась ногой за лежавший на полу матрас и растянулась во весь рост.

– Нарочно, что ли?! – с возмущением вскочила с кровати Нелька и, увидев тетку на полу, скабрезно пошутила: – И ты, нянь, туда же? А я-то думаю, чего это моя Иванна ночь-полночь выглядывает? Попроситься, что ли, хотела? Третьей присоседиться?

– Хабалка ты, – возмутилась старуха, поднимаясь с пола, и в сердцах оттолкнула Славину руку: – Уйди Христа ради… – Было видно, что она чуть не плачет от досады и унижения. – Навязался на мою голову… Жить неохота…

– Так в чем же дело? – тут же включилась Нелька и натянула на себя штаны, видимо, решив хоть немного соблюсти приличия.

– Не надо с ней так, – вступился за Ивановну Крюков и подошел к старухе. – Не ушиблись, Мария Ивановна?

– Неужели?! – по привычке отозвалась старуха, а потом вспомнила увиденное ночью, вызывающий тон племянницы, Славино перерождение и, словно не в себе, подошла к комоду, где начала перебирать стоявшие безделушки: сердоликового яйца не было. «А где?» – хотела было она спросить у Нельки, а потом опомнилась и фартуком смахнула пыль с поверхности комода, рискуя опрокинуть все, что на нем стояло.

– Хватит пылить! – В Уварову чисто черт вселился: захотелось задеть тетку наверняка, чтоб разобиделась и спряталась у себя в келье до самого вечера. – Дышать нечем! Так-то муторно, а тут ты!

– Сама напросилась. – Ивановна вела себя так, будто ей нечего терять. От прежней боязни не осталось и следа, обратил внимание Крюков и виновато посмотрел на старуху.

– Может быть, приляжете?

– Мешаю, что ли, сынок? – язвительно проговорила Ивановна. – Не чаешь, когда уйду?

– Не чает, не чает, – поспешила ответить за Славу Нелька, а потом скривилась и, зажав рот, выскочила в сени.

– Чё стоишь? – тут же обратилась к Крюкову старуха, – беги, помогай. Неужели не жалко? Пацанов не жалко, жену, мать не жалко, а за эту сучку сердце болит. И правильно: эта близко, а те-то далеко, к ним еще дойти надо! А зачем? Тебе и здесь хорошо. Помереть не помер, живи без забот, без тебя обойдутся!

Слава отвернулся.

– Чё отворачиваешься-то? Правда глаза колет? – понесло Ивановну. – Это кому сказать! – Старуха говорила отрывисто, резко, как на собрании. – Не человек, малость. Ладно я. С меня спрос невелик: одна как перст. Умру, глаза некому закрыть будет. И ведь что думаю: жалко, бумажку твою не сберегла, а надо было. Духу не хватило, онемело инда все. – Ивановна показала Крюкову свои ладони. – Тряслась стояла, люди поди думали: «С ума сошла бабка». А это не бабка с ума сошла. Ты сглузднулся: се´мью на эту прокаженну променял…

– Ты говори, да не заговаривайся, – с порога приструнила Ивановну Нелька, наконец-то справившаяся с приступом тошноты. – Это еще надо посмотреть, кто из нас прокаженный: ты, он или я. Я-то хоть не притворяюсь хорошей, а вы, – она презрительно обвела Крюкова и тетку взглядом, – только и делаете, что напоказ живете. Убила бы! Ненавижу!

После этих слов находиться в одном пространстве и дышать общим воздухом стало просто невозможно. Старуха, сгорбившись, ушла к себе, а Слава первый раз за столько дней перешагнул порог комнаты и вышел в сени, где долго стоял перед запертой на засов дверью, никак не решаясь выйти на улицу.

– Не ссы! – быстро раскусила его Уварова, выглянув в сенцы, и Крюков вновь поразился ее недюжинной интуиции, даже Лариса не могла читать его мысли на расстоянии с такой скоростью! – Чё пришипился? Сбежать хочешь?

– Зачем? – удивился Слава и рванул с крючка старухин ватник.

Крюков впервые увидел место, в котором оказался: дом Ивановны стоял на самом краю крошечной деревеньки, явно доживавшей свои последние дни, даже магазина, и того не было, вспомнил Слава, раз в неделю приезжала автолавка. На улице было по-зимнему зябко, воздух казался прозрачным и синел ровно так же, как и в оконном проеме этим утром. Крюков никогда не видел такого огромного неба, залившего синим весь мир, затаившийся в ожидании зимы. «А ведь еще октябрь!» – удивился Слава и поежился, тело не держало тепла, звало в дом, напоминало о себе предательской легкой дрожью. «Дыши!» – скомандовал себе Крюков и вздохнул всей грудью. Обжигая, холодный воздух ворвался внутрь, и Слава замер: там, в груди, оказывается, было так много места, что можно было вдыхать и вдыхать, пока не убавится в небе завораживающей синевы. Но чем активнее дышал Крюков, тем быстрее выливалась из него чудом сохранившаяся энергия прежней жизни, а вместе с ней и тоска по дому. Еще вчера он готов был валяться в ногах у Ивановны, умолять ее дать знак его близким, ибо без встречи с ними не представлял жизни. Не хотел ее. Боялся. Боялся, что не увидит детей, боялся, что без него умрет мать, как-то определит свою судьбу Лариса, выждав определенное время, потому что так положено – она молодая женщина, нуждающаяся в поддержке. Он даже о Жмайлове тогда думал с какой-то особой неприязнью, потому что в одночасье поверил, что тот займет его место. А теперь оказалось достаточно просто знать, что они есть, живы, здоровы, и всё. Как выяснилось, в этом мире существовало нечто, что было на порядок важнее всех перечисленных ценностей – любви, отцовства, дружбы. И этим нечто был ты сам, в своем естестве и заданной природой греховности, с которой люди зачем-то борются всю свою жизнь. Причем все, кроме выскочившей на его пути Нельки Уваровой: она просто была собой и не стыдилась этого, как не стыдится животное вылизывать себя на глазах у всех, потому что в природе нет понятия приличного, но есть понимание насущного, естественного, необходимого здесь и сейчас.

Когда Слава вернулся в дом, Нелька уплетала за обе щеки ту самую недоеденную пшенную кашу с тыквой, которую Ивановна буквально вчера отволокла в «сенной» холодильник. Ела Уварова некрасиво, так же, как маленькие дети, держа ложку в кулаке. Ела жадно, торопливо, как будто хотела ощутить чувство сытости до того, как ее вновь вывернет наизнанку. Пригласить к столу хозяйку дома ей даже не пришло в голову.

– Приятного аппетита, – пробормотал обессиленный собственными открытиями Крюков и прислонился к кухонному косяку, стараясь справиться с головокружением.

– Поела! – с раздражением проворчала Уварова и зачерпнула очередную порцию каши, появление Славы лишило ее удовольствия. – Нагулялся? – Нелька, в сущности, не собиралась вести с Крюковым никаких светских бесед, так – больше от скуки спросила и тут же пожалела: Слава уставился на нее с таким выражением лица, что даже ей стало не по себе: – Ты чё? – Она отложила ложку. – Чёрта встретил?

Крюков молча покачал головой. Да и что он мог сказать ей? Нелька тут же бы подняла его на смех, если бы он решился озвучить хотя бы одну из своих мыслей. Она и так, похоже, считала его не от мира сего и явно отказывала ему в праве называться мужчиной. «Мясо», кажется, назвала его Уварова, видимо, имея в виду его неспособность к сопротивлению. «Когда это все началось?» – озадачился Слава и отмотал время вспять. Помнится, Лариса иногда называла его блаженным. Происходило это, как правило, в тех случаях, когда он легко прощал обидчика, пропускал мимо ушей любые бестактности, объясняя это тем, что человек не со зла. А еще – Крюков мысленно улыбнулся – он даже создал собственную теорию, теорию благодарности, по поводу которой Лариса не переставала иронизировать.

Отказался ли Крюков от безжизненных теорий, рождающихся в атмосфере абсолютно благополучного существования, неизвестно: благодарить судьбу за то, что она подкинула ему под ноги узлом свернутую гадюку, как-то в голову не приходило, но и проклинать ее не хотелось, потому что одно без другого не бывает. И потом, кто его знает, как долго бы он жил, не понимая и не принимая в себе главного – самого себя?

«Юродивый!» – думала о Славе Ивановна и не сводила глаз с Николая Угодника, сиротливо висящего на стене в полном одиночестве: все остальные иконы были пристроены на выкрашенной коричневой половой краской тумбочке, что расположилась неподалеку от изголовья ее кровати. В силу Николая Чудотворца старуха верила, икону его особенно чтила и обращалась к святому с заговорщицкой интонацией, как будто со святителем ее связывали долгие дружеские отношения.

Выговорившись, старуха немного успокоилась. Но затишье оказалось кратковременным, душила обида и на Нельку, и на себя, но больше всего – на жильца, о судьбе которого она вчера ездила, пусть и безрезультатно, хлопотать в Калду. Разочарование – вот что испытывала сейчас Ивановна. Она не знала, как объяснить все, что увидела вчера ночью, не понимала, как это можно – забыть причиненные страдания, пройденное унижение, боль?! Старухе хотелось, чтобы восторжествовала справедливость, а вместо этого в ее доме воцарился хаос, стерший границу между добром и злом.

«Э-эх, – вслух корила себя Ивановна, вспоминая, как стояла возле кануна, не решаясь поставить живой племяннице свечку за упокой. – Не захотела грех на душу брать. А лучше бы взяла… Глядишь бы, та давно упокоилась». Был для старухи Николай Угодник своим, домашним, поэтому так смело признавалась она ему в тайных помыслах, не задумываясь над тем, как отнесется святитель к ее страшным, по сути дела, словам. Наоборот, Ивановна не сводила глаз со строгого лика святого в надежде, что свершится чудо и Нелька исчезнет из ее дома. Исчезнет к чертям собачьим, вроде как и духу ее здесь не было. «Умрет – плакать не стану, одной дрянью на земле меньше сделается, – решила старуха и, перекрестившись, проникновенно попросила Николая Угодника передать ее просьбу богу: – Скажи, чтоб прибрал Христа ради озорницу непутевую, не допустил, чтоб хороших людей за собой в ад тащила».

В том, что Нельке была приготовлена преисподняя, Ивановна не сомневалась, равно как и не сомневалась в том, что Николай Угодник услышит ее молитву и сделает все как надо. И вопрос, когда это произойдет, совершенно неуместен. Не задают таких вопросов небесным служителям. «Ждите», – скажут, и весь ответ. Ну и подождет. Ждать ей не привыкать! «Первый раз, что ли?!» – приободрила себя старуха и пообещала себе ни на что не обращать внимания.

Но то ли Ивановна нашла правильные слова, то ли небесные светила выстроились в стройный ряд у нее над головой, но бог услышал ее молитвы, и ровно через неделю Нелька исчезла. Причем как раз в тот момент, когда, по Славиному разумению, их каждодневные ночные бдения обрели реальную возможность вылиться во что-то большее. Во всяком случае, Крюкову хотелось в это верить, иначе чем объяснить тот факт, что всякий раз, как только гас свет в комнате Ивановны, Уварова сама спускалась к нему и, вытянувшись рядом, клала ему руку на низ живота и рвано дышала до тех пор, пока не почувствует его готовности. Нелька не позволяла Славе произнести ни одного слова, бесцеремонно закрывала ему рот ладонью, не отвечала ни на один вопрос и все время подгоняла его к пику возбуждения, как будто от количества соитий менялось качество ее жизни.

– Все? – переспрашивала она Крюкова и голая шла в кухню, где зачерпывала эмалированной кружкой воду и, не стесняясь, подмывалась над ведром, сосредоточенно глядя пред собой. Иногда Славе казалось, что Нелька в принципе не испытывает удовольствия от совокуплений с ним, но иногда, чувствовал он, в ней дрожала каждая жилочка. Крюков неоднократно видел, как Уварова сознательно закрывает глаза, чтобы не выдать себя, не пролиться слезами, которые, казалось ей, могут быть превратно истолкованы как проявление слабости.

Утром Нелька словно забывала о том, что творилось между ними ночью, и намеренно унижала Славу, цинично подтрунивая над его мужским достоинством. Но чем жестче, скабрезнее она это делала, тем сильнее было в Крюкове желание подойти к ней сейчас, на свету, схватить за горло и держать, пока не станет задыхаться. Он никогда не был человеком, склонным к насилию, но рядом с ней в нем поднималась волна незнакомых прежде желаний, которые в той или иной форме напоминали о том, что в нем живет животное. И это животное жаждет обладания самкой с такой неистовостью, что вытесняет человеческое на периферию и вместе с ним и стыд как результат контроля над собственным поведением.

– Что ты будешь с этим делать? – осторожно интересовался Крюков, глядя на Нелькин плоский живот.

– А ты? – Она за словом не лезла.

– А я-то здесь при чем? – мрачнел Слава. – Как ты решишь, так и будет. – Он не узнавал собственного голоса, удивляясь самому себе: обращался он с Уваровой так, как будто уже определено их совместное будущее. Но она считала по-другому и, прикусив губу, раздувала ноздри, что-то все время обдумывая.

О том, что племянница скоро исчезнет, первой догадалась Ивановна: закончились сигареты, купленные Нелькой в автолавке. Кроме того, было видно, что Уварова затосковала. Увидев, что тетка сдалась и приняла ее отношения со Славой без борьбы, как нечто само собой разумеющееся, Нелька заскучала и потеряла интерес ко всему, что ее окружало. К тому же срок ее беременности увеличивался, а рожать она не собиралась ни при каких обстоятельствах, даже если ей пообещают манну небесную. И дело не в том, что она сомневалась в том, кто отец ребенка. Она просто категорически не могла представить себя матерью и не желала становиться питательной средой для чужой зародившейся жизни. Слово «ненавижу» она выплевывала всякий раз, согнувшись в рвотном позыве над ведром с отходами. Неслучайно Ивановна безошибочно определила, что Нелька сбежала, как только увидела вспоротый матрас, в котором хранила свои смертные – сберкассе старуха не доверяла.

– Нашла-таки, – проворчала она себе под нос и, сбросив шаль на пол, перекрестилась на образ Николая Угодника, понимая, что легко отделалась. Никаких смертных было не жалко в обмен на долгожданное спокойствие. Почему-то старухе удобно было думать, что это навсегда. – Умчалась твоя-то, – радостно сообщила она жильцу и встала в дверях, глядя на него сверху вниз. – Умыкнула, теперь не вернется.

– Вернется… – потянулся на полу Слава и, задрав голову, обнаружил, что Нелькина кровать пуста.

– Гляди-ка. – Старуха жаждала сатисфакции и потому показала Крюкову свою оскверненную постель. – Похоронные унесла, не побрезговала. А ты говоришь, вернется. Быстрей лето воротится, чем эта срамница, – проворчала она и решительно прошла к кровати, чтобы с ожесточением сдернуть с нее Нелькино белье. – Вернется! – продолжала она бормотать себе под нос, даже не замечая, какое влияние оказывают ее слова на застывшего у окна Крюкова. – Жди, давай… Жди! Жди! – Она практически уже кричала на Славу и двигалась по дому все энергичнее, как будто проснулись в ней неведомые силы и с их появлением жизнь вновь обрела смысл.

Крюков же после Нелькиного исчезновения замкнулся и целыми днями простаивал или просиживал возле окна без дела.

– Когда домой-то? – единожды полюбопытствовала Ивановна и тут же отступила: жилец посмотрел на нее с такой тоской, что она больше не заводила об этом речи. «Сирота», – мысленно называла она Славу и предпочитала не смотреть ему в глаза, затравленные, безжизненные. «Ровно туда глядит», – обеспокоилась старуха и несколько раз съездила в калдинскую церковь, где мужественно отстояла всю службу, молясь, чтобы на жильца снизошло просветление. Но не тут-то было. День ото дня Крюков становился все более мрачен. Он как-то сразу весь опустился: отрастил бороду, перестал мыться, менять одежду…

– Не молчи, – то и дело теребила его Ивановна и, недолго постояв рядом, уходила к себе, чувствуя себя обманутой. Не на это она надеялась и не об этом молилась. «Немтырь», – вздыхала старуха и глотала слезы, громко плакать было неловко, не покойник все-таки, хотя временами казалось, что так и есть.

Все чаще и чаще Крюков задумывался о перипетиях своей коварной судьбы, обокравшей его дважды: тогда и сейчас. Причем в обоих случаях она воткнулась в него, как истребитель на бреющем полете, в самый неподходящий момент, когда, кажется, ты уже приблизился к истинному пониманию смысла жизни. И сейчас больше всего на свете Слава бы хотел вернуться к тому состоянию, когда трясущейся рукой выводил на бумаге свой зарецкий адрес и телефоны, по которым можно было связаться с его родными. Тогда он верил – осталось совсем немного, и Лариса с детьми окажутся с ним рядом. Разве он мог в тот момент знать, что судьба снова явится к нему, змеей-искусительницей обовьется вокруг горла и заставит идти туда, куда скажут. Впрочем, нет. Никто его особо не звал, сам распахнул объятия, сам сделал свой выбор, подумав, зачем обманывать самого себя – вот оно, настоящее, бери, наслаждайся. Промелькнуло где-то: «Обратно пути не будет» – и унеслось. Не до того, кровь в жилах сворачивается от вожделения. И даже в тот момент можно было что-то сделать: например, остановиться, раскопать в себе человека, обуздать зверя. Но ведь не хотелось, все сокровища мира готов был бросить к ногам той, что каждый день унижала в обмен на ночное вознаграждение. А теперь что?! Ни в земле, ни на небе. Ни в себе, ни с собой. Ни жив ни мертв. «Нет меня! – решил Слава. – Прежним не стану, а новым я им не нужен».

Чего только не делала Ивановна для того, чтобы разбередить утухшую крюковскую душу! О сыновьях спрашивала, матерью корила, женой совестила. На все один ответ: «Поздно».

«Ну поздно так поздно» – смирилась старуха и подыскала Крюкову в расположенном неподалеку санатории «Прибрежный» бросовую должность – на воротах стоять и двор вокруг административного корпуса мести. Недолго думая, мужика взяли: кто еще за такие гроши работать будет? А по поводу пропавших документов беспокоиться не стали, оформили Ивановну, а молчаливого бородача стали называть по ее фамилии – Акимов.

3

Март в этом году выдался особо капризный: то злобно рвал сизые шерстяные облака, то щерился солнцем, дразня близким теплом. Лариса не верила марту, теперь она вообще никому не верила, ибо, что бы ей ни говорили, легче не становилось, хотя она прежде думала, что нет ничего хуже, чем неизвестность. Оказывается, есть. Это невозможность. Невозможность что-либо изменить, переделать, переписать заново. Память о прошлом не приносила отдохновения, она мучила, обесценивала настоящее. Поэтому-то Лариса и решила собрать все Славины вещи, чтобы сложить их у церковной ограды. Она знала, так многие делали. Но вмешалась Надежда Николаевна и безапелляционно заявила:

– Не смей! Эти попрошайки только с виду сирые и убогие, а на деле – денег куры не клюют. Знаешь, какой народ в церковь приходит? Виноватый. И глупый, потому что церковного нищего чуть ли не за святого держит, деньжищ ему отвалит и думает, что тот за него молится. А он не молится, а с божьим именем пирует. Нужны ему твои тряпки.

– Это не тряпки, – обиделась Лариса, но к свекрови прислушалась.

– Они тебе что, мешают? – не понимал материнского желания избавиться от всего, что связано с его отцом, Антон и своим отношением тоже, получается, вставлял палки в колеса на пути к освобождению из пут памяти.

– Давайте поменяем квартиру, – заикнулась однажды Лариса и тут же нарвалась на категорическое «нет!» со стороны сыновей.

– Это папино, – взвыл Глебка и, встав перед Славиной фотографией, забормотал, как старушка: – Папочка, если ты нас видишь, скажи ей, – он покосился на мать, – что мы не хотим никуда переезжать. Пожалуйста!

– Хватит уже, придурок! – толкнул в плечо младшего брата Антон и пожаловался матери: – Совсем крыша поехала, с покойниками разговаривает. Ты давай еще дух вызови!

– И вызову, – стоял на своем Глебка, не сводя взгляда с отцовского портрета.

– И часто он так делает?

– Часто, – буркнул в ответ Антон и оттащил брата от фотографии. – Иди давай, займись делом, – отвесил он ему подзатыльник и, взяв портрет, протянул его матери: – Убери его.

– Зачем? – удивилась Лариса поведению старшего сына, который обычно с боем отстаивал каждую отцовскую вещь.

– Затем, – Антон потупился. – Смотрит, как живой, а сам – мертвый.

Ситуация, свидетелем которой стала Лариса, ее обеспокоила, она почувствовала себя виноватой. Ее ребенок нуждался в помощи, в то время как она только и думала о том, как облегчить собственное состояние.

– Хочешь, мы съездим к папе? – предложила Лариса Глебке и, дождавшись воскресенья, поехала с ним на кладбище. Выйдя из машины возле оклеенных объявлениями ворот («Интересно, что предлагают?»), она попросила таксиста подождать и пошла следом за сыном, который безошибочно шел в нужном направлении.

– Знаешь, мама, – Глебка присел на корточки рядом с могилой, – иногда мне кажется, что там, – он показал пальцем вниз, – не папа.

– Папа. – Лариса не хотела никакой неопределенности. – Я сама видела.

– Ты могла ошибиться, – как-то очень по-взрослому возразил ей Глебка и сморщился, пытаясь удержать слезы.

– Я не могла ошибиться, – вздохнула Лариса и протерла рукой целлофан, в который была обернута Славина фотография.

– Могла, – выдохнул Глебка и прижался к матери. Он еще надеялся на чудо. – Когда я ложусь спать, я прошу, чтобы папа мне приснился, – поделился мальчик, и сердце у Ларисы екнуло.

– И что? Снится?

– Когда как, – уклончиво ответил Глебка и больше не проронил ни слова.

Признание сына разбередило и так неспокойную Ларисину душу. Ей почему-то показалось, что в этом есть определенная логика. Во всяком случае, она сама часто об этом думала: ведь не видела тогда Славиного лица, и понятно, по какой причине – крысы объели, а все остальное могло быть похожим.

«Я не мог-ла о-ши-бить-ся!» – снова и снова повторяла она, восстанавливая в памяти детали опознания, и поражалась тому, насколько легкомысленно повела себя в тот момент. Узрев знакомую одежду мужа, она отказалась от подробного осмотра тела, а ведь нужно было! Нужно было рассмотреть все то, что было известно только ей.

«Поздно!» – Лариса попыталась запретить себе мыслить в таком ключе, но ничего не получалось. – Я бы почувствовала!» – наконец взбунтовалась она и пошла по стопам сына – мысленно попросила Славу присниться ей. Бесполезно! Подсознание отказывалось служить своей хозяйке и молча дремало где-то на самом донышке ее души.

– Не о том вы думаете, Лариса Георгиевна, – раскочегарилась глупая Света, не стеснявшаяся говорить вслух о том, что уйти к другому работодателю ей не позволяет память о Вячеславе Витальевиче, которого она безответно любила. – Не о том! О другом надо!

– О чем? – с любопытством уставилась на нее Лариса.

– Думайте о хорошем, – понесла какую-то ересь Света, а потом запнулась и скомканно добавила: – Вообще-то я была бы не против, если бы вы, Лариса Георгиевна, снова вышли замуж.

– Замуж? – вытаращилась на нее Лариса.

– Замуж, – подтвердила Света, и губы ее дрогнули: – Вячеслав Витальевич, – она подняла глаза к потолку, – я думаю, тоже не возражает.

– А откуда вы знаете? – Ларисе стало неприятно подобное вмешательство в ее личное пространство.

– Я его вижу, – значимо сообщила Света и добавила: – Во сне.

Не дожидаясь конца рабочего дня, Лариса уехала на кладбище, где долго стояла возле могилы мужа и выла в голос, впервые за столько месяцев.

Ночью ей приснился Слава, бородатый и худой. «Больной», – догадалась Лариса и потянулась к нему обеими руками. «Испачкаешься», – сказал ей Крюков и посторонился. Ларисе стало обидно. «Где ты?» – строго спросила она его, но вопрос повис в воздухе – Слава исчез. «Дома. Спит», – вспомнились ей слова сумасшедшей бабки, предсказавшей смерть Жмайлову, и она проснулась со странным чувством: Ларису не покидало ощущение, что она действительно разговаривала со своим мужем. Но как ни пыталась она вызвать это странное состояние снова, ничего подобного больше не повторялось.

К апрелю Лариса почувствовала себя настолько уставшей, что всерьез задумалась об отдыхе.

– Ехала бы ты на курорт, Ларочка, – посоветовала ей свекровь и пообещала присмотреть за детьми.

– Только через мой труп, – взорвался Антон и пригрозил матери, что уйдет из дома, если здесь поселится бабка. Хватит ему прошлого раза.

– А мне что предлагаешь делать? – сорвалась Лариса. Эгоизм старшего сына ее задел за живое.

– Терпеть, – односложно ответил старший сын и, цинично улыбаясь, добавил: – Бог терпел и нам велел.

– Бог терпел и нам велел, – тут же подхватил Глебка и галопом обскакал всю квартиру, распевая на все лады понравившуюся ему фразу.

– Не могу больше, – неожиданно для сыновей расплакалась Лариса, и в доме воцарилась гробовая тишина. – Не могу, – повторяла она снова и снова. – Ну когда же это закончится, господи? Когда?

– Когда я вырасту. – Глеб опасливо коснулся ее волос и, обернувшись на брата, очень бережно, словно хрустальную поверхность, погладил мать по голове.

– То есть никогда, – с учительской интонацией провозгласил учительским тоном Антон и сел рядом с матерью. – Ты сама говорила, что жизнь продолжается. И сама же ревешь. Бабушка вообще сказала, что ты скоро можешь выйти замуж, потому что тебе тяжело с нами.

– Я ей такого не говорила, – возразила сквозь слезы Лариса.

– В общем, если чё, я не против, – закончил свою мысль Антон и отвернулся в другую сторону. Было видно, что говорить об этом ему было нелегко. – Только знаешь, – неожиданно оживился парень, – ты, конечно, выходи замуж, но не сейчас.

– Когда я вырасту, – подсказал Глебка.

– Когда ты вырастешь, дурашка, меня уже никто замуж не возьмет, – пошутила, всхлипнув, Лариса. – Дураки вы все-таки, мальчишки! Куда я от вас?

– Замуж… – буркнул Антон, и лицо у парня просветлело: «ни в какой замуж» его мать не собирается.

– А я против, – на всякий случай высказал свое отношение к предполагаемым изменениям Глеб и добавил: – Не надо нам никого, только ты. – Он встал между матерью и братом, чтобы обнять их обоих. – Ты, – смутившись, он посмотрел на Антона, – и я.

Так и порешили. Мысль о том, что надо что-то менять, Лариса отставила, а свекрови сказала:

– Не надо, Надежда Николаевна, больше с детьми об этом говорить.

– О чем? – картинно удивилась Славина мать и подумала: «Это ты еще вдовьего счастья не вкусила, Ларочка. Слишком мало времени прошло. Год еще не закончился. А очухаешься – взвоешь».

Лариса не стала развивать тему, в этом смысле Надежда Николаевна не была для нее союзником. Мало того, она не первый год ее знала, а потому легко могла предположить, что в глаза та говорит одно, а за глаза – другое. Проще всего – не обращать на нее внимания, а еще проще – изолировать от детей. Но это невозможно, ибо от Славы Ларисе в наследство досталось не только двое мальчишек, но и его мать – эгоистичная, самовлюбленная женщина, декларирующая жизнь по законам человеколюбия, а на деле – их отвергающая. Причем дальше, догадывалась Лариса, будет еще хуже: свекровь начнет резко стариться, может быть, слабеть умом, потребует ухода, постоянного внимания… «И будет у меня вместо молодого мужа старый ребенок. Капризный, вредный и противный до жути», – поежилась Лариса и запросила у небес долгого здравия для Надежды Николаевны.

Та в отличие от невестки видела совершенно другие перспективы. Она подозревала Ларису в чрезмерной холодности, отчасти в неблагодарности, в готовности сдать ее как ненужную обузу в дом престарелых и зажить полнокровной женской жизнью.

«Не дождетесь!» – внутренне митинговала Надежда Николаевна и, чтобы Лариса не расслаблялась, подробно пересказывала ей собственные сны, в которых, разумеется, главным действующим лицом был ее покойный сын.

– Ты не поверишь, – как-то раз позвонила Ларисе свекровь и в деталях рассказала о том, как в одном из ее снов выглядел Слава. – Худой. Бородатый. Глаза волосами заросли. Насилу узнала. И говорит: «Забери меня домой, мама». А я ему: «Так ты уже умер». А он: «Это я для других умер, а для тебя…» – Голос Надежды Николаевны задрожал. – Знаешь, Ларочка, надо бы Славика помянуть.

«Да я его и так по сто раз на дню поминаю», – захотелось выпалить Ларисе, но она сдержалась и вежливо ответила:

– Хорошо.

Ответила и ответила. Через пару часов забыла, не в первый раз она слышит нечто подобное от Надежды Николаевны, неужели все помнить?! И только к обеду осознала, что у сна свекрови и ее собственного есть нечто общее: «Худой. Бородатый. Глаза волосами заросли». Совпадение, решила Лариса и посмотрела на часы – пора было ехать на рынок считать выручку. Она так и продолжала делать это сама, как когда-то Слава, причем Лариса не боялась, что убьют или отнимут, здраво рассудив, что снаряд в одну и ту же воронку не падает. Да и к тому же она по-прежнему отдавала определенный процент тому, кто заменил Жмайлова, став автоматически «покровителем» ее бизнеса, поэтому могла рассчитывать на условную безопасность. Иногда, ворочаясь ночами без сна, Лариса размышляла над тем, что это все равно риск, что у нее двое детей, что, наверное, необходимо заключить договор с каким-нибудь охранным предприятием, но тем не менее ничего не предпринимала, потому что помнила слова Жмайлова о том, что все охранные ЧОПы – это, так сказать, структурные подразделения, находящиеся под кем-то. «И под тобой?» – не удержавшись, поинтересовалась Лариса. «Руки пока не доходят, – ухмыльнулся тогда Жмайлов. – А так давно пора…»

«Лариса Георгиевна», – с почтительностью встречали ее продавцы и отчитывались с предельной скрупулезностью, зная, что предприниматель Крюкова не поленится пересчитать все до копейки. «Доверяй, но проверяй» – знали они ее главный принцип и легко обходились без обмана, умея быть благодарными за те возможности, которые она им предоставляла.

«Лариса Георгиевна – человек», – утверждал Семеныч, больше других переживавший трагическое исчезновение, а потом и смерть Славы. Невольно он чувствовал свою вину и все никак не мог собраться с духом, чтобы сказать хозяйке об этом. «Э-эх, – убивался Семеныч, вспоминая тот день, когда самолично отдал Вячеславу Витальевичу сверток с деньгами, – все-тки надо было настоять, чтоб оставил. Глядишь, цел бы был». Кстати, сама Лариса относилась к Семенычу с особой теплотой, потому что неоднократно встречалась с ним на допросах в милиции и знала, что с не меньшим пристрастием его допрашивали и ребята Жмайлова. «Коля, оставьте его в покое», – помнится, попросила она и даже взяла на работу в павильон его дочь, девушку с девятью классами образования, не приставшую ни к одному учебному заведению.

– Не подведем, Лариса Георгиевна, – вытянулся перед ней Семеныч во фрунт и вышел на работу в смену своей дочери, оставив ее на посылках со шваброй в руках.

– Не положено так, Владимир Семенович, – выговорила ему Лариса и тут же пожалела: Семеныч сморщился, погрустнел лицом. Было видно, что он разрывается между интересами семьи и общепринятыми правилами.

– Обучаю, Лариса Георгиевна, – пробормотал он и пару дней не появлялся на работе за кассой, все больше на складе, откуда незримо для окружающих контролировал весь процесс.

Лариса знала об этом и делала вид, что ничего не замечает. В конце-то концов общему делу это никакого вреда не приносило, скорее, наоборот, делало его более успешным и по-домашнему слаженным. А трудовая инспекция не так уж часто заглядывала на рынок, чтобы постоянно на нее оглядываться.

Позже Лариса узнала, что Семеныч растил дочь сам, не позволив ни одной женщине занять место ее матери. Он был и отец, и мать в одном лице и по-женски рассчитывал дни в календаре, чтобы определить приход ее месячных. Дочь его явно отставала в развитии и, значит, неслучайно оказалась в классе коррекции, но Семеныч не отчаивался и методично, изо дня в день, пытался усовершенствовать приобретенные ею по хозяйству навыки, поручая то сварить суп, то выгладить белье. И она отлично справлялась со всем, что не было связано с интеллектуальным напряжением.

Раз в год ей была положена оздоровительная путевка в санаторий по линии собеса. И Семеныч сознательно подгадывал отпуск, чтобы сопровождать дочь на отдыхе и следить за сохранностью ее девственности. «Знаю я эти ваши санатории и дома отдыха, – делился он с рыночными знакомыми. – Везде разврат, только глаз да глаз нужен».

Лариса часто думала о нем: ведь Семеныч остался вдовцом совсем нестарым мужчиной. Наверняка находились дамы, считавшие его завидным женихом. Но он выбрал дочь, понимая, что ей с чужой женщиной хорошо не будет. И ведь справился, воспитал. И ни о чем не жалел, во всяком случае, никогда на свое одиночество не сетовал. Значит, и она так может: забыть о себе и воспитывать сыновей, не пытаясь найти мужчину, который занял бы Славино место в ее жизни.

Вот и сейчас, увидев Семеныча, она подумала о том, что он свой сознательный отказ от личного счастья геройством не считает.

– Здрасте, Лариса Георгиевна, – поприветствовал тот хозяйку и помог снять пальто.

– Рада вас видеть, Владимир Семенович, – сердечно отозвалась Лариса и легко коснулась его руки.

– А я-то вас вспоминал… – загадочно изрек Семеныч и замешкался…

– Это по какому же поводу? – заинтересовалась Лариса, заподозрив, что тот решился за нею ухаживать.

– Ну не сказать, чтоб по радостному… По грустному скорее… – Семеныч никак не мог решиться.

– И? – подтолкнула его Лариса.

– В санатории «Прибрежном», где с дочкой отдыхали, на воротах мужичонка стоит, веревку дергает, если кто приедет, шлагбаум поднимает… Позовут – дорожки метет… Больно на Вячеслава Витальевича похож, не поверите. Я аж вздрогнул, а потом присмотрелся – нет, не он. Померещилось. Но на всякий случай – справки навел. Все надеялся, а вдруг?

– Совпало? – Лариса побледнела.

– Да нет, Лариса Георгиевна, не совпало. Акимов его фамилия. Полдня за ним ходил, молчит, как сыч, может, думаю, инвалид какой или что… В общем, не он. Простите, Лариса Георгиевна, если побеспокоил.

– Ничего, Владимир Семенович, – пролепетала Лариса и вскоре уехала в офис, изменив своему обычному правилу – пересчитывать все за продавцами в их присутствии.

Сказать, что слова Семеныча задели ее за живое, означало не сказать ровным счетом ничего. Они не задели, они вспороли изнутри тонкий пузырь видимого спокойствия. «Так не бывает!» – гнала от себя нелепые мысли Лариса, но при этом думала, что такие совпадения не случайны: сначала сны, похожие друг на друга, потом рассказ Семеныча. И везде – борода, худоба и странное ощущение: он – не он?

«Не верь!» – упрашивала себя Лариса, шагая по коридору огромного административного здания, где располагался их офис, и придумывала всякую глупость, типа, если сейчас этот мужчина обернется в мою сторону, значит, он, не обернется – то не он. Ни один из запросов не подтвердил ее подозрений. «Поеду к Славе», – решила она и попросила Свету вызвать машину к дверям конторы.

– Не поеду. – Таксист наотрез отказался везти клиента на кладбище после пяти часов вечера.

– Это почему?! – возмутилась Лариса, как возмутился бы всякий, кто готов платить такие деньги за вызов и ожидание.

– Не поеду, – уперся водитель.

– Ну и не надо! – хлопнула дверью Лариса и поняла, что тоже никуда не поедет. Такси тем не менее не трогалось с места, и она села в него, назвав домашний адрес.

– Вот и правильно, – улыбнулся ей водитель. – Кто ж в темноте по кладбищу рыщет?

– А если до пяти не успеваешь? – резонно полюбопытствовала Лариса, не поворачивая головы – так и смотрела в боковое стекло, как будто за ним творилось что-то интересное.

– Все равно, – у таксиста, судя по всему, были свои принципы. – Куда угодно, женщина. Хоть в другой город, но только не туда, куда вы собрались. Или вы из этих? – хихикнул водитель. – Из готов. Знаете?

– Нет, – отмахнулась Лариса, заметив, что такси выехало на улицу, ведущую к дому знахарки, куда она ездила в этом году дважды, и оба раза та сумасшедшая старуха лопотала что-то невразумительное: «Спит. Дома». – Высадите меня здесь. – Лариса схватила таксиста за рукав, тот послушно остановился. – Не здесь, дальше, – потребовала она, сосредоточенно глядя перед собой.

– Ну вы уж, женщина, определитесь: или здесь, или дальше. Машина – не велосипед, по тротуарам не ездит.

– Вот здесь. – Лариса показала на подъезд интересующего ее дома и попросила подождать.

– За ожидание сверх счетчика, – не растерялся ушлый водитель и, заручившись согласием, припарковался практически перед подъездом.

Выйдя из машины, Лариса обратила внимание, что окна первого этажа темны. «Могла выйти куда-нибудь», – подумала она и постояла некоторое время перед двумя мрачными квадратами, внимательно вглядываясь, не промелькнет ли там внутри хоть искорка света.

– Квартиру, что ли, не знаете, женщина? – опустив окно, уточнил таксист и подумал, что зря связался с этой сумасшедшей: то на кладбище ее вези, то в пустую квартиру. «Интересно, куда в следующий раз?» – хмыкнул он и опустил стекло, умудрившись вывернуть обмотанную синей изолентой ручку.

– Вы не могли бы сходить со мной? – Лариса вернулась к машине.

«Сто сверху», – хотел было увеличить он таксу, но потом махнул рукой, кряхтя, вылез из автомобиля и послушно двинулся за странной пассажиркой прямо к подъезду.

– Какая квартира? – уточнил он и толкнул дверь, которая так же, как и в прошлый раз, оказалась не заперта. Старуха была дома, об этом свидетельствовал звук ее надтреснутого голоса, мешавшийся с голосом диктора – по радио передавали какие-то новости.

– Здравствуйте, – поприветствовала ее Лариса, пройдя в комнату, и увидела, что со времен ее прошлого визита практически ничего не изменилось: так же стояла обуглившаяся восковая свеча в стопке, наполненной пшеном, так же белело блюдце с отколотым краем, да и сама ведунья словно не сходила с того места, где ее в прошлый раз оставила Лариса.

– Бабушка, – бросилась к ней она, и старуха испуганно нагнулась: за спиной у посетительницы стоял мужик, с любопытством разглядывающий ее немудреную обстановку. – Вы меня узнаете?

Старуха отрицательно покачала головой, по внешнему виду ее было похоже, что та пребывает в каком-то трансе.

– Она, может, глухая? – прошептал ей в ухо водитель, начавший опасаться за свою безопасность. – Слышали, сама с собой разговаривает и голос как из бочки.

– Нет, она нормальная, – без уверенности в голосе ответила ему Лариса и достала из паспорта небольшую Славину фотокарточку: – Посмотрите, пожалуйста. Это мой муж. Он живой?

Бабка положила ладонь на фотографию, пошевелила губами, потом поводила снимком над коптившей свечой и вернула его хозяйке:

– Дома, – прошелестела она.

– Спит? – подсказала ей Лариса.

– Спит, – спокойно повторила та.

– Значит, живой?

– Конечно, живой, – уверенно произнес водитель, не понимая, о чем его клиентка беседует с этой сумасшедшей. – Говорит же, спит. Значит, живой. А вы что думали?

– А я… – поперхнулась Лариса, – думала, что он мертвый.

Таксист отнесся к ее словам с уважением и не взял ничего сверх счетчика, рассудив, что брать с убогих – грех, а в том, что эта женщина не в своем уме, он даже не сомневался.

– Возьмите-возьмите, – пихала ему деньги в приоткрытое окно Лариса, чувствовавшая себя неуютно из-за того, что доставила человеку столько неудобств.

– Не надо, женщина, – в который раз отказался водитель и специально потом посмотрел на номер дома, чтобы, не дай бог, вновь не оказаться с «этой психопаткой» в одной машине.

Вернувшись домой, Лариса позвонила в офис, обнаружила там Свету, пожурила, что та задерживается допоздна, и предупредила, что на работу завтра не выйдет, побудет дома.

– Отдыхайте, Лариса Георгиевна, – великодушно разрешила ей глупая Света, как будто лично от нее зависело, приходить начальнице на работу или остаться дома. – Выздоравливайте, – добавила она напоследок и бесцеремонно повесила трубку.

«Ну надо же, какая идиотка!» – развеселилась Лариса и разыскала в телефонном справочнике номер автовокзала. В справочном ей довольно вежливо ответили, что прямых рейсов до богом забытого «Прибрежного» сроду не существовало, а на вопрос, как же туда добраться, привычно порекомендовали – автобус на Калду, остановка Пронино, дальше пешком через лесопосадку километра три.

– Сколько? – переспросила Лариса.

– Три, – абсолютно спокойно, без тени раздражения ответил в потрескивающей трубке голос. – А что вы так удивляетесь? Вы не в Америке! У нас автобанов нет. Если повезет, попутку поймаете.

– Тогда скажите, во сколько уходит первый автобус на эту вашу Калду?

– В семь тридцать, – заученно ответила трубка, и раздались короткие гудки.

– Я завтра в командировку, – оповестила Лариса сыновей, хотя вполне бы могла не говорить им ни слова. – Село Калда.

– Калда? – изумился старший сын и даже достал отцовский атлас автомобильных дорог, где разыскал Зарецкую область. – Вообще-то пилить прилично. Смотри, – протянул он матери свернутую карту.

– Ничего страшного, – пожала плечами Лариса. «Далеко пилить» не могло помешать ее главному желанию: обрести спокойствие и освободиться от чувства вины, которое заставляло просыпаться ночами и долго таращиться в потолок, снова и снова перебирая детали того самого опознания. Мысленно она, естественно, готовила себя к тому, что поездка окажется абсолютно бесполезной, что чудес не бывает, что предчувствие – это не аргумент, нужны факты. А факты говорят против. Неужели Семеныч не узнал бы Славу? Конечно бы, узнал, убеждала себя Лариса. Но чем активнее она это делала, тем сильнее становилась тревога – вдруг, отказавшись от поездки, она проигнорирует подсказки судьбы и всегда будет жалеть об этом. Всю ночь она ворочалась с боку на бок, периодически включая свет для того, чтобы отметить, насколько продвинулась вперед часовая стрелка. К утру ей стало понятно, что ехать на вокзал надо раньше, потому что находиться в замкнутом пространстве квартиры просто невыносимо. Она растолкала Антона и предложила ему пропустить школу в порядке исключения.

– Отлично, – процедил сквозь сон парень и перевернулся на другой бок, не став ломать голову над тем, что снизошло на обычно строгую мать.

– До вечера. – Она поправила на нем одеяло и уже через полчаса тряслась в полупустом трамвае, а потом четыре с половиной – в доисторическом автобусе, желтые сиденья которого были любовно исписаны несколькими поколениями пассажиров. В дороге выяснилось, что несколько человек так же, как и она, едут в «Прибрежный», причем в первый раз, а потому волнуются в ожидании благословенного Пронина.

– Давайте держаться рядом, – предложил ей благообразный мужчина в пальто с каракулевым воротником времен ее юности и решительно направился напрямую к водителю и взял с того обещание заранее оповестить о приближении Пронино, после чего вернулся на место и, перегнувшись через сиденье, предельно вежливо поинтересовался, каково семейное положение его спутницы.

– Вдова, – сухо ответила попутчику Лариса и уставилась в окно.

– Надо же! – обрадовался мужчина и, не спрашивая разрешения, перебрался на пустующее рядом с Ларисой сиденье. – Вдовец. Вячеслав, – протянул он ей руку, и Ларисе не осталось ничего другого, как пожать эту влажную, непропорционально скроенную ладонь.

«Свято место пусто не бывает», – усмехнулась она и испытала острое желание сойти на первой же остановке, потому что стало ясно – все бесполезно.

– Отдыхать? – никак не успокаивался обладатель каракулевого воротника, словно не замечая, что спутница не расположена к общению.

– В гости, – через силу выдавила Лариса и посмотрела на часы.

– Скоро уже, – перехватил ее взгляд каракулевый Вячеслав и попытался поведать ей историю своей непростой жизни. – Санаторное лечение – это как ежегодный поход к врачу-стоматологу. Надо себя блюсти и оздоравливать, – проповедовал он прописные истины, от которых Ларисе хотелось заткнуть уши. – Ведь что в старости важно? – Вячеслав немного кокетничал.

– Что? – лениво отозвалась Лариса.

– Са-мо-об-слу-жи-ва-ни-е, – произнес он по слогам и вдруг заговорил по-немецки: – Was wollen Sie? Чего вы хотите? – Этим приемом Вячеслав пользовался всегда, стремясь произвести впечатление на дам. А те, в свою очередь, при звуках немецкой речи робели и смущенно переспрашивали: «Что?» Все, кроме Ларисы, которая пропустила эту тарабарщину мимо ушей. Ломая язык, как иностранец, сосед поинтересовался, говорит ли дама по-немецки.

– Читаю в оригинале, – выпалила Лариса раздражавшему ее спутнику, чем дала понять, что разговор закончен.

После этих слов она показалась Вячеславу особенно несимпатичной, и он утратил к ней интерес. Правда, только на время, потому что, высадившись у Пронино, обнаружил, что остальные дамы – все до одной – его ровесницы.

– Не хочу показаться назойливым, – догнал Вячеслав бодро шагавшую по проселочной дороге Ларису, – но мне кажется, вы чем-то расстроены. Не держите все в себе, облегчите душу. Как знать, может быть, слова случайного попутчика окажут на вас эффект гораздо более целительный, чем консультация врача.

– Я здорова. – Лариса прибавила шагу.

– Разумеется, – каракулевое пальто еще пыталось шутить, – я за вами просто не поспеваю.

– И не нужно, – остановилась Лариса и показала рукой в сторону неспешно бредущих дам. – Мне кажется, вам со сверстницами будет интереснее. К тому же не исключено, что кто-нибудь из них говорит по-немецки. Не уточняли? – дерзко добавила она и снова ринулась вперед.

– Как угодно, – скривился горе-поклонник и остался дожидаться степенно передвигавшихся дам серебряного возраста.

Отбившись от назойливого попутчика, Лариса фактически побежала, не забывая соотносить свое движение со средней скоростью пассажира, известной еще со школы. «Пять километров в час», – бормотала она и то и дело посматривала на часы, стараясь запомнить расположение стрелок. Но внимание ее было столь рассеяно, что всякий раз ей казалось, что те стоят на месте. «Не может быть!» – останавливалась она, чтобы отдышаться, и смотрела назад, отмечая, как увеличилась дистанция между нею и теми, кто сошел в Пронино. Минут через сорок Лариса очутилась в сосновом лесу, сквозь который тянулась узкая асфальтированная дорога, на которой, наверное, не смогли бы разъехаться даже два легковых автомобиля. «Близко», – догадалась она и резко замедлила шаг: чем ближе к желанной цели, тем страшнее.

Красный шлагбаум Лариса увидела издалека. Расположенный между двумя деревянными столбами с соединявшей их металлической надписью «Прибрежный», он показался ей абсолютно смешной преградой между мирами праздношатающихся посторонних граждан и пациентов санатория. «Тоже мне безопасность», – ухмыльнулась она и устремилась к красной перекладине, возле которой маячила фигура бородатого сторожа, при виде которого Ларисино сердце предательски екнуло. «Если это Славка, я умру», – решила она и на полусогнутых подошла к человеку, имя которого знала наверняка.

Лариса не любила вспоминать эту встречу, потому что в ней не было самого главного – радости, которую должны были бы испытывать любящие друг друга люди. И еще в ней не было правды, которая могла бы пролить свет на случившееся и дать ему объяснение. Ничему из того, что сумбурно поведал ей Слава, Лариса не поверила, уж слишком неправдоподобно выглядела история про волшебное снадобье и роковое влечение. На вопрос о том, почему не дал о себе знать, Вячеслав Витальевич Крюков ответил: «Побоялся», а Лариса решила: «Сошел с ума!» И еще она всерьез жалела о том, что поехала в этот чертов санаторий, томимая странными предчувствиями, и обменяла горечь утраты на горечь разочарования. Если бы не дети, Лариса легко отвезла бы мужа к свекрови, лишь бы не видеть эти остекленевшие, безжизненные глаза, лениво следившие за ней с дивана.

– Папа скоро поправится? – с тревогой спрашивал ее Глебка, проводивший рядом с отцом все свое свободное время.

– Скоро, – привычно лгала Лариса. И спрашивала мужа: – Как ты себя чувствуешь, Слава?

– Хорошо, – отвечал тот и рассматривал потолок у себя над головой.

Надежда Николаевна, как когда-то и ее невестка, с благоговением называла сына блаженным и даже беседовала с батюшкой о том, чтобы определить Славу в монастырь хотя бы трудником.

– Сам-то он хочет? – резонно интересовался священник и, не услышав в ответ ничего вразумительного, басил: – Значит, рано.

Но Надежда Николаевна не отчаивалась и упорно ставила сыну по две свечи за здравие, чтобы надолго хватило. И только Лариса никак не могла избавиться от ощущения, что перед ней кто-то чужой, не Слава, а настоящий Слава – там, где ему положено, на кладбище, куда она изредка приезжала и подолгу стояла возле могилы, так и не решаясь снять с креста табличку: «Крюков Вячеслав Витальевич, 1962 года рождения…»

«Давай разведемся», – все время хотелось сказать Ларисе тому, кто жил у нее дома, но, переступив порог квартиры, она тут же забывала об этом. «Как ты, Слава?» – по привычке спрашивала она мужа и отключалась, ответ ее больше не интересовал.

Content

Татьяна Булатова
На фиг нужен!: сборник

Два сапога пара

На фиг нужен!

Даже не сомневайся

Давай разведемся