Стивен Манчестер

Год длиною в жизнь

Посвящается

Расселу МакКарти, Стефани Гросси и Роберту Денсону, которые собственной жизнью утверждают высшую цель: отдавать больше, чем брать. Я буду вечно благодарен им за дружбу, поддержку и стремление сделать этот мир лучше

От автора

Во-первых и навсегда, склоняюсь перед Иисусом Христом, Господом Богом моим и Спасителем. С Ним нет ничего невозможного.

Искренняя благодарность Поле, моей прекрасной супруге, за поддержку во всех моих начинаниях.

Я признателен своим детям Эвану, Джейкобу, Изабелле и Кариссе — за вдохновение, о котором не смел даже мечтать.

Низкий поклон моим маме и папе, Билли, Рэнди, Дарлене, Джереми, Дженни, Джейсону, Филиппу и ДеСоузам — моей любимой семье и неизменной опоре.

Моя искренняя благодарность Лу Аронике и Питеру Миллеру за то, что они предоставили мне потрясающую возможность поделиться историями своей жизни со всем миром. Я бесконечно признателен Лу за острый глаз, решимость и щедрые наставления.

Двенадцать месяцев оказались ценнее пятидесяти семи лет, что предшествовали им…

Кто бы мог подумать?

Дон ДиМарко,

составитель головоломок

Пролог

Говорят — причем кто именно, совершенно непонятно, — что любой рассказ должен начинаться с самого начала. Я в этом не уверен. Быть может, лучше начать рассказ здесь и сейчас. Что мы и сделаем.

* * *

Позвольте представиться: меня зовут Дон ДиМарко. Я живу в доме под номером 55 на авеню Саммерфильд, что протянулась на задворках Пилгрим-Хилл. Это небольшой жилой квартал, расположенный совсем рядом с огромным полем бело-желтых маргариток. Он и стал тем самым местом, где я наслаждаюсь покоем после выхода на пенсию, чего некогда боялся до дрожи в коленках.

По утрам, хотя я клятвенно обещал себе больше никогда не заводить собаку, мы с Фоксхаундом — названным в честь пса, в компании с которым прошло мое детство, — отправляемся на ежедневную прогулку, чтобы взглянуть на мир и полюбоваться окрестностями. Меня до сих пор не покидает ощущение, что я обитаю в одном из оживших полотен Томаса Кинкейда.

По обеим сторонам улицы выстроились дома: и в колониальном стиле, и под щипцовой крышей, полутораэтажные, и в стиле ранчо. Глядя на них, можно безошибочно угадать характер их владельцев. Подъездные дорожки, выложенные плиткой «в елочку», охраняют статуи оскалившихся львов или смеющихся херувимов. Выцветшую кедровую дранку оживляют рубиновые или ярко-зеленые жалюзи. Над каждым окном нависают полосатые навесы, а в ящиках под ними красуются разноцветные петунии. В глубине открытых крылечек с креслами-качалками притаились гостеприимные и манящие входные двери, украшенные цветочными венками, которые безупречно гармонируют с растениями в подвесных горшках, буквально источающими тепло и сердечность. Красный кирпич и черное кованое железо оттеняют сверкание стекла и богатство красного дерева. А с обратной стороны выложенные плиткой внутренние дворики приютили коренастые и крепкие скамейки для пикника и покачивающиеся подвесные гамаки.

Большинство этих двориков выглядят безукоризненно ухоженными. Рододендроны и азалии рассыпают брызги цвета, а яблони и вишни покачивают розово-белым оперением своих кривых веток.

И если Фоксхаунд изо всех сил натягивает поводок, то я предпочитаю неспешный шаг. Удивления достойно, какие подробности и детали можно разглядеть, если только остановиться и присмотреться повнимательнее.

Вот в гармонию распевшихся птиц вплетает свой неокрепший голосок птенец голубя, притаившийся где-то на оплетенной мхом каменной ограде. Я люблю приостановиться на несколько мгновений, чтобы ощутить ласковое дуновение легкого ветерка и тепло солнечных ладоней, которые гладят мое лицо. А вот откуда-то ударяет ошеломляющий запах свежескошенной травы, и я вдыхаю его полной грудью.

Мы идем дальше, и красные клены и гигантские сикоморы сменяются белыми березами и могучими дубами. Скользя взглядом по их ветвям до макушки, вы упираетесь в белые облака из воздушного риса, неторопливо странствующие по невероятной и неописуемой голубизне небес.

Хотя нам с Фоксхаундом нравится гулять в одиночестве, я всегда готов с радостью ответить на теплую улыбку или дружеское приветствие. Иногда нам везет и мы встречаем Сару, толкающую перед собой старинную открытую коляску, в которой лежит ее новорожденный малыш. Но бывает и так, что удача поворачивается к нам спиной, и тогда мы сталкиваемся с еще одним собачником и его четвероногим приятелем. Хотя я и старался привить Фоксхаунду хорошие манеры, он все-таки страдает синдромом единственного ребенка в семье.

Словом, я не покривлю душой, если скажу, что авеню Саммерфильд стала для меня настоящим прибежищем. Здесь я отдыхаю душой. Если же учесть, что наконец-то я сподобился безукоризненно подстричь лужайку, то и жаловаться мне вроде как не на что, верно?

* * *

Сдается мне, я уже упоминал, что на пенсию вышел рано — в возрасте пятидесяти семи лет, — и это оставляет массу времени на то, чтобы провести его с теми, кого я люблю, и мысленно оглянуться на пройденный путь. На первом месте для меня, естественно, семья.

Изабелла — моя красавица Белла — стала для меня верной спутницей и женой… А еще она великолепно готовит, и, насколько я могу судить, ей всегда нравилось играть роль домохозяйки, пока я подстригал траву или менял масло в машине. Все эти годы она редко настаивала на чем-нибудь, но одного требовала беспрекословно: наша семья непременно должна собираться за совместным ужином по вечерам. Мы с Беллой столько лет прожили вместе, что стали практически неразлучны. Она, конечно, смеется, когда я говорю такое, но я действительно полагаю, что мы с ней — две половинки, которые и образуют единое целое. Строгая, но сострадательная душа, Белла почти четыре десятилетия проработала с умственно отсталыми детьми. Мы из тех католиков, что ходят в церковь только по большим праздникам, но на протяжении долгих лет она ухаживала за больной матерью — несла свой крест, если можно так сказать, — и потому ей пришлось очень нелегко, когда старушка наконец отошла в мир иной. Белла просто не может сидеть без дела. Она постоянно занята уборкой. А еще я понял, что моя жена никогда не ошибается — что, пожалуй, можно назвать ее единственным недостатком.

В свои тридцать шесть наш единственный ребенок, Райли, по-прежнему остается папиной дочкой. В то утро, когда Господь благословил нас ее появлением, как сейчас помню, я еще подумал: «На лице собственной дочери я увидел улыбку своей бабушки». Унаследовав от меня каштановые волосы, а от матери карие глаза, она выросла настоящей красавицей, не растеряв при этом доброты и отзывчивости — что куда важнее в жизни, если хотите знать мое мнение. Под аплодисменты раскатов грома и проливного дождя Райли пришла в этот мир с твердым намерением не причинять никому ни малейших неприятностей. Я уловил в ней родственную душу, и мы моментально поладили. Полагаю, воспитание ее вполне можно назвать самым обычным. Девчонка-сорванец поначалу, она начала обращать внимание на мальчиков, несколько раз влюблялась и поступила в колледж, где и решила пойти по стопам матери, став адвокатом по делам детей-инвалидов. С годами она превратилась в талантливого игрока в софтбол — что я считаю трогательным проявлением заботы и внимания с ее стороны, поскольку сына у меня нет, — и завзятую любительницу езды на велосипеде; эту страсть она сохранила и в зрелом возрасте. Разделили мы с Райли и неизменную любовь к «Бостон Ред Сокс». Конечно, и у нее случился переходный возраст, когда она бунтовала против всего на свете, к чему я постарался отнестись с пониманием (насколько это было в человеческих силах). С учетом татуировки на спине, продетого в пупок кольца и нескольких вечеров, когда она выпила слишком много и вынуждена была обратиться ко мне с просьбой отвезти ее домой (тогда я предпочел не поднимать шума, рассудив, что пусть уж лучше она звонит мне, чем садится пьяной за руль), можете мне поверить, когда я говорю, что и у нас с ней был свой звездный час.

Я полагал себя счастливчиком, раз уж мне повезло полюбить в жизни целых два раза, — но так было лишь до тех пор, пока у меня не появились внуки.

Перебрав нескольких потенциальных ухажеров, Райли в конце концов остановилась на Майкле. Даже если бы я специально вознамерился невзлюбить его, как некоторых прочих, у меня бы ничего не получилось. Он выказывал уважение мне и Белле, но, что гораздо важнее, обожал Райли и дорожил ею. Вскоре наша дочь превратилась в Райли ДиМарко-Резонину, и ее новая фамилия стала для меня предметом бесконечных шуток. «Как-как, не расслышал? Нельзя ли повторить помедленнее?» — на полном серьезе интересовался я, но она всегда относилась к моим подначкам с добродушным юмором. Райли с Майклом выждали некоторое время, но потом все-таки подарили нам с Беллой прелестных внуков. Первой на свет появилась Мэдисон Руфь, которую назвали в честь матери Майкла. А затем настал черед Майкла Дональда[1], и тут уж я был польщен так, что невозможно выразить словами. Словом, после появления детворы мне больше нечего было желать. Внуки — замечательное воздаяние и награда за вашу жизнь, какой бы она ни была.

Мисс Мэдисон дала нам прикурить с самого начала. Дырка между передними зубами делает ее улыбку заразительной, особенно учитывая наличие губок бантиком, носа картошкой и бабушкиных глаз. Определение «упрямая» и близко не может описать этого ребенка. Разумеется, в цветастых платьишках с бантами она похожа на сущего ангелочка, но на деле — такой же сорванец, как и ее мать. А ее отношения с младшим братишкой строятся на тех же принципах, по которым развивалась нелегкая любовь между мной и моим старшим братом Джозефом, когда мы были еще маленькими.

— Эта малышка себя в обиду никому не даст, — не устаю хвастаться я.

Майкл Дональд, означенный внук, оказался самым пухленьким мальчуганом, которого я когда-либо видел. Прозвище Пончик приклеилось к нему намертво. И с тех пор по-другому я его и не называл. От отца он унаследовал очаровательную улыбку с ямочками на щечках, но в действительности представляет собой гремучую смесь маменькиного сынка и сорвиголовы, о котором может только мечтать любой папаша. Еще до того, как научиться ходить, этот непоседливый маленький разбойник уже вовсю швырял бейсбольные мячи и демонстрировал приемы вольной борьбы.

Мэдисон и Пончик, в свою очередь, прозвали меня «дЕда», и я по сей день благодарен их отцу за то, что он позволил мне разделить с ними их любовь и обожание. Будь это возможно, я бы избаловал их еще сильнее, чем Райли. И скажу вам по секрету, я ничуть не жалею об этом, как и не чувствую себя виноватым.

Прошу прощения за подобную болтовню — расчувствовался, знаете ли. Хотя я всегда яростно отрицал такую возможность, очевидно, я все-таки превратился в типичного дедушку.

Так о чем мы говорили? Ах да, о преимуществах и маленьких радостях раннего выхода на пенсию. Хотя я до сих пор работаю, точнее подрабатываю. После стольких лет, проведенных в деревообрабатывающем цеху, теперь я волонтер в детской больнице, помогаю перевозить малышей. И знаете, мне это нравится. Нет, правда. Никакой тебе спешки, всего пару часов в день в свое удовольствие, когда нет необходимости рвать жилы, потому что о деньгах я уже давно узнал все, что нужно. С моей точки зрения, если вы не придаете чему-либо чрезмерного значения, то и оно перестает казаться столь важным, как когда-то. Можете мне поверить, это дает такую свободу, какая вам и не снилась.

Вечером, перед тем как лечь спать, я люблю посидеть на веранде в деревянном кресле-лежаке, когда у ног устраивается моя дворняжка, от которой так по-домашнему уютно пахнет псиной. Молитва, медитация — как это ни назови! — но теперь мне нравится размышлять о нематериальной стороне бытия. Поначалу прикосновение к собственной душе вызывало странные ощущения, но чем дольше я замирал в неподвижности — не думая ни о чем, ничего не делая, а просто существуя, — тем большее единение ощущал с самим собой, с тем, кто я есть на самом деле. И это время, проведенное в одиночестве на веранде, когда на землю только-только опускаются серебряные сумерки, отчего-то стало казаться мне похожим на долгожданное воссоединение со своим подлинным «я», обретенным после долгих скитаний.

Подобно какому-нибудь незавершенному шедевру, над которым продолжает работу неведомый художник, по вечерам свет преломляется в самые невероятные цвета. Им нет названия в человеческом языке, а описать их у меня не хватает слов. Темно-синий индиго проливается на черный бархат; то, что днем выглядело самым обычным, обретает ореол таинственности и загадочности. Подобно заснеженной горной гряде, над головой у меня плывут пушистые облака. Темный силуэт дерева на фоне серо-стального неба рождает ощущение полного одиночества, и я рад присутствию света. А потом словно кто-то на небесах задергивает гигантский занавес и свет признает свое окончательное поражение. Но, столь же радостный и светлый, как мечты или сны ребенка, он обещает вернуться. Мир смыкается вокруг меня, давая возможность перезарядить батарейки. В кромешной темноте глаз улавливает лишь обрывки движения, а вот звуки и запахи становятся куда отчетливее. Воздух отдает сыростью и прохладой, и откуда-то издалека долетает запах дыма и горящих в камине дров. Чья-то щедрая рука разбрасывает по небосводу мерцающие брызги света, и я всматриваюсь в них до тех пор, пока не обретаю способность проникнуть взором в самую глубину мироздания. Я отчетливо различаю звуки окружающей природы, хотя они едва слышны: крик козодоя, шебуршание скунса, вышедшего на поиски угощения для позднего ужина, трепет крыльев мотылька, бьющегося об стекло. На фоне тусклого серпа луны облака кажутся клочьями дыма от вселенского костра. Подобно крошечным феям, светлячки то появляются, то исчезают вновь, пока ночная прохлада не вынуждает их искать спасения в каком-нибудь трухлявом пне. И вскоре каждая вещь под луной занимает отведенное ей место.

И хотя мне приходится смотреть на мир невинными глазами ребенка, чтобы увидеть его, одна и та же картина повторяется почти каждую ночь. Но если нам с Фоксхаундом везет по-настоящему, то со своей веранды мы с ним имеем возможность любоваться грозой. Эхо раскатов грома и вспышки молний напоминают мне о том, что Господь никогда не спит. «Ангелы играют в шары», — говорила в таких случаях мать. А вот дедушка предпочитал при первой же возможности акцентировать внимание на таком чувстве, как страх. «Это Господь сердится на нас!» — клятвенно уверял он. Тем не менее страхи эти были совершенно детскими, я никогда не пугался по-настоящему, и, соответственно, преодолевать их мне не приходилось. Словно комара к электромухобойке, эти опасные грозы влекли меня к себе. На ум приходит лишь одно уместное сравнение: это как оказаться внутри машины на мойке, когда процесс сопровождается роскошным светозвуковым представлением.

Впрочем, грозовая она или ясная, любая ночь как нельзя лучше подходит для размышлений о прихотливых путях судьбы, о чем я уже говорил. Долгими часами я готов сидеть на веранде, странствуя по дороге воспоминаний. Никогда не знаешь, какие вещи могут прийти на ум; но если вы достаточно умны, то сможете поделиться ими со своими внуками.

Я понял, что изменить мир под силу всякому; просто начинать следует с чего-то одного и двигаться поочередно. А еще я понял, что если не обращать внимания на то, что думают о вас другие, то можно сосредоточиться на том, что вы сами думаете о себе. Иногда мне кажется, что жизнь — это цветной калейдоскоп. С каждым поворотом открывается новый вид.

Я научил внуков тому, что удача улыбается тем, кто умеет ждать, но по-настоящему великие свершения приходят лишь к тем, кто стремится к этому; что талант — это умение делиться, иначе никакой это не талант; и что личные проблемы, большие или маленькие, всегда и неизменно представляются самыми важными. И хотя список этот можно продолжать до бесконечности, самое главное, что я сумел передать им, это то, что жизнь может стать прекрасной мечтой или кошмаром наяву. Все зависит от отношения к ней — от вашей точки зрения.

Но таким умником я был не всегда…

Глава 1

Вот уже некоторое время мне нездоровилось. По-научному выражаясь, у меня изменился ритм опорожнения кишечника, случилась ничем не объяснимая потеря веса, а нижнюю часть живота стало сводить судорогами. Обнаружив в собственном стуле кровь, я понял, что пришла пора показаться врачу.

— Тупица ты несчастный! — в сердцах воскликнула Белла.

Я думал, она убьет меня за то, что я ждал так долго.

Вместе мы принялись ходить по врачам, где меня подвергли многочисленным мучительным обследованиям. Большинство заболеваний были исключены почти сразу же — по крайней мере те, с которыми можно жить.

Белла сидела рядом, а доктор Оливер продолжал расспрашивать меня.

— У кого-либо из ваших родственников были полипы? — осведомился он.

— Нет, насколько мне известно.

— А воспалительные заболевания кишечника?

— Тоже нет.

— Наследственные факторы?

Вот тут я поморщился.

— Да, мои родители, оба умерли от рака.

Покосившись на жену, я увидел, что в глазах у нее стынет тревога.

После того как я сдал все анализы, какие только возможно, и вытерпел самые неприятные обследования, меня направили в рентгенологическое отделение больницы для проведения компьютерной томографии.

* * *

Как сейчас помню, это случилось в один из последних дней долгой и суровой зимы. В окна ломился сырой ветер, а невдалеке догнивали последние почерневшие сугробы. Хотя Белла не находила себе места от беспокойства, ей с большой неохотой пришлось отпустить меня к доктору Оливеру одного, потому что Райли попросила ее присмотреть за детьми.

— Как только ты освободишься, немедленно возвращайся домой, — взмолилась она.

Сидя полуголым на столе для осмотра, я вдруг понял, что разглядываю ничего не значащие мелочи вокруг: акварельный рисунок, криво висящий на стене; стеклянный контейнер, из которого торчат шпатели для отдавливания языка; стул, которого раньше здесь не было, из-за чего кабинет выглядел загроможденным мебелью.

Дверь отворилась, и вошел доктор Оливер, держа под мышкой желтую папку. В ней лежала вся моя история болезни. Лицо его было мрачным.

«Этого не может быть, — подумал я. — Все это происходит не со мной. Я никогда не курил, почти не пью, и мне даже еще не исполнилось шестидесяти».

Доктор Оливер был седовласым джентльменом с усиками, подбритыми на полдюйма выше верхней губы, что выдавало в нем бывшего военного. Он носил белый халат под стать волосам, а на его мощной шее свободно болтался стетоскоп. Руки у него были сильными, с крупными ладонями и аккуратно подстриженными ногтями. Странно, на что вы обращаете внимание, готовясь выслушать приговор.

— Дон, — заговорил он спокойным и серьезным тоном, — мне очень жаль, что я принес вам дурные вести, но… у вас рак толстой кишки.

И он раскрыл папку, очевидно, чтобы почерпнуть оттуда нужные подробности.

Я же почувствовал себя так, словно получил сильнейший удар под дых.

— У меня что? — переспросил я, и голос мой прозвучал на октаву выше обычного.

— Аноректальное кровотечение, потеря веса, боли в области живота и то, что стул у вас стал продолжительным и затрудненным, — все это явные симптомы…

— Но ведь все это продолжается не так уж долго, — запротестовал я.

Но он в ответ лишь покачал головой. И тут я понял, что сейчас меня стошнит.

— Иногда рак толстой кишки протекает бессимптомно до тех пор, пока опухоль не становится очень большой и даже дает метастазы, проникая в другие части организма. Вот почему обнаружение и удаление полипов с помощью регулярных рентгеновских исследований играет столь важную роль в его профилактике.

— Проникает в другие части организма? — тупо переспросил я.

Зеленые глаза доктора взглянули на меня поверх очков для чтения. И вот тогда до меня по-настоящему дошло, что я попал в большую беду.

— Рак уже затронул печень, — сказал он.

Я вдруг ощутил, как паника, разрастаясь, захлестывает все мое существо. На лбу выступил холодный пот, руки задрожали, а дыхание стало частым и прерывистым. В груди у меня защемило, и я понял, что беспокоюсь о жене. «Что будет с Беллой?» — спросил я себя, и волна тошноты едва не сбросила меня со стола. А потом, должно быть, на меня снизошло оцепенение, шок или что-то еще в этом роде. Я смотрел на доктора, но в ушах стоял лишь негромкий гул, из которого время от времени вырывались и долетали до меня отдельные фразы:

— …ничтожно малые количества крови. Бла. Бла. Бла… Обструкция опорожнения кишечника… Бла. Бла. Бла… потребление красного мяса, тучность, курение. Бла. Бла… четвертая стадия. Бла. Бла… — Воспоследовало долгое молчание. — Вы понимаете, что я говорю, Дон? — наконец спросил он.

Не знаю, сколько времени мы смотрели друг на друга, прежде чем я ответил:

— Да, я слышал, что вы сказали. У меня рак.

— Правильно. У вас рак толстой кишки в четвертой стадии, который начал распространяться на другие органы. В вашем возрасте я настоятельно рекомендую агрессивное хирургическое лечение для удаления канцерогенных тканей. Кроме того, нельзя исключать применение химиотерапии и лучевой терапии. — Судя по его тону, это была не столько рекомендация, сколько приказ.

Вместе с кислородом в легких ко мне постепенно вернулась способность соображать. Я слышал слова, которые он произносит, но смысл их ускользал от меня.

— Но я же всегда отдавал предпочтение качеству… а не количеству, — выпалил я.

Он скрестил руки на груди, ожидая объяснений.

— И какой же образ жизни мне предстоит вести… если вообще уместно говорить о его продолжительности? — спросил я.

— Об этом мы не узнаем, пока не начнем, не правда ли?

— Быть может, мне стоит обратиться за консультацией к другому врачу?

— Сделайте одолжение! Очень важно…

— Я просто не желаю подвергаться ненужным страданиям, прожив несколько лишних месяцев прикованным к капельнице, — перебил его я.

Он коротко кивнул.

— Я понимаю.

Объяснив мне еще несколько деталей, смысл которых в нынешнем ошеломленном состоянии оказался для меня недоступен, он вышел из комнаты. Совершенно очевидно, доктор Оливер больше ничем не мог мне помочь.

Еще через несколько минут, уже полностью одетый, я шагал по обледеневшей дорожке к пугающему будущему, которое только что сократилось на несколько десятилетий. Похоже, лишь бурливший в крови адреналин заставлял меня механически переставлять ноги. Я ничего не чувствовал; мне было очень страшно расставаться с жизнью. Но потом я вдруг представил себе лицо Беллы и остановился. Минут пять, не меньше, меня терзали приступы сухой рвоты.

* * *

Моя светловолосая красавица жена встретила меня у дверей, вся дрожа. Взглянув в ее карие глаза, я сделал жалкую попытку улыбнуться. Она все поняла прежде, чем я успел выдавить хотя бы слово.

— Бедный мой… — выдохнула она и крепко обняла меня.

Когда мы перешагнули порог, я сказал ей:

— Рак толстой кишки в четвертой стадии.

— Так я и думала, — призналась Белла. — Но этого не может быть… — Голос у нее дрогнул и сорвался.

Хотя мы оба подозревали один и тот же диагноз, подготовиться к нему оказалось невозможно. Заключив друг друга в объятия, мы проплакали, наверное, с полчаса, не меньше. И хотя меня уже снедало беспокойство из-за того, что она останется одна, я все-таки попытался утешить Беллу.

— У нас все будет хорошо, — прошептал я.

На мгновение она отстранилась и заглянула мне прямо в душу.

— Мы обратимся к другому врачу, — подтвердила она.

* * *

Пока оконные стекла содрогались под ударами ночной грозы с градом, а Белла беспокойно металась во сне на кровати, я неумело странствовал по Интернету, проводя собственное расследование:

«…согласно предварительным оценкам, в текущем году рак толстой кишки унесет жизни пятидесяти семи тысяч американцев; это вторая по численности жертв разновидность рака, которую тем не менее можно предотвратить. Профилактика и обнаружение заболевания на ранней стадии зачастую означают разницу между жизнью и смертью. Рак толстой кишки вызывают доброкачественные полипы, образующиеся на стенках тонкого и толстого кишечника. С течением времени полипы увеличиваются в размерах и становятся злокачественными. Если их присутствие обнаруживается во время планового обследования, можно сделать биопсию, чтобы установить наличие рака и его стадию. У женщин рак толстой кишки диагностируется обычно на поздних стадиях, поскольку многие уверены в том, что эта болезнь поражает исключительно мужчин. К несчастью, ей подвержены представители обоих полов, вне зависимости от расовой принадлежности. У заболевания отмечены пять стадий, от нулевой до пятой».

Я бросил читать. В голове билась мысль: «Я приближаюсь к последней, терминальной стадии», и я впервые испытал чувство вины за то, что недостаточно внимательно относился к своему здоровью.

Уже готовясь ко сну, я поднял голову от раковины и принялся рассматривать свое отражение в зеркале. Мне удалось сохранить большую часть своих по-прежнему темных волос. В карих глазах светилась жизнь. «Это не может быть смерть», — подумал я. Помимо испещренных оспинами щек, что стало следствием запущенного случая подростковой угревой сыпи, я выглядел таким же здоровым и полным сил, как и в тот день, когда появился на свет. Запив глотком воды две пилюли, я погасил свет.

Уже у кровати меня вдруг осенило: «Я ведь столько всего собирался сделать, когда наконец появится время… Но ведь его может и не быть! — Мысль эта вызвала у меня неожиданный и сдавленный смешок. — Черт подери, я намеревался отправиться на рыбалку, проехать по стране в доме на колесах вместе с Беллой и вдохнуть новые ощущения в наш роман… который отошел на задний план из-за слишком многих насущных проблем».

Я лег в постель, закинул руки за голову и уставился в потолок — меня преследовала горечь несбывшихся надежд. Я ведь рассчитывал написать кое-что, не исключено, что и для газеты, и упросить ребят на гоночной трассе позволить мне промчаться по ней с ветерком кружок-другой. Я даже подумывал о том, чтобы уговорить Беллу прокатиться верхом на лошади…

Повернувшись на бок, я смотрел, как подрагивают веки Беллы, пока она сражается во сне с очередным кошмаром. «И что теперь?» — спросил я себя.

* * *

Странно устроен наш разум. Взяв с Беллы слово, что она ничего и никому не скажет, пока мы не будем полностью уверены, я, честное слово, не могу припомнить, о чем думал и что чувствовал в промежутках между визитами к врачу. Помню, как было холодно, когда я уходил на работу и возвращался домой, помню, как горячо молилась Белла по вечерам, но все остальное словно покрыто мраком и туманом. Смутно припоминаю отчаянные телефонные звонки и долгие часы, проведенные моей верной женой в поисках хотя бы лучика надежды, и внезапные вспышки ее горя. Но я оставался в стороне — от всего. Я не был готов смириться со смертью. Она не вписывалась в тот рутинный и покойный образ жизни, к которому я готовился долгие годы.

* * *

Почему-то я очень удивился, обнаружив, что доктор Райс — женщина. Она была худенькой и бледной, но зато глаза у нее были добрые, а голос — мягкий.

— Рак толстой кишки — одна из наиболее часто встречающихся разновидностей, — пояснила она мне и Белле. — Метод лечения, как правило, зависит от местоположения, размера и тяжести распространения рака в момент постановки диагноза. Когда рак толстой кишки обнаруживается на ранней стадии, чрезвычайно эффективным оказывается хирургическое вмешательство. Кроме того, в сочетании с хирургией мы используем химиотерапию или лучевую терапию, чтобы исключить опасность рецидива.

Ерзая от нетерпения, Белла не удержалась и спросила:

— А у Дона… вы согласны применить хирургию, химиотерапию и облучение в его случае?

Доктор заколебалась. Едва заметно, но… Для меня стало ясно как божий день, что она слишком добра и мягка для такой профессии. Не сказав ни слова, она тем самым подтвердила худшие наши опасения.

— Он был диагностирован слишком поздно, мистер и миссис ДиМарко, — пояснила она и перевела взгляд с меня на Беллу и обратно. — Ваш рак неоперабелен, и хотя можно попробовать облучение, диагноз по-прежнему остается неутешительным и терминальным.

— Сколько? — срывающимся голосом пролепетала Белла.

— Двенадцать месяцев… в лучшем случае.

— И что теперь? — спросил я. Вопрос был совершенно идиотским, но я все-таки надеялся получить ответ.

— Ступайте… и по-настоящему проживите то время, которое вам осталось.

Словно кукла-марионетка, у которой разом перерезали все ниточки, Белла обмякла в кресле и разрыдалась.

— Боже мой… Боже мой… — всхлипывала она.

— Мой отец не пожелал сдаваться так легко, — заявил я, предпринимая последнюю попытку и удивляясь собственной настойчивости.

— Это замечательно, но только от вас зависит, как вы проживете отведенное вам время — борясь с ним или получая от него удовольствие, — отозвалась доктор Райс.

Я был уничтожен, но, встретившись с ней взглядом, ощутил, как на меня вдруг снизошло умиротворение, пусть и на краткий миг. Объяснить это было невозможно.

Чтобы прекратить рыдания Беллы, доктор достала стопку рецептурных бланков.

— Я выпишу лекарства, которые помогут вам справиться с болью.

— Спасибо.

Я взял у нее два рецепта и помог жене подняться. Пришло время вернуться домой и взглянуть в лицо молитвам Беллы, которые остались без ответа.

* * *

Дни грозили плавно перейти в недели, а я тоскливо слонялся по дому в каком-то немом отупении, не в силах принять неизбежное. Жизнь вдруг превратилась в густой туман, и я брел сквозь него, не имея маяка, который мог бы указать мне путь. Я стал молиться чаще и намного усерднее:

— Господи, даруй мне душевный покой принять то, что я не в силах изменить, мужество, чтобы изменить то, что я могу, и мудрость, чтобы понять разницу…

Но душевного покоя и мужества не было и близко. Вместо этого, словно принимая участие в эмоциональной велогонке «Тур де Франс», я соревновался с отказом признать очевидное, гневом, отчаянием и переговорами с Господом — снова и снова.

— Поговори со мной! — умоляла жена, готовая на все, чтобы только я включил ее в свою безмолвную скорбь.

Но я оказался слишком большим эгоистом, чтобы позволить ей доступ. По какой-то неведомой причине мне нужно было еще некоторое время побыть наедине со своим горем, прежде чем разделить его — с кем бы то ни было.

Мне не понадобилось много времени, чтобы испытать всю гамму самых темных чувств — гнев, сожаление, страх, — а потом вновь предаваться каждому из них поочередно.

«ПОЧЕМУ ИМЕННО Я? — мысленно исходил я криком. — ПОЧЕМУ?»

Ответа не было. В конце концов я с обжигающей и мучительной горечью осознал, что мне ничуть не легче оттого, что есть люди, которые любят меня и не хотят терять. В определенном смысле, в моей приближающейся смерти не было ровным счетом ничего неестественного. Тем не менее я не был готов смириться с неизбежным, предпочитая — пока, по крайней мере, — запереться в своей скорлупе и кипеть в бессильной ярости.

Белла же, напротив, с облегчением и даже радостью давала выход обуревавшим ее эмоциям. Я даже не подозревал, что моя мягкая и добродушная жена способна на такие вспышки гнева и печали — причем одновременно.

* * *

Отменив очередной визит к зубному врачу — какой в нем смысл, правильно? — я наконец собрал семейный совет, пригласив Райли и Майкла. Пришло время сообщить им ужасные новости. Но я по-прежнему не хотел, чтобы об этом узнал кто-либо посторонний. Понимаете, я всегда полагал, что позитивные мысли и действия приводят к положительному результату, причем верно и обратное. Поскольку в нашей большой семье среди дальних родственников числилось немало кликуш, я был уверен, что если они узнают о моей болезни, то я загнусь через несколько недель. Кроме того, неизбежная суета представлялась мне невыносимой.

Мы сели за кухонный стол, и спустя несколько тоскливых мгновений Белла начала объяснять, что именно сказала нам доктор Райс.

Не успела она договорить до конца, как Райли воскликнула:

— Нет, папочка… НЕТ!

Я искренне рассчитывал, что сумею сохранить самообладание, но когда она закричала вот так… Подняв голову, я обнаружил, что Белла глотает слезы, а Майкл отвернулся, чтобы вытереть глаза. И я ничего не смог с собой поделать, честно вам скажу. Разрыдавшись, я присоединился к семье, и мы заплакали все вместе. Долгие слезы принесли некоторое облегчение, и я, кое-как взяв себя в руки, заявил:

— Ладно, ребята, это был последний раз, когда я видел, как вы оплакиваете меня, пока я еще жив.

Собравшиеся неохотно закивали головами.

— И что ты собираешься делать теперь, когда… — Майкл оборвал себя на полуслове и опять отвернулся.

— Я собираюсь пробежать марафон.

Никто не засмеялся.

— Я намерен жить дальше, — сообщил я им, нажимая на каждом слове. — Пару лет назад, на детсадовском выпускном сестры, я пообещал Пончику, что буду присутствовать и на его утреннике, и твердо намерен сдержать слово.

Райли заглянула мне в глаза.

— Всегда остается надежда на чудо, правильно?

— Я жду его! — заявил я.

Она уселась мне на колени и крепко обняла. Это было лекарство, способное исцелить что угодно.

Белла, пробормотав нечто невразумительное, выскочила из комнаты. Даже пребывая в оцепенении, я понял, что она разозлилась на Господа; и ярость ее длилась куда дольше, чем можно было ожидать.

* * *

Все изменилось с самого начала.

После того как Райли вылетела из гнезда, каждую пятницу мы с Беллой отправлялись прокатиться на машине вечерком, опустив стекла и включив радиоприемник на полную громкость. В девяти случаях из десяти мы оказывались в ресторанчике «Хижина Фло» в Айленд-парк. У Фло подают лучшие котлетки из моллюсков и жареных гребешков, чем где бы то ни было. Мы с Беллой усаживались на волнолом и делились угощением с морскими чайками. Но теперь у Беллы появилась идея получше.

— Как насчет того, чтобы отвезти меня к «Венере» и угостить фаршированным омаром, о чем мы с тобой всегда мечтали? — предложила она.

Я не выдержал и улыбнулся, подумав про себя: «Какая она все-таки умница!» Сколько себя помню, мне всегда хотелось попробовать этого омара, но я считал, что мы не можем себе этого позволить. И вот мы поехали туда.

Сказать, что я был разочарован, — значит, ничего не сказать. Фаршированный омар в «Венеции» оказался и вполовину не так хорош, как я ожидал. Зато и с деньгами ради него мы расстались легко. «После стольких мечтаний, казавшихся несбыточными, — подумал я, — как все-таки хорошо, что мы ездили к Фло».

* * *

Благодаря льготной пенсионной программе я смог благополучно уволиться от МакКаски раньше положенного срока. Заработанных денег должно было с лихвой хватить мне до самого конца. При этом я мог не беспокоиться и о благополучии Беллы, обеспечить которое должен был договор страхования жизни на крупную сумму, взносы по которому я, ворча и жалуясь, выплачивал долгие годы. Едва успев подписать бумаги, я заявил, что мы переплачиваем, но агент оказался ушлым и ловким малым. «Этот договор нам и даром не нужен», — вновь и вновь жаловался я Белле, но, раз начав платить, было бы глупо бросить это дело на полдороге, верно? Еще никогда я так не радовался тому, что сохранил то, что поначалу представлялось полнейшим излишеством. Потому что теперь моя жена не только сможет жить на эти деньги, но и вести безбедное существование, причем еще долго после собственного выхода на пенсию. С одной стороны, у меня возникло очень странное чувство, когда я понял, что мертвый стою больше, чем живой. С другой, гораздо более важной, точки зрения, я был счастлив оттого, что Белла получит возможность жить лучше, чем когда-либо.

Не собираясь никому рассказывать о том, какая незавидная судьба меня поджидает, я пришел на лесопилку МакКаски, чтобы в последний раз вдохнуть запах смазки и свежих стружек. Меня не покидало ощущение нереальности происходящего. Как могло случиться, что я, бригадир, отвечающий за качество работы в этом гигантском деревообрабатывающем цехе, стою без дела и в последний раз оглядываюсь по сторонам? Я не думал, что мне станет не по себе, но в душе поселилась тоска. Я ведь проработал на этом месте всю жизнь. В нем заключались смысл и цель моего существования, и это ради него я поднимался каждый день — пять дней в неделю — в пять утра. Лесопилка давала мне как раз столько сверхурочных, чтобы хватало оплатить учебу дочери в колледже, и вот теперь я пришел попрощаться с ней навсегда.

Бобби, Марти и даже братья Смитон — которым полагалось быть похожими друг на друга как две капли воды, поскольку они считались близнецами, но которые были совершенно разными, — подошли, чтобы пожать мне руку и пожелать удачи на пенсии.

— Ничего, скоро увидимся, — пообещали они.

Но я-то знал, что этому уже не суждено сбыться.

Я посидел с ними на дебаркадере, пока не закончился последний сегодняшний перерыв, слушая, как Адам распространяется насчет бывшей подружки.

— Мы были вместе почти всю учебу в автошколе, пока учились водить грузовики с прицепом, — пошутил молодой умник, чем заслужил негромкие смешки, позволившие ему продолжать. — Черт, я ведь и вправду любил ее! Она была такой здоровенной, что на ее заднице можно было играть в футбол.

Смех стал громче.

— Думаю, она перекусывала в перерывах между едой. Уж не знаю почему, но меня по-настоящему заводило, когда я поднимался следом за ней по лестнице. Глядя на нее, мне казалось, будто под одеялом дерутся два поросенка.

Тут уже не выдержал и засмеялся даже я.

— А когда мы шли на танцы, я никак не мог врубиться, то ли она танцует «электрик слайд», то ли это судороги. А еще она заставляла меня брить ей спину под душем — после того, как газонокосилка сломалась и мы едва не погибли от удара током.

Мы посмеялись в последний раз, и тут раздался свисток. Самое время. Ребята как один поднялись, отряхнулись и разошлись по своим рабочим местам. Я же в последний раз огляделся по сторонам, взял свою карточку табельного учета и — в память о прежних временах — пробил ее.

* * *

Пока Белла сражалась с реальностью моего досрочного выхода на пенсию и пыталась преодолеть боль, вызванную осознанием неизбежного, я в бессильной муке наблюдал за тем, как она, спотыкаясь, бредет по той же темной аллее, по которой шел и я. Она срывалась по любому поводу, даже самому незначительному, и то и дело принималась плакать. Дни медленно складывались в недели.

Как-то я даже проснулся позже обычного, но старые привычки умирают медленно. На протяжении долгих лет я привык вставать с петухами, а теперь мое воображение не простиралось дальше того, чтобы с кружкой кофе выйти на веранду, где заняться было решительно нечем, кроме как усесться в деревянное кресло-лежак и слушать сплетни ранних пташек.

Свободное время запросто может превратиться в убийцу. Я стал слишком часто и подолгу задумываться о том, что ждет меня впереди. Существование ада и рая вызывало у меня некоторые сомнения, но в конце концов я вспомнил о своей бабушке. «Там, где сейчас она, будет хорошо и мне, — думал я. — Уж если она не попала в рай, то у меня вообще нет и тени шанса очутиться в нем».

Как-то ночью я встал с кровати и прошел в гостиную, чтобы не разбудить Беллу, которая всегда спала очень чутко. Там я расплакался и плакал очень долго — не о себе, а о тех, кого должен был оставить: о Белле, Райли, Майкле и внуках. Спустя некоторое время из кухни до меня донесся шорох и в дверном проеме вдруг показался ангельский силуэт Беллы. Не говоря ни слова, она опустилась рядом со мной на диван, мы обнялись и зарыдали вместе. Выплакавшись, она повернулась ко мне и спросила:

— Ты готов разделить горе со мной?

— Да, но…

— Никаких «но», — оборвала она меня, — в горе и радости, помнишь? — Она спрятала лицо у меня на груди. — В болезни и здравии… глупыш.

— Ладно, — согласился я. — В болезни и здравии.

* * *

На следующей неделе, как раз после моего очередного визита к доктору Райс, парни из моего бывшего цеха у МакКаски устроили мне импровизированные проводы на пенсию на голом заднем дворе Джимми Смитона. Организовано все было бесталанно и на скорую руку, но, по крайней мере, они сделали все, что смогли. Время было выбрано самое неподходящее, тем не менее на открытом воздухе они приготовили гамбургеры и хот-доги, притащили бочонок пива, а раздолбанный радиоприемник наигрывал развеселые мелодии в стиле кантри. Уже одна мысль о том, что эти работяги, у которых хватало своих проблем, вспомнили обо мне, согревала душу. И лишь несколько позже я узнал, что эту шумную вечеринку профинансировала Белла, что меня совершенно не удивило, честно говоря. Я, конечно, постарался повеселиться от души, но меня изрядно подвел живот, который болел весь день.

Внезапно у меня обнаружилась масса свободного времени, с которым я мог делать все, что хотел. Правда, кроме жены, разделить его мне было решительно не с кем. Все или работали, или принимали самое активное участие в том, что я раньше знал под названием «жизнь».

Спустя пять недель после того дня, как я получил дурные известия, мы с Беллой отправились в кино. Мельчайшие подробности обрели первостепенное значение: запах нового коврового покрытия, к которому примешивался аромат попкорна; молодые, невнимательные билетеры со своими блуждающими фонариками. Мне казалось, что я еще не испытывал ничего подобного; и уж, конечно, мои ощущения разительно отличались от совсем еще недавних, когда я все принимал как должное.

Когда я вновь вышел на свет, во мне словно повернули выключатель и солнце ударило мне в лицо. К тому времени я уже потерял пятнадцать фунтов и теперь свободно влезал в старые, застиранные джинсы. Я понял, что если не изменю своего отношения, то не протяну и полгода. «Приятель, тебе лучше смириться с тем, что ты умираешь, — сказал я себе. — Кроме того, ты с самого рождения был для всех занозой в заднице. И теперь для тебя самый подходящий вариант — сыграть в ящик от рака толстой кишки».

Я повернулся к Белле.

— Пора перестать разыгрывать из себя смертельно обиженных, причем нам обоим, чтобы бездарно не растранжирить то время, что нам еще осталось.

Она взяла меня под руку, и дальше мы зашагали вместе.

— Знаю, — сказала она. — Я сама уже думала об этом.

И в тот самый миг — отключив фильтры, снеся крепостные стены и разрушив защитные контрэскарпы и бастионы — мы рука об руку вновь шагнули в свою жизнь. Или, по крайней мере, в то, что от нее осталось.

* * *

На следующие выходные к нам заглянул Майкл, чтобы помочь мне вынести на тротуар старое продавленное глубокое кресло, где его мог бы забрать старьевщик.

— Ты же очень любил его, — заметила Белла.

— Но тебя я люблю сильнее, — возразил я, подошел к телевизору и выключил его. — На мой взгляд, кстати, ты вполне можешь избавиться и от телевизора. У меня больше нет для него времени.

Она была поражена в самое сердце. Белла всегда называла телевизор моей второй половинкой и единственной родственной душой.

После долгих поисков я все-таки отыскал в шкафу в коридоре, на самой верхней полке, пазл-головоломку. Это была фреска из пяти тысяч фрагментов с ангелами, восходящими в рай, которую много Дней отца[2] назад подарила мне Райли. Судя по картинке на коробке, синие и зеленые оттенки плавно перетекали друг в друга, гарантируя, что от бессилия мне предстоит вырвать последние волосы на голове. Составление головоломок было простой задачей такой сложности, что я буквально предвкушал мучительные страдания. Эту штуку за один вечер не соберешь, но если мне предстояло чем-то занять себя, то пусть это будет времяпрепровождение, которое нравилось мне больше всего. «Да и фреска с ангелами будет очень кстати», — решил я.

— Она поможет мне расслабиться, — сообщил я Белле, демонстрируя коробку.

— Еще бы, — усмехнулась она. — Только, пожалуйста, следи за своим языком в присутствии детей.

Я расхохотался в ответ.

— Те дни остались в прошлом, — пообещал я.

Сколько себя помню, я всегда любил собирать головоломки. Кажется, первую мне подарили на Рождество, когда мне исполнилось всего шесть лет. Я уже и позабыл, сколько времени мне понадобилось, чтобы собрать ее, или сколько в ней было фрагментов, но, похоже, много. Пожалуй, она состояла из доброй сотни кусочков, не меньше.

Когда я стал старше, долгими зимними вечерами, столь характерными для Новой Англии, мать раскладывала карточный столик, где я расправлялся с разбитыми на триста фрагментов головоломками Уитмана или более дорогими — Чарлза Высоцкого. В те времена средняя головоломка состояла примерно из двухсот пятидесяти кусочков, а большая не превышала пятисот. Да и сами фрагменты были, по крайней мере, в три-четыре раза толще, чем сейчас.

В свое время мне удались две просто гигантские головоломки. Одна состояла из восьми тысяч пятисот фрагментов, стоила восемьдесят девять долларов, и потребовалось почти три месяца на то, чтобы собрать ее. Мы складывали ее втроем по выходным — Белла, Райли и я. Всякий раз, проходя мимо разложенной головоломки, я останавливался, добавляя в нее фрагмент-другой. Если сложить вместе стоимость газировки с сиропом, пива и легких закусок, то получится, что эта головоломка обошлась нам примерно в пять тысяч долларов. Другой монстр насчитывал двенадцать тысяч девяносто шесть фрагментов, имея четыре с половиной фута в высоту и девять с половиной — в длину. После того как мы их закончили, я отдал обе.

За прошедшие годы, если прикинуть, я собрал никак не меньше тысячи головоломок, а может, и больше. Белла распорядилась склеить некоторые из них, покрыть ламинатом и вставить в рамочки, и теперь они висели по всему дому. Складывая их, я получил огромное удовольствие. Скажу по секрету, иногда я настолько входил в раж, что звонил МакКаски и говорил боссу, что меня задерживают важные дела, что я немного опоздаю. Причем проделывал это не один раз.

Мне случалось засиживаться за головоломками до глубокой ночи, когда на сон оставалось часа два-три, не больше. Я готов был сидеть до последнего, только чтобы положить на место еще фрагмент или два. Бывали и такие дни, когда я приходил на работу, сообщал, что неважно себя чувствую, и отправлялся домой. Чистое безумие, скажете вы. Что ж, так оно и было.

На то, чтобы сложить головоломку в тысячу фрагментов, у нас с Беллой уходило около месяца. Впрочем, бывали и такие задачки, что отнимали у нас куда больше времени. Хотя я ни за что не признался бы в этом жене, случались моменты, когда я злился и готов был выйти из себя.

Так что вы вполне можете представить, с каким нетерпением я ожидал возврата к своей прежней забаве.

* * *

Однажды после ужина мы как раз трудились над головоломкой с ангелами, когда Белла вдруг выпалила:

— Нам нужно время для себя. А ну-ка скажи, где бы тебе хотелось побывать больше всего на свете?

— В Мартас-Винъярд, — не задумываясь, ответил я.

За годы совместной жизни мы были на острове всего три раза, и теперь это показалось мне очень странным. На меня вдруг нахлынули воспоминания. Я живо представил себе узкие, мощенные булыжником улицы, старинные забавные магазинчики, потрясающие виды морской глади, которыми можно было любоваться откуда угодно, слоновую траву, колышущуюся под порывами внезапного бриза, восхитительные рассветы и закаты…

— Пусть будет Мартас-Винъярд, — согласилась она. — Когда ты хочешь уехать?

— Быть может, через неделю — другую?

Ее вопросительно приподнятые брови требовали объяснений.

— Прежде чем я отправлюсь куда-либо, мне нужно немного времени, чтобы вспомнить… как я попал туда.

Брови ее еще выше взлетели на лоб.

— Я давно подумываю о том, чтобы вернуться в свой старый район, — признался я. — Мне бы хотелось провести несколько минут наедине со своими воспоминаниями… хорошими, по крайней мере. Сдается мне, они этого заслуживают.

Брови сдались, признавая поражение, и на их место пришла улыбка.

— Значит, туда ты и должен поехать, — заявила она.

Я поцеловал ее и, благодарно кивнув, вернулся к головоломке.

Глава 2

Но прежде чем уехать, нам с Беллой предстояла очередная встреча с доктором Райс. Просматривая результаты моих последних анализов крови, она спросила:

— Как вы себя чувствуете?

— Бывало и лучше, — честно признался я.

Она вскинула голову.

— Боли настолько сильные?

Я коротко кивнул.

— Не знаю, с чем их можно сравнить, но да… Впрочем, я не собираюсь жаловаться. Просто… — Я замялся и умолк, подбирая слова.

— Просто что? — поинтересовалась она, откладывая в сторону папку с историей болезни и перенося все внимание на меня.

— Просто в данный момент меня больше интересует, что я могу сделать, чтобы продлить свое пребывание здесь. — Покосившись на жену, я в упор взглянул на доктора Райс. — Вы уверены, что нет такого лекарства, которое могло бы… — Я вновь смешался и оборвал себя на полуслове.

Она села за стол и заговорила, обращаясь к нам обоим.

— Сорафениб и цисплатин являются химиотерапевтическими препаратами, способными замедлять развитие злокачественной печеночно-клеточной карциномы на несколько месяцев по сравнению с отсутствием лечения. Если говорить коротко, они мешают раку образовывать новые кровеносные сосуды. — Она помолчала, заметив, что в моих глазах вспыхнула надежда. — Но побочные эффекты достаточно серьезны… боли в груди, затрудненное дыхание, сыпь, аномальное кровотечение… в дополнение ко всему остальному, что уже причиняет вам страдания.

— И все это ради каких-то нескольких месяцев, верно?

Белла покачала головой, а доктор Райс, напротив, согласно кивнула.

— Есть еще доксорубицин, антибиотик, который вводится инъекциями. Но и его побочное действие столь же неприятно… боли в горле при глотании, лихорадка, изъязвление полости рта и…

— Нет уж, спасибо, — перебил я, чувствуя себя столь же разбитым и опустошенным, как и жена.

— Но есть и другие способы замедлить развитие рака.

Я выразительно приподнял брови, призывая ее уточнить, что имеется в виду.

— Правильное питание имеет куда большее значение, нежели вы полагаете. Вам нужно в обязательном порядке включить в свой ежедневный рацион фрукты, овощи и цельные зерна. В них содержатся витамины, минералы, клетчатка и антиоксиданты, которые помогут затормозить развитие рака. Далее. Если вам захочется выпить, то не более одного стаканчика в день. Полноценный ночной сон и физические упражнения также очень важны.

Я изо всех сил стиснул зубы, чтобы не фыркнуть, но у меня все-таки вырвался презрительный смешок.

Она улыбнулась.

— Разумеется, физическими упражнениями не следует злоупотреблять. Скажем, ежедневные прогулки… насколько у вас хватит сил.

— Заодно и решу проблему с лишним весом, — неловко пошутил я, намекая на свое катастрофическое похудение.

Естественно, никто не рассмеялся, а Белла даже шлепнула меня по руке.

Порекомендовав на прощание принимать кальциевые добавки и витамин D, доктор Райс протянула мне очередной рецепт на болеутоляющее.

— Спасибо, — поблагодарил я, но, подойдя к дверям, оглянулся. — Итак, вы действительно полагаете, что изменение режима питания и ежедневные прогулки смогут подсыпать лишнего песка в мои песочные часы?

Она мягко улыбнулась.

— Чем больше стараний вы приложите, тем дольше продлится ваша жизнь.

— Можете считать, что он уже начал, — заверила ее Белла.

* * *

Мне никогда и в голову не приходило, что я захочу вернуться в свое прошлое, но я тем более не желал, чтобы жизнь попросту промелькнула у меня перед глазами, когда настанет момент проститься с ней.

— Хочешь, я составлю тебе компанию? — поинтересовалась Белла, когда я принялся собирать небольшую сумку-холодильник в дорогу.

— Разве ты не обедаешь у Райли?

— Обедаю, но мы можем перенести встречу на другой день. Она поймет.

Я покачал головой.

— Нет, не надо ничего переносить. Сейчас ей нужно побыть с тобой… чтобы ты помогла ей принять то, что должно произойти. Да и я собирался съездить туда всего на один день.

— Ты точно не возражаешь против того, чтобы я осталась дома? — продолжала она упорствовать.

— Со мной все будет в порядке, — ответил я. — Лучше помоги нашей дочери. А я и сам смогу найти дорогу домой.

Белла поцеловала меня.

— Смотри не заблудись. — Ласково похлопав меня пониже спины, она протянула мне куртку и перчатки. — И не слишком задерживайся.

— Постараюсь, — пообещал я и вернул ей поцелуй.

* * *

Я уже миновал два города и съел на ходу ленч, яблоко и два батончика мюсли, когда мне вдруг пришло в голову, что еще никогда в жизни я не отъезжал так далеко от дома. Собственно, я вообще никуда не ездил и ничего не видел. И сейчас, пока я безмятежно сидел за рулем, память начала потихоньку подбрасывать мне картинки из прошлого…

* * *

Вот я стою на задней лестнице нашей квартиры, одной рукой обхватив мать за ногу, а второй держа мягкую игрушку. Солнечный луч просачивается сквозь балюстраду, словно символ свободы, поджидающей за стенами тюрьмы. Моему брату Джозефу — который старше меня ровно на год — позволили идти с отцом, если только он «будет держаться за перила и смотреть под ноги». Когда он ушел, я не стал задаваться вопросом, куда он направился, а подумал о том, вернется он или нет. Жизнь маленького ребенка — в общем-то, простая штука.

А еще его звали Джозефом — не Джо или Джоуи, упаси Господь! — а только и исключительно Джозефом, в строгом соответствии с тем, как нарек его отец. И это имя он с гордостью пронес через всю жизнь. Обладая сложением пожарного гидранта, мой единственный близкий родственник нес бетонную башку на широченных плечищах, так что места для шеи у него не нашлось. Волосы у него были черными как вороново крыло, и ходил он с важным и довольным видом человека, знающего себе цену. С самого детства он, подражая отцу, разговаривал, как самый настоящий гангстер, и носил длинные баки. Хотя мы оба были горбоносыми, его темные глаза-бусинки были посажены ближе друг к другу, чем у меня, придавая ему облик юного бандита из нью-йоркской шайки. Обладая от природы чудовищной силой, он отличался неизменной лояльностью, а к роли старшего брата относился с крайней серьезностью — хотя, следует признать, что за этим строго следил мой отец, представитель старой школы, так что особого выбора у него не было. И, хотя я никогда ему не завидовал, он считался гордостью отца.

А потом перед моим внутренним взором всплыла другая картина: я держу за руку свою бабушку Нану и мы с ней весело топчем только что выпавший первый снег на Плезент-стрит. Наступила моя очередь идти с ней, и я вечно грыз ногти в ожидании, пока она не вернется, хотя она всегда приносила с собой какой-нибудь подарок. Томительная неизвестность, разумеется, пугала куда больше унылой скуки, если бы я просто остался дома, но она же несла с собой и волнующее предвкушение. Мужчины вежливо приподнимали шляпы, здороваясь с ней, а она ласково улыбалась им в ответ. Бабушка всегда одевалась очень опрятно, да и пахла так же. Будучи совсем еще мальчишкой, я уже совершенно точно знал, что собой представляет эта пожилая женщина, пользующаяся всеобщим уважением, и сколь многочисленны важные роли, которая она играет в нашей семье.

Что до меня, то меня звали Коротышкой[3]. Худощавый и долговязый, или «костлявый», как выражался отец, я унаследовал от него темные волосы и карие глаза. Словно в насмешку, голос у меня, высокого и неуклюжего, оказался глубоким и звучным.

Прогулка же с отцом была для меня редким удовольствием и приводила в полный восторг до тех пор, пока я не понял, что у большинства из тех, с кем он встречался, на лицах отражалось то же самое чувство, что я испытывал в душе. Лишь много позже я узнал, что оно называется страхом.

Вздымаясь в высоту на свои шесть с чем-то футов, мускулистый и коренастый, отец был настоящим ублюдком. При этом я часто спрашивал себя, отчего это он носит на обеих руках религиозные татуировки. Он без конца смолил одну за другой сигареты без фильтра и обожал раскатывать в черном «кадиллаке» с опущенными стеклами. Музыкальные его вкусы простирались от Синатры и Дина Мартина до кантри и вестерна, что тоже представлялось мне чрезвычайно странным. Со своими сальными черными волосами и длинными бачками, он казался мне похожим на Элвиса. О его бешеном нраве ходили легенды. Одного лишь его голоса было довольно, чтобы повергнуть большинство людей в тихую панику. Он не задумываясь пускал в ход кулаки и был скор на расправу, которую называл «урок дисциплины». Хотя никто толком не знал, в чем заключалась его работа, имя отца люди упоминали с раболепным заискиванием и утверждали, что он — «человек на своем месте». Только спустя много лет я узнал, что большинству жителей города он был известен как Джино Стефинелли. Не знаю, как называется тот, кто питается акулами, но именно таким и был мой отец.

Впрочем, не все мои воспоминания детства настолько плохи. Получив от отца немного денег, мать как-то взяла картонную упаковку от холодильника, прорезала в ней дверь и окна, а потом карандашами и старыми маркерами дорисовала антураж кукольного игрового домика. Это был лучший подарок, который я когда-либо получал. Не сомневаюсь, что и Джозеф вполне разделял мои чувства, учитывая, что он вообще не склонен был выражать их прилюдно.

Мать тоже была заядлой курильщицей, но предпочитала длинные сигареты с фильтром. Волосы она укладывала в своеобразный пчелиный улей, высокую прическу пучком с начесом, на чем настаивал отец. В соответствии с теми же требованиями отца, она неизменно выглядела «прилично» — с макияжем и украшениями. Она носила очки в роговой оправе для чтения, каковое, по моему мнению, стало для нее своего рода отдушиной, потому как она посвящала ему все свободное время. Даже с сигаретой во рту она не отказывалась от жевательной резинки. Ее работой были мы с Джозефом, и она относилась к ней со всей серьезностью. Она была верующей женщиной и чудесной матерью, хотя с самого детства я чувствовал, что мать очень несчастлива.

Помню, как однажды родители повели нас с Джозефом в аптеку Плезент-Драгстор на Рождество. Я до сих пор, словно наяву, вижу подарки, которые отец приобрел за «свои услуги» в той аптеке, а потом и в универсальном магазине «У Джека и Гарри». Вскоре мы переехали из города в деревню, потому что отец «не хотел, чтобы мы выросли в атмосфере насилия». Этот парадокс до сих пор ставит меня в тупик.

Юность может быть полна самых невероятных надежд, и, как часто бывает, я не ценил ее — со всеми возможностями, которые буквально лежали у моих ног, — пока не стало слишком поздно. В один прекрасный день, словно персик, висящий на самой нижней ветке, мир оказался в полном моем распоряжении. Но не успел я поднять голову, как ворота сада закрылись наглухо.

* * *

Вскоре я добрался до Суонси. Припарковав машину неподалеку от железнодорожной колеи, я выбрался наружу.

По обеим сторонам дороги росли дубы и клены, и их ветви, смыкаясь, образовывали сплошной навес у меня над головой, сквозь прорехи в котором, бросая на землю пляшущие тени, проглядывало солнышко. Дальний конец этого живого туннеля тонул в темноте, и я едва не подпрыгнул от неожиданности, услышав, как где-то звонко хрустнула ветка. В воздухе ощущался легкий, едва уловимый запах влажной собачьей шерсти. «Я здесь не один», — подумал я и опустил глаза, по какой-то мне самому неведомой причине ожидая увидеть у ног своего лучшего друга Фоксхаунда. Но собаки моего детства рядом не было. Да и откуда ему здесь взяться? Он умер, когда мне исполнилось двенадцать, едва не разбив мое сердце. Мне было так больно, что я даже поклялся больше никогда не заводить собаку… Пар от дыхания легкими клубами указывал мне путь, и я начал второй отрезок своего путешествия по дороге воспоминаний.

Изрядно вспотев, я наконец добрался до старого игрушечного дома. От него практически ничего не осталось, за исключением груды каких-то трухлявых досок и планок да клубка спутанных гнилых веревок — разбросанные там и сям останки, некогда Служившие прибежищем от родительской опеки. Отдышавшись, я поднялся по ступенькам в свое прошлое.

Под прогнившими сырыми лохмотьями, некогда бывшими красным ковром, меня поджидала Мисс Ноябрь[4]. Грудь ее выцвела и сморщилась от непогоды, но не настолько, чтобы я не вспомнил, как некогда она послужила отправной точкой моего отрочества. Оставив Мисс Ноябрь и дальше зябнуть под грубой шерстяной материей, большую часть дня я предавался воспоминаниям. Несколько раз глубоко вздохнув, я смежил веки и отправился в прошлое…

* * *

Он вновь встал перед моим внутренним взором, последний дом в ряду подобных на Оливер-стрит. Его называли «берлога Биггинса», и, сколько я себя помню, он всегда выглядел заброшенным. Джозеф, мой брат, вечно подшучивал надо мной, насмешливо уверяя, что, дескать, у меня не хватит духу перепрыгнуть через забор и пересечь его двор по дороге в школу. И долгие годы Джозеф был прав.

«Берлога Биггинса» представляла собой старый дом в викторианском стиле, словно сошедший прямо с экрана фильма ужасов. Укрытый со всех сторон разросшимися деревьями и густыми тенями, он являл жуткое зрелище, и я до смерти боялся его, а едва увидев, возненавидел.

Ходили слухи, что дом был построен на месте старого индейского кладбища. Правда это или нет, но к востоку от него и впрямь располагался погост. А слухи с каждым годом, как это бывает в маленьких городках, обрастали все новыми жуткими подробностями.

Легенда гласила, что в незапамятные времена миссис Лоретта Биггинс потеряла своего мужа, капитана корабля, который сгинул в мрачных и холодных глубинах Атлантического океана. Вскоре после этого она лишилась и большей части рассудка. Говорили, что после его смерти она долгими неделями расхаживала по «вдовьей палубе»[5], выкрикивая его имя столь пронзительным и страшным голосом, что мурашки бегали по спине даже у самых отчаянных храбрецов. Единственным светом в окошке для нее стал сын Чарлз, совсем еще ребенок. Почти лишившись рассудка и вознамерившись любой ценой защитить ребенка, она держала его под замком, словно преступника. Рассказывали, будто он спал в шкафу, а ел вместе с домашними животными. Она ни на минуту не выпускала мальчика из виду. Но все это продолжалось только до того момента, пока силы обезумевшей женщины не иссякли и она не ослабила внимания.

Чарлзу исполнилось десять лет, когда он вырвался из заточения, которое устроила ему мать. По слухам, он побежал на пристань, откуда его отец отплыл в вечность. Отдав предпочтение одному родителю перед другим, мальчик прыгнул в ледяную воду и изо всех сил заработал руками. Обессилев, он повернулся лицом к берегу и принялся качаться на волнах, ожидая решения своей судьбы. Даже если бы он передумал, то вернуться на сушу уже не смог бы.

А оттуда донесся дикий крик. Подняв голову, он разглядел мать, стоявшую на «вдовьей палубе». Протягивая к нему руки, она пронзительно выкрикивала его имя: «Чарлз!» Кое-кто даже утверждал, будто мальчик улыбался, скрываясь под водой. Но город буквально содрогнулся от душераздирающего крика, какого еще никогда не срывалось с женских уст. Она снова и снова звала его по имени: «Чарлз! Чарлз!» — но молодому Биггинсу уже не суждено было вернуться. Предпочтя объятия смерти, он сумел избежать скорбной участи, которую уготовила ему мать. В довершение ко всему, женщина сохранила достаточно здравого смысла, чтобы понять: она собственными руками погубила своего единственного ребенка.

С этого момента уже никто не сомневался в том, что пожилая леди окончательно сошла с ума. Вскоре соседи начали жаловаться на пропажу своих домашних любимцев, обнаруживая их изуродованные тела на улице перед домом Биггинсов. Хотя прямо обвинить в этом несчастную женщину никто так и не отважился. А те, у кого хватило мужества предпринять такую попытку, добирались лишь до крыльца, после чего их останавливали доносящиеся из дома безумные вопли. Подняв голову, они видели силуэт за створками разбитого окна. Женщина яростно жестикулировала, приглашая их в дом, но никто так никогда и не переступил его порог.

Жилище приходило в упадок наперегонки с хозяйкой. Превратившись в затворницу, она прожила в уединении около двух десятилетий. Когда именно она умерла, так и осталось неизвестным. Ее бездыханное тело обнаружили только после того, как невыносимое зловоние распространилось по округе. Говорят, что мужчина, выносивший труп из дома, ощущал ее незримое присутствие и клятвенно уверял: «Она была там, честью клянусь!» Собственно говоря, не успел он закрыть за собой дверь, как изнутри донесся ее безумный смех, а потом и душераздирающий крик.

Поскольку единственный наследник Биггинсов утонул, а живых родственников отыскать не удалось, городской совет в конце концов продал дом и участок семье переселенцев. Денсоны стали первыми из двух семейств, кто поселился в этом месте, но быстро переехали, убедившись, что они там — незваные и нежеланные гости. Предметы вдруг начинали передвигаться по дому под воздействием какой-то невидимой и злобной силы. По ночам открывались и с грохотом захлопывались двери. А потом, чтобы уж наверняка выгнать пришельцев из дома, началось физическое насилие, причем такое, которое нельзя было увидеть, но оставлявшее после себя несомненные синяки и шишки. Денсоны быстренько собрались, продали дом и съехали.

Очередные смельчаки, Летендры, не прожили в «берлоге Биггинсов» и месяца, когда патриарх семьи подвергся жестокому избиению и его пришлось срочно доставить в реанимационное отделение.

— Кто это сделал? — спросили у него.

Весь в синяках и порезах, он поклялся, что не знает, но думает, что это было «какое-то привидение, которое хотело убить его». По причинам явного умственного расстройства он надолго угодил в больницу Корригана.

Городской совет распорядился заколотить окна и отключить электричество. Тем не менее на крыльце время от времени продолжал зажигаться свет. Кое-кто уверял, будто видел какого-то юношу — мокрого насквозь, в одежде начала века, — который звал свою мать с пустынной «вдовьей палубы» на крыше.

После смерти старую Лоретту стали бояться больше, чем при жизни. Даже случайные прохожие старались держаться подальше от проклятого дома. И лишь отчаянные искатели приключений, соседские мальчишки, изредка вторгались на территорию заброшенной усадьбы. В один из таких вечеров, когда прилив достиг высшей точки, двое сорванцов проникли в дом, чтобы испытать свою храбрость, а третьего оставили караулить на крыльце. Говорят, что часовой заметил старую леди Биггинс на «палубе» только тогда, когда было уже слишком поздно. Вбежав внутрь, чтобы предупредить товарищей, он, к своему ужасу, обнаружил одного из них мертвым. А второй от потрясения впал в ступор и провел в этом состоянии несколько недель. Когда же мальчуган наконец пришел в себя, то из его детского лепета выяснилось, что старая леди подошла к ним, повернулась к его другу и прошептала:

— Ты вернулся домой, Чарлз. Больше я тебя никуда не отпущу.

В следующий миг мальчик поперхнулся и упал замертво.

Эта легенда просуществовала немало зим и пережила многих из тех, кто пытался развенчать ее. Напротив, с годами она обрастала новыми подробностями, так что когда мы с братом впервые услыхали ее, она уже давно жила собственной жизнью. Ходили слухи, что власти собираются превратить дом в похоронное бюро, но окна так и остались заколоченными. Вместо этого зловещий особняк продолжал оставаться оселком, где проверяло свою смелость очередное подрастающее поколение окрестных мальчишек, которых вовсю гоняла оттуда городская полиция.

Долгие годы я старался побыстрее проскользнуть мимо дома по дороге в школу и обратно. И хотя он был молчаливым свидетелем едва ли не всех моих школьных радостей и горестей, сам я редко когда удостаивал его беглого взгляда. Впрочем, по мере того как я набирался смелости, подначки Джозефа становились все злее и обиднее.

Однажды поздним сентябрьским вечером, когда мне исполнилось уже десять лет, я решил поймать старшего брата на слове. После того как я долгие годы носил в душе сверхъестественный ужас, который вызывал во мне особняк, я в конце концов решил взглянуть в лицо демонам Лоретты Биггинс — и, быть может, своим собственным заодно.

В Массачусетсе стояла золотая осень, и на всем белом свете не сыскать было местечка красивее. В ту ночь мир был прекрасен — если не считать «берлоги Биггинса». Она представлялась мне страшнее самых ужасных кошмаров, которые рисовало чрезмерно живое воображение. Я готов был побиться об заклад только при условии, что возьму с собой Дьюи, своего лучшего друга. Джозеф согласился.

Питер Дьюгонь, или Дьюи, был коренастым крепышом, отличавшимся некоторой, я бы сказал, чрезмерной пресыщенностью для своего возраста. На первый взгляд, он казался самоуверенным нахалом, но это была всего лишь защитная реакция в тщетной попытке повысить собственную самооценку. Его чрезмерно заботливый папаша был полной противоположностью моему, наглядно демонстрируя, каким может быть хороший отец. Вследствие чего Дьюи помешался на том, чтобы стать важной шишкой, добиться успеха и разбогатеть, что, как он свято верил, сделает его счастливым.

Накинув на головы капюшоны толстовок, мы с Дьюи направились к дому. Сомневаюсь, что смех Старой леди Биггинс мог соперничать цинизмом со здоровым ржанием моего братца. В тусклом свете молодого месяца, словно морские пехотинцы, высаживающиеся на вражеский берег, мы с Дьюи тихонько подъехали к поместью на велосипедах. Наш район никогда не испытывал недостатка в острых ощущениях. Не успев толком приблизиться к заросшему зеленью поместью, я вдруг ощутил чье-то присутствие — незримое и недружелюбное. Оглянувшись на Дьюи, я увидел, что мой друг уже во все лопатки мчится обратно. Очевидно, он тоже что-то почувствовал. Не желая в очередной раз безропотно сносить безжалостные насмешки Джозефа, я стиснул зубы, собрал в кулак остатки мужества и двинулся дальше. И вот тогда я и услышал его. Хотя и очень слабый, до меня отчетливо донесся свист боцманской дудки. Я подумал, что брат решил подшутить надо мной, и принялся пристально вглядываться в темноту двора, высматривая признаки засады. Но Джозефа нигде не было видно. И вдруг со мной произошло нечто очень странное и страшное; кто-то незримый словно бы провел мне по спине ледяной ладонью. Я вскрикнул от ужаса и неожиданности, а в следующий миг ощутил, как меня с головой захлестывает невыносимое и мучительное чувство одиночества. Я вдруг понял, что заблудился во времени и пространстве. Честное слово, в ту минуту я был свято уверен в том, что повстречал мятущуюся душу юного Чарлза Биггинса.

Бестелесный призрак юноши бесцельно бродил по поместью, даже не подозревая о том величайшем грехе, который совершил, и не находя себе места во Вселенной. Хотя ощущения мои, мягко говоря, были непередаваемыми, страха я почему-то не испытывал. Вместо этого мне показалось, что весь страх достался бедному Чарлзу. Парень угодил в настоящую ловушку, в заточение, причем безо всякой надежды на спасение. Удивляясь самому себе, я окликнул его:

— Чарлз?

И ничего не увидел и не услышал, хотя волосы на затылке у меня встали дыбом: мальчик явно был где-то рядом. Мне вдруг захотелось помочь ему.

— Тебе больше нечего здесь делать, Чарлз, — сказал я. — Ты должен уйти.

Но отчаяние призрака лишь усилилось. Оно буквально парализовало меня, и я понял, что мальчик пребывает в аду — в том самом, который создал сам, когда попытался обмануть мироздание, оборвав время своего пребывания на Земле. Он был по-прежнему неразрывно связан с земной юдолью, и ему предстояло отбыть свой срок до конца — в одиночестве и страхе. А мне нужно было убираться отсюда, пока не стало слишком поздно, — чтобы не пришлось разделить с мальчиком его горе и безысходную печаль. Я нажал на педали и всю дорогу домой отчаянно молился. Только оказавшись в безопасности, я собрал остатки храбрости и оглянулся. Позади никого не было.

Джозеф с улыбочкой поджидал меня на крыльце.

— Говорил же я тебе, что там нет ничего страшного, — сказал он.

Когда дыхание мое немного успокоилось, я взглянул старшему брату прямо в глаза.

— Бабушка Нана была права, — отдуваясь, заявил я. — Никто не может наказать нас больнее, чем мы сами.

С этими словами я вошел в дом на подгибающихся ногах.

Джозеф последовал за мной. Прежде чем дверь закрылась, его слова эхом прокатились по пустынной улице:

— Перестань, Донни. Там же и вправду нет ничего особенно страшного. Или ты уже жалеешь, что сходил туда?

* * *

По спине у меня пробежал холодок. Но на сей раз виной всему была температура — она понижалась. Я поднял голову и обнаружил, что мое путешествие по дороге воспоминаний начинает тонуть в сумерках. «Где ты сейчас, Чарлз Биггинс?» — спросил я себя и, подняв воротник куртки, привстал, с трудом распрямил ноющую спину и вышел из игрушечного домика. Уже шагая вниз по тропинке, я вновь оглянулся, и губы мои сами собой сложились в улыбку. Когда вы — совсем еще маленький, глупо думать, что жизнь всегда будет такой, какая она есть, и никогда не изменится. Но, быть может, в этом и заключается истинный дар невинности. К добру или худу, но я пережил детство, испытав как раз столько, сколько понадобилось, чтобы суметь выбрать тот образ жизни, который меня устраивал. Полагаю, учитывая вышесказанное, можно смело сказать, что я добился некоторого успеха.

Подойдя к машине, я проглотил таблетку болеутоляющего и позвонил Белле по сотовому.

— Скучаешь по мне?

— Я начала скучать еще до твоего отъезда, — ответила она.

— Послушай, я, пожалуй, переночую у Джозефа, чтобы еще денек пообщаться со своими воспоминаниями. Что скажешь?

— Отлично. Но с тобой точно все в порядке?

— Угу.

— Таблетки помогают? — спросила она.

— Я немного устал, и живот побаливает, но да — помогают. Как там Райли?

— Она очень расстроилась, но, думаю, справится. — Последовала недолгая пауза. — Ты же знаешь, что я люблю тебя, — сказала она наконец.

— Знаю. Я тоже тебя люблю, — отозвался я, только сейчас начиная понимать, насколько сильно.

Глава 3

Иногда память слишком добра к нам. Взять, к примеру, среднюю школу. Большинство людей с пеной у рта утверждают, что с удовольствием вернулись бы туда. Но если вспомнить школу — вспомнить по-настоящему, я имею в виду! — то вы, скорее всего, думаете так же, как я: это же полный отстой! Уроды и хулиганы, давление со стороны преподавателей, прыщи и девчонки — всего этого там было вдоволь, в результате чего образовалась жуткая смесь. Случается, за всю жизнь люди не сталкиваются и с сотой долей тех издевательств и унижений, которые им пришлось вытерпеть в самой обычной школе. Но, когда мы заговариваем о школьных годах, на память в первую очередь приходит выпускной бал и вручение аттестатов зрелости — то есть только хорошее.

А вот для меня юность и несколько предшествующих ей лет все еще покрыты туманом…

Клиентам, которые не желали давать нам чаевые за утреннюю доставку газет, приходилось жестоко расплачиваться за свою скаредность на Хеллоуин. Где-то за неделю до этой грандиозной ночи мы с Джозефом и Дьюи закупали несколько дюжин яиц и припрятывали их так, чтобы те успели протухнуть. Кроме того, мы вовсю пользовались мылом, губной помадой и кремом для бритья — словом, чем угодно, что позволяло проявить наши творческие порывы и изобретательность. Мы уже думали, что перепробовали все на свете, пока однажды не увидели, как Ронни Форрестер, окрестный хулиган и громила, швыряет мелкие тыквы с пешеходного моста в проезжающие внизу автомобили. Никогда этого не забуду: копы решили, что во всем виноваты мы, и нам пришлось спасаться бегством. Но все-таки полными идиотами мы не были и ограничились метанием яиц.

Помню, как однажды побывал на бойне с одним из наших соседей-португальцев. Свинья, пока ей не перерезали горло, верещала просто-таки душераздирающе. Потом из туши спустили кровь, и мне пришлось всю дорогу до дома перемешивать ее в огромном чане, чтобы она не загустела и не свернулась.

Кинотеатр для автомобилистов на открытом воздухе повидал немало оставленных нами пустых жестянок из-под пива, а однажды мы исхитрились и провезли на территорию канистру из-под майонеза, доверху заполненную самогоном. Припоминаю, что охранник на въезде никак не мог врубиться, откуда идет запашок, но мы с Дьюи вовсе не собирались торчать у него на виду и ждать, пока он сообразит, что к чему.

Чем старше я становился, тем больше убеждался в том, что поколения до нас отличались ничуть не меньшим сумасбродством. Хотя они критиковали и осуждали нас на каждом шагу, они точно так же злоупотребляли алкоголем, домашним насилием и неверностью — причем мой отец отличился больше других. Если уж на то пошло, единственное, что изменилось с тех пор, так это то, что мы стали вести себя более открыто.

* * *

И еще одного человека из своего детства я не забуду никогда — мистера Дьюгоня, отца Дьюи.

Мистер Дьюгонь ужасно беспокоился о сыне с того самого момента, как тот появился на свет. Долгие годы его страхи были оправданными: первые робкие попытки малышей, едва научившихся ходить, познать мир; дерзкие, бедовые выходки подростков… Даже переходный возраст превратился для мистера Дьюгоня в тяжкое испытание — взять к примеру однажды позаимствованный нами без разрешения его автомобиль, причем водительских прав у нас не было, и прочие невинные шалости.

А потом Дьюи вырос. Он перестал прыгать с крыш и объедаться леденцами, лежа на диване. Но его отец так и не смог привыкнуть к этому. То ли за долгие годы глубоко укоренившаяся привычка оказалась сильнее, то ли внутреннее напряжение — или же сочетание того и другого, — но он никак не мог успокоиться, превратившись в сплошной комок нервов.

Сколько себя помню, я полагал, что так он демонстрирует нам свое чувство юмора, которое у него отсутствовало напрочь, и лишь много позже понял, что он нисколько не шутил. Он просто проявлял чрезмерную заботу, будучи не в состоянии скрыть собственные страхи.

Однажды он рассыпал крысиный яд под крыльцом, которое приподнималось над землей не больше чем на фут. Когда мы с Дьюи вернулись из школы, он уже не находил себе места от беспокойства.

— Эй, ребята, вы, случайно, не играли под крыльцом? — спросил он, когда мы с Дьюи подошли к нему по подъездной дорожке.

— Что? — проворчал Дьюи.

— Вы не пробовали белый порошок, что рассыпан под крыльцом? — взвинченным и высоким от напряжения голосом осведомился он.

Вместо ответа Дьюи молча зашагал прочь, а я, пряча глупую ухмылку, последовал за ним.

Его старик снова окликнул нас:

— Потому что это — крысиный яд…

Мы даже не оглянулись.

— Вы же знаете, что ягоды остролиста тоже ядовиты, верно?

Я думал, что обмочу штаны от смеха.

— Это не смешно, — заметил Дьюи и с грохотом захлопнул за нами дверь.

Но это было действительно смешно. И самым смешным, как ни странно, оказался тот день, когда мистер Дьюгонь похоронил свою мать.

* * *

Прожив долгую жизнь, полную бед и страданий, которыми она щедро делилась с окружающими, бабка Дьюи наконец-то испустила последний вдох и покинула наш мир с воплями столь же громкими, как и в тот день, когда появилась на свет.

— Отмучилась, страждущая душа, — вздохнул отец Гросси. Молодой священник провел рукой по ее морщинистому лицу и закрыл глаза, устремленные в вечность.

— Еще бы, — пробормотали себе под нос члены семьи, — и мы вместе с ней.

Мне тогда уже исполнилось пятнадцать, и я был удостоен чести нести гроб на траурной церемонии. Это был мой первый опыт подобного рода, и я обрадовался возможности помочь своему лучшему другу.

То утро, когда Альдина Дьюгонь, или бабушка, отправилась в последний путь, выдалось холодным. Дьюи, его отец и Вово — вторая бабушка Дьюи, та, что родом из Португалии, — заехали за мной по дороге. Дьюи жестом приветствовал меня и широко улыбнулся, взглядом указывая на своего странно одетого отца, сидевшего впереди. Я с одного взгляда оценил происходящее: Вово храпела, как медведь во время спячки. А вот мистер Дьюгонь бодрствовал, но при этом совершенно выбивался из общей картины. Он надел спортивный пиджак коричневого вельвета, который был ему явно мал, и белую рубашку, застегнутую на все пуговицы. Галстук-«боло» вполне органично соответствовал черным сапожкам змеиной кожи. В довершение ко всему ремень с бляхой размером с колпак грузовика, на которой красовалась надпись «Если это не кантри, значит, это не музыка», поддерживал на нем выцветшие брюки цвета хаки. Он благоухал дешевым одеколоном и улыбался.

Кивнув в знак приветствия, я ответил на его улыбку.

— Доброе утро, мистер Дьюгонь, — сказал я и покосился на Дьюи.

Друг подмигнул мне, и я едва не поперхнулся, стараясь не рассмеяться во весь голос.

— Похороны обещают стать клевыми, — прошептал я ему на ухо.

Он вновь ухмыльнулся.

— Ты даже не представляешь насколько.

* * *

С самого начала стало ясно, что мистер Дьюгонь удостоил свою обожаемую матушку нищенских похоронных услуг. Директор похоронного бюро с комической грубостью подгонял и торопил дюжину гостей, пришедших на службу. Священник уловил всеобщее настроение и, стремясь поскорее покончить с процедурой, держал речь, словно опытный аукционист. С его благословения тем, кто должен был нести гроб, предложили «удалиться в заднюю часть комнаты».

Я сделал так, как мне было велено.

Пару за парой приглашали отдать последние почести усопшей. Я был потрясен. Ни у кого из присутствовавших на похоронах я не заметил хотя бы повлажневших глаз. «Должно быть, жестокость старой бабки достала всех», — решил я.

— Тех, кто будет нести гроб, просят убрать цветы, — громко распорядился директор, вырывая меня из мрачной задумчивости.

Я приблизился к гробу прямоугольной формы, обитому голубым велюром, прочитал про себя, шевеля губами, последнюю заупокойную молитву и подхватил два дешевых венка. Выйдя на тротуар, я обнаружил, что мистер Дьюгонь решил сэкономить и на машине для перевозки траурных цветов. Сей экономный господин взмахом руки подозвал меня к себе и открыл багажник.

— Сваливай сюда, — распорядился он.

Я был ошеломлен. «Для человека, который только что сказал последнее «прости» матушке, мистер Дьюгонь выглядит не слишком-то опечаленным», — решил я. Честно говоря, на лице его читалось откровенное нетерпение, словно он торопился поскорее разделаться с неприятной и докучливой обязанностью.

Когда я вернулся в похоронный зал, то оказалось, что гроб уже закрыли крышкой и заколотили гвоздями. Следуя указаниям недовольного и раздраженного директора, я схватился за одну из ручек и помог бабке Дьюи устроиться в черном катафалке, чтобы отправиться в последнюю поездку. Это мрачное и гнетущее действо совершенно меня потрясло. Хотя гроб несли шестеро здоровых и крепких мужчин, тело оказалось куда тяжелее, чем можно было ожидать. Хуже того, складывалось нездоровое впечатление, будто оно обладает собственным разумом, перемещаясь внутри закрытого ящика по собственному хотению.

Пока мы ехали в церковь, запах цветов стал настолько назойливым и тяжелым, что грозил вызвать тошноту. Наполовину глухая вторая бабка Дьюи Вово не выдержала и заявила пронзительным голосом:

— Я вот-вот лишусь чувств, чтоб меня разорвало!

Я едва удержался, чтобы не расхохотаться.

Когда мы наконец прибыли к церкви Святого Антония, я с опаской окинул взглядом крутые ступени и поспешил к катафалку. Схватившись за выделенную мне ручку, я закряхтел, напрягся, и мы зашагали. Уже на третьей ступеньке картонный гроб скрипел и раскачивался, словно корабль, терпящий бедствие в шторм и готовящийся пойти ко дну. Я чувствовал, как перекатывается внутри тело, но поделать ничего не мог. Гроб оказался настолько дешевым и хлипким, что оставалось только надеяться, что мы успеем доставить покойницу к алтарю прежде, чем он развалится на куски и старая леди совершит свой последний в жизни кульбит. И вдруг нас остановили. Я посмотрел на мистера Дьюгоня, чтобы понять, в чем причина. На первый взгляд, ничего особенного не случилось. «Должно быть, отец Гросси еще не готов», — решил я.

Мы вшестером застыли на холоде в неподвижности, держа в дрожащих от напряжения руках тяжеленный гроб. Я вновь поднял голову и в следующий миг заметил, как на спину мистеру Дьюгоню, прямо на его безвкусный и аляповатый пиджак, упало сверху несколько комочков птичьего помета. Я оглянулся на Дьюи. Очевидно, мой приятель тоже заметил происходящее и уже трясся от беззвучного хохота. Вово, в свою очередь, тоже разглядела белые кучки птичьих следов и немедленно потянулась за носовым платком. Старая клуша целеустремленно и сосредоточенно принялась вытирать их, чем изрядно напугала мистера Дьюгоня, который явно не заметил птичьей бомбежки. Мне пришлось отвернуться, чтобы не заржать в голос. Это было уже слишком.

К тому времени, как я успокоился настолько, чтобы вновь взглянуть на них, Вово уже ровным слоем, как маргарин, размазала птичьи испражнения по спине ничего не подозревающего бедолаги. Но вот она остановилась и отняла платок, чтобы полюбоваться на дело рук своих, и в следующий миг очередная птичка совершила заход на цель — а потом еще одна и еще. Словно направляемый небесным комедиантом, птичий помет пулеметной очередью прошелся по спине мистера Дьюгоня. Гроб опасно раскачивался из стороны в сторону, заходясь в сдавленной истерике. «Бабка прощается с нами тем единственным способом, который ей всегда нравился», — подумал я.

На мистера Дьюгоня жалко было смотреть. Его спина была сплошь покрыта птичьим пометом. Вово оглядела его и с отвращением покачала головой.

— К чертовой матери… — пробормотала старуха.

Даже у нее не возникло желания вновь взяться за столь неблагодарное дело. К тому же это было бы бесполезно. Носовой платок был уже безнадежно испорчен. Отец Гросси жестом пригласил собравшихся следовать за ним.

Я помог водрузить импровизированный и кое-как сработанный гроб на алюминиевую тележку и бросился в заднюю часть церкви, сдерживаясь из последних сил, чтобы не нарушить приличия. Но меня постигла неудача. В конце концов, я был всего лишь человеком. Последняя скамья содрогнулась от хохота.

Вскоре на место рядом со мной скользнул Дьюи и вытер слезящиеся глаза. Я попытался было извиниться, но тут же сообразил, что мой приятель вытирает отнюдь не слезы печали.

— Отец потрясен и растроган тем, как сильно ты переживаешь кончину бабки, — прошептал он. Последние слова прозвучали сдавленно и неразборчиво, и он зашелся в приступе беззвучного хохота, который издали вполне можно было принять за скорбные рыдания.

Я несколько раз попытался открыть рот, чтобы ответить, но тщетно.

— Клянусь, твоя бабка подстроила все это заранее, — прошептал я наконец. — Столько голубей никак не могли собраться в одном месте случайно и обделать только твоего отца.

Дьюи согласно кивнул.

— Она была злобной старой дурой, чувство юмора у нее было извращенным… И она постоянно пилила его за то, что он такой скупердяй и дешевка.

Я набрал полную грудь воздуха, чтобы передохнуть.

— Твой отец запросто мог прикрыться своей бляхой, как щитом.

Мы хохотали до колик в животе, а гости скорбно кивали головами, присоединяясь к нашей безудержной скорби. В конце концов, мы оба были благодарны небесам за столь странное знамение. «Уж если бабка пробралась наверх, то нам теперь наверняка ничего не грозит».

* * *

На миг я вернулся в настоящее и подумал: «Даже мои детские воспоминания омрачены мыслями о смерти». Но сейчас смерть уже заглядывала мне в глаза и выглядела совсем не смешно. «Быть может, это будет не так уж плохо, если люди в последний раз посмеются надо мной?» — спросил я себя. Но, представив себе лица Мэдисон и Пончика, я постарался отогнать эту мысль. «Стоит придумать что-либо более значимое и выразительное», — решил я.

* * *

Итак, вернемся к моему детству, где смерть оставалась удачной шуткой — пока не коснулась меня лично.

Через год после того, как бабка Дьюи испустила последний вздох, та же участь постигла и мою мать. Тогда мне было уже шестнадцать, и я ухаживал за ней, пока она умирала: подмывал ее, переодевал, кормил и делал все остальное, что делают примерные сыновья в гораздо более зрелом возрасте.

В то утро, когда она умерла, я держал ее за руку, и сердце мое едва не разорвалось от горя, когда она прошептала: «Простите, что я не могу побыть с вами подольше, мальчики». Ее преждевременная смерть наполнила меня странной смесью любви и жалости. Ни мгновения своей жизни мать не прожила для себя, а всегда только для меня и моего брата. Она беззаветно любила нас обоих — причем настолько сильно, что я до сих пор ощущаю ее любовь.

После ее смерти я вдруг понял, что дома меня больше ничто не удерживает. Сняв квартиру у своего дяди Бенни, я быстренько встал на крыло и вылетел из гнезда. Вы знаете, как это бывает. Когда у вас есть быстрая машина, кажется, что вы уже знаете ответы на все вопросы.

* * *

Моим первым и последним соседом по комнате стал барабанщик, так что кровати нам пришлось поставить друг над другом — иначе места для барабанов Мэтта не нашлось бы. За аренду мы платили намного больше, чем следовало бы. Единственное достоинство квартиры заключалось в том, что в арендную плату было включено отопление. Обладая обостренным чувством справедливости, мы постарались по максимуму воспользоваться этим преимуществом. Когда весь остальной мир замерзал, покрывшись коркой льда, мы расхаживали по комнате в одних трусах, распахнув входную дверь настежь. Обставлена наша квартира была в соответствии с непритязательными вкусами людей, не имеющих денег. Единственной приличной вещью в ней смотрелась новенькая и дорогая стереосистема. К концу первой недели я убедил Мэтта в том, что он может повысить свой авторитет и кредитоспособность, взяв ее напрокат. Он с радостью согласился.

Это был тест на выживание с самого начала, поскольку матерей, которые взяли бы на себя выполнение незаметной, черной работы, у нас не было. Полагаю, вопрос заключался в расстановке приоритетов — нам пришлось научиться стирать свои вещи, зато убирать постель необходимости не было. Действительно, какой смысл заправлять то, чему все равно предстояло смяться вновь через каких-нибудь несколько часов? Приготовление еды превратилось в настоящую забаву. На плите неизменно стояла сковородка, обляпанная застывшим свиным салом. Оставалось лишь разогреть ее да побросать в коричневое кипящее масло все ингредиенты, которые мы полагали съедобными. Пиво стало основным продуктом питания в нашем рационе, и я счел себя обязанным взять несколько уроков злоупотребления им: кровать ходила подо мной ходуном, рвота фонтаном опорожняла желудок, и на следующее утро я просыпался с раскалывающейся от боли головой. Юность иногда бывает безрассудно жестокой по отношению к себе.

Хочешь не хочешь, но нам пришлось устроиться на работу. Мэтт подрабатывал мойщиком посуды в индийском ресторанчике за двадцать долларов в неделю. После первой же смены, проснувшись, он обнаружил, что его новенькие кроссовки буквально кишат муравьями. А ведь он уже и так был в долгах, как в шелках. Что до меня, то я выбрал себе другой род деятельности. Я начал работать у МакКаски, в деревообрабатывающем цеху, который изготавливал огромные деревянные барабаны для компаний, производящих кабель и проволоку. На третий день работы, когда я шлифовал катушку ленточной машинкой, до моего слуха донесся жалобный вопль взрослого мужчины:

— Мамочка!

Стерев со стекол очков древесные опилки, я увидел Томми Бигелоу, оператора циркулярной пилы, который прижимал к животу правую руку. По неосторожности он сунул ее под зубья пилы, и она отхватила ему верхнюю фалангу пальца, словно это была шкурка от банана. Это был кошмар. Кровь хлестала, забрызгав все вокруг. Бригадир вызвал карету «скорой помощи», вручил фельдшеру отрезанный палец Томми, обернулся и рыкнул на рабочих, разгоняя их по местам. Когда я вернулся к шлифовке, бригадир похлопал меня по плечу.

— Становись к циркулярке, Дон, — сказал он. — У нас заказ, который мы должны выполнить.

А ведь я ненавидел этого типа лютой ненавистью. Тем не менее мне пришлось смыть кровь и приступить к работе. И все это время я мысленно молился, призывая инспекцию по охране труда, которая пришла бы к нам и прикрыла эту лавочку.

Случалось, что, не в силах заснуть от перевозбуждения и усталости, мы с Мэттом и другими парнями играли в покер. Иногда турниры длились ночь напролет, до самого утра. В окна настойчиво стучались снег и ветер, а мы, раздевшись до трусов и настежь распахнув входную дверь, яростно мусолили карты, пока солнце не обжигало далекий горизонт, разгоняя мглу.

Через два месяца Мэтт похудел на двадцать фунтов и остался без гроша. Я понял, что конец близок, когда двое мужчин в свободного покроя плащах с поясами, занимающиеся конфискацией взятых в кредит вещей из-за долгов, пожаловали к нам, чтобы забрать стереосистему. Родители Мэтта умоляли его вернуться домой. Он не возражал, но остался должен мне чертову прорву денег.

— Просто продай мне все, — сказал я ему, и он так и поступил.

После Мэтта остался всякий хлам, который он выпросил, украл или одолжил, зато долг был выплачен весь, до копейки.

* * *

А потом я встретил Беллу.

Помню, это был типичный португальский праздник со всеми полагающимися острыми угощениями, о которых можно только мечтать: жареной свиной вырезкой в соусе чили с чесноком, сэндвичами с сырокопчеными колбасками и перцем, треской, тушеной фасолью, фава, овощным супом с кудрявой капустой, фаршированными моллюсками с гарниром, запеченными в тесте сардинами и цыплятами на вертеле. На десерт подали хлебцы с черной патокой и козьим сыром, рисовый пудинг, мороженое с йогуртом и булочки, а сладкое красное вино лилось рекой.

Когда дюжина маленьких девочек в костюмах ангелочков с крыльями принесла священнику золотую корону, оркестр заиграл первую мелодию вечера. Праздник Сошествия Святого Духа[6] завершился, и начались гуляния.

Улицы были перекрыты, а над местом вечеринки перекрещивались гирлянды с голыми электрическими лампочками. В центре квартала расположились несколько больших палаток, вокруг которых и кишел людской круговорот.

Когда на землю упали первые капли дождя, я увидел ее, и у меня перехватило дыхание. У нее были песочного цвета волосы, глаза газели и улыбка, ради которой можно было продать дьяволу душу. Собрав все свое мужество, я поинтересовался, как ее зовут.

— Изабелла, — ответила она и улыбнулась.

И тогда я понял, что влюбился без памяти.

Делая вид, что укрываемся от дождя, мы проговорили почти два часа, стремясь узнать друг друга получше. Исходящий от нее аромат сводил меня с ума — от нее пахло ароматизированным белым мылом и кондиционером для белья.

Внезапно небо затянули тяжелые черные тучи, хлынул дождь и засверкали первые молнии. В ливне явственно ощущалась непомерная сила и власть, а целая серия быстрых и стремительных зигзагов молний, сопровождавшихся раскатами грома, заставила всех гуляющих броситься в укрытие. Белла попятилась и уже готова была развернуться и кинуться наутек, когда я спросил:

— Мы с тобой еще увидимся?

Она сняла одну из своих жемчужных сережек.

— Это мои самые любимые сережки на свете, — сказала она, — и носить одну нельзя, она не заменит пару. — Белла протянула сережку мне. — Давай не терять друг друга из виду, хорошо?

— Хорошо.

Я проглотил невесть откуда взявшийся комок в горле.

— Номер 555-8374, но звони до пяти, — прошептала она. — Потом мой отец возвращается с работы.

И, одарив меня на прощание своей замечательной улыбкой, Белла поспешила прочь.

Промокший до нитки, я стоял посреди улицы, повторяя про себя «555-8374», пока цифры эти не превратились для меня в волшебный напев. Сердце подсказывало, что само небо послало мне эту женщину вместе со вспышкой молнии. Поразив еще несколько целей наобум и заставив деревья танцевать в водовороте ливня, тучи рассеялись столь же внезапно, как и появились. Чистый и умытый, окружающий мир засиял новыми яркими красками, распахнув передо мной неведомые дали. Я люблю дождь с грозой. Если она длится достаточно долго, то наступающее после нее умиротворение не поддается описанию.

* * *

И мы таки не потеряли друг друга из виду. Ее отец и вправду был очень строг, поэтому наши встречи происходили украдкой, но при первой же возможности. Я до сих пор не знаю, настоящий то был жемчуг или фальшивый, поскольку так и не спросил; мне было все равно. Настоящим сокровищем для меня стала Белла.

Глава 4

Когда я вернулся домой после странствий по дороге воспоминаний, меня встретил поцелуй жены и три внушительных чемодана, стоявших у двери.

— Мы уезжаем в Винъярд завтра на рассвете, — сообщила Белла.

— Я могу хотя бы принять душ и побриться? — поддразнил ее я.

Она улыбнулась.

— Да, можешь, если поторопишься.

* * *

Хотя высокий сезон еще не начался и мы действительно выехали из дома с первыми лучами рассвета, движение к мысу Кейп было уже плотным. Маршрутный челночный автобус до пристани оказался битком набит. Когда мы подъехали к терминалу Пароходного общества, я наклонился к Белле и поцеловал ее. Во мне нарастало радостное предвкушение, и я спрашивал себя, отчего мы и впрямь всего несколько раз побывали в моем самом любимом месте на земле. Ведь оно располагалось от нас всего в нескольких милях дальше по шоссе, на расстоянии паромной переправы.

Белла приклеилась к борту корабля, но во мне зрелище вздымающихся валов и пляшущих поручней вызывало тошноту, посему я предпочел спуститься вниз и провести время в приятных размышлениях. Когда же это не помогло, я принялся читать одну из судовых брошюр:

«…более ста лет назад Мартас-Винъярд служил домом почти половине китобойного флота всего мира. Сыновья и мужья покидали свои семьи и поднимались на борт гигантских деревянных кораблей, чтобы попытать счастья и заработать состояние. Но по мере того, как нефть становилась все более популярным видом топлива, китовый жир сдавал свои позиции. Винъярд-Саунд и Нантакет-Саунд превратились в главные торговые пути в Атлантике для огромного каботажного флота. Многочисленные суда вставали на якорь в бухте Винъярд-Хейвен в ожидании прилива и попутного ветра. На протяжении последних трех столетий обитатели Винъярда смотрели на море как на источник средств существования. Там, где некогда основой экономики служил китобойный и каботажный флот, теперь правят бал туризм и путешествия…»

Я поднял голову. Линию горизонта гавани загораживали шпили церквей и мачты деревянных кораблей. Как и тогда, когда мне исполнилось десять лет, я почувствовал, что радостный крик уже готов сорваться с моих губ. Я поспешил на наружную палубу, чтобы отыскать Беллу.

Мы причалили в той самой гавани, где Спилберг снимал свои «Челюсти», и в толпе пассажиров сошли по пружинящим металлическим сходням на берег, чтобы влиться в нескончаемый поток туристов, прибывших на остров, дабы потратить свои денежки и обзавестись воспоминаниями, а в воскресенье вечером осуществить массовый исход обратно на материк — загорелыми, улыбающимися и увозящими с собой чемоданы, набитые сувенирами. Многие возвращаются сюда каждый год — из поколения в поколение.

— А мы, наверное, были слишком заняты работой и домом, — подумал я вслух и даже покачал головой, изумляясь собственной глупости.

— Но теперь все изменилось, — утешила меня Белла.

Здесь был совсем другой мир, ни капли не похожий на корпоративную Америку. Я подставил лицо ветру, долетающему из самой большой и шумной гавани на острове, и ощутил на губах привкус соли.

— Это похоже на рай на земле, — добавила Белла.

«Очень на это надеюсь», — подумал я.

* * *

Гостиница «Кинсман-Хаус» располагалась в четырех кварталах от пристани и центра города. Это был прекрасно отреставрированный особняк викторианской эпохи, некогда принадлежавший капитану дальнего плавания, а ныне стилизованный под старинную мини-гостиницу типа «ночлег и завтрак».

Лужайка перед домом притаилась под сенью трех древних дубов. Остановившись, чтобы отдышаться и перевести дух, мы, пройдя под увитой плющом и диким виноградом аркой, вступили на крытую галерею, тянувшуюся вдоль всего здания. Распахнув дверь, я придержал ее для Беллы. В фойе, у дальней стены которого виднелась лестница, в глаза нам сразу же бросились роскошное фортепиано, антикварное бюро с выдвигающейся деревянной крышкой и застекленные створчатые французские двери.

— Есть здесь кто-нибудь? — подал я голос, но мне ответило только эхо.

— Дорин предупреждала, что ее может и не оказаться дома, — пояснила Белла. — Она сказала, что мы можем располагаться и не запирать дверь, если вздумаем уйти на прогулку.

На верхней площадке лестницы нас поджидала записка, в которой нам предлагалось занять одну из трех гостевых спален. Белла открыла дверь и тихонько ахнула.

— Это настоящий рай, — только и сказала она.

Спальня и впрямь выглядела воплощенной девичьей мечтой: королевских размеров кровать, антикварная мебель и цветочные эстампы, которыми от пола до потолка были увешаны стены.

Поскольку мы прибыли достаточно рано, чтобы спасти хотя бы остаток дня, я ощутил прилив сил, чего давно уже не случалось, и помог Белле разобрать наши вещи, пока она обживалась в уютной комнате, которой предстояло стать нашим домом на выходные.

Закончив, Белла с улыбкой повернулась ко мне.

— Все готово, — сказала она.

Я кивнул.

— Отлично… Что ж, идем на прогулку, которую прописала мне доктор Райс.

* * *

Надев толстые свитера и держась за руки, мы отправились на свою первую прогулку по Мэйн-стрит в Винъярд-Хейвен. По обеим сторонам узкой улочки выстроились заведения, которых, казалось, не коснулось время: картинные галереи, сувенирные лавочки, антикварные магазины, продающие мебель и коллекционные предметы. Мы прошли мимо французского ресторанчика. Я покосился на Беллу.

— Быть может, сегодня вечером?

Но она лишь покачала головой.

— Я рассчитывала на что-нибудь более непринужденное.

— А заодно и здоровое? — поддразнил я.

Она кивнула.

Рядом с магазином деликатесов, в который сразу же устремилась Белла, виднелась еще одна мини-гостиница. В магазинчике же обнаружились все ингредиенты, которые были ей нужны для приготовления брускетты.

— Вот это — совсем другое дело, — одобрительно заметила она. — Завтра мы обязательно вернемся сюда, чтобы прикупить еще кое-что.

Спешить нам было некуда, и потому мы попросту глазели по сторонам. Кое-где еще попадались навевающие ностальгию кондитерские, в которых до сих пор сворачивали морские ириски[7] — всевозможных пастельных тонов — прямо на витрине, на виду у прохожих. Сливочные помадки тоже лепили вручную. Словом, все было, как в старые добрые времена. Мы купили полфунта шоколадных помадок с орехами и двинулись дальше, на ходу передавая бумажный кулек друг другу. Время от времени нам попадались на глаза ювелирные лавки, сувенирные магазины и магазины одежды. Повинуясь своей любознательной жене, я покорно заходил в каждый и бездарно растратил весь день. Пройдя мимо лавчонки золотых дел мастера, фотомастерской и риэлторской конторы, мы вышли к гостинице «Мэншен-Хаус-Инн» на углу. И вот уже настала пора поворачивать обратно, что мы и сделали, перейдя на другую сторону улицы.

Театр «Айленд», закрытый на реконструкцию, навевал сладкие воспоминания о прошлом. Завидев книжный магазин «Виноградная гроздь», теперь уже я потащил Беллу на другую сторону улицы, чтобы заглянуть в него.

Это был деловой и независимый магазин, который, казалось, вобрал в себя дух острова. Мы немного походили вдоль полок. Здесь было множество изданий об острове, начиная от путеводителей по туристическим тропам до кулинарных книг и альманахов местных поэтов. Атмосфера отличалась каким-то домашним уютом и умиротворением, и потому покупка превращалась в удовольствие, от чего уже давно отказались крупные сетевые магазины. Поднявшись на второй этаж, я обнаружил небольшой зал, в котором выступали местные авторы и поэты. К сожалению, литературных чтений в расписании на этот уик-энд не значилось. Я приобрел томик «Элегия Ревир-Бич» Роланда Мерулло и вышел вслед за Беллой на нежаркое весеннее солнышко.

Следующий час мы провели, сравнивая цены в нескольких семейных сувенирных магазинчиках. Каждый из них предлагал на выбор одинаковые товары, способные соблазнить самого искушенного покупателя: украшения из морских ракушек и слоновой кости, поделки, привезенные из Кейп-Код (в большинстве своем с рубиновыми стеклами), раковины с колокольчиками внутри, старые ловушки для омаров, переделанные в столики, и буйки всевозможных цветов и размеров. Уже совсем собравшись купить головоломку с видами острова, я одернул себя: «Скорее всего, у тебя не хватит времени сложить ее», — и постарался побыстрее прогнать эту мысль. Даже не знай я этого заранее, определить, что мы попали в квартал художников, было очень легко. Повсюду виднелись статуэтки, рисунки акварелью и чудесные поделки из металла. От корзин с плавучих маяков Нантакета и золотых подвесок-талисманов я перешел к белым плетеным браслетам, которые дети мочили в воде, а потом приклеивали к коже. К концу лета они чернели, и перед школой их приходилось срезать, открывая белые полоски незагорелой кожи на запястьях. Я немедленно приобрел два для внуков.

— Давай купим остальные сувениры перед отъездом, чтобы сейчас не носить их с собой, — предложила Белла.

Заплатив за белые браслеты, я опустил их в карман и проворчал:

— Пойдем поедим. Умираю с голоду.

Мы прошли два квартала до «Черного пса», исторической и легендарной таверны, всемирно известный логотип которой олицетворял собой легкий и непринужденный стиль жизни Винъярда. Разумеется, это была ловушка для туристов, тем не менее я с радостью убедился, что фирменные блюда готовятся из только что пойманной рыбы и включают превосходные десерты. После того как мы съели у незажженного очага густую рыбную похлебку и котлетки из моллюсков, я заказал яблочный пирог с ванильным мороженым. Расплачиваясь чеком за заказ, Белла заодно купила две одинаковые толстовки и наклейку на бампер автомобиля.

— Смотри не надорвись, когда понесешь все это добро, — пошутил я.

Она скорчила мне рожицу.

— Ничего, справлюсь.

Мы зашагали домой. Похолодало, и улицы заполнила толпа туристов, вышедших на поиски развлечений. Среди них попадались весьма интересные личности, и уж чем-чем, а застенчивостью я не страдаю, но сегодняшний вечер принадлежал только мне и Белле. Посему нас вполне устраивало общество друг друга, и, держась за руки, мы шагали рядышком в уютном молчании.

Поглазев на роскошный закат, я опустился на колени и начал молиться. «Отец Небесный, благослови мою семью — Беллу, Райли, Майкла и детей — и даруй им крепкое здоровье духа и тела. Пусть ангелы твои оберегают их покой, и дай им жить в мире и согласии. Благослови тех, кто уже покинул этот мир. Пусть живут они вечно в твоем присутствии. Прости нам грехи наши и помогай нам в трудах наших на стезе к тебе. Аминь».

Я вдруг понял, что впервые с тех пор, как узнал о своей болезни, молился не о себе, а о тех, кого люблю. На душе у меня полегчало.

— Спокойной ночи, — сказал я.

— Спокойной ночи… и не забудь принять лекарство перед сном.

«Как же можно забыть об этом, — подумал я, — если у меня весь день болел живот?»

Из шкафчика я достал запасное одеяло и укрыл им Беллу, чтобы не закрывать окна на ночь. Приняв таблетки, я улегся спать. Мне всегда нравился запах океана и рокот волн, они убаюкивали меня, и вскоре я заснул.

* * *

На следующее утро, съев несколько кусочков дыни с пшеничными гренками, мы взяли напрокат ярко-красный конвертибль[8]. Это была идея Беллы, благослови ее Господь.

Вообще-то, было еще рановато ездить с опущенным верхом, но нас это не волновало. Мысленно я перенесся в юность. Моим первым автомобилем стал «Бьюик Спешиэл» 1965 года выпуска с четырехкамерным движком Wildcat 310 под капотом. Именно за рулем этой машины я впервые познал ощущение подлинной свободы.

Опустив верх, придвинув передние сиденья чуть ли не вплотную к ветровому стеклу и включив радиоприемник на полную громкость, мы с моей девушкой колесили по миру мопедов и велосипедов. Нет ничего более волнующего, нежели чувство пустой трассы, летящей под колеса, когда можно не беспокоиться о том, что твои мозги разлетятся брызгами в разные стороны. Остановившись, чтобы Белла смогла купить припасы для нашего пикника — хлеб, сыр, бутылочку не слишком острого соуса, — я заметил, что мы стали объектом пристального внимания. На губах моих, помимо воли, заиграла улыбка. Белла вернулась в машину и взглянула на меня.

— В чем дело? — спросила она.

— Яблочного пирога не нашлось?

— Там, чуть дальше, есть маленькая булочная, — ответила она и улыбнулась. — А еще нам понадобятся фрукты и овощи.

Я ничего ей не сказал. Откинув голову на подголовник и подставив лицо солнцу, я направил машину на север.

Свернув на одну из боковых тенистых дорог, я утопил педаль акселератора в пол, вслушиваясь, как взревел четырехкамерный двигатель, жадно поглощая бензин галлонами. Хриплый вой выхлопной трубы заглушал остальные звуки. Я покосился на Беллу. Встречный ветер растрепал ей волосы, но она только качала головой и смеялась. На заднем сиденье лежало одеяло и стояла корзина для пикника, рядом сидела любовь всей моей жизни, а бак был полон горючего. «Все-таки жизнь — прекрасная штука», — подумал я.

Чем дальше от моря мы забирались, тем пасторальнее становился окружающий пейзаж. Я с удивлением увидел пасущихся оленей и лошадей. На ярко-синем фоне Атлантического океана овцеводческие фермы и покатые холмы выглядели зеленее, чем в моих воспоминаниях. Морской ветер ласково гладил меня по щекам, и я вновь почувствовал себя молодым. Мы остановились у придорожного лотка с овощами и фруктами, по-прежнему работающего на доверии[9]. Там продавались желе из плодов шиповника и чудесно высушенные шляпки подсолнухов. Пустая банка из-под кофе предназначалась для платежей. Я бросил в нее десятку, взял баночку желе, два подсолнуха для Беллы и несколько овощей и фруктов для себя.

Мы петляли по извилистой дороге, и я не мог припомнить, когда в последний раз ощущал такую радость жизни и беззаботность. Но солнце понемногу начинало припекать, и я вспомнил, что надо ехать дальше, иначе мы рискуем поджариться.

Наконец мы добрались до Аквинны, более известной как Гей-Хед, и поставили машину на стоянку. Пройдя мимо индейцев-вампаноагов, продающих свои кустарные изделия, мы направились к маяку. На вершине холма высотой в несколько сотен футов злобно посвистывал ветер, а снизу доносился грохот волн, разбивающихся о камни. В ноздри ударил гнилостный запах отлива. Я ничего не мог с собой поделать и, зажав нос, повернулся к Белле:

— Господи Иисусе, малышка…

Она шлепнула меня по руке.

Красные утесы плотно облепила ярко-зеленая растительность. Чуть выше линии прибоя росли морщинистый шиповник и приморская слива. Отсюда были прекрасно видны вышедшие в море ловцы омаров и рыбацкие траулеры. Бросив четвертак в подзорную трубу, я стал смотреть, как внизу по пляжу разгуливает парочка нагих сморщенных старичков. Белла вновь шлепнула меня по руке.

— Извращенец.

В этот самый момент на вершину утеса, откуда начиналась тропа, ведущая к маяку, вскарабкался пыхтящий, как паровоз, пухлощекий гид. За ним цепочкой растянулись по меньшей мере две дюжины туристов. Прежде чем пристроиться к ним замыкающим, я подтолкнул Беллу и жестом пригласил ее присоединиться ко мне. К моему удивлению, она повиновалась. Пока внизу, на дороге, негромко урчал мотором туристический автобус, гид пустился в объяснения:

— Гей-Хед получил свое название от ярко окрашенных скальных образований на живописных утесах. Место обитания индейцев племени вампаноаги, оно было свидетелем нескольких страшных кораблекрушений. И сегодня грандиозный маяк на скалах Гей-Хед остается в навигационном строю. Помимо того, что он указывает кораблям безопасный проход, маяк может похвастаться одним из самых живописных местоположений на всем Восточном побережье, откуда открывается потрясающий вид на пролив.

Туристы принялась щелкать фотоаппаратами. Взглянув на Беллу, я пожал плечами.

— Наш я забыл в машине.

— Разумеется. — Она рассмеялась. — Пойду принесу его.

— В ясный день отсюда видно на много миль вокруг, — продолжал разливаться соловьем гид. — Как раз под нами находятся карстовые пещеры, куда заходят окунь и луфарь. Кроме того, с этой стороны острова удобнее всего любоваться потрясающими закатами. Данный маяк является одним из пяти, расположенных на Мартас-Винъярд, и одним из трех, которые взяло под свое крыло Историческое общество.

Белла присоединилась к группе и принялась активно щелкать затвором фотоаппарата. Когда она решила, что с нас довольно, мы направились к одной из палаток и взяли два стакана чая, настаивавшегося в лучах утреннего солнца. Он оказался великолепен. На обратную дорогу Белла заказала дюжину котлеток из моллюсков. Кстати, с теми, что подавали у Фло, они не шли ни в какое сравнение.

* * *

Было уже за полдень, когда мы вернулись в Винъярд-Хейвен и остановились у одного из ярких и аляповатых сувенирных магазинчиков, где уже не найти дешевых товаров. Все необходимое приходится доставлять на остров морем, отчего оно автоматически переходит в разряд импорта — а платят за это туристы. Мы приобрели два гигантских непомерно дорогих полотенца и отправились на пляж.

На участке берега между Оук-Блаффс и Эдгартауном я остановил машину. Плавник, выброшенный морем, разбитые раковины, обрывки старой лески и рыбацких сетей, облепившие груду камней неподалеку, показались нам самым подходящим местом для отдыха. Дети с лопатками и ведрами, равно как и их мамаши, вооруженными книжками в мягких обложках, смотрели, как мы расстелили два своих полотенца и разбили лагерь. Горизонт пестрел парусами прогулочных яхт. «Белла права, — подумал я. — Это и есть рай на земле».

— Спасибо тебе, — вырвалось у меня.

— За что? — удивилась она.

— За такую великолепную идею.

Она обхватила мое лицо ладонями и пообещала:

— Это еще не все.

Солнечные лучи были теплыми и ласковыми, а шелест волн убаюкивал. Должно быть, не прошло и нескольких секунд, как мы уже спали — рядышком, держась за руки.

* * *

Стемнело, и в воздухе уже ощущалась прохлада. Мы хорошо отдохнули и были готовы тронуться в путь. Подняв верх на автомобиле, мы включили обогреватель и вырулили на дорогу. С особенной остротой я вдруг ощутил, как с каждым глотком воздуха в меня вливается дыхание жизни.

Сумерки сгущались, и Белла плотнее прижалась ко мне. Я обнял ее одной рукой за плечи. Глядя на луну и звезды, мы принялись вспоминать свою совместную жизнь. «Как мало иногда нужно, чтобы почувствовать себя счастливым, — подумал я. — И тогда обыденные вещи становятся самыми главными в жизни».

Следующий час мы провели в спорах о том, что следует выбрать на ужин — рагу из моллюсков или фаршированные креветки. По правде говоря, мне было решительно все равно. Живот то и дело сводило судорогой, так что, на чем бы мы ни остановились, я не рассчитывал съесть больше пары кусочков.

* * *

Воскресное утро своих импровизированных каникул мы решили провести в Оук-Блаффс и Эдгартауне. Моя жена настаивала:

— Сначала мы должны побывать в пряничных домиках Оук-Блаффс.

Известное местным жителям под названием «коттеджная колония», это замкнутое сообщество славится сказочными пряничными коттеджами, коих насчитывается аж триста тридцать штук и которые, словно грибы после дождя, выросли вокруг Тринити-парка. С креслами-качалками на террасах, японскими фонариками со свечами, таинственно мерцающими в ночи, и такими романтическими названиями, как «Благословенное время», «Крест Розы» и «Страна Чудес Алисы», они вызвали у Беллы неподдельный восторг. У многих из этих курортных лубочных домиков, украшенных причудливыми завитушками и резьбой, декоративной черепицей, козырьками над крыльцом, арочными двойными дверями и выкрашенных в ярко-розовый, голубой или зеленый цвет, за белыми штакетниками притаились крошечные садики.

— Они похожи на кукольные домики, — заметил я.

Белла кивнула.

— Они просто изумительные!

В самом центре вздымался к небесам Табернакль — открытый собор с арками из кованого железа, окнами из разноцветной мозаики и восьмигранным куполом. Прямо по соседству располагалась Объединенная методистская церковь Святой Троицы. Ее венчал классический новоанглийский шпиль, в который уже трижды ударяла молния. Помню, как я побывал в ней еще мальчишкой, но уже и тогда в ней были окна из дутого стекла, а интерьер выдержан в стиле штампованной белой жести.

— Она по-прежнему остается моей самой любимой, — сообщил я Белле.

А за летними коттеджами, аренда любого из которых обошлась бы нам дороже обучения Мэдисон и Пончика в колледже, манила к себе ежегодная ярмарка, проводимая в гавани Оук-Блаффс.

Это был праздник быстрого питания для тех, кому наплевать на свое здоровье. В воздухе висели тяжелые ароматы сладкой ваты и жареных сосисок в тесте. На пристани играл живой оркестр, а детишки устроили конкурс рисунков мелом на бетонной набережной, по которой, разглядывая лодки и яхты, отправились прогуляться и мы. Я решил дать своему желудку передохнуть, и мы с Беллой ограничились сэндвичами со свининой в местной коптильне с говорящим названием «Бар-Би-Кью», хотя потом и добавили к ним умопомрачительный рулет с омаром, в который продавец не поскупился положить мяса. «Я умираю, — сказал я себе, — но ведь еще не мертв». В конце пристани какая-то толстуха, похожая на тряпичную куклу, орала во все горло:

— Пирожные с клубникой! Покупайте пирожные с клубникой!

Мы остановились, и я повернулся к Белле.

— Какая прелесть, фрукты! — вырвалось у меня.

Она рассмеялась, мы купили одно пирожное и разломили его. Внутри действительно оказалась свежая клубника со взбитыми сливками. Облизывая пальцы, я уже готов был признаться толстухе в любви.

Мы неспешно двинулись, дальше по пристани. Через несколько шагов я остановился и крепко обнял Беллу, начиная понимать, что самое главное в жизни — не делать что-либо, не чувствовать и даже не думать о чем-то. Главное — быть, а не казаться. И быть рядом с женщиной, которой принадлежало мое сердце. Заглянув жене в глаза, я поцеловал ее снова.

— Что на этот раз? — спросила она.

— Ничего, — ответил я. — Просто я люблю тебя.

Мы обнялись и застыли, покачиваясь из стороны в сторону, а толпа обтекала нас. «Иногда достаточно просто дышать, — подумал я. — А остальное от нас не зависит».

* * *

Карусель «Волшебные лошадки» считается старейшей изо всех работающих в стране. В 1884 году ее привезли в Мартас-Винъярд и установили в самом сердце Оук-Блаффс, где вот уже более ста лет ею и наслаждается почтенная публика. Я купил два билета за четыре доллара и попытался поймать латунное кольцо, чтобы выиграть бесплатную поездку. Увы, мне не повезло. Вместо этого мне пришлось расстаться с еще несколькими баксами, отдав их за конус сладкой ваты на палочке и бутылку ледяной воды. Взяв Беллу за руку, я потащил ее обратно к конвертиблю.

Подойдя к машине, я взглянул на жену и не удержался от смеха. К подбородку у нее прилип кусочек розовой сладкой ваты.

— Что теперь? — поинтересовалась она.

— Ничего, — в очередной раз отмахнулся я и распахнул дверцу со стороны пассажира. — Я просто подумал, что иногда невероятные глупости становятся самыми приятными воспоминаниями… хотя понимаешь это далеко не сразу.

Она кивнула, и ее ватная бородка согласно поддакнула моим словам.

* * *

Являя собой сплошной лабиринт глухих переулков и вереницу скромных и непритязательных райончиков, Эдгартаун считается еще одним национальным достоянием. Вдоль тихих улочек расположились элегантные особняки, многие из которых увенчаны «вдовьей палубой», выстроенные еще в девятнадцатом веке успешными капитанами китобойных судов. Я припарковал машину на Саут-Уотер-стрит, и нам пришлось обойти корни огромной японской софоры, пробившиеся сквозь плиты тротуара. В 1843 году капитан Томас Милтон, намереваясь украсить свое жилище, привез ее сюда из Китая в крошечной жестянке.

Эдгартаун стал домом для многих представителей правящих семейств Северо-Востока. Обутые в специальные мокасины с нескользящей подошвой, с собачками в теплых свитерах, они буквально излучали запах денег. При этом они не были лучше или хуже кого-либо из нас, простых смертных, — нет, они всего лишь существовали в другой реальности.

Когда мы неспешно брели по выложенным красной плиткой тротуарам, любуясь потрясающе разнообразной архитектурой, нам навстречу попались две женщины в огромных шляпках, украшенных цветами. Не знай я этого точно, наверняка затруднился бы определить, в каком веке мы оказались, — но только до тех пор, пока мимо нас, держась за руку татуированной девчонки, не прошествовал тип с сережками в ушах. От крошечных магазинчиков и кафешек, словно сошедших с полотен Нормана Рокуэлла, глаз было не оторвать. Наконец Белла нарушила молчание.

— Положительно, мы сошли с ума, раз не приезжали сюда так долго, — призналась она.

Я согласился, и мы зашагали к маяку Эдгартауна. На волнах плясали солнечные зайчики. В гавани рявкнула сирена, и привкус соли у меня на губах стал сильнее.

Над домами в колониальном стиле, которые, казалось, не имели фундамента, так что с улицы можно было шагнуть прямо через порог, под порывами атлантического ветра развевались американские флаги. Большинство особняков было покрыто кедровой дранкой, выцветшей от непогоды, вокруг окон отчетливо выделялись белые наличники, ну а входные двери были выкрашены в неизменный красный цвет. Хотя лужайки перед домами размерами не превышали почтовую марку, на некоторых из них красовались якоря, у других надворные постройки украшали щегольские разноцветные бакены и обрывки рыбацких сетей. Белые кресла-лежаки живо напомнили мне дом.

Наконец мы подошли к краю суши, где напротив маяка расположилась гостиница «Харбор Вью». Белла предпочла остаться на тротуаре, чтобы полюбоваться видами бухты, а я ступил на массивную террасу, опоясывающую здание, сказав:

— Я тут осмотрюсь немножко.

Построенная еще в 1891 году, гостиница, как уверял путеводитель, ознаменовала начало восхождения Эдгартауна к славе летнего курорта. Она задумывалась с размахом, предлагая своим постояльцам комфортабельные Спальни с газовыми рожками и большие гостиные общего пользования. Но гостей, однако же, куда больше привлекал роскошный панорамный вид, открывавшийся с ее террасы.

Сегодня просторная веранда гостиницы была сплошь заставлена креслами-качалками, в которых можно было отдохнуть, любуясь гаванью и яхтами. Я не устоял перед искушением, сел и сделал глубокий вдох.

— Дон… — донесся до меня чей-то напряженный шепот.

Подняв голову, я увидел, что мне призывно машет Белла. Подойдя к краю террасы, я заметил молодую пару, обменивавшуюся брачными обетами в присутствии сотни с чем-то друзей и родственников, которые собрались под бельведером. Оказывается, я едва не вторгся на чужую свадьбу! Поспешно удирая с террасы, я вдруг понял, что должен сделать, — и к тому времени, как вечерний паром причалил к материку, в голове у меня уже сложился детальный план.

— Что означает эта улыбка, хотела бы я знать? — поинтересовалась Белла, пока мы искали свой автомобиль на огромной и грязной парковочной площадке. — Она не сходит у тебя с лица весь день.

— Ничего, — ответил я, целуя ее. — Просто… я очень сильно люблю тебя.

Глава 5

— Значит, боль остается на прежнем уровне, а усталость наступает быстрее? — спросила доктор Райс.

— Да, — подтвердил я. — Иногда даже малейшее усилие утомляет меня до предела.

— Что ж, по мере того как болезнь будет прогрессировать, усталость начнет накапливаться. Весь фокус в том, чтобы приберечь силы до того момента, когда они действительно вам понадобятся… Что-то вроде того, как запустить руку в сбережения, которые вы приберегали на черный день. — Она улыбнулась и вопросительно приподняла бровь. — Как чувствует себя ваша диета?

— Намного лучше, — с ухмылкой ответил я. — Я регулярно ем овощи и клюю зерно… и кое-какую вредную пищу заодно.

Она кивнула.

— Это прекрасно, разумеется, но всему надо знать меру, правильно?

— Я помню.

— Старая поговорка «Мякину заложишь — мякину и получишь»[10] по-прежнему верна.

* * *

Хотя весна была уже в самом разгаре, моя бедная лужайка, над которой я горбатился долгие годы, чтобы привести ее в божеский вид, пребывала в небрежении. Запах свежескошенной травы и гордость от достигнутого безупречного результата — все это перестало занимать меня так, как раньше. Я даже забросил еженедельную полировку машины воском. Вместо этого, будь у меня такая возможность, я бы посетил все курсы, какие только существуют на свете. По мере того как уменьшался мой аппетит, тяга к знаниям становилась всепоглощающей. Вот только времени у меня оставалось очень мало. Охваченный внезапным желанием научиться чему-нибудь, я взялся за каталог «Учебная сеть Южного побережья».

После тщательного изучения выяснилось, что все курсы являются краткосрочными, посещать их можно на правах вольного слушателя, а проводятся они в местных библиотеках, производственных помещениях, церквях, музеях, школах, общественных зданиях и даже частных домовладениях. Читали их специалисты и эксперты в своей области: художники, бизнесмены, повара, компьютерщики, ремесленники, врачи, историки, ученые, столяры и писатели.

«Реальные знания для реальной жизни» — вот как это называлось.

«Помимо удовольствия, новые знания и навыки повышают качество жизни и помогают преуспеть в постоянно меняющемся мире».

«Кулинария и вина», «Дом и сад», «Гуманитарные науки», «Природа и наука» — здесь можно было найти все, способное пробудить интерес у тех, кому еще не надоело учиться новому, то есть у людей любознательных и предприимчивых, у людей, которые стремились расширить собственные горизонты, — у меня, например. «Йога и медитация», «Американский язык жестов», «Школа актерского мастерства» — здесь можно было выбрать недорогое предложение на любой вкус, позволяющее стать более образованным и всесторонне развитым индивидом; настоящим человеком эпохи Возрождения. Подобно толстяку, читающему меню китайского ресторана, я перелистывал страницы одну за другой.

Моему вниманию предлагались курсы гончарной лепки, акварельной живописи и фотографии. Здесь можно было научиться гимнастике тайцзы и тому, как выгодно вложить деньги, а потом записаться на курсы художественного витража и изготовления памятного альбома для хранения газетных вырезок и фотографий. Можно было взять уроки танца живота или игры на гитаре. Косяком шли предложения языковых курсов японского, испанского и гэльского, равно как и фехтования, кикбоксинга или игры в шахматы. Начинающих писателей «Учебная сеть Южного побережья» обещала научить искусству художественного словотворчества, заодно — и весьма практично — предлагая семинар о том, как добиться публикации своих творений.

По окончании курсов слушатели не могли рассчитывать на диплом, мантию или шапочку. Вместо этого я стану счастливым обладателем новых перспектив и ценных знаний, которые останутся со мной до конца моих дней. Я обвел кружочком курсы, которые заинтересовали меня больше прочих.

* * *

Я уверен, что это — одна из двух вещей, о которых Белла всегда мечтала, но так и не получила от меня: я еще никогда не угощал ее обедом собственного приготовления. Похоже, для этого настало подходящее время. А вот для того, чтобы воплотить свою великую идею в жизнь, мне был нужен помощник.

* * *

Перебравшись на жительство в Соединенные Штаты из Португалии, шеф-повар Антоне Карвальо подвизался в качестве такового в Нью-Йорке, заодно подрабатывая редактором колонки новостей о здоровом питании в журнале. Он имел счастье стажироваться в нескольких заведениях Нью-Йорка, включая «Уолдорф-Астория», прежде чем получить назначение на должность шеф-повара в ресторан «Биттерсуит Фарм» в городке Уэстпорт, Массачусетс. Преподавание было его давней мечтой, каковая наконец воплотилась в реальность в 1999 году, когда он объединил усилия с «Учебной сетью».

За четыре сотни долларов его курс выглядел весьма привлекательно. Впрочем, несколько вопросов у меня еще оставалось, поэтому я позвонил ему.

— Я бы хотел приготовить ужин для своей жены… впервые за тридцать лет брака, — сообщил я. — И у меня есть на примете несколько особых блюд для такого случая.

— А именно?

Я стал читать ему по бумажке, которую держал перед собой.

— В качестве закуски я бы хотел подать креветки в кокосовой стружке и соевом соусе. Мы начнем с традиционного супа минестроне и салата из томатов и моцареллы, сбрызнутых оливковым маслом. — Я помолчал немного, ожидая его реакции. Судя по всему, он внимательно меня слушал. — А в качестве жаркого, просто на всякий случай, я бы предпочел приготовить сразу два блюда: цыпленка, фаршированного шпинатом и брынзой, и говяжий филей в сливочном масле с измельченным чесноком и травами. А на десерт… шоколадный кекс.

— Старый добрый шоколадный кекс, а?

— Угу. Она его очень любит. Во сколько мне обойдется научиться всему этому?

— Очень впечатляюще, — отозвался он. — Вы хорошо выполнили домашнее задание. — Он помолчал. — Скажем так, вы потратите больше времени, чем денег, — заявил он наконец, явно растроганный.

— И сколько времени это займет? — стоял на своем я, с безжалостной жестокостью сознавая, что чего-чего, а времени у меня куда меньше, чем денег.

— Я могу научить вас тому, что вы хотите узнать, за три недели: занятия два раза в неделю, по вечерам, по два часа.

Теперь настала очередь восхититься мне.

— Когда мы начнем?

— Завтра вечером, в шесть часов ровно.

— Замечательно! В таком случае до встречи.

Я положил трубку, после чего позвонил Райли.

— Я собираюсь пойти на курсы кулинарии и приготовить ужин для твоей матери, но…

— Ох, папа…

— Да, я знаю. Это следовало сделать давным-давно. Как бы там ни было, мне нужна твоя помощь, чтобы она ничего не заподозрила. Если она спросит, скажи, что я пошел на курсы художественного слова, которые продлятся несколько недель.

— Хорошо, скажу, — пообещала Райли.

— Вот и умница.

* * *

У меня не было выбора. Мне это очень не нравилось, но пришлось соврать Белле.

— Я собираюсь перенести несколько своих историй на бумагу и потому записался на курсы.

Когда они встретились в следующий раз, Райли подтвердила мою выдумку. Итак, на какое-то время я оказался вне подозрений.

* * *

Когда подходила к концу вторая неделя моих мучений на кухне шефа Карвальо, он отозвал меня в сторонку и неохотно сообщил:

— У одних есть талант к стряпне, а у других… э-э… он отсутствует.

— И вы хотите сказать, что я отношусь как раз к последним?

Криво улыбнувшись, он кивнул.

— Скажите честно… Я все-таки сумею приготовить этот ужин для своей жены?

— Конечно, если тайком проведете меня к себе домой и спрячете на несколько часов в кухне, — пошутил он.

Я рассмеялся.

— Звучит весьма соблазнительно, но это дело я должен буду провернуть самостоятельно.

— В таком случае следуйте каждому рецепту буквально, вплоть до последней запятой, и не спешите! — напутствовал он меня, подчеркивая последние слова, как это делает любящий отец, обращаясь к шестилетнему сыну.

Впрочем, я не обиделся, прекрасно помня, откуда он родом.

— Так я и сделаю, — пообещал я, спрашивая себя, принимает ли он срочные вызовы на дом.

* * *

Было утро пятницы, когда я отправил Беллу за покупками. Она поняла, что я что-то задумал, но спрашивать ничего не стала, только улыбнулась мне. Не успела она выехать со двора, как я кинулся наводить в доме порядок, а когда закончил, то потащился на рынок за продуктами. Приняв две таблетки болеутоляющего, я принялся за приготовление ужина. Каждый шаг в очередной раз напоминал мне о том, сколько сделала для меня жена за все эти годы. Я старался в точности выполнять все указания шеф-повара Карвальо и не торопиться, но нервы, натянутые, как гитарные струны, не давали мне расслабиться и заставляли спешить, вынуждая совершать оплошности, и я понимал это. Несколько раз я уже готов был подойти к телефону и позвонить ему, но меня останавливала гордость.

Усталость уже взяла меня за горло и валила с ног, но если и существовал черный день, для которого я приберегал силы, то он наступил сегодня. По крайней мере Белла его заслужила.

* * *

Все закончилось так же быстро, как и началось.

— Боже мой! — ахнула моя жена, когда под ее изумленным взглядом я накрыл стол для ужина и поставил старый альбом Синатры, чтобы после потанцевать.

Если бы можно было отключить вкусовые рецепторы, то приготовленный мною ужин оказался бы восхитительным. Белла изо всех сил старалась держать себя в руках, но уже второй кусочек заставил ее скривиться. Угощение получилось решительно несъедобным. Проглотив третий кусочек, я швырнул вилку на тарелку и сокрушенно покачал головой. Белла улыбнулась мне со своей стороны стола — и продолжала улыбаться, как ни в чем не бывало. В конце концов я присоединился к ней, и вскоре мы вместе хохотали.

— Мне очень жаль, — выдавил я, думая: «Нужно было все-таки позвать шефа Карвальо».

— Не смей извиняться, — сказала она, и лицо ее посерьезнело. — Ты сделал мне просто очаровательный подарок. — На губах Беллы вновь заиграла улыбка. — Твоя забота значит для меня все.

Прошло несколько мгновений, прежде чем я вновь уступил ее мудрости. «Полагаю, она права, — сказал я себе. — Полученный результат всегда стоит меньше затраченных усилий».

Встав, чтобы убрать со стола, я поинтересовался:

— Итак, с чем тебе заказать пиццу?

— С грибами и луком, если можно, — одарив меня ослепительной улыбкой, ответила она.

Кивнув, я направился к телефону, но она схватила меня за руку и притянула к себе.

— Я очень тебя люблю, — прошептала Белла мне на ухо. — И мне очень понравился твой сюрприз. Большое спасибо!

Я постарался скрыть улыбку, уткнувшись носом ей в плечо. Первая часть моего плана удалась; любопытство жены, стремившейся понять, что я задумал, было удовлетворено. И теперь я мог действительно удивить ее впервые в жизни. Я изо всех сил сдерживался, чтобы не засмеяться от радости.

* * *

Я полюбил Беллу с первого взгляда, и она знала об этом. Но жизнь — работа, ребенок, необходимость оплачивать счета и тысячи иных обязанностей — вносила свои коррективы, расставляя приоритеты и требуя нашего внимания. Мы старались, чтобы наши чувства друг к другу не угасли, понимая, что делаем для этого слишком мало.

Я решил, что она ждала достаточно долго, чтобы заслужить ухаживания за собой по всем правилам. Настало время расцветить те немногие и оттого особенно ценные дни, что нам осталось провести вместе, вернувшись туда, откуда все началось. Пока Мэдисон и Пончик помогали мне, делая вид, что трудятся над головоломкой, я строил планы и наслаждался от души.

* * *

Как-то вечером в понедельник я встретился с Виком с ресторане «Сагрес». До запланированного мною грандиозного события оставалась ровно неделя. «Сагрес» располагался на том самом месте, где у нас с Беллой состоялось первое свидание, где сорок один год назад я сделал ей предложение.

— Самое главное — согласованность действий, — заявил я Вику.

Мой друг подмигнул.

— Не волнуйся, все пройдет как по маслу.

Во вторник утром я принялся обзванивать тех, кто умеет играть на акустической гитаре. Мне пришлось перебрать дюжину кандидатов, прежде чем я нашел того, кто умел еще и петь.

— Играть на протяжении трех часов, без перерыва? — уточнил музыкант.

— Или пока она не выбежит вся в слезах.

Парень рассмеялся и сказал, что будет на месте вовремя в ожидании нашего появления.

В тот же день, но уже после обеда, мы с Райли вошли в ювелирный магазин на Вашингтон-стрит в Бостоне.

— Что именно мы ищем? — с важным видом осведомился продавец.

— Обручальное кольцо с бриллиантом, — ответил я. — С огранкой «принцесса»… где-нибудь в районе карата.

Взмахом руки он предложил нам проследовать в отдельную комнату, где высыпал из бархатного мешочка на стол россыпь сверкающих камней и прочел краткую лекцию на тему, которую предпочитают любители бриллиантов: огранка, цвет, чистота и караты. Когда он прикоснулся к третьему камню, я понял, что нашел то, что нужно.

— Она будет в восторге! — воскликнул я и протянул ему кредитную карточку.

В среду я заглянул в любимый цветочный магазин Беллы и заказал дюжину роз на длинных стеблях с гипсофилой и прочей зеленью, распорядившись упаковать их в коробку и доставить в ресторан Вика к вечеру в понедельник.

Четверг вновь застал меня на телефоне. Я подтвердил аренду белого лимузина на вечер понедельника, а еще заказал в магазине кондитерских деликатесов полдюжины конфет «клубника в шоколаде», которые обожала Белла.

— Три бакса за штучку, — сообщил я Райли, — и пусть только она попробует сказать, что они ей не нравятся!

Пятница у меня ушла на то, чтобы закончить поэму «Мгновения судьбы», на сочинение которой я убил несколько недель. Все должно было быть по высшему разряду.

Но самыми трудными и тягостными стали суббота и воскресенье. Мне казалось, что я сойду с ума от нетерпения. Но вместо этого я постарался обуздать распирающую меня энергию и вел себя как ни в чем не бывало. Я ел здоровую пищу, тщательно ее пережевывал, много отдыхал и подолгу гулял по вечерам.

В понедельник я помчался в ресторан «Сагрес», держа под мышкой клубнику в шоколаде и скатанный в трубочку лист коричневого пергамента, перевязанный алой лентой.

— Цветы будут здесь через час или около того, — сообщил я Вику, — а гитарист обещал появиться около шести.

Еще раз заверив, что все пройдет как по нотам, и похлопав меня по спине, Вик посоветовал мне ни о чем не беспокоиться и заниматься своими делами.

— Это будет незабываемый вечер, — сказал он.

Уже сидя в машине, я достал сотовый и позвонил Белле.

— Алло? — ответила она.

— Привет, это я. Будь готова к семи, хорошо?

— Хорошо, — пообещала она. — Намечается нечто необычное?

— Угу. Я уже умираю с голоду.

* * *

Хотя в передней части ресторана были свободные столики, Вик провел нас в комнату, где царил полумрак и, похоже, больше никого не было. Наш столик стоял прямо посредине и был чудесно сервирован. По лицу Беллы я понял, что она заинтригована. Когда мы уселись, Вик зажег свечу.

— Я сейчас вернусь, — сказал он.

Белла забросала меня вопросами, но я отмахнулся и с самым невинным видом предположил:

— Наверное, столики впереди зарезервированы.

Она кивнула и тут заметила, что через несколько столиков от нас сидит какой-то мужчина. Он держал в руках гитару и, прищурившись, вглядывался в нотные записи.

Почувствовав на себе ее взгляд, он поднял голову и улыбнулся.

— Надеюсь, вы, ребята, не возражаете… Меня пригласили выступить здесь на выходных, и сейчас я репетирую.

— Нисколько. Это просто здорово, — сказала Белла, даже не догадываясь, что Гэри уже получил работу.

— Нет проблем, — добавил я, сделав вид, будто вижу его впервые в жизни. Кстати, акустические баллады о любви, которыми принялся услаждать наш слух Гэри, были столь же убедительны.

Белла, разумеется, и не подозревала, что все было тщательно спланировано — сначала белое вино «Пино гриджо» для нее и пиво для меня, — и действо начинается. Вик вернулся с напитками на маленьком круглом подносе.

— Как насчет легкой острой закуски перед едой? — поинтересовался он.

Я улыбнулся.

— Почему бы нам не начать с маленьких моллюсков в чесноке и масле?

Вик коротко кивнул и направился в кухню, а Гэри негромко запел:

— Лучше всего ты говоришь молча…

Белла подалась ко мне и прошептала на ухо:

— Откуда он узнал, что я люблю белое вино?

Мне пришлось уже второй раз пожать плечами, когда Вик вернулся к нашему столику с роскошным букетом алых роз на длинных стеблях. Не говоря ни слова, он поставил их перед Беллой и повернул вазу так, чтобы она заметила поздравительную открытку.

— Ваша острая закуска будет готова через несколько минут, — сообщил он и удалился.

Гэри перешел ко второй балладе, когда Белла раскрыла открытку. Надпись внутри гласила: «Белла, я люблю тебя. Дон». Подняв голову, она вдруг обнаружила, что на нас смотрит весь ресторан.

— И всегда буду любить, — прошептал я, когда она потянулась ко мне и поцеловала.

После того как мы разделались с исходящей паром острой закуской и по второму разу пригубили напитки, Вик поставил перед моей сияющей женой серебряный поднос. На нем лежал свернутый в трубочку свиток пергамента, перехваченный красной лентой. Она взглянула на Вика, но на его лице не дрогнул ни один мускул. Белла перевела взгляд на меня.

— Что…

— Открой, — попросил я.

За моей спиной Гэри по-прежнему перебирал струны.

Она повиновалась. Это было второе, о чем она мечтала, но так и не получила от меня — до сегодняшнего дня.

МГНОВЕНИЯ СУДЬБЫ

…С того мгновения, как я встретил тебя,

Я знал, что между нами вспыхнуло пламя,

Которое не сможет погасить даже проливной дождь.

С того мгновения, как мы заговорили,

Я знал, что всю жизнь буду добиваться

Твоей жаркой и страстной любви.

С того мгновения, как мы соприкоснулись губами,

Я знал, что сердце больше не принадлежит мне

И что я наконец обрел будущее.

С того мгновения, как мы рассмеялись,

Я знал, что мне не хватит всего времени во Вселенной,

Чтобы разделить с тобой радости жизни.

С того мгновения, как мы начали танцевать вдвоем,

Я понял, что значит выражение «лучшая половина»,

И отдался твоему ласковому прикосновению.

С того мгновения, как мы взялись за руки,

Я понял, что отыскал свою единственную спутницу

И что мечты мои вот-вот сбудутся.

С того мгновения, как мы соединились,

Я понял, что попал в рай,

И возблагодарил Господа за встречу с тобой.

С того мгновения, как ты согласилась стать моей женой,

Я понял, что смогу пройти по жизненному пути —

И сквозь сияние солнечного света,

И сквозь холодный проливной дождь.

Белла прочла последние строки, и глаза ее увлажнились. Гитарист перестал играть, в ресторане воцарилась оглушительная тишина, а я опустился на одно колено и открыл коробочку с кольцом.

— Изабелла, — сказал я, — я хочу провести остаток дней своих с тобой. Ты согласна… вновь стать моей женой?

Она, не колеблясь ни мгновения, бросилась в мои объятия. На несколько долгих мгновений мы застыли, обнявшись.

— Я очень-очень тебя люблю, — прошептала она сквозь слезы, спрятав лицо у меня на груди.

— Я знаю, — ответил я. — Но…

Она отстранилась и взглянула мне в глаза.

— Но что?

— Но ты так и не ответила, — с улыбкой напомнил я.

— Да… Я говорю: да! Я согласна! — выдохнула она и вновь прильнула ко мне.

Собравшиеся вздохнули в унисон и дружно захлопали в ладоши, когда мы с Беллой вернулись к действительности. Понадобилось некоторое время, прежде чем за другими столиками возобновились разговоры и гости вернулись к своим тарелкам и блюдам.

Посмеиваясь, я представил свою прекрасную супругу Гэри, гитаристу. Пожимая ей руку, Гэри признался:

— Я здорово нервничал.

Я купил ему пива, и тут Вик подал нам заранее заказанный ужин. Хотя Белла не притронулась к своей порции, я ел с аппетитом и слушал, как Гэри одну за другой наигрывает очаровательные мелодии. К тому времени, как подошла очередь десерта, клубники в шоколаде, Белла растрогалась настолько, что не могла вымолвить ни слова. Она вновь притянула меня к себе, чтобы поцеловать.

— Вечер получился просто потрясающий, — прошептала она.

— Это тебе за все те годы, что ты была мне верной и любящей женой.

Мы собрались уходить, и очередной взрыв оваций проводил нас до двери. Я распахнул ее перед своей любимой, которая обнаружила, что у тротуара нас поджидает роскошный белый лимузин, и обернулась ко мне.

— Выходит, ничего еще не кончилось?

Я покачал головой.

— Для нас с тобой это не закончится никогда.

Мы зашагали к лимузину, и тут на меня нахлынула волна тошноты, грозя погубить все. «Сегодняшний вечер принадлежит Белле, — сказал я себе, — и нам обоим. Держись. И не вздумай испортить его рвотой!»

* * *

Через пару недель, которые пролетели как один миг, свадебная церемония состоялась в присутствии родственников и нескольких близких друзей. Пока мировой судья трепал языком, я заглянул в глаза своей невесты и едва не расплакался. Мы с ней очень любили друг друга, но у нас оставалось совсем мало времени. Она была для меня всем.

— Если бы я мог прожить тысячу жизней, — сказал я ей, — я бы всякий раз выбирал в спутницы только тебя.

Завершающим сюрпризом для моей прекрасной невесты стало то, что наш прием обслуживал ресторан «Сагрес». Нам подали такое же угощение, каким мы наслаждались много лет назад: жареную свиную вырезку в соусе чили с чесноком, сэндвичи с сырокопчеными колбасками и перцем, треску, тушеную фасоль, фава, овощной суп с кудрявой капустой, фаршированные моллюски с гарниром, запеченные в тесте сардины и цыплят, жаренных на вертеле. На десерт у нас опять были хлебцы с черной патокой и козьим сыром, рисовый пудинг, мороженое с йогуртом и булочки, а сладкое красное вино вновь лилось рекой.

Хотя огромных шатров-палаток и гирлянд голых лампочек, болтающихся над мокрой блестящей мостовой, на этот раз не было, Гэри со своей акустической гитарой оказался настоящим волшебником, и мы танцевали под классику Кита Уитли «Когда ты молчишь». Потом к нам присоединились Райли, Майкл, Мэдисон и Пончик, мы взялись за руки и встали в круг на танцполе. Это был незабываемый вечер.

* * *

Когда гости наконец разошлись, мы вернулись домой в сиянии лунного света. На подъездной дорожке я заключил новобрачную в объятия.

— Я знаю, мы никогда не говорили об этом, но как насчет того, чтобы провести наш медовый месяц где-нибудь в тропиках… например на Барбадосе?

Я ожидал взрыва радости. Белла давно мечтала побывать там.

Она крепко обняла меня и пожала плечами.

— Я тоже подумывала о тропиках… Правда, о другом месте.

Я растерялся.

— О каком, если не секрет?

— Я думала о том единственном месте, которое встало между нами; том самом, с которым ты до сих пор так и не примирился, Дон.

Мне вдруг стало так тоскливо и горько, что защемило сердце. Она говорила о Вьетнаме. При одном только воспоминании о нем у меня до сих пор перехватывало дыхание — причем совсем не так, как было тогда, когда мы с Беллой обменялись брачными обетами.

— Но…

— Барбадос — это, конечно, очень мило с твоей стороны, — прервала она меня, — и я очень ценю твое предложение, но, думаю, куда важнее взглянуть в лицо прежним демонам и в конце концов забыть о них… вместе. Вдвоем.

Она была права.

— Ладно, — согласился я. — Вот только я не уверен, что Нам[11] станет подходящим местом для медового месяца.

Она поцеловала меня в щеку.

— Пока мы вместе, какая разница, где именно мы находимся?

Я поцеловал ее в ответ, ощущая возбуждение и страх… И тошноту. Рак грыз и подтачивал меня изнутри.

Глава 6

После незабываемой ночи я проснулся ни свет ни заря, но Беллу будить не стал, оставив ее досматривать сны, и в тусклых предрассветных сумерках долго рылся в стенном шкафу в коридоре, прежде чем сумел отыскать старую картонную коробку из-под обуви. В ней лежала всякая всячина, дорогая мне как память: серебряный доллар, жемчужная сережка, цветная зарисовка меня с внуками, лапка белого кролика и небольшая деревянная шкатулка с моим сокровенным секретом — посланием для Мэдисон и Пончика, которое они получат, когда меня не станет. Были здесь и два письма: одно, написанное мною Марку Сузе много лет назад, и второе, которое я получил от Дьюи несколько лет назад. Покачав головой, я вернул письмо Дьюи в коробку вместе со всем остальным.

Сидя во влажном от росы деревянном кресле, я принялся читать пожелтевшее письмо, написанное мною давным-давно павшему товарищу:

Дорогой Марк!

Трудно поверить, брат, но прошло уже десять лет с тех пор, как мы вместе служили в Наме… целых десять лет после твоей смерти. Мы были пехотинцами, и потому на нашу долю выпали все ужасы, какие только можно и нельзя себе представить. Нас называли «Команда мечты», хотя то, что нам довелось пережить, напоминало скорее ночной кошмар. Вернувшись домой, я обнаружил, что наши взгляды на Вьетнам разительным образом отличаются от тех, которых придерживаются наши соотечественники. Уверен, что очень немногие из них знают о растерзанных детях, которых мы там видели, и еще меньше — осознают реальную цену свободы. Знаешь, я им завидую. А еще мне жаль, что мы с тобой так и не поговорили о боли до того, как ты ушел навсегда.

Во время боев погибло много друзей, а еще больше было нарушено обещаний теми, кто отправил нас в джунгли. Хотя я и вернулся домой с виду целый и невредимый, в душе у меня накопилась такая ярость, что она стала для меня непосильной ношей. Кое-кто говорил: «Ты служил своей стране». Я бы хотел, чтобы эти парни своими глазами увидели, что там творилось на самом деле.

Вернувшись, я прихватил с собой с войны сувенир под названием ПТСР[12], а заодно и кошмары, воспоминания, депрессию и бессонницу. Кроме того, меня мучили дикие головные боли и загадочные проблемы с пищеварением. Но, согласно заключению Управления по делам ветеранов войны, все мои проблемы никак не связаны с военной службой, посему на помощь я рассчитывать не мог. А потом я вспомнил тебя и мне стало стыдно, что я вообще посмел жаловаться.

Еще до того проклятого дня я чувствовал, что в джунглях тебе пришлось тяжелее всех нас… особенно когда ты пытался оказать первую помощь тем вьетнамским детишкам, которые все-таки умерли от ран. Эти жуткие картины преследовали меня долгие годы. Мне остается только молиться, чтобы они оставили в покое и тебя.

Когда мы вернулись домой, «Команда мечты» распалась, мы потеряли друг друга из виду и встречались только на редких торжественных мероприятиях. Просто нам было легче не видеть лица, которые напоминали о нелегких пережитых временах, — и не имеет значения, как сильно мы любили тех, кто за этими лицами скрывался.

Марк, можешь мне поверить, что понадобились годы для того, чтобы понять: в тех проклятых джунглях я ни на миг не оставался один. Пожалуй, это величайшая трагедия, которую мы вынесли из Вьетнама. Никто из нас не должен был страдать в одиночку. Тем не менее все мы испытали эти прелести на собственной шкуре.

Я все еще молюсь о том, чтобы смерть принесла тебе мир, покой и освобождение от своих демонов. Я пишу это, чтобы ты знал: ни я, ни все остальные тебя не забыли.

Я люблю тебя, брат. Скоро увидимся.

Твой товарищ навеки,

Дон ДиМарко

Сложив письмо, я вновь задумался о разрушительном действии, что оказал на нас Вьетнам. Хотя блестящие медали давно потускнели, война до сих пор не закончилась. Я изо всех сил старался забыть прошлое, но в тот год моей жизни я оказался в эпицентре урагана, который оторвал меня от всего, что было мне дорого, и который до сих пор бушует у меня внутри, калеча и уродуя душу.

Подняв голову, я увидел, что на пороге стоит Белла и смотрит на меня.

— Ты права, — сказал я. — Мне и вправду нужно вернуться в Нам, чтобы примириться с ним.

Незаживающая боль мешает росту и угнетает душу, и все это продолжается слишком долго.

— Пойду поищу подходящий рейс, — сообщил я.

Она кивнула и вернулась в дом.

Я поднялся вслед за ней, но, прежде чем подойти к компьютеру, заглянул в коридор и вытащил из шкафа чемоданы, с которыми мы ездили в Мартас-Винъярд. «Хотя я очень сомневаюсь, что эта поездка окажется столь же приятной», — подумал я.

* * *

Мне почему-то показалось, что полет длился куда дольше, чем раньше: от Нью-Йорка до Анкориджа на Аляске мы летели семь часов. Перелет до Тайбэя отнял у нас еще одиннадцать часов. И уже оттуда мы еще пять тревожных и напряженных часов летели во Вьетнам. Единственным светлым пятном в этом утомительном путешествии стала посадка на самолет в Нью-Йорке. Я вдруг заметил трех американских солдат в камуфляжной песочной форме, сидевших на диванчике. А через полчаса после взлета трое пассажиров первого класса предложили поменяться с ними местами в знак благодарности. И каждый раз при виде солдат, пробиравшихся в переднюю часть самолета, сердце мое переполняла вновь обретенная гордость.

— Похоже, кое-что изменилось с тех пор, как ты вернулся с войны, — прошептала Белла.

Я кивнул. Это был совсем не тот прием, который оказали мне.

— Самое время, — с нажимом добавила она.

* * *

На последнем отрезке пути в Нам я вернулся в те уголки памяти, в которые поклялся никогда не заглядывать вновь.

Белла подтолкнула меня локтем.

— Можешь поделиться со мной, если хочешь.

Я улыбнулся ей.

Она заглянула мне в глаза.

— Поговори со мной, Дон. Совсем необязательно проделывать это в одиночку.

Я почувствовал, как гора свалилась с плеч, и даже подивился тому, с какой легкостью ухватился за возможность, едва та представилась, рассказать о том аду, в котором побывал много лет назад.

— Ты помнишь, что в армию я решил вступить, главным образом, чтобы не стать таким, как мой отец…

Она кивнула и обеими руками взяла меня под локоть.

Меня не пришлось долго уговаривать. Я начал рассказ и мысленно перенесся в те далекие уже дни…

* * *

Странно, чем вы готовы поделиться с людьми, когда узнаете их поближе. У Сета Кабрала отец тоже, как выяснилось, был настоящим ублюдком, а Кэл Андерсон любил женщину так же глубоко и сильно, как я Беллу.

Что касается Сузы, то лишь по какому-то непонятному капризу судьбы мы стали с ним близки, как братья. Остальные ребята в шутку прозвали Сузу, Кэла, Сета и меня «великолепной и ужасной четверкой» — мы были неразлучны с лагеря для новобранцев, вместе попали в школу повышения боевой подготовки пехоты и вчетвером прибыли во Вьетнам.

Правительство научило нас убивать, и не было лучшего места на земле, чтобы довести до совершенства полученные нами навыки, чем джунгли Юго-Восточной Азии. Мы никогда не ложились спать в крытых соломой вьетнамских хижинах, да и в своих бараках тоже, если на то пошло, потому что под полом водились крысы размером с собаку. У большинства из нас была паховая чесотка, и кожа воспалялась от колен до груди, потому что нам никак не удавалось обсохнуть. Ну вот мы и раздевались догола, залезали на крышу бараков и вызывали артиллерийскую поддержку потехи ради. Поэтому каждая ночь у нас была похожа на Четвертое июля[13]. А пока мы там спали, три хорошо натасканных пса патрулировали периметр лагеря, обнесенный колючей проволокой. Это были две овчарки и доберман — и они не единожды спасали наши шкуры.

Они знали все до единой дыры в периметре, чем и пользовались сполна. Нередко мы просыпались от воплей какого-нибудь вьетконговца[14]. Собаки заставали его врасплох, запутавшимся в переносном проволочном заграждении, после чего рвали на куски, словно спинную часть говяжьей туши. Они буквально пожирали партизан заживо. Офицер службы К-9[15] специально никогда не кормил их досыта и предупреждал, чтобы мы тоже ничего им не бросали. Поэтому они оставались достаточно голодными, чтобы добывать себе пропитание охотой. Каждое утро сержант Руджеро выходил на прогулку и добивал попавших в ловушку вьетконговцев пулей 45 калибра в голову.

Одним из самых горьких и печальных в Наме стал день, когда у офицера службы К-9 закончился срок командировки и он стал готовиться к отправке домой. Сержант Руджеро заявил ему, что он не сможет забрать с собой собак. По его словам, они уже отведали человеческой крови — собственно говоря, целый год они питались исключительно человечиной, — и потому их нельзя выпускать обратно в реальный мир. Поскольку о том, чтобы передать их другому хозяину, и речи быть не могло, Руджеро предложил пристрелить их. Офицер службы К-9 поблагодарил его, но отказался.

— Это мои собаки, — возразил он, — и я сам сделаю это.

Я подошел поближе, чтобы посмотреть. У меня было такое чувство, будто мне снова восемь и глаза мои наполняются слезами. Тот парень выстроил трех своих верных друзей и первому пустил пулю в голову доберману. Овчарки даже не шелохнулись. А потом, одну за другой, он прикончил и их. Я отвернулся и ушел. На душе у меня было пусто и гадко. Я был благодарен этим псам за службу, и, пожалуй, тогда я относился к ним лучше, чем к большинству людей. Собаки были другими. Они ведь не сами сделали свой выбор. Их научили убивать людей, и они ни разу не подвели нас…

* * *

Я остановился и умолк. Мертвые собаки — одно дело, но слайд-шоу в моей голове начинало показывать человеческие лица.

Белла лишь крепче стиснула мою руку, по-прежнему не говоря ни слова.

На мгновение я задумался о том безумии, каким был Вьетнам на самом деле: перестрелки постепенно переросли в полномасштабную войну, причем участие США становилось все заметнее. Самые ожесточенные бои произошли в начале 1968 года, во время празднования вьетнамского Нового года, известного как Тет. Хотя так называемое «наступление Тет» закончилось военным поражением Севера, его психологические последствия изменили ход войны.

Мы прибыли в страну в конце 1968 года, когда президент Джонсон приказал прекратить бомбежки Северного Вьетнама. В 1969 году, когда президент Никсон распорядился начать вывод войск, умер Хо Ши Мин, президент Северного Вьетнама. Дома шли массовые демонстрации протеста, когда истек срок нашей командировки. К тому моменту, по нашим данным, война унесла жизни одного миллиона трехсот тысяч вьетнамцев и пятидесяти восьми тысяч американских военных. Если в ней и был победитель, то нам об этом сказать забыли.

Отвлекшись от своих мыслей, я увидел, что Белла с ласковой улыбкой смотрит на меня. Только она могла предоставить мне личное пространство, в котором я так нуждался, и одновременно оставаться рядом. Душевно и эмоционально я почувствовал себя лучше и подумал: «На этот раз я попал в хорошие руки». Физически, однако, я не мог представить себе ничего хуже тех зазубренных ножей, что терзали верхнюю часть моей брюшной полости. «Срочно нужно принять болеутоляющее, — понял я, — иначе у меня не хватит сил даже на то, чтобы выйти из самолета».

* * *

Когда мы приземлились в городском аэропорту Хошимина, местные жители приветствовали нас с Беллой, словно дорогих гостей, традиционными восточными поклонами. Это было неожиданно, и я ощутил неловкость. «Там, где раньше на нас были нацелены стволы винтовок, теперь нам раскрывают объятия?» Повернувшись к Белле, я пожал плечами. Какое-то чувство не давало мне покоя, и не понадобилось много времени, чтобы уразуметь, какое именно. Меня больше не душила ненависть, всепоглощающая и жаркая, рожденная страхом как лишиться собственной жизни на этой войне, так и отнять чужую ради дела, в которое я не верил и которого не понимал.

Подхватив сумки, мы вышли из терминала аэропорта, чтобы взять такси. И вот тут я испытал буквально физическое потрясение. На меня обрушились почти невыносимые жара и влажность, живо напомнив о том, каких трудов стоило выжить в таком климате. «Некоторые вещи с годами не меняются», — подумал я.

Пока мы ехали по городу, направляясь к заказанной гостинице, сердце готово было выскочить у меня из груди, но глаза не упускали ни единой подробности.

Вьетнам был древней страной, отчаянно пытающейся не отстать от современного мира. Несмотря на большую численность населения, технологии оставались отсталыми либо вообще отсутствовали. На дорогах было больше мопедов и велосипедов, чем автомобилей. Но более всего меня поразило то, что люди выглядели счастливыми: большинство улыбались, остальные приветливо махали руками. Уголки губ Беллы, наблюдающей за моей реакцией, дрогнули в улыбке. Она уже поняла, что я ошеломлен и растерян.

Вдоль дороги сотнями стояли люди; продавая кур, канистры с бензином, содовую и сигареты, некоторые расположились прямо у своих домов.

— Даже странно, что в такой некапиталистической стране все что-нибудь продают, — шепнул я на ухо Белле.

— Таков порядок вещей, полагаю, — ответила она.

Водитель такси резко свернул к тротуару и выскочил из машины, чтобы достать наши чемоданы из багажника. Открывая и придерживая дверь для Беллы, я вдруг почувствовал, как что-то больно укусило меня за шею. Я с силой хлопнул по тому месту ладонью. «Комары тоже ничуть не изменились. Нам по-прежнему кишит ими».

За шестьдесят три американских доллара в сутки мы вселились в четырехэтажный отель во французском колониальном стиле под названием «Континенталь». Он располагался в самом сердце делового района, совсем рядом со знаменитым городским театром. Мы переступили порог номера, и я, учитывая предыдущий опыт, снова испытал некоторую растерянность. Комната была выдержана в стиле старинного особняка, с прекрасным видом на город, чудесной двуспальной кроватью и ванной с лейкой душа над головой. Пока Белла раскладывала наши вещи, я пробежал глазами внушительный список удобств и служб, которые предлагал своим постояльцам отель: кондиционеры в номерах, сувенирный киоск, несколько ресторанов, прачечная, парковка, бар-салон, бизнес- и фитнес-центр, спа и сауна.

— Вот это да… — пробормотал я себе под нос и встал с постели, чтобы полюбоваться видом на город.

Под самым нашим окном, на углу, устроились две молоденькие проститутки, предлагающие свой «товар». Я покачал головой. Создавалось впечатление, будто внизу снова наступил 1968 год.

Белла вздремнула чуток, чтобы прийти в себя после долгого полета, а вот мне — как это ни удивительно! — не давало уснуть возбуждение. Перелистывая от нечего делать какие-то журналы, я вдруг наткнулся на свое прошлое:

…Город Хошимин расположен на правом берегу реки Сайгон. Численность населения — 5 млн 250 тыс. человек. Это самый большой город в стране, крупнейший порт, деловой и промышленный центр Вьетнама. Имея строгую геометрически правильную форму, широкие проспекты, обсаженные деревьями, и тенистые парки, он славится своей красотой и космополитической атмосферой. Сегодня США являются крупнейшим торговым партнером Вьетнама, ежегодно импортируя товаров на несколько миллиардов долларов. К ним относятся бытовая электроника, одежда, обувь и запчасти для автомобилей.

Отложив журнал, я подошел к окну. Память подсказывала, что в свое время этот город был штаб-квартирой армии США и вооруженных сил Южного Вьетнама, сильно пострадавших во время «наступления Тет». В 60-е годы и в начале 70-х город наводнили беженцы из сельских районов, численность которых достигала миллиона человек, породив проблему перенаселенности и чрезмерной скученности.

Белла тихонько засопела, и я решил, что лучшего времени, чтобы взглянуть в лицо своим демонам, мне не найти. Сунув в карман две таблетки болеутоляющего на всякий случай, я выскользнул на улицу.

* * *

В отличие от Ханоя, где температура может понижаться до пятидесяти градусов[16], в городе, который некогда был известен мне под названием Сайгон, круглый год царило лето. Улицы наполнял перезвон велосипедных колокольчиков, рев клаксонов автомобилей и многоголосый гул людей, разговаривавших на родном языке. Проходя мимо, я внимательно вглядывался в лица. Мне казалось, что большинство из них искренне рады видеть меня. Из домов доносилась музыка, а однажды до моего слуха долетел детский смех. Я замер на месте. Маленькие человечки, некогда расставлявшие нам мины-ловушки, превратились в тех, кем и были на самом деле, — самых обычных детей, занятых своими играми и забавами. Я окинул улицу внимательным взглядом, высматривая опасность. Но вокруг все было спокойно. Те, кто без колебаний вырвал бы чеку у гранаты и закинул ее мне в спальный мешок, теперь чистили обувь и торговали всякой всячиной в боковых улочках и переулках. Мне понадобилось некоторое время, чтобы свыкнуться с происшедшими изменениями — смехом вместо криков раненых и умирающих, ароматами сластей у уличных торговцев вместо вони гниющей плоти, улыбками на лицах людей вместо скорби, когда они собирались в деревне, чтобы оплакать кого-то, к чьей смерти мог быть причастен и я.

Я прошелся еще немного и, наверное, потерял счет времени. Забредя на какую-то барахолку, я вдруг заметил старика, продающего американские армейские жетоны. На мгновение я даже задохнулся от ярости и едва не потерял контроль над собой, но вовремя опомнился и отступил в сторону. «Мы с Беллой приехали сюда для того, чтобы оставить боль позади, а не порождать новую. Это больше не моя война», — сказал я себе и испытал облегчение. Даже в своем разбитом состоянии до отеля я добрался в рекордные сроки.

Меня встретила Белла, встревоженная и рассерженная.

— Прости меня… — начал было я.

— Нет! — гневно перебила она меня. — Из-за тебя я чуть с ума не сошла. Кроме того, предполагалось, что мы должны пройти этот путь вместе. Или нет?

— Знаю, но…

— Никаких «но», — вновь оборвала она меня, но выражение ее лица говорило, что она уже успокаивается. — Это и мой медовый месяц тоже, так что обещай мне, что отныне мы будем неразлучны.

— Обещаю.

* * *

Я извинялся всю первую половину ужина, а всю вторую объяснял, какие чувства мне довелось испытать сегодня. При виде явного облегчения, с которым я изливал душу, тревога в глазах жены угасла.

Отель обещал ужин в романтической и стильной атмосфере, что подразумевало и большой выбор блюд по разумным ценам. Впрочем, я с трудом заставил себя проглотить кусочек и не притронулся даже к воде со льдом. Чтобы исключить всякие неожиданности — и придерживаясь старых и нелепых привычек, — я пил дорогое импортное пиво. Белла неохотно последовала моему примеру. Обслуживание, кстати, оказалось безукоризненным, хотя официантов можно было заподозрить в корыстной любви к американским долларам. Глядя, как я ковыряю палочками в плошке с белым рисом, Белла осведомилась:

— Это все, что ты намерен есть, пока мы будем здесь?

— В сувенирном киоске я заприметил голубые жестянки шведского сливочного печенья. Я намерен прихватить парочку на обратном пути.

Она покачала головой и хихикнула, но тут же оборвала смех. Выражение ее лица изменилось.

— Это все желудок? Тебе плохо?

— Нет, нет. Все дело в пище, — поспешил я успокоить ее. — Вьетнамская кухня мне никогда не нравилась.

Но это была ложь. Рак играл буги-вуги на моей пищеварительной системе, так что какая именно это была кухня, значения не имело — я просто не мог заставить себя проглотить еще хотя бы кусочек.

* * *

На следующее утро мы выехали на автомобиле на север, в Дананг. Несмотря на то что Белла старалась, как могла, успокоить меня, мне уже давно не было так страшно. Откровенно говоря, даже жестокий приговор, который вынесла доктор Райс, не вызвал такой жуткой паники, которая охватила меня сейчас.

— Все в порядке, я с тобой, — прошептала Белла, и я буквально кожей ощутил, как она пытается вдохнуть в меня остатки своего спокойствия, прятавшегося под встревоженным выражением лица.

На окраине города нас встретил деревенский пейзаж, зеленый, мирный и покойный. Нигде не было видно пламени пожарищ или дыма разрывов, а за углом нас не подстерегала неумолимая судьба. Некогда бывшие адом на земле, сейчас джунгли казались царством красоты и безмятежности. Повсюду играли дети, мужчины и женщины работали на рисовых полях и пасли скот. Одетые в свои крестьянские шляпы, саронги и бамбуковые сандалии, они занимались своим делом, как и тысячу лет назад, — и даже землю пахали на буйволах.

Мы проезжали одну маленькую деревушку за другой, но везде глаз натыкался на однокомнатные хижины, стоящие на сваях. Водитель ехал медленно — причем настолько, что я заподозрил: это Белла попросила его не спешить. Люди больше не разбегались в поисках укрытия при нашем появлении, а напротив — выходили на открытое место, чтобы приветствовать нас. Несколько раз мы даже останавливались, чтобы поздороваться с ними. Кое-кто поджидал нас прямо на дороге, другие встречали в своих деревеньках. Я отчаянно пытался взглянуть на этот мир другими глазами — и на какое-то время даже преуспел в этом.

Мы уже подъезжали к Данангу, когда из какой-то деревни до нас долетел приглушенный, слабый звон колокольчика, и меня вновь охватила паника. Я попытался скрыть ее, но Белла крепче сжала мне руку, показывая, что все понимает.

— Не забывай, что я здесь, рядом с тобой, — сказала она.

И тогда я увидел его. Колокольчик болтался на шее у козы. Я сделал глубокий вдох и огляделся по сторонам. Мне нужно было очень постараться и привить своей психике новый взгляд на этот мир. Это был мой последний шанс обзавестись другими воспоминаниями и сохранить совсем иную память об этой стране. Я приехал сюда, чтобы создать новую картинку и выявить более благоприятную перспективу, и не собирался упускать его. Хотя большинство моих ощущений укоренились слишком глубоко, чтобы я мог надеяться изменить их, от некоторых, самых гнетущих, можно было попытаться избавиться — от тех чувств, которые не имели иной цели, кроме как незаметно и беспощадно пожирать меня изнутри, продолжая разрушать любое реальное умиротворение.

Мы въехали в очередную деревню, и запах сырой земли и прикосновение обжигающих лучей солнца к лицу вернули меня в 1968 год. Где-то рядом в хлеву захрюкала свинья. Женщина, стирающая белье руками, что-то негромко напевала себе под нос. Глаза наши встретились, и она улыбнулась. Я улыбнулся в ответ, хотя тошнота выворачивала меня наизнанку.

Еще сотня ярдов, и мы оказались на месте, где мой лучший друг простился с жизнью. Не знаю почему, но я вдруг ощутил присутствие Марка Сузы, когда вышел из машины. Однако моего друга здесь не было, за что я был ему благодарен.

Из-под одной из хижин выскочила маленькая собачонка, и сердце у меня едва не оборвалось. Я успел лишь глотнуть воздух широко раскрытым ртом, когда мир начал вращаться, перед глазами все поплыло, но в следующий миг Белла схватила меня за плечи и заглянула мне в глаза.

— Все в порядке, родной мой, — своим милым голосом сказала она, — и ничего плохого не случится. Мы приехали сюда, чтобы заключить мир.

Кажется, я улыбнулся в ответ, но разум уже отказывался мне повиноваться. Словно хорошо организованная засада, прошлое внезапной и жестокой волной погребло меня под собой. И я вновь оказался в 1968 году…

* * *

Сырость… Здесь властвовала всепроникающая проклятая сырость. Дьявольская ирония судьбы, учитывая, что это был сущий ад на земле. Страх буквально парализовал волю, и нам приходилось сражаться с врагом, который ничем не отличался от друга. Женщины и дети умели убивать ничуть не хуже мужчин — они сражались за свою жизнь, свое существование, а мы… мы просто стреляли во все, что появлялось перед глазами. Мы были мальчишками, которым внушили, будто они — мужчины. Нас призвала на войну страна, которая затем станет презирать каждый наш шаг. Больше всего мы боялись, что двенадцать месяцев, проведенных в джунглях, изменят нас навсегда, заставив принять то, что нас заставляли делать.

В ноздри вновь ударил запах сгоревшего пороха и грязи. В воздухе противно визжали осколки; взрослые мужчины отчаянно кричали и звали мать, а потом лица их серели и мир становился немым и холодным. Перед моим внутренним взором вновь всплыли жуткие картины умирающих людей, разорванных на куски пулеметными очередями или исчезающих в пламени взрыва, потому что они сделали один неверный шаг в сторону. Но хуже всего были запахи. Смрад от сгоревшей человеческой плоти был настолько силен, что от него по коже бежали мурашки. Завершал фантасмагорические картины ночного кошмара едкий запах горящего трупа, который глядел на мир открытыми глазами, оскалив зубы.

Мои товарищи — парни, которых я никогда не забуду, а вот лица предпочел бы никогда больше не вспоминать… Лучшие из них погибли ни за грош в непроходимых джунглях, до которых никому не было дела. А тем, кому, подобно мне, повезло выбраться оттуда живыми, выпала, быть может, самая трудная миссия — жить со всем, что мы видели, что выстрадали и чему стали причиной.

А потом в памяти у меня снова встал день, который я не могу забыть до сих пор, как ни стараюсь.

Возглавляемые взводным сержантом Руджеро, переговариваясь и посмеиваясь на ходу, однажды утром мы совершали очередной марш-бросок по джунглям. Суза смолил бычок, и рукава его были закатаны, обнажая татуировку: флаг США перекрещивался с флагом Италии, а под ними было выведено слово «Покровитель». Кабрал разглагольствовал о скоростных машинах и о том, как будет гонять на них, когда мы вернемся домой. Я оглянулся на Кэла. По своему обыкновению, он молчал и думал о чем-то. Его девушка Карен забеременела перед самым нашим отплытием сюда, и это ужасно его угнетало. Пожалуй, ему приходилось труднее, чем всем нам. А когда Карен родила девочку, ему стало еще тяжелее.

Мы шли, как на прогулке, как вдруг прозвучал одиночный выстрел. Снайпер!

Суза был моим лучшим другом, то есть тем, от кого разумный человек должен любой ценой на войне держаться подальше. И он отплатил мне именно той услугой, которую я от него и ожидал. Он умер быстрой и насильственной смертью. Пуля снайпера угодила ему прямо в лоб, и на том все и закончилось. Подобная смерть выглядит вовсе не так драматично, как полагают многие. Мы смеялись и переговаривались, а в следующий миг, еще эхо не успело замереть, ноги у него подкосились и он повалился на сырую землю, как мешок с картошкой. Последующие минуты промелькнули тогда — да и сейчас тоже — подобно кадрам психоделического слайд-шоу: наше отделение открыло яростный и беспорядочный огонь, и вверх взлетели щепки, ветки и листья, словно изрубленные полоумным суши-поваром, которого по недосмотру выпустили из психушки…

* * *

Больше я сдерживаться не мог. Упав на колени, я принялся оплакивать бессмысленную гибель лучшего друга. Откуда-то издалека доносился плач Беллы, скорбевшей вместе со мной. Тело мое содрогалось в конвульсиях, я плакал навзрыд, плакал так долго и тяжело, что, пожалуй, действительно заключил мир с тем самым клочком земли, который некогда помогал уничтожить. «Как мы могли творить такие ужасы друг с другом?» — спрашивал я себя. Четыре десятилетия спустя ответ казался очевидным: «Потому что мы считали себя другими. Мы полагали себя исключительными».

Я долго стоял на коленях, отдавая дань уважения и памяти погибшему другу, в последний раз представляя себе лицо Сузы, его загорелый гладкий лоб, дерзкую улыбку и сигарету в уголке рта.

«Скоро увидимся, приятель, — молча пообещал я ему. — Теперь уже скоро».

Пока жена терпеливо ждала моего возвращения в реальность, я думал о цене, которую заплатил с друзьями. Влияние и последствия Вьетнама оказались разрушительными.

Когда я вернулся домой, жизнь предложила мне очередной тест на выживание. Я женился на любимой девушке, Белле, и вернулся на работу к МакКаски, но в душе у меня царил ад.

Пять долгих лет я прилагал дьявольские усилия, чтобы скрыть его. Я чувствовал себя виноватым в том, что вернулся целым и невредимым, — и лишь теперь понял, как сильно ошибался. Долгие годы я оставался инвалидом. Какая-то неведомая темная сила затягивала меня, и хотя я сопротивлялся, мой разум в конце концов капитулировал. Водоворот депрессии оказался настолько глубоким, что я не видел ни его дна, ни выхода из него. На душе у меня лежал камень, на плечах — тяжкая ноша, и мне хотелось лишь одного — сбросить его, отдохнуть и расслабиться, быть может, даже заснуть вечным сном, но страх остаться там навсегда гнал меня вперед. Я чувствовал, что в этом водовороте я не один, но душу мою надрывало горькое одиночество. Каждый шаг давался мне с невероятным трудом и отзывался острой болью, словно я брел в никуда. Я спрашивал себя, а догадывается ли кто-нибудь о том, что творится со мной, что я потерял себя, и знает ли, как вытащить меня отсюда. Много раз меня охватывал мучительный страх. Я погрузился в отчаяние и спрашивал себя, действительно ли это конец. Но при этом я всякий раз задавался вопросом: «А что, если сделать еще один шажок?» Но шагов потребовалось множество. Понадобились долгие годы маленьких, незаметных шажков и любовь сострадательной, понимающей женщины, чтобы наконец направить мою мятущуюся душу и сердце домой.

— С тобой все в порядке? — донесся до меня чей-то голос.

Подняв голову, я увидел, что рядом стоит Белла, как было всегда, всю нашу совместную жизнь. Лицо ее побледнело и осунулось. Она выглядела так, словно только что вернулась с собственной войны. Я схватил ее руку, поднес к губам и поцеловал.

— Наконец-то все кончено, — сказал я ей. — Мы можем вернуться домой.

— Слава Богу, — ответила она и растаяла в моих объятиях, окончательно излечив мне душу.

* * *

На следующее утро, когда мы направлялись в аэропорт, я смотрел в окно с таким же напряженным интересом, как и в день нашего прибытия сюда. И у торговцев овощами на улицах, и у тех, кто не разгибая спины трудился на рисовых полях, не было ни ненависти, ни чувства вины — я читал это в их глазах. Даже их родной язык — который я быстро возненавидел во время своего последнего визита сюда — теперь казался мне вполне дружелюбным. Вьетнамцы оказались честными и достойными людьми, относящимися друг к другу с уважением, чего так недоставало многим моим соотечественникам.

Когда мы приехали в аэропорт, колики в животе стали невыносимыми, угрожая скрутить меня в бараний рог, и я понял, что боль, которую я испытываю, перестала быть душевной, превратившись в физическую. Я дал чаевые водителю, проглотил таблетку болеутоляющего и подхватил наши чемоданы. Тот улыбнулся и ответил мне поклоном, куда более глубоким, чем требовалось. Я не был уверен, что заслуживаю подобного уважения, — собственно, меня даже охватило чувство вины, — но это было уже новое поколение. Хотя их страна понесла огромные потери и убытки — физические, эмоциональные и материальные, — эти люди простили грехи прошлого и оставили их позади. «Вот урок, который мне следовало усвоить давным-давно, — подумал я, — но, по крайней мере, он все-таки дошел до меня, пока еще не стало слишком поздно». Решив, что эта поездка была послана мне самим небом, я повернулся к жене.

— Спасибо тебе, — сказал я, когда мы вошли в терминал.

— Не нужно меня благодарить, — ответила она и вгляделась в мое лицо. — Ну как, тебе стало легче?

Я кивнул.

— Да. Но все-таки кормят здесь отвратительно, — сделал я попытку пошутить.

Белла смеялась всю дорогу до самолета.

* * *

Райли, Майкл и внуки встречали нас в аэропорту. Еще никогда в жизни я не был так счастлив ступить на твердую землю.

— Слезайте с дедушки немедленно, — пожурила детей Райли.

— Не вздумайте! — заявил я и, внутренне морщась и кривясь от боли, принялся щекотать обоих, пока у них от смеха не началась икота.

Во время поездки домой я устроился на заднем сиденье фургона, в обнимку с внуками, которые не отходили от меня ни на шаг, а Белла посвящала Райли и Майкла во все подробности нашего целительного паломничества.

* * *

После ужина я с внуками засел за головоломку. Вскоре к нам присоединились Белла, Райли и Майкл. Все трое улыбались до ушей.

— Что еще вы задумали? — поинтересовался я.

— А вот что, — отозвалась Белла. — Почему бы тебе не составить список своих желаний — список того, что до сих пор вызывает у тебя сожаление, — которые ты хотел бы осуществить, но не имел для этого возможности?

Не раздумывая, я покачал головой.

— У меня нет для этого времени.

Она мягко улыбнулась мне.

— Неправильный ответ, Дон. Время у тебя как раз есть. — Она присела на подлокотник кресла. — Выбери пять самых главных и осуществи их. Что скажешь?

— Мы думаем, это отличная идея, — подхватила Райли и локтем подтолкнула Майкла — дескать, давай, присоединяйся.

Я вложил фрагмент головоломки на место и посмотрел на внуков, которые дружно закивали головами в знак согласия.

— Попробуй, деда!

«Они правы, — вдруг понял я. — У меня никогда не было времени на собственные мечты. Я был слишком занят работой».

— Пожалуй, вы правы, — сказал я, сообразив: «Или сейчас, или никогда».

— Давай жить на полную катушку! — провозгласила Белла.

— Но ведь это означает, что и тебе придется научиться расслабляться и радоваться жизни, — поддел я ее. — Больше никакой ежедневной уборки в доме. Никакой беготни и бесконечных хлопот. Согласна?

— Я за этим прослежу, — шутливо пригрозила Райли.

Белла кивнула.

— Согласна.

И меня вдруг охватило нетерпение, гораздо более сильное и побудительное, чем рак. «Ладно, — подумал я, — пришло время осуществить свои мечты!»

* * *

Поздно вечером, когда все разошлись по домам, я сел за стол и положил перед собой лист бумаги и ручку, а потом стал обдумывать пять своих самых больших желаний, пять вещей, совершить которые в жизни мне хотелось больше всего. Это может показаться смешным, но в детстве я мечтал стать ковбоем. Повзрослев, я стал грезить профессиональными автогонками. Потом я воображал, как отбиваю высоко летящий мяч на бейсбольном поле в парке Фенвей. На мгновение я даже задумался о том, а не написать ли книгу, но потом решил, что есть более подходящие способы убить время. В конце концов выяснилось, что составить список из пяти моих самых заветных желаний совсем нетрудно. Не придерживаясь какого-либо хронологического порядка, я написал:

Список желаний

1. Проехать за рулем спортивного автомобиля по гоночному треку со скоростью 150 миль в час.

2. Перегнать по настоящей дороге стадо овец (ковбойские сапоги и шляпа — обязательно).

3. Получить гонорар в качестве газетного репортера.

4. Увидеть страну через тонированное окно жилого автофургона.

5. Поймать на удочку полосатого окуня весом 40 фунтов.

Несколько раз перечитав список, я сказал Белле:

— Как ты думаешь, может, у меня все-таки получится?

Она взяла листок у меня из рук, прочла его и улыбнулась.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, — заверила меня жена и черным фломастером написала сверху крупными буквами: «СПИСОК ВЫСШИХ ДОСТИЖЕНИЙ».

Прикрепив листок на холодильник, она поцеловала меня. Для Беллы все было легко и просто.

Я поцеловал ее в ответ и сказал:

— Спасибо тебе.

Глава 7

В ожидании еженедельного визита Райли с внуками я направился к кухонному столу, чтобы подготовиться. Хотя Белла недовольно кривилась и ворчала, стол в кухне превратился в поле для складывания головоломок, за которым собиралась семья, чтобы решить, куда вложить очередной фрагмент. Долгие годы он служил центром притяжения и домом для головоломок — одной за другой. И точно так же Белла долгие годы жаловалась, что мы могли бы найти и более подходящее место.

Я вспомнил, как мы часами просиживали здесь с Райли, разговаривая и складывая головоломки. Теперь я сидел за ним уже со своими внуками — жизнь описала полный цикл, и я не смог бы придумать лучшего способа стать к ним ближе.

Сознавая, сколь мало у меня осталось времени, чтобы осуществить мечты всей жизни, я принялся шарить по Интернету, пытаясь выяснить, что для этого потребуется.

Едва на экране вспыхнул логотип автошколы «Клетчатый флаг», как по коже у меня пробежали мурашки и, охваченный радостным волнением, я понял, что нашел то, что искал. Губы мои по собственной воле сложились в улыбку, и я не смог бы стереть ее, даже если бы захотел. Текст на странице гласил:

…автошкола «Клетчатый флаг» удовлетворит вашу тягу к приключениям, адреналину в крови и, самое главное, — к скорости! Мы располагаем всем необходимым, чтобы в мельчайших подробностях воспроизвести для вас атмосферу гонок. Забудьте о прыжках с парашютом, падении с моста на эластичном канате или подъеме на Эверест. У нас вы получите незабываемый опыт вождения сток-каров, ощутив себя настоящим участником гонок NASCAR, о чем большинству людей остается только мечтать. Хотите ли вы поучаствовать в гонках своей мечты или же просто испытать себя за рулем гоночного болида, мы готовы сделать вам предложение, которое удовлетворит любое эго или бюджет. С чего бы вы ни начали, это приключение в полной мере удовлетворит вашу жажду скорости!

Текст действительно оказался заманчивым, и от предвкушения у меня учащенно забилось сердце. Я стал читать дальше и выяснил, что совместный опыт инструкторов составляет тридцать лет. Для обучения они использовали сток-кары последней модели NASCAR Winston. Уровень водительского мастерства курсантов колебался в пределах от начинающего до среднего.

Здесь были предложения на любой вкус и кошелек. Например, «Кандидат» за сто двадцать пять долларов. Оно включало поездку на месте пассажира в гоночном авто со скоростью 170 миль в час. «Что ж, меня это вполне устраивает», — подумал я. «Новичок сезона» стоил на несколько сотен долларов дороже. В состав этого пакета входила получасовая лекция в аудитории, поездка на месте пассажира и десять кругов за рулем по гоночному треку со скоростью 165 миль в час. Кроме того, в наличии имелись «Гонка для начинающих», «Счастливый час» и «Максимальное удовольствие», причем каждое последующее предложение было дороже предыдущего, а время, проведенное за рулем на треке, соответственно, увеличивалось. Венцом считалась «Чемпионская гонка», обеспечивающая наибольшее приближение к уровню настоящих соревнований. Она включала в себя все вышеперечисленные программы, но при этом вам предлагалось проехать двумя группами автомобилей на расстоянии двух корпусов друг от друга. Финальная сессия программы имитировала настоящую гонку продолжительностью в десять кругов. Трехдневное обучение составляло в общей сложности внушительную сумму в две тысячи девятьсот девяносто пять долларов.

Это предложение, можете не сомневаться, привело меня в полный восторг, но я всегда с большой осторожностью и неохотой тратил деньги на себя, поэтому стал читать дальше:

…школа делает упор на том, чтобы вы провели как можно больше времени за рулем. За три дня обучения вам представится возможность не единожды испытать себя на гоночной трассе. Чем продолжительнее курс, тем выше скорость, которой вы достигнете, и тем разнообразнее окажутся упражнения, которые вам предстоит выполнить.

Записав номер телефона автошколы, я потянулся за кошельком, подумав при этом: «Какого черта, живем только один раз!»

Ненавижу кредитные карточки. Только в Америке люди покупают вещи, которые не могут себе позволить, причем еще и добавляют двадцать процентов сверху — как будто рассчитывают выиграть в лотерею. Собственно, иногда я пользуюсь ими, но никогда не беру в кредит больше того, чего не смогу выплатить в конце месяца.

Администратор приняла мой заказ.

— Мы будем ждать вас одиннадцатого числа, мистер ДиМарко, — сказала она и повесила трубку.

И только тогда до меня дошло: Я БУДУ УЧАСТВОВАТЬ В ГОНКАХ!

Не успел я встать из-за стола, как зазвонил телефон. Это оказалась Райли.

— Я буду участвовать в гонках! — радостно завопил я. — Я только что подтвердил по телефону свой заказ.

Последовала недолгая пауза.

— Отлично, папа, — наконец сказала моя дочь, но в голосе ее не было веселья.

Меня словно окатили ледяной водой.

— Я никуда не поеду, — тут же выпалил я.

— Глупости, — она шмыгнула носом, — ты просто обязан это сделать. В этом-то вся и штука, верно?

— Все будет в порядке, — прошептал я, понимая, что никого обмануть не удастся. Мои песочные часы пустели, и не было в мире слов настолько сильных, чтобы остановить время. — Все будет в порядке, родная.

* * *

Вместо того чтобы в одиночестве дожидаться меня три дня в каком-то мотеле, Белла настояла на том, что будет лучше, если она пересидит мое приключение дома.

— В конце концов, ты же не хочешь, чтобы я обошла тебя на треке, — заявила она. — Это было бы неудобно.

Я уложил вещи, заехал в аптеку купить два пузырька таблеток, что прописала мне доктор Райс, и направился домой, чтобы попытаться хоть немного поспать.

Проснулся я раньше обычного. Мне не хотелось терять ни минуты.

В самолете я поневоле принялся вспоминать, откуда она у меня появилась, эта жажда скорости.

* * *

Нам с Дьюи было по четырнадцать лет, когда мы взяли «кадиллак» моего старика. Предполагалось, что это будет увеселительная поездка, но глупая детская выходка едва не обернулась для нас настоящим кошмаром.

Я сел за руль, и мы покатили по шоссе. Вскоре я свернул направо, на частную дорогу, которая тянулась вдоль пруда. Я придавил педаль газа, завизжали шины, и, выбрасывая из-под колес щебенку и мелкие камешки, мы понеслись по узкой тропинке. Разворачиваясь, я увидел толпу недовольных, которые уже собрались в начале дороги в ожидании нас.

— Ах черт! — вырвалось у меня. Но я все-таки поехал обратно, готовый предстать перед судом.

Я немного приоткрыл окно. К нам приблизился какой-то лупоглазый мужчина. Хотя возмущение толпы можно было понять, голос его срывался от ярости, которая сразу показалась мне преувеличенной. Я струхнул, но постарался сохранять спокойствие. Мужчина положил свои здоровенные лапищи на дверцу.

— А ну вылезайте из машины… НЕМЕДЛЕННО! — рявкнул он. — Мы сейчас вызовем полицию.

— Валяйте, звоните, — отозвался я, — но вылезать мы погодим.

Здоровяк заверещал, словно его режут:

— ВЫЛЕЗАЙТЕ НЕМЕДЛЕННО!

И он потянул стекло на себя, словно намереваясь переломить его своими ручищами.

Я притопил газ, но мужчина сдаваться не собирался. Мы протащили его через несколько кустов, прежде чем он наконец разжал руки. Я запаниковал, резко рванул руль направо и помчался к заднему двору. Мы оглянулись. Он уже успел подняться на ноги и теперь бежал следом.

— За нами гонится вся округа! — заорал Дьюи.

Я вдавил педаль газа, но тут машина вылетела на лужайку с мягким и слабым грунтом и начала увязать, прорывая настоящую траншею на заднем дворе того самого мужчины, да так, что из-под задних колес фонтаном полетели трава и комья грязи. Мы уже решили, что дело швах, но тут машина дернулась вправо, потом влево, затем снова вправо и вырвалась из колеи. Я взял курс на шоссе.

Толпа уже требовала крови.

Дьюи завопил:

— Камень!

И пригнулся, прячась за спинкой сиденья.

Небольшой булыжник разнес заднее стекло и упал на сиденье. Мы оглянулись. Здоровяк довольно улыбался. «Ему бы выступать на Олимпийских играх в толкании ядра», — подумал я.

Мы добрались до конца тропинки, выскочили на шоссе и сломя голову помчались домой. В кои-то веки искаженное бешенством лицо отца или даже беседа с полицейскими представлялись мне детской забавой. Нам срочно нужна была защита.

По лицу отца после того, как он увидел булыжник на заднем сиденье «кадиллака», я понял, что мое наказание будет сущим пустяком по сравнению с тем, что ожидало мистера Лупоглазого.

* * *

Как-то холодным ноябрьским днем моя тяга к скорости привела нас с Дьюи на кукурузное поле. Это был старый «шевроле», и я практиковался в искусстве полного полицейского разворота на месте, для чего разгонялся задним ходом. Как раз перед тем, как потерять управление, я резко выворачивал руль и посылал машину вперед. Словно в луна-парке, когда мы катались на аттракционах, Дьюи восторженно вопил, глядя, как за окном мелькают ветви деревьев. Да, это было незабываемое чувство, когда казалось, что ты падаешь и не можешь ничего с этим поделать.

Во время последнего разворота на поле я утопил педаль газа в пол. Машина дергалась из стороны в сторону, а руль грозил вырваться из рук. Я вцепился в него, в последний миг рванул в сторону, и машина бешено закрутилась на месте. Внезапно водительская дверца распахнулась, невидимая сила рванула меня из салона, но при этом моя нога оказалась зажата под приборной доской. Дьюи, выглянув со стороны водителя, увидел, что тело мое беспомощно волочится по земле, а голова болтается в какой-то жалкой паре дюймов от переднего колеса. Глаза мои были широко распахнуты, но я ничего не чувствовал — свое веское слово сказал шок. Дьюи ухватился за руль, а потом нажал на тормоз. Услышав мой вымученный стон, он захохотал как сумасшедший.

Освободив застрявшую ступню, я выпрямился и встал на ноги. Меня тошнило. Не говоря ни слова, я сел за руль, с шумом захлопнул дверцу и развернул машину.

— А ну-ка еще разок! — заявил я.

Дьюи вцепился в сиденье…

Со стороны это, должно быть, выглядело дико, но другого способа научиться полицейскому развороту я не видел.

Да, мне было страшно, но все-таки не настолько, как если бы я остался дома с отцом и Джозефом.

* * *

Сначала задержали мой рейс, а потом у меня случилась долгая и оживленная дискуссия с вконец обнаглевшим клерком за стойкой проката автомобилей, так что в Шарлотту, что в Северной Каролине, я попал, когда уже совсем стемнело. Жара Юга обжигающей волной ударила мне в лицо, живо напомнив Вьетнам. Я подобрался, инстинктивно ожидая учащенного сердцебиения и одышки, которыми неизменно сопровождались эти воспоминания, но ничего подобного не случилось. Тело вело себя спокойно и расслабленно. «Значит, я все-таки излечился, — сказал я себе, — и должен поблагодарить Беллу за это!»

Преисполненный радостных надежд, я зарегистрировался в мотеле и, позвонив домой, рассказал Белле о своих последних открытиях. Она тоже пришла в восторг и оборвала меня, когда я начал извиняться за то, что оставил ее одну, заявив:

— Ты всю жизнь в первую очередь думал о других. Пришло время подумать о себе. Наслаждайся и получай удовольствие!

Я поблагодарил ее, положил трубку, сел во взятую напрокат машину и покатил к гоночному треку Лоу, что в Гаррисбурге, неподалеку от поворота на федеральную трассу 29. Занятия должны были начаться только утром, но мне хотелось повидать трек немедленно.

Учитывая, что большинство гоночных команд NASCAR размещались неподалеку от Шарлотты, трек Лоу служил тренировочной трассой для многих звезд. Полуторамильный овал считался гордостью компании «Спидвей моторз». Здесь каждый год проводилась самая продолжительная и престижная гонка NASCAR, «Кока-Кола 600», принимая на своей территории в День памяти[17] до ста тысяч орущих во всю глотку зрителей и болельщиков. С наклоном на повороте до двадцати четырех градусов, а на прямых участках — до пяти, трек Лоу по праву считался одним из самых быстрых в стране.

Объезжая гоночную трассу в густеющих сумерках, я вдруг заметил кооперативные жилые дома, приткнувшиеся над первым поворотом, — в самом удобном и выгодном месте для наблюдения за ходом гонок. «Славное местечко! Я бы тоже не отказался поселиться там», — подумал я.

* * *

На следующее утро встал я, что называется, с петухами, съел банан, батончик мюсли, проглотил две пилюли и не спеша доехал до трека. Прибыв туда, я с удивлением обнаружил коренастого малого с песочными волосами и карими глазами, который тоже, очевидно, ждал открытия. Я протянул ему руку.

— Доброе утро! Меня зовут Дон ДиМарко.

— Билли Хатчинс, — представился он, пожимая мне руку. — Доброе утро! — Он окинул меня внимательным взглядом. — Ну и давно вы обучаете таких, как я, помешанных на скорости обормотов?

— Совсем недавно, — ответил я и рассмеялся. — Я такой же курсант, как и вы.

Он вновь окинул меня быстрым взглядом, явно производя в уме какие-то вычисления.

— Прошу прощения, но вы выглядите…

— Стариком?

Он пожал плечами.

— Не-a… Вы похожи на учителя. Младших классов.

Следующие несколько минут мы с ним дружески болтали, знакомясь поближе. Билли Хатчинс родился в Хантерсвилле, Северная Каролина, и оказался умен не по годам. Он уже участвовал в гонках на короткие дистанции на юге, где выиграл приз «Лучшего новичка сезона», а теперь жаждал заполучить трофей «За мастерское вождение». К нам начали присоединяться другие слушатели. Билл увидел своего приятеля и, представляя нас друг другу, сказал:

— Эв, это Учитель. — Переведя взгляд на меня, он улыбнулся. — Учитель, это мой приятель Эван Джейкобс.

Я, рассмеявшись при упоминании своего нового прозвища, пожал парнишке руку. А он вытер лоб и заметил:

— Здесь жарче, чем двум мышам, которые занимаются этим делом в шерстяном носке в августе.

Я рассмеялся еще громче. Но он был прав. Воздух раскалился настолько, что я уже покрылся тонкой пленкой пота, который не желал испаряться. Температура, при удушающей влажности, явно подбиралась к девяноста градусам, и облегчения ждать не приходилось.

— Я только что вернулся из Вьетнама, — сообщим я им. — Там тоже было жарко, как в аду.

— Еще бы, — согласился Эван и тут заметил, что появилась Майя Джулиус, единственная женщина в нашей группе. — Проклятье, — проворчал он, — девчонка!

Я вновь коротко рассмеялся и обронил:

— Тем лучше для нее.

Нас приветствовал жизнерадостный экипаж из трех лучившихся энтузиазмом мужчин, и выяснилось, что на одного инструктора приходится пять курсантов. Джеффу Болдаку, старшему наставнику, было не больше двадцати пяти — здесь, на юге, это означало, что он уже лет пятнадцать, как минимум, участвует в гонках. Широкоплечий и решительный, он очень походил на армейского сержанта в учебной части — правда, характером обладал несколько более дружелюбным.

— Наша задача здесь, в автошколе «Клетчатый флаг», заключается в том, чтобы уделить каждому особое внимание, которого вы заслуживаете, — начал он. — Во время обучения на треке вы будете находиться на постоянной радиосвязи со своими инструкторами, что позволит нам исправлять ошибки по мере их совершения, давать вам советы и подбадривать, если в том возникнет необходимость. Обещаю вам, что за рулем вы проведете максимально возможное время и с каждым разом будете мчаться по треку все быстрее.

Нас проводили в аудиторию, находящуюся в двух шагах от пит-лейна. Сначала мы зарегистрировались и подписали согласие на отказ от претензий, после чего нам предложили приобрести комплект снимков, которые тут же отщелкал специально приглашенный фотограф. Беллу подобное крохоборство наверняка бы разозлило, но я отнесся к нему философски и занял место в первом ряду аудитории.

Как только Майя и остальные тринадцать курсантов расселись, Джефф начал лекцию.

— Первое правило, которое мы должны накрепко запомнить в «Клетчатом флаге», заключается в том, что всегда нужно смотреть вперед, — сказал он. — Запомните, самое главное — не сводить глаз с трассы перед капотом. Это нелегко, учитывая, что вы можете находиться в нескольких дюймах от другой машины или бетонного ограждения, двигаясь со скоростью в сто пятьдесят миль в час или даже больше. Поверьте мне, водитель может сделать очень немногое с тем, что случается на расстоянии до ста футов от его автомобиля, и совершенно ничего — с тем, что происходит на пятидесяти футах. Весь фокус состоит в том, чтобы научиться вести круговой обзор, боковым зрением отмечая, что происходит по бокам вашего автомобиля, не забывая поглядывать в зеркала заднего вида и не выпуская из виду приборной доски и трека впереди.

Нельзя сказать, что я записывал все подряд, тем не менее наш молодой инструктор произвел на меня самое благоприятное впечатление. Он явно обладал немалым опытом и умел излагать свои мысли. Остаток утра был посвящен тому, как избежать аварии и несчастного случая.

— Чтобы финишировать первым, вы должны сначала добраться до финиша, — пояснил Джефф. — В какой бы ситуации ни оказался гонщик, едет ли он колесо в колесо с другим автомобилем или преследует его, собирается ли пойти на обгон или пропустить вперед другую машину, частью сознания он обязан думать о том, как избежать аварии. «Куда я сверну, если…» или «Что я сделаю, если…».

Я согласно кивнул и оглянулся на своих товарищей-курсантов. Большинству ребят, не исключая Майю, не терпелось сесть за руль, поэтому они слушали инструктора вполуха. Мне это не понравилось. Более того, я вдруг понял, что оно внушает мне беспокойство.

— Аварии можно избежать в голове гонщика, а не благодаря его водительскому мастерству или техническому совершенству автомобиля, — продолжал Джефф. — Жизненно важно наблюдать за тем, что происходит впереди, не упуская из виду всего, что делается вокруг. Необходимо научиться предвидеть опасные ситуации и реагировать на них соответственно. И запомните, парни: дистанция — главное условие, которое вы обязаны соблюдать, если хотите избежать несчастного случая.

Утренний инструктаж не показался мне особенно долгим. Нас отпустили на обед — что звучало нелепо, учитывая, что хромированная сверкающая автолавка доставила его прямо к аудитории.

— Не отказывайте себе ни в чем, — заявил один из инструкторов. — Угощение за наш счет.

— Угу… и наших пожертвований в три тысячи долларов каждое, — подхватил шутку один из курсантов.

Инструктор улыбнулся и отошел, чтобы без помехи съесть свой сэндвич.

Выбрав овощной рулет, я присел рядом с Билли и Эваном.

— Какого черта… это всего лишь деньги, — сказал Эван. — Подумаешь, один несчастный круг по треку.

Я уже собрался было кивнуть в знак согласия, когда Билли поставил жирную точку:

— Вот именно! Мы должны гонять на этих железяках до тех пор, пока у них не отвалятся колеса, и пересечь финишную черту на последних каплях бензина… и с оторванными дверцами.

Я все-таки кивнул и рассмеялся про себя. Хотя я ужасно скучал о Белле и внуках, моя жена оказалась права — как всегда.

«Я нахожусь именно там, где и должен».

* * *

После обеда мы учились правильно проходить поворот, тормозить, чтобы замедлить ход, и тормозить, чтобы остановиться. Под конец дня Джефф заявил:

— Жизнь — это вовсе не зрелищный спорт, парни. И завтра мы покажем вам почему.

Все согласно закивали и встали, разминая затекшие ноги. Билли подошел ко мне.

— Сегодня вечером мы с ребятами собираемся в город. Можешь присоединиться к нам, если хочешь.

Оглядевшись по сторонам, я увидел, что Майя и еще несколько человек ожидают моего ответа.

— Спасибо, конечно, но, думаю, на сегодня с меня хватит. Пожалуй, я лучше направлюсь прямиком в мотель и пораньше лягу спать.

— Значит, ты намерен впасть в кому?

Я только рассмеялся.

Он хлопнул меня по спине.

— Увидимся утром, Учитель.

* * *

В круглосуточном киоске на заправочной станции я купил сэндвич с тунцом, откусил разок, и меня стошнило. Следующие полчаса я просидел в туалете, пытаясь выдавить боль из своих внутренностей. Но ничего путного из этого не вышло — включая мой обычный жалкий стул. «Отлично, — подумал я, — только запора мне и не хватало для полного счастья».

А потом я позвонил Белле. Мы проболтали весь вечер, как влюбленные подростки. Тот факт, что я весь день просидел в аудитории, отнюдь не уменьшил восторга, который испытывали мы оба. Белла пожелала узнать мельчайшие подробности, и я описал ей все дважды.

— С детьми порядок? — спросил я. — А с Райли?

— Все нормально, — отозвалась она. — Перестань тревожиться понапрасну.

Я коротко рассмеялся.

— Это что-то новенькое… ты говоришь мне, чтобы я не беспокоился.

— Знаю… — Она засмеялась. — Наверное, я пытаюсь напомнить об этом и себе, а?

— Я люблю тебя, Белла, — прошептал я.

— Я знаю. И чувствую твою любовь.

* * *

Как и следовало ожидать, на следующее утро Майя и ребята были как с креста снятые. Они мучились похмельем, все до единого.

Сегодня краткий вводный инструктаж касался вопросов безопасности. После того как он закончился, мы перешли из аудитории в гараж, где Джефф со своими товарищами принялся объяснять нам назначение рычагов, приборов и кнопок у моделей гоночных автомобилей, участвующих в «Кубке Уинстона». Все машины оказались именно такими, какими я их себе представлял, — прекрасными и безупречными. Они были рассчитаны на курсантов разного роста и веса, так что нам пришлось перепробовать несколько, прежде чем каждый нашел себе ту, сидеть в которой ему было удобнее всего.

Покончив с этим, мы отправились в ознакомительную поездку по треку в длинном белом фургоне. Пока мы неспешно катили по трассе, Джефф объяснил назначение оранжевых конусов. Оказалось, что это особые участки для торможения. Затем он перешел к выработке правильного маршрута гонки, равно как и остальных контрольных точек, чтобы «максимально продлить время вашего пребывания за рулем». После этого он установил предельные обороты двигателя на всем протяжении трассы. Это оказалось не так-то легко, поскольку у трех из четырех поворотов оказался разный угол наклона, а передний прямой отрезок казался бесконечным. Мы вернулись в гараж для очередного обеда на колесах.

Пока мы ели, Эван повернулся ко мне.

— Как ты попал сюда? — поинтересовался он. — Я имею в виду, что ты, похоже, опоздал на несколько лет, чтобы участвовать в гонках.

— Никогда не поздно попробовать что-нибудь новенькое, — отшутился я. — А стоит только начать думать в духе того, что ты говоришь, все — ты созрел для могилы.

Билли, внимательно прислушивавшийся к нашему разговору, ухмыльнулся.

— По-моему, главное — не то, откуда мы пришли, а то, куда идем, верно?

Я согласно кивнул, чувствуя, как зачесалась кожа на голове. Я уже собрался было ответить, но тут в гараж вошел Джефф и объявил:

— Пора надевать гоночные костюмы и шлемы. Подберите их по размеру, это очень важно.

Летнее солнышко припекало, и в костюме оказалось куда жарче, чем я ожидал. Мы столпились вокруг одного из гоночных автомобилей, получая последние наставления относительно тумблеров и датчиков системы пожаротушения.

— Ладно, парни, — заключил Джефф, — а теперь давайте порезвимся немножко!

Имея за плечами опыт устного инструктажа, мы наконец были готовы сесть за руль. В животе у меня похолодело, но это не имело никакого отношения к раку или лекарствам, которым временами удавалось приглушить боль. Это дали знать о себе нервы, и ощущение показалось мне потрясающим. Механики прогрели двигатели, и машины были готовы к старту. Запах выхлопных газов показался мне сладким, как нектар.

Я прыгнул в предназначенную для меня машину и вслед за Джеффом выехал на яркое полуденное солнце. Сердце гулко колотилось в груди, в ушах шумела кровь. Еще никогда в жизни я не чувствовал себя так хорошо.

Первый заезд начался медленно. Мы проехали гигантский трек на скорости всего в сто сорок миль в час, что из профессионального гоночного автомобиля вовсе не казалось таким уж быстрым. К концу второго круга мы достигли максимальной скорости, дозволенной нам сегодня. Заезжая в бокс, я вдруг понял, что тренировки закончились.

Завтра наступит великий день.

Прежде чем распустить нас по домам, Джефф пояснил:

— Хотя все гоняют под одним солнцем, у каждого — свой горизонт. Если вы хотите учиться, расти и преодолевать препятствия на своем пути, помните: совершенству нет предела. Просто надо стремиться к нему и не останавливаться на достигнутом.

Мы встретили его слова дружными аплодисментами, после чего зашагали к парковочной площадке.

* * *

Майя и ребята отправились допивать то, что не смогли прикончить вчера. А я вновь решил остаться у себя в номере. От усталости и запора, вызванного лекарствами, я едва стоял на ногах. Как и вчера, мы с Беллой провели несколько часов на телефоне.

— Сладких снов, — наконец пожелала она мне на прощание.

— Я сейчас переживаю один из них наяву, девочка моя, — ответил я и словно ощутил тепло ее улыбки.

После того как мы закончили разговор, я еще добрый час лежал в постели, думая о том, что произошло со мной после того, как я узнал о том, что смертельно болен. Я вспоминал незабываемую поездку на Мартас-Винъярд, наше обручение и свадьбу; то, как готовил ужин для Беллы и то, как помирился с Вьетнамом, — и даже жесточайшие физические страдания не смогли бы стереть улыбку с моего лица. «Поскорее бы испытать то, что ждет меня впереди», — подумал я, засыпая с восхитительным предвкушением ближайшего будущего.

* * *

Когда я вновь открыл глаза, утро уже вступило в свои права.

Стремясь побыстрее услышать рев гоночных двигателей и вдохнуть запах жженой резины, я поспешно надел шлем и запустил мотор последней модели «Шевроле Монте-Карло». В строю других водителей я сидел в чреве фиберглассового зверя, поправляя пристяжной ремень безопасности. По команде я выехал из бокса, выпуская табун лошадей под капотом на волю и позволяя им увлечь меня на бетонный трек. Последний взгляд на приборы заставил меня улыбнуться. Впереди ждали настоящие состязания. И вдруг, неведомо по какой причине, перед моим внутренним взором встало лицо Сета Кабрала, моего старого товарища по Вьетнаму, который только и делал, что без умолку болтал о скоростных машинах. На мгновение я пожалел о том, что он не может разделить со мной волнующую радость сегодняшнего дня.

Первый круг мы прошли на пяти тысячах оборотов в минуту, что позволило мне и автомобилю привыкнуть к трассе и приспособиться друг к другу. Кроме того, сликовые гоночные шины получили возможность разогреться до рабочей температуры. Второй круг получился быстрее, на шести тысячах оборотов. Третий оказался еще стремительнее, обороты достигли семи тысяч в минуту, и по длинному прямому переднему отрезку трека мы промчались на скорости в 155 миль в час. Притормаживая, чтобы вписаться сначала в первый, а затем и второй повороты, я вновь открыл дроссельную заслонку до упора на заднем отрезке. Третий поворот потребовал от меня чуточку сбросить газ и проявить капельку терпения, и вот мы уже снова мчимся в реве моторов по переднему прямому участку трека. Машина вела себя безукоризненно.

После двух отдельных заездов по десять кругов в каждом мы получили команду вернуться в бокс, чтобы выслушать причитающуюся порцию критических замечаний, а заодно и пообедать.

— Полегче с педалью газа, когда выходите из поворота, — сказал мне Джефф. — Доверьтесь машине. Обещаю, она вас не подведет.

Послеобеденные заезды сменили формат, и теперь две машины стояли бок о бок. Полученные инструкции гласили: «Если вы едете слишком медленно для того, кто идет позади вас, вам покажут синий флаг с оранжевой полосой. Это означает, что вы должны опуститься к низу трека, чтобы позволить заднему водителю обогнать себя».

Джефф в последний раз вгляделся в наши лица.

— А теперь погоняем!

Я сосредоточился, краем уха вслушиваясь в крики воображаемой толпы на трибунах и рев моторов остальных машин. За тонированными стеклами последние секунды перед стартом, казалось, тянутся бесконечно. Я спокойно ждал. Наконец упал зеленый флаг. С быстротой молнии моя мозолистая рука переключила передачу, и жизнь, полная ожидания и предвкушений, начала исчезать за поворотами.

Уже через два круга я обогнал одного из курсантов, ехавших передо мной. Спидометр не работал, но быстроту собственного движения я ощущал по показаниям тахометра. Еще через несколько кругов Билли Хатчинс, Эван Джейкобс, Майя Джулиус и я миновали группу сразу из четырех автомобилей. Я не знал, то ли обмочить штаны, то ли заорать во всю глотку от восторга. Спасибо запору, у меня вырвался лишь хриплый вопль.

Ближе к концу финальных заездов, хотя постороннему наблюдателю могло показаться, будто мы замедляемся, время прохождения каждого очередного круга начало сокращаться. Поскольку верхний предел скорости на прямых участках нам уже покорился, очевидно, мы стали выигрывать время на поворотах. Тренировки начали приносить свои плоды. Я буквально слышал голос Джеффа: «Чем быстрее вы пройдете поворот, тем меньше вам придется разгоняться при выходе из него».

К концу дня мы с автомобилем прониклись взаимным доверием друг к другу. Я разгонял его до восьми тысяч пятисот оборотов в минуту. Из-за установленного ограничителя разогнаться быстрее мы не могли, но максимальный верхний предел скорости составил 170 миль в час. Джефф оказался прав. Машина ни разу не подвела меня.

Впрочем, как я ни старался, догнать остальных в своей группе мне не удалось, поэтому пришлось довольствоваться ролью замыкающего. «Молодость, как и практику, ничем не заменишь… и не обманешь», — подумал я. Тем не менее перед глазами встала картина того, как за мной падает клетчатый флаг и я снижаю скорость, чтобы совершить круг почета. Трибуны ревут, а запах бензина и жженой резины уплывает на север. Это был ничем не замутненный момент славы, и я наслаждался им от всего сердца: ради этого стоило жить. «Да… да… да…» — снова и снова мысленно повторял я.

Не успел я оглянуться, как нам приказали возвращаться в боксы. Измученный и пропотевший насквозь, я вылез из машины и крепко пожал руку Билли, Эвану и Майе.

— Отличная работа, Учитель, — сказал Билли и внимательно вгляделся в мое лицо. — Если я лезу не в свое дело, так и скажи, но мне очень хотелось бы знать… — начал он, отводя меня в сторонку. — Какого черта ты все-таки здесь делаешь?

Его любопытство меня нисколько не удивило.

— Я умираю от рака, — признался я и рассказал Билли о списке своих желаний.

На лбу у него собрались морщинки.

— В таком случае ты определенно спятил… потому что это — последнее место, в котором бы я оказался, если бы врачи оставили мне всего год жизни.

— Вот как? Ну а где бы оказался ты? — поддел я его.

— Я бы просил прощения у одних и прощал других. — Он пожал плечами. — Все дело в карме, если хочешь знать мое мнение. Совсем не обязательно тащить с собой лишний багаж в иной мир, если у тебя нет такого желания. Мой папаша всегда говорил: «Никогда не забывай о презумпции невиновности и не позволяй страданиям из прошлого уничтожить будущее». Не думаю, что он имел в виду только наш мир.

— Твой отец был мудрым человеком, — согласился я.

Он рассмеялся.

— Да, особенно когда был трезв настолько, чтобы вспомнить, как его зовут.

Меня вновь поразили рассудительность и ум, которые демонстрировал Билли для своего столь молодого возраста. Я в последний раз пожал ему руку.

— Удачи тебе в наступающем сезоне гонок, — пожелал я.

Он благодарно улыбнулся и кивнул.

— Спасибо, Учитель, но я предпочитаю не полагаться на удачу. — Собрав свои вещи, он повернулся ко мне: — Ты все-таки побереги себя, ладно?

Я сказал, что постараюсь, и зашагал к взятой напрокат машине. Мне не терпелось оказаться дома, поцеловать жену и вычеркнуть первый пункт из своего списка. А потом я рассчитывал на неделю залечь в постель, чтобы отоспаться. «Это самый малый срок, который мне понадобится, чтобы прийти в себя», — решил я.

Глава 8

Я любовался приоткрытым от удивления ртом Пончика и влюбленным взглядом Мэдисон, когда делился с ними своими впечатлениями от поездки в Северную Каролину и гордостью от воплощенной мечты. Они слушали меня с благоговейным трепетом.

Но слова Билли Хатчинса не давали мне покоя, и прошло совсем немного времени, как коробка из-под обуви, хранившаяся в стенном шкафу в коридоре, вновь затребовала меня к себе. Вытащив оттуда письмо, присланное Дьюи много лет назад, я взял его с собой на веранду.

Мы с Дьюи росли вместе, и он был моим лучшим другом детства. Когда я получил это письмо, минуло уже несколько лет с тех пор, как мы разговаривали в последний раз. Помню, как счел очень странным то, что он решил написать мне, вместо того чтобы просто поднять трубку и позвонить.

Дорогой Дон!

Уверен, мое письмо станет для тебя шоком. Прошло столько лет, что даже самая правдоподобная причина покажется фальшивой. Поэтому я не стану выдумывать ее, пользуясь тем, что мы с тобой всегда предпочитали обходиться без претензий и извинений. Считай, что ты стал моим решением начать новую жизнь, и не сомневайся, что я не обижусь, если ты не ответишь…

Ладно, шутки в сторону. Я надеюсь, что вы с Беллой и Райли встретили Рождество как полагается. Можешь мне поверить, за пределами Новой Англии все обстоит не так благостно. В том мелком отстойнике, который я называю домом, никто не отличит омелу от марихуаны. Но, пожалуй, в этом есть и светлая сторона. Пусть даже Лос-Анджелес считается прародиной подделок и показного блеска, праздник, в общем-то, удался. Здесь было все, о чем мы мечтали детьми: первосортная выпивка, хорошая закуска, оживленные и интересные беседы и красивые женщины, способные заставить даже Санта-Клауса забыть беспорядочный образ жизни.

Как бы то ни было, Дон, если я чему-нибудь у тебя и научился, так это тому, что правда у каждого своя и все зависит от точки зрения. Ну вот мне и понадобилась точка зрения одного из тех немногих людей в мире, кто знает меня по-настоящему. Стекло на моем моральном компасе затуманилось и запотело от гнева и горечи, а ведь мне предстоит принять несколько важных решений, от которых зависит много жизней. Вот только я не имею ни малейшего представления о том, что же делать. У меня есть только два выхода, и, сколь бы отчаянно я ни искал третий, я его не вижу.

Два года назад общие знакомые свели меня с привлекательной женщиной. Ее звали Мария, и она была поистине великолепна. Ее тоже поработила карьера, но почти все свободное от работы время она посвящала тому, чтобы не попасть в лапы своего буйного бывшего супруга. Не считая подобных пустяков, мы с первого взгляда прониклись друг к другу взаимной симпатией и начали встречаться.

Три недели спустя Мария позвонила мне и сообщила, что у нее случилась «задержка». Я, естественно, ответил единственно возможным образом: «Не волнуйся. Я перенесу заказ столика в ресторане на восемь часов. Никаких проблем». Она заплакала, и через несколько секунд мне стало плохо. Выяснилось, что ни в какой ресторан мы не пойдем, потому что у нас будет ребенок. Господи, подумал я, у меня будет ребенок от женщины, которую я едва знаю. Можешь себе представить мое состояние: я был в ужасе!

Мы с Марией обсуждали сложившуюся ситуацию на протяжении нескольких недель, хотя, откровенно говоря, обсуждать было нечего. Случайно или нет, но ребенок должен был появиться на свет. Я собрал вещи и переехал к ней.

Короче говоря, мне не понадобилось много времени, чтобы понять, что Мария — психопатка, что мы с ней друг друга на дух не переносим. Я спал на диване и старался как можно реже бывать дома.

А потом я влюбился! Кэмерон Александер родился весом в восемь фунтов ровно, со светлыми волосиками и голубыми глазенками. Целых три дня я пребывал на седьмом небе от счастья. Мария решила кормить его грудью, посему врачи не рискнули выписать ей лекарство от психического расстройства.

Я решил не оставлять ее одну и принять ответственность на себя. Я хотел быть уверенным, что впоследствии не буду ни о чем сожалеть. Дон, еще ни с кем я так не старался найти общий язык, как с этой женщиной. Но все мои усилия были напрасны. Она — патентованная психопатка!

После множества обвинений, нескольких скандалов и одного объяснения с полицией я съехал от нее, временно обосновавшись у одного из друзей. Я регулярно посылал ей денежные чеки и три недели подряд виделся с Кэмероном. Но вскоре на моем пути появился первый дорожный знак, предупреждая, что я еду прямиком в ад. Когда я в очередной раз отдавал ей Кэмерона, Мария поинтересовалась: «А откуда это у него на ножках взялись синяки?» Мне стало плохо. Дело приняло по-настоящему дурной оборот.

После моего последнего свидания с Кэмероном адвокат посоветовал мне залечь на дно и дать Марии время остыть и успокоиться. Хотя мне было очень больно оттого, что я не могу видеться с сыном, похоже, другого выхода просто нет. Дело это долгое, так что, быть может, это и впрямь лучшая линия поведения. Не знаю, мне трудно судить об этом. С каких это пор в мире возникло стойкое убеждение, будто отец не так важен для ребенка, как мать?

Итак, стоящая передо мной дилемма заключается в следующем: я не видел Кэмерона вот уже восемь месяцев, но стоит ли мне выходить на ринг, зная, что ни малейшего шанса победить нет? То есть только для того, чтобы потом сказать себе: «Я пытался и сделал все, что мог». Полностью отдавая себе отчет в том, что полюбовного соглашения достичь не удастся, должен ли я пытаться перетянуть малыша на свою сторону? Прекрасно понимая, что целиком нахожусь во власти этой женщины, которая не остановится ни перед чем, чтобы только не давать его мне, смогу ли я жить с осознанием того, что мне никогда не удастся завоевать любовь и дружбу Кэмерона — не говоря уже о том, чтобы лелеять надежду стать его отцом?

Ну вот, дружище, я благодарен Богу за задержку в расписании, но только что объявили посадку на мой рейс, посему я вынужден заканчивать. Я уверен, что сейчас ты вздохнешь с облегчением. Приятно было повидаться с тобой в Атланте. Правда, это было уж очень давно. Итак, жду твоего ответа.

Береги себя, Дьюи

P. S. Последний вопрос: я буду любить Кэмерона до конца дней своих, но имеет ли это значение, если он так никогда и не узнает об этом?

Номера телефона Дьюи не оставил, поэтому я отправил честный ответ на указанный обратный адрес. Если говорить в общих чертах, то я написал ему примерно следующее:

…не могу поверить, что прошло уже семь лет с тех пор, как мы разговаривали последний раз, так что только ты мог отыскать тропинку в наше общее прошлое. У тебя есть лишь ОДИН выход. Как насчет того, чтобы высунуть голову из песка, в который ты зарылся, и поступить так, как полагается настоящему мужчине, то есть подумать сначала о своем ребенке, а уже потом о себе? У тебя, скорее всего, наступил так называемый кризис среднего возраста. Словом, сделай все, что от тебя зависит, чтобы остаться в жизни своего сына. У него есть только один отец.

Насколько мне помнится, свое письмо я закончил чем-то вроде:

…Давай не будем ждать так долго, чтобы увидеться вновь.

Но больше об этом обормоте не было ни слуху ни духу. Через год или около того я случайно столкнулся с его отцом, от которого узнал, что Дьюи «не оценил здравого совета». Помню, что еще подумал: «Чертовски глупо с его стороны». Начиная с этого момента мы потеряли друг друга из виду.

* * *

Я долго сидел на веранде с письмом в руках, вспоминая Дьюи. Думал я и о том, что так и не помирился с отцом до того, как тот умер, и что угрызения совести из-за этого не дают мне покоя до сих пор. «Это Дьюи виноват в том, что наши пути разошлись», — сказал я себе. Но, добравшись до сути, понимаешь, что не имеет значения, кто и в чем виноват. Я решил, что не оставлю Дьюи в подарок чувство вины, каким наградил меня папаша. Пришло время заключить мир. «Способность прощать значит куда больше гордыни», — подумал я, о чем и сообщил Белле.

— Прекрасная мысль, — согласилась она, — и я уверена, что все будет так, словно вы никогда и не расставались.

— Сомневаюсь, — я тут же охладил ее пыл.

— Хочешь поспорить?

— На дюжину котлеток из моллюсков у Фло, — предложил я, и мы ударили по рукам.

После очередного визита к доктору Райс, не отмеченного знаменательными событиями, я позвонил кузену Дьюи, который подтвердил, что тот сейчас живет в пригороде Чикаго. Я тут же полез в Интернет, чтобы заработать несколько лишних миль по бонусной программе авиакомпании.

Бросив беглый взгляд на головоломку, разложенную на обеденном столе, я ухмыльнулся. «Сдается мне, тебе придется маленько обождать». Я схватил Беллу за руку, и мы вновь отправились в путь.

* * *

Стоя на пороге дома Дьюи, я был неприятно поражен отсутствием роскоши, которую уже представлял себе. Оказывается, мой друг детства не заработал много денег, как собирался когда-то. Кроме того, я удивился, сообразив, что сильно нервничаю. Собственно говоря, можно было списать внутреннее неудобство на рак, который грыз меня изнутри, но я уже понимал, что дело не в этом. Дрожащие колени отнюдь не являлись симптомами раковой опухоли. Я нажал кнопку дверного звонка, взглянул на жену и сделал глубокий вдох. Мы стали ждать.

Дверь медленно отворилась, но старого друга, которого я ожидал увидеть на пороге, не было и в помине. Вместо него в дверном проеме возникла какая-то старая развалина, сгорбленная и явно страдающая от боли. Я вгляделся в его лицо и ахнул. Это был Дьюи! Он по-прежнему отличался внушительными размерами, но на сей раз чревоугодие было здесь ни при чем. Он как-то раздулся и опух — особенно нижняя губа. «Господи…» — подумал я и ощутил внезапный укол вины оттого, что ничего не знал о его болезни и явно бедственном положении.

— Да? — спросил мужчина. — Что я могу для… — Он вдруг умолк и принялся обшаривать мое лицо взглядом. — Дон? — пробормотал он, и в глазах его вспыхнуло отвращение.

Я настолько опешил, что у меня перехватило дыхание. Пока я стоял, остолбенев, словно прикованный к месту, Белла шагнула вперед и протянула ему руку.

— Привет, Дьюи! Меня зовут Белла. — Она оглянулась на меня. — Мы с Доном проделали долгий путь, чтобы взглянуть на вас.

Он кивнул ей, но тут же перевел взгляд на меня. Лицо его ничего не выражало, но я-то знал, что наш столь неожиданный визит отнюдь его не обрадовал. Молчание затягивалось, стоять и дальше на пороге было уже неловко, и Дьюи наконец отступил назад и в сторону.

— Ну хорошо, входите, — сказал он.

Я бы погрешил против истины, сказав, что мне было легко войти в этот дом. «Кажется, я совершил большую ошибку», — подумал я, протискиваясь мимо Дьюи, пока он запирал дверь. Встреча старых друзей обещала быть нелегкой, и я буквально кожей ощущал разлитое в воздухе напряжение. Старые обиды отнюдь не были прощены — или забыты.

Показывая дорогу, Дьюи первым двинулся вглубь дома и привел нас в скромную гостиную. Там на диване сидел юноша, которого Дьюи нехотя представил:

— Это Кэмерон.

Я кивнул в знак приветствия, подумав про себя: «Значит, Дьюи все-таки поступил как должно».

— Рады познакомиться, — в унисон сказали мы с Беллой и пожали руку юноше, усаживаясь рядом с ним на диване.

Неловкая пауза возникла, когда Дьюи сказал, обращаясь к сыну:

— Это Дон ДиМарко и его жена, Белла. — И, пожав плечами, добавил: — Мы были друзьями… когда-то.

Острая боль пронзила мне верхнюю часть желудка, но я не подал виду. Я и теперь не сомневался, что рак здесь ни при чем. Белла нашла мою руку и крепко сжала ее. Мы оба знали, что она только что проспорила дюжину котлеток из моллюсков.

Кэмерон вежливо извинился и встал. Ему явно не хотелось присутствовать при неприятном разговоре. Он направился к выходу, и я позавидовал ему. Дьюи опустился в потертое глубокое кресло, и я задал себе дурацкий вопрос: неужели мы не сможем преодолеть столь смехотворную дистанцию, что разделяет нас?

После традиционного предложения перекусить и освежиться — от чего мы с Беллой дружно отказались — Дьюи взял быка за рога.

— Зачем ты приехал, Дон? — спросил он.

Не знаю, чего я ожидал, направляясь сюда, но явно не этого. Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы проглотить комок в горле. Белла ничего не сказала, но вновь крепко сжала мою руку — явно пытаясь передать мне часть своей силы и собранности.

— Чтобы помириться, — пробормотал я. — Послушай, Дьюи. Я пришел сказать, что мне очень жаль…

— Помириться? — с издевательской улыбкой прервал он меня. — Почему именно сейчас?

— Потому что прошло уже очень много времени, — ответил я, повышая голос.

«Потому что это ты виноват в том, что наши пути разошлись, черт тебя подери!» — хотелось в голос заорать мне.

Но он лишь покачал головой, и я предпочел прибегнуть к логике и добавил:

— Потому что мы с тобой дружили с самого детства, а жизнь слишком коротка, чтобы таить обиду друг на друга.

Я вдруг почувствовал, что дрожу от гнева и тревожного ожидания.

Он вновь покачал головой.

— Было время, когда ты был действительно нужен мне, Дон, но…

— Но я не сказал тебе того, что ты хотел услышать? — перебил я его. — Верно? — Я покачал головой. — Ты искал легкого способа выйти сухим из воды, а я тебе его не предложил, правильно?

Он тяжелым взглядом уставился на меня, и в глазах его вспыхнула ненависть. Случись подобное несколько десятилетий назад, мы бы уже мутузили друг друга — и оба знали это. Повернувшись к Белле, я с деланным равнодушием передернул плечами:

— Что ж, я, по крайней мере, пытался, — и сделал попытку встать с дивана. — Поехали домой.

Белла согласно кивнула и тоже привстала.

Выражение глаз Дьюи мгновенно изменилось.

— Подождите минуточку! — вырвалось у него. — Ты прав. — Голос у него сорвался, и он в упор уставился на меня, собираясь с мыслями. — Если ты сейчас уйдешь, больше мы никогда не увидимся, — наконец выдавил из себя он.

Мы с Беллой снова опустились на диван, и он медленно протянул мне руку.

— Мне тоже очень жаль, что все так обернулось.

Я крепко пожал ему руку. Все дурные чувства мгновенно сменились благодарностью за то, что он все-таки сделал шаг мне навстречу.

— Ладно, проехали, — сказал я.

— Ладно, проехали, — повторил он, и на губах его впервые появилась неуверенная улыбка.

Белла в очередной раз сжала мою ладонь — напоминая о выигранных ею котлетках из моллюсков, — а я свободной рукой указал на его губу и осведомился:

— А это еще что такое, черт возьми?

Он коротко рассмеялся и закатил глаза.

— Я подсел на морфий и решил посмотреть, насколько сильно он действует… Ну и начал жевать губу… И ничего не почувствовал. — Он пожал плечами. — Пожалуй, мне стоило остановиться задолго до этого.

То ли язык у Дьюи заплетался, то ли он просто глотал гласные в разговоре на местный манер, но понять его было нелегко, поэтому я был весь внимание.

— Да, пожалуй, — подколол я его. — Но почему морфий?

— Давай я все-таки принесу вам чего-нибудь прохладительного, — предложил он. — Это долгая история.

«У каждого из нас свой крест», — подумал я.

* * *

Вернувшись, Дьюи вручил нам напитки и начал свой рассказ:

— Некоторое время назад жизнь казалась мне слишком хорошей, чтобы быть правдой… хотя действительно была таковой. — Он покачал головой. — Как сейчас помню, стоял июль. Я был на складе компании, и мы резвились с еще несколькими парнями, когда я споткнулся об ящик. Падая, я успел ухватиться за полку левой рукой, на которой стояли чистящие принадлежности, и только поэтому не грохнулся на пол. В противном случае я бы наверняка раскроил себе башку. Я все время думал, как мне повезло — идиот! Рука и запястье начали распухать буквально на глазах и при этом чертовски болели. «Проклятье, — подумал я, — я растянул себе запястье». Мне даже пришлось снять часы — настолько быстро и сильно отекла рука. Через две недели после случившегося я проснулся ночью от невыносимой боли. Рука отекла так, что смотреть было страшно. Честно тебе скажу, боль была такой, что казалось, будто с меня живого содрали кожу. Обручальное кольцо впилось в тело, но снять его я не смог — оставалось только отрубить палец, но, сам понимаешь, это был не выход. Я разбудил Маурин, мою новую жену, и показал ей палец. Она глазам своим не поверила. Мы оба решили, что я, наверное, сломал какую-то косточку. Надо заметить, что к врачу по поводу своего растяжения я не обращался. И тогда я подумал, что зря, — потому что со мной явно творилось что-то неладное. От боли у меня глаза лезли на лоб. Я не мог думать ни о чем ином. Она подчинила себе все — и разум, и тело. Я позвонил в офис своего врача, но мне ответили, что он сможет принять меня не раньше октября, то есть только через три месяца, чему я нисколько не удивился. Специалист он был хороший, но связался с врачами, продавшими душу СМО[18]. Обычно на прием к нему приходилось записываться не меньше чем за месяц. Я рассказал регистратору об отчаянном положении, в котором оказался из-за своей руки, и она посоветовала мне обратиться в клинику, принимающую больных без предварительной записи, которые и обслуживали тех, кто, подобно мне, нуждался в визите к врачу и не мог сделать этого по записи. Короче говоря, после нескольких месяцев мучений, когда врач гонял меня от одного специалиста к другому, мне поставили диагноз — симпатическая рефлекторная дистрофия, или СРД. Это очень редкое заболевание, которое не позволяет пациенту выздороветь окончательно. Если объяснить в двух словах, то мозг продолжает посылать телу сигнал, что какая-то его область нуждается в лечении, хотя на самом деле все уже зажило.

Дьюи назвал несколько специальных терминов, но я не понял их значения и потому пропустил мимо ушей.

БОльшая часть его объяснений представлялась мне филькиной грамотой: показатели электроэнцефалограммы, нарушения нервной деятельности и тому подобное. Я молчал, потому что не знал, что сказать.

— Говорят, боль даже сильнее той, что бывает при раке, — добавил он.

Уголком глаза я заметил, как поморщилась Белла.

— Это правда? — только и смог выдавить я.

Дьюи кивнул.

— Я не могу объяснить, что чувствуешь, когда боль становится постоянной, — сказал он. — Это невыносимо… и она изменила мою жизнь.

Я приподнялся было, чтобы обнять Дьюи, но потом спохватился. Мне не хотелось причинять старому другу еще бОльшие страдания.

— Все нормально, — сказал он. — Морфиновая помпа, которую мне имплантировали в спину, справляется со своей работой.

Мы обнялись.

Спустя мгновение Дьюи цинично рассмеялся.

— В чем дело? — спросил я.

— Кто бы мог подумать, что вся эта боль — и даже моя смерть — будет вызвана тремя жестокими буквами!

— СРД? — спросил я.

— Нет. СМО.

Я кивнул и подумал: «Ты не одинок. Мы все умираем». Но я так и не рассказал ему о крови в своем стуле, о приступах рвоты, о резкой боли в животе, от которой я часто сгибаюсь пополам, и об обессиливающей усталости. Судя по тому взгляду, который я метнул на Беллу, она тоже вознамерилась молчать.

Потом мы ждали, пока домой вернется Маурин, и Дьюи вдруг поинтересовался:

— Отчего это ты стал таким серьезным?

— То есть?

Он коротко рассмеялся.

— Тот Дон ДиМарко, которого я помню, вечно смешил всех до икоты. У тебя был подлинный талант к этому делу. — Глаза его затуманились, когда он принялся вспоминать старые добрые времена. — А ведь я почему-то был уверен, что когда-нибудь непременно увижу тебя в шоу «Сегодня вечером» и ты заставишь всю страну покатываться со смеху.

Белла кивнула.

— Согласна, — сказала она.

— Чем черт не шутит, — сообщил я им обоим. — Ничего еще не закончилось.

* * *

Перед тем как попрощаться, мы вкусно поужинали. Я все еще скучал по Райли и внукам после поездки в Шарлотту.

У дверей я в последний раз пожал ему руку.

— Дьюи, пожалуйста, прости меня…

— Кончай, — оборвал он. — Все уже забыто. Я был дураком. — Он покачал головой. — Сколько раз я хотел позвонить тебе, но так и не собрался. — Он вдруг улыбнулся. — Но теперь мы снова вместе, верно?

— Еще как верно!

— Что ж, похоже, очередных пятнадцати лет у нас нет, — сказал Дьюи. — Как насчет того, чтобы встретиться в это же время в следующем году? Давай теперь я приеду к тебе.

— Отличная идея, — согласился я, и мне даже в голову не пришло сообщить ему, что к тому времени меня, скорее всего, уже не будет в живых. — Договорились, дружище, — заключил я, изо всех стараясь скрыть тот факт, что буквально валюсь с ног от усталости.

Он повернулся к Белле и спросил:

— Вы обещаете?

Она поцеловала его в щеку.

— Обещаю.

Глава 9

Я совсем забросил головоломку, и если мы вообще собирались закончить ее, то следовало поторапливаться. Пока я трудился над ней, Мэдисон и Пончик наблюдали за тем, как я работаю, и слушали мою лекцию по истории.

— Первую головоломку придумал в середине семнадцатого века лондонский гравер и картограф, — рассказывал я. — Он наклеил одну из своих карт на кусок дерева, а потом острой пилой распилил его по границам стран.

Мэдисон смотрела на меня с таким видом, будто понимала, о чем идет речь, а вот Пончик явно потерял нить разговора.

— Поначалу головоломки должны были помочь английским детям изучать географию. Уже к концу века чертежи наклеивали на фанеру спереди, а с обратной стороны карандашом размечали линии распила. Вслед за ними появились картонные головоломки, похожие на гигантские формочки для печенья, которыми можно вырезать сложные узоры.

Она согласно кивнула.

— Но деревянные головоломки по-прежнему оставались популярнее дешевых картонных. К началу девятнадцатого века многие из них представляли собой пейзажи, картины природы, рисунки поездов и кораблей. Вскоре головоломки стали намного сложнее, и теперь ими увлеклись не только дети, но и взрослые. Одно время их даже использовали в качестве рекламных объявлений и раздавали вместе с зубными щетками.

Я поднял голову. Мэдисон по-прежнему была со мной, а Пончик окончательно заблудился в потемках.

— Во время Великой Депрессии, когда денег ни у кого не было, головоломки предлагали вполне доступное развлечение за ничтожную плату. Их можно было собирать в одиночку или группами, а занимало это целые часы. Кроме того, их можно было использовать повторно и многократно. Например, разобрать и отдать кому-нибудь другому.

— Но почему они тебе так нравятся, деда? — спросила Мэдисон.

— Потому что они доставляют мне куда большее удовольствие, чем телевизор. — Я подмигнул ей. — А если ты к ним привыкнешь, то не беда: занятие это столь же безвредное, как и похищение печенья, которое так замечательно печет твоя бабушка.

Она захихикала, чем почти вывела Пончика из транса.

Пока мы болтали обо всем и ни о чем, Пончик в конце концов вернулся к реальности и заявил:

— Я хочу быть похожим на своего друга Брайана Андрада. Он ничего не боится!

— Сомневаюсь, что это правда, Пончик, — сообщил я ему. — Кроме того, ты же знаешь, что таких, как ты, больше нет, так зачем тебе быть похожим на кого-то еще?

— Потому что мы должны репетировать в школе спектакль и…

— И?

Я отложил в сторону фрагмент мозаики и взглянул ему в глаза.

— И одна часть меня хочет этого, а другая — боится.

— Все чего-нибудь боятся.

— Ты не боишься, — выпалил он с такой убежденностью, что я едва не поверил ему.

— Ты шутишь? Я всю жизнь чего-нибудь да боялся. Как и все. Вопрос заключается лишь в том, достаточно ли ты храбр, чтобы противостоять своим страхам. — Я посмотрел на них обоих. — Никогда не принимайте решений под влиянием страха. Не позволяйте ему поработить себя.

Перед моим внутренним взором пронеслись образы Вьетнама и Дьюи, и я с твердостью кивнул.

— А ты чего боишься? — пожелал узнать Пончик, бросая мне вызов.

Я не колебался и пошел по пути, которого всегда придерживался в отношениях с внуками, — честности.

— Я всегда хотел попробовать себя в роли эстрадного комика, но у меня так и не хватило на это духу, — признался я и на мгновение задумался, вспоминая слова своей матери: «Подбодри человека, и он будет тебе благодарен. Вдохни в него уверенность, и он никогда этого не забудет».

Этого пункта в списке моих желаний не было, но, глядя в невинные глазенки Пончика, я подумал: «Какого черта…»

— Вот что я тебе скажу: почему бы нам не заключить сделку? Если я смогу выйти на сцену и попробовать себя в роли эстрадного комика, то и ты сможешь сыграть в спектакле. Что скажешь? Согласен?

— Согласен.

Пока я спрашивал себя, во что же такое вляпался, мы скрепили договор рукопожатием.

— Иногда приходится вставать и драться, Пончик. Хотя мужество — одна из немногих вещей в жизни, которые можно симулировать и это сойдет с рук. Даже если тебе страшно, веди себя так, словно ничего не боишься, и весь остальной мир ничего не заметит.

Оба согласно закивали.

— Но это еще не все, — заявил Пончик.

Я замер, ожидая продолжения.

В разговор вмешалась Мэдисон:

— И отдавай больше, чем берешь, правильно, деда?

— Правильно, — подтвердил я. — Видите, вы оба слушали и услышали, что я вам говорю.

* * *

Договор не давал мне покоя, и я рассказал о нем Белле. Она хохотала так, что я испугался, как бы она не лопнула от смеха.

— А ты отбросил все сомнения и теперь ни перед чем не остановишься, верно?

Я улыбнулся, думая про себя: «Выступлений на публике обычно боятся больше, чем смерти. Если я сумею преодолеть это препятствие, то и рак будет мне уже не так страшен».

— Пожалуй, пришло время справиться с тем, что пугало меня всю жизнь. Никаких сожалений, помнишь?

— Помню, — ответила она, — никаких сожалений.

Белла обняла меня, и я заметил, как уголки ее губ дрогнули в лукавой улыбке.

— Но этого желания нет в списке, — напомнила она, — а ты до сих пор вычеркнул из него всего лишь один пункт.

Я тут же вспомнил о тоненьком голоске в подсознании — или в сердце? — который нашептывал мне, что я должен поторопиться с исполнением желаний, но я решил не обращать на него внимания.

— Я знаю, но это желание может оказаться важнее всех прочих, упомянутых в том списке.

Улыбаясь, она вновь обняла меня.

— Успокойся, клоун ты мой дорогой. Я знаю. И всего лишь поддразниваю тебя.

* * *

На следующий день я сидел на стульчаке — наступил очередной раунд борьбы с запором, — когда в ванную ворвалась Белла с телефоном в одной руке и клочком бумаги — в другой.

— Ты выступаешь в среду вечером, — провозгласила она, — свободный микрофон[19]. — Она улыбнулась мне. — Я сейчас разговариваю с Джоном, организатором шоу в кафе «Смех до упаду».

— Что? — громким шепотом завопил я.

— Да, он будет у вас, — сообщила она Джону и вышла из ванной, оставив меня один на один с паникой. Впервые за долгое время мне удалось оставить пусть крошечный, но след в фаянсовом унитазе.

* * *

Часы, остававшиеся до вечера среды, растянулись на целую вечность. Я записал несколько шуток, выучил их наизусть и продекламировал, потом записал еще и вновь принялся декламировать. Шуточки собственного сочинения на тему своего лишнего веса пришлось отправить в мусорную корзину, поскольку они потеряли актуальность. Я бормотал их себе под нос и расхаживал по комнате, бормотал и расхаживал. Стоило мне представить, что толпа совершенно незнакомых людей смотрит на меня как на идиота — что было совсем недалеко от истины! — как на меня накатывали приступы сухой рвоты. В этом-то и заключалась главная трудность; воображая, как стою на сцене, я отчетливо понимал, что меня ждет неминуемое фиаско.

Хотя они чуть ли не со слезами на глазах умоляли меня взять их с собой, я с не меньшей настойчивостью требовал, чтобы Райли и Майкл пропустили мое первое выступление. Наконец они с большой неохотой согласились, поставив, правда, условием, что во время второго выступления они будут сидеть в первом ряду.

* * *

За рулем сидела Белла, а я, разложив на коленях шпаргалку с шутками, делал вид, что усиленно ее штудирую. Погода стояла необычайно теплая, но все-таки недостаточно теплая для того, чтобы породить гигантские пятна пота, расползавшиеся у меня под мышками. Уже через несколько миль со лба у меня начали срываться капли пота, расплываясь на бумаге и делая неразличимыми строчки с убойными шуточками.

— Расслабься, — сказала Белла. — Ты уже выучил их наизусть. У тебя все получится.

Я понимал, что она хочет сказать, но ведь Белла даже не представляла, какая буря эмоций разразилась у меня в душе. Сердце готово было вот-вот выскочить из груди и стучало так сильно, что я не слышал собственных мыслей, не говоря уже о чтении вслух или про себя. Дыхание было коротким и затрудненным, и я буквально обливался потом.

Она взглянула на меня и улыбнулась.

— Приехали.

* * *

Окинув помещение взглядом, я обнаружил, что оно почти пустое, хотя это открытие и не принесло того облегчения, на которое я рассчитывал. Собственно, ничего особенного в этом не было. Выступление у свободного микрофона в среду вечером обещало зрителям немногочисленных комиков-любителей и еще меньше веселья. Мы с Беллой отправились на поиски Джона, устроителя шоу. Он сидел у стойки бара со списком в руках.

— Вы выступаете четвертым, — сообщил он мне, поднимая глаза от дощечки с зажимом. — Расслабьтесь. Все будет нормально.

Я понятия не имею, кем были эти трое, что выступали передо мной, и сколько аплодисментов они сорвали, но никогда не забуду того момента, когда ведущий взял микрофон и объявил:

— А теперь давайте поприветствуем еще одного сегодняшнего новичка, Дона ДиМарко.

Белла подтолкнула меня в спину и пожелала удачи, пара дюжин зрителей захлопали в ладоши, и сердце замерло у меня в груди, охваченное ужасом. «Ты был во Вьетнаме, — сказал я себе и приказал ногам нести меня к сцене. — Ты можешь это сделать!» Сердце колотилось о ребра так, словно готово было сломать их, во рту пересохло, как в пустыне. На подгибающихся ногах я одолел три высокие ступеньки, которые вели на сцену, вытер рукой пот со лба и повернулся лицом к собравшимся. Меня ослепил яркий свет, и больше я ничего не видел. Это был самый лучший в мире дружеский свет. Я сделал глубокий вдох и не поверил своим ушам, услышав собственный голос:

— Вы будете смеяться, но я узнал все о птичках и пчелках, когда увидел, как этим занимаются две собаки, — начал я. — Тогда мне было что-то около восьми, и я сидел на заднем сиденье отцовского «кадиллака», пассивно докуривая[20] пачку «Пэлл-Мэлл», когда прямо перед машиной откуда ни возьмись выскочили две сцепившиеся собаки — кобель застрял в задней половине сучки. Отец глянул в зеркало заднего вида и улыбнулся. «У старичка закончился бензин, — сказал он. — И дама решила отбуксировать его домой».

Никто не засмеялся. Пульс у меня участился еще сильнее. «Ну, ребята, давайте, смейтесь, — подумал я, — иначе меня хватит апоплексический удар».

Вместо зрителей пришлось деланно захихикать мне самому.

— Клянусь, детство мое было похоже на отдельные сцены из кинофильма «Избавление».

В шоу-бизнесе, где хотя бы какая-то реакция является жизненно необходимой для продолжения, молчание убивает быстрее рака толстой кишки. Я готов был поклясться, что слышу сверчков в задней части комнаты. Мне ничего не оставалось, как рассказывать дальше, сдерживая отчаянное желание опрометью броситься бежать со сцены.

— Жизнь — это сплошной выбор, не так ли? Вот, например, недавно мне пришлось сделать один особенно трудный — или избавиться от сигарет, или отказаться от героина. Бросить курить было нелегко. Хотя особого выбора у меня не было — это мешало мне разносить газеты вовремя.

В задних рядах заржал какой-то парень. Наверное, сосед рассказал ему удачную шутку.

— Пришлось прибегнуть к никотиновому пластырю, и теперь в моем теле курсирует аж пятьсот миллиграммов.

Тишина.

Словно пытаясь сохранить достоинство с дурацким колпаком[21] на голове, я рассказал еще несколько неудачных шуточек и закончил свое выступление словами:

— Спокойной ночи, ребята, мне было хорошо с вами. — И подумал: «Вот что бывает, когда учишь свои реплики наизусть».

Истекая пОтом, я сошел со сцены и угодил прямиком в распростертые объятия Беллы. Провал был полным, но такого счастья я не испытывал еще никогда. У меня получилось! Я взглянул чудовищу в лицо и, хотя оно оказалось ужасным, остался жив. Когда мы разомкнули объятия, я поднял глаза и увидел, что она плачет.

— Все было настолько плохо? — спросил я.

Она покачала головой, но ничего не ответила.

Я схватил ее за руку.

— Тогда в чем дело, родная?

— Я горжусь тобой, только и всего, — сказала она, но мы прожили вместе слишком долго, чтобы обманывать друг друга даже из лучших побуждений. В ее глазах стояли слезы жалости. Хотя сам я временами забывал о том, что умираю, Белла помнила об этом каждую минуту.

— Родная моя… — вздохнул я и крепко стиснул ее ладошки.

— Сегодня собралась трудная публика, — раздался за спиной голос Джона, нарушая наше уединение. — Хотите вновь попытать счастья на следующей неделе?

Не раздумывая ни мгновения, я кивнул.

— Конечно. Почему бы и нет?

Белла украдкой вытерла глаза и покачала головой.

— Отлично. Еще одна неделя пыток и мучений, — пошутила она.

Я же поцеловал ее и подумал: «А страх, оказывается, способен оживлять и придавать новых сил!»

* * *

На следующей неделе Райли и Майкл первыми ворвались в заведение, чтобы занять столик в переднем ряду. Я вошел в зал с улыбкой, огляделся по сторонам, и меня едва не стошнило. «Господи, — подумал я. — Это совсем не то, что было на прошлой неделе. Теперь все по-настоящему». В зале собралось никак не меньше сотни зрителей. Я бы покривил душой, если бы не сказал, что мне вдруг захотелось повернуться и выйти отсюда, а во время долгой обратной поездки домой извиниться перед своей семьей. Но я знал, что после такого не смогу взглянуть в лицо Пончику: «Ведь посмотреть на их спектакль соберется по крайней мере такая же толпа. Да, разумеется, люди будут настроены куда как благожелательнее, но ведь и ему всего только пять лет от роду». Произведя в уме несложные подсчеты, я решил, что мы с ним будем квиты. В памяти у меня всплыли собственные слова: «…иногда приходится вставать и драться. Хотя мужество — одна из немногих вещей в жизни, которые можно симулировать и это сойдет тебе с рук. Даже если тебе страшно, веди себя так, словно ничего не боишься, и весь остальной мир ничего не заметит». Я сделал глубокий вдох и присоединился к своей семье за столиком у самой сцены.

Белла взяла мою горячую и потную ладонь в свои и попыталась успокоить меня.

— Сегодня вечером у тебя все получится, — пообещала она.

Я посмотрел на Райли и Майкла. Те закивали в знак согласия. Мне же захотелось провалиться сквозь землю.

Ожидание превратилось в уже знакомую пытку, а когда я опять едва уговорил свои ноги вознести меня на сцену, в лицо ударил тот же самый слепящий свет. Я даже повторил несколько неудачных шуток с прошлого раза, добавив:

— Вы никогда не задумывались над тем, в какой момент своей жизни люди решают отказаться от гигиены зубов?

В зале воцарилась тишина. Они все смотрели на меня, ожидая развязки.

— Нет, серьезно, — продолжал я, — в какой день вы просыпаетесь и говорите: «Решено, я больше никогда не буду чистить зубы»?

В зале раздалось пару смешков — или мне так показалось.

— Что ж, позвольте просветить вас. Для меня такой день наступил сегодня.

Те же самые люди рассмеялись вновь.

— Моя бабушка, упокой, Господи, ее душу, страдала тем же недугом. Перед тем как ей пришла пора умереть, мы прозвали ее Летние Зубы[22]. — И вновь я попытался выдержать паузу. — Некоторые ее зубы были зеленоватыми, другие — черными, а третьих не было вовсе. — Я пожал плечами. — Зрелище было удручающим. Впрочем, даже пудинг превратился для нее в проблему.

Двое самых перебравших гостей в зале рассмеялись еще до того, как аплодисменты моей семьи проводили меня обратно к нашему столику. Остальная часть аудитории хранила молчание.

Белла встала, чтобы поцеловать меня, глаза у Райли покраснели и опухли от слез, а Майкл горячо пожал мне руку.

— Для этого нужно подлинное мужество, — заявил он.

А я смотрел на себя словно со стороны. С того самого момента, как мы приехали в кафе, я хотел одного: подняться на сцену, произнести свои заранее отрепетированные шуточки и убраться отсюда поскорее. И смех не имел такого уж большого значения — что было весьма кстати. Если я чему-нибудь и научился на недавних занятиях по кулинарному искусству, так это тому, что главная ценность заключалась в прилагаемых усилиях, а вовсе не в конечном результате. «Но почему я должен страдать всякий раз, когда поднимаюсь на сцену? — спросил я себя. — Почему я никак не могу запомнить, что там — не так уж и плохо?»

Один из комиков подошел к нашему столику.

— Не расстраивайтесь. Сегодня вечером здесь собрались трудные зрители, — сказал он.

— То же самое мне говорили и на прошлой неделе, — ответил я, все еще ошеломленный оказанным мне приемом.

Он рассмеялся.

— А вот теперь у вас получилось очень смешно, — сообщил он.

— А вы давно этим занимаетесь? — поинтересовался я.

— Около года.

— И когда это дело начинает нравиться?

Он посмотрел на меня и ухмыльнулся.

— Ну, в общем… в какой момент вы перестаете бояться? — уточнил я свой вопрос.

Он вновь расхохотался.

— Насколько я могу судить по собственному опыту, страх никуда не уходит. Но ведь именно поэтому мы и поднимаемся на сцену и делаем то, что делаем, верно? Чтобы почувствовать себя живыми.

Его звали Курилка Джо Холден. Я пригласил его присоединиться к нашей компании, и он не стал отказываться. По возрасту мы с ним были самыми старшими, а потому моментально нашли общий язык. Он принялся рассказывать:

— У моей дочери должен был родиться ребенок, а я, соответственно, стать дедом в сорок один год. И тогда я подумал: полжизни уже позади. Если я не сделаю этого сейчас, то не сделаю уже никогда. Я работал на двух работах, которые мне не нравились. Как-то я разговорился с одним своим другом. «Чего ты хочешь?» — спросил он. «Стать комическим актером разговорного жанра». — «Так становись им! Делай то, что доставит тебе удовольствие и принесет счастье. А если тебе еще и заплатят за это, то вообще прекрасно». И вот сегодня, пускай только на те двадцать минут, что длится мое выступление, я заставляю людей забыть о своих проблемах.

— Это просто здорово, — сказал я.

— А почему вы заставляете себя пройти через это? — осведомился он.

Над нашим столиком повисло напряжение, но я постарался поскорее рассеять его и с деланной небрежностью ответил:

— По тем же самым причинам, друг мой.

Он коротко кивнул, но, поднимаясь с места, наклонился к моему уху.

— Каждую субботу я выступаю со своим номером в ресторане «Бельведер». Почему бы вам не присоединиться ко мне? Там собирается недурная аудитория. Большинство комиков, которых я знаю, обкатывают там свои новые юморески. — Он протянул мне визитную карточку. — Позвоните, если мое предложение вас заинтересовало.

— Хорошо. Спасибо.

Всю дорогу до стоянки, где мы оставили машину, Райли держала меня за руку.

— Подожди, пока я не расскажу Пончику о том, как выступил его деда сегодня вечером!

В горле у меня вдруг образовался комок. «Не могу поверить, что едва не сбежал оттуда», — подумал я.

* * *

Следующие несколько недель Джо таскал меня за собой по разным клубам. В одном я угодил на мальчишник, где никто не слушал ни единой шутки. В другом я попросил дать мне десять минут. Организатор только рассмеялся в ответ.

— Вы что, намерены дать сольный концерт? — насмешливо осведомился он, и я получил стандартные четыре минуты.

БОльшая часть моих юморесок с треском проваливалась. Но меня куда больше интересовала возможность взглянуть в лицо своему страху и преодолеть его. Для меня пустая и залитая безжалостным светом рампы сцена была самым подходящим местом, чтобы вырасти как личности и подняться над собой нынешним.

Наверное, по моему поведению стало заметно, что меня начинают одолевать боль и усталость, потому что однажды Райли озабоченно заметила:

— Может, тебе стоит притормозить немножко и позаботиться о себе, папа?

— Не могу, хорошая моя, — ответил я. — Впервые я живу полной жизнью.

* * *

Примерно в это же время в качестве жеста доброй воли нескольких талантливых комиков пригласили меня на по-настоящему большое сборище. Речь шла о благотворительном вечере для сбора средств. На нем должны были выступать еще одиннадцать артистов комического разговорного жанра, среди которых были и национальные звезды первой величины.

В большой комнате, где под потолком плавали платные клубы табачного дыма, собралась толпа в триста пятьдесят человек. Я стоял у стойки бара и с трепетом ожидал минуты, когда выйду на сцену и заставлю аудиторию разразиться громовым хохотом. Курилка Джо был ведущим вечера, который он и открыл потрясающим пятнадцатиминутным выступлением. Он шутил абсолютно надо всем, начиная со своего нью-йоркского акцента и заканчивая первым осмотром своей предстательной железы.

— А вы слышали о новой виагре для женщин? — Он покачал головой и скривился. — Нет, это не для моей старушки. Это похоже на то, как если бы я вздумал поджечь одну-единственную спичку, привязанную к глыбе льда.

С каждой новой шуткой толпа все больше раскрепощалась. Сердце гулко стучало у меня в груди, а рубашка уже взмокла от пота. Белла то и дело поглядывала на меня и улыбалась.

Следующей к микрофону вышла Стеф Коллюра и принялась смешить народ без передышки. От проблем с собственным весом она перешла к своим ежедневным трудностям в браке, напоминая аудитории, как важно и даже необходимо уметь смеяться над собой.

А меня не покидало ощущение, будто я смотрю на происходящее со стороны. Время от времени я окидывал толпу быстрым взглядом. «Здесь собрались триста пятьдесят человек, — думал я. — А ты боишься выступать на публике. Получается, ты совсем спятил?»

Белла подняла вверх большие пальцы рук и одними губами прошептала:

— Я люблю тебя.

Райли и Майкл буквально светились от гордости.

Следующим на эстраду вышел Тони Джи, итальянский Дон Риклз, и с того момента, как микрофон оказался у него в руках, больше никто не мог чувствовать себя в безопасности. Он прокатился над толпой, как раскат грома. Когда присутствующие наконец соображали, что стали объектом его шуток, то им уже ничего не оставалось, как хохотать до упаду. Он был настоящим профессионалом.

А я то и дело мысленно повторял: «Господи!» — и боялся, что не выдержу и тоже грохнусь в обморок.

Тони Джи у микрофона сменил Кристиан Шоу, заметив, что он оказался единственным чернокожим среди собравшихся. Все рассмеялись. Манерой поведения напоминая молодого Криса Рока, Шоу был многолик, не стеснялся в выражениях и моментально переходил от высокого стиля к нецензурщине.

На сцену вышел Джей «Данни» Донован. Ветеран комедийного жанра, он выступал на эстраде вот уже тринадцать лет и при этом постоянно проживал в Бостоне, откуда и ездил на выступления, свидетельством чего был его безошибочный акцент. Получая регулярные приглашения от бостонского ночного клуба «Комедийная остановка клуба Ника», он оттачивал свое мастерство и в других подобных заведениях Нью-Йорка. Под конец он спародировал изрядно перебравшего Губку Боба Квадратные Штаны и покинул сцену под гром аплодисментов.

— А теперь давайте поприветствуем нашего сегодняшнего новичка Дона ДиМарко! — объявил Курилка Джо.

Не знаю, как мне это удалось, но я заставил ноги вознести меня по ступенькам на сцену и ухватился за микрофон. Это трудно объяснить, но в тот момент мне казалось, будто я выступаю в комедийном жанре давным-давно.

— По дороге сюда я поломался, — сообщил я и сделал паузу.

Огромная толпа застыла в ожидании.

— С моей машиной все в порядке. Просто по радио исполнили песню «Ветер в моих крыльях», и я не смог этого вынести. Мне пришлось съехать на обочину и дать себе выплакаться.

Откуда-то из задних рядов аудитории, словно ангел, ниспосланный с небес, до меня донесся женский смех. К несчастью, он оказался каким угодно, но только не заразительным. Хотя я говорил себе, что должен получать удовольствие от каждой секунды своего выступления, уже со второй шутки я нес какую-то ерунду, словно пьяный аукционер.

— Этот жанр… комедия, юморески… все это для меня внове, — запинаясь, лепетал я, — хотя я готов на все. Например, разводить хомячков… чем и занимался одно время. Откровенно говоря, выпасать их нелегко. А еще… они, типа того, приводили меня в возбужденное состояние. — Я прервался на мгновение, чтобы вытереть со лба пот, ручьями ливший в глаза. — Знаете ли вы, что чем сильнее давишь им на брюшко, тем больше их глаза вылезают из орбит?

Несколько мужчин, стоявших у бара, начали смеяться. Я быстро оглянулся на них. Они о чем-то разговаривали между собой. Мне ничего не оставалось, как мужественно продолжать дальше.

— Мои дети — как я ни старался избавиться от них — всегда возвращались по следу машины домой. Нет, серьезно, родителем быть нелегко, верно? Взять хотя бы те времена, когда мой сын Робби был настолько молод, что мог не считаться с желаниями других людей. Как-то вечером мы устроили пикник в зоне отдыха неподалеку от шоссе, и он решил слопать целый пакет слоек с сыром. Было темно, он устал, пальцы его перепачкались в оранжевой пудре, и он случайно принял свой большой палец за очередную слойку. Впившись в нее зубами, он испустил такой вопль, что из леса выбежали две дюжины потных мужиков. — Я покачал головой. — Честное слово, этот малый не питал ни малейшего уважения к личной жизни остальных.

По залу прокатился неловкий смех — гости пытались проявить вежливость.

— А еще у маленького негодника была привычка ковыряться в носу. «Прекращай есть сладости, — говорил я ему, — иначе у тебя сгниют зубы». — Я в очередной раз покачал головой. — «По вкусу они напоминают леденцы, но это же сопли». — Я отсчитал про себя полные три секунды. — Бедный малыш! Не его вина, что он оказался таким тугодумом. Когда он был маленьким, то пил воду из унитаза и однажды раскроил себе череп и серьезно повредил мозги. Рана оказалась настолько обширной, что нам пришлось вставить ему в голову пластину. Мы с женой не могли позволить себе металл, поэтому врачи обошлись бумагой. — Я пожал плечами. — Сдается мне, в этом-то все и дело. Всякий раз, когда мы отправлялись купаться, пластина намокала и Робби начинал шепелявить.

Смешки в зале стали совсем редкими.

— Он стал первым в истории своей школы парнем, который начал играть в хоккей на траве. В тот год он еще учился в младших классах, и сезон проходил просто отлично, пока ребята из футбольной команды не начали дразнить его из-за клетчатой юбки. — Я в очередной раз покачал головой и изобразил на лице скорбь. — Больше мне нечего сказать. — После еще одной неловкой паузы я продолжил: — К счастью, его учеба в колледже оказалась не такой бурной. Он играл в бадминтон на полном пансионе. Целый сезон его преследовали травмы, а потом при очередном жарком поединке солнце ослепило его и он потерял волан из виду. Как вдруг — шмяк! — тот попал ему прямо между глаз. Он потерял сознание и стипендию с пансионом, а с мечтой стать профессиональным игроком пришлось расстаться навсегда.

Я сделал паузу, чтобы отпить глоток воды, слушая, как за столами все громче начинают звучать приватные разговоры, и бросил быстрый взгляд на часы.

«Осталась всего минута… Слава Богу!»

— Недавно на юбилей — мне стукнуло пятьдесят — Робби нанял для меня стриптизера в западном прикиде. Тот вечер я не забуду никогда. Я просто не знал, куда деваться от стыда. Робби сказал, что хотел нанять стриптизершу, но не смог, потому что с деньгами у него туго.

Я окинул толпу взглядом. Большинство собравшихся — за исключением моей семьи — уже перестали обращать на меня внимание. А Белла, Райли и Майкл улыбались, смеялись и получали удовольствие от моего выступления, словно не понимая, что я горю синим пламенем. Улыбнувшись, я подмигнул им.

— Прежде чем меня вытолкают отсюда взашей, позвольте рассказать одну историю, которая может помочь кому-то из вас. В прошлом году, перед Рождеством, я прошелся по магазинам, чтобы по мелочи стибрить кое-что, как вдруг на меня набросился какой-то наркоша с ножом. Любой из вас, кого хоть раз в жизни грабили, согласится со мной, что это испытание — из тех, что врагу не пожелаешь.

Те же самые ребята у стойки бара вновь рассмеялись, правда, на этот раз они стояли, повернувшись ко мне спиной.

«Смех без причины — признак сами знаете чего, парни», — пошутил я про себя.

— Пожалуй, можно сказать, что мне повезло. Это был нож для масла. — Я покачал головой в последний раз. — Он ковырял им никак не меньше трех минут, прежде чем сподобился поцарапать кожу.

Когда я вкладывал микрофон обратно в гнездо на стойке, столик, за которым сидела моя семья, взорвался аплодисментами. Несколько человек последовали их примеру. Я приостановился и вновь поднес микрофон к губам.

— Благодарю вас, — сказал я, хотя сомневаюсь, чтобы кто-нибудь, кроме Беллы, Райли и Майкла, понял, что я имею в виду. Оглянувшись, я увидел, что они вытирают с глаз слезы. Мне хотелось бы верить, что это были слезы смеха, но я не такой идиот, каким выглядел сегодня, и обмануть им меня не удалось. Я поспешил к ним.

Завершал вечер Эд Главин. Стоило ему появиться на сцене, как своим чувством юмора он буквально загипнотизировал собравшихся, хотя его шуточки выглядели порой довольно безжалостно. Одного критикана он заставил заткнуться, высмеяв его невежество с неукротимой яростью укротителя тигров в цирке.

— Там, где вы раздобыли эту рубашку, вообще можно купить приличную одежду для мужчин? — пожелал узнать он, но оппонент стушевался и ничего не ответил, больше не рискуя вообще открывать рот. Я бы предпочел внимательно понаблюдать за ним, но голова у меня кружилась, и комната плыла перед глазами.

Главин спустился со сцены и прямиком направился к нашему столику. Кивком приветствуя меня, он сказал:

— А вы молодец!

— Спасибо, — ответил я. — Вы не представляете, как это важно для меня.

— Нет проблем. Увидимся на следующем шоу.

— А вот это вряд ли, — возразил я. — Сегодня мой последний вечер. Я решил пораньше выйти На пенсию.

Он пожал плечами.

— Ну, как бы там ни было, вы сделали попытку, а на это хватает мужества далеко не у всех!

Я вновь поблагодарил его и встал из-за столика, чтобы оставить позади самую короткую и безумную жизнь, которую когда-либо знал. Пока мы шагали к автомобилю, я представил себе отекшее лицо Дьюи и мысленно рассмеялся. «Вот тебе и шоу «Сегодня вечером», — подумал я, но, не пройдя и трех шагов, заключил: — Но ведь на самом деле это не имеет никакого значения. Главное в жизни — отнюдь не победа… а сопричастность».

* * *

Спустя несколько напряженных и нервных вечеров я сидел в битком набитой аудитории и смотрел, как мой отважный внук, словно опытный профессионал, играет свою роль. Когда актеры вышли на сцену, чтобы раскланяться перед публикой, Пончик взглянул мне прямо в глаза и улыбнулся. Нам не были нужны слова. На глазах у меня выступили слезы гордости. Мы оба понимали, чего ему это стоило. Он прошел через все свои сомнения и страхи — и победил.

Глава 10

На деревьях начали появляться первые багряные и желтые листья, наступила ранняя осень. Она всегда была моим любимым временем года, но сейчас лишь жестоко напомнила о том, сколь мало у меня осталось времени. Старательно отгоняя мысли о своей неизлечимой болезни, я нетерпеливо грыз удила, рассчитывая поскорее вернуться к списку желаний, о чем и сообщил Белле.

Моя очередная встреча с доктором Райс прошла в увлекательной игре: угадай новое лекарство — или целый коктейль из таблеток — для противодействия запору, усталости и тошноте, включая побочные эффекты самих пилюль. Забава оказалась жестокой, но я был благодарен за то, что она оставалась рядом, помогая мне балансировать на канате еще некоторое время.

Понаблюдав вместе с внуками за тем, как «Балтиморские иволги» уничтожили моих обожаемых «Красных носков», я вернулся к своему шедевру… и не удержался от смеха. Подобно доброй фее из сказки, Белла неустанно трудилась над осуществлением моей очередной мечты. Словно по волшебству, на столе с головоломкой появилась дюжина рекламных проспектов, к верхнему из которых был прикреплен стикер: «На этот раз я еду с тобой». Улыбнувшись, я начал просматривать их. Мне на выбор предлагалось несколько ранчо в Аризоне, приспособленных для приема туристов.

«Детские мечты стать ковбоем, подростковая любовь к музыке и взрослое стремление заснуть под открытым и бесконечным небом — вот откуда взялась моя любовь к книгам Луиса Ламура, — подумал я, — и сейчас они могут осуществиться». Читая проспекты, я внутренне потешался над собой, представляя, как буду выглядеть в ковбойских сапогах и настоящей стетсоновской шляпе.

Первый буклет гласил:

Полюбите Дикий Запад! Наше историческое ранчо, основанное в начале 1890-х годов, сегодня является одним из главных туристических достопримечательностей. Побывав здесь, вы сумеете заглянуть в наше западное прошлое и навсегда сохраните о нем самые приятные воспоминания.

Вторая брошюра оказалась не менее завлекательной.

Гостевые, или более известные как туристические, ранчо появились в конце 1880-х годов. И сейчас они предлагают всем желающим возможность своими глазами увидеть наше общее прошлое, а заодно и хорошо отдохнуть в необычной обстановке. Добро пожаловать на настоящее ранчо Аризоны!

Но меня привлекло содержание третьего буклета. Это была настоящая бомба, доложу я вам.

Гостевые ранчо в Аризоне — это взгляд в прошлое, но со всеми современными удобствами. К ним относятся однодневная поездка в Большой Каньон, рыбная ловля на реке Колорадо, посещение местного города-призрака и поездка по шоссе 66[23]. Только на нашем ранчо, отличающемся очаровательной девственной красотой и непринужденной атмосферой, вы сможете проникнуться духом Дикого Запада. Вы сможете выбрать активный или расслабляющий отдых, но в любом случае докучливые, шумные, бесконечные очереди и стресс вам не грозят. Мы гарантируем, что уже через пару часов вы подружитесь со всеми его обитателями.

Буклеты были превосходными, но настало время самому отправиться на поиски приключений, а не читать о них — чем я занимался всю прошлую жизнь.

— По-моему, в Аризоне в эту пору немного жарковато, тебе не кажется? — поддел я жену.

— Но это ведь сухая жара, — парировала Белла.

— В печке тоже сухой жар… Или нет?

Она рассмеялась.

— Я уже сгораю от нетерпения!

— Я тоже! — признался я и принялся сверять даты. Все сходилось как нельзя лучше, и я сделал заказ: небольшая casita[24] с настоящей двуспальной мексиканской кроватью, камином и отдельным входом с крылечком.

За день до отъезда к нам пожаловали в гости Райли и Майкл. Они принесли с собой пару ковбойских сапог, которые купили для меня.

— Мы решили, что шляпу ты выберешь сам, — пошутил Майкл.

И вновь Райли изо всех сил старалась скрыть свою печаль. Но на этот раз я позволил ей вволю выплакаться у меня на груди.

— Все в порядке, маленькая, — сказал я ей, и она опять разрыдалась.

Полчаса спустя я примерил сапоги. Они оказались малы и ужасно жали.

— Превосходно, как раз по ноге, — солгал я. — Спасибо вам.

* * *

Прибыв на ранчо, мы с Беллой обнаружили, что оно со всех сторон окружено горами. Уютно расположившись посреди зарослей сосен, можжевельника и мескитовых деревьев, оно одним своим живописным видом навевало отдохновение. Я влюбился в него с первого взгляда. Было очень жарко, но особого дискомфорта, чего я так опасался, не ощущалось.

— Здравствуйте, друзья! Рада видеть вас, — встретила нас Глория, приветствуя дружеским объятием.

Нас сопроводили на нашу персональную гасиенду[25], обставленную с юго-западным колоритом. Я опустил саквояжи на кровать и присвистнул. Внутреннее убранство помещения со стенами, сложенными из кирпича-сырца, напоминало сцену из исторического фильма. А сама комната оказалась именно тем, что предписала мне врач, — уединенным местечком, где так приятно отдыхать от забот и тягот.

Заметив нашу реакцию, Глория рассмеялась.

— Хотите, я устрою вам знаменитую двухдолларовую ознакомительную экскурсию?

Коротко кивнув, я вышел вслед за Беллой под палящее солнце пустыни.

Первым делом мы заглянули в сувенирный магазин, где познакомились с Луизой.

— Собственно говоря, несколько лет назад я сама приехала сюда в качестве гостьи, но это место настолько полюбилось мне, что я осталась здесь работать, — сообщила она.

— И правильно сделали, — согласился я.

В каптерке, располагавшейся у самых конюшен, Глория представила нас одному из трех работников ранчо.

— Это Алден Маркс, — сказала она. — Мы зовем его Ал.

Наш новый знакомый выглядел как настоящий ковбой. Судя по его одежде и поведению, он был крутым, как сыромятная кожа. Но стоило ему заговорить, как нам стало ясно, что характер у него мягкий и дружелюбный.

— Рад познакомиться, — негромко поздоровался он и пожал нам руки.

Я не мог не отметить меланхолическое расположение его духа.

Когда мы вышли из каптерки, Глория прошептала:

— Так, как это делает он, за животными во время перегона скота не ухаживает никто. А вообще этот славный малый и мухи не обидит.

Мы с Беллой обменялись взглядами, и жена улыбнулась.

Затем мы обошли всю обширную территорию ранчо, где в кузнице, бассейне и бане не было ни души.

— Работники живут здесь же, на ранчо, а поскольку мы будем относиться к вам как к членам семьи, полагаю, вы сочтете возможным ответить нам тем же?

— Безусловно, — заверила ее Белла.

Основное здание было отделено от кухни и столовой небольшим, вымощенным камнем внутренним двориком. Войдя внутрь, нам сразу же стало ясно, что мы попали в самый центр жизнедеятельности ранчо. Декорированное в стиле Дикого Запада, просторное здание в стиле вигвама индейцев мохаве было именно тем местом, где по вечерам собирались здешние обитатели. Огромный камин, окруженный удобными и мягкими диванами и креслами, создавал атмосферу комфорта и покоя. Здесь наличествовала даже стойка с классическими кинолентами-вестернами.

Уютный дворик, в котором было предусмотрено все необходимое для приема пищи на свежем воздухе и вечернего отдохновения, привел нас в столовую.

— Все обитатели ранчо собираются здесь на завтрак с первыми лучами рассвета, на обед — в самый полдень, а на ужин после того, как со всеми делами покончено, — за исключением тех дней, когда наш повар, миссис Гомес, разжигает жаровню снаружи.

Славная пожилая женщина, типичная бабушка в домашнем платье в красно-белую клетку, мариновала в кухне говядину. Когда мы проходили мимо, она помахала нам рукой.

— Есть еще Пол и Лиза, которые живут на ранчо вместе с дочерью Микалой. Пол занимается всем понемножку, но в основном считается у нас главным загонщиком и конюхом. А Лиза помогает мне принимать заказы, подавать на стол, мыть посуду и вести хозяйство. Микале всего шесть, и она, без преувеличения, стала душой ранчо. Вы обязательно найдете ее там, где происходит главное действо, — особенно во время верховых прогулок.

— А у вас здесь настоящая семья, как я погляжу, — заметил я.

— Так и есть. Подождите немножко, пока не познакомитесь с Дасти. Вот уж кто настоящий шутник и хохмач. Кроме общего управления, он у нас главный певец и рассказчик у костра. Вы непременно полюбите его.

К Белле подбежала бордер-колли и ткнулась носом ей в ногу в ожидании ласки.

— Это Молли, — представила собаку Глория. — Во время перегона она сопровождает скот с нашим палевым лабрадором-ретривером Бейли. — Она наклонилась, чтобы почесать дружелюбную псину за ухом. — Она очень любит играть и готова весь день бегать за палочкой, если вы ее бросите. А еще она обожает плавать.

— А где Бейли? — поинтересовался я.

— Скорее всего, дремлет где-нибудь в тени. — Покосившись на меня, она неожиданно подмигнула. — Бейли чуточку старше и умнее Молли. — Глория оторвала взгляд от собаки и оглядела ранчо. — В общем, за исключением Тыквы, нашей козы, вы познакомились уже со всеми.

— А как насчет лошадей? — спросила Белла.

Глория положила руку на плечо моей жены.

— Поверьте мне, через несколько дней вы будете знать их лучше, чем кого-либо из нас.

Я поднял с земли палку и бросил Молли, чтобы та принесла ее обратно.

Глория покачала головой и рассмеялась.

* * *

Чуть ниже сосновых зарослей раскинулся на тысячи акров пустынный ландшафт, перемежаемый гигантскими кактусами и прочей местной флорой. Повсюду, насколько хватало глаз, виднелись восхитительные горы и заросли пустынной растительности — юкка древовидная, фукьерия блестящая, ферокактус пурпуровый и прочие разновидности колючек. Причем в их дикой, природной красоте не было разрывов, на горизонте не проглядывали очертания высотных зданий, а разлитое в воздухе спокойствие не нарушали городские шумы и столпотворение.

Полюбовавшись самым величественным закатом, который когда-либо видели, мы присоединились к остальным гостям, дабы в первый раз вкусить стряпни миссис Гомес. Это оказались отнюдь не бобы со свининой, чего я втайне ожидал. Шведский стол миссис Гомес предлагал всем желающим суп из лущеного гороха, овощи в кляре и несколько видов соусов. Жареную говяжью вырезку в маринаде с хреном удачно дополняло ассорти из вареной зеленой фасоли и моркови. На десерт под одним из деревьев был накрыт отдельный столик с кулинарной выпечкой. Все было настолько вкусно, что я наелся до отвала, ощущая приятную тяжесть в животе.

После ужина Дасти принес гитару и губную гармонику, готовясь услаждать слух собравшихся песнями и байками. После того как стемнело, он развел небольшой костерок и спел несколько знакомых всем песенок — и еще больше тех, которых мы никогда не слышали. Языки пламени загипнотизировали меня, и оставалось только надеяться, что костер не был знаком того, куда мне предстояло попасть.

В перерывах между пением Дасти пояснил:

— В конце 1800-х годов молодые люди, желающие заработать на кусок хлеба, охотно присоединялись к погонщикам, чтобы помочь им перегнать стада овец или коров. Они жили в дороге, спали и ели вместе с животными. Вот почему их стали называть ковбоями[26].

Все закивали головами. Я притянул Беллу к себе и обнял за плечи.

— Как вы сами сможете убедиться немного погодя, в рассказах о ковбоях во время перегона скота много суровой правды.

Я легонько сжал плечи жены. Отблески пляшущих языков пламени падали ей на лицо, отчего оно выглядело особенно прекрасным.

— Спокойной ночи, — попрощалась с нами миссис Гомес и отправилась отдыхать, хотя по городским меркам было еще очень рано.

Мы завели ленивую и неспешную беседу у костра со своими новыми друзьями, а Дасти спел еще две песни перед тем, как отложить гитару. Поначалу я спросил себя, с чего бы это он оборвал свой импровизированный концерт, но потом, по прошествии нескольких минут, когда мы остались наедине со звездами, понял все. Это было некое духовное очищение и единение, если хотите. Мы застыли в молчании, сидя у огня с двумя дюжинами людей, с которыми едва успели познакомиться, глядя в бархатное небо, в котором весело перемигивались звезды, и я вдруг ощутил тесное родство и близость с каждым из них. Никто не произнес ни слова. Умиротворение и тишина этой чудесной ночи мысленно вернули нас в те времена, когда мир был намного моложе, добрее и ласковее. В воздухе ощутимо потянуло прохладой, но беззаботный жар костра согревал нас. Белла прижалась ко мне всем телом, уютно свернувшись в моих объятиях, и я ощутил себя на седьмом небе.

И вдруг на меня обрушилось отчаяние. Такое ощущение, что кто-то, стирая все краски и звуки, накрыл меня с головой сырым и холодным одеялом тоски и печали. Я моментально пал духом, не успев еще толком сообразить, что со мной происходит.

«Совсем скоро я умру. Белла останется одна. А как же дети? Неужели для меня все закончится? Господи милосердный, как…»

Собрав остатки мужества, я почти бессознательно попытался отогнать от себя гнетущие мысли и чувства. Во мне закипела беззвучная битва, и Белла выбрала этот момент, чтобы поднять на меня глаза и улыбнуться. Я улыбнулся ей в ответ — и даже подмигнул. А когда она вновь отвернулась к костру, я принялся уговаривать себя, читая мантру: «Думай о настоящем. Радуйся тому, что тебе еще осталось… тому, что имеешь прямо здесь и сейчас…»

* * *

На следующее утро мы проснулись на рассвете и стали готовиться к первой верховой поездке в пустыню. В столовой нас уже ждали стопки блинов, тарелки с исходящей паром овсянкой и горячие сдобные булочки с голубикой — и только теперь я сообразил, почему миссис Гомес покинула нас вчера столь непривычно рано.

А она, словно заботливая матушка, укладывала в переметные сумы ломти вяленой говядины и всякой всячины. Я вновь ощутил себя мальчишкой, отправляющимся в неизведанные дали.

Мы не успели еще миновать главное здание, а новые сапоги уже немилосердно натерли мне ноги. Мне пришлось чуть ли не бегом вернуться обратно в нашу комнату и переобуться.

— Не вздумай никому сказать, — строго-настрого предупредил я Беллу.

Она рассмеялась и продемонстрировала мне фотоаппарат.

— Но ведь это не я стану рассказывать обо всем.

— А ты снимай так, чтобы меня было видно только по пояс, — заявил я в ответ и проглотил очередную таблетку болеутоляющего.

Она пообещала выполнить мое пожелание.

* * *

Нам пришлось выбирать, поэтому мы с Беллой присоединились к Алу и Микале в медленной группе.

— Мы поедем шагом, — пообещал он, когда мы направились к конюшням.

Окинув Беллу оценивающим взглядом, Ал в задумчивости уставился на лошадей.

— Пожалуй, Скаут подойдет вам лучше всего, — заявил он наконец и вывел из стойла черно-белую пегую лошадку, чтобы оседлать ее.

Белла подошла к лошади и погладила ее гриву. Они подружились с первого взгляда.

Сидя верхом на паломино по кличке Счастливчик, у которого оказался искривленный крестец, Ал взглянул на меня грустными глазами.

— Может, подвести вам Дьявола? — Заметив на моем лице испуг, он улыбнулся. — Шучу. Я дам вам Джамбо. Он у нас пожилой и воспитанный, настоящий джентльмен.

— Отлично. Большое спасибо.

Джамбо оказался белым аппалузским скакуном весом никак не меньше двух тысяч фунтов, а его круп шириной не уступал бильярдному столу. Я едва не поперхнулся от изумления, увидев его.

* * *

Остальные гости отправились в нелегкий путь по горам в сопровождении Пола и собак, а что касается нас, то Ал и Микала предложили Белле и мне — как и еще двум парам, Тони и Лиз и Марку и Линн, — неспешную приятную прогулку. Едва мы выехали из корраля, как Счастливчик возглавил процессию, явно не намереваясь уступать лидерство. Я быстро принял это к сведению и потрусил сзади. Ал оглянулся и пожал плечами.

— Они как дети, право слово, — сказал он, — и Счастливчик набросится на любого, если тот попытается занять его место.

С самого начала Джамбо принялся останавливаться, чтобы пощипать траву, оставляя после себя столь же обильные отходы жизнедеятельности. Хотя одна часть меня от всей души завидовала ему, я принялся дергать поводья, чтобы заставить ленивого монстра поторапливаться. Ал вновь обернулся ко мне.

— Как я уже говорил, лошади похожи на маленьких детей. Они могут возбудиться, потерять терпение… а еще они сразу же пытаются понять, кто в паре главный.

Я изо всех сил натянул поводья, но Джамбо по-прежнему с аппетитом щипал траву.

— Вы, конечно, можете мне не верить, но есть такая штука, как излишняя мягкость, — добавил Ал. — Вам придется показать нашему старичку, кто на ком едет.

Так я и поступил. Натянув поводья так, что от напряжения заныли мышцы рук, я почувствовал, как лошадь подо мной сдвинулась с места и затрусила вверх по крутой тропинке.

— Вот и отлично, — заметил Ал. — Теперь он все понял.

После долгого молчания Белла окликнула Ала.

— А почему у вас все лошади мужского пола? — полюбопытствовала она.

Он не задержался с ответом.

— Потому что кобылы иногда становятся неуправляемыми… хандрят, если вы понимаете, что я имею в виду. — Он ухмыльнулся. — Особенно в определенные дни месяца.

Все рассмеялись.

Вокруг нас расстилался восхитительный пустынный пейзаж, ограниченный с трех сторон горизонта горными грядами. У меня возникло стойкое ощущение, будто мы вернулись в неспокойные времена Дикого Запада. Пустынная растительность и скальные образования поражали разнообразием. Ал несколько раз останавливал наш караван, чтобы мы могли полюбоваться видами и проникнуться духом бескрайней пустыни.

— В нашем распоряжении имеется несколько тысяч акров, но сегодня мы не станем забираться слишком далеко.

Я постоянно ерзал, пытаясь поудобнее устроиться в седле, и был чрезвычайно рад тому, что Джамбо, судя по всему, ничуть против этого не возражал. Старожил ранчо проявил ко мне такое же дружелюбие, как и Ал.

В то утро мы побывали на наносных песчаных дюнах. По дороге Ал показывал нам образчики местной флоры и фауны. За исключением двух рогатых зайцев, одной свернувшейся клубком змеи и семейства кружащих в небесах стервятников, аризонская пустыня казалась вымершей. Белла то и дело обеспокоенно поглядывала наверх.

— Похоже, они следят за тобой с того момента, как мы выехали с ранчо, — поддразнил я ее.

Ал коротко рассмеялся.

— Это вряд ли, — сказал он, — но они наверняка надеются, что кто-нибудь свалится здесь и отдаст концы.

Я не выдержал и рассмеялся. Учитывая, что мне становилось все хуже, Белла не увидела в словах Ала ничего смешного — в отличие от меня.

Запив обильный завтрак, который уложила нам в сумки миссис Гомес, целой канистрой воды, мы повернули обратно к ранчо.

— Прежде чем солнце пустыни отдаст стервятникам то, чего они ждут, — заметил Ал.

Возражать не стал никто, даже Микала.

Поездка верхом по пустынной местности, отличающейся какой-то грубой и жестокой красотой, среди зарослей гигантских кактусов, бросила вызов ковбою в каждом из нас. Ноги у меня ныли просто ужасно. Я едва мог стоять, не говоря уже о том, чтобы сидеть. Но на обратном пути меня, как ни странно это прозвучит, куда сильнее заботил явный душевный разлад, от которого страдал Ал.

* * *

Через два часа после нашего возвращения на ранчо с улюлюканьем и завываниями влетел Пол со своей свитой. Покрытые пылью с ног до головы, они довольно улыбались. Я взглянул на Беллу.

— То же самое ждет завтра нас, — сказал я.

— Если только я сумею поднять себя с кровати, чтобы вскарабкаться в седло.

Мы ели мясо, зажаренное на мескитовых углях, сидя за длинными столами, накрытыми клетчатыми скатертями. На ужин нам предложили ребрышки и цыплят, свинину и бобы, огненный соус чили и кукурузный хлеб домашней выпечки. Хотя я прекрасно понимал, что желудок непременно взбунтуется, гарантируя мне бессонную ночь, при виде таких яств у меня потекли слюнки, и минут двадцать, не меньше, я упражнял свои обеденные мышцы. Пока мы ели, Пол и Ал преподали нам импровизированный урок на тему того, как нужно ухаживать за лошадьми и седлать их, а на чучеле коровы показали, как заарканить упрямое животное. Я потихоньку стянул со стола и припас для Молли и Бейли несколько ребрышек.

— Смотри не попадись, — шепотом предостерегла меня Белла.

— А что, нельзя? Или им полагается только козлятина? — негромко поинтересовался я.

Она с любопытством уставилась на меня.

— Если хочешь знать, Тыква за весь день ни разу не попалась мне на глаза.

Белла шлепнула меня по руке.

Разжевав три таблетки противокислотного средства, я сыграл в метание подков, а вот от линейных танцев решил воздержаться. И, как выяснилось, не прогадал. Глядя, как кружится и хохочет во все горло моя прелестная супруга, я почувствовал, что стало легче переносить невыносимую боль в животе.

Было уже поздно, когда еще одна пара, Томми и Крисси, пригласили нас с Беллой сыграть в покер в главном здании.

— Большое спасибо, но, думаю, на сегодня с нас хватит, — отказалась Белла.

Мы переоделись в купальные костюмы и забрались в лохань с горячей водой, чтобы дать отдых натертым ногам и ягодицам, гудящим от целого дня, проведенного в седле. Подобно сушеному черносливу, мы обнялись и принялись отмокать. Еще никогда в жизни я не видел такого низкого неба с весело перемигивающимися звездами. Казалось, стоит протянуть руку, и можно срывать их пригоршнями. Здесь, в отсутствие городских огней, рай и блаженство были куда ближе и доступнее, чем партия в покер.

* * *

В воскресенье утром, встав на колени, я поблагодарил Господа за все хорошее, что было у меня в жизни, вместо того, чтобы умолять его об исцелении или продлении моего земного существования. Странно, но на душе у меня стало куда как спокойнее, и я ощутил себя ближе к Богу, сказав ему «спасибо» вместо надоедливого «пожалуйста».

Нам подали легкий завтрак типа шведского стола, чтобы миссис Гомес успела побывать на службе в церкви. Потягивая крепкий кофе из кружки, я обвел взглядом обступившие нас горные кряжи и тихонько вздохнул.

«Мы здесь всего три дня, но я уже чувствую себя тут как дома».

* * *

Когда остальные гуськом потянулись к конюшням, Белла остановила меня.

— Не думаю, что мои кости способны вынести еще один такой день, — призналась она. — Но если ты хочешь отправиться без меня, то я…

— Глупости, — прервал я ее. — Я уверен, что мы найдем чем заняться. Кроме того, через два дня у нас с тобой перегон. — На память мне пришел мудрый совет доктора Райс, и я пожал плечами. — Нет ничего дурного в том, чтобы поберечь силы.

Я ни за что не признался бы в этом вслух, но решение Беллы чрезвычайно меня обрадовало. У меня самого ныли все мышцы и косточки.

Мы зашагали обратно к гасиенде, и я вдруг поймал лукавую улыбку Беллы.

«Она знает, что я неважно себя чувствую, — понял я, — и решила сыграть на опережение».

Уже через час моя изобретательная и непоседливая жена организовала прогулку к старому городу-призраку под названием Оутмен. И хотя фургон, на котором мы двинулись в путь, немилосердно трясся и подпрыгивал на неровностях каменистой почвы, я был безмерно счастлив оттого, что мы все-таки совершили импровизированную вылазку.

Оутмен был назван в честь Оливии Оутмен, молодой девушки, похищенной индейцами племени мохаве и позднее обнаруженной в окрестностях городка в 1857 году. На протяжении двух лет он оставался самым обычным железнодорожным полустанком, прежде чем палаточный лагерь превратился в центр золотодобычи. В 1915 году два старателя намыли здесь золота на десять миллионов долларов, и уже к следующему сезону население городка выросло до трех тысяч человек.

Но фортуна оказалась переменчивой. Разразившийся в 1921 году пожар уничтожил большую часть лачуг и хибар старателей. Три года спустя компания «Юнайтед Истерн Майнз» разорилась, и золотодобывающие рудники закрылись навсегда. С тех пор Оутмен выживает только за счет того, что обслуживает тех, кто путешествует по старой федеральной дороге номер 66.

Мы с Беллой шли по центральной улице городка Дикого Запада, когда навстречу нам попались два ослика, понуро бредущих там, где некогда по уик-эндам устраивались жаркие дуэли на револьверах. Погода оказалась именно такой, какой ее и предсказывала Белла, — прекрасной и сухой, с минимальной влажностью.

Мы забрели в гостиницу «Оутмен». Построенная в 1902 году, она являла собой обшарпанное двухэтажное здание из необожженного кирпича, в котором когда-то останавливались старатели, кинозвезды и политики. Именно здесь Кларк Гейбл и Кэрол Ломбард провели свой медовый месяц в 1939 году, и во многом благодаря именно этому событию гостиница до сих пор привлекала туристов.

— Мистер Гейбл неоднократно возвращался сюда, чтобы сыграть в покер с местными жителями и насладиться умиротворяющим спокойствием пустыни, — пояснил гид.

Вдоль дощатых тротуаров, протянувшихся по всему городку, с маленьких лотков торговцы продавали изделия из кожи ручной работы, индейские украшения и ножи. Белла, по своему обыкновению, не обошла сувениры своим вниманием и приобрела сумочку для Райли, после чего мы зашли в гостиницу «Мишн-Инн», чтобы пообедать и выпить ледяного лимонада из запотевшего кувшина.

Прежде чем забраться в повозку с тентом и отправиться обратно на ранчо, я рискнул попозировать в подаренных мне Майклом и Райли ковбойских сапогах для пары снимков во весь рост.

— Глазам своим не верю — оказывается, ты специально притащил их сюда, — заявила Белла и сделала еще несколько фотографий.

* * *

В ночь перед большим перегоном скота миссис Гомес приготовила для нас поистине королевское пиршество: а-ля фуршет из жареного сома, куриных бифштексов, жареных цыплят с хрустящей корочкой в клюквенном соусе с гарниром и прочими приправами. На десерт она превзошла самое себя, угостив нас домашним печеньем, свежими булочками и яблочным пирогом. Я заявил Белле:

— Не теряй бдительности. Эта женщина способна покорить мое сердце.

Белла сунула в рот очередное печенье и рассмеялась.

— И мое тоже.

* * *

В стороне не остался никто. Подсобные рабочие и гости разобрали лошадей и отправились на двухдневный перегон скота. Хотя собственное самочувствие изрядно меня беспокоило, я все-таки не сомневался в том, что несгибаемый ковбойский дух обеспечит мне приток адреналина, достаточный для того, чтобы пережить это приключение.

Мы выступили в путь неторопливым аллюром, но, судя по тому, как Пол и Ал выписывали вокруг нас круги, я не сомневался, что в скором времени нам предстоит ускорить темп. Так оно и случилось. Учитывая, что оба пастуха возглавили процессию, а крытая походная кухня миссис Гомес замыкала колонну, все, что оставалось всем нам, — держаться в середине и стараться не отстать. Впрочем, задача оказалась не из легких, и я удвоил дозу болеутоляющих пилюль, как только мы остановились, чтобы промочить горло.

Путь наш пролегал по восхитительным горным лугам и диким горным лесам. На протяжении долгих часов нам не попалось ни единой живой души. В первый день мы проехали всего-навсего десять миль, хотя мне они показались целой тысячей. Коровы, мирно поедающие траву на огромном горном пастбище, терпеливо ожидали, чтобы их отвели обратно на ранчо, в корраль, поставили клеймо, вакцинировали и рассортировали. Пока мы разбивали лагерь, Пол и Ал, взяв с собой Дасти, отправились на поиски нескольких отбившихся от стада телят. Вскоре к ним присоединились Тони, Марк и Томми. Я же с нескрываемым удовольствием остался в лагере и принялся помогать натягивать палатки.

Хотя мы ужинали под тем же самым небом, все выглядело совсем по-другому — каким-то более настоящим, что ли. Я представил себе суровых людей, что перегоняли скот до нас, и вдруг понял, что моя детская мечта осуществилась. Белла помогала миссис Гомес разложить по тарелкам печенье и подливу, нарезать мясо и разлить перловый суп. Я тихонько подкрался к ней сзади и поцеловал в шею.

Она вздрогнула от неожиданности и оглянулась.

— С чего вдруг такие нежности? — поинтересовалась она.

— С того, что ты помогаешь моим мечтам сбыться.

Миссис Гомес вытерла руки о фартук и улыбнулась.

— Полагаю, мое печенье пробудить в вас подобные чувства не способно? — насмешливо осведомилась она.

Я запечатлел жаркий поцелуй у нее на щеке.

Она добродушно рассмеялась.

— Эй, приглашаю всех к столу! Кушать подано! — крикнула она.

* * *

В ночи ярко пылал костер, и рассказы и музыка Дасти казались еще более чувственными и вдохновенными, нежели раньше. «Надеюсь, что своим храпом не помешаю им отдохнуть», — подумал я. Сон, как я обнаружил, стал лучшим лекарством от головокружения и тошноты.

* * *

На следующее утро меня разбудил соблазнительный аромат яичницы с беконом. Я осторожно подтолкнул Беллу локтем.

— Просыпайся, Анни Оукли, легендарная женщина-стрелок, — сказал я. — Нас ждет работа.

Все уже собрались вокруг походной кухни, со смехом обсуждая тяготы предстоящего дня.

— Как спалось, Дон? — полюбопытствовала миссис Гомес, накладывая мне в тарелку овсяной каши.

Я уже собрался было ответить, но меня опередил Дасти.

— Как медведю в берлоге, — сообщил он.

Все расхохотались.

— Я бы сказала, что как целым трем медведям, — подхватила Лиза.

— То есть я немножко храпел, верно? — спросил я, думая про себя: «Учитывая, сколько таблеток я проглотил, удивительно, как я вообще проснулся».

— Вот, значит, как вы это называете? — ухмыльнулся Дасти. — Мне доводилось бывать на соревнованиях по распиловке бревен, так вот бензопилы и то не ревели так громко.

Все вновь рассмеялись, а Микала и Белла — громче всех. Все, за исключением Ала. Он устроился в одиночестве под одной из сосен.

Когда я счел, что достаточно наслушался дружеских насмешек, которыми меня беззлобно осыпали, то, извинившись перед Беллой и Микалой, встал и присоединился к своему одинокому другу.

— Грезите наяву? — поддразнил я его, опускаясь рядом и опираясь спиной о ствол сосны.

Подняв голову, он улыбнулся, но исключительно из вежливости.

— Что, лошадь отвязалась и бросила вас одного? — продолжал подтрунивать я.

Лицо его исказила болезненная гримаса, и я внутренне охнул, с ужасом сообразив, что ляпнул что-то не то.

— Извините меня, Ал. Я вовсе не хотел…

— Вы попали почти в самое яблочко, — пояснил он. — Меня бросила девушка.

Несколько мгновений я просто не знал, что сказать. У парня из-за недавнего разрыва сердце кровью обливается, а я лезу к нему со своими дурацкими шуточками.

А он передернул плечами.

— Говорят, что время лечит, верно?

Еще пару минут я сидел рядом с ним и согласно молчал.

— Время сгладит острые углы, чтобы притупить боль, — ответил я наконец, — а когда его пройдет достаточно много, боль утраты станет привычной и вы перестанете ее замечать.

Не знаю, правильно ли я поступил и вообще имел ли на это право, но я положил руку Алу на плечо.

Он не вздрогнул и не сбросил ее.

— Я не знаю, как собрать воедино жизнь, которая рассыпалась на мелкие кусочки, — сказал он.

Здесь совет у меня был наготове.

— Начните по одному за раз. А когда наступит подходящее время, вы увидите всю картину целиком.

Он явно отнесся к моим словам серьезно и согласно кивнул.

— Спасибо, Дон, — сказал он, протягивая мне руку. — Я чертовски вам признателен!

Я едва не рассмеялся, подумав: «А ведь это я должен благодарить тебя за ту пусть маленькую, но возможность хоть что-то изменить к лучшему в этом мире».

— Какие пустяки, друг мой! — отмахнулся я и кивнул в сторону походной кухни. — А эта Глория — настоящая красавица… и только слепой не видит, какими глазами она на вас смотрит.

Ал попытался сделать вид, будто ему все равно, но на щеках у него выступил предательский румянец.

— Можно попробовать заарканить ее до того, как это сделает кто-нибудь другой.

Он некоторое время наблюдал за ней, потом пожал плечами.

— Значит, вы полагаете, что она ко мне неровно дышит, а?

— Угу. Полагаю.

* * *

У меня ныло и ломило все тело, но это была приятная ломота. Не обращая внимания на протесты своего организма, я помогал сгонять скот в стадо, одним глазком поглядывая на чудесный окружающий пейзаж. Белла чему-то смеялась вместе с Лизой и нашими новыми друзьями, отчего от остроты осознания того, как же все-таки сильно я люблю ее, у меня перехватывало дыхание. Ал криками подгонял упрямившихся коров, а Глория действительно не сводила с него глаз. Пол галопом носился по лугу, загоняя отбившихся животных обратно в стадо. Когда все они сбились в кучу, Дасти привстал на стременах своего крепкого скакуна.

— Отлично. А теперь погнали их! — заорал он.

Так мы и сделали. Под жарким солнцем Аризоны, мимо высоких тополей, подстегиваемые дыханием горного ветра, мы и впрямь погнали коров по поросшим лесом холмам домой.

Где-то на полпути я совершенно по — новому взглянул на верховую езду в седле: фактически мне приходилось стоять на стременах, потому что сидеть я больше не мог.

Двенадцать часов и пятьдесят новых волдырей спустя мы загнали всех коров, до единой, в коррали, обнесенные колючей проволокой. Еще никогда в жизни я так не уставал, но при этом и не ощущал такой гордости от хорошо выполненной тяжелой работы. Подъехав к Белле, я взял ее за руку.

— Ты в порядке? — спросила она.

— В полном… лучше не бывает, — ответил я.

* * *

На следующее утро, уложив вещи к отъезду, мы с Беллой вышли попрощаться со своими новыми друзьями.

— Спасибо вам за щедрость и гостеприимство, — говорили мы каждому из них.

И ответ неизменно получали одинаковый.

— Не за что. Было очень приятно с вами познакомиться, — говорили они, нисколько не кривя душой.

Миссис Гомес уложила в картонку яблочный пирог, чтобы мы отвезли его домой.

— Будем рады видеть вас вновь, — сказала она. — Счастливой охоты.

Я крепко обнял ее.

Во дворе нас перехватил Дасти.

— Берегитесь хищников! Мне рассказывали, что в городе их полно.

Я смеялся так, что закололо в боку.

Когда мы в последний раз обошли ранчо, я сказал Белле:

— Теперь я понимаю, почему Луиза бросила все и переехала сюда.

А потом перед моим внутренним взором вдруг встали Мэдисон и Пончик. Я отчаянно скучал по ним. Почесав напоследок за ушами Молли и Бейли, я направился к рейсовому автобусу.

Когда мы уже ехали в аэропорт, Белла сказала:

— Честное слово, кажется, я влюбилась в этих людей и получила огромное удовольствие от еды и лошадей — словом, буквально от всего. — Она повернулась ко мне. — А что тебе особенно понравилось?

— Помимо возможности разделить это счастье с тобой, наверное, завтрак с Алом во время перегона скота. — Не говоря уже о том, что сбылась моя детская мечта, мне казалось настоящим чудом, что я смог помочь кому-то еще.

Мой ответ явно удивил Беллу, но она не стала донимать меня расспросами.

— Я никогда не забуду эту поездку, — сказала она, и глаза ее затуманились от недавних воспоминаний.

— Я тоже, — поддакнул я, надеясь, что мои воспоминания проживут подольше.

Поднимаясь по трапу в самолет, я думал о том, что только что вычеркнул очередной пункт из своего списка. На душе у меня скребли кошки. «Осталось всего три желания». Передо мной встала сладостно-горькая дилемма. Я прекрасно отдавал себе отчет в том, что чем больше сделаю, тем меньше мне останется, сознавая, что теперь меня куда больше привлекает сам процесс осуществления мечты, а не конечный результат.

Глава 11

После всех этих разъездов следующие две недели выдались для меня нелегкими. Я чувствовал себя совершенно разбитым, а болеутоляющие пилюли перестали оказывать свое целебное действие. Позвонив доктору Райс, после обеда я отправился к ней на прием. Вместе с подробным описанием своих симптомов я вкратце пересказал ей наши с Беллой последние приключения.

— Вот это да! Просто замечательно! Но что же вам понравилось больше всего?

Мне не пришлось долго ломать голову над тем, что бы ей ответить.

— Знакомиться с новыми людьми и помогать им по мере возможности; просить прощения и идти на такой риск, какого я себе раньше не позволял… — Заметив ее понимающую улыбку, я оборвал себя на полуслове и поинтересовался: — В чем дело?

— Ни в чем, собственно говоря, — отозвалась она, и улыбка ее стала шире. — Просто я имела в виду те места и достопримечательности, которые вы посетили.

Я коротко рассмеялся.

— Ах, вот оно что… Ну хорошо! — Задумавшись на мгновение, я пожал плечами. — По правде говоря… не имеет особого значения, куда вы едете. Все дело в воспоминаниях, которые потом остаются.

Повысив мне дозу болеутоляющих, доктор Райс пояснила:

— Последние анализы показывают, что у вас понизилось количество эритроцитов в крови. — Прописав мне заодно и биологически активные добавки, содержащие железо, она поинтересовалась: — Как поживает ваша семья?

— Отлично, — заверил я. — Завтра после обеда я иду с внуками в зоопарк. — Пожав плечами, я добавил: — Но обещаю не усердствовать.

— Мистер ДиМарко, можете усердствовать сколько душе угодно, не забывая при этом о своем здоровье.

* * *

Зоопарк отстоял от нас всего на три городка, но к визиту туда мы тщательно готовились несколько недель. Пользуясь заслуженной репутацией одного из самых уютных и живописных небольших зоопарков в Соединенных Штатах, он располагал территорией всего в девяносто два акра, окруженной футбольными полями, беговыми дорожками, памятниками и мемориалами.

Не успели мы приехать, а я уже чувствовал себя так, словно еще миг — и я провалюсь в бездонную пропасть боли и тошноты. Мне стало ясно, что даже несмотря на увеличенную дозу медикаментов, предстоящий день станет для меня испытанием на выживание. Стиснув зубы, я взял Мэдисон и Пончика за руки и сказал:

— Ну, идемте развлекаться.

Нам пришлось пройти через сувенирный магазин, где при виде плюшевых зверушек по чудовищно завышенным ценам Пончик едва не вывернул себе шею. Миновав Центр дикой природы и одноименное кафе, мы наконец подошли к первому вольеру. Им оказался огромный подводный резервуар, в котором резвились и плавали две выдры. Они были такими озорными и забавными, что наблюдать за ними было одно удовольствие, и мы застряли здесь на целую вечность. Следующим оказался бассейн с пятнистыми нерпами и бобрами, причем последние, все как один, явно пребывали в дурном настроении. Нерпы же плавали кругами, решительно не обращая на нас внимания.

— Какая тоска! — пожаловался Пончик.

Мы двинулись дальше.

Экспозиция с черными медведями являла собой чудесный вольер с водопадом, бассейном, деревьями и массой валунов. Я сказал Пончику:

— Подними голову!

Один из медведей взобрался на дерево и смотрел на нас оттуда. В этот момент к стеклу подошел еще один и встал на задние лапы, шумно втягивая воздух ноздрями. Мэдисон пришла в полный восторг и даже завизжала от восхищения. Я улыбнулся, но сил, чтобы присоединиться к ней в порыве энтузиазма, чего она явно ждала, у меня попросту не было. Мы постояли у клетки еще немного, глядя, как третий медведь занял место перед внушительной стальной дверью.

— Похоже, он хочет, чтобы его накормили, — сообщил я детям.

Если верить рекламным проспектам, в северном конце зоопарка нас ждали две азиатские слонихи, чтобы порадовать своими фокусами. Обе не сдержали своих обещаний. Одна застыла под деревянной платформой, используя ее в качестве зонтика, и время от времени терлась огромной спиной об одну из опор. Другая же уставилась в бетонную стену, словно ее поставили в угол в качестве наказания, и наотрез отказывалась оборачиваться. Несмотря на многочисленные игрушки, разбросанные по вольеру, обе были явно не в настроении для забав. У меня язык не повернулся обвинять их.

— А почему слонихи не показывают фокусы? — осведомился Пончик.

— Наверное, они занимались этим всю жизнь и теперь устали, — ответил я.

Малыши недоуменно посмотрели на меня, но вопросов задавать не стали, чему я был очень рад.

Центр окружающей среды рекламировался как главная достопримечательность зоопарка. В нем имелось целых десять экспонатов: горный ручей, пруд в карстовой воронке, временный водоем, наполняющийся весной, солончак, затопляемый приливом, и отмель вдоль берега — и все они кишели разнообразной живностью. По задумке организаторов, экспозиция должна была объяснить детям ту важную роль, которую чистая вода играет в экосистеме, но внутри стоял одуряющий запах серы, который моментально выгнал меня наружу в поисках свежего воздуха, и я предпочел остаться у экспонатов куликов и еще нескольких птиц.

Чучела белоголового орлана и койота располагались совсем рядом, давая представление об обитателях лесов в Новой Англии. Впрочем, затратив массу времени и сил, живого орлана мы так и не нашли. В конце концов Мэдисон заключила:

— Его здесь нет.

А вот койот обнаружился на месте, он лежал на самом виду и беззаботно посапывал в своей скальной берлоге.

Кугуар и американская рысь, представители хищного семейства кошачьих, расхаживали взад и вперед по своему вольеру, словно сокамерники, отбывающие пожизненный срок. Только я успел удивиться про себя тому, какой маленькой выглядит рысь, как Пончик заявил:

— Кажется, она мне улыбается, деда.

— Это оттого, что она хочет есть, — ответил я и испугался, как бы Мэдисон не обмочилась от смеха.

Осеннее солнце припекало все жарче, избрав меня своей жертвой, тем не менее мы пересекли красный деревянный мост и ступили на земли традиционной фермы Новой Англии. На ней располагались амбар, скотный двор и два пастбища, и именно здесь и началось настоящее веселье. На ферме жили три лошади, несколько дойных коров, две козы и свинья с поросенком — по задумке устроителей, экспозиция должна была быть интерактивной. Пока внуки пытались подружиться с домашними животными, я скормил несколько монеток старому торговому автомату, получив взамен две пригоршни питательных драже для кормления животных.

Прогулки верхом на пони оказались короткими, но чрезвычайно увлекательными и приятными — слава Богу! — а поездка на «Чу-Чу» дала желанный отдых моим ногам. Собственно, это был трактор, замаскированный под поезд. Билет на него стоил два доллара, и я уговорил детвору прокатиться дважды и не стал бы возражать, если бы они катались до самого вечера, но они не захотели.

Извилистая тропинка огибала пруд, в котором плавали сотни уток и скандальных лебедей-трубачей, громогласно требовавших, чтобы их покормили. По обеим его сторонам стояли парковые скамейки, предлагая желающим передохнуть и полюбоваться пейзажем. Я не хотел, чтобы дети догадались, какая тошнота и усталость навалились на меня после увеличения дозы лекарства, посему застряли мы здесь надолго. Хорошо, что Мэдисон напомнила мне о том, что надо взять с собой хлеб. Добрых полчаса мы кормили шумно галдящих и назойливых птиц.

Рыжая лисица и енот дали нам возможность свести близкое знакомство с нашими соседями, ведущими ночной образ жизни.

— Эти зверушки во множестве живут рядом с нами, а по ночам выходят из нор, чтобы полакомиться на свалках, — пояснил я внукам.

— Я хочу быть енотом, — тут же заявил Пончик.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, — согласился я и взъерошил ему волосы.

Мэдисон вновь расхохоталась.

Марш смерти завершился североамериканским бизоном и белохвостым виргинским оленем. Будучи представителями животного мира, известными своими дальними переходами в поисках подходящих пастбищ, они вели себя на удивление смирно.

— Ну что, ребятки, хватит на сегодня? — осведомился я.

— Хватит, — в один голос согласились они, и более сладкой музыки я еще в жизни не слышал.

* * *

Поджидая Райли, которая должна была забрать малышню домой, мы трудились над головоломкой. Я вымотался до предела, голова у меня гудела, но я рассказывал им одну историю за другой, надеясь отвлечься от собственных мучений.

— Однажды я собирал головоломку трона царя Тута[27]. Собрав трон, я понял, что все остальные фрагменты были одинакового фиолетового цвета. А еще был у меня такой случай, когда все фрагменты оказались одинаковой формы и размера. Складывая их один за другим, я почти дошел до конца, и тут выяснилось, что последний не подходит. Пришлось разбирать головоломку по частям, пока я не нашел то место, где сделал ошибку.

— Вот дерьмо! Ой, простите! — воскликнула Мэдисон.

— А однажды мне попалась головоломка «Счастливая леди». У нее был белый фон с клевером и божьими коровками, так что, изрядно помучившись, я перевернул ее и стал собирать с изнанки.

Голова моя, казалось, была готова вот-вот лопнуть от боли.

Как только они уехали, я принял две большие белые таблетки и завалился спать.

* * *

Уже засыпая, я вдруг — сам не знаю почему — вспомнил, как мой дед любил рассказывать на ночь всякие жуткие истории. «Однажды, совсем еще мальчишкой, — помнится, говаривал он, — я отправился на танцы в клуб, стоящий на опушке леса в Мэйне, где мы тогда жили. Как вдруг в дом вошел какой-то незнакомец, которого никто и никогда раньше в наших краях не видел, приблизился к Клер Немо и пригласил ее на танец. Она согласилась. Где-то посреди вальса он вдруг заметил крестик, висящий у нее на шее. Издав ужасный крик, он сорвал его и выбежал вон, прикоснувшись ладонью к стене. Отпечаток его руки виден на штукатурке до сих пор. С того дня все только и говорили о том, что в тот вечер красавица Клер Немо танцевала с самим дьяволом».

В сравнении с его россказнями о том, как людей хоронили живьем, эта история ничего не добавила к моим ночным кошмарам. «В старые времена, — разглагольствовал дед, — во время эксгумации некоторых трупов на внутренней крышке гробов обнаруживали царапины, оставленные ногтями. Погруженные в глубокий летаргический сон, эти бедолаги вовсе не были мертвы, когда их предавали земле».

Его истории о поминках приводили меня в панический ужас; он любил рассказывать о варварских временах, когда медицина была примитивной, бальзамирующий состав еще не изобрели, и семьям покойников приходилось устраивать поминки в собственных гостиных. Помню, что эти байки пугали меня до смерти, но при этом я с жадностью ловил каждое его слово, и на протяжении многих лет воображал, что такая вот страшная судьба ждет и меня самого, а потом просыпался посреди ночи, задыхаясь и обливаясь пОтом.

Но на сей раз все было по-другому. Когда я открыл глаза, вокруг царила такая кромешная тьма, что я даже спросил себя, жив я еще или уже умер. А если умер, то тошнотворное чувство одиночества не оставляло никаких сомнений: я попал в ад. От зловещего молчания и мертвой тишины, не умеющих даровать прощение и жаждущих лишь покарать, у меня участилось дыхание, а сердце зашлось от ужаса. Значит, я еще жив!

Перед моим внутренним взором, словно в калейдоскопе, замелькали обрывки воспоминаний, но их было слишком много, и собрать эту головоломку мне оказалось не по силам. Страх обострил все чувства, а в венах забурлил адреналин. При этом я чувствовал себя совершенно беспомощным, боясь даже пошевелиться. В голове теснились тысячи мыслей, но я ухватился за одну, которая показалась мне спасительной: надо произвести проверку контрольных операций. Руки и ноги отчаянно покалывало от застоявшейся крови, а в висках стучало так, словно голову мне придавили огромной глыбой. В горле пересохло, как если бы я оказался посреди безводной пустыни. Я попробовал крикнуть во всю силу легких, но с губ моих сорвался лишь безумный воспаленный шепот. В глазах у меня защипало — под веками начали скапливаться старые, жгучие слезы. Я задыхался в замкнутом, ограниченном пространстве спертого, застоявшегося воздуха, который быстро улетучивался, а сверху на меня давили шесть футов земли. Вся тяжесть мира в буквальном смысле легла на мою стесненную грудь. И тут, словно всех этих ужасов было недостаточно, на меня снизошло озарение: я делю эту тяжкую ношу с теми, чьи тела уже давно разложились. Мой детский кошмар все-таки сбылся наяву. Меня похоронили заживо!

Те немногие люди, что оставались наверху, надо мной, даже те, кому я был небезразличен настолько, что они откопали бы меня, просто не станут меня искать. Они уже оплакали мой уход в иной мир, простились с моей душой и теперь хотят жить дальше и поскорее забыть мое лицо. Охваченный паникой и погребенный под многометровым слоем земли, я быстро сообразил: «Как бы громко я ни кричал, меня никто не услышит. А даже если это случится, у них просто не хватит времени выкопать меня».

Мне стало холодно, очень холодно, я продрог буквально до костей. Скоро мою плоть примутся пожирать черви. Дышать стало еще труднее, а реальность оказалась невыносимой. Я принялся жарко и отчаянно молиться, но страх путал мысли, так что я сомневался, что мои слова будут услышаны. Ответа не было.

Я часто спрашивал себя, что стану делать, когда пойму, что жить мне осталось всего несколько минут. Стану ли я жалеть себя? Смирюсь ли с мыслью о том, что все кончено? Или же просто скажу «спасибо» чуду жизни, которым мне дано было насладиться? Что я почувствую в самый последний миг?

В животе у меня похолодело, воздуха в груди не хватало, а по телу пробежала крупная дрожь.

— Пусть все закончится побыстрее, — прохрипел я, хлюпая носом.

— Что должно побыстрее закончиться? — прозвучал вдруг чей-то таинственный голос.

Я содрогнулся всем телом, но крышка гроба не позволила мне вскочить. Я удивился, что сердце мое не разорвалось от страха.

— Господи, прошу тебя… НЕТ! — выкрикнул я.

Бестелесный голос вернулся.

— Открой глаза! — требовательно приказал он. На сей раз в нем прозвучала решимость.

Боясь увидеть перед собой дьявола, я лишь крепче зажмурился.

— Ну же, Дон, — смягчился голос. — Просыпайся.

Голова у меня пошла кругом, мысли понеслись вскачь. Голос очень походил на Беллу или, точнее говоря, на того, кто пытался сойти за нее. Я затаил дыхание.

Набравшись смелости сделать очередной вдох, я вдруг ощутил аромат белого мыла слоновой кости и кондиционера для белья. А потом кто-то поцеловал меня. Кто-то склонился надо мной и бережно и ласково поцеловал меня в лоб. Я сделал еще один глубокий вдох, собрал остатки мужества и заставил себя открыть глаза. «Это же Белла!» Немного придя в себя, я тряхнул головой.

— Мне только что снилось, будто меня похоронили заживо.

Белла обхватила мое лицо руками, заглянула мне в глаза и снова поцеловала.

— Только не на моем дежурстве, — прошептала она.

Когда пот у меня на лбу высох, я опять вспомнил деда, и мне отчаянно захотелось, чтобы меня тоже помнили, но только не так, как его.

Хотя, следует признать, он и впрямь оставил по себе неизгладимое впечатление…

* * *

Прошло два дня, прежде чем внуки пожаловали к нам снова. К этому времени я несколько оправился и набрался сил. Достав из стенного шкафа коробку с сокровищами, я снова показал им ее, потому что хотел быть уверенным, что они о ней не забудут.

— Каждый человек обретает в жизни свое сокровище, — сказал я, — и вы стали моим.

Поскольку они были уже достаточно взрослыми, чтобы понять, я объяснил им, что самое ценное мое приобретение лежит внутри этой потайной коробки и что после того, как меня не станет, они смогут взять его себе. В результате мы пришли к соглашению: они пообещали, что не станут пытаться открыть коробку, а я — что бережно сохраню ее до того дня, когда она перейдет к ним.

Вот так, за разговорами, прошел почти весь день, пока нам не принесли газету.

Помечтав о том, что когда-нибудь увижу свое имя и фамилию напечатанными, я вдруг понял, что иногда даже простая и незамысловатая история способна тронуть душу человека. Я возблагодарил Господа за то, что он дал мне такую редкую возможность, и тут же поделился ею со своими любимыми внуками.

«ДЕЙЛИ ТЕЛЕГРАМ»

Благотворительная акция по сбору средств для Айзека

Автор: Макс Джейкобсон

…В возрасте шести месяцев у Айзека Бролта была диагностирована очень редкая болезнь митохондрий — дефицит пируватдегидрогеназы. Во всем мире зафиксировано всего несколько сотен подобных случаев, и пока что не существует способа излечить дегенеративное нервно-мышечное заболевание, поражающее многочисленные органы и системы, такие как сердце, легкие, почки, зрение, слух, мышцы и пищеварение.

Развитие болезни привело к тому, что Айзек почти полностью лишился слуха, быстро устает, плохо растет и обладает очень низким мышечным тонусом. Ему трудно держать голову и даже просто сидеть.

— Когда он был совсем еще маленьким, мышцы Айзека были настолько зажаты и сведены судорогой, что он не мог даже вытянуть руку, — рассказывает его мать, Тереза (Делани) Бролт, закончившая в 1991 году среднюю школу Дурфи. — Уровень кислот в его теле достиг летального предела, прежде чем врачи сумели правильно диагностировать его болезнь. Это ужасно, но некоторые малыши умирают в совсем еще раннем возрасте, поскольку аналогичные заболевания так и остаются у них не диагностированными, — говорит она. — Родители скорбят о том, что их дети умерли от СВСМ (синдром внезапной смерти младенца), хотя на самом деле они страдали нарушениями обмена веществ. Поначалу эти детки выглядят нормальными, а симптомы начинают проявляться в возрасте от шести до девяти месяцев. И если бы Айзеку вовремя не поставили правильный диагноз, он бы пополнил ряды этой ужасной статистики.

Бролт, отоларинголог по специальности, крайне заинтересована в том, чтобы как можно тщательнее изучить малоизвестное заболевание ее маленького сына.

— Айзек — просто замечательный малыш, — уверяет она. — Он принимает экспериментальное (то есть не одобренное УКПМ[28]) лекарство под названием ДСА, которое используется только в нескольких больницах по всему миру. Айзек лечится в Центральной детской клинической больнице Бостона, и эти таблетки ему определенно помогают.

Если говорить по существу, то тело Айзека не способно самостоятельно расщеплять сахара и углеводы, и назначенное ему лекарство помогает регулировать метаболизм, расщепляя эти углеводы и сахара, которые в противном случае превратились бы в токсины, отравляющие организм. В конечном счете, эти таблетки — единственное, что дает ему силы жить дальше.

Хотя ему исполнилось уже почти два годика, мышцы у Айзека настолько слабые, что он может лишь переворачиваться на живот.

— Мы наняли физиотерапевта, который приходит к нам и учит его ползать, — говорит мать мальчика. — Айзек страдает глухотой, и мы не знаем, сможет ли он когда-нибудь ходить или разговаривать, или хотя бы сколько он проживет, зато мы знаем, что нам невероятно повезло в том, что у нас есть такая замечательная семья и друзья — люди, разделяющие нашу трагедию и триумф.

Бабушка Айзека, Джун Делани, которая живет на Эрл-стрит, рассказала нам:

— Сразу же после рождения Айзек кричал и плакал по девять часов в сутки. Поначалу врачи решили, что всему виной кислотный рефлюкс. Малыш перенес многочисленные анализы и обследования, в ходе которых выяснилось, что у него проблемы со слухом. Тогда врачи решили, что он страдает церебральным параличом. Но Айзек не набирал вес, и только после этого они поставили ему правильный диагноз.

Айзеку трудно держать голову, ему требуется зонд для искусственного кормления, он прикован к инвалидному креслу, но не сдается и не позволяет болезни победить себя. Это очень светлый и жизнерадостный малыш, на губах которого всегда играет улыбка. По словам родных, которые его обожают, ему нравится проводить время в кругу семьи, в особенности играть с трехлетней сестрой.

Айзек и его семья немногое в этом мире принимают как должное. Не подлежит сомнению, что маленького мальчика окружают любовь и забота, в которых он так нуждается. Но, по словам родных, ему все-таки требуется гораздо больше. Айзек нуждается в финансовой поддержке, чтобы платить за лекарства и терапию, которые позволяют ему улыбаться.

Чтобы собрать средства на лечение, семья Бролтов приглашает всех, кто может и хочет помочь Айзеку, на благотворительный обед. Гостям будет предложен а-ля фуршет из домашних блюд, а диджей предоставит вам возможность потанцевать под любимые мелодии. Кроме того, в лотерею будут разыграны фотография игрока бейсбольного клуба «Бостон Ред Сокс» Трота Никсона с автографом, шайба с автографами игроков хоккейного клуба «Бостон Брюинз», книги с автографами авторов и прочие призы, а вырученные деньги пойдут на лекарства для Айзека.

Благотворительный обед в честь Айзека будет дан в субботу в помещении клуба «Либерал», что расположен под номером 20 на Стар-стрит, г. Фолл-Ривер, штат Массачусетс, ровно в полдень. Пригласительные билеты стоимостью 12 долларов можно будет приобрести на входе. Также принимаются пожертвования, за которые семья и сам бенефициар будут вам чрезвычайно благодарны (код налога в случае крупных сумм прилагается).

— Мы устраиваем благотворительный обед, чтобы собрать средства на экспериментальное лечение для Айзека, приобрести витамины, позволяющие ему сохранять силы, и сделать дом как можно более подходящим для его ограниченных возможностей, — говорит Джун Делани, — включая удобства, которые облегчат жизнь моему внуку.

Семья Айзека благодарит всех неравнодушных людей за помощь и сочувствие, которые они им оказывают.

Дочитав статью, я подумал: «Однако! Нам не пришлось долго искать того, кому приходится куда хуже». Взглянув на внуков, я спросил:

— Ну и что вы об этом думаете? Что мы можем сделать для сэра Айзека?

— Мы можем помочь ему! — воскликнула Мэдисон и умчалась за подручными средствами и материалами, которые понадобились ей, чтобы сделать поздравительную открытку для мальчика.

С согласия Беллы мы отправили ему все деньги, что могли, или, по крайней мере, столько, что бедному малышу хватило бы продержаться целый месяц.

В то утро, когда мы отправляли Айзеку открытку, я поинтересовался у внуков:

— Каково это — помочь тому, кто действительно в этом нуждается?

— Это круто! — заявил Пончик. — И приятно!

Мэдисон согласилась с ним.

— Запомните, ребятки: самое главное в этом мире — прийти на помощь тому, кто действительно нуждается в вас. — Я подмигнул каждому из них. — Потому что может наступить день, когда помощь понадобится уже вам. Если в первую очередь думаешь о других, а потом уже о себе, то можно ненадолго забыть о собственных проблемах.

Вспомнив о нашем пребывании на гостевом ранчо в Аризоне, я лишний раз убедился, что сказал чистую правду.

— А еще отдавай больше, чем берешь… Правильно, деда? — спросила Мэдисон.

— В самую точку, малышка!

Глава 12

Несколько долгих недель, потраченных на отдых и восстановление сил, пробудили во мне нестерпимое желание вновь тронуться в путь. Мы с Беллой частенько мечтали о том, как купим жилой автофургон и будем путешествовать по стране, когда я выйду на пенсию. Правда, планы пришлось капельку изменить. Багряные и желтые листья уже давно облетели, и деревья стояли голые и жалкие. Осень быстро переходила в зиму, и погода начинала портиться. Сознавая, что часы тикают все быстрее, и заручившись полным энтузиазма благословением доктора Райс, мы решили не дожидаться первого снега и арендовать дом на колесах, чтобы прокатиться вдоль Восточного побережья до самой Флорида-Киз. Задумка состояла в том, чтобы промчаться с ветерком по нетронутым цивилизацией местам и заодно пообщаться с настоящими американцами из глубинки.

* * *

Мы убили весь день, рассматривая подержанные жилые автофургоны и выслушивая пустые обещания надоедливого и навязчивого продавца. Хотя он разливался соловьем, мы не собирались приобретать ни один из массивных сорокадвухфутовых дизельных монстров и в конце концов сошлись на тридцатишестифутовом «уиннебаго». Кремового цвета, он нес на обоих бортах брызги зеленого и коричневого. Имея тринадцать тысяч миль на спидометре, это чудо для некурящих все еще пахло свежей краской и располагало всеми удобствами, какие только можно себе представить. Пол в кухне был застелен виниловым линолеумом под дерево, а все поверхности ламинированы. Здесь имелся в наличии холодильник, газовая плита с тремя конфорками и духовым шкафом, микроволновая печь и обеденный уголок, который Белла сочла очаровательным. Салон с испачканным ковром на полу располагал телевизором, видеомагнитофоном и шторами на окнах. Впереди возвышались кожаные капитанские кресла, а в корме притаилась ванная с душем и спальня с маленьким телевизором с диагональю в девятнадцать дюймов. Довершали комплект наружный навес, спутниковая тарелка и примитивная душевая кабинка.

К тому времени, как мы наконец приняли окончательное решение, я настолько устал и измучился, что уже предвкушал торг по поводу стоимости аренды.

— За эту красавицу я прошу у вас восемнадцать сотен долларов в неделю плюс пять тысяч в качестве залога, — начал продавец.

— Восемнадцать сотен? — переспросил я. — За подержанный фургон?

Белла многозначительно двинулась прочь.

— Да, у него, в общем, уже был владелец, — вынужден был признать агент.

— Следовательно, он — подержанный, верно?

— Сэр, у этой малышки под капотом запрятан движок «Тритон-В10», который развивает мощность в триста десять лошадиных сил, и бак вместительностью сто двадцать галлонов. Этого хватит, чтобы домчать вас с супругой куда угодно.

— Что означает расход в один галлон на восемь миль. — Я с раздражением уставился на него. — Сдается мне, вы полагаете, будто у меня денег куры не клюют.

— По каталогу этот фургон стоит семьдесят четыре тысячи девятьсот долларов.

— Но я же не собираюсь его покупать, не так ли?

Он просунул палец под воротничок и потянул его на себя. Кажется, я его достал.

— На сколько недель он вам нужен?

— На четыре или пять максимум.

— Позвольте мне поговорить с управляющим. Мы подумаем, что можно для вас сделать.

— Буду весьма признателен. — Когда продавец направился к двери выставочного салона, я окликнул его: — Не забудьте сказать ему, что ковер в пятнах.

Оглянувшись, он долго смотрел на меня, потом коротко кивнул и скрылся в здании.

Я перевел взгляд на Беллу. Она все еще качала головой.

— Мы почти закончили, — сообщил я, весьма довольный тем, что еще не растерял свои бойцовские качества.

Через пять минут появился мой новый друг с окончательным предложением:

— Пятнадцать сотен долларов в неделю и три тысячи залога.

Подозвав Беллу, я ответил:

— Договорились, — и подумал: «Мы были бы ничуть не менее счастливы и в тридцатифутовой игрушке, но какого черта?»

Мы поставили подписи на бумагах, выписали чек и отправились в свое очередное приключение.

* * *

Вложив еще несколько фрагментов в головоломку, я поднял голову и увидел, что в дверях стоит Белла.

— Ты готов? — поинтересовалась она.

Кивнув, я добавил еще один фрагмент.

— Похоже, с этой головоломкой нам предстоит очередное расставание.

— Ничего, у нас имеется кое-что еще, над чем можно поработать вместе.

И она указала на две коробки из-под обуви, доверху забитые фамильными фотографиями, и пару чистых декоративных памятных альбомов.

Улыбнувшись, я подумал про себя: «Поездка выйдет что надо», — после чего отнес в фургон последний багаж, прихватив стопку книжек в мягких и твердых обложках, несколько аудиокниг и полную сумку весело бренчащих пузырьков с пилюлями.

Маршрут мы разработали заранее: Массачусетс, Род-Айленд и Коннектитут мы намеревались пересечь по второстепенным дорогам. Нью-Йорк следовало проехать по мосту Джорджа Вашингтона, дальше по платной дороге на Нью-Джерси с остановкой в Атлантик-Сити. Проехав по сельской местности Пенсильвании, мы рассчитывали попасть на побережье в Мэриленде. Следующей остановкой должен был стать Вашингтон, округ Колумбия, а потом и Вирджиния, где нас готовился приютить на ночлег мой старый армейский приятель Кэл Андерсон. План предусматривал короткие перебежки от одной дорожной закусочной до другой на всем пути до Флорида-Киз.

Белла в последний раз позвонила Райли, чтобы убедиться, что та знает, где нас искать в случае чего. Поцеловавшись на удачу, мы тронулись в путь.

* * *

Массачусетс и крохотный штат размером с почтовую марку, известный под названием Род-Айленд, мы прошли с хорошим временем. Первую остановку мы сделали в Коннектикуте, в придорожном сервисном комплексе, который в мое время именовался куда как проще — стоянка грузовиков. Хотя свой автофургон мы поставили в специально отведенном тихом уголке подальше от огромных автопоездов, меня куда сильнее заинтересовала закусочная из нержавеющей стали, приткнувшаяся на задворках гигантской стоянки. В глаза бросались фонари в нишах, масса неоновых огней и крыша в стиле почтового вагона. Разглядев наружные стены, облицованные красной керамической плиткой, и кремовые буквы, я почувствовал себя так, будто вновь перенесся в детство.

Когда мы вошли внутрь, я заметил табличку на стене и указал на нее Белле. Озаглавленная «Десять заповедей», она начиналась со слов: «Не поклоняйся золотым аркам»[29] и заканчивалась «Не зависай надолго, заказав один лишь кофе».

Мы посмеялись, заняли два стула у стойки и принялись листать захватанное меню.

— Что-то я не вижу здесь куриной грудки в томатном соусе под пармезаном, — лукаво заметила Белла.

За исключением «Морской раковины» Фло, во всех остальных заведениях я неизменно заказываю куриную грудку с пармезаном. Белла постоянно пытается уговорить меня попробовать что-то другое, но я не поддаюсь. Меня вполне устраивает куриная грудка с пармезаном, котлетки из моллюсков или прочие изыски в недорогих забегаловках. Так получается, что вне зависимости от того, что я ем на ужин — омлет с грибами и чеддером или блины с маслом и сиропом, чизбургер с беконом или картошку фри с солодовым кофе, — все это я всегда завершаю здоровенным куском яблочного пирога. Его я должен съесть обязательно. Если мы идем куда-то с внуками, я показательно и примерно поглощаю овощи, но если их нет рядом, мне нравится вкусная и нездоровая пища, — хотя Белла неизменно устраивает мне головомойку. Закрыв меню, я выпалил:

— Как все-таки мне нравятся вот такие местечки!

Старик, сидевший рядом со мной, согласно кивнул.

— Мне тоже, — сообщил он, полагая, что я разговариваю с ним. Он протянул мне морщинистую руку. — Меня зовут Эд.

Я пожал ее.

— Рад познакомиться, Эд. А я Дон. — Я немного откинулся назад, чтобы он смог увидеть очаровательную улыбку Беллы. — А это моя новобрачная, Белла.

— Очень приятно. Значит, вам нравятся закусочные?

Я кивнул. Лорна, официантка за стойкой, приняла наш заказ и удалилась. А старик, хотя мы его ни о чем не расспрашивали, пустился в экскурс по истории подобных заведений.

— Вообще-то, закусочные произошли от вагонов-ресторанов. Это такая разновидность общественного питания на железной дороге. Обстановку, манеры и атмосферу закусочные позаимствовали именно у них.

— Надо же, а я этого не знал, — не моргнув глазом, соврал я, чтобы сделать ему приятное.

— Точно вам говорю. С тех пор как закусочные стали неотъемлемой частью американского пейзажа, в этих старых вагонах-ресторанах побывали миллионы людей.

Я вновь кивнул.

— После того как в шестидесятых годах все бОльшую популярность начали обретать заведения быстрого питания, закусочные попытались обособиться от них. В конце семидесятых началось возрождение, и трое крупных строителей закусочных начали возводить их в прежнем стиле. Они называли это «взгляд в прошлое» — когда люди, подобные нам, хотят вернуться к ценностям вчерашнего дня. С тех пор закусочные обрели вторую жизнь, и теперь здесь самые разные люди могут насладиться домашней едой и дружеской беседой.

Я послушно кивнул в очередной раз, ожидая продолжения. Но старик молчал. Столь же неожиданно, как и начался, его экскурс в историю закончился. До самого конца обеда легкая болтовня вертелась вокруг погоды, бейсбола и фирменных горячих блюд нашей закусочной — причем мои оказались куда легче и питательнее тех, что я обычно заказываю.

* * *

На всех остановках мы с Беллой принимались за фотоальбомы и в конце концов я осознал подлинную ценность фотографий.

А стоило нам тронуться в путь, как она просила меня:

— Расскажи какую-нибудь историю.

Смешно, ведь она уже много раз слышала их, но мои байки почему-то до сих пор ей не надоели. Насколько я любил рассказывать их, настолько она обожала следить за моими руками, которыми я размахивал, напрягая память и подбирая нужные слова, чтобы разделить с ней самые яркие подробности.

И вот несколько таких историй спустя мы приехали в Нью-Джерси и остановились у очередного придорожного ресторанчика, где такие же странники, как мы, собирались за чашкой кофе и куском пирога. Перед входом в заведение стройными рядами выстроились дорожные монстры, в кабинах некоторых из них дремали водители. Надписи на дверцах и фары на решетках радиаторов были столь же неповторимыми, как и их владельцы. Они выступали носителями своей, особой культуры. Мне всегда нравились эти люди. Я сотнями встречал их у МакКаски, этих неприхотливых и честных трудяг. История жизни каждого была уникальной, и в каждой имелись свои уроки, на которых можно было поучиться всем остальным.

У этой закусочной наружная крыша была бочкообразной, а внутри перед стойкой красовался длинный ряд привинченных к полу вращающихся стульев. Она выглядела узкой и перегруженной нержавейкой что изнутри, что снаружи. Одного взгляда на обстановку оказалось достаточно, чтобы понять: здесь подают простую и непритязательную еду по разумным ценам. Главное же достоинство этой закусочной состояло в том, что завтрак здесь можно получить в любое время суток.

Я потянулся за меню, когда Белла толкнула меня в бок и кивнула на обеденную карту, которую я держал в руках.

— Она продается, — сказала жена.

— Кто продается?

— Эта закусочная.

Тогда я и сам увидел его. Объявление было напечатано на отдельном листе бумаги, вложенном в меню, и гласило:

…в 1949 году на автостраде номер 1 в Авенеле, Нью-Джерси, открылась закусочная «У мамочки», которая с тех пор не прекращала работу ни на один день. Но теперь мы готовы уйти на покой! Мама больше не может обслуживать девятнадцать стульев у стойки и десять кабинок у стен, что в общей сложности составляет пятьдесят девять посадочных мест. Закусочная несколько лет назад претерпела перепланировку и модернизацию. К числу наиболее значительных изменений относится замена оригинальных, но устаревших стульчиков и кабинок. В стоимость сделки входят кабинки, витрина для продуктов, аппарат для производства соков, машина для газирования напитков, кофе-машина, родной холодильник и неоновые надписи. Сумма сделки — 36 тысяч долларов на условиях «как есть, где есть»[30]! Если вас заинтересовало наше предложение, обратитесь к повару.

Я поднял голову, и взгляд мой натолкнулся на старика, за обе щеки уплетающего поджаренное рубленое мясо с овощами и картошкой. При этом он что-то довольно насвистывал себе под нос. Учитывая, что закусочной было уже больше пятидесяти лет от роду, она пребывала в прекрасном состоянии. «Эх, было бы неплохо купить ее!» — подумал я и вдруг понял, что будущее мне больше не принадлежит. Хотя всю свою сознательную жизнь я жил настоящим, отныне будущее стало для меня недостижимым. Сознавать это было больно.

Белла, должно быть, заметила, что оживление угасло у меня на лице. Когда я перевел взгляд на нее, она всхлипнула и укрылась за меню. Мне оставалось только промолчать.

К нам подошла брюнетка с бейджем, на котором значилось «Жанна».

— Ну, что будем заказывать, ребята? — осведомилась она.

Я посмотрел на жену.

— Кажется, я знаю что, — сказал я. — Яйцо пашот и сухой пшеничный гренок для меня, правильно?

Белла развернулась к официантке и выразительно закатила глаза.

— Не обращайте на него внимания, — сказала она. — Я съем горячую булочку с черникой, а этот большой ребенок с радостью согласится на омлет с грибами и чеддером, и добавьте еще стопку блинов с черничным вареньем.

Улыбнувшись, женщина записала заказ в блокнот и оставила нас одних.

— Теперь я понимаю, что такое свобода, — поддразнил я Беллу.

Она улыбнулась.

— Ты хорошо себя вел. Кроме того, блины будут с черничным вареньем, не забывай.

Я расхохотался.

* * *

Мы покатили на юго-запад и не останавливались до тех пор, пока не миновали облезлый дорожный знак с надписью «Атлантик-Сити».

Прогуливаясь по широким тротуарам, мы пришли в трепет от потрясающего смешения роскоши и грязи, отчего нас легко удалось заманить в одно из сверкающих неоновыми огнями казино. Мы оба решили попытать счастья в рулетке. Белла сделала ставку на «двадцать одно» и красное, а я остановил свой выбор на «тридцати трех» и черном. Уже через полчаса моя раздосадованная супруга проигралась в пух и прах, а я стал на семьсот долларов богаче. Мой номер выпал четыре раза. Я сделал ошибку, свойственную всем неопытным игрокам, — или, точнее, мне повезло, как всегда везет новичкам, — и не убирал свои фишки со стола после каждого выигрыша. Крупье коротко усмехнулся, глядя на мою довольную улыбку и обиженно надутые губы Беллы. Я щедро одарил его чаевыми.

С восторгом исследуя этот новый и доселе незнакомый мне мир, я проиграл следующие несколько розыгрышей и решил на этом остановиться. К счастью для Беллы, я был только рад поделиться с ней выигрышем.

Одевшись потеплее, чтобы уберечься от пронизывающего зимнего ветра, мы с ней, взявшись за руки, вышли побродить под нежарким послеполуденным солнышком. Но не прошли мы по тротуару и пятидесяти шагов, как глазам нашим предстало весьма странное зрелище. На больничной каталке лицом вниз лежала молодая женщина, у которой не было ни рук, ни ног, и играла на электронном синтезаторе, нажимая клавиши языком, — по округе разносилась мелодия «Где-то над радугой». Ее спутники просто сидели рядом, а толпы растроганных прохожих бросали хрустящие новенькие купюры в пятигаллонное ведро, стоящее рядом. «Похоже на рыбалку в зарыбленном заповедном пруду», — подумал я и, к удивлению Беллы, уронил в ведро пятидолларовую банкноту. Супруга взглянула на меня. В ответ я лишь передернул плечами.

— Это худшая эксплуатация инвалида, которую я когда-либо видел.

Она согласно кивнула.

— Но это нам кажется только потому, что мы не видели, как обошлось с ней правительство.

— Нам просто невероятно повезло, — заметил я, поднимая воротник куртки.

* * *

Примерно через час после захода солнца мы переправились на другой берег реки Потомак по мосту и оказались в «Штате для влюбленных», как называют Вирджинию. Я остановился, чтобы спросить дорогу к ближайшему местечку, где можно было разжиться водой и электричеством, а заодно выбросить мусор, заправить фургон бензином и переночевать.

Уже у самого кемпинга я залил бак и протянул заправщику стодолларовую купюру.

Он покачал головой и сказал:

— Фальшивая.

Получается, выигрыш в казино нам выдали поддельными банкнотами. На лице Беллы отразилась растерянность.

Заправщик ухмыльнулся.

— Но она зеленая, — сказал он и принял ее.

Не более чем через полчаса мы отыскали указанное нам местечко и встали на ночлег, запитав нужный кабель. Белла без умолку болтала весь вечер, а у меня слипались глаза. Лекарство делало свое дело и притупляло внимание. Тем не менее, несмотря на усталость, я думал о том, как хорошо все-таки узнать больше о жизни дорогого тебе человека.

* * *

Позавтракав, мы покатили в столицу. Рассвет вступил в свои права, когда мы шли вдоль Стены памяти ветеранов Вьетнама. Я не знал, какие чувства при этом испытаю, но был рад тому, что мы приехали сюда. Здесь уже были люди. Одни водили по столбикам пальцем, отыскивая нужное имя. Другие плакали, стоя перед Стеной на коленях и оставляя письма, которые могли прочесть остальные посетители. Рядом с этими волнующими посланиями у подножия стены я заметил армейские жетоны, медали, жестянки с пивом и сигареты, оставленные выжившими ветеранами павшим товарищам. Оказывается, мои душевные раны зарубцевались куда надежнее, чем я полагал, чему я был только рад. Мемориал внушал смирение и уважение, но, когда мы повернулись, чтобы уходить, Белла указала на группу в дюжину туристов-азиатов, обступивших памятник женщинам, воевавшим во Вьетнаме, и щелкавших затворами фотоаппаратов, и лукаво улыбнулась.

Памятник Вашингтону был слишком высок, чтобы карабкаться на него в моем состоянии, монумент Линкольну на зеркальных прудах стоил того, чтобы увидеть его своими глазами, а вот номер 1600 на Пенсильвания-авеню[31] оказался далеко не таким интересным, как художественная реконструкция убийства Линкольна в театре Форда. Следующей нашей остановкой стало здание Национального архива, в котором была принята Декларация Независимости. Один-единственный листок пожелтевшей бумаги охраняла вооруженная стража, а сам он покоился под несколькими дюймами пуленепробиваемого стекла. По слухам, если бы кто-то попытался разбить стекло, чтобы похитить или испортить документ, стальная камера, в которой он находится, автоматически провалилась бы на несколько этажей под землю. Остановившись перед одним из охранников, я скорчил ему рожицу, а тот рассмеялся мне в ответ.

— Это тебе не Букингемский дворец, — напомнила мне Белла, когда мы направились к Арлингтонскому кладбищу.

Холодный дождь лил как из ведра, и мы едва сумели протиснуться в ворота на своем массивном автофургоне. С правой стороны показались пять конников и лошадь без всадника, которые тянули за собой орудийный лафет. Одного взгляда на накрытый флагом гроб было достаточно, чтобы понять: мы стали свидетелями военной похоронной процессии. Мы поехали следом, держась на почтительном расстоянии.

— Немедленно убирайтесь отсюда со своим фургоном! — вдруг заорал кто-то.

Я опустил треснувшее стекло.

— Прошу прощения?

Смотритель кладбища негодующе покачал головой.

— Частным автомобилям въезд запрещен! Выезжайте через те же ворота, через которые сюда попали, и припаркуйтесь в Форт-Миде.

— Хорошо. Извините нас, — сказал я. — Мы не знали.

Тот покачал головой и быстрым шагом отошел.

Не успели мы припарковаться, как ливень сменился ледяной моросью.

Нашей первой остановкой стала могила Джона Фитцджеральда Кеннеди. Даже несмотря на плотный туман, трепетное пламя вечного огня отражалось в серых небесах. Белла отправилась на поиски последнего упокоения брата Джона Кеннеди. А я стал читать цитаты из нескольких знаменитых и вдохновляющих речей президента, высеченных на окружающих гранитных стенах. Через несколько минут супруга-лазутчица вернулась и сообщила:

— Бобби Кеннеди лежит на вершине холма с обратной стороны. Его могила отмечена лишь простым белым крестом.

Я пожал плечами.

— Хотелось бы мне знать, как выглядит надгробный памятник Оди Мерфи.

Битый час мы обшаривали прекрасно ухоженную, обширную территорию, но так и не смогли найти могилу самого прославленного героя в американской истории. В конце концов, прибегнув к неохотному содействию нашего приятеля-смотрителя, нам все-таки удалось отыскать ее. Посреди моря величественных и дорогих надгробных постаментов небольшая плита на могиле Мерфи выделялась разве что перечнем заслуженных им наград и медалей, который начинался на самом верху небольшого камня и опускался до земли. Я восхищенно присвистнул. Глядя на огромные памятники, окружавшие его, становилось понятно, что, пока некоторые пытались купить вечный почет, другие на самом деле уже заслужили его.

Отдав дань уважения членам экипажа космического челнока, погибшим в трагической катастрофе, мы посетили и Могилу Неизвестного Солдата. Хотя вокруг было довольно многолюдно, меня буквально загипнотизировали застывшие в почетном карауле солдаты, оберегавшие покой священного захоронения в такую ужасную погоду.

Холод — это одно, сырость — совсем другое, но их убойное сочетание быстро сделает вас жалким и несчастным. Уходя, мы с Беллой испытывали чувство гордости. Несмотря на все свои недостатки и несовершенство, округ Колумбия — душа Соединенных Штатов — мог вдохнуть жизнь в самого продрогшего американца. Патриотизм, духовые оркестры, звезды и полосы — от всего этого мурашки бегут по коже, а иногда и волосы встают дыбом.

* * *

Менее чем в пяти милях от Мемориала корпуса морской пехоты США нас поджидал Кэл Андерсон. Он настоял на том, чтобы мы провели в его доме хотя бы одну ночь. Хотя Белла и не была в восторге от этой идеи, но в конце концов согласилась.

Мы крепко обнялись, и Кэл отстранил меня, оглядывая с ног до головы.

— Что-то ты смахиваешь на живого мертвеца! — рявкнул он. Именно такими словами мы описывали в 1968 году парней, которые, по нашему мнению, не имели шансов выжить на той войне.

Я рассмеялся и похлопал его по круглому брюху.

— Спасибо на добром слове, Худышка.

Мы только-только начали обмениваться шуточками по поводу своего постаревшего внешнего вида, как жена Кэла Карен — та самая девушка, из-за которой он сходил с ума от беспокойства много лет назад, — предложила:

— Что скажете, если мы отведем вас в наше любимое местечко и угостим чудесным ростбифом?

Глаза Беллы загорелись. Она никогда не упускала случая полакомиться хорошим ростбифом.

* * *

Пока мы ели, рот Кэла не закрывался ни на секунду.

— Я помню Вьетнам так, словно это было вчера, — заявил он. — И как круто там было. Иногда мне хочется вернуться туда и пережить все заново!

Мы с Беллой обменялись быстрыми взглядами. Очевидно, к нашему общему прошлому Кэл относился совсем иначе, нежели я.

«Как странно, — подумал я, — раньше мы были близкими друзьями, а теперь… Мне кажется, я совсем не знаю этого человека».

Когда мы выходили из ресторана, Кэл подошел к старшей официантке.

— Извините, не мог бы я заглянуть в коробку потерянных и найденных вещей? — спросил он. — Когда я был у вас в прошлый раз, то забыл здесь свои солнцезащитные очки.

Его жена лишь покачала головой и вышла на улицу. Судя по всему, Кэл уже не в первый раз проделывал этот фокус.

Порывшись в коробке, он удовлетворенно кивнул и извлек оттуда очки.

— Но ведь они женские! — возразила старшая официантка.

— Надеюсь, что нет, — с самодовольной ухмылкой отозвался Кэл, — потому что стоили мне целое состояние.

* * *

Когда мы возвращались к ним домой, я и Кэл сидели в машине спереди, а Белла и Карен разговаривали сзади. Кэл говорил негромко, стараясь, чтобы его не слышала жена.

— Ты следишь за тем, что там сейчас творится? — спросил он.

Я хоть и кивнул, но это была последняя тема, которую мне хотелось обсуждать. Однако Кэл не унимался. Его явно обуревали совершенно иные чувства.

— Какое дерьмо! — заявил он. — Эх, нам бы сейчас туда! Мы бы перестреляли их всех!

«Господи… — подумал я. — Надеюсь, он не заведет эту волынку у себя дома, иначе Белла будет вне себя от злости».

Разумеется, именно так все и случилось. Не успели мы переступить порог, как Кэл и Белла сцепились.

— Значит, вы полагаете, что мы должны убить их всех? — с горячностью воскликнула она.

Он ухмыльнулся и кивнул.

— Конечно. А потом пусть уже Господь разбирается, кто прав, а кто виноват.

— Как это гуманно с вашей стороны! — язвительно заявила Белла, с негодованием глядя на него. — Вы прямо ходячая добродетель!

Карен едва заметно кивнула в знак согласия.

Я обреченно вздохнул, а физиономия Кэла побагровела. Он обернулся ко мне.

— Она всегда у тебя такая? — спросил он, пытаясь сохранить остатки гордости и перевести все в шутку.

Я пришел ему на помощь.

— Только когда мы гостим у друзей, — пошутил я и перевел разговор на прошлое, чтобы не разругаться окончательно. Кэл, конечно, был закаленным в боях и упрямым ветераном, но он и понятия не имел, насколько большой ценностью моя жена полагает человеческую жизнь.

Остаток вечера прошел вполне сносно. Мы с Беллой несколько раз обменялись улыбками, а однажды к нам даже присоединилась Карен. Чтобы сохранить видимость примирения, мы сослались на усталость и пораньше отправились на боковую. Но Белла пребывала в таком гневе, что буквально не находила себе места и металась по кровати. Я же сидел в туалете, сражаясь с двумя своими злейшими врагами — тошнотой и запором. После второго раунда мне даже удалось выдавить из себя кое-что. Вытирая холодный пот со лба, я уже собрался спустить воду в унитазе, когда обратил внимание, что мой жалкий стул приобрел молочно-белый оттенок. «Ну вот, только этого не хватало», — подумал я и тихонько скользнул в кровать.

* * *

На следующий день с утра пораньше мы простились с Кэлом и Карен и отправились на юг, по Вирджинии. Белла все еще чувствовала себя усталой и решила прикорнуть в задней комнате нашего фургона. Я же заприметил очередную закусочную на обочине и свернул с дороги. Время близилось к полудню. «Принесу ей сэндвич с сыром на гриле и чашку чая», — решил я и запер наше средство передвижения. Мне не терпелось отведать яблочного пирога и перекинуться парой слов с местными завсегдатаями.

Пробежавшись по холодку, я устроился у стойки бара рядом с каким-то мужчиной средних лет. Мы обменялись приветственными кивками.

— Меня зовут Джордж Курноер, — представился он и протянул мне руку.

У него были седые волосы и усы, а еще борода им под стать. Собственно говоря, он очень походил на звезду музыки в стиле кантри Кенни Роджерса — разве что был худой как щепка и явно не выспался.

Я пожал ему руку.

— Приятно познакомиться. Меня зовут Дон.

Он выглянул в окно закусочной, посмотрел на наш автофургон и перевел взгляд на меня.

— Мы с женой из Массачусетса, решили посмотреть мир, — пояснил я.

Он откашлялся и коротко кивнул.

— Хорошо у вас там, в Новой Англии.

Одет он был в линялые джинсы и куртку в тон, на ногах у него красовались ковбойские сапожки, некогда бывшие коричневыми. Бейсболку «Джон Дир» он сдвинул на затылок, ее выгнутый козырек был перепачкан машинным маслом. Бейсболка да еще рубашка в крупную красную клетку подсказали мне, что он — шофер-дальнобойщик.

Я согласился с ним и заказал себе чизбургер.

— Это точно, — сказал я. — Но я решил, что должен повидать страну, пока не стало слишком поздно.

— Люди всегда бегут куда-то… или от чего-то, — сказал он. Выложив на стойку бара свежую пачку сигарет, Джордж закашлялся. — Вот уже который год я мотаюсь по этим дорогам. Можешь поверить, здесь нет ничего такого, чего бы ты не видел у себя дома.

— Пожалуй, ты прав, — ответил я. — Просто мне вдруг показалось, что я стану жалеть, если мы не выберемся посмотреть на мир. Ты же знаешь поговорку: жизнь — это то, что происходит с тобой сейчас, пока ты планируешь будущее.

Он повернул голову и долго смотрел на меня. Его загорелое лицо было обветренным и изборожденным морщинами, но глаза сохранили яркость небесной синевы и способность заглядывать прямо в душу.

— Не перестаю изумляться тому, что люди едут на край света, чтобы найти то, что все время было у них под носом, — заявил он и выложил несколько монет на прилавок, расплачиваясь по счету.

Когда официантка принесла мой заказ, я все еще пребывал в некоторой растерянности.

Он встал и сказал:

— Приятель, единственная дорога, по которой стоит идти, та, что приведет тебя домой, потому что именно там тебя ждут друзья и семья. Именно там и есть наше место. — Он похлопал меня по спине. — Удачи! — и вышел на солнце.

И тут, словно какой-то гигантский прожектор залил ослепительным светом все мое существование, я вдруг понял: «А ведь я всегда жил именно так, как хотел, и в окружении людей, которых любил». Подозвав официантку, я попросил:

— Вы не могли бы приготовить мне с собой сэндвич с сыром на гриле и чай? — Мне вдруг отчаянно захотелось закончить список своих желаний как можно скорее.

Она записала мой заказ в блокнот.

— И заверните, пожалуйста, еще и бургер в придачу.

Держа в руках пакет с едой, я поспешил обратно к нашему фургону. Голова у меня шла кругом. Мне хотелось как можно скорее покончить со своим списком желаний, но разум отказывался ехать дальше. Я решил подчиниться велению души и сердца, подумав: «Может, так все и должно было быть с самого начала?»

Разбудив Беллу, я спросил:

— Как ты смотришь на то, чтобы вернуться домой? Я ужасно соскучился по Райли, Майкле и внукам.

Она протерла глаза, села и поцеловала меня.

— Я так надеялась услышать от тебя эти слова.

Разворачивая фургон на север, я заявил:

— Раз уж мы добрались до самой Вирджинии, я все-таки вычеркну этот пункт из списка!

Она лишь улыбнулась в ответ.

«Осталось всего два желания», — подумал я и мысленно перенесся туда, где уже слышался смех внуков.

Глава 13

У Мэдисон и Пончика наступили школьные каникулы, и я не расставался с ними ни на секунду. Но вот это волшебное время подошло к концу, и я решил, что им нужно отдохнуть от меня, а мне стоит наведаться к лечащему врачу для очередной долгожданной настройки и отладки организма.

Бесцельно убивая время в приемной, я вспомнил о том, как когда-то мечтал стать газетным репортером. Говоря по правде, если бы не ответственность перед семьей, я менял бы работу каждые пару лет, не реже. И вот теперь я спросил себя, а не пора ли вычеркнуть очередную мечту из списка на холодильнике. «Но ведь времени осталось совсем мало, — мысленно возразил я себе, — и его нельзя тратить просто так, без всякой пользы… Разве что я сотворю что-то по-настоящему значимое!»

А потом на меня вдруг снизошло озарение и я понял, о чем должен написать!

В приемную вошла медсестра, держа в руках толстую папку с моей историей болезни.

— Мистер ДиМарко, доктор ждет вас, — сообщила она.

Я медленно поднялся и подошел к ней.

— А жду ли я ее? — решил я поддразнить медсестру. — Вот в чем вопрос.

Доктор Райс пребывала в своем обычном жизнерадостном настроении и, справившись о том, как продвигается выполнение моего списка желаний, перешла непосредственно к делу.

— Расскажите мне о своих болях.

— Они стали по-настоящему сильными, — признался я. — И хотя мне даже страшно представить, какими они могут стать в дальнейшем, больше всего пока что угнетает мысль о том, что они притормозят меня, прежде чем мы с Беллой…

Я оборвал себя на полуслове. Доктор Райс прекрасно знала, в чем заключается наша цель. Нам предстояло сделать еще очень многое, а времени оставалось совсем мало.

— Альтернативное лечение может помочь вам справиться с болью, — сказала она и, сев за стол, пустилась в объяснения. — Некоторые пациенты на терминальных стадиях болезни пытаются избежать побочного действия лекарств, воспользовавшись такими альтернативными методами лечения, как акупрессура, акупунктура, искусство правильного глубокого дыхания и даже музыкальная терапия. Доказано, что спокойная музыка успокаивает и тело. — Улыбнувшись при виде смятения, написанного у меня на лице, она пояснила: — Вам придется и дальше принимать болеутоляющие, и, к несчастью, их доза и побочное действие будут лишь возрастать, но нет ничего дурного в том, чтобы выполнять упражнения на глубокое дыхание и получать еженедельный сеанс массажа. Все дело в том, чтобы сохранять максимально возможный уровень внутреннего комфорта, а для этого никакие дополнительные усилия не будут лишними.

Прежде чем я успел кивнуть в знак согласия, она вышла из комнаты, чтобы принести буклеты о пользе глубокого дыхания и массажа. Вернувшись, доктор Райс сказала:

— Когда боль усиливается, нужно постараться оседлать волну. Это, конечно, не самый лучший серфинг в мире, но постепенно она ослабеет. Помните об этом. — Она похлопала меня по плечу. — Медленное глубокое дыхание и спокойная музыка обязательно вам помогут.

— Хорошо, — согласился я. — Попробую.

— Вот и отлично. А теперь, пока вы не ушли, сдайте, пожалуйста, кровь на анализ. Посмотрим на уровень ваших эритроцитов.

* * *

Воспользовавшись связями Райли, я сделал первую и единственную попытку стать фрилансером — или стрингером — для местной газеты.

Чтобы написать очерк, я затратил в десять раз больше времени и сил, чем любой другой газетчик на моем месте, который к тому же наверняка бы и отказался от этой идеи. Но я руководствовался принципом «пан или пропал». Я должен был сделать все хорошо и правильно — по нескольким причинам. Даже Белла выразила притворное недовольство тем, что я столько времени провожу за компьютером.

Я отправил свой опус в газету, и два дня спустя редактор перезвонила мне.

— Нельзя сказать, что ваша первая проба вышла особенно удачной, — сообщила она. — Мне пришлось внести обычную правку.

— Большое спасибо, — сказал я, будучи совершенно уверенным в том, что мне только что отпустили завуалированный комплимент.

Последовала пауза.

— Послушайте, если вы всерьез намерены впрячься в эту работу, я могу предложить несколько заданий на выбор, — сказала она.

— Благодарю, — отозвался я, — для начала я должен уточнить свой график. — Лучшего способа избежать объяснений, что я болен раком, у меня не было.

— Что ж, это справедливо. Словом, если что, дайте мне знать, — согласилась она и повесила трубку.

* * *

Наступило самое обычное утро самого обычного вторника, когда я взял в руки очередной номер «Дейли телеграм» и принялся небрежно перелистывать его. И вдруг душа моя запела. На седьмой странице была напечатана моя статья. Точное место не имело для меня никакого значения. Купив сразу десять экземпляров, я поспешил домой, к Белле. Она заплакала, прочитав очерк.

На следующий вечер к нам пожаловали Мэдисон и Пончик, и я предъявил им газету. Я был вне себя от радости оттого, что могу продемонстрировать им статью, которую написал об их матери.

«ДЕЙЛИ ТЕЛЕГРАМ»

Райли ДиМарко-Резонина:

К победе над смертью на велосипеде

Автор: Дон ДиМарко, наш корреспондент

…надпись на футболке гласила: «Железная воля, Стальные ноги и Золотое Сердце». Но слова Райли ДиМарко-Резонины показывают, что под броским логотипом таится нечто большее, причем намного…

Восьмого марта сострадательная, чуткая и отзывчивая жительница Сомерсета примет участие в необычном и знаковом событии. Она потратит четыре дня своей жизни на то, чтобы присоединиться к армии из трех тысяч шестисот велосипедистов. Вместе они проедут от Бостона до Нью-Йорка, преодолев три тысячи миль в изнурительном и тяжелом марафоне, целью которого является сбор средств на борьбу со СПИДом. Но сейчас главный вызов, стоящий перед ней, заключается в том, чтобы подготовить себя к преодолению каждой мили.

Райли признается:

— Для меня совершенно очевидно, что эта цель оправдывает средства. Я чувствую, что пришло время совершить какой-то важный поступок — такой, с которым ежедневно сталкиваются тысячи людей, больных СПИДом, и борющиеся с этим заболеванием.

Будучи адвокатом по делам детей с ограниченными возможностями и любящей матерью двух малышей, Райли, начиная с мая, каждую свободную минуту уделяет подготовке к велопробегу.

— Я работала со штангой и другими тренажерами, но настоящая тренировка — это когда я через день проезжаю от двадцати пяти до пятидесяти миль на велосипеде, — говорит она.

Но прежде чем принять этот первый вызов и справиться с ним, Райли предстоит еще одно препятствие, мрачная тень которого уже нависла над ней. Перед тем как выйти на старт, она должна собрать полторы тысячи долларов. Итак, борьба начинается.

— Мы устраиваем велопробег, чтобы изыскать деньги на нужды Центра охраны здоровья округа Фенуэй, занимающегося, среди прочего, профилактикой и лечением СПИДа, — поясняет Райли. — А всего мы надеемся привлечь более трех миллионов долларов для больных синдромом приобретенного иммунодефицита и его профилактики в Бостоне. — Выразительно приподняв брови, она признается: — Это нелегко… Уже само слово «СПИД» вызывает у многих крайне отрицательные эмоции. Но правда заключается в том, что СПИД давно перестал быть болезнью, опасной только для лиц с нетрадиционной ориентацией. Сегодня это смертельное заболевание поражает большее число гетеросексуальных подростков и младенцев, чем когда-либо.

Как это ни прискорбно, за последние пятнадцать лет СПИД унес жизни более трехсот тысяч американцев. Это в пять раз больше, чем погибших на войне во Вьетнаме. К счастью, имея в своем распоряжении таких людей, как Райли ДиМарко-Резонина, Центр охраны здоровья округа Фенуэй способен добиться положительных сдвигов в этой печальной статистике. По ее словам, недавно во время пожара сгорел приют для новорожденных, больных СПИДом, но в дело вмешался Центр Фенуэя и внес сумму, необходимую для его восстановления.

Тем временем, прибегнув к помощи своего супруга Майкла, Райли физически готовится к последнему решительному шагу — велопробегу Нью-Йорк — Бостон-2, посвященному борьбе со СПИДом. На целых четыре дня она станет добровольцем, готовым испытать пределы выносливости собственного организма. В течение первых суток она должна проехать сто миль. Во второй день — всего пятьдесят, но по холмистой местности. Таким образом, она окажется на полпути к дому. Райли может рассчитывать лишь на то, что неравнодушные люди окажут ей поддержку, превратив ее собственную решимость и усилия в победу.

Свой девиз участники велопробега позаимствовали у доктора Мартина Лютера Кинга: «Высшее мерило ценности человека — не то, как он ведет себя в часы уюта и удобства, а то, как он держится во времена борьбы и противоречий». Райли ДиМарко-Резонина решила прибегнуть к помощи своего двенадцатискоростного велосипеда в борьбе против опасной и подлой болезни. Все пожертвования, не подлежащие налогообложению, направляйте по адресу:

Центр охраны здоровья округа Фенуэй

Получатель: Офис организаторов велопробега

Массачусетс-авеню, 100 Бостон, Массачусетс 02115

Делая свой взнос, обязательно указывайте номер участницы велопробега, под которым выступает Райли ДиМарко-Резонина, — № 6511В. Все остальное сделает Райли.

* * *

Я вгляделся в лица внуков. Услышанное явно произвело на них неизгладимое впечатление.

— Поскольку ваша мама оказалась таким замечательным человеком, получается, что и я прожил свою жизнь не зря, понимаете?

Они согласно закивали.

— Разве это не лучший подарок, который можно сделать своим родителям? — продолжал я.

Оба вновь кивнули.

— Я рад, что вы согласны со мной.

* * *

Белла вырезала статью из газеты и вставила ее в рамочку. Райли и Майкл настояли на том, чтобы в тот же вечер пригласить нас в ресторан и отпраздновать это событие. Несмотря на все усиливающиеся боли в животе и почках, я не мог отказать им. Они привели нас в местный японский стейк-хаус, в котором мы с Беллой до того не бывали. «Какого черта?» — подумал я и отважился съесть суши — правда, с заранее приготовленной рыбой.

— Сырой пусть ее едят тюлени, — заявил я.

* * *

На следующее утро боль была настолько сильной, что я все-таки капитулировал и вызвал на дом массажиста.

Я чувствовал себя ужасно неловко, но Белла клятвенно заверила меня:

— Тебе понравится. Вот увидишь.

Не прошло и пяти минут после начала первого массажа, а я уже блаженствовал, словно новорожденный младенец. Еще никогда в жизни я не чувствовал в своем теле такой свободы и отрешенности. Кристина, массажистка, размяла окаменевшие узлы мышц у меня на шее и сняла окостенение позвоночника, так что на миг я даже поверил, будто она способна выгнать рак из моих отравленных и пораженных органов. Увы, это были всего лишь мечты, причем несбыточные. И все же она лишила мои руки и ноги костей и суставов, придав им гибкость пластилина, и — пусть на время! — сняла тяжесть с моей души. Это был просто замечательный подарок, и я даже спросил себя: «Ну почему ты ждал конца жизни, чтобы насладиться им?»

Прежде чем Кристина ушла, мы договорились, что она будет делать мне массаж каждую неделю.

* * *

В тот же день с почтой ко мне пришел чек на тридцать пять долларов, подписанный Трейси Киппенбергером, издателем газеты «Дейли телеграм». Он стал единственным заработанным мною чеком, обналичивать который я не собирался. «Пусть мне и не досталась Пулитцеровская премия в области журналистики, но я сделал все, что мог, и добился успеха», — решил я, после чего сложил чек, спрятал его в коробку из-под обуви и вычеркнул еще один пункт из списка желаний.

Белла подошла и бережно взяла меня за руку.

— Я люблю тебя, — прошептала она.

Я поцеловал ее в ладошку.

Она долгим взглядом уставилась в окно кухни и тихонько вздохнула.

— Снег тоже стареет, — пожаловалась она и покачала головой.

А на меня вдруг снизошло озарение. Повинуясь секундному порыву, я сказал:

— А у меня для тебя сюрприз.

— Какой? — тут же спросила она, и глаза ее загорелись.

— Если я расскажу, он перестанет быть сюрпризом, верно? — вопросом на вопрос ответил я.

Отвлекшись, я позволил себе вновь окунуться в любовь всей своей жизни. «К добру это или к худу, но жизнь хороша только тогда, когда делишь ее с любимым человеком, — подумал я, — и не имеет значения, узнали вы об этом на собственном опыте или из рассказов других».

Белла же, напротив, потеряла покой от любопытства.

* * *

Не успел я оглянуться, как мы с Беллой вновь оказались в офисе доктора Райс, чтобы узнать результаты моих анализов крови. Стоило Райс войти в комнату, как я понял, что у нее для меня дурные вести.

— Итак? — выпалила Белла, опередив меня на долю секунды.

Доктор лишь покачала головой.

— Метастазы распространились из печени на лимфатические узлы. И… — Она помолчала, пристально глядя мне в глаза. — Они распространяются очень быстро.

— Еще немного, и они расползутся по всему телу, правильно? — Мой риторический вопрос заставил Беллу съежиться на стуле.

Доктор Райс сдержанно кивнула.

— Они могут поразить кости и легкие. — Она опять покачала головой. — Вам нужно…

— Спешить, — закончил я вместо нее. — Понял.

Она не стала спорить.

Глава 14

Пытаясь наверстать упущенное, я трудился над головоломкой вплоть до момента, когда подошло время ехать в аэропорт. Хорошо, что нам не пришлось вновь собирать вещи. Два наших саквояжа так и стояли неразобранными с прошлого раза.

Чувствовал я себя отвратительно, но старался не подавать виду, чтобы Белла ни о чем не догадалась. Я буквально чувствовал, как рак расползается по моему телу, поражая один орган за другим, — так термиты прогрызают старый дом насквозь. Но, учитывая, какую беззаветную привязанность выказала Белла, согласившись провести наш медовый месяц во Вьетнаме, дабы исцелить мою душу и совесть, потребовалось бы нечто большее, нежели рак, чтобы остановить нас.

Если наши последние поездки и научили меня чему-нибудь, так это тому, как важно сменить обстановку и обзавестись совместными воспоминаниями с теми, кого любишь, — а рак может проваливать к дьяволу!

* * *

Я залез в Интернет и принялся бродить по Всемирной паутине. Барбадос означал «бородачи» и получил свое имя от фиговых деревьев, растущих на острове и обвитых воздушными корнями так, словно у них отросли бороды. Если верить фотографиям, это был настоящий рай на земле. «Самое время побывать в нем», — подумал я.

Заручившись помощью Райли, я составил планы, уложил вещи и сохранил задуманное в тайне.

Белла терзалась любопытством вплоть до того момента, как мы свернули на насквозь промерзшую автостоянку перед зданием аэропорта.

— Ладно, — сказала она. — Я знаю, что мы отправляемся в путешествие. Но куда?

— Прекращай суетиться, — рассмеялся я. — Я не забыл прихватить с собой твои перчатки и шарфик. Скоро все узнаешь.

Мы зарегистрировались у стойки номер 11 на рейс 7438, пункт назначения — Барбадос.

— Ох, Дон! — воскликнула она и едва не задушила меня в объятиях.

* * *

В самолете я поделился с Беллой недавно обретенными знаниями.

— Барбадос был основан племенем конусоголовых[32], которое впоследствии покорили каннибалы. Скорее всего, они съели их, а потом уже их самих завоевали испанцы, позже, в свою очередь, колонизированные англичанами. Я решил, что для тебя это будет в самый раз!

Белла рассмеялась.

— Можешь не сомневаться!

Перелет дался мне нелегко, но вот мы сделали круг над неровным и гористым клочком земли, и, выглянув в иллюминатор, я увидел долгие мили пляжей белого песка. Подтолкнув Беллу локтем, я кивнул на остров внизу и прошептал:

— Добро пожаловать на Барбадос.

Ослепительную белизну песчаной береговой линии то и дело нарушали коралловые рифы. Мы привели спинки кресел в вертикальное положение, пристегнули ремни безопасности и улыбнулись друг другу. Там, где суша встречается с морем, всегда можно отыскать маленький кусочек рая.

* * *

В аэропорту полным ходом шла реконструкция, так что из самолета мы вышли прямо на летное поле, а к входу в здание нам пришлось пробираться сквозь нагромождение строительных лесов. Жара оказалась почти такой же удушающей и безжалостной, как и во Вьетнаме. Я расстегнул воротник рубашки и оглянулся на Беллу, которая пыхтела и обливалась пОтом. Заметив мой взгляд, она улыбнулась:

— Уж лучше снег, знаешь ли.

Таможенный досмотр проводили два офицера, которые, судя по их лицам, в душе проклинали свою работу. Учитывая, что кондиционеров здесь не было, я не взялся бы их за это винить. Окинув нас недовольными взглядами, они проштемпелевали наши паспорта.

— Благодарю вас, — сказал я, обращаясь к девушке.

Мне почему-то показалось, что она готова была разорвать меня на куски. «Тебе самое место в салоне по продаже автофургонов для пожилых путешественников», — подумал я и подозвал носильщика, чтобы он перенес наш багаж наружу, к обочине.

* * *

Такси доставило нас из аэропорта в округ Сент-Майкл, расположенный между Бриджтауном и Спейтстауном.

Отель стоял на самом берегу, но снаружи выглядел весьма невзрачно. Впрочем, едва переступив порог, я сразу же уразумел, почему пришлось отвалить за него такие деньжищи. Внутреннее убранство поражало великолепием и роскошью — не исключено, что именно он был на фотографиях в рекламном проспекте.

Отель располагал тремя бассейнами с ярко-синей водой, ниспадающими уступами к океану подобно гигантскому скалистому водопаду.

— Какая прелесть! — тихонько ахнула Белла и обняла меня.

Мы распаковали вещи и первый день привыкали к новому окружению. Странно и смешно, но об этом периоде у меня сохранились лишь отрывочные воспоминания: поздний завтрак, который показался мне отвратительным из-за того, что на ломтиках сыра выступила влага, а на картонной упаковке с теплым молоком злорадно ухмылялась коза; британцы и австралийцы, целыми семьями фланирующие вокруг бассейнов; подносы с клубничным и банановым дайкири. До сих пор перед глазами у меня стоит ловкий аферист, пытающийся впарить доверчивым простакам на пляже поддельные драгоценности, и то, как я отогнал его от Беллы, словно он был продавцом подержанных жилых автофургонов. Трижды мы сталкивались с уборщицей. Из ее ломаного английского я понял, что ее зовут Роза и что она работает на трех работах. Я до сих пор без труда представляю, как моя красавица жена полулежит в шезлонге под пальмовым деревом, читает книгу и смеется. Здесь все пахли кокосовыми орехами и улыбались во весь рот. Ленч подали а-ля шведский стол с хот-догами и цыплятами, зажаренными на вертеле. Есть я не мог, хотя и сумел скрыть это от Беллы. Меня жутко тошнило с момента посадки в аэропорту, и вовсе не от перелета. Прошу прощения за столь красочные подробности, но в моем стуле появлялось все больше крови всякий раз, когда удавалось опорожниться. А иногда мне казалось, что я проглотил целую пригоршню толченого стекла. В такие моменты я принимался практиковать то самое пресловутое глубокое дыхание, считая про себя: «Раз, тысяча… два, тысяча… три, тысяча».

Белла спросила:

— Тебя тошнит?

— Немножко, — солгал я. Мне не хотелось портить ей настроение; помочь она все равно ничем не могла.

Самое же главное заключалось в том, что я умирал, и ничто на свете не могло этому помешать. Следовательно, мне не оставалось ничего иного, как выражался мой друг Билл Хатчинс, кроме как «…гоняться на этих железяках до тех пор, пока у них не отвалятся колеса, и пересечь финишную черту на последних каплях бензина, искореженными… и с оторванными дверцами».

* * *

На закате первого дня несколько местных аборигенов, только что сменившихся с работы, пригласили меня сыграть с ними в крикет на пляже.

— Идем же, приятель! — крикнул мне худой как спичка парень с длинными дредами, махнув в мою сторону плоской битой.

Искушение было слишком велико, и я поднялся с пляжного кресла. Медленно шагая к ним по пляжу, я предупредил:

— Я играл в бейсбол еще ребенком.

Отбивая мяч, я промахнулся трижды, чем заслужил всеобщий хохот. Подняв голову, я увидел, что Белла вооружилась фотоаппаратом и смеется вместе с ними. Солнце медленно скрывалось за горизонтом, и над морем распустился фантастический закат. Полагаю, молодежь приняла во внимание мой возраст и сделала мне скидку. Несколько раз глубоко вздохнув, я с пятого раза попал наконец по мячу, и он улетел в океан.

— Ур-ра-а! — закричала моя жена, а парни по очереди поздравили меня.

Для таких бедняков они выглядели потрясающе счастливыми. Вели они себя дружелюбно и спокойно и, судя по всему, не слишком терзались сомнениями в завтрашнем дне. Я смотрел, как солнце окунается в океан, разбрасывая по небу краски, каких я еще никогда не видел. Родившись в раю, мои новые друзья получили Божье благословение в наследство и знали об этом.

— Пора ужинать, — окликнула меня Белла.

Подняв голову, я увидел, что она машет мне рукой. По телу пробежали мурашки, и я спросил себя: «Господи, чем я заслужил такую женщину?» Оказывается, я по-прежнему люблю свою жену столь же пылко, как и в тот дождливый день, когда мы встретились впервые.

* * *

Ресторан отеля представлял собой открытую веранду, залитую ярким светом свечей и белозубыми улыбками тех, кто ужинал под его гигантской соломенной крышей. Ужин явно считался мероприятием официальным, попасть в ресторан можно было только по предварительному заказу, и мне, хотя я и чувствовал себя ужасно усталым и больным, не хотелось ничего пропустить. Ритмы местного оркестра и легкое разочарование, написанное на лице жены, заставили меня прикусить язык и выдавить улыбку. Судя по ответной улыбке Беллы, оно того стоило.

Проснувшись раньше Беллы, я вышел на небольшой балкончик, нависающий над пляжем. В предрассветных лучах восходящего солнца я принялся читать один из многочисленных рекламных проспектов отеля:

…Барбадос родился на свет из сахара и рома в те времена, когда здешние моря бороздили пиратские корабли. История острова пронизана фольклором, а архитектура фортов и крепостей щедро разбавлена импозантными особняками в стиле королей Якова и Георга. Мы предлагаем вам уникальную возможность обратиться к корням гордой и мужественной нации, сумевшей подняться над своим незавидным прошлым. Барбадос славится природными достопримечательностями: подземными пещерами с водопадами и озерами, приливными заводями, цветочными лесами, мангровыми болотами и такими автохтонными видами животных, как, например, зеленая мартышка. Карибские острова вообще считаются местом обитания необычных и выдающихся людей. Позвольте им увлечь себя своими колоритными рассказами, неуемной энергией и любовью к жизни. Приезжайте к нам на остров и…

Белла заворочалась на кровати, и я вернулся к ней.

* * *

После завтрака мы отправились на прогулку и наткнулись на старика, сгребающего водоросли, выброшенные на пляж волнами.

— Доброе утро, — приветствовал я его.

— И вам доброго утра, — с улыбкой ответил он, — а заодно и славного дня и спокойного вечера.

— Спасибо на добром слове.

— Меня зовут Дэвид, — сказал он. — Если вам что-нибудь понадобится, смело обращайтесь ко мне, хорошо?

Я остановился.

— Собственно говоря, мы с женой решили совершить экскурсию по вашему замечательному острову, но смотреть на его достопримечательности из окна автобуса нам не хотелось бы.

Он оперся на грабли и внимательно взглянул на меня, но ничего не сказал.

— Мы хотели бы взглянуть на ваш остров глазами людей, которые живут здесь, и…

— Понятно, — сказал он и ненадолго задумался. — У меня есть друг. Его зовут Филипп. На острове он знает каждую пядь, но… — Он явно смутился и умолк, подбирая слова.

— Да?

— Но он берет сто пятьдесят долларов США в день.

— Что ж, это разумно, — заявил я. — Когда он сможет заняться нами?

— Я могу устроить так, что на экскурсию вы отправитесь уже завтра утром.

— Отлично. Значит, у нас впереди целый день.

* * *

Как и было обещано, на рассвете Филипп поджидал нас у ворот отеля. Распахнув заднюю дверцу «тойоты» для Беллы, он протянул мне руку для рукопожатия.

— Доброе утро, сэр, — сказал он.

Я с радостью убедился, что его английский лучше моего.

— Доброе утро, — ответил я, — но, прошу вас, не называйте меня «сэр». Я — Дон, а вот эту симпатичную леди зовут Белла.

И Филипп, и Белла заулыбались. Он кивнул и сказал:

— Что ж, очень хорошо, Дон и Белла, а теперь я устрою вам экскурсию по острову.

И после еще одного рукопожатия мы устремились прочь от роскоши, которой наслаждались два дня, к нищете, какой я еще никогда в жизни не встречал.

Пока мы ехали, я попросил Филиппа рассказать нам о своей родине. И он начал свое повествование:

— Первым поселением на Барбадосе стал Хоултаун, первоначально носивший имя Джеймстаун в честь короля Англии Якова I. Название Хоултаун он получил оттого, что рядом с ним, на небольшом канале, корабли разгружались и кренговались. Однако первым морским портом и торговым центром Барбадоса стал Спейтстаун. Долгие годы он пребывал в запустении, но теперь, к счастью, началось его возрождение. В нем появились прекрасные отели, рестораны и даже собственная картинная галерея.

Он рассказывал, а наше с Беллой внимание привлекли жалкие лачуги без окон с крышами из жести и голые дети, бегавшие по грязным улочкам босиком.

Первую остановку Филипп сделал у баобаба в районе Сент-Майкл.

— Из маленького семени может вырасти большое дерево, — сказал он и распахнул перед Беллой дверцу, приглашая нас выйти из машины и рассмотреть его получше.

Дерево было гигантским.

— Еще его называют хлебным деревом с липким мякишем, — пояснил наш гид. — Чтобы обхватить его ствол, понадобится пятнадцать взрослых мужчин.

Я присвистнул и наклонился, чтобы прочесть надпись на деревянной табличке:

…баобаб дланевидный (Adansonia digitata). Одно из двух взрослых деревьев на Барбадосе. История гласит, что это замечательное дерево с обхватом в 44,5 фута (13,6 м) было привезено из африканской Гвинеи примерно в 1738 году, то есть возраст его превышает двести пятьдесят лет. Его ствол в форме кувшина идеально подходит для хранения воды, что объясняется засушливым климатом его родной африканской саванны.

Филипп не добавил более ни слова, чтобы не отвлекать нас от созерцания исполина. Белла наклонилась ко мне и прошептала на ухо:

— Не забудь поблагодарить Дэвида, когда вернемся в отель. Филипп — прекрасный экскурсовод.

— Так и есть, — согласился я. — Не забуду.

Местом нашей второй остановки стала церковь прихода Сент-Джеймс в Хоултауне. Филипп откашлялся и рассказал:

— Построенная в 1847 году, эта церковь в приходе Сент-Джеймс принадлежит к числу четырех старейших на острове. На южной паперти висит колокол с надписью «Благослови, Господи, короля Вильгельма, 1696 год». Он старше американского Колокола свободы на пятьдесят четыре года.

Преисполнившись любопытства, жена увлекла меня за собой, и мы принялись осматривать очередную достопримечательность. Стены церкви были расписаны старинными фресками, окна забраны цветными витражами, а на задворках церковного двора притаилось заброшенное кладбище.

* * *

Мы вырулили на длинную аллею, ведущую к аббатству Святого Николая, и впереди показался хорошо сохранившийся особняк с искривленным коньком крыши по голландской моде и высокими дымовыми трубами.

— Поместье построено в 1660 году, — пояснил Филипп. — Стены бутовой кладки из булыжников, скрепленных раствором яичного белка и коралловой пыли. Цемента в те времена еще не существовало.

Он остался у машины, а мы с Беллой купили билеты и вошли внутрь.

Нас провели мимо ужасающих своими скотскими условиями помещений для рабов в старую конюшню, где мы, сидя на металлических стульях, посмотрели документальный фильм 1930 года выпуска о жизни на плантациях сахарного тростника. Призванный привлекать и вдохновлять туристов, он произвел на Беллу совершенно противоположное впечатление. Она пришла в ужас. Когда мы возвращались к особняку, местный гид заявил:

— История наших рабов весьма занимательна.

Белла остановилась и схватила меня за руку:

— Давай уйдем отсюда немедленно. Прошу тебя!

Я согласно кивнул и напоследок оглянулся на старые помещения для рабов, гнувших спину на сахарных плантациях. У меня в голове не укладывалась жестокость, с которой предположительно цивилизованные люди совсем еще недавно обращались с себе подобными.

Филипп улыбнулся, когда увидел, что мы решительно возвращаемся к машине.

— Почему-то я ничуть не удивлен тем, что вы не пожелали там задерживаться, — сообщил он, распахивая перед Беллой заднюю дверцу. Когда мы вновь выехали на дорогу, он пустился в объяснения: — Учитывая, что для производства рома требовался сахарный тростник, первыми бесплатную рабскую силу из Западной Африки сюда стали завозить голландцы. Они набирали рабов в Сьерра-Леоне, Гвинее, Гане, Кот-д’Ивуаре, Нигерии и Камеруне, хотя многие из них погибали в пути. А те, кто все-таки добирался до места назначения, оказывались в полной зависимости от безжалостных и жестоких плантаторов. Чтобы удовлетворить все возрастающую потребность в живой силе, приходилось прибегать и к похищениям, и к ссылке сюда осужденных преступников.

Белла молча смотрела в окно, и тогда Филипп остановил машину и повернулся к нам.

— Сейчас кое-что будет, — пообещал он.

Мы вышли из машины и увидели, что на пальму, зажав в зубах мачете, с ловкостью обезьяны карабкается какой-то человек. Одним ударом он срезал два кокоса и соскользнул вниз, чтобы приветствовать нас. Держа орех левой рукой, он принялся вращать его, одновременно ловко делая надрезы своим ножом. Вот он нанес последний удар, воткнул соломинку в маленькое отверстие и протянул кокос Белле.

Она приняла подношение. Пока мужчина проделывал ту же операцию для меня, Филипп прошептал:

— Знаете, он хотел бы получить по доллару за каждый.

Я вручил мужчине честно заработанные деньги и взял соломинку губами. Кокосовое молоко оказалось прохладным, освежающим и по вкусу немного напоминало дыню с привкусом орехов — даже мой желудок не вспыхнул жарким пламенем, чего я всерьез опасался.

Когда мы допили молоко, мужчина мастерски разрубил кокос пополам, обнажив его сочную белую мякоть.

Глядя на выражение наших лиц, Филипп не выдержал и расхохотался.

* * *

Мы поехали дальше на север, и наш общительный гид продолжил свой рассказ:

— Как вы сейчас сами увидите, отвесные скалы из песчаника вздымаются на сотни футов из воды там, где Барбадос приветствует Атлантический океан. На северном побережье острова волны настолько высокие и опасные, что купание там запрещено.

Как выяснилось, он нисколько не преувеличивал. Мы с Беллой добрых полчаса по очереди щелкали затвором фотоаппарата, выбирая самые запоминающиеся виды, а внизу, под нами, на коралловые отмели с грозным ревом накатывался Атлантический океан, порождая у нас незабываемое ощущение первозданной и неуправляемой мощи.

Отсюда мы направились на юг, и вскоре Филипп привлек наше внимание к обезьянам на деревьях.

— Берегитесь! Если зазеваетесь, они в мгновение ока обчистят вас до нитки.

Мы рассмеялись.

— Не верите, да? Ну ладно, сейчас я вам покажу.

Проехав еще примерно сотню ярдов, он остановил машину.

Район поражал своей нищетой и убожеством, но я уже научился доверять Филиппу, поэтому спокойно вылез из автомобиля. На обочине узкой пыльной дороги стоял парень. На голове у него сидела маленькая обезьянка. Филипп взмахом руки подозвал его и вручил мне палочку сахарного тростника.

— Сделайте вид, будто собираетесь ее съесть, — прошептал он.

Так я и сделал. Обезьянка в мгновение ока спрыгнула у парня с головы, подскочила ко мне и вырвала из рук палочку прежде, чем я успел сообразить, что происходит. Филипп схватился за живот от смеха, а обезьянка преспокойно вернулась на место и с аппетитом принялась грызть сладкий тростник.

— Ну, что я вам говорил? Воришки, настоящие воришки! — не переставая смеяться, с трудом выговорил Филипп.

Я дал немного денег парню с обезьянкой, и он позволил Белле сфотографировать, как его любимица сидит у меня на голове. Филипп взглянул на часы.

— Нам пора отправляться к Пещере Гаррисона, — сказал он.

* * *

В очереди за входными билетами какой-то грузный мужчина с британским акцентом принялся непозволительно себя вести. Вскоре он разошелся не на шутку и едва не подрался с туристом, который посмел сделать ему замечание. Моей первой реакцией было защитить жену. И тут меня молнией пронзила мысль: «Уже совсем скоро она останется одна». Осознание это было горьким, как никогда ранее.

Начав экскурсию с Центра посетителей и сувенирной лавки, мы на электрических трамвайчиках подъехали к глубокой, темной пещере. Вход был узким, земля под ногами — скользкой. Мы приблизились к стенам чуть ли не вплотную, и я заметил, что они сочатся испарениями и водой.

— Так близко к аду я не оказывался еще никогда, — прошептал я и придвинулся к Белле.

— Прекрати! — скомандовала она и шлепнула меня по руке.

— Пещера Гаррисона является уникальным природным феноменом, — заговорил в интерком наш гид. — Обратите, пожалуйста, внимание на восхитительные сталактиты, свисающие с ее свода, и потрясающие сталагмиты, растущие из земли.

В глубине пещеры обнаружился большой зал, сверкающий россыпями огней.

— Сталактиты и сталагмиты росли и формировались на протяжении тысячелетий. В некоторых местах сталактиты сомкнулись со сталагмитами, образуя зрелищную белую колоннаду, которую вы сейчас видите.

От такого зрелища и впрямь дух захватывало. Белла сделала несколько снимков, и мы двинулись дальше. Пещеры, сменявшие одна другую, были прекрасны, но им недоставало одного — солнечного света.

«А в его отсутствие даже прекрасное не вызывает отклика в душе», — подумал я.

На самом нижнем уровне пещеры нам предложили выйти из вагончиков и полюбоваться водопадом, обрушивающимся в глубокую изумрудно-зеленую заводь. Картина получилась впечатляющей, но, разрываясь между клаустрофобией и дикой тошнотой, я понял, что мне не терпится уйти отсюда.

Белла посмотрела на меня.

— Возьми и меня с собой, — прошептала она.

* * *

Последним пунктом нашей программы стала Статуя Раскрепощения. Когда мы подъехали вплотную, я ничуть не удивился тому, что Филипп приберег ее напоследок.

Памятник символизировал разрушение цепей рабства в момент освобождения.

— Хотя рабство официально было отменено еще в тысяча восемьсот тридцать четвертом году, — пояснил Филипп, — за ним наступил период четырехлетнего становления, когда свободные уже люди продолжали работать по сорок пять часов в неделю за возможность жить в крошечных хижинах, которые предоставляли им плантаторы.

Мы с женой лишь покачали головами.

— Празднование свободы от рабства состоялось в тысяча восемьсот тридцать восьмом году, после завершения периода становления, когда более семидесяти тысяч барбадосцев африканского происхождения вышли на улицы, распевая народные песни.

Филипп указал на табличку у подножия статуи:

Больше никакой порки и издевательств,

Ура Джин-Джин, ура!

Сама королева приплыла из Англии,

Чтобы освободить нас.

Больше никакой порки и издевательств,

Ура Джин-Джин, ура!

— Многие барбадосцы называют эту статую «Бусса» — по имени раба, который поднял восстание против рабства в тысяча восемьсот шестнадцатом году.

Уже на обратном пути в отель Филипп подвел итог экскурсу в историю своей родины:

— Барбадос оставался британской колонией вплоть до тысяча девятьсот шестьдесят первого года, когда ему была предоставлена внутренняя автономия. Полную независимость остров обрел лишь в шестьдесят шестом году, но по-прежнему поддерживает связи с метрополией через институт генерал-губернаторства.

Я вручил Филиппу сто пятьдесят долларов плюс щедрые чаевые и рассыпался перед ним в похвалах.

Он кивнул в знак признательности.

— Говорят, что знание — сила, друг мой. Чем больше людей узнают, что такое страдание, тем выше вероятность, что оно более не повторится, верно?

— Верно, — ответила Белла, и мы пожелали ему удачи.

* * *

Остаток недели растворился в болезненном тумане, но я все-таки выжил, сосредоточившись на заразительной улыбке жены.

Водные забавы включали кайтинг, полеты на водном парашюте, каякинг, подводное плавание с аквалангом и катание на гидроцикле. Я подумывал было о том, чтобы прокатиться еще и на аквабайке, но потом отказался от этой идеи, заявив Белле:

— Одно падение, и мне конец.

Она согласилась со мной.

Островная музыка являла собой любопытное смешение калипсо и регги. Оркестров здесь была масса, впрочем, как и клубов, где можно было танцевать ночь напролет. Хотя особенно буйные пляски я игнорировал, мы с Беллой все же станцевали несколько медленных танцев.

А по утрам я разговаривал с Розой, нашей уборщицей. Из ее речи я разбирал три-четыре слова за один раз, но и этого было достаточно, чтобы понять, что живется ей несладко.

— После здесь, две работа еще. Для колледжа, моя дочь, — говорила она, делясь со мной своими мечтами и планами, и в ее темных усталых глазах светилась материнская гордость.

Покупка местных сувениров превратилась для Беллы в любимое времяпрепровождение. Узкие улицы и безумный стиль вождения, практикуемый местными таксистами, превращали это занятие в отчаянное и дерзкое предприятие. Мы побывали на табачной фабрике и понаблюдали за тем, как местные жители сворачивают гигантские высушенные листья в плотно скрученные сигары. Я приобрел две штуки, одну для себя (хотя курить ее не собирался), а вторую — для Майкла. Местная художественная лавка специализировалась на статуэтках ручной работы и картинах, большинство которых были выдержаны в ярких, сочных красках и изображали либо море, либо работников на сахарных плантациях. Белла приобрела небольшую акварель для Райли и ромовые бабы для всех остальных, а еще в первый же день купила пару серег с морскими ракушками.

* * *

В последний день нашего запоздалого медового месяца мы заказали завтрак в номер, и уже в шесть утра в нашу дверь постучали. Белла встала, чтобы открыть. Но за дверью никого не было. Оказалось, что сотрудники отеля перепутали номера и обслужить надо было постояльцев напротив.

До завтрака у нас оставался еще целый час. Когда я пошевелился, Белла заявила:

— В следующий раз вставать будешь ты.

Я кивнул и вновь провалился в сон. Но мне показалось, что не успел я смежить веки, как стук раздался снова. И тут выяснилось, что я не могу пошевелиться, — у меня отнялись ноги. Мое измученное тело и душу накрыла паника, и я взмолился про себя: «Прошу тебя, Господи, только не здесь. Не сейчас!» Наконец что-то произошло и я смог опустить распухшие ступни на пол. Мне потребовалось некоторое время, но я встретил официанта в ослепительном сиянии приоткрытой двери. Оглянувшись на спящую Беллу, я испытал чувство невыразимой благодарности к своим несчастным ногам за то, что они не подвели меня. Подписав чек, я одарил боя щедрыми чаевыми — как, впрочем, поступил бы на моем месте любой, кому довелось испытать подобное чудо на себе.

Затем я принял душ и, выйдя из ванной, обнаружил, что Белла уже ждет меня. Она протянула мне руку, сжатую в кулак. Я подставил ладонь, чтобы принять сюрприз, и она вложила в нее сережку из морской ракушки. Подняв голову, я увидел, что вторая покачивается у нее в ухе.

— И что это должно означать? — полюбопытствовал я.

— Ты знаешь, какой сегодня день? — вопросом на вопрос ответила она.

Я принялся судорожно размышлять и подсчитывать даты.

«Нет, сегодня — не годовщина нашей свадьбы и не день рождения, ее или мой».

Сдавшись, я пожал плечами.

— Сегодня ровно двенадцать месяцев и один день с того момента, как доктор Райс сделала свой прогноз!

— А я все еще жив, — пробормотал я, и глаза мои увлажнились.

— Да, — подтвердила жена, и ее глаза тоже наполнились слезами.

— Значит, чудеса все-таки случаются.

Белла бросилась в мои объятия.

* * *

Хотя Белла и возражала, ссылаясь на мое плохое самочувствие, я все-таки настоял на том, что мы должны отпраздновать столь знаменательное событие подводным плаванием с дыхательной трубкой. Мы поднялись на борт здоровенного катамарана под спиритические ритмы регги. Капитан оказался австралийцем, двое членов его экипажа — местными аборигенами, а остальные шесть пар отдыхающих, как и мы, отмечали годовщину своей свадьбы.

Мы направились к одному из коралловых рифов, когда я увидел, что матрос с длинными дредами прыгнул с носа судна в воду и поплыл назад к берегу. Через несколько минут он вернулся с мешком рыбы, похожей на сардинки.

— Это еще зачем, как ты думаешь? — поинтересовался я у Беллы.

Она лишь пожала плечами, надевая маску и ласты.

Я влез в спасательный жилет и принялся наполнять его воздухом, пока не стал похож на человечка с эмблемы шин «Мишлен». Белла расхохоталась, но я не собирался рисковать, учитывая свои нынешние физические возможности. Да и плавание никогда не было моим коньком. Пока я прилаживал ласты, тот же самый смельчак пробежал по палубе катамарана и нырнул уже с кормы, безо всякой маски и трубки. Я ждал, что он вот-вот появится на поверхности, но его все не было. Я перешел на другой борт, но матроса не было и там. Еще через несколько секунд его голова уже покачивалась на волнах, как поплавок, и он довольно улыбался во весь рот.

— Спускайтесь сюда, — сказал он. — Вам здесь понравится.

Вслед за Беллой я осторожно окунулся в теплую воду, словно древний старик, каким не мог представить себя и в самом страшном сне, и какое-то время качался на волнах, пока не убедился, что утопление мне не грозит. Затем, взяв в рот загубник трубки, я перевернулся на живот, опустив маску в воду.

Передо мной открылся мир совершенно чужой и незнакомый, но мир прекрасный и волшебный, в котором над коралловыми горными грядами порхали разноцветные рыбки. Я успел сделать пару глубоких вдохов, прежде чем увидел матроса. Наш приятель сидел на самом дне, небрежно помахивая рукой, в которой была зажата сардинка. Прошло несколько секунд, и над ним в ожидании угощения закружила огромная морская черепаха. Должно быть, рот у меня приоткрылся от изумления, потому что в него попала вода. Я закашлялся, и пришлось выдувать соленую влагу из дыхательной трубки.

А матрос тем временем подвел морскую черепаху так близко к нам, что мы смогли потрогать ее. Я чувствовал необыкновенный покой и легкость во всем теле, безо всяких усилий скользя по воде и держа за руку любовь всей своей жизни.

Обследовав второй риф, мы сумели самостоятельно подняться на борт катамарана, усталые, но безмерно довольные.

— Фантастика… — только и сказал я Белле.

Она поцеловала меня в соленую щеку.

— Спасибо тебе! Я всю жизнь ждала этого заплыва. И он оказался намного восхитительнее, чем я представляла.

— Извини, что для этого понадобилось столько времени.

— Не говори чепухи! — отрезала она. — Лучше поздно, чем никогда, и только это и имеет значение.

Я кивнул и крепко прижал ее к себе.

На обратном пути нас угостили жареной летучей рыбой и местным коричневым рисом. Лежа, как в гамаке, на толстых сетях, протянутых над самой водой, мы с Беллой пили ромовый пунш из пластиковых стаканчиков, а потом, обнявшись, любовались самым потрясающим закатом, который я когда-либо видел, — может быть, еще более зрелищным, чем в пустыне Аризоны.

— Какая красота, — повторяла Белла, — у меня просто нет слов, какая это невероятная красота…

* * *

В то утро, когда мы укладывали вещи, готовясь к отъезду, я застал на пляже Дэвида, сгребающего водоросли, выброшенные на берег вчерашним приливом.

— Как дела, друг мой? — спросил я.

Он оперся на грабли и улыбнулся.

— Иногда я слышу, как люди говорят за моей спиной, что вот, дескать, какой старик убирает пляж… Но вы только взгляните… — И он широким жестом обвел окружающий пейзаж. — Я весь день работаю в раю. Здесь, на Барбадосе, нет плохой работы.

Я кивнул. «Жители Барбадоса теперь делают свой выбор», — подумал я и спросил себя, а так ли это на самом деле. Роза — свободная женщина, но вкалывает, как рабыня, на трех работах, чтобы избавить свою дочь от рабства.

— Сколько стоит обучение в здешнем колледже? — поинтересовался я.

Дэвид внимательно взглянул на меня, словно желая узнать, зачем мне это нужно, но так ничего и не спросил.

— Около тысячи долларов США в год.

Я поблагодарил его за все и отправился помогать Белле запихнуть купленные ею сувениры в наши и без того раздувшиеся сумки.

* * *

Когда мы выписывались из отеля, я в последний раз окинул взглядом окружающий меня рай на земле. Все до единого лица здесь были бронзовыми от загара и лучились счастьем, а фигуры словно вышли из-под резца умелого ваятеля. Дружелюбное солнце согревало сердца самых холодных натур. Подобно людям, крепкие пальмовые деревья покачивали кронами в такт ласковому океанскому бризу, а смешение всех цветов радуги порождало ботаническое очарование. Стоя на пляже, словно бы усыпанном сахарной пудрой, можно было бесконечно вслушиваться в шепот океанских волн. Я вновь, в который уже раз, ощутил умиротворение и бесхитростный покой. Ласковые пальцы солнца бережно касались моей кожи, отчего ее легонько покалывало, а солоноватый привкус Карибского моря на губах утолил мою жажду приключений. Я смотрел, как вишнево-багряное солнце скрывается за горизонтом, обещая очередной волшебный день. И хотя нам уже пора было уходить, я не мог сдержать улыбку. Мне не нужно было становиться частью этого великолепия, владеть хотя бы кусочком его или еще раз приезжать сюда. Теперь в самую холодную, темную и полную боли ночь мне достаточно закрыть глаза и обратиться к благословению памяти, чтобы вновь вернуться на Барбадос. Обернувшись, я увидел, что рядом стоит Белла, и обнял ее за плечи.

— Мне и правда очень жаль, что я не привез тебя сюда раньше.

— Хватит об этом. Мы приехали, когда смогли и когда должны были.

— У тебя есть конверт? — спросил я.

Она протянула его мне и добавила:

— Знаешь, ты задумал достойный поступок.

Я пожал плечами.

— Как ты говоришь, лучше поздно, чем никогда.

Вручив конверт администратору за стойкой, я подробно объяснил ей, чего хочу:

— Мне нужно, чтобы его передали из рук в руки Розе, уборщице, которая работает по утрам. Вы понимаете, о ком я говорю?

Девушка улыбнулась.

— У нас только одна Роза. Я позабочусь о том, чтобы она получила его.

Я вернул ей улыбку, не сомневаясь, что Роза получит наш подарок. Администратор не знала, что в конверте лежит тысяча долларов и небольшая записка, которая гласит:

Роза, пожалуйста, воспользуйтесь этими деньгами, чтобы высвободить немного времени и побыть с семьей. Спасибо вам за все. Обслуживание было безупречным.

Дон и Белла ДиМарко

Глава 15

Когда в воздухе запахло весной, неожиданно появился второй комплект рекламных буклетов, заказанных Беллой. В них содержались сведения, нужные мне для того, чтобы осуществить свою последнюю мечту и вычеркнуть оставшийся пункт из списка желаний. В одной из брошюр я прочел следующее:

…рыбалка в открытом море у побережья мыса Кейп-Код — получайте удовольствие от рыбной ловли в самом сердце крупнейшей естественной среды Новой Англии! И опытных, и начинающих рыболовов ждет увлекательная рыбалка на борту одного из наших судов с климатическим оборудованием. Ловите треску, серебристую сайду, пикшу, макрель, зубатку, камбалу, полосатого окуня и даже луфаря. Мы предлагаем вам разнообразные морские прогулки длительностью от четырех часов до марафона в целые сутки, и все это — в ста милях от берега! Мы ловим рыбу в этих водах на протяжении уже сорока пяти лет, так что нам прекрасно известны все места отличного клева. Вне зависимости от того, считаете вы себя профессионалом или только ступили на эту увлекательную стезю, приезжайте к нам и получайте удовольствие от лучшей рыбной ловли в открытом море! Каждая поездка ограничена численностью в пятьдесят человек, поэтому не медлите и не теряйте времени.

Я только что продышался сквозь первый приступ невыносимой боли — раз, тысяча… два, тысяча… три, тысяча… — и потому крепко зажмурился и позволил воображению унести меня далеко-далеко…

* * *

Зная, что морская болезнь не обойдет меня стороной, за час до того, как наш корабль вышел из бухты, я проглотил две таблетки от укачивания и три болеутоляющие пилюли.

Оказавшись на борту, я словно губка впитывал мельчайшие подробности инструктажа и советы, которые щедро раздавали капитан и его команда. Я совершенно определенно не желал, чтобы крупная рыба сорвалась у меня с крючка. Я задавал больше вопросов, чем все остальные туристы.

— Свой улов мы сможем забрать с собой?

Рэнди, старший помощник капитана, кивнул:

— Вы сможете забрать весь свой улов при условии, что он — легального размера. Мы даже почистим рыбу для вас.

— Но у меня нет лицензии на рыбную ловлю.

— Для ловли в соленой воде лицензия не требуется, — пояснил он.

Пока капитан дрейфовал от одной точки к другой, выбирая лучшее место для рыбалки, я устроился у ограждения и приготовил взятое напрокат снаряжение. Мы встали на якорь и начали донную ловлю, используя в качестве наживки цельных моллюсков. Поначалу рыба клевала неохотно.

— Терпение, — усмехнулся Рэнди, глядя на мое разочарованное лицо.

Но вскоре все изменилось. Моей первой добычей стала треска. Мне понадобилось почти десять минут, чтобы вытащить из воды на палубу рыбину весом в тридцать фунтов и длиной по меньшей мере в четыре фута.

— Это еще маленькая, — заметил Рэнди, подбежавший ко мне, чтобы помочь снять ее с крючка.

— Маленькая?

Он кивнул.

— Точно вам говорю. Ежегодный вылов трески исчисляется десятками тысяч тонн.

Маленькая или нет, но мои губы помимо воли расплылись в довольной улыбке.

Затем мы поймали сайду. Обычно она ходит косяками и в длину достигает не больше трех футов, а в весе — десяти фунтов. Но у нас с ней разыгралось настоящее сражение!

Пикша, которую иначе называют морским окунем, предпочитает ходить на глубине. Из пятидесяти мужчин на борту только один сподобился поймать ее. Имея в длину около трех футов, она весила добрых тридцать фунтов.

Когда солнечный диск присел отдохнуть на горизонт, на наши удилища набрел косяк макрели. Рыбки были весом фунтов этак в десять и длиной не более фута, но мы вытаскивали их одну за другой. Когда на палубу шлепнулась моя четвертая макрель, Рэнди заговорил о луфарях.

— До чего прожорливые и ненасытные создания! — воскликнул он. — Они питаются кальмарами и мелкой рыбешкой, которая обычно ходит стайками. Они пожирают эту мелюзгу, а когда в брюхе не остается места, срыгивают съеденное и начинают хватать все по новой, и так до тех пор, пока в пределах досягаемости остается пища. Были случаи, когда они даже нападали на пловцов. Но ловить луфарей — одно удовольствие. А если приготовить их свежими, то кушанье получается — пальчики оближешь.

Увы, луфари обходили нас десятой дорогой.

Пока я с радостью вытаскивал одну макрель за другой, турист, сидевший рядом со мной, выловил редкую добычу —, зубатку. У нее были огромные челюсти и острые зубы. Рэнди проявил чрезвычайную осторожность, снимая рыбу с крючка.

— У этих рыбешек есть дурная привычка нападать на людей в воде, и даже пойманные на крючок они ничуть не менее опасны, — предостерег он нас.

Дьявольская рыбина имела в длину целых пять футов и весила никак не меньше пятидесяти фунтов. Она долго выгибалась и билась на палубе, борясь за свою жизнь. Я вполне понимал ее отчаяние.

Нескольким моим напарникам повезло выудить из моря камбалу, но нигде не было видно и следов от плавников морского ерша, американской триглы или черной колючей акулы.

А потом случилось это — большая схватка, о которой я мечтал всю жизнь! Я почувствовал, как что-то сильно дернуло наживку, и леска устремилась под катер, отчего удилище у меня в руках изогнулось дугой. Рэнди бросился мне на помощь, но я знаком остановил его. Я отпустил рыбу, позволяя ей устать, а потом начал вываживать, вращая катушку и выбирая слабину.

— Здоровенная попалась! — заорал Рэнди, и остальные рыбаки побросали свои дела и стали наблюдать за мной.

Я вращал катушку.

Рыбина сопротивлялась.

Я вращал катушку.

Она по-прежнему сопротивлялась.

Прошло уже добрых двадцать минут, и руки у меня заныли от напряжения. Я обливался потом, но не позволял Рэнди прийти мне на помощь.

— Я хочу вытащить ее сам, — прохрипел я.

Последовало еще два рывка и одно быстрое вращение катушки, и вот монстр выпрыгнул из воды. Это был полосатый окунь, судя по виду, весивший никак не меньше семидесяти фунтов. Я вываживал его еще несколько минут, после чего завел в подставленный Рэнди сачок. Кое-кто из моих коллег по ремеслу зааплодировал. Рэнди помог мне снять громадину с крючка, и я с трудом поднял окуня на вытянутой руке, удерживая в воздухе. Рыбина извивалась всем телом, стремясь вновь оказаться в воде. Моя рука уже отказывалась держать ее, а мышцы ныли от боли. А потом, к всеобщему удивлению, я перевалил ее через борт катера и отпустил. Чудовище с шумом рухнуло в море, подняв столб брызг.

— Вы что, рехнулись? — выкрикнул Рэнди, глядя через заграждение на исчезающую в глубине рыбину.

Я улыбнулся.

— Что я могу сказать? Это был ее счастливый день.

Когда мы направились обратно в порт, Рэнди почистил и разделал пойманный мною улов, получил щедрые чаевые, но напрочь отказался разговаривать со мной. Он ничего не понимал. А моя мечта наконец осуществилась.

И список желаний закончился…

* * *

Очнувшись от грез наяву, я почувствовал, как по телу пробежала дрожь. Взглянув на брошюру, я заметил внизу сопроводительную надпись: «Поездка только для взрослых. Дети на борт судна не допускаются». Реальность отвесила мне хлесткую пощечину. «Песок в моих часах почти иссяк, — подумал я. — Жизнь дается только один раз, и вернуть время вспять, чтобы переиграть ее заново, не получится». И чем меньше времени остается, тем важнее прожить его с пользой.

«Кроме того, — решил я, — я чертовски устал, чтобы ехать на рыбалку!»

С трудом поднявшись из кресла, я подошел к холодильнику и поставил гигантскую галочку через весь список желаний. «Довольно, — сказал я себе, — пора заняться серьезным делом». Неизлечимая болезнь имеет свойство самым жестоким образом заново расставлять приоритеты.

Взяв трубку телефона, я позвонил Райли домой. Ответила Мэдисон.

— Хочешь поехать на пикник? — спросил я у нее.

— Ура!

Она бросила трубку и с радостными воплями помчалась по коридору. Трубка повисла на шнуре, стукаясь о стену кухни, и я слышал, как она с Пончиком празднует нежданное радостное событие.

Зачерпнув пригоршню болеутоляющих таблеток, я запил их водой из-под крана, а потом позвонил Белле на работу и сообщил, что мы заедем за ней через час. Забирая ключи и кошелек, я подумал, что стоило бы позвонить Райли, чтобы пригласить и ее, но потом решил, что не надо ставить дочь в неловкое положение, ведь почти наверняка она вынуждена будет отказаться. У нее было много работы, и она не могла видеться со мной так часто, как хотелось бы нам обоим. Я слышал виноватые нотки в ее голосе всякий раз, когда она говорила:

— Извини, папа, я не могу.

— Да, с детьми всегда так, — отвечал ей я. — Их надо кормить хотя бы временами.

Все оставшиеся у меня силы я приберегал для того, чтобы проводить как можно больше времени в обществе Мэдисон и Пончика. Для этого я даже приноровился спать днем, совсем немного, так, вздремывал накоротке, чтобы как можно дольше оставаться в форме. Я уже подходил к машине, когда на подъездной дорожке меня перехватила Беатриса Горан.

Честно признаюсь, я недолюбливаю эту старую деву. Она из тех, кто всю жизнь проводит в ожидании смерти, так что времени на жизнь не остается. Но она вот уже несколько десятилетий была нашей ближайшей соседкой, посему я выказывал ей уважение, как того требовали приличия. На этот раз на меня обрушилась лекция на тему «честности» и «правды», требующая безусловного и безраздельного внимания. Впрочем, мне не понадобилось много времени, чтобы понять — я стою и слушаю всякий вздор, причем оратор явно не разбирается в том, о чем говорит. Все это время в голове у меня крутилась навязчивая мысль: «Наверное, под ее болтовню очень хорошо засыпать».

А она трещала без умолку, и я прикрыл рот ладонью, чтобы скрыть зевок, но эту битву я проиграл заранее. Гнусавый монотонный голос мисс Горан способен был довести до белого каления кого угодно, и вскоре я сообразил, что терпение мое на исходе.

«Нет, у меня совершенно нет времени на этот вздор», — подумал я.

— А ведь я много лет назад говорила мистеру Фини, — уныло причитала соседка, — что Мелисса — девица сомнительного поведения…

Я прикрыл зевок ладонью и отвернулся. Эта завистливая и неугомонная сплетница являла собой верное средство от бессонницы. Изображать заинтересованность становилось все труднее, но я то и дело отвлекался, погружаясь в собственные мысли.

«Интересно, как идет весенняя подготовка к сезону у «Ред Сокс»?»

— Но, разумеется, никто не пожелал меня слушать, — продолжала бубнить мисс Горан.

«Черт побери, — думал я, — я же забыл завезти фильмы обратно в магазин видеопроката! Только этого нам и не хватало, очередной пени за просрочку. Учитывая, сколько раз я ее платил, эта лавка должна уже давно принадлежать мне со всеми потрохами».

— А что вы думаете о моей новой прическе?

«Она ужасающа», — такой была моя первая мысль, но я вовремя спохватился и улыбнулся.

— Вы выглядите потрясающе. Она подчеркивает черты вашего лица.

Я ничего не мог с собой поделать и вновь отключился.

«Что я должен был купить сегодня, хлеб или молоко? — Нет, положительно не могу вспомнить. — К черту! Куплю и то и другое!»

Еще несколько минут канули в Лету, когда мисс Горан вдруг резко окликнула меня, заставив вернуться в реальность.

— Дональд?

— Да?

— Я спрашиваю, что вы обо всем этом думаете?

Я покачал головой.

— Ну, сами понимаете… вот я стою здесь… и думаю… что положение чертовски досадное.

Казалось, минула целая вечность, прежде чем эта злобная курица кивнула и ухмыльнулась.

— Знаю. Мне совершенно точно известно, что вы имеете в виду.

Я пошел ва-банк.

— Полагаю, самое главное — что думаете об этом вы, правильно?

Она все кивала и кивала, а в ее маленьких глазках-бусинках появилось удовлетворенное выражение.

Хотя я уже начал ощущать себя продавцом подержанных автофургонов, собственная находчивость внушила мне некоторое облегчение. Но, оказывается, соседка не собиралась отпускать меня так скоро и безжалостно завела речь о вещах, которые меня никоим образом не интересовали.

— А еще я слышала, будто Гас и Джоди намерены расстаться…

Я изо всех сил попытался остаться с ней. Изображая заинтересованность, я качал головой, улыбался и мысленно отвечал на каждое ее замечание саркастическими репликами. Но вскоре сработала внутренняя защита и мысли опять унесли меня прочь.

«Я должен позвонить Дьюи. Прошло уже больше месяца с тех пор, как мы с ним разговаривали в последний раз».

Через несколько минут возмутительного игнорирования мисс Горан я вновь вынырнул из тумана забвения и машинально выпалил:

— Да, совершенно верно.

Она моментально оборвала себя на полуслове.

— Прошу прощения?

Ее физиономию исказила злобная гримаса.

Я буквально чувствовал запах бальзамирующей жидкости, бурлящей в ее жилах, и не мог поверить, что так банально опростоволосился и выдал себя.

— Прошу прощения. Я задумался…

— Что ж, в таком случае это я должна просить прощения за то, что надоедаю вам, — изрекла она, изображая мстительное сочувствие.

«Ты и понятия не имеешь, насколько права», — подумал я.

— Нет, ничего страшного…

Я выдал свою самую обаятельную улыбку, надеясь положить конец этому болезненному диалогу. Собственно говоря, это была не просто надежда, а пылкая мольба.

— Что ж, не смею вас больше задерживать. Я вижу, вы спешите, — пробормотала мисс Горан, ответив на мои молитвы презрительным и высокомерным кивком. После чего чертова скандалистка наконец убралась восвояси.

«Слава Богу, люди еще не научились читать чужие мысли, — подумал я. — Иначе в этом свете «правда» мисс Горан приобрела бы совершенно иной смысл».

Хотя, пожалуй, она стала для меня неким знаком свыше, напомнив о тех, с кем я действительно хочу провести время. И я помчался забирать тех троих, кого любил больше всего на свете.

* * *

Как только мы с Беллой забрали внуков, она пообещала свозить их в Ньюпорт, на Род-Айленд, и показать роскошные особняки. Во время поездки Мэдисон заерзала на заднем сиденье.

— Расскажи нам какую-нибудь историю, деда, — попросила она. — О том времени, когда ты был еще маленьким.

Я взглянул в зеркало заднего вида и улыбнулся.

— В детстве мы с моим братом Джозефом частенько дрались друг с другом. Он был крутым парнем, но и я мог постоять за себя. Мы боксировали в своей спальне и боролись в грязи, но, будучи старше и крупнее, он чаще праздновал победу.

Все дружно рассмеялись.

— Мне было одиннадцать, когда какие-то хулиганы подкараулили меня и избили. Но хуже всего было то, что они поцарапали мой новый велосипед «Голубой дьявол». Когда отец вернулся домой после работы, то поинтересовался, что случилось с великом. Я рассказал ему, и он наорал на меня, заявив, что я не должен никому позволять унижать себя, напротив, должен уметь дать сдачи. Хотя я по-прежнему боялся тех ребят, но решил, что отец прав и что повторения случившегося быть не должно. — Поглядывая в зеркальце заднего вида, я пожал плечами. — Ну а потом Ронни Форрестер, самый гадкий из них, начал прогонять меня с газетного маршрута. Я перепугался до смерти. Ронни был здоровенным малым, причем с головой у него были явные нелады. Я рассказал обо всем Джозефу. Думаю, ему тоже стало страшно, но при этом он здорово рассердился. На следующей неделе Джозеф поехал вместе со мной по моему газетному маршруту, и впервые за долгое время я наконец расслабился. А потом на железной дороге нарисовался Ронни и остановил нас. Подойдя к нам, он пнул мой велосипед ногой и улыбнулся. Я был вне себя от злости — и от страха тоже. Ронни уставился на меня, заявил, что зря я взял с собой старшего брата, надеясь на защиту, и пообещал, что все равно достанет меня. Джозеф побагровел и начал орать на Ронни, требуя, чтобы тот перестал цепляться ко мне. И тогда Ронни подошел к Джозефу вплотную и, глядя ему прямо в глаза, заявил, что изобьет до полусмерти нас обоих. Я не верил своим глазам, потому что Джозеф лишь улыбнулся в ответ. И тогда уже Ронни побагровел и начал орать, чтобы мы закончили развозить газеты по маршруту и ждали его в Линкольн-парке под старыми американскими горками через час. Он пообещал надрать нам обоим задницы. Он уже повернулся, чтобы уходить, но приостановился и предостерег на прощание, чтобы мы не опаздывали, иначе он прищучит нас поодиночке. Я ужасно разозлился на Ронни за то, что он пнул мой велосипед, но при этом мне было еще и очень страшно. Помню, что с каждой газетой, которую я развозил по адресам, страх этот нарастал и становился все сильнее, пока меня не охватила самая настоящая паника.

Мэдисон и Пончик, затаив дыхание, сидели на самом краю сиденья и слушали меня с открытыми ртами.

— Когда мы прибыли в Линкольн-парк, то обнаружили там целое скопление велосипедов и скутеров. Там собралась вся округа. Я спрыгнул с велосипеда и последовал за Джозефом сквозь толпу. Вот тогда я понял, что сейчас, на глазах у окрестных мальчишек, я ни за что не отступлю. Мой лучший друг, Дьюи, похлопал меня по спине, толпа вокруг заулюлюкала, подбадривая нас, а я боялся, что меня стошнит прямо на месте. Это был кошмар. Ронни уже поджидал нас и выглядел по-настоящему взбешенным. Джозеф подошел прямо к нему, а толпа мальчишек начала скандировать: «Деритесь… деритесь… деритесь…» Обстановка накалилась до предела. Пока Ронни и Джеймс по-всякому обзывали друг друга, я заметил, что у меня дрожат коленки, а рубашка взмокла от пота. Сердце гулко бухало у меня в груди, перед глазами все плыло, голова начала кружиться. И в этот момент Ронни заявил, что знает, будто мы, братья ДиМарко, не станем драться, потому что трусы. И тогда Джозеф прыгнул на Ронни, словно дикая кошка, а я, не думая уже ни о чем, последовал за братом. Не успел я и глазом моргнуть, как они уже катались по земле, причем Ронни придавил Джозефа сверху. Но главное заключалось в том, что при этом Ронни смотрел на меня, а Джозеф держал его за руки, не давая пошевелиться, Не знаю, как так получилось, но я вдруг понял, что Ронни совершенно беспомощен и беззащитен. И тогда Джозеф крикнул, чтобы я врезал ему хорошенько. Так я и сделал. Я начал бить его двумя руками. Ронни орал как сумасшедший, а я колошматил его по лицу. Он вопил, а я избивал его. У него из носа пошла кровь, но я не останавливался. «Никто не смеет пинать мой велосипед!» — кричал я, и с каждым ударом мой страх уменьшался.

Внуки сидели, широко распахнув глаза, но теперь на их личиках появились еще и широкие улыбки.

— В конце концов я остановился. А когда Ронни скатился на землю, я увидел, что Джозеф улыбается. Я протянул ему руку. Мой брат ухватился за нее и вскочил на ноги. Толпа вокруг сошла с ума — все орали, завывали и свистели. Никто не ожидал, что главный драчун в округе получит такую жестокую трепку. — Я помолчал немного для пущего эффекта. — Когда мы уходили, меня переполняла гордость: во-первых, я искренне считал своего брата героем; а во-вторых, что было куда важнее, я взглянул в лицо своему самому сильному страху и сумел уйти с высоко поднятой головой.

— Вот это да, деда! — вырвалось у Пончика. — Крутая история!

Я кивнул.

— Самое главное, больше никто и никогда не прикасался к моему велосипеду.

Мэдисон и Пончик улыбались во весь рот, когда я заметил, что Белла смотрит на меня выразительным взглядом, который я терпеть не могу.

— Что такое? — спросил я.

— Хорошенькие же истории ты рассказываешь детям.

Я вновь взглянул в зеркало заднего вида. Их юные личики светились гордостью. А я чувствовал себя ужасно глупо.

«Белла права, — подумал я. — Пусть даже время мое истекает, они еще слишком малы для некоторых моих историй. Это было неуместно».

— Прости меня, — прошептал я, сообразив, что так и не избавился от порочной склонности делать ошибки.

Белла рассмеялась и взяла меня за руку.

— Ты мой большой и неуклюжий глупыш, — шутливо заметила она.

* * *

Все утро мы провели на Бельвю-авеню, осматривая Марбл-Хаус, Брейкерс и Роуз-Клифф. Впрочем, дети были еще слишком малы, чтобы оценить их по достоинству.

Пообедали мы в пабе «Брик-Элли», причем Белла с внуками наслаждалась острыми жареными закусками с сыром, а мне пришлось довольствоваться салатом без масла и соли. Съев два листочка салата латука, я решил, что сейчас меня стошнит. Когда мы уже заканчивали пиршество, я заметил маленькую девочку — возрастом не старше одного годика, — которая смотрела на меня из безопасного убежища поверх материнского плеча. Я подмигнул ей, и она засмеялась. Ее мать резко обернулась и уставилась на меня.

— У вас очень красивая дочь, — сказал я, чтобы успокоить ее.

Она улыбнулась и повернулась к девочке:

— Скажи дяде «спасибо», Пола.

Малышка прижала ладошку к подбородку и знаком показала мне «спасибо».

Я не смог скрыть удивления.

Женщина коротко рассмеялась и пояснила:

— Я занимаюсь с новорожденными и маленькими детьми, обучая их языку жестов. Собственно, дети учатся ему куда быстрее, чем приобретают вербальные умения. — Посмотрев на дочь, она подмигнула ей. — Однако это не очень хорошо, потому что она ленится говорить. — И она обратилась к Поле: — Скажи дяде, что ты думаешь о «Ред Сокс».

Малышка взмахнула ручонками, изобразив знак «виктория».

— А как насчет «Янкиз»?

Малышка сложила губы бантиком и пренебрежительно фыркнула.

Мы с Беллой рассмеялись. Такое можно увидеть только в Новой Англии!

День выдался замечательный. Дети играли в салочки, публика постарше кормила голубей. Мэдисон и Пончик, однако, пожелали прогуляться по вымощенным булыжником улочкам, где мы заглянули в пассаж и магазин кондитерских изделий. Пончик едва не вынес дверь последнего заведения.

Когда начали сгущаться сумерки, мы разложили одеяло в Брентон-Пойнт. Положив голову Белле на колени, я смотрел, как взрослые мужчины ловко управляются с огромными дорогими воздушными змеями, парящими в воздухе. Я испытывал невероятную усталость, словно отдал последние силы солнцу, чтобы оно задержалось еще ненадолго. Но это была приятная усталость, и я подумал: «Какая жалость, что такой славный денек должен закончиться!»

Вставляя ключ в гнездо зажигания, я взглянул в зеркало заднего вида и заметил, что Мэдисон улыбается мне.

— Спасибо тебе, деда, — сказала она. — Это был самый лучший день!

Сердце мое растаяло, растопив острую боль в груди.

— Не за что, родная. А теперь поехали домой. Добавим несколько фрагментов в нашу головоломку.

* * *

Следующие несколько недель мы оставались дома. Я удвоил количество сеансов массажа, практиковал глубокое дыхание и если не пускал пузыри после медикаментозной комы, то мы усиленно трудились над головоломкой. Домашний уют и до боли знакомые и любимые лица родных приносили мне успокоение. Я сказал внукам:

— Помню, когда я был немногим старше вас, в некоторых головоломках были разные картинки на обеих сторонах, так что нам приходилось решать, какой стороной вкладывать фрагмент в пазл, над которым мы трудились. Закончив одну сторону, мы разбирали головоломку и принимались собирать ее с обратной стороны. Вот так я и подсел на картинки-пазлы.

У меня были причины испытывать удовлетворение. Чем ближе я вместе с внуками подходил к окончанию головоломки, тем полнее становилась общая картина. Мы сложили уже почти все фрагменты, нам оставалось совсем немного. К удивлению примешивалась печаль, когда я думал о том, как быстро пролетело время.

А еще мне было очень страшно.

* * *

У меня еще случались хорошие дни, но когда они бывали плохими, то оказывались хуже некуда. Откровенно говоря, в первую годовщину нашей свадьбы я даже не смог встать с кровати. Можете мне поверить, я старался изо всех сил, но все было тщетно. Дикая боль и усталость свалили меня.

— Мне очень-очень жаль, — сказал я Белле. — А я так надеялся потанцевать с тобой сегодня.

— Помолчи! — приказала она и начала кормить меня с ложечки ванильным пудингом, чтобы лекарство окончательно не разрушило то, что еще оставалось от стенок моего многострадального желудка. — Мы по-прежнему вместе, и для меня это самое главное. Мы еще успеем потанцевать.

— Обязательно. Можешь не сомневаться, — пообещал я.

Глава 16

На меня что-то нашло — очевидно, случился очередной всплеск силы воли, — и я вдруг почувствовал непреодолимое желание выделить часть того времени, что мне еще оставалось, на помощь людям, которым приходилось куда тяжелее. Я знал, что, отдав им частичку себя и протянув руку помощи, сделаю богаче свою жизнь и, не исключено, хоть капельку изменю к лучшему чью-то еще. Хотя я никогда не нуждался в чьем-либо разрешении, на сей раз все обстояло по-другому. Времени оставалось слишком уж мало, и я спросил Беллу, что она об этом думает.

— Думаю, это блестящая идея, — ответила она, широко улыбнувшись.

— Отлично, — заметил я, — так я и думал.

В Интернете я нашел фонд «Загадай желание» и поразился масштабам их деятельности. Начиная с 1980 года — после того, как маленький мальчик осуществил свое заветное желание и стал офицером полиции, — фонд сделал богаче жизнь тысяч детишек, страдавших опасными заболеваниями. Выполняя желания, он давал возможность поверить в чудо им самим и их семьям, став всемирной организацией. Он насчитывал в своих рядах более двадцати пяти тысяч волонтеров — работавших волшебниками, организовывавшими сбор средств и помогавшими устраивать памятные мероприятия, — что позволяло фонду помогать детям с неизлечимыми заболеваниями.

Больше всего меня заинтересовало исполнение желаний. Благодаря бескорыстной помощи волонтеров, осуществляющих заветные мечты, более ста двадцати семи тысяч детишек воспрянули духом, испытав прилив радости и надежды.

К исполнению принимались четыре вида желаний: поехать куда-либо, встретиться с кем-либо, стать кем-либо или получить что-либо.

Одни отправлялись в знаменитую Школу подготовки пилотов-истребителей ВМС США «Топ ган», «Мир Диснея» или на финал первенства Национальной лиги американского футбола, а другие предпочитали поплавать с дельфинами. У меня перехватило дыхание, а на глазах выступили слезы, когда я прочел, как одна девочка потратила свое желание на то, чтобы пройтись по магазинам и сделать покупки для бездомных детишек. Другой семилетний малыш жил в районе, где большинство детей не могли позволить себе мороженое. Он пожелал стать мороженщиком, разъезжать по округе, звонить в колокольчик и раздавать порции бесплатно.

Были дети, которые встречались со звездами кино, знаменитыми музыкантами и профессиональными спортсменами. Другие — пусть всего на несколько бесценных мгновений — становились принцессами, рестлерами или актерами, снимающимися в рекламных роликах. Однажды маленький мальчик захотел стать рабочим на консервном заводе. Его желание исполнилось, он побывал там и перепробовал все виды работ, какие только ему могли предложить. Кто-то стремился испытать себя в роли акушерки родильного отделения, смотрителя маяков и даже супергероя — и все они исполнили свои мечты.

Мой список, висевший на холодильнике, не шел ни в какое сравнение с теми чудесами, что творил фонд. И я решил, что обязательно должен принять в этом участие.

Я взялся за телефон, и женщина с приятным голосом по имени Нэнси объяснила мне, что требуется для того, чтобы стать участником программы. Она сказала:

— У нас появится кое-что примерно через два месяца, и…

— Время — слишком большая ценность для меня, — вежливо перебил ее я и вкратце обрисовал свое положение.

— Тогда как насчет фонда «Завтрашний день»? — осведомилась Нэнси. — Вы могли бы пожертвовать некоторую сумму на поддержку смертельно больных детей и их семей.

Я записал предложенную информацию.

— Это прекрасно, но я хотел бы отдать нечто большее, чем просто деньги.

— Есть еще организация, которая называется «Ангелы химиотерапии». Они отправляют поздравительные открытки и подарки пациентам, которые проходят курс лечения от рака. Поверьте, они и впрямь становятся лучиком света для тех, кто нуждается в заботе и ласке.

— Они состоят в переписке с раковыми больными?

— Разумеется. Собственно говоря, многие волонтеры «Ангелов химиотерапии» сами пострадали от рака. И каждый из них хочет в меру своих сил и возможностей облегчить жизнь другим пациентам с онкологическими заболеваниями.

— Это, безусловно, здорово, и я подумаю, что могу сделать для них, но я рассчитывал на… более личное и непосредственное участие.

Нэнси ненадолго задумалась.

— Что вы скажете насчет того, чтобы стать волонтером в детской больнице?

— Да. — Это было именно то предложение, которого я ждал. — Да, это именно то, что нужно! Благодарю вас, Нэнси.

* * *

Главная детская клиническая больница штата была спроектирована с учетом мнения врачей, сестер и других профессионалов в сфере здравоохранения, равно как и родителей и детей. Заслужив авторитет и признание во всем мире своей домашней обстановкой и опытными сотрудниками, она единственная в округе осуществляла программу детской онкологии. Здесь ставили диагноз и лечили детей от новорожденных до восемнадцати лет.

Малыши, только что появившиеся на свет, дети постарше и подростки, страдающие онкологическими заболеваниями и заболеваниями крови, получали здесь комплексное лечение. Специальные процедуры и программы существовали для детей, больных лейкемией, опухолями мозга, лимфомами, гемофилией и серповидно-клеточной анемией. Волонтеры должны были предоставить заявление в письменном виде с соответствующими рекомендациями, предъявить карту вакцинации, дать согласие на туберкулиновую пробу, пройти тест на знание принципов организации лечения и поведения в больнице, а также дать обязательство работать в ней не меньше четырех часов в неделю на протяжении четырех месяцев. Последнее условие вызвало у меня некоторые сомнения, но потом я решил: «Если что, пусть подают на меня в суд».

И вот однажды холодным утром я прибыл на ознакомительную беседу. Я ожидал, что буду не один, но больше желающих в тот день не нашлось, так что мы остались вдвоем — я и мой энергичный гид Карисса Кеннеди.

— Приветствую вас от имени волонтерской организации. Добро пожаловать! — сказала она, одарив меня ослепительной улыбкой. — Мы очень ценим то, что вы готовы поделиться с нами личным временем. Надеюсь, общение с нашими пациентами пойдет на пользу не только им, но и вам тоже.

— Я в этом не сомневаюсь.

— Наши волонтеры — талантливые и бескорыстные люди, которые стараются сделать жизнь детей лучше, для чего у нас имеется масса возможностей. Вы можете встречать посетителей и пациентов, стать связующим звеном между пациентами и их семьями, даже помогать в приемном и реанимационном отделениях. Некоторые волонтеры предпочитают доставлять цветы и почту.

— Я надеялся, что смогу общаться с детьми непосредственно.

— У нас многие волонтеры навещают пациентов, поддерживают хронически больных деток, читают им… Другие помогают детям с физическими увечьями.

— Я согласен, — заявил я.

Карисса внимательно взглянула на меня и уточнила:

— На что?

— На все выше перечисленное.

* * *

В клинике царила дружелюбная атмосфера. Мы стояли в самом конце коридора, когда я заметил на стене табличку. Надпись на ней гласила:

Достичь душевного величия может каждый, потому что помогать могут все. Для этого не требуется ученая степень или звание. Для этого не требуется устное или письменное согласие. Для этого требуется лишь сердце, способное сопереживать и сострадать. И душа, в которой живет любовь.

Мартин Лютер Кинг, младший.

— Мне нравятся эти слова.

— Мне тоже, — согласилась Карисса, — но моя любимая цитата у него другая: «Мы не всегда можем отплатить добром тому, кто был добр к нам, зато мы можем вернуть долг, помогая другим».

— Очень верно.

Пока мы шагали по одному коридору и сворачивали в другой, Карисса на ходу рассказывала о моих правах в качестве волонтера.

— Знайте, что, отдавая нам свое время, вы можете рассчитывать на некоторые права. — Она начала загибать пальцы. — Клиника обещает вам зачисление на должность волонтера, захватывающую работу, обучение, сознательное участие в ее деятельности, наблюдение и руководство, уважение, использование вашего времени наилучшим образом, безопасные и благоприятные условия работы и признание вашего труда.

— Вот это да! Как вы все это запомнили? — пошутил я.

Она рассмеялась.

— Признание? — заметил я. — Неужели людей волнуют такие вещи, когда они решают стать волонтерами?

Она пожала плечами.

— Никто из тех, кого я знаю, об этом даже не задумывается.

* * *

После недельного обучения и подготовки меня наконец допустили к детям. Поначалу я читал двум подросткам, шестнадцати и семнадцати лет, конец которых был уже близок. Оба находились под действием успокоительных и пребывали в лечебной коме. После каждой страницы я поднимал голову, чтобы взглянуть на их реакцию. Ее не было. Не обращая внимания на пожирающую мои собственные внутренности боль, я продолжал читать, надеясь, что на каком-то незримом уровне мое присутствие приносит им хотя бы небольшое утешение.

Я приходил в клинику, если позволяло состояние моего здоровья, что бывало отнюдь не так часто, как хотелось бы. Впервые после того, как у меня диагностировали эту страшную и жадную болезнь, сила воли начала отступать под натиском раковых клеток, множившихся в моем теле.

Мне трудно описать эти симптомы. Мне случалось несколько раз болеть гриппом, когда все тело ломит, на лбу выступает холодный пот, озноб сменяется лихорадочным жаром, хочется прилечь там, где стоишь, и свернуться клубочком. Так вот, это все пустяки, не стоящие внимания, по сравнению с раком. Клетка за клеткой мое тело умирало, отказываясь функционировать.

Прошло две недели, прежде чем медицинские сестры и сиделки познакомили меня с несколькими маленькими детьми. Эти простодушные и непосредственные создания задавали порой очень странные вопросы.

— А почему у тебя такой большой нос? — спросил у меня маленький человечек.

— Он достался мне в подарок от отца.

— А что тебе нравится больше — леденец на палочке или ириски с кукурузным сиропом?

— Я еще не встречал конфет, с которыми не мог бы подружиться.

— Для чего ты сюда приходишь?

Хотя ответ был мне известен, дался он нелегко.

— Чтобы заставить тебя улыбнуться, — сказал я, но правда была чуточку более эгоистичной. В глубине души я прекрасно сознавал, что прихожу сюда, чтобы взглянуть в лицо паническому страху смерти и как-то примириться с ним. Это представлялось мне вполне разумным. Эти дети только что сошли на землю из рая и теперь возвращались домой. «Кто может ближе к Господу, чем они?»

Всякий раз, приходя в клинику, я врачевал собственную душу, спрашивая себя при этом, почему не вошел в эту дверь много лет назад. И каждый следующий день был не похож на предыдущий.

Я познакомился с десятилетней девочкой, страдающей неоперабельной опухолью головного мозга. Она носила разноцветный клоунский парик, подаренный ей кем-то из членов Общества благородных мистиков.

— Если людям так уж нужно смотреть на меня, то пусть они видят что-нибудь веселое, — пояснила она.

Еще никогда в жизни я не испытывал такой гордости при виде силы духа другого человека.

На следующий день я увидел маленького мальчика, который, захлебываясь слезами, умолял:

— Пожалуйста, мамочка, сделай так, чтобы я не умер!

Я почувствовал, что ноги отказываются держать меня, и оперся о стену, чтобы не упасть.

Из палаты вышла сестра Пинакер и, заметив выражение моего лица, прошептала:

— Он еще не готов.

— Наверное. Мне пятьдесят семь, и я тоже не готов.

— Возраст не имеет значения, — ответила она. — Душа знает, когда приходит ее время.

* * *

Однажды утром, в ничем не примечательный вторник, я вошел в сияющую улыбку маленькой девочки. Она сидела в дальнем конце дневной комнаты и играла с куклой. Когда она увидела меня, ее голубые глазки просияли. Я почувствовал, как сначала сжалось, а потом растаяло мое сердце. Судя по темному пушку на голове, когда-то у малышки были черные волосы. Бледность кожи девочки подсказала мне, что ее жизнь клонится к закату. Я подошел и протянул руку.

— Привет, меня зовут Дон, — сказал я. — А как зовут тебя, маленькая красавица?

— София, — отозвалась она и отложила куклу, чтобы пожать мне руку.

Несколько мгновений мы сидели молча, потом она повернулась ко мне и сообщила:

— У меня рак.

— У меня тоже.

— Мой называется лимфома.

Я кивнул.

— Тебе страшно?

Я колебался, не зная, что ответить и стоит ли говорить правду. Но девочка избавила меня от необходимости отвечать, вложив свою ладошку в мою.

— Не надо бояться, — сказала она. В ее глазенках светились понимание и взрослая, не по годам, мудрость. — Мы ведь никогда не остаемся одни… никто из нас.

Она обладала знанием и щедро делилась им с окружающими.

У меня не было иного выхода, кроме как поверить ей. Я полюбил свою новую подружку, маленькую девочку по имени София.

* * *

Поскольку знание — это сила, я провел свои обычные изыскания и узнал, что София сражается со злобным чудовищем. Лимфома — которую иногда еще называют раком крови — классифицируется как болезнь Ходжкина или не-Ходжкина. В случае с Софией раковые клетки поразили костный мозг, прежде чем проникнуть в кровь, откуда быстро попали в лимфатические узлы. Хотя лимфома не-Ходжкина была шестой, наиболее распространенной в США разновидностью рака, шанс заболеть в ее возрасте составлял один к ста тысячам. И она выиграла в эту жуткую лотерею. Какая удача…

После нескольких встреч София доверительно сообщила мне:

— Единственное, что меня беспокоит, так это то, что я потеряла волосы. — И печаль в ее голосе резанула меня по сердцу ножом. — А раньше они были вьющимися.

Я кивнул, испытывая чувство вины. Мне ведь не делали радиационную или химиотерапию, так что мои каштановые кудри остались при мне. И тогда я принял решение. «Последний раз я стригся наголо во Вьетнаме, — сказал я себе, — так что самое время попробовать, каково это, снова. А вдруг мне понравится?»

* * *

Когда я закончил и вытащил вилку машинки для стрижки из розетки, в ванную вошли Белла и Райли.

— Ты у нас такой красивый мужчина, папа, — сказала моя дочь, и ее глаза увлажнились.

Я в ответ лишь покачал головой.

— Я в этом совсем не уверен. Зато у меня очень красивая дочь.

Белла подошла, погладила меня по голове и поцеловала.

— И очень красивая жена, — добавил я.

* * *

На следующее утро София во все глаза уставилась на меня, когда я вошел в игровую комнату, но не произнесла ни слова. Я присел перед ней на корточки и улыбнулся.

— Ты меня не узнала? — спросил я.

Она покрутила головой.

— Я узнАю тебя где угодно! — воскликнула девочка, и глазенки ее засверкали. — Но что ты с собой сделал?

Я подмигнул ей.

— Это всего лишь волосы, верно? Да кому они нужны!

Она бросилась мне в объятия.

— Зато мы с тобой сэкономили на шампуне, — шепнул я ей, из последних сил стараясь не расплакаться.

* * *

Хотя собственный смертный приговор висел надо мной дамокловым мечом, именно ему я обязан несколькими лучшими днями в своей жизни — теми, которые провел с Софией. Я навещал девочку так часто, как только мог. По большей части мы ни о чем не разговаривали, просто держались за руки. Хотя я надеялся, что помогаю ей, в глубине души я знал правду. Целительная сила ее прикосновения не была похожа на то, что мне доводилось испытывать раньше.

Связавшись со знакомой в фонде «Загадай желание», я рассказал ей историю Софии, не подозревая, что позвонил слишком поздно.

* * *

Был вечер среды, уже начинало темнеть, и — хотя тогда я этого еще не знал — мы с Софией разговаривали в последний раз.

— Если бы тебе пообещали исполнить одно желание, что бы ты загадал? — спросила она.

По спине у меня побежали мурашки. Я ведь только что звонил насчет нее в фонд «Загадай желание», а в такие совпадения я не верю!

Задумавшись на мгновение, я ответил:

— Я хотел бы, чтобы в тот день, когда я предстану перед Господом… чтобы Он улыбнулся мне. А если бы тебе пообещали исполнить одно желание, что бы ты загадала? — тут же спросил я.

София взглянула мне в глаза и, не раздумывая ни секунды, ответила:

— Чтобы твое желание исполнилось.

Я едва не рассмеялся, но тут же понял, что она говорит серьезно. Мы долго сидели с ней в тот вечер, взявшись за руки. Во всяком случае, долго по нашим с ней меркам.

Наконец она спросила:

— Ты сомневаешься в том, что Господь улыбнется тебе?

— Я совершил в своей жизни кое-что такое, чем нельзя гордиться, — признался я.

— Но ведь Господь прощает все, верно?

— Думаю, это зависит от того, какой путь в жизни ты для себя избираешь.

София пожала плечами.

— Но как можно выбрать неправильный путь… если ты стремишься вернуться домой, к Нему?

Я смотрел на нее, но ответа у меня не было. Она в очередной раз поразила меня мудростью, которой просто неоткуда было взяться у маленькой девочки…

София два раза зевнула, и я позвал сиделку, чтобы та проводила девочку в ее комнату.

— Сладких тебе снов, — пожелала она мне на прощание.

— И тебе тоже, красавица моя. Увидимся завтра, — ответил я и поцеловал ее в гладкий лобик. До конца своих дней я не забуду чудо ее улыбки.

* * *

За все пятьдесят семь лет жизни похороны Софии стали для меня самым тяжелым и страшным испытанием. И судя по боли в глазах Беллы, для нее тоже.

Глава 17

По вполне понятным и очевидным причинам мы с Беллой вновь стали еженедельно бывать в церкви. Хотя служба всегда была величественной и возвышенной, в глубине души я сознавал — подсознательно или интуитивно, как хотите, — что Господь присутствует не только у алтаря или на скамьях для верующих. Подобно воздуху, которым мы дышим, Он существовал во мне, вне меня и вокруг меня. Я чувствовал любовь Господа в явлениях природы, смехе внуков и грохоте прибоя у «Хижины Фло».

«Господь — средоточие ВСЕГО, и нет ничего такого, где нельзя ощутить Его любовь», — решил я.

* * *

Как-то ночью я сидел на постели, сражаясь с безжалостным и неумолимым недугом под названием бессонница, что продолжалось вот уже целую неделю. Я долго смотрел на Беллу, потерпел очередное поражение в сражении с унитазом и даже попробовал заняться головоломкой, но понял, что не могу сосредоточиться. Хотя бессонница и представлялась мне проклятием, во многих отношениях ее все-таки можно было счесть благословением. Пока весь остальной мир пребывал в забытьи, я получал в свое распоряжение драгоценное время для того, чтобы заглянуть себе в душу и произвести переоценку ценностей, поскольку при дневном свете обычно хватает других забот. И вот когда я стал молиться и просить Господа прийти в мою жизнь и помочь мне, то вдруг понял, что на самом деле Господь гораздо ближе ко мне, чем я полагал.

Оглядываясь на прожитую жизнь или глядя в недолгое будущее, что мне еще предстояло, я уразумел, что у меня остаются только два пути. Первый, которому не было видно ни конца ни края, — путь бесконечной горечи, печали и страданий. И второй, идти по которому я намеревался до последнего вздоха, — путь сострадания, надежды и решимости помогать ближнему. Вне зависимости от состояния своего угасающего тела, я стоял на том же перекрестке, что и каждое человеческое существо. Подобное открытие внушает смирение, согласитесь.

Сравнивая себя с другими, я понимал, что мне, в общем-то, не на что жаловаться — как тому старику, который потерял дочь, зятя и троих внуков в роковой автокатастрофе. Когда его спросили, как он собирается жить дальше, он ответил просто: «Господь знает, что делает. Это лишь вопрос веры».

Вера… Так или иначе, но все ответы на требования жизни всегда и неизменно сводятся к вопросу веры.

Перед моим мысленным взором вдруг встало лицо матери. «Говорят, что вера слепа, — сказала она однажды, — но сердце не может быть слепым. Люди заблуждаются, полагаясь на чувства, которые могут подвести их в любой момент. Но я не такая. Я верю, что сердце видит все. И знает все. В моей жизни случались вещи, которым невозможно было найти логическое объяснение. Но в нужный момент события прошлого представали в своем истинном свете, я понимала их смысл и думала: «Вот теперь я вижу!» Но, опять же, видела я не глазами. Все на свете происходит не случайно, всему есть своя причина, и я старалась, чтобы каждый день мои намерения были чисты. А остальное — в руках Божиих, поскольку Его воля неизмеримо и неизменно сильнее моей. Точно так же, как невинное дитя верит в Деда Мороза, так и я знаю, что Спаситель всегда со мной. По мере того как шли годы, мне все труднее было поверить в то, что я видела глазами, а не сердцем. Просыпаясь утром, я знала, что Господь благословляет меня новым днем. И все, что мне остается, это верить».

Эти простые слова тронули мою душу, и мне даже стало жаль тех, других людей, которые не обладали мудростью моей матери. И я принял материнскую веру, а вместе с верой — и надежду, что в свое время сумею передать ее своим детям.

Вера… Думая о том, какое место я занимаю в нынешнем мире, я спрашивал себя, в чем она заключается, моя вера. Я обрел Бога после Вьетнама, а прежде попросту не мог найти себя. Но зато с того момента я стал олицетворением Американской Мечты. Господь благословил меня замечательной женой, красавицей дочерью и двумя здоровыми внуками… не говоря уже о двух машинах, доме и приличном заработке.

Я решил, что жизненные тяготы и невзгоды не могли не сказаться на мировоззрении и убеждениях матери. К счастью, вера, которую мы с ней теперь разделили, не только не ослабела, а наоборот — стала крепче. Теперь, когда терять мне было нечего, я понял, что должен поделиться тем, что открылось мне. Негромкий и знакомый голос зазвучал у меня в душе, говоря, что время пришло. С трудом выбравшись из кровати, я взял ручку и стопку белой линованной бумаги. Мне нужно было облечь в слова все то, что переполняло разум и сердце, и сделать это следовало как можно быстрее. Итак, благодаря проклятию бессонницы я смог очистить душу и написал:

…я считал себя верующим человеком, но со временем понял, что это не так. Как однажды сказала мать: «Религия — это соревнование за обладание Господом, соревнование по продаже веры. Но я ничего не покупаю. У меня ее и так достаточно!»

Я люблю Господа, потому что Бог и есть любовь. Для меня Господь — как воздух, которым я дышу. Он окружает меня, живет во мне и лелеет меня. Без Него я больше не могу существовать. Господь вездесущ. И бесконечен.

Бог всегда со мной. Он — мой постоянный спутник. Каждый день я стараюсь как можно лучше реализовать то, что Он дает мне. И не могу представить, что, когда мы наконец встретимся, Он упрекнет меня за это.

Мы строим свою жизнь по доброй воле и согласно собственному — бесконечному — выбору. Конец известен, и нам остается лишь жить, постоянно делая этот выбор.

Перейдем теперь к вопросу об объективном восприятии или мироощущении. На мой взгляд, именно они определяют количество радостей и печалей, которые мы испытываем в жизни. Чтобы быть счастливым, нужно выбрать счастье — невзирая на обстоятельства. Объективное восприятие как раз и показывает, что, независимо от точки зрения, истина всегда одна. Понимая это, можно не спешить выносить суждение, поскольку окружающий мир, скорее всего, есть лишь оттенки серого — в зависимости от того, какой выбор делает каждый определенный индивид.

Альберт Эйнштейн как-то сказал, что в своей высшей форме мы станем светом, поскольку являемся всего лишь сгустком энергии. А энергия не умирает. Она просто не может этого сделать. Она лишь преобразуется. Поэтому я не сомневаюсь, что меня ожидает некое другое измерение после того, как мой нынешний жизненный опыт завершится. Правда, я лично предпочитаю называть его «раем» или «домом».

Оттуда пришла моя душа, хотя разум этого не помнит. Там нет нужды в существовании материальных тел; все, что там требуется, — бескорыстная любовь. Именно там сливаются воедино прошлое, настоящее и будущее, а краткий миг растягивается на миллион лет. Там раскрываются все тайны вселенной, там ни в чем не бывает недостатка. В том измерении не существует теней, там мир и покой вытесняют боль. Там обитает красота, доброта и праведность, и оттуда они нисходят в наш мир — тот, который мы знаем, — нисходят только для того, чтобы мы на себе ощутили и испытали все, что было сотворено Создателем. Наши души — всего лишь части целого, и свой человеческий век они проводят, блуждая в потемках и поисках ответа на свои вопросы. Однако истину нельзя узнать, ее можно лишь запомнить… Каждый из нас должен помнить, кто мы есть, помнить любовь, что прислала нас осветить этот мир, и дом, который ожидает нашего возвращения.

В самом конце, как мне представляется, мы взглянем на все, что делали, что говорили и какие чувства вызывали у окружающих. И нам придется принять это. Жизнь — всего лишь способ проверить, кто мы такие на самом деле. И наша задача заключается в том, чтобы суметь обратиться внутрь себя — туда, где живет Господь.

Отложив в сторону ручку, я перечел все, что написал. По моему усталому, желтому от болезни лицу расплылась улыбка. Вновь взявшись за ручку, я дописал:

Похоже, в конечном счете мать оказалась права. Каждый из нас — лучик света, единственный и неповторимый. Я видел Божью любовь в глазах других людей, я ощущал Его милость и сострадание в их дружбе. И были сказаны пронизанные мудростью слова — потому что Он заговорил со мной. Моя вера вовсе не слепа, поскольку Господь — светоч этого мира. Веруя в то, что Его дух живет во мне, я становлюсь еще одним лучиком света, который упадет на других. Нет тени достаточно большой, чтобы накрыть этот маленький лучик, потому что Господь выше любой церкви — а вера больше любой религии.

Я вдруг почувствовал, как с души словно свалился тяжеленный камень. Наконец-то я сказал все, что хотел. Уже через несколько мгновений я сладко посапывал рядом с женой.

* * *

Следующую пару недель я бесконечно размышлял о своей тропе на небеса, пока однажды не увидел рекламный щит на обочине, на котором было начертано:

Отдаем дань уважения старейшинам! Торжественная церемония пау-вау[33] состоится уже на этой неделе!

Совет индейских племен

Я спросил себя, не ждут ли меня там ответы на некоторые вопросы.

— Может, свозим туда детей? — предложил я Белле.

Она согласно кивнула.

— Похоже, там будет интересно.

* * *

Поскольку на мероприятиях такого рода мне бывать еще не доводилось, я позвонил Расселу, своему старому приятелю, и поинтересовался:

— Должен ли я с внуками узнать нечто особенное, прежде чем мы поедем на индейскую торжественную церемонию пау-вау, которая состоится в этот уик-энд?

— Когда приедете на церемонию, смотрите на индейцев и повторяйте за ними, — посоветовал мне Рассел. В следующие полчаса он подробно описал мне этикет, которого должны придерживаться гости и новички. — Возьмите с собой садовые раскладные стулья. Не садитесь на скамьи вокруг арены, они предназначены только для танцоров. И не забудь передать немного денег для труппы[34], когда они расстелют одеяло на земле. Если не захочешь танцевать сам, попроси кого-либо из танцоров положить деньги для них вместо себя.

— Хорошо, — озадаченно протянул я.

— Труппа наверняка проделала долгий путь, — пояснил Рассел, — и пожертвования помогут оплатить дорожные расходы. Ах да, вот еще что: обязательно вставай, когда они запоют церемониальные песни: Большой выход, Гимн флагу, Почет ветеранам.

— Вот это да! А дело-то намечается непростое, верно?

— Да, и не забудь снять шляпу. И слушай распорядителя. Он скажет все, что тебе нужно знать, — добавил мой приятель.

— Отлично, Рассел. Спасибо. Ты здорово мне помог.

— Нет проблем, Дон. Постарайся объяснить детям, что это — религиозная церемония. Они должны выказать то же уважение, что и во время службы в церкви.

— Можно подумать, у них есть выбор, — заметил я.

В ту ночь, преклонив колени, я молился: «Господи, мы оба знаем, что мой конец близок, но я чувствую, что перед уходом должен разделить это знание с внуками. Прошу тебя, дай мне завтра силы выдержать его».

* * *

Когда мы подъехали к месту проведения церемонии, я увидел, что открытое поле со всех сторон окружено палатками и жилыми автофургонами. Мы все-таки попали сюда. «Спасибо тебе, Господи!» — подумал я. Судя по номерным знакам, здесь собрались гости со всех концов страны, и на большинстве автомобилей развевались флажки племен навахо, вампаноагов, нарраганзеттов, пекотов, шайеннов, дакота, команчей или сиу. Мне не терпелось поскорее увидеть лица тех, кто скрывался за этими флагами.

Поначалу казалось, что мы попали на блошиный рынок, но внешний круг таил в себе много неожиданностей.

— Классное местечко! — торжествующе воскликнул Пончик.

— Не сомневаюсь, — ответил я, — но давай постараемся вести себя прилично, договорились?

— Договорились, деда, — в один голос пообещали они.

Мы двинулись по проходу, заглядывая в каждую палатку и рассматривая выставленные на продажу товары — медвежий жир, оленьи голяшки, кроличьи лапки, танцевальные палочки и боевые дубинки — и оживленно обмениваясь мнениями между собой. Здесь были кожаные платья и сумочки с бахромой, разукрашенные яркими геометрическими узорами. К вящему восторгу Мэдисон, она обнаружила и кукол ручной работы. А Пончик не мог оторваться от игрушечных комплектов луков со стрелами. Роскошные головные уборы из перьев стоили дороже ювелирных изделий из топазов и кварца. Ожерелья, браслеты и серьги, сработанные из серебра и меди, заставили Беллу остановиться и надолго застыть подле прилавка. Малышей соблазняли деревянными флейтами и барабанами, обтянутыми сыромятной кожей. Вниманию публики постарше предлагались сумки, выделанные шкуры и благовония.

Рассматривая товары и делая покупки, мы разговорились с продавцами-индейцами. Для меня подлинную ценность представляли их рассказы об истории своего народа и его традициях. Например, средних лет индеец племени нарраганзеттов объяснил мне:

— Такие церемонии издревле использовались для того, чтобы прогнать болезнь, обеспечить успех в сражении, правильно истолковать сны или помочь племени каким-то иным образом. Они стали для нашего народа своего рода общественным мероприятием, на котором мы молимся, поем, танцуем, торгуем и празднуем все вместе. Надеюсь, оно вам понравится и вы получите истинное удовольствие.

Я выразил уверенность, что так оно и случится, и подумал: «Прогнать болезнь, говоришь? — Боль в распухшем животе терзала меня сильнее обычного. — Пожалуй, я немного опоздал с панацеей».

Индеец посмотрел на детей.

— Не забывайте, что нельзя прикасаться к одежде танцоров, к тому, что мы называем регалиями. БОльшая часть того, что на них надето, считается священными предметами, и заменить их просто нечем.

Внуки пообещали, что будут помнить об этом.

Когда мы по второму разу прошлись по наружному кругу, я уже знал, что по сложившемуся обычаю американские индейцы брали у земли только то, в чем нуждались и что могли использовать. Воевали же они ради того, чтобы выжить или защитить свои охотничьи угодья. Они оказались терпимыми и покладистыми людьми, которые верили, что в окружающих вещах живут духи. А еще они любили собираться вместе и праздновать чудо жизни.

— Немного погодя мы вернемся и попробуем поторговаться, чтобы купить то, что нам нужно, — сказал я внукам. — А теперь давайте найдем местечко, откуда будет видно происходящее. Торжественная церемония вот-вот начнется.

Внутри круга торговых палаток обнаружился еще один, называемый «арена». Это был своего рода священный круг, где находился распорядитель, который вел церемонию, и выступали танцоры. В знака уважения барабан — пульсирующее и отбивающее ритм сердце племени — был установлен в центре арены под аркой, сооруженной из воткнутых в землю копий, на острия которых была надета плетенная из веток и листьев крыша, защищающая его от солнца. Кстати, понятие «барабан» включало в себя инструмент — деревянный каркас, обтянутый сыромятной кожей, — и труппу, то есть собственно певцов. Вокруг барабана расселись восемь мужчин, размахивающих деревянными палочками с обмотанными кожей рукоятками. Именно они и исполняли все песни.

В центре арены был установлен и стол распорядителя. Подле него сидели принцессы приглашенных племен, а восточный край арены окружали ряды скамеек. Они предназначались исключительно для танцоров, каждый из которых занял себе место, положив туда шерстяное одеяло с национальным узором — дорогостоящий символ состоятельности и достатка. Семья каждого танцора расположилась позади на садовых стульях.

Я повел внуков на западную сторону, где мы оказались как раз напротив разворачивающего действа. Еще никогда в жизни я не испытывал такого блаженства, как когда мы разложили складные стулья и я опустился на один из них.

Через несколько минут начался Большой выход, и на арену вышли танцоры, чтобы отдать дань уважения нашему Создателю. Центр арены превратился в особое место, которое освятил шаман. В нем ярко горел священный огонь.

Восемь мужчин под аркой застучали в барабан, а ведущий певец испустил жуткий вой, который тут же подхватили танцоры с волчьими хвостами. Почетный караул, составленный из ветеранов, возглавлял процессию, которая несла американский флаг, флаг с орлом, флаг штата и флаги всех представленных здесь индейских племен. Все участники входили в круг исключительно с восточной стороны и шли далее по ходу солнца.

Гости и зрители поднялись со своих мест и обнажили головы. Я подтолкнул Мэдисон и Пончика и прошептал:

— Стойте смирно! — А сам положил руку на живот, пытаясь не дать своим отравленным кишкам вывалиться наружу.

Они послушно кивнули.

Распорядитель, кряжистый мужчина со щелью между передними зубами, поприветствовал собравшихся и сказал:

— Пожалуйста, не делайте фотографий и не снимайте видео во время церемонии, поскольку мы верим, что сегодня здесь, вместе с нами, присутствуют духи наших предков, и мы не можем позволить вам этого без их согласия.

На арену вышли ведущий танцор и танцовщица. Они танцевали в гордом одиночестве, и я видел, как остальные танцоры приветствовали их рукопожатием, вкладывая в раскрытую ладонь долларовую банкноту. За ними последовали принцессы — послы племен по особым поручениям, носившие широкие кушаки с их собственными именами и названием племени, которое они представляли. Но вот все участники Большого входа выстроились в парадном строю вдоль арены, воспоследовала недолгая пауза, и зазвучал Гимн флагу. Когда рокот барабана стал громче, ведущий церемонии распорядился:

— Знамена, на середину!

Почетный караул — индейцы, представляющие рода войск, — установили свои флаги вокруг стола распорядителя. Для народа, который по-прежнему ценил своих воинов и свое прошлое, эти флаги имели большое значение. Больше всего мне понравился флаг с орлом. У него было изогнутое древко длиной около шести футов и шесть орлиных перьев на конце.

Танцоры задвигались в ритме барабана. Я заметил, что каждый из них танцует по-своему, и обратил внимание внуков на их регалии.

Мужчины, которые танцевали, главным образом, в стиле воинов, носили волосяные трубочки и бусины, как патронташи, поперек груди. Своего рода нагрудник, составленный из пустотелых косточек, скрепленных длинными рядами, служил для защиты тела от горла до пояса. Танцоры постарше держали в руках танцевальные посохи — длинные палки, украшенные бисерным плетением и перьями, концы которых украшали головы орлов, рога буйволов или оленей. Известные из истории под названием «жезлы доблести», они по-прежнему оставались боевыми посохами, с которыми ходили в бой многие племена индейцев.

Женщины танцевали намного изящнее, их платья были отделаны бисерной вышивкой и прочими украшениями. Полагая, что водяные животные даруют им свою защиту, некоторые прицепили сзади к поясу шкуры выдры с хвостами, ниспадающие до самой земли. А одна танцовщица даже оставила на шкуре голову самой выдры, дабы та прикрывала ей спину. Большинство представительниц прекрасного пола держали в руках веера из перьев или бастлы, составленные из павлиньих или орлиных перьев, украшенные конским волосом или орлиными хохолками.

И мужчины, и женщины одинаково носили погремушки — оленьи копытца, нанизанные на кожаный шнурок и завязанные на лодыжке чуть выше мокасин, которые издавали дребезжащий стук. Роскошные головные уборы из игл дикобраза и оленьей шерсти крепились к прическам длинными костяными заколками и украшались разноцветными перьями.

— Какая красота! — прошептала Мэдисон, и я не мог не согласиться с ней. Зрелище и впрямь было впечатляющим.

Для тех, кто впервые присутствовал на подобной церемонии, распорядитель пояснил:

— Всем нам в этом мире приходится сталкиваться с разными жизненными обстоятельствами. Одни рождаются в круге[35], другие приходят в него позже. Если вы принадлежите к последним, то просто смотрите и слушайте. Самое главное для вас — завести друзей, которые станут членами семьи.

Я покосился на внуков. Они взирали на происходящее как зачарованные, с раскрытыми ртами. Собственно, как и я.

— А для тех, кто видит меня впервые, сообщаю, что в детстве моим любимым развлечением была беготня по резервации за грузовичком с мороженым.

Я не ожидал шутки и засмеялся вместе со всеми, стараясь не обращать внимания на огненные кинжалы, впившиеся в мои бока.

— Нет, правда. Там, откуда я пришел, закончить начальную школу — уже маленький подвиг. — Его чувство времени было безупречным, и толпа моментально притихла. — Никто особенно и не рассчитывает, что ты поднимешься выше.

По полю вновь прокатился смех.

Я крепче прижал руку к животу и повернулся к Белле:

— Ему бы быть комическим актером разговорного жанра.

Она рассмеялась и положила руку мне на плечо.

— А теперь о серьезном. Сейчас мы начнем гимн Почет ветеранам, — объявил распорядитель. — Немногих наш народ почитает так же высоко, как ветеранов. Еще сотни лет назад их подвиги воспевали в песнях, и сегодня мы продолжим эту традицию. — Он помолчал и обвел толпу взглядом. — Если вы служили своей стране и защищали ее народ, прошу, окажите нам честь и сойдите в круг.

Рука Беллы по-прежнему лежала у меня на плече, и она легонько подтолкнула меня в спину. Но по какой-то непонятной причине я предпочел остаться на месте.

Барабан зашелся в гулком ритме, и ведущий певец испустил волчий вой, глядя на солнце.

— Ооууаауу…

Зрители обнажили головы и встали, а матери доблести — женщины, потерявшие своих детей на войне, — возглавили процессию, вошедшую в круг. Волосы у меня на затылке встали дыбом, и я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

Это была жутковатая песня, внушавшая суеверный страх. Старинный речитатив с надрывом разносился над притихшим полем. Всякий раз, когда называлась очередная эпоха — Первая мировая война, Вторая мировая война, Корейская война, война во Вьетнаме, «Буря в пустыне» или «Иракская свобода», — из задних рядов доносились женские причитания и плач.

По телу у меня бежали мурашки. Белла прижалась ко мне. И я, хотя стоял вне пределов круга, как никогда в жизни, почувствовал себя неотъемлемой частью чего-то огромного и важного.

Столь же неожиданно, как и началась, песня оборвалась. Распорядитель шагнул к микрофону и произнес:

— Всем ветеранам, которые почтили нас своим присутствием сегодня, добро пожаловать домой и спасибо вам!

Эти слова застали меня врасплох. От волнения у меня перехватило дыхание, глаза защипало, и я едва удержался от слез. Хотя в моей жизни больше не было места смущению и стыду, я по-прежнему стеснялся своих чувств, особенно перед внуками. «Быть может, одной жизни мало, чтобы избавиться от предрассудков?» — спросил я себя.

А распорядитель тем временем продолжал:

— В армии я попал в парашютную школу и однажды, остановившись у двери самолета, спросил у инструктора: «Сколько у меня останется времени, если парашют не раскроется?» Тот ухмыльнулся и ответил: «Весь остаток жизни». И пинком вытолкнул меня из самолета.

Я снова рассмеялся и прошептал на ухо Белле:

— Нет, правда, этому малому самое место у микрофона комиков.

— Наверное, для него это слишком тяжело, — пошутила она.

— Я вижу, что некоторые из вас пребывают в смятении, — сказал распорядитель и улыбнулся так широко, что щель у него между зубами показалась гигантской.

Толпа притихла.

— Когда я улыбаюсь вам, вы не знаете, что делать: то ли улыбаться в ответ, то ли забивать гол.

Я опять расхохотался.

— Проклятье, все-таки он очень хорош!

Ведущий певец высоким фальцетом затянул следующий напев, мы послушали еще песни и посмотрели несколько танцев. Я протянул десять долларов одному из танцоров, чтобы он отнес их к барабану. В этот момент на арену вышел Два Стоящих Медведя, древний шаман племени с пронзительными умными глазами и сучковатым посохом, и начал читать дневную молитву.

«Да ему, наверное, не меньше сотни лет от роду», — подумал я.

Доставая свои колдовские штучки из мешочка сыромятной кожи, висевшего на поясе, шаман обратился за благословением к ветру, воде и земле.

— Это наш общий дом, каждого народа. Благодарим вас за то, что не оставили нас своим вниманием.

Я был ошеломлен его очевидной верой.

«А что, если он молится тому же Господу, только называет его другим именем?» — спросил я себя.

Шаман закончил церемониальную молитву, и распорядитель взглянул прямо на меня — так мне, во всяком случае, показалось.

— Душа в своем выборе приходит на землю, чтобы достичь следующего уровня самопознания, — сказал он. — Мы все — дети одной любящей матери, но, входя в этот мир, начинаем обратный путь к покою и единению.

Белла сжала мое запястье. Она тоже поняла, что он хотел этим сказать.

Коренастый распорядитель выдержал точно рассчитанную почтительную паузу, прежде чем переключил скорость и вернул толпу к легкомыслию и веселью.

— Никто из вас никогда не сидел на «спасательном круге»[36]?

Толпа взревела от восторга, но я сдерживался из последних сил. Боль становилась невыносимой.

Он удрученно покачал головой.

— Больше не имеет значения, что я ношу — семейные трусы или плавки… и те и другие врезаются в кожу.

Над полем раскатился дружный смех. Я стиснул зубы, Считая про себя: «Раз, тысяча… два, тысяча… три, тысяча…»

А распорядитель принялся рассказывать программу на вечер:

— Сейчас будет исполнена состязательная песня, под которую наши танцоры станут упражняться перед нами в мастерстве и умениях. А после начнется раздача подарков. Это старинная церемония, во время которой каждому человеку оказывают почести, а он в ответ раздает подарки своим друзьям. А я дам вам несколько советов относительно того, где их лучше спрятать.

Собравшиеся застыли в недоумении и ожидании. Заявление прозвучало странно и двусмысленно.

— Каждый год я прячу подарок для жены на день рождения в чулане, где у нас хранятся моющие принадлежности, ведро и половая тряпка, и она еще ни разу не нашла его.

Белла смеялась всю обратную дорогу до продуктовых палаток.

* * *

На открытом рынке, пока гости угощались жареной кукурузой и тыквенным мороженым домашнего приготовления, Мэдисон и Пончик заказали хот-доги и картошку фри.

— Типично американские дети, — пояснил я их бабушке.

Они принялись за угощение на ходу, и мы медленно двинулись вдоль ряда торговых палаток. У второго павильона я остановился, взял в руки «ловца снов» и прочел надпись на нем: «Для приятных сновидений, на удачу и гармонию». Пожилая леди с седыми волосами, заплетенными в косички, и лицом, испещренным морщинками от бесчисленных улыбок, пояснила:

— Старое поверье оджибве гласит, что воздух полон снов, плохих и хороших, и что сетка снов, или ловец, сортирует их. Добрый дух бусинки направляет хорошие сны сквозь отверстие в центре, а плохие не знают дороги и запутываются в паутине, где и тают с первыми лучами рассвета.

— Замечательно, — сказал я. — Я возьму два.

Мэдисон и Пончик радостными воплями приветствовали столь щедрый дар.

— И добавьте к ним еще вон ту лапку розового кролика, — попросил я, вспомнив день, когда Райли сделала мне такой же подарок. Одно время я дразнил ее, говоря, что какой-нибудь бедный кролик ковыляет в лесу на трех лапках.

— А это для кого? — поинтересовалась Мэдисон.

— Для твоей мамы, — сказал я. — Я хочу сделать ей сюрприз немного погодя.

Они с Пончиком дружно закивали.

Я взял с прилавка медный браслет, который с удовольствием рассматривала Белла, оплатил все четыре сувенира и провозгласил:

— Нам пора, ребята.

Порог моей сопротивляемости боли быстро понижался. Сейчас она усилилась настолько, что у меня подрагивали пальцы на руках и ногах, а мир перед глазами то и дело затягивался серой дымкой.

* * *

Мы направились к стоянке автомобилей задолго до Заключительной песни. У машины я остановился, чтобы перевести дух, и оглянулся на поле.

— В другое время, в другом месте, с другими родителями я мог бы жить этой жизнью… — сказал я Белле.

Она улыбнулась.

— Знаю. Я тоже.

Хотя физически я был истощен до предела, душа моя пела. Запустив двигатель, я тронулся с места и посмотрел в зеркало заднего вида на Мэдисон и Пончика:

— Что скажете, разбойники?

— Хот-доги были очень вкусными! — заявил Пончик, и Мэдисон поддержала брата.

Я не смог удержаться от смеха.

* * *

Тем вечером я, прежде чем уложить внуков в постель, повесил обоих «ловцов снов» на окна детской комнаты.

— Сладких снов, — пожелал я каждому.

Они ответили мне тем же, и я улыбнулся, зная, что буду спать крепко, как младенец.

Закрывая дверь, я вспомнил Софию, свою маленькую подружку, которая умерла совсем недавно, и по моему лицу скользнула улыбка. «Сладких снов и тебе, моя красавица, — мысленно пожелал я ей, — и… спасибо».

Прежде чем закрыть глаза, я сделал нелегкое признание Белле:

— Что касается «Мира Диснея»… Не думаю, что смогу поехать с вами туда. У меня больше нет сил.

Я был слишком болен, и с каждым днем мне становилось все хуже.

Еле сдерживая слезы, она прилегла на подушку рядом со мной.

— Все нормально, Дон. Ты уже сделал столько, что они тебя не забудут. Все в порядке.

Я надеялся, что жена права, но суровая правда, прозвучавшая в этих словах, расплющила меня, словно паровой молот. Глаза мои наполнились слезами, когда я понял, что не успел сделать в жизни миллион разных вещей.

* * *

Две ночи спустя мы с Беллой занимались любовью — в последний раз, неспешно, сладко и нежно. Так хорошо нам вдвоем не было еще никогда.

Глава 18

Мое физическое тело таяло на глазах. Глядя на отражение незнакомца в зеркале, я решил, что превратился в бледную тень того, кем был раньше. Скелет, обтянутый кожей, исхудавшее лицо с выступающими скулами и ввалившимися, пожелтевшими глазами с темными кругами. Кожа горчичного цвета довершала облик мертвеца, годного только на то, чтобы пугать людей на Хеллоуин.

Внутри тоже все было хуже некуда: болеутоляющие таблетки перестали помогать. «Но если доктор Райс снова увеличит дозу, я превращусь в пускающего слюни идиота!» Несмотря на постоянную усталость, частую рвоту, головокружение, тошноту, пульсирующую головную боль, мышечную слабость и потерю чувствительности в пальцах рук и ног, я решил, что буду сражаться до самого конца.

Мы собирались отвезти детей в палаточный городок в Строберри-парк в Коннектикуте, но я знал, что у меня не хватит на это сил.

— Сегодня вечером головоломка пусть отдохнет, — сказал я внукам. — Мы отправляемся на пикник.

— Не думаю, что это хорошая идея, Дон, — вмешалась Белла в попытке остановить меня.

Я поцеловал ее в щеку и настоял на том, чтобы разбить палатку у нас на заднем дворе. В качестве утешительного приза я предложил внукам:

— Ваши друзья могут присоединиться к нам, если их родители не станут возражать.

Не прошло и часа, как появилась Одри с младшим братом, в руках они держали спальные мешки. Вскоре пришли Дарлин и Дженни, а потом и Кали с Джейком. Я не выдержал и рассмеялся.

— Еще немного, и мы не поместимся в палатку, — шепнул я Мэдисон и Пончику.

Белла любезно уступила гостям свое место и ушла в дом, заметив на прощание:

— Я буду неподалеку на тот случай, если вдруг вам понадоблюсь.

Правило было только одно, и я изложил его с самого начала:

— Никакого рэпа!

* * *

Погода стояла непривычно теплая даже для поздней весны. Разведя костер и разложив спальные мешки, я принес из шкафа в спальне свою коробку из-под обуви и показал ее детям.

— Когда вы станете такими старыми, как я, вещи, с которыми вы сталкивались, перестанут быть просто вещами, — пояснил я. — Они превратятся в опыт, события и людей, с которыми вы их делили.

Они закивали, но для меня важно было, чтобы они поняли, о чем идет речь.

Я высыпал содержимое коробки на землю перед собой, чтобы все могли его видеть.

— Это подсказки и памятки, — сказал я и взял в руки серебряный доллар. — В армии есть такая традиция: солдат, первым отдающий молодому офицеру честь, должен получить в награду серебряный доллар. И вот этот достался мне на другой половине земного шара много лун назад. Это знак большого уважения.

Мальчишки восторженно заухали. На девочек, впрочем, мой рассказ не произвел особого впечатления.

Затем настала очередь жемчужной сережки и сережки из морской ракушки. Я рассказал им историю о том, как мы встретились и познакомились с Беллой в дождливый день, и о подарке, который я получил во время своего недавнего медового месяца.

На этот раз восторженно ахнули уже девочки.

После этого я показал им рисунок, на котором Мэдисон мелками «Крайола» изобразила себя, Пончика и меня.

— Ох, деда! — воскликнула она и забралась ко мне на колени.

Следующим я извлек трофей, на котором значилось «Лучший в мире папа», и кроличью лапку, полученные мной от Райли.

Я обвел детей взглядом и попытался объяснить им, что значит для меня Райли и что должны значить для них их собственные семьи.

Пончик перестал жевать кукурузные хлопья ровно настолько, сколько понадобилось, чтобы переварить услышанное. Что ж, я был рад и этому.

Пропустив чек из «Дейли телеграм», я поднял с земли шкатулку с таинственными сокровищами, и Мэдисон едва не свалилась с моих коленей от возбуждения.

— В этой шкатулке секрет для меня и Пончика… Мы узнаем его, когда подрастем, — сообщила она своим маленьким друзьям.

Я поцеловал ее в затылок. «Осталось совсем немного», — подумал я и сказал:

— Правильно. И помните, что я вам говорил: неважно, чем вы занимаетесь или кем станете… Деда уже гордится вами, и так будет всегда.

Мэдисон кивнула и поцеловала меня в щеку.

* * *

На первый взгляд это был типичный пикник на заднем дворе, ничем не отличающийся от тех, что каждым летом устраивают множество людей. На самом деле отличие ощущалось во всем.

Пока детвора жарила пастилу из воздушного риса и смеялась собственным глупым историям, я плыл по волнам боли и смеялся вместе с ними. Я помню негромкий гул уличных фонарей, обеспечивающих шумовое сопровождение звонкой дуэли сверчков. Языки пламени костра отражались в восторженных глазах внуков, согревая мне сердце. Я чувствовал вес Мэдисон, прильнувшей к моей груди, и тепло ее дыхания, ласкавшее мне щеку. Во всем этом ощущалось какое-то необыкновенное умиротворение, словно мне на мгновение приоткрылся рай, напоминая о том, что бояться нечего. Я смотрел, как Пончик роется в груде вещей в поисках часов, которые никогда не шли, и в темной палатке отчаянно мечется луч его фонаря. И, наверное, древний инстинкт самосохранения заставлял детей держаться поближе друг к другу.

Когда сумерки сгустились, а ветер стих окончательно, Мэдисон вдруг попросила:

— Деда, расскажи нам, пожалуйста, ту страшную историю, о которой говорит мама, о Печени и Луковом человеке.

— Нет, не расскажу. Твоему брату будет страшно, — отказался я, вспоминая свою ошибку с «Голубым дьяволом».

Почувствовав прикосновение ладошки Мэдисон к своей руке, я опустил взгляд.

— Пожалуйста, деда, — взмолилась она, — расскажи нам о Луковом человеке и Печени, ладно?

Я вспомнил о жутковатых побасенках собственного деда. Они пугали до смерти, но все равно нравились мне. «Какого черта? — подумал я. — Зато они лишний раз вспомнят обо мне».

— Все хотят услышать ее? — спросил я.

— Да! — хором завопили они.

— Ладно, — согласился я. Сейчас или никогда. — Пожалуй, мне было столько же, сколько вам сейчас, когда я выпрыгнул из своей кровати и со всех ног помчался в спальню родителей. Мне показалось, что в окно ко мне заглядывает какой-то психопат. У него были темно-карие глаза, правый вдобавок не мигал. А еще от него пахло луком, причем так сильно, что из глаз у меня потекли слезы. Он походил на человека, который работал на цыганской ярмарке, что устраивали у нас каждое лето. Чем дольше я думал об этом, тем больше он казался мне похожим на всех тех страшных людей, которых я когда-либо видел. Даже отец говорил, что чудовища существуют, и то, что они не прячутся под кроватью, вовсе не означает, что их нет среди нас. Собственно, он говорил, что даже встречал многих из них… и голодного людоеда, в том числе. Когда я в первый раз увидел этого психопата, заглядывающего в окно, то подумал, что мне снится страшный сон. Но кошмар оказался самой настоящей реальностью. Я разбудил родителей. Мама мне не поверила, но отец сразу же вскочил, обошел весь дом и даже вышел наружу. Он никого не обнаружил и велел мне идти спать. В ту ночь я долго лежал без сна… потому что боялся заснуть.

Я вгляделся в лица детей. Они не сводили с меня глаз, ожидая продолжения.

— И вдруг раздался стук в стену моей спальни — три громких удара, словно кто-то постучал молотком. Я сел на постели и приготовился к худшему. Через несколько секунд раздалось еще три удара. Я буквально оцепенел. Хотя мне хотелось стремглав выбежать из комнаты, я не мог пошевелиться. Понимаете, какая штука: спальня моя находилась на втором этаже, а стук доносился снаружи. Я накрылся одеялом с головой и в страхе… заснул. Проснувшись утром, я обнаружил, что по потолку моей спальни бегает целая армия толстых черных пауков. Их было несколько дюжин, таких здоровенных я еще в жизни не видел. Я снова заорал во все горло. На этот раз уже отец прибежал ко мне и начал давить их старыми шлепанцами, требуя, чтобы я успокоился, но я не мог. Он сказал, что на улице холодно, вот они и залезли погреться. «Или же удрали от чего-то, что их напугало», — подумал я. Как сообщили местные репортеры, в ту ночь неподалеку от нас было совершено жуткое преступление: в Тонтон-ривер был обнаружен труп, плавающий вниз лицом. Власти заявили, что расследование идет полным ходом. Я случайно подслушал, как отец говорил об этом в кухне. Он сказал, что слышал, будто у трупа отсутствовали оба глаза и печень и что речные рыбы тут ни при чем. Я бросился к отцу и принялся уверять его, что во всем наверняка виноват человек, что заглядывал в окно моей спальни. Но он только посмеялся.

Детвора слушала как завороженная.

— Прошло две недели, и за это время психопат ни разу не заглянул в мое окно. Кажется, то была суббота… Мы с отцом пошли на ярмарку, и я как раз катался на карусели, когда, подняв голову, увидел, что он смотрит прямо на меня. Я не сразу узнал его, но потом убедился, что это он, только глаза у этого человека были голубыми. А потом я уловил… запах лука. Это был он! Я попробовал закричать и предупредить остальных, но у меня ничего не получилось, язык будто присох к гортани. А психопат с ласковой улыбкой поднялся на карусель и медленно направился в мою сторону…

Дети плотнее придвинулись друг к другу.

— Я безуспешно пытался закричать, а он приближался ко мне… и улыбался. Меня парализовал страх. И вдруг кто-то вскочил на карусель рядом, отчего у меня едва не остановилось сердце. Это оказался отец, который вздумал подшутить надо мной. Когда я наконец пришел в себя и осмотрелся, психопата нигде не было видно. Он исчез. Ко мне вернулся дар речи, и я рассказал о случившемся отцу. Тот обежал всю ярмарку, но так и не смог его найти. Той же ночью, в трех милях от нашего дома, в канаве нашли мертвым молодого человека. Его тело было изъедено кислотой, глаза и печень отсутствовали. Власти связали эти два убийства и обратились к населению с предупреждением: в округе орудует маньяк-убийца! На следующую ночь я опустил жалюзи на окне спальни и укрылся одеялом до подбородка. Я готов был поклясться, что чувствую на себе взгляд его глаз, и задавался вопросом, какого цвета они сегодня. Мне стало страшно, и я на цыпочках пробрался в спальню родителей, где и заснул на полу. Двумя днями позже было обнаружено изуродованное тело девушки, глаза и печень у нее были вырезаны.

Я сделал долгую паузу и покачал головой — словно воспоминания эти были вполне реальными и до сих пор не давали мне покоя. Дети, затаив дыхание, ожидали окончания рассказа.

— Когда отец в тот вечер вернулся с работы, то окликнул мать, спрашивая, уж не готовит ли она печенку с луком. Мать ответила, что нет, не готовит, хотя и знает, что отец ее любит, но сама она терпеть не может этот запах. А он ответил, что все это очень странно, поскольку, дескать, ему показалось, будто, войдя в дом, он уловил запах лука. Клянусь, я попытался крикнуть, но не смог. Объятый страхом, я застыл на месте в ожидании. Я крепко зажмурился, и глаза у меня защипало от слез. Я слишком любил отца, чтобы смотреть, как…

Я умолк и не произнес больше ни слова.

Вся детвора, за исключением, пожалуй, самого маленького из них, Джейка, дрожала от страха в своих спальных мешках.

— А что было потом, мистер ДиМарко? — спросил Джейк.

— Ничего, — с улыбкой ответил я. — На этом мой запас историй заканчивается.

— Это все выдумки! — заявила Мэдисон, пытаясь не показать страха и демонстрируя мужество, чему я всегда учил ее.

На мгновение на заднем дворе воцарилась тишина.

Джейк подался вперед из тени, и на его личико упали отблески костра.

— Какая страшная история! — сказал он. — Просто ужас!

Я рассмеялся, думая: «Вот ее-то они точно не забудут. Быть может, в этом и заключается смысл любой истории… длится она пятьдесят восемь лет или двенадцать жалких месяцев».

Мэдисон и Пончик уже лежали рядышком в спальном мешке. «Значит, страшные истории не так уж плохи», — решил я.

После того как дети, крепко держась за руки, заснули, я еще долго в одиночестве сидел у костра. И вдруг кто-то присел рядом со мной. Даже не поднимая головы, я знал, что это Белла. Все это время она провела на крыльце, наблюдая и слушая. Я давно заметил ее узнаваемый, родной силуэт. Повернувшись, я улыбнулся. Она сунула ладошку в мою руку, но не произнесла ни слова. В том не было нужды. Долгие часы мы держались за руки и смотрели, как жадные языки пламени лижут черное небо.

Думаю, я так и не оправился после этого пикника, но оно того стоило.

Глава 19

По горькой иронии судьбы для меня все закончилось именно тем, чем когда-то начиналось. Я снова носил большой и неудобный подгузник, потому что у меня развилось недержание; голова моя была обрита наголо; и хотя я сохранил почти все зубы, десны болели так, словно они только что прорезались. Это было бы смешно — если бы не было так страшно.

Моя сиделка из хосписа, Донна, позвонила доктору Райс, чтобы пополнить запас болеутоляющих и увеличить дозу. Я уже сидел на морфине и готов был принять столько лекарства, сколько потребуется. Администратор ответила:

— Мне придется обратиться к доктору Оуэнсу, чтобы он выписал рецепт.

Не кладя трубку, Донна передала мне ее слова.

— Доктор Оуэнс? — переспросил я. — А при чем здесь он?

Донна повторила мой вопрос, выслушала ответ и сообщила:

— Доктор Райс скончалась два дня назад, Дон.

Колени у меня подогнулись. «Господи, нет, — подумал я, — ведь она еще так молода!»

— Это случилось… неожиданно? — с трудом выговорил я.

И вновь Донна задала вопрос и стала ждать ответа.

— Да, — негромко ответила она наконец. — Ее смерть была внезапной и скоропостижной.

Донна положила трубку, и вдруг я понял, что у меня было время привести свои дела в порядок, а у доктора Райс — нет. «Значит, мне действительно повезло», — решил я.

Преодолевая дурман, навеянный лекарствами, в ту ночь я долго молился, благодаря Господа за то, что Он привел доктора Райс в мою жизнь именно тогда, когда я нуждался в ней сильнее всего. Подобно Софии — и даже Джорджу Курноеру, дальнобойщику, — она стала ангелом, который помог мне встать на истинный путь, когда я блуждал в потемках.

* * *

В то утро, когда у Пончика должен был состояться выпускной утренник, солнце светило очень ярко, и я подумал, что могу ослепнуть. Райли и Майкл полагали, что у меня недостаточно сил, но они не понимали, что значит дедушкино обещание, — не говоря уже о том, что в крови у меня бурлило столько лекарств, что их с лихвой хватило бы, чтобы оживить лошадь. Разумеется, идти я не мог, и меня пришлось везти в инвалидной коляске, но даже если бы разверзлись хляби небесные, я точно знал, что буду сидеть в первом ряду.

Директор школы поднялся на подиум, откашлялся и сказал:

— Я хотел бы поздравить учителей, родителей, друзей и, в первую очередь, выпускников подготовительной группы. Позвольте мне начать с небольшого стихотворения, которое я прочел несколько лет назад. — И он снова откашлялся.

ЗДРАВСТВУЙ, ЗАВТРА…

А, Б, В и один, и два, и три,

Теленок перепрыгнул луну,

Мы смеялись и дружили,

И не заметили, как настал этот день.

Мы научились складывать, делить и вычитать,

Мы научились писать и читать.

Мы научились уважать

И малышей не обижать.

Воспитатели научили нас добру

И тому, как ладить со всеми.

Каждый урок был для нас откровением,

И заканчиваем мы класс радостным пением.

Мы долго учились петь хором

И благодарим вас за науку.

Конечно, еще один денек не помешал бы,

Но нам пора идти дальше.

И вот мы выстроились для последней песни

И плачем от радости и грусти.

Мы не прощаемся с прошлым,

А говорим: «Здравствуй, завтра!»

* * *

Белла крепко сжала мою руку, но со мной все было в порядке. Собственно говоря, лучшего нельзя было и желать. «В некотором смысле я тоже выпускник», — сказал я себе.

— Все вы с нетерпением ждете возможности пойти в первый класс, но не успеете оглянуться, как станете такими же, как я, — пошутил директор, глядя на свою юную аудиторию.

Дети дружно засмеялись. На их лицах было написано: «Ни за что! Этот тип — настоящий старик. Ему наверняка лет сорок, не меньше».

Последовали обычные в таких случаях обещания и советы, и вот уже самодельные шапочки выпускников взлетели в воздух. Пончик закончил подготовительную группу детского сада. Я никогда не забуду его широкую улыбку.

Рядом со столом, который ломился от фруктовых пуншей и кексов, мы едва не задушили своего выпускника в объятиях и осыпали его поцелуями. И вдруг в самый разгар шуток и поздравлений у Райли вырвалось:

— Если бы мы могли начать сначала…

Она тут же испуганно оборвала себя на полуслове и посмотрела на меня с такой тоскливой печалью, что я едва сдержался, чтобы не расплакаться.

— …то не стали бы ничего менять, — поспешил я договорить, чтобы не дать сорваться и ей.

Мои слова, кажется, вызвали всеобщее удивление.

— Мы ведь сами делаем выбор, строим свой жизненный путь и становимся именно тем, кем хотели, — пояснил я.

Белла наклонилась, чтобы поцеловать меня в затылок.

* * *

Я все острее сознавал, что тело окончательно отказывается повиноваться мне, но при этом гордился тем, что оно верой и правдой прослужило мне так долго.

Два часа я провел, складывая последние фрагменты головоломки, и, надо же такому случиться, выяснилось, что одного кусочка недостает — одного дурацкого фрагмента, который и должен был завершить картину, Я призвал на помощь Беллу, и мы обыскали весь дом, но так ничего и не нашли. Честно вам скажу, я не мог в это поверить и беспомощно взглянул на жену.

— Наверное, ты решила подшутить надо мной…

Она вновь принялась за поиски, но я остановил ее.

— Мы искали везде, где только можно. Так что фрагмент или безнадежно потерялся, или же его не существовало изначально. — Признаюсь, такой досады я не испытывал давненько.

Боль в ту ночь была такой сильной, что я не выдержал и тихонько заплакал. Не сказав ни слова и не испытывая ни малейшего стыда, Белла раздела меня до нижнего белья и стала делать мне массаж — нежно и ласково. Одним ухом прислушиваясь к негромким и медленным балладам, я старался продышаться сквозь волны боли, которые накатывали на берег. Раз, одна тысяча… два, одна тысяча… три, одна тысяча… С любовью, о которой я даже не подозревал, моя красавица жена массировала мое бедное тело до тех пор, пока морфий не погрузил меня в сон.

* * *

Вставать с кровати становилось все труднее, но, когда это удавалось, я проводил все больше времени на веранде, сидя в шезлонге и рассматривая памятные альбомы с вклеенными в них вырезками и фотоальбомы, которые мы с Беллой составили вместе. На уик-энд к нам заглянули внуки, но боль усилилась настолько, что мне пришлось отправиться в постель. Мэдисон и Пончик сидели рядом с моей кроватью, а я старался поделиться с ними последними знаниями.

— Нам осталось быть вместе совсем немного, — сказал я. — Поэтому будьте счастливы, следуйте за своими мечтами и смейтесь вместо того, чтобы тревожиться.

— Мы так и сделаем, — заверила меня Мэдисон.

— Просто помните, что если вы умеете мечтать, то и осуществить мечту тоже будет нетрудно.

Мэдисон поцеловала меня в щеку.

— Я ничего не забуду, деда, — пообещала она. — Мы оба всегда будем помнить.

Вдруг я понял, что больше всего боюсь того, что меня забудут, и посмотрел на Пончика.

Тот кивнул мне.

— Отдавай больше, чем берешь, правильно, деда?

— Правильно, — подтвердил я.

Глаза мои наполнились слезами, и я потянулся к своим дорогим и любимым внукам, чтобы обнять их. Они стали для меня самым большим подарком в жизни.

* * *

Я окружил себя светлыми и позитивными людьми, что вкупе с моим собственным настроем дало еще семь недель жизни. Но силы мои быстро таяли.

Теперь, когда смерть стояла у моего изголовья, только Белла с ее искренней и верной душой могла приглушить страх. В конце концов я завел разговор, которого она так страшилась.

— Учитывая наши сбережения и страховку, ты сможешь выкупить закладную на дом и помочь детям закончить колледж, верно?

Она молча кивнула, не проронив ни слова.

— Мы ведь хотим, чтобы они добились большего успеха, чем Райли и Майкл, правильно?

— Они добьются, — прошептала она.

— С «Миром Диснея» все в порядке?

— Дети об этом еще не знают, но они поедут туда в феврале, во время школьных каникул.

Я улыбнулся.

— Для фонда «Завтрашний день» что-нибудь осталось?

Этот фонд оказывал финансовую поддержку детям, больным раком, и их семьям. Заболеть раком в зрелом возрасте было ужасно, но я даже представить не мог страдания родителей, ребенка которых постигла столь жестокая участь. Я встречал много молодых пар, которые бросили работу и проводили дни в молитве у кроватки своего малыша. Так что помочь им надо было обязательно.

— Они будут получать чек каждый год в твой день рождения.

Я потянулся к руке жены и поцеловал ее. Она стала благословением, которого я не заслуживал, за что я буду вечно благодарить Господа.

— Я всегда буду любить тебя, — сказал я.

— Да куда же ты денешься… — ответила она и спрятала лицо на моей впалой груди.

* * *

«А ведь я мог прожить много жизней, но не успел», — подумал я и возблагодарил за это небо.

Майкла я попросил забрать мой костюм из химчистки. Он у меня всего один — темно-синий, двубортный. В молодости я называл его своим свадебным костюмом, а в последнее время именовал не иначе как похоронным. Пожалуй, будет вполне уместно, если в последний путь меня проводят именно в нем.

Я заставил Майкла пообещать, что во внутренний карман пиджака он обязательно положит четыре предмета: жемчужную сережку, сережку с морской ракушкой, лапку белого кролика и картину, которую нарисовала его дочь мелками «Крайола».

— Обещаю, — сказал он, изо всех сил стараясь быть сильным.

— Я хочу, чтобы ты отдал шкатулку детям, а что до всего остального, то я оставлю тебе инструкции.

Он кивнул.

* * *

Три или четыре дня спустя — не помню в точности, поскольку я то и дело впадал в беспамятство, — я дремал в спальне. Из кухни дальше по коридору доносились голоса взрослых. В них звучали печаль и тоска. Я пытался разобрать слова, но усталость оказалась сильнее, и я пребывал в каком-то полузабытьи.

Подняв голову, я увидел, что у кровати стоят Белла, Райли и Майкл. Они плакали, не скрывая слез. Внуков не было видно, чему я обрадовался: не хотелось, чтобы они запомнили меня таким.

Белла вложила две пилюли мне в рот и поднесла к губам стакан с водой, чтобы я запил лекарство. Физическая боль была невыносимой, но за исключением нескольких мгновений, когда она буквально слепила, так что я ничего не видел, все остальное ничуть не изменилось. Я оставался тем же человеком — вроде того, как в сорок лет вы по-прежнему ощущаете себя в душе восемнадцатилетним. И любил я так же сильно, как и тогда. Только теперь я был заперт в разрушающейся бренной оболочке, из которой не мог вырваться.

Майкл накрыл мою руку своей и попытался улыбнуться.

Я решил помочь ему.

— Не знаю, почему люди боятся смерти. На самом деле это жизнь должна пугать нас до чертиков.

Он всхлипнул, рассмеялся и заплакал уже навзрыд.

— Постарайся пробежать этот марафон, сынок, — сказал я ему. — Это было лучшее приключение, которое мне довелось пережить.

Он кивнул и вытер глаза.

— Обязательно, папа.

Райли присела на постель и погладила меня по голове.

— Ох, папочка… — прошептала она и заплакала.

— Не плачь, ангел мой, — сказал я. — Сильная любовь не может умереть. Это просто невозможно.

Она прижалась ко мне щекой и всхлипнула.

— Вот и надейся после этого на чудо… — прошептала она.

Я повернул голову так, чтобы она видела мое лицо.

— Родная, разве ты ничего не заметила? — спросил я.

Она взглянула мне в глаза, но промолчала.

— Весь прошлый год был одним сплошным чудом!

Райли кивнула.

— Смерть придет ко всем, это часть естественного порядка вещей, но отнюдь не все скажут, что им выпало прожить благословенную жизнь, как это случилось со мной, — сказал я. — В конечном счете, Райли, у нас есть любовь… и свой путь в жизни. Мне повезло с обеими.

Она улыбнулась сквозь слезы.

— И еще одно, Райли…

— Да, папа?

— В день, когда ты появилась на свет, ты получила все, что нужно для счастья. На долгие годы я забыл об этом. Не повторяй моей ошибки.

Дочь кивнула.

— Не забуду, — срывающимся голосом прошептала она сквозь слезы.

— Помни, единственный путь к миру и счастью скрыт в тебе самой… и в кресле-лежаке на веранде.

Райли поцеловала меня и выпрямилась. Майкл подхватил ее и прижал к себе.

Я перевел взгляд на Беллу, которая улыбалась сквозь слезы.

Я тоже улыбнулся.

— Все-таки доктор Райс оказалась права.

— В чем?

— Это были лучшие месяцы в моей жизни. Нет, ты только представь: я водил гоночный автомобиль, перегонял скот, провел неделю в тропическом раю с женщиной своей мечты… и жил той жизнью, которую выбрал сам. — Несмотря на боль, я не смог сдержать улыбку. — Я повидал мир, горячо любил и страдал. Единственная трагедия заключается в том, что я ждал слишком долго и начал жить только тогда, когда пришло время умирать.

— Как и все мы, — заметила она. — Так всегда бывает.

— Это неправильно, Белла. Живи.

Она тряхнула головой, показывая, что мысль о том, чтобы жить без меня, ей неприятна.

— Что ж, по крайней мере ты выполнил свой список.

— Верно, никаких сожалений… но у нас получилось и кое-что получше, — сказал я. — Мы встретили потрясающих людей и даже смогли помочь кое-кому из них. За последний год я узнал — и повзрослел как личность! — больше, чем за всю жизнь. — Я взял ее за руку. — Спасибо за то, что ты прошла по ней рядом со мной. Это было нечто, верно?

— Я бы не желала себе другой судьбы. — Она поцеловала меня. — И мы еще с тобой станцуем.

— Станцуем? — переспросил я.

— Помнишь, мы говорили с тобой об этом в ночь годовщины нашей свадьбы?

Я вспомнил и подмигнул ей.

— Можешь не сомневаться, обязательно станцуем.

* * *

Я всегда любил грозу, когда разбушевавшаяся стихия напоминает нам о месте, которое мы занимаем во вселенной. Полагаю, меня привлекало буйство природы, прекрасной и неукротимой в своем первозданном гневе. И перед тем как покинуть этот мир, мне хотелось еще разок полюбоваться грозой.

На следующий день, когда на землю уже опустились сумерки, воздух вдруг застыл и наступила тишина, какая бывает только перед бурей. Словно испугавшись, солнце исчезло, скрылось за стеной черных туч, огромных и бескрайних, как табун разъяренных буйволов. Стремительно похолодало, и первые капли дождя звонко ударили по подоконнику. Медленно и осторожно черные тучи подползли со всех четырех сторон и надвинулись, создавая идеальные условия для великолепного в своей красочной зрелищности представления.

Улыбнувшись, я попросил Беллу:

— Ты не могла бы раздвинуть занавески и открыть окно?

Она выполнила мою просьбу.

Ветвистая молния — средоточие чистой энергии, соединяющей землю с небесами, — зигзагом ударила из скопища теней над головой. На краткий миг она залила ослепительным светом все небо и высветила страх в печальных глазах моей жены. Еще через один удар сердца устои мироздания потряс раскат грома.

С ревом танковой армады, катящейся по бескрайней пустыне, мать-природа перешла в наступление, сотрясая землю своей яростью. С шипением и треском зазмеились еще молнии. А я ждал очередного оглушительного раската. И он пришел. А за ним накатился еще один, эхом вторя первому, и порыв сырого ветра принес с собой облегчение. Шипение, треск, раскат… Шипение, треск, раскат… Глаза мои наполнились слезами. «Мне будет не хватать этого», — подумал я.

На мгновение мир застыл, а потом на подоконник водопадом обрушился ливень, промочив его до нитки.

Белла с любопытством смотрела на меня.

— Теперь можно закрыть окно, — сказал я. — Спасибо тебе.

Она села на кровать и взяла меня за руку.

— Давай не терять друг друга из виду, хорошо? — прошептала она. Это были ее последние слова в тот дождливый день, когда мы встретились впервые.

— Хорошо, — попытался ответить я, проваливаясь в бездну беспамятства, где меня поджидал вечный покой.

Вдруг показалось, что мне снова шесть лет и я лежу на мягких фланелевых простынях, а мать заботливо укрывает меня одеялом. Дрожь пробежала по моему телу, но не от холода, а от радости, и на меня внезапно снизошло умиротворение.

Мне больше нечего было желать. Я сказал все, что хотел. С моей семьей все было в порядке. И с остальным миром тоже.

На меня навалилась усталость: я устал странствовать, устал бороться… Настало время отдохнуть, и я решил не противиться. За окном сверкнула молния, прогремел гром… Я улыбнулся. Сон властно манил меня. Кажется, я сделал глубокий вдох, может быть, даже два, а потом выдохнул в последний раз…

* * *

Тех, кто переступал порог похоронного бюро, приветствовал коллаж из улыбающихся фотографий. Многие из них были сделаны во время последних тринадцати с половиной месяцев жизни Дона ДиМарко. Глаза его светились жизнью, а улыбка никогда прежде не выглядела ярче.

Людей собралось неожиданно много, были здесь и те, кто пришел из уважения к Райли и Майклу. В первом ряду сидела Беатриса Горан, сплетница-соседка.

Сверкающую лысину отца Эдуардо Принсипато окружал венчик седых волос, а на губах играла неизменная улыбка. Его голубые глаза с восторгом смотрели на мир, а акцент безошибочно выдавал в нем уроженца «Библейского пояса». Он прочел несколько заупокойных молитв о бессмертной душе Дона ДиМарко и был предельно искренен.

Поминальные речи некоторых гостей, близко знавших покойного, заставили женщин в задних рядах сначала утереть слезы, а потом и расплакаться. Джимми Смитон сказал:

— Хотя я был знаком с Доном недолго, мне ясно, почему он производил на людей такое впечатление. Разговаривая с Доном, они ощущали исходящие от него радушие и заботу. Каким-то непостижимым образом ему удавалось сделать так, что в его обществе все чувствовали себя легко и непринужденно. Особенно мне нравился его дар рассказчика и тонкое чувство юмора. И при каждом разговоре — хотя Дон наверняка не согласился бы с этим — он передавал собеседнику частичку своей мудрости, всегда находя слова поддержки и одобрения. Мне будет недоставать Дона. Мне будет недоставать его физического присутствия, но память о нем останется жить. Он и вправду был удивительным человеком. И, думая о Доне, я благодарен судьбе за то время, что знал его.

Следующим к кафедре подошел Майкл, и в зале воцарилась тишина.

— «Так много людей вокруг просто сидят и ждут смерти, — говорил мой тесть, — но, когда вы принимаете сознательное решение жить, во всей вселенной не найти приключения лучше». — Майкл поднял голову. — «Это всего лишь одна жизнь, — говорил он, — моя, и, когда она закончится, мне останется лишь надеяться, что я все-таки сумел помочь кому-то еще».

По толпе собравшихся прокатился негромкий шум одобрения.

Майкл развернул лист бумаги.

— Это письмо написано моим тестем… и он просил меня прочесть его вам.

Тишина в зале стала осязаемой.

— «…моим друзьям у МакКаски: спасибо за шутки и смех, которыми вы делились со мной. Я буду скучать по каждому из вас».

Все мужчины склонили головы в знак уважения.

— «…моему брату Джозефу: мы виделись нечасто, но ты — мой брат, я всегда уважал тебя и равнялся на тебя. И не намерен отказываться от этого сейчас».

Потрепанный жизнью громила с солидным брюшком кивнул.

— «…Дьюи, моему брату — не по крови или праву наследования, а по выбору: мне дорога каждая минута, которую мы провели вместе. Надейся и верь, брат».

Отекшее лицо Дьюи озарилось улыбкой.

— «…моему зятю Майклу: ты стал для меня сыном, которого у меня никогда не было, и я хочу поблагодарить тебя за то, что ты так хорошо заботишься о моей дочери и внуках. Продолжай и дальше в том же духе».

Майкл на мгновение умолк, чтобы справиться с волнением, и улыбнулся жене.

— «…моей дочери Райли: ты по-прежнему остаешься моим самым большим счастьем и удачей в жизни. Знай, что я всегда рядом с тобой».

Молодая женщина вытерла слезу.

— «…моим прекрасным внукам, Мэдисон и Пончику: не бойтесь мечтать, и тогда мечты обязательно сбудутся. И еще: не будьте такими глупцами, как я, не ждите конца жизни, чтобы начать получать удовольствие от тех волшебных и невероятных моментов, что ждут вас впереди. Следуйте зову своего сердца. Оставайтесь верными себе и знайте: какой бы путь вы ни выбрали, я уже горжусь вами». — Майкл помолчал. — «Да, и спасибо за то, что не заглянули в коробку раньше времени, теперь она ваша».

Майкл выпрямился, чтобы совершить последний рывок.

— «…и любви всей моей жизни: спасибо за то, что любила меня, Белла. Мне не нужно было большего, я никогда не осмелился бы даже мечтать о таком. Ты благословила мою жизнь своим присутствием. Ты — биение моего сердца, я не смог бы жить без тебя. Вспоминай об этом каждый вечер, ложась спать».

Кивнув, Белла подняла глаза к небу, по лицу ее текли слезы.

* * *

На приеме после похорон члены семьи и друзья съели яблочный пирог и вволю посмеялись, вспоминая шутки и рассказы Дона. Празднование его жизни вышло достойным и как нельзя более уместным. Они вернулись домой, и Майкл, едва сдерживая слезы, сказал матери:

— Папа взял с меня слово, что я вложу четыре предмета во внутренний карман его пиджака… жемчужную сережку, сережку из морской ракушки, лапку белого кролика и рисунок, на котором изображен он сам, Мэдисон и Пончик. — Майкл помолчал. — Он сказал, что однажды пообещал присмотреть за сережкой, поэтому забирает ее с собой.

Белла и Райли переглянулись. Обе ничего не знали об этом. Обнявшись, они заплакали.

Потом Майкл достал драгоценную деревянную шкатулку своего тестя.

— Деда просил меня передать ее вам, малышня.

Они шагнули вперед, чтобы получить долгожданный и давно обещанный подарок.

Майкл протянул им шкатулку.

— Здесь лежит то, чем ваш деда дорожил больше всего на свете. — Голос его дрогнул и сорвался.

Дети наконец открыли шкатулку. Внутри не оказалось ничего, кроме пачки фотографий. Здесь были и моментальные снимки, сделанные «Полароидом», и обычные глянцевые цветные фото. Мэдисон развязала ленту и начала их просматривать. Фотографии начинались с ее рождения. И на каждой был запечатлен кто-нибудь из них или оба и улыбающийся деда. На некоторых они весело обнимались. На других — смеялись. Мэдисон подняла голову, посмотрела на плачущих родителей и бабушку, потом перевела взгляд на Пончика.

— Это время, которое мы провели вместе! — воскликнула она. — Именно им деда дорожил больше всего на свете… Тем временем, которое мы провели вместе!

Когда плач и всхлипы немного стихли, а руки устали от объятий и разжались, Райли, Майкл и дети пожелали Белле спокойной ночи и пообещали приехать на уик-энд.

* * *

В доме воцарилась мертвая тишина. Она была гнетущей, полной тоски и печали. Не находя себе места, Белла решила заняться уборкой, чтобы дать выход снедавшему ее напряжению и нервной энергии.

Шум пылесоса составил ей компанию. Вдруг она заметила что-то под батареей отопления и, выключив пылесос, наклонилась, чтобы рассмотреть находку повнимательнее. Фрагмент головоломки оказался у Беллы в руке прежде, чем она успела сообразить, что это такое.

— Господи… — вырвалось у нее.

Она направилась к столу и вложила последний фрагмент головоломки на место.

— За тебя, родной мой, — прошептала она, — теперь картинка сложилась полностью.

Слезы текли у нее по лицу, а сердце, переполненное любовью, разрывалось от горя и тоски, стремясь вновь оказаться рядом с Доном.

Читатели часто говорят, что та или иная книга изменила их жизнь. Но что значат книги для писателей? Стивену Манчестеру, вернувшемуся на родину в 1991 году после военной операции «Буря в пустыне», его книги помогли победить в себе разрушительных демонов войны и обрести душевное спокойствие. Спустя двадцать пять лет Стивен Манчестер — счастливый муж, любящий отец четверых детей и успешный писатель, автор шестнадцати книг о любви, дружбе, о вечных семейных ценностях, ради которых стоит побороться настоящему мужчине. Об этом и лучший его роман — «Год длиною в жизнь»…

Выйти за рамки повседневности, ценить каждый миг, подаренный судьбой, время, проведенное с близкими, наполнить жизнь яркими красками, следовать за мечтами и проживать каждый день, словно он последний…

Дон ДиМарко — обычный человек: однолюб, отец двоих уже взрослых детей, работяга, любитель посидеть перед телевизором с бутылочкой пива или собрать паззл, — считал выход на пенсию началом новой, размеренной и счастливой жизни. Приговор врачей — рак — стал настоящим ударом. Перед ДиМарко нелегкий выбор — провести несколько лет в больнице в безнадежной борьбе или прожить всего один год, успев воплотить заветные мечты, оживить увядшие под грузом ежедневных проблем чувства, простить и обрести прощение. Сможет ли он, успеет ли выполнить все пункты своего безумного плана, чтобы с чистым сердцем признаться себе, что все кусочки паззла его жизни теперь на своих местах?

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Дон — имя главного героя, сокращение от «Дональд», т. е. внука назвали в его честь. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

День отца — праздник, который в США отмечается в третье воскресенье июня.

3

Здесь: прозвище по принципу от обратного.

4

В США такое правило — изображать на календарях самую красивую девушку месяца (Мисс Октябрь, Мисс Апрель и т. д.).

5

«Вдовья дорожка» или «вдовья палуба» — огражденная площадка или помост (нередко с куполом) на крыше прибрежного дома.

6

Сошествие Святого Духа (Троица) — один из главных христианских праздников и празднуется у православных на пятидесятый день после Пасхи.

7

Морские ириски — конфеты, впервые придуманные еще в 1880 году в Атлантик-Сити. Своим названием они обязаны тому, что начали продаваться в приморских городах.

8

Конвертибль — автомобиль с откидывающимся верхом.

9

Здесь: без продавца, т. е. взял товар и честно расплатился самостоятельно.

10

Речь идет о компьютерном сленге GIGO («garbage in, garbage out»), в дословном переводе означающем: «мусор на входе — мусор на выходе». То есть, задав бессмысленный вопрос или введя бессмысленный набор информации, в ответ получаешь такую же бессмыслицу. Врач просто применила ее к повседневной жизни.

11

Нам — принятое в англоязычной среде (особенно среди ветеранов) жаргонное сокращение от «Вьетнам».

12

ПТСР (посттравматическое стрессовое расстройство) — психическое расстройство, возникающее в ответ на психическую или физическую травму, когда непосредственное стрессовое воздействие травмы уже закончилось (трансформировалось). Проявляется страхом и дисфорией, депрессией, замкнутостью, псевдоаутистическими симптомами.

13

Четвертое июля — День независимости США, когда в небо запускают фейерверки и устраивается артиллерийский салют.

14

Вьетконг, или Национальный фронт освобождения Южного Вьетнама — военно-политическая организация в Южном Вьетнаме в 1960–1977 гг., являвшаяся одной из воюющих сторон во Вьетнамской войне.

15

Служба К-9 — подразделение полиции, использующее в работе служебных собак (в армии тоже).

16

По Фаренгейту (около 10 градусов по Цельсию).

17

День памяти — День памяти павших, начиная с Гражданской войны в США (1861–1865). Отмечается 30 мая.

18

Страховая медицинская организация. В США подобные организации являются посредниками между пациентами и медицинскими учреждениями (больницами, центрами и даже отдельными врачами).

19

Свободный микрофон — популярное во всем мире выступление любого желающего перед аудиторией (юморески, деловые проекты, презентации, стихи и проч.).

20

То есть курил отец, а Дону приходилось дышать табачным дымом.

21

Дурацкий колпак — бумажный колпак, который надевали на голову самому ленивому и нерадивому ученику.

22

Характерные особенности зубов в каждом возрастном периоде стоматологи разделяют на четыре «времени года». Зубы бабушки правильнее было бы назвать «зимними», но Дон, вероятно, хочет сказать, что в силу возрастных изменений они стали разноцветными. (Примеч. ред.)

23

Шоссе 66 (трасса 66) — одна из самых популярных исторических автомагистралей США, известная также как «Мать дорог», «Главная улица Америки», «Большая диагональная дорога» и «Шоссе Уилла Роджерса».

24

Casita — домик (исп.).

25

Гасиенда — имение, усадьба, ферма.

26

Ковбой (англ.: cow — корова, boy — парень). Слияние этих двух слов обозначает пастуха, гуртовщика, погонщика скота, в переносном смысле — отчаянного и безрассудного человека.

27

Царь Тут — в англоязычной среде — Тутанхамон, фараон Древнего Египта.

28

УКПМ — Управление по санитарному контролю за качеством пищевых продуктов и медикаментов.

29

Золотые арки — здесь: имеется в виду реклама ресторана быстрого питания «Макдональдс» с желтыми дугами буквы M на красном фоне.

30

«Как есть, где есть» — условие, подразумевающее продажу в текущем состоянии без каких-либо гарантий по качеству, комплектности и пригодности для использования в каких-либо целях.

31

Пенсильвания-авеню, 1600 — по этому адресу в Вашингтоне располагается Белый дом, официальная резиденция президента США.

32

В древние времена у африканских племен существовал обычай изменять форму черепа младенцев, так что в результате головы приобретали самые невообразимые формы.

33

Современный пау-вау — специфическое мероприятие, на которое американцы и индейцы собираются, чтобы танцевать, петь, общаться, обсуждать индейскую культуру. Название мероприятия произошло из языка нарраганзеттов от слова powwaw, означающего «духовный лидер».

34

Труппа — здесь: группа исполнителей, которые играют на большом, специально сработанном для этой цели барабане и поют индейские и народные песни. Иногда такую труппу называют просто — «барабан».

35

Круг — здесь: семья, род. По индейским верованиям, сила круга позволяет разделить друг с другом сердце. И жить, соответственно, тоже нужно в гармонии с кругом жизни.

36

Спасательный круг — идиоматическая игра слов, означающая валики жира на животе и боках.

Content

Стивен Манчестер
Год длиною в жизнь

От автора

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Примечания