Рой Викерс

Департамент нераскрытых дел

Сборник

Roy Vickers

DEPARTMENT OF DEAD ENDS

MURDER WILL OUT

Печатается с разрешения литературных агентств Curtis Brown UK и The Van Lear LLC.

Серия «Золотой век английского детектива»

© Roy Vickers, 1949, 1950

© Перевод. Т. А. Осина, 2016

© Перевод. В. И. Агаянц, 2016

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

* * *

Рой Викерс (настоящее имя – Уильям Эдвард Викерс, 1889–1965) – классик британского детектива, автор более 60 романов. Однако по-настоящему обессмертили его имя знаменитые рассказы о Джордже Рейсоне, талантливом детективе из Департамента нераскрытых дел Скотленд-Ярда, сначала публиковавшиеся в знаменитом журнале «Парсонс магазин», а потом составившие сборники 1947 и 1949 гг.

Департамент нераскрытых дел

Посвящаю Д. Л.К., художнику в жизни, чье интеллектуальное и эмоциональное мужество рождает глубокое знание и сочувственное понимание людей – в том числе и тех несчастных, кто трагическим образом опустился до убийства

Резиновая дудка

[1]

Глава 1

Если бы вы пришли в Скотленд-Ярд и спросили, где находится департамент нераскрытых дел, то скорее всего услышали бы серьезный и искренний ответ: такого отдела в лондонской полиции не существует, потому что в наши дни он носит иное название. Но даже если департамент уже не занимает отдельного помещения, можете не сомневаться, что дух его по-прежнему витает над теми многочисленными папками с отчетами, рапортами и протоколами, которыми мы по праву гордимся.

Департамент нераскрытых дел начал свое существование в овеянную духом свободы эпоху короля Эдуарда VII и собрал у себя все, от чего отказались другие подразделения полиции. Например, тщательно зарегистрировал улики, обладавшие досадным свойством доказывать невиновность очевидно виновного человека. Полки департамента ломились от экспонатов, которые должны были попасть в «Черный музей», но по каким-то неведомым причинам не попали. Его фотографии непрестанно раздражали молодых амбициозных следователей, напоминая о необходимости создания портретной галереи мошенников и преступников всех мастей.

Департамент безотказно принимал неравнодушных добровольцев, стремившихся помочь полиции собственными неуместными наблюдениями и абсурдными версиями. Пропуском, как правило, служила письменная рекомендация ответственного за рассмотрение дела старшего офицера, указывавшая на нелепость предоставленных сведений.

С точки зрения стандартной логики и здравого смысла папки департамента хранили никому не нужную дезинформацию, а сотрудники полагались главным образом на внезапное озарение и неожиданную догадку. Однажды убийцу повесили в результате банального каламбура, основанного на его имени.

В обязанности департамента нераскрытых дел входило выявление соответствий между людьми и предметами, не имеющими определенной логической связи. Иными словами, деятельность сотрудников представляла собой полную противоположность научному расследованию. Детективы полагались исключительно на случайность, способную нейтрализовать ту удачу, благодаря которой преступник так часто ускользает от полиции. Нередко одно дело смешивалось с другим, а правильный вывод следовал из ошибочного рассуждения.

Именно так произошло в истории с Джорджем Манси и его резиновой дудкой.

Прошу заметить, что резиновая дудка не имеет ни малейшей логической связи ни с самим Джорджем Манси, ни с убитой им женщиной, ни с обстоятельствами убийства.

Глава 2

До двадцати шести лет Джордж Манси жил в Чичестере на средства от аптеки, которую умело содержала миссис Манси, его овдовевшая матушка и управляющий с двумя помощниками, такими же как сам Джордж. О ранней юности героя нам известно только то, что в школе он получил стипендию, рассчитанную на три года, но отмененную уже в конце первого семестра – судя по всему, не за плохое поведение. Несколько раз подряд молодой Манси проваливал экзамен на лицензию фармацевта, а потому в аптеке отвечал за продажу мыла, грелок и фотореактивов.

Жалованье составляло два фунта в неделю. По субботам Джордж отдавал всю сумму матери, а та неизменно возвращала ему пятнадцать шиллингов на карманные расходы. В средствах сына она не нуждалась, а деньги принимала исключительно ради поддержания его уверенности в себе. Джордж в свою очередь не замечал, что матушка покупает ему одежду и оплачивает другие расходы.

Мистер Манси не имел друзей и очень мало интересовался радостями жизни, которые, как правило, вызывают интерес у молодых людей. Почти все свободное время он проводил с матерью, к которой питал глубокую привязанность. Обходительная, но властная особа, кажется, даже не замечала, что преданность сына граничит с ребячеством, а тому нравилось, что матушка принимает за него решения и даже несколько ограничивает личную свободу.

После смерти миссис Манси Джордж бросил работу в аптеке и около восьми месяцев словно лунатик бродил по Чичестеру. Затем бизнес был продан, завещание утверждено, и в непосредственное распоряжение молодого человека поступила сумма в размере восьмисот фунтов. Еще две тысячи фунтов ожидались по истечении трех месяцев. Судя по всему, эту часть юридической процедуры наследник не понял, поскольку о получении двух тысяч так и не заявил. Адвокатам не удавалось найти его до тех пор, пока имя не появилось в газетах. Деньги, таким образом, остались нетронутыми и пригодились для защиты в суде.

Молодой человек казался вполне нормальным, хотя заметно отставал в развитии. Наглядным доказательством этого факта служило то обстоятельство, что на стенах его комнаты красовались фотографии актрис и портреты неизвестных соблазнительных девиц, вырезанные из еженедельников определенного толка. Уезжая, мистер Манси наивно оставил всю эту картинную галерею пожилой поварихе – в качестве прощального подарка.

Джордж забрал восемьсот фунтов банкнотами и золотом и, без сожаления расставшись с родным домом, отправился в Лондон, где остановился в районе Пимлико, в дешевом, но респектабельном пансионе, и принялся провинциально, неуклюже познавать жизнь.

Это был тот самый год, когда весь Лондон насвистывал мелодии из оперетты Легара «Веселая вдова», а название Театра Дейли было у всех на слуху. Руководствуясь чьей-то случайной рекомендацией, мистер Манси забрел в театр и купил билет в бельэтаж.

Сезон только начинался, а потому логично предположить, что, сидя в ложе в повседневном костюме, купленном в магазине готовой одежды, молодой человек чувствовал бы себя крайне неловко, если бы рядом не оказалась особа, тоже одетая в неподходящее платье.

Особу эту звали мисс Хильда Колмер. В свои сорок три года она не обладала ни малейшей физической привлекательностью, но одета была аккуратно и со вкусом, хотя и старомодно.

Со временем департамент нераскрытых дел получил исчерпывающую историю странного ухаживания.

Знакомство этих не вполне обычных людей завязалось своеобразно, с беседы после спектакля, в тесноте и толчее театрального фойе, причем инициативу взяла на себя мисс Колмер.

– Если позволите обратиться без формального знакомства, то замечу, что мы оба не слишком вписываемся в общую картину.

Ответ мистера Манси прозвучал несколько неожиданно:

– Совершенно не вписываемся! Собираетесь ли вы прийти сюда снова?

– Конечно! Постоянно сюда хожу. Иногда дважды в неделю.

В течение следующих четырнадцати дней оба трижды посмотрели «Веселую вдову», однако на двух первых спектаклях так и не встретились. После третьего, выпавшего на субботний вечер, мисс Колмер пригласила мистера Манси прогуляться следующим утром в Баттерси-парк.

На лоне природы оба избавились от смущения и с внезапной легкостью завязали дружеские отношения. Джордж принял приглашение на ленч. Мисс Колмер привела гостя в удобный, хорошо обставленный особняк из восьми комнат, где обитала вместе с пожилой тетушкой, которую поддерживала материально. Помимо собственного дома новая знакомая располагала годовым доходом в шестьсот фунтов, надежно обеспеченным ценными бумагами, однако все эти обстоятельства не имели значения для Джорджа Манси, поскольку из своих восьмисот фунтов он еще не истратил и пятидесяти, а о женитьбе на мисс Колмер в это время не помышлял.

Глава 3

Ни он, ни она не имели постоянного занятия, так что могли встречаться в любое время. Мисс Колмер вызвалась показать Джорджу Лондон. Строевым шагом она прогнала Джорджа по Тауэру, Британскому музею и прочим обязательным для посещения достопримечательностям, попутно зачитывая вслух соответствующие отрывки из путеводителя. Ни в театры, ни в мюзик-холл они не ходили, поскольку мисс Колмер считала эти заведения фривольными и легкомысленными («Веселую вдову» она считала оперой и на этом основании причисляла к явлениям культуры, а не к развлечениям). Удивительно, но мистеру Манси такое начало понравилось.

Не приходится сомневаться, что чопорная старая дева, на шестнадцать лет старше его самого, затронула в душе Джорджа некую чувствительную, особенно отзывчивую струну, однако ни в малейшей степени не импонировала той части его натуры, которая отвечала за расклейку по стенам спальни фотографий неотразимых красавиц.

На «Веселую вдову» мисс Колмер больше не ходила, однако Джордж время от времени посещал Театр Дейли в одиночестве. Дело в том, что оперетта Легара зримо воплощала его сокровенные мечты. Можно предположить, что молодой человек представлял себя мистером Джозефом Койном, который в образе князя Данило из вечера в вечер отвергал прекрасную Соню только для того, чтобы в финале та с неудержимой страстью бросилась в его пламенные объятия. Опасная фантазия для скромного молодого человека из провинции, уже начавшего терять стеснительность!

Не следует удивляться, что остатки стеснительности стремительно растаяли в тот момент, когда однажды, проводив мисс Колмер, в пятидесяти ярдах от ее дома Джордж встретил молодую горничную, вышедшую, чтобы отправить письмо. Возможно, девушка мало походила на мисс Лили Элси[2] в роли Сони, однако в белом чепчике с лентами по тогдашней моде выглядела прелестно. К тому же она мило улыбалась, держалась естественно и свободно, а разговаривала вполне дружелюбно.

Разумеется, это была Этель Фербрасс. Мистеру Манси она уделила не больше пяти минут. Очень короткий диалог со стороны может показаться слегка странным.

– Такая хорошенькая девушка и в прислугах! Когда у вас свободный вечер?

– Завтра после шести. А вам-то что за дело?

– Буду ждать на углу. Честное слово.

– В обещании участвуют двое. Меня зовут Этель Фербрасс, если угодно. А вас?

– Данило.

– Надо же! Что за чудное имя! Данило… а дальше?

Джордж не предполагал, что придется срочно придумывать фамилию, и нашелся не сразу. Назваться Смитом или Робинсоном было неловко, а потому он ответил коротко:

– Князь.

Надо заметить, что живым воображением Джордж не отличался. Встретившись с мисс Фербрасс следующим вечером, он не придумал ничего лучше, как повести ее на «Веселую вдову», и даже совершил глупость, купив программку. Однако имен героев Этель так и не прочитала. Едва открылся занавес, внимание ее сосредоточилось на мисс Лили Элси, на которую, как ей казалось, она была похожа (в то время так думали все хорошенькие девушки). Мистера Койна и его героя она попросту не заметила. А ведь если бы задумалась о странном совпадении имен, то смогла бы заподозрить нового знакомого в обмане. И в этом случае мистер Манси получил бы возможность благополучно дожить до глубокой старости.

Однако она ни о чем не задумалась.

Глава 4

Этель Фербрасс полностью соответствовала созданному фантазией Джорджа идеальному женскому образу. Жизнь становилась все слаще. При этом ничто не мешало молодому человеку при свете дня наслаждаться дружбой с мисс Колмер, утонченные радости которой ни в малейшей степени не зависели от его влюбленности в прелестную горничную.

В начале сентября Этель получила отпуск и провела две недели в Саутенде в обществе Джорджа. При этом мистер Манси ежедневно писал мисс Колмер длинные письма и подробно рассказывал, как заменяет аптекаря – давнего приятеля матушки, отбывшего на отдых. Он действительно устроил так, что ответные послания приходили в местную аптеку. Мисс Колмер адресовала корреспонденцию Джорджу Манси, в то время как в отеле пара зарегистрировалась под именем мистера и миссис Князь.

Таким образом, вымышленный князь Данило превратился в свободного, не скованного цепями условностей господина и почувствовал себя в новой роли вполне уверенно. Для Этель Фербрасс, несомненно, настало счастливое время. Щедрый спутник снял апартаменты. (Подумать только, собственная ванная! Можно наслаждаться сколько душе угодно!)

Джордж арендовал для подруги машину с шофером – тогда это удовольствие стоило десять фунтов в день. Угощал шампанским всякий раз, когда хотелось пить, и покупал немыслимо дорогие подарки.

Удивительно, что по окончании отпуска Этель все-таки вернулась к прежней работе. Но вернулась. Душа ее не ведала корысти.

В Лондоне мистер Манси с удовольствием встретился с мисс Колмер. Бесконечные дружеские прогулки возобновились, как и почти ежедневные визиты во время ленча или обеда, что оказалось весьма кстати, поскольку небольшое приключение в Саутенде пробило ощутимую брешь в оставленном матушкой капитале.

Уходить из уютного дома пораньше ради нескольких минут наедине с Этель уже не хотелось. После двух недель совместной жизни короткие встречи утратили прежнее очарование, к тому же прелестная горничная посвящала Джорджу свободные вечера и воскресенья (правда, последние предполагали досадную необходимость пространно лгать, объясняя мисс Колмер причину отсутствия).

В середине октября мистера Манси снова неудержимо потянуло на «Веселую вдову». Дурной знак, свидетельствующий, что мечта угрожала в очередной раз затмить реальность. Этель тем временем утратила радость жизни, часто плакала и досаждала угрюмым ворчанием.

В начале ноября мисс Фербрасс представила чрезвычайно веские аргументы в пользу скорой свадьбы, разговоры о которой прежде отодвигались в туманное будущее.

К этому времени Джордж, уже отчаянно устав от назойливой подруги, все чаще обдумывал возможность покинуть ее в затруднительном положении. Кажется достаточно странным, что только угроза Этель рассказать обо всем мисс Колмер заставила Джорджа смягчиться, сделать хорошую мину при плохой игре и все-таки жениться.

Глава 5

Туманным утром Джордж и Этель заключили брак в расположенном на Генриетта-стрит регистрационном бюро, однако жених записался не под собственным именем, а под псевдонимом Данило Князь. На свадьбу из Банбери приехали мистер и миссис Фербрасс. Родителям затея не понравилась, хотя с точки зрения положения дочки в обществе союз можно было рассматривать как шаг на следующую ступеньку социальной лестницы.

– Где же собираетесь провести медовый месяц? – осведомилась миссис Фербрасс. – Конечно, если вообще планируете медовый месяц.

– Поедем в Саутенд, – ответил лишенный воображения Джордж и действительно во второй раз повез жену в Саутенд.

Апартаменты уже утратили актуальность, а потому пара остановилась в маленьком семейном отеле. Джордж начал неразумно ревновать к постояльцам, хотя те всего лишь проявляли любезность к несчастной молодой женщине. В самую отвратительную погоду он таскал жену на прогулки, так что в конце концов простудился. Настойка эвкалипта и горячий пунш превратились в основные атрибуты приморского городка, в сознании Этель прочно связанного с шампанским и душистой солью для ванн. Однако, несмотря на неприятности, пришлось провести в Саутенде ровно две недели, так как Джордж снова сказал мисс Колмер, что замещает знакомого аптекаря.

По имеющимся в департаменте нераскрытых дел сведениям, пара покинула город тридцатого ноября в три пятнадцать, первым классом. Поезд следовал до Лондона без остановок и, как правило, пользовался популярностью, однако в этот день пассажиров набралось не больше дюжины. В одном из вагонов первого класса не оказалось никого, кроме мужчины с маленьким ребенком, закутанным в красную шаль. Этель хотела разместиться в его купе – должно быть, в тайной надежде на то, что попутчик попросит помощи в обращении с младенцем, – однако Джордж не собирался заниматься детьми прежде, чем отцовские обязанности станут абсолютно неизбежными, и пара устроилась в другом купе.

В отличие от мужа Этель с радостью готовилась к предстоящей роли матери. Перед отъездом из Саутенда она зашла в один из тех небольших магазинчиков, что рассчитаны на торговлю летом, однако чудесным образом продолжают работать даже зимой, и вернулась оттуда с объемистым пакетом, который тотчас и открыла в напрасной надежде развеселить Джорджа.

В пакете оказались игрушки: детское ведерко, несоразмерно маленькая деревянная лопатка, такая же крошечная лодочка и резиновая дудка, оплетенная красной и синей шерстью. Дудка предназначалась для детей и, чтобы не поранить нежные десны, была изготовлена из резины. Мундштук скрывал небольшое устройство, издававшее резкий, раздражающе громкий звук.

Этель приложила дудку к губам и дунула.

Возможно, в эту минуту она представила, как то же самое делает ее ребенок, а возможно, после печального медового месяца бедняжка отчаянно пыталась развеять грусть в надежде, что муж обратит на нее внимание и примет участие в шутливой игре. Однако факты доступны нам исключительно в изложении Джорджа.

«Я сказал: «Не шуми, Этель, я читаю». Или что-то в этом роде. А она ответила: «Хочу поиграть, чтобы развеселиться». И снова начала дуть. Поэтому я схватил дудку и выбросил в окно. Больно я ей не сделал; как показалось, она даже не особенно обиделась. Ссоры не возникло, и до самого Лондона я продолжал читать газету».

На станции Фенчерч-стрит супруги получили багаж и ушли с вокзала. Возможно, пакет с игрушками Этель оставила в вагоне, потому что больше о нем ничего не было слышно.

Во время уборки в поезде под сиденьем одного из купе первого класса было обнаружено закутанное в красную шаль тело ребенка. Как установили впоследствии, младенец не был намеренно убит, а умер относительно естественной смертью, от судорог. Однако прежде, чем это выяснилось, Скотленд-Ярд начал поиски человека, вошедшего в поезд с ребенком на руках, подозревая его в убийстве.

Путевой рабочий обнаружил на рельсах резиновую дудку и сдал в полицию. Детективы прочесали магазины Саутенда и узнали, что в городе была продана одна-единственная резиновая дудка, а купила ее неизвестная продавцу молодая женщина. На этом ниточка оборвалась.

Резиновая дудка поступила в департамент нераскрытых дел.

Глава 6

Когда медовый месяц подошел к концу и пара вернулась из Саутенда, от доставшейся в наследство солидной суммы осталось всего-навсего сто пятьдесят фунтов. Мистер Манси привез жену в меблированные комнаты на Ледброк-Гроув, а спустя несколько дней снял квартиру и обставил мебелью, купленной за тридцать фунтов.

Судя по всему, нетактичных вопросов о деньгах Этель не задавала. Каждое утро сразу после завтрака Джордж уходил из дома, якобы на работу, а на самом деле бесцельно скитался по Уэст-Энду до того часа, на который была назначена встреча с мисс Колмер. По воскресеньям он по-прежнему любил приходить в Баттерси на ленч, только теперь история получила зеркальное отражение: всякий раз предстояло придумывать новую замысловатую ложь для Этель.

– В последнее время ты очень изменился, Джордж, – заметила мисс Колмер в одно из воскресений после ленча. – Подозреваю, что у тебя интрижка с балериной.

Мистер Манси не очень ясно представлял, кто такая балерина, однако слово звучало внушительно и в то же время безнравственно, поэтому, чтобы окончательно не утонуть во лжи, ответил:

– Она не балерина, а бывшая горничная.

– Это не важно. Все, что меня интересует, это любишь ли ты ее, – продолжила мисс Колмер.

– Нет! – честно признался Джордж.

– Жаль, что тебе, так преданному науке, приходится тянуть такой груз. Право, Джордж, почему бы не избавиться от этой женщины?

Действительно, почему? Джордж удивился, что простая мысль не пришла в голову ему самому: ведь достаточно сменить место жительства, перестать называть себя смешным именем Данило Князь, и главная проблема жизни разрешится сама собой. Оставалось только вернуться на квартиру и собрать вещи.

Этель встретила мужа с неожиданной горячностью:

– Ты сказал, что собираешься на воскресное собрание Общества психологической взаимопомощи, а на самом деле встречался в Баттерси-парке со своей мисс Колмер. Да-да, я все время за тобой следила! А потом пошел к ней домой. Теперь я даже знаю адрес: Лорел-роуд, пятнадцать. Ума не приложу, чем тебя так зацепила эта высохшая старая дева! Пора бы ей узнать – и я намерена немедленно об этом сообщить, – что неприлично зариться на чужого мужа!

Поскольку Этель уже поспешно надевала пальто и шляпу, Джордж бросился к ней, чтобы остановить. Под ноги попалась комфорка, ставшая ненужной после установки новой газовой плиты и превратившаяся в хлам, который следовало бы выбросить уже несколько недель назад, но Этель использовала ее в качестве подставки для утюга.

Понимая, что если она пойдет к мисс Колмер и устроит скандал, то ему уже никогда не удастся вернуться в уютный дом, Джордж схватил тяжелую комфорку, толкнул Этель на кровать и несколько раз подряд с силой стукнул по голове. После этого нашел все имевшиеся в доме полотенца и другие тряпки, засунул под кровать, тщательно вымылся, собрал чемодан и ушел.

Вернувшись в свою прежнюю квартиру, он объявил, что намерен там жить, после чего отправился в Баттерси, как раз к ужину.

– Я последовал твоему совету, – заявил он мисс Колмер. – Откупился. Больше она не побеспокоит.

В понедельник утром газеты сообщили об убийстве, так как в воскресенье вечером жильцы из квартиры этажом ниже вызвали полицию. Началась охота на человека по имени Данило Князь.

Во вторник родители убитой дали показания, а в среду ее история появилась в утренних газетах:

«16 ноября 1907 года наша дочь вышла замуж за Данило Князя. Брак был заключен в регистрационном бюро на Генриетта-стрит. Муж сразу увез Этель в свадебное путешествие в Саутенд, где они провели две недели».

На углу Лорел-роуд собралась небольшая толпа зевак, пожелавших увидеть тот дом, где убитая работала горничной, – всего лишь в пятидесяти ярдах от дома мисс Колмер. Но даже если она и заметила необычное оживление, то никому ничего не сказала.

Спустя несколько дней в Скотленд-Ярде поняли, что найти Данило Князя не удастся. Как и предполагал Джордж, скрыться оказалось весьма несложно – достаточно просто сменить адрес, тем самым положив конец своему несчастному браку. Убийство не причинило неприятностей, поскольку на месте преступления не осталось никаких улик.

Теперь, когда уже ничто не связывало Джорджа Манси с Данило Князем, опасность ареста свелась к случайной встрече с кем-то из тех людей, которые знали его под вымышленным именем. Таковыми были хозяин отеля, официант и горничная в Саутенде, а также агент по аренде недвижимости из Ледброк-Гроув. Ну и, разумеется, родители Этель. Из всей этой компании только агент жил в Лондоне.

Адвокат, в свободное время занимавшийся статистикой, развлекаясь вычислением средних величин, пришел к выводу, что шанс Джорджа Манси быть пойманным равнялся его же шансу двадцать три раза подряд выиграть Кубок Калькутты по крикету! Однако адвокат не учел интуитивной догадки департамента нераскрытых дел, способного совершенно случайно, попасть в «яблочко».

Глава 7

Пока продолжались безуспешные поиски Данило Князя, Джордж Манси предался науке с такой бурной энергией, что уже через две недели получил место в аптеке Уолема, где возглавил прилавок с мылом, грелками, фотографическими принадлежностями и прочими полезными товарами, за что получал два фунта в неделю и небольшое комиссионное вознаграждение, добавлявшее работе интерес.

На Пасху они с мисс Колмер торжественно обвенчались. Невеста мобилизовала всех партнеров покойного отца и, к изумлению присутствующих, явилась на церемонию в белом атласном платье и фате. Поскольку просить начальство Джорджа об отпуске вскоре после начала службы было бы самонадеянно, от медового месяца молодожены решили отказаться. Любимая тетушка отправилась в дом престарелых, получив от племянницы содержание в сто фунтов годовых, а Джордж уверенно расположился в просторном уютном доме.

Во время своего недолгого брака странная пара выглядела абсолютно счастливой. Друзья покойного мистера Колмера были преданы забвению, поскольку не считали нужным сдерживать смех, когда слышали, как Джордж по рассеянности обращается к супруге «мисс Колмер».

Недельное жалованье мужа размером в два фунта могло бы показаться незначительным по сравнению с доходом жены, однако именно эта сумма служила основой семейного благополучия. Каждую субботу Джордж отдавал Хильде все полученные деньги. Та забирала двадцать пять шиллингов, так как оба считали, что ради самоуважения мужчина должен оплачивать свое пропитание, а пятнадцать шиллингов возвращала на карманные расходы. Она регулярно читала газеты и уверенно формировала взгляды супруга. Из тех занятий, в которых мужчины находят удовольствие, позволяла немногое, однако на этот счет Джордж не жаловался.

Весна сменилась летом, и об убийстве на съемной квартире в Ледброк-Гроув уже никто не вспоминал. Наверное, можно с уверенностью утверждать, что о происшествии целиком и полностью забыл и сам Джордж Манси. Читал он очень мало, а потому не знал, что согласно распространенному поверью преступнику положено жестоко страдать от угрызений совести и вздрагивать при упоминании о совершенном злодеянии.

В его сознании не возникло ни малейшей реакции, когда однажды утром хозяин аптеки сказал:

– Привезли игрушечные резиновые дудки: я взял шесть дюжин, будем продавать по тринадцать пенни за штуку. Положи образец на свой прилавок рядом с резиновыми сосками и предлагай женщинам с детьми.

Джордж достал одну игрушку из картонной коробки с шестью дюжинами: она была обмотана красной и синей шерстью, – положил рядом с резиновыми сосками и забыл.

Глава 8

Уилкинз, второй продавец, имел фармацевтический сертификат, однако отнюдь не кичился собственной ученостью. Однажды, пытаясь как-то взбодриться после ленча, он взял резиновую дудку и дунул в мундштук.

Едва послышался резкий звук, Джордж мгновенно оказался в поезде рядом с Этель и потребовал прекратить шум. Когда же Уилкинз положил игрушку на место, Джордж наконец обратил на нее внимание, подумав, что ничего уродливее сочетания красной и синей шерсти не видел. Взяв дудку в руки, он тут же вспомнил, что та, которую он когда-то отобрал у Этель и выкинул в окно, выглядела точно так же.

Ни в коем случае не следует предполагать, что в эту минуту Джордж испытал нечто хотя бы отдаленно похожее на раскаяние. Правда заключается в том, что резиновая дудку разбудила дремлющие воспоминания. Этель была очень хорошенькой, веселой и игривой, когда ей того хотелось.

Короче говоря, дудка не вызвала у Джорджа иных ощущений помимо легкого недоумения. Почему все не могло продолжаться так, как началось? Став женой, Этель оказалась совершенно несносной, потому что не следила за порядком и не заботилась о муже должным образом. Но теперь, когда он соединился с мисс Колмер и устроил свое благополучие, она могла бы появляться, скажем, каждую среду вечером и через воскресенье. И жизнь сразу наполнилась бы яркими красками.

Он попытался продать дудку покупательнице с девочкой, предположив, что, возможно, дома у нее остался еще один ребенок, однако безуспешно. На следующий день Джордж честно признался себе, что дудка действует ему на нервы. Когда Уилкинз ушел на ленч – то есть в двенадцать сорок пять, – он взял дудку и дунул, а вечером, перед самым закрытием, дунул снова, уже в присутствии Уилкинза.

Джордж был не настолько коварен, чтобы сознательно вредить самому себе: дудка растревожила чаяния, которые следовало бы оставить под спудом, – поэтому на следующий день выписал счет на тринадцать пенни, отсчитал из собственных денег нужную сумму, положил в кассу, а дудку засунул в карман пиджака. Дома, перед ужином, Джордж решил избавиться от игрушки – сжечь в топке водогрейного котла.

– Какой ужасный запах, – заметила Хильда минуту спустя. – Что ты положил в титан, Джордж?

– Ничего.

– Скажи правду, дорогой.

– Резиновую дудку, которая давно валялась на прилавке, изрядно действуя на нервы. Заплатил шиллинг и пенни, забрал игрушку и сжег.

– Очень глупо, мне кажется. Теперь я вычту их из твоих карманных денег. В данных обстоятельствах я не намерена возмещать бессмысленные расходы.

Джордж заверил, что все в порядке, возмещать ничего не нужно, и подумал, как хорошо иметь такую строгую жену, которая может удержать от неразумного шага, а в крайнем случае даже призвать к порядку.

Спустя три дня хозяин аптеки проверил наличие товаров.

– Вижу, дудку уже купили. Положи на витрину другую. Кажется, игрушка будет пользоваться спросом.

И все вернулось на круги своя. Надо признать, что при полном отсутствии воображения Джордж отличался врожденной расчетливостью, а потому быстро понял, что отношения с женой будут испорчены, если он позволит себе вспомнить о той беспорядочной, ярко-увлекательной стороне жизни, которую познал вместе с Этель.

В аптеке имелось шесть дюжин резиновых дудок за исключением одной, сожженной дома. За каждую хозяин ожидал получить по шиллингу и пенни. Тринадцать шиллингов за дюжину. Сложность заключалась в том, что всех дюжин было тринадцать. Вычисление далось с трудом, однако в конце концов Джордж получил общую сумму и проверил результат обратным действием. От восьми сотен у него все еще оставалось двадцать три фунта.

У миссис Манси был красивый чемодан из крокодиловой кожи, который она купила сама, однако назвала «подарком невесте от жениха».

На следующий день Джордж выпросил чемодан под тем предлогом, что хочет кое-что принести домой к Рождеству, а в аптеке объяснил, что прихватил с собой смокинг, чтобы переодеться вечером у друга, не заходя домой. Зная, что молодой человек женился на «наследнице», Уилкинз и хозяин аптеки ничуть не удивились наличию смокинга и дорогого чемодана для переноски костюма. Без четверти час, как всегда оставшись в одиночестве, Джордж засунул в чемодан из крокодиловой кожи шесть дюжин резиновых дудок (без одной), а когда хозяин вернулся после ленча, заявил:

– Я удачно избавился сразу от всех резиновых дудок, мистер Арроусмит. Пришел какой-то чудак, сказал, что ищет подарки для детского приюта, и я уговорил его купить игрушки оптом.

Мистер Арроусмит чрезвычайно изумился:

– Купить оптом? Он попросил скидку?

– Нет, мистер Арроусмит. Похоже, парень слегка не от мира сего.

Хозяин пристально посмотрел сначала на Джорджа, а потом в кассу. Шесть раз по тринадцать минус один, по шиллингу и пенни за штуку. Получается четыре фунта три шиллинга пять пенни. История показалась очень странной, однако мистер Арроусмит подумал, что порой покупатели ведут себя крайне непредсказуемо, и к концу рабочего дня сумел справиться с удивлением.

Чтобы попасть из Уолема в Баттерси, нужно доехать на метро до вокзала Виктория и продолжить путь по основной линии. То обстоятельство, что Джордж Манси появился на вокзале Виктория с дорогим кожаным чемоданом в руках, породило версию о намерении забрать резиновые дудки домой, чтобы закопать в саду или избавиться от них каким-либо иным способом, однако нельзя забывать о том, что он пообещал жене кое-что привезти к Рождеству.

Впрочем, все эти рассуждения бессмысленны, поскольку в тот вечер чемодан домой так и не попал: при выходе из метро его вырвали у Джорджа из рук.

Первым его ощущением было облегчение. Поскольку сжечь резиновые дудки невозможно, они воспринимались теперь как тяжкая обуза. Сам чемодан стоил пятнадцать гиней, а от двадцати трех фунтов все еще кое-что оставалось, так что завтра можно купить новый.

Глава 9

Следующим вечером, пока Джордж и Уилкинз наводили порядок перед закрытием аптеки, мистер Арроусмит читал газету.

– Эй, Манси, послушай-ка! «Джейк Мендель, тридцати семи лет от роду, без определенного места жительства, сегодня утром предстал перед судьей Рамзденом по обвинению в краже чемодана из крокодиловой кожи, имевшей место в окрестностях вокзала Виктория. Мистер Рамзден спросил полицейского, что находилось в чемодане.

– Игрушечные дудки, ваша честь, из резины. Всего семьдесят семь штук.

Мистер Рамзден воскликнул:

– Семьдесят семь резиновых дудок! Что ж, теперь полиция просто обязана организовать собственный оркестр. (Смех в зале).

Мистер Арроусмит тоже рассмеялся и заметил:

– Манси, очень похоже на твоего чудака.

– Да, мистер Арроусмит, – равнодушно пожал плечами Джордж и отправился домой.

Здесь его ожидало объяснение с женой по поводу доставленного днем нового чемодана. Выглядел он немного иначе, поскольку оригинал был изготовлен на заказ, хотя и в том же самом магазине. Больше того: продавец пошел на уступки и сохранил прежнюю цену.

Тем временем полицейские надеялись найти законного обладателя украденного чемодана с помощью той самой заметки в газете. Поскольку владелец не объявился даже на следующее утро, они прочитали имя производителя и доставили чемодан к нему.

Производитель сообщил, что данный экземпляр был изготовлен прошлой весной по заказу мисс Колмер. Впоследствии леди вышла замуж, и только вчера ее супруг, мистер Манси, заказал точно такой же чемодан, но потом согласился купить уже готовый.

– Позвоните Джорджу Манси и попросите прийти, чтобы опознать вещь. И уберите наконец эти каучуковые дудки! – приказал старший полицейский офицер.

На телефонный звонок ответила миссис Манси и любезно сообщила рабочий адрес мужа.

– Ассистент аптекаря! – воскликнул старший офицер. – Довольно подозрительно. Не исключено, что дудки украдены с аптечного склада. Не звоните – лучше отправьтесь туда лично. И узнайте, сможет ли хозяин что-нибудь сказать об этом товаре. Поговорите сначала с ним, а уже потом с самим Манси.

В Уолеме, в той самой аптеке, сержант прошел в контору хозяина и прямо спросил, не потерял ли мистер Арроусмит семьдесят семь резиновых дудок.

– Я их не потерял, а продал позавчера. Ровно семьдесят семь, все верно! Точнее, не я сам, а мой ассистент Джордж Манси. Эй, Манси!

Джордж тут же появился.

– Ты продал все резиновые дудки джентльмену, заявившему, что ищет подарки для детского приюта. И произошло это позавчера. Правильно?

– Да, мистер Арроусмит, – подтвердил Джордж.

– Купил оптом и даже не попросил скидку, – гордо добавил мистер Арроусмит. – Четыре фунта три шиллинга пять пенни. Могу рассказать другой случай: несколько лет назад в мою аптеку вошел джентльмен и…

У сержанта голова пошла кругом. Ассистент продал семьдесят семь резиновых дудок какому-то эксцентричному человеку. Покупка была должным образом оплачена и получена. А потом товар обнаружился в чемодане жены того самого ассистента.

– У вас, мистер Манси, не украли крокодиловый чемодан? Позавчера, на вокзале Виктория? – осведомился сержант.

Джордж попал в затруднительное положение. Признать, что чемодан принадлежал ему – точнее, его жене, – означало поведать мистеру Арроусмиту, что он солгал, сказав, что ловко продал все семьдесят семь резиновых дудок без малейшей скидки. А потому Джордж ответил:

– Нет.

– Я так и думал! Просто нелепое недоразумение. Скорее всего изготовитель что-то напутал. Извините за беспокойство, джентльмены! Желаю хорошего дня!

– Подождите минутку, – остановил полицейского мистер Арроусмит. – Но ведь в тот день, Манси, у тебя был с собой крокодиловый чемодан, в котором, как ты сказал, лежал смокинг. И каждый день ты действительно ездишь домой через вокзал Виктория. Но при чем же здесь резиновые дудки, сержант? Они не могли оказаться в чемодане мистера Манси, если он продал их.

– Именно так, мистер Арроусмит. Уж и не знаю, кто, что и у кого украл, – отрезал Джордж. – Прошу простить: меня ждут покупатели.

Джордж встревожился не на шутку – даже отпросился и ушел с работы пораньше. Дома решил обо всем рассказать жене: о том, что солгал полицейскому и что сам скупил все резиновые дудки. Хильда сумела вытянуть из мужа истинную причину антипатии к невинным игрушкам, и в результате, когда полиция доставила владелице украденный чемодан из крокодиловой кожи, наотрез отказалась его признать.

Закон не предусматривал способа навязать вещь супругам Манси против их воли. Крокодиловый чемодан вместе с семьюдесятью семью резиновыми дудками был сдан в Департамент нераскрытых дел, где и прозябал вплоть до суда над похитителем, Джейком Менделем.

Немного выше, на полке, стояла точно такая же дудка, семь месяцев назад выброшенная Джорджем Манси из окна поезда, отправившегося в три пятнадцать из Саутенда и следовавшего без остановок.

Сотрудники департамента достали из чемодана одну игрушку и поставили рядом. Логической связи между двумя предметами не существовало, и детективы просто догадались о возможном неслучайном совпадении и попытались каким-то образом соотнести Уолем с Саутендом, но потерпели неудачу; проследили историю семидесяти семи резиновых дудок, но только до того момента, как Джордж Манси сложил их в крокодиловый чемодан. После этого ниточка оборвалась.

В глубоком разочаровании следователи вернулись к дудке из Саутенда и в сопроводительных материалах прочитали, что игрушка была продана не мужчине с ребенком, а молодой женщине. Следующим шагом стало сопоставление молодой женщины и Саутенда, и здесь всплыло нераскрытое дело: убийство Этель Фербрасс. В показаниях родителей значилось:

«16 ноября 1907 года наша дочь вышла замуж за Данило Князя. Брак был заключен в регистрационном бюро на Генриетта-стрит. Муж сразу увез Этель в свадебное путешествие в Саутенд, где они провели две недели».

Две недели, прошедшие с шестнадцатого ноября, дали тридцатое ноября. Именно в этот день на железнодорожных путях была найдена резиновая дудка.

Итак, одна резиновая дудка была выброшена из окна поезда молодой женщиной, которую впоследствии убили, а спустя шесть с лишним месяцев продавец из аптеки эксцентричным образом поступил с семьюдесятью семью резиновыми дудками.

Связь казалась абсолютно нелогичной, однако департамент нераскрытых дел специализировался на нелогичных связях. О своей дерзкой догадке сотрудники департамента сообщили – в виде служебной записки внутреннего пользования – инспектору уголовной полиции Рейсону.

Рейсон поехал в Банбери, привез чету Фербрасс в Уолем и, вручив им пять шиллингов, отправил в аптеку мистера Арроусмита с заданием купить грелку.

Смеющаяся леди

Глава 1

Тем из читателей, кому еще нет тридцати, имя Люсьена Спейнгрейва, возможно, не напомнит ни о чем, кроме знаменитого преступления, которое время от времени обсуждается до сих пор. На самом же деле знаменитостью был сам мистер Спейнгрейв, а преступление его прославилось исключительно благодаря долгому окольному пути, которым Скотленд-Ярд пришел к раскрытию убийства.

Возможно, вы слышали, что мистер Спейнгрейв был успешным комедийным актером, даже уникальным. Он исполнял одну-единственную роль – циркового клоуна, но при этом никогда не играл в цирке. Последние десять лет жизни выступал в собственном театре в Уэст-Энде, где дешевые места стоили в два раза дешевле, а дорогие – в два раза дороже общепринятого.

Его шутки и сценический бизнес – как подчеркивают авторитетные историки театра и цирка – уходили корнями в глубину веков. Возьмем, к примеру, тот откровенно грубый номер, где клоун помогает рабочим манежа сворачивать ковер, спотыкается, падает, и его закатывают в этот самый ковер. Утверждают, что в настоящем цирке маленькие дети до сих пор от души смеются над участью бедняги. Спейнгрейв показывал эту сценку самым изощренным зрителям по всему миру, и представители разных сословий хохотали до слез над номером, придуманном в Богемии еще в XI веке.

Ключ к тайне – в отличие от улик убийства – скрыт в личности человека, способного добиться высшего мастерства. Когда Джун, жена Спейнгрейва, сначала пропала, а потом была обнаружена мертвой, кабинетный детектив вполне мог бы одержать верх над практиком, вслепую поставив на гений циркового клоуна, способного скрыть очевидное.

Миссис Спейнгрейв пропала во время вечеринки, которую сама устроила на лужайке дома в Уитбурне в последний четверг августа 1936 года. В августе Спейнгрейв никогда не выступал, однако, несмотря на отпуск, пять дней в неделю тренировался в своем спортивном зале. Физическая форма и контроль над мышцами были важны для него не меньше, чем беглость пальцев для пианиста.

На коктейль собралась приличная компания, примерно человек двадцать: все близкие друзья Джун. Хозяйка жаловалась, что муж никогда не участвует в веселье. Действительно, в личной жизни знаменитый артист вел себя довольно замкнуто и высокомерно, но в этот раз пообещал выступить на вечеринке с облегченной версией той самой лекции, которую время от времени читал в университетах. Именно эта лекция принесла Спейнгрейву три ученые степени.

Гости чувствовали себя чрезвычайно польщенными. Из спортивного зала, двойные двери которого выходили в сад, шестеро мужчин принесли классический ковер. Другие доставили поднос с привинченным кубком и маски для двуглавой собаки. Возник спор, кому выпадет почетное право скатывать ковер во время действа.

– Традиционно клоун предстает в виде жалкого человекоподобного существа, стремящегося превратиться в полноценного человека. Клоун никогда не валяет дурака сознательно, поэтому отчаянно старается помочь нормальным людям скатать ковер нормальным способом. «Проследите за моими плечами в момент приближения к статистам и реквизиту».

Артист досконально препарировал номер с ковром, затем – с двуглавой собакой. Сад спускался к реке тремя уступами, покрытыми газоном, и Джун повела гостей на вторую лужайку, свободную от ковра.

Около шести минут Спейнгрейв рассказывал историю номера, созданного при дворе короля Генриха VIII, а потом повернулся к подносу и кубку.

– В данном случае тревога выражается исключительно ногами. Мне потребуется обширное пространство. Пожалуй, для этого номера больше подойдет верхняя лужайка. Ах, вот только ковер мешает!

– Может быть, лучше снова скатать его и отнести обратно в спортивный зал, мистер Спейнгрейв?

Вопрос задал моложавый красивый мужчина по имени Фред Перрис.

Спейнгрейв повернулся и посмотрел на него с таким выражением, словно был удивлен этим предложением.

– Да, наверное. Пожалуйста.

Последовала суета вокруг ковра: в работе приняли участие не только мужчины, но и некоторые из присутствующих дам. Еще бы! Разве можно упустить прекрасную возможность при каждом удобном случае рассказывать в обществе, как однажды довелось помочь самому Спейнгрейву скатать и убрать знаменитый ковер?

Как только добровольные носильщики вернулись из спортивного зала, Спейнгрейв продолжил лекцию:

– Клоун гордится собой, потому что ему оказали честь, доверив поднести даме вино. Чтобы продемонстрировать, как это выглядит, попрошу Джун мне ассистировать, если она не возражает. Джун, дорогая!

Заставлять великого человека ждать немыслимо даже для жены.

– Джун! – громко закричали присутствующие. – Где ты, Джун? Джун!

Это время было точно восстановлено и зарегистрировано: без десяти семь. В половине седьмого миссис Спейнгрейв еще присутствовала среди гостей – спокойно-величавая, в элегантном зеленом шелковом платье, слегка озабоченная обязанностями хозяйки.

Исчезновение леди испортило лекцию. Вечеринка угасла сама собой. Добровольные помощники вернули в спортивный зал реквизит: поднос, кубок и маски для номера с двуглавой собакой. В четверть восьмого ушел последний гость.

В восемь Спейнгрейв сел обедать в одиночестве, а в половине девятого позвонил в полицию Рединга. Инспектор приехал немедленно, в сопровождении сержанта. Установленный служебным протоколом осмотр показал полное отсутствие признаков, которые свидетельствовали бы о намерении миссис Спейнгрейв уехать. Затем была выдвинута и вскоре отвергнута версия никем не замеченного падения в реку.

Учитывая выдающиеся заслуги заявителя, час спустя приехал главный констебль собственной персоной.

– В ваших интересах, мистер Спейнгрейв, я должен задать один вопрос…

– Сбежала ли моя жена с любовником? – перебил артист. – Нет. Если бы любовник существовал, она с радостью сообщила бы мне об этом.

Ответ вполне убедил главного констебля. Взгляд его скользнул к большой фотографии дамы, отличавшейся странной, холодной красотой.

– Это портрет миссис Спейнгрейв?

Супруг кивнул.

– Не имел удовольствия знать ее. Но точно где-то видел.

– Возможно, на одной из картин, выставленных в Королевской академии художеств. Когда-то, много лет назад, Джун служила моделью для художников, а потом на протяжении четырех лет, еще до брака, участвовала в одном из моих номеров.

– Да-да, конечно! Я видел ее именно в театре! В представлении «Леди, которая никогда не смеется»!

– Верно. Думаю, найти миссис Спейнгрейв не составит особого труда.

– Если завтра к полудню ничего не прояснится, объявим розыск по радио, – заключил главный констебль и уехал.

В пятницу, ближе к полуночи, позвонили из полиции и сообщили, что из Эдинбурга поступила информация о потерявшей память неизвестной женщине, до некоторой степени похожей по описанию на миссис Спейнгрейв.

– Прилечу воздушным такси завтра же рано утром, – ответил Спейнгрейв. – Всю следующую неделю мне предстоит репетировать новую программу, так что не хочу терять больше времени, чем абсолютно необходимо.

Утром, после очень раннего завтрака, он отдал распоряжения экономке:

– Сегодня из театра должны приехать люди, чтобы просмотреть реквизит и кое-что забрать. Если не появятся к одиннадцати, позвоните управляющему и скажите, что я хочу знать причину задержки. Когда приедут, предоставьте условия для работы и дайте все, что попросят.

Рабочие попросили только пылесос, чтобы почистить реквизит, а развернув знаменитый ковер, увидели тело Джун Спейнгрейв.

Глава 2

Люсьен Спейнгрейв начал творческую карьеру в качестве художника. Изучая основы мастерства в школе Слейда, он сдерживал свою яркую индивидуальность, а едва начав писать картины самостоятельно, привлек много внимания, чего не скажешь о деньгах.

Такая популярность доставляла ему удовольствие. «Странно, но Спейнгрейв мне почему-то нравится» – говорили многие. Художник вел безупречный образ жизни, и все же люди считали необходимым извиняться за симпатию к нему. Существовал лишь туманный намек на невысказанную причину, поскольку никто не знал, как ее объяснить.

В его внешности не было ничего странного, кроме одной особенности: если вы впервые увидели этого человека сидящим, то скорее всего решили, что это крупный высокий мужчина, в то время как на самом деле он был едва ли не коротышкой. Обманчивое впечатление создавалось благодаря длинному сухощавому лицу, как у ученого монаха. Его большой рот с тонкими и бледными губами контрастировал с глазами – широко распахнутыми и необычно голубыми, – в которых преобладало выражение доброты и даже нежности.

Заняв пост министра, Кэнфилд заказал Спейнгрейву свой портрет, однако принять работу отказался из-за абсолютного отсутствия сходства. Зато Каррон Джеймс – тот самый, чьи пьесы едва не принесли ему рыцарское звание, – заплатил за портрет сто гиней.

– Покупаю, потому что это превосходное произведение. А еще потому, что всегда ненавидел Кэнфилда. Черт возьми! Он, должно быть, воспринял портрет как пощечину! А я вижу изображение такого же бедного, ни на что не годного неудачника, как я сам. И поэтому перестаю ненавидеть. Понимаете, что хочу сказать?

– Нет, – ответил Спейнгрейв и добавил: – Но ваш чек – просто дар небес.

– Пустяки! С вашим-то талантом! – Каррон Джеймс испытывал глубокую симпатию к художнику. – Если не хватает денег, попробуйте заняться карикатурой! У вас наверняка получится. Готов дать рекомендацию.

Зажав под мышкой карикатуру на премьер-министра, Спейнгрейв отправился на прием к главному редактору ведущей оппозиционной газеты. Тот усмехнулся, однако тут же подавил смешок:

– Отлично! Мне нравится! Но напечатать, к сожалению, не могу. Если согласитесь продать, заплачу десять фунтов.

– Можете забрать даром, только объясните, почему отказываетесь публиковать, хотя карикатура вам нравится.

– Потому что изображение правдиво. Настолько, что правда становится невыносимой. Это жестоко! Даже я сразу проникся сочувствием к этому бедняге.

– Спасибо, – поблагодарил Спейнгрейв. – Рисунок ваш. В ближайшее время пришлю расписку. До свидания!

– Постойте! Я не собираюсь лишать вас гонорара в десять фунтов!

– Меня сделка вполне устраивает, – заключил Спейнгрейв и ушел.

Вернувшись в студию, он уже сожалел, что не смог получить деньги без ущерба для собственного достоинства. Тучи сгущались. Еще три месяца, и придется ходить по ломбардам. Он с ненавистью посмотрел на себя в зеркало.

– Думал, что работаешь злободневно и остроумно? А на самом деле отпугиваешь покупателей жестокостью. Никчемный клоун!

Спейнгрейв схватил палитру, кисть и принялся писать автопортрет. Поглощенный работой, художник подсознательно выплеснул на холст горькое презрение к жалкому шуту, которым себя чувствовал. Очнулся только спустя четыре часа, закончив картину.

Отошел от мольберта и внимательно осмотрел результат лихорадочного труда.

– Лучшее из всего, что я сделал! – Он слабо рассмеялся, но как-то не весело, и по щекам потекли слезы. – Но правда действительно невыносима.

Он начал неуверенно, словно пьяный, мерить шагами комнату.

– Каррон Джеймс сказал почти те же слова. Значит, я жесток, сам того не подозревая. А вот другие видят это, и хотя стараются держатся вежливо, принимать в свой круг не желают.

«Хочу стать таким, как все. Хочу есть и пить, не задумываясь о деньгах. Хочу ходить опрятным, в хорошей одежде. Хочу, чтобы женщина искренне меня полюбила и родила мне ребенка. Не хочу отличаться от остальных!»

Меланхолия довела до жалости к себе, однако острый ум напомнил, что за исполнение желаний необходимо бороться. Спейнгрейв вернулся к портрету.

– Если обратить жестокость на себя самого, то другие «проникнутся сочувствием». Именно так он сказал. И тогда удастся заставить людей смеяться и плакать.

Так появилась та безошибочная формула, которая уже через три месяца принесла Люсьену Спейнгрейву громкую славу на всю оставшуюся жизнь.

Глава 3

В течение пяти лет артист с огромным успехом выступал в мюзик-холлах, разъезжая по тем столицам, где можно наполнить большие залы по хорошим ценам. И всегда играл роль циркового клоуна, попавшего в жалкое, унизительное положение. Спейнгрейв умело использовал то известное обстоятельство, что клоун не кажется современной публике смешным. С откровенной жестокостью он демонстрировал отсутствие поводов для смеха, и шокированные зрители проникались внезапным сочувствием к клоуну. Искажение привычного образа рождало освобождение и вызывало безумный хохот. Так великий Люсьен Спейнгрейв обретал безграничную власть над публикой. Он обладал способностью играть на примитивных эмоциях. Серо-белое идиотское лицо клоуна могло мгновенно принять ошеломляюще печальное выражение, и от этого унылая покорность обретала ощутимый привкус боли.

С появлением звукового кино жанр мюзик-холла пришел в упадок. Спейнгрейв организовал оригинальное представление, дополнив собственные номера музыкальными и драматическими вставками высокого класса.

Джун он встретил в мастерской одного из друзей-художников. Высокая блондинка с правильными чертами лица и точеной фигурой выглядела не столько красивой, сколько статной и заметной. Формы ее казались художественно выверенными, но не щедрыми. Люсьен оценил достоинства модели строгим профессиональным взглядом.

– Дай знать, когда закончишь с этой девушкой, – вполголоса попросил он друга.

– Уже закончил, если ты готов предложить ей работу. Я должен оплатить три сеанса. Джун, познакомься с мистером Спейнгрейвом.

Подобно многим моделям Джун отличалась респектабельностью на грани ханжества, а образование получила исключительно в области светского снобизма. В эту пору жизни девушка работала добросовестно и бескорыстно, соглашаясь служить каждому, кто изображал готовность относиться к ней как к леди.

Красивая внешность позволяла Джун выглядеть холодной молодой королевой, по недоразумению переодетой в горничную. Спейнгрейв сам создал для нее великолепное платье из красного бархата, освобождавшее возвышенный образ от налета банальной повседневности.

В спектаклях Спейнгрейва Джун предстояло держаться точно так же, как она держалась в мастерских художников: сидеть неподвижно, не произнося ни слова, и воплощать абсолютное равнодушие. Леди, которая никогда не смеется, – таким задумал образ великий артист.

В первый вечер новая статистка едва не погубила номер – когда клоун неожиданно преобразился, а публика громко расхохоталась, Джун тоже засмеялась.

– Перестань, дура! – прошипел Спейнгрейв с такой отчаянной злостью, что она тут же подчинилась. Кое-как, с ужимками и шутками, он выпутался из затруднения и избежал фиаско, однако обычного успеха не было.

Когда занавес закрылся, девушка в слезах постучалась в дверь гримерной мастера.

– Простите, мистер Спейнгрейв! Страшно виновата перед вами. Понимаю, почему вы рассердились. Но все произошло так неожиданно, так смешно, что удержаться было невозможно!

– Я сам виноват: недостаточно вас подготовил! Приходите завтра в десять, пройдем номер еще раз.

Но даже после дополнительной репетиции полной уверенности не возникло. Спейнгрейв угостил Джун ленчем в своей квартире, занимавшей верхний этаж театрального здания, и спросил, готова ли она к выступлению.

– Все еще беспокоюсь насчет эпизода, где вы, мистер Спейнгрейв, во второй раз попадаете в ковер. Невыносимо смешно!

– Хм! Знаю, что вы очень стараетесь. Наверное, даже слишком. Сядьте в это кресло, примите самую удобную позу и попробуйте полностью расслабиться. Не делайте над собой никаких усилий. Просто дайте возможность воле мягко перетечь в сознание и скажите себе, что смеяться нельзя. Повторяйте за мной: ковер совсем не смешон… кубок и поднос совсем не смешны… клоун не делает ничего смешного… я больше никогда не засмеюсь.

Спейнгрейв оставил Джун в кресле и ушел в спальню, чтобы отдохнуть. А когда спустя два часа вернулся в гостиную, статистка сидела в той же позе.

– Уф! Должно быть, задремала! – воскликнула она и добавила: – Теперь все в порядке, мистер Спейнгрейв. Не волнуйтесь: больше никогда не засмеюсь.

Глава 4

Номер под названием «Леди, которая никогда не смеется» завоевал небывалую популярность, продержался в афише четыре года и был снят только после того, как статистка заболела пневмонией. Спейнгрейв мог без труда найти ей замену, однако Джун работала преданно и добросовестно, а потому как порядочный работодатель он чувствовал себя обязанным сохранить место за ней.

Больше того: как порядочный работодатель он явился в больницу и принес обычный в таких случаях подарок – виноград. В течение четырех лет Джун гастролировала в составе труппы по Европе и Америке, и все же за столь долгое время Спейнгрейв едва перекинулся со статисткой двумя словами и до сих пор ничего о ней не знал.

Он постарался завязать разговор и выяснил, что Джун, как только забывала о светской благовоспитанности, сразу становилась простой, общительной и приятной девушкой. Маэстро подозревал, что друзей у нее не много, и во время следующего визита спросил, так ли это.

– О, даже не знаю, мистер Спейнгрейв! Обычно я легко схожусь с людьми, но все же предпочитаю сохранять некоторую дистанцию. Разумеется, всегда существуют мужчины определенного сорта, но меня они не привлекают. Признаюсь откровенно: порой мне кажется, что обыкновенные люди считают меня немного странной, и оттого иногда возникает чувство одиночества, если понимаете, что я имею в виду.

Спейнгрейв понимал отлично, в сотни раз лучше, чем она. В часы высшего откровения – во время работы над автопортретом – ему удалось найти формулу коммерческого успеха, но больше ничего.

Во время следующей встречи он предложил статистке выйти за него замуж.

– О, мистер Спейнгрейв! – изумленно воскликнула Джун. – Конечно, я согласна, если вы уверены, что хотите этого! – И добавила, немного помолчав: – Вот только потребуется некоторое время, чтобы привыкнуть к мысли о браке. Видите ли, мне всегда казалось, что вы не такой, как остальные мужчины.

Он задохнулся, как будто в грудь внезапно вонзился кинжал.

– С тех пор как вы проявили редкую доброту после моего провала – в тот первый раз, когда я засмеялась, – я отношусь к вам как к особенному человеку и считаю вас гораздо выше всех, кого довелось встретить в жизни, и потому немного смущаюсь.

– Ах, дорогая! – воскликнул Спейнгрейв с любовью и бесконечной благодарностью. – И я тоже смущен из-за того, что вы столь высокого мнения обо мне. Что ж, на первых порах придется помочь друг другу.

Три года подряд они помогали друг другу – с разными последствиями для очень разных характеров. Из добросовестной статистки Джун превратилась в добросовестную жену и честно старалась всячески услужить и доставить удовольствие знаменитому мужу. Обнаружив, что Люсьен особенно ценит красоту и гармонию, научилась элегантно, со вкусом одеваться. А когда ее присутствия не требовалось, располагала временем по собственному усмотрению и развивалась в собственном направлении. В определенном смысле Джун любила мужа, хотя и не была влюблена.

В условиях финансового благополучия активизировались прежде дремавшие свойства ее натуры. Джун начала гордиться ролью супруги богатого, знаменитого, почитаемого в свете человека, но светские люди не нуждались ни в средствах, ни в связях, ни в общении. Высшие сферы по-прежнему оставались для нее закрытыми, однако в местных яхт-клубах и на теннисных кортах миссис Спейнгрейв стала видной персоной.

Очень быстро у нее возник широкий круг друзей. Несмотря на легкое высокомерие в отношениях с окружающими, Джун пользовалась всеобщей симпатией. Она никогда не смеялась над шутками и остротами, и эта особенность воспринималась как напоминание о муже – величайшем в мире клоуне. Один из молодых людей, Фред Перрис – высокий, темноволосый и красивый, как театральный гвардеец, – проявлял особую привязанность к безупречной леди.

Спейнгрейв, в свою очередь, с горечью сознавал частичный провал супружества, в котором он с тайным унижением винил исключительно себя. В важнейших вопросах их совместной жизни жена повиновалась так же безропотно и безотказно, как когда-то повиновалась во время репетиций. И все же в семейных отношениях существовал барьер, преодолеть который с годами так и не удалось. Если Джун и не испытывала благоговения перед мужем, то, несомненно, проявляла излишнее уважение, исключающее непосредственность общения. Подобно туче над Спейнгрейвом нависла мрачная уверенность: жена смотрит на него совсем не так, как полагалось бы смотреть на любимого мужа.

Он не располагал свободным временем, чтобы ездить с ней в гости, а на ее вечеринках появлялся далеко не регулярно. Радовался, что у Джун много друзей, хотя сам находил их людьми шумными, пустыми и недалекими.

Однажды днем, в первую неделю августа, когда Спейнгрейв дремал в гостиной, сидя в глубоком кресле, внезапно послышался странный, незнакомый звук. Он мгновенно проснулся и насторожился. Звук повторился: стало ясно, что доносится он из сада. Это был смех Джун.

По спине пробежал холодок, а в сознании против воли зародилась опасная мысль. Он никогда не слышал ее смеха – ни разу после того первого вечера, когда она сорвала номер.

Спейнгрейв выбежал в сад, но никого не увидел, поэтому заглянул за разросшиеся кусты лавра, где и обнаружил жену в объятиях Фреда Перриса.

– Фред! Ах, зачем же ты это сделал? – кокетливо-укоризненно воскликнула Джун, совершенно не сопротивляясь.

– К чему притворяться, милая? Тебе вовсе не было противно, разве не так?

– Но от этого еще хуже! Если прежде незачем было беспокоить Люсьена, то теперь придется ему обо всем рассказать.

Спейнгрейв тихо вернулся в гостиную, снова сел в кресло, взял книгу и сделал вид, что читает. Жена вошла через несколько минут, не забыв предварительно поправить волосы и привести в порядок помятое платье.

– Люсьен, я должна признаться: Фред Перрис только что меня поцеловал. И не прощаясь, а по-настоящему. Боюсь, что часть вины лежит и на мне.

– Думаю, не стоит терять голову по пустякам, дорогая. Лучше пригласи его в дом.

– Он уже ушел. Ты очень на меня сердишься?

Спейнгрейв задумался. Конечно, он тоже мог бы страстно обнять и расцеловать жену, но заставить вот так весело и игриво рассмеяться был не в силах. В отличие от других мужей, которые это умели.

– Я не сержусь на тебя, Джун: на подобные поступки нельзя сердиться. Скажи, ты влюблена в мистера Перриса?

Она помолчала, обдумывая вопрос и пытаясь разобраться в себе, но ответа не нашла.

– Не понимаю, что такое любовь.

Миссис Спейнгрейв говорила вполне искренне, хотя и не совсем правдиво. Очень скоро ей предстояло обнаружить, что она отлично понимает, что такое любовь. «И все же, – подумал Спейнгрейв, – еще осталось время, чтобы исправить положение».

– В таком случае давай забудем об этом, дорогая.

– Я так рада, что ты не сердишься, Люсьен. Уверена, что смогу забыть. Постараюсь думать о других вещах.

– Постарайся думать обо мне! – посоветовал Спейнгрейв и легко поднялся с кресла.

И снова послышалась восхитительная звенящая трель, ее заново обретенный смех. Трепеща от восторга, он обнял жену.

– Смеешься, потому что наконец-то счастлива?

– Смеюсь, потому что ты ужасно смешно вскочил – совсем как игрушка-попрыгунчик.

Момент оказался разрушенным, а поцелуй испорченным. Однако Спейнгрейв не терял надежды на новые поцелуи – «настоящие», способные завладеть ее проснувшимся воображением.

Джун сказала, что перед обедом хотела бы покататься на лодке. Спейнгрейв подготовил лодку, позвал жену и замер в ожидании, упершись одной ногой в дно, а другой стоя на дощатом причале, наблюдая за ее приближением с острым, заново пробудившимся желанием. И опять она засмеялась:

– Когда ты стоишь вот так, с забавным выражением лица, ты что-то мне напоминаешь. Вот только не могу понять, что именно!

– Возможно, пуделя в ожидании вкусного обеда? – предположил Спейнгрейв.

– Нет, не это. – Джун приняла вопрос всерьез. – Надо бы вспомнить.

Он постарался заглушить возникшую в душе смутную тревогу. Искать причину не хотелось, тем более что Джун уже рассказывала о предстоящей вечеринке с коктейлем.

– Когда это будет, дорогая?

– В последний четверг месяца. Может быть, согласишься уделить нам хотя бы час? Все будут счастливы!

Он свернул бы горы, отдал бы все на свете лишь за то, чтобы она смотрела на него так, как смотрят на мужей влюбленные жены. Что, если это все-таки случится?

– Дорогая, я проведу в компании столько времени, сколько пожелаешь, и сделаю все, что смогу, ради громкого успеха твоей вечеринки. – Когда восторженные восклицания стихли, Спейнгрейв продолжил: – Всегда чувствую себя с гостями чем-то вроде мокрого одеяла. Увы, не умею сидеть часами и болтать о спорте и прочих прелестях жизни. Как твои друзья воспримут лекцию, которую я в прошлом году прочитал в Оксфорде? Реквизит можно будет вынести на лужайку.

Джун заверила, что гости придут в восторг, потому что знала: пусть многое останется для них непонятным, снисходительное внимание великого артиста бесконечно польстит каждому, кто удостоится чести его видеть и слышать.

За обедом она держалась легко, раскованно и выглядела более воодушевленной, чем когда бы то ни было прежде. Спейнгрейву казалось, что в лучах нового взаимопонимания жена раскрывается, расцветает подобно розе. Весь вечер сладкая иллюзия согревала и вдохновляла.

В спальне Джун снова рассмеялась и сказала, что на нем забавный халат, хотя халат – шелковый, черный, далеко не новый – был ей хорошо знаком. Отчаянно сомневаясь и в себе, и в жене, но в то же время сознавая, что она не чувствует его неуверенности и напряжения, Спейнгрейв присел на край кровати и произнес первое, что пришло в голову:

– До вечеринки еще есть время, дорогая. Если хочешь, съездим куда-нибудь на пару недель – например, в Швейцарию.

– Если ради моего удовольствия, то спешить не стоит. Мне и здесь очень хорошо.

– И мне тоже! – Спейнгрейв нежно сжал ухоженную руку. – Ведь это наш дом: твой и мой. Неплохое местечко, правда? И было бы замечательно, если бы у нас появились дети. Разве не так, милая?

Джун не ответила. Лицо мгновенно превратилась в холодную, отчужденную маску, и он испугался, что она восприняла слова как упрек, что у них до сих пор нет детей.

– Джун, дорогая! – Он склонился и прикоснулся губами к восхитительным светлым волосам. – Я всего лишь хотел сказать…

И вдруг она фыркнула так, как фыркает школьница, которой запрещено смеяться во время урока.

Едва Спейнгрейв отстранился, жена открыто расхохоталась. Он стоял возле кровати и молча, обреченно наблюдал. Джун подняла голову, взглянула и зашлась в новом приступе смеха. Он терпеливо ждал, пока она не устанет и не успокоится.

– Может быть, объяснишь, почему смеешься? Впрочем, кажется, я и сам понимаю.

– Не смогла удержаться! – выдохнула Джун. – Когда ты сидел на краю кровати в халате и говорил так возвышенно, так важно, было ужасно забавно!

И она снова хихикнула, что вынудило Спейнгрейва молча шагнуть к двери.

– Ах, Люсьен, не за что на меня сердиться и обижаться! Ты действительно смешной, особенно когда произносишь что-нибудь серьезное, иначе ты был бы не ты. Не могу вести себя так, словно ты такой же, как все остальные мужчины.

– Да. Именно об этом я и подумал, – негромко произнес Спейнгрейв и ушел.

Объяснение прозвучало оскорбительно, потому что жена забыла о главном: до сегодняшнего дня в обычной жизни она не видела в нем ничего смешного. Мужчина, стремившийся из приятеля превратиться в любовника, уже успел разбудить в Джун женское начало и позволил увидеть, что она и в самом деле замужем за клоуном.

Спейнгрейв спустился в кабинет, расположенный рядом со спортивным залом, и налил стакан бренди. Долго сидел неподвижно, а потом открыл шкаф и достал автопортрет, написанный давным-давно в студии в Блумсбери.

«Лучшее из всего, что я сделал! – долетел сквозь годы безжалостный приговор. – Но правда невыносима. Жестока!»

И все-таки даже эта жестокость казалась не столь горькой, как жестокость смеха, подобно огненному мечу отсекавшего его от остальных людей. Смеха, ставшего зеркалом, в которое предстояло смотреться изо дня в день и видеть отражение человека, «не такого, как все остальные мужчины».

Он снова повернулся к автопортрету и вспомнил собственное отчаяние: «В прошлый раз я удачно обратил несчастье себе на пользу. Может быть, получится и сейчас? Попытаться стоит. Слава богу, она не захотела никуда ехать! Вместо того чтобы попусту страдать и рассуждать, надо работать».

Спейнгрейв нервно схватил карандаш и блокнот, упал в кресло и принялся набрасывать план нового номера, представлявшего собой развитие классического сюжета с ковром и девушкой-статисткой.

На следующий день он поехал в Лондон и пару часов провел в своем театре, сезон в котором собирался открыть в середине сентября. В кабинете на столе лежало письмо от матери статистки, сменившей Джун. Та сообщала, что дочка заболела корью, но уже через две недели сможет приступить к репетициям.

Спустя неделю, проходя мимо открытой двери спортивного зала, Джун увидела, что раздраженный муж стоит, прислонившись к стене.

– Что-то случилось, Люсьен?

– Мейбл заболела. Хотел репетировать новый номер, но без статистки ничего не получается. Досадно!

– Может, я сумею? – Она вошла в зал. – Что надо делать?

– Не поверишь, дорогая. Теперь девушка должна оказаться завернутой в ковер вместо клоуна.

– Что ж, отлично. Жаль только, что платье испортится. – Она быстро разделась.

– Ковер тебя поцарапает. Вот, накинь! – Он протянул ей свой черный шелковый халат.

– Боюсь, разойдется по швам – ведь я больше тебя.

Брошенное вскользь замечание заставило его ощутить себя карликом, и от этого репетиция приобрела особый смысл.

– Когда я раскрою ковер, сядь и пристально смотри на меня. Не отводи взгляда до тех пор, пока не закончу работу. Придется сделать два оборота, чтобы со стороны не было заметно, что внутри кто-то есть. Лучше сверни сама, как тебе удобно. Ложись как можно ближе к центру и натяни на себя один слой, а потом постарайся собственным весом завернуться во второй раз.

Два часа подряд Джун безропотно помогала мужу репетировать. Внезапно в голову пришла идея: было бы замечательно, если бы Люсьен согласился представить номер гостям, а она выступила бы в качестве статистки. Лекция о теории клоунского мастерства, имевшая успех в аудитории Оксфорда, здесь могла показаться слишком сложной, а вот если она внезапно выскочит из ковра, друзья от души повеселятся и надолго запомнят увиденное. Джун знала, какой именно реквизит муж использовал во время выступления.

Выслушав предложение, Люсьен энтузиазма не проявил. Тогда она объяснила, что сможет без труда исчезнуть, пока зрители будут слушать рассказ и следить за его действиями.

– А платье? Оно же пострадает.

– Я уже все продумала. Ничего не стоит быстро подняться в комнату и надеть тот сценический костюм, в котором когда-то выступала. Он до сих пор хранится в театре, и тебе не составит труда завтра же привезти его домой. Бархат не испортится, а красный цвет будет отлично смотреться и на фоне ковра, и на фоне газона.

– Сейчас ты лежала в ковре минуты две-три. Воздуха хватало?

– Честно говоря, было немного душновато. А когда попыталась тебя позвать, ты меня не услышал. Но ничего, потерплю.

– Хм! Как бы не задушить Мейбл. Во время выступлений ей придется терпеть почти десять минут.

Утром, приехав в театр, костюмершу Спейнгрейв не застал. Взял у смотрителя ключ, нашел в списке номер несгораемого шкафа, снял с вешалки красное бархатное платье и положил в заранее приготовленный чемодан.

«Джун рассуждает как ребенок», – думал он по дороге домой. Детский разум жены позволял ему чувствовать себя умным, сильным, добрым, великодушным, богатым и влиятельным, однако ее женский инстинкт упрямо представлял его смешным.

Глава 5

Подчиняясь толчку сильных рук, бездыханное тело Джун Спейнгрейв выкатилось из ковра. Оправившись от шока, театральные рабочие благоразумно закрыли дверь в зал, организовали охрану и позвонили в полицию.

Вскоре вслед за инспектором приехал главный констебль и составил текст сочувственного телефонного сообщения вдовцу, которое предстояло передать на аэродром Эдинбурга. К тому времени как Спейнгрейв вернулся, предварительно заехав в Рединг, чтобы опознать тело, начальник полиции уже успел ознакомиться с основными фактами. Предварительное заключение гласило, что смерть наступила от недостатка воздуха, хотя впоследствии медицинская экспертиза показала, что непосредственной причиной кончины стал шок.

Рассказ супруга покойной о вечеринке в основном совпал с версией опрошенных гостей.

– Когда вы, мистер Спейнгрейв, попросили мужчин скатать ковер и отнести в зал, полагаю, все они дружно взялись за дело. Больше того, к работе активно подключились некоторые из дам. Считаете ли вы, что в возникшей суете несчастная миссис Спейнгрейв могла споткнуться, упасть и случайно оказаться закатанной в ковер – так, как это происходит во время представления?

– Спрашиваете, считаю ли я возможным подобное развитие событий? Теоретически возможно все. Но данный сценарий кажется мне в высшей степени невероятным. Вокруг ковра собралось не меньше шести человек. Если бы Джун упала, то по меньшей мере трое из гостей оказались бы к ней лицом, причем на расстоянии всего лишь нескольких футов, они непременно увидели бы ее.

– Значит, когда мужчины начали скатывать ковер, ваша жена должна была находиться внутри первого или второго слоя?

– Несомненно! – подтвердил Спейнгрейв.

– Доктор уже сообщил, что следы насилия отсутствуют. Иными словами, никто не мог нанести покойной удар и частично закатать в ковер. Получается, что хозяйка внезапно покинула гостей и спряталась в ковре, чтобы гости неосознанно помогли ей совершить самоубийство?

Спейнгрейв выглядел усталым и безразличным, как будто вся эта история его не касалась.

– Как я вчера намекнул, жена не была со мной счастлива, однако меланхолией не страдала. И, разумеется, меньше всех на свете была склонна к суициду.

Главный констебль, подумав, что Спейнгрейв не пытается притворяться и не изображает глубокое горе, но в то же время не проявляет ни малейшего желания помочь следствию, заметил:

– Против версии о добровольном попадании в ковер свидетельствует то обстоятельство, что миссис Спейнгрейв приобрела сценический опыт под вашим руководством. Зная, насколько тяжел ковер, она должна была понимать, что затевает опасную игру.

Спейнгрейв возбужденно щелкнул пальцами и воскликнул:

– Наконец-то появился проблеск во тьме! Говорите, что Джун знала ковер? Так оно и есть. А теперь я кое-что добавлю. Дело в том, что ковер скатали неправильно – слева направо, если стоять спиной к реке. Я это заметил, но не стал беспокоить гостей и просить исправить оплошность. Догадываетесь, о чем я думаю?

Именно такого ответа и ждал главный констебль.

– Она надеялась, что ковер начнут скатывать в другом направлении и внутри обнаружат ее.

Спейнгрейв кивнул, соглашаясь.

– Но почему? Зачем она вообще там оказалась?

– Чтобы насмешить гостей и оживить мою лекцию, – пожал плечами Спейнгрейв. – Она рассуждала как ребенок.

Таким образом, несмотря на свою проницательность, он предложил версию смерти жены, исключающую насилие. Путь крайне неразумный, если существует хотя бы один-единственный шанс заподозрить убийство.

Во время дознания Спейнгрейв отвечал на все вопросы точно так же, как в разговоре с главным констеблем. Судья не стал тратить силы на пристальное наблюдение за свидетелем, зная, что актеры никогда не выдают себя ни мимикой, ни неосознанными движениями тела и рук. Присяжные вынесли решение о смерти в результате несчастного случая. Без лишней огласки главный констебль проконсультировался со Скотленд-Ярдом.

Старший инспектор уголовной полиции Карслейк с сомнением осведомился:

– Если это убийство, то где же прямое действие? Смерть причинили гости, в то время как Спейнгрейв их даже не подстрекал.

– Если бы вы, мистер Карслейк, убедили пьяного лечь на рельсы, а потом принялись спокойно наблюдать, как на него неумолимо мчится поезд, я смог бы вас повесить, даже не доказывая, что вы подстрекали машиниста к убийству, – возразил главный констебль.

– Но леди не была пьяна, – упорствовал Карслейк, – а Спейнгрейв не…

– Именно Спейнгрейв! – Главный констебль развернул карту сада с точным, в футах и дюймах, указанием расстояний. – В последний раз жертву видели в шесть тридцать пять, когда Спейнгрейв закончил демонстрацию номера с ковром. Между шестью сорока и шестью сорока семью все гости находились вот здесь и сосредоточенно смотрели на Спейнгрейва, который объяснял секрет номера с двуглавой собакой. – Полицейский провел карандашом вверх и вправо. – Только он мог видеть ковер, поскольку стоял к нему лицом, и наверняка заметил – не мог не заметить, – как жена оказалась в ловушке.

– Весьма убедительно, – признал Карслейк.

– Потом Спейнгрейв заявил, что сомневается, хватит ли на верхней лужайке места для номера с подносом и кубком. Один из мужчин, Фред Перрис, спросил, надо ли немедленно скатать ковер и отнести в зал, на что артист ответил: «Да, наверное. Пожалуйста». Вот оно, непосредственное подстрекательство к убийству.

Главный констебль многозначительно помолчал и продолжил:

– Поскольку Спейнгрейв упорно придерживается своей линии, не имеет значения, догадывается ли он о наших подозрениях. Куда важнее, что он сам твердо верит: никаких доказательств все равно нет и не будет.

– В этом я с ним полностью согласен, – мрачно заметил Карслейк. – Тем не менее мы постараемся эти доказательства найти.

Старший инспектор уголовной полиции Карслейк так упорно искал доказательства, что едва сам не совершил убийство. Закатав в ковер одного из подчиненных, он убедился, что на четвертом слое складки легли так плотно, что воздух перестал поступать, а многострадальный подчиненный пришел к такому же выводу на несколько минут раньше начальника.

– Главный констебль просто перекладывает ответственность на наши плечи! – возмущенно заявил Карслейк после месяца бесплодных усилий. – Как мы докажем, что Спейнгрейв убедил жену залезть в ковер, а не смотрел в этот момент в свой конспект или еще куда-нибудь? Терпеть не могу все эти досье! Отправьте их в департамент нераскрытых дел и забудьте навсегда!

Спейнгрейв продал дом у реки, отправил на склад дорогую мебель и поселился в прежней квартире на верхнем этаже своего театра. Нового номера с девушкой в ковре зрители так и не увидели.

Глава 6

По своей природе департамент нераскрытых дел включался в работу только после того, как некие косвенные улики, случайный отзвук или даже незначительное замечание представляли обстоятельства дела в новом свете. Когда нечто подобное произошло с нераскрытым делом о смерти Джун Спейнгрейв, старший инспектор уголовной полиции Карслейк убежденно заявил, что инспектору Рейсону «невероятно повезло».

– У меня тоже есть племянница, – пояснил Карслейк. – И, надеюсь, в качестве дяди ничем вам не уступаю. Но все же моя племянница ни разу не делилась соображениями по поводу события, случившегося больше года назад и всеми давно забытого. Поэтому утверждаю, что вам невероятно повезло.

Разговор происходил в полицейской машине незадолго до полудня в октябре 1937 года, то есть через четырнадцать месяцев после смерти супруги знаменитого артиста. О племяннице Рейсона коллеги вспомнили потому, что в глубине души оба очень волновались, поскольку ехали в театр к Люсьену Спейнгрейву, чтобы задать ему несколько вопросов, на которые тот, несомненно, не мог ответить. Подобное состояние ума и души было достаточно странным для детективов, однако Спейнгрейв был настолько выдающейся личностью, что не проникнуться к нему симпатией было почти невозможно.

– Племянница вовсе не делилась соображениями, а нагрубила, – ответил Рейсон. – Я высказал мнение, что покупать новое платье незачем, потому что у нее уже есть чудесный наряд, а она ответила, что если в августе появится на садовой вечеринке в красном бархатном платье, то люди будут над ней смеяться до самой старости. Я вспомнил, что в досье фигурировали и красный бархат, и садовая вечеринка. На этот кусок красного бархата ушло два месяца жизни – а теперь вы называете мою догадку везением, сэр!

– Можете не величать меня сэром, пока не вернемся в кабинет, – усмехнулся Карслейк. – Расследовать дело предстоит вам, дружище, так что вперед!

Машина остановилась возле театра. Рейсон сунул удостоверение в окошко кассы, и спустя положенное время появился служащий.

– Джентльмены, мистер Спейнгрейв очень сожалеет, но вам придется подождать несколько минут. Прошу следовать за мной.

По коридорам, о существовании которых невозможно было догадаться, Карслейк и Рейсон прошли за кулисы и по узкой лестнице поднялись на второй этаж, в гримерную великого артиста. Комната оказалась очень просторной и светлой, с большим количеством зеркал. Над зеркалами шел фриз с изображением истории клоуна от далекого Средневековья до наших дней. Один из углов занимал большой письменный стол, а вдоль стен стояло два дивана, куда и сели по отдельности детективы.

– Плохо разбираюсь в театральной кухне! – заметил Карслейк. – Зачем было вешать все эти телефоны над раковиной? Не говоря уже о том, что за ширмой находится ванная.

– В театре гримерную используют в качестве кабинета и гостиной.

Рейсон поднял взгляд к фризу, где придворный шут сменял горбуна, которого толпа забрасывала камнями на средневековой площади. Тот, в свою очередь, следовал за греческим богом Сатиром и увенчанным дурацкой короной вавилонским царем пира, которого соплеменники приносили в жертву богине Иштар.

– Боже мой, у каждого из них лицо Спейнгрейва!

Решительно взглянув на спутника, Рейсон вызывающе добавил:

– Собираюсь сразу раскрыть все карты.

Несколько минут прошло в напряженном молчаливом ожидании, а потом дверь открылась, и, пораженные, словно школьники, оба детектива вскочили, на миг перестав дышать.

– Прошу прощения за вынужденную задержку, джентльмены.

Спейнгрейв появился в гриме и костюме: серо-белое идиотское лицо клоуна; кажущийся вблизи безобразно ярким, кричаще-красный балахон; лысый парик, остроконечный колпак.

– Может, мы… может, нам лучше подождать, пока вы переоденетесь, мистер Спейнгрейв? – неуверенно осведомился Рейсон.

– Совершенно незачем тянуть время! Паясничать и падать на ковер я не собираюсь. – Раздраженный властный голос резко контрастировал с нелепым обликом. – Только что закончил фотографироваться для рекламы нового номера. Прошу, джентльмены, садитесь. Чем могу служить?

– Мы явились по очень серьезному делу, мистер Спейнгрейв: необходимо задать несколько вопросов касательно смерти вашей супруги. Если не пожелаете отвечать или ответы покажутся нам неудовлетворительными, будем вынуждены просить вас отправиться вместе с нами в Скотленд-Ярд.

Спейнгрейв развернул стоявшее возле гримерного стола вращающееся кресло и в тот же миг многократно отразился в зеркалах, так что обращенное к Рейсону клоунское лицо повторилось до бесконечности.

– Начинайте, инспектор!

– Можете ли описать платье, которое ваша жена надела на последнюю в жизни вечеринку?

– Нет. Никогда не замечаю и не запоминаю женские наряды.

– Качество, весьма странное для человека вашей профессии, тем более что прежде вы занимались живописью. – Рейсон открыл атташе-кейс и достал лист плотной бумаги с изображением зеленого шелкового платья. – Она была вот в этом?

Спейнгрейв посмотрел на картинку, но выражение его лица надежно скрывал клоунский грим.

– Вполне возможно. Думаю, да.

– Совершенно верно! Это то самое платье! Пять женщин, присутствовавших на вечеринке, его узнали, – подтвердил Рейсон и добавил: – Судья выдал ордер на осмотр мебели из вашего дома, ныне хранящейся на складе. И это платье оказалось в гардеробе покойной. Кстати, при опросе все гости – и мужчины, и женщины – отметили, что им не разрешили увидеть несчастную после смерти.

– Я тут ни при чем! Распоряжалась местная полиция, – возразил Спейнгрейв хриплым голосом. – В любом случае необходимости в этом не было. Я сам опознал тело.

– Да, разумеется. После того как прилетели из Эдинбурга. Тогда еще серьезная экспертиза не состоялась. Тело оставалось практически в том виде, в котором было обнаружено в спортивном зале. – Рейсон слегка наклонился и постучал пальцем по изображению зеленого крепового платья. – Вы видели это платье на теле покойной жены, мистер Спейнгрейв?

– Не помню.

– Не помните! – эхом повторил Рейсон. – Означает ли ответ, что могли видеть, а могли и не видеть?

После того как Спейнгрейв кивнул, Рейсон достал фотографию, сделанную полицией сразу после приезда.

– Вот какое платье вы видели в морге. Изображение черно-белое, однако здесь заметно, что покрой совершенно другой. А вот и его цвет.

Рейсон протянул второй лист, слегка помятый и поблекший, но явственно представлявший элегантное длинное платье.

– Узнаете ли это платье – красное, из бархата, мистер Спейнгрейв?

– Нет! – отрезал тот. – Я уже сказал, что не запоминаю женские наряды.

– Но свою работу вы ведь должны помнить, не так ли? Вы лично разработали фасон платья и нарисовали эскиз, который сейчас держите в руках. Именно этот костюм покойная надевала на каждое выступление в вашем номере под названием «Леди, которая никогда не смеется».

– О господи, вы правы! – воскликнул Спейнгрейв, словно только сейчас признал свое творение.

– Восемнадцатого августа прошлого года, – продолжил Рейсон, – вы расписались в журнале театрального смотрителя за ключ от костюмерной – кажется, так называется место, где хранится одежда для выступлений, – и вошли в комнату с чемоданом в руках. Двадцать первого августа костюмерша прислала вам записку с сообщением о пропаже платья. Вы ответили коротким нейтральным подтверждением и поставили собственные инициалы. Зачем вашей супруге понадобился этот сценический наряд, мистер Спейнгрейв?

– Пытаюсь вспомнить события, о которых вы рассказываете, – сказал Спейнгрейв все так же раздраженно и жестко, – но сказать, почему жена вдруг захотела надеть именно красное платье, не могу.

– Позвольте мне высказать предположение почему. Если ошибусь – исправьте, – нисколько не смутился Рейсон. – Вы придумали новый номер и попросили жену исполнить роль статистки, пообещав представить номер во время вечеринки. Устроили так, что она смогла проскользнуть в ковер незаметно для всех присутствующих, а потом внушили гостям мысль о необходимости его скатать. Когда мистер Перрис предложил это сделать, вы ответили: «Да, наверное. Пожалуйста», – тем самым сознательно обрекая жену на смерть. А это означает, что вы намеренно подтолкнули его к убийству.

– Вы просили исправить, если ошибетесь, – мрачно усмехнулся Спейнгрейв. – Так вот: вы ошибаетесь.

– Возможно, кое-какие детали неточны, – возразил Рейсон, – но вы же не станете отрицать, что создали номер, где девушку закатывают…

– Категорически отрицаю! – прорычал Спейнгрейв. – Номер стал бы совершенно бессмысленным.

– На складе я осмотрел ваш стол, но ничего не нашел: он оказался практически пустым, однако под подушкой кабинетного кресла сохранились заметки, сделанные вашим почерком. Вот отпечатанная копия. Я не до конца понимаю сценические указания, но кое-что представляется вполне ясным. Например: «Клоун пинает ногой рулон ковра (смех в зале). Клоун сражается с ковром, но терпит поражение. Уходит (смех в зале). Возвращается. Раскатывает ковер. Девушка садится и молча смотрит…»

– Хорошо! – Спейнгрейв встал. Фигура клоуна, осознавшего собственный конец, выглядела даже не трагичной, а всего лишь странной. – Чтобы снять грим и сменить костюм, потребуется двадцать минут. Будьте добры, подождите в фойе.

– Простите, мистер Спейнгрейв. – Рейсон снова поднял взгляд к фризу, к алтарю богини Иштар, где разгоряченные пиром жители Древнего Вавилона приносили в жертву клоуна. – Но служебный долг предписывает остаться с вами.

Однако, как известно, Спейнгрейв застрелился за ширмой, куда ушел, чтобы переодеться (пистолет предусмотрительно хранился в ящике стола).

Убийство на глазах у всех

Глава 1

Как мало мы знаем о человеке, совершившем четыре убийства! О Джордже Маккартни его современники не слышали ничего, помимо принятых в таких случаях банальных рассуждений. Газеты печатали обычный вздор о «чудовище в человеческом обличье» и напоминали читателям, что преступник был сыном нечистого на руку финансиста Генри Маккартни, а значит, была дурная наследственность.

Невозможно унаследовать склонность к фальсификации чеков и счетов (хотя ничем подобным Джордж никогда не занимался). А что касается рассуждений о чудовище в человеческом обличье, подразумевавших патологическую жажду крови, то следует заметить, что в результате четырех убийств Джордж получил больше двадцати двух тысяч фунтов. Далее: суть любой патологии заключается в том, что действие совершается тайно. Джордж Маккартни представляет собой уникальный экземпляр убийцы, поскольку все четыре его преступления совершались на глазах у свидетелей, число которых колебалось от дюжины до нескольких сотен, включая пару-тройку полицейских.

И все же тот факт, что Генри Маккартни – отец нашего героя – заслужил четырнадцать лет каторжных работ, дает ключ к пониманию странной психологической организации самого Джорджа. Впрочем, дело здесь не в наследственности, а в объективных обстоятельствах, ведь именно судебное обвинение отца послужило непосредственной причиной первой порки, полученной юным Джорджем.

Как в физическом, так и в умственном отношении Джордж развивался медленно. Когда пришло время, он стал человеком крупным, сильным и умным, но в пятнадцать лет рост его соответствовал росту одиннадцатилетнего мальчика, да и сознание оставалось на детском уровне. Надо сказать, что ребенком он был ужасным!

Матушку Джордж потерял в три года. Отец, в семейной жизни человек добрый и расхлябанный, позволил сыну бросить школу, и не одну, и с легкостью отпустил гувернанток, пожелавших от отчаяния уволиться. Незаметно для отца Джордж превратился в отвратительного маленького сноба и задиру.

История четырех убийств начинается в тот момент, когда во время ленча мальчик сел за стол в большой столовой семейного дома, расположенного в графстве Суррей. Произошло это в последний день суда над отцом. Дворецкий Эйкхерст и одна из горничных дежурили возле центрального уголовного суда, ожидая приговора, который должен был прозвучать с минуты на минуту. Джорджу прислуживала старшая горничная Элси Натли, питавшая к мальчику глубокое отвращение. Руки у нее так и чесались задать негоднику трепку, а была эта двадцатилетняя особа весьма мускулистой.

– Во время еды ты должна стоять за моим стулом, – заявил юный тиран. – Если ослушаешься – пожалуюсь не отцу, а Эйкхерсту, и позабочусь, чтобы он довел тебя до слез.

– Хорошо, мастер Джордж! Как только вернусь, сразу встану за вашим стулом.

Она выбежала из дома, потому что увидела на дорожке разносчика телеграмм.

Виновен. Четырнадцать лет. Эйкхерст.

Другие слуги почтальона не видели, а потому новость могла подождать. Оставив телеграмму на столе в холле, Элси достала из ящика солидного шкафа, увенчанного головой оленя, галошу, подошла к Джорджу и, натянув ему на голову куртку, с ущербом для посуды повалила на стол. Вряд ли можно с уверенностью утверждать, что Элси Натли сознательно мстила тирану за печальную судьбу нескольких гувернанток и за бесчисленные испытания, выпавшие на долю дворецкого и горничных, однако одно несомненно: подметка галоши исправно послужила орудием наказания.

Причиненная мальчику физическая боль оказалась чисто символической, в то время как моральный ущерб отличался более сильными и опасными свойствами.

Джордж знал, что Элси всего лишь двадцатилетняя девушка, но, несмотря на пробуждающееся мужское начало, не смог оказать настоящего сопротивления. Девушку здесь вряд ли можно винить: она поступила естественно, как до нее должны были бы поступить другие, и проявила ничуть не больше жестокости и насилия, чем по отношению к провинившемуся младшему брату, если бы тот у нее был. И уж, конечно, горничная Элси Натли не могла вообразить, что легкая трепка нанесет молодому хозяину столь глубокую душевную рану, что потребуются годы, чтобы боль притупилась.

Глава 2

После распада семьи и дома Джордж не видел Элси до тех пор, пока ему не исполнился двадцать один год, а ей – двадцать шесть. Встретились они совершенно случайно, в Илфракуме.

После ареста отца Джорджа взяла на воспитание сестра покойной матери и вскоре отправила в закрытую частную школу, где он провел несколько лет. Учителя дали юноше базовые знания, привили основы хороших манер, но в конце концов незадолго до девятнадцатого дня рождения, исключили из школы – несмотря на серьезные успехи в плавании: Джордж принял участие в крупных соревнованиях и выиграл престижный кубок.

Заботливая тетушка отправила племянника в Кембридж, но там он не протянул и семестра: как-то незаметно оставил учебу и скоро поступил в гастролирующую театральную труппу, где пришелся весьма кстати, потому что соответствовал определенному типажу.

Элси тщательно следила за собой и почти не изменилась. Джорджу она уже не показалась излишне мускулистой – напротив, предстала бело-розовой и очень привлекательной. Он вежливо снял шляпу и улыбнулся, однако прежде, чем девушка ответила на приветствие, пришлось представиться.

– Ах, мастер Джордж! Простите, что не узнала! Вы так повзрослели, что следовало бы сказать «мистер Маккартни». Но кто бы мог предположить, что такое возможно?

Разговор принял обычное направление. Элси находилась в отпуске после отъезда в Америку последней хозяйки и вскоре собиралась начать поиски новой работы. Джордж рассказал о себе вполне правдиво, если не считать некоторого романтического ореола, подарил билет в партер на вечерний спектакль со своим участием, а на следующий день арендовал лодку и пригласил покататься.

«Я не думал о том, как Элси поступила со мной много лет назад. А если бы думал, то постарался найти повод ее поцеловать и таким способом свести счеты, как сделал бы на моем месте любой молодой человек, потому что она была хорошенькой и веселой» – так годы спустя он описал собственные намерения.

Мисс Натли по-прежнему оставалась физически крепкой девушкой. Несмотря на некоторый опыт обольщения, Джордж, судя по всему, действовал вяло. Примерно в миле от берега Элси заскучала и предложила сменить его на веслах. Джордж согласился, чтобы доставить спутнице удовольствие.

– Только надо снять вот это, чтобы не испортить. Положи в карман, Джордж, и не забудь потом отдать!

Она сняла с руки браслет, щедро усыпанный красными камнями. Джордж счел украшение ценным, убрал в бумажник, а бумажник положил в карман. Элси принялась грести. Прежде ей никогда не доводилось управлять лодкой, а потому случилось неизбежное: она потеряла весло и наклонилась, чтобы его достать. Джордж тоже потянулся за веслом, и лодка перевернулась.

Как уже было сказано, Джордж прекрасно плавал, а потому вполне мог бы проявить героизм и спасти тонущую подругу, однако Элси не пожелала воспользоваться благородством спутника и закричала, ощутимо ударив его по носу:

– Отпусти, болван, ты же меня утопишь!

«Клянусь, что собирался всего лишь помочь, как поступил бы любой на моем месте. Но когда она ударила, обида как-то внезапно вернулась. Я позволил ей подплыть к лодке, которая отделяла нас от берега, и, не сознавая своих действий, схватил сзади и окунул с головой».

С полсотни отдыхающих видели, что произошло, однако моторных лодок в то время еще не существовало, а потому прошло некоторое время, пока рядом появились два спасателя. Они заметили, как Джордж одной рукой цеплялся за лодку, а другой поддерживал Элси. Девушка находилась в вертикальном положении, но ее легкие уже около четверти часа были переполнены водой.

На допросе Джордж честно рассказал, что погибшая мисс Натли когда-то служила горничной в доме его отца, а встретились они случайно. Описав происшествие со всеми подробностями, он добавил:

– Я попал под перевернутую лодку и, выбравшись со стороны берега, поискал глазами Элси, но не увидел, так как она оказалась возле противоположного борта. Обогнув лодку, спустя мгновение заметил ее поднятую руку, схватил плавающее весло, подплыл к ней ближе и смог ее поймать. Как подтащил обратно к лодке, не помню, потому что сам изрядно нахлебался.

Он рискнул намекнуть на то, что совершенно не умел плавать, и ни один из опрошенных членов театральной труппы не смог опровергнуть этот факт. Коронер, то есть судья, в ведении которого находятся дела о насильственной или скоропостижной смерти, прочитал молодому человеку нотацию, внушая, как опасно вставать в маленькой лодке. Пообещав, что страшный урок запомнится на всю жизнь, Джордж, подобно всем остальным, забыл о несчастном случае: из года в год на воде происходило немало аварий с фатальным исходом, и это происшествие ничем не отличалось от других.

Театральная труппа переехала в Плимут, и только там Джордж обнаружил браслет, который Элси попросила убрать в карман. Присваивать чужое добро он совершенно не собирался, но и ворошить прошлое тоже не хотел, поэтому спустя некоторое время подарил украшение Полли – хорошенькой смешливой актрисе, исполнявшей небольшие роли. Когда молодые люди поссорились, девушка вернула браслет, а из ее слов Джордж заключил, что вещь стоила без малого восемьдесят фунтов. Известие порадовало, так как он давно собирался заложить украшение в ломбард, но вскоре сообразил, что если браслет настолько дорог, значит, Элси наверняка его украла, а это обстоятельство грозило серьезными осложнениями. Куда надежнее казалось избавиться от опасного трофея или несколько лет подержать его в укромном месте. И все же, по небрежности или забывчивости, браслет так и остался у Джорджа.

Глава 3

Джордж Маккартни трезво оценивал собственные возможности и понимал, что в театре для него будущего нет, поэтому после окончания гастролей вернулся в дом тетушки, где и жил до самой ее кончины. Старушка существовала на ренту с небольшого капитала, однако завещала племяннику две тысячи фунтов, на которые тот открыл фирму по торговле машинами.

В 1903 году продажа автомобилей была процессом медленным и мучительным. Сейчас трудно представить, что, заполучив редкого клиента, агенту приходилось ждать целых восемь месяцев, чтобы выкупить товар у производителя и в конце концов получить свой чек.

Две тысячи фунтов довольно скоро закончились. Некая более успешная фирма перекупила агентство и любезно предоставила Джорджу работу в качестве продавца. Хозяин оказался одной из жертв финансовых махинаций Маккартни-старшего, однако, несмотря на это, к сыну нечистоплотного банкира отнесся с благородным сочувствием, решив, что опороченная фамилия несправедливо затруднит молодому человеку жизнь, и предложил сменить ее. Было решено, что фамилия Кершо принесет бизнесу успех.

Джордж жил в Ричмонде, в меблированных комнатах, и не желал лучшей доли. Мысли его остаются загадкой, однако методом дедукции можно заключить, что где-то в глубине сознания сохранилось смутное воспоминание об убийстве, так и не повлекшем заслуженного наказания. «Как же глупы те простаки, которые позволяют себя поймать! – должно быть, думал он. – Возятся с ядами, пистолетами, ножами и обязательно оставляют вокруг себя следы, множество следов! А ведь если несчастный случай происходит в людном месте, на глазах случайных свидетелей, то никому и дела нет, что время от времени ты сам себе противоречишь. Все понимают твое волнение. И если невозможно доказать, что лодка перевернута преднамеренно, то невозможно доказать ничего».

Вечера, как правило, проходили одиноко, так как общительностью Джордж не отличался и друзей среди молодых джентльменов не имел. К тому же жалованье не позволяло развернуться на широкую ногу, и постепенно становилось ясно, что продажа автомобилей – дело бесперспективное.

Пришла весна и пробудила жажду действий. Если бы оставленные тетушкой Мод две тысячи фунтов снова оказались в распоряжении племянника, он бы знал, как с ними поступить. Воскресные дни Джордж начал проводить, гуляя по богатым улицам Ричмонда, и связь между этими прогулками и двумя тысячами фунтов может показаться неочевидной, как не казалась она очевидной и самому Джорджу.

В один из воскресных дней мистер Кершо встретил горничную Вайолет Лайтстоул. Девушка выглядела вполне хорошенькой и обладала спокойным нравом, а Джордж, хотя и считал себя благородным джентльменом, давно излечился от снобизма и классового высокомерия. Пятого мая 1904 года он женился на Вайолет и подарил невесте рубиновый браслет, который когда-то принадлежал Элси Натли.

Джордж привел молодую жену в свою квартиру, поскольку до отпуска было еще далеко, и девятого мая застраховал жизнь Вайолет на две тысячи фунтов. Попытался застраховать на такую же сумму и свою жизнь, однако страховая компания отвергла предложение на основании некоторой медицинской информации, которую клиент был вынужден изложить доктору. Разумеется, супруги составили взаимовыгодные завещания.

Запоздалый медовый месяц начался только в середине августа. Джордж повез жену в Богнор. Первые три дня море штормило, а на четвертый он арендовал небольшую лодку, отплыл от берега на расстояние мили и предложил Вайолет сесть на весла. Она была покладистой и не раздумывая согласилась поменяться с мужем местами. Джордж тем временем развернул суденышко бортом к берегу. Неподалеку катались на лодках другие отдыхающие, но никто из них не подплывал слишком близко. Ближе всех находился спасатель, охранявший зону купания.

Джордж дождался момента, когда жена выпустила из руки весло, быстро наклонился и выбил из уключины второе – то, которое находилось со стороны моря, потом встал и опрокинул лодку.

Небольшая пьеса уже была отрепетирована, так что оставалось только в точности повторить мизансцену. И даже коронер произнес очень похожие слова насчет урока, который непременно запомнится на всю жизнь. Когда в удрученном состоянии овдовевший мистер Кершо покидал зал суда, полицейский отдал ему рубиновый браслет, снятый с руки покойной.

Глава 4

Даже получив две тысячи фунтов, Джордж Кершо не потерял голову. «Ходи медленно и внимательно смотри по сторонам», – постоянно напоминал он себе. Торговля машинами оживилась, так что жалованье удвоилось без дополнительных усилий, исключительно за счет комиссионных. Джордж решил продолжить работу, что в его ситуации выглядело вполне естественно. Хозяин даже не знал, что он женился. Больше того, в силу природной замкнутости Джордж не сообщил никому из коллег, где и как собирался провести отпуск.

Не нуждаясь в срочном вложении капитала, мистер Кершо решил порадовать себя красивой жизнью и начал проводить вечера в Уэст-Энде, где незадолго до Рождества встретил ту самую девушку, с которой флиртовал, когда еще служил в театральной труппе. Актриса недавно получила роль, весь текст которой умещался на одной строчке, и с радостью приняла приглашение на ужин. А затем, не дожидаясь постановки пьесы, уволилась из театра и, не прибегая к услугам священника, соединилась с Джорджем в квартире на Бейкер-стрит.

Эту особу вряд ли можно было назвать корыстной, однако с ее помощью в капитале образовалась зияющая брешь. Впрочем, претензий Джордж не предъявлял, так как пребывал в состоянии влюбленности. В театре молодую особу звали Малышка Полли Флиндерз, поэтому она представилась мисс Флиндерз и наотрез отказалась назвать свое настоящее имя. Особой фантазией Полли не отличалась, так что оригинальная идея пополнить скудеющие средства с помощью ставок на ипподроме пришла в голову вовсе не ей, а самому Джорджу. В июне очаровательная мисс Флиндерз решила, что недостаточно хороша для своего избранника, и оставила его на произвол судьбы. Не исключено, что она считала так вполне искренне, потому что молодые люди сумели сохранить добрые отношения и даже время от времени встречались.

В сентябре мистер Кершо женился на Мадж Тернем – еще одной мускулистой девушке. Истинная кокни, она отличалась природной сообразительностью, остроумием и подозрительностью, однако жених сумел внушить доверие к собственной персоне, перед свадьбой подарив Мадж рубиновый браслет. Невеста тут же отправилась к оценщику, узнала, сколько стоит украшение, и поначалу не на шутку испугалась, однако потом, напомнив себе, что Джордж работает в респектабельном автомобильном агентстве, успокоилась, поблагодарила судьбу и с радостью вышла замуж.

На этом этапе мистер Кершо, несомненно, особенно тщательно планировал свои действия. Жизнь супруги он застраховал всего лишь на сотню фунтов. Вновь попросил полис для себя и в очередной раз получил отказ на основании сделанного доктору «признания».

Страхование жизни – дело хлопотное, если не сказать больше, а вот страхование от несчастного случая происходит совсем просто. Джордж застраховал и себя, и жену: каждого на десять тысяч фунтов. Полис покрывал смерть от любого непредвиденного события, несущего угрозу жизни. Разумеется, включая несчастный случай на воде.

Глава 5

Из трех жен мистера Кершо Мадж, вторая жена, оказалась единственной по-настоящему плохой – ленивой, неряшливой и скандальной. Ее дурной нрав едва не сорвал четкий план Джорджа. Очень скоро выяснилось, что ему досталась истинная мегера – тот самый тип женщин, который ненавидят все без исключения мужчины. Супруги занимали верхний этаж непрезентабельного дома в районе Харрингей, и все соседи знали, что время от времени отношения в семье обострялись до рукоприкладства, после чего примерно с неделю жена вела себя тихо.

Возможно, отвратительный характер спутницы жизни заставил Джорджа ускорить отлаженный процесс. В 1906 году, накануне Троицы, супруги снова подрались. Джордж до такой степени вышел из себя, что жене едва не потребовалась срочная медицинская помощь, зато после взбучки она проявила редкое смирение. Джордж понял, что получил последний шанс инсценировать семейную идиллию, и повез Мадж в Пейнтон – стремительно набиравший популярность морской курорт, расположенный на южном побережье графства Девоншир.

Мадж заявила, что на море ей становится плохо, и наотрез отказалась кататься на лодке. Впрочем, Джордж проявил завидную находчивость и разыграл убедительную сцену с банкнотой в пять фунтов: показал приманку и пообещал отдать, если жена сможет продержаться в лодке хотя бы час, не поддавшись морской болезни. Жадность победила.

Не трудно заметить, что море представлялось Джорджу самым верным средством избавления. Он разработал надежный метод убийства, начисто лишенный доказательств, однако в этот раз технический прогресс едва не сорвал продуманный план. Спасательная лодка, подобравшая тонувшую пару, оказалась оснащенной аппаратом искусственного дыхания, и сердце утопленницы удалось запустить – к счастью, всего на несколько секунд.

Иных осложнений не возникло, если не считать простуды, которую подхватил Джордж. Дознание прошло гладко, без ненужных сомнений и лишних вопросов. Ни коронер, ни местная полиция не вели учет смертельных происшествий на морских курортах, тем более за прошлые годы и в других графствах, однако департамент нераскрытых дел, хранивший огромное количество всякой-разной, в большинстве своем бесполезной, информации, составлял перекрестные ссылки всех насильственных смертей.

Так случилось, что кто-то из дотошных сотрудников обратил внимание, что на протяжении двух лет некий Джордж Кершо потерял двух жен в обстоятельствах, совпадавших до мельчайших подробностей. В обоих случаях лодки переворачивались на одном и том же расстоянии от берега, причем всякий раз мужу удавалось удержать тело захлебнувшейся жены на поверхности.

Заметив столь странные совпадения, детективы обратились к перекрестной ссылке «Несчастный случай – море – лодка» и уже через десять минут обнаружили, что точно такое же несчастье случилось в 1903 году в Илфракуме с Элси Натли и Джорджем Маккартни.

Сержант уголовной полиции Мартлплаг, энергичный офицер, прикрепленный к департаменту нераскрытых дел, откопал в архивах документ и установил непосредственную связь между Джорджем Кершо и Джорджем Маккартни. Выяснил, что обе жены были застрахованы, но Элси Натли не была женой и не была застрахована. Данное обстоятельство его озадачило.

Две недели спустя сержант Мартлплаг отправился в Харрингей и обнаружил, что Джордж Кершо собирается продавать мебель и домашнюю утварь, поскольку получил страховку и решил, что хранить хозяйственные мелочи не имеет смысла. Единственную ценность представлял рубиновый браслет, в очередной раз вернувшийся к безутешному вдовцу.

Сержант повел беседу в дружеском, сочувственном тоне, проявил осведомленность относительно Вайолет, однако Элси приберег в качестве козырной карты.

– Трудно поверить, мистер Мартлплаг, но все же факт остается фактом! – воскликнул Джордж. – Считается, что если происшествие случается однажды, то повториться уже не может. Я твердо в это верил, а потому поддался уговорам бедняжки Мадж покататься на лодке. И вот результат. Но к чему вспоминать то, что нельзя исправить?

– Я пришел, чтобы поговорить именно об этом, – заявил Мартлплаг. – Хочу задать несколько вопросов.

– Глубоко сожалею, – ответил Джордж, отлично понимая разницу между детективом и судьей, – но тема остается чрезвычайно болезненной и обсуждать эти события я не в состоянии. Если вас что-то не устраивает, почему бы просто не арестовать меня по обвинению в убийстве? Хотя, увы, это невозможно, потому что никаких улик нет и получить их уже нельзя.

Спешу заметить, что Джордж был совершенно прав. Прокурор сообщил Мартлплагу, что вынужден согласиться с данным утверждением.

Разумеется, с точки зрения здравого смысла не оставалось сомнений в том, что Кершо – он же Маккартни – убил Мадж, однако убийцу защищал очень простой пункт судопроизводства. Единственным основанием утверждать, что он намеренно утопил жену, служили два аналогичных, более ранних происшествия, но ни одно из них не могло считаться уликой в отношении третьего подобного события, поскольку между ними не существовало никакой иной связи, кроме предполагаемой беспроигрышной системы, сложившейся в сознании Джорджа.

Глава 6

Десять тысяч фунтов позволили мистеру Кершо оставить службу и снова организовать собственное торговое агентство. На этот раз Джордж смог развернуться на широкую ногу: в демонстрационных целях купил два автомобиля и обустроил на Тоттнем-Корт-роуд приличный выставочный зал с добротно оснащенной мастерской.

Одной из первых посетительниц нового заведения стала Малышка Полли Флиндерз, явившаяся за дорогой покупкой под руку с преуспевающим брокером из Ньюкасла. Увидев Джорджа, она приятно удивилась, а уже во время пробной поездки давний приятель сумел убедить ее оставить брокера. Развитие событий по такому сценарию означало потерю клиента, однако ради Полли стоило рискнуть, тем более что от десяти тысяч фунтов сохранилось еще больше половины.

Они сняли квартиру в немодном квартале в окрестностях Риджентс-парка, недалеко от агентства. В этот раз Полли твердо решила вести себя хорошо: для начала выступила против игры на скачках, а спустя неделю-другую запретила Джорджу дарить ей дорогие платья, кроме нескольких, которые, как она заверила, обязательно скоро окупятся. Дальше – больше. Малышка Флиндерз потребовала разумного обращения с деньгами: никаких спекуляций, только инвестиции, причем с умом, чтобы получить такую же значительную прибыль, как при спекулятивном обороте. Например, Джордж отлично разбирался в театральном деле, а потому не мог пострадать, как когда-то на скачках.

Вскоре выяснилось, что совсем недавно Полли услышала о чрезвычайно перспективной пьесе, и вот теперь с помощью одного из экономно-дорогих платьев сумела выманить у автора текст, прочитала роль, которую собралась играть в том случае, если Джордж согласится принять участие в творческом проекте. Он признал, что пьеса производит приятное впечатление, оплатил постановку и с помощью закладной на собственное автомобильное агентство сумел целых шесть недель продержать пьесу в одном из маленьких театров Уэст-Энда.

В результате денег осталось ровно столько, чтобы отправить труппу на гастроли в провинцию – разумеется, вместе с Полли в ее очаровательной роли. Таким образом, мистер Кершо потерял сразу и деньги, и подружку, хотя Малышка Полли продолжала писать нежные письма до тех пор, пока гастроли не провалились.

Агентство тем временем приходило в упадок. Джордж любил автомобили и не боялся работы, однако продавал машины лишь одной недорогой марки, но и та вскоре исчезла с рынка. Вялая торговля в первом квартале нового года вызвала трудности с арендной платой и жалованьем для рабочих. Летом удалось немного увеличить прибыль, однако окончательно положение так и не исправилось. На поддержку агентства требовался дополнительный капитал.

Мэй Таулер Джордж встретил на улице Пикадилли, возле конторы по найму слуг. Ей было тридцать два года, из всех жен мистера Кершо она одна отличалась настоящей красотой, сумев сохранить даже изящные тонкие руки – очевидно потому, что вот уже больше десяти лет служила горничной в хороших домах.

Чтобы завоевать сердце избранницы, Джорджу пришлось пустить в ход все свои ресурсы и грубоватое очарование. Главным препятствием оказалось сопротивление родственников. Семье Мэй, обитавшей в Уилсдене, он не понравился, однако предубеждение удалось рассеять с помощью рубинового браслета, признанного очень дорогим.

В феврале 1908 года мисс Таулер перестала сомневаться и согласилась выйти замуж. Джордж убедил невесту пренебречь недовольством семьи и совершить некое подобие тайного брака, поэтому церемония состоялась в регистрационном бюро Камдена в присутствии платных свидетелей.

Возможно, таким способом Джордж пытался помешать полиции узнать о новой женитьбе. С другой стороны, не приходится сомневаться, что в этот период он относился к полицейским с нескрываемым пренебрежением, зная, что те считают его убийцей, но не могут призвать к ответу. Что ж, аферисту действительно удалось разработать безупречный сценарий, не подводивший, несмотря на множество свидетелей. Здесь мы вынуждены неохотно засчитать очко в пользу приверженцев теории наследственности: отец Джорджа совершал финансовые махинации, пользуясь собственной системой, хотя знал, что полицейские ревизоры подозревают подделку и ищут слабое звено.

Супруги оформили совместный полис страхования жизни на пятьсот фунтов. Семейная страховка вряд ли могла быть серьезной попыткой пустить пыль в глаза, так как впоследствии Джордж использовал ее для получения небольшого займа на развитие бизнеса. Оба написали завещания в пользу друг друга, а затем Мэй, по совету мужа, сама застраховалась от несчастного случая на десять тысяч фунтов, причем в другой компании.

Летом условия благоприятствовали исполнению плана, а вот зимой возникли объективные сложности. Молодожены поселились в маленькой шумной квартирке на Теобальдс-роуд. Опытная горничная оказалась посредственной кухаркой и очень плохой экономкой. Хуже того: вскоре после свадьбы она окончательно утратила интерес к жизни. Судя по всему, Джордж относился к жене достаточно снисходительно, да и сама Мэй не отличалась вздорным нравом, однако очень скучала по работе, много плакала, часто впадала в депрессию, а по некоторым сведениям, даже пристрастилась к алкоголю.

Чтобы дотянуть до щедрых летних продаж, капитала явно не хватало, а потому в период между Пасхой и Троицей Джордж пригласил жену в Северный Уэльс, в курортное местечко Колуин-Бей.

В этот раз единственным отличием в сценарии стало то, что супруги отплыли несколько дальше от берега. Когда их подобрали, о возвращении Мэй к жизни не приходилось даже думать.

Шок настиг мистера Кершо в коронерском суде. Не успел многострадальный вдовец повторить ставшую привычной небольшую речь по поводу постигшего его несчастья, как поднялся барристер, представлявший интересы полиции. Правила свидетельских показаний в Высоком суде Лондона многочисленны и разнообразны, в то время как правила свидетельских показаний в коронерском суде таковы, какими их видит коронер. Юридическое несоответствие заключается в том парадоксальном обстоятельстве, что неспециалист часто получает большую свободу действий, чем профессиональный судья. Но дело обстоит именно так! И Джорджу следовало максимально использовать сложившийся порядок.

– Ваша жена была застрахована, мистер Кершо?

– Мы получили совместный полис на пятьсот фунтов, в качестве закладной на мой бизнес.

– А другие страховые полисы у нее были?

– Не знаю. Возможно, и были.

– Не знаете. А ваша предыдущая жена была застрахована от несчастного случая на десять тысяч фунтов?

– Да.

– Разве пятнадцатого июня тысяча девятьсот шестого года в Пейнтоне с ней не произошло похожее несчастье? Я имею в виду, что вы точно так же отплыли от берега, а лодка перевернулась, хм, совершенно так же, как вы только что описали в отношении своей последней жены.

Шаг за шагом адвокат представил суду подробности гибели Мадж и Вайолет и методично сравнил их с деталями гибели Мэй.

Список из трех жертв выглядел вполне убедительным. В отношении Элси вопрос о страховке не стоял, так что упоминание о ней казалось излишним.

Убежденные критики могли бы возразить, что подобный перекрестный допрос стал определенной уловкой со стороны полицейских. Они имели право представить факты в коронерском суде, но не в Высоком суде Лондона. Однако к тому времени, когда коронерское дело получило огласку, каждый гражданин страны, который мог бы оказаться в числе присяжных заседателей, уже прочитал о данных фактах и наверняка их запомнил. Таким образом, отношение к делу было сформировано.

В данном случае коронерский суд продвинул свидетельство несколько дальше, чем предполагалось. Присяжные вынесли против Джорджа Кершо вердикт о преднамеренном убийстве, и на основании предписания коронера дело было передано по инстанции.

Высокий суд Лондона счел необходимым продолжить расследование, и в июне Джордж предстал перед судьей.

Тем временем Мартлплаг проследил жизнь Джорджа вплоть до частной школы, где тот неоднократно побеждал в соревнованиях по плаванию. В результате выяснилось, что подозреваемый с юности был отличным пловцом, а трижды повторенный рассказ насчет спасительного весла оказался далеко не невинной ложью.

И все же Джорджу удалось вывернуться.

Глава 7

От неизбежной и справедливой виселицы Джорджа Кершо спас талантливый молодой юрист, а в наши дни ставший хорошо известным королевским адвокатом сэр Эрнест Коултер.

Представитель обвинения начал свое выступление с детального описания обстоятельств, при которых Мэй встретила смерть, затем замолчал и посмотрел на судью – действие, которое можно трактовать как очень близкое к преднамеренному сигналу. Но поскольку совершено оно было по соглашению с защитой, возражений не возникло. Судья немедленно приказал присяжным удалиться и выслушал аргументы обеих сторон, касающиеся возможности принять во внимание обстоятельства смерти двух предыдущих жен. Основываясь на отсутствии денежной составляющей в гибели Элси Натли, он пришел к выводу, что произошел несчастный случай, подсказавший обвиняемому идею последующих убийств.

Представитель обвинения потребовал признать предыдущие случаи существенным доказательством и упомянул о нескольких прецедентах, однако Коултер убедительно разбил аргументацию:

– Во всех прецедентах, изложенных моим ученым коллегой, неизменно присутствовало изначальное допущение вины. Утверждаю, что в данном случае изначальное допущение вины полностью отсутствует. Вместо него имеется признание несчастного случая, которое может быть опровергнуто исключительно посредством предыдущих аналогичных событий.

Заявление весьма смелое, по умолчанию подразумевающее, что Джордж убил свою третью жену.

Судья согласился и вынес постановление, согласно которому факты аналогичной смерти предыдущих жен не могли быть приняты во внимание до тех пор, пока сторона обвинения не представит убедительных оснований для изначального допущения вины в отношении гибели Мэй. Оба адвоката остались чрезвычайно довольны принятым решением.

На ранней стадии расследования сотрудник полиции побеседовал с директором школы, в которой учился Джордж, а также с одним из учителей и двумя одноклассниками. Все эти люди подтвердили, что Джордж замечательно плавал. Сторона обвинения ликовала.

– Милорд, покойная утонула в дюжине ярдов от перевернутой лодки. Разве можно поверить, что подсудимый – отличный пловец – действительно не мог ее спасти, как утверждает он сам? Заявляю, что это и есть убедительное основание для изначального допущения вины. Прошу позволения внести другое свидетельство.

Именно этого момента дожидался честолюбивый мистер Коултер.

– Возражаю, милорд. Не имею полномочий отрицать, что клиент мог бы спасти тонущую жену, если бы хотел это сделать.

И снова отчаянно дерзкий ход! Попытка плыть против ветра с поднятыми парусами! Газеты упорно называют подобные выступления судебной сенсацией. А Коултер тем временем продолжал:

– Мой ученый коллега успел забыть больше законов, чем я когда-нибудь знал, а потому позволю себе напомнить принцип, выраженный в старинных виршах:

Излишне убивать, когда достаточно

Всего лишь не помочь в борьбе за жизнь.

Признаю, что Кершо действительно не помог жене в борьбе за жизнь. Я нахожусь здесь не для того, чтобы оправдывать его моральные устои и рассуждать о совести. Терпеливо жду, когда коллега докажет, что хотя бы одно из действий Кершо выдает его преступный замысел.

Победа снова осталась за Коултером.

Самое серьезное обвинение, которое можно было выдвинуть против Джорджа, состояло в том, что, находясь в воде с женой, он преднамеренно воздержался от спасения. Закон порой расходится с общественным мнением, но даже в этих случаях остается законом и гласит, что вовсе не обязательно спасать кого-нибудь в критической ситуации, если вы не хотите этого делать.

Данная норма позволяла стороне обвинения доказать только то, что Джордж преднамеренно перевернул лодку, – положение в силу обстоятельств недоказуемое. По рекомендации судьи коллегия присяжных заявила о невиновности Джорджа Кершо.

С огромным трудом, в плотном кольце полицейских, пробравшись сквозь недовольную толпу, Джордж отблагодарил мистера Коултера, поручив ему отсудить у страховой компании десять тысяч фунтов по случаю смерти Мэй. И снова Коултер выиграл дело.

К этому времени Джордж сумел сделать свое автомобильное агентство не только популярным, но и модным, а потому смог возобновить дело с солидным капиталом в руках и даже разыскал Полли Флиндерз. Однако, едва завидев бывшего дружка, девушка в ужасе закричала, и тот предпочел срочно ретироваться.

Можно с уверенностью утверждать, что ни один человек в стране не сомневался в виновности Джорджа Кершо. Ему пришлось снова сменить имя, однако любые неудобства с лихвой компенсировались эгоистичным восторгом по поводу того, что, зная о нескольких убийствах, полиция все же не могла его тронуть.

Глава 8

В октябре в одном из отелей Уэст-Энда поселилась супружеская пара из Соединенных Штатов – мистер и миссис Хайстефан. Миссис Хайстефан родилась и выросла в Англии, но вышла замуж за американца и покинула родину. Однажды вечером, когда она переодевалась к обеду, в спальню ворвались злоумышленники и украли драгоценности.

Пострадавшая пребывала в состоянии шока и мало что могла рассказать, однако супруг ее проявил завидное присутствие духа и даже представил полицейским отпечатанный на машинке и уже изрядно потрепанный список украшений жены.

Мистер Хайстефан счел необходимым пояснить, что принадлежит к старинному южному роду. Предки его прибыли в Америку еще до знаменитого парусника «Мейфлауэр», а все фамильные золотые изделия помечены гербом с изображением спящего льва.

Скотленд-Ярд не надеялся найти похищенные ценности: в то время в отелях процветало мошенничество, – но на всякий случай сотрудники разослали запросы и, к собственному удивлению, скоро получили ответ от владельца ломбарда в Холборне, который представил рубиновый браслет с гербом на внутренней стороне.

– Когда поступила эта вещь?

– В феврале. Заложила браслет некая миссис Кершо. Вот адрес: Теобальдс-роуд…

– В таком случае поводов для беспокойства у вас нет. Это не то, что мы ищем. Но на всякий случай оставьте нам вещь на пару дней.

На основании имени и адреса браслет должным порядком проследовал в Департамент нераскрытых дел. Ни один руководствующийся логикой детектив не стал бы тратить на него ни минуты драгоценного времени. Миссис Хайстефан приехала в Англию всего неделю назад, а ювелирное изделие было заложено в ломбард еще в феврале. К тому же герб не отличался оригинальностью.

Однако рубиновый браслет числился в списке похищенных украшений, поэтому инспектор уголовной полиции Рейсон попросил миссис Хайстефан, когда та слегка пришла в себя, посетить Скотленд-Ярд и осмотреть предмет. Леди немедленно опознала его как свой собственный, после чего рассыпалась в извинениях:

– Как досадно, что браслет доставил вам столько хлопот! Совсем забыла, что он числится в старом списке, который предъявил муж, иначе сразу же предупредила бы. Дело в том, что шесть лет назад, приехав в Англию, я его подарила. Глубоко сожалею, что бедняжке пришлось заложить подарок. Если у вас есть адрес, была бы рада помочь ей снова.

– Кому именно вы хотите помочь, миссис Хайстефан?

– Той самой девушке, которой когда-то подарила браслет, Элси Натли. Она служила у меня горничной, когда мы с мистером Хайстефаном приехали в Англию сразу после свадьбы и сняли бунгало в Кройде, неподалеку от Илфранкома, графство Девоншир. Мы наняли ее в Лондоне и взяли с собой в качестве поварихи, поскольку спланировали поездку заранее. Не хочу занимать время долгим рассказом, а если коротко, то служанка спасла мне жизнь. В таких случаях деньги не платят, не так ли? Если она переживает трудные времена, буду счастлива помочь.

– И все-таки, миссис Хайстефан, может быть, расскажете, как именно Элси Натли спасла вам жизнь?

– Это произошло во время купания. Да-да, я купалась. Течение там оказалось просто ужасным, а я об этом не знала. Заплыла далеко, а вернуться не смогла. Волны относили обратно, и силы уже подходили к концу. Муж бросился на помощь, но сделать ничего не мог, так как плохо плавал. А Элси увидела меня из окна дома, тут же выскочила, на ходу сбросив юбку и туфли, обогнала мужа, подплыла ко мне и сумела вытащить на берег. Можно сказать, девушка выросла у воды – ведь ее отец работал лодочником на реке Ли.

– Спасибо, миссис Хайстефан. Вы задержитесь в Англии еще на пару недель?

– Разумеется. Мы с мужем приехали на полгода.

Рейсон поблагодарил еще раз, попрощался и достал с полки нужную папку. Подобно трем остальным женщинам Элси Натли умерла от удушья, наступившего в результате попадания воды в легкие, то есть, попросту выражаясь, утонула.

Рейсон рассказал историю старшему инспектору уголовной полиции Карслейку, а вскоре повторил в присутствии сотрудника прокуратуры.

Разумеется, он чувствовал себя победителем, поэтому встретил молодого юриста с торжествующей улыбкой.

– Если бы вам удалось доказать, что Мэй, жена Кершо, отлично плавала, данное обстоятельство послужило бы убедительным поводом для обвинения, не так ли?

– Несомненно! Тогда мы смогли бы доказать то, что всем хорошо известно: негодяй намеренно удерживал жертву под водой, чтобы та захлебнулась! Кроме того, возникло бы убедительное изначальное допущение вины, позволяющее подключить предыдущие прецеденты.

– Так вот, неожиданно появилась некая миссис Хайстефан, которая готова доказать, что Элси Натли отлично плавала. Остаются еще Мадж и Вайолет. Поскольку в другое время поговорить о них не удастся, нелишне вспомнить имена несчастных именно сейчас.

Джорджа Маккартни повесили за убийство Элси Натли 7 декабря 1909 года.

Сноб-убийца

Глава 1

Одним из вечных сюжетов, переходящих из поколения в поколение, остается история о беспутном аристократе и прекрасной девушке из народа. Причем девушку, выражаясь современным языком, убирают, как только она надоест. По этой причине, когда подобное происшествие случилось в наши дни в Лондоне, весь мир сразу заинтересовался. Иностранцы ошибочно расценили событие как испытание для британского правосудия.

Правда заключается в том, что на каждого человека, слышавшего о графе Брендоне, приходилось не меньше тысячи тех, кто видел и успел полюбить или, напротив, осудить Нелли Хайд. Она и вправду была дочерью поденного рабочего, в то время как Брендон действительно родовитый аристократ, хотя и абсолютно нераспутный.

В то время когда скандал разгорелся в полную силу, сэр Джеймс Харидж из Скотленд-Ярда оказался почетным гостем на ленче клуба «Ротари». Свою заурядную речь он произнес, вовсе не подозревая, что убийство Нелли Хайд придало его милым банальностям потрясающую силу и острую актуальность. Сэр Джеймс заявил, что в настоящее время не бывает нераскрытых убийств, хотя постановления судей порой не позволяют вынести преступнику обвинительный приговор. Один прямолинейный торговец хлопком тут же спросил:

– Означает ли это, что судьи выносят постановления в пользу подозреваемых, если они близки к судебным кругам? Я имею в виду – поскольку случай особый, – не препятствует ли что-то осуществлению правосудия в отношении лорда Брендона за убийство бедной Нелли Хайд? Иностранцы считают нас снобами. Хотелось бы узнать, справедливо ли подобное мнение, когда речь идет о явном преступлении?

В зале поднялся шум. Торговца хлопком изгнали из клуба за оскорбление почетного гостя. Более того, торжественный ленч клуба «Ротари» хоть и является событием закрытым и привилегированным, по закону остается общественным собранием. Лорд Брендон немедленно подал иск о клевете, потребовав возмещения морального ущерба в размере одного фартинга и извинений или пятьдесят тысяч фунтов в пользу фонда помощи актерам. Униженный исключением из клуба, самолюбивый торговец хлопком в свою очередь потребовал немедленного восстановления в правах. Вопреки совету адвоката, он отказался признать клевету и извиниться, а вместо этого заявил, что добьется подтверждения собственной правоты. Проще говоря, борец за социальную справедливость фактически заключил пари на пятьдесят тысяч фунтов и заявил, что докажет виновность лорда Брендона.

В своей речи адвокат ответчика обратился к известным фактам убийства. Нелли Хайд была найдена мертвой в своей квартире в Вестминстере – в холле, возле входной двери. Ее задушили проволокой, на которой в гостиной висела картина. Драгоценности Брендона, временно находившиеся в распоряжении убитой, исчезли, что послужило основанием считать мотивом преступления ограбление. Тело обнаружила горничная, придя на работу в одиннадцать утра. Смерть наступила за восемь-двенадцать часов до этого.

– От моего клиента не требуется доказывать, что лорд Брендон действительно убил эту женщину, – пояснил адвокат. – Ему необходимо доказать, что любой разумный человек должен сделать следующий логический вывод: лорд Брендон удушил Нелли Хайд с помощью проволоки от картины – вещественное доказательство номер три – и собственноручно изъял фамильные драгоценности с целью поддержать версию ограбления и убийства неизвестным лицом или группой неизвестных лиц.

Формальный допрос показал, что в течение трех лет лорд Брендон являлся любовником покойной; что шестого декабря 1928 года, то есть за четыре дня до убийства, он объявил о грядущей свадьбе – как устно, так и в виде публикации сообщения в газете «Таймс».

Затем последовал перекрестный допрос, примечательный тем, что каждый данный графом ответ полностью соответствовал истине.

– Лорд Брендон, напомню о свидетельстве, представленном вами на коронерском суде. Вы передали мисс Хайд фамильные украшения. Они были на ней в тот момент, когда в одиннадцать вечера десятого декабря она вернулась в свою квартиру, но в одиннадцать тридцать, когда вы вместе ужинали с герцогом Мейсборо, украшений уже не было. Около полуночи вы покинули квартиру вместе с герцогом. Смогли бы вы отлучиться из гостиной на пару минут без ведома герцога, чтобы забрать драгоценности?

– О да! Я знал, где они хранились.

– А была ли возможность в то же самое время создать в спальне беспорядок, чтобы показать, что вор действовал в спешке?

– Полагаю, это вполне возможно.

– Благодарю вас, лорд Брендон. Относительно украшений больше вопросов нет. Перейдем к картине. В своих свидетельских показаниях вы заявили, что, после того как картина упала со стены, вы собственноручно выдернули из рамы проволоку. Зачем?

– Проволока торчала так неловко, что дядюшка даже споткнулся, поэтому я вытащил вторую скобу и свернул проволоку. Не помню, что я с ней сделал.

В ответ на вопрос граф признал, что мог бы незаметно для других положить проволоку в карман.

В глазах публики торговец хлопком уже выиграл свое дело, однако адвокат, предвидя возможные препятствия, продолжил допрос:

– Вы являетесь капитаном лейб-гвардии его величества с отличным послужным списком, не так ли?

– Да, я офицер лейб-гвардейского полка, в звании капитана.

– Прав ли я, полагая, что согласно установленному правилу после женитьбы на Нелли Хайд, ныне покойной, вам пришлось бы оставить прославленный полк?

– Да.

– Далее: если бы бракосочетание состоялось, – продолжил развивать свою мысль адвокат, – вы бы лишились годового дохода в двадцать тысяч фунтов?

– Да.

– А теперь, лорд Брендон, я задам вопрос, на который, как, несомненно, укажет ваш адвокат, вы можете не отвечать, если не хотите. – Последовала значительная пауза. – Лорд Брендон, действительно ли вы собирались жениться на Нелли Хайд?

Это один из тех вопросов, на которые мы теперь можем ответить лучше, чем сам лорд Брендон, в том случае, если сумеем отвлечься от мысли о беспутном аристократе.

Глава 2

Генри Ашуин, одиннадцатый граф Брендон (не станем перечислять его шотландские, ирландские и континентальные титулы), представлял собой типичный образец мужчины, существующий в любой стране. Классовым сознанием он обладал исключительно в той мере, в какой признавал необходимость общественной дисциплины для себя, не требуя того же от людей, не входящих в его круг.

В семнадцать лет, являясь членом крошечного сообщества старшеклассников, которые диктовали правила жизни в Итоне, он пренебрежительно отнесся к императору Германии, когда в 1911 году, во время коронационного визита, тот посетил знаменитую школу. Порицаний со стороны руководства Генри не боялся – их и не было. Все, включая самого кайзера, знали, что юноша действовал в рамках правил своего класса, нарушить которые не имел ни малейшей возможности. В начале войны 1914–1918 годов Генри, тогда студент университета, получил звание гвардейского кадета. После окончания учебы звание было подтверждено, и это, выражаясь гражданским языком, означало, что человек способен держать рот на замке даже в самых критических обстоятельствах: в условиях голода и жажды, издевательств со стороны сержантского состава и оскорблений со стороны офицеров. По прошествии четырех лет военной службы звание стало постоянным – немалая честь для двадцатипятилетнего молодого человека.

Поместье Брендонов находилось на западе страны и по площади вчетверо превосходило Лондон. В руках толкового управляющего доходы процветающего хозяйства успешно покрывали расходы. Поместье предназначалось в наследство старшему сыну, так же как семейные драгоценности, однако другое поместье оставалось свободным от наследования, и в свое время отец Генри продал его вместе с месторождениями угля и руды. После уплаты налогов Генри получил в свое распоряжение ежегодный доход в двадцать тысяч фунтов, выплачиваемый по усмотрению доверенного лица, коим был его дядя, герцог Мейсборо. Нелишне заметить, что Генри также считался наследником герцогства Мейсборо.

С Нелли Хайд граф Брендон познакомился в 1925 году, через три года после начала ее выступлений в мюзик-холлах в качестве комедийной актрисы. Хорошенькая, хотя далеко не красавица, Нелли представляла собой одну из редких личностей, в полной мере воплощавших гений простонародья. Ее вульгарность, почти лишенная непристойности, имела оттенок одухотворенности. В 1924 году, выступая в парламенте с речью по вопросу подготовки бюджета, министр финансов процитировал один из успешных номеров мисс Хайд под названием «Никогда не храни деньги на каминной полке».

Решив принять ухаживания лорда Брендона, Нелли отправила в отставку всех остальных любовников и сняла на собственное имя квартиру в Вестминстере, где граф мог чувствовать себя как дома.

Служба офицера лейб-гвардии доставляла неудобства лишь три месяца в году, так что молодые люди много времени проводили вместе. Отношения были свободными от корысти. Генри дарил подруге обычные подарки, а когда замечал валявшийся на видном месте счет, немедленно его оплачивал. Нелли не обращала внимания на подобные мелочи, поскольку располагала значительным доходом и отличалась небрежностью в денежных вопросах.

Каждый уважал образ жизни другого и до определенной степени восхищался его положением в обществе. Комнату, которую занимал в квартире Генри, украшали многочисленные сценические фотографии Нелли. Та в свою очередь заявила права на общую территорию и украсила стену гостиной картиной, написанной с фотографии лорда Брендона в момент церемонии формального вступления во владение собственностью.

Мисс Хайд отказывалась оплачивать работу художника до тех пор, пока тот не довел образ до мгновенного и полного узнавания.

Кризис разразился во время ленча. В последнее время Нелли заметно нервничала. Звуковые фильмы Голливуда составили мощную конкуренцию привычным развлечениям и практически уничтожили мюзик-холлы. Дополнительным оскорблением стало предложение выступать между сеансами.

Генри предупредил, что в следующее воскресенье его не будет дома, и добавил:

– В пятницу вечером на неделю уезжаю с дядей в деревню. Хотим провести три дня на охоте.

– Охота на лис! В красных сюртуках с золотыми пуговицами и в черных цилиндрах! Или так одеваются только слуги? Да, кстати! Хотела сказать еще вчера, но что-то отвлекло – скорее всего ты! Так вот, дорогой: страшно сожалею и все такое прочее, но придется пожениться.

– Нам с тобой? Зачем? С какой стати?

– Догадайся сам, глупый! Иначе я бы так не спешила. Но можешь не напрягаться. Вовсе не мечтаю стать леди Траляля. Ничего такого не нужно. Имя Нелли Хайд вполне меня устраивает. Помяни мое слово: этот кинематограф надолго не задержится, так что можно будет жить как живем. Если родится девочка, оставлю ее у себя, а если мальчик – отдам тебе. Воспитаешь сына настоящим джентльменом, выберешь подходящий колледж и все прочее, что пожелаешь. Так будет честно, потому что тебя это касается в той же мере, что и меня. – Генри многословием не отличался, так что в ответ на новость лишь что-то невнятно проворчал, а Нелли продолжала без умолку болтать: – Таковы условия сделки – запомни, и я готова честно выполнить свои обязательства. Насчет моих родственников не беспокойся: родственников в обычном понимании у меня нет. Остался только бедный папочка, да и тот вот уже двадцать лет не выходит из дурдома, как когда-то его отец.

– Что еще за дурдом, черт возьми?

– Лечебница для психов, разумеется! Можно подумать, не знаешь! И не забывай жевать, а не то подавишься.

Генри откинулся на спинку стула и, не вставая, зажег сигарету. В официальном отчете, осевшем в департаменте нераскрытых дел после долгих скитаний по кабинетам, этой сигарете посвящено четыре страницы. Первая содержит анализ привычек графа и доказывает, что курил он исключительно за чашкой кофе и после ванны. Три остальные развивают версию о том, что решение об убийстве Нелли было принято как раз во время молчаливого курения сигареты в нетипичных обстоятельствах. Впрочем, данная версия не учитывает того факта, что Генри не мог предвидеть последовательности событий, связанных с неожиданно упавшей со стены картиной. Нарушив воцарившееся молчание, Нелли спросила:

– Как ты собираешься поступить, дорогой? Теперь, когда узнал радостную новость?

– Дам в «Таймс» объявление о помолвке. Вернусь вечером, до твоего ухода в театр.

Важно отметить, что граф действительно отправился прямиком в «Таймс», чтобы оплатить сообщение.

Нелли выступала в одном из театров Уэст-Энда, который все еще придерживался традиций привычного мюзик-холла. Когда она собиралась на спектакль, Генри вошел в комнату и положил на туалетный столик фамильные драгоценности славного рода Брендонов: тиару, ожерелье, подвеску в форме звезды и браслет. Нелли интуитивно поняла, что это такое, хотя прежде никогда не слышала о старинных украшениях и не предполагала, что в истории Англии они играют хоть и крохотную, но заметную роль. Несколько секунд она изумленно молчала, потом все же спросила:

– Зачем ты принес сюда эти вещи?

Зачем? Впоследствии этот вопрос повторялся тысячи раз. Даже сейчас трудно представить, что драгоценности стали звеном уже спланированного убийства.

– Закон не позволяет мне подарить тебе семейные сокровища, а не то я бы именно так и поступил. Можешь считать их своими до конца жизни – моей жизни, – а потом они перейдут к нашему сыну, если родится мальчик. Не желаешь ли примерить?

– Ни за что! Ничего, кроме несчастья, эти блестящие побрякушки не принесут. Я ведь уже сказала, что не настолько глупа, чтобы притворяться графиней Брендон.

Генри молчал. Нелли пристально посмотрела на бриллианты, и бриллианты победили.

– Хорошо! Пожалуй, все-таки разок примерю! – Она потянулась к украшениям, и рядом с сияющими кристаллами руки ее показались безобразными, но стоило ей надеть драгоценности, как произошло настоящее чудо.

– Проклятье! – воскликнул Генри. Яркая внешность подруги таинственным образом уравновесила чрезмерный блеск бриллиантов. – Моя мать ненавидела эти украшения, но тебе они идут. Чертовски идут!

– Генри! – Никогда еще Нелли не выглядела такой хорошенькой. – Пожалуй, мне все-таки удастся справиться с ролью графини. Чувствую себя другим человеком. Наверное, подействовали волшебные вещицы. Сегодня вторым номером мне предстоит играть подругу дяди Фреда, и твои побрякушки сослужат отличную службу. Можно будет их надеть?

Генри не возражал. Вечером, пока Нелли выступала на сцене в фамильных драгоценностях Брендонов, он обсуждал с дядей, герцогом Мейсборо, свое, а заодно и ее, будущее.

Глава 3

Стороннему наблюдателю беседа дяди и племянника показалась бы нытьем двух снобов или, в лучшем случае, бессмысленным диалогом рыцарей древнего ордена, который веками отстаивал собственные интересы и привилегии, но утратил силу и сейчас не имеет значения ни для кого, кроме дюжины безмозглых почитателей.

Однако подобный подход не учитывает того факта, что точка зрения, которая одному представляется безмозглой, другому служит религиозным идеалом, который он готов защищать ценой собственного имущества, чести, а порой, в моменты помешательства, даже ценой собственной жизни.

– Мой дорогой друг! – воскликнул герцог, обращаясь к племяннику таким тоном, словно тот только что сообщил о тяжкой утрате. – Понятия не имею, какого черта нам делать. Ведь теперь тебе придется покинуть лейб-гвардию. – Мысль казалась нестерпимой, поскольку сам герцог с гордостью носил звание отставного гвардейского подполковника. – Неужели собираешься жениться?

– Нельзя же бросить ее в таком положении.

– Разумеется, нельзя! В наши дни вопросы морали стали невероятно сложными. С одной стороны, молодая женщина с ее неоспоримыми притязаниями – полагаю, они и в самом деле неоспоримы? – а с другой, граф Брендон, не говоря уже о герцоге Мейсборо, чьи притязания, мой мальчик, в равной степени неоспоримы.

– Замкнутый круг! – отозвался Генри. – Где-то он непременно должен разорваться. Право, не знаю, как выпутаться.

– Если она плохая женщина, то согласится на сделку, – рассудил герцог. – А если хорошая, то не захочет портить тебе жизнь и… опять же согласится на сделку.

– Ни то ни другое. Она очень похожа на нас.

– Все бы ничего, если бы не семейный диагноз, – покачал головой герцог. – Подумать только: и дед, и отец – сумасшедшие. Все остальное уже неважно. Что же, черт возьми, делать? Судя по всему, рыцарский орден в опасности. Социалисты нас любят, а вот коммунисты даже во сне мечтают о появлении сумасшедшего герцога.

Источник убийства следует искать именно в этом разговоре, хотя абсурдно предполагать, что герцог сознательно подстрекал наследника к преступлению, которое воспринял бы с должным ужасом. Следующее замечание Генри оказалось неудачным.

– Думаю, уже совсем скоро они нас прикончат. Мы устарели.

– Устаревшими мы могли считаться во времена королевы Виктории, – обиженно возразил дядюшка. – А сейчас снова начинаем приносить пользу. Посмотри на того, кто поднимается в Германии, на Гитлера. Скорее всего Гинденбургу придется сделать его канцлером. И тогда весь мир ждет новая война. Все смешается и закипит в едином котле. А потом окажется, что всем вокруг заправляет техника, а настоящих манер уже нет. Наступит рай для механиков, но никто не будет знать, что делать, когда моторы выключены. А мы создаем в обществе преемственность: показываем, как сохранить голову на плечах, как наполнить жизнь развлечениями и красотой, вместо того чтобы быстро и ловко перегрызть друг другу глотки. Что, если я сам поговорю с молодой леди – разумеется, в твоем присутствии?

– Разговаривать с ней непросто, но почему бы не попробовать? Приходи в пятницу на ужин, а потом вместе поедем в Мейсборо. Нелли возвращается из театра около одиннадцати.

Убийство произошло именно в вечер пятницы.

Провожая племянника к выходу, старик остановился возле портрета третьего герцога Мейсборо, который вполне мог бы оказаться портретом Генри в костюме эпохи Стюартов, и с усмешкой сказал:

– О, это был тот еще мошенник! Одолжил Карлу II денег и шантажировал Нелл Гвин[3], чтобы та заставила короля построить каналы, а потом начал возить по этим каналам уголь и таким образом основал промышленность. Относился к делу со всей ответственностью, а Карл отплатил ему тем, что женил его на одной из своих бывших любовниц. Крайне неудачный брак продолжался всего три недели. Злодей придумал выход: переоделся разбойником с большой дороги и прикончил благоверную. – Герцог с нежностью провел ладонью по золоченой раме. – Сейчас как раз пишу его биографию. Учти, Генри: если женишься, придется урезать твой доход. Необдуманный и неподобающий брак послужит поводом для финансового ограничения, что четко прописано в документах о наследстве, но, разумеется, всегда можешь рассчитывать на мою поддержку. Если худшее все-таки произойдет, постараюсь что-нибудь придумать с твоим банком, а пока подождем: посмотрим, что удастся сделать в пятницу вечером.

Глава 4

В пятницу вечером ничего сделать не удалось – впрочем, по вине Нелли, а не герцога. Как правило, вернувшись с работы, она выпивала бутылку крепкого портера, но сегодня с горя добавила парочку порций виски.

– Выступила просто ужасно, – пожаловалась она Генри, который ждал дома. – Во всем виноваты драгоценности. Принесли несчастье, как я и говорила. Выйдя из такси, увидела, как в переулок к служебному входу шмыгнул вор, которого все называют Одиноким Джимом за то, что всегда действует в одиночку. Поговаривают, что в Хайгейте он задушил шнурком пожилую даму и забрал бриллианты. А ведь это бывший дружок Агги. Если она проболтается о драгоценностях, добра не жди.

Генри выяснил, что Агги – это театральная костюмерша.

– Неужели ты сказала ей, что надела сокровища Брендонов?

– Может быть, и обмолвилась. С кем же еще поделиться, если не с костюмершей? Забери все это, Генри, сейчас же. – Она положила колье графу на ладонь, тиару засунула в один карман, а звезду и браслет – в другой.

Генри вошел в свою комнату, где, готовые к отъезду в Мейсборо, уже стояли современный чемодан и старинный темно-коричневый саквояж, освободил саквояж от ремней, расстегнул, аккуратно положил драгоценности, снова застегнул и затянул ремни. Нелли тем временем собиралась выпить джин с апельсиновым соком для успокоения.

Еще одним стаканом джина с апельсиновым соком она отметила важное знакомство с близким родственником жениха. Для нее доза оказалась излишней, так что последний час своей жизни несчастная провела в состоянии пьяного возбуждения. Герцога Мейсборо приняла смущенно, назвала «ваша светлость» и спросила, не желает ли тот «разделить скромный ужин», однако вскоре отказалась от излишних церемоний, начала разговаривать с гостем как с добрым приятелем и смешить до слез, пока не расчувствовалась и не впала в плаксивую сентиментальность.

– Послушай, дядюшка. Прости, что не называю герцогом. Может быть, сомневаешься насчет нашего с Генри счастья? Уж я-то знаю, что к чему. Давно знаю. Спроси племянничка – он подтвердит. Посмотри вот на эту картину, где наследник принимает графский титул. Потратила на нее сорок фунтов, но совсем не жалею. И это означает, что не опозорю Брендонов перед целым миром.

Герцог пробормотал что-то невнятное. Начинать серьезный разговор не имело смысла.

– Чудесная картина! – с пьяным энтузиазмом воскликнула Нелли. – Сразу видно, что к чему. Подойди ближе, дядюшка, и посмотри внимательно. Уверена: тебе понравится.

Она заставила герцога сосредоточиться на нелепой картине, а для важности даже положила руку на угол рамы, применив больше силы, чем собиралась, и в результате картина сорвалась. Генри поспешил на помощь: замел в совок осколки стекла, поднял картину и поставил возле стены, однако, несмотря на все старания племянника, Мейсборо зацепил ногой проволоку и едва не упал. Брендон вытащил из рамы вторую скобу и принялся наматывать проволоку на руку, когда герцог произнес:

– Думаю, Генри, нам пора. Уже пробило полночь, а ехать предстоит почти целый час. Скажи Марплу, чтобы погрузил твой багаж.

– Позвоню из холла, а вещи из комнаты вынесу сам.

– И попроси, чтобы горничная убрала со стола, – вставила Нелли.

По внутреннему телефону Генри позвонил швейцару и поручил передать шоферу герцога, чтобы тот поднялся в квартиру.

– Шофер побоится отлучиться, милорд. Полиция придирается, когда здесь останавливаются и бросают машины без присмотра. Так что лучше я поднимусь за чемоданами сам.

Генри поблагодарил и положил трубку, так и не попросив горничную убрать со стола. Позже, давая свидетельские показания, он объяснил адвокату, что забыл о поручении Нелли. Барристер решил, что граф собирался убить любовницу и немедленно уйти из квартиры, а потому не хотел, чтобы тело было обнаружено сразу, однако ему было неизвестно, что произошло за те несколько минут, что последовали за телефонным разговором со швейцаром.

Положив трубку, Брендон попытался вернуться в свою комнату, однако не смог: кто-то запер дверь изнутри. Тогда он дернул дверь в комнату Нелли, но и та не поддалась. Графу пришлось пройти в спальню Нелли через ванную, и его взору предстал вопиющий беспорядок. Два ящика комода были выпотрошены, вещи валялись на полу, третий ящик выдвинут. Ничего не тронув, через настежь распахнутую внутреннюю дверь граф прошел к себе.

Саквояж был открыт, и не оставалось сомнений, что драгоценности Брендонов украдены. Сама Нелли все это время не выходила из гостиной. Сразу вспомнился ее рассказ о похитителе бриллиантов по прозвищу Одинокий Джим.

Первой в голову пришла мысль немедленно позвонить в полицию, второй – закрыть саквояж. В этот момент выяснилось, что ремни обрезаны, а не расстегнуты, – явно для того, чтобы не оставить отпечатков пальцев при расстегивании пряжек. Граф наклонился, вытащил из-под кровати второй саквояж – не коричневый, а ярко-желтый, – и хотел было переложить вещи, но обнаружил внутри запасную военную форму.

Обрезанные ремни подсказали, как следует поступить. Брендон вошел в ванную, сунул руки под кран и, пока вода еще капала с мокрых ладоней, поменял ремни, продев отрезанные куски в отверстия на желтом саквояже, и оставил его посреди комнаты. Целые ремни он застегнул на коричневом саквояже, где лежали собранные к отъезду вещи, и запер замок, который чудесным образом не пострадал.

Внешнюю дверь комнаты Нелли Генри оставил закрытой на ключ, а вышел через свою дверь, которую пришлось отпереть. Швейцар уже поднялся в квартиру. Нелли стояла возле своей двери, взявшись за ручку. Герцог бормотал что-то учтивое насчет необыкновенно приятного вечера.

Швейцар взял чемоданы и первым направился к лифту, расположенному на лестничной площадке недалеко от квартиры.

– До свидания, мисс Хайд, а лучше – спокойной ночи, Нелли. И еще раз спасибо за приятный вечер.

– Спокойной ночи, дядюшка. Заглядывай, когда будешь проезжать мимо. Пока, Генри. Постараюсь до твоего возвращения вести себя хорошо.

Она подняла голову в ожидании поцелуя, и герцог деликатно отвернулся, а спустя несколько секунд услышал слова племянника:

– Хорошо, дорогая. Я закрою дверь.

Затем Генри подошел к дяде, и они вместе направились к лифту, где обоих ждал швейцар.

– Лорд Брендон, сколько времени миновало между тем моментом, когда герцог отвернулся, и тем, когда вы присоединились к нему в коридоре? – осведомился адвокат во время судебного заседания.

– Не знаю. – Граф казался задумчивым, но после долгой паузы все же добавил: – Примерно десять-пятнадцать секунд.

– Десять-пятнадцать секунд! – повторил адвокат. – Насколько мне известно, во время последней войны вы получили повышение по службе за то, что задушили немецкого часового, позволив товарищам захватить врасплох пулеметную точку. Это так?

– Нет. – А затем с откровенностью, кажущейся по меньшей мере странной, Генри добавил: – Но я понимаю, к чему вы клоните. Во время боевой подготовки меня действительно учили, что надо делать, чтобы мгновенно задушить, не позволив жертве даже вскрикнуть.

Адвокат нахмурился. Своим высокомерно-прямым ответом граф лишил его возможности блеснуть эрудицией.

– В таком случае, лорд Брендон, сколько времени потребуется, чтобы лишить жизни человека с помощью, предположим, проволоки, на которой еще недавно висела картина?

– Около секунды. А может, и того меньше, – ответил Генри.

– Спасибо, лорд Брендон. Больше у меня вопросов нет.

Адвокат сел. Часы показывали половину шестого, и судья объявил, что заседание продолжится завтра. Репортеры уже готовили сообщения, не сомневаясь, что граф Брендон не только проиграет дело, но неизбежно будет предан суду и обвинен в убийстве. Высокопоставленное общество содрогнулось, так как герцог Мейсборо оказался впутанным в некрасивую историю. Герцогский титул отличается особой чистотой и строгостью. Ни разу в истории он не был куплен или даже пожалован за выдающиеся заслуги – с тех пор как после разгрома Наполеона в битве при Ватерлоо Артур Уэлсли получил титул герцога Веллингтона.

В коридоре адвокат заверил торговца хлопком, что, по его мнению, дело пройдет без осложнений, не подозревая, что в это самое время осложнение уже назрело. Вернувшись в кабинет, он принялся обдумывать речь, которую завтра собирался произнести перед присяжными. Выступить следовало безупречно. Брендон мог задушить девушку в полной тишине и положить тело за дверью и при этом иметь еще фору в пять-шесть секунд. Следовало также отметить старый избитый трюк с похищением собственных драгоценностей. Тиара, колье и браслеты не были обычными ювелирными изделиями, поскольку составляли часть наследия графства Брендон, и ни один вор не покусился бы на них: достаточно посмотреть справочник, и все желание тут же пропадет. А если бы какой-нибудь растяпа польстился на блеск бриллиантов, то ни один скупщик не только не принял бы их, но тотчас сообщил о них в полицию.

В пятнадцать минут седьмого в кабинет адвоката ворвался младший сотрудник Скотленд-Ярда, с которым тот поддерживал дружеские отношения.

– В этот раз вам не повезло, мистер Мандерс! В Саутгемптоне поймали Одинокого Джима вместе с драгоценностями Брендона за исключением двух бриллиантов, пропавших из колье.

Одинокий Джим признался в краже украшений, но не в убийстве. Заявил, что в одиннадцать двадцать проник в квартиру через пожарный выход, а ушел тем же путем в одиннадцать тридцать пять. Заглянув в спальню мисс Хайд и проверив все ящики, перебрался в соседнюю комнату и обнаружил драгоценности в запертом саквояже – после того как разрезал ремни и вскрыл замок отмычкой. О двух отсутствующих бриллиантах он ничего не знал.

Адвокат Одинокого Джима подтвердил, что в спальне Нелли ящики действительно были выдвинуты, а в соседней комнате остался саквояж с разрезанными ремнями, однако попытка подчеркнуть правдивость подзащитного встретила препятствие в виде двух отсутствующих бриллиантов.

Адвокат обвинения в своей докладной записке признался, что пропавшие камни его озадачили. К делу о краже они явно не имели отношения. Предчувствуя некую косвенную связь с убийством, он заговорил о них на перекрестном допросе.

– Вы стремитесь убедить присяжных в том, что выкладываете на стол все карты, но в то же время уклоняетесь от ответа на вопрос, что сделали с двумя пропавшими бриллиантами. Потрудитесь объяснить…

– А я уже сказал, что ничего с ними не делал, – упрямо перебил Одинокий Джим. – В колье не хватало двух камней – это я заметил сразу, как только вернулся домой.

– Вы слышали показания лорда Брендона и Агнес Коуп, театральной костюмерши. Еще в одиннадцать вечера все бриллианты оставались на своих местах. Вы утверждаете, что совершили кражу спустя полчаса. Должны ли присяжные поверить, что за это короткое время в квартиру проник другой вор и удовольствовался двумя бриллиантами, когда мог забрать все сразу?

Подсудимый не ответил. Своим предположением адвокат обвинения ошеломил его, и адвокат тут же понял, что совершил тактическую ошибку. Всех присутствующих накрыла волна сочувствия: создалось впечатление, что Одинокий Джим и в самом деле говорил правду, а бурная реакция подсудимого, последовавшая, едва тот покинул место для дачи свидетельских показаний, разжалобила окончательно. Репортеры писали, что выглядел бедняга поистине жалким: корчился, как будто его только что избили, и вообще походил не на искушенного похитителя бриллиантов, а на мелкого воришку из трущоб.

– Вы делаете работу, за которую вам платят, и я знаю, что меня ждет! – выкрикнул подсудимый. – Но все равно, отвечая на вопросы, я не произнес ни слова лжи!

Даже некоторые из представителей полиции в этот момент подумали, что дело об убийстве Нелли Хайд рассыпалось. Впрочем, на этот случай у них в запасе имелось дело об убийстве и ограблении пожилой леди в Хайгейте, однако оно так и не потребовалось. Одинокий Джим не смог представить свидетельств или косвенных доказательств, способных опровергнуть обвинение, которое состояло в следующем: Одинокий Джим проник в квартиру после полуночи – то есть уже после того, как оттуда ушли Брендон и Мейсборо, – и осуществил свой зловещий замысел. Судья обвинил его в убийстве Нелли Хайд, и спустя предусмотренное законом время преступник был повешен.

Глава 5

Аристократы всего мира вздохнули с облегчением. Отныне рыцарскому ордену не грозило общее презрение. Маятник тяжело качнулся в сторону, благоприятную для лорда Брендона. Неосторожные ответы во время дачи показаний были признаны нерасчетливой честностью ни в чем не повинного человека. Щедрый отказ от притязаний к торговцу хлопком подчеркнул благородство характера. Неприличное сожительство с Нелли Хайд без церковного благословения утратило актуальность. Безрассудное обращение с драгоценностями забылось. Граф сохранил офицерский чин в лейб-гвардии и наследственное положение в замкнутом обществе, которое туманно называется высшим.

Некоторое время Брендон жил очень тихо и искренне оплакивал Нелли, хотя многие полагают, что это невозможно. Спустя два года после казни Одинокого Джима граф обручился с леди Эйлин Джерман – восхитительной чистой девушкой двадцати пяти лет, чей отец, каноник граф Дучестер, занимал пост скромного сельского священника. В июне влюбленные обвенчались в церкви Сент-Маргарет, все в том же Вестминстере, и на целых три месяца отправились в Европу, чтобы насладиться медовым периодом.

Тем временем, вопреки предсказанию бедной Нелли, звуковое кино захватило Лондон и фактически убило старые мюзик-холлы. Факт этот значительно повлиял на жизнь лорда и леди Брендон, хотя ни граф, ни графиня не посмотрели ни единого фильма.

В августе 1931 года в Скотленд-Ярд позвонил владелец одного из ломбардов Уэст-Энда и рассказал, что некая сомнительная особа, назвавшаяся Агнес Коуп, попросила ссуду в сто фунтов под залог двух бриллиантов чистейшей воды. Хозяин ломбарда нашел благовидный предлог, чтобы оставить камни у себя.

Скотленд-Ярд проверил имя и адрес: все совпало. Агнес Коуп оказалась театральной костюмершей, чьей последней клиенткой числилась покойная Нелли Хайд. Поскольку два бриллианта, в свое время пропавшие из колье графа Брендона, так и не были найдены, досье уже перекочевало в Департамент нераскрытых дел. Инспектор Рейсон немедленно посетил Агнес Коуп, но та наотрез отказалась понять, по какому поводу ее беспокоят.

– Квитанцию предъявить не могу, но это вовсе не означает, что камни украдены мной. Храню их давным-давно, и никогда бы не рассталась, если бы эти проклятые кинофильмы не разрушили всю театральную жизнь и не лишили меня работы.

– Да, согласен: несправедливо по отношению к театру, – однако прогресс не остановить! Скажите лишь одно, Агги: когда Одинокий Джим отдал вам бриллианты?

– Отдал? – с жаром воскликнула Агнес. – Да вы шутите! Он ничего мне никогда не дарил! – И вдруг, словно устав лгать и изворачиваться, добавила: – Я заплатила ему сорок фунтов.

– Когда?

– Ровно через месяц после убийства бедняжки Нелли. Джим пытался продать камни, но покупать сомнительный товар никто не хотел и тогда он в отчаянии пришел ко мне.

– А вы их взяли, зная, что это часть драгоценностей Брендонов, отмеченных печатью убийства? Очень нехорошо, Агги.

– Ничего подобного. Если посмотреть на вещи здраво, то все нормально. Я думала, что Брендон прикончил Нелли и украл собственные украшения: точно так считали и вы, джентльмены, – и все равно прямо спросила Джима, связаны ли камни с этой историей, потому что имела особые основания подозревать обман. Однако он сказал, что никакой связи нет.

– И вы поверили, Агги? Через месяц после ограбления и убийства?

– Да, поверила. И до сих пор верю. – Она помолчала и добавила: – Он так часто врал, что сразу было понятно, когда говорил правду.

Рейсон оставил замечание без ответа и вернулся к предыдущему, более существенному:

– В чем же заключались ваши особые основания подозревать, что бриллианты могли принадлежать Брендону?

На этот вопрос последовал обширный, полный подробностей и имен, ответ. В отчете Рейсон сократил текст, оставив только самое важное из того, что говорила Агнес Коун, но все равно получилось внушительно:

«Долгое время Нелли очень нервничала, понимая, что обстоятельства складываются не так удачно, как прежде. В последний вечер своей жизни, подходя к театру, бедняжка наткнулась на Джима и очень испугалась. Драгоценности она надела на первый выход, а вернувшись в гримерную, чтобы переодеться, со слезами на глазах пожаловалась: «Меня чуть не освистали. Во всем виноваты эти заколдованные камни – они приносят несчастье». Впервые в жизни я увидела всегда веселую, беззаботную Нелли по-настоящему испуганной. Пока снимала с нее платье, она расстегнула колье и случайно уронила, но не на ковер, а на твердый паркетный пол. Колье так и осталось лежать, пока я не закончила переодевать ее к следующему номеру. Едва Нелли ушла, я подняла украшение и, увидев, что гнезда двух камней повреждены, ковырнула их ногтем. Камни слегка подались, но не выпали, поэтому я оставила их на месте. Когда Нелли вернулась в гримерную после выступления, я предупредила: «Дорогая, как только увидишь лорда Брендона, сразу верни драгоценности и скажи, чтобы он поручил ювелиру укрепить камни, иначе неприятностей не оберешься». Но она, должно быть, забыла о моих словах и только после ухода графа положила гарнитур в его саквояж. Ничего глупее нельзя было придумать. Бедняжка!»

Личные впечатления о том, говорят ли люди правду, лгут или фантазируют, редко принимаются полицейским управлением в качестве реального свидетельства.

– Боюсь, Агги, придется арестовать вас. Можете заключать пари на собственную жизнь и продолжать утверждать, что бриллианты не принадлежат Брендону, но скоро мы выясним правду.

Рейсон навел справки и узнал, что граф и графиня Брендон находятся в отъезде, прибудут из Европы в Саутгемптон во вторник вечером и сразу отправятся в поместье, где вскоре соберутся гости, чтобы приятно провести время и славно поохотиться.

Глава 6

За три месяца свадебного путешествия по Европе граф и графиня наслаждались уединением лишь пару недель. Лорд Брендон добросовестно исполнял обязанности светского посла своей страны: в 30-е годы подобная миссия все еще считалась политически важной. На Балканах состоялась королевская свадьба, и на торжестве такого масштаба графиня не могла обойтись без фамильных драгоценностей. Потом пришлось надеть бриллианты еще раз – в Бельгии, в последнюю неделю путешествия.

Генри лично заботился о сохранности украшений. В машине по дороге из Саутгемптона они лежали рядом, в небольшом чемоданчике. Приехав в поместье, Брендон сразу убрал драгоценности в сейф, чтобы по возвращении в Лондон сдать в банковское хранилище. Граф воспринимал наследие предков как тяжкую обузу, а графиня видела в фамильных сокровищах лишь безвкусное старье, портившее очаровательную внешность современной леди.

В среду утром инспектор Рейсон явился в поместье Брендонов в сопровождении коллеги Эдвардса, специалиста по драгоценностям.

После того как посетители представились, показали удостоверения и объяснили цель визита, граф привел их в библиотеку и отпер сейф.

– Эти камни из колье, не так ли? Пришлось заново вставить два бриллианта, поскольку украшения оказались нужны. Честно говоря, мне жаль, что проклятое дело снова всплыло, хотя усилия полиции достойны уважения.

Рейсон пробормотал какую-то банальность, а сержант уголовной полиции Эдвардс внимательно осмотрел колье и заключил:

– Эти два камня никогда здесь не сидели.

Рейсон постарался скрыть разочарование. В департаменте нераскрытых дел расследования никогда не проходили гладко. Прежде чем попасть к следователю, настоящие улики успевали совершить не один кульбит. В данном случае утверждение эксперта означало, что Одинокий Джим сказал Агнес Коуп правду. Что, если он все время говорил правду?

– Что ж, кажется, теперь я вне подозрений, не так ли? – добродушно заключил Брендон, возвращая колье в сейф.

– Хм… Боюсь, наши люди возобновят расследование, – покачал головой Рейсон. – В любом случае ехать в Лондон вам не придется, лорд Брендон. Они сами приедут сюда.

– О господи! Зачем втягивать меня в историю, если камни принадлежат кому-то другому?

До графини лишь доходили слухи о печальном происшествии с Нелли Хайд, и графу очень не хотелось привлекать внимание жены к неблаговидным деталям.

– Тот факт, что камни не ваши, – пояснил Рейсон, – говорит следствию, что Одинокий Джим не врал, утверждая, что в украденном им колье не хватало двух бриллиантов. Если помните, уже было доказано, что, когда в одиннадцать вечера мисс Хайд вернулась домой, колье было целым. А это означает, что отсутствующие камни вынуты уже в квартире. То есть сделать это могли лишь двое: или сама мисс Хайд, или вы.

– Но для каждого из нас такое поведение нелепо!

– Настолько нелепо, что специалисты постараются выяснить действительный ход событий. Конечно, найти истину не просто: потребуется немало усилий. Десять шансов против одного за то, что эксперты захотят исследовать все вещи, которые находились в квартире.

– У меня не осталось ничего – разумеется, кроме пары саквояжей, чемодана, футляра для географических карт и армейской походной кровати.

– Чтобы все это осмотреть, опытным сотрудникам много времени не потребуется, – заверил Рейсон перед уходом. – Если не ошибаюсь, местный поезд отправляется в час пятнадцать.

– А вы не могли бы осмотреть вещи прямо сейчас и оставить меня в покое? – попросил Генри. – Мой «даймлер» отвезет вас в Тонтон, откуда идет удобный поезд. К тому же приближается время ленча.

От ленча Рейсон не отказался. Тем временем дворецкий мобилизовал лакея и двух горничных, и уже через пять минут в библиотеку принесли затребованные графом вещи: походную кровать, футляр для географических карт, чемодан и два саквояжа. Как только слуги ушли, Рейсон обратил внимание на саквояжи. Один из них радовал глаз глубоким коричневым цветом, а другой раздражал резкой желтизной. Рейсон взял в руки коричневый саквояж.

– Кажется, я узнаю эту вещь, лорд Брендон. Не она ли фигурировала в качестве вещественного доказательства на процессе по делу Одинокого Джима?

– Нет. Там присутствовал желтый саквояж.

Рейсон взглянул на собеседника с таким выражением, словно сомневался в справедливости утверждения. Дело в том, что сбоку саквояжа стояла буква Б между двумя точками, но вторая точка со временем стерлась. Инспектор вспомнил, что прочитал по этому поводу в досье в показаниях швейцара:

«Потом я отнес вниз вещи его светлости – чемодан и саквояж. Саквояж могу узнать без труда, потому что заметил точку, стоявшую не после буквы, а перед ней».

– Находился ли коричневый саквояж в квартире во время совершения убийства? – уточнил Рейсон.

– Нет, – ответил Генри. – Уходя, я забрал его с собой. Там лежали вещи, необходимые для отъезда в Мейсборо.

– Ага! Значит, можно смело отставить его в сторону. Нам нужен желтый – тот, который оставался в квартире. Одинокий Джим разрезал на нем ремни и обнаружил бриллианты.

Инспектор положил саквояж на письменный стол.

– Прежде чем приступить к осмотру вещи, лорд Брендон, поделюсь некоторыми соображениями. Первое: нам известно, что, когда Одинокий Джим украл колье, два бриллианта еще оставались на месте. Второе: логично признать, что вор не лгал, утверждая, что, когда принес добычу к себе домой, бриллиантов уже не было. Отлично! Остается единственная возможность: два бриллианта выпали из своих гнезд в момент похищения, и Джим не заметил пропажи! Скажете, что это невозможно? Позволю себе возразить: возможно, потому что камни, по словам Агнес Коуп, держались непрочно.

Сержант уголовной полиции Эдвардс слушал рассказ с неподдельным интересом, а Брендон заметно скучал. Рейсон невозмутимо продолжил:

– Если моя версия справедлива, значит, колье случайно задело внутреннюю часть замка, и от резкого движения камни выпали.

Брендон недоверчиво вскинул брови:

– В таком случае, полагаете, бриллианты до сих пор в саквояже? После почти трех лет путешествий, сборов и разборов?

– Посмотрите, Эдвардс, – распорядился Рейсон. – Проверьте под замком. Поищите дырку в подкладке.

Эдвардс открыл желтый саквояж.

– Ничего не нахожу, инспектор. Дыры в подкладке нет. Боюсь, что и через подкладку ничего не чувствую. Нет, сэр. Готов утверждать, что в этом саквояже бриллиантов нет.

Рейсон театрально упал в кресло и сокрушенно вздохнул:

– Подобные казусы постоянно случаются в моей работе, лорд Брендон. Выстраиваешь прекрасную стройную версию и тут же оказываешься в дураках! Я был абсолютно уверен, что единственное место на земле, где могут находиться утерянные бриллианты, – это саквояж, куда они случайно упали. Что ж, Эдвардс, заодно проверьте-ка и другой, коричневый.

– Довольно бессмысленно, не так ли? – заметил Брендон. – Я ведь уже сказал, что в полночь забрал его с собой.

– Все равно проверьте, Эдвардс, – приказал инспектор.

Сержант уголовной полиции убрал со стола желтый саквояж, поставил на его место коричневый и через мгновение удивленно воскликнул:

– Ого! А здесь действительно дырка в подкладке – как раз там, где вы предположили, мистер Рейсон!

– Отлично. Ощупайте подкладку, а когда почувствуете бриллианты, разрежьте. – В голосе инспектора слышалось нескрываемое торжество. – Лорд Брендон, вы даже не догадываетесь, сколько хлопот доставляют преступники, когда вдруг неведомо почему говорят правду. Мы-то всегда готовы услышать ложь…

– Здесь что-то есть, мистер Рейсон! – взволнованно перебил сержант Эдвардс и достал складной нож. – Бриллианты. Два!

Легко представить их лица: возбужденное – Эдвардса, и все еще с выражением скуки – Брендона. Внезапно наступившую тишину нарушил спокойный голос инспектора:

– Насколько я помню, граф, вы сказали, что в полночь взяли этот саквояж с собой. Если выяснится, что бриллианты соответствуют пустующим гнездам, значит, Одинокий Джим совершил налет еще до вашего отъезда в Мейсборо. Остается одно: услышать заключение Эдвардса, «сидели» ли, как он выражается, камни в колье.

– Вот это да! Умно, мистер Рейсон, очень умно. Ничего не скажешь! – изумленно пробормотал хозяин и подошел к сейфу, но, вместо того чтобы достать колье, резко захлопнул дверцу, быстро набрал одному ему ведомую комбинацию цифр и молча повернулся к инспектору.

В глазах обоих светилось абсолютное понимание. Для графа Брендона аристократическое спокойствие вовсе не было позой.

– Этот человек – Одинокий Джим – убил в Хайгейте женщину. Так?

– Можете считать, что так. И все равно был бы повешен. Боюсь, однако, что данное обстоятельство не снимет с вас обвинения, связанного с введением суда в заблуждение, следствием которого стала несправедливая казнь Одинокого Джима.

– В переводе на человеческий язык ваши слова означают, что меня обвинят в двойном убийстве: Одинокого Джима и Нелли Хайд, – но лишь после того, как мистер Эдвардс докажет, что два камушка могли – хм – «сидеть» в колье. Для получения судебного ордера на вскрытие сейфа требуется двадцать четыре часа, не так ли?

Рейсон кивнул, и граф Брендон звонком вызвал дворецкого:

– Немедленно предоставьте этим джентльменам ленч в утренней комнате и подготовьте «даймлер», чтобы к двум тридцати он отвез их в Тонтон, на станцию.

– Хорошо, милорд.

Ордер на обыск угрожал общественным презрением, а потому унизительного акта следовало избежать. Трудно решиться покинуть Эйлин, не простившись, но иного выхода не было.

– Дорогая, сможешь занять себя сегодня днем, до чая? – спросил супругу достопочтенный Генри Ашуин, граф Брендон, рыцарь ордена Подвязки, распорядитель королевских развлечений, законный наследник герцогства Мейсборо. – Хочу заняться пистолетами, чтобы успеть ко вторнику. Всегда чищу оружие сам.

В присутствии Эйлин муж попросил дворецкого передать шоферу, чтобы тот прислал бензин в рюмке для яйца – отмыть руки после работы.

Никто, кроме сотрудников департамента нераскрытых дел, не усомнился, что граф Брендон действительно собрался чистить пистолеты, но совершенно случайно вышиб себе мозги.

Ковбой с Оксфорд-стрит

Глава 1

Одна из странностей убийства заключается в том, что убийца крайне редко понимает истинный мотив собственных действий.

«Я от нее избавился, потому что не хотел неприятностей в отношениях с женой» – такие ответы, с некоторыми вариациями, звучат часто, однако никогда не соответствуют правде.

Настоящий мотив преступления следует искать в настойчивом, хотя и бессознательном, эмоциональном побуждении. Возьмем, например, случай с Эндрю Амершамом, который казался абсолютно здравомыслящим человеком, насколько убийца вообще может считаться здравомыслящим. Сначала он совершил убийство и только потом осознал, с какой целью.

Амершам слыл тихим маленьким человечком, не слишком приятным, потому что был скучен и старомоден, как пожилая леди, к тому же отличался чрезмерной доверчивостью и с готовностью верил во все, что ему говорили. Эту черту характера англичане почему-то очень не любят.

История началась весной 1901 года. Тогда наш герой, двадцативосьмилетний молодой человек, жил в меблированных комнатах в Ислингтоне и за четыре фунта в неделю работал на Оксфорд-стрит в фирме, торговавшей недвижимостью. При росте пять футов четыре дюйма мистер Амершам отличался худобой и нездоровым, землистым цветом лица, к тому же серьезно страдал от комплекса неполноценности из-за того, что ни одна мало-мальски подходящая девушка не поощряла его ухаживаний. Между тем Эндрю давно хотел жениться.

Постоянное пренебрежение заставило беднягу погрузиться в воображаемую действительность. В начале лета он каждый вечер приходил в зал «Олимпия», где в то время с успехом шло знаменитое шоу «Дикий Запад» – детище полковника Коуди, больше известного под сценическим псевдонимом Билл Буффало. Под впечатлением от яркого представления мистер Амершам – чопорный, похожий на старушку господин – предпринял поразительную попытку обратить мечту в реальность: оставил работу на Оксфорд-стрит и устроился простым рабочим в шоу, подписав трехмесячный контракт на гастроли в провинции.

Здесь он сблизился с настоящими ковбоями, и один из них научил Эндрю лихо бросать лассо и крутить веревку. Успех оказался настолько значительным, что скоро его включили в номер на вспомогательную роль.

В октябре гастроли подошли к концу, и мистер Амершам упросил прежних работодателей с Оксфорд-стрит взять его обратно. К ноябрю сексуальное одиночество обострилось, а в начале декабря Эндрю познакомился с Констанцией Амелией Барвуд.

Мисс Барвуд, хорошенькая тридцатипятилетняя женщина, служила временной компаньонкой у пожилой леди и помогала хозяйке выбрать дом на Брайнстон-сквер. В агентстве недвижимости Констанция по ошибке приняла Амершама за владельца процветающего бизнеса, а затем удивила и обрадовала его неожиданно благосклонным отношением к смущенному приглашению на обед. Эндрю она представилась дочерью покойного полковника, и он поверил; поведала, что в юности пережила несчастную любовь и с тех пор выбросила из головы мысли о мужчинах, и он снова поверил. Правда же заключалась в том, что прежде Констанция вела далеко не скучную жизнь, а почувствовав, что очарование молодости начинает блекнуть, бросилась искать пристанище и удачно наткнулась на эксцентричную пожилую леди, которая не спрашивала о рекомендациях. Средний возраст становился все ближе, угрожая нищетой. Возможно, эмоциональная особа поддалась излишнему пессимизму, твердо вознамерившись выйти замуж за любого, кто готов обеспечить самый скромный достаток.

Перед неискушенным, доверчивым Эндрю Констанция предстала во всеоружии милых хитростей: уж она-то умела пользоваться остатками былой красоты. Раны, зиявшие в душе мистера Амершама после многочисленных унижений, быстро затянулись под благотворным воздействием искусных ласк. Во время короткого периода ухаживания Эндрю, несомненно, чувствовал себя счастливым и не думал об опасностях.

Констанция умело плела бесстыдную ложь насчет своего прошлого, но и Эндрю не отличался прямотой и правдивостью, позволив считать его управляющим с неопределенно большим заработком. Обман мистер Амершам поддерживал, опустошая оставленное матерью небольшое – в пятьсот фунтов наследство.

Констанция в свою очередь сочинила жалобную историю об утрате якобы завещанной отцом-полковником значительной суммы и подкрепила ее печальной повестью о циничном работодателе, лишившем бедную девушку честных трудовых накоплений. Эндрю поверил и дал ей восемьдесят фунтов на приданое. Наследства матушки хватило даже на приятный медовый месяц в Илфракуме, а потом наступило время правды.

Покаяние призошло естественным образом, во время обсуждения места жительства и покупки мебели после возвращения в Лондон.

– С мебелью придется что-нибудь придумать, – заметил Эндрю. – А что касается дома – как насчет Ислингтона? Видишь ли, мне платят всего четыре фунта в неделю и еще добавляют небольшую сумму к Рождеству.

Что бы ни говорили о женщинах, подобных миссис Амершам, общество относится к ним излишне жестко. Жизнь преподнесла Констанции немало горьких разочарований, и очередной удар она встретила вполне достойно, понимая, что даже четыре фунта в неделю вкупе с небольшой рождественской премией и надеждой на повышение значительно лучше зияющей пустоты, которая ожидала ее совсем недавно.

– Ничего, Эндрю! Обойдемся без дома. Поживем в меблированных комнатах. Может быть, со временем что-нибудь изменится.

Насчет изменений мистер Амершам сомневался, однако в голове Констанции постоянно рождались идеи, и одна из них материализовалась еще до Рождества в виде Уильяма Эдварда Харриса.

Глава 2

В свои пятьдесят с хвостиком успешный бизнесмен Харрис уже частично удалился от дел. Пятью годами раньше этот джентльмен взял на себя оплату квартиры Констанции, поскольку был в числе самых преданных ее поклонников. Однако жена узнала о романе и приняла решительные меры к возвращению супруга в лоно семьи. Теперь, благополучно овдовев, Харрис с радостью возобновил знакомство, а тот факт, что подружка стала респектабельной замужней дамой, лишь добавил отношениям пикантности.

Мистер Харрис был мужчина внушительный – весил никак не меньше пятнадцати стоунов, – несколько старомодный, поскольку носил бакенбарды, модные во времена его юности. Он хорошо сохранился, седина едва тронула его густые волосы. В целом это был беззаботный, шумный, добродушно-задиристый делец, вкусы которого отличались немалой эксцентричностью: например, он настоял на встрече с мужем Констанции.

С самого начала Харрис придал отношениям особый оттенок, прислав мистеру и миссис Амершам приглашение отобедать в старинном французском кафе «Европа» на Лестер-сквер, причем не в общем зале, а в отдельном кабинете, украшенном цветами.

– Итак, это Эндрю! – произнес Харрис.

– Добрый вечер, мистер Харрис! – ответил Амершам.

Так они и обращались друг к другу: «Эндрю» и «мистер Харрис».

Во время обеда Харрис успел определить для себя характер соперника и остался чрезвычайно доволен выводом. Конкретного плана действий поначалу не составил, однако выяснил, где живут Амершамы и каковы их финансовые обстоятельства. План же, судя по всему, созрел постепенно, где-то между супом и кофе.

Харрис предложил довольно жидкую версию своего знакомства с Констанцией, увидел, что Эндрю поверил, и просто не смог удержаться от покровительственного тона:

– Видишь ли, мой мальчик, это ликер кюрасао. Не бойся, ничего плохого не случится. Посмотри на Конни – когда-то она отлично умела с ним обращаться. Не так ли, дорогая?

Харрис не скупился на скользкие реплики, поскольку заметил, что наивному мужу они ровным счетом ничего не говорят. Судя по всему, этот простофиля понятия не имел, как шутят в мюзик-холле, и ни разу не видел фарса, так что ничто не мешало вести себя в его присутствии в высшей степени свободно. Говорят, что во время судьбоносного предложения он открыто держал Констанцию за руку.

– Конни, дорогая, не нахожу слов, чтобы выразить свою радость: ты вышла замуж за достойного человека. Мы с Амершамом обменялись шутками, позволили себе не стесняться в выражениях и при этом умудрились стать друзьями. Твой муж глубоко мне симпатичен. Думаю, мы с ним отлично понимаем друг друга. Не так ли, Эндрю?

– Да, мистер Харрис. Весьма вам благодарен!

Слегка захмелев от вина и ликера, мистер Амершам поднялся с намерением произнести развернутую речь на заданную тему, однако Харрис тут же усадил его на место:

– Конечно, Эндрю, понимаю! И вот что хочу сказать. Я старею и чувствую себя очень одиноким. После долгих лет домашней жизни никак не могу привыкнуть к скитаниям из отеля в отель. Ты живешь в меблированных комнатах и тоже вряд ли доволен нынешним положением. Почему бы вам с Конни не снять небольшой хороший дом в Хэмпстеде? Тогда я мог бы поселиться у вас в качестве платного гостя. Дом, разумеется, будет твоим, но все расходы – аренду, коммунальный налог, жалованье слугам – я возьму на себя. А Конни подскажет, во что обходится домашнее хозяйство. Люблю хорошо поесть, и теперь, когда иждивенцев не стало, могу позволить себе щедрый стол.

На данном этапе развития событий нам известно только одно: Эндрю согласился. Можно представить, что поначалу у него возникли некоторые сомнения, но лишь оттого, что Харрис собирался платить больше своей законной доли. Эндрю вовсе не был жадным. Фатальная доверчивость позволила другим заинтересованным лицам с легкостью убедить его, и уже спустя месяц троица благополучно обосновалась в Хэмпстеде.

Глава 3

Новый, построенный для какого-то художника дом состоял из восьми комнат и просторной студии на третьем этаже. Он представлял собой замысловатое сооружение в псевдотюдоровском стиле, с дубовыми стропилами, способными оскорбить современный вкус. Лучшей в доме комнатой была, несомненно, студия, и ее отвели Харрису в качестве спальни и одновременно гостиной. Здесь же, наверху, располагалась еще одна спальня поменьше, которую заняла Констанция. Второй этаж Эндрю делил с двумя горничными. Все оборудование и мебель за исключением той, которая стояла в комнате мистера Амершама, выбрал и купил Харрис.

За красивую жизнь Эндрю платил три фунта десять шиллингов в неделю. Оставшихся десяти шиллингов и крошечной добавки в виде премии к Рождеству едва хватало на оплату сезонного проездного билета и ленча. Когда хозяин обратился к постояльцу с просьбой одолжить четыре фунта на новый костюм, тот решил внести в сложившийся порядок некоторые изменения.

Не столько ради выгоды, сколько ради собственного развлечения Харрис приобрел агентство весьма экстравагантного свойства и стал английским представителем французской фирмы, нанимавшей артистов для постановки небольших пьес, которые можно было бы снимать на пленку и впоследствии в виде коротких фильмов продавать мюзик-холлам для «живых картин». Таким образом, Харрис обзавелся отдельным помещением на Шафтсбери-авеню, где появлялся по собственному усмотрению и выполнял поступавшие по почте заказы.

– Эндрю, мне неприятно видеть человека твоих возможностей в столь стесненном положении. Работодатели тебя не ценят. А я ценю. За добросовестное управление моим агентством готов платить шесть фунтов в неделю и небольшие комиссионные. Нет-нет, не надо меня благодарить. Благодари Конни!

Так Харрис стал не только «постояльцем» Эндрю, но и работодателем. Сам по себе договор выглядел вполне справедливым. Амершам трудился старательно, добросовестно и в полной мере компенсировал жалованье повышенным вниманием к порученному делу.

Целый год жизнь текла гладко для всех, кроме Эндрю, поскольку за это время возник целый ряд небольших соглашений, которые хоть и были для его блага, на деле доставляли немало огорчений.

Например, появилось негласное соглашение относительно выходов в свет. Однажды за завтраком, еще в первый месяц совместного проживания, Харрис пригласил супругов пообедать вместе с ним в городе, а потом отправиться в мюзик-холл, но после завтрака Констанция отвела мужа в сторону.

– Конечно, он чувствовал себя обязанным пригласить обоих: ведь мы живем под одной крышей, – но мистер Харрис так много для нас сделал, что мне неловко вводить его в дополнительные расходы. А ведь на двоих и цена двойная! Я думаю только о тебе, Эндрю. Ты слишком независим, чтобы позволить другому мужчине тратить значительные суммы, которые не сможешь вернуть.

Эндрю сам предложил простой выход из затруднительной ситуации и вызвался придумать благовидный предлог, чтобы отказаться от предложения. Неделю спустя прозвучало новое приглашение, а за ним последовало очередное увещевание со стороны Констанции. После двух прецедентов установилось невысказанное правило: Харрис всякий раз приглашал обоих супругов, Эндрю вежливо отказывался, и тот принимал отказ с грубоватым, хотя и добродушным сожалением.

Вскоре после начала службы в агентстве возникло обеденное соглашение. Эндрю заканчивал работу в шесть, а домой добирался только к семи. Констанция обнаружила, что после семи постоялец терял аппетит. Они с Харрисом установили обычай переодеваться к обеду – на тот случай, если вечером придется куда-нибудь отправиться. А поскольку не сомневались, что муж не захочет садиться за стол в рабочем костюме, да и смокинга у него все равно не было, жена предложила, чтобы тот плотно ел во время ленча, а вечером, после восьми, ограничивался легким ужином.

Эндрю, несомненно, ничего не замечал. Даже с шестью фунтами в неделю и небольшими комиссионными, при трех фунтах десяти шиллингах на оплату проживания и необходимые ежедневные траты, включавшие плотный ленч, оставалась совсем небольшая сумма. На наряды жены он мог выделить не больше двадцати фунтов в год. Бедняга не представлял, сколько стоят платья, поэтому полагал, что та распоряжается средствами чрезвычайно умело.

Со временем у Констанции появились драгоценности. Начало коллекции положили золотые наручные часы, открыто и от всей души подаренные Харрисом. Придраться было не к чему, так как сама Конни подарила другу семьи точно такие же часы, купленные в то же время и в том же магазине. Эндрю услышал, что неразличимые на первый взгляд украшения призваны символизировать взаимное уважение. Затем последовало кольцо с бриллиантом. Констанция сказала, что оно стоит пять фунтов, и муж поверил. Объяснила, что пять фунтов выиграла на скачках, и он снова поверил, как и следующим историям о браслете, кулоне и броши.

После одинокого ужина мистер Амершам обычно присоединялся к жене и постояльцу в гостиной и оставался там до тех пор, пока пара не выживала его с помощью граммофона, который он ненавидел, предпочитая тишину и покой. Эндрю увлекся фотографией и с некоторых пор проводил вечера в темной каморке. По выходным Констанция и Харрис с удовольствием ему позировали. Доверчивый простак сделал больше тридцати фотографий жены и ее покровителя в различных позах – в саду, в гостиной и в прочих приятных интерьерах.

На втором году новой жизни Эндрю почувствовал себя очень несчастным. Задумавшись, без труда подсчитал, что за неделю набралось не больше полудюжины часов общения с женой. С тех пор как троица поселилась в Хэмпстеде, Констанция не наградила супруга ни единой лаской. Прежний комплекс неполноценности расцвел с новой силой, и вдруг Амершам восстал.

В субботу вечером он вошел в комнату жены, когда та переодевалась к обеду, и был встречен с открытым презрением.

– Это несправедливо, Конни. У меня нет ни малейшей возможности проявить себя. У нас с тобой нет семейной жизни. Мы почти не видимся. А виноват во всем мистер Харрис!

– Некогда препираться. – Миссис Амершам взглянула на подаренные Харрисом золотые часы. – Ты же знаешь, что Уильям не любит, когда я опаздываю к обеду!

Эндрю принял воинственную позу и сразу напомнил карманного Наполеона:

– Харрис должен уйти!

– Не говори глупости! Без него мы не потянем этот дом, со слугами и прочим.

– Ну и прекрасно! Можно будет снять жилье в Ислингтоне.

Констанция так и не смогла понять, что произошло. Рассмеялась, посоветовала поговорить с Уильямом и, должно быть, очень удивилась, когда муж решительно направился в его комнату.

Глава 4

– Эндрю, мой мальчик, что тебе нужно? Я скоро спущусь в столовую. Может быть, подождешь внизу?

В любое другое время подобное обращение мгновенно умерило бы пыл, но сейчас Эндрю завелся не на шутку. Окинув взглядом студию: стропила в стиле Тюдоров, бессмысленные окна в потолке, буфет, огромную кровать с толстыми перилами, – все мгновенно возненавидел и заявил:

– Вы очень добры к нам, мистер Харрис, но я обдумал ситуацию и решил, что наш договор не действует, если вы понимаете, о чем я. Разумеется, это ваш дом, так что просить вас съехать было бы нелепо, поэтому уйдем мы с Констанцией и будем самостоятельно арендовать жилье в Ислингтоне.

Харрис даже не рассердился: его отношение к Амершаму не подразумевало таких эмоций, как гнев, – а искренне рассмеялся, потому что слова показались забавными.

– Но, Эндрю, если мы с тобой расстанемся, где ты найдешь другую работу?

– Об этом я еще не думал.

– Конечно, не думал! Ну а теперь беги и будь хорошим мальчиком! И спроси Конни, сможет ли она уделить мне минутку. Если не одета, пусть накинет пеньюар.

Амершам ушел, послушно исполнил приказ и передал жене, что постоялец просит ее прийти в спальню. Часть его существа все еще действовала автоматически, однако другая часть вела себя совершенно иначе. Комплекс неполноценности диктовал не только мысли, но и поступки. Всем нам когда-то объясняли, что данное психологическое состояние может оказаться весьма опасным, если не понимать, как работает его механизм. Если вы не осознаете этого комплекса, то одному богу известно, до чего он может довести! Однако бедняга Эндрю не подозревал ни о комплексе неполноценности, ни о том, что холодность жены уже заставила вообразить иной мир – мир без Харриса, точно так же, как когда-то он вообразил мир, где не было офиса, а существовали только ковбои, которые научили его бросать лассо и крутить веревку.

В этот вечер фантазия обрела конкретные черты, а затем претворилась в реальность. На рассвете Эндрю пробрался в комнату Харриса, продел веревку под перила в изголовье, накинул на толстую шею спящего, уперся ногами в основание кровати и рывком задушил ненавистного соперника. Теперь следовало, перекинув конец веревки через ближайшую потолочную балку в стиле Тюдоров, подтянуть тело, но ничего не получилось. Сам Амершам весил меньше десяти стоунов, а Харрис – больше пятнадцати.

Пришлось подтащить стул и телефонный справочник. Плечом Эндрю подтолкнул ноги Харриса так, что они оказались на справочнике, с помощью веревки привел тело в вертикальное положение, укрепил второй конец веревки на двойном крючке, к которому обычно привязывают шнур потолочного окна, и после этого пятками покойного выбил стул.

Эндрю никуда не спешил, поэтому заметил, что в короткой борьбе Харрис сломал ноготь на большом пальце. Как известно, самоубийство признаков сопротивления не предполагает. Оглядевшись, Эндрю увидел в постели абсолютно целые золотые часы – точно такие же, как у Констанции, – и надел их на руку убитого, после чего смочил слюной носовой платок и стер отпечатки пальцев. Неповрежденные часы должны были отвести всяческие подозрения о возможном убийстве.

Еще раз все внимательно осмотрев, Эндрю вернулся в свою комнату и крепко уснул. Утром его разбудил крик горничной, которая принесла Харрису чай.

Глава 5

Хотя очевидного повода для совершения Уильямом Харрисом самоубийства не существовало, не существовало и очевидного повода для его убийства. Правда, полиция сразу признала, что это мог бы сделать ревнивый муж, но в данном случае ревнивый муж весил меньше десяти стоунов. Даже если бы убийце удалось совладать с крупным мужчиной, то поднять того живым к потолочной балке и закрепить веревку на крюке он вряд ли мог. Конечно, существовал вариант для начала задушить жертву, а потом сделать именно то, что сделал Эндрю, но вероятные пути развития событий мало интересуют Скотленд-Ярд, если отсутствуют доказательства. А в данном случае любые доказательства полностью отсутствовали. Для Эндрю расплата наступила бы только в том случае, если бы он признался в совершении преступления. Но с какой стати признаваться? Поэтические натуры, конечно, могут думать, что убийцу терзают мстительные фурии, только в полицейских отчетах подобные свидетельства не зарегистрированы. Мистер Амершам не только не раскаивался, а, напротив, гордился своим поступком. Можно сказать, что убийство соперника сделало его другим, новым человеком.

Вечером после дознания новый человек вошел в спальню жены, но та, в гневе по поводу вторжения, дала волю тем подозрениям, которые полиция тактично оставила под спудом. Как бы там ни было, Эндрю не счел нужным ничего признавать или отрицать, а просто взял одну из тяжелых серебряных щеток для волос и безжалостно избил супругу. Констанция громко звала на помощь, но поскольку слуги ушли от них сразу после дознания, воплей никто не услышал.

В бурном потоке хаотичных криков звучала и ожесточенная брань, которой миссис Амершам успела научиться в начале своей витиеватой карьеры, однако муж продолжал ее избивать. Когда терпение лопнуло, Констанция взмолилась, обращаясь к тени близкого друга:

– Уилл! Он меня убьет! Не позволяй ему!

Суровое наказание немедленно прекратилось. До этого момента Эндрю не понимал, почему бьет жену: дело вовсе не в ее словах, а в том, что маленький тихий человек внезапно утратил самоконтроль, как говорят психологи, и дал выход накопившимся чувствам, – но призыв, сам по себе бесполезный, неожиданно представил в ярком свете факт, прежде казавшийся туманным и почти нереальным.

– Ты крутила с ним роман за моей спиной. Отвечай: это правда?

Между рыданиями прозвучал ужасный ответ:

– Неужели ты думал, что и этот дом, и все остальное досталось просто так? Не смеши!

Амершам ничего не имел против обвинений в убийстве: пожалуй, выслушал их с некоторым самодовольством, – но последние слова прозвучали жестоким приговором. Слышать это для Эндрю было невыносимо: обвинить его в корысти, пусть и несправедливо, имел право кто угодно, но только не жена.

– Так тебе смешно? Больше ты мне не будешь морочить голову!

Амершам грубо сдернул жену с кровати, крепко схватил за волосы и потащил в комнату Харриса. Констанция пришла в ужас, решив, что безумец хочет убить и ее. Возможно, такое намерение действительно существовало, однако так и осталось нереализованным.

Бросив жену на диван и оставив лежать без сил, в покорной неподвижности, Эндрю схватил кочергу, сломал дверь буфета и налил стакан бренди.

– Я был дураком. Можешь об этом не говорить, сам знаю. Ты отдавала ему то, что по праву принадлежало мне. Не смей думать, что положение вещей меня устраивало. Ты знаешь, что это не так. Я ненавидел свою жизнь.

Эндрю налил себе еще стакан, сел на кровать Харриса и посмотрел вверх – на ту балку, где ночью висел соперник.

– Ты раздавил стекло на часах, – не к месту захныкала Констанция. – А они только сегодня вернулись из ремонта.

Однако беспокоиться о часах Эндрю не собирался.

– Я не первый мужчина, обманутый женщиной. Разговоров о Харрисе больше не будет. С ним покончено раз и навсегда. Куда важнее ответить на вопрос, что делать с тобой. По-хорошему, следовало бы придушить, но мне это не нужно. Знаешь, что я думаю, Конни? Думаю, что проще всего тебя простить.

В незатейливых мыслях Констанции и подобных ей женщин мужчина в любых условиях остается мужчиной. С Харрисом было покончено, а потому следовало пользоваться доступными благами. Она горячо пообещала впредь вести себя хорошо, однако полный необузданной энергии, изрядно хлебнувший бренди Амершам уже не страдал излишней доверчивостью и не обратил внимания на пустые слова жены. Наконец Констанция спросила, где они теперь будут жить.

– Не знаю. Подумаю и утром скажу. А теперь быстро в постель! Будешь делать все, что скажу, иначе снова получишь.

К утру ярость испарилась, однако кротость не вернулась. Сидя в кухне за приготовленным женой завтраком, Эндрю принял решение:

– Жить будем здесь. Арендная плата восемьдесят фунтов, а до июньского платежа еще целых пять недель. Думаю, что справлюсь. Ты должна содержать дом в полном порядке и каждый день к моему приходу – ровно к семи часам – готовить ужин.

Глава 6

Средства, оставшиеся от капитала Харриса, поступили в распоряжение лорд-канцлера, однако агентство отошло мистеру Амершаму. Он немедленно отправился в Париж и обновил контракт на собственное имя, а заодно установил полезные связи с французскими и итальянскими студиями. В те дни именно Франция и Италия доминировали в набиравшей силу киноиндустрии.

К концу июня Эндрю сумел собрать необходимую для оплаты аренды сумму и сохранил за собой дом еще на три месяца. А за это короткое время произошло много важных событий.

В те дни в Великобритании не было ни одного театра, занимавшегося исключительно прокатом фильмов. В борьбе за выживание мюзик-холлы показывали «живые картины» в качестве дешевого вставного номера, а некоторые предприимчивые любители кино покупали несколько лент и на пару вечеров в неделю снимали небольшой зал. И вот совершенно неожиданно швед по имени Пауль Нильсен организовал сеть крохотных театров, целиком посвятив их деятельность новому виду искусства. Но прежде чем энергичный делец успел открыть первое свое заведение, Джордж Авистарн (отец знаменитого члена Королевской академии художеств) организовал конкурирующую сеть. Каждому из соперников пришлось обратиться к мистеру Амершаму, и каждый предложил выгодные условия, подкрепленные солидным капиталом. Эндрю поступил мудро: привлек к делу опытного адвоката и сумел получить оба контракта.

Драматическое кино медленно, но верно набирало обороты. Поначалу снимались десятиминутные сюжеты, причем некоторые выглядели откровенно топорными, однако лучшие из картин достигали высочайшего уровня художественного мастерства (что еще предстоит заново открыть просвещенной публике). Производство увеличилось, и в течение года родилась кинодрама, занимавшая две пленочные катушки. Эндрю первым осознал масштаб и перспективы успеха, арендовал приличный зал на Вордор-стрит и превратил в настоящий кинотеатр.

Тем временем личность успешного антрепренера переживала не менее поразительное возрождение. Можно утверждать, что убийство постоянно присутствовало в его сознании, однако не в том смысле, в каком мог бы ожидать моралист. Вместо тайного кошмара преступление превратилось в стимул и послужило толчком к новой жизни, полной свободы и самоутверждения.

И вот однажды – прошло уже пять месяцев после известного события – Амершам, как обычно, вернулся домой в семь часов и обнаружил Констанцию в расстроенных чувствах: жена горевала, что не уследила за временем и не успела приготовить ужин. Она почти не сомневалась, что новый Эндрю накажет ее за невнимательность и неаккуратность, поэтому с трудом поверила собственным ушам, когда услышала:

– Не переживай, Конни! Я дал тебе шанс, и ты стараешься оправдать доверие. Поднимись в свою комнату и оденься как можно лучше – пойдем в ресторан. Да, и не забудь о драгоценностях!

Амершам привел жену в отдельный кабинет французского кафе «Европа», убранный цветами, и спросил:

– Помнишь, в тот вечер, когда мы здесь обедали, и ты, и я совершили ошибку. Но все плохое миновало без следа и теперь мы с тобой отлично ладим. Вот, хочу кое-что тебе подарить. Держи!

Констанция взяла из его рук бархатную коробочку, подняла крышку и увидела новые золотые часы, украшенные бриллиантами.

– Они намного лучше тех, что подарил тебе Харрис. Надень эти, а его часы выбрось в реку.

Констанция едва не задохнулась от благодарности и вновь нахлынувшего раскаяния.

– Ни за что не надела бы его украшения, Энди, если бы ты не велел. Никогда не придавала им особого значения. Обещаю, что больше ты их не увидишь.

– Нет, черт возьми! – воскликнул Амершам. – Продолжай носить эти драгоценности до тех пор, пока я не смогу подарить что-нибудь более достойное.

С тех пор раз в две-три недели он приводил жену в тот же ресторан и постепенно заменял одно украшение за другим: сначала подарил очень дорогое кольцо с бриллиантом, потом кулон, браслет и, наконец, сразу после Рождества, брошь, однако выбросить подарки Харриса в реку практичная Констанция так и не решилась.

– Поразительная удача в бизнесе может отвернуться от тебя, Энди, и тогда мы с радостью заложим эти вещицы. А сейчас давай уберем их куда-нибудь подальше, на всякий случай.

– Хорошо, – согласился Амершам, – но дело не в удаче, а в мозгах. Можешь оставить безделушки у себя. Если когда-нибудь я не смогу содержать тебя лучше, чем содержал он, пойдешь в ломбард и получишь деньги.

По тому же принципу Эндрю постепенно заменил в доме каждую купленную Харрисом вещь, вплоть до последнего блюдца и штопора. Когда все вокруг оказалось собственным, приобретенным им самим на честно заработанные деньги, Амершам позволил жене нанять повариху, за ней – служанку, и так до тех пор, пока количество прислуги не сравнялось с тем, что было при Харрисе. Спустя некоторое время хозяйственный штат даже увеличился за счет личной горничной мадам и садовника. Таким образом, Харрис остался далеко позади.

На этом этап семейной реконструкции закончился, и мистер Амершам наконец-то обрел душевное равновесие. В течение трех лет после убийства он платил подоходный налог с трех тысяч фунтов, но даже при этом прибыль агентства не отличалась безусловной прозрачностью. Эндрю упорно копил деньги, хотя обеспечивал жену всем, что считал необходимым, и всем, что она просила, а главное, больше никогда не бил: напротив, относился к ней с заботливой предупредительностью.

Констанция в свою очередь превратилась в робкую, но при этом весьма респектабельную супругу. Управлять слугами она не умела, и те часто доставляли неприятности, однако к хозяину дома относилась с неизменной инстинктивной преданностью.

Последняя из уволенных служанок знала о небольшом металлическом ящичке с драгоценностями, спрятанном за неплотно пришитой доской встроенного гардероба. Потеряв работу, она с досады поделилась секретом с милым другом, и тот наведался в дом, когда миссис Амершам вышла за покупками. Кражу хозяйка обнаружила только спустя шесть недель, в августе 1906 года, и отправилась прямиком в Скотленд-Ярд. К октябрю полицейские нашли украшения в четырех лондонских ломбардах.

Глава 7

Сержант Хорлик забрал найденные драгоценности и в пятницу вечером показал их инспектору уголовной полиции Рейсону из департамента нераскрытых дел.

Рейсон внимательно осмотрел каждый предмет, причем особенно задержался на золотых часах, потом достал из шкафа те часы, которые были обнаружены на руке Харриса после смерти, и положил рядом. Предметы оказались совершенно идентичными.

– Прежде всего, сержант, надо пригласить сюда чету Амершам. Драгоценности верну после разговора с ними.

Констанция снова впала в нервозное состояние, что с ней случалось нередко. Она уже живо представляла, как вежливый инспектор сам приходит к ним в дом, возвращает похищенные драгоценности, а потом настоятельно рекомендует подать в суд на неблагодарную служанку, так подло и низко предавшую добрую госпожу, но вместо этого последовало далеко не любезное приглашение в Скотленд-Ярд.

В полицию она явилась в сопровождении мужа. Каждая из украденных вещиц лежала в картонной коробочке с именем хозяина того ломбарда, в котором была найдена. Констанция с первого взгляда узнала кольцо, браслет, кулон, брошь и, наконец, золотые часы.

– Эти часы кажутся мне чрезвычайно похожими на те, которые оставались на руке вашего покойного жильца, Уильяма Харриса, – невозмутимо заметил инспектор Рейсон. – Существуют ли какие-то особые отметки, по которым вы могли бы достоверно определить часы как свою собственность, миссис Амершам?

– Да, мистер Рейсон. Если откроете заднюю крышку, то внутри увидите надпись: «К.А. от У.Х». Я и есть К.А.

– А под инициалами У.Х., судя по всему, скрывается Уильям Харрис?

– Да. Это был обмен подарками, не так ли, Эндрю? В знак дружбы я подарила ему точно такие же часы с обратной надписью.

Прежде Констанция никогда не вспоминала об обмене часами. По этому поводу в ее голове царил такой же туман, как и по всем остальным.

Не без труда, поскольку раньше этого делать не приходилось, миссис Амершам открыла заднюю крышку, и первый же взгляд подтвердил ее безотчетные опасения. Совершенно не понимая полицейских методов, она поспешно захлопнула часы.

– Да, здесь все в полном порядке. Весьма вам признательна.

Рейсон протянул руку, взял часы и, открыв крышку, прочитал вслух:

– «У.Х. от К.А.». Это те часы, которые вы подарили Харрису, а не те, что получили в подарок.

– О, неужели? Теперь, когда вы об этом сказали, мистер Рейсон, полагаю, что так и должно быть. Как же я могла перепутать буквы?

– Итак, в течение трех последних лет вы хранили у себя часы мистера Харриса. Это значит, что те, которые были обнаружены на его руке, принадлежали вам. Как вы объясните, миссис Амершам, тот факт, что ваши часы оказались у жильца в минуту смерти?

– Но часы похожи как две капли воды, мистер Рейсон! Очевидно, когда-то лежали рядом и бедный Уилл по ошибке надел мои.

– Спасибо! – произнес инспектор и повернулся к Хорлику. – Возможно, миссис Амершам захочет подождать в вашем кабинете, сержант.

Испытывая неуклонно возраставшее беспокойство, в сопровождении полицейского Констанция пошла по лабиринту коридоров. Пока в ее сознании не возникло иных предчувствий, кроме смутного страха быть обвиненной в краже часов Харриса, и она позволила себе возмутиться:

– Не понимаю, к чему вся эта суета! Теперь припоминаю: в тот вечер я действительно заходила в комнату мистера Харриса – о чем-то надо было поговорить. Присела на его кровать. Кажется, у меня расстегнулись часы, а он по рассеянности их надел. Его собственные в то время находились в ремонте. Да, точно! Их доставили домой на следующий день после его смерти, когда проводилось дознание, поэтому я и подумала, что не стоит никого беспокоить. Поскольку полицейские забрали мои часы вместе с остальными его вещами, решила оставить себе эти.

Немного помолчав, Констанция опустила глаза и добавила:

– Естественно, говорить правду в присутствии мужа мне не хотелось.

– Следует ввести в курс дела инспектора Рейсона, – заметил сержант Хорлик, решив, что поступившая информация имеет важность для расследования. – Оставайтесь здесь.

Тем временем Рейсон уже успел проанализировать объяснения, представленные миссис Амершам, и счел их неадекватными.

– Вот как все было на самом деле, мистер Амершам. Уильям Харрис погиб на рассвете весемнадцатого мая тысяча девытьсот третьего года. – Он постучал пальцем по досье. – Здесь у нас имеются показания мистера Марфута, ювелира из Хемпстеда, о том, что семнадцатого мая Уильям Харрис принес ему свои часы для замены треснувшего стекла. Таким образом, он не мог перепутать часы вашей жены со своими, согласны?

– Вам виднее, мистер Рейсон.

– Спустя два дня часы были возвращены в ваш дом. Полагаю, миссис Амершам назвала их своими, чтобы у нас не было необходимости задавать неудобные – скорее даже опасные – вопросы, мистер Амершам.

– Вот еще! Ей бы подобное и в голову не пришло!

– Советую помолчать, потому что любое ваше высказывание может быть использовано против вас, – предупредил Рейсон. – Часы, оставшиеся на руке Харриса, не сохранили отпечатков пальцев. Если бы он надел их сам, то непременно оставил бы пусть и не отпечатки, то хотя бы следы прикосновения. Следовательно, один из вас надел часы ему на руку, когда он был уже мертв, потом смочил языком кусочек тонкой ткани и протер часы и браслет. Микроскопическое исследование, проведенное тогда же, показало присутствие слюны.

Эндрю понял, что отговориться не удастся: Рейсон метил в точку.

– Ночью вы с женой проникли в комнату жильца, задушили его, спящего, и вдвоем подтянули тело к потолочной балке. В попытке освободиться Харрис сломал ноготь на большом пальце. Чтобы уничтожить признаки борьбы, один из вас надел ему на руку часы, а потом старательно стер следы.

После некоторых раздумий Эндрю принял окончательное решение:

– Оставьте Констанцию в покое, мистер Рейсон. Все это сделал я один – она ничего не знала.

Голословного утверждения, даже сделанного в присутствии вошедшего в кабинет сержанта Хорлика, Рейсону показалось недостаточно: требовались подробности.

– Мужественный поступок, Амершам! Но принять ваши слова в качестве признания не могу. В одиночку вы не смогли бы подтянуть тело – слишком тяжело.

– Я и не подтягивал, мистер Рейсон, просто поднял… после того как удушил в постели. Хорошо, готов повторить медленно, чтобы вы успели все записать, и с подробностями, но прежде отпустите жену.

Сержант Хорлик решил, что повторить показания миссис Амершам в присутствии супруга было бы бесчеловечно.

Улика – красные гвоздики

Глава 1

Наверное, самый опасный и хлопотный способ избавиться от тела – это поместить его в один чемодан или по частям в несколько, а потом сдать в камеру хранения на железнодорожной станции. Подобный метод обычно используется в бедных кварталах, где невозможно погрузить труп в автомобиль, не привлекая внимания соседей.

И все же опытный юрист Хью Уэйкеринг сумел нарушить сразу несколько правил чемоданного убийства. Во-первых, его чемодан представлял собой футляр для перевозки технического оборудования. Во-вторых, труп, должным образом спрятанный в большом автомобиле марки «Уэлман», под покровом темноты был перевезен на восемьдесят миль от города по открытой местности. В-третьих, успешно поместив труп в сарай вместо камеры хранения, убийце пришлось захватить с железнодорожной станции фантастическую «улику» длиной шесть футов и весом сто сорок пять фунтов, а именно приводной вал для парового катка фирмы «Орби».

Приводной вал предназначался господину Тиббетсу в Динтон – ярмарочный городок, расположенный в восьмидесяти милях к западу от Лондона, – и должен был отправиться по кольцевой железнодорожной линии с крошечной станции Садчестер. 1 февраля 1936 года железнодорожники: машинисты и пожарники, – объявили забастовку. Утром 2 февраля господин Тиббетс отправил грузовик в Садчестер, чтобы забрать приводной вал, – в ином случае необходимый механизм остался бы на станции до окончания забастовки.

Футляр прибыл в девять часов и был сразу открыт. Как известно, там был вовсе не приводной вал для парового катка фирмы «Орби», а обнаженное тело мужчины среднего возраста, впоследствии опознанного как Катберт Брайдстоу, успешный кофейный брокер.

Медицинское освидетельствование установило, что смерть наступила от попадания пули, выпущенной сзади с близкого расстояния и раздробившей позвоночник, около двадцати четырех часов назад.

Сразу стало ясно, что убийство не относится к разряду происшествий местного масштаба, поэтому Скотленд-Ярд был немедленно поставлен в известность. К полудню выехавшие на место подчиненные старшего инспектора уголовной полиции Карслейка сообщили, что футляр прибыл на станцию Садчестер 31 января в 20:00. Заключение гласило, что именно в Садчестере была произведена подмена.

В самом футляре съемные деревянные подставки для фиксации вала оказались грубо выломаны: свидетельство отсутствия у преступника не только технического образования, но и практической сметки.

С 20:00 до 05:00 следующего дня на станции Садчестер не было никого из служащих, и взломать замок склада ничего не стоило, поскольку здание располагалось на отшибе, однако признаков насильственного вторжения обнаружено не было. Тем не менее приводной вал для парового катка фирмы «Орби» исчез в неизвестном направлении.

Дальнейшее расследование позволило выяснить, что носильщик, открывавший склад утром, не заметил ничего странного, кроме букета красных гвоздик во дворе, возле двери склада. Поскольку цветы уже завяли, он выбросил букет на свалку, где его должным образом обнаружил дотошный сотрудник Карслейка. Гвоздики оказались завернуты в сложенный плакат размером с газетную страницу, представлявший собой рекламу зоологического общества Лондона.

– Нужно найти этот приводной вал, – распорядился Карслейк. – Разошлите запрос по телетайпу. Достаньте техническое описание от производителя и организуйте для меня эфир на Би-би-си.

Телетайп быстро выдал результат. Из городка Уитчерч, что в сорока милях от Садчестера в сторону Лондона, поступило следующее сообщение: в 13:40 местный констебль увидел, как на мосту остановился автомобиль марки «Уэлман». Водитель вышел, потянулся и перегнулся через парапет. Подозревая, что неизвестный собрался броситься в Темзу, констебль подошел и попросил объяснений.

Как стало очевидно впоследствии, за рулем машины сидел Хью Уэйкеринг, убийца, однако в разговоре с полицейским он назвался именем убитого – Катберт Брайдстоу – и представил соответствующее водительское удостоверение, документы на машину, а также страховое свидетельство с адресом Брайдстоу, впоследствии переданным по запросу. Констебль сообщил также, что одно пассажирское сиденье в машине было снято, чтобы освободить место для устройства, соответствующего описанию приводного вала, хотя водитель назвал его гидравлическим домкратом. Поскольку оснований для подозрения в краже не существовало, других вопросов констебль задавать не стал, однако осмотрел автомобиль и заметил, что к заднему стеклу приклеен плакат с призывом вступить в зоологическое общество Лондона.

Вскоре, совершенно независимо от первого сообщения, поступило известие из Садчестера о том, что примерно в трех милях от станции в гравийном карьере найдены подозрительные предметы: окровавленная одежда и револьвер, впоследствии опознанный как собственность погибшего. Подчиненных Карслейка привел к яме местный житель, которого подвез необычный убийца. Больше того, в пути пассажир сидел не где-нибудь, а на приводном вале.

В шестичасовых «Новостях» радио Би-би-си были переданы сообщенные констеблем из Уитчерча приметы человека, сидевшего за рулем, номер машины, описание и серийный номер приводного вала.

Постепенно начала поступать информация, и прояснилась следующая картина: уехав со станции Садчестер, в одиннадцать с минутами водитель взломал гараж в ближайшей деревне, забрал шесть галлонов бензина и направился к гравийному карьеру, где выбросил одежду и револьвер. Несомненно, он бы избавился и от приводного вала, если бы не помешал местный житель.

Затем водитель развернулся и поехал через Уитчерч в Лондон. В четверть третьего, на круглосуточной заправке недалеко от моста Кью, на западной окраине Лондона, служащий залил ему в бак пять галлонов бензина, обратив внимание на то, что пассажирское сиденье снято для перевозки громоздкого груза, а к заднему стеклу приклеен яркий плакат.

И, наконец, гараж «Шелл-Мекс» на Стрэнде, в центре Лондона, сообщил, что автомобиль «уэлман» с нужным номером заехал на стоянку вскоре после трех часов ночи, однако сиденье было уже на месте, а приводной вал отсутствовал.

– Значит, он привез эту штуку в Лондон! – заключил Карслейк. – Не потрудился потратить даже десяти минут, чтобы где-нибудь выбросить. Но где в Лондоне можно избавиться от приводного вала? Хм! Только если в каком-нибудь парке. Позвоните во все отделения полиции и распорядитесь, чтобы немедленно начали поиски. Скажите, что искать следует возле дорог. А если кто-то уже обнаружил странную вещь, пусть хранит, пока мы за ней не приедем.

– А что делать с гвоздиками, сэр? – уточнил подчиненный.

– Тоже не мешает проверить для проформы. Плакаты, подобные тому, в который были завернуты цветы, распространяет некая миссис Хеммелман. Узнайте, не вспомнит ли она, у кого мог быть такой: вдруг что-нибудь выяснится – разумеется, о погибшем. Убийцы с цветами не ходят.

Глава 2

Нельзя винить Карслейка за то, что не оценил истинную роль гвоздик как важной улики. Информация заключалась не в рекламном плакате, послужившем оберткой букету, а в самих цветах, которые находились во время убийства в машине, но оказались раздавлены приводным валом. Дело в том, что Хью Уэйкеринг – его вполне можно называть убийцей – в буквальном смысле ходил с цветами и, даже стреляя в Катберта Брайдстоу, держал букет в руке. Больше того: запах гвоздик оказался решающим фактором, заставившим его нажать на спусковой крючок.

Справедливости ради стоит заметить, что именно обертка букета быстро навела Скотленд-Ярд на след убийцы и поставила того в опасное положение. Но если бы полицейские начали спрашивать Уэйкеринга о самих гвоздиках, а не о плакате, в который они были завернуты, он не выдержал бы и сдался. В этом убийца признался перед смертью, которая настигла его в собственном доме, в собственной постели, через десять лет после преступления.

Во втором сообщении по радио были представлены следующие приметы Уэйкеринга: рост примерно пять футов девять дюймов, возраст – между тридцатью и сорока, волосы темные, глаза темные, слегка навыкате, черты лица правильные. Судя по одежде и грамотной речи, образован и обеспечен.

В действительности убийца работал адвокатом и имел небольшую, но вполне удовлетворительную практику и офис на Минсинг-лейн, в оживленном районе, где преобладают брокеры, специализирующиеся на торговле чаем и кофе. Описание оказалось бесполезным, поскольку ему соответствуют тысячи людей. В перечне примет не оказалось самой главной – Уэйкеринг был невероятно красив. Такого, раз увидев, потом обязательно узнаешь. Но вот что странно: несмотря на выдающиеся внешние данные, образованность и живой ум, мужчина совершенно не пользовался успехом у женщин и в свои тридцать шесть лет все еще жил с матерью.

История убийства берет начало 28 января, в 09:00, у ворот тюрьмы Холлоуэй. Среди клиентов Уэйкеринга никогда не числилось ни единого мошенника, зато присутствовала выдающаяся особа, миссис Хеммелман, – богатая вдова и яркая фигурантка весьма эксцентричного, но проигранного дела. Миссис Хеммелман предпочла провести месяц в тюрьме, чтобы не платить штраф в размере сорока шиллингов за плохое поведение одной из своих собак, и попросила Уэйкеринга встретить ее после освобождения.

Подойдя к тюрьме, адвокат увидел у ворот «роллс-ройс» миссис Хеммелман, импозантное заднее стекло которого было осквернено плакатом размером с газетную страницу. Инцидент с собакой приобрел масштаб острого социального конфликта, требующего немедленного законодательного разрешения. Несколько дюжин подобных отвратительных плакатов было отправлено в офис Уэйкеринга для распространения среди клиентов, разделявших страсть миссис Хеммелман к животным.

Просидев некоторое время в машине рядом с шофером, Уэйкеринг вышел, чтобы подождать возле «роллс-ройса». Ждал он долго, не подозревая, что миссис Хеммелман, теперь уже свободная женщина, все это время журила начальницу тюрьмы за недостатки пенитенциарной системы в конкретном приложении к ее заведению.

Пока Уэйкеринг топтался у ворот, пытаясь хоть немного согреть ноги, на свободу выходили освободившиеся из заключения женщины, и вдруг появилась… Джинни, которую он видел последний раз двенадцать лет два месяца назад. Лицо ее утратило былую свежесть, а платье поистрепалось.

– Джинни Брайдстоу! – все же решил окликнуть ее Уэйкеринг, хотя сомневался, что это она.

– О, так это же старина Хью!

Все буквально перевернулось в душе, заставив забыть и изменившуюся внешность, и убогое платье. Все вернулось на двенадцать лет назад, когда этот голос волновал до дрожи. Шок оказался еще сильнее, когда Джинни с грубоватой прямотой добавила:

– Я заметила тебя, как только вышла из тюряги, да только глазам своим не поверила.

«Из тюряги…» Он сжал ее руку и воскликнул:

– Как ты здесь оказалась?

Она вырвала ладонь.

– Ты что, не знаешь, как? Целых шесть месяцев чалилась, если хочешь знать. Еще вопросы будут? Тогда бывай!

– Не смей разговаривать со мной таким тоном! – не то приказал, не то взмолился Уэйкеринг: мечта двенадцати лет жизни рушилась на глазах. – А Катберт знает, что ты отбывала наказание?

– Катберт? О, понимаю, к чему ты клонишь. Не случайно назвал меня Джинни Брайдстоу. Месяц-другой я и вправду думала, что буду миссис Брайдстоу, да только свадьба так и не состоялась. Все давно забыто.

– Не состоялась! А я послал вам поздравительную телеграмму и свадебный подарок…

– Да, теперь вспоминаю. Очень мило с твоей стороны, Хью.

Голос и манеры Джинни двенадцатилетней давности вернулись и мгновенно погасили последние остатки чувства долга Уэйкеринга перед миссис Хеммелман.

– Но в то время мы не могли ничего объяснить, а сейчас уже незачем ворошить старое. Давай попрощаемся как добрые друзья. Не спрашивай ни о чем – все равно не смогу ответить. Честное слово, не смогу, – со вздохом проговорила Джинни.

– Не задам ни единого вопроса, но кое-что важное сказать должен.

– Что ж, хорошо. Знаю одно уютное местечко, где можно спокойно посидеть и поговорить. Правда, придется ехать на автобусе, потому что такси в этих местах не любят.

Они пошли к автобусной остановке и по пути увидели цветочную лавку.

– Красные гвоздики! – воскликнула Джинни. – Когда-то они приносили мне счастье. Помнишь?

Да, Уэйкеринг все отлично помнил, а потому вошел в магазин и купил букет красных гвоздик по пять шиллингов за штуку. Аромат тут же напомнил о неутоленном вожделении к той, прежней Джинни, на которую сейчас он едва находил силы смотреть. Забрав холщовую сумку, Хью вручил ей букет, и они отправились в подвал неподалеку от вокзала Кингс-Кросс, где выпивку продавали круглосуточно.

Бар служил местом встречи мелких воришек и мошенников, слишком простодушных, чтобы понять, что полиция держит заведение в качестве своеобразной мышеловки. Посетителей было не много – несколько пар. Уэйкеринг не заметил, как бледный толстяк приветствовал гостью взглядом, а бармен назвал по имени, как давнюю знакомую.

Джинни уверенно направилась в укромный угол, куда почти не проникал свет, и тут же сделала заказ:

– Мне двойное виски.

В это время! Но для Уэйкеринга нынешняя Джинни утонула в отчаянном стремлении спасти юношескую мечту.

– Вот что я должен тебе сказать. Пожалуйста, не прерывай, пока не закончу.

Начал он с розовой картины тех далеких дней, когда Джинни Рутен работала машинисткой в канцелярии Лондонского университета, где два друга – Хью Уэйкеринг и Катберт Брайдстоу – усердно постигали юридические науки. Хью питал к Джинни нежные чувства, в то время как девушка корректно сохраняла дистанцию. А вскоре после окончания учебы состоялась судьбоносная встреча Джинни с Катбертом Брайдстоу.

Брайдстоу получил работу в Манчестере. Джинни поехала следом, чтобы, как объяснила сама, провести неделю у тетушки Катберта, а потом выйти за него замуж.

– В поздравительной телеграмме каждое слово правдиво, Джинни. Несмотря на разбитое сердце, я чувствовал себя едва ли не счастливым, потому что верил: Катберт лучше меня и сможет подарить тебе более яркую, полную жизнь. Я радовался за вас обоих.

Потом я узнал, что Катберт оставил юриспруденцию и занялся бизнесом дядюшки. Отныне офис его фирмы находился почти напротив моего: так близко, что на протяжении последних десяти лет почти каждый рабочий день я наблюдал, как Катберт утром приезжает на работу, а в пять садится в машину, которую подает служащий гаража.

Но за все это время я ни разу не подошел к бывшему другу. Зла никогда ему не желал, однако чувствовал, что не смогу вынести его физического присутствия: слишком больно было сознавать, что он держит тебя в своих объятиях. Поэтому считал более достойным оставаться в стороне.

О Брайдстоу мне известно все. Он обожает животных, и одна моя богатая клиентка, дама очень известная, часто о нем говорит, не подозревая, что когда-то мы были близко знакомы. Услышав, что у Катберта родился сын, я решил, что это твой сын. С тех пор прошло шесть лет. Я воображал тебя преданной женой и матерью и, странным образом, разделял ваше семейное счастье. Так продолжалось все эти годы. Поэтому, Джинни, было бы нехорошо с твоей стороны встретить меня на улице и равнодушно сказать «бывай!».

– Подумать только! – воскликнула Джинни. – Понятия не имела о твоих чувствах, Хью. Честное слово, тут есть над чем поразмыслить!

С приемлемой долей правды Джинни поведала о себе. Это был банальный случай соблазнения с обещанием жениться. От пошлости ее спасало только то, что Джинни винила не Брайдстоу, а себя: со временем она скатилась в преступный мир, промышляя мелким воровством, преимущественно из оставленных без присмотра грузовиков, и пережила несколько коротких тюремных сроков.

Уэйкеринг слушал невнимательно, так как по внешности, манерам и речи уже успел понять, как жила любимая. Заметил он и то, что Джинни залпом опустошила сначала свой стакан с виски, а потом и его. Она деградировала социально, морально и физически, а разрушил ее тот человек, которого Хью всегда считал лучше самого себя!

Для интроверта смысл жизни состоит в драматизации переживаний. Уэйкеринг понял, что не имеет смысла спасать ту мечту, в которой сам он фигурировал в качестве блаженного болвана, и решил исполнить героическую роль. После смерти кто-нибудь напишет о нем как об одном из величайших любовников в истории человечества, о подвижнике, претворившем в повседневную жизнь высочайшие идеалы морали.

– Джинни, дорогая! Любовь Брайдстоу – если о ней вообще можно говорить – не принесла тебе ничего, кроме страданий и долгих лет несчастной, убогой жизни.

– О, перестань! Не надо валить все на беднягу Катберта.

– Виноват только он, – стоял на своем Уэйкеринг. – Так вот: я хотел сказать, что после всего, о чем ты так искренне рассказала, чувства мои ничуть не изменились и остались такими же глубокими, как двенадцать лет назад. Да, Джинни, говорю это от чистого сердца. Знаешь, что я сейчас сделаю? Отвезу тебя домой, к маме, потому что по-прежнему живу вместе с ней. А через четыре дня мы поженимся. Дела мои идут неплохо, так что я смогу обеспечить тебе разумный комфорт. И готов сделать все, чтобы ты забыла о прошлых невзгодах.

С точки зрения потасканной уличной девицы, ситуация казалась весьма заманчивой, но Джинни не хотела обманывать человека, проявившего сочувствие.

– Нет, Хью! Твоя мама ни за что не даст согласия на брак. К тому же у меня не все в порядке с легкими. – Она грустно улыбнулась. – Так сказал тюремный доктор. Да и зачем притворяться? Как бы я ни старалась, все равно не смогу вписаться в твою жизнь.

– Тебе так кажется, но я твердо знаю, что ты ошибаешься. – Красивое лицо осветилось благородной, терпеливой улыбкой. – Никогда не приму отказа, Джинни, но и принуждать не буду. Лучше завоюю твое расположение. Если не хочешь, можешь не знакомиться с моей мамой, но позволь дать тебе хотя бы денег…

– Не здесь! – быстро прошептала Джинни. – А то увидят.

Прежде чем расстаться, она приняла несколько фунтов в память о прошлых днях и назвала свой адрес. Хью Уэйкеринг вознамерился действовать медленно. Решил, что не грубым напором подобно другим, но нежностью и обаянием добьется сначала беспредельного доверия, а потом и глубокой преданности. Будет терпеливо строить там, где другие разрушали. Он не преувеличивал, заявляя, что говорит от чистого сердца. Беззаветно отдавшись идее, интроверт превратился в фанатика.

Глава 3

На следующий день Уэйкеринг отправился на квартиру Джинни с намерением пригласить ее на ленч в какой-нибудь неприметный ресторан, где можно будет ненавязчиво заняться исправлением манер. Хозяйка – того типа, который он заранее предполагал встретить, – ответила охотно:

– Джинни сама виновата. Вы же знаете, какая ужасная погода стояла вчера: мокрый снег, резкий восточный ветер. Но она все равно ушла, хотя не нуждалась в деньгах. Я сказала, что опять начнется кашель. Так и случилось. Утром бедняжка совсем разболелась. Я испугалась, что случится что-нибудь плохое, и вызвала доктора, а он сразу увез ее в госпиталь «Метрополитен».

Уэйкеринг поехал в госпиталь и заплатил наличными за перевод Джинни из общей палаты в отдельный бокс и за доступный комфорт. Заодно выяснил, что температура уже спала и, возможно, на следующий день больную можно будет навестить. Не спросив настоящего имени посетителя, сотрудники госпиталя тактично называли его мистером Смитом. Здесь давно привыкли к анонимной заботе о подобных пациентах.

На следующий день, когда машинистка собралась на ленч, Уэйкеринг попросил купить дюжину красных гвоздик. Сам он всегда оставался на перерыв в офисе, обходясь кофе и сандвичем. В три часа, подписав все письма, Хью объявил, что уходит до завтра, и взял цветы. Оберточная бумага оказалась мокрой и грозила порваться, поэтому он прихватил один из плакатов с изображением миссис Хеммелман и ее злостно оклеветанной собаки, поскольку плакат был сухим, и, сложив вдвое, обернул им красные гвоздики.

В госпитале его проводили в кабинет старшей медсестры, где в сочувственных выражениях та сообщила, что Джинни скончалась. Далее последовало объяснение причин внезапно наступившей смерти, однако Уэйкеринг ничего не услышал, потому что вышел прежде, чем медсестра успела заговорить о цене похорон, воскликнув на ходу:

– Скончалась! Спасибо!

Похороны Джинни его не интересовали, как никогда не интересовала и сама Джинни. Он безнадежно запутался в собственной сказке, для которой образ далекой возлюбленной был лишь сырьем.

Он шел, не сознавая, куда направляется. Только что безжалостно разрушилась новая светлая мечта. Теперь уже незачем строить там, где другие разрушали. Никто не напишет о нем как об одном из величайших любовников в истории человечества. Он умрет тем же, кем жил, – скромным адвокатом с небольшой практикой, мужчиной, так и не сумевшим найти свою женщину.

Горячие слезы разочарования и жалости к себе капали на красные гвоздики, призванные стать символом возрождения падшей Джинни Рутен. Глубокая трагедия затмила реальную жизнь, а взамен подарила безмерное великодушие. Уэйкеринг простил всех сразу и в первую очередь Брайдстоу. Огромное чувство исключало ревность. Знать все и все простить. Сейчас он расскажет Катберту о печальном конце Джинни Рутен, бывшие друзья обнимутся и утешат друг друга.

Ведомые подсознанием, ноги принесли Уэйкеринга к офису Катберта Брайдстоу. День уже померк. Зажглись фонари, и внезапно перед глазами возникла фотография нелепой миссис Хеммелман с ее невоспитанной собакой, приклеенная к заднему стеклу машины брокера, только что поданной работником гаража. Хозяин должен был выйти с минуты на минуту.

Уэйкеринг открыл дверь и устроился на заднем сиденье. Джинни сама сказала, что незачем винить беднягу Катберта. Дружба может остаться такой же, какой была двенадцать лет назад. Хью отлично помнил тот летний вечер, когда познакомил Джинни с Брайдстоу. Они случайно встретились в Риджентс-парке. На Джинни было легкое летнее платьице, так что сквозь тонкую ткань просвечивала прелестная фигурка, и в руке она держала цветок – красную гвоздику. Так совпало, что и сейчас у Хью были красные гвоздики, которые он намеревался показать Катберту.

Что машина уже не стоит, а движется, Уэйкеринг понял только в момент резкого торможения, когда ярко вспыхнул верхний свет.

– Убирайся из машины, а то буду стрелять!

Катберт Брайдстоу повернулся, и Уэйкеринг увидел у него в руке револьвер.

– Катберт! Это же я, Хью! Неужели не узнаешь?

– Проклятье, действительно! – Брайдстоу спрятал револьвер в правый карман. – Но какого черта ты все это время молчал? Я только что тебя заметил.

– Прости, пожалуйста. Это из-за шока. Должно быть, немного задумался. Катберт, нам нужно поговорить. Позавчера я встретил Джинни.

– Джинни? А, Джинни Рутен! Совсем забыл. Поедем в клуб – там обо всем и расскажешь. Здесь совсем близко, минут десять, не больше.

Пока ехали в клуб, Уэйкеринг без остановки лихорадочно болтал:

– Знаешь, твой офис расположен почти напротив моего! А твоя подруга миссис Хеммелман – моя клиентка. Все это время я старался держаться в стороне, так как думал, что вы с Джинни женаты.

Он не собирался говорить так прямолинейно. Получилось немного агрессивно, а ведь хотелось вести себя по-дружески великодушно.

– Прошло столько лет, Хью! – Брайдстоу понял, что с приглашением в клуб поторопился, и, остановившись, сухо осведомился: – Как она поживает?

– На днях встретил ее у ворот тюрьмы Холлоуэй, где бедняжка просидела шесть месяцев за кражу. Полагаю, стала проституткой.

– Хм! Признаюсь, что огорчен, но не удивлен. Полагаю, впрочем, что несу некоторую теоретическую ответственность за такой поворот ее судьбы. В чем же заключается предложение, Хью?

– Никакого предложения нет. Сегодня утром Джинни умерла.

– Умерла! Так какого же черта ворошить прошлое, если от меня уже ничего не требуется? – Брайдстоу выключил свет и нажал на газ.

– Так я ведь не собирался тебя в чем-то обвинять – хотел лишь сказать, что зла не держу. – В голосе Уэйкеринга зазвучали героические ноты. – Трагедия загубленной жизни повергла меня в шок, вот я и подумал, что можно погоревать вместе.

– Вздор! Знаю, зачем ты мне это сказал! Где тебя высадить?

– Где угодно.

Чувство неполноценности из-за того, что подлый соблазнитель с презрением отверг великодушное прощение, разрослось до масштабов навязчивой идеи. Пока Брайдстоу переключал передачу, Уэйкеринг наклонился, просунул руку между передними сиденьями и вытащил из правого кармана соперника пистолет. Впоследствии он заявил, что собирался застрелиться сам, однако это утверждение вызывает сомнения. Определенно лишь то, что в левой руке убийца все еще сжимал красные гвоздики. Движение воздуха при переключении передачи донесло аромат цветов, мгновенно напомнивший юность, Риджентс-парк и прелести Джинни, просвечивавшие сквозь тонкое летнее платьице.

Выстрел прозвучал – пуля вошла Брайдстоу в затылок, – когда машина набирала ход на третьей передаче. Уэйкеринг перегнулся через убитого, подрулил к краю тротуара, остановился и, выключив мотор, сжался на заднем сиденье.

«Джинни, Катберт, а теперь вот и моя очередь пришла!» Он подобрал револьвер, но уже спустя мгновение решил, что куда благороднее будет твердым шагом взойти на виселицу. Выстрел, должно быть, разнесся по всей округе, и с минуты на минуту его схватят.

По улице то и дело проезжали машины, но ни одна не остановилась. Как-то незаметно созрела мысль о гравийном карьере неподалеку от Садчестера. Хью бывал там в детстве, во время каникул, но после того, как Джинни ушла с Катбертом, почему-то часто думал об этом безлюдном месте.

Наверное, в подсознании всегда сидела мысль убить Брайдстоу и сбросить труп в карьер, сказал он себе, и, подцепив пальцем рычаг, регулирующий пассажирское сиденье, вытащил кресло из пазов. Выбравшись через заднюю дверь, Хью обошел машину, задвинул сиденье вглубь, к задней двери, а потом, убедившись, что Брайдстоу мертв, стащил тело с водительского места на пол и положил головой под приборную панель.

Покончив с этим, Уэйкеринг сел за руль и отправился в путешествие длиной восемьдесят миль, стараясь по возможности растянуть время, так как было только шесть часов – слишком рано для серьезных дел.

Глава 4

Около десяти часов, когда до цели оставалось не больше четырех миль, мотор несколько раз чихнул и заглох.

Боже милостивый! Бензин!

Уэйкеринг остановился и проверил бак. Пусто. В «уэлмане» имелось устройство – точно такое же, как в его машине, – контролирующее небольшой экстренный запас топлива. Производитель утверждал, что резерва хватит на десять миль, что скорее всего означало пять. Возможно, удастся доехать до карьера, но никак не обратно. Значит, прежде чем избавиться от тела, необходимо где-то раздобыть бензин. Машина остановилась на возвышенности рядом с железнодорожной станцией Садчестер – сейчас уже темной и безлюдной.

Уэйкеринг съехал вниз, надеясь найти грузовик и слить бензин, но двор оказался пустым. Оставался единственный шанс: склад. Ближайшее жилье располагалось на расстоянии четверти мили, так что помешать никто не мог.

Перочинным ножом Уэйкеринг выставил стекло в окошке билетной кассы, проник внутрь и снял с крючка связку ключей. Один из них подошел к тяжелому висячему замку двери склада, и Хью включил свет. Действие рискованное, но в эту минуту – с неподвижной машиной и трупом на полу – приходилось рисковать.

За время забастовки железнодорожников вещей здесь скопилось немало, что затрудняло поиск. Не обнаружив бензина, Уэйкеринг решил оставить труп в сарае и уйти пешком, но тут заметил длинный технический футляр и сразу понял, что это подарок судьбы. Если засунуть туда труп, то до конца забастовки его никто не обнаружит. Футляр застегивался на клапаны, открыть которые не составило труда. Чтобы вытащить тяжелую железяку (Уэйкеринг не знал, что это приводной вал), пришлось приложить значительные усилия. После того как справился с обеими задачами, он вернулся к машине и, использовав резервный запас бензина, подъехал к двери склада.

Пятен крови пока удалось избежать, но Уэйкеринг все же разделся до нижнего белья, потом вытащил все из карманов убитого, подумав, что чем больше времени уйдет на опознание тела, тем лучше, раздел труп донага.

Когда наконец удалось засунуть тело в футляр и запереть, возникла проблема с приводным валом. Оставить массивную блестящую железяку на полу, чтобы бросилась в глаза первому, кто войдет в сарай, то же самое что положить на самон видное место труп. Отмывая руки в пожарном ведре, Уэйкеринг понял, что придется забрать странную штуку с собой.

Приводной вал весил меньше, чем мертвое тело, однако нести его оказалось крайне неудобно. Потребовалось целых двадцать минут, чтобы дотащить агрегат до машины и положить туда, где недавно лежал Брайдстоу. Заталкивая одежду убитого под подушку заднего сиденья, Уэйкеринг не заметил, как из машины вывалились красные гвоздики.

Заперев склад и вернув на место ключ, он поехал в ближайшую деревню, где взломал единственный гараж и забрал только шесть галлонов бензина, чтобы не наводить полицию на мысль о пустом баке. Теперь предстояло миновать четыре мили до карьера, чтобы избавиться от приводного вала.

Устье карьера, густо заросшего бурьяном и ежевикой, доходило почти до самой дороги. Уэйкеринг швырнул в траву одежду, размахнулся, закинул подальше револьвер и уже собрался заняться приводным валом, когда на дороге показался местный житель, явно чем-то встревоженный. Заметив автомобиль, он попросил подбросить его до Садчестера, чтобы вызвать к жене доктора. Отказать было невозможно. Вернувшись в деревню, Уэйкеринг решил воздержаться от новой поездки к карьеру и отправился прямиком в Лондон. По дороге, проезжая через Уитчерч, он решил сбросить железяку с моста в Темзу.

Встреча с констеблем показала, что присутствие в машине странного предмета безопасно для него до тех пор, пока не обнаружено тело. Значит, можно забрать груз домой и переложить в свою машину, чтобы завтра с новыми силами отвезти куда-нибудь подальше.

От заправочной станции возле моста Кью, где Уэйкеринг купил еще пять галлонов бензина, до его дома в Чизике оставалось проехать всего пару миль. Дом имел общую с соседями стену и длинную узкую полоску сада, выходившего на боковую улицу. В конце сада располагался гараж. Не прошло и семи минут, как Уэйкеринг запер там приводной вал.

Понадеявшись, что шум поднимется не раньше чем через неделю, он не бросил машину Брайдстоу в каком-нибудь глухом переулке, а поехал в самый крупный из всех известных центров обслуживания, назвался именем убитого и сказал, что хочет на неделю оставить автомобиль в гараже. Ради безопасности, возвращаясь домой, Хью дважды сменил такси, а последние несколько кварталов и вовсе прошел пешком.

За завтраком Уэйкеринг предупредил матушку, что вечером, после обеда, отлучится из дому, причем на машине. Давнее соглашение исключало любые расспросы относительно уходов и возвращений сына – чтобы не нарушать доверие клиентов, как объяснил старушке адвокат.

Занимаясь обычными делами, Уэйкеринг ломал голову, где сподручнее избавиться от агрегата: уж очень не хотелось возвращаться к гравийному карьеру.

Сообщение вечерних газет об убийстве грянуло как гром среди ясного неба.

Уэйкеринг вернулся домой, включил радио, чтобы послушать новости, и узнал, что каждый полицейский, каждый дорожный патрульный, каждый работник станций технического обслуживания и изрядное количество добровольцев заняты поисками машины со снятым пассажирским сиденьем, на месте которого лежит приводной вал для парового катка фирмы «Орби».

Пришлось сказать матушке, что вечерняя встреча отменяется: до поры до времени лучшее место для железяки – его собственный гараж. Удастся ли когда-нибудь наконец избавиться от опасной улики? Впервые после встречи с констеблем в Уитчерче, на мосту, в душе шевельнулся страх.

Новый приступ страха настиг в офисе, когда машинистка сообщила, что мистера Уэйкеринга желает видеть инспектор уголовной полиции Ламберт.

– Миссис Хеммелман рекомендовала обратиться непосредственно к вам, – начал беседу сотрудник Карслейка. – Сказала, что отправила несколько дюжин плакатов для распространения среди клиентов. Не будете ли добры назвать имена тех заказчиков, которым они предназначались?

На миг Уэйкеринг растерялся, но, посмотрев на журнальный стол, где лежали плакаты, вспомнил, что в один такой же завернул гвоздики. Он совсем забыл про цветы и, подобно Карслейку, совершенно не представлял их ценности в качестве вещественного доказательства. В любом случае, даже если бы продавщица из цветочной лавки его вспомнила, назвать фамилию и адрес все равно бы не смогла. Приступ страха миновал, и он спокойно ответил:

– Не думаю, что заказчики вообще существуют. Сейчас уточню у секретарши.

Секретарша, разумеется, не имела понятия ни о каких заказчиках. У Уэйкеринга хватило ума самому пересчитать плакаты, и он объявил:

– Одного не хватает. Если его не взяла уборщица, то, боюсь, помочь ничем не смогу.

Уэйкеринг понимал, что недостающий плакат вреда не принесет, ведь миссис Хеммелман вполне могла прислать на один меньше.

В ближайшую субботу адвокат заперся в гараже, прихватив с собой лопату и лом. Пол был залит тонким слоем цемента, удалить который не составило особого труда. Работа продолжилась в воскресенье, и в результате приводной вал оказался под землей на глубине одного фута. В следующую субботу нарушенный участок цемента был восстановлен, однако выглядел неровным и неопрятным. Еще через неделю Уэйкеринг зацементировал весь пол, и теперь уже невозможно было определить, что в гараже велись какие-то работы.

Его оценка собственного положения во многом совпадала с оценкой старшего инспектора уголовной полиции Карслейка. В рапорте старшему комиссару полиции Карслейк писал:

«При отсутствии разумного объяснения обладание приводным валом послужит убедительным свидетельством вины. Любая улика, даже без доказательств способная указать на убийцу, закроет дело. Квартира любого подозреваемого должна быть немедленно обыскана на предмет обнаружения приводного вала. Полагая, что убийцей был знакомый, которого Брайдстоу пригласил в машину, я проверяю каждый контакт убитого за несколько недель до смерти. Если поиски ни к чему не приведут, расследование скорее всего зайдет в тупик».

Через полтора месяца после убийства документы аккуратно поступили в ведение инспектора уголовной полиции Рейсона из департамента нераскрытых дел.

Глава 5

Департамент нераскрытых дел регулярно получал самые разные досье, начиная с пропажи собак и заканчивая убийствами. Нераскрытое дело, связанное с кражами из оставленных без присмотра грузовиков, привело Рейсона к Фетти Спендингу – тому самому человеку, который украдкой, одним лишь взглядом, приветствовал Джинни в баре. В том же самом баре, но в разрешенное законом время, Рейсон купил Спендингу пинту пива и двойной джин для подкрепления сил. Поскольку тот был очень мелкой сошкой, угощение выглядело чрезвычайно щедрым.

– Послушай, Фетти, мне известно, что ты давным-давно покончил с грузовиками. Жду лишь одного: дружеского совета от опытного наблюдателя. Нам кажется, что во всех этих делах в Уэст-Энде замешана девушка. Скажи-ка, где твоя давняя подружка Джинни?

– Спросите что-нибудь полегче, мистер Рейсон. С тех пор как девчонка вышла из тюряги, видел ее всего раз, да и то мельком. – Заметив недоверие на лице инспектора, Фетти добавил: – Должно быть, пришла сюда прямиком из Холлоуэя, к тому же не одна, а с джентльменом, поэтому я лишь незаметно подмигнул ей. С ним же и ушла.

– С джентльменом, Фетти? Хочешь сказать, что Джинни способна подцепить джентльмена?

– Ну… конечно, девочка уже не та, что прежде, но кое-какая привлекательность в ней еще осталась. Говорю чистую правду, мистер Рейсон. Вот спросите Тима – он подтвердит.

– Все правильно, мистер Рейсон, – поддержал бармен. – Настоящий джентльмен. С виду тихий, но явно состоятельный. Подумать только: купил целый букет красных гвоздик! А ведь в это время года они не дешевы – по пять шиллингов за штуку. На такие деньги наш Фетти не просыхал бы целую неделю!

– Дома ее тоже нет – месяца полтора уже. Это я точно знаю, потому что пару раз наводил справки.

Разговор обострил интерес к уличной девице, ранее входившей в воровскую шайку. Рейсон выяснил адрес «дома» и вскоре беседовал с квартирной хозяйкой. Словоохотливая старушка выплеснула на него мутный поток информации, в котором то и дело мелькали слова «госпиталь», «миссис Хеммелман» и «джентльмен». Как истинный детектив, Рейсон поощрял и поддерживал сбивчивый монолог, терпеливо и старательно вылавливая каждый полезный факт.

– Джинни сказала, что в тюрьме эта миссис Хеммелман плевать хотела на надзирательниц. А когда они в один день вышли за ворота, ее поджидала шикарная машина с ливрейными лакеями и всем прочим.

– А тот джентльмен, о котором вы упомянули, явился сюда вместе с Джинни, когда она вернулась из тюрьмы?

– Нет. Но, наверное, они встретились, потому что Джинни держала букет цветов. Никто другой подарить не мог. Чудесные красные гвоздики. Должно быть, жутко дорогие в это время года. О чем вы спрашивали? Ах да. Нет, он пришел только на следующий день, а когда я рассказала, что с ней приключилось, сразу поспешил в госпиталь. Бедняжка в последнее время очень подурнела, а он хорош собой, хотя и не в моем вкусе.

Рейсон отправился в госпиталь «Метрополитен», где выяснил, что Джинни Рутен умерла 1 февраля, а по дороге к выходу его окликнула дежурная и предложила встретиться с социальным работником. Оказывается, реанимационные мероприятия потребовали некоторых расходов, так что остатки первоначального взноса уже не покрывали затрат на похороны. Не мог бы инспектор уголовной полиции сообщить, как связаться с анонимным покровителем покойной?

Рейсон заверил, что постарается найти нужного человека, если получит полное представление о его внешности, после чего был препровожден в кабинет старшей медсестры.

– Описать этого джентльмена непросто, – заметила та. – Его смело можно назвать красивым, вот только черты как-то ускользают, не задерживаются в памяти. Не могу сказать, что связывало благотворителя с пациенткой, но сообщение о кончине его ошеломило. Посмотрев на меня диким взглядом, он воскликнул: «Умерла! Спасибо», – и сразу же ушел, даже не оставил цветы, которые принес.

– Красные гвоздики, – с улыбкой уточнил Рейсон, которого уже утомили все эти «цветы», «миссис Хеммелман» и «джентльмен».

– Да, действительно, красные гвоздики! Очень дорогие в это время года. Означает ли такая осведомленность, что вы знакомы с покровителем мисс Рутен?

– Нет, не означает. Но, возможно, мне удастся разыскать его для вас, – важно ответил Рейсон, поклонился и под бурные выражения благодарности направился к выходу.

На этом след банды, занимавшейся грабежом грузовиков, оборвался. Узнать удалось лишь одно: в это время года красные гвоздики очень дороги. Странно, что кому-то пришло в голову подарить их такой женщине! Логично предположить, что если кто-то оплатил больничные расходы Джинни Рутен, значит, чего-то ждал от нее взамен. Только вот незадача: никто из подельников не стал бы покупать ей цветы – тем более до болезни. Больше того, Фетти и его дружки, способные безошибочно определить как «своего», так и «чужого», упорно подчеркивали, что незнакомец выглядел как джентльмен. В их лексиконе это слово означало «дурак с деньгами».

И вот этот странный джентльмен со странными красными гвоздиками оказался настолько близким знакомым Джинни, что даже встретил ее у ворот тюрьмы; настолько близким, что при посещении госпиталя предпочел не называть своего имени. Если она его шантажировала, он ни за что не купил бы эти чертовы красные гвоздики!

Тем не менее в отчете об убийстве Брайдстоу красные гвоздики заняли целых три страницы. Вернувшись в офис, Рейсон перечитал соответствующий раздел досье и выяснил, что свидетельства о принадлежности цветов покойному отсутствуют.

Что, если цветы принадлежали убийце?

Рейсон обратился к отчету констебля из Уитчерча – того самого, который разговаривал на мосту с водителем, перевозившим приводной вал, однако ничего нового не почерпнул, но в графе «Общие замечания» обратил внимание на роковое слово: «По манерам и речи я назвал бы его джентльменом».

Таким образом, если цветы принадлежали убийце, сразу два странных джентльмена с красными гвоздиками вели себя эксцентрично, причем в один и тот же день! Первый купил цветы для Джинни Рутен, что мог сделать только сумасшедший, а второй приобрел букет для человека, которого собрался прикончить. Хм!

Рейсон сел в такси и поехал в тюрьму Холлоуэй, где узнал, что при освобождении Джинни Рутен никто из близких и друзей не встречал. На обратном пути поймать такси инспектору не удалось. Впоследствии Карслейк назвал это обстоятельство «удачей Рейсона», потому что по дороге к автобусной остановке тот увидел цветочную лавку и вошел.

Да, продавщица помнила необычную пару, купившую дюжину красных гвоздик. Джентльмен выглядел очень приличным, чего никак нельзя сказать о его спутнице. Кроме того, она держала в руках холщовую сумку, какие при освобождении выдают всем заключенным.

Значит, джентльмен встретил Джинни не в комнате ожидания, а на улице, у ворот! И там же стояла машина миссис Хеммелман – пусть и не с «ливрейными лакеями», но уж точно с ливрейным шофером.

– Единственным, кого я заметил возле тюрьмы, – заявил этот шофер, – был адвокат миссис Хеммелман, мистер Уэйкеринг. Сначала он вместе со мной ждал мадам, а потом вдруг бросился вслед за вышедшей из ворот женщиной. И больше не вернулся. Когда я сообщил хозяйке об уходе адвоката, та очень рассердилась, потому что нуждалась в его помощи, чтобы посчитаться с тюремным руководством.

Рейсон вернулся в госпиталь «Метрополитен». Медсестра отказалась покинуть заведение, поскольку находилась на посту, однако после долгих уговоров согласилась следующим утром, ровно в десять, подъехать к офису Уэйкеринга в полицейской машине. Как только она опознала адвоката, Рейсон поблагодарил ее за помощь и отправил обратно все в той же полицейской машине. С противоположной стороны улицы подошел констебль из Уитчерча, который прогуливался там, якобы охраняя порядок.

– Это тот самый человек, с которым я разговаривал на мосту, сэр.

– Хорошо! Немедленно доложите старшему инспектору уголовной полиции Карслейку и скажите, что я вернусь через полчаса, – распорядился Рейсон, а потом зажег сигарету и закурил, чтобы дать Уэйкерингу время устроиться на рабочем месте.

Глава 6

– К вам еще один детектив, мистер Уэйкеринг. Уверяет, что отнимет у вас всего несколько минут. – Секретарша взглянула на визитную карточку. – Инспектор уголовной полиции Рейсон.

Уэйкеринг не ощутил страха – возможно, только легкое беспокойство – и подумал: наверное, опять по поводу этих нелепых плакатов. Если бы что-то связывало его с Брайдстоу, полицейские все разнюхали бы еще несколько недель назад.

Он кивнул, и спустя мгновение в комнату со своим обычным беззаботно-веселым видом вошел Рейсон.

– Простите, что отвлекаю от работы, мистер Уэйкеринг. Знаю, что вы помогли нам с плакатами миссис Хеммелман. Я занимаюсь тем же делом, но на сей раз речь пойдет об именах. – Он раскрыл большой блокнот. – Некий Ротенштейн по прозвищу Албас. Легкий иностранный акцент. Время от времени обращается к адвокатам из Сити…

– Ко мне не заходил, – перебил Уэйкеринг, окончательно успокоившись.

– Благодарю! – Рейсон что-то быстро пометил в блокноте. – Дальше. Женщина. Джинни Рутен, она же Джинни Спендинг, она же Джинни Кармайкл…

У Уэйкеринга зазвенело в ушах, но он сумел сохранить видимость равнодушия.

– Имя ничего мне не говорит, инспектор. Может быть, закурите, прежде чем закончить список?

– Спасибо! Секунду, только поставлю галочку, чтобы не запутаться. Итак, Джинни Рутен вам не знакома? Спасибо, не беспокойтесь, спички у меня есть. Боюсь, вынужден немного вас озадачить, мистер Уэйкеринг. Дело в том, что несколько недель назад эта женщина скончалась в госпитале «Метрополитен». Мы проследили весьма неявную связь между ней и покойным Брайдстоу, что показалось весьма странным, ведь она была… ну, вы понимаете! Зная, что она смертельно больна, доктора спросили ее – конечно, не прямолинейно, – кто будет оплачивать похороны. Она ответила: «Мистер Уэйкеринг», – после чего отошла в мир иной. Когда старшая медсестра сообщила об этом, я вспомнил, что ваше имя числится среди юристов Сити и что вы помогли нам кое-что выяснить насчет собачьих плакатов. Так я и сказал. Не исключено, что сегодня утром настойчивая особа заглянет к вам, чтобы получить некую сумму в счет похоронных расходов.

– Хм! Что ж, спасибо за предупреждение, инспектор. Поручу секретарше объясниться с медсестрой, если та появится.

– Правильно! – Рейсон встал. – Если сможете обойтись без упоминания моего имени, буду признателен, потому что по инструкции я должен держать рот на замке. До свидания, мистер Уэйкеринг. Большое спасибо.

В душе возник страх, но паники по-прежнему не было. Уэйкеринг оценивал свое положение так же трезво, как Карслейк. Если старшая медсестра его увидит, то наверняка узнает. Ложь всплывет, но связь между ним и Брайдстоу не проявится. Однако полицейские одной лишь логикой не ограничатся. Если вдруг что-нибудь заподозрят – пусть даже интуитивно – вполне могут найти констебля из Уитчерча. Это опознание будет опасным, но не фатальным до тех пор, пока не найдут приводной вал. Без этой железяки свидетельство констебля на присяжных не подействует, поскольку короткая встреча на мосту состоялась в темноте.

Уэйкеринг позвонил матушке сказать, что берет выходной, чтобы заняться машиной, и через час вернется домой, потом предупредил секретаршу, что мама заболела и он уходит до завтра. Внезапно вспомнив, распорядился отправить восвояси старшую медсестру, если та вдруг пожалует.

После убийства Брайдстоу прошло почти семь недель. За это время обыватели успели забыть о машине со снятым пассажирским сиденьем и приводным валом на его месте. Но вот забыла ли полиция?

Оставалось одно: рискнуть и под покровом ночи выбросить вал, куда угодно, в каком-нибудь парке, если в голову не придет ничего более интересного. Придется немедленно начать раскопки. Едва вернувшись домой, Уэйкеринг тут же заперся в гараже, вооружился ломом и снова начал крушить недавно залитый слой цемента.

– Вот видите, сэр! – произнес Рейсон, когда они вместе с Карслейком, остановились на той самой боковой улице, куда выходил сад Уэйкеринга. – Даже слышно, как копает. Я так и знал, что, если вал по-прежнему у него, он непременно попытается избавиться от улики. Должно быть, успел испугаться, но пока надеется выкрутиться.

Опасаясь самоубийства, детективы дождались, когда хозяин выйдет из гаража, чтобы отдохнуть и подкрепиться.

– Может быть, вы хотите сказать что-нибудь, Уэйкеринг, прежде чем мы закончим выкапывать приводной вал?

– Без комментариев, – коротко ответил адвокат.

В суде, на месте для дачи показаний, он все же заговорил. Присяжные поверили рассказу о красных гвоздиках и учли то обстоятельство, что в машину убийца сел без оружия. Проведя в тюрьме семь лет из десяти, предусмотренных приговором, Хью Уэйкеринг был отпущен на свободу за примерное поведение.

Желтый джемпер

Глава 1

Казнь Рут Уотлингтон потрясла респектабельную Британию. Если бы убийца была мошенницей, наркоманкой или «дурной женщиной», удар оказался бы не столь жестоким, но разоблачение учительницы закрытой школы показало, что импульсивное желание убить способно захватить едва ли не каждого, кому хватит звериной храбрости довести дело до конца. Преступление не было результатом роковой страсти, хотя надушенные волосы, лунный свет на речной воде и предстоящая свадьба стали важными, если не решающими, факторами, особенно лунный свет на речной воде.

Рассказ наш ни в коем случае не представляет собой любовную хронику, однако придется обратить внимание на романтические фантазии несчастного Герберта Каддена, учителя математики в Хемел-Эбби, закрытой школе для девочек, расположенной в Девоншире.

За неделю до начала летнего семестра, 2 мая 1934 года в половине девятого вечера Герберт в одиночестве сидел в пустой школе, старательно дорабатывая конспекты уроков. Мысли то и дело улетали к молодой преподавательнице современных языков Рите Стивенс, пару семестров назад пришедшей в школу с университетской скамьи.

Человек крайне скромный, мистер Кадден удивился собственной смелости, когда предложил мисс Стивенс руку и сердце, но еще больше удивился тому, что она это предложение приняла. И, между прочим, испытал глубокую благодарность к коллеге и близкой приятельнице Рут Уотлингтон за то, что та пригласила Риту поселиться в своем коттедже.

Мечтая о невесте, Герберт представлял ее в том самом платье, в котором увидел во время недавней встречи. Если бы он дал себе труд вспомнить, что Рита восхитительно выглядела в любой одежде, то сохранить душевный покой было бы намного легче. Но мистер Кадден не относился к числу тех мужчин, кто разбирается в секретах женской привлекательности.

Как бы там ни было, но перед его мысленным взором Рита предстала в наряде, фасон которого дамы называют «платье-фартук», хотя сам Герберт, конечно, этого термина не знал. Он живо вообразил открытое светло-зеленое платье, надетое поверх желтой блузки с короткими рукавами. Этот предмет гардероба, в конце концов, предстал перед судьями, но только после того, как полиция не нашла в нем ничего примечательного, кроме пятен крови.

Достаточно о платье. Что касается лунного света, то в тот момент, когда мистер Кадден подошел к дому директрисы и положил конспекты в почтовый ящик, полная луна, появившаяся на небосклоне в 18:37, уже серебрила сумерки. Пройдя по краю игровой площадки, учитель математики пересек стилизованный под старину мост через реку Брин – довольно большой ручей глубиной двенадцать футов, знаменитый не только отличной форелью, но и коварством: множество глубоких омутов представляло серьезную опасность для девочек, хотя быстрое течение всегда спасало незадачливых купальщиц, вынося на отмели.

Совершенно не ощущая своих тридцати шести лет, Герберт легко взлетел по ступенькам, устроенным специально для перехода через невысокую каменную стену, и вошел в небольшой лес – часть школьной территории, – спускавшийся по холму к деревне Хемел, где жили почти все учителя.

Он был в макинтоше. Мистер Кадден постоянно о чем-нибудь беспокоился и никогда не выходил из дому без плаща. Вскоре он свернул с тропинки к речному омуту шириной футов десять и глубиной сорок, прозванному Пьяным бродом. Подождав Риту с полчаса, он достал сигарету, выкурил, не проявляя нетерпения, и спокойно сел на скамейку, похожую на те, что обычно стоят в парках. Средняя доска упала.

Странно! Должно быть, из кронштейна вылетели болты. Герберт провел рукой по скамье, отметив, что и самого кронштейна на месте нет. Рита опаздывала больше, чем обычно.

Вода, перекатываясь через камни, небольшим водопадом срывалась в омут, поднимая жемчужные брызги. Впервые в жизни Герберт увидел лунную радугу и подумал, что нужно будет обязательно показать ее Рите. Луна отражалась в беспокойном омуте, и блестящая поверхность казалась сотканной из жидкого серебра.

Так мистер Кадден и сказал коронеру: жидкое серебро. Потом, по его словам, легкое облачко скрыло луну и погасило радугу. Мягкий рассеянный свет позволил заглянуть в прозрачный омут. И там, в глубине, Герберт внезапно увидел Риту Стивенс.

Несколько секунд он ошеломленно смотрел в широко раскрытые глаза, на слегка колышущиеся, словно под мягким ветерком, волосы, но облачко пролетело и серебряная поверхность омута снова заблестела как зеркало.

Герберт заслонил ладонью глаза и принялся ходить из стороны в сторону в надежде спрятаться от назойливого света, потом схватил упавшую со скамейки перекладину и попытался перекинуть через камни водопада, чтобы посмотреть под другим углом, однако споткнулся и поцарапал руку неровным краем доски, которую тут же сорвало течением и унесло. И тут он закричал, обращаясь к самому себе как к постороннему:

– Очнись! Это оптический обман! В предательском свете полной луны недолго увидеть все, что угодно! Ты думал о Рите и уже начал волноваться, не случилось ли с ней чего, а страх имеет свойство материализоваться. Разве она может стоять под водой?

Он почти поверил своим доводам, но в то же время подчинился импульсу бежать в деревню: «И все-таки надо немедленно проверить в коттедже». О галлюцинациях лучше не упоминать, чтобы не смешить людей. Должно быть, виноваты проклятые конспекты – от усталости чего только не привидится!

Хорошо, что коттедж Рут Уотлингтон располагался совсем близко! Миновав лесную тропинку, Герберт уже не стал с разбегу перелетать через стену, а перешел ее медленно, ступенька за ступенькой, стараясь выровнять дыхание и унять панику. Осталось преодолеть сотню ярдов по покрытому невысокой травой участку, чтобы увидеть дом, стоявший под прямым углом к дороге.

Скоро Герберт заметил садовую калитку, а за ней, совсем рядом, желтые рукава и светло-зеленое платье, в лунном свете казавшееся серо-голубым. Он рванулся вперед, заключил любимую в объятия и сразу ощутил аромат, который никогда не встречал у других женщин: так пахнет гардения.

– О, милая! Слава богу! Ужасная галлюцинация! Привиделось, что ты стоишь под водой в Пьяном броде. – Сладкий цветочный запах дарил ему силы, сейчас он мог бы перепрыгнуть через любую стену. – Что же ты молчишь, Рита, дорогая?

– Но я не Рита! – обиженно воскликнула Рут Уотлингтон. – Что с тобой, Герберт?

Он резко отстранился и развернул ее лицом к луне.

– Наверное, все дело в платье, – произнесла Рут уже спокойнее. – Рита надела его один раз, а потом решила, что оно ей не идет, и отдала мне.

Герберт смотрел, ничего не понимая и не чувствуя, кроме запаха гардении, почти такого же явственного, как мгновение назад, когда ее голова лежала у него на плече.

– Я подумала, что галлюцинации или то, о чем ты говорил, относились ко мне. Ты явно был в истерике, иначе я бы не…

– А что, если это не галлюцинация? – в ужасе пробормотал Герберт. – Где Рита?

– В Линмуте. Поехала в гости к Колдерам – это семья ее кузена Фреда, у них там бунгало на побережье. Мистер Колдер позвонил еще до ее возвращения. Рита едва успела на автобус, который отходит без десяти девять. Уже на бегу попросила позвонить тебе, что я и сделала. Трубку сняла Эффи Камбер, одна из кухарок, может быть, ты ее знаешь. Я поручила ей передать тебе, что Рита уехала. Вот только, боюсь, поздно: около девяти.

– Я ушел из школы незадолго до девяти. Значит, Рита не появлялась возле Пьяного брода! – Герберт рассмеялся, но как-то нервно. – И все же… это было ужасно! Не дай бог увидеть такое!

– Войди в дом и расскажи все по порядку. Специально для подобных случаев держу бутылку бренди. Думаю, ты просто пересидел над конспектами… О, смотри: еще и руку поцарапал, даже кровь идет! Пойдем, попробую перевязать, хотя с трудом выношу вид крови.

– Ничего страшного. Наверное, поцарапался, когда падал.

Вслед за Рут Герберт вошел в дом, повесил макинтош в прихожей и устроился в гостиной. Как известно, у приятельницы он провел около часа и незадолго до одиннадцати, слегка захмелев от бренди, попрощался, намереваясь вернуться к себе. Рут делала все возможное, чтобы помешать началу расследования. Ни одна полицейская система, даже самая научная, не в состоянии объяснить, зачем убийце понадобилось тянуть время.

В качестве постоянного места укрытия омут явно не годился. Ей удалось быстро и незаметно покинуть место преступления, так что не имело значения, когда именно полиция обнаружит тело. К тому же никто не обратил внимания на важное заявление мистера Каддена: Герберт признался, что принял мисс Уотлингтон за Риту, потому что увидел не только платье, но и почувствовал неповторимый аромат духов невесты. И все же благодаря работе инспектора Рейсона из департамента нераскрытых дел Рут Уотлингтон была осуждена на том основании, что надела платье убитой соперницы и надушилась ее духами.

Глава 2

После изрядной порции неразбавленного бренди Герберт изложил Рут подробности предполагаемых галлюцинаций.

– Но омут глубокий, не меньше сорока футов! – возразила Рут. – Если бы в воде находилось тело, то погрузилось бы на дно и увидеть его без яркого света было бы невозможно.

– Знаю. Но в подобных случаях нелегко рассуждать спокойно.

Герберт повторил историю еще раз. Страх постепенно ушел, и разговор переключился на саму Риту – тему, увлекательную для обоих. Беседа была ложно истолкована комментаторами, решившими, что Рут вела себя как истеричка и возбуждала собственный ужас рассуждениями о жертве, которую сама же и убила. А тот факт, что мисс Уотлингтон показала гостю альбом с фотографиями младенцев, был квалифицирован как проявление крайнего лицемерия и патологической жестокости, что подтверждало заявление об умопомешательстве.

Правда тем временем заключается в том, что если бы Рут действительно отличалась лицемерием, то никогда не совершила бы страшного преступления. Больше того, «учительница, обыгравшая Скотленд-Ярд», попалась бы мгновенно, если бы полицейские могли представить, что способность к убийству вовсе не означает неискренность, жестокость и алчность.

Во время роковых событий Рут было тридцать семь лет, но если бы она умела одеваться, то выглядела бы не старше тридцати – хорошенькая, живая, спортивная, без намека на полноту. К сожалению, из-за чрезмерной скромности она не подозревала, что несколько умелых штрихов перевели бы ее из разряда обычных привлекательных женщин в разряд красавиц. В шестнадцать лет на школьной вечеринке Рут поцеловал одноклассник, а потом она случайно услышала, как тот со смехом рассказывает о своем «подвиге» товарищу.

Опыт оставил в душе глубокую рану, и девушка решилась довериться молодой мачехе, которую, вопреки традиции, искренне любила. По неопытности ей не пришло в голову, что Коринн Уотлингтон могла испытывать женскую ревность по отношению к падчерице, которая была лишь семью годами младше ее самой, когда заявила: «Все мужчины – подлые создания. Сначала завлекают лестью, а потом насмехаются. Так что лучше держаться начеку, чтобы не дать себя унизить».

Унижений Рут боялась больше всего на свете, а потому «держалась начеку» настолько эффективно, что ровесники окрестили ее чопорной недотрогой и оставили в покое.

Следуя совету Коринн, Рут сосредоточилась на карьере. Отличной учебой она завоевала стипендию в Оксфорде, но великодушно отказалась от денег в пользу нуждающихся студентов, так как мама оставила ей состояние в двести фунтов годовых. В университете активно занималась лакроссом, теннисом и фехтованием. Достигла столь значительных успехов в изучении истории и литературы, что получила приглашение занять место преподавателя, однако отклонила лестное предложение, поскольку всегда мечтала учить детей. В результате мисс Уотлингтон получила направление в Марден – в то время ведущую школу для девочек, заинтересованных в серьезном образовании.

В двадцать семь лет мысли Рут сосредоточились на одном из учителей классических языков. Чувство заставило забыть о проблемах, связанных с поведением мальчиков на вечеринках, однако думала Рут не столько об избраннике, сколько о себе: представляла красивый дом с зеленой лужайкой, где играют веселые малыши, ее дети, – и лишь на заднем плане, придавая мечте основательность и надежность, маячил учитель классических языков.

Спустя некоторое время Рут уволилась из школы и уехала в Париж, где полгода проработала добровольцем в детских яслях, хотя и не отдавала себе отчета почему, так как была не склонна к самоанализу. Однако маленькие питомцы не смогли успокоить неясное душевное смятение, и новый учебный год Рут начала в школе Хемел-Эбби – добропорядочной, но ничем не примечательной и куда менее амбициозной копии Мардена.

Здесь и завязались те особенные отношения с Гербертом Кадденом, которые сбили с толку романтически настроенных комментаторов. С первого дня Рут могла разговаривать с учителем математики без тени напускной холодности. Герберт также чувствовал себя вполне свободно, хотя, как правило, в обществе женщин терялся. О физической близости Рут, несомненно, не помышляла. Между молодыми людьми завязалась не столько глубокая дружба, сколько искренняя товарищеская симпатия, полностью лишенная романтического ореола.

В первый же год работы Рут купила коттедж в лесу, а уже через несколько недель после переезда начала вырезать из журналов портреты детей. За полгода успев вырезать с дюжину, решила наклеивать картинки в альбом, а потом ей пришло в голову и самой фотографировать деревенских малышей. Свое странное хобби она объясняла тем, что любит детские портреты, хотя поймать удачный момент удается нечасто. Этот альбом Рут никому не показывала. Первым зрителем стал Герберт, причем в вечер убийства.

Для Герберта ее коттедж превратился едва ли не в клуб. Он приходил сюда в одно и то же время: по средам и воскресеньям к ленчу. Рут позволяла оплачивать половину стоимости еды и добавлять несколько пенни для деревенской женщины, которая эту еду готовила. Время летело незаметно, и прошло девять лет, прежде чем в школе появилась Рита Стивенс и невольно изменила сложившийся уклад.

Однажды вечером, когда ученицы разъехались по домам на выходные, Рут случайно встретила Герберта вместе с Ритой и заметила, что приятель преобразился до неузнаваемости. В это мгновение на нее смотрел энергичный, властный, полный сил мужчина – мужчина именно в том смысле, который придавала этому слову Коринн. А через час Герберт пришел в коттедж и по секрету признался, что влюблен в мисс Стивенс. Рут выразила искренний восторг по этому поводу – перед ней будто открылась новая жизнь.

Поначалу Рита держалась холодно, едва ли не с подозрением, и приглашение Рут поселиться в ее доме выслушала равнодушно, причем долго торговалась относительно оплаты. К концу семестра мисс Стивенс все же смягчилась и согласилась принять мисс Уотлингтон в качестве наставницы и благодетельницы.

Рут в свою очередь решила – можно сказать, твердо, – что жизнь должна подарить подруге то женское счастье, в котором отказала ей самой, поэтому настойчиво подталкивала молодых людей друг к другу, причем без малейшего злого умысла. Сама же решила довольствоваться ролью почтенной тетушки.

В вечер убийства, незадолго до шести часов, когда Рита была в деревне, позвонил Колдер, чтобы попросить кузину приехать на последнем автобусе рейсом в восемь пятьдесят, и остаться на ночь в Линмуте. Телефона в бунгало не было, и родственник сказал, что на всякий случай встретит автобус – вдруг Рита приедет. Рут пообещала передать приглашение, если подруга вернется домой не слишком поздно.

Около семи Рита пришла в коттедж, но Рут ни словом не обмолвилась о звонке. Этот случай недостойного поведения стал первым и единственным в ее биографии – разумеется, если не считать убийства. Эгоистический мотив заключался в том, что, проживая чужую жизнь, Рут хотела, чтобы Рита встретилась с Гербертом, как было условлено заранее, к тому же, определившись наконец со свадебным подарком, мечтала поскорее сообщить новость, чтобы насладиться ее удивлением.

– Свидание с Гербертом назначено на девять. Может, пойдем пораньше вместе, немного посидим? – предложила Рут. – Вечер такой приятный, а мне надо многое с тобой обсудить. Перед приходом Герберта обещаю исчезнуть.

– Отлично! Вот только этот твидовый костюм слишком скучен. Как по-твоему, замшевый ремень, который ты подарила, к нему подойдет?

– В самый раз. Честно говоря, надеялась, что ты выберешь именно его.

Несмотря на то что сама одеваться не умела, Рут превратилась в эксперта по нарядам подруги. Именно мисс Уотлингтон придумала светло-зеленое открытое платье без рукавов в сочетании с желтой блузкой и заказала фасон приличной портнихе, переехавшей в деревню из Лондона.

– Что скажешь о моем новом джемпере?

– Воротник слишком высок. К тому же не люблю желтый цвет! – Тут же вспомнив о блузке, Рита спохватилась: – Точнее, желтый с горчичным оттенком. Меня ты умеешь одевать лучше, чем саму себя. Интересно почему?

– Наверное потому, что жалею, что в твоем возрасте была не такой, как ты.

Рита обиделась, хотя сама не поняла причину недовольства, и промолчала почти всю дорогу. К Пьяному броду подошли около восьми.

– Осторожнее, дорогая, не порви юбку! – В сумерках Рут заметила, что железный кронштейн скамейки расшатался. – Здесь болты проржавели. Надо их закрепить и покрасить. Завтра же скажу мисс Харборо.

Рут потянула кронштейн, и он легко отошел, так что в руках остался плоский железный брусок длиной фута три, с загнутым под прямым углом трехдюймовым концом. Чтобы мастер сразу увидел необходимую деталь, кронштейн был прислонен к скамье, подруги сели, и Рут завела разговор о свадебном подарке.

– Вы с Гербертом витаете в облаках, как и положено влюбленным, и наверняка еще не думали, где будете жить, правда?

– О, Герберт, кажется, что-то подыскивает: ему нравится заниматься подобными делами, ну а если ничего подходящего не подвернется, то в деревне всегда можно снять комнату.

Хотя еще окончательно не стемнело, полная луна уже живописно освещала омут, и Рут с умилением подумала, что местечко для свидания прямо-таки чудесное.

– Комната в деревне годится для одного, но никак не для супружеской пары. – Рут помолчала, наслаждаясь моментом. – Так что будете жить в моем коттедже.

– Но… Ты хочешь сказать, что собираешься оставить Хемел и избавиться от дома?

– Нет, дорогая, ничего подобного. Я отдаю коттедж вам, а сама сниму две комнаты у миссис Камбер, так что не беспокойтесь: устроюсь прекрасно.

Риту вовсе не волновал комфорт подруги: несмотря на бесчисленные мелкие преимущества, присутствие Рут в ее жизни становилось чрезмерным. Снова возникло неясное чувство обиды, мелькнувшее во время разговора об одежде.

– О, Рут! Разумеется, предложение продать нам коттедж великодушно – пожалуй, даже чересчур: ведь он тебе самой так нравится, – но, честное слово, сомневаюсь, сможет ли Герберт позволить…

– Дорогая, ничего такого делать не придется! – рассмеялась Рут. – Это мой маленький свадебный подарок. Утром я съездила в Барнстапл и обговорила с адвокатом подробности оформления, так что осталось только подписать бумаги. Как раз сейчас сможете обсудить это с Гербертом.

– Даже не знаю, что тебе сказать! – мрачно произнесла Рита. – Рут, дорогая, разве ты не понимаешь, что это невозможно? Твое материальное положение не намного лучше нашего, и… Нет, предложение слишком щедрое!

Какое имело значение, что она им отдавала? Их любовь принадлежала ей и была призвана наполнить пустующую оболочку одинокой жизни.

– Милая, речь идет не о дорогостоящем подарке, а о возможности разделить с вами счастье. Ты же знаешь, как много вы с Гербертом для меня значите. К тому же надо смотреть в будущее. Может случиться так, что уже через год вас будет не двое, а трое.

Рита на миг растерялась:

– Ты говоришь… о ребенке?

– Разумеется! – радостно рассмеялась Рут.

Рита хмыкнула, но вовсе не одобрительно.

– Не собираюсь иметь детей.

– Не надо так говорить: вдруг сбудется, – мягко упрекнула подопечную Рут и внезапно испугалась: – Рита, у тебя ведь все в порядке со здоровьем?

– Конечно! – успокоила та. – Просто нет необходимости затевать эту возню, если нет желания. А у меня желания нет, ни малейшего: я иначе устроена, но и это не главное. Ненавижу младенцев: постоянные крики, грязь и суета!

Рут показалось, что сознание померкло перед внезапно поднявшейся неведомой силой. Собственный голос послышался откуда-то со стороны – резкий и ядовитый:

– Разве по отношению к Герберту справедливо лишать ваш брак всякого смысла?

– О, Рут! Ты же взрослый человек, а рассуждаешь, как героиня дешевого бульварного романа. Должна признаться, мне вообще эта тема отвратительна.

Можно сказать, что уже в следующее мгновение Рут словно раздвоилась: одна ее часть осталась в двадцатом веке, отстраненно наблюдая за происходящим, а вторая – древняя, дикая, необузданная – действовала по неведомым примитивным законам. Мышцы сами собой напряглись подобно пружине, резко подбросили тело и заставили вскочить. Руки и ноги задрожали, словно в жилах яростно столкнулись разнозаряженные кровяные частицы.

Она услышала, как просвистел в воздухе тяжелый железный кронштейн. Раздался глухой удар, потом еще один. Спустя какое-то неопределенное время сознание вернулось, и стало ясно, что на свете не существует ничего, кроме утверждения: дети – отвратительная тема.

Постепенно восприятие начало расширяться. В лунном свете на скамейке блестела кровь. Рита без движения лежала на земле.

«Кажется, я ее убила! – бессмысленно хихикнула Рут. – Интересно, что скажет Герберт?» Восприятие расширилось еще немного и подсказало, что времени остается в обрез. Рут посмотрела на часы, потом еще и еще раз, прежде чем поняла, что уже половина девятого. Вскоре удалось вспомнить, что Герберт придет к девяти, и, уже вслух, она продолжила:

– Можно опустить ее в омут, а когда Герберт заглянет в коттедж, осторожно рассказать обо всем, что случилось. Но ведь мертвые тела всплывают! Ничего, на час-другой что-нибудь придумаем!

Железный кронштейн по-прежнему оставался под рукой: на сгибе виднелась кровь. Рут, вздрогнув от отвращения, вытерла кронштейн о траву, засунула короткий конец под замшевый ремень и перекатила тело в омут рядом с водопадом. Несмотря на все предосторожности, на левой руке остался темный след. Подавив приступ тошноты, Рут смыла кровь, но в лунном свете не заметила, что рукав желтого джемпера тоже испачкан.

По пути домой ей удалось обрести некое подобие нормального состояния и прийти к пониманию произошедшего. Скрывать преступление она не собиралась: напротив, была решительно настроена сначала честно признаться Герберту, а потом добровольно сдаться в полицию, – но никто и никогда не заставит ее сказать правду и объяснить причину убийства.

Глава 3

Подходя к деревне, Рут услышала, как часы на церкви пробили девять: наверное, Герберт уже закончил работу, – и поспешила домой, чтобы позвонить в школу. Ответила кухарка.

– Будьте добры, зайдите в класс мистера Каддена и передайте, что мисс Стивенс не сможет с ним встретиться.

При включенной настольной лампе она увидела на рукаве желтого джемпера след крови размером с половину ладони и, вновь почувствовав тошноту, брезгливо сдернула его и бросила в корзину для грязного белья.

Угрызений совести она не испытывала: напротив, ощущала некоторое торжество с легким оттенком тревоги, никак не связанной со страхом перед палачом. Было абсолютно ясно, что ее собственная жизнь закончилась, и это сознание дарило странное ощущение полной свободы.

Рут вошла в комнату Риты, где витал слабый аромат неизвестных духов, и распахнула шкаф. На глаза ей попалось светло-зеленое платье и желтая блузка с короткими рукавами.

О, как бы ей хотелось стать Ритой!

Рут быстро сняла белье и переоделась в Ритино, потом надела ее желтую блузку и зеленое платье-фартук. Остался последний штрих – духи. Открыв флакончик, Рут коснулась волос, потом за ушами.

– Хорошо выгляжу! Жаль, что все напрасно. Что же со мной не так?

Спустившись, она вышла в сад. Жизнь предстала перед глазами чередой картин, слегка размытых временем. Одежда Риты помогла взглянуть на прошлое с точки зрения молодой женщины, никогда не боявшейся, что мужчина соблазнит лестью, а потом оскорбит насмешками.

Герберт ее обнял как раз в тот момент, когда мысли сосредоточились на учителе классических языков. На мгновение Рут склонила голову ему на плечо, но тут же поняла, что друг принял ее за Риту.

Смятение чувств помешало сообщить страшную новость. К тому же спешить было некуда, а значит, ничто не мешало подумать о себе. Завтра тело обнаружат, и тогда ей конец, а сегодня можно в последний раз насладиться душевной близостью.

Убеждая Герберта, что это была галлюцинация, Рут воспользовалась детским приемом: представила, что сегодня – это вчера, и Риту она не убивала. Очень хотелось рассказать о своем свадебном подарке – коттедже, но это повлекло бы за собой дискуссию, поэтому для начала она решила задать вопрос, с каждой минутой приобретавший все большую остроту и важность. Если ответ окажется правильным, то на виселицу она взойдет со спокойной душой.

– Выпей еще бренди.

– Пожалуй, совсем немножко, и пойду домой. А еще Рита хочет после свадьбы…

Рут не осмелилась спросить прямо, поэтому, чтобы подвести к теме, достала альбом с детскими снимками. Первым его взору предстало изображение счастливого младенца с рекламы молочных смесей.

Герберт улыбнулся и перевернул страницу.

– Да, я видел мальчишку с похожим выражением лица! Если эти шалуны так смотрят, значит, в следующую секунду обязательно схватят за нос, так что лучше не зевать. Какой занятный альбом! Почему ты раньше его не показывала?

– Герберт, вы с Ритой хотите детей?

– Почему бы и нет? У меня есть кое-какие сбережения, да и у нее тоже.

– О, я так рада!

Рут не смогла скрыть смятения, и Герберт как будто что-то почувствовал.

– А я рад, что ты рада. Рут, дорогая, если хочешь, можешь кричать на всю деревню, но я должен тебя поцеловать.

Во время поцелуя Рут поняла, что с ней было не так. Она осознала, что разговор о том, что нельзя лишать мужчину радости отцовства, не имеет отношения к двухпенсовым бульварным романам.

«Мне всего тридцать семь! – мелькнула мысль, едва Герберт ушел. – Убийство не может быть оправдано, но ничто не мешает избрать достойную форму искупления».

Глава 4

Следующим утром, примерно в начале восьмого, квартирная хозяйка Герберта Каддена вынесла на крыльцо ботинки жильца с намерением их почистить. В некотором смысле Скотленд-Ярду не повезло, что в это время мимо дома проезжал на велосипеде сержант полиции Тоттл.

– Доброе утро, мистер Тоттл. Сад вашего Джорджа делает честь всей семье. О, если у вас в запасе нет славного убийства, то посмотрите-ка на это! – И она протянула ему ботинки, на краях подошв и каблуках которых виднелись следы засохшей крови.

– Не прикасайтесь к ним, пока я не осмотрю! – сурово предупредил женщину сержант.

– Что за глупости! Я всего лишь пошутила. Это не может быть человеческая кровь – ведь обувь принадлежит мистеру Каддену. Можно подумать…

Сержант взял ботинки, внимательно осмотрел и спустя пару минут распорядился:

– Проводите меня в его комнату!

Когда удалось разбудить Герберта Каддена, реакция учителя с полицейской точки зрения оказалась идеальной.

– Боже мой! – сокрушенно, почти по-женски воскликнул учитель математики. – С ума можно сойти! Пойдемте со мной, сержант. И дайте эти ботинки.

Он выскочил из постели и прямо на пижаму натянул резиновые сапоги.

– В чем дело, мистер Кадден?

– О, замолчите, пожалуйста! Мне необходимо срочно встретиться с мисс Уотлингтон, иначе и впрямь сойду с ума. Если хотите, можете оставить ботинки у себя, только пойдемте скорее!

Рут проснулась оттого, что уже с расстояния пятидесяти ярдов от дома Герберт и сержант принялись громко ее звать. Когда ранние посетители подошли к крыльцу, она уже успела надеть халат и открыть дверь.

– Вчерашние галлюцинации! – задыхаясь, проговорил Герберт. – На моих ботинках кровь! Покажите ей! Это не были галлюцинации, Рут! Риту убили на берегу и сбросили в Пьяный брод. Нужно немедленно проверить!

– Может быть, кто-нибудь любезно объяснит… – неуверенно подал голос сержант Тоттл.

– Да-да, непременно! Сейчас все расскажу.

Герберт подробно изложил переживания вчерашнего вечера, разговор с Рут и причину их совместного заключения о странных галлюцинациях.

– Насколько я понимаю, после того, что увидели – или подумали, что увидели, – вы пришли в этот коттедж и… Кстати, чей это макинтош?

Забытый накануне вечером макинтош по-прежнему висел на вешалке в прихожей. Сержант развернул громоздкую вещь подобно вееру. Вся нижняя часть спины оказалась в засохшей крови.

– Как эта кровь попала на ваши вещи?

– Должно быть, это Ритина кровь. Очевидно, я испачкался, когда сел на скамейку.

– А что у вас с рукой? Почему перевязана?

– О, к черту все эти пустяковые вопросы! Ради бога, сержант, сделайте что-нибудь! Разве не понимаете, что Риту убили?

Сержанту еще ни разу не доводилось иметь дело с убийством, а ситуация нисколько не походила на те, о которых он читал. Начать с того, что подозреваемый судорожно торопил расследование.

Пока сержант Тоттл по совету Рут звонил в Линмут, чтобы выяснить, приехала ли Рита вчера вечером и провела ли ночь в бунгало кузена Колдера, сама она поднялась в спальню, чтобы переодеться.

На дверном крючке висела желтая блузка, и Рут убрала ее в шкаф. На спинке стула с вечера осталось светло-зеленое платье-фартук. Взяв его в руки, она на миг перестала дышать: на спине, чуть выше линии талии, отчетливо темнело расплывшееся пятно. На миг ее охватил страх: а что, если теперь кровь будет преследовать повсюду? – но потом вспомнила, что это оставил Герберт, когда обнял, до того как она перевязала ему руку.

Рут бросила платье в бельевую корзину поверх испачканного желтого джемпера и, пытаясь оценить степень опасности, посмотрела на окровавленные вещи, пожала плечами и начала переодеваться, не сомневаясь, что если судьба приготовила ей искупление за совершенное преступление, то она убережет ее от полиции.

К десяти часам утра в Пьяном броде было обнаружено тело. Вертикальное положение объяснялось тем, что железный кронштейн застрял между двумя камнями примерно в восьми футах от поверхности воды. К полудню деревню Хемел оккупировала полиция графства. Герберт и Рут подверглись подробному допросу, не упустившему ни одной мелочи, в том числе и визита мисс Уотлингтон к юристу по поводу передачи коттеджа мистеру Каддену и его будущей жене. Детективы забрали на анализ макинтош и ботинки Герберта, а также желтый джемпер и светло-зеленое платье без рукавов. Экспертиза показала, что кровь с одежды Каддена находилась на воздухе примерно с полчаса, прежде чем попала на плащ и обувь, что подтверждало его показания о времени происходивших на реке событий.

Анализ платья и джемпера свидетельствовал, что во время попадания на ткань кровь оставалась свежей, и это соответствовало совместному утверждению опрошенных о том, что возле коттеджа Герберт принял Рут за Риту и обнял пораненной рукой. Кровь могла бы принадлежать и Рите, но только в том случае, если была доказана ложность совместного утверждения опрошенных. Подобных доказательств не существовало.

Коллегия присяжных при коронере наверняка осудила бы Герберта за чрезмерную готовность признать увиденное за галлюцинации, если бы Рут не заверила, что сама убедила приятеля поверить в обман зрения. Суд обвинил в убийстве неизвестное лицо или группу лиц.

Глава 5

Летний семестр начался в напряженной, тревожной обстановке. Из ста пятидесяти учениц школы Хемел-Эбби только трех девочек родители забрали из-за скандала, однако нездоровый интерес к событиям сохранялся и мешал занятиям. Директриса объяснила, что на бедную мисс Стивенс напал сумасшедший, не отдававший отчета в собственных действиях. Эту версию поддержала пресса, связавшая трагический случай с маниакальным убийством на севере Англии.

Рут жила, не обращая внимания на звучавшие вокруг отголоски преступления. Скотленд-Ярд арендовал все номера деревенской гостиницы. Поскольку явные улики отсутствовали, полицейские просто закинули сеть, отслеживая каждое движение каждого человека в радиусе двадцати миль и проверяя каждый проезжавший по дороге автомобиль. Время от времени добросовестные детективы обращались к мисс Уотлингтон – главным образом для того, чтобы навести справки о привычках убитой.

Спустя три недели полицейские уехали, не обнаружив никаких улик, но оставили после себя гнетущую, полную смутных подозрений атмосферу. В положенное время макинтош, ботинки, светло-зеленое платье-фартук и желтый джемпер поступили в департамент нераскрытых дел.

Визиты Герберта в коттедж мисс Уотлингтон стали чаще. Поначалу он сидел молча, уверенный в безусловном сочувствии, но постепенно Рут развязала приятелю язык и дала возможность выговориться.

Скрытые до поры до времени мощные силы, спровоцировавшие выброс энергии возле Пьяного брода, отныне сосредоточились на достижении главной цели и помогли мисс Уотлингтон успешно усыпить совесть. В результате в избранное подругой время Герберт Кадден сдался перед их напором. Решающий момент настал в конце летнего семестра.

Нас не касаются подробности метода, посредством которого могучая воля Рут стимулировала переключение нежных чувств с прежнего объекта на новый. Достаточно сказать, что произошло это в полном соответствии с ее планом. Мисс Уотлингтон заявила, что после церемонии бракосочетания можно будет написать директрисе пару слов, но незачем объявлять о свадьбе до начала осеннего семестра. Стремясь избежать публичности и газетной шумихи, пара решила пожениться в Лондоне, в одном из регистрационных бюро Ист-Энда.

Опрометчивый шаг нельзя считать тактической ошибкой, потому что в отношении полиции у Рут не было никакой тактики. Ей и в голову не пришло, что множество людей, желавших сохранить брак в тайне, особенно двоеженцы, регулярно использовали такую же идею. По этой причине все регистрационные бюро Ист-Энда исправно снабжали полицию списками пар, не проживающих на этой территории.

Жених и невеста представили некие «временные адреса» и подали заявку на трехдневную лицензию. На следующий день инспектор уголовной полиции Рейсон, получив соответствующее сообщение, воскликнул без малейшей логической связи:

– О! Все-таки это был треугольник! И вот теперь они женятся, причем тайно. Похоже, что всю эту историю с галлюцинациями скромные учителя сочинили вместе. Следовательно, их версия может соответствовать правде, а может и не соответствовать.

Он достал с полки желтый джемпер, светло-зеленое платье без рукавов и макинтош – вещи, которые наряду с железным кронштейном представляли собой немногие настоящие улики. Запаха гардении одежда не издавала.

– Но Герберт утверждал, что Рут была в Ритином платье, которое пахло гарденией. А сейчас не пахнет! Впрочем, за три месяца духи вполне могли выветриться. Пожалуй, надо отдать вещи на анализ в департамент химических исследований.

Поиски нужного бланка казались инспектору хлопотными, а заполнение заявки на экспертизу представлялось занятием долгим и скучным. Поэтому Рейсон предпочел обратиться за консультацией к своей двадцатилетней племяннице.

– Скажи, пожалуйста: когда наносишь духи на платье, как долго держится запах?

– Что ты, дядя! На платье никто ничего не наносит! Во-первых, портится одежда, а во-вторых, аромат становится затхлым. Причем ни одна подруга не скажет об этом из вредности. Душат всегда только волосы и за ушами.

Следовательно, если аромат гардении присутствовал, значит, Рут взяла духи Риты и специально ими подушилась. Но что, если запаха не было или платье не принадлежало Рите?

Вскоре мысль оформилась и приобрела ясность.

Если Рут действительно надела платье подруги и надушилась ее духами, значит, Герберт сказал правду. Если нет – значит, солгал! Интересно, что сообщит само платье.

Рейсон принялся искать фабричные этикетки, но ни на платье, ни на джемпере их не оказалось: похоже, платье было сшито своими руками или на заказ деревенской портнихой.

Желая получить общую картину, уже на следующий день инспектор уголовной полиции Рейсон приехал в Хемел.

– Да, я сшила этот костюмчик для бедняжки, – подтвердила местная портниха мисс Амсти. – В качестве подарка от мисс Уотлингтон. Она сама придумала фасон: платье-фартук и к нему желтая блузка. Должна сказать, что получилось очень мило.

«Зря тащился из Лондона», – подумал Рейсон и из вежливости уточнил:

– А этот джемпер тоже вы сшили? К платью?

– Нет-нет, не я! Разве не видите, что он вязаный, фабричной работы? К тому же вовсе не Ритин. Его носила мисс Уотлингтон. Я собственными глазами видела ее в день убийства в желтом джемпере. Признаюсь, всегда находила его ужасным. К тому же джемпер шерстяной, а я сшила легкую блузку из шелка.

– В таком случае эти вещи не составляли комплекта, да и вообще принадлежали разным женщинам? Но ведь при желании их можно было носить вместе, разве не так?

– Можно, – пожала плечами мисс Амсти, – но это выглядело бы крайне нелепо. Во-первых, на джемпере высокий воротник. Во-вторых, длина совсем не подходит – особенно длина рукавов.

В результате разговора с портнихой возникла загадка относительно происхождения пятен крови на джемпере и платье. Сочетание двух предметов одежды считалось невозможным из-за его нелепости, но в то же время на каждом из них явственно проступали следы, якобы одновременно оставленные пораненной рукой Каддена. Во время допроса Кадден опознал и платье, и джемпер.

Рейсон записал показания мисс Амсти, попросил прочитать и в случае согласия расписаться.

Рут решила, что можно без стеснения приехать в регистрационное бюро в одной машине и не стыдиться чемоданов, подтверждавших законность представленных адресов. Внешне она очень изменилась: вкус в одежде, который прежде проявлялся исключительно в отношении Риты, теперь сосредоточился на ней самой.

В холле регистрационного бюро пару встретил инспектор уголовной полиции Рейсон и вежливо представился.

– Сожалею, мистер Кадден, но вынужден попросить вас обоих проехать со мной в полицейское управление. В свидетельстве, предоставленном коронерскому суду, выявлены серьезные противоречия.

Пару отвезли в Скотленд-Ярд и проводили в кабинет старшего офицера, где в присутствии четырех полицейских Рут предложили присесть, а Герберту напомнили его собственные свидетельства, а потом показали открытое светло-зеленое платье без рукавов.

– Это то самое платье?

– Насколько помню, да. – Он перевернул вещественное доказательство. – Да, конечно: вот и пятно крови.

Тот же вопрос прозвучал в отношении желтого джемпера. Мистер Кадден рассмотрел вещь и снова дал положительный ответ.

– Мисс Уотлингтон, согласны ли вы, что эти два предмета одежды, прежде принадлежавшие покойной, были на вас в тот самый вечер?

– Да, согласна, – подтвердила Рут, хотя уже догадалась, что произошло, и поняла, что надежды на избавление почти не осталось.

Старший полицейский офицер сухо произнес:

– Вы оба задержаны по подозрению в причастности к убийству Риты Стивенс.

– Нет! – решительно возразила Рут. – Мистер Кадден все время отвечал искренне. В женской одежде он не различает ничего, кроме цвета. Цвет этого джемпера вполне мог ввести его в заблуждение: на допросе предметы показывали не в комплекте, а по очереди.

– Рут, я ничего не понимаю! – воскликнул Герберт.

– Мисс Уотлингтон любезно пытается избавить вас от затруднений, – пояснил старший полицейский офицер. – Боюсь, что напрасно.

– Нет, не напрасно, – уверенно парировала Рут. – Попрошу джентльменов оставаться на своих местах. Позвольте мне зайти за кресло начальника и дайте обе вещи.

За спинами мужчин она молниеносно скинула с себя элегантный костюм, сменив его на желтый джемпер и светло-зеленое платье-фартук.

После этого, в том самом нелепом виде, о котором говорила мисс Амсти, вышла и остановилась на глазах у всех. Полицейские ошеломленно замерли.

– Герберт, чтобы раз и навсегда покончить с путаницей, ответь, пожалуйста, правдиво на мой вопрос. В тот вечер я была одета вот так или как-то иначе?

– Нет, конечно же, нет! Шея была открыта. И руки тоже. И ты выглядела достойно. А эти вещи совсем не подходят друг другу.

– Видите, он невиновен. – Рут посмотрела на старшего полицейского офицера и его коллег, помолчала и добавила: – Что вряд ли можно сказать обо мне.

Как трудно стать своим

Глава 1

В тех редких случаях, когда нынешний лорд Хадденхем появляется в светских новостях – и даже когда не появляется, – люди обязательно обсуждают громкое убийство его отца в 1935 году. Некоторые упорно доказывают, что богатый банкир Стенстоллер ни в чем не виноват, а золотую табакерку с королевским вензелем кто-то коварно подсунул в карман жертвы уже после убийства. Сторонники этой версии утверждают, что признание Стенстоллера и последующая его казнь стали инсценировкой, разыгранной с целью обмана общественности.

Объективные факты немногочисленны и просты. Тихим весенним вечером лорд Хадденхем шел пешком по Грин-парку. На пустынной аллее, примерно в трехстах ярдах от Букингемского дворца, ему в горло вонзили острый предмет. Ограбления не произошло. После нескольких не получивших подтверждения подозрений след окончательно пропал.

Год спустя департамент нераскрытых дел обнаружил вещественное доказательство, прямо указывающее на вину мистера Стенстоллера – главы столетнего финансового учреждения с безупречной репутацией. Добавьте к этому то обстоятельство, что, к радости обоих отцов, друживших со школьных дней, сын Хадденхема обручился с дочерью Стенстоллера, и вы без труда поймете, почему общественность испытала глубокое недоумение.

Разговоры продолжались и после мировой войны, причем в застольных беседах место преступления как-то незаметно передвинулось еще ближе к Букингемскому дворцу: «Практически во дворе, почти под носом у часового, которому, можете быть уверены, приказали ничего не замечать!»

Шепотом называли имена различных иностранных королевских особ. Если бы Стенстоллер защищался в суде, война началась бы уже в 1936 году, однако по причинам, способным изумить даже Гитлера. И так далее.

Тот факт, что сторона обвинения так и не назвала мотив убийства, заставил публику заподозрить некий подвох. Подвох, разумеется, существовал, причем фундаментальный, однако отсутствовала сенсация, пригодная для первой полосы газет: на заседании суда ни разу не прозвучали имена иностранных особ королевской крови, известных светских дам или пользующихся всеобщим уважением джентльменов. Образно выражаясь, ключ к разгадке следует искать в преамбуле к американской декларации прав человека, точнее, в параграфе о всеобщем равенстве. Или в той странной церемонии, когда на границе лондонского Сити монарх отдает шпагу лорд-мэру – в знак давнего закона, утверждающего, что король не имеет права войти в Сити с оружием без разрешения горожан.

Однако в трагический момент убийства Стенстоллер думал не о декларациях и законах, а о чеке в тысячу фунтов, выписанном на имя Хадденхема тридцать лет назад, когда оба были молоды и учились в Оксфорде.

Глава 2

Учеба в Оксфордском университете, а до этого четыре важных года, проведенных в колледже Чичестера, кардинально изменили семейную традицию Стенстоллеров. Во времена Наполеоновских войн Стенстоллер I был доверенным лицом Ротшильдов. После возведения Ротшильда в дворянское звание дружба оборвалась, поскольку Стенстоллер полагал, что старинные семьи Сити, представляющие аристократию особого рода, должны держаться в стороне от родовой знати. В середине XIX века Стенстоллер III стал лорд-мэром Лондона и почувствовал себя глубоко оскорбленным, когда королева Виктория предложила ему титул баронета. Стенстоллер IV решил, что такая позиция утратила актуальность. В результате в конце 90-х годов юный Катберт Стенстоллер был отправлен в колледже Чичестера с напутствием достойно подготовиться к важному шагу, к вступлению в тот круг, который модные журналы величают светским обществом.

Традиции старинных семейств Сити, в то время еще в полной мере сохранившиеся, требовали, чтобы дети жили и развивались в тепличных условиях. В тринадцать лет одаренный интеллектом, но неопытный юноша покидал внушительный особняк XVIII века, домашних учителей и личного слугу, чтобы очутиться в аду «публичной школы», что в Британии означает особый вид закрытого частного учебного заведения. Педанты уверяют, что такие школы существуют только в Англии – их шесть, – и еще две есть в Шотландии. И все. Больше подобных нет ни в одной стране мира.

На первом году обучения мальчик вместе с другими отпрысками состоятельных благородных семейств постиг основы приготовления пищи, а также узнал, как навести порядок в чужом кабинете, как чистить чужие кожаные ботинки для игры в крикет и как стоически, без жалоб, терпеть несправедливость. Кормили учеников отвратительно, да и жить приходилось в суровых условиях, без надежды на простейший комфорт. Вскоре после поступления в школу выяснилось, что старшие ученики обладают правом на глазах у всех бить младших за нерасторопность в игре и за любую мелочь. Иными словами, хотя на долю Катберта не выпало терпеть личные обиды, безжалостная система обучения подвергла его нескончаемым унижениям, которые, будь они направлены на сына рабочего, непременно спровоцировали бы гражданскую войну.

Юный Стенстоллер подружился с Чарлзом Хендоном – своим «покровителем», то есть старшим, опытным товарищем, назначенным вести новичка по лабиринту неведомых правил и обязанностей.

– Послушай, Стенстоллер! В субботу приезжает моя мамаша. Присоединяйся, если хочешь. Она славно угостит нас в «Ангеле».

– Спасибо, Хендон. – Стенстоллер еще не забыл правила формальной вежливости. – Надо будет встретиться с тобой и с миссис Хендон в ресторане?

– Нет, лучше вместе снимем старушку с поезда. Но только не вздумай называть ее «миссис Хендон». Мой отец – лорд Хадденхем, а мать – леди Хадденхем. Пойдем. До чая надо помочь утрамбовать нижнюю лужайку.

Леди Хадденхем поняла, что приятель сына умнее и глубже большинства учеников закрытой частной школы, и, как только мальчик на несколько минут отлучился, заметила:

– Мне нравится Стенстоллер. Кто он?

– Не знаю, но спрошу, когда вернется.

– Не говори глупости, Чарлз! Ни в коем случае нельзя вот так, прямо, выяснять происхождение человека. Это бестактно.

Стенстоллер услышал разговор и, возвращаясь в школу вместе с Хендоном, уточнил:

– Что имела в виду твоя мама, когда спросила, кто я? Она же слышала имя.

– Ты не должен задавать подобные вопросы, – высокомерно ответил Хендон, но тут же смягчился: – Ее интересовало, кем была твоя мама до встречи с твоим папой. Женщины всегда уточняют семейные связи.

Мама Катберта никогда не спрашивала о чужих семейных связях. Только на последнем курсе Оксфордского университета юноша понял, какими обстоятельствами его биографии интересовалась леди Хадденхем, причем узнавание произошло через горькие слезы унижения.

В последующие годы юноша узнал много нового: например, что модные журналы пишут об особом мире, открытом для тех сограждан, кто обладает приличными манерами, достойной родословной и достаточным количеством денег, а также что мощь и влияние блестящей толпы ограничены ипподромом и торговыми улицами Уэст-Энда. Да, в этой толпе то и дело вспыхивали яркие титулы, однако уже в колледже Чичестера Катберт успел выяснить, что титул вовсе не определяет настоящее положение человека. С помощью друга Чарлза Хендона он получил возможность заглянуть в тесный круг избранных, а вскоре с удивлением обнаружил, что отец многое знает об этом закрытом сообществе.

– Выигрыш на скачках в Дерби или что-нибудь в этом роде не произведет впечатления на «настоящих людей». За несколько поколений, пока ведем бизнес с аристократами, мы успели кое-что понять. Время от времени некоторые из них попадают в большую политику: например Сесилы, Черчилли и другие, – однако, как правило, ограничиваются структурами управления. Влияние этих людей наиболее велико в армии, на флоте, на государственной службе и в дипломатическом корпусе. Все они безоговорочно доверяют нашей фирме, хотя и несколько своеобразно – иначе, чем принято доверять в Сити. Это дает мне основание думать, что ты имеешь шанс попасть в их круг.

Отец сказал сыну слишком много или слишком мало. Возможно, он никогда не слышал о клубе «Радлингтон» – небольшом объединении «настоящих людей», сплоченной компании избранных студентов Оксфорда. Хендон, разумеется, сразу стал полноправным членом этого союза. Стенстоллер сначала надеялся, а потом упорно стремился попасть на запретную территорию, однако первый курс успеха не принес, а затем и второй прошел впустую. Катберт пользовался популярностью в университете, особенно после яркого исполнения роли Лаэрта в «Гамлете», поставленном студенческим драматическим обществом. Чтобы убедительно выступить в сцене дуэли, юноша полгода брал серьезные уроки фехтования и в результате достиг бесспорного мастерства, даже спустя много лет способного лишить жизни двух взрослых, полных сил мужчин.

Знаменательный инцидент с клубом «Радлингтон» произошел, когда Стенстоллер учился на втором курсе, а Хендон – на третьем. Незадолго до этого скончался лорд Хадденхем. Старший из сыновей графа, окончив Итон, поступил на военную службу и погиб в Южной Африке. Таким образом, Чарлз получил титул и поместье, серьезно отягощенное налогом на наследство.

Он заранее позаботился, чтобы младший товарищ попал к его научному руководителю. Однажды, войдя в кабинет наставника, Стенстоллер услышал голос Хендона:

– Все дело в налоге на наследство, сэр. Банк отказывается предоставить заем в тысячу фунтов до тех пор, пока положение полностью не исправится, поэтому я решил уйти из университета в конце семестра. А вот и Стенстоллер! Не стесняйся, старик, заходи! Мы уже закончили.

В тот же вечер, после обеда, Стенстоллер отправился в комнату Хендона и застал друга в раздумье.

– Слышал, как ты говорил Уоллинхему о намерении прервать учебу.

– Так и есть. Причем без малейшего сожаления. Только пока не стоит объявлять об этом всем вокруг. В следующую субботу состоится обед в «Радлингтоне» – вот тогда и сообщу членам клуба о своем уходе по семейным обстоятельствам. В результате вместо дипломатического корпуса попаду в армию. Ничего не поделаешь: наследство диктует собственные условия!

– Хендон, позволь одолжить тебе тысячу фунтов.

– Брось, Стенстоллер!

Катберт не знал, как друг воспримет предложение материальной помощи, и продолжил с тяжело бьющимся сердцем:

– Чувствуешь себя оскорбленным? Напрасно! Если вдруг придется бросить университет из-за того, что я не осмелился предложить деньги…

– Я вовсе не оскорблен, милый ты чудак! Просто до крайности удивлен. Готов броситься тебе на шею! Но прежде должен объяснить, в чем загвоздка. Если банк осторожничает, значит, скорее всего знает, что поместье выберется из долгов дьявольски не скоро.

– Я не спешу: отдашь дьявольски не скоро.

– Правда? О, тогда все в порядке. Огромное спасибо! Теперь на обеде в «Радлингтоне» не придется ничего говорить.

Стенстоллер достал чековую книжку.

«Выплатить… – Он едва не написал «Чарлзу Хендону». – …лорду Хадденхему одну тысячу фунтов. Катберт Стенстоллер».

– Спасибо! Завтра банкиров хватит удар. И поделом! – воскликнул Чарли, когда друг протянул ему чек.

– Послушай, Хендон! – после некоторых колебаний обратился к нему молодой человек, как и было принято в те времена, не по имени, а по фамилии. – Как попасть в «Радлингтон»?

– О, честное слово, не знаю! Все происходит как-то само собой. Когда поступаешь в университет, знакомишься с другими студентами, и кто-нибудь у тебя спрашивает, не хочешь ли ты стать членом клуба, где уже есть и другие твои знакомые. Бывает и по-другому: кто-то из родственников просит своего давнего приятеля за тобой присмотреть, и тогда секретарь присылает записку с приглашением.

Стенстоллер ждал продолжения, однако на этом разговор прервался и больше не возобновился. «Выплатить лорду Хадденхему одну тысячу фунтов». И все впустую! Снова семейные связи, как и шесть лет назад.

Оказывается, не только женщины выясняют родословную.

Вернувшись к себе, Стенстоллер сразу написал отцу письмо с просьбой дать банку распоряжение оплатить чек и подробно объяснил обстоятельства. Вскоре после отправки письма университетский курьер принес записку от Хадденхема:

«Дорогой Стенстоллер!

С твоей стороны было чертовски любезно оказать мне помощь. Невозможно выразить, как тронул меня твой поступок. Однако, поразмыслив, я пришел к выводу, что следует позволить событиям развиваться своим чередом. Поэтому возвращаю чек.

Искренне преданный

Чарлз Хендон.

– Господи, какой же я дурак! – воскликнул Стенстоллер и в отчаянии закрыл лицо руками.

В первый, самый мерзкий год учебы в колледже Чичестера Хендон поддерживал его и направлял, потом дождался поступления товарища в Оксфорд и распахнул перед ним множество дверей. Легко оказывал и так же легко принимал услуги. Дружба, несомненно, была настоящей.

«Мне нравится Стенстоллер. Кто он?»

Хендон относился к нему с искренней симпатией, но все же вместо того, чтобы предложить вожделенное членство в «Радлингтоне», решил проститься сначала с университетом, а потом и с дипломатической карьерой.

Следующим утром Катберт оформил однодневный отпуск и уехал в Лондон, чтобы объяснить отцу, почему тысяча фунтов больше не нужна.

– Вот в чем кроется их сила, – заключил Стенстоллер-старший, выслушав сына. – Каждый готов поступиться собственными интересами, лишь бы не подвергнуть опасности остальных.

– Мое членство в клубе представляет опасность?

Они разговаривали в кабинете, в комнате, где без труда смогли бы разместиться человек тридцать. На огромной каминной полке, под стеклянным колпаком, сдержанно поблескивали золотые часы. Вся мебель: письменный стол, кресла, шкафы, диваны, – была чиппендейловской, в соответствии со вкусом Стенстоллера I.

– Угрозу несет не твое членство в клубе, а ощущение, что в обмен на финансовую помощь ты просишь сделать шаг, способный затронуть отношения Хадденхема с ему подобными. Право, мой мальчик, это всего лишь буря в стакане воды. Карьера твоего друга не пострадает. Банк уже сделал запрос по этому поводу. Мы и прежде вели дела с семьей графа, а потому готовы предоставить гарантии относительно платежеспособности нынешнего лорда Хадденхема.

– Не понимаю, отец. Мы ведь не ростовщики, правда? И если банк не займется этим делом…

– Иди сюда, Катберт.

Стенстоллер IV открыл стеклянную витрину – точно такую же, какие встречаются в музеях, – и достал золотую табакерку. На одной ее стороне был изображен королевский вензель, а на другой – герб графов Хадденхемов, снабженный девизом на вульгарной латыни.

– Подарок прапрадедушке твоего друга от развратного шута, имевшего несчастье стать английским королем Георгом IV. Хадденхему было приказано срочно занять десять тысяч фунтов на очередное непристойное похождение высочайшей особы, и твой прапрадедушка ответил на это: «Не дам королю ни пенни, потому что не доверяю ему, но с радостью предоставлю нужную сумму вам, милорд». – «Ваши слова граничат с государственной изменой, мистер Стенстоллер, – заметил лорд Хадденхем.

Полагаю, что во взгляде графа при этом светилось лукавство, поскольку его светлость достал из кармана вот эту табакерку и добавил: «Ручаюсь за королевскую честь королевским подарком».

Король в очередной раз подтвердил отсутствие чести, и мы заплатили за эту табакерку десять тысяч фунтов, но в то же время помогли Хадденхему выполнить поручение монарха, а он рассказал о великодушии Стенстоллеров в своем кругу. Спустя год мы получили заказ на колониальный заем в десять миллионов фунтов и уже через несколько дней заработали на этой операции сто тысяч. С тех пор подобный бизнес плывет в руки сам, без малейших усилий или затрат с нашей стороны. Так что старинная табакерка принесла семье не меньше двух миллионов чистой прибыли.

Катберт вернулся в Оксфорд, а уже следующим вечером в его комнату ворвался возбужденный Хадденхем.

– Послушай, Стенстоллер! Великолепная новость! Знаю, что ты обрадуешься! Все-таки на обеде в «Радлингтоне» говорить ничего не придется. Судя по всему, управляющий банком отказал мне в займе случайно, после тяжелой ночи, но, к счастью, вовремя одумался!

Последовало полное ярких фантазий рассуждение относительно привычек и склонностей банковских служащих, однако по поводу вступления в клуб «Радлингтон» не прозвучало ни слова.

Глава 3

Женитьба Катберта Стенстоллера на дочери одного из самых молодых судей Высокого суда Лондона ни в малейшей степени не повлияла на его продвижение по социальной лестнице, поскольку тесный круг не имел обыкновения вступать в неформальные отношения с юристами. Следующие десять лет успешный банкир посвятил работе и семье – впрочем, не забывая внимательно смотреть по сторонам.

Однажды, на радость супруге, он даже появился в королевской ложе Аскота.

Как в свое время предупреждал отец, энергия была потрачена напрасно. «Настоящие люди» посещали утренние приемы при дворе, светские гостиные и торжественные церемонии, но вовсе не интересовались той стороной королевской жизни, о которой пишут модные журналы. Монархия представлялась им исключительно государственным ведомством. Без лидеров, без четкой организации, без интереса к политике за исключением вопросов сохранения целостности Британии, они держались в стороне от общественной деятельности, игнорировали выборы, но в то же время как-то ненавязчиво и незаметно концентрировались вокруг действующего правительства.

Не составило особого труда выяснить, что на данном этапе эквивалентом клуба «Радлингтон» служил клуб «Терракота», располагавшийся в неприметном здании неподалеку от Уайтхолла. Слуги здесь тоже назначались по наследственному принципу и увольнялись только по причине воровства, которого, впрочем, за долгую историю ни разу не случилось. Фешенебельный мир толстосумов не только никогда не переступал старинного порога – гостей клуб не принимал, – но едва ли слышал о скромном заведении, однако все европейские посольства знали о существовании «Терракоты».

Стенстоллер твердо вознамерился вступить в клуб, на этот раз не совершая юношеских ошибок, но рассудил, что приглашения придется ждать лет двадцать, и почти не ошибся. Потребовалось двадцать три года безупречно честной, успешной работы и праведной жизни под ненавязчивым наблюдением и молчаливым одобрением авторитетных представителей тесного круга.

После смерти отца Катберт продал старинный, теперь уже окруженный офисами особняк на окраине Сити, а фамильную мебель перевез в новый дом, вольготно расположившийся среди холмов графства Суррей, в сорока милях от Лондона, на участке площадью в сотню акров. Позже небольшая часть поместья была продана некоему Реджинальду Уэстлейку – молодому баронету, офицеру лейб-гвардии и полноправному члену клуба «Терракота». На сей раз помогая соседу строить дом, Стенстоллер не стал выяснять, каким образом попадают в закрытый клуб, потому что уже знал.

Лорд Хадденхем, поступив на дипломатическую службу, почти постоянно жил за границей, но считал необходимым поддерживать школьную дружбу, поэтому, приезжая в отпуск, непременно назначал встречу. Женился он почти одновременно с Катбертом. Супруга графа располагала состоянием, вполне достаточным для безмятежной жизни, но слишком скромным для поддержания поместья Хадденхем-Касл, и его пришлось сдать в долгосрочную аренду.

– Было бы забавно, – заметил Стенстоллер во время одного из дружеских обедов, – если бы наши дети, повзрослев, прониклись друг к другу нежными чувствами.

– Действительно! Трудно представить что-нибудь лучше! – поддержал идею Хадденхем, однако Стенстоллер сразу понял, что графа такая перспектива вовсе не радует.

И все же десять лет спустя Дерек Хендон и Гвен Стенстоллер встретились на Ривьере во время двухнедельных каникул и без памяти влюбились друг в друга. Стенстоллер оставался в Лондоне. Вернувшись из путешествия, жена едва успела высказать свои наблюдения и подозрения, как Дерек явился собственной персоной.

– Послушайте, сэр! Я хочу жениться на Гвен, но она сказала, что надо спросить разрешения у вас. Надеюсь, вы согласны?

– Для начинающего дипломата заход несколько прямолинеен, молодой человек, – улыбнулся Стенстоллер. – А в ответ на ваш вопрос имею удовольствие от имени супруги и от себя лично заявить: да, мы безоговорочно согласны. – Он на мгновение умолк, а потом уточнил: – Судя по всему, вы уже проконсультировались по данному поводу с лордом Хадденхемом?

– С отцом? Но с ним незачем консультироваться. Завтра старик получит мою телеграмму и пустится в пляс от радости.

В жизни Катберта Стенстоллера события развивались стремительно. После обеда на пороге дома возник сосед Уэстлейк. Поздравив Дерека Хендона с помолвкой, джентльмены удалились в кабинет.

– Меня отправляют на дипломатическую службу в Турцию, – сообщил баронет. – Командировка начнется десятого числа и продлится год. Десятого в королевском дворце назначен утренний прием, так что придется лететь самолетом. Сегодня в «Терракоте» состоялось нечто вроде прощального ленча. Присутствовали многие ваши знакомые…

Далее Уэстлейк перечислил несколько благородных имен и заговорил с таким увлечением, что сердце почтенного банкира забилось быстрее. Еще бы! Этого момента он ждал двадцать три года!

– Хочу спросить, Стенстоллер: как вы относитесь к вступлению в «Терракоту»? Буду рад вас представить, а лорд Тарм с готовностью поддержит. Десятого, после королевского приема, соберется комитет. Я в нем не состою, зато Тарм состоит. Возможно, в тот же день все за вас проголосуют.

Итак, решение почти принято! Комитет уже обсудил и одобрил достойную кандидатуру. Уэстлейк не спешил уходить и с удовольствием рассуждал о Турции. Наконец-то «Терракота» завоевана! Брак Стенстоллера дал трещину давно, после пяти лет совместной жизни. Он понимал, что жена постоянно думала о разводе, а останавливало ее исключительно стремление мужа попасть в заветный клуб, хотя он ни разу не упомянул о своей мечте. Боже, какая же она благородная женщина!

Уэстлейк тем временем с интересом рассматривал стеклянную витрину.

– А у вас здесь немало занятных вещиц, Стенстоллер. Полагаю, каждая имеет свою яркую историю.

– Сейчас покажу кое-что забавное, – проговорил хозяин, чтобы отвлечься от мыслей о вожделенном клубе, и, открыв витрину, достал золотую табакерку.

– Неужели это та самая табакерка Хадденхема, о которой пишет Кайл в «Жизни Георга IV»? – изумленно воскликнул Уэстлейк. – «Ручаюсь за королевскую честь королевским подарком»? Да-да, конечно, так и есть!

– При следующей встрече с Хадденхемом подарю ему прапрадедушкину табакерку и тем отпраздную помолвку Гвен с его сыном, – со скромным достоинством заметил Стенстоллер.

Эта эффектная фраза и отправила его на виселицу – пусть и непрямым путем.

Гвен была изящной блондинкой, стремительной и полной жизни. За современной маской в характере девушки скрывалась изрядная доля фамильной стойкости. Отец хотел сказать дочери что-нибудь проникновенное и впечатляющее, однако в последний момент испугался и ограничился шуткой:

– Убегаешь от стареющих родителей при первой же возможности? Нехорошо, милая. Очень нехорошо.

– Ошибаешься, это далеко не первая возможность! Папа, Дерек тебе понравился, правда?

– Очень понравился! Но ты уверена, что захочешь кочевать по миру из посольства в посольство?

– Мечтаю о дипломатической жизни. Вот только жаль, что с итальянским и немецким у меня пока слабовато. Будь добр, найми пару толковых учителей. И позволь, когда будем возвращаться в Англию, жить в садовом коттедже. Вчера мама сказала, что хочет, чтобы ты от него избавился.

– Когда будете возвращаться в Англию, позволю вам жить в Хадденхем-Касле.

– Но это невозможно! Арендатор снял поместье на несколько лет вперед!

– Знаю. Но собираюсь предложить арендатору выгодные условия.

– Замок потребуется нам только после того, как Дерек станет послом. – Гвен взглянула на отца с тревогой. – Пап, ты ведь не сходишь с ума, правда?

– Всю жизнь ждал подходящего момента, чтобы сойти с ума. Ну а теперь беги к себе, дочка. Хочу поговорить с твоей мамой, пока она не легла спать.

Хильда ждала его в своей комнате – строгой, с внушительным изображением собора Нотр-Дам на стене.

– Ты об этом мечтал, Катберт, не так ли? – многозначительно улыбнулась жена. – Не думаю, что мальчик сказал отцу хотя бы слово. Если бы леди Хадденхем была жива, наверняка возникли бы трудности. Графиня отличалась крайней старомодностью.

Супруги обменялись несколькими банальными фразами относительно помолвки. Разговор натужный, бесцельный и раздражающий: Стенстоллер пришел к жене вовсе не для того, чтобы рассуждать о Гвен, поскольку рассуждать здесь было не о чем.

– Тебе известно, Хильда, что я… когда-то подумывал о вступлении в клуб «Терракота»?

– Известно, причем давным-давно. – Она затаила дыхание. – Уэстлейк… сегодня в кабинете? Неужели он…

– Да. Днем они собрались большой компанией и все обсудили. Он предложит, а лорд Тарм поддержит как член комитета.

– Ах, Катберт, до чего же я рада!

Стенстоллер даже предположить не мог, что жена воспримет новость так бурно. Хильда горячо его обняла. И он подумал: «Значит, наш брак все-таки не окончательно развалился».

Глава 4

Если старик Хадденхем и не пустился в пляс от радости, как обещал сын, то, во всяком случае, прислал другу юности сердечную телеграмму, а следом и письмо, в котором сообщил, что десятого числа приедет в Лондон на королевский прием и что они обязательно должны вместе пообедать в «Варсити», поскольку оба состояли членами этого клуба, как и Уэстлейк. В то время клуб занимал в тупике недалеко от улицы Пикадилли солидное здание, из которого можно было попасть прямиком в Грин-парк.

Хадденхем постарел раньше Стенстоллера и превратился в коренастого коротышку с толстой жилистой шеей. В течение пяти лет он занимал пост посла, но воспринимал высокую должность без малейшей помпезности, поскольку относился к собственному положению с тем же равнодушием, что и к положению любого другого человека, поэтому держался с типичным для своего круга видом благодушного всемогущества, способным повергнуть королей и коммунистов в состояние застенчивой неловкости и готовности к подчинению.

– Послушай, Стенстоллер! – Граф едва ли не вдохновенно пожал руку старинному приятелю. – Отдаешь ли ты себе отчет в том, что при благоприятном стечении обстоятельств уже в обозримом будущем мы можем стать дедушками? А я до сих пор представляю тебя неловким парнишкой, который пытается навести порядок в кабинете Эллерсона, но лишь поднимает тучу пыли.

Таким образом, граф задал тональность застольной беседе. Стенстоллер немедленно переключился с воспоминаний о далеком прошлом на динамичную современность.

– Кстати, Хендон! Доводилось ли тебе слышать о табакерке твоего прадеда?

– Еще бы! Можно сказать, вырос на этой легенде. «Ваши слова граничат с государственной изменой, мистер Стенстоллер». Бог мой, в жизни не приходило в голову, что это касается тебя!

– И не просто касается. Сегодня я принес эту табакерку! – провозгласил Стенстоллер. – Раз нашим семьям суждено соединиться, хочу вернуть реликвию хозяину. О, проклятье! Кажется, забыл в кармане пальто. Сейчас спущусь в гардероб.

– Огромное спасибо! Но не спеши, старик. Вернешь, когда соберемся уходить. А сейчас давай поговорим о детях. Видишь ли, я не в состоянии дать Дереку больше тех пятисот фунтов в год, которые он получает сейчас.

– Не беспокойся. Я надежно обеспечу Гвен – вернее, уже начал: перекупил аренду Хадденхем-Касла. Нынешний наниматель обязался съехать в трехмесячный срок после предупреждения. Преподнесу контракт зятю в качестве свадебного подарка.

– Старина, ты потрясаешь! Даже не мечтал туда вернуться! Надеюсь, когда выйду в отставку, молодежь выделит мне комнатку в крыле Чичестера.

– Пусть фамильное поместье станет детям родным гнездом на то время, которое они смогут проводить в Англии, – скромно вставил Стенстоллер.

– Да-да, как раз это я и хотел сказать! Полагаю, впрочем, что ввиду счастливых перемен в личной жизни Дереку стоит бросить дипломатический корпус и перейти на службу в министерство иностранных дел, чтобы постоянно жить дома.

Стенстоллер почувствовал, что свирепеет, хотя еще не понял почему.

– Гвен будет глубоко разочарована, Хендон. Девочка уже начала заниматься языками – итальянским и немецким, при том что французским владеет свободно. Мечтает совершить тур по европейским столицам и твердо намерена сделать мужа послом, по примеру его отца. Каково?

Едва заметное движение брови собеседника напомнило Стенстоллеру о том, что члены тесного круга никогда не оглашают своих честолюбивых планов. Он совершил грубую ошибку.

– Если твоя дочь мечтает стать супругой дипломата, то только потому, что не представляет, на какую жизнь себя обрекает. Да и сам Дерек пока этого не знает. Поверь, никакой романтики. Первые пятнадцать-двадцать лет – сплошная скука, практически безысходная. Работать и отдыхать приходится в одном и том же замкнутом, очень узком кругу, где почти все – твои родственники, родственники твоей жены или родственники родственников.

Вот оно что! Оказывается, все опять упирается в семейные связи! Однако Стенстоллер уже не был студентом, когда-то испугавшимся этих зловещих слов. Гнев медленно нарастал, и как раз в эту минуту к Хадденхему подошел старший официант:

– Звонил полковник Халлингберн, милорд. Спрашивал, не найдется ли у вас получаса зайти к нему.

– Спасибо за сообщение. Такси не вызывайте – быстрее и удобнее пройти через парк.

Стенстоллер понял, что звонок означает срочный вызов в королевский дворец для доклада.

– Полагаю, я потребовался, чтобы представить информацию относительно недавних болгарских событий, – пояснил Хадденхем, поднимаясь из-за стола. – Хорошо, что во дворце полчаса означают ровно тридцать минут. Вернусь, чтобы забрать табакерку, если ты еще будешь здесь. Ах господи, ну что за день! Прилетел на самолете к завтраку. В десять уже сидел на заседании кабинета министров. В одиннадцать начался прием во дворце, а вслед за ним ленч. А потом еще и заседание комитета в «Терракоте»!

Стенстоллеру показалось, что на грудь упала ледяная глыба, однако, прежде чем Хадденхем ушел, он все же нашел в себе силы спросить:

– Ты принимал участие в заседании комитета «Терракоты»?

Граф повернулся и печально, с мучительным трудом подбирая слова, произнес:

– Старина, мне очень жаль – право, бесконечно жаль, – что, прежде чем позволить Уэстлейку и Тарму предложить свою кандидатуру, ты не посоветовался со мной.

– Но почему, Хендон?

– Извини, пора идти. Нельзя заставлять их ждать. Поговорим, когда вернусь.

Сомнений не осталось: черный шар и провал!

Самообладание стремительно улетучивалось. Стенстоллер усилием воли постарался вернуться в момент перед катастрофой, которую воображение отказывалось принять, потом сказал себе, что честолюбивая мечта двадцати трех лет жизни только что потерпела крушение, и, наконец, вспомнил о Хильде, доверчиво прильнувшей к груди и заплакавшей от счастья, потому что ее долголетняя верность принесла мужу успех. Он не знал, как принять жестокий и несправедливый удар судьбы, и впервые в жизни подумал о самоубийстве.

Внезапно буря миновала, и Стенстоллер почувствовал себя так, как чувствовал лишь однажды, выпив слишком много старого, выдержанного бренди: холодным, решительным, сосредоточенным на достижении какой-то неведомой цели.

Он ни на миг не усомнился, что черный шар бросил не кто-нибудь, а сам Хадденхем, потому что давным-давно, еще в Оксфорде, сын банкира попытался проникнуть в клуб «Радлингтон», проявив отсутствие сдержанности, приличествующей члену тесного круга избранных.

Прежде чем потребовать сатисфакции, надо выполнить обещание и вернуть Хадденхему табакерку, сказал себе Стенстоллер, потому что всегда считал, что, оставив у себя подарок короля, прапрадедушка поступил, мягко говоря, не по-джентльменски.

Опасное состояние духа миновало бы, не причинив физического вреда, если бы насмешливая и жестокая судьба не сунула ему в руку шпагу – да, шпагу в самом прямом и ужасном смысле этого слова!

В клубе стало душно, и Стенстоллер, решив подождать Хадденхема у входа в парк, спустился в гардероб, где и услышал возмущенный голос Уэстлейка, горячо возражавшего служащему:

– Но что же, черт возьми, я буду с ней делать? Завтра в семь улетаю из страны. Придется дать жене телеграмму, чтобы зашла в клуб и забрала. О, Стенстоллер! Рад видеть! Представляете, переодевался здесь для визита во дворец, и лакей засунул шпагу под ремни саквояжа, потому что внутрь она не поместилась. А железная дорога отправила шпагу обратно, потому что по закону эта штука считается смертельным оружием. Подумать только: церемониальная шпага – смертельное оружие! Ей даже буханку хлеба не разрежешь, а острие как наконечник зонта.

– Отдайте ее мне! – машинально, в ледяном тумане, предложил Стенстоллер. – Возьму домой, а утром отнесу леди Уэстлейк.

Пока баронет рассыпался в благодарностях, Стенстоллер забрал из гардероба пальто и в холле принял от Уэстлейка шпагу. Ремень, представлявший собой широкую кожаную портупею, неуклюже болтался под ногами, и хозяин заметил:

– Можно отстегнуть и свернуть. Вот только найдется ли в карманах вашего пальто место?

В одном из карманов лежала книга, а другой занимала золотая табакерка. Стенстоллер переложил реликвию в нагрудный карман, что не укрылось от взгляда Уэстлейка:

– О, это же вещь Хадденхема, не так ли?

– Да. Вот только Хадденхем улизнул прежде, чем я успел отдать ему семейно-историческую ценность.

Пока прощались и желали друг другу успехов, Стенстоллер не переставал гадать, каким образом родственные связи Гвен могли помешать дипломатической карьере Дерека. Впрочем, ответить на вопрос не составляло труда.

Сжав шпагу ордена Святого Северелла Антиохийского в ножнах, купленных у придворного портного, Стенстоллер покинул клуб и через калитку прошел в парк, на узкую боковую аллею.

Сюда редко заглядывали гуляющие, да и скамеек для парочек здесь не было предусмотрено. Из-за облаков время от времени выглядывала бледная луна.

Что за ерунду говорил о тесном круге отец! Эти люди не смогли остановить войну в Южной Африке. В 1914 году не справились с кайзером, а сейчас презирают Черчилля и в то же время позволяют премьер-министру пресмыкаться перед Гитлером и Муссолини, не говоря уже о японцах! И при этом смеют называть себя «настоящими людьми»! Можно подумать, относятся к какой-то отдельной, особой человеческой породе! Американцы поставили их на место еще сто пятьдесят лет назад: «Мы считаем очевидной истиной, что все люди созданы равными». Ни слова о семейных связях…

– Стенстоллер! – прервал невеселые размышления голос Хадденхема. – Тебе не холодно здесь стоять?

– У меня твоя табакерка. Ты собирался ее забрать.

– О, огромное спасибо! – Хадденхем спрятал табакерку в карман. – Вернемся в клуб?

– Хендон, во время голосования в «Терракоте» ты опустил черный шар?

– Нельзя задавать такие вопросы: голосование тайное.

Луна осветила высокомерное лицо и жилистую шею Хадденхема.

Глава 5

Конец шпаги, видимо, оказался острее зонта. Сначала полицейские решили, что орудием убийства послужил именно зонт – дорогой, тонкий, со стальным наконечником, – а в качестве холодного оружия его использовал человек, умеющий грамотно нанести удар.

Убедившись, что Хадденхем мертв, Стенстоллер вытер клинок о траву, убрал шпагу в ножны и, выйдя через ту же калитку, направился к стоянке машин на улице Пикадилли.

Домой он вернулся после полуночи, когда жена и дочь уже спали, и, вытащив шпагу, заметил, что она с трудом выходит из ножен. Посмотрев на лезвие с расстояния вытянутой руки, Стенстоллер понял, что оно слегка согнуто. Пытаться выпрямить было опасно: удивительно, как шпага вообще не переломилась. Церемониальное оружие изготавливалось из непрочного сплава и сверху покрывалось тонким слоем серебра. Клинок выглядел чистым, но Стенстоллер все же вымыл его и насухо вытер.

«Если меня кто-то видел, тут уж ничего не поделаешь, ну а если нет, то и оснований для подозрений нет».

Подобно всем убийцам, не имеющим отношения к криминальным кругам, он своеобразно оценивал моральную сторону своего поступка: не притворялся, что преступление может быть оправдано, но в то же время считал себя в большей степени пострадавшим, чем виновным. На протяжении тридцати лет Хадденхем развлекался, прикидываясь другом человека, которого презирал, причем вовсе не по этическим мотивам. Стенстоллер обвинял в убийстве самого Хадденхема точно так же, как мужчина обвиняет в своем распутстве хорошенькую проститутку.

Утром, пока он одевался, в комнату вошла Гвен и, не в силах произнести ни слова, протянула газету «Рекорд». Стенстоллер не удивился и принял новость с умело рассчитанной сдержанностью, однако сочувствие выразил вполне искренне, потому что в этот момент стало ясно: свадьба откладывается. Ненависть к Хадденхему нахлынула с новой силой – теперь за страдания дочери.

Когда Гвен ушла, он прочитал заметку:

«Можно утверждать, что ограбление не стало мотивом убийства. В карманах жертвы обнаружено примерно тридцать фунтов – помимо золотых часов на золотой цепочке и дорогой золотой табакерки».

Табакерка! Стенстоллер совсем о ней забыл.

«Ничего страшного: скажу, что отдал за обедом, – пронеслось в голове, но тут взгляд упал на стоявшую в углу шпагу ордена Святого Северелла Антиохийского и свернутый ремень рядом, и Стенстоллер похолодел: – Уэстлейк видел, как я перекладывал табакерку из одного кармана в другой. Больше того: я сказал, что не успел отдать ее Хадденхему – тот ушел из клуба, – а значит, мы встретились с ним позже… Меня повесят!»

В это самое время Уэстлейк находился на борту самолета, но свежие номера «Таймс» скорее всего летели тем же рейсом и в то же посольство.

За завтраком Стенстоллер заглянул в «Таймс»: газета, разумеется, сообщала об убийстве, но не смаковала подробности подобно «Рекорд», а просто отмечала, что причина не ограбление. Издания рангом пониже в посольства не попадали, так что, вполне возможно, о табакерке Уэстлейк не узнает.

После завтрака, как и обещал, Стенстоллер отнес шпагу леди Уэстлейк и на ее сетования по поводу случившегося заметил:

– Да, случай с Хадденхемом поистине ужасен! Вчера я обедал с ним в «Варсити», и беднягу вызвали во дворец всего за несколько минут до того, как мы встретились с вашим мужем.

В офисе его уже ожидал младший офицер Скотленд-Ярда:

– Насколько нам известно, сэр, вчера вы обедали с лордом Хадденхемом в клубе «Варсити». Не произошло ли за это во время чего-то такого, что помогло бы нам в расследовании?

– Боюсь, мне нечего вам сообщить. Беседа касалась сугубо личных вопросов. Мы друзья с детства. Сын лорда Хадденхема и моя дочь недавно обручились, так что нам было что обсудить.

Молодой детектив заглянул в список вопросов, рекомендованных начальством. Следующим значилось точное время окончания встречи.

– Где-то около половины одиннадцатого; вряд ли я готов ответить точнее, – пожал плечами Стенстоллер. – Но вы можете проверить. Хадденхем оставался со мной до той минуты, пока не поступил звонок из дворца. Разумеется, вам об этом уже известно. Сотрудники королевской канцелярии наверняка помнят, когда именно позвонили в клуб. Старший официант сам передал сообщение. Я покинул клуб вскоре после графа.

Каждое слово было аккуратно записано.

– Остался только один вопрос, мистер Стенстоллер. Вам, случайно, не известно, имел ли лорд Хадденхем привычку нюхать табак?

– Известно: такой привычки граф не имел. – Стенстоллер добродушно улыбнулся. – В таком случае, спросите вы, откуда эта огромная золотая табакерка, правда? Раскрою вам эту тайну. Я сам отдал ее за обедом, хотя в некотором роде вещь и так принадлежала графу: не трудно увидеть на крышке фамильный герб рядом с королевским вензелем.

Он рассказал историю золотой табакерки и даже упомянул книгу Кайла «Жизнь Георга IV», чтобы полицейский отметил, что вопрос исчерпан.

Затем появились репортеры. Стенстоллер поведал ту же историю, но не упомянул о табакерке, так что та осталась в тени. Скотленд-Ярд счел, что с данным предметом не связано ничего подозрительного.

Дома Стенстоллера ждало письмо от лорда Тарма:

«Дорогой Стенстоллер!

Глубоко сожалею. Я навсегда покинул клуб «Терракота», причем сделал это в состоянии полного недоумения».

Четыре дня спустя авиапочтой пришло письмо от Уэстлейка:

«Дорогой Стенстоллер!

Ума не приложу, что, черт возьми, произошло в «Терракоте». Тарм тоже ничего не понимает. Разумеется, я отказался от членства в клубе. Смерть Хадденхема стала настоящим шоком. Прочитал о ней в «Таймс» во время перелета. Все случилось практически во время нашего с вами разговора и на расстоянии всего пары сотен ярдов от «Варсити». Искренне сочувствую Гвен и Дереку – теперь свадьбу придется отложить.

Искренне ваш

Реджинальд Уэстлейк».

Содержание письма доказывало, что Уэстлейк ничего не подозревал. Шанс, что табакерка будет упомянута во время дознания или где-нибудь еще, практически равнялся нулю.

Пришлось пережить еще один визит полицейских, которые методично опрашивали всех членов клуба «Варсити». Стенстоллер подтвердил, что вышел из клуба около половины одиннадцатого, отправился прямиком на автостоянку, сел в машину и уехал домой.

Привратник дворца отметил, что лорд Хадденхем удалился без двадцати одиннадцать. В разговоре с полковником Халлингберном он упомянул, что собирается вернуться в клуб. Следовательно, убийство произошло примерно без четверти одиннадцать. Таким образом, если бы Стенстоллер отправился на стоянку не сразу, то вполне мог бы совершить преступление. Точно так же, как еще дюжина джентльменов, покинувших гостеприимные стены в то время. Поскольку ни на кого из них не падала тень подозрения, равно как не существовало ни малейшего мотива, Скотленд-Ярду пришлось выдвинуть версию о неведомом иностранном политическом фанатике. Спустя полгода досье перекочевало в Департамент нераскрытых дел.

Глава 6

Свадьбу отложили на год – точнее, на четырнадцать месяцев, – поскольку Дерек, теперь уже лорд Хадденхем, остался на дипломатической службе и был вынужден согласовать торжество с рабочим графиком. Гвен в совершенстве освоила немецкий и итальянский языки, а Стенстоллер вернулся к обычной жизни, уклонившись от мучительного разговора с Хильдой и скрыв факт своего провала. Вокруг «Терракоты» не возникло ни шума, ни разговоров, и он решил, что знать неприятные подробности жене ни к чему. Больше того, банкир несколько изменил жизненные ориентиры. Под его умелым руководством фирма развивалась чрезвычайно успешно, и перспектива стать своим в высшем обществе уже не казалась столь заманчивой. Когда молодые прочно обустроились в новой жизни, Стенстоллер решил продать дело и удалиться на покой. Теперь семейные традиции представлялись ему такими же пустыми, как и традиции тесного круга «настоящих людей».

Уэстлейк вернулся из Турции. При первой же возможности баронет явился с визитом к соседу, однако в дружеской беседе ни разу не упомянул о клубе «Терракота» и не коснулся ни одной из тем, способных хотя бы отдаленно показаться неловкими.

Миссис Стенстоллер с головой окунулась в подготовку к свадьбе. Было заранее решено, что на следующий после торжества день родители невесты отправятся в тихий двухнедельный отпуск – «серебряный медовый месяц», как с мужественным великодушием назвала путешествие Хильда.

Солнечным июньским утром Дерек и Гвен отправились венчаться из дома Стенстоллера, гордо возвышавшегося над лесистыми холмами и зелеными долинами графства Суррей. Пышный свадебный прием выплеснулся в сад. Тесный круг избранных оказался представлен весьма убедительно, равно как и мир модных журналов. Если бы Стенстоллер страдал снобизмом, то вполне мог бы считать свадьбу дочери несомненным свидетельством успешной социальной карьеры.

Гвен и Дерек принимали поздравления в холле, у подножия широкой мраморной лестницы, а Стенстоллер с супругой стояли рядом и приветствовали многочисленных гостей. В столовой, за спиной хозяина дома, все приглашенные оставляли подарки. Стенстоллер подумал, что надо отлучиться, чтобы на них взглянуть.

– Реджи сомневается, что сможет лично поздравить молодых, – заметила леди Уэстлейк. – Утром ему пришлось участвовать в конференции. Но если успеет, то непременно появится.

Жаль, если опоздает, подумал Стенстоллер. Гвен давно считала баронета неофициальным дядюшкой и любила шутливо подразнить. Девочка огорчится, если свадьба пройдет без доброго соседа. Мысли блуждали. Дети, даже такие замечательные, как Гвен, не способны заботиться о чувствах родителей. Если, расставаясь с отцом, дочка и испытывала слабое сожаление, то умело его скрывала. Время от времени из столовой долетали обрывки разговора.

– Георг IV подарил ее Хадденхему. Первый Стенстоллер также имел отношение к этой истории. Помнится, каким-то образом здесь замешана честь короля. Смотрите, а вот и королевский вензель!

Табакерка! Стенстоллер прищурился. Каким образом опасная вещь оказалась среди свадебных подарков? – спросил он себя и незаметно проскользнул в столовую.

Золотая табакерка лежала на отдельном маленьком столе, отмеченном карточкой с надписью: «Традиционные подарки, сохранившиеся в семье со времен второго графа Хадденхема, вступившего в наследство в 1720 году». Набор семейных реликвий, переходивших из поколения в поколение, состоял из ожерелья с бриллиантами, украшенного драгоценными камнями кинжала, старинной Библии… Бог с ними, с этими подарками! Табакерка обладала собственной письменной историей: «Дар короля Георга IV пятому графу Хадденхему. Отдана в залог Альберту Стенстоллеру в 1825 году. Возвращена Катбертом Стенстоллером восьмому графу в 1935 году».

Дерек носил титул девятого графа Хадденхема.

Поводов для тревоги не существовало. Как полиция, так и все заинтересованные лица, несомненно, знали, что он отдал табакерку «восьмому графу» за обедом. Один лишь Уэстлейк мог помнить, что и после обеда табакерка оставалась в кармане пальто.

А Уэстлейк собирался приехать.

Разумеется, баронет давным-давно забыл о разговоре в холле клуба «Варсити», однако не исключено, что вид золотой вещицы может освежить его память.

Лучше не рисковать.

Осторожно, стараясь не привлекать внимания, Стенстоллер убрал со стола и табакерку, и карточку. Карточку сразу же смял и сунул в карман брюк, табакерку зажал в кулаке, и вернулся на свое место рядом с Хильдой и, улучив момент, опустил в карман фрака. В холле толпились новые гости. Церемония приветствия продолжалась сама собой: ничто не мешало повторять одни и те же слова.

Внезапно Хильда произнесла тихо, но настойчиво:

– Катберт! Человек, который стоит в столовой спиной к нам, – агент полиции. Скотленд-Ярд настаивал на необходимости присутствия своих сотрудников, якобы для охраны ценных подарков, хотя я сказала, что это абсурдно. А теперь этот сотрудник уверяет, что кто-то украл табакерку. Я попросила не устраивать сцен и пообещала, что ты с ним поговоришь. Заставь его замолчать любой ценой.

Хорошо сказано: «Заставь его замолчать любой ценой». Вот уж действительно! Вопрос в том, согласится ли тот замолчать. Стенстоллер знаком попросил детектива следовать за ним в маленькую утреннюю комнату, свободную от гостей, и озабоченно подумал, не топорщится ли карман фрака.

– Мое мнение таково: кто-то просто взял табакерку, чтобы показать другим гостям, полюбоваться. Не сомневаюсь, что спустя некоторое время историческое достояние вернется на место.

На это замечание детектив никак не отреагировал, но не произнес ни слова и уточнил, следуя собственной логике:

– Десять минут назад, когда вы подошли к столу, табакерка там лежала? К сожалению, мы не можем постоянно следить за всеми подарками.

– Не знаю, не обратил внимания, но рекомендую все же принять мою версию. Да и к чему весь сыр-бор: вещь не стоит и десяти фунтов! К тому же обыскать каждого из гостей все равно не удастся, а иные методы результата не принесут.

– Нам известно, как преодолеть трудности подобного рода. – В сознании Стенстоллера заявление прозвучало зловеще, а детектив добавил: – Странно, что вор забрал не только саму табакерку, но и карточку с описанием предмета.

Как только сотрудник Скотленд-Ярда вышел из комнаты, Стенстоллер поспешно спрятал табакерку за батареей отопления, а карточку сжег над вазой с цветами, чтобы пепел осыпался в воду.

В холле его ждал новый шок.

– Один из этих проклятых детективов поднялся наверх, – испуганно прошептала Хильда. – Должно быть, полицейские собираются обыскать дом.

– Не беспокойся: я прослежу, чтобы этого не случилось.

Стенстоллер вернулся в утреннюю комнату и достал табакерку из-за батареи – никто не должен обнаружить улику, вышел в сад и неторопливо, по дороге обмениваясь любезностями с гостями, направился к пруду, где росли водяные лилии.

Пруд с фонтаном и золотыми рыбками располагался в небольшом голландском садике, незаметном из окон. Выбрав момент, Стенстоллер наклонился, тихо, без брызг, погрузил табакерку под одну из лилий и, запомнив положение цветка, вернулся в дом.

– Через два часа мы уезжаем, – сказала Гвен, взяв отца под руку. – И жалко, и радостно! Тебе ведь знакомо это чувство, правда? – Ах, до чего же хорошо она это сказала! А дочка тем временем продолжала щебетать: – Сэр Реджинальд прислал огромную телеграмму. Пишет, что не сможет приехать, и столько всего желает, что Дерек даже смутился.

Значит, Уэстлейк все-таки не появится! Стенстоллер испытал легкое раздражение оттого, что обстоятельства сыграли с ним злую шутку. Невозможно немедленно выудить табакерку из пруда. Впрочем, это уже и не важно.

Вечером, после обеда, он в одиночестве отправился в голландский садик, нашел ту самую лилию, снял смокинг и разделся до пояса. Глубина пруда составляла не меньше двух футов, и Стенстоллер сунул руку в воду, но ничего не обнаружил. Через десять минут утомительной возни стало ясно, что месить грязь бесполезно. Искать табакерку следует при дневном свете, вооружившись граблями и прочими рабочими инструментами. Придется отложить операцию до окончания «серебряного медового месяца». Что касается Дерека, то во время своего настоящего медового месяца зять вряд ли вспомнит о наследстве предков.

Глава 7

Пока супруги Стенстоллер отдыхали на берегу живописного швейцарского озера, садовник, приводя в порядок голландский садик и, в числе прочего, пруд с лилиями, нашел золотую табакерку и немедленно отдал экономке, чтобы та заперла вещь в надежном шкафу до возвращения хозяина. В тот же вечер садовник заглянул в деревенский кабачок и похвастался находкой. Его рассказ достиг ушей местного констебля, и два дня спустя, в результате естественного развития событий, Скотленд-Ярд потребовал временного надзора над табакеркой.

Для департамента нераскрытых дел характерно, что инспектор уголовной полиции Рейсон получил копию рапорта исключительно потому, что в тексте фигурировало имя лорда Хадденхема.

Всякий раз, когда некое происшествие хотя бы отдаленным образом перекликалось с одним из его многочисленных досье, Рейсон неизменно предъявлял городу и миру какую-нибудь сногсшибательную идею, но на этот раз в голову ровным счетом ничего не приходило.

Кто-то украл ценную табакерку, а потом, испугавшись разоблачения, утопил в пруду. Ни малейшей связи с убийством лорда Хадденхема совершенным четырнадцать месяцев назад, не прослеживалось! Раздраженный собственным бессилием, Рейсон перечитал сначала досье на убийство, а потом рапорт о краже.

«Карточка с исторической справкой также исчезла».

Историческая справка! Должно быть, в ней говорилось о мошенничестве короля. Удивительно, что однажды на рассвете старика не убили из лука! Кражу золотой табакерки еще как-то можно понять, но зачем же воровать историческую справку? Только если вор страдает помешательством, что мало помогает делу.

Попробуем вывернуть случай наизнанку. Предположим, что вор умен. Это означает, что он украл карточку, чтобы никто не смог прочитать текст. Но многие из гостей уже успели побывать в столовой, положить свой подарок и посмотреть вокруг. Следовательно, вор не хотел, чтобы надпись увидел какой-то конкретный человек – тот, кто еще не успел побывать в столовой. Если это так, то по той же причине украдена и табакерка: ни то ни другое не должно было попасться кому-то на глаза.

Вернемся к убийству. Как ни горько, но табакерка все равно ничего не доказывает. Мистер Стенстоллер отдал ее убитому за обедом. А если бы и не отдал, на убийство это все равно никак бы не повлияло.

Оставим в покое вора и представим того человека, о котором вор думал. Кто-то из поздних гостей должен был войти в столовую, увидеть табакерку или карточку и воскликнуть: «А, табакерка! Боже мой, это же подарок Георга IV! Ну вот все и выяснилось. Теперь мы точно знаем, кто убил Хадденхема!»

Рейсон растерянно провел рукой по волосам и подумал, что подобная досадная путаница всегда случалась, когда он пытался следовать методу дедукции.

Во время ленча кое-что прояснилось.

Кто-то, увидев на столе табакерку, мог сказать: «Ее присутствие здесь опровергает некое заявление, сделанное сразу после убийства».

Единственным, кто сделал такое заявление, был мистер Стенстоллер, и очевидная логика подсказывала, что убил Хадденхема именно он. Стенстоллер входил в число тринадцати посетителей клуба «Варсити», покинувших заведение в определенное время. Он заколол графа зонтиком и сунул ему в карман табакерку… специально для того, чтобы его можно было поймать на лжи!

Рейсон следовал правилу, нередко приносившему результат: за очевидной нелепостью может скрываться правда.

Он отправился в клуб и побеседовал с гардеробщиком, показав тому список тринадцати джентльменов, удалившихся в то самое время.

– Постарайтесь вспомнить, кто из них имел при себе зонт – знаете, такой острый…

– Опять эти острые зонты! – простонал гардеробщик. – Сразу после убийства меня ими замучили! Отвечу вам то же самое, что отвечал всем остальным: зонта ни у кого не было!

– И даже у мистера Стенстоллера?

– И даже у него, – усмехнулся гардеробщик. – У него была шпага.

– Что? – ошеломленно выдохнул Рейсон.

– Шпага, говорю вам! Его друг, сэр Реджинальд Уэстлейк, утром присутствовал на королевском приеме. – И он рассказал обо всем в подробностях. – Выходя отсюда, мистер Стенстоллер едва не споткнулся о ремень. Я слышал, как в холле сэр Реджинальд предложил снять портупею, чтобы не мешала. И произошло это примерно в половине одиннадцатого, если хотите знать.

От изумления Рейсон забыл о табакерке. Шпага! Спустя пару часов инспектор приехал в графство Суррей, вызвал из сада Уэстлейка и, устроившись с баронетом в столовой, попросил разрешения посмотреть шпагу ордена Святого Северелла Антиохийского.

– Чрезвычайно странная просьба. Зачем вам шпага?

– Мы подозреваем, что, когда оружие было не при вас, сэр Реджинальд, его могли использовать в преступных целях.

Уэстлейк снова внимательно рассмотрел удостоверение Рейсона, после чего вышел из комнаты и вскоре вернулся со шпагой.

Доставая клинок из ножен, инспектор уголовной полиции заметил, что лезвие слегка погнуто, и внимательно изучил острие, оказавшееся лишь немногим тоньше наконечника очень дорогого зонта.

– Сэр Реджинальд, в вечер убийства лорда Хадденхема, примерно в половине одиннадцатого, вы, случайно, не передали шпагу мистеру Стенстоллеру?

– Кажется, передал! – Уэстлейк явно забыл о давних событиях, но сейчас начал вспоминать кое-какие подробности. – Да, точно. Передал. В силу особых обстоятельств, не стоящих внимания.

Следовательно, Стенстоллер мог убить Хадденхема. Но убил ли?

Рейсон решил, что пора уходить. Баронет подтвердил рассказ гардеробщика о шпаге, однако само по себе это подтверждение еще ничего не доказывало.

– Что ж, большое спасибо, сэр Реджинальд. Возвращаю вам оружие.

Он сделал пару шагов, но запутался в портупее и сразу же вспомнил рассказ гардеробщика. Почему бы не проверить?

– А мистер Стенстоллер нес шпагу вот так, что все это… хм… болталось?

– Нет-нет, что вы! Я отстегнул ремень, свернул так, что получился небольшой рулон, и отдал ему, а он положил в карман.

– Представляю, как оттопырился карман, – заметил Рейсон, стараясь держаться просто и любезно.

– Без сомнения, ремень доставил определенные неудобства, – терпеливо ответил Уэстлейк. – Помню даже, что мистеру Стенстоллеру пришлось что-то достать из кармана плаща и переложить в нагрудный.

Уэстлейк замялся: явно не хотел открывать новое поле для утомительных расспросов, – но Рейсон моментально вцепился в короткую паузу.

– И что же он достал из кармана пальто, сэр Реджинальд?

– Из кармана пальто Стенстоллер достал золотую табакерку, инспектор Рейсон. Намеревался отдать ее лорду Хадденхему за обедом, но что-то помешало. А если хотите получить подробную информацию о табакерке…

– …то смогу найти ее в книге Кайла «Жизнь Георга IV»! – резко оборвал Рейсон, и Уэстлейк посмотрел на него с некоторым удивлением.

Рейсон тем временем уже сделал окончательный вывод и позволил себе нарушить правила:

– В половине одиннадцатого вы видели табакерку у Стенстоллера в руках, а потом она была обнаружена в кармане убитого Хадденхема. Боюсь, мне придется забрать шпагу: церемониальное оружие потребуется в качестве вещественного доказательства.

– Боже мой! – ошеломленно выдохнул Уэстлейк. – Значит, Стенстоллер узнал, что Хадденхем…

Баронет не договорил. Даже прервав членство в клубе «Терракота», ему не хотелось давать газетам повод упоминать название закрытого заведения.

Убийца-подкаблучник

Глава 1

Дело Криппена пересказывалось множество раз на множестве языков, так что подробности преступления известны даже тем специалистам в области криминальной психологии, которых в 1910 году еще не было на свете. Криппен стал первым убийцей, пойманным с помощью беспроволочного телеграфа, как тогда называлось устройство. Однако сегодня использование технического новшества уже не кажется столь же интересным и значительным, как то обстоятельство, что полиция, адвокат и, наконец, тюремные охранники единодушно назвали преступника приличным человеком и джентльменом скорее в моральном, чем в социальном смысле слова. Тем не менее Криппен спрятал расчлененное тело жены в кухне под половицами.

Альфред Каммартен обладал сходным с Криппеном менталитетом. Убийство, совершенное им в 1934 году, во многом напоминало преступление Криппена. Не зная подробностей дела, Каммартен повторил мелкие промахи своего предшественника, но не совершил главной ошибки – не попытался спастись бегством. В отличие от Криппена, приличного человека и джентльмена, Каммартена вовсе не заботило, что за его грехи пострадает кто-то другой. Моральный изъян заслуживал отдельного наказания.

Существовало и физическое сходство с оригиналом: Каммартен был невысок, с карими глазами навыкате, усами и восковым цветом одутловатого лица.

Больше того, сложившаяся ситуация мало чем отличалась от ситуации четвертьвековой давности. Гертруда Каммартен, подобно Коре Криппен, сумела завоевать уважение и привязанность мужа, несмотря на дурной характер, жадность и абсолютный эгоизм. Пользуясь явным физическим превосходством, Гертруда угнетала супруга, а порой в гневе даже поднимала на него руку. К тридцати семи годам привлекательность ее существенно поблекла, но это было неважно, поскольку молоденькая Изабелла Реддинг всколыхнула в Каммартене вовсе не вожделение, а подавленный отцовский инстинкт.

Как стало известно, происхождение Изабеллы не поддается определению. Кто-то позаботился о поступлении девочки в монастырскую школу, где она приобрела неплохие манеры, а возможно, и кое-какие знания. В двадцать два года Изабелла пришла к Каммартену, чтобы получить место стенографистки при нем, тогда судовом агенте с постоянной клиентурой. Девушка была хорошенькой, понятливой, но на редкость неумелой. Каммартен увидел то, что захотел увидеть: невинную молодую особу, из которой можно вылепить настоящую женщину – такую, какой должна была бы стать его собственная дочь, если бы эта дочь родилась на свет, – поэтому нашел другую секретаршу, а Изабелле поручил наклеивать марки на конверты и время от времени выполнять разные мелкие задания.

В силу собственной глупости (хотя Скотленд-Ярд с этим не согласен) Каммартен пригласил мисс Реддинг провести уикенд в «Лаврах», своем скромном доме на окраине старинного торгового городка Тадхэма, в двадцати милях от Лондона. Больше того: он простодушно предложил супруге взять на себя роль тетушки.

Подчеркнутая холодность Гертруды не помешала Изабелле в 1933 году провести в «Лаврах» еще три уикенда. В последний приезд, в июле, Каммартен повел подопечную на выставку цветов, где представил всем своим знакомым.

Он был глубоко шокирован, когда Гертруда заявила, что не верит ни слову из той нелепицы, которую муж несет относительно ангельской невинности своей молодой сотрудницы. Миссис Каммартен в гневе добавила, что если он в состоянии содержать любовницу, что кажется маловероятным, то должен хотя бы соблюдать приличия и не унижать жену, хвастаясь девчонкой перед соседями. Правда заключалась в том, что Каммартен твердо верил в нелепицу относительно ангельской невинности Изабеллы.

Гертруда не ошиблась, проницательно заподозрив, что муж тратит на девушку немалые деньги. Во-первых, он платил ей жалованье, большая часть которого ложилась на его бизнес бесполезным бременем. Во-вторых, брал на себя и другие расходы – если не на наряды и развлечения, то на специальную диету для укрепления нервной системы, на массаж для излечения от бессонницы и даже на книги для развития ума.

От частого повторения обвинения Гертруды вскоре перестали пугать. К осени 1933 года Каммартен уже успел заметить внешнюю привлекательность энергичной особы, в которой прежде видел лишь духовную дочь. Короче говоря, как-то незаметно Изабелла действительно стала его любовницей. Искушенность мисс Реддинг заставила покровителя пересмотреть версию об ангельской невинности и спросить себя, чем же на самом деле та занималась в период между окончанием монастырской школы и поступлением к нему на службу.

К концу года расходы начали вызывать тревогу. Впрочем, в расточительстве Каммартен винил главным образом себя: время от времени, когда обнаруживал, что Изабелле нужна какая-то вещь, сам выступал инициатором покупки. Так, именно он предложил приобрести новую сумку, не подозревая, что мисс Реддинг закажет экземпляр из крокодиловой кожи стоимостью девять фунтов. Он же заметил, что пора сменить щетку для волос, и подопечная тут же заказала черепаховый туалетный набор. Каммартен бурно восхищался красотой и изяществом гарнитура, но только до той минуты, пока Изабелла не назвала цену: сто гиней.

– Тебя обманули, дорогая! – в ужасе воскликнул Альфред. – В «Харриджес» я видел точно такой же набор всего за пару фунтов.

– Но это настоящий черепаховый гарнитур, милый! – объяснила Изабелла. – Я приобрела его в «Перье», и они обещали забрать покупку обратно под шестьдесят фунтов, если нам вдруг понадобятся деньги. Но раз ты считаешь выбор экстравагантным, завтра же верну в магазин.

К сожалению, Каммартен неудачно уронил один из флаконов с духами, слегка поцарапав стекло и отколов крошечный кусочек изящной черепаховой крышечки. Изабелла так искренне старалась затереть повреждения, чтобы скрыть нанесенный ущерб и вернуть набор в магазин, что растроганный покровитель все-таки отослал чек, при этом с раскаянием сознавая, что ограбил Гертруду.

Отныне он вел двойную жизнь, которую ненавидел всей душой. Чтобы положить конец лицемерию, сентиментальный глупец признался жене в измене. Та с презрением выслушала исповедь и принялась угнетать еще безжалостнее, отчего бедняге стало легче: он презирал себя и чувствовал, что должен понести заслуженное наказание.

В июле 1934 года Изабелла представила обычный повод, истинный или ложный, для немедленного развода и безотлагательной свадьбы. Каммартен обещал поговорить с Гертрудой, но не поговорил, потому что испугался. На протяжении двух безнадежных, отчаянных недель он исправно снабжал Изабеллу разнообразной ложью.

В понедельник, 7 августа, в день банковских каникул, Изабелла взяла инициативу в свои руки и среди дня, в половине третьего, без приглашения явилась в «Лавры» для решительного объяснения с соперницей.

Глава 2

Гертруда провела этот день в Брайтоне в гостях у кузины и вернулась лишь к девяти часам вечера. Шел небольшой дождь, и уже заметно темнело, хотя не настолько, чтобы соседи не могли наблюдать за возвращением миссис Каммартен из-за штор. В некотором смысле они ждали ее возвращения, поскольку прежде успели заметить приезд Изабеллы и даже обсудить подробности ее наряда. Основное внимание привлек шарф цвета фуксии – немодный и кричащий, который в данном случае выглядел эффектно. Не осталась незамеченной и сумка из крокодиловой кожи, которая, по общему мнению, обошлась мистеру Каммартену в круглую сумму. Соседи знали, что Гертруда ездила в Брайтон. Скандал или по меньшей мере громкий разговор казался неизбежным.

«Услышав шаги жены, я вышел в холл и включил свет, – написал впоследствии Каммартен. – Хотел сразу рассказать о случившемся, но, разумеется, должен был хотя бы немного ее подготовить, поэтому в холле произнес что-то банальное – кажется, выразил надежду, что Гертруда хорошо провела день».

– Так и думала, что включишь в холле свет, чтобы изобразить радость по поводу моего возвращения, пусть и фальшивую, – сказала Гертруда. – Но теперь, когда ты тратишь на любовницу так много денег, надо экономить на хозяйственных счетах. Если уж спросил, то скажу, что ездила в Брайтон отнюдь не ради собственного удовольствия, а для того, чтобы посоветоваться с Мейбл. И вот теперь собираюсь последовать совету кузины. Подойди, Альфред, и сядь.

Она привела мужа в маленькую комнату, которую оба называли утренней, потому что имели обыкновение там завтракать. Каммартен покорно сел к столу, понимая, что не сможет завладеть вниманием жены, пока та не выскажется окончательно.

– Мейбл считает меня малодушной дурочкой, потому что я мирюсь с унизительным положением. И она права. Одно из двух, Альфред: или ты увольняешь девицу с работы и порываешь отношения, или я с тобой развожусь.

«После всего, что произошло, слова Гертруды до такой степени удивили, что я смотрел на нее молча, как последний болван».

– Можешь не притворяться, что развод разобьет тебе сердце, Альфред. Не сомневаюсь, что ты будешь только рад покончить с нашим браком после той клоунады, в которую его превратил, но Мейбл утверждает, что судья обяжет тебя выплачивать мне не меньше трети дохода, если не половину. Полагаю, это приведет тебя в чувство. Кстати, Альфред, чья это сумка в углу, возле ведерка для угля?

«Как только Гертруда увидела сумку, стало ясно, что скоро она сама все поймет. Поэтому я не пытался выбирать выражения, а просто ответил на вопрос».

– Это сумка Изабеллы, – сказал Каммартен.

– Значит, эта ужасная женщина здесь была! По твоему коварному поведению я сразу заподозрила неладное. Когда она ушла?

– Не ушла. Она в гостиной.

– Сейчас немедленно уйдет. Я ее выгоню.

– Не выгонишь, – возразил Каммартен. – Я запер дверь и спрятал ключ.

Слова прозвучали так страшно, что Гертруда на миг застыла, а потом, опрокинув вазу с цветами, перегнулась через стол и схватила мужа за лацканы пиджака.

– Что ты хочешь этим сказать, Альфред? Ну же, говори! Давай!

– Она мертва, – ответил Каммартен. – Я ее убил.

– Ооо! – послышался долгий тихий стон. – Подумать только: этот кошмар случился со мной! Ах, господи! Чем же я заслужила такое наказание?!

Характерно, что Гертруду заботили исключительно собственные обстоятельства и их изменение под влиянием совершенного преступления. Она упала на стол, уткнулась лицом в согнутую руку и разрыдалась. Реакция оказалась столь бурной, что виновник страданий подошел и попытался утешить.

– Довольно, довольно, дорогая! – похлопал он жену по плечу. – Не принимай так близко к сердцу, Герт! Все равно уже ничего не исправить. Что поделаешь: порой что-то вдруг идет не так. Случается. Перестань, а не то заболеешь!

Спустя некоторое время она нашла силы заговорить, хотя слова с трудом прорывались сквозь конвульсивные рыдания:

– Когда ты на мне женился, мне было двадцать четыре года. А сейчас тридцать семь. Лучшие годы жизни достались тебе. Я постаралась смириться с твоим желанием завести роман с молодой женщиной, хотя невозможно описать, каких мучений мне это стоило. И все же я верила, что даже в старости ты обо мне позаботишься.

– Тридцать семь лет – это вовсе не старость, дорогая. Успокойся, пожалуйста, потому что, прежде чем меня арестуют, надо решить практические вопросы.

Слова привлекли внимание, и слезы тут же высохли.

– У тебя ведь нет денег помимо бизнеса, правда?

– Правда. Боюсь, что крупной суммы ты не получишь. Бизнес основан преимущественно на личных связях.

– Я даже не смогу вернуться к профессии сиделки. После такого позора никто меня не наймет! – Воображение все еще отказывалось смириться с катастрофой. – Ты уверен, что убил, Альфред? Уверен, что она не притворяется? Не представляю, что ты способен кого-то прикончить без револьвера, а его у тебя нет.

– Убил наверняка! Изабелла требовала, чтобы я развелся с тобой и женился на ней. Даже если она говорила правду о своем положении, есть основания подозревать, что, помимо меня, у нее были другие мужчины. Одного, например, она называла Лен, и я даже его видел: здоровый парень испанской внешности.

– Разве за это стоило убивать, Альфред?

– Подожди, дай договорить! Изабелла приехала сюда без приглашения, чтобы разобраться с тобой. А когда вдруг заявила, что ничего тебе не скажет и не будет требовать развода, если получит тысячу фунтов, я не на шутку разозлился. Она попыталась умилостивить меня физической близостью. Самой настоящей физической близостью! Кажется, я и впрямь немного смягчился, но потом разозлился еще больше, потому что позволил такой женщине мной командовать. Схватил за шею – сейчас уже даже не помню, как именно, – и она притворилась, что сопротивляется. Внезапно в голову пришла мысль, что если надавить на подбородок, то шея сломается, потому что получится что-то вроде рычага. И тогда больше всего на свете мне захотелось это сделать. И я сделал. Вот и все!

– Не верю, что ты действительно способен на убийство! – Гертруда решительно отказывалась смотреть правде в глаза. – Дай ключ!

В одиночестве она вошла в гостиную, а вскоре вернулась с шарфом цвета фуксии в руках. Медицинское образование спасло ее от нормальной реакции.

– Все верно. Не думала, что ты способен это сделать, но оказалось, способен. – Она немного помолчала и продолжила: – Принесла шарф, потому что ты по рассеянности бросишь его на виду, так же как бросил сумку. Лучше спрячь их в одно место. Соседи наверняка заметили такую яркую вещь. Надо проверить, не осталось ли в доме еще чего-нибудь.

– Какой смысл, Герт? Как только уйдешь, я сразу позвоню в полицию.

– Трудно придумать поступок малодушнее! – Жалость к себе моментально утонула в ярости. – Готов сдаться, даже не шевельнув пальцем ради собственного спасения? И при этом называешь себя мужчиной!

– Во всяком случае, принимаю все, что меня ждет, без жалоб и визга!

– Точнее, принимаешь то, что ждет меня! – выкрикнула Гертруда. – Готов вышвырнуть в сточную канаву и заставить носить клеймо жены убийцы, а сам в это время думаешь только о собственной храбрости!

– Но что же я могу сделать? Убегать бесполезно!

– Если иметь на плечах голову, то ничего не стоит избавиться от трупа. Надеюсь, умеешь пользоваться лопатой? Кто догадается, что она не убежала с кем-нибудь, у кого больше денег, чем у тебя? До таких женщин никому нет дела!

Каммартен собирался сдаться в полицию, потому что не представлял, как можно поступить иначе. И вот Гертруда подала мысль о спасении. В течение тринадцати лет он жил под каблуком. Всякий раз, когда муж совершал опрометчивый поступок, жена сначала смешивала его с грязью, а потом наводила порядок. То же самое происходило и сейчас, хотя и в более значительных масштабах.

– А если что-нибудь пойдет не так? – возразил Каммартен, ожидая убедительного довода, который не замедлил явиться.

– Все будет в порядке, если последуешь совету и поступишь правильно. Надо было бы заставить тебя самому разбираться, потому что вряд ли тебе хочется, чтобы я рисковала, впутываясь в опасное дело. Но о себе я не беспокоюсь: никто не видел, как я вечером возвращалась домой? Хорошо, что не стала ждать местный поезд и приехала на автобусе. На углу, кроме меня, никто не вышел, да и вокруг не было ни души, потому что шел дождь. Поеду в Илинг и проведу ночь у мамы. Если кто-нибудь спросит, где я, объяснишь, что отправилась туда прямиком из Брайтона, не заходя домой. Можешь добавить, что мама заболела и нуждается в уходе. Когда все успокоится, вернусь.

– Хочешь сказать, что будем жить как прежде, словно ничего не случилось? – с трепетом уточнил Каммартен.

– Во всяком случае, я готова начать заново, чтобы сделать тебя счастливым, Альфред! Особенно теперь, когда ты получил хороший урок.

Однако Гертруда не забыла себя обезопасить и уже через несколько минут предложила план, согласно которому риск доставался исключительно Каммартену. Заставив мужа повторить приказ, добавила:

– Сейчас я незаметно проберусь в гараж и сяду в машину. Соседи услышат звук мотора. Если потом кто-нибудь начнет задавать вопросы, что маловероятно, не забудь ответить, что отвез гостью обратно в Лондон. А если кому-нибудь захочется поговорить со мной, пусть звонят маме.

Глава 3

Получив четкий план действий, Каммартен немного успокоился и, быстро доехав до Лондона, в Холборне высадил Гертруду возле станции метро, чтобы она могла отправиться в Илинг, к матери. Сам же поехал дальше, в небольшую квартирку, расположенную в одном из неказистых кварталов Блумсбери. Консьержа в доме не было, потому что жильцы рассматривали отсутствие надзора как преимущество. Каммартен дождался удобного момента и вышел из машины. Больше всего его заботило, чтобы никто не заметил, что он приехал один.

Квартира состояла из просторной комнаты с двумя нишами, отгороженными шторами, и выглядела чистой, но в то же время заставленной вещами. Три больших веера на стенах и дорогое, ручной работы, покрывало на тахте создавали подобие артистической атмосферы. Во всем остальном это была самая обычная однокомнатная квартира.

Торопливо выполняя указания Гертруды, Каммартен отыскал чемодан Изабеллы и положил в него ночную рубашку и другие предметы первой необходимости, а потом то, что жена объединила емким выражением «все подаренные тобой дорогие мелочи». Черепаховый набор был, несомненно, дорогим, но не соответствовал понятию «мелочь», так как включал восемь предметов, в том числе и пару флаконов духов. Он занял две трети чемодана и не оставил места для других вещей.

Шарф цвета фуксии Каммартен нарочито небрежно бросил на складной стол, сумку из крокодиловой кожи, опустошенную еще в «Лаврах», положил на пол возле плиты, как будто девушка специально ее оставила, забрав с собой содержимое.

К полуночи он вернулся в «Лавры», принес из гаража инструменты, а из сарая захватил лопату и вилы. Перетащив из утренней комнаты стол и стулья в холл, Каммартен свернул ковер и поднял несколько половиц.

Начальный этап работы особых усилий не потребовал и к часу ночи был закончен. Под лагами, державшими половицы, Каммартен надеялся найти мягкую землю, однако обнаружил строительный мусор, распределенный ровным слоем толщиной дюймов восемнадцать. Уборка оказалась исключительно сложной: работать пришлось очень медленно, потому что при каждом движении мусор издавал шум. Нервы быстро сдали: ворочая лопатой, Каммартен не думал об угрозе разоблачения, зато во время частых перерывов ему то и дело чудилось, что по садовой дорожке кто-то идет. Приходилось вылезать из ямы и прислушиваться, чтобы успокоиться и убедиться в безопасности.

Расчистить необходимое пространство удалось только к половине четвертого. Изрядно устав, Каммартен вышел в кухню и выпил чаю, а когда вернулся к работе, понял, что сил может не хватить. Хотя дом был построен прежде, чем начали использовать цемент, фундамент оказался прочным, а земля сухой и очень жесткой.

Через час удары лома стали совсем слабыми, а к шести утра Каммартен напоминал боксера, продержавшегося на ногах не меньше двадцати раундов подряд: руки не слушались, колени подкашивались. С огромным трудом он выбрался из ямы, рухнул на пол здесь же, в утренней комнате, и, пытаясь восстановить дыхание, осознал, что к восьми, к приходу домработницы Бесси, ни за что не успеет перенести Изабеллу из гостиной и навести порядок. Если попытаться спрятать тело и не закончить работу, результат окажется катастрофическим, так что лучше уж просто оставить его в гостиной.

Каммартен двигался настолько медленно, что, когда наконец вернул на место половицы и, с трудом соображая, расстелил ковер, часы пробили половину восьмого утра.

Он поднялся к себе, умылся и на минуту лег в кровать, чтобы смять постельное белье, а потом постарался побриться, как делал это изо дня в день, и, услышав, что пришла Бесси, в халате спустился ей навстречу.

Дверь в гостиную со вчерашнего дня оставалась запертой, как и выходившее в сад французское окно с опущенными жалюзи. Чтобы, как обещала Гертруда, все уладилось само собой, нужно было лишь сохранить способность думать.

– Миссис Каммартен уехала навестить заболевшую матушку, – сказал хозяин горничной. – Приготовьте мне завтрак, а потом можете отправляться домой.

– Хорошо, сэр. – Бесси не слишком обрадовалась, так как знала, что после субботы, воскресенья и банковских каникул скопилось немало пыли, которую рано или поздно придется убирать. – Но перед уходом я бы все-таки навела порядок в гостиной.

– Ничего не получится, – последовал категоричный ответ. – Дверь заперта, а ключ, судя по всему, миссис Каммартен забрала с собой.

– Выход есть, – успокоила горничная. – К замку гостиной подходит ключ от утренней комнаты.

Самой важной в этот момент казалась задача сохранить на плечах голову. Но какой толк от головы, не способной быстро реагировать и ловко соображать?

– Нет-нет, не стоит, Бесси, – возразил Каммартен и совсем некстати добавил: – Вчера, прежде чем уехать, жена начала протирать сервиз, однако поспешила на поезд, не успев довести работу до конца, и оставила часть посуды на полу. Заперла комнату и попросила не открывать до ее возвращения.

Бесси пошла в кухню, но успела услышать, как хозяин вынул ключи из дверей утренней комнаты и столовой, и, почувствовав неладное, спустилась в сад, чтобы попытаться заглянуть в гостиную через щель в жалюзи. К сожалению, ничего, кроме уголка диванной подушки, почему-то лежавшей на полу, увидеть ей не удалось.

Вместо того чтобы, как обычно, в девять пятнадцать уехать на работу, Каммартен остался в утренней комнате, чтобы горничная все-таки не затеяла там уборку. Бесси ушла в десять и отправилась в расположенный через дорогу дом под названием «Кедры», чтобы рассказать работавшей у миссис Эвершед приятельнице о запертой гостиной и вздоре насчет разбросанного по полу сервиза.

В одиннадцать, когда Каммартен дремал в кресле, миссис Эвершед постучала в дверь.

– Простите, что побеспокоила, мистер Каммартен: не думала, что вы дома. Можно поговорить с Гертрудой, если, конечно, она не очень занята?

– К сожалению, жена уехала в Илинг, к больной матери. Когда вернется, неизвестно. Не думаю, что с тещей случилось что-то серьезное, но доктор рекомендовал постельный режим.

Миссис Эвершед произнесла положенные в таких случаях банальности, а потом осведомилась:

– Гертруда ничего не просила передать мне насчет четверга? Обещала принять решение к вечеру понедельника.

– Я не видел ее со вчерашнего утра, – уверенно ответил Каммартен.

– О! – воскликнула миссис Эвершед, среди прочих соседей с интересом наблюдавшая из-за шторы за возвращением Гертруды. – А я-то думала, что она вернулась домой вчера вечером.

– Собиралась вернуться, но не смогла. По пути из Брайтона заехала в Илинг, а оттуда позвонила и сообщила, что вынуждена задержаться.

Приятельница горничной Бесси уже пересказала хозяйке историю о запертой гостиной, а миссис Эвершед понесла весть дальше. За оставшиеся до полудня сорок минут к Гертруде пришли еще две соседки и выслушали то же самое объяснение.

Днем Каммартена никто не беспокоил, и до девяти вечера он спокойно проспал в кресле, а в полночь вернулся в утреннюю комнату и, разумно распределяя силы, к четырем утра полностью закончил работу. Останки Изабеллы, содержимое крокодиловой сумки и привезенный из квартиры чемодан были надежно захоронены на глубине четырех футов, под слоем мусора толщиной восемнадцать дюймов. Половицы, ковер и мебель вернулись на свои места.

Чтобы придать выдуманной истории некое правдоподобие, в гостиной были извлечены из буфета и расставлены посреди комнаты фарфоровые чашки и блюдца. Каммартен принял ванну, лег в постель и крепко проспал до той минуты, пока его не разбудила все та же Бесси.

За завтраком он не переставал удивляться собственной свежести и с гордостью думал, что силен и вынослив, как конь. Убийство Изабеллы Реддинг уже казалось трагической случайностью, о которой следовало немедленно забыть. Моральный долг связывал его с Гертрудой, и пока удавалось успешно справляться с обязательствами.

Придя в офис, Каммартен решил позвонить жене и сообщить, что путь свободен, но не успел дотянуться до телефона, как появилась секретарша.

– Доброе утро, мисс Кайл. Мисс Реддинг уже заходила, чтобы забрать вещи?

– Я не видела мисс Реддинг с пятницы, – ответила секретарша с некоторым высокомерием. – А вещи ее все еще здесь.

– В понедельник она заглянула ко мне домой и заявила, что больше не будет у нас работать. Боюсь, ее деятельность в нашем офисе не была особенно успешной.

Мисс Кайл, в полной мере осведомленная об интимных отношениях хозяина с Изабеллой, благоразумно промолчала.

Разобравшись с почтой, Каммартен позвонил в Илинг, в квартиру тещи, однако ответа не получил, поэтому повторил попытку перед ленчем, а потом сразу после перерыва. Встревоженный не на шутку, он набрал номер консьержа и узнал, что миссис Массел – именно так звали матушку Гертруды – уехала на уикенд и до сих пор не вернулась, так что в квартире никого нет.

– А миссис Каммартен – моя жена – к вам не обращалась?

– Нет, сэр, со времени отъезда миссис Массел в прошлую пятницу ее никто не спрашивал.

Каммартен положил трубку и глубоко задумался.

Куда же пропала Гертруда?

Глава 4

Этот же вопрос задавали и другие, включая саму миссис Массел. Возвращаясь с проведенного в Солсбери длинного уикенда, почтенная леди заехала в Тадхэм, чтобы поболтать с дочерью, однако явилась уже после ухода Бесси и не смогла попасть в дом. Миссис Эвершед наблюдала за происходящим из окна «Кедров», и когда появился сам Каммартен, перед домом состоялось объяснение…

– Гертруда сказала мне по телефону, что из Брайтона собирается заехать к вам, – упрямо гнул свое зять.

– Но этого не может быть: она знала, что я намерена провести выходные в Солсбери! – возразила теща.

– Я лишь повторил то, что она сказала мне!

Миссис Массел взяла зятя под руку и повела по дорожке в глубину сада, подальше от соседских глаз.

– Ты наврал все это потому, что сплетница Эвершед подглядывала и подслушивала? А теперь отвечай: где Гертруда?

– Не знаю! И это самое ужасное! – воскликнул Каммартен, раздраженный до глубины души.

– Когда ты видел ее в последний раз?

– В понедельник утром, когда она собиралась к Мейбл, – ответил Каммартен и на всякий случай уточнил: – По крайней мере, так она мне сказала.

В голосе миссис Массел зазвучал металл, а взгляд стал враждебным.

– Послушай, Альфред, не пытайся намекнуть, что она убежала с любовником. Гертруда совсем не такая. Да ей и незачем убегать, когда можно без труда с тобой развестись… Да-да, мне отлично обо всем известно, хотя, возможно, ты думал иначе. Если моя дочь исчезла, значит, что-то случилось: возможно, потеряла память, как те люди, о которых каждый вечер сообщают по радио. А что, если попала под машину или даже убита? Впрочем, судя по всему, тебя это совсем не волнует!

Каммартен горько рассмеялся, чем еще больше рассердил тещу.

– При всем твоем безразличии учти: если с ней что-то произошло, тебе не поздоровится!

– Но что же я могу сделать?

– Например, немедленно отправиться вместе со мной в полицию. Пусть объявят розыск!

– Бесполезно, – мрачно отозвался Каммартен. – Полиция не примет заявление.

– В таком случае я пойду одна! – решительно заявила миссис Массел и удалилась.

Глава 5

В деле Криппена очень похожая ложь была разоблачена через несколько дней после убийства. В деле Каммартена прошло шесть месяцев, прежде чем полиция смогла сделать первые шаги. При этом у Криппена не было ни тещи, ни домашней прислуги.

За домработницей миссис Эвершед, с которой поделилась сомнениями Бесси, ухаживал молодой констебль. Девушка передала ему и рассказ приятельницы, и комментарий хозяйки. Сделала она это исключительно для того, чтобы развлечь молодого человека, а вовсе не с целью поставить в известность полицию. Несмотря на запертую гостиную, об убийстве еще никто не думал, однако появление миссис Массел мгновенно нарушило равновесие. После того как решительная дама была замечена на пороге отделения полиции, вряд ли в городке остался хоть один человек, кто не верил, что Каммартен убил жену. В гостиных, в магазинах, в местном теннисном клубе активно обсуждалось дело Криппена. Представителям молодого поколения не оставалось ничего иного, как делать вид, что они впервые слышат историю, которую успели выучить едва ли не наизусть.

Если полиция еще не пришла к выводу об убийстве миссис Каммартен, то определенно сочла версию достойной внимания. К половине десятого, когда суперинтендант Хойлок вошел в «Лавры», он уже успел ознакомиться со всеми источниками, выяснить все доступные факты и отметить малейшие подробности, вплоть до шарфа цвета фуксии и крокодиловой сумки. Страж порядка объяснил супругу пропавшей дамы, что, прежде чем просить Би-би-си объявить розыск, необходимо получить подтверждение заявления миссис Массел.

Каммартен пригласил офицера в столовую, которой в обычной жизни пользовались редко, выслушал заявление тещи и кивком подтвердил каждый пункт, мысленно опасаясь, что, услышав по радио собственное имя, Гертруда очень рассердится.

– Когда вы в последний раз видели миссис Каммартен?

– Утром в понедельник, до ее отъезда в Брайтон.

Суперинтендант Хойлок сложил листок с заявлением и убрал в карман.

– Мистер Каммартен, соседи заметили, что ваша жена вернулась домой в понедельник вечером, около девяти.

До Каммартена еще не дошло, что ему угрожает опасность более серьезная, чем гнев супруги. В эту минуту он выглядел явно рассерженным.

– Гертруда сама виновата в том, что не сказала мне, куда поедет! – выпалил он не подумав.

Теперь ему пришлось признать, что жена вернулась в понедельник вечером. Раздражение подстегнуло находчивость: нужно было как-то пристраивать к делу придуманную Гертрудой историю.

– Лучше расскажу все с самого начала, суперинтендант. Днем к нам в гости приехала молодая особа, которая служит в моем офисе, некая мисс Изабелла Реддинг. Она бывала здесь и прежде, по уикендам, так что относилась к нам почти по-родственному, но в последнее время жена начала ревновать, и жизнь стала… не особенно приятной. Изабелла приехала, чтобы выяснить отношения, и дождалась возвращения жены. Слово за слово, и ссора незаметно разгорелась. Как только все немного успокоились, я отвез девушку домой, а когда вернулся – должно быть, около полуночи, – жены уже не было. На следующее утро соседи начали спрашивать, где она. Рассказывать им историю, которую только что сообщил вам, я не собирался: боюсь, мне бы здорово от нее досталось, а потому ответил первое, что пришло в голову.

Версия показалась Хойлоку вполне правдоподобной, так как объясняла все уже известные ему факты за одним исключением.

– Как бы там ни было, мистер Каммартен, вы дали людям повод для разговоров. Поговаривают даже, что в гостиной у вас происходит что-то странное…

– Должно быть, этот слух распустила Бесси, наша прислуга, – не смутился Каммартен. – Видите ли, в понедельник утром, сразу после завтрака и перед отъездом в Брайтон, жена решила протереть фарфор…

– Да-да, об этом я кое-что слышал, – перебил Хойлок. – Думаю, не причиню вреда, если загляну в комнату.

Каммартен достал из кармана связку ключей и отпер дверь. Суперинтендант увидел опущенные жалюзи, расставленный на ковре сервиз и лежавшую на полу, возле окна, подушку и покачал головой:

– Да, любят у нас присочинить! Вот что мы сделаем. Если к утру ничего не прояснится, дадим объявление на Би-би-си. Потеря памяти случается, особенно у женщин в расстроенных чувствах. До свидания, мистер Каммартен. Не беспокойтесь! Скоро положим конец сплетням и домыслам!

Сплетням? О чем же все говорят?

Ах да, конечно! Можно было не сомневаться, что люди говорят, будто он убил Гертруду!

А куда в таком случае спрятал тело?

Закопал под половицами?

Глава 6

В четверг, когда Каммартен собирался уйти из офиса на ленч, появился Хойлок в гражданской одежде и заявил:

– Мне кажется, в поисках вашей жены могла бы помочь мисс Реддинг. Могу я с ней поговорить?

Каммартен повторил легенду про увольнение Изабеллы и порадовался, когда Хойлок спросил ее домашний адрес, потому что намеревался «обнаружить» шарф цвета фуксии и сумку из крокодиловой кожи.

– Квартиру найти нелегко; будет куда проще, если я сам вас туда отвезу.

Возле двери Хойлок, указав на три запечатанные бутылки молока, сказал:

– Вторник, среда и сегодняшнее утро! – Постучав в дверь, заключил: – Похоже, ответа мы не дождемся.

Каммартен дал понять, что вовсе не удивлен, и добавил:

– У меня есть ключ – ей так хотелось.

Войдя в квартиру, суперинтендант оправдал ожидания Каммартена и сразу обратил внимание на предусмотрительно оставленный на раскладном столе шарф цвета фуксии.

– Это тот самый шарф, в котором мисс Реддинг появилась у вас дома в понедельник?

– Позвольте взглянуть! Да, точно: тот самый.

Внимание Хойлока переключилось на крокодиловую сумку возле плиты.

– Странно, что она не взяла сумку с собой!

– Это ведь не единственная ее сумка. – Каммартен показал, что внутри пусто. – Наверное, просто переложила деньги и все остальное в другую.

– Итак, мисс Реддинг тоже исчезла! – констатировал Хойлок. – Признаюсь, совпадение чрезвычайно странное!

– Да какое совпадение! – поспешил возразить Каммартен. – В понедельник вечером, когда подвозил Изабеллу до дома, она обмолвилась, что собирается переселиться к своему парню.

– Вот так сразу? Даже не предупредив его?

– Честно говоря, я и сам был удивлен, – пожал плечами Каммартен. – Начала собирать вещи еще при мне, но я решил, что это так, для вида.

– А как зовут парня?

– Фамилии не знаю – Изабелла упоминала только имя: Лен. Я видел его лишь однажды, да и то мельком: высокий мужчина, темноволосый, с густыми бровями и бакенбардами. Похож на испанца. Такой типаж нравится женщинам. Возможно, профессиональный танцор или что-то в этом роде.

Хойлок записал это в блокнот, потом открыл платяной шкаф, выдвинул ящики комода. Каммартен хотел услышать вопрос, не пропало ли чего с туалетного столика, однако суперинтендант не оправдал его ожиданий, задумчиво заметив:

– А она не много с собой взяла!

– В чемодане почти не оставалось места, – пояснил Каммартен. – Дело в том, что Изабелла взяла с собой весь туалетный набор: расчески, щетки для волос, флаконы духов – восемь предметов. Я видел, как она все это укладывала.

– Что? Собирать хлам, когда в распоряжении всего один чемодан? Разве нельзя взять мелочи потом, когда приедет за одеждой и мебелью?

– Это очень ценный набор, – уточнил Каммартен. – Я знаю, потому что сам его подарил – разумеется, с ведома жены! Натуральный черепаховый. Заплатил в «Перье» сто гиней.

– Сто гиней! – изумленно повторил Хойлок и сделал очередную запись в блокноте.

Каммартен подумал, что все идет идеально, хотя и не понял, с какой стати Хойлок проявляет повышенный интерес к перемещениям Изабеллы.

– Мисс Реддинг наверняка вернется через несколько дней, чтобы забрать оставшиеся вещи. Вы полагаете, офицер, что они с моей женой уехали куда-то вместе?

– Я этого не говорил, однако должен вас поставить в известность: если миссис Каммартен не найдется после обращения по радио, нам придется объявить эту девушку в розыск.

Суперинтендант вернулся в Тадхэм, чтобы составить подробный отчет, а Каммартен провел остаток дня в своем офисе, размышляя, что все-таки могло приключиться с Гертрудой.

Тем же вечером, после девятичасовых «Новостей», имя миссис Каммартен прозвучало на всю страну в списке граждан, ушедших из дома в неизвестном направлении, предположительно в результате потери памяти.

Ожидая возвращения жены, Каммартен не ложился до полуночи. Ему и в голову не пришло, что ее отсутствие может объясняться сугубо эгоистическими соображениями. Ради самоуспокоения он решил принять версию потери памяти. Кто-то сказал, что после объявления по радио таких людей всегда находят, – конечно, если они живы. Не составляло труда представить, что произойдет, если в ближайшие дни поиски не увенчаются успехом.

Глава 7

На следующее утро, войдя в офис, Каммартен увидел, что мисс Кайл беседует с незнакомым молодым человеком.

– Мистер Каммартен, – объявила секретарша, – этот джентльмен к вам, из Скотленд-Ярда.

Каммартен нашел в себе силы поздороваться, однако больше минуты не мог вникнуть в суть его слов.

– …в пансионе, в западном Кенсингтоне, мистер Каммартен. Такси довезет за двадцать минут. Если леди действительно окажется миссис Каммартен, я немедленно поставлю в известность Би-би-си.

Леди действительно оказалась миссис Каммартен. Выяснилось, что ее взяла в плен хозяйка пансиона, которая сразу заподозрила неладное, так как вместо оплаты посетительница внесла залог в виде собственного небольшого багажа.

Гертруде хватило ума заявить молодому человеку в штатском, что после отъезда из Брайтона в понедельник она ничего не помнит. Пока сотрудник Скотленд-Ярда составлял сообщение для Би-би-си, Каммартен по телефону дал телеграмму суперинтенданту Хойлоку.

По дороге на станцию, едва сев в такси и оставшись с мужем наедине, Гертруда спросила:

– Все в порядке, Альфред?

– Абсолютно! Но если бы тебя не нашли, было бы ужасно. Скажи, у тебя действительно случился провал памяти?

– Разумеется, нет! В поезде я внезапно вспомнила, что мама уехала в Солсбери. Позвонить тебе побоялась – мало ли что. Подумала, что сейчас самое безопасное – держаться в стороне. Вот только деньги закончились. Вчера даже попыталась незаметно перехватить тебя в метро.

Каммартен не обратил внимания на полное безразличие к его судьбе и ограничился сдержанным ворчанием:

– Вчера все вокруг думали, что я тебя убил. Еще день-другой…

– Возможно, это стало бы лучшим выходом! – воскликнула жена.

В поезде, где рядом никого не оказалось, Каммартен подробно отчитался в своих действиях и очень удивился раздражению Гертруды по поводу запертой двери гостиной и расставленного на полу сервиза.

– Можно подумать, кто-то поверит, что я настолько глупа! Зачем было ставить фарфор на пол?

– Ничего другого не пришло в голову.

– Чем меньше ты будешь обо всем этом думать, тем лучше. А я притворюсь, что все забыла: с провалом в памяти они ничего не смогут сделать.

Соседи и не пытались ничего делать. Авторитет Би-би-си чудесным образом заставил всех поверить во внезапную потерю памяти. Интерес полиции угас сам собой после благополучного возвращения миссис Каммартен. Спустя неделю городок забыл о глубоком разочаровании, которое испытал, когда грандиозный скандал, которого все с нетерпением ждали, так и не разразился.

Месяц спустя по заявлению хозяина квартиры, которую снимала Изабелла, был наложен арест на ее имущество за неуплату. Портниха также обратилась с жалобой на заказчицу, что та попросила кредит в сорок фунтов и пропала. После безуспешных поисков полиция Блумсбери официально объявила об исчезновении мисс Реддинг. Старший инспектор Хойлок вспомнил имя и отправил в Скотленд-Ярд копию своего рапорта.

– Обычная история! – проворчал дежурный инспектор. – Вечно эти легкомысленные девчонки куда-нибудь запропастятся, а мы их ищи. Сама найдется… или не найдется!

С этими словами он бросил рапорт в корзину, содержимое которой предназначалось для департамента нераскрытых дел.

Каммартены тем временем зажили по-прежнему, спокойно и размеренно. Не обладая ни безупречной логикой, ни глубоким знанием законов, они в общих чертах догадывались, что, прежде чем начать копаться в чьем-то саду или поднимать в доме половицы, полиции придется представить судье доказательства преступного сокрытия трупа, а в настоящее время они отсутствуют.

Глава 8

В мае 1935 года Каммартены поехали в Брайтон с намерением погостить пару недель у Мейбл, кузины Гертруды. В их отсутствие некто Леонард Ханлин – высокий, темноволосый, известный своими роскошными бакенбардами красавец и по совместительству негодяй – был обвинен богатой старой девой в краже автомобиля и прочих мошеннических действиях.

Защита утверждала, что машина, наряду с дорогими вещами и крупными денежными суммами, была получена в подарок. Доводы выглядели убедительными. Полиция выяснила, что обвиняемый – профессиональный аферист и на его счету немало ограбленных одиноких женщин, и начала расследование. При досмотре его квартиры было обнаружено множество ценных вещей, в том числе красивый и явно дорогой туалетный набор из восьми предметов, сделанный из натурального черепахового панциря.

В ответ на вопрос старшего инспектора уголовной полиции Карслейка о происхождении набора Ханлин самодовольно ухмыльнулся:

– Думаете, эти вещи не мои? Да, на сей раз вы правы: набор отдала мне подружка, Изабелла Реддинг. – К имени он добавил и адрес квартиры.

Один из подчиненных Карслейка отправился в Блумсбери, чтобы проверить информацию, и со смущением узнал, что еще в сентябре Скотленд-Ярд объявил о пропаже данной особы.

Инспектору уголовной полиции Рейсону отправили служебную записку с просьбой пролить свет на принадлежность черепахового туалетного набора. Обнаружив упоминание в рапорте о суперинтенданте Хойлоке, Рейсон навестил отпущенного под расписку Ханлина, чтобы взглянуть на гарнитур собственными глазами.

– Когда ты его позаимствовал, Лен?

– Изабелла одолжила мне набор, чтобы я его заложил, и было это двадцатого июля прошлого года. Если проверите документы, то увидите, что тогда меня оштрафовали на сорок фунтов за небольшое происшествие на Пикадилли. В «Перье», где эта штука была куплена, обещали в любой момент дать за нее шестьдесят фунтов, но у одного из флаконов оказался отбит уголок: тот болван, который подарил набор, сам же его и уронил. Вот посмотрите. Поэтому магазин заплатил только сорок пять фунтов.

– Хорошая сказка, старик, – похвалил Рейсон. – Но лучше расскажи ее кому-нибудь другому. Тебе известно, откуда у Изабеллы этот набор?

– Да. От одного маленького чудака с бледным одутловатым лицом по фамилии Каммартен. Вы давно служите в должности инспектора уголовной полиции, мистер Рейсон?

– Двадцатого июля, говоришь? – Рейсон пропустил вопрос мимо ушей. – В таком случае не упади в обморок! Вечером седьмого августа, в понедельник, мистер Каммартен собственными глазами видел, как Изабелла укладывала черепаховый набор в чемодан.

– Ничего подобного. Ему показалось. Слушайте! Я знал, что не смогу быстро выкупить эту штуку и бледнолицый заметит ее отсутствие, поэтому мы пошли в «Харриджес» и заплатили тридцать семь шиллингов шесть пенсов за набор, который маленький болван ни за что не отличил бы от настоящего. А настоящий я выкупил только через месяц. Если хотите, можете проверить.

– Грандиозно, Лен. И где же мне найти твою подружку, чтобы проверить?

– Если бы я знал! Такая хорошая девочка!

– Настолько хорошая, что даже не беспокоит тебя вопросами о своем черепаховом наборе?

– Понятия не имею, почему она не появляется! – Ханлин нахмурился. – Может, не хочет брать в долю? Она ездила домой к бледнолицему и его жене, чтобы потребовать развода. Прием рискованный, но иногда работает. Собиралась выбить тысячу отступных. Наверное, получила деньги и не захотела делиться. Другой причины не вижу.

В «Перье» Рейсон выяснил, что Ханлин сказал правду как о покупке черепахового набора, так и о его закладе. Таким образом, история о подделке для обмана Каммартена тоже заслуживала доверия, однако казалась бессмысленной.

Если девушка убегала второпях, с одним чемоданом, то вряд ли стала бы заталкивать в него восемь ничего не стоящих вещиц. Даже если хотела показать Каммартену, что берет их с собой, все равно выложила бы, как только тот уйдет из квартиры. Хм! Может, Хойлок перепутал факты?

Приехав в Тадхэм, Рейсон быстро понял, что суперинтендант ничего не перепутал, и даже услышал всю историю целиком, включая пассаж о запертой гостиной и фарфоровом сервизе на полу.

– Значит, весь вторник комната оставалась под замком? И большую часть среды? И даже жалюзи на окнах были опущены?

Хойлок подтвердил, и Рейсон спросил адрес Бесси. С трудом он убедил девушку показать сервиз, состоявший, как оказалось, всего из двенадцати небольших предметов, а на обратном пути в Лондон попытался подвести кое-какие итоги.

Оставалось проверить, действительно ли мисс Реддинг шантажировала Каммартена, требуя тысячу фунтов. Хм! Самый простой способ – спросить у него самого.

Глава 9

Два дня спустя, вернувшись из Брайтона и выйдя из поезда на вокзале Виктория, супруги Каммартен с удивлением увидели встречавшую их горничную Бесси в компании с незнакомым мужчиной, который вежливо представился как инспектор уголовной полиции Рейсон и рассыпался в извинениях:

– Искренне сожалею, что приходится так бесцеремонно на вас набрасываться, мистер Каммартен, и надеюсь, что миссис Каммартен меня простит. Хочу поговорить о деле Леонарда Ханлина – думаю, из газет вы знаете, кто это.

К Каммартену вернулась способность дышать.

– Есть основания подозревать, что Ханлин – тот самый человек, о котором вы упомянули в прошлом году в разговоре с суперинтендантом Хойлоком. Тогда вы сказали, что видели его возле дома мисс Реддинг. Кстати, эту девушку так до сих пор и не нашли.

Каммартен великодушно согласился отправиться вместе с Рейсоном в Скотленд-Ярд для опознания Лена. Теперь, когда опасность миновала, он жалел, что вообще обмолвился о подозрительном типе, но в то время осторожность не казалась излишней. Пообещав Гертруде вернуться в Тадхэм поездом в час пятнадцать, он попросил сохранить ленч горячим.

– Ханлин обвиняется в мошенничестве по отношению к одиноким женщинам, – пояснил Рейсон в такси, – но мы всерьез подозреваем, что ему кое-что известно об исчезновении мисс Реддинг.

– Мне он кажется весьма неприятным типом, хотя, полагаю, по внешности судить трудно.

– В данном случае речь идет не только о внешности. Ханлин работал в паре с этой девушкой: они вместе вас обирали. В частности, он знал о ее планах шантажом выманить у вас тысячу фунтов: признался, когда мы стали с ним работать, но не сказал, выплатили вы деньги или нет. Не согласитесь ли известить нас на этот счет?

– Соглашусь, – ответил Каммартен, сообразив, что полиции не составило бы труда проследить такую финансовую операцию. – Я ничего не заплатил, потому что не мог позволить себе потратить столь крупную сумму.

Следовательно, попытка действительно имела место. Факт полностью менял смысл утверждений и поступков Каммартена, однако смысл – это еще не улика. Путь предстоял долгий.

– Ханлин проявил осведомленность в ваших делах, – продолжил Рейсон. – Сообщил даже, что однажды вы подарили девушке черепаховый туалетный набор и собственноручно, хотя и совершенно случайно, повредили флакон для духов, чем значительно снизили ценность подарка.

Столь откровенное свидетельство предательства Изабеллы повергло Каммартена в шок, и он пробормотал:

– Я, конечно, не первый на свете мужчина, одураченный продажной женщиной, но все же не подозревал, что она способна на подобную низость.

Кабинет Рейсона, обычно совсем не похожий на безупречный порядок Скотленд-Ярда, сегодня больше напоминал выставочный зал, чем служебное помещение. Рабочий стол был сдвинут в сторону, а на его месте возвышалось подобие торговой витрины, содержимое которой скрывалось под похожим на саван белым покрывалом.

– Придется несколько минут подождать опознания, мистер Каммартен, – извинился Рейсон. – Прошу, присаживайтесь.

Каммартен неловко опустился на стул, стоявший слишком близко к витрине.

– В поезде, по пути из Тадхэма, ваша горничная Бесси рассмешила меня рассказом, как однажды решила, что вы убили миссис Каммартен, лишь потому, что дверь гостиной оказалась запертой. А впоследствии выяснилось, что на полу остался сервиз, который она протирала.

Доверчивый простак Каммартен принял слова за чистую монету.

– Да. Жена взялась за работу, но не успела закончить, так как заторопилась на поезд…

– А почему миссис Каммартен протирала фарфор в темноте? – с невинным видом уточнил детектив.

Каммартен растерянно заморгал, как будто не расслышал слов или не понял смысла.

– Бесси сказала, что жалюзи на окнах были опущены, – добавил Рейсон.

Каммартен открыл было рот, но тут же закрыл. Инспектор встал и угрожающе навис над ним.

– Знаете, мистер Каммартен, если бы девушка попыталась шантажировать меня на тысячу фунтов, вряд ли я посадил бы ее в машину и отвез домой. – Он достал сигарету. – Скорее убил бы на месте. А убив, пробрался бы в ее квартиру, оставил там шарф и сумку и забрал дорогой туалетный набор, чтобы инсценировать побег.

Каммартен снова едва не задохнулся, однако холодный страх заставил взять себя в руки:

– Честно говоря, не понимаю, о чем речь, мистер Рейсон. Вы пригласили меня сюда для опознания этого человека…

– Все еще пытаетесь свалить убийство на Ханлина, Каммартен? Вы собственноручно положили в чемодан этот набор, чтобы отвезти к себе домой, и отлично знаете, где его спрятали.

– Отрицаю! – прошипел подозреваемый.

– Напрасно тратите силы! Посмотрите на эту белую простыню. Не догадываетесь, что под ней скрывается? В таком случае поднимите и посмотрите. Не бойтесь, это не Изабелла: мы не смогли ее сюда привезти.

Каммартен сидел словно парализованный, поэтому Рейсон сам двумя пальцами приподнял уголок и показал флакон из-под духов с царапиной на стекле и черепаховую крышку с отбитым кусочком.

Вскочив, Каммартен вырвал из рук Рейсона простыню, резко дернул и увидел собственными глазами все восемь предметов туалетного набора.

– Вы отлично знаете, где его спрятали! – повторил Рейсон.

Со странным, похожим на кашель звуком Каммартен рухнул на стул и закрыл лицо ладонями, а когда убрал руки, посмотрел на Рейсона очень спокойным взглядом и медленно произнес:

– Наверное, рано или поздно это должно было случиться. Хорошо, что все кончилось. Теперь понимаю, каким дураком был с самого начала. Черепаховый набор все расставил по своим местам. Надо же: сто гиней за него заплатил!

Это действительно был тот самый набор, который Каммартен подарил мисс Реддинг, а Ханлин заложил и выкупил. Рейсон позаимствовал его, когда убедил себя, что Каммартен убил Изабеллу и закопал вместе с фальшивкой, однако доказательств все еще не было, пока не найден труп. Получить разрешение на произвольные раскопки вряд ли бы удалось.

– Вы достойно боролись! – заметил Рейсон. – Самым слабым звеном оказалась ложь насчет фарфорового сервиза…

– Это первое, что пришло в голову, когда во вторник горничная собралась навести порядок в гостиной. Видите ли, я не успел к понедельнику закончить работу в утренней комнате. Столько мусора!

Когда сняли половицы в указанном помещении и начали копать, то, помимо останков Изабеллы, Реддинг обнаружили и фальшивый черепаховый набор стоимостью тридцать семь шиллингов шесть пенсов.

Слепой мститель

Глава 1

До убийства Роберт Силби считался образцовым гражданином. Каждый восхищался каким-нибудь из его многочисленных достоинств – удачливых бизнесменов вдохновляли деловые качества состоятельного джентльмена. Страдальцев восхищал пример несгибаемого мужества после тяжкого увечья. Многие из знакомых отзывались об успешном драматурге почти благоговейно.

И все же Роберт Силби оказался, выражаясь вульгарным языком, крутым парнем. Тщательный расчет и хладнокровие совершенного им убийства испугали бы любого гангстера, способного оценить решимость в осуществлении задуманной мести, а твердость характера и умение владеть собой произвели глубокое впечатление даже на опытных, видавших виды детективов Скотленд-Ярда.

«Этот поразительный человек так же искренне привержен добродетелям, как и порокам», – отозвался о Силби старший инспектор уголовной полиции Карслейк. Заслужить такую оценку от Карслейка, да еще и после убийства, – задача не из легких!

Отец Роберта, сельский поверенный в делах, понимая таланты сына, накопил денег и отправил юношу учиться юриспруденции. Умер он, когда Роберту исполнилось двадцать три года, и оставил наследство в тысячу фунтов. Не обладая необходимыми связями, карьеру адвоката Силби начал с обязательной защиты неимущих и даже таких невыигрышных делах смог привлечь к себе заинтересованное и благосклонное внимание публики. Однако, несмотря на профессиональные достижения, материальное положение оставалось удручающе скромным, а потому в свободное время молодой юрист сочинял скетчи для театров Уэст-Энда. Фривольные короткие пьески продолжительностью не больше семи минут приносили автору средства, позволявшие жить на адвокатское жалованье, не трогая отцовского наследства.

Законы Роберт знал не многим лучше коллег-ровесников, однако значительно превосходил тех в ораторском искусстве, поскольку обладал редкой, свойственной лишь опытным мастерам способностью вызывать благосклонность судей. Раннему успеху в немалой степени способствовали высокий рост, импозантная фигура, звучный, богатый красками голос и красивое лицо. Одержав яркую победу и даже потерпев унизительное поражение, Силби неизменно становился героем судебного процесса. Как обычно случается с подающими надежды честолюбивыми адвокатами, Королевский суд дал Роберту шанс выступить в качестве обвинителя.

К четвертому году юридической деятельности, в возрасте двадцати шести лет, Силби зарабатывал почти тысячу фунтов: шестьсот непосредственным трудом, а четыреста получал в виде его законной авторской доли от доходов театрального ревю, где шли три короткие пьесы. Таким образом, Роберт уже уверенно шагал по дороге успеха – по той самой, где мечтал проскакать галопом.

Неожиданно для самого себя мистер Силби влюбился в Милдред Келстон – дочь доктора, лечившего его от какого-то пустякового недуга. Женщины любили Роберта: он исправно получал положенную долю приключений и считал, что свободен от угрозы серьезных отношений. Однако Милдред не была угрозой. Высокая, прекрасно сложенная девушка с выразительными серо-зелеными глазами и пышными каштановыми волосами покорила не только яркой внешностью, но и трезвым умом, проницательностью и душевной чуткостью. Роберт понял, что нашел свое счастье: Милдред казалась идеальной подругой жизни. В феврале он сделал предложение и получил согласие, а свадьба была назначена на пасхальные каникулы.

В этот период жизни Роберт Силби был успешным, весьма энергичным юристом с блестящим будущим. Несмотря на некоторое высокомерие, свойственное любому молодому барристеру, он определенно не был так уж тверд характером. Это качество опасно проявилось за несколько дней до пасхальных каникул, а спровоцировала его презренная Мэй Динтон – сообщница грабителя, для которого Силби был прокурором.

Обвинителю не потребовалось особой находчивости, чтобы разрушить хлипкое алиби, сфабрикованное девицей для своего дружка, однако он продолжал допрос еще целый час и с помощью тонких приемов добился от нее дополнительных фактов, усугубивших вину подсудимого.

В сумерках, когда Силби возвращался с работы домой, перед ним неожиданно появилась Мэй Динтон и обиженно заявила:

– Вы упрятали моего парня за решетку на целых семь лет, а полицейские обещали, что судья даст только три года.

– Послушайте, меня не касается, что вам наговорили полицейские. Сожалею, если огорчил, но такова моя работа и вступать в дискуссию я не намерен.

– Вы сделали больше, чем вам за это платят: хитро передернули мои слова! Тед мог подумать, что я на него настучала, но больше он так думать не будет!

Роберт увидел, как Мэй Динтон достала из-под пальто бутылку с широкой пробкой, и равнодушно решил, что девица собралась отравиться. Не ожидая нападения, даже не поднял руку, чтобы прикрыть лицо, и в результате три унции купороса попали в глаза.

Придя в себя после операции, первым делом Силби задал два главных вопроса: когда снимут повязку и когда он снова сможет видеть. Доктор долго уходил от ответа, однако под настойчивым и умелым нажимом пациента в конце концов сдался:

– Что ж! Возможно, будет разумнее узнать правду сейчас, пока вы у нас под наблюдением. Мне очень жаль, мистер Силби, но надежды на восстановление зрения нет и быть не может. Больше того – мужайтесь – вам придется обзавестись парой стеклянных глаз, но это так, для вида.

– Спасибо, – спокойно поблагодарил Силби и за то время, которое потребовалось, чтобы внятно произнести одно-единственное слово, успел заново спланировать собственную карьеру. – Теперь можно заняться составлением жизненной программы.

Старший инспектор уголовной полиции Карслейк пришел навестить коллегу. Они были лично знакомы и уважали работу друг друга.

– Чувствуете ли вы себя в состоянии рассказать, что произошло, мистер Силби?

– Не имею ни малейшего понятия.

Надо отдать Роберту должное: он нашел силы думать ясно и рассуждать здраво, в то время как тело его изнывало от боли.

– Нам известно, что нападение – дело рук Мэй Динтон, – подсказал Карслейк.

– Но доказательств все равно нет и никогда не будет, иначе мы не обсуждали бы эту тему, а судили бы преступницу. Простите, Карслейк! Не могу позволить себе тратить силы на месть. Впредь придется жить экономно, избегая различного рода следствий и процессов, а главное – раз и навсегда забыть, что когда-то служил правосудию.

Глава 2

Честолюбивый молодой адвокат утонул в трех унциях купороса, но неистощимая жизненная энергия Роберта Силби уже создавала нового человека, на первых порах еще нуждавшегося в опеке. О поступке Мэй Динтон следовало забыть, так же как и о юриспруденции. Новому человеку нельзя обижаться на жизнь: с позиций жертвы успеха не достичь.

С помощью сиделки он написал Милдред:

«Пожалуйста, не навещай меня, пока боль не пройдет. Проявление слабости в твоем присутствии смутит меня».

Эти слова доказывают, что Роберт понимал: даже в трагически изменившихся жизненных условиях нервная система все равно останется нормальной, физические силы рано или поздно вернутся, а женщины по-прежнему будут привлекать и волновать. За эту сторону существования, разумеется, предстояло отвечать Милдред, так что особых переживаний не предвиделось.

Отец Милдред, доктор Келстон, навещал больного каждый день. Роберт находил визиты утомительными и скучными за исключением тех минут, когда беседа касалась невесты.

– Совсем скоро вы почувствуете, что готовы ее принять, не так ли? – однажды осведомился доктор.

– Уже практически готов. Пусть приходит – да вот хотя бы послезавтра.

– Обязательно передам! – Доктор Келстон кашлянул. – Но прежде хотел бы упомянуть вот о чем. Могу с уверенностью утверждать, что Милдред сдержит данное слово и выйдет за вас замуж, если вы… хм… будете настаивать на свадьбе.

– Мужчины еще не придумали надежного способа заставить женщину выполнить такое обещание.

– Поверьте, мой друг, способ существует! – Доктор боролся за счастье дочери и не имел права смягчать свои слова, оберегая чувства больного. – Когда Милдред приняла ваше предложение, вы стояли на пороге блестящей карьеры: вполне естественно, она мечтала разделить с вами славу и процветание, – но сейчас все изменилось. В результате трагического происшествия вы не сможете предложить супруге ничего, кроме бедности и однообразного ежедневного ухода за слабым беспомощным мужем. Достаточно показать, что ожидаете от невесты преданности, и она, как всякая порядочная женщина с твердым характером, оправдает ваши надежды.

Доктор Келстон выполнил отцовский долг и услышал холодный, не допускающий сомнений ответ:

– Хотите, чтобы я ввел Милдред в заблуждение меланхолическими рассуждениями о том, что не имею права ломать ей жизнь? Напрасно: меланхолия не входит в мою программу. Не беспокойтесь, я не сломаю вашей дочери жизнь, напротив: обеспечу лучшие условия.

Силби не сомневался в собственных словах, поскольку вообще никогда не лгал ни самому себе, ни другим за исключением фатальной лжи полицейским, однако не понял, что в отношении невесты назначил себя единственным судьей и тем обрек на поражение.

Когда Милдред пришла в больницу, Роберт, все еще забинтованный, сидел в кресле на обращенной к реке террасе. Моторная лодка заглушила ее шаги, поэтому ей пришлось произнести:

– Я здесь.

Необходимость объявить о своем присутствии до такой степени расстроила девушку, что на руку Роберта упала слеза.

– Дорогая, не переживай понапрасну! – воскликнул он горячо. – Поверь, для нас с тобой почти ничего не изменится. Я уже собрался с мыслями и понял, что смогу справиться с трудностями. Я действительно говорю правду, а не стараюсь подбадривать тебя и себя пустыми словами. Сейчас, когда я дотронулся до твоей руки, произошло чудо! Прикосновение оживило какой-то важный нерв. Представь себе: оказывается, можно видеть мысленно!

– Очень рада, милый, но пока не понимаю, как именно это происходит. Продолжай говорить: может, что-то и прояснится.

– Темнота! – воскликнул Роберт. – Вот что мучительно угнетает! Сначала постоянно ждешь, ждешь света. Но нет! Приходится существовать в полной темноте! От этого все чувства путаются и возникает нечто вроде животного страха. Мне было трудно думать о вещах, представлять их форму и цвет, а сейчас вот сжимаю твою руку и вижу, как сияют волосы, как отдает медным блеском волнистый локон на лбу! Чувствую даже, где находится солнце. Неважно, если в этот момент оно скрыто облаками. Главное, что под воздействием эмоциональной силы, которую вселяет твое присутствие, можно вспомнить свет. Значит, огни рампы тоже можно представить!

Увлеченный полетом собственной мысли, Роберт погрузился в молчание, которое Милдред вскоре прервала:

– Пока ты в больнице, можно мне приходить каждый день, чтобы учить тебя читать по шрифту Брайля?

– Не собираюсь учиться Брайлю и всему остальному, что приходится постигать слепым. Вообще не собираюсь жить как слепой. Я обычный человек, в силу обстоятельств лишенный зрения.

Милдред восприняла слова жениха как горький оптимизм несчастного человека, как отчаянную веру в то немногое, что ему осталось, и оттого не смогла правильно оценить их смысл. Со стороны же не трудно было понять, даже на этой стадии развития событий, что в мужестве Силби не было ни тени трагического пафоса, и он вовсе не чувствовал себя раздавленным внезапной слепотой.

– Вот моя жизненная программа. Скетчами я лишь робко приоткрыл дверь в театральный мир, а теперь намерен твердо ступить на новую территорию. После оплаты лечения у меня останется тысяча четыреста фунтов. Пятьсот из них потребуется на накладные расходы, в том числе на покупку диктофона.

Роберт принялся вслух тщательно распределять семейный бюджет:

– Отложим сто пятьдесят фунтов на медовый месяц и на непредвиденные траты сразу после возвращения. Получим запас в пятьсот фунтов на следующие пятнадцать месяцев. Уже через полгода я снова буду на плаву. Ты записываешь?

– Да, Роберт.

Благоразумие порождало сложные вопросы. Что, если он больше не будет на плаву… никогда?

– Первым делом надо встретиться с управляющим моим банком, чтобы передать тебе право подписывать все чеки и контракты. Не забывай, что отныне я не смогу самостоятельно подписывать документы. Кстати, на первых порах тебе придется подолгу мне читать. Не возражаешь?

Милдред заверила, что не возражает, однако тон ответа заставил уточнить:

– Речь идет не только о чтении, дорогая, но и обо всей программе, включая меня самого. Я так поспешно взвалил на твои плечи новую жизнь. Скажи, ты готова… или нет?

Отец не напрасно назвал Милдред порядочной женщиной с твердым характером. Бросить жениха в беде она не могла, а потому наклонилась и поцеловала.

– Разве может быть что-нибудь прекраснее, чем строить жизнь вместе?

Именно такого ответа Роберт и ожидал, поэтому зримо представил, с каким выражением лица любимая произнесла эти слова, однако в действительности Милдред испытывала глубокое сомнение и растерянность.

– Через две недели повязку снимут, – пообещал Роберт, не подозревая, как вздрогнула невеста от этих слов.

Глава 3

На протяжении нескольких последующих лет Роберт Силби был воплощением всех воспетых литературой добродетелей. В его случае стойкий характер действительно победил превратности судьбы. Он смеялся над собственными неудачами, верил, что поражение невозможно, помнил, что успех приходит к тому, кто его заслужил. Спустя некоторое время пьесы мужественного автора понравились одному режиссеру, в которого Голливуд инвестировал значительный капитал, и признание не заставило себя ждать.

За год Роберт, сам того не замечая, взвалил на плечи Милдред огромную тяжесть. Да и она не подозревала, что проложила мужу дорогу в Уэст-Энд. Первая настоящая комедия Силби прошла в провинции через семь месяцев после свадьбы. Постановка из-за недостатка денег и дурной режиссуры прозябала на грани провала, пока в Ливерпуле ее не увидел Терли Уэйн.

Уэйн был учредителем торговой компании, активно работавшей на рынке хлопка. Глубокими познаниями в области театра он не обладал, зато самоуверенно полагал, что способен безошибочно определить победителя. Динамичный напор Силби вызвал в его душе должное восхищение, однако значительно более яркое впечатление, хотя и в несколько ином плане, произвела преданная забота Милдред. Понимая, что имеет полное право диктовать условия, в присутствии прекрасной дамы Уэйн сдерживал амбиции и благородно оставлял последнее слово за Силби. Да, постановка действительно принесла антрепренеру солидную выгоду, но автор получил столь значительные отчисления, что смог самостоятельно финансировать свою следующую пьесу. Еще до окончания антрепризы Уэйн переехал в Лондон и, не думая об опасности, начал часто встречаться с Милдред.

Спустя шесть лет жизнь стала стабильной в финансовом отношении, и Силби не сомневался, что брак его столь же успешен, как карьера драматурга, не подозревая, что после полутора лет борьбы Милдред ощущала себя в высшей степени несчастной. Роберту даже в голову не приходило, что уже во время медового месяца чувство жены сменилось материнской заботой, постоянно вступавшей в противоречие с его неуклонно возраставшим успехом и непоколебимой уверенностью в себе.

Пока материальные условия оставались скромными, Милдред приходилось держать мужа в курсе новейших идей и течений, для чего требовалось изо дня в день подолгу читать вслух. Помимо этого она регулярно выводила мужа на прогулки, а в свободное время занималась хозяйством с помощью неумелой прислуги. И все же ощущение собственной важности поддерживало силы и приносило некоторое удовлетворение.

Уже на начальной стадии брака Милдред ощутила первые признаки надвигающейся катастрофы и поделилась опасениями с отцом:

– Роберт совсем не бережет силы, папа. В некотором смысле это прекрасно, и все же время от времени становится страшно: нормально ли это? Знаю, что сомнения покажутся тебе глупыми – да я и сама так думаю, – однако порой случаются странные вещи. Обсуждая планы на неделю, Роберт говорит так, словно речь идет не о нем самом, а о каком-то другом человеке. Например: «Он должен попасть на эту репетицию, а если сможем вернуть его домой не слишком поздно, то до сна он сможет переписать последнюю сцену». Самое неприятное, что происходит это не в шутку, а вполне серьезно, причем особенно проявляется в минуты крайней сосредоточенности.

– Ничего страшного! – успокоил дочь доктор Келстон. – Полагаю, ты читала о раздвоении личности, хотя вряд ли что-нибудь поняла. Я не психиатр, но могу заверить, что, хотя данное состояние иногда затрагивает чрезвычайно образованных пациентов, такому уравновешенному, собранному человеку, как Роберт, оно не грозит. Его умственная дисциплина вызывает глубочайшее восхищение!

Спустя шесть лет Милдред снова заговорила с отцом на эту тему и пожаловалась:

– Теперь Роберт начал «раздваивать» и меня тоже. Вчера, когда читала ему новый контракт, заметил: «Ага! Вот об этом он должен сказать жене!» И вечером действительно сказал. Постоянно твердит о своих непревзойденных достоинствах, а в этот раз говорил так, словно я ничего не знала о контракте.

И вновь доктор Келстон не заподозрил ничего опасного, а лишь спокойно уточнил:

– Что-то еще? Какие-нибудь нездоровые привычки у Роберта есть?

– Мне о них неизвестно, но я мало его вижу – только по делу или в присутствии посторонних. Гулять он больше не ходит. Занимается греблей на тренажере, который издает такие же звуки, как настоящая лодка в настоящей воде. И точно так же ездит на велосипеде: как будто дорога сначала поднимается в гору, а потом спускается. Газеты теперь читает специально приглашенный журналист. Если возникает препятствие, Роберт немедленно покупает дорогое устройство, позволяющее обходиться без моей помощи. Он до такой степени наполнил окружающий мир полезными вещами и людьми, что, кажется, уже не жалеет о потере зрения. Возможно, это и есть проявление какого-то болезненного состояния.

– Ты с ним несчастна, правда?

– Правда, – честно ответила Милдред. – Но самое неприятное, что он-то со мной совершенно счастлив. Часто я веду себя отвратительно, но Роберт ничуть не огорчается и не обижается. И никогда не отвечает грубостью на грубость. Просто говорит что-нибудь такое, отчего мне становится стыдно. А потом… – она содрогнулась, – потом мы миримся!

– Что ж, по крайней мере муж тебе верен. Да, кстати…

– Верен? – задумчиво переспросила Милдред. – Женщины готовы пойти за ним на край света. Такой большой, сильный… и красивый, если не обращать внимания на стеклянные глаза. По-моему, он просто боится, что интриги помешают карьере, а потому держится совершенно по-викториански. Когда знакомится с новой актрисой, обязательно посылает за мной. Говорит девушке: «Мне необходимо мысленно вас увидеть. Можно прикоснуться?» В этот момент я обязательно должна вмешаться и произнести что-нибудь легкое и любезное.

– Кстати…

– «Можно прикоснуться?» – горько повторила Милдред. – А я стою рядом, на страже приличия. Вот для чего я ему нужна. Не жена, а так… просто женщина!

– Кстати, моя дорогая девочка, должен предупредить о неприятных слухах насчет твоей дружбы с мистером Уэйном. Не сомневаюсь, что говорить здесь не о чем, и все-таки!

Примерно в то же время неприятные слухи дошли и до Роберта.

Глава 4

По вторникам мистер Силби принимал гостей в своем доме в Сент-Джонс-Вуд, в паре миль от Уэст-Энда. В другие дни допускались только те из посетителей, кому заранее была назначена встреча.

В просторной гостиной в форме латинской буквы L, одновременно служившей рабочей комнатой, он собирал своих «придворных» вокруг кресла, снабженного всевозможными полезными приспособлениями.

Время от времени хозяин поднимался и прохаживался между гостями, от которых требовалось лишь одно: не путаться под ногами. Четко отлаженная система позволяла безошибочно определить, в какой точке дома или театра он находится. В вечер премьеры Силби без посторонней помощи выходил на поклоны, неизменно надевая темные очки и тщательно гримируясь, чтобы публика не заметила, что он «лишен зрения».

Из угла, представлявшего собой изгиб буквы L, до Силби долетела произнесенная шепотом фраза относительно дружбы жены с Уэйном, и впервые за годы слепоты он почувствовал, что мир пошатнулся.

Несколько дней он колебался. Милдред держалась точно так же, как прежде. Силби разработал схему детального допроса жены, позволявшего получить откровенный ответ, однако после долгих размышлений отказался от разговора, в глубине души опасаясь, что откровенный ответ нарушит плавное течение жизни и карьеры. На четвертый день он отправил Уэйну записку с просьбой прийти, якобы для того, чтобы обсудить новый театральный проект.

Силби принял соперника так же, как принимал всех посетителей, – в гостиной, наедине.

– Послушай, старик! Бессовестные сплетники связывают твое имя с именем Милдред. Вот я и подумал, что лучше честно выяснить отношения. Как говорится, карты на стол и так далее!

Долгое молчание встревожило.

– Прежде всего, Силби, никаких карт не существует, и признаваться мне не в чем, – наконец ответил Уэйн. – Даже руки ее ни разу не коснулся. Не представляю, что вообще здесь можно обсуждать. Мы оба всегда тщательно следим за тем, чтобы не дать болтунам повода для сплетен.

Ответ отнял последнюю надежду. Судя по всему, соперник решил, что Милдред уже побеседовала с мужем на эту тему.

– Пожалуй, продолжу. – Голос Уэйна зазвучал сентиментально. – Люблю Милдред уже много лет и буду любить до конца своих дней, но вряд ли она понимает, что с моей стороны есть нечто большее, чем просто дружба. В нормальных обстоятельствах я бы, конечно, серьезно с ней поговорил, а потом попросил тебя согласиться на развод. Ну вот, Силби, теперь сказано все, что можно сказать по этому поводу.

– Благодарю. – Силби подумал, что перед ним малодушный слабак, избегающий прямого вызова. – Вот только не совсем понял оговорку насчет «нормальных обстоятельств». Почему бы тебе и в самом деле не побеседовать с Милдред? Никогда не считал жену собственностью и не собираюсь претендовать на первенство. Разве мы знаем, будет ли ей лучше с тобой?

Своим ответом «малодушный слабак» Уэйн в одно мгновение разрушил здание, на строительство которого ушло шесть долгих лет:

– Силби, ты просил выложить карты на стол. Так позволь же заметить: нам обоим известно, что со мной ей было бы лучше в том случае, если бы мне удалось сохранить самоуважение. Но каким образом это сделать, зная, что отнял жену у слепого?

В глубине сознания прозвучал предостерегающий голос: «Его только что назвали слепым! Это может его расстроить и рассердить. Смотри, чтобы сгоряча он не поступил опрометчиво!»

Сквозь тьму пробился другой голос – голос Уэйна:

– Твое благополучие, Силби, Милдред рассматривает как священную миссию. Для нее права поверенного в делах распространяются не только на юридические и финансовые вопросы. Она стоит между тобой и внешним миром, с которым ты не справился бы даже с помощью всех своих слуг, ассистентов и полезных приспособлений. Тебе следует первым признать, что успешной карьерой драматурга ты обязан не столько собственным деловым качествам, сколько самоотверженной поддержке со стороны Милдред.

И снова вмешался внутренний голос: «Осторожно! Сейчас ему станет еще хуже. Уэйн пытается убедить, что он живет за счет глаз своей жены».

– Вполне согласен, – совершенно спокойно ответил Силби. – Да, кстати: когда я только начинал работу, деньги на пьесу ты дал из-за Милдред?

– Н-нет. Во всяком случае, думаю, что нет. Или не совсем. Разве сейчас это обстоятельство имеет какое-нибудь значение?

Личность оказалась подавленной до полного бесчувствия: остались только хорошие манеры да еще решение, которое пока не до конца осознал. Силби встал с кресла.

– Рад, что удалось поговорить. Как бы там ни было, Уэйн, ты сыграл в моей жизни важную роль. Хотелось бы мысленно тебя увидеть. Позволишь прикоснуться?

– Конечно! По сравнению с тобой я просто коротышка.

– Да, ты значительно ниже ростом. И сумел остаться стройным. – Руки поднялись к голове, легко прошлись по лицу, обрисовали тяжелый, волевой подбородок с ямочкой и спустились к шее.

«Смотри, чтобы сгоряча он не поступил опрометчиво!»

Но разве можно было заставить «его» сохранить спокойствие? Впервые за шесть лет слепоты гнетущее ощущение глухой, безжалостной тьмы вернулось и повергло в первобытный ужас.

В шесть, как обычно, пришел журналист Менсман, чтобы почитать свежие газеты. Читал целый час, но Силби едва ли уловил пару фраз, а в половине восьмого, поднимаясь к себе, чтобы переодеться к обеду, ударился о перила лестницы.

Давно служившая в доме горничная изумленно ахнула: еще ни разу хозяин не терял ориентации.

– Вы не поранились, сэр?

– Нет-нет, не беспокойтесь: просто случайно оступился, – солгал Силби.

Проведя вечер наедине с Милдред в ее маленькой гостиной, он встал, намереваясь пойти к себе, но вдруг замер.

– Будь добра, проводи меня в спальню.

– Но почему, Роберт?

– Потому что я слепой! – выкрикнул Силби и разрыдался, как ребенок.

На следующий день, несмотря на протесты мужа, Милдред устроила долгую речную прогулку. Несколько часов подряд Роберт греб, а она направляла лодку. Первый нервный срыв миновал. Имя Уэйн не прозвучало ни разу.

Домой Силби вернулся иным человеком – посредственным дублером, старательно, но без тени таланта и вдохновения копирующим действия и манеры оригинала. Этот новый человек уже не мог сочинить диалог, блещущий остроумными репликами. В то время он работал над комедией под названием «Требуется актриса», однако не смог довести до конца даже первый акт.

– Менсман, хочу попробовать себя в жанре серьезной драмы и реалистично описать работу полиции. Можете начать с просмотра стенографических отчетов судебных заседаний, обращая особое внимание на случайные оплошности умных убийц.

Время от времени внутренний голос неуверенно предупреждал: «Он собирается убить Уэйна. Постарайся отговорить его».

– Дэвид Дарем посоветовал последовать его примеру и устроить на столе нечто вроде игрушечного театра, – сообщил Силби жене. – Но у меня осязание развито плохо, так что надежнее построить в другом конце гостиной уменьшенный макет настоящей сцены. Думаю, масштаб один к четырем вполне подойдет. К тому же там можно будет репетировать отдельные диалоги.

Тысячу шестьсот фунтов Силби потратил на сложное сооружение, в результате оказавшееся не макетом, а настоящей миниатюрной сценой, оснащенной современными техническими приспособлениями. Не в состоянии сконцентрироваться на сочинении нового материала, он репетировал прежние постановки, подготавливая к возобновлению.

При необходимости в репетициях принимал участие помощник режиссера.

– Хочу научиться управлять такелажем, чтобы ощутить контроль над театральным действием, – заявил Силби, в полной мере сознавая, что на самом деле мечтает повесить Уэйна, придав действию видимость казни.

Глава 5

Не возникает сомнений, что Силби детально продумал убийство Уэйна, однако с уверенностью утверждать, что хотел привести план мести в исполнение, нельзя. Дело в том, что в сознании драматурга мечты, фантазии и воздушные замки существуют в качестве особого типа реальности – настолько же убедительного, насколько для бизнесмена убедителен пакет акций.

В некотором роде, виртуозно убивая Уэйна из вечера в вечер, Силби тешил собственное уязвленное самолюбие. Страдания слепого, способного удержать свою женщину, лишь вызывая в ее душе жалость, по вечерам компенсировались смертельным ударом, которого на самом деле не было. Попутно в воспаленном воображении мстителя умники из Скотленд-Ярда признавали, что повержены и раздавлены блестящей изобретательностью Роберта Силби – человека, в силу обстоятельств лишенного зрения.

Совершенно очевидно, что в течение двух лет Силби не пытался запустить «мотор смерти», как назвал сооружение адвокат, а проще говоря, основную часть виселицы, замаскированную под такелаж для смены декораций и передвижения тяжелого реквизита. Больше того, он даже не предпринимал шагов, чтобы заманить Уэйна в свой дом. Горькая ирония заключается в том, что Милдред сама привела жертву на место казни и обратилась к мужу:

– Хочу кое о чем тебя попросить, Роберт. В отношении Терли Уэйна. Прошло уже два года с тех пор, как вы с ним объяснились. Тогда он сказал, что ты был очень добр, проявил понимание и великодушие.

– Это он проявил понимание и великодушие, а я всего лишь пообещал дать развод, если ты того захочешь.

Силби надеялся услышать, что жена никогда не думала о разводе и никогда не подумает впредь, однако Милдред не произнесла желанных слов. И снова сгустилась убийственная тьма.

– Мы обменялись прощальными подарками и с тех пор больше не виделись, а сегодня случайно встретились. Уэйн очень изменился. Признался, что в последнее время дела идут из рук вон плохо, что ждет банкротства. Ты поможешь, Роберт?

– Разумеется, помогу! И не только потому, что ты с ним дружишь. Когда-то он оказал мне услугу, дав деньги на постановку первой пьесы.

Роберт почувствовал, что Милдред подошла совсем близко. Темнота отступила: он мысленно представил, как красива жена на фоне освещенного солнцем сада.

Милдред тепло поблагодарила за обещание помочь давнему приятелю и уточнила:

– Когда ему можно прийти, чтобы обсудить с тобой дела?

В ежевечерних убийствах ненавистный соперник являлся зимним вечером, в половине шестого, и в это время Милдред никогда не было дома. Силби отлично помнил, что по пятницам жена ездит к родителям – после выхода доктора Келстона на пенсию те жили в Кентербери, поэтому сказал:

– В пятницу, в половине шестого. – А потом добавил: – Пятнадцатое февраля – мой день рождения. Хорошее предзнаменование для Уэйна!

«Он пришел примерно в половине шестого, инспектор. Я был в репетиционном зале, где и показал ему устройство для передвижения тяжелого реквизита». Во время этой сцены полицейские каждый вечер «безнадежно заходили в тупик».

В пятницу, после ленча, Милдред поехала в Кентербери, намереваясь, как обычно, остаться у родителей на обед и вернуться последним поездом.

Ровно в половине шестого горничная объявила, что пришел мистер Уэйн. Стоя на миниатюрной сцене, Силби приветствовал гостя словами, два года назад специально сочиненными для вожделенного момента:

– Добрый вечер, Уэйн! Я как раз закончил работу. Ты ведь еще не видел новых приспособлений, правда? – Услышав, как горничная задергивает шторы, он повысил голос, чтобы свидетельница не пропустила ни слова. – Горжусь конструкцией. Когда меняются декорации, приходится поднимать к колосникам громоздкие вещи, но система устроена так, что справится даже ребенок. Сам все придумал и разработал. Неплохо для слепого, правда? Хочешь закурить?

Роберт поискал портсигар сначала в одном кармане, потом в другом. Как и многие зрячие, он нередко забывал, где что лежит.

– Вы обронили его на скамейке, сэр. – Горничная отвлеклась от своего занятия, поспешила на сцену, подняла портсигар и принесла хозяину.

Не понимая, что само слово «слепой» в устах Силби уже свидетельствует об опасности, Уэйн невнятно пробормотал что-то вежливое. Услышав, что горничная задернула последнюю штору и ушла, Роберт произнес:

– Пойдем присядем. Не стоит тратить время на уборку такелажа.

Они вместе прошли по короткой части буквы L, свернули налево, в длинную часть, и остановились возле кресла, окруженного несколькими стульями. Силби нащупал стрелки часов: пять тридцать четыре. Нельзя терять ни минуты.

– Милдред сказала, что тебе грозит банкротство. Какая сумма спасет положение?

– Банкротство – это лишь одна проблема. Но есть еще и другая! – Судя по голосу, Уэйн окончательно утратил самообладание и едва не плакал. – Не вдаваясь в подробности, скажу, что попал в финансовый обвал. Клянусь: никогда не пытался выбраться за счет других. Пустил в дело все свои ресурсы, включая мебель, чего нельзя было делать ни в коем случае. Но этого оказалось мало. Стремясь спасти чужие деньги, преступил закон, пусть и чисто технически. Разумеется, полиция тут же начала охоту.

– Лучше назови цифры!

Пять, тридцать, восемь. Болтовня не должна продолжаться дольше четырех минут. Главное – не забыть о сигарете! Из-за нее может начаться пожар, и тогда блестящий план сорвется.

Уэйн, однако, не спешил перейти к сути судьбоносного визита:

– На прошлой неделе меня навестил детектив, очень приличный человек по фамилии Карслейк. Знает тебя с тех пор, когда ты еще работал в суде. Я напустил ему в глаза пыли, потому что не хотел попасть под арест. И вот теперь приходится скрываться.

– Уэйн, старина, сколько же тебе нужно?

– Техническое нарушение закона… думаю, пять тысяч смогут поправить дело. Но послушай, Силби, я не имею права просить у тебя деньги.

– Имеешь! Вы с Милдред позволили несчастному слепому заработать на жизнь. Своей карьерой я обязан исключительно вам. Она намекнула, что тебе нужны наличные. Пойдем со мной.

Обещая деньги, давать которые не собирался, Силби ощутил легкую брезгливость, но благородных методов убийства еще никто не изобрел.

– Не погасишь ли сигарету, старик? Там, куда мы идем, нужно соблюдать осторожность.

На обратном пути в короткую часть буквы L он уточнил:

– А какова сумма банкротства?

– Астрономическая! Пятьдесят тысяч фунтов, и ни пенни меньше!

– Хм! Надо будет подробно обсудить этот вопрос. Пройдем через сцену – там, в дальней стене, есть дверь. Ничего, не беспокойся. У себя дома слепые справляются, как будто они вовсе не слепые. Осторожно, здесь блок!

Как сказал когда-то сам Уэйн, рядом с Силби он выглядел коротышкой, а главное – не умел пользоваться ни своим весом, ни той небольшой физической силой, которой обладал, поэтому уже спустя минуту «фантазия» без малейших усилий претворилась в жизнь.

Когда Уэйн умер, Силби повернул выключатель, и на сцене вспыхнул свет. Лампы в короткой части гостиной уже горели: их включила горничная.

Горничная! На полпути к повороту Силби остановился, вдруг живо представив, как та отдала ему упавший на скамейку портсигар.

– Если я и сейчас что-нибудь потерял…

Он вернулся на сцену и провел ладонями по скамейке: пусто. Собрался уйти и неожиданно наступил на что-то, чего здесь быть не должно. Наклонился.

– Опять этот чертов портсигар! – Подобно испуганным змеям, пальцы нащупали тиснение на золотой крышке. – Ого! Интуиция! Подсознательная память. Отлично! Значит, «он» не совершит опасных ошибок!

Силби сунул портсигар в нагрудный карман домашней куртки и поспешил уйти, а уже без четырех минут шесть вернулся к своему оснащенному приборами креслу и включил радио. Успех вновь достался тому, кто его заслужил. Выступал театральный критик.

Ровно в шесть, едва критик закончил свой монолог, в гостиной появился журналист Менсман.

Силби выключил радио и заговорил так, словно Терли Уэйн все еще сидел рядом:

– Уэйн, позволь познакомить тебя с мистером Менсманом, который…

– Простите, мистер Силби, но, кроме нас с вами, в комнате никого нет.

– О, значит, он незаметно вышел, пока я слушал радио. Вы, конечно, слышали, что Уэйн – мой добрый ангел! Материально поддержал первую пьесу, но, к сожалению, пострадал во время кризиса. Давайте для начала послушаем экономические новости.

Силби не опасался, что Менсман пройдет по комнате, завернет за угол и увидит труп, а потому спокойно погрузился в финансовую сводку. Все шло точно по плану. В семь Менсман закончит работу и уйдет. По давно заведенному правилу в семь тридцать в гостиной появится горничная – она-то и обнаружит бездыханное тело Терли Уэйна – а хозяин к этому времени уже поднимется в свою комнату, чтобы переодеться к обеду, как обычно.

Однако без девяти минут семь звонок внутреннего телефона разрушил блестяще разработанную схему.

– К вам офицер из Скотленд-Ярда, сэр. Старший инспектор уголовной полиции Карслейк желает поговорить с мистером Уэйном.

Силби на секунду задумался.

– Мистер Уэйн давно ушел, но скажите мистеру Карслейку, что если его устроит беседа со мной, то я с удовольствием его приму.

Отпустив Менсмана коротким наклоном головы, он сосредоточился на непредвиденном визите детектива.

Глава 6

Силби вытянул руку, как это делают слепые, ожидая пожатия.

– Приятно видеть вас через столько лет, мистер Силби, – начал Карслейк. – Должен признаться, что при малейшей возможности вожу жену на ваши пьесы.

– А мне приятно слышать ваш голос! – отозвался Силби. – Надо будет как-нибудь поболтать на досуге. Сейчас вы пришли по делу, и со слов Уэйна я даже знаю, по какому именно. Поверьте: в ближайшее время проблема будет полностью улажена.

– Очень рад. Насколько мне известно, этот джентльмен ваш давний друг. И все же, как вы, несомненно, знаете, остановить однажды запущенную машину правосудия уже не удастся. Будьте добры, можно ли мне встретиться с мистером Уэйном?

– Его здесь нет, – пожал плечами Силби. – Ушел около шести.

Повисла короткая напряженная пауза.

– Мистер Силби, его пальто и шляпа висят в холле.

– Не может быть! Подождите минутку. – По внутреннему телефону хозяин позвонил горничной: – Когда ушел мистер Уэйн?

– Еще не уходил, сэр. Я думала, он по-прежнему в гостиной вместе с вами.

Силби повторил слова служанки.

– Означает ли это, что Уэйн выскользнул из дома тайком, не попрощавшись и не забрав свои вещи? – уточнил Карслейк.

– Судя по всему, именно так. Я объяснил, чем смогу ему помочь, и мы завершили беседу. Я попросил разрешения послушать радио, так как не хотел пропустить выступление авторитетного театрального критика. В шесть пришел Менсман: думаю, вы с ним только что встретились, – я начал было представлять их друг другу, но журналист сказал, что, кроме нас двоих, в комнате никого нет.

В пепельнице возле своего кресла Карслейк заметил наполовину выкуренную сигарету, в то время как пепельница возле Силби пустовала. Это обстоятельство подтверждало версию хозяина.

– Значит, Уэйн ушел из комнаты, но не из дома, – сделал вывод детектив.

– Он не стал бы бродить по моему дому без разрешения, – возразил Силби. – Скорее всего услышал шаги Менсмана и решил, что пришли вы, чтобы его забрать. Он страшно нервничал.

– Если Уэйн все-таки покинул дом без пальто и шляпы, то куда мог отправиться? – настаивал Карслейк.

Силби предвидел этот вопрос и в то же время понимал, что бояться нечего, надо лишь твердо держаться однажды занятой позиции.

– Например, мог выйти в сад через дверь в стене репетиционной сцены и дальше по коридору. Эта дверь запирается изнутри, так что, если Уэйн действительно выбрал этот путь, она должна остаться открытой.

– Можно взглянуть? – попросил Карслейк.

Силби поднялся и пригласил:

– Пойдемте со мной. Сцена здесь же, в гостиной, за углом.

Карслейк последовал за хозяином в короткую часть буквы L. Труп как таковой не должен был потрясти опытного детектива, но внезапно открывшееся зрелище произвело сильное впечатление: на миг показалось, что на сцене не труп, а театральный реквизит.

Едва завернув за угол, на расстоянии примерно тридцати футов, Карслейк увидел ярко освещенную декорацию бара. Слева на заднем плане, под углом, располагалась стойка с блестящими ручками; слева на переднем плане стоял бильярдный стол; справа – скамейка, обитая зеленым плюшем, а центральную часть маленькой сцены занимало тело, подвешенное за шею в петле, прикрепленной к крючку подъемного блока.

Еще пара шагов, и Карслейк узнал Терли Уэйна.

– Что? – Силби остановился. – Вы что-то сказали?

– Нет-нет, все в порядке. Продолжайте, пожалуйста, мистер Силби.

Хозяин пошел дальше, с уверенностью зрячего человека поднялся на сцену, на расстоянии нескольких дюймов миновал висящее тело и, остановившись возле двери, воскликнул:

– Ничего не поделаешь! Дверь по-прежнему заперта с этой стороны.

Словно зачарованный, Карслейк наблюдал за возвращением Силби, гадая, наткнется ли тот на труп на сей раз. И снова спасительные несколько дюймов! Возможно, в привычной обстановке слепые всегда ходят по одной траектории…

– В любом случае расследовать здесь нечего, Карслейк! После возмещения недостачи дело против Уэйна развалится самой собой. Забудьте о работе на несколько минут; давайте лучше выпьем.

– Заманчивая идея, – отозвался старший инспектор уголовной полиции, успокаивая себя тем, что вернуть Уэйна к жизни уже все равно не удастся.

Хозяин безошибочно свернул за угол, подошел к своему креслу и сел. Расположение мебели и предметов позволяло дотянуться до любой нужной вещи. Силби наклонился и открыл дверцу шкафа.

– Виски, джин или…

– Виски, пожалуйста. – Карслейк с опаской взглянул на шеренгу графинов. – Позвольте мне!

– Все в порядке, спасибо. Присаживайтесь. – В голосе послышались нотки раздражения. Силби передал гостю виски, содовую, стакан и на миг замер с раскрытой ладонью, чтобы забрать графин и сифон.

– Могу я налить вам, мистер Силби?

– Сам справлюсь! – Ответ прозвучал едва ли не грубо.

Силби наполнил свой стакан с такой точностью, что в этот момент руки его показались независимыми существами, способными думать и действовать по собственной воле. Карслейк мучительно пытался осознать, что следует предпринять и как себя вести. Труп, висевший здесь же, за углом, заметно мешал сохранять присутствие духа.

– Сигарету, Карслейк?

– Мм… ээ… спасибо!

Силби сунул руку в нагрудный карман, чтобы достать портсигар, и на миг застыл словно в шоке, а придя в себя, ощупал боковые карманы.

На маленькой полке, рядом с диктофоном, лежал тонкий золотой портсигар с тисненым рисунком, однако, уже успев заметить, что Силби болезненно воспринимает любое предложение помощи, Карслейк промолчал.

– Проклятье! Думал, что портсигар при мне!

Карслейк обрадовался передышке. Продолжая думать о трупе, он наблюдал, как рука Силби осторожно, по-паучьи невесомо, поползла по полке с диктофоном.

– А, вот он где!

На миг пальцы замерли на крышке, словно в сомнении. Карслейк отмел жутковатую иллюзию, взял предложенную сигарету и, наконец, принял решение.

– И все же вернемся к Уэйну, – заговорил Карслейк. – Не могли бы вы точно передать все, что произошло, пока он был здесь?

В сознании Силби фраза представляла собой ключ к той самой сцене, в которой полиция «безнадежно заходила в тупик». Оставалось лишь произнести отлично отрепетированный монолог:

– Уэйн пришел примерно в половине шестого, когда я только что закончил работу в репетиционном зале. Показав устройство для передвижения тяжелого реквизита, я пригласил его в гостиную. Мы вернулись сюда, сели и начали разговор. Он признался, что совершил техническое нарушение закона и теперь играет в прятки с полицией. Назвал ваше имя и сказал, что вы меня помните. Я пообещал утром дать ему пять тысяч. Потом он пожаловался, что стоит на пороге банкротства на сумму в пятьдесят тысяч, а я прямо сказал, что здесь ничем помочь не смогу. После этого разговор принял достаточно неприятный оборот.

– В чем же именно заключалась неприятность?

– Уэйн заявил, что без пятидесяти тысяч фунтов пять тысяч – пустая трата. Всем обойдется дешевле, если темной ночью он просто прыгнет в реку с моста Ватерлоо. Обычная угроза самоубийства, которую никогда не выполняют. Между нами говоря, Карслейк, этот человек мне не нравится, хотя именно он финансировал мою первую пьесу. Однако готов признать, что в то нелегкое время Уэйн помог мне встать на ноги, и рад был дать ему пять тысяч. А вот пятьдесят – это уже совсем другой разговор. Поэтому я ушел от неприятной темы, сказав, что должен послушать по радио выступление театрального критика. Полагаю, в раздражении и в панике он удалился, но завтра утром должен прийти за пятью тысячами. Получив деньги, наверняка сразу отправится к вам, чтобы уладить проблему. Так что не беспокойтесь. Выпьете еще?

– Нет, спасибо. Можно воспользоваться вашим телефоном?

Карслейк набрал номер Скотленд-Ярда, потом добавочный, назвал адрес Силби и лаконично распорядился:

– Необходима вся команда. Дождусь вашего приезда.

Повесив трубку, инспектор обратился к хозяину:

– Уэйн здесь, мистер Силби. За углом, на сцене. Висит в устройстве для поднятия тяжестей.

– О господи! Совершить самоубийство в моем доме! – воскликнул хозяин, явно раздраженный. – Что за грязная злобная выходка! Огласка не принесет мне пользы. Да что там пользы – происшествие изрядно подпортит мне репутацию!

Глава 7

Было бы справедливо отметить, что Роберта Силби ожидало разочарование: полиция не «зашла в тупик». Полиции не хватило сообразительности обнаружить повод для сомнений. С другой стороны, в коронерском суде он испытал жестокий шок и всерьез испугался за собственную жизнь, когда коронер детально и очень точно описал, как именно был убит Уэйн. Силби полагал, что никто не сможет этого понять.

– Несчастный случай можно смело исключить, – обратился коронер к присяжным после выступления всех свидетелей. – Выбирать приходится только между убийством и самоубийством. Для начала давайте рассмотрим, существуют ли свидетельства в пользу убийства, и если да, то какие именно.

Далее коронер сказал о невозможности проникновения в гостиную постороннего лица без ведома слуг или хозяина дома. Подчеркнув очевидную абсурдность предположения, он продолжил рассуждения:

– Помимо проникновения в дом преступника версия убийства предполагает присутствие очень сильного человека, который внезапно напал на покойного и сдавил горло так, что тот не успел вскрикнуть, иначе слуги, не говоря уже о мистере Силби, непременно услышали бы шум. Затем гипотетический убийца должен был каким-то невероятным способом прикрепить жертву к подъемному блоку. Для этой цели был использован шнур управления занавесом – один из механизмов сцены.

Как отмечено ранее, скользящий узел не применялся. Шнур занавеса, призванный удерживать полотнище, был четырежды обмотан вокруг шеи и завязан сзади на три узла – самых простых, какими все мы завязываем шнурки на ботинках. Разница лишь в том, что вместо одного таких узлов оказалось три. Крюк подъемного блока был продет через три витка шнура, что значительно усилило давление на шею. Руки оставались свободными. Медицинское освидетельствование и микроскопическое исследование показали, что несчастный пробовал освободиться, подняв руки и ухватившись за веревку.

Почему наш гипотетический убийца допустил попытку сопротивления? Добавьте к этому, что эксцентричный преступник с такой силой толкнул мертвое или бессознательное тело, что ботинки уперлись в скамейку, и вы поймете, что убийцы вообще не существовало.

Коронер подробно и точно описал само убийство, чтобы высмеять неправдоподобную, по его мнению, версию убийства. Как опытный драматург Силби сознавал опасность подобных игр с публикой: кто-то из зрителей мог взглянуть на происходящее под иным, неожиданным углом. И все же факт слепоты, а главное – свидетельство Карслейка о поведении хозяина в присутствии трупа, решительно отметали все возможные подозрения.

Страх окончательно развеялся, когда коронер заговорил о том, о чем, по мнению Силби, должен был заговорить:

– Обратимся к версии самоубийства. Покойный незаметно ускользнул, когда мистер Силби включил радио, поднял блок на нужную высоту, обмотал шнур вокруг шеи наподобие узкого шарфа и завязал сзади, как уже было описано. Затем встал на скамью, продел крючок в кольца на шее и оттолкнулся ногами. Измерения экспертов, представленные вот на этой на таблице, доказывают, что, подобно маятнику, устройство качнулось к центру сцены и ноги самоубийцы оказались на расстоянии трех с половиной дюймов от пола.

Многие самоубийцы и потенциальные самоубийцы часто жалеют о содеянном. Уэйн тоже запоздало пожалел о своем поступке и попытался освободиться. Если бы он использовал петлю, то, вполне возможно, смог бы спастись, однако вытащить крюк из веревки на шее значительно труднее, чем ослабить скользящий узел, тем более при выступающем подбородке.

Коллегия присяжных, всегда готовая поверить, что самое простое объяснение должно оказаться верным, приняла интерпретацию коронера. И лишь кое-кто из присутствующих услышал, как старший инспектор уголовной полиции Карслейк пробормотал что-то насчет тщательно рассчитанного самоубийства, при котором маятник качнулся ровно на три с половиной дюйма. После вынесенного судом вердикта о самоубийстве в результате психического расстройства общественный интерес к делу угас.

Роберт Силби благополучно вернулся домой, а утром возобновил прерванную два года назад работу над первым актом комедии «Требуется актриса». Пьеса была поставлена следующей осенью и продержалась на сцене целый год.

А еще через полгода, когда Силби с увлечением писал новую пьесу, неожиданно наступил конец.

Глава 8

Младший сотрудник одного из отделов полиции распахнул дверь департамента нераскрытых дел и впустил сомнительного вида человека в залатанных брюках, но в очень приличной спортивной куртке.

– Это мистер Джо Байкер, сэр, – четко доложил офицер. – Нам позвонили из ломбарда «Хенсонс» и сообщили, что мистер Байкер намеревался сдать вот это. – Полицейский положил на стол тонкий золотой портсигар с тисненым рисунком на крышке. – Сам же мистер Байкер утверждает, что портсигар принадлежит лично ему, поскольку он купил вещь на собственные деньги.

Среди ограблений, мелких краж и прочих неприятностей пристального внимания инспектора Рейсона требовали одиннадцать пропавших золотых портсигаров, причем пять из них отличались от остальных тисненым рисунком на крышке, поэтому он открыл портсигар в надежде обнаружить какой-нибудь опознавательный знак.

«На память», – гласила надпись. Ни имени, ни инициалов.

– Итак, Байкер, вы купили эту штуку! В пабе, у незнакомца?

– Нет, сэр. Купил, как положено, в почтенном магазине Клоусона на Теобальдс-роуд.

– Там торгуют поношенной одеждой, Байкер.

– Так и есть, сэр. Примерно шесть недель назад купил вот эту самую куртку, которая сейчас на мне, сэр, и только сегодня утром, за завтраком, обнаружил, что вместе с ней нечаянно купил портсигар. Он был вот здесь, сэр. – Байкер снял куртку и показал. – Нащупал уплотнение, разрезал подкладку, посмотрел и обнаружил, что прежний хозяин так и таскал его на себе, пока не продал куртку Клоусону, а потом я сам почти шесть недель разгуливал, ни о чем не подозревая.

Клоусон – хозяин магазина поношенной одежды – заглянул в толстую конторскую книгу и назвал имя и адрес человека, продавшего спортивную куртку. В разговоре с Рейсоном тот не скрывал негодования:

– Да, я и в самом деле продал куртку Клоусону. Что же в этом плохого? Миссис отдала ее мне и разрешила распорядиться по собственному усмотрению.

– И что же это за миссис?

– Миссис Силби – жена того джентльмена, который сочиняет пьесы. А я уже много лет работаю у них садовником.

Силби, драматург! Спустя пару минут Рейсон вспомнил о нелепом самоубийстве, случившемся полтора года назад. Если миссис Силби согласится на судебное преследование, то Байкер понесет наказание за кражу случайной находки, размышлял инспектор по дороге в Сент-Джонс-Вуд.

– Добрый день, миссис Силби. Не могли бы вы сказать, принадлежит ли этот портсигар вашему супругу?

– Очень похож. Но где же он мог его потерять?

Милдред взяла портсигар, открыла крышку и на миг застыла, но наконец произнесла:

– Нет, это не его портсигар.

– Но вам известно чей, миссис Силби! – Рейсон уже не спрашивал, а утверждал.

– Он принадлежал нашему другу, который… умер, мистеру Уэйну. Я сама сделала ему этот подарок. И точно такой же портсигар подарила мужу: купила в одном магазине, – поэтому сначала ошиблась.

– Мистер Уэйн, – повторил Рейсон. – Да, помню. Очень печальный случай. А вы вполне уверены, что это тот самый портсигар, который ему подарили?

– Абсолютно! – Милдред назвала имя ювелира, у которого купила оба золотых портсигара. – Как вещь попала к вам в руки, мистер Рейсон?

– Была украдена, – лаконично ответил инспектор и откланялся.

Он навестил ювелира, а потом неохотно напомнил самому себе, что пора поставить в известность старшего инспектора уголовной полиции Карслейка.

– Силби когда-то работал юристом, – предупредил Карслейк, поскольку дело предстояло расследовать Рейсону. – Заставить его в чем-нибудь признаться вам не удастся. Постараюсь помочь по мере сил.

В тот же вечер, в половине шестого, детективов проводили в гостиную в форме буквы L. Карслейк представил Рейсона с подчеркнутой любезностью.

– Меня заботит попавшее под банкротство имущество покойного Терли Уэйна, мистер Силби, – пояснил Рейсон.

– Прежде чем начнем беседу, мистер Силби, разрешите нам закурить? – вклинился Карслейк.

– О, пожалуйста! Вот сигареты! – Силби сунул руку в один карман, потом в другой, а в итоге обнаружил портсигар на полке рядом с диктофоном. – Честно говоря, я совсем не в курсе дел Уэйна.

Рейсон внимательно посмотрел на портсигар, как две капли воды похожий на портсигар Терли Уэйна: даже тиснение на крышке ничем не отличалось. Слепой не должен был почувствовать разницы. Это все, что Рейсону требовалось уточнить.

– Какое удивительное совпадение: ваш портсигар чрезвычайно похож на портсигар Терли Уэйна! – воскликнул инспектор и, помолчав, осторожно добавил: – Возможно, вы помните, что вещица выпала у бедняги из кармана прямо на пол вашей сцены, пока тот боролся за жизнь.

Сильная фигура едва заметно напряглась, и долгая пауза придала Рейсону уверенность.

– Не помню, потому что мне об этом не рассказывали, – наконец произнес Силби.

– А рассказывать было незачем! Вы сами подняли портсигар, после того как убили Уэйна. Решили, что он ваш, потому что на ощупь не отличили, и положили в карман. Так что, когда вы сидели в своем кресле и предлагали мистеру Карслейку сигарету, портсигар был при вас.

– Только осел способен на столь дикие суждения! – возмутился Силби. – Вы согласны с этой глупостью, Карслейк?

– Видите ли, мистер Силби, должен признаться, что действительно помню, как вы предлагали мне сигарету из золотого портсигара.

– В таком случае, дорогой Карслейк, позвольте узнать, – хищно набросился на инспектора Силби, как когда-то набрасывался на свидетелей, – помните ли вы, что портсигар оказался не в моем кармане, как я предполагал, а возле кресла, на полке?

– Теперь, когда вы, мистер Силби, об этом упомянули, и в самом деле вспомнил, – ответил Карслейк тоном человека, вынужденного признать, пусть и с неохотой, очевидное. – Рейсон, полагаю, вам следует принести извинения.

– Подождите! – воскликнул Рейсон. – А что, если лежавший на полке портсигар – тот, из которого вы взяли сигарету, – принадлежал мистеру Силби? А портсигар Уэйна, который мистер Силби положил в карман куртки, провалился за подкладку? Представьте, что…

– Что за чепуха! – презрительно расхохотался Силби и наклонился к Рейсону: – Карслейк, вы учили коллегу собирать улики? Дорогой мой! Если бы вам удалось доказать, что я положил портсигар Уэйна в карман – да еще, заметьте, полтора года назад, – мы бы сейчас здесь не беседовали. Мистер Карслейк обвинил бы меня в убийстве. Не так ли, мистер Карслейк?

– Так, – подтвердил старший инспектор.

В наступившей тишине с улицы донесся шум машин, а спустя пару мгновений Карслейк негромко добавил:

– Может быть, мистер Силби, следует позвонить и распорядиться, чтобы вам собрали чемодан.

Убийство будет раскрыто

Загадка воображаемой пишущей машинки

Глава 1

Бухгалтер Арнольд Хаверстон принадлежал к породе людей, которых обычно не замечают. Этот суетливый неприметный человечек, каких вокруг великое множество, привык подчинять свою жизнь строгому, раз и навсегда заведенному порядку. Одеваясь по утрам, мистер Хаверстон невольно подлаживал свои движения к шуму за дверью, где возилась служанка, тоже верная устоявшимся привычкам, как и он сам. Бухгалтер затянул узел галстука в тот миг, когда женщина покинула квартиру. Он знал, что на столе его ждет завтрак, а рядом с прибором – свежие выпуски «Таймс» и «Дейли рекорд».

Мистер Хаверстон занимал довольно просторную для одинокого мужчины квартиру. Помимо неизменно пустовавшей второй спальни здесь имелись гостиная и столовая.

Переступив порог столовой, Арнольд увидел заголовки «Дейли рекорд», что положило конец тяготившей его томительной неизвестности. Повернувшись, он, как всегда, плотно закрыл за собой дверь, однако в это памятное утро понедельника, вопреки обыкновению, немного помедлил, взявшись за дверную ручку.

«Возможно, сейчас я узнаю из газет, что допустил нелепую ошибку, которая приведет меня на виселицу, – подумалось ему. – Выпутаться не удастся. Останется лишь достойно принять поражение».

Когда скромный добропорядочный обыватель убивает своего ближнего, то, разумеется, ведет себя иначе, нежели закоренелый преступник, избравший убийство своим ремеслом, однако и того и другого редко терзает раскаяние. Что до Хаверстона, тот справился с угрызениями совести, переложив вину на жертву, на Уэббера, который самым бесстыдным образом напрашивался, чтобы его застрелили. Заметая следы преступления, Хаверстон действовал с присущей ему обстоятельностью, однако не столько из страха, сколько из морального долга перед собой. Но если все предосторожности оказались напрасными, винить в этом следовало все того же Уэббера, это мерзкое чудовище.

«Домовладелец застрелен, – провозглашала «Дейли рекорд». – Положение трупа остается загадкой».

– «Положение трупа остается загадкой»! Это какая-то бессмыслица! – презрительно фыркнул Арнольд и, поморщившись, заглянул в «Таймс», где происшествию уделили всего пять жалких строк, в то время как статья в «Дейли рекорд» заняла два столбца. Он внимательно прочел их дважды: вначале внимательно, затем с изумлением.

– Это не загадка, а нелепость. И вдобавок ложь! – громко воскликнул Хаверстон, впившись глазами в текст заметки.

Должно быть, после него в комнате Уэббера побывал кто-то еще.

«Убийца проник в дом через окно и вышел через парадную дверь, о чем свидетельствуют следы на клумбе, направленные в одну сторону (фотография на обороте), и комья земли на ковре в гостиной».

– Но я не забирался в окно… А впрочем, да, забрался, когда вернулся…

«Дейли рекорд» изложила суть дела путано и многословно, не скупясь на цветистые фразы. В субботу утром телефонный мастер вызвал полицию в кирпичное бунгало Уэббера, стоявшее на окраине небольшой деревушки в Эссексе. Убийца приехал на машине, о чем свидетельствовали двойные борозды, оставленные в саду колесами. Оттуда цепочка следов тянулась к окну гостиной. Убитого нашли сидящим за письменным столом в столь необычной позе, что очевидцы не поверили собственным глазам. Запись в полицейском протоколе наводила на мысли о мистификации или нелепом розыгрыше. Достовернее всего выглядели снимки, сделанные полицейскими фотографами.

Снимки запечатлели дородного мужчину, несомненно живого, наклонившегося вперед. Облокотившись на стол, левой рукой он прижимал к уху телефонную трубку, а правая, сжатая в кулак, указывала большим пальцем вниз, причем находилась в девяти с половиной дюймах над столом.

Казалось, во время телефонного разговора к Уэбберу зашел приятель, и, продолжая говорить, тот жестом дал ему понять, что их общие надежды не оправдались, а может, указал на некий предмет на столе. Как бы там ни было, кулак и отставленный палец создавали ощущение, что речь шла о неотложном деле.

Разумеется, старшего инспектора Скотленд-Ярда Карслейка, вызванного в воскресенье утром на место происшествия, немало озадачило загадочное положение тела жертвы. Так мог бы выглядеть человек, подвергшийся мгновенной заморозке, которая и послужила причиной смерти, а между тем Уэббера застрелили из пистолета. Инспектору случалось видеть тех, кого застрелили. Они ничуть не походили на замороженных. Застывший в естественной позе покойник казался живым. Его отставленный палец, повернутый вниз, готов был уткнуться в стол! При виде мертвеца на память приходила скульптура вздыбившегося коня – движение, запечатленное в камне или бронзе.

– Мы пока не знаем, доктор, сказал ли что-нибудь Уэббер по телефону, – признал Карслейк. – Но нам известно, что он поднял трубку в субботу вечером, примерно в девять тридцать. Поскольку трубку так и не повесили на рычаг, телефонистка попыталась связаться с Уэббером, однако никто не ответил. Утром в дом пришел телефонный мастер и, увидев тело, вызвал местную полицию.

Карслейк окинул покойника хмурым взглядом, будто усмотрел в его позе личное оскорбление.

– Вы когда-нибудь видели подобное, доктор?

– Ну, не совсем, разумеется! Но вы и сами знаете: трупное окоченение подчас сопровождается весьма причудливыми эффектами.

– Только не в этом случае! Тело застыло в момент действия. Уэббер звонил по телефону и… Взгляните на его палец! Либо это жест отказа, либо он собирался нажать какую-то кнопку – вызвать звонком прислугу например, – но никакой кнопки на столе нет. Вдобавок в пустом доме некому было отозваться на звонок, да и нет его в комнате. К тому же трупное окоченение не может наступить внезапно – ведь так?

– Да. Время окоченения во многом зависит от состояния тела. Боюсь, в нашем случае я не могу судить о продолжительности процесса: это задача для специалиста из Центрального управления. Однако не для протокола скажу: окоченение, достаточное, чтобы удержать руку в подобном положении, могло наступить не раньше чем через час после смерти.

– Но вы сами сказали, что после убийства тело не перемещали! – возразил Карслейк.

– Совершенно верно! Примите это за отправную точку, инспектор. Едва ли смерть наступила мгновенно. С подобным ранением жертва могла прожить семь-восемь минут, оставаясь какое-то время в сознании. Убитый был вполне способен поднести к уху телефонную трубку, но не думаю, что смог бы что-то внятно произнести. В момент смерти, – чуть помолчав, продолжил эксперт, – левая рука жертвы могла находиться в положении, которое вы сейчас видите, но правая – никоим образом. Это попросту невозможно! Правую руку непременно должно было что-то поддерживать, пока не наступило трупное окоченение.

Последнюю фразу эксперт произнес решительным тоном, давая понять, что в остальном на его помощь рассчитывать не стоит.

– А что вы скажете на это, сэр? – вмешался юный Ролингс, помощник Карслейка. – Убийца влезает в окно и выходит через парадную дверь, оставив ее незапертой. Потом вдруг понимает, что забыл какой-то предмет, и примерно час спустя возвращается, чтобы его забрать. Эту вещь он вытаскивает из-под руки жертвы.

– Ну да, – вздохнул Карслейк. – Дело за малым: нужно лишь арестовать убийцу и спросить, чего ради он вернулся. А пока, молодой человек, обойдите-ка дом и соберите все бумаги, на которых увидите любые данные: имена, адреса…

Фотографы и эксперты-криминалисты закончили предварительный осмотр места преступления и сообщили, что в гостиной обнаружили отпечатки пальцев, не принадлежащие покойному. Еще один набор отпечатков нашли в кухне, однако позднее выяснилось, что их оставила приходящая служанка.

Когда унесли тело, Карслейк внимательно осмотрел весь дом. Жилище Уэббера представляло собой добротно построенное одноэтажное бунгало с красивыми коврами и хорошей мебелью – возможно, немного старомодной, но в прекрасном состоянии. Стенной сейф, похоже, не открывали. В одном из незапертых ящиков письменного стола полицейские нашли пятнадцать фунтов, а на полу – золотой портсигар. Вдобавок в кармане покойного обнаружилось еще тридцать с небольшим фунтов. Напрашивался резонный вывод, что мотивом убийства послужило не ограбление.

Убедившись, что все его сотрудники заняты делом, старший инспектор Карслейк поехал на телефонную станцию и лично допросил девушку, дежурившую в вечер убийства.

– Поступил вызов от абонента, и я ответила, как предписывают правила. – Телефонистка перешла на строгий официальный тон, сделав вид, будто отвечает на звонок: – Говорите, вас не слышно…

– Я понял. Вы хоть что-нибудь слышали?

– Нет. Только стук пишущей машинки.

Вот так сюрприз! В доме Уэббера не было никакой машинки.

– Как долго стучала машинка?

– Думаю, не больше минуты, – отозвалась девушка своим обычным голосом. – И если это поможет, звук был какой-то странный. У меня сестра машинистка, так что я кое-что об этом знаю. – Телефонистка ненадолго задумалась. – Как будто кто-то что-то подчеркивал, но не одной сплошной линией – понимаете? – а оставляя пробелы, выделяя отдельные слова.

Медицинский эксперт сказал, что Уэббер скорее всего не мог говорить. Карслейк подошел к пишущей машинке и попросил девушку:

– Вы не могли бы повернуться ко мне спиной? Я попробую воспроизвести звук, который вы слышали.

Он несколько раз ударил по клавише, выбранной наугад.

– Ну, звучит похоже, но не совсем так…

Карслейк отбил три отрывистых, три замедленных и вновь три коротких удара, передавая сигнал бедствия.

– Точно! – воскликнула девушка. – Именно это я и слышала!

Инспектор провел дополнительную проверку, отбив пятнадцать сигналов, и девушка безошибочно различила среди них «SOS», не подозревая, что Карслейк воспользовался азбукой Морзе.

Репортеры добрались до телефонистки лишь в понедельник утром. Она охотно поведала им свою историю и сумела повторить сигнал. Разумеется, газетчики мгновенно его узнали. Девушка дала им превосходный сюжет, а они в ответ не упомянули ее имени, понимая, что излишняя разговорчивость может стоить ей работы.

Из дневных выпусков газет Арнольд Хаверстон узнал, что положение тела жертвы уже не представляет загадки.

«Новые факты позволяют утверждать, что убийца принес с собой в дом жертвы портативную пишущую машинку, которая могла бы навести полицию на его след. Вероятно, бежав в страхе с места преступления, он забыл о важной улике, способной его выдать, и примерно час спустя вернулся за ней. Судя по положению руки трупа, машинка стояла на письменном столе, повернутая задней стороной к покойному. Смертельно раненный Уэббер сумел удержать телефонную трубку, однако ничего сказать не мог. Положив руку на каретку пишущей машинки, он дотянулся большим пальцем до клавиатуры. Как установила полиция, умирающий пытался позвать на помощь, прибегнув к азбуке Морзе, но, к несчастью, на телефонной станции не распознали сигнал бедствия».

Портативная пишущая машинка?! Хаверстон в жизни не видел портативной машинки, разве что на витрине магазина. И сигнал «SOS» тоже сущий вздор! Если полицейские поверили в эти небылицы – что ж, тем лучше: ведь это означало, что они блуждают в потемках.

Полицейское расследование действительно зашло в тупик. Но ослепленный удачей Хаверстон не догадывался, что пишущая машинка, которая не сыграла ровным счетом никакой роли в преступлении и которой попросту не существовало, окажется весьма опасной уликой, когда папка с материалами следствия, неправильно озаглавленная, попадет в департамент нераскрытых дел.

Глава 2

Прочитав о пишущей машинке, Хаверстон вздохнул с облегчением: до сих пор его грызла тревога, что по рассеянности в доме Уэббера была оставлена какая-то мелочь, которая неизбежно выдаст его, словно визитная карточка. Должно быть, ему удалось замести следы, иначе полиция уже вышла бы на него, ведь после убийства прошло почти двое суток. Уэббер никак не мог оставить записку. В последний раз они встречались… дай бог памяти… да, четырнадцать лет назад. За минувшие годы Хаверстон неплохо преуспел в бухгалтерском деле. В его беспокойной кропотливости клиенты видели скорее достоинство, нежели недостаток. Человек неглупый, он был тугодумом и предпочитал тщательно взвешивать все обстоятельства, прежде чем действовать, а в последние годы стал еще немного трусоват и знал за собой этот грешок. К сорока трем годам Хаверстон приобрел привычки семидесятипятилетнего старика.

Предположим, Уэббер узнал, что его выследили, и, допустим, где-то спрятал записку, что-нибудь вроде: «Если меня убьют – ищите Арнольда Хаверстона», – мог ли, к примеру, заметить, что за его машиной часто следует «хвост»?

Взволнованный Хаверстон принялся листать ежедневник, бормоча себе под нос:

– Сегодня седьмое апреля тысяча девятьсот тридцать шестого года. Вернемся к пятнадцатому февраля.

На листке с этой датой в блокноте значилась всего одна запись: «Спичка». Память тут же подсказала, почему Хаверстон выбрал кодовое слово, понятное ему одному.

Возвращаясь от одного из клиентов в Сити, он остановился возле какого-то дома и, собираясь закурить, чиркнул спичкой, когда увидел выходившего из подъезда Уэббера. Хаверстон потрясенно замер, потому что не ожидал встретить его снова и тем более здесь, полагая, что тот в Канаде и, возможно, за решеткой. В глаза ему бросилась медная табличка на двери: «Ресс и Уэббер, торговые агенты».

Хаверстон вошел в здание. Контора Уэббера занимала пять комнат на первом этаже, что предполагало весьма высокую арендную плату. Табличка выглядела далеко не новой. Очевидно, Уэббер уже несколько лет как обосновался здесь и вел жизнь солидного преуспевающего дельца.

У незаметного бухгалтера ушло две недели, чтобы узнать, где Уэббер ставит машину. Затем началась долгая череда неудачных попыток проследить за автомобилем. Робкий и нерешительный от природы, Хаверстон был скверным водителем. Уэббер же, разумеется, умело управлялся с машиной, поскольку был хорош везде, где требовались крепкие мускулы и нервы. Хаверстон поджидал Уэббера на пути из конторы и ехал позади, пока тот не отрывался. В конце концов след привел его в Эссекс, единственное место, где в двадцати милях от Лондона можно встретить глухую деревушку. Уединенный дом Уэббера идеально подходил для убийства, хотя тогда Хаверстону это в голову еще не пришло.

Если он и собирался убить Уэббера, то не признавался себе в этом. Их последняя встреча четырнадцать лет назад закончилась дракой. Хаверстон набросился на врага с кулаками, наивно веря, что сознание собственной правоты поможет ему взять верх, ибо добро всегда побеждает. Мощный ответный удар привел его в замешательство. Уэббер был выше его на шесть дюймов и на сорок фунтов тяжелее, так что Хаверстон пролежал потом три дня в постели.

«Этот негодяй может снова на меня напасть!» – вот аргумент, который дал ему возможность положить в карман револьвер, оставшийся еще со времен Первой мировой. Полнейшая глупость – замышляя убийство, брать с собой оружие, зарегистрированное на твое имя.

К дому Уэббера Хаверстон прибыл около девяти. Въехав в сад, выключил фары, что выглядело несколько странно, если он собирался лишь дружески побеседовать с Уэббером минуту-другую. Парадная дверь оказалась открыта.

– Добрый вечер! – холодно бросил хозяин, настороженно глядя на чужака, бесцеремонно вторгшегося в его жилище, явно не узнавая давнего знакомого.

– Я хочу поговорить с вами, Уэббер.

– Бог мой, да это Арнольд Хаверстон! Заходите, старина.

В холле Хаверстон заметил дубовый комод, некогда принадлежавший ему – вернее, его жене, – и на мгновение смешался.

Уэббер жестом пригласил его в гостиную. Хаверстон узнал ковер, письменный стол, стулья и шкаф, и это окончательно его обескуражило.

– Но ведь это мебель Изобел!

Собственная несдержанность заставила его немедленно пожалеть о своих словах.

– Да, мне удалось ее сохранить, однако не смею оспаривать ваше моральное право вернуть себе вещи. Можете забрать все, если хотите.

– Нет, спасибо. Не хочу. – Хаверстон в недоумении нахмурился, ломая голову над загадкой: природная медлительность мешала собраться с мыслями. – Мне говорили, будто вы продали мебель.

– Нет, заложил: мне нужны были деньги, чтобы перебраться в Канаду, но три месяца спустя я вернулся. Мне удалось заключить выгодную сделку, и нашелся человек, готовый вложить средства. Теперь он мой старший партнер, и мы идем вперед, не оглядываясь на прошлое. Потом я еще четыре года в Канаде занимался делами фирмы, а прошлым летом приехал домой, уже навсегда. В мое отсутствие мебель хранилась на складе. – Уэббер добродушно усмехнулся. – А у вас, старина, как идут дела? Похоже, тоже неплохо?

Хаверстон не сразу нашелся что сказать, но все же ответил:

– Уэббер, я пришел сюда не ради светской беседы. Мне нужны ответы на некоторые вопросы. Если согласитесь исполнить мою просьбу, я не стану навязывать вам свое общество дольше необходимого.

– Я готов ответить на любые вопросы, – равнодушно отозвался Уэббер, – но разыгрывать драму не собираюсь, черт побери! Прошло четырнадцать лет! Если вы желаете поговорить об этом, не станем тянуть. Хотите выпить?

– Нет, спасибо.

– Тогда позвольте предложить вам кофе, как того требуют приличия. Не отказывайтесь: я только что его приготовил.

Он держался легко и непринужденно, как всегда; такой же обаятельный и до тошноты красивый, как в двадцать пять лет.

– Хорошо. Благодарю вас, – кивнул Хаверстон и, взглянув на поднос, стоявший на письменном столе, воскликнул: – Ашуинденский фарфор!

– Да. Но, боюсь, уцелело всего две чашки – вторая в кабинете.

Уэббер поднялся и пошел за второй чашкой. Хаверстон узнал кофейный сервиз – свадебный подарок тестя, который сам сделал эскиз формы и рисунка для фарфорового завода «Ашуинден». Кофейник, молочник и сахарница прекрасно сохранились. Хаверстону этот сервиз никогда не нравился: казался слишком вычурным, особенно кофейник в виде башни с зубчатым венцом, широкий, тяжелый и нескладный. Металлическая крышечка молочника выскакивала на пружинке, как чертик из табакерки, стоило лишь нажать на кнопку. Поскольку Изобел очень дорожила сервизом – тот напоминал ей об отце, – Хаверстон заставил себя полюбить его, но теперь смотрел на фарфор с неприязнью, а потому почти обрадовался, когда Уэббер обронил:

– Кстати, этот сервиз вовсе не такой ценный, как все мы думали. Я определил его стоимость в сто пятьдесят фунтов, но оценщики на складе отказались дать больше двадцати. Вам добавить молока?

– Да, пожалуйста.

Уэббер держал в одной руке кофейник, а в другой – молочник. Знакомый скачок крышки пробудил в Хаверстоне воспоминания об Изобел, и угасшая было ненависть к этому холеному красавцу вспыхнула с новой силой.

Тот смотрел на него, сидя по другую сторону стола, наклонившись вперед и опершись на локоть.

– Коли хотите поговорить по душам, Хаверстон, позвольте мне начать. Вы совершили ошибку, заставив Изобел забрать мебель. Вещи не давали ей забыть, что она бросила вас, и в итоге довольно скоро она оставила и меня, что кончилось плачевно для нас троих.

– Плачевно для вас, Уэббер? Когда она ушла от вас и сняла квартиру? Подождите отвечать, вначале выслушайте меня. Изобел написала мне лишь однажды, после того, как переехала в ту квартиру. Среди прочих подробностей, характеризующих вас не с лучшей стороны, она упомянула, что посылает вам деньги. Я принес письмо с собой. Вот оно. – Хаверстон достал сложенный лист бумаги подвинул к Уэбберу. – Можете прочитать.

– Мне это неинтересно, – заявил тот, даже не притронувшись к письму. – Можете обвинить меня в том, что я соблазнил вашу жену. Пресловутое соблазнение – чистая выдумка, но положим, что это так. Она действительно посылала мне деньги. Изобел сказала, что хочет вернуть часть суммы, которую я ей дал. – Хаверстон вздернул бровь, недоумевая, а Уэббер продолжил: – Она оставила мебель, и я собирался вернуть ее по первому требованию, поскольку не считал своей, но ее смерть распорядилась иначе. К тому времени я остался без гроша. Вы, разумеется, понятия не имеете, что это такое. А поскольку она полностью меня выпотрошила и пожелала вернуть часть денег, я принял ее предложение.

– Зная, что у нее нет средств к существованию? Зная, как она достает деньги, которые отсылает вам? Зная, что она пристрастилась к наркотикам, пытаясь преодолеть отвращение к жизни?

Ответом на это были слова, которые нельзя говорить о женщине тому, кто ее любил, и неважно, правдивы они или нет.

– Какое, к черту, отвращение к жизни? Это вы вызывали у нее омерзение, хоть вам это, похоже, невдомек. Да ее тошнило от вас!

Если бы Хаверстон замышлял убийство, то долго возился бы с револьвером и почти наверняка промахнулся, но все вышло спонтанно: поддавшись порыву, выхватил оружие и выстрелил. И вмиг им овладело странное ощущение раздвоенности: он будто наблюдал за собой со стороны, притом с явным одобрением.

Положив револьвер в карман, Хаверстон погасил люстру и покинул гостиную, неспешной походкой пересек холл и открыл было парадную дверь, собираясь выйти, но свет, горевший в холле, заставил его недовольно поморщиться. Тогда он щелкнул выключателем, погрузив дом Уэббера в полную темноту, и захлопнул за собой дверь, а несколько мгновений спустя уже сидел в машине.

Заведенный мотор оглушительно зарычал, и Хаверстон неторопливо двинулся в сторону Лондона, впервые за четырнадцать лет в совершенном ладу с самим собой. Он больше не чувствовал себя трусливым зайцем, жалким овощем или холодной рыбиной – мелкой душонкой, упивающейся своим несчастьем.

Уэст-Энд радостно приветствовал его яркими огнями. На Пикадилли он сбросил газ и поплелся со скоростью пешехода. Молодая красотка призывно улыбнулась ему, рассчитывая привлечь внимание, и Хаверстон остановился. Девушка села в машину и показала, куда ехать.

Он ушел от нее за полночь. Остывший мотор зафыркал, когда Хаверстон нажал на стартер, но со второй попытки автомобиль все же завелся. И тут его будто холодной водой окатили: «Боже милостивый! Письмо Изобел! Оно осталось на столе».

К нему вернулось знакомое чувство отстраненности. Он смотрел на себя чужими глазами, не испытывая ни страха, ни угрызений совести, и понимал: письмо выдает его с головой.

Решение пришло само собой: улику нужно забрать.

Если полиция уже в бунгало, то имя убийцы известно и терять нечего, так что особых причин для спешки нет.

Однако полиция, как выяснилось, не торопилась. Как и в прошлый раз, Арнольд оставил автомобиль в саду, подошел к двери, но открыть ее не смог. Пришлось вернуться к машине за монтировкой.

Прежде чем начать поиски лома в багажнике, Хаверстон присел на подножку автомобиля подумать, как еще можно проникнуть в дом. Из-за туч выплыла луна, осветив открытое окно гостиной и подсказав тем самым выход. Перешагнув через клумбу, Арнольд влез в окно.

Он пошарил по стене в поисках выключателя, но внезапно у него сдали нервы: не хотелось видеть ничего, кроме письма Изобел. Поборов минутную слабость, Хаверстон достал из кармана фонарик. Письмо он увидел сразу, поэтому тотчас погасил тонкий луч – добраться до окна можно было и без света.

Перекинув ногу через подоконник, Арнольд нерешительно замер. Луч фонарика высветил не только письмо, но и кофейную чашку. Ашуинденский сервиз. Может, фарфор и не представлял особой ценности, но этот образец был оригинальным. И на заводе вполне могли сохраниться записи.

Проследить цепочку не составило бы труда: от отца Изобел след тянулся к ее самоубийству, к ее любовнику Уэбберу и, наконец, к ее мужу. Хаверстон медленно повернулся и щелкнул кнопкой фонарика. Луч выхватил из темноты две чашки с блюдцами, сахарницу и молочник. Арнольд положил фонарик на стол и поставил всю посуду на поднос, едва не опрокинув кофейник. Вынести поднос через окно было невозможно, поэтому пришлось пройти через холл. На этот раз он мягко притворил за собой дверь.

Поставив поднос с посудой на пол машины, Хаверстон поехал домой. Гараж при доме, переделанный из бывшей конюшни, представлял собой ряд запирающихся боксов, и никто не видел, как он нес ашуинденский сервиз к себе в квартиру.

Впервые за долгие годы уснул Арнольд практически мгновенно и без сновидений проспал до полудня.

Жильцам дома предоставлялось ежедневное обслуживание, но завтрак, поданный в обычное время, успел остыть и сделался совершенно несъедобным, поэтому Хаверстон решил обойтись без завтрака, а пообедать пораньше.

Внезапно он вспомнил. Где кофейный сервиз? Накануне Арнольд поставил поднос на столик в холле, потом отправился в ванную и напрочь забыл про него.

Фарфор он обнаружил на полке в кухне. Служанка его вымыла, и теперь Хаверстон уже не мог избавиться от сервиза – это показалось бы женщине подозрительным.

Глава 3

Инспектор сыскной полиции Рейсон из департамента нераскрытых дел впервые увидел комптометр в действии примерно через год после убийства Уэббера. Явившись около полудня по вызову в контору некой финансовой компании в Сити, он обнаружил в приемной секретаршу, которая ловко управлялась со счетной машиной.

Все девушки и молодые женщины независимо от происхождения и рода занятий видели в Рейсоне доброго дядюшку, которому хотелось довериться. Вот и секретарша не стала исключением: вскоре с удовольствием объясняла инспектору, как обращаться комптометром. Впрочем, Рейсона из всего сказанного интересовало только одно:

– Если просто тыкать пальцем в кнопки, не понимая, как работает эта штуковина, звук будет похож на стук пишущей машинки, верно?

– Но тыкать пальцем в кнопки вовсе не нужно! – захихикала секретарша. – Все очень просто. Можете попробовать, если хотите.

– Тогда я вам кое-что покажу! – заговорщически подмигнул девушке Рейсон. – Только это секрет. Вы ведь знаете, что у меня за работа, а вам я доверяю.

Он позвонил в Скотленд-Ярд и попросил к телефону Карслейка.

– Говорит Рейсон. Послушайте минутку, пожалуйста! – Инспектор отстучал на кнопках комптометра три точки, три тире и опять три точки.

– Ясно, – отозвался Карслейк. – Вы на мели, и вам нужны деньги. Где вы?

– Прекрасная мысль, не дайте ей ускользнуть! – хохотнул Рейсон. – Я загляну к вам в кабинет сегодня днем. До скорого!

Повернувшись к машине, Рейсон внимательно изучил надпись «Комптометры «Ашуин», потом переписал в блокнот название и адрес ближайшего отделения компании. Появившись в конторе фирмы, инспектор беззастенчиво представился заинтересованным покупателем и покинул здание с пачкой рекламных проспектов в портфеле.

Карслейк вернулся в Скотленд-Ярд лишь к трем часам, так что у Рейсона было достаточно времени, чтобы найти папку с материалами по делу Уэббера, которое перешло к нему, после того как коронерское жюри вынесло вердикт: «Преднамеренное убийство, совершенное неустановленным лицом или группой лиц».

На Рейсона неожиданно свалилась удача. Подобные моменты случайного «везения» нередко уводили его в сторону, сбивая со следа, но никогда не удивляли.

В описи имущества, предоставленной складом, где хранилась мебель Уэббера, пока тот был в Канаде, значился пункт «Ашуинденский сервиз (стоимость 20 фунтов)».

– Дело Уэббера, сэр! – возбужденно заговорил Рейсон, когда Карслейк пригласил его в кабинет. – Я нащупал ниточку. Пока только самый кончик, и все же это зацепка. Вы решили, что я стучал по клавишам машинки сегодня утром. Ничего подобного! Это был комптометр. – Посмотрев на выражение лица Карслейка, Рейсон счел нужным объяснить: – Это нечто вроде пишущей машинки, сэр. Помогает в арифметических расчетах. Взгляните сюда! Я достал рекламные проспекты. Вот так выглядят кнопки. Обратите внимание на название фирмы. Похоже, это важно!

– Мне бы это даже в голову не пришло, – фыркнул Карслейк. – Уэббер использовал комптометр вместо пишущей машинки. И что с того?

Рейсон снисходительно усмехнулся.

– Вот опись вещей Уэббера, сделанная вашими сотрудниками в его доме: никаких упоминаний о комптометре! А это перечень имущества, хранившегося на складе, пока Уэббер был в Канаде. Нужный пункт я отметил крестиком.

– Ашуинденский сервиз! – воскликнул Карслейк. – И комптометр «Ашуин»! Какая между ними связь?

– Автомобиль «форд» и трактор «фордзон»! – с горячностью возразил Рейсон. – Возможно, это новейшая модель.

– Речь идет о комптометре, верно? Так почему на складе он числился как фарфор? – не согласился Карслейк. – Пойдите-ка и расспросите свою племянницу. Она вам объяснит, что ашуинденский сервиз – это набор фарфоровой посуды, изготовленный на всемирно известном заводе. А заодно поинтересуйтесь у той телефонистки, что она слышала: стук пишущей машинки или звук соприкосновения чайной чашки с блюдцем. Только не забудьте прихватить с собой коробку шоколадных конфет.

Рейсон собрал свои бумаги и вышел, с досадой размышляя: «Конечно, Карслейк хороший человек, но больно уж узколобый: не хватает ему широты взглядов. В конце концов, в мире, возможно, существует множество фирм под названием «Фордзон», о которых Генри Форд слыхом не слыхивал. Вполне вероятно, что и мистер Ашуин не подозревает о существовании фарфорового завода «Ашуинден». И кто угодно мог допустить ошибку, составляя опись».

Рейсон решил заехать на склад, – предъявил там полицейское удостоверение, и его немедленно отвели к директору-распорядителю, а тот в свою очередь проводил инспектора в отдел оценки и дал указание сотрудникам всячески содействовать следствию. Рейсон пожелал посмотреть переписку с Уэббером, и начальник отдела заметил:

– Помнится, Уэббер оценил стоимость сервиза в сто пятьдесят фунтов. Мы связались с фарфоровым заводом…

– Значит, речь действительно идет о чашках? – удрученно проворчал инспектор, не дослушав.

– О кофейном сервизе. На заводе нам сказали, что модель сочли бесперспективной и не пустили в производство. Существующий образец, возможно, представляет ценность для коллекционера, но его реальная стоимость – от двадцати до пятидесяти фунтов.

«Что ж, ничего не попишешь, – огорченно вздохнул Рейсон, признавая поражение. – Комптометр тут ни при чем. Придется вернуться к исходной точке – пишущей машинке».

Карслейк его обставил. Эта горькая мысль продолжала терзать Рейсона и за чашкой чая в кафе. Не желая признавать, что день прошел впустую, он с завидным упорством принялся позвякивать чашкой о блюдце в тщетной попытке воспроизвести стрекот пишущей машинки, чем не на шутку встревожил официантку.

Вернувшись к себе в кабинет, он навел порядок на рабочем столе и взялся дополнить дело Уэббера новыми записями. Внезапно ему пришло в голову, что кофейный сервиз в некотором смысле занял место воображаемого комптометра. Ашуинденский фарфор значился в описи, составленной на складе, но в полицейском протоколе не упоминался!

Возможно, вернувшись в Англию из Канады, Уэббер его продал. Но зачем Уэбберу продавать домашнюю утварь? Будучи холостяком, не обремененным детьми или престарелыми родственниками, он имел приличную сумму в банке и солидную долю в бизнесе.

Рейсон решил побеседовать с приходящей служанкой Уэббера.

– Я готовила ему завтрак каждое утро, кроме воскресенья, – сообщила та инспектору. – Обедал и ужинал он в Лондоне, так что к полудню я обычно бывала свободна.

На вопрос, любил ли покойный кофе, женщина ответила:

– Я не варила ему кофе, только покупала. Он сам себе его готовил, а после мыл посуду. Никогда не оставлял чашку или кофейник в раковине. Видно, боялся за свой драгоценный сервиз. Я к его фарфору и пальцем не прикасалась. Мистер Уэббер хранил его в шкафчике в гостиной.

– Вы сказали полиции, что из дома ничего не пропало. Когда в понедельник утром вас впустили в бунгало, вы видели бесценный фарфор, над которым так дрожал хозяин?

– Ну, вообще-то не видела, коли уж вы спросили, но я обратила внимание, что мистер Уэббер вскрыл новую пачку кофе, которую я оставила ему в субботу утром. Само собой, я решила, что бедняга выпил кофейку, как обычно, прежде чем его настигла смерть. Вот ведь какое несчастье!

– Вы заметили грязные чашки в раковине в понедельник утром?

– Дайте-ка подумаю… нет, пожалуй. Наверное, полицейские вымыли посуду. Знаете, я ведь сама не своя была из-за этой кошмарной истории.

Выходит, Уэббер не продал сервиз и не избавился от него каким-то иным способом, однако фарфор исчез. На обратном пути Рейсон крепко задумался над этой загадкой, пытаясь связать между собой факты и выстроить в стройный ряд.

Убийца приходит в дом жертвы с оружием и портативной пишущей машинкой, достает ее из футляра, стреляет в Уэббера и, в полной уверенности, что тот мертв, забирает сервиз, но забывает машинку. Жертве удается дотянуться до нее и передать сигнал бедствия. Около полуночи убийца возвращается за машинкой (а может, и за комптометром) и убирает ее в футляр. Если он не забрал сервиз сразу, то делает это теперь, как своего рода сувенир в память о совершенном преступлении. Впрочем, тогда у него были бы заняты обе руки и выбраться из дома было бы весьма затруднительно.

Это нагромождение бессмыслицы подхлестнуло фантазию Рейсона, и мысли его понеслись вскачь, обгоняя друг друга. Когда факты доказывают, что доведенный до отчаяния преступник ведет себя как слабоумное дитя, это обычно означает, что в цепочку рассуждений вкралась ошибка и одно из допущений ложно. Иными словами, один из фактов перевернулся вверх тормашками.

Убийца жаждал завладеть сервизом. А что, если все наоборот? Может, он вовсе и не жаждал им завладеть, а хотел уничтожить улику?

На следующий день Рейсон позвонил на фарфоровый завод «Ашуинден».

– Эскиз сервиза разработал для нас художник Тейн, автор многих успешных проектов, но, к сожалению, эта работа – одна из редких его неудач. Наша компания позволила ему выкупить оригинальный образец по мизерной цене. Вот фотографии и описание изделий.

– Весьма оригинально! Похоже на Виндзорский замок, – заметил Рейсон, стараясь быть вежливым. – Вы не могли бы дать мне адрес мистера Тейна?

– Он умер. Его вдова получает пенсию от компании. Я могу дать вам ее адрес.

Навестив мать Изобел Хаверстон, инспектор услышал трагическую историю жизни и смерти девушки. В кабинет инспектора Карслейка он заглянул уже вечером.

– Вы были правы, сэр. Только здесь замешан не чайный сервиз, а кофейный. Я говорю о деле Уэббера. Мне удалось его распутать. Если вы устали, я сам произведу арест.

– Еще минуту назад я сказал бы, что не устал, но теперь не уверен.

Карслейк потребовал подробного отчета и с интересом, едва ли не с одобрением, выслушал Рейсона и удовлетворенно кивнул.

– Значит, не останови я вас вовремя, вы произвели бы арест! И что бы предъявили в качестве доказательств, позвольте вас спросить? – Рейсон угрюмо понурился, и Карслейк продолжил: – Если убийца забрал фарфор, чтобы уничтожить улику, то, разумеется, избавился от него. Думаете, он держит посуду на полке в гостиной, дожидаясь, когда вы выберете время к нему заглянуть? Ваш следующий шаг, Рейсон, – добыть отпечатки пальцев Хаверстона. Если они совпадут с отпечатками на месте убийства, мы его допросим. Пожалуй, я пойду с вами.

Закончил свою отповедь Карслейк уже на полпути к квартире Хаверстона:

– И еще одна неувязка! Что скажете насчет сигнала «SOS», поданного Уэббером? Решили опустить весь эпизод, связанный с пишущей машинкой, только потому, что он не укладывается в вашу версию? А положение тела жертвы? По-вашему, это несущественная деталь? Вы бы так не думали, если б видели его своими глазами.

– Я повидал достаточно мертвецов в самых причудливых позах на следующий день после убийства, – проворчал Рейсон. – Вдобавок на телефонной линии могли быть помехи.

Глава 4

За минувший год Хаверстон сильно изменился: начал полнеть, расплываться, его застенчивость превратилась в манерность. Служанка отвечала теперь на его приветствия холодно, поскольку слишком часто находила в квартире губную помаду и другие, еще более откровенные свидетельства образа жизни, казавшегося ей предосудительным.

Дождавшись окончания коронерского дознания, Хаверстон осмелел и решил действовать. Как-то ночью он совершил поездку в Линкольншир, в Саут-Холланд, чтобы выбросить револьвер в Северное море. Избавившись от орудия преступления, он решил, что теперь ему нечего бояться. Даже если запахнет жареным, он сумеет вывернуться. Со временем Хаверстон и вовсе успокоился, почувствовав себя в безопасности. Его страхи рассеялись.

Он развлекал в гостиной хорошенькую подружку, когда в дверь позвонили. Провожая в столовую Рейсона и Карслейка, Хаверстон мучительно напряг память, чтобы выстроить линию защиты.

– Думаю, мистер Хаверстон, вы знали Фрэнсиса Уэббера? – начал Рейсон.

– Ну, э… да. То есть когда-то мы довольно часто встречались.

– Когда вы видели его в последний раз?

– Около восьми часов вечера в тот день, когда он был убит, у него в доме.

Хаверстон придумал этот ответ десять месяцев назад, и теперь, смело разыграв гамбит и приступив к воплощению плана А, ожидал новых вопросов. Когда полицейские озадаченно переглянулись, что полностью вписывалось в его план, продолжил:

– Я не обратился в полицию, поскольку мне нечего было добавить. Кроме того, у меня имелись веские причины держаться в тени. Должно быть, вам известно, что много лет назад Уэббер сбежал с моей женой, иначе вы бы здесь не появились.

– Это не оправдание, – строго возразил Карслейк. – Мы обнаружили неопознанные отпечатки пальцев, которые доставили нам немало хлопот.

– Возможно, отпечатки принадлежат и мне: я был в гостиной минут пять.

– Вот сейчас и проверим, – сказал Карслейк.

Поскольку дело вел Рейсон, Карслейк, хотя и был старшим по званию, достал из портфеля набор для дактилоскопирования и проинструктировал Хаверстона, который прямо-таки горел желанием сотрудничать.

Пока Карслейк сравнивал отпечатки Хаверстона с теми, что были оставлены на месте преступления, Рейсон поинтересовался:

– Войдя в гостиную Уэббера, вы не заметили там каких-то знакомых предметов?

Хаверстон понял, что полиция вышла на след ашуинденского сервиза. План защиты А предполагал, что о фарфоре речь не зайдет, поэтому вопрос инспектора автоматически привел в действие план Б, куда более рискованный. Это объяснение он записал и вызубрил наизусть еще год назад, тщательно продумав каждое слово, и был твердо уверен, что на этот раз не допустит ошибки.

– О, я много чего заметил. Вся мебель в гостиной и холле, а возможно, и в остальных комнатах, принадлежала прежде моей жене и стояла у нас в доме. Собственно, это и привело меня в бунгало Уэббера. Позвольте, я объясню. Мы не виделись с ним лет четырнадцать-пятнадцать. Я слышал, что Уэббер перебрался в Канаду. Моя жена умерла, и самая горестная страница моей жизни была, таким образом, перевернута. Прошлой зимой, в феврале, мы с Уэббером случайно встретились в Сити, и хотя узнали друг друга, не заговорили. Пятого апреля, подъехав к дому, я увидел Уэббера возле гаража. Должно быть, он прождал меня там несколько часов. Он сказал, что сохранил мебель моей жены и чувствует себя обязанным вернуть ее мне, если я захочу забрать. Мы оба держались вежливо, хотя без особой сердечности. Я ответил, что мебель мне не нужна, но, возможно, у него осталась памятная вещь, которая мне дорога, – кофейный сервиз. Эскиз посуды разработал мой покойный тесть, известный художник, сделавший немало для фарфорового завода «Ашуинден».

Признание Хаверстона исторгло у инспектора Рейсона сдавленный возглас, похожий на скорбный вопль.

– Продолжайте, мистер Хаверстон, – усмехнулся Карслейк.

– Уэббер, разумеется, согласился. Не желая доставлять ему лишние хлопоты, я предложил не откладывая забрать сервиз. Мы договорились, что я поеду следом за его машиной, и прибыли на место около восьми.

– Что стало с тем сервизом? – спросил Рейсон.

– Ничего. Он стоит у меня в гостиной. Могу принести, если хотите на него взглянуть.

Хаверстон вышел, оставив дверь открытой, поэтому Карслейк заговорил, понизив голос до шепота:

– Пока все ваши доказательства сводятся к нулю! Помните ту милую шутку, что, мол, вы готовы сами произвести арест, если я слишком устал?

Из холла донесся голос Хаверстона:

– Нет-нет! Не уходи, дорогая. Мы скоро закончим. Они лишь посмотрят на этот сервиз.

Хаверстон вернулся и поставил на обеденный стол поднос с кофейником и молочником, выполненными в форме башен Виндзорского замка, сахарницей и двумя уцелевшими чашками с блюдцами.

Сев напротив, Рейсон достал фотографии и описание сервиза и, сличив снимки с оригиналом, принялся разматывать другую ниточку:

– Вас зачислили в пехоту в тысяча девятьсот пятнадцатом году, мистер Хаверстон. Револьвер все еще у вас?

– Нет… э… нет! – Хаверстон заметно растерялся: даже план Б не предусматривал упоминаний о револьвере. – Я потерял его много лет назад – думаю, он украден.

Наступила короткая пауза, Карслейк недовольно поморщился, но когда Рейсон, вместо того чтобы продолжить допрос, достал рулетку и принялся измерять кофейник, решил вмешаться:

– Войдя в гостиную Уэббера, вы не заметили на столе пишущей машинки… или комптометра?

– Нет, не припоминаю. – План Б включал этот вопрос. – Я читал в газетах, что Уэббер воспользовался машинкой, чтобы передать сигнал азбукой Морзе, но, боюсь, больше мне ничего не известно.

Рейсон достал из портфеля еще один снимок.

– Взгляните на это, мистер Хаверстон.

Тот взял в руки наклеенную на картон фотографию, и на миг у него перехватило дыхание. Карслейк, заглянув ему через плечо, метнул свирепый взгляд на Рейсона.

Это был снимок с места преступления, запечатлевший «загадочное положение трупа».

– Должен признаться, от этого зрелища меня… мутит! – воскликнул Хаверстон.

– Тогда присмотритесь внимательнее к разметке и надписям сбоку! – рявкнул Рейсон. – Видите вертикальную пунктирную линию от руки жертвы к поверхности стола? Рука застыла в воздухе на расстоянии девяти с половиной дюймов над столом. Ясно? Высота вашего кофейника – ровно девять с половиной дюймов. Вы забрали сервиз через несколько часов после того, как застрелили Уэббера, Хаверстон.

– Я… э…

– Замолчите! Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. Вдобавок слова ваши ни черта не стоят. Вы попались! Кофейник и есть подпорка, которая удерживала руку мертвеца в «загадочном положении». – Облокотившись на стол, Рейсон поднес к уху кулак, будто сжимал в руке телефонную трубку, а другую руку вытянул вперед, опираясь на зубчатую крышку кофейника. – Большой палец находится в семи с половиной дюймах над столом. Можете измерить, мистер Карслейк.

Рейсон коснулся пальцем кнопки на металлической крышке молочника, и когда та выскочила на пружинке, словно чертик из табакерки, отстучал ею три точки, три тире, три точки.

Шелковый шарф

Глава 1

Сотрудники Скотленд-Ярда, подобно прочим смертным, подвержены всем слабостям, свойственным роду человеческому. Здесь, как и в любом ином учреждении, встречается тщеславие и ведомственные дрязги. Руководство по сей день твердит, будто Гарольд Магган обвел их вокруг пальца, хоть это и не так. Когда выяснилось, что тот состоял в интимной связи с Дороти Колмор, не попросив развода у жены, случившееся сочли обычным убийством, разбившим любовный треугольник, но они заблуждались, поэтому наделили Маггана поразительным набором редчайших качеств.

Однако истина заключалась в другом. За мнимым хитроумием Маггана, которое ему приписывали, скрывалась неуверенность в себе, сомнения в силе своего характера. Почувствовав однажды, что нарастающий гнев способен заглушить в нем голос совести, как сорняк душит пшеницу, Магган встревожился, его стал преследовать страх превратиться в убийцу. Так начинающий игрок боится, войдя в азарт, спустить за карточным столом семейное состояние. С разумной осмотрительностью Магган применил к себе известный принцип: гораздо важнее предотвратить преступление, нежели вершить правосудие. Он сделал все возможное, чтобы убийство стало для него делом крайне затруднительным и вдобавок не принесло ни малейшей выгоды. В этом он проявил не больше эксцентричности, чем любой другой деловой человек, стремящийся обезопасить себя от собственного безрассудства.

В двадцать восемь лет Магган работал в старой почтенной адвокатской фирме, пользовался репутацией опытного юриста и получал восемьсот фунтов жалованья. Двумя годами ранее он унаследовал после смерти отца чуть больше тридцати тысяч фунтов. Проценты с капитала в придачу к жалованью обеспечивали ему весьма солидный доход, что для бездетной пары в 1927 году означало благополучную жизнь в довольстве и достатке.

Мюриель, дочь известного биолога, профессора Уэнбейна, была ровесницей Маггана. Первая встреча с ней ошеломила его, вторая – пробудила в нем надежду на взаимность. Магган пригласил Мюриель в оперу на «Мадам Баттерфляй» и во время спектакля сделал ей предложение.

Можно лишь удивляться, почему Мюриель Уэнбейн остановила свой выбор на Гарольде Маггане, который вовсе не был обворожительным красавцем, – благодаря щедрости природы и милостям судьбы она могла выбрать себе любого. Живая и бойкая, однако без излишней самонадеянности, мисс Уэнбейн обладала весьма привлекательной наружностью и знала, как распорядиться этим богатством.

Маггану несказанно повезло, повезло вдвойне, поскольку Мюриель тоже считала их брачный союз редкой удачей. Молодая пара арендовала в Рорбитоне дом с обширным садом. Их счастье длилось четыре зимы и пять весен. Супруги и пылкие любовники, они твердо стояли на земле обеими ногами, а не витали в облаках, не коверкали друг другу жизнь, пытаясь угнаться за романтической мечтой, обманчивой, как лунный свет.

Лишь одна тень омрачала их супружество – растущая тревога Мюриель, оттого что их брак остается бездетным. Как бы то ни было, они прожили вместе несколько счастливых лет. Заботливый муж и радушный хозяин, Гарольд ценил домашний уют и простые человеческие радости, что обычно приписывают здоровому вкусу к жизни, любил напевать, подыгрывая себе на фортепиано. Его окружало множество таких же веселых и шумных, как он, друзей, общество которых вроде бы нравилось Мюриель.

Дороти Колмор не принадлежала к их кругу. Магган увидел ее впервые солнечным августовским вечером 1930 года, когда один возвращался домой. Внезапно огромный автомобиль выскочил из-за угла ему навстречу, нарушая дорожные правила. Магган свернул на свободную полосу, но машина понеслась прямо на него. Раздался удар, и последнее, что увидел Гарольд, прежде чем лишился сознания, это кудрявые светло-пепельные волосы, крупный рот и маленький носик.

Он пролежал месяц в частной клинике, и ему предстояло провести там еще немало времени. Верхняя половина его тела почти не пострадала – отделался легкими порезами, – зато правая голень и бедро оказались раздроблены. Для деятельных, энергичных людей, неизменно активных и в работе, и на отдыхе, вынужденная неподвижность сродни пытке. Это самые трудные пациенты, вечно раздраженные, брюзгливые и капризные.

В первую неделю Гарольд отмалчивался – сказывалось пережитое потрясение, – в следующую начал ворчать на сестер и сиделок.

– К вам посетитель, мистер Магган. Мисс Колмор. Доктор Бенсон разрешил посещения. Мне пригласить ее войти?

– Разумеется, нет! Я хотел сказать… нет, спасибо. Увольте!

– Полно вам, мистер Магган! Посещение вас взбодрит, поднимет настроение. Я совершенно уверена: визиты друзей и родственников больным только на пользу!

– Меня достаточно взбодрила ночная сиделка, разбудив на рассвете. Да и вы… перед обедом. Дайте-ка вспомнить… а, принесли молоко, хотя я и не просил. И кстати, – проворчал Гарольд, – визит этой женщины меня только расстроит. Так что, хорошенько подумав, я решил ее принять. Будьте любезны, проводите ее ко мне.

Дороти Колмор принадлежала к старинному аристократическому роду. Семья откупилась от нее весьма щедрым годовым содержанием, которое обеспечивал трастовый фонд.

Отнюдь не злая, отзывчивая и даже добросердечная, неизменно полная самых искренних и чистых намерений, она отличалась, однако, вопиющей безответственностью.

При виде ее светло-пепельных кудрей, напомнивших ему о катастрофе, Магган на мгновение ощутил животный ужас, искалеченную ногу пронзило болью.

– Я пришла сказать, что полностью признаю свою вину: была пьяна. – В тихом низком голосе мисс Колмор звучало раскаяние. – И не прошу вас меня простить.

Простить? Подобная опасность Маггану определенно не угрожала.

– Пожалуйста, не казните себя, мисс Колмор, – проговорил Гарольд подчеркнуто вежливым тоном, не скрывая, впрочем, сарказма. – Уверяю вас, я… смотрю на вещи беспристрастно и не виню никого лично. Спасибо, что зашли.

Последняя фраза была произнесена едва слышно, с полуприкрытыми веками, так, словно боль мешала ему продолжить.

Его слова так задели девушку, что она бросилась к двери и выскочила из палаты, не заботясь о том, что подумают сестры и сиделки. Несколько минут Магган, вообще-то добродушный и веселый малый, пролежал в задумчивости, озадаченный собственной злобной выходкой, но вскоре мысли его переметнулись на сиделок – как бы покрепче им досадить, но тонко, не слишком грубо, чтобы не к чему было придраться. В голове его зрели планы один другого коварнее.

Однако сиделки все равно жаловались друг другу на капризы больного. Отголоски этих пересудов достигли ушей Мюриель, и та, ко всеобщему удовольствию, стала навещать мужа в два раза чаще. Ее визиты смягчали раздражительность Гарольда, после ухода Мюриель тот оставался в благодушном настроении еще час, а то и дольше. Ему нравилось, когда она садилась чуть поодаль от кровати, чтобы он мог видеть ее всю, с головы до ног. Одно ее присутствие действовало на него умиротворяюще. Иногда Гарольд расспрашивал жену о покупках, о доме, о саде и охотно слушал ее воркование.

– Забери меня отсюда, дорогая. Это место сводит меня с ума. Дома я быстро приду в себя.

Гостиная превратилась в спальню Гарольда, а к французскому окну подвели пандус для кресла на колесах. К несчастью, не успев освоиться в домашней обстановке, он заболел воспалением легких. В доме водворились две опытные сиделки, но это не спасло положения: они не могли обеспечить беспомощному больному столь же тщательный уход, как в клинике.

Сиделки оставались, пока доктор не объявил, что жизнь Маггана вне опасности. Тогда Мюриель, повысив плату кухарке и уборщице, полностью взяла заботу о муже на себя.

Первая ночь без сиделок (обычно больной отходил ко сну в половине десятого) прошла превосходно. Уютно устроившись на подушках, Гарольд неторопливо думал о том, что в нежных заботливых руках Мюриель скоро вновь станет самим собой. В эти приятные мысли незаметно вплелась музыка Пуччини из оперы «Мадам Баттерфляй», такая тихая, что вначале Гарольд принял ее за игру воображения. Лишь потом ему пришло в голову, что звуки доносятся из комнаты Мюриель, где играло радио. Он погрузился в приятную дремоту, и несколько минут спустя уже спал.

Появившись в комнате на следующее утро, Мюриель заметила явное улучшение.

– Выглядишь чудесно, Гарольд! Похоже, ты хорошо провел ночь.

– Я… – Он хотел сказать, что ночь была изумительной, ведь она началась с «Мадам Баттерфляй».

– Вначале измерим температуру! – заявила Мюриель, сунув ему в рот градусник, что на время лишило его способности говорить, потом наклонилась, пощупала пульс, в точности как сиделки, только те еще и кряхтели.

Время вышло, и, поднеся к глазам термометр, она радостно воскликнула:

– Всего на полградуса выше нормы. Это замечательно! Теперь, когда здоровый сон восстановился, ты быстро окрепнешь.

– Я вовсе не уверен, что хорошо выспался! Раз уж ты упомянула об этом, дорогая… настоятельно тебя прошу включать радио, когда я уже сплю, а не пытаюсь уснуть, сражаясь с бессонницей!

Ночью Гарольд и вправду лежал без сна, ругая себя последними словами за то, что сорвал злость на бедняжке Мюриель. Он любил ее так же сильно, как прежде. Ее кроткий милый нрав вызывал у него изумление и восхищение. Эта добрая, великодушная женщина казалась ему самим совершенством, но всю следующую неделю он изводил ее мелкими придирками, не слишком грубо, разумеется, чтобы не дать повода для обиды, – теперь Магган изрядно поднаторел в этом искусстве и мог считаться подлинным знатоком. Однако ни одна его стрела не попала в цель, природное добродушие служило Мюриель щитом. Она лишь снисходительно улыбалась в ответ на оскорбления мужа, словно речь шла о шалостях капризного ребенка. Поглощенная заботами, она не обращала внимания на его выходки. Ее былая тревога сменилась безмятежностью.

Магган поправлялся медленно, и когда уже был на полпути к выздоровлению, вновь появилась Дороти Колмор. Она испытывала неловкость и вдобавок чувствовала себя обманутой, ведь ее лишили заслуженной награды за самоуничижение.

– Простите, я не могу впустить вас к нему, – сказала Мюриель. – Гарольд понемногу поправляется, но недавнее ухудшение сильно его расстроило. Посетители его смущают. Он становится нервным и раздражительным.

– О, я понимаю! – с чувством отозвалась Дороти. – Что говорят доктора? Когда ждать…

– Месяца через два-три Гарольд снова встанет на ноги, но ему придется считать себя инвалидом довольно долго – возможно, годы. Вдобавок всегда есть опасность, что он снова сляжет с воспалением легких.

– Я должна помнить об этом денно и нощно! – В раскаянии Дороти, несмотря на налет театральности, была известная доля искренности. – Я превратила вашего мужа в калеку, а вас – в сиделку. Мне было бы легче, если б вы ударили меня в ответ. Скажите хотя бы откровенно, что ненавидите меня.

– Не говорите глупостей, мисс Колмор! – Сочувствие в голосе Мюриель смягчило резкость слов. – Если это принесет вам облегчение… авария дала мне ощущение собственной нужности, которого я никогда прежде не испытывала. Гарольд ужасный пациент. Самые опытные сиделки, привыкшие терпеть всевозможные причуды больных, с трудом его выносят. А мне это под силу. И я могу заставить Гарольда соблюдать предписания врача, что часто не удавалось сиделкам!

– Ах как вам, должно быть, тяжело, – проговорила Дороти. – У вас есть дети?

– К несчастью… нет, – призналась Мюриель. – Хотя теперь я уже не так сильно жалею об этом, как раньше.

Дороти знала мужчин куда лучше, чем миссис Магган, и не сомневалась: любой из них взорвется, если женщина попытается излить на него неистраченные материнские чувства.

– О-о! – протянула мисс Колмор. – Да, я понимаю!

Опыт подсказывал ей: это единственное, что можно сказать жене.

Глава 2

В конце марта Гарольд вернулся в свою контору, и хотя все еще хромал, сеансы массажа делали понемногу свое дело. Его раздражительность прошла. Счастье начало возвращаться в дом Магганов, однако последующие два месяца стали для них своего рода интерлюдией: казалось, вновь наступила пора ухаживания. К облегчению Мюриель, Гарольд как будто смирился с положением полуинвалида: продолжал спать в гостиной, хотя уже мог без особого труда подниматься по лестнице. В мае интерлюдия завершилась, притом столь внезапно, что объяснить это можно лишь причинами психологического свойства – все предыдущие события подготовили неизбежную развязку. Мюриель на три дня уехала в Оксфорд – отец устраивал торжественный прием и просил ее выступить в роли хозяйки.

В первый же день Гарольд написал ей длинное послание, где со стыдом признавался, что вел себя низко и отвратительно во время болезни. Он уверял, что лишь беззаветная преданность и кроткий нрав Мюриель спасли ему жизнь. В каждой его строке слышалась неподдельная искренность, и, в сущности, он говорил правду, хоть и слегка сгущая краски. На следующий день, получив от жены телеграмму со словами любви и утешения, Магган вызвал грузчиков, чтобы перенести мебель из гостиной, вернув комнате прежний вид, и с удовольствием уселся за руль машины. Каким наслаждением было возвращение к нормальной жизни!

Мюриель вернулась оживленной, посвежевшей и, как ему показалось Гарольду, необычайно красивой, поэтому он заявил:

– Предлагаю начать с того самого места, на котором мы остановились! Это нужно отпраздновать. Сегодня же вечером отправляемся ужинать в Уэст-Энд. Потом нас ждет представление, танцы… Все, что душе угодно!

– Какая прелесть! – прошептала Мюриель и быстро поправилась: – Если не считать танцев. Тебе нельзя перегружать больную ногу, дорогой, еще слишком рано.

– Нет никакой больной ноги. И вообще с болезнью покончено. Милая, я снова стал собой! Самым замечательным мужчиной на земле!

Когда они собирались выходить, Мюриель вручила мужу подарок – нарядное кашне, хотя и необычное с виду. Оно действительно оказалось странным: очень длинным, широким и тяжелым. Гарольд озадаченно повертел его в руках, не зная, как к нему подступиться, но Мюриель заботливо набросила кашне ему на плечи.

– Шарф, похоже, живой! – рассмеялся Магган. – Кажется, ворчит, когда его тронешь.

– Он связан из шелковых ниток, только и всего.

Обернутый вокруг шеи шарф, казалось, сжался, как змея, сдавливая горло. «Какие забавные вещи покупают порой женщины своим мужьям, – подумалось Гарольду. – И все же благослови ее Господь за этот милый знак внимания!»

– Я в жизни не одевался так элегантно! Это, должно быть, новомодное кашне для красивых мужчин?

– Конечно! Вдобавок оно хорошо защищает горло красивых мужчин.

Гарольд едва сдержался: опять вспыхнуло раздражение, совсем как во время болезни, – но Мюриель вовремя отвлекла его внимание. Вечер определенно удался, хотя каким-то образом вышло так, что супруги не танцевали. Домой они вернулись в самом радужном настроении.

В спальне Гарольд расстегнул накидку жены, с удивлением обнаружив, что и сама накидка, и платье под ней новые.

– Мюриель!

– Одну минутку, Гарольд. Окно открыто, а ветер очень холодный. Ты не должен подвергать себя ненужному риску.

Магган отдернул руки и отшатнулся, словно его вдруг охватило отвращение.

– Дорогой, – удивленно окликнула его Мюриель, закрывая окно, – ты хорошо себя чувствуешь?

– Превосходно! – резко выпалил Гарольд.

Что-то в нем неуловимо изменилось. Он заставил себя взглянуть на жену, на вечернее платье, купленное ею ради этого маленького торжества, на обнаженные плечи, и попытался увидеть ее прежними глазами, как несколько мгновений назад. Перед ним стояла Мюриель, его Мюриель, та, с кем его навеки связала музыка «Мадам Баттерфляй» и множество дорогих, чудесных воспоминаний. Этот вечер должен был соединить их вновь.

Закончив возиться с окном, Мюриель повернулась к мужу и с улыбкой протянула объятия.

– Прости, дорогая. Кажется, я немного переусердствовал. Пожалуй… мне лучше выпить глоток виски и попытаться уснуть.

Виски не помогло – сон не шел. Гарольд, ворочаясь с боку на бок, старался убедить себя, будто не понимает, почему влечение к Мюриель угасло, как свеча на ветру, и твердил себе: «Должно быть, нервы шалят: просто переутомился, сам того не заметив. Это всего лишь… Но что бы это ни было, все пройдет, если перестать тревожиться».

Стараниями Мюриель все узнали о чудесном исцелении Гарольда. В доме снова стали собираться гости: одна вечеринка следовала за другой, – однако вскоре Магган заметил, что все поздравляют не его, а Мюриель.

– Он выглядит совершенно здоровым, – случайно услышал как-то раз «виновник торжества» слова одной пожилой дамы. – Вы вправе гордиться своей работой, дорогая.

– О нет! Пока рано говорить, что опасность миновала, – отозвалась Мюриель. – Болезнь легких может возобновиться. За Гарольдом придется еще присматривать – возможно, долгие годы.

В эту минуту на Маггана впервые обрушился гнев – чувство, прежде ему незнакомое, тревожное и тягостное, не имевшее ничего общего с раздражением, которое прорывалось временами прежде. Этот гнев таился где-то в глубине, давил, словно сознание чудовищной утраты, и нет-нет да и выплескивался наружу.

– Насчет шарфа, Мюриель. Знаю, ты заказала его специально для меня, и я ценю это. Прекрасный шарф. – Гарольд снял кашне, как будто тяжелый шелк высасывал из него силы. – Но, боюсь, твой подарок не слишком практичен. Он сам собой затягивается на шее и сдавливает горло. Я только что чуть не задохнулся.

– Ох, Гарольд! Тебя задело, что Бренда посмеялась над ним. Шарф не может…

– Еще как может! Примерь его. – Он набросил шарф жене на плечи и, шагнув ближе, обернул вокруг шеи. – Ты скоро почувствуешь, как он скользит под собственной тяжестью.

Гарольд схватился за концы шарфа… и несколько мгновений спустя отшвырнул кашне в другой конец холла. Мюриель согнулась, задыхаясь и кашляя.

– Это нечестно! Ты дернул за концы!

– Прости, дорогая, я не хотел тебя напугать. Я такой неуклюжий!

Магган и сам не на шутку испугался.

Когда шарф обвился вокруг горла Мюриель, его вдруг пронзила мысль: довольно лишь одного легкого движения, чтобы ее задушить. По какой-то непостижимой причине его захлестнуло отчаянное желание убить жену.

Весь следующий месяц он пытался не думать ни о чем, кроме работы, все больше погружаясь в уныние и безысходность, а потом… встретил Дороти Колмор.

Как и год назад, это случилось летним вечером, когда он в одиночестве ехал домой. Только на этот раз Дороти шла пешком. Заметив россыпь светло-пепельных кудрей и крупный алый рот, Гарольд вздрогнул и резко затормозил.

– Почему вы остановились? – заговорила мисс Колмор с неожиданной настойчивостью, смутившей Маггана.

– Почему вы идете пешком? – задал он вместо ответа встречный вопрос.

– После той аварии я больше не садилась за руль. Боюсь.

– Самое время начать сначала! – сердито сказал Гарольд. – Живо в машину. – Он чувствовал себя вправе прикрикнуть на эту женщину. – А теперь вы отвезете меня к береговой полосе. Потом повернете и поедете вдоль берега. И постарайтесь не угодить в реку. Без разговоров. Пошевеливайтесь.

Она медленно направила машину к береговой полосе, дала задний ход, развернулась и поехала вдоль берега, держась на расстоянии двух футов от кромки воды.

Проехав с десяток ярдов, Дороти остановилась, уронила голову на руль и разрыдалась.

– Не сдерживайтесь, поплачьте, – не стал утешать ее Магган. – Слезы – добрый знак. Вот вы и не бойтесь больше.

Девушка выпрямилась и повернулась к нему.

– Спасибо вам, Гарольд Магган! – Она посмотрела ему в глаза. Черные потеки туши на мокрых щеках придавали ее лицу выражение суровой непреклонности. – Мне тридцать один год, и вот уже девять лет я бездумно прожигаю свою жизнь. Вы первый… настоящий мужчина… которого я встретила.

Магган не имел ни малейшего опыта в беседах подобного рода. Что-то в словах Дороти (он и сам не знал, что именно) глубоко его взволновало. Он был твердо уверен в одном: не красота девушки заставила его наклониться и сжать ладонями ее лицо.

А она повторила:

– Спасибо вам, Гарольд Магган! Не говорите мне, но скажите своей жене, почему вы поцеловали меня… и вас не будет мучить раскаяние.

Глава 3

Он не испытывал раскаяния, поцеловав Дороти, поскольку в известном смысле не целовал ее вовсе. То есть поцеловал, но не так, как мужчина целует девушку в машине. Тот поцелуй был лишь жестом, знаком благодарности, ибо Дороти открыла ему правду о нем самом.

– Единственное, что мне нужно, – это смена обстановки, – сказал он Мюриель неделю спустя. – Чем проще, тем лучше. До женитьбы я часто останавливался в гостинице «Лебедь» в Уитборне. Это всего в пятнадцати милях вверх по реке. Буду ездить в контору как обычно, а вечерами сидеть с удочкой.

– Ты ведь не поедешь туда один, Гарольд? Я не стану мешать тебе рыбачить.

– Нет, я хочу побыть в одиночестве, Мюриель. В этом весь смысл.

– Думаю, я поняла, дорогой, – проворковала жена мягким голосом, каким обычно увещевала больного. – Ты тревожишься… о нас с тобой. Но тебе не о чем волноваться. Все наладится. Вначале авария, а потом затянувшаяся болезнь… все это слишком тебя изнурило.

– Ничего подобного! – взорвался Магган. – Я не развалина и не дохляк, которому самое место на больничной койке. Я мужчина.

– Прекрасно, Гарольд. Когда ты думаешь отправиться в Уитборн? Я позвоню туда и закажу тебе номер…

– Спасибо, не нужно! Там хорошо меня знают. Я поеду завтра… и сам уложу вещи, которые хочу взять с собой.

«Лебедь», скромная гостиница на двенадцать комнат, стояла у тихой излучины Темзы. Владелец радостно приветствовал гостя, совсем как в былые времена, когда тот приезжал сюда холостяком. Будто и не было у него жены и не провел он в браке последние пять с половиной лет. После ужина Магган блаженствовал, сидя в ялике с удочкой недалеко от берега, счастливый, как мальчишка, сбежавший с уроков. Будь здесь Мюриель, со смехом вспомнил он, она сказала бы, что становится прохладно, и пробыл на реке до самой темноты.

К завтраку Гарольд вышел в превосходном настроении. Никаких гренков и тому подобной ерунды! Он взял меню, собираясь выбрать что-нибудь особенное, и тут заметил рядом с чашкой маленький желтый пузырек с таблетками. Витамины. Должно быть, официант спутал его с каким-то другим беднягой, которого жена пичкает пилюлями.

Владелец гостиницы сам подал ему завтрак.

– Думаю, это следует передать кому-то из ваших постояльцев, – обратился к нему Гарольд, указывая на пузырек.

– Нет, сэр, все верно. Сегодня утром доставили посылку от миссис Магган и записку с просьбой поставить пузырек вам на столик. В комнате вас ждет укрепляющий эликсир. Я не знал, что вы перенесли серьезную болезнь, мистер Магган. Мне так жаль. Мы сделаем все возможное, чтобы окружить вас вниманием и заботой.

Магган поправил воротничок, который вдруг стал ему тесен, будто шелковый шарф захлестнул тугой петлей шею и начал душить. Проклятый шарф! Пытаешься его ослабить, но он лишь сильнее затягивается на горле. Наверное, это какая-то странная особенность шелкового плетения.

Магган решил после завтрака предупредить хозяина гостиницы, что съезжает. Нет, это было бы малодушно, признал он, немного подумав. Вдобавок ни один разумный человек не станет принимать решение в порыве гнева. Да и куда ему идти? «Бесследно исчезнуть» он не мог: Мюриель нашла бы его, обратившись в контору. Куда бы он ни пошел, она отправилась бы следом, чтобы рассказать всем и каждому, что он вовсе не мужчина, а жалкий инвалид. О, если бы он только мог не думать о вязаном шелковом шарфе!

Но нет – шарф никак не шел у него из головы: неожиданно возникал из ниоткуда днем в конторе, когда у Маггана случалась свободная минутка, и маячил перед глазами вечером, отравляя все удовольствие от рыбалки. Гарольд нарочно оставил проклятый шарф дома. Можно было бы вернуться и сжечь его, но он счел это ребячеством, ведь шарф не более чем символ. И тут Магган вдруг с ужасом понял: шарф символизирует желание задушить жену, пока она не задушила в нем мужчину.

Несколько дней он пытался справиться с этими мыслями, не оставлявшими его ни на минуту, потом решил, что пора принимать меры. Управляющий банком сообщил, что капитал его немного возрос, так что вполне можно позволить себе потратить немного больше тридцати двух тысяч. Что Гарольд и сделал.

Неделю спустя, пригласив Мюриель на обед в Сити, он заверил жену, не подозревая, что выглядит осунувшимся и изможденным:

– «Курс лечения» холостяцкой жизнью начал приносить свои плоды. Теперь мне стало намного лучше.

С этими словами он достал из кармана футляр с великолепным бриллиантовым браслетом.

– О, Гарольд, какая красота! Неужели это мне?

В ее голосе он услышал легкую нотку укоризны – так огорчилась бы мать, получив откровенно неуместный подарок от сына-школьника. Магган забыл, что Мюриель всегда была равнодушна к драгоценностям. Затем прозвучала расхожая фраза, какую обычно используют женщины, только Мюриель говорила серьезно, без тени кокетства:

– Но, милый, тебе не стоило идти на такие огромные траты!

– После «генеральной уборки» осталась кое-какая мелочь, – отозвался Гарольд. – Мне следовало привести в порядок наши финансовые дела сразу, как только мы поженились. Я закрепил за тобой тридцать тысяч фунтов – деньги, оставленные мне отцом. Если ты переживешь меня, на что я искренне надеюсь, твое положение будет обеспечено. Я хочу, чтобы после обеда ты зашла ко мне в контору. Беллинсон сейчас готовит документ, который тебе следует подписать.

Мюриель вежливо поблагодарила его, не проявив ни малейшего интереса. Совершенно не разбираясь в финансах, она решила, что речь идет о какой-то бумажке, которая защитит ее интересы на случай вдовства, но в их с Гарольдом жизни ровным счетом ничего не изменится.

Беллинсон объяснил Мюриель, что муж обеспечил ей ежегодную ренту от страховой компании, которая будет выплачиваться дважды в год до конца ее жизни без каких бы то ни было ограничений. Мюриель не спросила, что будет с Гарольдом, если она умрет первой, поэтому Беллинсон не упомянул, что тот не получит ни пенни.

Таким образом Гарольд Магган попытался подавить в себе стремление к убийству, откупившись тридцатью тысячами фунтов стерлингов, и, возможно, ему бы это удалось, если бы не Дороти Колмор.

Глава 4

В один из дождливых вечеров, сидя в крошечной гостиной «Лебедя», он услышал ее голос, донесшийся из бара:

– Двойной джин, пожалуйста. И еще я хотела бы взять бутылку с собой.

Магган заглянул в бар и обрадованно воскликнул:

– Я так и подумал, что это вы! Не хотите ко мне присоединиться?

Сжимая в руках бутылку джина, Дороти перешла в гостиную.

– По чистой случайности я живу всего в полумиле отсюда – одному моему приятелю не терпелось сбыть с рук загородный дом. Загляните ко мне завтра вечером. Угощу вас консервами и джином, если от этой бутылки что-нибудь останется.

Общество девушки необычайно воодушевило Маггана, хотя она весело щебетала о друзьях, которых он не знал, и о пустяках, нисколько его не занимавших, поэтому охотно принял ее приглашение на ужин.

Как-то она призналась, что с двадцати двух лет вела праздную, беспутную жизнь. В ней чувствовалась искушенность. Она назвала Гарольда первым настоящим мужчиной, который встретился ей в жизни. Все это придавало ей особое, неизъяснимое очарование, пусть даже секрет ее притягательности был весьма прост: в ее глазах Магган видел собственное отражение. Разумеется, она обращалась с ним как с неким гибридом философа и дикого зверя, а этот образ полностью отвечал его представлениям об идеальном мужчине – мужчине, о котором говорят с придыханием.

Вскоре Дороти предложила ему переехать к ней, и Магган перебрался в ее бунгало, бежав от пузырька с витаминами в столовой и укрепляющего эликсира в спальне. Странная смесь самообмана, мучительного конфликта с самим собой, приправленная откровенной похотью, неожиданно успокоила его расходившиеся нервы. У него появился аппетит, и к началу июля он уже выглядел намного лучше.

С Дороти его связывали отношения, лишенные всякой сентиментальности. Когда она уехала на три дня, он принял это равнодушно, хотя и скучал по ней, на четвертый день, застав ее вечером дома, очень обрадовался и приветствовал долгим страстным поцелуем.

– Я вернулась еще в полдень, – рассказала Дороти. – И едва успела наскоро перекусить, как появилась Мюриель!

– Черт, ну и дела! – Вместо тревоги Магган почувствовал облегчение: давно хотел во всем признаться жене, но не знал, как сделать это достойно. – Как она держалась?

– Лучше спроси, как держалась я! Я была послушным воском в ее руках. Она чуть не заставила меня расплакаться, а я думала, что только ты имеешь надо мной такую власть. Думаю, она проследила за тобой, когда ты возвращался из конторы. Сказала, что ты прекрасно выглядишь. Поблагодарила меня за сотрудничество.

– За сотрудничество?! Что за вздор! Послушай, Дороти, если она подаст на развод…

– Но она не собирается разводиться.

– Если мне удастся убедить ее развестись, ты выйдешь за меня?

– Нет, милый. Никак не могу! Я убежденная сторонница Мюриель. Это ужасно, но она говорит дело. В некоторых вопросах на меня нельзя полагаться, и ей это известно. Я совершенно неспособна ухаживать за больными. То есть я могу сохранять присутствие духа в чрезвычайных обстоятельствах, но когда речь идет о каждодневной рутине – от меня мало проку.

– Дорогая, о чем ты говоришь?

– Придет зима. Туманы и сырость. Мюриель говорит, что опасный для тебя период начнется в ноябре. По-моему, ты вовсе не кажешься больным, но она считает, что мне следует отослать тебя обратно в октябре. Ты не из тех мужчин, которых можно взять и отослать куда-то, но, похоже, твоя жена об этом не подозревает. Однако она права насчет октября. Да, еще она принесла этот шарф, и я обещала проследить, чтобы ты надевал его, если будешь выходить из дома холодными вечерами.

Взяв ненавистный шарф, Магган протянул его между пальцами. Скрипучий шелк обвил руки, будто стягивая их вместе петлей. Дороти включила радио, поскольку знала, когда не стоит докучать мужчине.

Магган тем временем поглаживал тяжелый прочный шелк с какой-то злобной радостью, прекрасно понимая теперь, что с ним творится. В последней отчаянной попытке избавиться от наваждения он свернул шарф, и тот сжал кольца, словно змея. Казалось, дьявольская удавка готова… задушить свою жертву. Улучив минуту, когда Дороти не было рядом, Магган швырнул кашне в реку.

Они поужинали в «Лебеде», изредка перебрасываясь незначительными фразами, а когда вернулись домой, Дороти перешла к решительным действиям, для начала включив танцевальную музыку.

– Неужели за три коротких дня я успела превратиться в уродливую старуху?

Искушенность и знание мужчин обычно позволяли ей легко настроить Гарольда на нужный лад. Он и теперь хотел бы ответить на ее зов, но не мог. Только на этот раз он ясно понимал, отчего в нем угас огонь желания.

Мелочное стремление сохранить лицо заставило его произнести:

– Прости, дорогая. У меня выдался тяжелый день на работе. Я, пожалуй, выпью чистого виски и попытаюсь уснуть, если ты не возражаешь.

Однако пить Гарольд не стал, а сразу отправился в постель и мгновенно провалился в полузабытье. Сознавая, как час за часом течет время, он отдыхал и набирался сил. Магган обнаружил, что гнев вовсе не таков, каким его представляют. Подлинный гнев не имеет ничего общего ни с запальчивостью, ни с ненавистью. Он сродни леденящему страху, который охватывает пловца, когда речные водоросли обвивают его и тянут на дно. В гневе вы способны мыслить ясно, но все ваши мысли устремлены к одной цели и остальное будто бы перестает для вас существовать.

На следующее утро он позвонил Мюриель и пригласил на обед в тот же ресторанчик в Сити. Напомнив себе, что собирался купить ремень, чтобы носить с фланелевыми брюками, в которых обычно рыбачил, он нашел повод выйти из конторы на полчаса раньше, чтобы встретить жену возле ресторана.

– В зале битком. Я знаю тихое местечко неподалеку, где мы сможем спокойно поговорить, не надрывая горло, чтобы перекричать шум. Оно всего в двух минутах ходьбы, но можно немного срезать путь, если пройти этим переулком.

Переулок привел их в грязный глухой двор ветхого здания семнадцатого века. Предназначенное на слом строение недавно закрыли из-за опасности обрушения.

– Моя фирма занимается этой развалиной. Владелец, наш клиент, собирается снести дом. Хочет построить здесь современный деловой комплекс. Холл обшит великолепными старинными панелями. – Магган толкнул ногой дверь. – Думаю, они тебе понравятся. Надеюсь, мне удастся прибрать их к рукам.

Новый ремень из дорогой кожи отменного качества был широким и крепким. Магган не ушел, пока не убедился, что Мюриель мертва.

Ремень глубоко врезался в шею, оставив багровые полосы. Задержав на них взгляд, Гарольд с удивлением поймал себя на мысли, что не испытывает ни жалости к жене, ни страха за себя.

Заметив на запястье Мюриель бриллиантовый браслет, он снял его и вынул деньги из ее кошелька. Потом прислушался. В пустом дворе стояла тишина. Уже собираясь отворить дверь, он вспомнил о ремне, по которому полиция могла выйти на его след, и, сняв ремень с шеи Мюриель, надел его под жилет.

Оказавшись наконец на улице, он зашагал прочь и вернулся в тот самый ресторан, куда пригласил Мюриель и где был заказан столик на двоих.

– Боюсь, моя жена забыла о встрече, – совершенно спокойно сказал он метрдотелю. – Придется обедать без нее.

Вернувшись после обеда в контору, Гарольд позвонил домой, и служанка сообщила, что миссис Магган уехала в город на поезде, еще в одиннадцать пятнадцать.

– Мы договаривались вместе пообедать, но, должно быть, миссис Магган забыла. Когда она вернется, передайте ей, что я звонил и что буду ждать ее завтра в том же ресторане в то же время.

Весь день на службе Маггана не покидало ощущение спокойствия и свободы. Вечером он вернулся в бунгало Дороти в приподнятом настроении, веселый и оживленный.

– Мюриель не пришла. Возможно, это и к лучшему! Прости, что был таким угрюмым вчера вечером, но ничего: мы наверстаем упущенное. Иди сюда.

На следующее утро он проснулся с чувством умиротворения, которого не испытывал с того дня, как Дороти Колмор, выскочив из-за угла, смяла его машину.

– О, я забыла тебе сказать! – воскликнула Дороти. – Вчера обедала в «Лебеде», когда появился смотритель шлюза с шарфом, который принесла тебе Мюриель. Ну, с тем огромным, связанным из шелка. Как, черт возьми, он оказался в реке?

Дьявольский шарф по-прежнему внушал ужас. Казалось, он оплетает своими кольцами, связывает путами, из которых Магган насилу вырвался.

– И правда интересно: как шарф угодил в реку?

– Не знаю, но его нашли в воде: намотался на винт моторной лодки. Смотритель шлюза, который его распутал, считает себя прирожденным детективом, о чем долго и пространно разглагольствовал. Так вот он пришел к заключению, что шарф выбросили в воду из домика у реки, а не из рыбацкой лодки, поскольку подобные вещи на рыбалку обычно не берут. Денег он не взял и шарф мне не отдал – я призналась, что его владелец ты. Надо расписаться в какой-то там книге, и тогда, как я поняла, тебе позволят заплатить за доставленные неприятности и забрать шарф.

– Ладно, – отозвался Магган, хотя и не собирался ничего предпринимать.

Два дня спустя смотритель шлюза с шарфом в руках перехватил его утром по дороге на станцию:

– Я понял со слов мисс Колмор, что эта вещь принадлежит вам, сэр. Полагаю, вам уже рассказали, как шарф попал ко мне. Если вы будете так любезны и распишетесь за него…

– Мисс Колмор ошиблась, – возразил Магган, не имея ни малейшего желания забирать кашне и тем более везти с собой в контору. – Это не мой шарф.

Магган твердо решил покончить с шарфом. Один вид этой удавки вызывал у него мучительное, гадливое чувство, пробуждая тягостные воспоминания. Браслет уже лежал на дне реки, в тридцати футах под водой.

Четыре дня спустя в заброшенном здании обнаружили труп Мюриель Магган.

Глава 5

Когда жену находят мертвой, подозрение неизбежно падает на мужа. Убийство произошло в паре сотен ярдов от ресторана, где собирались встретиться супруги. Медицинская экспертиза не смогла установить точное время смерти, однако полицейские не исключали вероятность, что Магган встретил жену возле ресторана и отвел в заброшенное здание, которое выбрал заранее. Он жил в загородном доме с другой женщиной, а ограбление мог инсценировать для отвода глаз.

Магган с готовностью отвечал на все вопросы, весьма подробно и как будто откровенно, однако вину свою отрицал.

После предварительного дознания следствие прервалось на месяц. Магган, изображая убитого горем мужа, съехал от Дороти и, вернувшись домой, занялся продажей мебели и другого имущества. Тем временем старший инспектор Карслейк сосредоточил все свое внимание на роковом «любовном треугольнике», однако не продвинулся дальше первоначальных подозрений, что Магган, возможно, убил жену. Расследование преподнесло ему неприятный сюрприз, от которого инспектор не сразу опомнился.

– Вы с женой жили врозь, мистер Магган?

– Фактически – да. Но, боюсь, вы не совсем верно представляете себе реальное положение вещей. Я проходил лечение после автомобильной катастрофы и гостил в доме… невольной виновницы столкновения. Моя жена нисколько не возражала против нашей дружбы с мисс Колмор. Она побывала в бунгало накануне последнего дня своей жизни, чтобы дать мисс Колмор совет относительно лекарств, которые мне следовало принимать.

Магган подтвердил, что недавно подарил жене бриллиантовый браслет. Служанка покойной в свою очередь показала, что миссис Магган надела браслет, отправляясь на встречу с мужем.

Как выяснилось, Магган обеспечил жене солидную ежегодную ренту, пожертвовав собственным состоянием, что разрушило версию о корыстном мотиве преступления. Никто не станет замышлять убийство, чтобы потерять на этом тридцать тысяч фунтов, неохотно признал Карслейк.

В конечном счете папку с материалами следствия отправили в департамент нераскрытых дел.

На следующий год, в апреле, угодил за решетку один предприимчивый грабитель, промышлявший заодно и квартирными кражами. Квартира, которую этот молодчик снимал для своей подружки, оказалась битком набита награбленным. Когда речь шла о нераскрытых преступлениях, списки похищенных вещей автоматически поступали в департамент нераскрытых дел, где расследовались не только убийства, но и загадочные исчезновения зонтов.

Подружка незадачливого грабителя бойко отвечала на вопросы полиции, объясняя происхождение каждой вещи.

– Какой необычный шарф! – заметил инспектор Рейсон. – Хм, вязаный шелк. Тяжелый. Похоже, на пару фунтов потянет, а то и больше. Который из ваших богатых друзей подарил его вам, Мейбл?

– Никто мне его не дарил, мистер Умник. Я сама его купила.

– Он обошелся вам в несколько фунтов, верно?

– Вы опять не угадали! Я отдала за него тридцать четыре шиллинга. На распродаже забытых вещей, устроенной Комитетом по охране Темзы, если хотите знать.

Едва ли девица подобного сорта могла придумать такое. И все же Рейсон, следуя обычной процедуре, проверил ее показания. В Комитете по охране Темзы ему передали отчет смотрителя шлюза:

«Выловлен из реки выше Уитборнского шлюза. Опознан как собственность мистера Г. Маггана. Предполагаемый владелец не подтвердил данный факт».

Магган – Уитборн. В департаменте нераскрытых дел хвататься за соломинку – обычная практика. Существовал призрачный шанс, что Рейсон не зря потратит время, копаясь в деле об убийстве миссис Магган. Разбирая материалы следствия, он обнаружил, что накануне смерти жертва побывала с дружеским визитом в бунгало в Уитборне.

Миссис Магган нашли задушенной, но орудия убийства на месте преступления не обнаружили. Рейсон растянул вязаный шелк и понял, что тот на удивление прочный. Если грабитель воспользовался шарфом как удавкой, отчего тот очутился в реке в Уитборне, где жил муж убитой?

Не все сразу! Во всяком деле нужна постепенность. Отыскав среди документов адрес конторы Маггана, Рейсон явился туда с чемоданчиком-«дипломатом», в котором лежал шарф, и начал с обычных извинений за то, что вынужден нарушить покой скорбящего мужа и напомнить о горькой утрате.

– Мы пока не знаем, каким именно орудием воспользовался преступник, чтобы задушить несчастную жертву, но у нас появилась зацепка. Это длинная история, мистер Магган. Смотритель Уитборнского шлюза…

– Я что-то припоминаю, – перебил его Магган. – Он показывал мне шарф, выловленный из реки. Смотритель думал, будто вещь принадлежит мне, но я объяснил ему, что это не так.

Тут Рейсон достал шарф.

– Это тот самый шарф, мистер Магган?

– Не могу поручиться. Когда мне его показывали, я спешил на поезд, так что не особенно присматривался. В любом случае эта вещь мне не принадлежит.

Рейсон вернулся в Ярд, продолжая ломать голову над загадкой шелкового кашне, и внезапно ему подумалось, что шарф мог принадлежать не Маггану, а его супруге, потому что был больше похож на женский. А мужья вряд ли досконально изучают гардероб своих жен.

Инспектор обратился к Дороти Колмор, и та равнодушно подтвердила, что миссис Магган оставила в бунгало для мужа похожий шарф, а также сообщила, что это она сказала про шарф, найденный в шлюзе. Она понятия не имела, чем закончилась эта история, поскольку не проявила к ней особого интереса и не потрудилась спросить.

Рейсон отыскал кухарку и горничную, служивших в доме Магганов. Последняя оказалась знакома с женщиной, которой миссис Магган заказала связать шарф. Словоохотливая горничная снабдила инспектора множеством самых разнообразных сведений, часть которых он отсеял.

Три недели спустя Гарольда пригласили в Скотленд-Ярд и вежливо проводили в кабинет, где вместе с Рейсоном его дожидался старший инспектор Карслейк. Тот приветствовал Маггана как старого знакомого.

Рейсон предложил посетителю сигарету, но, казалось, допрос начинать не торопился. Вместо этого он рассказал непонятно зачем историю о каком-то грабителе, затем открыл ящик стола.

– Однако мы выяснили, что он не убивал вашу жену, мистер Магган! – Реплика повисла в воздухе, и Рейсон медленно извлек из ящика шелковый вязаный шарф. – Это ваша вещь, мистер Магган?

– Я уже ответил вам на этот вопрос, мистер Рейсон.

– Да! Вы сказали, что шарф не ваш, но ваша бывшая горничная утверждает, что миссис Магган взяла это кашне с собой, отправляясь в бунгало. Мисс Колмор показала, что отдала его вам, а позднее пересказала свой разговор со смотрителем шлюза, который выловил шарф в реке. Пятеро ваших друзей (полагаю, пятерых достаточно, мистер Магган) тотчас узнали кашне. По их словам, оно неизменно служило предметом для шуток. Приятели подтрунивали над вами, когда ваша жена настаивала, чтобы вы потеплее кутали горло. – Рейсон встал и с силой потянул за концы шарфа. – И я знаю, почему вы так упорно отрицаете очевидное, мистер Магган. Этим шарфом вы задушили свою жену!

У Маггана перехватило дыхание. На миг ему показалось, что вернулся старый кошмар, ужасное видение, в котором он затягивал шелковый шарф на горле Мюриель.

Его разобрал истерический смех.

– О боже! Боже! Какой вздор! Завяжите этот шарф у меня на шее, если хотите. Оберните им любую часть человеческого тела и тяните, пока не лопнете. Шарф не оставит борозд на теле. Он может лишь сдавить. Вдобавок, – в голосе Маггана прозвучало торжество, – если вы копнете чуть глубже в своем расследовании, то обнаружите, что в то время, когда убили мою несчастную жену, этот шарф был у смотрителя шлюза.

Старший инспектор Карслейк подровнял стопку бумаг на столе, отчего она не стала выглядеть аккуратнее, и произнес сурово, будто Рейсон сам совершил убийство:

– Мистер Магган прав.

– Чтоб мне провалиться, сэр! – воскликнул Рейсон. – Я опять сел в калошу! Но как он узнал о следах на шее? На дознании об этом не упоминалось.

Карслейк выронил документы.

– Я присутствовал на опознании вами тела, Магган. Труп был укрыт до подбородка. И никто не снимал покрывала.

Гарольд не ответил, уставившись неподвижным бессмысленным взглядом на шарф. Казалось, шелковые кольца чуть сжались, будто приготовились к прыжку, намереваясь захлестнуть его шею.

Хочешь убить меня – убей мою собаку

Глава 1

«Действовать в соответствии с полученной информацией» – клише, означающее, что подсадная утка или иной полицейский осведомитель помог Скотленд-Ярду выйти из затруднения. Полиция обнаружила тело Артура Крауча примерно через полгода после убийства. На первый взгляд случай представлялся довольно простым – о таких полицейские говорят: «Найдешь труп – найдешь и убийцу». Однако, как ни странно, вовсе не убийство, а пресловутое клише послужило причиной скандала, всколыхнувшего общество, прессу и парламентские круги.

Как удалось добыть информацию? Обстоятельства преступления исключали возможность отыскать хотя бы одного свидетеля. Складывалось ощущение, что полиция что-то скрывает.

Никто не допускал мысли, что Стреттон, возможно, непричастен к убийству, – его виновность была очевидна. Никто не хотел знать имя и адрес информатора, но почти все желали убедиться, что в данном случае полиция взяла след преступника «в соответствии с полученной информацией» – иными словами, что лицо или лица, сообщившие в Скотленд-Ярд о местонахождении тела, существовали в действительности.

Первой привлекла внимание к случившемуся Лига любителей животных – так уж вышло, что Крауча убили, когда рядом с ним была его собака, и не просто собака, а мастиф – пес легендарной английской породы, столь же редкой в наши дни, как карета, запряженная парой лошадей, – огромный свирепый зверь устрашающего вида, похожий на бульдога огромного размера.

Порода собаки вызвала живейший интерес к происшествию. Читающей публике напомнили, что мастифы вместе с командой сэра Фрэнсиса Дрейка бросались на абордаж испанских галеонов и что адмирал Нельсон их боялся, а потому изгнал из королевского флота.

И вот в 1937 году появляется мастиф – свидетель загадочного убийства, который вдобавок выступает в странной роли осведомителя. Разумеется, нашлись те, кто поверил, будто собака, сообразив, что хозяина убили, задумала обратиться в Скотленд-Ярд и более полугода настойчиво пыталась втолковать тупоголовым полицейским, где искать тело, а когда наконец исполнила свою миссию, коварные блюстители порядка ее пристрелили.

Эта душещипательная история о мастифе-мученике, наделенном почти человеческим интеллектом, пришлась по душе многим, и не одним лишь почитателям собак, поскольку позволяла выкрутиться из логической ловушки.

Крауч с мастифом на поводке вышел из своего дома в Хэмпстеде вечером, 23 июля. Его машина стояла неподалеку. Пятнадцатилетний мальчишка, остановившийся поглазеть на мастифа, позднее показал, что Крауч окликнул проходившего мимо мужчину, вероятно своего знакомого. Школьник с интересом разглядывал собаку, а потому заметил лишь, что второй мужчина был «крупный», а Крауч – «щуплый». Но в главном парнишка был твердо уверен: Крауч, будущая жертва преступления, уговорил высокого мужчину, предположительно убийцу, сесть в машину. «Будь великодушен, позволь тебя подвезти», – сказал Крауч. Фраза показалась мальчику странной, потому и запомнилась.

На рассвете машину нашли в центре Лондона. Но мужчина с собакой, которая, встав на задние лапы, превосходила ростом хозяина да вдобавок была куда тяжелее, исчезли, не оставив следа. За полгода расследование не продвинулось ни на йоту. И вдруг – вуаля! – дело удалось распутать за несколько часов.

Глава 2

Высокого мужчину, который, поддавшись уговорам, сел в машину Крауча, звали Деннис Стреттон. Это был ничем не примечательный инженер немногим старше сорока. Когда-то они с Краучем вместе учились и были близкими друзьями. Стреттон окончил колледж с отличием, Крауч же с трудом выдержал выпускные экзамены и впоследствии, сменив профиль, работал экономистом в промышленных компаниях. Формально друзья не ссорились, хотя не виделись семь лет.

Если б не коротенькая газетная заметка, где ошибочно сообщалось, что Крауч уехал в отпуск с женой (второй женой), Стреттон не стал бы бродить возле дома бывшего приятеля в Хемпстеде.

Он пришел туда с единственной целью – растравить свои раны, погрузиться в черную меланхолию. Ему хотелось посмотреть на дом, в котором жил Крауч с первой женой, скончавшейся полтора года назад. Покойная миссис Крауч, мечтательная красивая бельгийка, была помолвлена со Стреттоном, пока семь лет назад не вышла замуж за его друга.

Машина Крауча стояла выше по улице в десятке ярдов от дома, поэтому Стреттон не обратил на нее внимания и не насторожился. Бывший приятель застал его врасплох, появившись на пороге с мастифом. Их разделяло не больше трех шагов.

– Деннис! – воскликнул Крауч.

С чувством мучительной неловкости Стреттон обернулся – нелепо было бы идти дальше, сделав вид, будто ничего не слышал. На мгновение он ошеломленно застыл при виде огромной головы мастифа, прильнувшей к ноге Крауча.

– Слушай, Деннис, нам ведь незачем враждовать, правда? Все эти годы я чертовски скучал по тебе, старина!

– Очень любезно с твоей стороны, Артур, – отозвался Стреттон, не поверив словам Крауча. – Я прочел в газете, что ты в Суссексе…

– Уезжаю сегодня вечером. Я как раз направляюсь к ветеринару, чтобы оставить у него беднягу Оскара на десять дней. – Торопливая речь Крауча, болтавшего о пустяках, ясно показывала, что он тоже чувствует себя неуютно, хотя обычно этот человек за словом в карман не лез. – Вот что, Деннис: будем откровенны, как в прежние времена. Знаю, мы расстались не лучшим образом: у тебя на душе остался горький осадок, и этого не изменить, что бы я ни сказал, – но все же я хочу попросить тебя об одолжении.

– Конечно, о чем речь! – Когда в вас клокочет ненависть, простая грубость не приносит облегчения.

– Речь идет об имении бедняжки Леони. Я никак не могу уладить вопрос о наследстве с бельгийскими законниками. Дело тянется уже давно, обычная бюрократическая волокита. Я подумал, что ты мог бы помочь мне с установлением личности владельца.

– Я? Но каким образом?

– Леони как-то сказала мне, что ты так и не вернул ее паспорт.

– Разве? – Стреттон задумался, пытаясь припомнить.

– Мы поженились в Бельгии, поэтому пользовались моим паспортом и паспортом Леони, где она была вписана, разумеется, под фамилией мужа. Ее прежний паспорт – единственное средство убедить бельгийцев, что Леони Крауч – урожденная Леони де Рипер.

– Если ее паспорт у меня, я знаю, где он должен быть. Я отошлю его тебе.

Но Крауч хотел не этого:

– Можно я пойду с тобой и заберу его прямо сейчас, Деннис? Это дело о наследстве – сущий кошмар. Марион, моя вторая жена, постоянно донимает меня просьбами, чтобы я его наконец уладил.

– Но я давно съехал с городской квартиры. Я живу теперь в уединенном коттедже в Эссексе, среди лесов, на краю болот. Врачи посоветовали мне чаще бывать на свежем воздухе. Мой дом в пятнадцати милях от Лондона, вдобавок сначала тебе придется пересечь весь город. Учитывая заторы на дорогах, путь туда займет у тебя больше полутора часов.

– Не важно, когда я доберусь до тестя. Поужинаю на обратном пути. Будь великодушен, позволь тебя подвезти.

Крауч умел придать голосу поистине дьявольскую убедительность. В прошлом Стреттон не раз подпадал под его чары, давая себя уговорить.

– Хорошо. Но может оказаться, что у меня нет паспорта. – Стреттон с сомнением посмотрел на мастифа. – Ты хочешь сначала отвезти собаку к ветеринару?

– Нет. Придется делать слишком большой крюк. Лучше я заброшу его туда на обратном пути. Так будет быстрее.

Крауч открыл заднюю дверцу машины. Мастиф запрыгнул внутрь и улегся на полу.

– Мой дом – по другую сторону доков. Поезжай до Тилбери, дальше я покажу тебе дорогу, – сказал Стреттон, усевшись впереди рядом с Краучем. – Я живу в самой глуши, на северном берегу реки.

Крауч обогнул северный Лондон, направляясь на восток. По пути былые друзья обменивались односложными замечаниями, будто перебрасывая мяч через разделявшую их стену взаимной ненависти.

Когда машина застряла в пробке, Крауч обернулся и ласково потрепал по холке мастифа. Пес зевнул, и Крауч перевел взгляд с оскаленных клыков пса на горло Стреттона, ибо это Крауч, жертва, обладал психологией убийцы – убийцы, что убивает медленно, не прибегая к помощи обычного оружия.

В студенческие годы двое приятелей ничем не отличались от множества других молодых людей, подающих надежды. Их связывала крепкая дружба, хотя Крауч немного завидовал Стреттону – впрочем, завидовал искренне, нисколько этого не скрывая.

В 1914 году, когда началась война, оба работали в одной промышленной компании. По пути на фронт в перевозившее их транспортное судно попала торпеда. У Крауча не выдержали нервы, он потерял голову и начал тонуть, а Стреттон, рискуя жизнью, спас его.

Едва ли человек способен испытывать чистую, ничем не замутненную благодарность к своему спасителю. Он чувствует себя моральным должником, понимая, что ему вовек не расплатиться. Случается, что спасенный проникается глухой ненавистью к тому, кому обязан жизнью. Проявив редкое присутствие духа в ту минуту, когда Крауч поддался панике, Стреттон совершил непростительный поступок: показал свое превосходство.

С того дня их отношения изменились, однако так незаметно, что Стреттон ничего не почувствовал. Крауч убедил себя, будто друг стал поглядывать на него свысока, держаться покровительственно, и навсегда затаил обиду, которая год за годом питала его злобу и ненависть, не давая им угаснуть.

Целых десять лет после окончания войны Стреттон не подозревал, что Крауч превратился в его врага. Возможно, раз или два у него мелькали подозрения, но Краучу с легкостью удавалось их развеять. Правда открылась Стреттону, лишь когда Крауч женился на Леони, но даже тогда он не понимал, в чем причина лютой ненависти старого друга. Он почти забыл, что когда-то спас Краучу жизнь.

Первое событие произошло, когда Стреттону представилась возможность стать младшим партнером в компании. Пока он улаживал финансовые вопросы в своем банке, ему сообщили, что момент упущен: вакансию занял не кто иной, как Крауч. И разумеется, тот сумел оправдаться в глазах друга.

Позднее Стреттон передал компании «Хармод лимитед» патентные права на собственное изобретение – усовершенствование паровой турбины. Предполагалось, что двигатель немедленно запустят в производство. Несколько недель спустя Крауч возглавил совет директоров «Хармод», и патент положили под сукно. Патентные права остались за компанией, пени за невыполнение условий договора выплачивались изобретателю ежеквартально, однако двигатель Стреттона так и не появился на рынке. Крауч, само собой, нашел объяснения и этому.

Часто бывая по делам в Брюсселе, Стреттон познакомился с Леони, а со временем сделал ей предложение. Родители девушки придерживались строгих религиозных взглядов, и пара решила пожениться в Англии, обойдясь без церковной церемонии. Оформление паспорта невесты заставило Стреттона ненадолго задержаться в Лондоне, когда неожиданно пришло письмо из Брюсселя. Леони писала, что разрывает помолвку и просит Денниса не искать с ней встреч.

Вначале Стреттон не особенно горевал из-за расторгнутой помолвки. Вздорный каприз и резкий тон письма Леони склонили его к мысли, что он счастливо отделался, несмотря на несомненную внешнюю привлекательность невесты. А полгода спустя, сменив религию в угоду ее родственникам, на Леони в Бельгии женился Крауч, устроив торжественную брачную церемонию в церкви.

И тотчас все разочарования, обиды, обманутые надежды последних десяти лет предстали перед Стреттоном в ином свете, будто с глаз его спала пелена. Он жестоко высмеял себя за глупую доверчивость. Крауч, словно злобный карлик, взобрался к нему на плечи, чтобы украсть или безнадежно испортить все, что принадлежало ему по праву.

Не было ни решающего поединка, ни резкого объяснения, ни ссоры. Казалось, многолетняя дружба просто иссякла сама собой. Стреттон замкнулся, погрузившись в болото бессильной учтивой ненависти, которая редко наносит ощутимый вред тому, на кого направлена, но, подобно медленному яду, разъедает разум ненавидящего.

Он добился немалого в своей профессии, но в его карьере случались взлеты и падения. Когда начало сказываться действие яда, Стреттон стал приписывать Краучу все свои неудачи. Леони превратилась в символ его загубленной жизни. Воспоминания о ее красоте распаляли воображение, лишая покоя, вытесняя образы всех других женщин. В своей одержимости он не оставлял надежды, что однажды былая возлюбленная вернется к нему, поэтому, когда пришло известие о смерти Леони, у него случился нервный срыв.

После нескольких недель в больнице он последовал совету врачей и на время оставил работу, чтобы поселиться за городом. Ему рекомендовали побольше гулять и заниматься физическим трудом на свежем воздухе. Стреттон купил коттедж в Эссексе, стоявший особняком вблизи болот, и теперь занимался перекапыванием земли в саду, иногда охотился на уток или рыбачил в устье Темзы.

Через год после смерти Леони он прочел в колонке частных объявлений газеты, посвященной инженерному делу, что Крауч женился во второй раз. Полгода спустя та же газета ввела его в заблуждение, сообщив, что Крауч проводит отпуск с женой в доме тестя в Суссексе.

Физическое здоровье Стреттона поправилось, но образ умершей возлюбленной продолжал неотступно преследовать его и в конечном счете привел к дому, где счастливый соперник наслаждался когда-то красотой Леони.

Глава 3

Погруженный в свои мысли, Стреттон забыл, что собирался показывать дорогу. Между тем машина, миновав Тилбери, устремилась дальше. Когда до коттеджа оставалось не больше полумили, Стреттона вдруг осенило, что Крауч выбрал кратчайший путь и, свернув с основной дороги, уверенно движется в сторону болот, не боясь заблудиться.

Стреттон не упоминал название своего коттеджа, но даже если бы Крауч его знал, человек, впервые оказавшийся в незнакомой местности, непременно спросил бы дорогу или сверился с картой.

Их путь пролегал через глухие леса. Все это выглядело странно, и Стреттона охватила смутная тревога. По спине его пробежал холодок. Он вдруг необычайно остро осознал, что сзади на полу лежит огромный мастиф, от которого его отделяет лишь спинка автомобильного кресла. Стреттон сумел бы скрыть нарастающий страх, но помешала случайность, мелкое дорожное происшествие.

Белая косматая пастушья собака перемахнула через кустарник и пронеслась прямо перед машиной, едва не угодив под колеса. Крауч резко затормозил, мастиф с громким воем вскочил, и у Стреттона вырвался сдавленный крик.

– Извини! – воскликнул Крауч. – Это вышло невольно.

По его тону Стреттон понял, что выдал себя.

Впереди дорогу пересекал ручей шириной футов десять.

– Я смогу перебраться на тот берег, Деннис?

– Да, если поедешь очень медленно. Здесь довольно мелко, скот приходит сюда на водопой, – отозвался Стреттон, не в силах сдержать дрожь в голосе.

Мастиф сидел, просунув огромную голову между спинками передних кресел и глядя в ветровое стекло, и Стреттона обдавало его горячим дыханием, отчего он чувствовал, как к горлу подступает тошнота. Голос его не слушался, и все же он попробовал принять шутливый тон:

– Смотри, как бы твой динозавр не выпрыгнул в окно, а то еще сожрет ненароком пастушью собаку и местные фермеры выкурят меня отсюда.

– Оскар никогда не нападает без моей команды, – рассмеялся Крауч. – Но если уж набрасывается, то не знает пощады. – Этот смех заставил Стреттона похолодеть: он ясно понимал, что ему, безоружному, не совладать с этой свирепой тварью. Значит, Крауч определенно что-то задумал. – Это бойцовая порода, знаешь ли: вцепится мертвой хваткой и, пока не загрызет насмерть, челюсти не разожмет. В наши дни такие псы редкость – по всей стране и дюжины не наберется.

Благополучно перебравшись бродом на другую сторону ручья, они проехали еще немного, и за поворотом показался коттедж.

– Тебе придется въехать в ворота, иначе перегородишь проезд… хотя едва ли кто-то заберется в здешнюю глушь.

Стреттон тотчас пожалел о своих словах, но затем здравый смысл взял верх. Если Крауч натравит на него мастифа, это будет убийство. Самому ему, возможно, удастся скрыться, но полиция вскоре установит, что в деле замешана собака, а поскольку во всей Англии их меньше дюжины, владельца быстро схватят и повесят.

– Ты можешь поставить машину возле коттеджа – так проще будет выехать отсюда.

Стоило Стреттону выйти из машины, как мастиф просунул голову в открытое окно, одним плавным движением выпрыгнул наружу и потянулся, принюхиваясь.

– Тебе, дружок, лучше остаться в машине, – сказал псу Крауч, открывая заднюю дверцу. – Охраняй!

Однако, вместо того чтобы подчиниться команде, пес сжался и заскулил. Крауч потрепал собаку по загривку, тихонько пробормотал что-то ласковое, потом повторил приказ вернуться в машину, но Оскар не двинулся с места. Жалобно подвывая, пес жался к ногам хозяина, будто просил прощения за непослушание.

– В чем дело, старина? Что-то его смущает. – Крауч озадаченно задумался. – Деннис, не возражаешь, если я обниму тебя? Надо показать Оскару, что мы друзья. – Положив руки Стреттону на плечи, Крауч привстал на цыпочки и сделал вид, будто собирается его поцеловать. – Вот смотри! Деннис хороший, он друг!

Мастиф и ухом не повел: трогательная сцена не произвела на него впечатления, – и лишь когда хозяин повысил голос, теряя терпение, неохотно запрыгнул в машину.

Крауч захлопнул дверцу, но Стреттон заметил, что окно осталось открытым, так что в любой момент пес мог выскочить и броситься на зов хозяина.

– Все эти научные исследования собачьего интеллекта ни черта не стоят! Наукой здесь и не пахнет! – в сердцах воскликнул Крауч. – Их тесты рассчитаны на примитивный человеческий интеллект. А у собак нет никакого интеллекта. Возьми, к примеру, Оскара: понимает всего несколько слов, думает, будто все полицейские – милейшие люди, и лишь потому, что когда-то, когда пес еще был щенком, его приласкал констебль. И все же мастифы дьявольски умны, только по-своему. Думаю, у них особый образ мышления, неподвластный человеческой логике.

– Боюсь, я никогда не испытывал особой любви к животным, – отозвался Стреттон, понемногу успокаиваясь. – Ну что, идем в дом?

Глава 4

Коттедж состоял из пяти просторных комнат, заставленных разномастной мебелью из старой лондонской квартиры Стреттона. Переднее окно гостиной выходило на болотистую низину, за которой виднелась Темза. Из бокового окна обычно открывался вид на реденькие лесонасаждения, заслонявшие собой соседский дом – тот стоял примерно в полумиле от коттеджа, – однако сейчас все скрылось за машиной Крауча.

– Всего пятнадцать миль от Лондона, а вокруг ни души! – завел разговор Крауч, развалившись в типично городском кресле. – Уютно ты устроился в этом уединенном уголке, Деннис. Сам ведешь хозяйство?

Стреттон достал шкатулку с документами из шкафчика, когда-то служившего ему баром, и предложил Краучу виски. Понимая, что срединного пути нет: придется обращаться с бывшим другом как с гостем или же затевать ссору, – Стреттон предпочел первое.

– Три раза в неделю сюда на велосипеде приезжает домработница – убирает в доме и готовит.

Отперев шкатулку, Стреттон достал небольшой бумажный сверток, перевязанный лентой и помеченный буквой Л – «Леони».

Крауч поднял бокал.

– Твое здоровье, старина! Какая бы болезнь тебя ни одолела, поскорее поправляйся!

– Спасибо. – Повернувшись спиной к Краучу, Стреттон развернул сверток и увидел, что Леони оказалась права: паспорт действительно хранился у него. Вместе с паспортом лежало свидетельство о рождении и другие документы. Стреттон протянул сверток Краучу. Притворяться, будто ничего не нашел, было бы мелочно. – Вот то, что ты просил, Артур.

– Весьма признателен, весьма!

Если бы Крауч просто убрал сверток в карман, то, возможно, ушел бы из дома Стреттона целым и невредимым, но его распирало желание поговорить.

– Какое поразительное сходство для паспортной фотографии! – воскликнул Крауч и принялся листать страницы. – А вот и то, что нам нужно: «Леони Тереза де Рипер. Родители – Альфонс Мария де Рипер…»

Шелест страниц оживил в памяти Стреттона забытые было воспоминания. Он вдруг вспомнил, что отсылал бельгийским и британским чиновникам копии документов Леони. Наверняка бельгийские адвокаты могли затребовать нужные сведения в старых архивах.

– Зачем ты на самом деле приехал сюда, Артур? – Голос Стреттона уже не дрожал, как не дрожала и рука, когда он поднес к губам бокал с виски. – История с паспортом – пустая выдумка.

– Что ты, дружище!

– Ты уже бывал здесь в мое отсутствие.

– Да как тебе такое в голову могло прийти?

– Ты не спросил у меня дорогу.

Стреттон был уверен, что замечание поставит Крауча в тупик, но снова ошибся, недооценив приятеля.

– Ты прав, Деннис: признаюсь, что утаил правду, – но то была ложь во спасение. – Он осушил бокал. – Я уже говорил, что чертовски скучал по тебе, старина, но пока Леони была жива, не мог даже думать о том, чтобы как-то сблизиться. После ее смерти до меня дошел слух о твоей болезни, и я догадался, что тебя подкосило, вот и задумал убедиться, что у тебя все в порядке.

Крауч прибег к своему испытанному приему: пустился в объяснения, которые невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть, – хотя в действительности наверняка тайно злорадствовал, узнав о болезни Стреттона.

– И каковы же твои впечатления?

– Скажи, если я могу как-то тебе помочь… готов исполнить любую твою просьбу.

– Спасибо, Артур: действительно можешь. – Выражение лица Крауча рассеяло последние сомнения Стреттона и вызвало презрительный смех. – Не волнуйся: взаймы просить не стану, – просто хотел бы услышать правду о Леони. Для меня многое стало бы ясным.

Крауч неопределенно пожал плечами, будто просьба старого приятеля его смутила, потом подлил себе виски, явно затягивая паузу, и злорадно подумал: «Значит, тебе больно вспоминать о Леони? Ну, сейчас будет еще больнее!»

– Боюсь, правда не была тайной для большинства наших знакомых. В ней нет ничего зловещего. Просто мы с Леони невыносимо наскучили друг другу. К несчастью для нас обоих, ее религиозные убеждения сделали развод невозможным.

Стреттон почувствовал, как кровь шумит в ушах. Его загубленное изобретение и все разочарования, все злосчастья последних лет, как реальные, так и воображаемые, в которых он винил Крауча, слились в этот миг воедино в трагической фигуре Леони.

– Значит, ты разрушил ее жизнь, даже не получив никакого удовольствия?!

– Горько признаваться в этом, старина, но не суди меня слишком строго. И не стоит преувеличивать. Не все было так плохо. Мы провели восхитительный медовый месяц…

– Довольно!

Резкое слово хлестануло как плеть, и Крауч слегка встревожился – кто бы мог подумать, что его проделка окажется столь успешной?

– Думаю, мне лучше уйти, Деннис. Не следовало нам говорить о Леони: к чему ворошить прошлое? Но ты сам настаивал, тебе хотелось услышать правду.

– И продолжаю настаивать. Что ты наговорил ей обо мне? Какую грязную ложь выдумал? Что заставило ее отшатнуться от меня как от прокаженного?

Крауч поднялся, поставив на стол бокал с недопитым виски.

– Я ей не лгал, даже не приближался к ней, пока она тебя не бросила.

Вскочив, Стреттон преградил ему путь к двери. И вновь повторил вопрос, который неотвязно преследовал его последние семь лет:

– Ответь, какую грязную ложь обо мне выдумал, и ты уйдешь отсюда. Тогда мы никогда больше не увидимся.

– Я уже объяснил…

– Ты, мерзкая крыса, все равно скажешь мне правду, даже если придется ее из тебя выдавить! – Схватив за горло, Стреттон швырнул Крауча в кресло и навалился сверху, прижимая голову поверженного врага к подлокотнику. – Ты измыслил какую-то гнусность, иначе Леони захотела бы объясниться со мной: только для этого она и была тебе нужна. Отвечай – или задушу! Говори, мерзавец!

Задушить не задушил, но шею Краучу он сломал.

Стреттона охватило смятение: пытался вырвать у Крауча признание, а тот почему-то так ничего и не сказал. Но какая-то часть его существа отчаянно желала убить этого мерзавца хотя бы за то, что он заявил, будто Леони наскучила ему уже после медового месяца.

Стреттон поднялся на ноги и замер, пытаясь выровнять дыхание, глядя на мертвое тело, обмякшее в кресле:

– О господи! Я совершенно забыл о проклятой собаке!

«Безоружному не совладать с этой свирепой тварью», – снова мелькнула мысль, и опять зашумело в голове: почудилось, будто из холла доносится топот лап мастифа. А что, если входная дверь осталась открытой? Он не помнил.

«А вдруг пес увидит хозяина в окно и высадит стекло?»

Схватив с пола коврик, Стреттон прикрыл им труп, метнулся к переднему окну и внимательно оглядел сад: вроде все тихо, никого и ничего, потом перешел к боковому окну, переступив через ноги мертвеца.

«Попробую заглянуть в машину».

Салон казался пустым – то ли чудовище исчезло, то ли свернулось на полу. Стреттону пришлось встать на стопку книг, чтобы разглядеть получше. Пса там не было: видно, бродит вокруг дома, ждет хозяина, или сидит в холле, под дверью гостиной.

Гул крови в ушах разрастался, страх и воспаленное воображение придавали ему сходство то с тяжелым стуком лап, то с грозным рычанием пса. Стреттону то мерещилось, будто мастиф скребется в дверь, то слышалось, как хрустит ветками в саду, карабкается вверх по лестнице.

Ружье, с которым изредка охотился на диких уток, хранилось в спальне наверху, но как туда пробраться?

Опустившись на колени, Стреттон приник к замочной скважине, но ничего не увидел. Быть может, зверь затаился, чтобы вцепиться в горло, как только откроется дверь?

«Пес ни о чем не подозревает, иначе завыл бы или залаял. Вдобавок Крауч не успел позвать собаку, – напомнил себе Стреттон. – Пожалуй, стоит рискнуть!»

Он чуть приоткрыл дверь: холл оказался пуст, но входная дверь стояла нараспашку. «Если удастся пробраться наверх – я спасен». Осторожно закрыв за собой дверь гостиной, он бросился наверх, а ворвавшись в спальню, привалился спиной к двери, чтобы отдышаться. Когда дыхание выровнялось, Стреттон вытащил из-под кровати коробку с патронами, зарядил ружье и почувствовал, что страх отступает. К нему вернулась способность соображать, и голос рассудка тотчас предостерег: убийство Крауча не удастся оправдать самозащитой. Никто не поверит, будто все произошло случайно, во всяком случае сам он не поверил бы.

Теперь он полностью владел собой и мог рассуждать хладнокровно. Крауч собирался в Суссекс, из дому вышел, но внезапно передумал, а куда отправился, никто не знал.

«Нужно отыскать пса и разрядить в него оба ствола».

С ружьем наперевес, словно пехотинец перед атакой, он обошел коттедж, сад, снова заглянул в машину. Мастиф исчез.

– Где ты? Выходи, мерзкая тварь!

С двустволкой в руках он уже не боялся клыков мастифа, но все же пес странным образом его подавлял, будто глумился над ним, вопреки всякой логике вызывая ощущение беспомощности, обреченности. По спине Стреттона пробежал неприятный холодок, ладони взмокли от зловещего предчувствия, что мастиф приведет с собой полицию.

Нелепая на первый взгляд мысль смущала все больше. Что там Крауч говорил о своей псине? Будто она обладает особым мышлением и к тому же особенно любит полицейских?..

Глава 5

Четверть часа спустя знания, опыт и здравомыслие одержали победу: Стреттон сумел взять себя в руки и заняться трупом.

Прежде всего следовало решить, где спрятать тело. Болото он отверг сразу: несколько часов дождя – и в низине образуется сеть больших и малых ручьев, которые понесутся в Темзу. Нет, лучше зарыть труп в саду, под картофельными грядками, где земля рыхлая и мягкая.

Ближе к семи он начал наконец копать могилу, положив заряженное ружье рядом в траву. Стреттон знал, что луна взойдет в десять пятьдесят семь, и торопился закончить работу до этого момента: не то чтобы опасался случайных свидетелей, решив похоронить Крауча в темноте, скорее щадил собственные нервы.

И ему все удалось. Когда он отложил лопату, тьма уже сгустилась, но не была кромешной, так что тусклого света вполне хватало, чтобы завершить начатое.

Стреттон вернулся в коттедж и, стиснув зубы, подошел к креслу. Поглощенный мыслями о том, что предстояло сделать, он совершенно упустил из виду, что мастиф может появиться в любую минуту.

Большой сарай, служивший гаражом, отделяло от могилы футов пятнадцать. На обратном пути, сгибаясь под тяжестью ноши, Стреттон прошел мимо машины Крауча, припаркованной между коттеджем и гаражом, и вдруг ему пришло в голову, что двустволка осталась у края ямы.

На мгновение он замер, парализованный ужасом перед мастифом, потом побежал, не замечал тяжести мертвого тела. Добравшись до могилы, он сбросил труп в яму и схватился за ружье. Из груди его вырвался сдавленный рык, и, не убирая пальца со спускового крючка, он принялся озираться. Медленно тянулись минуты, а Стреттон все стоял, пытаясь отдышаться. «Признаю, забыл: совсем потерял голову. Но если это случится снова, мне конец».

С восходом луны все было закончено. Его уже не мучил страх. Тело Крауча покоилось в земле, мастиф не знал, что хозяин мертв, но даже если бы вернулся, вряд ли стал бы нападать без причины. Зажав ружье под мышкой, Стреттон отнес лопату обратно в сарай, а вернувшись в коттедж, прежде всего закрыл входную дверь. В кухне он нагрел на плите воды, наполнил цинковую ванну, тщательно вымылся и только потом приготовил себе ужин. Плеснув в бокал немного виски, Стреттон убрал бутылку: еще предстояло отогнать машину Крауча в Лондон и оставить в каком-нибудь переулке.

Мыть бокал Крауча он не стал: сейчас важнее отвести от себя подозрения.

К началу первого Стреттон успел немного передохнуть, так что можно было отправляться. Не забыл он и про плащ – ведь домой предстояло возвращаться утренним автобусом, к тому же четыре мили придется пройти пешком.

Болотистая низина купалась в лунном свете, а в отдалении поблескивала Темза, когда он вышел из коттеджа, прикрыв за собой дверь. В этих безлюдных краях никто не запирал двери на замок. Поравнявшись с машиной Крауча, Стреттон снова почувствовал, как в грудь заползает страх. Вжав голову в плечи, он покосился на могилу и увидел мастифа. Тот сидел неподвижно, как сфинкс, и охранял могильный холм, как раньше – машину хозяина. В ярком свете луны его глаза светились зеленым.

Ничего не зная о повадках собак, Стреттон решил, что пес его не заметил, и, затаив дыхание, медленно попятился, стараясь не показываться ему на глаза, а потом стремглав бросился к дому за ружьем и патронами.

На большом расстоянии от охотничьего ружья мало проку, так что придется подобраться к мастифу поближе или выстрелить в последнюю секунду, когда злобная тварь сама кинется на него. Стреттон крадучись вышел за порог, убеждая себя, что меньше чем через минуту все будет кончено, так или иначе.

Мастиф сидел на прежнем месте. Его глаза горели тем же зеленым огнем. Стреттон остановился футах в десяти от него, но пес даже ухом не повел: не обращая внимания на человека с ружьем, неподвижно смотрел на подъездную дорожку, будто чего-то ждал.

Стреттон подступил ближе, и мастиф тихонько зарычал – скорее недовольно, чем злобно, – но так и не удостоил его взглядом. Казалось, пес попросту не замечал его, занятый своими собачьими мыслями. Возможно, мастиф и обладал особым складом мышления, как уверял Крауч, но явно не подозревал, для чего нужна двустволка.

Похоронить огромного пса – задача посложнее, чем зарыть в землю его хозяина коротышку. Стреттон слишком устал, чтобы снова браться за лопату. Ему насилу удалось взвалить мертвую тушу на садовую тачку и отвезти в гараж. Потом пришлось вернуться в коттедж и снова вымыться.

Оставив машину в центре Лондона в половине третьего, остаток ночи Стреттон провел в турецкой бане, а на следующий день зарыл мастифа рядом с Краучем.

Глава 6

В полночь миссис Крауч, встревожившись отсутствием мужа, который так и не появился в доме тестя в Суссексе, принялась обзванивать городские службы, пытаясь хоть что-то выяснить: возможно, он попал в дорожное происшествие. Поговорив с ветеринаром и своей прислугой в Хэмпстеде, она подготовила для Скотленд-Ярда подробнейший отчет, который и представила.

В последующие несколько дней только и говорили, что о мастифе – впрочем, не вторгаясь в область мистики, – потому что пропажа собаки придавала загадочному исчезновению Крауча особый колорит.

Ни один женатый мужчина, собираясь тайком приятно провести пару дней с хорошенькой спутницей, не станет брать с собой мастифа. Если бы Крауч вдруг потерял память и исчез, его мгновенно узнали бы благодаря столь редкой и заметной собаке. Конечно, убийца мог пристрелить мастифа, но избавиться от мертвой собаки так же непросто, как скрыть человеческий труп. Речь шла о таинственном убийстве с двумя трупами.

Первую неделю Стреттон читал газеты с тревогой. Мальчишка, который видел, как он садился в машину Крауча, дал полиции весьма расплывчатое описание, и под него подходили десятки тысяч лондонцев. «Неизвестного друга» призывали обратиться в Скотленд-Ярд, но поскольку тот так и не объявился, «крупный» мужчина стал главным подозреваемым, однако установить его личность так и не удалось. Не нашлось даже крошечной ниточки, которая могла бы привести к нему. Никто к востоку от Лондона не видел машину, где сидел бы мастиф. Через несколько дней стало ясно, что полиция едва ли заинтересуется картофельными грядками Стреттона.

Сам же Стреттон порой впадал в уныние, его начинали мучить сомнения, и в такие минуты знания, опыт и здравомыслие пасовали перед животным страхом. Нет, чувства вины он не испытывал, да вовсе и не думал о Крауче, но временами ему вспоминались светящиеся зеленые глаза и неподвижный взгляд мастифа, устремленный на подъездную дорожку. Снова и снова лезла в голову тревожная мысль: этот пес всегда тянулся к полицейским, – и всякая чушь о собачьем образе мышления. Конечно, некоторые виды насекомых, к примеру пчелы или муравьи, обладают так называемым коллективным разумом…

«Если собаки и наделены особым интеллектом, то определенно не в состоянии донести свои умозаключения до человека. Так пускай себе думают что хотят – какая, к черту, разница!» – с нервным смешком уговаривал себя Стреттон, но смутное беспокойство не отпускало.

После месяца усердных поисков полиции так и не удалось выйти на след убийцы или отыскать тело жертвы, и материалы следствия передали в Департамент нераскрытых дел.

Хоть временами Стреттона охватывал суеверный страх перед мастифом, чувство опасности притупилось. Болезненные видения и мучительные воспоминания о Леони уже не преследовали его, здоровье поправилось. Казалось, он начал жизнь с чистого листа, оставив позади прошлое, а еще через пару месяцев начал подумывать о возвращении к работе, однако переезжать в город не торопился. Могильные холмы на картофельных грядках заметно выделялись, так что пришлось поработать лопатой, выравнивая землю. Он знал, что окончательно почва осядет лишь через год, а до тех пор ради собственной безопасности ему следовало пожить в коттедже.

Женщина, помогавшая ему по хозяйству, не отличалась ни умом, ни наблюдательностью и приезжала около одиннадцати по вторникам, четвергам и субботам. К январю Стреттона уже активно привлекали в качестве консультанта: трижды в неделю – по понедельникам, средам и пятницам – он ездил в Лондон, где восстанавливал прежние деловые связи.

Выражаясь языком мистических толкований, смущавших ум Стреттона, мастиф «подал голос из могилы» в первую неделю февраля, почти через полгода после убийства.

Глава 7

Это случилось в четверг утром, в начале одиннадцатого. Просидев накануне за работой до ночи, Стреттон поднялся поздно и только успел одеться, когда к дому подъехала машина. За ней появилась другая, потом третья и четвертая. Из машин неторопливо вышли с десяток мужчин, причем некоторые в полицейской форме.

Стреттон поспешно сбежал по лестнице и распахнул дверь.

– Боже мой, сэр, он дома! – воскликнул инспектор Рейсон. – Я думал, к этому часу Стреттон будет в Лондоне. Проклятье! Он забросает нас вопросами, прежде чем мы успеем выкопать из земли ответы.

– Это ваша затея, вам и расхлебывать, – угрюмо заметил старший инспектор Карслейк. Как обычно, он не одобрял методы Рейсона, имея веские причины сомневаться в их законности.

– Доброе утро, мистер Стреттон. – Рейсон назвал свое имя и должность, а затем представил Карслейка. – К нам поступила кое-какая информация… Словом, мы хотели бы осмотреть ваш сад и покопаться в земле. Вы не возражаете?

Разумеется, Стреттон понимал, что погиб, но оставалась еще слабая надежда на спасение.

– Довольно странная просьба, – произнес он будничным тоном. – Думаю, я вправе спросить, о какой информации идет речь.

Он ожидал услышать, что полиция ищет тело Артура Крауча, и подобный ответ не лишил бы его присутствия духа.

– Пожалуй, «информация» не совсем верное слово, мистер Стреттон, – поправился Рейсон. – Вообще-то подсказку мы получили от того мастифа…

– О господи! – простонал Стреттон, охваченный суеверным ужасом. Как и прежде, у него мгновенно вспотели ладони, а по спине пробежал озноб.

Рейсон тем временем весело затараторил:

– Я достаточно ясно выразился, мистер Стреттон? Вижу, что да. Может, мы с вами войдем в дом и поболтаем по душам, пока наши люди займутся делом? Они быстро управятся. Я был здесь вчера с одним из нынешних молодых ученых фермеров – ну, вы знаете эту породу: бакалавр наук и всякое такое. Да вдобавок держит ферму, представьте себе! Он видел здесь небольшой участок земли, где недавно выкопали яму в несколько футов глубиной, примерно с полгода назад – так он сказал. Удивительно, как это кому-то удается столько всего приметить, заглянув через соседскую изгородь!

Стреттон проводил Рейсона с Карслейком в гостиную. Через полчаса полицейские обнаружат тело, пронеслось у него в голове. Бессмысленно отпираться и уверять, будто это вовсе не он зарыл труп в огороде. Робкая надежда угасла. Оставалось лишь сохранять достоинство.

– Думаю, вы уже знаете, что ваши люди найдут тело Артура Крауча…

– Минутку! – оборвал его Рейсон. – Мой долг – предупредить вас: все, что вы скажете, может быть использовано…

– Спасибо, в этом нет нужды! – Стреттон неплохо держался, но на миг самообладание его оставило. – Вы полагаете, что мастиф Крауча жив, но или я схожу с ума, или ваши люди откопают труп собаки рядом с телом хозяина.

Рейсон окинул его долгим взглядом, потом уклончиво отвел глаза.

– Не удивлюсь! – согласился он. – И все же привел нас сюда именно мастиф Артура Крауча.

У Стреттона сдали нервы. Потрясенно глядя на инспектора, он застыл, а затем тяжело рухнул в кресло. Казалось, дух его сломлен.

– Вы хотите сказать, что я убил другого мастифа? – вырвалось у него.

– Я пока ничего не утверждаю, – возразил Рейсон почти извиняющимся тоном. – Видите ли, все, что я скажу, может быть использовано против меня. – Он покосился на старшего офицера и добавил: – Мне очень жаль, мистер Стреттон, но вам придется самому делать выводы.

– Но должно же быть какое-то разумное объяснение! – в отчаянии воскликнул Стреттон. – И я могу его предложить. Второй мастиф забрел в огород в ту самую ночь! Теоретически такое возможно, хотя и один шанс на миллион!

– Удвойте ставку, на удачу! – хохотнул Рейсон.

– Выходит, весь этот вздор об особом образе мышления собак – правда! – Голос Стреттона сорвался на крик. – Допустим, это так, но как, черт побери, мастиф привел вас ко мне? Его привезли сюда в машине, полгода назад! Говорю вам – это за гранью разумного!

– Совершенно верно, – примирительно заметил Рейсон. – Но ведь нельзя ожидать, что мастиф станет вести себя по-человечески разумно. Вы сами сказали – у собак мозги устроены по-своему. Вот вы и подобрались к ответу. Совсем как пес, взявший след.

Глава 8

Пару часов спустя Рейсон уже сидел в полицейской машине вдвоем с Карслейком, направляясь в Скотленд-Ярд. Стреттона увезли часом раньше в сопровождении сержанта. Полицейские молча курили, пока не въехали в восточные районы Лондона.

– Дело передали вам, и вы хорошо поработали, Рейсон, – недовольно пробурчал Карслейк, прервав молчание. – Доказательства представлены, и вы не обязаны объяснять, как они добыты, если не хотите. – Ответа не последовало, поэтому старший инспектор продолжил: – Я не вполне понял, что имел в виду Стреттон, когда говорил об особом образе мышления собак. Но он был прав: вероятность появления у него в огороде второго мастифа в ночь преступления ничтожно мала: один шанс на миллион. Вам необычайно повезло, и уже не в первый раз.

– Да, сэр, но только не в этом случае, – возразил Рейсон. – В деле замешан лишь один мастиф. Кстати сказать, во всей стране их осталось всего девять. И знаете что… – Он выдержал паузу для пущего эффекта. – Ни один из этих девяти не ступал на землю Эссекса. Тут есть над чем задуматься, верно?

– Вздор! – не выдержал Карслейк. – Вчера вечером вы официально заявили мне, что в отсутствие Стреттона побывали в его коттедже и сняли отпечатки пальцев, которые совпали со следами, оставленными в машине Крауча. Вы также упомянули, что привлекли эксперта-почвоведа и так далее, но, разумеется, не пожелали рассказать, как обнаружили этот коттедж.

– О, по счастливой случайности, как всегда! – не без ехидства отозвался Рейсон, но заметив, как огорченно вытянулось лицо Карслейка, смягчился: – Видите ли, сэр, моя племянница любит разглядывать витрины…

– К черту вашу племянницу! – взорвался Карслейк. – Простите, Рейсон, у меня это вырвалось случайно. Естественно, я не хотел никого обидеть, но вы опять пытаетесь со мной хитрить, заговаривая зубы рассказами об этой молодой особе. Мы можем оставить ее в покое?

– Ладно, – ухмыльнулся Рейсон. – Попробуем подойти к делу с другого конца. Вам случалось видеть мастифа?

– Д-да. Конечно. Еще бы. Жуткие создания! Только не говорите, что ваша племянница их разводит, а то я разрыдаюсь.

– Нет, такого мастифа она никогда прежде не видела, как и вы, сэр! – Рейсон заговорил сбивчиво, торопливо, захваченный потоком собственных мыслей. – Но то, что увидела, ее так поразило, что она вошла внутрь и справилась о цене. – Наклонившись вперед, Рейсон обратился к шоферу: – Джордж, вы не могли бы повернуть назад и отвезти нас на Стрэнд? Нам нужен дом девятьсот шестьдесят восемь.

Машина остановилась перед магазином, украшенным затейливой вывеской с надписью «Собачий клуб». В затянутых драпировкой витринах были устроены полукруглые альковы, и в каждом из них возлежала собака. Рейсон обвел глазами витрины и с досадой воскликнул:

– Ее нет! Может, внутри?

В магазине, приветственно кивнув продавцу, Рейсон направился в кабинет владельца, увлекая Карслейка за собой.

– Мистер Браддел, это мой начальник, старший инспектор Карслейк. Не могли бы вы показать ему ту собаку, что показывали моей племяннице, и повторить все, что говорили мне?

– Конечно. Нашлись желающие купить эту собаку, и мы собирались завтра ее увезти… если, конечно, она не нужна Скотленд-Ярду.

– Нет, спасибо. Она уже потрудилась на благо отечества.

Мистер Браддел проводил посетителей в длинную комнату с многоэтажными рядами клеток, в которых сидели собаки всех видов и мастей.

– Смотрите, мистер Карслейк!

– Куда? – недоуменно нахмурился тот, пытаясь отыскать взглядом мастифа.

Рейсон указал на средних размеров пса с белой мохнатой шерстью и весьма необычной головой.

– Что это за порода? – удивился Карслейк.

– Помесь пастушьей собаки с мастифом, – отозвался мистер Браддел.

– Слышите, сэр? – вмешался Рейсон. – Пастушья собака – мастиф! Мастиф – пастушья собака! Вот вам и пример собачьего образа мысли.

– Щенков принес нам один фермер из Эссекса, который понятия не имел, что это за гибрид. Мы тоже не догадывались, пока щенки не подросли и голова не обрела свою форму.

– Моя племянница увидела двух таких щенков в витрине, – вставил Рейсон, – и случайно упомянула о них за чаем.

Несессер из крокодиловой кожи

Глава 1

Когда мужа убивает любовник жены с ее молчаливого согласия, англичанам вспоминается дело Томпсон – Байуотерса 1922 года, и снова вспыхивает спор, следовало ли повесить Эдит Томпсон[4]. То сравнительно недавнее дело стало хрестоматийным примером старого как мир преступления.

Дело Чондри – Ламберта 1936 года, в сущности, почти ничем от него не отличалось. Филлис Чондри, которой в 1922 году было всего десять лет и которая, вполне возможно, никогда не слышала о своем прототипе, во многом походила на Эдит Томпсон, однако, в отличие от печально знаменитой пособницы убийцы, к суду не привлекалась. Более того, она благополучно вышла замуж за Джеймса Ламберта, устроив пышный свадебный прием в доме своего отца, где, помимо друзей и родственников с обеих сторон, присутствовали два фотографа. Было и подробное описание торжества в местной газете, и все атрибуты респектабельности, необходимые представителями среднего класса, но все это стало возможным лишь потому, что Артура Чондри заблаговременно убрали со сцены.

Подобно Эдит Томпсон Филлис Чондри писала своему любовнику страстные письма, полные напыщенных излияний. Слащавая сентиментальность ее посланий оскорбила бы современный вкус, вздумай кто-нибудь привести из них цитату. Лейтмотив их оставался неизменным: Филлис чувствовала, что совершает «святотатство против природы», принимая любовь сорокасемилетнего мужа (которому, заметим, было сорок пять, когда она вышла за него замуж; вдобавок невеста весьма охотно приняла предложение руки и сердца, оценив по достоинству положение жениха в обществе). Как уверяла Филлис, бедняжку Артура мучили возрастные недомогания, но, даже страдая немощью, он не мог побороть в себе страсть к молодой жене, его невинной жертве. Временами она жалела, что у нее недостает смелости помочь мужу положить конец его мучениям, и, как сама писала, такой поступок был бы «просто убийством из милосердия».

«Просто»! И Филлис была в этом вполне искренна.

С той же искренностью восклицает какой-нибудь посетитель клуба, нисколько не помышляя о политической карьере: «Будь я премьер-министром, быстро решил бы эту проблему!»

Поначалу Джеймс Ламберт не принимал всерьез ее намеки, считая, что все это пустое. Довольно неглупый и вполне здравомыслящий, он ничем не отличался от любого другого молодого человека двадцати шести лет. Обладая стройной фигурой, приятной наружностью и незаурядным талантом механика, он занимался продажей машин и держал приносившую неплохой доход автомастерскую в пригороде Рубингтона. Умелое и добросовестное обслуживание машин после продажи обеспечило ему известность, и довольно скоро Ламберт сосредоточил в своих руках большую часть торговли новыми автомобилями в этом густонаселенном районе.

Страсть к Филлис захватила его целиком, и он не переставал изумляться себе. Ее огромные карие глаза его буквально околдовали: их коровью глупость он принимал за неземную доброту, а густые темные волосы и роскошное тело покорили. Жадная, как ленивая откормленная кошка, миссис Чондри не страдала чрезмерным тщеславием, но отличалась крайним эгоцентризмом. Собственное счастье представлялось ей высшей нравственной целью, к которой следовало стремиться всякому, кто встречался Филлис на жизненном пути.

Мало-помалу мысль об убийстве из милосердия поселилась в мозгу Джеймса Ламберта. В конце концов, если бы он сам достиг, скажем… пятидесятилетнего возраста и превратился в немощную развалину «из-за разгульной, порочной жизни, в которой признался жене лишь после свадьбы», то, возможно, пуля представлялась бы ему наилучшим исходом.

– Но ты не должна ничего предпринимать сама, – предостерег он Филлис. – Тебя поймают. Сделаешь, как я скажу, и все будет хорошо.

– Скажи мне сейчас! – в восторге воскликнула та, готовая покориться его воле.

– В восемь вечера в четверг твой муж должен быть на собрании клуба «Гринфеллоуз» в Уортеме. Он ведь казначей, верно? Прекрасно! Скажи ему, что тебе одиноко и ты пойдешь с сестрой на танцы в «Хаммерсмит-Аполло».

– Но Артур считает «Хаммерсмит-Аполло» вульгарным, а кроме того, терпеть не может, когда я танцую с другими мужчинами!

– Значит, тебе придется его уговорить. Он поедет на «крайслере» прямо из конторы, не заезжая домой. Ты позвонишь мне в гараж и закажешь машину на вечер. Попросишь, чтобы прислали Альберта, поскольку он самый надежный из наших шоферов. Возьмешь с собой Эйлин. Вместо Альберта приеду я и отвезу вас с сестрой в «Хаммерсмит-Аполло», а остальное расскажу тебе в четверг вечером.

В условленный день, 6 марта, Филлис позвонила мужу в 21:40. Трубка телефона, стоявшего в кабинете дирекции клуба «Гринфеллоуз», отличалась довольно громким звуком – разговор можно было расслышать за несколько шагов, – поэтому и секретарь, и председатель уловили его суть.

– Прости, что отрываю от дел, Артур, но, думаю, мне следовало позвонить. Кажется, я говорила тебе, что заказала машину в гараже Ламберта. Так вот: вместо того чтобы прислать своего человека, Альберта, Джеймс Ламберт приехал за нами сам, причем в вечернем костюме, и в зал вошел вместе с нами. Я танцевала с ним дважды, из вежливости, а потом сказала, что больше не танцую. Здесь есть кое-кто из наших знакомых, и я подумала, что будет лучше, если ты сам заедешь за мной после собрания. Мы ведь не хотим, чтобы пошли разговоры, правда, милый?

Артур Чондри, вечно занятый работой архитектор, честный трудяга, добившийся скромных успехов, переживал весьма болезненно, когда другие мужчины танцевали с его молодой женой, что отнюдь не свидетельствовало о его старческой немощи.

– Ты правильно поступила, позвонив мне, дорогая. – С возрастом в манерах Чондри все отчетливее проступала викторианская напыщенность, унаследованная от отца. – Я приеду за тобой примерно в половине одиннадцатого.

– К этому времени зал закроется и я останусь одна. Постарайся быть здесь в десять двадцать. Пожалуйста, Артур. Если поедешь по новой дороге, которую открыли в понедельник, то доберешься намного быстрее. Просто поверни налево, когда поедешь из клуба.

Этот разговор показывает, как неуклюже и топорно сработано было преступление от начала и до конца. Исключение составлял разве что точный, тщательно продуманный расчет времени, выбранного Джеймсом Ламбертом для убийства. Он незаметно выскользнул из танцевального зала, подкараулил Чондри на новой дороге, убедил остановить «крайслер» и выйти из машины, а затем забил до смерти разводным ключом, после чего вернулся в «Хаммерсмит-Аполло», сумев уложиться в одиннадцать минут.

Чондри вез с собой деньги клуба – сто девять фунтов в казначейских билетах и тридцать шиллингов серебром. Позднее Ламберт сжег банкноты, а серебро присвоил. Никто не видел, как он покинул «Хаммерсмит-Аполло», а затем вернулся.

Его алиби не было безупречным, однако он знал, что ему не придется доказывать свою непричастность к убийству. Решительно ничто не связывало его с преступлением, за исключением Филлис, разумеется.

Глава 2

Приблизительно в четверть одиннадцатого молодые женщины попросили свои плащи в гардеробе. Филлис держалась невозмутимо, что приятно удивило Джеймса, и он сказал:

– Если вы обе готовы, я подгоню машину.

– Поторопись, а не то мы застрянем в пробке, – отозвалась Филлис, допустив тем самым ошибку: ей следовало возразить, что за ней заедет муж, чтобы доставить их с Эйлин домой.

– Кажется, ты собиралась позвонить Артуру, – подсказал Ламберт. – Передумала?

– О, совершенно забыла! Я уже звонила, и он сказал, что будет здесь примерно в десять двадцать.

Джеймс с изумлением понял, что Филлис действительно забыла о своем звонке, и заметил:

– Уже двадцать минут одиннадцатого. Я предупрежу швейцара, что мы уезжаем.

Подогнав машину к дверям, Ламберт обратился к швейцару:

– Если мистер Чондри будет спрашивать миссис Чондри, передайте ему, что они с сестрой уехали с мистером Ламбертом.

Как и было задумано, сначала он завез домой Эйлин, а затем подъехал к дому Чондри. В холл они вошли вместе, и он сразу же направился в кабинет Артура, искусно превращенный миссис Чондри в малую гостиную, – большая предназначалась для торжественных случаев. Даже в 1936 году в пригороде найти приходящую прислугу было непросто, поэтому, кроме них двоих, в доме не было ни души.

– Ну вот и все, – объявил Джеймс. – Я побуду здесь еще с полчаса – до приезда полиции: лучше, если они застанут меня здесь. А пока налей мне выпить, дорогая, чтобы все выглядело естественно.

– Полиции? – эхом отозвалась Филлис. – Какой еще полиции? – Лицо ее выражало туповатое изумление.

– Успокойся, девочка моя! Ты великолепно держалась весь вечер. Ну же, не раскисай. Осталось совсем чуть-чуть. Все идет хорошо, как я и обещал. Я отогнал «крайслер» на пустырь и выключил фары. Полицейские найдут его в два счета, а нам только это и нужно.

– Джеймс! – Филлис в ужасе округлила глаза, схватившись за грудь. – Ты убил Артура?

– Держи себя в руках, Фил! Я же сказал, что все будет в порядке. Артур даже ничего не почувствовал.

– Какой ужас! – простонала Филлис. – Не могу поверить! С ума сойти…

– Все не так уж страшно! Это убийство из милосердия. Ты ведь не шутила, когда так говорила, верно?

– К чему вспоминать об этом теперь?! – сквозь рыдания воскликнула Филлис. – Я и вообразить не могла, что ты способен на подобные безумства!

Ламберт растерянно захлопал глазами, решительно не понимая, почему Филлис вдруг пошла на попятный. Для него всякая мысль служила прелюдией к действию. Если вы не собираетесь ничего совершать, то какой смысл об этом думать? Странности миссис Чондри он приписал расстроенным нервам. Нужно было как можно скорее успокоить ее, пока не появилась полиция.

Она снова затряслась от ужаса.

– Джеймс! Ох, Джеймс, тебя повесят! Я этого не вынесу.

– Если ты не перестанешь причитать, повесят нас обоих!

Эти слова заставили ее замолчать и обратиться в слух.

– Если меня посадят на скамью подсудимых, ты отправишься на виселицу вместе со мной и никакие мои заверения тебя не спасут. Я совершил преступление, а ты лишь позвонила. Допустим. Но телефонного звонка довольно. – Излагая суть закона, Ламберт намеренно слегка сгустил краски. – Я все предусмотрел. От тебя требуется только одно: говорить правду. Опиши полиции, как прошел вечер, ничего не утаивая и не привирая. Расскажи, как ты позвонила Артуру и как потом забыла об этом, когда я предложил подогнать машину. Ведь в точности так все и происходило. Перескажи все подробности, кроме двух: что это я попросил тебя позвонить Артуру и что я его убил. Ты уверяла, будто готова во всем меня слушаться, – теперь самое время.

Филлис прерывисто вздохнула, глотая слезы, но постепенно успокоилась и с грустной улыбкой сказала:

– Бедный Джеймс! Знаю, теперь ты жалеешь, что не подумал обо мне. Можешь не волноваться: я справлюсь.

– Вот это другой разговор, девочка моя! – Он потрепал ее по плечу, и Филлис потянулась было к нему, подставляя губы для поцелуя, но Джеймс не откликнулся на ее призыв. – Позволь я вытру слезы. Не хочу, чтобы тебя увидели заплаканной.

Ламберт попытался промокнуть ей щеки батистовым платком, но она протестующе отстранилась и, достав пудреницу, ловко и быстро стерла следы слез, что вернуло ей присутствие духа.

– В машине был мой несессер из крокодиловой кожи? Я отдавала его в мастерскую, починить, и Артур сказал, что заберет его по дороге.

– Да, и твой пурпурный шарф. Я осмотрел машину… потом. Не думай о мелочах.

Филлис промолчала, и Джеймс спросил:

– Тебя что-то тревожит?

– Артур… в машине?

– Нет. Не забивай этим голову.

– Я подумала… может, забрать несессер? Если в машине никого нет, его могут украсть.

Бедняжка! Она совершенно утратила чувство реальности. Забрать несессер? И полиция немедленно выйдет на их след!

– Мне не пришло в голову захватить его, – отозвался Ламберт, не желая с ней спорить.

– Это красивая вещь, – вздохнула Филлис. – Я была безумно расстроена, когда порвала кожу, но Артур сказал, что мастер зашьет аккуратно и будет совершенно незаметно.

Если бы Джеймс хоть что-нибудь понимал в смене настроений Филлис, то ни за что не поверил бы ее россказням об «убийстве из милосердия». Всего лишь час назад он убил ее мужа, и теперь жизнь их обоих зависела от того, насколько убедительным покажется ее рассказ полиции. Неужели в эту минуту она могла искренне беспокоиться о каком-то несессере? Это казалось непостижимым, немыслимым. Ламберт решил, что Филлис прибегла к невинной уловке, чтобы избавиться от мыслей о «всяких ужасах», как поступила бы на ее месте любая женщина.

– Артур заплатил за него сто двадцать фунтов – все принадлежности из настоящего золота!

– Ну надо же! Я и не знал, что подобная вещица может стоить такую уйму денег.

Филлис продолжала увлеченно рассказывать о несессере, но Джеймс не слушал, озабоченно поглядывая на часы, хотя временами поддакивал, не прерывая щебета безутешной вдовы, – воспоминания о несессере весьма успешно отвлекали ее от опасных мыслей. Полчаса, которые он провел в доме за бокалом виски, отдавая дань памяти покойному мужу Филлис, истекли, а оставаться дольше было бы рискованно. В гостиной он задержался еще на десять минут, не решаясь уйти, а потом, уже надев плащ, помедлил в холле в надежде, что полиция застанет его выходящим из дома.

– Как только я уйду, поднимись в спальню и переоденься. Спустишься к полицейским в пеньюаре. Скажешь, что я зашел выпить глоток виски, и поведаешь обо всем, кроме того, о чем я предупреждал.

– Я буду храброй, – пообещала Филлис. – Ради тебя.

Ламберт не стал спорить. Инстинкт самосохранения подсказал ему удачный ответ:

– Ничего другого я и не ожидал! Ты у меня смелая. Завтра я буду гордиться тобой еще больше, чем сегодня. Уверен, ты справишься. Что тебе полицейские? Если кто-то в минуту опасности и теряет голову, то ты не такая.

Джеймс покинул дом за десять минут до полуночи. Филлис послушно поднялась в спальню, а четверть часа спустя, в элегантном бледно-лиловом неглиже, открыла дверь суперинтенданту и сержанту местной полиции.

Сержант хорошо знал свое дело: до него доходили все окрестные сплетни, – потому успел коротко изложить своему начальнику основную суть, опустив лишние подробности. Полицейские ожидали обнаружить преступный сговор в стиле Томпсон – Байуотерса, и поведение миссис Чондри лишь укрепило их подозрения.

Увидев их, она изобразила должную степень тревоги. Суперинтендант и сержант попросили разрешения войти в дом, и хозяйка проводила их в гостиную. Ей хватило благоразумия хранить молчание. Появление полиции в доме в полночь обычно не предвещает ничего доброго, и стражи порядка вправе ожидать, что даже ни в чем не повинный человек невольно занервничает. В кабинете миссис Чондри повернулась к ним и застыла, будто собиралась с силами, чтобы услышать страшную новость.

Суперинтендант произнес заранее заготовленную короткую речь, сообщив вдове, что ее муж убит.

Она негромко вскрикнула, прижав ладонь ко лбу, затем проворно приложила к глазам воздушный кружевной платочек, извинилась, надломленным голосом предложила мужчинам присесть, а потом не без изящества, но как будто без сил, упала на кожаный диван. Разбросанные на нем подушки выгодно оттеняли нежный лиловый цвет ее пеньюара, а кружевной платочек, как выразились бы театральные критики, приковал к себе внимание зрителей.

И суперинтенданту, и сержанту случалось видеть плачущих женщин, и не раз, поэтому в известном смысле их можно было считать экспертами по женским рыданиям. И сейчас оба могли авторитетно заявить, что ажурный платочек миссис Чондри – вещица совершенно бесполезная – играл лишь декоративную роль. Между тем их пытались убедить, будто эта тряпица осушала обильные слезы. В деле все явственнее проступали черты печально известного прецедента Томпсон – Байуотерса. Немного выждав, сержант начал обычный допрос, основанный на уже установленных фактах. Филлис отвечала четко и правдиво.

– Если я правильно понял, миссис Чондри, – вмешался суперинтендант, – муж сказал вам утром перед уходом на службу, что заедет за вами в танцевальный зал после собрания в клубе «Гринфеллоуз»?

– Нет. Я собиралась вызвать машину из гаража Ламберта и заехать за сестрой, что и сделала, но позднее, во время танцев, позвонила мужу в клуб и попросила после собрания отвезти меня домой.

– Почему?

– Потому что мистер Ламберт сам приехал за нами, вместо того чтобы прислать кого-то из своих людей. Мы знакомы с ним лично, он не только проводил нас в зал, но и танцевал с нами. А мой муж иногда бывает… то есть был… довольно ревнив. Вот я и подумала, что следует ему позвонить.

– Я обязан спросить вас, миссис Чондри, имелись ли у вашего мужа основания для ревности.

– Ну, я не знаю… – Она смущенно запнулась. – Конечно, у Артура не было реальных причин, если вы об этом, но он мог думать, будто они есть. Он часто воображал бог знает что, а потом просил прощения. Во всяком случае, я решила, что лучше позвонить – так будет спокойнее.

Полицейские не рассчитывали услышать столь чистосердечное признание, однако за искренностью миссис Чондри мог скрываться простой расчет, что о ее звонке так или иначе станет известно. Отвечая на дальнейшие вопросы, она рассказала, как забыла о телефонном разговоре с мужем, пока Ламберт не напомнил ей, и как тот отвез ее домой, зашел в дом и прождал Артура Чондри почти до полуночи.

Суперинтендант видел, что нужно проверить показания вдовы и собрать новые факты. Сержант уже завершал допрос:

– Я попросил бы вас указать, какие ценности мог иметь при себе ваш муж, когда на него напали.

– Мой муж был казначеем «Гринфеллоуза» и, возможно, вез с собой крупную сумму. Думаю, из-за денег его и убили.

Примерно такого ответа и ожидали полицейские. Миссис Чондри подбросила им версию – убийство с целью ограбления. В деле 1922 года ограбление тоже использовалось как завеса, скрывавшая подлинный мотив.

– Покойный перевозил какие-нибудь иные ценности в момент?..

– Ну, он должен был забрать из галантерейного салона Ларота на Риджент-стрит мой дорожный несессер из крокодиловой кожи стоимостью сто двадцать фунтов. И позавчера я забыла в машине свой пурпурный шарф. Эти вещи должны лежать на заднем сиденье. – Она помолчала, пока сержант делал записи в блокноте, а затем добавила: – Вы ведь нашли несессер, верно? На заднем сиденье?

– Почему вы так уверены, что он был в автомобиле, миссис Чондри? И вдобавок на заднем сиденье?

Филлис смутно поняла, что допустила промах, но в эту минуту ее больше всего заботила судьба несессера.

– Артур вечно ерзает и широко расставляет… то есть расставлял ноги. Я не хотела, чтобы он ненароком повредил дорогую вещь. Муж обещал положить несессер на заднее сиденье. – С растущей тревогой она настойчиво спросила вновь: – Вы нашли его?

– Мы видели шарф, но несессера не было, – отозвался суперинтендант.

– Вы хотите сказать, что он исчез? Его украли?

– Я лишь заметил, что его не было в машине вашего мужа, когда мы ее осматривали.

– Вы должны вернуть его мне! – Голос Филлис сорвался на визг. – Просто обязаны!

На этот раз вдова разразилась самыми настоящими слезами, пополнив список рыдающих женщин, которых доводилось видеть полицейским. Искренность ее горя понял бы даже непрофессионал. По щекам ее черными ручейками ползла тушь, уродуя красивое личико. Воздушный платочек только размазывал грязные потеки. Казалось, раздавленная несчастьем, она начисто забыла о цели допроса. Шумно всхлипывая, миссис Чондри продолжала взволнованную исповедь:

– Никогда себе не прощу. Мне следовало забрать несессер из салона. Ах какая жалость! Все из-за того досадного случая. Я задела за ручку на дверце машины, и кожа порвалась на самом видном месте.

Полицейские пришли в замешательство, однако терпеливо выслушали миссис Чондри и вежливо пообещали помочь, когда та призвала их сделать все возможное, чтобы отыскать милый ее сердцу несессер.

В ответ на просьбу сержанта описать пропажу она нашла в себе силы превозмочь горе и охотно, даже с излишним рвением, представила подробнейший отчет, указав размер, форму и цвет несессера, поведав о тройном ряде аксессуаров и обо всех отделениях, перечислив принадлежности маникюрного набора и без запинки выдав названия всех флаконов, – как выяснилось, чемоданчик отдали в ремонт вместе со всем содержимым.

Суперинтендант пришел в уныние. История о несессере ценой сто двадцать фунтов, если подтвердится, угрожала разрушить версию о том, что ограбление служило лишь завесой, скрывавшей истинный мотив убийства.

Полиция наведалась в галантерейный салон, где ремонтировали несессер из крокодиловой кожи, и к сторожу гаража возле «Гринфеллоуза»: отправляясь в клуб, мистер Чондри оставил чемоданчик в его будке, подчеркнув, что вещь дорогая. Сторож своими руками положил несессер на заднее сиденье «крайслера», когда незадачливый архитектор поехал навстречу собственной смерти.

Несессер не нашли ни в «Хаммерсмит-Аполло», ни на обочине дороги. Если убийца инсценировал ограбление, чтобы сбить полицию со следа, то не стал бы брать громоздкий несессер, от которого избавиться непросто – вернее сказать, невозможно, – когда время поджимает. Ламберт присоединился к миссис Чондри и ее сестре в холле «Хаммерсмит-Аполло» почти сразу после убийства, так что отделаться от улики за столь короткое время он бы не успел.

Иными словами, если ограбление задумывалось для отвода глаз, несессер похитил не Джеймс Ламберт, а кто-то другой, пока автомобиль стоял на пустыре.

Как ни прискорбно, доказательства виновности Ламберта выглядели не слишком убедительно, хотя множество ниточек тянулось именно к нему. Покойный Чондри, имея при себе крупную сумму денег и ценные вещи, остановил машину на новой дороге вблизи пустыря. Должно быть, некто, кого он знал в лицо, жестом попросил его об этом. Этим человеком вполне мог быть Ламберт.

Чондри вышел из машины (по собственной воле или нет, установить не удалось). Тело нашли в нескольких ярдах поодаль в канаве, рядом валялась пустая холщовая сумка с эмблемой клуба «Гринфеллоуз», в которой прежде лежали деньги. Позднее Ламберт признался, что миссис Чондри пересказала ему свой разговор с мужем: попросила забрать ее из танцевального зала, а чтобы не опоздать, посоветовала ехать новой, более короткой дорогой. Члены правления клуба подтвердили показания миссис Чондри и Ламберта, касающиеся телефонного разговора, однако никто не мог определенно сказать, что видел Ламберта в зале между десятью и четвертью одиннадцатого.

Все эти разрозненные факты, собранные воедино, могли бы подкрепить позицию обвинения, если бы следствие имело хоть одно доказательство, что Ламберт действительно побывал на месте преступления в означенное время. Единственный просчет привел бы его на виселицу.

Когда коллегия присяжных при коронере постановила, что Чондри стал жертвой умышленного убийства, совершенного неустановленным лицом или группой лиц, местная полиция обратилась в Скотленд-Ярд. Столичные полицейские подошли к делу непредвзято и признали, что представленных косвенных улик недостаточно, чтобы предъявить Ламберту обвинение.

Глава 3

Возможно, отчасти Джеймс Ламберт и верил, будто совершил «убийство из милосердия», но главным его мотивом было желание обладать любимой женщиной, сохраняя респектабельность. Филлис ясно дала ему понять, что Чондри никогда не согласится на развод. Ей не хватило твердости сломить брезгливое отвращение Ламберта к тайной любовной связи, которая могла тянуться бесконечно долго.

Если вы убили человека ради респектабельности, было бы весьма нерасчетливо забыть о приличиях сразу после убийства. Между тем приличия требовали, например, чтобы скорбящая вдова соблюдала траур. Сказать по правде, Филлис совершенно упустила из виду это досадное обстоятельство, мечтая о несомненных выгодах, которые сулило ей «убийство из милосердия». Ее больно задело, когда после слушания в коронерском суде Джеймс не предложил проводить ее до дома. Уж не обидела ли она его чем-нибудь? Об этом Филлис спросила, позвонив Ламберту.

– Если бы я отвез тебя домой, вышел бы скандал, – объяснил он. – Подумай немного, и поймешь, что я прав. Знаешь, подобные вещи не обсуждают по телефону.

– Понимаю, Джеймс, но я так расстроена… Сама не знаю, что делаю. Значит, ты не можешь прийти ко мне? Где же мы встретимся?

– Где бы мы ни встретились, пойдут разговоры, этого не избежать. Ты не могла бы уехать, скажем, на месяц и пожить в каком-нибудь пансионе? Как насчет южного Девоншира? Там тепло, а отдых пойдет тебе на пользу.

– На месяц! Джеймс, это ужасно! Не думала, что услышу от тебя такое! Мы могли бы встретиться где-нибудь в городе, если ты и вправду хочешь меня видеть.

– Но сейчас это невозможно. Мы должны считаться с твоим положением. – Услышав в ответ возмущенный возглас, он добавил: – Тебе не стоило звонить – это была не лучшая идея.

Филлис бросила трубку, впервые вспылив. «Бедная девочка, – подумал Джеймс. – Вполне естественно, что у нее сдали нервы. Она не понимает, во что ввязалась».

Ламберт достаточно разбирался в технике, чтобы убедиться, что телефон не прослушивается, но полиция могла подключиться к линии в любой момент. И если Филлис взбредет в голову выболтать свои сокровенные мысли, прежде чем он ее остановит…

Следовало найти способ уклониться от ее звонков. С этой минуты весь его привычный распорядок рассыпался. Ему приходилось изобретать всевозможные хитрости и увертки, на что уходила масса времени.

Однако его маневр принес свои плоды: ссоры удалось избежать. Несколько дней спустя через Эйлин он договорился о встрече с Филлис в одном из лондонских кафе. Сестра оставила их вдвоем на полчаса, и Филлис согласилась уехать на время в Девоншир, но вместо скромного пансиона пожелала остановиться в лучшем отеле Торки[5].

– По словам адвоката, Артур оставил мне достаточно средств. Так почему я должна останавливаться в какой-то жалкой дыре?

Джеймсу не приходило в голову, что «убийство из милосердия» может принести немалую финансовую прибыль. Новость привела его в замешательство.

– Это твое дело, девочка моя. Когда мы будем жить вместе, ты сможешь распоряжаться деньгами Чондри как тебе вздумается.

– О, это будет чудесно! А как скоро мы сможем пожениться?

– Я и сам задаю себе этот вопрос. Обычно траур длится год.

Филлис пришла в ужас:

– Я не смогу жить одна целый год, я заболею! И не проси меня пожить с родственниками. Возможно, я несправедлива к ним, но мне кажется, они не захотят меня принять.

– Что ж, может, получится сократить срок траура до полугода. Посмотрим, как пойдут дела. Давай встретимся в этом самом месте, когда ты вернешься из Торки.

Филлис так огорчилась, что едва не расплакалась, но в конце концов смирилась с решением Ламберта.

– Ты будешь писать мне каждый день! Правда, милый?

– Напротив: ни строчки. И ты не должна мне писать. Мы можем обмениваться новостями через твою сестру. Ты ведь не хочешь все испортить, Фил? А вот и Эйлин возвращается. Будь храброй, моя девочка, – добавил Джеймс без прежней уверенности в голосе. – Время пролетит незаметно, и мы будем вместе до конца наших дней.

Филлис немного приободрилась с приходом сестры. Было решено, что девушки уйдут первыми. Джеймс поблагодарил Эйлин и хотел уже попрощаться, но тут Филлис осенило:

– Ох, Джеймс, совсем забыла рассказать тебе насчет полиции!

Ламберта охватил страх. На мгновение его пронзила ненависть к Филлис, столь легкомысленно игравшей его жизнью.

– Тот суперинтендант! У нас вышла… стычка. Мне пришлось хорошенько его отчитать! Не верю, что он хоть пальцем пошевелил, чтобы вернуть мне несессер. Я сказала, что он все испортил, сообщив о пропаже газетчикам, и пригрозила натравить на него моего адвоката.

После ухода сестер Джеймс попробовал привести в порядок разбегающиеся мысли и разобраться в своих чувствах к Филлис. Эта женщина спокойно выбросила из головы убийство мужа, уже и думать о нем забыла, решив, будто ни к чему не причастна, причем совершенно искренне в это верила. С той же легкостью она убедила себя, что желала мужу смерти из одного лишь сострадания.

Она явно не сознавала, что опасность грозит ей самой. Не то чтобы она вообразила, будто Джеймс лгал, уверяя, что смертельная угроза нависла над ними обоими. Вовсе нет! Однако ее ум «просто» отказывался верить, что все ее действия в глазах закона равносильны убийству.

Отсюда следовал сокрушительный вывод: если Филлис способна думать лишь о себе и ни о ком другом, резонно предположить, что потеря любимого несессера занимает ее куда больше, чем безопасность любовника.

«А это значит, что она не так безнадежно глупа, как я», – с горечью заключил Джеймс.

Глава 4

В следующем октябре, в день своей свадьбы, Джеймсу Ламберту все еще не верилось, что они с Филлис до сих пор на свободе после полугода жизни порознь, когда в любую минуту ее бездумная болтовня могла отправить их обоих за решетку.

Завладев наконец женщиной, которую желал, он не испытывал ни радости, ни торжества победителя. Великая страсть, горевшая в нем когда-то, угасла, задушенная мелочными заботами о внешней респектабельности.

В конечном счете он примирился с собственной жизнью, но что-то в нем неуловимо изменилось. Заурядность Филлис уже не вызывала в нем горечи. Недавнее острое разочарование представлялось ему теперь таким же нелепым, как былое восхищение и обожание. Джеймса по-прежнему к ней влекло. Его глупая маленькая женушка могла быть ласковой и послушной, если потакать ее слабостям. Так сытая кошка довольно мурлычет, стоит ее погладить. Надо принимать Филлис такой, какой сотворила ее природа, говорил себе Ламберт.

По настоянию Филлис медовый месяц они провели в Торки, в том же отеле, где прошли первые несколько недель ее вдовства, однако новобрачная больше думала об отеле, чем о долгожданном воссоединении с возлюбленным. Впрочем, она смутно сознавала, что за время разлуки Джеймс Ламберт («Мужчина моих грез, прижми меня к груди»[6]) из пылкого любовника превратился в солидного поклонника, смысл существования которого заключался в том, чтобы ей угождать.

Джеймс позволил себе на четыре недели оторваться от дел и в целом неплохо провел время, наслаждаясь отдыхом. После нескольких месяцев тревожного ожидания и страхов напряжение наконец отпустило его. Беззаботное щебетание жены действовало на него успокаивающе. Заметив, что у Филлис немало знакомых мужчин среди постояльцев отеля, он не почувствовал обиды или возмущения, однако в последнюю неделю перед отъездом ощутил сильнейший укол ревности, увидев, как она воркует с молодым человеком, гораздо богаче и успешнее его самого, называя его просто Уилф.

Ламберт отказался жить в доме Чондри, перешедшем к Филлис, и та продала его, пополнив свой и без того обширный гардероб. Супруги переехали в дом Джеймса, удобно расположенный недалеко от его гаража.

Как ни странно, Филлис оказалась хорошей хозяйкой, весьма расторопной, разумной и расчетливой. Ей удавалось так ловко управляться с делами, что у нее оставалась масса свободного времени. Между тем бизнес Джеймса продолжал расширяться, поглощая его досуг практически целиком.

У Филлис же имелась на этот счет своя установка: если ты сама себе хозяйка, то можешь устраивать выходные когда вздумается. Это послужило причиной семейных ссор, начавшихся уже в первый год супружества. Небольшие размолвки, хотя и частые, обычно бывали короткими. Филлис всегда искренне жалела всякого, кто имел несчастье навлечь на себя ее гнев, и не таила обид. Однажды после легкой стычки, о которой она успела забыть, а Джеймс – нет, Филлис вдруг заметила:

– Я тебе говорила, что ходила в Скотленд-Ярд спросить о своем несессере? Представь, они тоже сидят сложа руки!

– Ради бога, забудь про эту чушь! – прорычал Джеймс и вышел, хлопнув дверью.

«Если она так одержима несессерами, какого дьявола не купит себе новый? – думал он в досаде. – У нее уйма денег, которые оставил ей Чондри. Она может покупать себе любые безделушки, как жена какого-нибудь богача». Ламберт не понимал, что такие женщины, как Филлис, привыкли получать предметы роскоши в подарок, как знаки восхищения, однако сознавал, что его гневная вспышка – проявление слабости, отступление от принципа, провозглашенного им самим: принимать Филлис такой, какой сотворила ее природа.

Ламберт заехал на Риджент-стрит и в галантерейном салоне Ларота попросил показать несессер из крокодиловой кожи ценой сто двадцать фунтов.

Мистер Ларот с сожалением признал, что в настоящее время именно таких несессеров в продаже нет, и предложил два других на выбор: за сто пятьдесят фунтов и за девяносто гиней. Вещь столь же высокого качества, заверил он Джеймса. И разумеется, с аксессуарами из золота.

Поколебавшись, Ламберт выбрал несессер за девяносто гиней. Решение было ошибкой: в деловой сфере он ни за что не допустил бы такого просчета, – но девяносто гиней представлялись ему разумной ценой за минутную вспышку раздражения.

Придя домой в четыре вместо семи, он застал Филлис у телефона за оживленной беседой с Уилфом. Подождав, когда она повесит трубку, Джеймс достал несессер, и жена тотчас бросилась ему на шею:

– Ах, Джеймс, милый! Ты знаешь, как я обожаю крокодиловую кожу! О, он в точности как мой! – Она повернула несессер к свету, нежно воркуя над ним. – Уверена, там три отделения и маникюрный набор!

Открыв замочки и откинув крышку, Филлис горестно застонала, словно обманутый ребенок, который еще не научился скрывать свои чувства.

– Может, маникюрный набор с другой стороны?

Ламберт понял, что в несессере за девяносто гиней всего два отделения и маникюрных принадлежностей просто нет. Раскрытый чемоданчик лежал у ног Филлис, и Ламберт почувствовал себя одураченным.

Глядя на него огромными глазами, полными слез, она воскликнула:

– Ах, Джеймс, дорогой, не обращай внимания! Не огорчайся, это не важно!

Ламберт посмотрел на жену, с тем же каменным выражением лица перевел взгляд на несессер, потом яростно пнул злополучный чемоданчик, так что тот отлетел в другой конец комнаты, где стояла японская напольная ваза, одно из немногих приобретений Филлис для украшения интерьера дома. Ваза разлетелась вдребезги, несессер за девяносто гиней тоже изрядно пострадал.

Оставшись в комнате один, Ламберт поднял несессер, отнес в подвал и бросил в топку бойлера вместе со всеми золотыми принадлежностями. Затем отправился в гараж и задержался там до позднего вечера.

Филлис сочла, что Джеймс ее больше не любит, и, придя к этому справедливому заключению, хоть и подсказанному ошибочными рассуждениями, бросила мужа и ушла к Уилфи, нимало не заботясь о том, что скажут люди. Разумеется, без пересудов не обошлось, но интерес сплетников к происшествию быстро увял, поскольку как Ламберт, так и соседи не знали ни самого Уилфа, ни его адреса.

Глава 5

Филлис Чондри обратилась в Скотленд-Ярд, когда расследование убийства шло полным ходом. С ее настойчивым требованием, что несессер необходимо найти во что бы то ни стало, старший инспектор Карслейк полностью согласился, хотя руководствовался при этом совершенно иными мотивами, нежели возмущенная вдова. Было ясно, что Джеймс Ламберт не мог похитить несессер, потому что не успел бы избавиться от громоздкого чемоданчика. С другой стороны, очевидно, что похититель и есть убийца. Само существование вора, найдись этому подтверждение, разрушило бы версию о виновности Ламберта – версию весьма убедительную, хотя и основанную на косвенных уликах.

В первые же несколько дней в деле появилась многообещающая зацепка. Некий бездомный бродяга, промышлявший случайными заработками и известный как Конрад Жестянщик, хотя сроду не занимался жестяными работами, прожил три недели в меблированных комнатах в Рубингтоне, а за неделю до убийства нашел себе жилье в Уортеме, где нанялся на месяц в городской парк помощником садовника. В ночь убийства Чондри бродяга бесследно исчез, так и не забрав причитавшееся ему жалованье – два фунта девять шиллингов.

Полицейские занялись его поисками, прочесали всю страну, но тщетно. Когда поднялась газетная шумиха, Карслейк решил, что несессер уже не найти, даже если удастся отыскать бродягу. Наверняка улику уже сожгли, а без несессера Конрад не представлял интереса для следствия. Папка с материалами по делу Чондри пролежала уже около двух лет в департаменте нераскрытых дел, когда несессер вдруг обнаружился.

Не то чтобы все это время следствие стояло на месте. За два года инспектору Рейсону доставили целых пять несессеров из крокодиловой кожи, причем три с аксессуарами из золота. Владельцы двух из них так и не объявились. А когда после убийства прошло почти полтора года, неожиданно нашелся шестой несессер, по всем признакам – именно тот, за которым охотился Скотленд-Ярд.

В истории находки ключевую роль сыграла случайность – явление обычное для департамента нераскрытых дел. Шеститонный грузовик, сдавая задним ходом, задел домик в Уилтшире, отчего часть строения обрушилась. Среди обломков нашли и деревянный сундук размером шесть футов на три. Сотрудники аварийно-спасательной службы, сбив висячий замок, обнаружили множество вещей, числившихся в розыске как похищенные, включая и несессер из крокодиловой кожи с золотыми аксессуарами, помеченный инициалами «Ф. Ч.».

Домик снимала некая Менс, одинокая пожилая женщина крайне скромного достатка. Она заявила, что сундук принадлежит не ей, а ее сыну. Тот большей частью бродяжничал, но временами приезжал ее навестить и в последний раз появлялся около двух лет назад. Дальнейшие расспросы окончательно прояснили картину. Сыном миссис Менс оказался не кто иной, как Конрад Жестянщик. Вначале женщина уверяла, будто тот в плавании, хотя Менс никогда не служил во флоте, но потом призналась, что сын отбывает трехлетний срок заключения в Шотландии, где ему предстоит провести еще два года.

На первый взгляд дело казалось раскрытым, однако Рейсон напомнил себе, что «Ф. Ч.» вполне может оказаться какой-нибудь Фебой Чиппер или любой другой из множества женщин, чья фамилия начинается на букву Ч, поэтому достал папку с материалами следствия и внимательно изучил описание несессера, представленное миссис Чондри. Несессер был продемонстрирован мистеру Лароту, владельцу салона, и после этого инспектор наконец занялся поисками Филлис, чтобы пригласить в Скотленд-Ярд для официального опознания похищенной собственности.

Возле дома Ламберта инспектор появился утром, когда тот как раз собирался отправиться в гараж. На вопрос, можно ли увидеть миссис Ламберт, приходящая служанка ответила весьма уклончиво:

– Вам следует спросить об этом мистера Ламберта: он лучше меня все объяснит.

«Начало многообещающее», – отметил про себя Рейсон.

Джеймс Ламберт честно поведал свою историю, признавшись, что понятия не имеет, где жена – все еще в стране или уехала за границу. Его тревожило другое: что будет, если Филлис снова подвергнут полицейскому допросу?

– Если я могу помочь в опознании…

– Спасибо, мистер Ламберт. – Рейсон всегда соглашался принять предложенную помощь, даже когда нисколько в ней не нуждался. – Кстати сказать, вы нужны нам и по другому вопросу. Жестянщик, он же Менс, говорит, что два года назад вы нанимали его мойщиком в гараж. Нам нужно ваше подтверждение.

– Возможно, так и было, хотя вовсе не обязательно, что мы встречались лично. Большую часть времени я провожу у себя в конторе.

– Я вот к чему веду, мистер Ламберт. Менс утверждает, будто видел вас. Мы хотим, чтобы он вас опознал. Можно мне воспользоваться вашим телефоном? Я распоряжусь, чтобы к нашему приезду отобрали несколько человек для процедуры опознания.

Ламберт насторожился: предложение инспектора ему совершенно не понравилось, – но отказаться не мог, это было бы слишком подозрительно.

– Кража – пустяк, – объяснил Рейсон по пути в Скотленд-Ярд. – Но похищенные ценности, между нами говоря, важная улика. Признайтесь, мистер Ламберт: дело Чондри доставило вам массу неудобств? Уверен, так и есть. Мне не положено об этом говорить, но когда мы проясним вопрос с несессером… думаю, вы вздохнете с облегчением, узнав, что Менс и есть убийца Чондри.

– Ах вот в чем дело!

Ламберт только теперь осознал, что произошло, и похолодел от ужаса. Ему не приходило в голову, что в убийстве могут обвинить невиновного. Позволить, чтобы другого отправили на виселицу за преступление, которое совершил ты сам? Это так же низко и недостойно, как облапошить клиента, доверившего тебе свою машину! Нет, должен быть какой-то выход… разумный выход.

– Менс уверяет, будто увидел на пустыре брошеную машину и, не заметив тела жертвы, решил поживиться чужим добром. – Рейсон довольно рассмеялся. – Матерому вору с его послужным списком следовало бы знать, что ни один суд не поверит в эту сказочку.

В Скотленд-Ярде старший инспектор Карслейк встретил Ламберта как старого знакомого. Затем полицейский сержант проводил его во внутренний двор, где уже стояла шеренга дюжины мужчин, в большинстве своем похожих внешне на Джеймса.

Конраду Жестянщику, одетому в обычное платье, но без воротника, предложили пройти вдоль шеренги. Ламберт отважился посмотреть ему в лицо, однако так и не вспомнил его, сколько ни напрягал память. Зато Жестянщик, поравнявшись с ним, на мгновение задержался, явно узнав, затем молча пошел дальше. На этом процедура опознания завершилась.

– Ну вот, мы не отняли у вас много времени, верно? – оживленно затараторил Рейсон. – Сейчас мои люди быстренько составят рапорт. А мы пока пройдем ко мне в кабинет.

Карслейк присоединился к ним в коридоре.

– Мистер Ламберт обещал нам помочь найти миссис Ламберт, – объяснил Рейсон Карслейку. – Вы сказали, сэр, что мы должны доставить ее сюда, чтобы опознать несессер.

В кабинете Рейсона царил обычный беспорядок. Напротив двери висела большая географическая карта, утыканная флажками, которая тянулась до самого пола. Ламберт заметил на одном из шкафов с папками термос и корзинку для пикника, затем перевел взгляд на стол, заваленный всякой всячиной, и увидел несессер из крокодиловой кожи, который тут же завладел его вниманием.

Ламберт поднял чемоданчик, повертел в руках и поставил на место, широко улыбнувшись полицейским. Вот он, способ помочь Жестянщику спастись от виселицы, а заодно и предотвратить допрос Филлис, грозивший обернуться роковыми последствиями.

– Это не тот несессер! – объявил Джеймс и добавил в ответ на изумленный взгляд Рейсона: – Он похож на тот, что принадлежал моей жене, но увы…

– Боже милостивый! – Рейсон сконфуженно покосился на старшего инспектора Карслейка, чье выражение лица не предвещало ничего хорошего. – Не понимаю, как я мог ошибиться, сэр. – Потом, повернувшись к Ламберту, уточнил: – Послушайте, вы уверены?

– Совершенно! – подтвердил Ламберт. – На несессере Филлис были ее инициалы: «Ф. Ч.», – а на этом никаких инициалов нет.

– Но позвольте, мистер Ламберт, – терпеливо, с легкой ноткой упрека возразил Рейсон, – ваша жена, в то время – миссис Чондри, дала нам подробнейшее описание своего несессера, описание длиной в двести тридцать слов! Она поведала обо всех флаконах и бог знает еще о чем, но ни словом не обмолвилась о своих инициалах.

– Она просто забыла. Филлис вечно забывает самое главное. На чемоданчике были вытиснены буквы с завитушками: «Ф. Ч.».

– Вроде этих? – спросил Рейсон, вытащив из-за карты другой, немного потускневший несессер из крокодиловой кожи, на котором была хорошо видна монограмма «Ф. Ч.».

Ламберт угрюмо оглядел чемоданчик, не скрывая отвращения. Еще один несессер из крокодиловой кожи. Вот так незадача! Теперь Жестянщика повесят, а ему самому придется жить с тягостным чувством, будто он смошенничал, одурачив доверчивого клиента.

– Да, – признал он неохотно, – это несессер моей жены.

– Ах, я страшно виноват! – запричитал Рейсон. – Беда в том, что здесь так мало места, а мне приносят сюда столько всего…

В этот момент в кабинет вошел рассыльный и передал Карслейку какую-то бумагу.

– Рапорт по делу Жестянщика… вернее, осужденного Менса, сэр.

Карслейк пробежал глазами документ и протянул Рейсону. Тот прочитал его, аккуратно сложил и убрал в жилетный карман.

– Впрочем, незачем нам говорить о моих бедах, мистер Ламберт. Поговорим лучше о ваших. Мне очень жаль, но я вынужден арестовать вас и предать суду по обвинению в убийстве Артура Чондри.

Пока Рейсон разъяснял обвиняемому его права, следуя официальной процедуре, Ламберт напомнил себе, что никто не видел его на пустынной дороге в ночь убийства, а поблизости не было ни единого укрытия, где мог бы кто-нибудь притаиться. Полицейские, зная, что свидетелей нет, просто пытались его запугать, поэтому он невозмутимо заметил:

– Это несколько неожиданно, мистер Рейсон. Не мне учить вас сыскному делу, но если вы опираетесь на безосновательные утверждения этого заключенного…

– Жестянщик никак не связывал вас с убийством – сказал лишь, что вы владелец гаража! – воскликнул Рейсон и достал из кармана бумагу. – Можете сами прочитать его показания.

– Тогда в чем, собственно, дело? – постарался возмутиться Ламберт.

– Вы говорите о своем аресте? О, вас выдали с головой показания бывшей жены. – Заметив недоверчивую гримасу Ламберта, инспектор объяснил: – Вернемся к миссис Чондри – так ее звали два года назад. Она не забыла об инициалах на несессере. С чего я это взял? Да штука в том, что она никогда не видела этой монограммы. Ларот пытался зашить прореху на коже, но шов получился заметным. Вот он и вытиснил инициалы, чтобы скрыть дефект, хотя обычно крокодиловую кожу не украшают тиснением. Миссис Чондри попросту не знала о монограмме! Но вы знали! Откуда? Как такое возможно? Вы видели несессер в машине – это единственное объяснение. А когда вы могли его увидеть? В ночь убийства Чондри. Ваши собственные показания убеждают нас, что вы никак не могли видеть монограмму в другом месте и в другое время! Вам не повезло, Ламберт. Мы бы не добрались до вас, не подними ваша жена шум из-за несессера. Мы знаем, что она специально выманила Чондри из клуба. Не хотите рассказать, как было дело?

Ламберт загубил свою жизнь ради пустоголовой куклы. Назвать ее соучастницей означало бы польстить ей, признать ее вдохновительницей преступления. Нет, слишком много чести!

– Сказать по правде, у Филлис не хватило бы духу на такое. Я стоял возле телефонной кабинки в танцевальном зале, когда она звонила мужу. Мне выпала редкая возможность избавиться от Чондри, и я ею воспользовался. Филлис не подозревала, что я задумал убийство.

Скупой убийца

Глава 1

Когда Сесила Арнотта признали виновным в убийстве, ему тотчас приписали все мыслимые злодеяния, на которые толкает человека скупость. Чего только не рассказывали о нем, переиначивая разнообразные истории о скрягах, неизменно опуская при этом забавные эпизоды и добавляя зловещие. Его изображали воплощением зла, что было, разумеется, полнейшей нелепостью. Множество людей подвержены скаредности – досадной маленькой слабости Арнотта. Сколько состоятельных, преуспевающих мужчин прибегают к уверткам, когда настает их очередь угостить коллег рюмочкой спиртного, а потом мучительно презирают себя за это. Между тем презрение к себе – непременная черта убийцы.

Надо признать, обстоятельства этого преступления были весьма необычны. Арнотт, блестящий инженер, изобрел хитроумное алиби, несокрушимое, если пытаться нащупать в нем брешь, прибегая к традиционным научным методам сыскной работы. В конечном счете его погубила жадность. В департаменте нераскрытых дел весьма смутно представляли себе, что такое «микроскоп» и «дактилоскопическое исследование». Инспектор Рейсон, больше привыкший полагаться на собственное чутье, на вспышки озарения, которые случались у него часто, поймал Арнотта на удочку, словно рыбу в ручье.

Около пяти часов утра 12 октября 1934 года патрульный полицейский заметил автомобиль, стоявший на Кармоддел-лейн, у окраины парка Хэмпстед-Хит, на заднем сиденье которого обнаружилось два трупа: мужчины без пальто и женщины в шубе. Видимых следов насилия на телах не было.

Трупами, автомобилем, а также его содержимым занялись эксперты, и материалы следствия пополнились массой полезной информации. Причиной смерти пары, как показал химический анализ, было отравление. Мужчина и женщина умерли, проглотив некое вещество – назовем его условно гальваниумом, – которое добавили в виски с водой. На полу машины валялась пустая аптечная склянка, на донышке которой оставалось несколько капель жидкости – смесь виски и гальваниума в пропорции 5 к 1,7. Более того, в квартире найденного в машине мужчины обнаружилась молочная бутылка с остатками адского пойла. Немного жидкости пролилось на сервант. По составу она слегка отличалась от остальных образцов, но это объяснялось скорее всего испарением. Напрашивался вывод, что смесь приготовили в квартире погибшего, затем перелили целиком или частично в аптечную склянку, а впоследствии ее выпили обе жертвы. Однако это логическое допущение могло в дальнейшем и не подтвердиться.

Из документов, обнаруженных в пиджаке покойного, явствовало, что звали его Хью Трейнер, что он был коммивояжером и торговал лаками и что машина принадлежала ему. При обыске его квартиры в Килберне полицейские нашли во внутреннем кармане демисезонного пальто чек на триста фунтов, подписанный Сесилом Арноттом, а также небольшой чемодан, принадлежавший, как выяснилось позднее, той самой умершей женщине. В чемодане лежали вечернее платье, пеньюар, домашние туфли, зубная щетка и комбинация. Консьержка, присутствовавшая при обыске, призналась впоследствии, что сразу заподозрила: вещи укладывал мужчина, слабо разбиравшийся в женщинах.

В сумочке покойной нашли письмо с вложенной в конверт платежной квитанцией. Отправителем значился Комитет по делам душевнобольных при психиатрической лечебнице. Женщина оказалась женой некоего Ролингса, признанного умалишенным и помещенного в клинику, что, однако, не помешало ей жить под именем миссис Сесил Арнотт в Йолсум-коттедже, на Бек-Уэй, в районе Голдерс-Грин, то есть примерно в миле с четвертью от Кармоддел-лейн.

– Арнотт! Я помню это имя! – воскликнул Барнс, суперинтендант местной полиции. – Он переехал сюда около года назад. В газете писали, будто этот молодой человек изобрел какой-то особый автомобильный двигатель. Ему прочили блестящее будущее и всякое такое. Сдается мне, здесь идет речь о любовном треугольнике.

Глава 2

Мысль о любовном треугольнике приходила в голову многим, однако со словом «любовный» возникла неувязка, поскольку довольно скоро выяснилось, что на момент смерти женщину не связывали романтические отношения ни с одним, ни с другим мужчиной.

Барнс в сопровождении помощника прибыл к жилищу Арнотта в половине девятого утра. Йолсум, дом из пяти комнат с гаражом, стоял особняком на полуакре земли в конце тихой улочки. Служанка средних лет проводила полицейских в столовую, а несколько минут спустя в комнату ворвался Сесил Арнотт в домашнем халате, поправ все правила полицейского расследования.

– Догадываюсь, почему вы здесь. Хью Трейнер и женщина, жившая здесь под видом моей жены! Они мертвы?

– Да. Мне жаль, что приходится говорить это, – пробормотал Барнс. – Но что заставило вас подумать, будто они мертвы, мистер Арнотт?

– Вы! Ваш мундир! Вдобавок Трейнер признался, что выпил лишнего и не может вести машину. Вначале он позволил мне сесть за руль и я отвез его к миссис Берчем, но потом настоял, что дальше справится сам. Как случилась авария?

– Они погибли вовсе не в аварии, а от яда. Их нашли в машине Трейнера на Кармоддел-лейн, неподалеку от парка Хэмпстед-Хит.

Барнс ожидал бурной реакции, но Арнотт воспринял информацию спокойно. Несмотря на то что ему едва исполнился тридцать один год, ощущалась в нем какая-то внутренняя отрешенность и вместе с тем необычная властность. Пепельные с проседью волосы и уверенная манера держаться придавали ему облик энергичного, решительного мужчины лет сорока, а в голосе довольно приятного тембра проскальзывало легкое жеманство, предполагающее, будто слушатель уже согласился с его суждением.

– Похоже, вы не удивлены, мистер Арнотт? – закинул пробный камень Барнс.

– И да и нет. Миссис Ролингс была весьма истеричной особой и могла выкинуть все, что угодно. Но Трейнер… меня удивил. Я не назвал бы его человеком с расстроенными нервами. Трудно поверить, что он принял яд.

Беседа заняла около двух часов. В итоге Арнотт подписал составленное заявление. Если опустить обычные формальности и повторы, суть его сводилась к следующему:

«О моей связи с Мейбл Ролингс было известно всем нашим знакомым, которые обращались с нами как с супругами. Однако последние полгода наши отношения были чисто дружескими, хоть мы и жили под одной крышей. Все мое время и силы занимала работа, и это неизбежно привело к тому, что я не уделял Мейбл должного внимания. Накануне вечером я работал дома, у себя в кабинете на втором этаже. В этот день у прислуги был выходной. Мейбл собиралась на вечеринку к нашей знакомой, миссис Берчем. Около восьми она вошла ко мне в комнату, одетая в меховое пальто, и сказала, что его приобрел для нее Трейнер с правом вернуть покупку и добавила: вещь можно выкупить очень дешево, за триста фунтов. Я ответил, что мне нужно подумать, триста фунтов – сумма немалая: едва ли мы можем позволить себе подобные траты на одежду. Наш разговор прервался из-за прихода одного из механиков, что работают в моей экспериментальной мастерской. Тот задержался на работе сверхурочно и пришел кое о чем меня спросить. Я впустил его сам, поскольку прислуги не было дома. Мы поговорили внизу, и минут десять спустя я поднялся в кабинет. Мейбл, обиженная моими сомнениями, устроила сцену из-за шубы. Вспыхнула ссора, и она заявила: «Ладно, если ты не купишь мне шубу, ее купит Хью Трейнер. Я сейчас же покину твой дом, и ты меня больше не увидишь. Я ухожу к нему». Думаю, это ее точные слова. Так, в меховом пальто, она и ушла. Несколько минут спустя мне позвонила миссис Берчем, чтобы узнать, почему не приехала Мейбл, и я сказал, что та ушла от меня к Трейнеру.

Около девяти Мейбл вернулась и, извинившись за гневную вспышку, призналась, что не собиралась уходить к Трейнеру, только хотела меня уязвить. Мейбл стыдилась своей вздорной выходки. Видя, как она огорчена, и стремясь ее утешить, я согласился купить ей шубу. Мы как раз говорили об этом, когда пришел Трейнер. Было примерно четверть десятого. Я открыл ему дверь. Мейбл все еще плакала, поэтому сказала, что спустится к нам позже, после того как приведет себя в порядок.

Трейнер довольно грубо потребовал объяснить, почему я сказал миссис Берчем, будто Мейбл ушла к нему. Мне подумалось, что он выпил лишнего, хотя пьяным я бы его не назвал. Я выписал ему чек на триста футов, а он вручил мне расписку. Потом Трейнер заявил, что хочет знать, как обстоят дела на самом деле, и пожелал увидеть Мейбл в моем присутствии. Я снова поднялся в кабинет и привел ее. Трейнер заговорил: «Мейбл, ты сдержала обещание, которое дала мне в прошлом мае? Ты сказала Арнотту, что мы с тобой любовники?» Его слова удивили меня и немного рассердили, но не задели моих чувств по причине, о которой я уже упоминал. Мейбл, заметно смутившись, произнесла: «Я немедленно ухожу». – «Наверное, тебе следует уйти со мной», – сказал Трейнер. По его тону я понял, что он надеялся услышать отказ, но Мейбл согласилась на его предложение и решила покинуть дом сейчас же, не задержавшись даже для того, чтобы взять с собой самое необходимое. За вещами она собиралась заехать на следующий день, когда я буду на работе. Я поднялся в спальню и, сложив кое-что из ее одежды в небольшой чемодан, передал его Трейнеру со словами: «По-моему, тебе не стоит садиться за руль». Он ответил: «Верно, я немного расстроен, что неудивительно!» Я предложил довезти их до дома Трейнера, а на обратном пути зайти к миссис Берчем, рассказать о нашем решении. Все сели в машину. Но когда мы проезжали мимо дома миссис Берчем, а это было по дороге, Трейнер заверил меня, что чувствует себя лучше, и настоял, чтобы я вышел. Я зашел к миссис Берчем и провел несколько минут в ее доме, где шла вечеринка. Это было между десятью и половиной одиннадцатого. Домой я вернулся примерно в одиннадцать».

Делом об отравлении занялся Скотленд-Ярд, но следствию не удалось отыскать хотя бы одну неувязку, чтобы пробить брешь в истории Арнотта. Напротив, все его показания полностью подтвердились. Мерл Берчем на слушании в коронерском суде не сочла нужным скрывать неприязнь к Арнотту и гневно заявила, что тот не уделял Мейбл должного внимания, а потому повинен в трагедии. Если бедняжка и изменяла ему, хотя миссис Берчем сомневалась, что в подобных обстоятельствах можно говорить об измене, то поделом, Арнотт это заслужил. Неудивительно, что Трейнер, человек открытый и прямой, тяготился тайной связью с Мейбл: мужчин всегда терзает чувство вины, когда приходится идти на обман. «Трейнер признался мне, что уже не хочет уводить Мейбл от Арнотта, – рассказала свидетельница, – но все вокруг знали, что он любил ее долгие годы!» Словом, желая очернить Арнотта, миссис Берчем своей обличительной речью подкрепила версию, что Трейнер, чувствуя себя связанным моральными обязательствами перед женщиной, которую больше не любил, покончил с собой, убедив любовницу последовать его примеру. В пользу этой версии свидетельствовали следы гальваниума, обнаруженные в квартире Трейнера.

Согласно заключению медицинской экспертизы, смерть наступила между девятью часами вечера и часом ночи, однако сказать, кто умер первым: женщина или мужчина, – медики не смогли. Полиция же высказалась на этот счет более определенно. Исходя из допущения, что речь идет о двойном самоубийстве, женщина приняла яд первой, а Трейнер отнес ее тело в машину. Как иначе объяснить, что ее шуба и туфли остались сухими дождливой ночью? Рассматривалась также вероятность, что эти двое вместе или порознь приняли яд где-то еще, а их тела отнес в машину некто третий – тот, кто, возможно, и снабдил их отравой. Предположение, что этим третьим лицом мог быть Арнотт, отмели как безосновательное. Вывод подтверждал простой расчет времени.

– Возьмем Йолсум, дом мистера Арнотта, за отправную точку, – проговорил коронер, подводя итоги слушания. – Обратите внимание: расстояние между Йолсумом и домом миссис Берчем в Хэмпстеде – полторы мили. До квартиры Трейнера в Килберне еще две мили фактически в том же направлении. Кармоддел-лейн, где нашли машину Трейнера с телами, находится в миле с четвертью от Йолсума, в двух милях от дома миссис Берчем и в трех с половиной милях от квартиры Трейнера. Цифры, разумеется, приблизительные. Таким образом, у нас получился треугольник, вершины которого – Йолсум, квартира Трейнера и Кармоддел-лейн. Дом миссис Берчем расположен примерно посередине между первой и второй точками.

Теперь о времени. Мистер Арнотт сообщил нам, что вышел из своего особняка вместе с Трейнером и Мейбл Ролингс до половины одиннадцатого, после чего все трое сели в машину. В десять тридцать он уже вошел в дом миссис Берчем, где пробыл минут пять-десять. Полчаса спустя (приблизительно столько времени требуется, чтобы пройти пешком полторы мили) мистер Арнотт, вернувшись домой, пожелал доброй ночи своей экономке. Исходя из вышесказанного, с половины одиннадцатого он уже не представляет интереса для следствия.

О Трейнере нам известно, что он появился на вечеринке у миссис Берчем около девяти. Здесь ему передали новость, побудившую его немедленно отправиться в Йолсум, куда он прибыл примерно в четверть десятого. После короткого объяснения с хозяином дома Трейнер получил чек на триста фунтов (учитывая обстоятельства, весьма щедрый жест со стороны мистера Арнотта). Далее последовала бурная сцена признания, которая, несомненно, и привела к трагедии. Как мы знаем, Трейнер оставался в обществе мистера Арнотта до десяти тридцати. О его дальнейших передвижениях мы не можем сказать ничего определенного, однако в деле имеются две косвенные улики, указывающие, что Трейнер поехал к себе на квартиру. Первая из них – найденный в квартире чемодан покойной женщины с вещами, собранными мистером Арноттом до половины одиннадцатого. Вторая – следы яда в молочной бутылке и на серванте. Возможно ли, что Трейнер добавил яд в напиток, прежде чем отправился к миссис Берчем? Как мы помним, он не знал, что в его предосудительных отношениях с Мейбл Ролингс назревает кризис, пока не прибыл на вечеринку. Он передал любовнице шубу, из чего следует логическое заключение, что о ее смерти Трейнер не помышлял. Мы ничего не можем сказать о передвижениях обоих покойных после того, как те покинули квартиру Трейнера, но с точки зрения задачи, которую нам предстоит решить, подобные сведения не важны. Если вы считаете, что после половины одиннадцатого Трейнер, возможно полупьяный, в состоянии, близком к истерике, смешал напиток с ядом, а позднее передал его женщине (с ее согласия или нет) и выпил сам, ваш прямой долг вынести соответствующий вердикт.

Коллегия присяжных послушно вынесла решение о виновности Хью Трейнера в убийстве и самоубийстве, оговорив особо, что в деле не представлено убедительных объяснений, каким образом покойный добыл гальваниум. Поскольку нам известно, что в действительности и Трейнера, и Мейбл Ролингс убил Сесил Арнотт, приходится признать: преступление было выполнено виртуозно и продумано до мелочей. Кажущаяся несуразность поведения жертв, беспорядочные метания и нервные срывы складывались в безупречную картину, подталкивая к мысли о двойном самоубийстве, совершенном спонтанно, в порыве отчаяния.

Скотленд-Ярд согласился с заключением коронерского жюри в отношении Арнотта, хотя участие третьего лица в деле не вызывало сомнений. Подобная уверенность основывалась на данных экспертизы: ни на аптечной склянке, ни на молочной бутылке, ни на серванте, ни в машине Трейнера не нашли отпечатков пальцев.

Коронер особо подчеркнул великодушие и щедрость Сесила Арнотта. Те, кто знал о маленькой слабости инженера, посмеялись, прочитав этот панегирик, а сам Арнотт попросту не придал ему значения и вернулся к прерванной работе. Пятнадцать месяцев спустя он представил усовершенствованную модель двигателя, известную как «Арнотт II», которую немедленно запустили в производство. Интервью с изобретателем, снабженные фотографиями, появились во многих научных журналах и газетах. Попали они и на страницы массовой печати как история блестящего успеха.

Итак, Арнотт, всячески демонстрируя готовность сотрудничать с полицией, предстает перед нами в ходульном образе законопослушного обывателя, лишенного всякой индивидуальности. Первое происшествие, приоткрывшее его истинное лицо, случилось через год четыре месяца после убийства, когда статья о талантливом инженере, дополненная фотографиями, появилась в одной из газет западной Англии. Сам Арнотт в то время проводил отпуск за границей, где не терял времени даром: посещал инженерные выставки в Париже и Роттердаме.

Некий уличный торговец принес в Скотленд-Ярд рыболовную удочку и корзину для рыбы, купленные у случайного прохожего за восемь шиллингов шесть пенсов, хотя удочка, на вид новая, стоила не меньше трех фунтов, а корзина – около десяти шиллингов. Торговец подумал, что вещи ворованные, и решил выслужиться перед полицией.

Поиски владельца удочки привели сотрудников Скотленд-Ярда к инспектору речной полиции небольшой деревушки в Девоншире, который примерно двумя годами ранее продал удочку с корзиной для улова Сесилу Арнотту. Тот забыл рыболовные принадлежности в деревне, и инспектор хранил их на складе, пока не увидел в газете фотографию владельца. Узнав адрес инженера из той же газеты, инспектор отослал ему удочку и корзину наложенным платежом.

Кто же затем продал удочку с корзиной за несколько шиллингов уличному торговцу? Он сам и ответил на этот вопрос, дав подробнейшее описание Арнотта.

Преуспевающий инженер и выдающийся изобретатель продает рыболовные принадлежности по грошовой цене уличному торговцу? Это казалось невероятным и попросту абсурдным, но все же не доказывало, что Арнотт незаконным образом добыл гальваниум, а затем умышленно, злонамеренно подсунул его Трейнеру. Старший инспектор Карслейк не заинтересовался этим случаем, но имя и адрес Арнотта упоминались в полицейском отчете, поэтому удочку с корзиной для рыбы обычным порядком отправили в департамент нераскрытых дел.

Увлеченный собственной нелепой версией, инспектор Рейсон отправился в Девоншир и побеседовал с Эйбелом Риддингом, служащим речной полиции, а неделю спустя нанес визит тетушке Сесила Арнотта, очаровательной пожилой даме, проживавшей в Шотландии. Приняв инспектора за приятеля Сесила, она рассказала ему массу подробностей, которые имели столь же далекое (или, напротив, близкое) отношение к смерти Мейбл Ролингс и Хью Трейнера, как и удочка с корзиной. Помимо всего прочего она показала Рейсону письмо, написанное более двадцати лет назад директором школы в Брайтоне.

Глава 3

В 1913 году Сесил Арнотт, умный, талантливый мальчик десяти лет, учился в одной из самых дорогих начальных школ Брайтона. Как бывало каждую неделю, 19 июня его приехала навестить мать. Флоренс Арнотт, очаровательная женщина, признанная красавица с роскошной фигурой, была хоть и преданной, но никуда не годной женой и матерью. Ветреность и легкомыслие составляли главные черты характера этой милой, приятной, отнюдь не эгоистичной дамы. Легкая хрипотца придавала ее звучному контральто мечтательную томность. Миссис Арнотт стала, наверное, первой женщиной в Европе, которая, не будучи пилотом, оказалась жертвой аэроплана, поскольку два дня спустя погибла на «арене» автодрома «Бруклендс» – ее задело кончиком крыла.

В тот год лето выдалось тропически жарким, и 19 июня было одним из немногих дождливых дней. Флоренс повела сына в отель «Метрополь», чтобы угостить чаем. Свидетельство некой больничной сестры, разглашенное без ее ведома, позволило нам двадцать лет спустя восстановить события того далекого дня. Мы даже можем утверждать, что, когда Флоренс вручила сыну пару монеток, в ресторане отеля оркестр играл композицию Ирвинга Берлина «Регтайм-банд Александра», которая только-только пришла из Америки.

Выяснилось, что у сына кончились карманные деньги. Открыв кошелек, полный золотых соверенов, серебряных шиллингов и бронзовых пенсов, Флоренс замерла в нерешительности, не зная, что выбрать. В прошлый раз она дала мальчику соверен, но не могла вспомнить, как давно это было. Муж часто шептал ей между поцелуями, что она очаровательная маленькая глупышка, которая не знает цены деньгам. Флоренс не хотела, чтобы Сесил унаследовал ее недостатки, поэтому решила не давать ему соверен и достала две полукроны.

…яичницей в свежескошенном сене…[7] —

негромко пропела Флоренс под звуки оркестра и обратилась к сыну:

– Ты ведь еще не знаешь цены деньгам, верно, дружок? Но теперь ты уже большой мальчик и должен уметь обращаться с деньгами. Деньги, видишь ли, важная штука. Ты ведь не хочешь, чтобы папочка содержал тебя, когда ты станешь взрослым мужчиной, правда? Вот тебе пять шиллингов. Посмотрим, сколько у тебя останется, когда я приеду сюда на следующей неделе в день встречи выпускников.

Даже в те дни пять шиллингов были суммой более чем скудной для мальчика из состоятельной семьи. Но Флоренс желала своему малышу только добра. Легкая хрипотца смягчила резкую нотку укоризны в ее голосе, придав ему еще большую проникновенность.

– Я буду беречь деньги, матушка. А лучше и вовсе не стану их тратить, а сберегу для вас.

Можно себе представить, сколь часто Флоренс давала подобные обещания своему мужу, облекая их в более изощренную словесную форму, как это обычно делают взрослые. Она не подозревала, что мальчик говорил всерьез и даже более того: с пугающей решимостью.

Вечером, за пять минут до отхода ко сну, когда мальчишки шалили и дурачились, перед тем как разойтись по дортуарам, тринадцатилетний капитан школьной крикетной команды занимался самой нудной из своих административных обязанностей.

– А, вот ты где, юный Арнотт! Мне нужен от тебя шиллинг на чаевые для смотрителей поля в день встречи выпускников.

– Отцепись! – огрызнулся Сесил. – Не понимаю, почему мы должны платить им чаевые. Это их работа.

– Не городи вздор! Все уже внесли деньги. Ты ведь не сквалыга, Арнотт? Монеты у тебя есть. Днем приезжала твоя мать.

Мальчишки знают друг о друге все. Один мальчуган сделал робкую попытку оправдать непростительную скаредность приятеля и заискивающе пискнул:

– Мать дала ему всего пять шиллингов.

– Выходит, мамаша у него такая же скряга, как он.

Остальные мальчишки покатились со смеху, и Сесилу показалось, будто они смеются над скупостью его матери. Словно бешеный звереныш он бросился на обидчиков, на всех разом, раздавая удары направо и налево. Ему удалось так основательно отделать тринадцатилетнего капитана крикетной команды, что сестре-распорядительнице пришлось останавливать кровь и прикладывать примочки. Сесила не наказали, но в следующем семестре, 10 октября, директор написал его отцу сочувственное письмо, где в самых деликатных и тактичных выражениях попросил забрать ребенка из школы.

«Сесил не ладит со своими школьными товарищами. Другие ученики считают его жадным, и хотя все наши преподаватели и я сам делаем все возможное, чтобы развеять это предубеждение, боюсь, наши усилия напрасны. Думаю, бедный мальчик никак не может оправиться после трагической смерти матери. Должно быть, пережитое потрясение сказалось на хрупкой психике ребенка, отчего у него развилась странная боязнь потратить карманные деньги».

Глава 4

Блестящие успехи в обучении привели восемнадцатилетнего Сесила в Оксфорд, где он стал обладателем сразу двух стипендий – в области математики и химии. Что же касается его отношений с другими студентами, особой любовью он не пользовался, хотя и приобрел некоторую популярность как футболист. Проучившись год в Оксфорде, Арнотт с согласия отца отказался от стипендий и поступил в Лондонский университет, что избавило его от необходимости жить в кампусе. Там он и получил диплом инженера.

Каникулы он проводил чаще всего в Шотландии, в доме тетушки Элси, сестры его матери. Питая нежную привязанность к мальчику, она старалась не замечать его досадной маленькой слабости. С отцом у Сесила установились непростые отношения, хотя до ссор дело никогда не доходило. В 1926 году двадцатитрехлетний Сесил написал родителю письмо и, поблагодарив за проявленную щедрость, объявил, что получил небольшую должность в компании «Роллс-Ройс» и отныне будет обеспечивать себя сам. («Ты ведь не хочешь, чтобы папочка содержал тебя, когда ты станешь взрослым мужчиной, правда?») Отец пытался убедить его принять денежную помощь хотя бы в первые несколько лет, но Сесил уверил его, что у него настоящий талант беречь деньги и ему вполне довольно жалованья, чтобы жить, ни в чем себя не стесняя. Примечательно, что более половины жалованья молодой Арнотт тратил на собственные лабораторные исследования в Далстоне, где проводил серию экспериментов по очистке сплавов железа с помощью гальваниума.

Сесил довольно скоро обнаружил, что построить успешную карьеру без дружбы с коллегами и полезных связей невозможно. С этим периодом его жизни связано множество неприглядных историй. Ему случалось, угостившись за чужой счет, улизнуть, когда приходила его очередь угощать, или поспешно выйти из такси, предоставив приятелю расплачиваться с шофером; он охотно обедал у знакомых и пользовался их гостеприимством, но к себе никого не приглашал.

Тем не менее дела его шли успешно. Когда руководство «Роллс-Ройса» решило, что усовершенствованная модель двигателя Арнотта им не подходит, он добился встречи с главой американской автомобилестроительной компании во время увеселительной поездки, и тот немедленно предложил ему переехать в Америку вместе со своим изобретением. Но пока шли переговоры и приготовления, американец, не потрудившись дать вразумительные объяснения, пересмотрел свое предложение: отказался предоставить Сесилу Арнотту место в компании, однако подтвердил желание приобрести патентные права, существенно увеличив первоначальную сумму. Сесил охотно согласился и продал патент по цене, о которой не смел и мечтать.

В действительности это означало, что американец заплатил немалые отступные, лишь бы не навязывать Арнотта коллегам. Будучи человеком далеко не глупым, Сесил прекрасно это сознавал, что привело его к нервному расстройству. Менее месяца спустя в приступе черной меланхолии он добавил себе в виски гальваниум. По чистой случайности (которую едва ли можно назвать счастливой, во всяком случае для Трейнера и Мейбл Ролингс) к нему заглянул знакомый медик. И как раз вовремя – большая доза гальваниума убивает безжалостно, словно удар ножом. Приятель спас Арнотту жизнь, доставив его в частную клинику, и изловчился напустить туману, чтобы выдать попытку самоубийства за несчастный случай.

В больнице в горячечном бреду Сесил, захлебываясь словами, твердил об американском промышленнике, который требовал шиллинг по случаю дня встречи выпускников, угрожая оповестить все Соединенные Штаты о том, что у Сесила Арнотта мать скопидомка. Три месяца спустя доктор порекомендовал Сесилу небольшую гостиницу в Девоншире, добавив, что ловля форели пойдет ему на пользу.

Сесил, казавшийся жалкой тенью прежнего себя, окончательно укрепился в мысли, что уже ни на что не способен. Постыдная слабость: боязнь денежных трат – расстроила его психику. Отцовское наследство и сумма, полученная за продажу патента, обеспечили ему состояние в двадцать семь тысяч. Он безропотно оплатил выставленный больницей счет на триста фунтов, отнеся расходы к «выплатам на капитальный ремонт», но ушел незаметно, крадучись, не оставив ни чаевых, ни подарков сестрам и сиделкам. Из клиники он отправился в деревушку Джендон, где вскоре и встретил Мейбл Ролингс.

У инспектора речной полиции Арнотт купил удочку за три фунта и корзину для рыбы за пятнадцать шиллингов. Как и большинство постояльцев, выловленную форель он отдавал повару гостиницы, а тот готовил всевозможные рыбные блюда. В конце недели Сесил попросил вычесть стоимость рыбы из счета. Тягостная атмосфера, сложившаяся вокруг него после этого эпизода, заставила его снять комнату в скромном коттедже неподалеку.

В последующие недели Арнотт все глубже погружался в меланхолию, вдобавок его преследовал страх потерять рассудок: когда его сразила болезнь, он работал над новым изобретением, но теперь едва мог вспомнить, о чем шла речь. Люди его пугали. Он сделался замкнутым и сторонился общества.

Сесил бережно хранил небольшую жестяную коробку, в которой держал особенно дорогие для него вещи: три письма от матери, три ее фотографии, сделанные в фотоателье, и пять любительских снимков, множество записей по химии и инженерному делу, а также маленький пузырек с гальваниумом, которого хватило бы, чтобы отравить всю деревню, не говоря уже о том, чтобы свести счеты с собственной жизнью.

Случалось, Сесил доставал пузырек и часами смотрел на него, потом вспоминал долгое мучительное лечение в клинике и неохотно убирал. Сознание неудачи и чувство собственной никчемности не оставляли его: казалось, и вторая попытка убить себя непременно провалится. Каждый раз, пряча пузырек обратно в коробку, он все глубже погружался в вязкую трясину презрения к себе.

Как-то вечером он проходил мимо гостиницы, на первом этаже которой располагалась контора, и услышал женский голос, доносившийся и открытого окна:

– Мне странно это слышать, ваше отношение просто оскорбительно. Я же сказала, что вышлю деньги телеграфом, как только доберусь до дома, а вы удерживаете мой багаж!

Сесил не уловил смысла слов, завороженный голосом женщины. Этот голос, мы можем смело утверждать, наполнил его сердце музыкой. Будто призрачный оркестр заиграл давно забытую мелодию «Регтайм-банд Александра». За какую-то долю секунды Сесил вдруг вспомнил те смелые инженерные идеи, над которыми работал, и простил американца за то, что тот заплатил за право навсегда избавиться от него.

Владелец гостиницы сказал в ответ какую-то грубость. Стоявшая в глубине комнаты женщина оставалась невидимой. Сесил отшвырнул бесполезную удочку, а за ней и корзину, наполовину заполненную форелью: его больше не привлекала надоевшая рыбная ловля, – и торопливым шагом направился в контору гостиницы.

…яичницей в свежескошенном сене…

– Не беспокойтесь о багаже, – обратился он к незнакомке. – Я оплачу ваш счет, и вообще мой кошелек к вашим услугам, а денег у меня достаточно.

Глава 5

Сесил Арнотт интересует нас прежде всего как убийца, а не как любовник, поэтому его пылкую страсть оставим в стороне, лишь упомянем, что миссис Мейбл Ролингс была примерно одних с ним лет, обладала пышными формами и весьма привлекательной наружностью, хотя платье ее знавало лучшие времена. Что же касается прочего, эта милая женщина, которую никто не упрекнул бы в эгоизме, отличалась крайней ветреностью и легкомыслием, а в придачу томным, хрипловатым контральто. Ничему не обученная, никогда не работавшая, она жила в скромном пансионе в Лондоне на жалкие крохи от доходов душевнобольного мужа, освободиться от которого в те дни не позволял ей строгий закон.

Любовники и не думали скрывать свою связь – напротив, сочетались браком на древнеримский манер, то есть устроили вечеринку, на которую пригласили множество гостей – приятелей Мейбл, и объявили, что отныне собираются жить как муж и жена, а значит, нести те обязанности, что налагает на супругов законный союз. Хью Трейнер был в числе приглашенных.

Его чувства к Мейбл не составляли тайны. Сесил Арнотт писал о нем в своем дневнике с небрежной иронией:

«Трейнер – скотина, но довольно забавный. В конце вечеринки он отозвал меня в сторонку и сказал: «Я почти год пытаюсь заполучить Мейбл, но все равно удачи тебе, старина! Лучше скажи Мейбл, чтобы не приглашала меня в ваш дом. Как ты, наверное, знаешь, она не очень-то благоразумна!»

Это предупреждение Трейнера, если здесь применимо это слово, всерьез Арнотт не принял, потому что, как и большинство убийц, обладал непомерным тщеславием, защищавшим его от мелочной ревности. Вдобавок в ту краткую пору жизни Сесил ощущал себя хозяином собственной судьбы. Окрыленный надеждами, мнил себя не только счастливейшим из любовников, но и гениальным инженером, способным изменить будущее двигателя внутреннего сгорания, и эта мысль, какой бы фантастичной ни казалась, была не лишена оснований.

Следующие семь месяцев этот человек блестящего, хотя и беспокойного ума наслаждался счастьем и безмятежностью рядом с Мейбл Ролингс. Медовый месяц они провели в Брайтоне, в отеле «Метрополь». После обеда пара обычно сидела в холле. И каждый день оркестр играл «по просьбе одного из гостей» уже давно забытую мелодию «Регтайм-банд Александра».

Мейбл, ничем не примечательная, хотя и хорошенькая, казалась Сесилу неземным существом, озарившим его жизнь, – будто луч света разорвал темноту на пыльном чердаке, населенном призраками. В ее простодушном щебетании он находил прелесть новизны, оно сближало его с миром «обыкновенных» людей и укрепляло его веру в свой инженерный гений.

В первое время знакомства, видя поношенный костюм Сесила, Мейбл заключила, что он не намного богаче ее самой, хотя ему и удалось кое-что скопить, и попыталась тактично отговорить его от неразумных трат, когда он пожелал остановиться в «Метрополе», ведь «новобрачные» могли счастливо наслаждаться любовью и в дешевом пансионе. Сесил не посвятил ее в подробности своего финансового положения, зная, что она ничего не понимает в денежных вопросах. У Мейбл захватило дух, когда он снял дом из пяти комнат в Голдерс-Грин, а уж когда купил дорогую мебель, оплатив сразу ее полную стоимость, вместо того чтобы приобрести в рассрочку, и вовсе лишилась дара речи. Его объяснения привели Мейбл в замешательство: «Пока я не обеспечил наше будущее, мы должны ценить каждое пенни, включая деньги, которые мы тратим на развлечения. Дешевая мебель – такое же скверное вложение средств, как убогий пансион в медовый месяц. Мы купим мебель, которая будет служить нам долго, оправдывая потраченные на нее деньги».

В ту пору Сесил научился обходиться с деньгами, как любой обыватель обращается с огнем: осторожно, не забывая об опасности, но без страха или одержимости. Меблировка дома обошлась ему в четыреста фунтов. Мейбл заверила его, что на ведение хозяйства трехсот фунтов в год достаточно. Он согласился, но про себя отметил, что куда более реалистичная сумма – пятьсот.

Они отпраздновали новоселье, пригласив все тех же друзей Мейбл, включая Трейнера. За первой вечеринкой последовало множество других, на которых неизменно появлялся и Трейнер. Случалось, что вечером после работы Сесил даже заезжал за Мейбл на квартиру Трейнера в Килберн.

Сесил Арнотт наслаждался безоблачным счастьем, не замечая на горизонте ни единой темной тучки. Ему едва исполнилось тридцать, он начал жизнь с чистого листа, удача сопутствовала ему во всем. Через полгода после медового месяца он с головой погрузился в работу над новым автомобильным двигателем, впоследствии получившим название «Арнотт II».

Сняв небольшую мастерскую в полутора милях от Хендона, Сесил нанял двух первоклассных механиков и одного чернорабочего им в помощь. Когда ему потребовался тепловой генератор, «Моррис моторс» предоставила все необходимое оборудование в надежде, что в будущем Арнотт перейдет в компанию. Вскоре он уже работал по двенадцать часов в день, почти не зная выходных.

Пролетело полгода. Изредка Мейбл спрашивала Сесила, как продвигается работа, и всякий раз слышала в ответ: «Прекрасно», – что дало ей основания подозревать, что он получил прибавку к жалованью. Подозрение быстро переросло в уверенность: Сесил неизменно пребывал в благодушном настроении, даже когда смертельно уставал, и обычно смотрел сквозь пальцы на лишние счета, которые с некоторых пор начали появляться все чаще, так что домашние расходы доходили теперь до пятисот фунтов в год. Впрочем, если Мейбл случалось превысить эту сумму хотя бы на несколько шиллингов в месяц, Сесил строго ее отчитывал, зато не возражал, когда она ходила в гости или принимала дома друзей в его отсутствие. Словом, вполне довольный своей жизнью с Мейбл, он не обращал на нее ни малейшего внимания.

Иногда, вернувшись домой пораньше, он сидел над книгами и чертежами в своем маленьком кабинете над кухней. Так случилось и 11 октября 1934 года: склонившись над столом, он занимался расчетами, когда в семь минут девятого в комнату проскользнула Мейбл.

– Я собираюсь на вечеринку к Мерл Берчем, и мне уже нужно бежать, не то опоздаю. Миссис Холл вернется в одиннадцать и, прежде чем отправиться спать, постучит к тебе, чтобы узнать, не нужно ли чего.

Сесил, не поднимая головы, пробормотал под нос слова благодарности.

– Как я выгляжу? – спросила Мейбл.

– Прелестно, как всегда, – рассеянно отозвался Сесил.

Этот краткий обмен фразами, неизменно повторявшийся, когда Мейбл обзаводилась новым платьем, превратился в своего рода ритуал, однако на сей раз он обратил внимание, что это вовсе не платье, а меховое пальто.

– Новое пальто! Прекрасно! – Арнотт ничего не смыслил в женской одежде.

– Это шуба, Сесил! И довольно дорогая, но мне обойдется почти даром, потому что Хью достал ее на особых условиях, вдобавок с правом возврата. Кажется, бывшая владелица умерла или что-то там случилось. Хью сказал, что на самом деле шуба стоит вдвое дороже, а уж он-то знает толк в подобных вещах.

– Вдвое дороже? Но о какой сумме идет речь, дорогая?

Как вы понимаете, Мейбл сделала паузу, собираясь с духом, и выпалила:

– Триста фунтов, Сесил! – От изумления у него так вытянулось лицо, что Мейбл поспешила добавить: – Хью говорит, что шуба – прекрасное вложение средств и… ее всегда можно будет продать по той же цене.

– Хью? Хью Трейнер? Милая, он сам не знает, о чем говорит. Хорошенькое вложение средств! Если сейчас шуба стоит триста фунтов, сколько за нее дадут после пяти лет носки?

– Может, ты и прав, но я подумала, что тебе, возможно, захочется купить ее для меня. Хью говорит, что с оплатой можно не спешить.

– Я бы с радостью ее купил, но потратить годовой бюджет на одну только шубу не могу себе позволить. Ты ведь это понимаешь, дорогая?

Мейбл тяжело вздохнула, сознавая, что вышла за пределы «прибавки к жалованью», смиренно приняла поражение, как всякая жена, и собиралась сказать об этом Сесилу, когда в дверь дважды постучали. Это пришел механик, и Арнотт поспешил спуститься в холл. В его отсутствие Мейбл скользнула рассеянным взглядом по письменному столу, и ей в глаза бросилась банковская книжка Сесила. Заглянув в нее, Мейбл своим глазам не поверила. Потребовалось несколько минут, чтобы до ее сознания дошел неоспоримый факт: на счету у Сесила Арнотта двадцать пять тысяч шестьсот тридцать два фунта четырнадцать шиллингов.

Она замерла, перекатывая цифры на языке, будто пробуя на вкус, и в ней медленно закипала ярость. Однако не будем строго судить Мейбл: мысль о деньгах как о капитале, как о рабочем инструменте не укладывалась в рамки ее представлений. Если вам понравилась какая-то милая вещица за пять фунтов, а у вас, по счастью, есть пятерка и вдобавок еще немного, чтобы оплатить аренду квартиры за неделю вперед, то можете позволить себе ее купить, а Сесил, у которого больше двадцати пяти тысяч на счету, заявил, будто ему не по карману купить ей шубу за какие-то жалкие три сотни!

Через несколько минут Сесил вернулся, и Мейбл объявила, что заглянула в его банковскую книжку. Голос ее дрожал от негодования, словно она нашла на столе Сесила любовные письма от другой женщины. Мейбл даже спросила, что он может сказать в свое оправдание. Он пытался растолковать ей разницу между доходами и капиталом, но тщетно: после каждого объяснения она упрямо возвращалась к исходной точке.

– Что бы ты там ни говорил, не понимаю, как может быть не по средствам купить шубу за триста фунтов, имея на счету все эти тысячи.

– Дорогая, лучше закончить этот разговор. Довольно.

– Я так и знала! Да, лучше закончить. С меня хватит. Я сыта всем этим по горло. Все дело в том, Сесил Арнотт, что ты скряга, скряга до мозга костей! Я не забыла, как ты сказал, покупая мебель, что это удачное вложение денег. Тогда я думала, будто ты щедрый, но ты всегда был прижимистым. Ты жалкий сквалыга, сквалыга, сквалыга!

Хрипловатое контральто сорвалось на визг, разбив вдребезги мечту, которая для Сесила была совершенной реальностью. Он вдруг понял, что душевная рана, невольно нанесенная ему матерью, не затянулась. Забытые было страхи вновь ожили, и призраки вернулись на пыльный чердак.

– Я тебе еще не все сказала! – ворвался в уши пронзительный визг Мейбл. – Хью почти обещал купить мне шубу, если ты откажешься, и тогда я не согласилась, но теперь передумала. Кроме того, я ухожу – к нему, и прямо сейчас, только соберу кое-какие вещи. И знай: в последние месяцы мы с Хью стали друг для друга всем.

Чуть позднее Сесил услышал, как хлопнула дверь, и решил, что Мейбл ушла. Сквозь тяжелый туман, наполнявший его голову, пробился звук – звонил телефон.

– Это Мерл Берчем. Извини за беспокойство, Сесил. Куда подевалась Мейбл? Она обещала прийти ко мне на вечеринку.

– Мейбл? – Сесилу едва удалось уловить суть вопроса. – Она оставила меня.

– Что значит «оставила»? Она мне ничего не говорила. Куда она пошла?

– К Трейнеру, – ответил Сесил и положил трубку.

Тоска обрушилась на него с новой силой, парализуя мысли, отравляя кровь и замедляя движения. Былое тщеславие съежилось, его вытеснило презрение к себе. Сесила охватило отвращение к жизни. Такое же чувство он испытывал, когда американец откупился, желая избавиться от него. Он вспомнил долгие месяцы в больнице, на краю безумия, на грани между жизнью и смертью; мучительные попытки сохранить рассудок, занимаясь ловлей форели в Девоншире. Он сошел бы с ума или погиб, если б не схитрил, не обманул себя хрипловатым голосом Мейбл, тенью его матери, твердил он в отчаянии, но теперь у него не осталось надежды.

Он достал и открыл жестяную коробку, где лежал пузырек с гальваниумом, которым можно отравить целую деревню, потом спустился в гостиную и налил себе виски, наполовину разбавив водой. Поднявшись в кабинет, он уже не боялся потерпеть неудачу, потому что был в доме один, а гальваниум убивает быстро, как удар ножа.

Ему не было надобности приводить дела в порядок: уже было составлено завещание в пользу Мейбл, и Сесил решил ничего не менять. Он понимал, что Трейнер окажется в выигрыше, но не держал на него зла. Жизнь утратила смысл. Ничто больше не имело значения, и только при мысли о новом двигателе он испытал легкое сожаление. «Ничего, опытный инженер сможет продолжить работу, воспользовавшись моими чертежами, – напомнил себе Сесил, плеснув в стакан щедрую дозу гальваниума, которой хватило бы на троих, и рассмеялся. – Что, если унизить американца, подарив чертежи ему? Короткого письма будет достаточно».

– Сесил! Прости, я вела себя ужасно.

Он не слышал, как вошла Мейбл. Ему и в голову не пришло, что, немного поразмыслив и взглянув на двадцать пять тысяч фунтов под другим углом зрения, она надумает вернуться. Сесил посмотрел на нее с недоумением, будто видел впервые, что отчасти соответствовало действительности. Его первым побуждением было отослать ее на вечеринку и написать письмо американцу, пока не забыл, потому что его уже преследовал страх потерять рассудок.

– Ничего страшного, Мейбл. Забудь об этом. – Сесил с трудом припомнил причину ссоры. Ах да, шуба! Что ж, завтра она узнает, что «все эти тысячи» принадлежат ей. – Ты сможешь купить ее себе. – Понимая, что она в замешательстве, он добавил: – Я хотел сказать, что двадцати пяти тысяч хватит с лихвой.

– Ах, Сесил, ты прелесть! – Она бросилась ему на шею, но он лишь неприязненно подумал: «Пустая, взбалмошная торговка». – Мои глупые слова о том, что мы с Хьюго любовники, разумеется, неправда. Я сказала так, чтобы тебя позлить. Разве я могу смотреть на кого-то другого, когда у меня есть ты?

Сесил не поверил ей, но это уже не имело значения. Если Трейнер жаждал заполучить эту женщину – пожалуйста, он не станет мешать. Единственное, чего ему сейчас хотелось, это вырваться из ее объятий. Он вдруг заметил, что она располнела и от нее разит духами, как из парфюмерной лавки. И выглядела она нелепо. Платье из жемчужно-серого атласа, слишком смелое для такой грузной дамы, тесно облегало расплывшуюся фигуру, на ногах, уже далеко не стройных, красовались туфли из той же материи. Боже, как он мог так обманываться? Сесил внезапно почувствовал к Мейбл жгучую ненависть, и вовсе не из-за Трейнера, а из-за злой шутки, которую сыграло с ним воображение, распаленное ее хрипловатым контральто.

– Тебе звонили, – произнес он, отстраняясь. – По поводу какой-то вечеринки.

– Это Мерл. Да, мне пора бежать, но прежде я хочу выпить.

– Я оставил бутылку внизу.

– Неважно, глотну из твоего бокала. – Подняв виски с ядом, она отметила пальцем половину. – Этого достаточно. Итак, за самого щедрого мужа в мире!

Сесил усмехнулся, почувствовав какое-то мрачное торжество: алчная, продажная лгунья собиралась себя убить! А Мейбл между тем проворковала:

– Дорогой, раньше ты никогда не пил один. Неужели так огорчился? – Вертя в руках бокал, она приняла картинную позу. – Ах какой ты глупенький, Сесил, сущий ребенок. Думаю, за это я тебя и полюбила. Прежде всего ты пробудил во мне материнские чувства. А почему в меня влюбился ты?

Этот низкий хрипловатый голос…

…яичницей в свежескошенном сене…

– Ну что же ты – пей! – предложил Сесил Арнотт, своими словами превратившись в убийцу.

Когда она выпила, он взял бокал из ее руки, а когда умерла, почувствовал невероятную свободу. Душившая его черная тоска вдруг исчезла – вернее, маятник качнулся, – и презрение к себе сменилось самолюбованием. Сесила распирало от гордости. Он чувствовал себя рыцарем, сразившим дракона, героем, победившим зло. Нарциссизм убийцы придал ему сил, и его охватило желание жить.

Но прежде требовалось принять некоторые предосторожности. Вначале Сесил решил поступить так, как поступил бы на его месте всякий муж, чья жена по ошибке приняла яд: то есть позвонить врачу, – но потом вспомнил, что сказал этой чертовой Мерл, что Мейбл ушла от него к Трейнеру.

Не поддавшись панике, несколько минут Сесил обдумывал свое положение, словно инженерную задачу, связанную с расчетом времени. Ему пришли на память слова Мейбл: «Миссис Холл вернется в одиннадцать и, прежде чем отправиться спать, постучит к тебе, чтобы узнать, не нужно ли чего».

Услышав стук в дверь, он невольно вздрогнул, но на этот раз пришел не механик.

Заперев за собой дверь кабинета, Сесил вышел, а по пути к лестнице заметив свет в спальне, повернул выключатель. Часы в холле показывали четверть десятого – до одиннадцати еще масса времени.

Еще с порога Хью Трейнер воскликнул:

– Арнотт, я должен немедленно увидеть Мейбл! И не говори, что ее нет дома: я видел свет в ее комнате, когда шел по дорожке, а на кушетке в холле лежит ее сумка.

Глава 6

Хью Трейнер побывал у миссис Берчем, и та, задержав его в холле, пересказала телефонный разговор с Сесилом Арноттом. Трейнер с волнением возразил, что Мейбл вовсе не собиралась ради него бросать мужа.

– Похоже, правда вышла наружу и разразился скандал, – заметила Мерл. – В конце концов, милый мой мальчик, в последнее время вы с Мейбл вели себя довольно беспечно, не так ли?

– Не вижу причин, почему бы и нет! Арнотту все известно. Они смертельно надоели друг другу, и я его не виню. Думаю, Мейбл пытается развести меня на деньги. Извини, я должен сейчас же увидеться с Арноттом и выложить карты на стол.

Сесил понял по тону Трейнера, что тот не уйдет, не поговорив с Мейбл, а это означало, что покинуть дом он не должен. Сесил проводил гостя в столовую и, пустив в ход все свое обаяние, постарался успокоить.

– У нас вышла небольшая размолвка, и Мейбл с криком, что уходит от меня, вылетела за дверь. Ты всегда был откровенен со мной, старина, и, зная о твоих чувствах к ней, я решил, что она ушла к тебе. Потом Мейбл, конечно, вернулась, сказала, будто хотела меня разыграть. Я сущий болван в подобных делах, ничего не смыслю в женщинах, иначе бы догадался.

Трейнер заметно успокоился, но все же настойчиво желал видеть Мейбл.

– Она собиралась лечь: сказала, что болит голова. Ничего, сейчас попрошу ее что-нибудь накинуть и спуститься. – Уже у самых дверей Сесил обернулся, безошибочно выбрав верный момент для усиления театрального эффекта: – Да, насчет шубы – я обещал Мейбл купить ее. Если мы уладим это дело, то она скорее всего спустится в хорошем настроении. Триста фунтов, кажется? Я сейчас же выпишу чек.

Разумеется, чек не будет предъявлен, если Трейнер станет упорствовать, требуя встречи с Мейбл. Сумму потери он оценил в два пенса за почтовую марку.

Трейнер заметно приободрился, поскольку втайне рассчитывал заработать комиссионные на этой сделке, и вместе с тем его мучили легкие угрызения совести из-за того, что муж собрался платить за меха неверной жены.

– Спасибо, Арнотт. – Он убрал чек в карман пальто. – Послушай, Мерл не поверила мне, когда я сказал, что не путаюсь с Мейбл у тебя за спиной.

– Дружище, конечно, нет! В любом случае эта сторона вопроса меня нисколько не занимает. Мейбл как будто бы всем довольна, а я считаю ее хорошей хозяйкой, которая берет на себя все заботы о доме, давая мне возможность спокойно заниматься работой. Это главное, остальное меня не волнует.

– И все же я сказал Мерл, что собираюсь выложить все карты на стол. Хватит играть в прятки, мы трое должны объясниться. Я не желаю, чтобы меня считали жиголо. Тем более теперь, когда у меня в кармане этот чек.

Итак, Трейнер сам подписал себе смертный приговор: уже ничто не могло спасти ему жизнь.

– Хорошо, я попрошу ее спуститься.

Арнотт вышел из комнаты, открыл наверху запертую дверь кабинета и, стараясь не смотреть на пол, взял бокал с отравленным виски, в котором оставалось еще больше половины.

– Она буквально сияет! Обещала спуститься через пять минут, – объявил он с улыбкой, вернувшись в гостиную. – Я как раз наливал себе виски, когда ты пришел. Не желаешь присоединиться?

– Да, я бы охотно выпил.

– Кстати, старина, пока ждем даму, может, выдашь мне расписку?

Арнотт достал лист бумаги и протянул Трейнеру ручку, а пока тот писал, смешал виски с водой и поставил второй бокал рядом с первым.

Закончив, незадачливый коммивояжер вручил Арнотту расписку. Тот убрал ее в карман и передал Трейнеру тот самый бокал с ядом, из которого пила Мейбл Ролингс.

– Что ж, Арнотт, мы с тобой довольно странная парочка. За нас!

Сделав щедрый глоток, Трейнер издал сдавленный возглас, и Сесил поспешил забрать у него бокал и поставить на стол, пока виски не пролилось. Яд подействовал не сразу. Трейнер, поняв, что его отравили, бросился на Арнотта, но тот увернулся и сумел толкнуть его в кресло. Осталось лишь ждать – впрочем, недолго.

Часы показывали двадцать пять минут десятого. Примерно через полтора часа миссис Холл постучит в кабинет, узнать, не нужно ли чего Арнотту. Надо быстро действовать и, что еще важнее, соображать. В механике существует такое явление, как локализация деформации, или, иными словами, где тонко, там и рвется. Сесил Арнотт, не желая жить в вечном страхе перед полицией, решил определить возможную деформацию и обеспечить себе алиби, уложившись в два часа. Он знал избитую истину: большинство убийц разоблачают себя сами чрезмерными предосторожностями, когда прячут тела жертв. Их губит страх оставить хотя бы мелочь на волю случая. Сесил Арнотт решил положиться на удачу. Он затеял весьма рискованную игру, но если бы его дерзкий замысел удался, ему уже не придется бояться тюрьмы. Для начала он натянул резиновые перчатки.

Трейнер оставил свою машину у тротуара. Проехать через сад к дверям было невозможно. Арнотт задним ходом заехал в гараж по асфальтированной дорожке, поставив автомобиль рядом со своим мотоциклом. Это заняло четыре минуты.

Оторвав наклейку с аптечной склянки, найденной в шкафу, он перелил в нее остатки отравленного виски и, вымыв бокал, спрятал склянку в карман. Еще одиннадцать минут.

Сложив в небольшой чемодан вещи Мейбл и захватив в холле сумочку, он отнес все в машину Трейнера. Пришлось потрудиться, чтобы перенести в автомобиль тела. Вначале он занялся Мейбл. Забрав из спальни шубу, Арнотт надел ее на труп, а пока возился с телом, с ноги соскочила атласная туфелька. Сесил снял вторую и сунул обе в карман, помня, что нельзя упускать из виду ни единую мелочь.

Открыв входную дверь, он выключил свет в холле. Шел дождь, и промокшая земля скользила под ногами. Потребовалась изрядная ловкость, чтобы пройти несколько шагов по графию к асфальтированной дорожке, но Арнотт справился. Опустив свою ношу на сиденье, он достал из кармана туфли и надел их Мейбл на ноги.

Тело Трейнера доставило ему меньше хлопот. Сесил прикрыл лица мертвецов плащом и сверился с часами. В общей сложности на перенос трупов ушло семнадцать минут.

Он привел себя в порядок, сменил рубашку и в четыре минуты одиннадцатого вывел из гаража машину Трейнера. К дому коммивояжера он подъехал в десять часов одиннадцать минут, преодолев три с половиной мили. Здесь он впервые пошел на огромный риск, припарковав машину. Сесил выбрал место под фонарем, где случайному прохожему нелегко было бы заглянуть внутрь салона. Во второй раз он рискнул, когда вошел в квартиру, открыв дверь ключом Трейнера. Перелив содержимое склянки в молочную бутылку, он встряхнул ее, чтобы смочить стенки, и нарочно пролил немного жидкости на сервант. Затем вылил отравленное виски в раковину, а после смыл следы струей воды. Закрыв склянку, он вернулся к автомобилю и бросил ее на пол, под ноги мертвецам.

В десять двадцать одну он тронулся с места и семь минут спустя подъехал к дому Мерл Берчем в Хэмпстеде. Оставляя машину, Арнотт рисковал, но уже не так сильно, как прежде, поскольку при доме имелась частная стоянка, переделанная из бывшей конюшни.

Все на вечеринке уже знали о намерениях Трейнера объясниться с мужем любовницы. Появление Сесила Арнотта без Мейбл и Хью взбудоражило гостей и привлекло всеобщее внимание. Ему пришлось дать объяснения:

– Чуть больше года назад я объявил вам, что отныне мы с Мейбл считаем себя супружеской парой. Обстоятельства изменились, поэтому сегодня я решил, что будет правильным заявить публично: мы расторгли наш союз – иными словами, развелись. Мейбл ушла к Хью Трейнеру.

– Я этому не верю.

Арнотт не понял, кто из гостей подал реплику, но почувствовал, что все остальные тоже не поверили его словам.

– Мне решительно все равно, верите вы или нет. Я известил вас ради себя, чтобы поставить на этом точку. Прощайте.

Он шагнул к двери, но Мерл удержала его:

– Сесил, дорогой, ты не можешь вот так обидеться на весь мир и сбежать без всяких объяснений. Хью заходил сюда сегодня вечером, вскоре после нашего с тобой телефонного разговора, и решительно отрицал, что Мейбл ушла к нему. Сказать по правде, он довольно ясно дал понять, что вовсе не намерен с ней сходиться.

– Трейнер пришел не затем, чтобы увезти Мейбл, а настоял, чтобы мы трое объяснились. Пожелал, как он выразился, «выложить карты на стол». Мейбл оказалась в щекотливом положении и почувствовала, что должна немедленно покинуть мой дом. Они с Трейнером ушли вместе. На случай, если кто-то из вас захочет увидеть Мейбл и услышать ее версию, завтра в обеденное время, когда меня не будет дома, она заедет в Йолсум, чтобы забрать свои вещи, так как пока захватила с собой лишь самое необходимое.

Мерл проводила его до дверей, непрерывно болтая и задавая бесконечные вопросы, но Сесил не добавил к сказанному ровно ничего нового. Когда миссис Берчем наконец выпустила его, он подождал, пока она присоединится к гостям, а затем сел в автомобиль Трейнера. На часах было десять тридцать девять.

До Кармоддел-лейн он добрался за четыре минуты, а без четверти одиннадцать, переложив ключ в карман пиджака Трейнера, уже шагал прочь от машины, перебросив плащ через руку. Арнотту пришлось развить приличную скорость, поскольку по пути предстояло сделать кое-что еще. Достав из кармана пузырек с гальваниумом, он выплеснул остатки на решетку водостока, а пройдя еще полмили, разбил пузырек и сбросил осколки в водосток. К Йолсуму Арнотт подошел в десять пятьдесят, не испытывая ни страха, ни тревоги: чутье игрока подсказывало, что удача на его стороне.

Миссис Холл на кухне заваривала себе перед сном чай. Арнотт прошел в кабинет и принялся ждать. В тринадцать минут двенадцатого экономка постучала в дверь.

– Вам что-нибудь нужно, сэр?

Арнотт хотел выжить, и миссис Холл помогла ему в этом. Открыв дверь, он вежливо спросил, понравился ли ей фильм, а затем пожелал славной женщине доброй ночи. Показавшись ей, он обеспечил себе алиби. Теперь Сесил знал, что полиции можно не опасаться.

Последующие несколько месяцев, как мы уже отмечали, стали самыми плодотворными в жизни Сесила Арнотта. Двигатель принес ему успех и славу, он чувствовал себя обессиленным, но счастливым, однако довольно скоро известность начала его раздражать и Сесил решил устроить себе отпуск. Кроме того, его стали смущать недобрые предчувствия.

Пока он готовился к отъезду за границу, по почте пришла посылка с удочкой и корзиной. Ее доставил курьер, и Арнотту пришлось оплатить почтовые издержки – восемь шиллингов шесть пенсов.

Удочка пробудила в нем болезненные и унизительные воспоминания, к тому же вызвала острый приступ застарелой болезни – страха потерять деньги. Вместо того чтобы сломать и выбросить удочку, Сесил с угрюмым озлоблением переживал потерю восьми шиллингов шести пенсов и, одержимый навязчивым желанием возместить ущерб, попытался продать рыболовные принадлежности, даже обошел все магазины Уэст-Энда, где обычно покупал себе одежду. Там ему холодно отвечали, что не принимают подержанные вещи. Наконец он наткнулся на уличного торговца, которому и продал удочку с корзиной за восемь шиллингов шесть пенсов.

Наутро после возвращения из-за границы Сесил заканчивал завтрак, когда его внимание привлек мужчина в саду, который и выглядел нелепо, и вел себя весьма странно.

Сесил вышел в сад, но незваный гость – то ли сумасшедший, то ли просто чудак – не обратил на него ни малейшего внимания. На плече у мужчины, одетого в деловой костюм, болталась корзина для рыбы, что придавало ему несуразный, комичный вид. В руках он держал удочку без лески и увлеченно размахивал ею, будто ловил форель в воображаемом ручье.

Глава 7

– Доброе утро! – поздоровался Сесил, и прозвучало это неприязненно, даже враждебно.

– Доброе утречко, мистер Арнотт. Чудесная удочка. Длинное гибкое удилище, но чуточку тяжеловато, на мой вкус. Меня зовут Рейсон, инспектор сыскной полиции. Нам принесли удочку с корзиной, сказав, что они, возможно, краденые. Их продали уличному торговцу всего за восемь шиллингов шесть пенсов. Я подумал, что находка вас обрадует.

– Спасибо, но меня не интересуют эти вещи. Все верно: я сам продал их уличному торговцу.

– Вот ты и попался, дружок! – воскликнул Рейсон, снимая несуществующего окуня с воображаемого крючка. – Этот гальваниум прожигает желудок насквозь, как адское пламя, правда?

– Не пойму, какая тут связь, – выдавил смешок Сесил.

– Продать удочку за восемь шиллингов шесть пенсов! – хмыкнул Рейсон. – И выложить три сотни фунтов за шубу для девицы, на которую вам плевать и которая вдобавок собиралась уйти к другому. Положим, в этом нет ничего особенного для парня, которому нравится швыряться деньгами ради забавы, от нечего делать. Восемь шиллингов шесть пенсов! Вы оплатили почтовые издержки и решили во что бы то ни стало возместить расходы. Ну что ж, свои деньги вы вернули, старина, но, боюсь, теперь вы полный банкрот!

Рейсон снял с плеча рыболовную корзину. Арнотт смотрел на него в замешательстве, все еще не веря, что этот несуразный человечек действительно полицейский.

– Забросив эту удочку, я, простите за каламбур, поймал на крючок вашу тетю из Шотландии, а затем выудил больницу в Ребуорте. Там вы лежали с отравлением гальваниумом. Снова гальваниум! Тут впору задуматься, как по-вашему?

– Задуматься о чем? – уточнил Сесил.

– Вначале вы отравились гальваниумом. Затем ваша, с позволения сказать, жена приняла тот же яд. И, наконец, ее дружок. Сложим все это вместе, и что у нас выйдет? У вас в доме, случайно, не завалялся гальваниум?

– У меня нет…

– Я так и думал! Сколько времени вам понадобится, чтобы его добыть?

– Довольно много: дни… возможно, недели.

– А-а. Между тем Трейнер достал его всего за час или два, начав поиски в половине одиннадцатого вечера. Добавим: вечер выдался дождливым! Да, кстати, вы ведь, кажется, изобретатель автомобильных двигателей. Весьма изобретательно, если можно так выразиться. Вы, должно быть, интересуетесь машинами. Так вот, позавчера вечером мы оставили машину возле дома миссис Берчем. На заднее сиденье мы усадили две восковые фигуры, изображавшие покойников. Вид у них был – мертвее мертвых, если вы меня понимаете. Машина простояла там целый час, и представьте себе – но вы, конечно же, представляете! – ни одна живая душа не обратила на них внимания. Потом мы поставили машину у дома Трейнера. Мимо нее прошли десятки людей, и ни один не обратился в полицию. Это привело нас к заключению, что при известной доле дерзости и хладнокровия вы вполне могли совершить убийство. А вам ведь не занимать ни того ни другого – я прав?

– Почему же вы не рассказали весь этот вздор на дознании?

Рейсон указал на удочку.

– После того, что я узнал о вас от вашей тетушки – милая старушка даже не догадывалась, почему меня это интересует, – я заподозрил: вы были уверены, что чек на триста фунтов никто никогда не увидит. Это вы подсунули Трейнеру яд: здесь, в своем доме, в бокале с виски, – потому что он никак не желал уходить, пока не увидится с Мейбл, осмелюсь предположить.

– Ах, вы заподозрили и осмелились предположить?! – воскликнул Сесил. – Я понял, к чему вы клоните. Полагаете, что этих двоих кто-то убил, и говорите себе: если это не Сесил Арнотт, то кто? Закон не обязывает меня отвечать на этот вопрос.

– Совершенно верно, – добродушно хохотнул Рейсон, – но закон обязывает вас ответить на другой вопрос. Если эти двое вышли из вашего дома живыми, вместе с вами, и вы все вместе поехали на квартиру Трейнера, кто из вас сел в машину первым, а кто последним?

Сесил недоуменно нахмурился.

– Что за нелепый вопрос? Не уверен, что могу на него ответить. – Он задумался, как могло все происходить, будь его показания правдой. – Я вышел из дому последним… помню, как захлопнул дверь. А остальные… Да, Трейнер вышел первым и открыл дверцу машины для Мейбл. Она вышла следом за ним. Разве это имеет значение?

– Покрытая гравием дорожка перед вашим домом примерно тридцати футов длиной, мистер Арнотт, – деловито произнес Рейсон, будто измерял ее, перед тем как посыпать свежим гравием. – Вы никогда не пробовали ходить по ней дождливым вечером в атласных туфлях, да так, чтобы их не испачкать?

После короткой паузы инспектор добавил:

– Мы отправимся с вами в Ярд прямо сейчас, мистер Арнотт. Удочку можно не брать, это не улика.

Жена игрока

Глава 1

Тесса Бранстон, обладая душевным складом преступницы, отличалась взглядами, вкусами и предрассудками добропорядочной, неплохо образованной жены и матери из респектабельного пригорода и дарила свою благосклонность только законным супругам. По правде говоря, Тесса лишь однажды поступила «дурно», убив своего первого мужа, если, конечно, не считать робкой попытки свалить вину на второго мужа, к убийству совершенно непричастного; впрочем, за этот «проступок» она впоследствии принесла извинения.

Для убийства Тесса избрала довольно необычный способ – отравление угарным газом, которым наполнила камеру автомобильной шины. Впрочем, ее выдумка не столь оригинальна, как кажется, поскольку убийство произошло 15 июня 1932 года, а 6 июня несведущую в науках часть общества потрясла смерть двух шоферов лорда Дусестера. Занимаясь ремонтом «даймлера» в закрытом гараже, они решили перекусить и присели на подножку автомобиля, а пока завтракали и болтали, мотор продолжал работать. Их тела обнаружил садовник.

Второй муж Тессы, Хью Энсти, преуспевающий адвокат, умерший несколько лет спустя, посвятил себя исследованию этого дела и написал книгу в защиту жены. Он упорно настаивал, что Тесса убила, защищая будущее своей девятилетней дочери. Энсти обходит молчанием более очевидный мотив – ее любовь к нему и обеспеченное положение, которое он мог ей предложить. Он отрицает, что Тесса хитростью заманила Дерека Бранстона на чердак с ядовитым газом, потому что «она не способна на обман и коварство». По его словам, «Тесса убила, как мог бы убить доведенный до отчаяния ребенок».

Что до простодушия этой дамы, попробуем понаблюдать за ней в понедельник, восемнадцатого июня, около десяти утра, когда она везла на вокзал свою девятилетнюю дочь Алин и золовку Беатрис Бранстон. Дерек Бранстон лежал мертвый на чердаке их дома, в Сент-Сейриолзе, с прошлой пятницы, но никто еще об этом не знал, кроме Тессы.

Они немного опоздали. Времени оставалось в обрез, чтобы втолкнуть Алин в поезд до Хилфорда, где та училась в школе при аббатстве и приезжала домой на каникулы перед началом нового семестра.

– Ты хорошо провела время, дорогая? – спросила Тесса, когда проводник дунул в свисток.

– Нет, мамочка. Тетя Би очень милая, но ужасно гадко, что папа уехал именно на эти выходные.

Поезд тронулся. Когда женщины перешли на другую платформу, Беатрис произнесла:

– Тесса, ты ведешь себя так, будто тебе не о чем тревожиться. Послушай, у меня есть немного денег, о которых Дерек ничего не знает. Я хочу, чтобы ты их взяла: нужно спасти мебель. Пожалуйста. Что бы ты ни сочинила для Алин, со временем она все равно узнает, что все имущество ее родителей пошло с молотка.

– Я благодарна тебе, Би, но через три месяца мы снова окажемся в том же положении. В Сент-Сейриолзе двенадцать комнат, и последние полгода я обходилась услугами приходящей уборщицы, но теперь это невозможно. Если бы ты могла немного помочь нам, пока Дерек не найдет какую-нибудь работу…

– Но мебель увезут уже сегодня… Тесса, дорогая, как это ужасно! Возможно, грузчики сейчас в твоем доме.

– Наверное. Но меня это уже не заботит. Не тревожься обо мне, милая. Я смирилась. Если нам с Дереком суждено начать жизнь с нуля – значит, так тому и быть. Может, обычная работа позволит ему встать на ноги, потому что финансист из него никудышный.

Тесса без малейшего стеснения говорила о Дереке, как если бы тот был жив. Проводив Беатрис, она направилась в гараж Бузагло, и путь пролегал мимо их особняка восемнадцатого века в Сент-Сейриолзе. Обнесенный кирпичной стеной сад, занимавший акр земли, пришел в запустение и совсем одичал. Тесса досадливо поморщилась. Десять лет назад ей нравилось это место, но тогда ее муж получал три тысячи фунтов в год. В гараже она сказала, что хочет видеть мистера Бузагло, и ее проводили к нему в контору.

– Я возвращаю машину, – произнесла она ровным мягким голосом, о котором впоследствии столько писали. – Мне нужно где-нибудь расписаться?

Мистер Бузагло невольно прослезился, потому что не сомневался: эта очаровательная отважная женщина вернула машину, чтобы избавить мужа от унижения. В былые времена Бранстоны купили у него не один автомобиль.

– Если вашему мужу нужна машина, можете подержать ее у себя еще немного…

– Вы очень добры, мистер Бузагло, но чем скорее мы привыкнем ездить на автобусе, тем лучше. Благодарю вас за предложение, – добавила она со слабой улыбкой, которая оставила бы равнодушным разве что самое черствое сердце. – До свидания.

Большинство торговцев и лавочников испытывали горячее сочувствие к миссис Бранстон и искренне восхищались ею. В тридцать один год, несмотря на тревоги и волнения последних лет, она выглядела моложе своего возраста. На двух фотографиях, сделанных в фотоателье, которые позднее попали в газеты, она кажется самой обычной хорошенькой женщиной. Фотоснимки не передают ее очаровательной утонченности или выражения бесконечного терпения и вместе с тем стойкости. Что до остального, миссис Бранстон обладала прекрасными манерами и была приятной собеседницей.

До своего особняка она дошла за пять минут. Мебель должны были продать на лондонском аукционе, и перед входом уже стоял первый мебельный фургон. Тесса оставила дверь открытой, и теперь в холле сновали рабочие.

– Доброе утро. Я миссис Бранстон. Вы, должно быть, пришли за нашей мебелью. Нужна ли вам моя помощь?

– Спасибо, мадам. – Бригадир грузчиков стянул кепку. – Мне очень жаль… я хотел сказать, мы постараемся доставить вам как можно меньше беспокойства. Вначале мы освободим лестницу, а затем будем выносить вещи. Начнем с чердака и постепенно дойдем до первого этажа, хотя не думаю, что на чердаке есть что-то ценное.

– Пожалуй, – задумчиво согласилась Тесса. – Хотя подождите! Кажется, там стоит карточный столик и шератоновские кресла. Мы их всегда терпеть не могли. Думаю, они есть в вашем списке.

Так и оказалось. Бригадир поблагодарил ее. Впоследствии он упомянул, что миссис Бранстон сама предложила ему подняться на чердак, добавив этим еще один штрих к образу ни в чем не повинной преданной жены.

– Наверх можно забраться по стремянке, – предупредила Тесса. – Она лежит у стены перед дверью на чердак.

Бригадир слушал вполуха, но вспомнил эти слова, когда несколько минут спустя обнаружил, что никакой стремянки перед дверью нет. Уходя, Тесса бросила через плечо:

– Если вам понадобится со мной связаться, я собираюсь выпить кофе в «Тоджерсе», а потом зайти в парикмахерскую – это напротив.

Позднее бригадир показал, что разговор состоялся приблизительно без четверти одиннадцать. В «Тоджерс» Тесса шла неторопливо, временами останавливаясь перед витринами магазинов, а у киоска задержалась, чтобы купить местную газету. Кофе ей принесли в начале двенадцатого, а в одиннадцать двадцать в кафе вбежал взволнованный бригадир грузчиков и попросил миссис Бранстон срочно вернуться в дом.

– Конечно. Возникли какие-то затруднения?

Мужчина нерешительно помялся, потом наклонился и шепнул ей на ухо:

– У вас на чердаке труп. Мы вызвали полицию, и я подумал, будет лучше, если вы вернетесь домой.

Бригадир вовсе не вкладывал в свои слова двойной смысл, а просто взял на себя труд сходить за миссис Бранстон единственно из желания прийти на помощь «очаровательной отважной женщине».

Глава 2

Тессе едва сравнялось двадцать, когда она вышла замуж за Дерека Бранстона, успешного биржевого маклера и великолепного спортсмена-любителя. Он не испытывал недостатка в клиентах и вдобавок располагал надежно вложенным капиталом объемом примерно пятьдесят тысяч фунтов. В год женитьбы он играл за сборную Англии по регби, что помогало ему держаться на плаву, сохраняя клиентов, хотя те редко следовали его советам, носившим налет чрезмерного оптимизма, о чем ходили разговоры уже тогда. Усадьбу в Сент-Сейриолзе и мебель Дерек получил в дар от тети. В день, когда Тессе исполнился двадцать один год, она унаследовала пять тысяч фунтов, не подлежащих обложению налогом.

Первые три года она прожила счастливо. Молодая пара пользовалась популярностью в благополучном городке Рилборо, всего в двадцати милях от Лондона. Спортивные успехи Дерека и несомненная привлекательность Тессы, очаровательный дом и превосходная кухарка обеспечили супругам всеобщее обожание в крохотном мирке Рилборо. Будущее представлялось Тессе ярким и блистательным.

Алин едва начинала ходить, когда на безоблачном горизонте появилась первая темная тучка. В силу неизбежных обстоятельств Дерек выпал из национальной сборной, и круг его клиентов начал сужаться. Свои финансовые потери он попытался восполнить отчаянной биржевой игрой, рискованными спекуляциями с собственным капиталом. Потом настал день, когда Дерек попросил жену сократить расходы: «У нас сейчас туговато с деньгами, дорогая», – сославшись на внезапное обрушение чего-то загадочного на каком-то неведомом «рынке». Эти слова дались ему нелегко: Дерек рыдал и просил прощения у любимой жены за то, что так сильно огорчил. Эти слезы, пролитые из-за неудачи в делах, уничтожили чувства Тессы, однако она продолжала обращаться с мужем мягко и ласково до самого конца.

На следующий год разразился новый кризис. В действительности за годы супружества Бранстонов финансовый рынок пережил немало подобных бурь, и всякий раз Дерек плакал. Тесса замечала, что слезы приносили ему облегчение, помогали собраться с силами.

«Я нарочно сгустил краски! – восклицал он. – Поверь мне, дорогая, скоро все изменится! Я знаю! Только сегодня один приятель в Сити предложил весьма приличную цену за бумаги, которые большинство этих безмозглых ослов назвали бы ничего не стоящей макулатурой!»

Кризисы случались с пугающим постоянством, и Тесса наконец поняла, что ее муж всего лишь мечтатель, обманутый собственными безумными фантазиями. В его воображении мудрый и проницательный Дерек Бранстон неизменно оказывался невинной жертвой капризного, непредсказуемого рынка, коварного противника, вечно нарушавшего правила игры, им же и установленные. Вдобавок рядом с Дереком всегда маячила призрачная фигура «одного приятеля в Сити», почти столь же дальновидного, как сам Бранстон. Этот безымянный приятель тайно жаждал купить у него акции, но Дереку, разумеется, хватало ума отклонить предложение.

Великолепная кухарка исчезла после второго кризиса, а искусный садовник попросил расчет после третьего. С каждой новой неудачей Дерек все глубже погружался в уныние и безысходность, находя утешение в выпивке. Он не превратился в горького пьяницу, хотя выпивал часто и, по какому-то роковому невезению, всегда в самый неподходящий момент. Сознание, что он навлек на жену столько несчастий, тяжким грузом лежало на его совести. Стыд и уязвленная гордость мучили его тем сильнее, что Тесса не упрекнула его ни единым словом. Вечером, возвратившись домой, он обычно пропускал стаканчик-другой для храбрости.

Тесса познакомилась с Хью Энсти вскоре после рождения Алин и сразу поняла, что тот в нее влюблен, хотя он никогда не говорил о своих чувствах. После первой бурной сцены со слезами и горького разочарования в Дереке Тесса обратила свой взор на Хью, но тоже не говорила об этом. Довольно сказать, что Энсти знал о финансовом положении Бранстонов, и Тесса видела, что с каждым новым бедствием он все больше восхищается ее преданностью Дереку.

Понимая, что жестоко ошиблась в выборе мужа, она внушила себе, будто Дерек ей изменяет. Тесса жила в ожидании, что муж вот-вот сбежит от нее к другой, и не видела смысла изводить его упреками. Сварливость, как и ангельская кротость, отражается на лице женщины. Она решила, что безмятежность и неизменная мягкость еще больше возвысят ее в глазах Хью Энсти.

Но Тесса вновь обманулась в своих ожиданиях, потому что плохо знала характер мужа. По мере того как слабела уверенность Дерека в себе, его романтическая страсть к жене усиливалась. Он никогда не рассказывал ей подробности своих бесчисленных злосчастий, поэтому Тесса не сознавала подлинного положения дел, пока не пришлось рассчитать двух слуг и нанять вместо них приходящую уборщицу. Но даже тогда миссис Бранстон верила россказням Дерека, что это лишь временные трудности и вскоре дела наладятся или по крайней мере пойдут лучше, чем в минувшем году, поэтому Алин в должное время отправили в дорогую частную школу, куда она была зачислена еще в пору младенчества.

Вечером 6 июня 1932 года Дерек вернулся домой, насвистывая охотничью песню. Тесса хорошо знала, что это значит: мелодия предвещала беду. С охотничьей песни начинался своего рода ритуал. Вместо того чтобы поцеловать жену и задать бессмысленный вопрос, как прошел день, Дерек в подобных случаях обычно говорил: «Я весь в пыли с головы до ног! Мне нужно умыться и привести себя в порядок! Выйду к тебе через минуту. Я принес вечернюю газету», – затем шел в свою комнату и залпом выпивал пару рюмок.

О боже! Тесса приготовилась выслушать весь этот вздор о рынке и таинственном злодее, который норовит пожать плоды трудов Дерека, перекупив акции. Возможно, на этот раз ей придется урезать расходы на одежду. Нет, лучше продать машину. Раскрыв вечернюю газету, Тесса прочитала о несчастном случае, унесшем жизнь двух шоферов лорда Дусестера.

Глава 3

Выйдя из комнаты, Дерек с неожиданным жаром поцеловал Тессу и взволнованно заверил, что всегда знал: она замечательная жена и верная подруга. Возможно, он наконец решился сказать, что уходит к другой женщине, с надеждой подумала она, но снова ошиблась.

– Кажется, шестнадцатого числа Алин приезжает домой на несколько дней перед началом нового семестра?

– Да, и я попросила тетушку Би провести с ней выходные. То есть Би сама предложила, и я подумала…

– Сегодня утром я получил письмо из школы. Я нахожу его тон просто оскорбительным.

– Дерек! Ты отослал им чек в начале семестра?..

– Я хотел, дорогая, но что-то тогда случилось… не помню, что именно. Вот собирался сказать тебе… Словом, чертов директор пишет: если чек не придет в течение трех дней, Алин не сможет продолжить обучение. Думаю, ты согласишься со мной: это чересчур.

Тесса призвала на помощь всю свою мягкость и терпение ради Хью Энсти, но в ее душу стали закрадываться сомнения, удастся ли ей когда-нибудь освободиться от Дерека Бранстона. С трудом сдержавшись, она напомнила себе, что сварливость не украшает женщину, а Хью восхищается ее преданностью мужу.

– Нельзя допустить, чтобы Алин отчислили. Пока она как будто ничего не заметила, – произнесла она ровным тоном. – Вот что мы сделаем, дорогой. Знаю, ты говорил, что никогда не прикоснешься к деньгам, которые оставил мне отец, но теперь у нас нет выбора. Возьми завтра часть этих денег и заплати за учебу, а также нам следует положить тысячу фунтов на особый счет для Алин…

Заметив, что он как-то странно дернулся, Тесса невольно осеклась:

– В чем дело?

– Я как раз собирался сказать тебе, милая моя девочка, что нам, возможно, не удастся продать твои ценные бумаги. Честно говоря, для нас настали тяжелые времена, много тяжелее, чем прежде. Видишь ли, на рынке…

Итак, ее пять тысяч тоже исчезли, хотя Дерек по собственному почину обещал никогда не притрагиваться к ним! В эту минуту Тесса могла думать лишь о том, что не намерена ждать, когда в жизни Дерека появится другая женщина.

– Ну что ж, к счастью, скоро приедет Би. Боюсь, тебе придется занять денег у нее, Дерек.

– Увы, это невозможно. Она не смогла бы одолжить нам денег, даже если б захотела.

По тону Дерека Тесса поняла, что и Беатрис пала жертвой коварного, бесчестного негодяя – рынка.

– Сколько мы сможем получить, продав машину?

– Мы попадем в тюрьму, если попытаемся ее продать. Она еще не выкуплена полностью, а мы в последнее время задерживали платежи. В этом месяце автомобиль придется вернуть Бузагло.

– Алин должна остаться в школе. Мы продадим дом и мебель.

– Дорогая, это бессмысленный разговор! Естественно, подобная мысль и мне приходила в голову. Я давно исчерпал все возможности, пытаясь раздобыть денег.

– Давно?

– Ну, понимаешь ли, цены на недвижимость упали просто катастрофически. Рынок лежит в руинах. Продажа дома не покроет долга по закладной.

Тесса не подозревала, что дом заложен, и теперь ее одолевали самые мрачные предчувствия. Сможет ли она выдержать новый удар?

– А цены на мебель тоже… упали?

– Черт возьми, взгляни-ка сюда! – Дерек наклонил сервировочный столик и показал новую наклейку на обратной стороне столешницы.

Тесса прочла непонятную надпись, но Дереку пришлось объяснить, что он подписал закладную и мебель уйдет в счет долгов. Тесса не поверила своим ушам: как можно было приглашать оценщиков без ее ведома?

– Срок платежа по закладной наступает восемнадцатого, в понедельник. В этот день Алин возвращается в школу. Если мне не удастся уладить наши дела к тому времени, мебель увезут, но этого можно избежать. У меня есть кое-какие мысли, и поверь: в любой момент может случиться счастливая перемена. К сожалению, пока мы не можем продать мебель. Это возвращает нас к тому проклятому письму из школы.

Дерек посмотрел на жену. И хотя Тесса уже догадывалась, что у него на уме, все же решила подождать, пока он сам это произнесет.

– Я подумал, что, возможно, ты поможешь… в последнее время ты все равно редко надеваешь свои драгоценности.

– Конечно, сделаю. Они в банке.

– Ты не представляешь, чего мне стоило просить тебя об этом, дорогая. Хотя, наверное, понимаешь. Если уверена, что готова с ними расстаться, то я знаю одного малого в Сити, который…

– Нет, спасибо, Дерек. Я справлюсь сама.

– Смотри. Только драгоценности не так-то легко продать: здесь есть свои хитрости.

– А я поступлю проще: отнесу украшения Хью Энсти и попрошу заняться этим для меня.

– На твоем месте я бы не стал обращаться к нему. Возможно, тебе покажется, что все это вздор, но я не раз замечал, как этот тип на тебя смотрит.

Тесса улыбнулась, решив закинуть пробный камень:

– Бедный мой старичок! Возможно, развод избавит тебя от многих тревог и волнений?

– Это тебя развод избавил бы от многих проблем, но ты слишком добра и великодушна, чтобы уйти от меня. Потерпи еще немного: все изменится, и удача нам улыбнется, я знаю.

Вскоре он уже рыдал, обнимая колени жены, и у нее теперь не осталось даже слабой надежды, что Дерек когда-нибудь увлечется другой женщиной. А практика Хью Энсти неизбежно пострадала бы, случись ему выступить соответчиком на бракоразводном процессе. Вдобавок Тесса опасалась, что Хью скоро потеряет надежду. Недавно до нее дошли слухи, что его задумала заарканить «эта кошмарная девица Кенвуд».

После ужина миссис Бранстон снова взяла в руки газету. Главной темой вечернего выпуска стала смерть несчастных шоферов лорда Дусестера. «Их трагическая участь должна послужить грозным предупреждением обществу, как опасно оставлять включенным мотор машины в маленьком гараже!» – пугала читателей статья, и дальше следовало интервью с известным ученым по поводу действия угарного газа. Тесса узнала, что газ не имеет запаха и обнаружить его присутствие практически невозможно. Вдыхая его, человек испытывает сонливость, погружается в забытье и вскоре умирает.

Она почти всю ночь пролежала без сна, думая о незадачливых шоферах. Какая нелепая смерть! И всему виной простая случайность. Нельзя сидеть в тесном гараже с включенным мотором, если, конечно, вы не задумали покончить с собой. Но совершить самоубийство куда удобнее, лежа в постели, если протянуть шланг от выхлопной трубы автомобиля в окно спальни, хотя звучит это абсурдно. А что, если наполнить газом детский воздушный шар и отнести в спальню? Но куда лучше не шар, который может лопнуть в самый неподходящий момент…

– Ты можешь больше не волноваться по поводу школы, дорогой, – сказала Тесса за завтраком. – Я отошлю чек сегодня днем и объясню, что ты был болен или что-нибудь в этом роде. Возможно, мне удастся достать немного больше денег. Тебе нужны средства, и, надеюсь, вечером ты их получишь. Не мог бы ты кое-что для меня сделать?

Дерек охотно согласился исполнить любую ее просьбу, и Тесса добавила:

– Когда будешь возвращаться вечером домой, захвати новую автомобильную камеру. Вчера я проколола колесо, и механик сказал, что резина слишком старая…

– Но, дорогая, в гараже заменят камеру, так что тебе ни к чему…

– Просто сделай как я прошу. Это мужлан вел себя грубо… не стану описывать подробности. Я намерена явиться в гараж с новой камерой. Знаю, это глупо: есть множество более простых путей, – но я хочу сделать именно так. Ты выполнишь мою просьбу, Дерек? Или это слишком хлопотно для тебя?

В своей книге Энсти категорически отрицал, что Тесса заставила Бранстона купить камеру, желая инсценировать самоубийство, потому что слишком бесхитростна и простодушна. Даже если допустить, что хрупкая женщина могла справиться с подобной работой, разумнее предположить, что она не решилась бы извлечь камеру из запасной шины, лежавшей в гараже, поскольку Дерек легко мог обнаружить пропажу.

Раздобыв камеру, Тесса поняла, что наполнить ее газом из выхлопной – задача непростая. Из школьных уроков химии она помнила достаточно, чтобы знать, как выделить угарный газ из выхлопа, однако ей пришлось провести очистку на скорую руку, воспользовавшись подручными средствами. Работа шла трудно, первые попытки оказались неудачными, но Тесса с завидным упорством продолжала свой кропотливый труд, хотя он и отнимал массу времени. Ее подгоняла мысль, что через три дня заберут машину, мебель, а возможно, и дом. А значит, в пятницу она должна убить Дерека или придумать какой-то другой способ навсегда избавиться от хнычущего мальчишки, который, вцепившись в нее, тянул их с Алин на самое дно.

Глава 4

На чердак, как это обычно бывает, вел лаз в потолке, расположенный над верхней площадкой лестницы. Тесса подняла лежавшую на полу стремянку, прислонила к стене и, забравшись наверх, обвела глазами комнату. Карточный столик с шератоновскими креслами, которые им с Дереком никогда не нравились, несколько старомодных предметов мебели, лежавших там с незапамятных времен, и всевозможный хлам, скопившийся за десять лет семейной жизни. Ее взгляд скользнул по слуховым окнам. В июне на чердаке бывало светло до десяти вечера.

Осмотревшись, она сходила за автомобильной камерой, наполненной угарным газом, и спрятала ее на чердаке, обтерев вначале влажной тряпкой. Ей пришлось совершить еще три таких вылазки, чтобы закончить все приготовления. Спустившись в последний раз, она оставила стремянку прислоненной к стене.

Бранстон вернулся домой в половине седьмого немного навеселе, как всегда: успел перехватить пару стаканчиков в баре, – но Тесса встретила его приветливо:

– Сегодня наш последний вечер вдвоем на старом месте. Давай это отметим – устроим пирушку.

Бранстона уже ждал накрытый стол с самыми изысканными деликатесами. Тесса достала бутылку терновой наливки и, притворившись, что пьет вместе с мужем, ловко выплеснула рюмку в цветочную вазу. К столу она подала шамбертен, но сама выпила лишь один бокал. Супруги закончили ужинать около восьми часов.

– Сегодня ты мой гость! Этот маленький кутеж я устроила на деньги, что остались от продажи драгоценностей. У меня есть еще ликер, но мы его выпьем на чердаке. Днем я поднималась туда и разбирала всякий хлам, теперь мне нужно с тобой посоветоваться. К тому же это будет забавно.

– Замечательно! – с жаром подхватил Дерек. – Мне как раз нужно найти кое-какие бумаги в старом жестяном ящике.

Они вдвоем направились к лестнице. В отсутствие слуг и гостей дом казался огромным, как дворец. Бранстон без труда взобрался по стремянке. Пока он карабкался наверх, Тесса натянула резиновые перчатки, а на чердаке вручила Дереку бутылку ликера.

– На что бы нам сесть? О, помнишь складную парусиновую кровать? Мы еще брали ее с собой в Нью-Форест, когда отдыхали в кемпинге? Она вон в том углу. Посмотрим, выдержит ли нас парусина.

Они достали кровать и разложили. Дерек пришел в восторг, оттого что кровать, пролежав шесть лет на чердаке, выдержала их вес, даже не скрипнув, но не заметил, что ни на кровати, ни на парусиновых подушках нет пыли.

Старый жестяной ящик стоял у стены. Замка на нем не было, только задвижка. Внутри лежали какие-то бумаги, свернутые в рулоны и стянутые резиновыми лентами. Тесса не догадывалась, что это акции.

– Мусор, как заявили эти ушлые акулы из Сити! – возмущенно фыркнул Дерек. – Они назвали твоего мужа болваном, дорогая. Но ничего, мы еще посмотрим, кто из нас болван. Все изменится, вот увидишь. Только сегодня один приятель из Сити кое-что разузнал, живо смекнул, что к чему, и предложил мне сотню за эти бумаги! Пока он дал мне в задаток десятку на вокзале Ватерлоо, а завтра принесет остальное. Напрасно я согласился. Это нечестно по отношению к вам с Алин! Теперь я понимаю, что ошибся, но не беда: завтра верну ему десятку. Вообще-то я собирался отдать ее тебе… но попомни мои слова: эти акции, возможно, будут стоить тысячи. Десятки тысяч! Не хочу, чтобы их забрали за долги вместе с мебелью. Мы прибережем их до лучших времен, а пока спрячем среди одежды. А вот эти бумаги уже не так важны!

Тесса слушала мужа вполуха, но внимательно следила, чтобы его бокал с ликером был полон.

– Что это за забавная вещица? Неужели часть кринолина? – спросил Дерек, указав на тонкий железный обод размером с автомобильное колесо.

– Это обруч. Алин любила гонять его по дорожке в саду. Помнишь, как она упала, споткнувшись о него, и выбила молочный зубик?

Довольно скоро разговор принял романтически-сентиментальное направление – во многом благодаря усилиям Тессы, обладавшей, как мы помним, душевным складом преступницы.

В четверть девятого Дерек уже клевал носом, временами даже засыпал, но неизменно просыпался. Тесса рассчитывала, что он крепко заснет, и впервые почувствовала, что того и гляди потеряет самообладание. Но скоро Дерек все глубже проваливался в забытье, дыхание его замедлилось. Без четверти десять он уже храпел.

Не прервался храп и тогда, когда Тесса достала из укрытия камеру и положила на кровать. Поскольку в комнате было еще слишком светло, она решила подождать до десяти, после чего пододвинула камеру к лицу Дерека и открутила колпачок с ниппеля, стараясь держать голову как можно дальше, чтобы ненароком не вдохнуть газ. Случайного ветерка можно не бояться – она заранее позаботилась об этом.

Убедившись, что Дерек уже не проснется, она положила поверх полупустой камеры железный обруч Алин, чтобы под его слабым давлением из камеры продолжал выходить газ.

Захватив один бокал из-под ликера, она спустилась по стремянке, из комнаты слуг наверху принесла стол и стул, которые водрузила возле стремянки друг на друга, и принялась было карабкаться вверх, но на полпути замерла: «О боже, я забыла об одежде!»

На мгновение она похолодела от страха. По ее задумке, Бранстон собирался в деловую поездку на выходные. Полиция могла проверить его вещи. Бросившись в гардеробную Дерека, Тесса собрала в чемодан то, что было необходимо для двухдневной поездки, и отнесла его на чердак. На полу лежали свернутые в рулон акции, которые Дерек просил ее спрятать, – должно быть, скатились с кровати. Этот бумажный мусор так и не смог изменить их жизнь, но другие маклеры знали, как несчастный болван дорожил своими пустыми бумажками. Тесса сунула рулон в чемодан, чтобы придать достоверность истории с деловой поездкой, и втащила стремянку наверх.

Алин должна была приехать на следующий день. А поскольку девочка росла настоящим сорванцом, то вполне могла забраться поиграть на чердак.

Растянувшись на полу возле люка, Тесса нашарила внизу стул и, встав на него, размазала пыль у края, стирая следы пальцев, потом закрыла дверцу, спустилась на пол и убрала на место и стол, и стул.

Практически в полной темноте она обошла затем все двенадцать комнат в доме, дабы убедиться, что все окна закрыты и даже малейший сквознячок не проникнет на чердак, разделась и легла спать.

Глава 5

Возле торгового центра «Тоджерс» бригадира дожидалась машина, так что Тесса подъехала к дому через несколько минут после полиции. Грузчики сидели в мебельном фургоне. Дежурный констебль в холле попытался было ее остановить, но она лишь досадливо отмахнулась от него и бросилась к лестнице. В этом был тонкий расчет – пока взбежала на самый верх, ноги уже подкашивались, дыхание срывалось.

Подняв голову, она увидела в открытую дверцу люка на чердак фигуру суперинтенданта местной полиции Ханкерса и, задыхаясь, выдавила:

– Там кто – мой муж?

Суперинтендант решил, что разумно будет сразу провести официальное опознание тела, поэтому предложил:

– Вам лучше бы подняться, миссис Бранстон, если, конечно, уверены, что выдержите это зрелище.

Бригадир придержал стремянку, принесенную его грузчиками, и Тесса, хорошо понимая, как важно не переиграть, бросив взгляд на кровать, тотчас отвернулась и прошептала:

– У меня было предчувствие. Я давно подозревала, что может случиться что-то ужасное.

Ханкерс увлек ее к дверце и препоручил заботам дожидавшегося внизу бригадира, который заботливо помог ей спуститься по стремянке. Однако Тессе пришлось больше часа просидеть в столовой, прежде чем появился суперинтендант в сопровождении полковника Прейсленда, начальника полиции графства.

Прейсленд принес обычные в подобных случаях извинения за то, что приходится докучать вдове расспросами, и говорил вполне искренне, поскольку знал все о безрассудствах Бранстона из многочисленных сплетен и пересудов, ходивших по городку. Как и все прочие, полковник считал Тессу прелестной отважной женщиной.

– Когда вы в последний раз видели мужа, миссис Бранстон?

– В пятницу вечером, перед отходом ко сну… то есть около половины девятого. Мы остались без слуг, и я… очень устала, а потому легла рано. Дерек предупредил, что уедет лондонским поездом в десять пятнадцать и скорее всего вернется не раньше понедельника. Я ждала его сегодня.

Отвечая на вопросы полицейских, Тесса рассказала, что в пятницу вечером Бранстон собирался с кем-то встретиться по поводу продажи акций, чтобы выплатить кредиторам часть долга. Эти акции он положил в чемодан. Дерек договорился о встрече в Лондоне после театрального спектакля и думал, что его, возможно, пригласят на выходные. Имени делового партнера Бранстона Тесса не знала. Муж лишь упомянул о некоем «приятеле из Сити», а она взяла себе за правило никогда не расспрашивать его о делах.

– Мы устроили особый ужин, хотя это, конечно, не важно! Ах, мне следовало заподозрить неладное. Боюсь, я выпила чуть больше, чем следовало. – Голос ее надломился.

– Лучше расскажите нам все, моя дорогая миссис Бранстон, – сочувственно произнес Прейсленд. – Вам станет легче. Мои люди потом разберутся, что важно, а что нет. Вас что-то насторожило?

– Понимаете, мы оказались в стесненном положении и отчаянно нуждались в деньгах, но в пятницу утром Дерек предложил устроить торжество и дал мне пять фунтов, чтобы приготовить праздничный ужин, причем сам распорядился, какие напитки купить.

– Торжество? По какому случаю?

– Не знаю. – Тесса пустила в ход печальную полуулыбку, и та оказала на полковника должное действие. – В былые времена мы часто устраивали маленькие пирушки без всякого повода. В тот вечер Дерек показался мне каким-то отстраненным, погруженным в свои мысли. Еще до ужина я поднялась в спальню, чтобы собрать чемодан – Дерек вечно что-нибудь забывал. Акции я положила вместе с одеждой. После того как я сошла вниз, мы сели за стол. После ужина я почувствовала усталость, меня клонило в сон. Мыть посуду я не стала и легла спать, не дожидаясь ухода Дерека… О, он ведь так и не ушел! Простите, никак не могу в это поверить.

В ходе дальнейшей беседы Тесса поведала, что в субботу на полдня пришла уборщица и помогла привести в порядок дом к приезду Алин, а позднее и Беатрис Бранстон. Выходные они провели вместе. Пока Тесса занималась домашними делами, мисс Бранстон днем водила Алин на реку, а вечером – в кино.

– И за эти два дня вам ни разу не понадобилось подняться на чердак?

– Нет, но я заходила в комнату для слуг наверху, как раз под чердаком.

– Вы заметили, что на лестничной площадке нет стремянки? Кажется, обычно ее держали там?

– Да, но, боюсь, не придала этому значения.

Тесса объяснила, что железный обруч валялся на чердаке давно: с ним играла Алин, когда была младше. Что до автомобильной камеры, то Дерек, должно быть, вынул ее из запасной шины.

– Что было в камере, полковник? Постойте! Думаю, я знаю. Угарный газ. Дерек много говорил о шоферах лорда Дусестера. Помню, он еще сказал, что этот газ – хороший способ свести счеты с жизнью: нужно лишь наполнить им какую-нибудь емкость из выхлопной трубы и перенести в подходящее место.

В заключение Тесса подписала свои показания и на судебном слушании их повторила. Ее попросили кое-что уточнить, но перекрестному допросу не подвергали. На автомобильной камере стояла печать продавца. Тот засвидетельствовал, что Дерек Бранстон сам приобрел камеру. Коллегии присяжных при коронере дело показалось ясным как день. Жюри единодушно признало смерть Бранстона самоубийством, совершенным в состоянии психического расстройства.

Однако полиция располагала и другими фактами, не желая прежде времени предавать их огласке. Некий анонимный доброжелатель, оказавшийся, как без труда удалось установить, «той самой кошмарной девицей Кенвуд», отослал письмо в Скотленд-Ярд, в котором утверждалось, будто Тесса Бранстон давно влюблена в Хью Энсти, что было совершенной правдой, а с Дереком они жили как кошка с собакой, что вовсе не соответствовало действительности.

Не то чтобы анонимное письмо сыграло важную роль в расследовании, но сомнения местных полицейских, обнаруживших в этом деле кое-какие странности, усилило. И они направили отчет в Скотленд-Ярд.

Старший суперинтендант Карслейк счел обстоятельства смерти Бранстона подозрительными и отослал материалы следствия прямиком в департамент нераскрытых дел, а через неделю, при личной встрече с инспектором Рейсоном, упомянул об этом:

– По поводу того дела в Рилборо… Полагаю, вы согласитесь, что это, возможно, не самоубийство?

– Да, сэр.

Карслейк не сумел скрыть разочарования, но все же не удержался от соблазна поделиться своими мыслями:

– На чердаке не нашли перчаток. Но ни на крышке лаза, ни на автомобильной камере, ни на ниппеле, ни на чемодане, ни на бутылке с ликером нет отпечатков пальцев. Зато их много на бокале Бранстона, и принадлежат они ему самому. Как он мог взяться за эту камеру без перчаток и не оставить следов? С другой стороны, как мог мертвец их стереть? Единственный разумный вывод – речь не идет о самоубийстве. Но как бы там ни было, ни один суд не примет отсутствие отпечатков как доказательство. Знаете, что я думаю об этом деле, Рейсон?

– Да, сэр, – отозвался инспектор.

– Еще бы вам не знать! Жена Бранстона выдумала массу уловок, чтобы избавиться от никчемного мужа. Представляю, как бы она развеселилась, если бы могла слышать нас сейчас. У нее нет ни опыта, ни сообщников, она не подбрасывала улики, однако за всем этим чувствуется тщательно продуманный план. И мы вынуждены молчаливо наблюдать, как убийство сходит ей с рук.

– Так я займусь этим, сэр?

Карслейк, явно не совсем понимая, что Рейсон имеет в виду, удивленно вскинул бровь, и тот добавил:

– Я хотел сказать, понаблюдаю, как у нее получится выйти сухой из воды.

Глава 6

После дознания главной заботой Тессы стали деньги. В бумажнике Бранстона нашли около одиннадцати фунтов. Полиция передала их Энсти, адвокату вдовы, вместе с чемоданом и другими вещественными доказательствами, фигурировавшими в деле. Энсти объяснил Тессе, что лежавшие в чемодане акции – бумажный сор: Бранстон не смог бы выручить за них ни пенни. Должно быть, в Сити кто-то над ним подшутил. Энсти выразил готовность помочь Тессе деньгами – конечно, если та позволит. Она отказалась, заявив, что не нуждается в деньгах, и позднее в своей книге Хью Энсти назвал ее слова благородной ложью.

По его распоряжению все имущество и дом Бранстонов выставили на продажу. Как оказалось, покойный преувеличивал не только свои доходы, но и убытки. После выплаты всех долгов Энсти удалось собрать для вдовы около двухсот пятидесяти фунтов, которые обеспечили ей безбедное проживание в Брайтоне до конца летних школьных каникул. Затем они поженились и поселились на северо-западе Лондона, в Сент-Джонс-Вуд.

Энсти утверждал, что их брак был счастливым, и его нисколько не омрачало появление Алин во время школьных каникул. В Тессе он нашел преданную, любящую жену и превосходную хозяйку.

Они были женаты уже около трех лет, когда в июле 1935 года, как-то утром за завтраком, Энсти взволнованно воскликнул, размахивая газетой как знаменем:

– Нам несказанно повезло, Тесса. Мы с тобой просто счастливчики. Кстати, следует принести извинения бедняге Бранстону. Мы оба его должники. Ну надо же!

В этот день новость о резком скачке курса акций «Трикунии» попала на первые полосы газет. Тесса пробежала глазами заголовки, но не поняла ни слова.

– Геологоразведочная компания «Трикуния», – объяснил Энсти. – Бранстон приобрел десять тысяч однофунтовых акций, которые обошлись ему по полкроны за штуку, а на следующей неделе они упали в цене до трех пенсов. Курс оставался на той же отметке до вчерашнего дня, хотя время от времени появлялись какие-то слухи. Теперь эти акции стоят тридцать три шиллинга, а к обеду цена скорее всего поднимется до сорока. Это значит, милая моя глупышка, что бумаги, которые я назвал мусором, принесут тебе около двадцати тысяч фунтов.

В газете сообщалось множество сведений о самой компании «Трикуния», приводились пространные комментарии, интервью и очерки истории блестящего успеха. Энсти их пролистнул, а инспектор Рейсон внимательно прочитал.

«А вот история человека, упустившего целое состояние. Три года назад прошел неподтвержденный слух о якобы найденном месторождении золота. Слух этот заставил некоего господина – назовем его «Икс» – предложить сто фунтов за десятитысячный пакет акций «Трикунии». Предложение было принято, и Икс, встретившись на вокзале с держателем акций, заплатил задаток в десять фунтов, рассчитывая получить пакет на следующий день. Однако ночью продавец отравился газом на чердаке собственного дома и сделка осталась незавершенной».

– Отравился газом на чердаке! – повторил Рейсон. – Три года назад! Должно быть, Икс – тот самый человек, с которым Бранстон собирался встретиться в выходные. Чертовски неприятно, если он и впрямь существует. Тогда окажется, что женщина сказала правду, в то время как моя задача – доказать, что все это ложь.

Позвонив в редакцию газеты, Рейсон поинтересовался, существует ли «господин Икс» в действительности или это лишь выдумка репортера. Ему предложили перезвонить на следующий день. За это время автор статьи получил разрешение раскрыть инкогнито Икса, оказавшегося неким мистером Оливетом.

– Того парня звали Бранстон, – рассказал он при встрече инспектору. – Он оказался на мели, потому-то я и дал ему десятку в задаток. Мы встретились на вокзале Ватерлоо, откуда он собирался ехать домой. Днем мы с ним дважды разминулись, но я знал, что Бранстон всегда возвращается домой вечерним поездом. За десятку я получил от него расписку, а когда выяснилось, что он наложил на себя руки, не стал требовать у вдовы десять фунтов или акции. Однако теперь этим делом занимается мой адвокат, так что, возможно, мне удастся отстоять свои права на акции.

Не повезло! Россказни миссис Бранстон подтвердились. Что ж, тем хуже: загадочная история с отпечатками пальцев так и не нашла объяснения. Впрочем, сам Рейсон не больно-то доверял всей этой ерунде с отпечатками, как и большинство присяжных.

– Давайте-ка кое-что уточним, – протянул он уныло. – Вы собирались в театр, а Бранстон обещал встретиться с вами после спектакля и, возможно, провести вместе выходные.

– Нет, это вздор. Я заметил, что в деле какая-то путаница, когда читал в газете о результатах дознания. Должно быть, бедняга сочинил небылицу для своей жены, потому что акции собирался принести мне на следующее утро, в субботу. Бранстон держал их дома, среди всякого хлама.

– Откуда вам это известно? – быстро спросил Рейсон.

– Как я уже говорил, мы с ним в тот день дважды разминулись! – Оливет открыл небольшой сейф и достал листок бумаги. – Он оставил эту записку у себя в конторе, на случай если я вернусь.

Рейсон пробежал глазами текст:

«Мистер Оливет, вы получите акции «Трикунии» за сто фунтов, но они лежат у меня дома, на чердаке, среди других обесцененных бумаг. В субботу я их найду и принесу вам, если это удобно. Или же встретимся в понедельник.

Д. Бранстон».

Тесса безропотно согласилась явиться в Скотленд-Ярд и ответить на вопросы об акциях «Трикунии», но пришла в сопровождении мужа. Их проводили в кабинет Карслейка, где, помимо старшего инспектора, присутствовал и Рейсон. Энсти тотчас взял быка за рога:

– Прежде чем мы начнем, хотелось бы внести ясность в суть проблемы. Насколько я понимаю, никаких оснований считать, будто моя жена незаконно владеет акциями компании «Трикуния», нет.

– Возник вопрос, как акции оказались в собственности миссис Бранстон… вернее, миссис Энсти, – осторожно заметил Карслейк.

– Здесь все предельно ясно! – пожал плечами Энсти. – Вы можете проверить список держателей акций компании. На момент смерти Бранстон считался владельцем десятитысячного пакета. В материалах коронерского расследования указано, что акции находились в чемодане, который Тесса… то есть миссис Энсти уложила по просьбе Бранстона.

– Мы рассчитывали на помощь миссис Энсти, поэтому и пригласили сюда, – заметил Карслейк. – Не могла бы она рассказать все, что ей известно об этих акциях?

– Боюсь, разочарую вас. К стыду своему, я ничего не понимаю в деловых бумагах, – вступила в диалог мужчин миссис Энсти, снова пустив в ход испытанное средство: очаровательную слабую улыбку, – но сейчас, похоже, никто не обратил на нее внимания.

– Не думайте о них как о деловых бумагах – для нас это просто пачка листов, – вступил в беседу Рейсон. – Где вы были, когда Бранстон передал вам их и попросил положить в чемодан?

Тесса начисто забыла все, что говорила на дознании: ее мысли занимало лишь внезапно свалившееся на нее богатство – акции, считавшиеся никчемным мусором, – и опасалась, что полицейские своими расспросами пытаются поставить под сомнение ее право на владение бумагами.

– Мы вдвоем пили терновую наливку в столовой.

– Прежде чем Бранстон отдал акции вам, где они лежали? Может, под ковром? Или в потайном ящике серванта?

– Что за оскорбительные предположения! – возмутился Энсти.

– Ну, столовая не самое подходящее место для хранения ценных бумаг, и странно, что биржевой маклер держал их там! – возразил Рейсон.

Тесса с очаровательной любезностью пустилась в объяснения:

– Инспектор вовсе не хотел меня оскорбить, Хью. Мистер Рейсон просто не знает, как нелепо подозревать Дерека в чем-то подобном. – После недолгих раздумий ей вспомнился небольшой кейс, в котором Бранстон весь последний год носил бутерброды, чтобы не тратить деньги на обед. – Дерек брал с собой в Сити чемоданчик-«дипломат», а когда вернулся домой, мы сразу перешли в столовую, где он и рассказал мне о своих планах на выходные и достал из кейса акции…

– Этого никак не могло быть, потому что часом раньше Бранстон встретился с покупателем на вокзале Ватерлоо, – перебил мадам Энсти Рейсон. – Акции ваш муж держал в ящике на чердаке, откуда их и достал, когда вы с ним пили наверху ликер после ужина. Вдвоем, замечу.

У Тессы вырвался испуганный стон, и прежде чем Энсти успел что-то возразить, Рейсон сунул ему в руки записку Бранстона, адресованную Оливету, а затем снова повернулся к мадам и продолжил в своей неподражаемой манере:

– Вы хитростью заставили Бранстона купить автомобильную камеру. На чердаке, надев резиновые перчатки, напоили мужа ликером, а до этого – за ужином, и когда он уснул, положили камеру с газом ему на грудь. Чемодан вы собрали, когда Бранстон был уже мертв…

Энсти вскочил как ужаленный. Письмо Бранстона к Оливету убедило его, что по крайней мере в одном история Тессы не соответствовала действительности. Позднее в книге он признался, что в тот миг муж в нем одержал верх над юристом.

– Тесса, дорогая! Что же произошло на самом деле? – раздался его потрясенный вопль, полный неподдельного страдания.

– Я не знаю! Это ты мне скажи, что произошло! – воскликнула добропорядочная домохозяйка с душевным складом преступницы. – Я ничего не помню, все будто в тумане!

Голос ее сорвался на визг, когда дама повернулась к Рейсону:

– Хью Энсти меня буквально загипнотизировал. Он был безумно влюблен, но знал, что я не оставлю мужа. Мы с Дереком никогда не ссорились, это вам всякий подтвердит.

Тесса говорила безостановочно, и никто не пытался прервать поток ее излияний. Впоследствии по совету адвоката, тщетно пытавшегося спасти ее от виселицы, она отказалась от мысли изобразить себя жертвой гипноза, выбрав другую линию защиты.

Убийство из лоскутков

Глава 1

Изощренные убийства редко бывают плодом изобретательного ума. Убийцы, наделенные богатым воображением, обычно заблуждаются, думая, будто неординарность замысла – залог успешного преступления. В отличие от них Джеральд Банстед избрал своим кредо банальность. Его убийство, словно лоскутное одеяло, сочетало в себе клочки преступлений, совершенных кем-то другим. Оригинальность его, если таковая имела место, заключалась в педантичной аккуратности исполнения. Банстед подготовился к убийству как посредственный, но прилежный студент готовится к выпускному экзамену. Он не собирался кого-то перехитрить, главное – суметь ответить на все вопросы, которые могут задать впоследствии, и об этом следует позаботиться заблаговременно. Внимательно изучив материалы коронерских дознаний и судебных слушаний последних лет, он отобрал преступления, совершенные при подходящих обстоятельствах, и составил список из более чем четырехсот вопросов, заданных в ходе расследования.

Банстед, преуспевающий подрядчик, занимался водоснабжением, жил на окраине торгового городка Гродбери, примерно в двенадцати милях от Оксфорда, но вел дела по всей стране. Во время Великой войны[8] он служил в частях тылового обеспечения, где показал себя с наилучшей стороны. Получив в первый раз увольнительную, он женился на дочери местного священника. Своему сослуживцу Банстед писал, что его невеста «пухленькая, хорошенькая и строгая. Она будет заботиться обо мне и содержать дом в порядке, а ничего другого мне и не нужно». Джеральд Банстед всегда знал, чего хочет.

Он счастливо прожил с женой шестнадцать лет, считая свой брак вполне благополучным, не более унылым и серым, чем всякий другой. За минувшие годы чопорность Мод нисколько не уменьшилась, но Банстеду по-прежнему нравилась ее степенность. Она была мягкой, хотя и не отличалась податливостью, а природная доброта сочеталась в ней с твердолобым упрямством.

Главное место в жизни Банстеда занимало его процветающее предприятие, а также сын Родерик, которому ко времени убийства исполнилось шестнадцать лет. Джеральд никогда не заглядывался на других женщин. Сама мысль об интрижке на стороне и неизбежных в подобных случаях осложнениях казалась ему нелепостью, пока в мае 1934 года он не поддался соблазну.

Родерик был в школе, а Мод уехала на две недели в Брайтон с пожилым дядюшкой, оставив большой дом и четверых слуг на попечение приглашенной экономки, чтобы освободить Джеральда от хозяйственных забот. В отсутствие жены Банстед случайно познакомился с некой Арабеллой Луизой Чагфорд.

Возможно, своим бурным темпераментом девушка была обязана этому нагромождению имен, но взбалмошность придавали ей особую, загадочную притягательность в глазах некоторых мужчин, включая и Джеральда Банстеда. Постоянно балансируя на грани пристойности, она взяла себе прозвище Пташка.

Высокая, темноволосая, она обладала пышными формами и густыми черными бровями, которые вовсе не трудилась выщипывать. Привлекательная и отталкивающая одновременно, мисс Чагфорд отличалась броской внешностью: большими горящими глазами, бесформенным носом и ярким ртом. Этот рот, похожий на кровоточащую рану, невольно притягивал взгляд, заставляя задуматься о его обладательнице. Лицо ее, обычно угрюмое, капризно-недовольное, временами оживлялось внезапным безудержным весельем.

Мисс Чагфорд то и дело меняла работу, не обнаруживая, впрочем, большой изобретательности в выборе рода занятий, и на момент знакомства с Банстедом обслуживала посетителей за стойкой бара. Тот заказал двойную порцию виски. Наполняя бокал содовой, девушка сочла мужчину вполне симпатичным и призывно улыбнулась.

– Привет! – выдохнул и Банстед.

Будь его возглас всего лишь простым знаком дружелюбия, ни он сам, ни Пташка не обратили бы на него внимания, но в едва слышном шепоте Джеральда прозвучало изумление, будто с глаз его вдруг спала пелена. Казалось, он неожиданно нашел то, что тщетно искал последние двадцать лет, сам того не ведая. Однако ему хватило ума понять, что единственно разумным будет оторваться от стойки и бежать, пока это еще возможно. Он повернулся было к выходу, но понял, что просто так взять и уйти не в силах, поэтому предложил:

– Угостить вас выпивкой?

Мисс Чагфорд оглянулась на дверь с табличкой «Только для персонала».

– Спасибо, с удовольствием выпью. За удачу.

Щеки Банстеда пылали, хоть он и чувствовал, что девица глупа, а вглядевшись в ее лицо, поймал себя на мысли, что еще и некрасива. Это давало ему некоторое преимущество, хотя он затруднился бы сказать, в чем именно. Тут дверь с табличкой «Только для персонала» отворилась, и появился владелец бара.

– Можете не торопиться, мисс Чагфорд, наслаждайтесь выпивкой. Когда закончите, получите расчет.

– О, большое спасибо, мистер Хендрикс. Вы избавили меня от хлопот! – Она издала носом громкий звук, выражавший, по всей видимости, презрение. – Передавайте от меня сердечный привет бойскаутам!

Банстед утвердился в мысли, что она не только неумна, но и груба, и расценил это как еще одно преимущество. Девица определенно не была ни пухленькой, ни хорошенькой, не говоря уже о строгих правилах.

– Ну и ну, из-за меня вас уволили! Позвольте, я поговорю с хозяином и все объясню.

– Не беспокойтесь: я знала, на что иду. Просто хотелось выпить с вами, и я добилась своего, вот и все.

– Тогда давайте еще выпьем где-нибудь в другом месте.

Он провел с мисс Чагфорд в Лондоне неделю, незабываемую неделю сладкого самозабвения без единой мысли о прошлом или будущем. Когда неделя истекла, Банстед сказал себе, что рад как началу этого приключения, так и его окончанию. При расставании ни одна из сторон не испытывала сожалений. Джеральд сделал девушке прощальный подарок, обеспечивший ей два года праздной жизни в привычном достатке.

Банстед вернулся домой за два дня до Мод. Экономка не проявила интереса к его истории о деловой поездке, как и Мод, которой он повторил свое объяснение без малейших угрызений совести. Жена не только ничего не заподозрила, но и не пожелала выслушать подробности поездки, заранее заготовленные Банстедом, зато ее живо интересовало, удобно ли ему удалось устроиться в гостинице, и в особенности, как он умудрился уложить чемодан – Мод полагала, что ему ничего нельзя доверить.

Мало-помалу участливые расспросы заботливой жены и добросовестной хозяйки стали напоминать полицейский допрос. Банстед не догадывался, что уход за его гардеробом – особая наука, сродни бухгалтерскому учету, и малейшая попытка увильнуть от вопроса о носках или носовых платках будет немедленно замечена и пресечена. Он что-то бессвязно лепетал насчет ботинок и безнадежно запутался в показаниях о рубашках к вечернему костюму.

– Раньше я никогда не лгал тебе, Моди. Думаю, ты это знаешь. Сегодня попробовал впервые, и, слава богу, у меня ничего не вышло, поэтому лучше расскажу правду.

И он рассказал ей все без утайки. Лицо Мод окаменело, однако самообладания она не потеряла. Признание Банстеда не задело ее душевно, но нанесло урон ее достоинству и оскорбило чрезмерно развитое понятие о приличиях. Не проронив ни слова, она поднялась и хотела было покинуть комнату, но муж преградил ей путь.

– Ты ведь не собираешься уйти наверх, не объяснившись со мной?

– Мне нечего сказать тебе, Джеральд. – В ее голосе звенел металл. – Если ты настаиваешь… что ж, хорошо. Полагаю, ты хочешь получить развод.

– К черту развод! Похоже, ты совсем меня не слышала! Та девица ничего для меня не значит. Она позволила мне расплатиться с ней, и я никогда ее больше не увижу, да мне это и не нужно. Она вообще не принадлежит к нашему кругу. Я пытался тебе объяснить: это было что-то вроде безумия – не просто зов плоти, а… какое-то помрачение ума!

– Я думала, наш брак значил для тебя так же много, как и для меня.

– Это чистая правда. Я дорожил и по-прежнему дорожу нашим браком! Боже милостивый, ты бы не стала городить весь этот вздор, признайся я, что напился вдрызг, нанюхался кокаина или выкинул еще что-нибудь в этом роде. Уверяю тебя: это в точности то же самое!

– Ты рассуждаешь как ребенок, Джеральд. Супружеские обеты не пустые слова. Завтра я отправляюсь в Борнмут: побуду несколько дней у кузины Эмили, – а потом, возможно, смогу обсудить с тобой планы на будущее.

Несколько дней спустя они встретились с Джеральдом в Лондоне, и Мод поделилась своими планами, с которыми он вынужден был согласиться, втайне надеясь, что жена одумается, остынет и вернется. Она заявила, что опеку над Родериком берет на себя, а ее собственного годового дохода приблизительно в сто пятьдесят фунтов на жизнь хватит. Банстед выразил готовность выделить для сына тысячу двести фунтов в год, но Мод категорически возразила, заявив, что будет достаточно и половины названной суммы. Из этих денег она собиралась оплачивать школьные счета, составлявшие двести фунтов.

С отъездом Мод слуги потребовали расчета. В маленьком городке нелегко найти прислугу, в особенности когда на дом легла тень скандала. Полтора месяца спустя Банстед оказался в унизительной зависимости от приходящих уборщиц. Он мог бы облегчить себе жизнь, заперев дом и переехав в один из трех приличных отелей Гродбери, но отказался от этой мысли в надежде, что Мод услышит о его страданиях и вернется. По вечерам, подъезжая к дому, он часто воображал себе, как жена встречает его в холле.

И вот как-то вечером, в самом конце июля, открыв дверь ключом, он обнаружил Пташку.

Глава 2

На голове ее красовался ослепительно красный тюрбан, платье она сменила на рабочий халат и надела фартук, но ее ножки, обтянутые шелковыми чулками, так и притягивали взгляд. Все ее наряды, выделявшиеся ярким цветом и смелым покроем, как правило, действовали на мужчин завораживающе, как и вызывающая небрежность в одежде, и дерзко разросшиеся брови.

– Я слышала, у тебя неприятности, – как ни в чем не бывало сказала девица. – Господи, ну и конюшня! Я немного прибралась на первом этаже, но в комнатах творится бог знает что. Мне понадобится добрых две недели, чтобы привести дом в порядок.

– Тебе не следовало приходить, Пташка.

– Но ведь жена ушла от тебя, верно? Мне жаль, если это случилось по моей вине.

– Ты не виновата, но… все станет много хуже, если кто-то узнает, что ты побывала в этом доме.

– Ладно, я сматываюсь.

Банстед почувствовал, что поступил бестактно, хотел сказать что-то вежливое, дружелюбное, но не смог подобрать нужных слов. Руки Пташки взметнулись вверх, развязали тюрбан, и густые блестящие черные волосы упали на алый шелк. Крупный рот скривился, будто девушка собиралась заплакать, и Банстед тотчас представил губы Мод, похожие на крохотный лук купидона. Черт бы его побрал!

– Можешь не спешить: у нас есть в запасе часа два. – Голос Джеральда снова упал до еле слышного шепота, будто ему вдруг открылась пугающая истина: стоит этой женщине его позвать, и он пойдет за ней, как бы ни пострадало его уважение к себе.

Около полуночи Пташка приготовила ему ужин и улыбнулась, когда Банстед предложил отвезти ее в Оксфорд, где она снимала жилье. Он не знал, что в доме есть шампанское, пока мисс Чагфорд не нашла бутылку. В результате домой ее он отвез на следующее утро и пришел в контору с опозданием.

Ночью, оставшись один в доме, он впервые почувствовал, каково это, когда вас преследуют гневные фурии, богини мести. И хотя не кто иной, как он сам, вызвал их из преисподней, это его нисколько не утешало.

Позвонила Мод.

– Да, я неинтересная. Мои разговоры наводят на тебя скуку, потому что лучшие годы своей жизни я бездарно растратила, заботясь о твоем удобстве и благополучии. Моя аккуратность, которую ты теперь презираешь, позволяла тебе, Джеральд, содержать в должном порядке себя и дом. Сын тебя уважает, дела твои идут успешно, но ты пустил все это на ветер ради сиюминутного удовольствия.

Выслушав ее монолог, он подумал, какого дьявола она не вернулась домой. Измена нисколько не задела ее чувств. Миссис Банстед считала себя оскорбленной, но не желала принимать извинения.

На следующее утро от нее пришло письмо. Она не возражала, чтобы Родерик провел часть летних каникул с отцом, и предлагала вторую неделю сентября, однако посчитала своим долгом взять с Джеральда слово, что никаких особ противоположного пола с ними не будет – это было бы нежелательно для впечатлительного юноши.

Банстед дал обещание. Его раздражало, что приходится смиренно соглашаться с Мод, хотя в действительности ее поведение вызывало у него возмущение, но он скучал по Родерику и не хотел осложнять положение.

Первая неделя августа выдалась жаркой. К счастью, садовник остался предан хозяину, и по вечерам Банстед проводил приятные часы в тенистых уголках сада, но не оставлявшее его ощущение одиночества лишь усиливалось. К концу недели он погрузился в глубокое уныние, и теперь жалел, что отказался от встречи с Пташкой. При мысли о том, что он, возможно, никогда ее больше не увидит, его охватил страх.

Она появилась на следующей неделе, так же неожиданно, как и в прошлый раз. Оказалось, что ее тоже тянуло к нему. Задержавшись в доме Банстеда на пять дней, Пташка рьяно, точно команда уборщиц, взялась наводить порядок в доме. Джеральд понимал, что скандала не избежать. С тех пор как Мод его покинула, отношение к нему в городе заметно переменилось. Его повсюду встречали с холодной неприязнью, и он решил для себя: «Что ж, пусть объявят меня изгоем, если им так хочется. Не все ли равно? Это просто стадо чопорных овец».

За пять дней между ним и Пташкой случались ссоры, вовсе не похожие на его холодные короткие размолвки с Мод. В этих бурных, яростных стычках, не лишенных известной пикантности, таилась особая прелесть. Откровенно грубые и даже вульгарные сцены внезапно завершались страстным примирением. Во время одной из таких перепалок Пташка вырвала у него из рук книгу и отшвырнула в другой конец комнаты. В ответ Джеральд заломил ей руку за спину и заставил ее поднять книгу, хотя та визжала от боли. Эти битвы доставляли удовольствие им обоим.

Мисс Чагфорд явилась снова в конце августа. Объяснив ей, что вторую неделю сентября Родерик проведет с ним и они будут столоваться в «Красном льве», Банстед попросил ее съехать на это время. Но когда настали школьные каникулы и он вернулся домой вместе с сыном, в холле их встретила Пташка, которая уже успела изрядно набраться, что придало ей необычайную живость.

– Боже милостивый, я напрочь забыла, что ты мне говорил! – воскликнула мисс Чагфорд. – Но малыш, думаю, не станет возражать. Правда, милый?

Родерик вовсе не считал себя малышом, и слова Пташки его глубоко оскорбили. Банстед пришел в ужас и принялся что-то мямлить, не имея представления, как сгладить неловкость.

– Знаешь, папа, мне лучше приехать в другой раз – возможно, на следующие каникулы, если ты не против. Всего хорошего!

Глава 3

Банстед, мрачнее тучи, молчал, не глядя на Пташку. Произошла катастрофа, которую не могла исправить ни яростная свара, ни бурное примирение.

Не обращая на мисс Чагфорд внимания, Джеральд прошел в маленькую комнатку, служившую ему кабинетом, и сел за письменный стол. Его переполняло гадливое отвращение к себе. Из нижнего ящика стола он достал свой армейский револьвер, положил поверх блокнота и уставился на него неподвижным взглядом.

Родерик теперь будет его презирать, а возможно, и вовсе не захочет видеть. А ведь Банстед обещал Мод, что мальчик не встретится с Пташкой, и более того: горячо убеждал, что никогда больше не посмотрит на ту женщину. Теперь Мод уже точно не вернется, можно не сомневаться.

«Прежде сын тебя уважал… и когда-то дела твои шли успешно», – подумал Банстед, но вдруг с унизительным чувством бессилия осознал, что даже сейчас ему не хватает решимости порвать с Пташкой. С этой девицей он заключил своего рода дьявольский брачный союз, и какая-то загогулина в его воспаленном мозгу не позволяла избавиться от нее. «Отрекаясь ото всех, кто мне дорог, и предавая свои убеждения, мы будем вместе, пока смерть не разлучит нас».

– Зачем тебе оружие, Джерри?

Интересно, как долго она стояла у него за спиной? Даже возненавидев ее, Банстед не мог устоять перед этими соблазнительными формами, перед странным, диким очарованием ее лица, притягательного и безобразного одновременно.

– Хочу застрелиться. – Собственный голос показался ему фальшивым. – Если это произойдет у тебя на глазах – что ж, поделом.

Он поднял револьвер, не имея ни малейшего желания стреляться, и Пташка залилась смехом.

– Мне доводилось видеть и не такое, мой цыпленочек! Револьвер не заряжен.

– Ты самоуверенная дурочка! Погляди сюда! – раздраженно буркнул Банстед и, нажав на рычаг, откинул вниз ствол, открыв заряженный барабан.

Автоматический экстрактор выбросил на блокнот шесть патронов. Банстед снова медленно зарядил револьвер и с сухим щелчком закрыл барабан.

– А теперь уходи и больше не возвращайся.

– О, я уйду, можешь не сомневаться! Будь по-твоему: я не вернусь, даже если ты приползешь на коленях, умоляя о прощении. Но прежде чем покинуть твой дом, мне хотелось бы получить немного деньжат, чтобы как-то перебиться первое время.

– Ладно, если уберешься подальше. И смотри: больше не попадайся мне на глаза. – Банстед достал чековую книжку. – Сколько?

– Пусть будет триста, дорогой, и расстанемся друзьями.

– Мы не друзья. Хватит и сотни.

Он принялся было выписывать чек, но нахалка возразила:

– Ну нет, сойдемся на трехстах, или коронер решит, что ты все-таки застрелился.

Банстед не заметил, как Пташка схватила револьвер и его дуло теперь почти упиралось ему в грудь. Рука ее тряслась, но палец лежал на спусковом крючке. Пожалуй, ей удалось бы выдать убийство за самоубийство и выйти сухой из воды. Впрочем, Джеральд и мысли не допускал, что Пташка способна выстрелить. Даже она понимала: в подобных обстоятельствах арест неизбежен.

Но что, если притвориться, будто он опасается за свою жизнь? Что, если схватить Пташку за руку и выкрутить запястье? Тогда пуля достанется ей, а смерть можно будет приписать несчастному случаю. Смерть. «Мы будем вместе, пока смерть не разлучит нас».

Но, возможно, она умрет не сразу и успеет выложить полиции свою версию событий.

Джеральд выписал чек на триста фунтов. Утром он может зайти в банк и аннулировать его, но, похоже, Пташка об этом не подозревала: взяв чек, положила револьвер на стол, как никогда не поступила бы настоящая преступница.

– Спасибо, Джеральд. Если хочешь знать, я и впрямь забыла, что сегодня приедет твой мальчуган, и вовсе не хотела поставить тебя в неловкое положение. Зачем мне это?

– Я не говорил, что ты сделала это нарочно. – Настроение Банстеда переменилось, и, убрав револьвер в ящик стола, он поднялся.

– Можешь не отвозить меня домой – доберусь на автобусе.

Он посмотрел ей в глаза: «… отрекаясь ото всех, кто мне дорог…»

– Можешь не спешить: у нас есть в запасе часа два.

Глава 4

На следующее утро Банстед не стал аннулировать чек. Если взглянуть на события глазами Пташки, дело выглядело так: он отказался заплатить ей лишние двести фунтов, она пригрозила ему револьвером, он смешался и откупился чеком. Немного хитрости, и история повторится вновь, а при желании некоторые обстоятельства можно будет выделить особо.

Банстед начал изучать дела об убийствах, совершенных без свидетелей, когда оружие выстрелило во время борьбы. Обвиняемые утверждали, что произошел несчастный случай. Бывало, что их показаниям сразу верили, но иногда дела направляли в суд, и тогда, как правило (хотя встречались и исключения), присяжные выносили обвинительный приговор. Читая стенографические отчеты судебных заседаний, Банстед с особым вниманием разбирал показания экспертов и заключения юристов, где подробно разъяснялось, в чем подсудимый допустил ошибку или просчет.

В спорных случаях определяющим фактором неизменно оказывался угол, под которым пуля вошла в тело. За последние тридцать лет врачи и оружейники предоставили столько бесценных сведений, что вдумчивый убийца мог избежать промахов. Банстеду потребовалось три месяца, чтобы решить этот вопрос, предусмотрев все скрытые опасности. Он работал по вечерам, когда Пташка не показывалась.

Вдобавок следовало учесть и сопутствующие обстоятельства. Счастье, что он не потерял голову тем вечером в кабинете! Если бы он набросился на Пташку, тогда, возможно, ему не удалось бы ее убить. А если бы и удалось, то предыдущие события убедили бы суд в его виновности. Никто не поверил бы в несчастный случай, несмотря на все его заверения. Для успешного убийства нужны неопровержимые свидетельства в пользу обвиняемого. Каждое его утверждение должно быть подкреплено доказательствами.

Пока он занимался своими изысканиями, на смену осени пришла зима. Внешне жизнь его казалась прежней, такой же, как в первые три месяца после предательского ухода Мод, но в нем самом произошли значительные перемены. Его больше не мучили приступы тоски и отчаяния. Он перестал искать забвения в виски, изредка довольствуясь скромными порциями, и начал уделять больше внимания своему предприятию. Банстед поставил перед собой вполне определенную цель: вернуть Мод и Родерика, освободившись от дьявольского наваждения.

Пташка наведывалась к нему три-четыре раза в месяц на день-другой и уходила с чеком. О ее жизни Банстед знал не много. Пташка снимала квартиру в Оксфорде на пару с какой-то подругой – видимо, девицей того же пошиба. Привечала ли она других любовников, Банстед понятия не имел, да это его и не заботило. Эта женщина не существовала для него как личность, однако его по-прежнему с неодолимой силой влекло к ней. Их связь напоминала союз двух музыкантов, которые люто ненавидят друг друга, но сознают, что составляют великолепный дуэт.

Рождество он встретил в одиночестве, но на второй день появилась Пташка. Тщательно выстраивая «обстоятельства, предшествовавшие трагическому случаю», Джеральд принялся разжигать ссоры. В начале января Пташка швырнула ему в лицо кофейную чашку, и по счастливой случайности оказалась задета бровь. Банстед вызвал доктора, а на следующий день обратился в суд, обвинив Пташку в нападении. После этого пришлось заплатить за нее штраф в десять шиллингов плюс судебные издержки и вдобавок подарить ей сто фунтов, чтобы заслужить прощение. Банстед всячески потворствовал ее сумасбродствам, тщательно подготавливая убийство, и к февралю был уже готов.

Револьвер по-прежнему лежал в ящике стола. Джеральд не притрагивался к нему с того дня, когда им завладела Пташка, и теперь, достав, осмотрел его, выискивая возможные особенности, о которых не упоминалось в проработанных им судебных материалах.

Это был тяжелый шестизарядный револьвер, какими вооружали солдат британской армии в 1914 году. Барабан вращался против часовой стрелки, и если держать оружие перед собой, слева был виден край фланца гильзы одного патрона и почти полностью капсюль другого. То же и справа. Таким образом, стрелку довольно было одного взгляда, чтобы определить, сколько патронов расстреляно.

Барабан был полон. Из револьвера предстояло выстрелить всего один раз. Банстед не думал прибегать к ухищрениям с оружием – главная хитрость состояла в том, чтобы заставить Пташку выкрасть револьвер.

Высыпав на стол патроны, он положил их в коробку для документов и запер, а револьвер убрал в ящик стола, который оставил незапертым.

Весь февраль и март револьвер пролежал в ящике. Часть плана, представлявшаяся Джеральду простой, неожиданно оказалась неосуществимой, и в апреле он начал терять веру в себя, а в мае, все глубже погружаясь в тоску и уныние, стал задумываться, уж не сдаться ли. Более того, когда Пташка заявила, что устала жить с Эми Фентон и присмотрела себе небольшой домик в Оксфорде, он почти пообещал купить его и поселиться вместе, продав дом в Гродбери, и в одну из суббот они поехали осматривать дом.

Это был особнячок из шести комнат на южной окраине города. Владелец недавно умер. Дом продавался с мебелью и обошелся бы в тысячу восемьсот фунтов в случае быстрой продажи.

– Но тысячу можно выплатить по закладной, если у тебя туго с деньгами, – предупредила Пташка.

– Мы выкупим дом полностью или вообще не купим, – отозвался Банстед, понимая, сколь страстно ей хочется заполучить особнячок. В конце концов, дом вполне ему подходил, как и любой другой.

– Значит, если ты отправишь чек, как только мы вернемся, я смогу переехать уже в понедельник. Нет, лучше через неделю, чтобы привести все в порядок…

– К чему такая спешка? Мне нужно подумать.

Его нерешительность послужила причиной бурной ссоры, разразившейся вечером. Во время сцены примирения Банстед сказал Пташке, что та может оформить покупку на свое имя, а он ознакомится с договором и вынесет окончательное решение.

В понедельник днем, позвонив ему в контору, она радостно сообщила, что договор будет готов в четверг, и обещала принести его в тот же день вечером. Судя по ее тону, она не сомневалась, что дом Банстед купит. Он и сам так думал… до вечера. Уныло сидя у себя в кабинете после ужина, он обнаружил, что револьвер пропал из ящика.

Его тоска рассеялась в одно мгновение. Джеральд достал коробку для документов, вынул патроны и положил в карман.

В среду утром Банстед позвонил Пташке на квартиру. Трубку взяла Эми Фентон.

– Она в Школе искусств, мистер Банстед, и будет позировать обнаженной до половины первого, так что, полагаю, не сможет ответить на ваш звонок. Ей что-нибудь передать?

– Ну… видите ли, мисс Фентон, Пташка взяла мой револьвер… – Девица затаила дыхание, и Банстед понял, что это для нее не новость. – Думаю, она показала его вам. Конечно, она решила пошутить. Попросите ее спрятать оружие в безопасном месте. Если его похитит какой-нибудь жулик, неприятностей не оберешься.

Все складывается как нельзя лучше, заключил Банстед. Разумеется, Пташка не собиралась никого убивать, а просто задумала припугнуть трусливого любовника, чтобы добиться своего, о чем беспечно разболтала подружке.

Осталось нанести последний штрих, и предыстория «несчастного случая» будет завершена. Банстед вызвал секретаршу:

– Отправьте это письмо мисс Арабелле Луизе Чагфорд, адрес указан на конверте.

«Моя дорогая Пташка, это официальное предупреждение, записанное моим секретарем под диктовку. Я не намерен покупать тот дом в южном Оксфорде, что ты задумала приобрести. Таким образом, любые выплаты по договору о покупке тебе придется взять на себя.

Преданный тебе, Джеральд Банстед».

Его расчет был прост. Получив письмо в четверг утром, Пташка, разумеется, придет в бешенство и, желая отвести душу, выложит все Эми Фентон, а вечером, вне себя от ярости, явится к нему с договором, чтобы потребовать чек.

Пташка приехала в четверг вечером, взяв от станции такси, но вовсе не казалась сердитой и даже улыбалась. В руках она сжимала сумочку и длинный конверт с договором и, судя по всему, решила пустить в ход не угрозы, а ласки. Впрочем, это не имело значения.

Банстед взял у нее сумочку и раскрыл. Внутри в полнейшем беспорядке находились всевозможные мелочи, и Банстед не без труда нашарил в этой куче револьвер. На барабане виднелись пятна розоватой пудры, и часть ее просыпалась на ковер.

– Я отнесу оружие наверх и потом спущусь к тебе.

Заряженный револьвер Банстед положил в карман и вернулся в гостиную. Пташка стояла примерно там, где и ожидалось, он быстро подошел к ней вплотную и выстрелил в грудь, направив дуло вверх, потом тщательно вытер оружие и, надев перчатки, вложил его Пташке в руку, не забыв сжать запястье, чтобы с внутренней стороны остались следы ногтей.

Все. Можно звонить в полицию.

Глава 5

Когда речь идет о смертельных выстрелах, пусть и случайных, на место почти всегда немедленно прибывают представители Скотленд-Ярда – по крайней мере медицинские эксперты и специалисты по баллистике.

Выстрел в упор из армейского револьвера оставляет такую огромную рану, что установить с абсолютной точностью угол, под которым вылетела пуля, невозможно. Заключения экспертов нисколько не противоречили версии Банстеда.

Он предстал перед следствием. Дознание проводил не многоопытный коронер, что могло бы послужить поводом для тревоги, а подающий надежды юноша, который разыграл свою роль как по нотам, в полном соответствии с замыслом Банстеда. Подозреваемый чистосердечно поведал свою историю, выложив все, что могло бы свидетельствовать против него. Он признался, что покойная была его любовницей, что он хотел порвать с ней, но не мог набраться решимости. Мисс Чагфорд оказывала на него давление, требуя купить домик в Оксфорде.

– В понедельник она сообщила мне по телефону, что попросила агента составить договор о покупке дома, и собирается привезти документы в четверг вечером, чтобы я их просмотрел, и добавила, что сделку нужно заключить немедленно, поскольку есть и другие претенденты. Я не придал значения ее словам, решив, что она просто пытается надавить на меня и это всего лишь одна из ее уловок, но вечером обнаружил, что из ящика стола исчез револьвер. Его могла взять только она. Во вторник утром я позвонил ей на квартиру. Мисс Чагфорд не оказалось дома, и я говорил с ее соседкой, мисс Фентон. Та призналась, что видела револьвер.

– Вам не приходило в голову, что мисс Чагфорд намеревалась воспользоваться револьвером, чтобы угрозами вынудить вас купить дом? – спросил коронер.

– Если у меня и мелькнула подобная мысль, то как-то смутно, неясно. Конечно, мисс Чагфорд была женщиной бурного темперамента. Однажды я даже подал на нее в суд за нападение. Возможно, пропажа револьвера меня немного обеспокоила. Я начал опасаться, что недостаточно ясно высказался, отказавшись платить за дом, поэтому в среду, воспользовавшись помощью секретарши, отправил мисс Чагфорд письмо, в котором официально уведомил ее, что не желаю участвовать в покупке дома. Когда в четверг вечером она явилась ко мне с длинным конвертом в руках, я тотчас спросил: «Что у тебя за бумаги? Если это договор, не понимаю, зачем ты его принесла». Она не ответила, а сразу прошла в гостиную. Я последовал за ней. Ее угрюмое молчание заставило меня вспомнить о револьвере, и я немедленно заговорил о нем. «Он у меня с собой, – сказала мисс Чагфорд и, достав оружие из сумочки, наставила на меня. – Верну, когда выпишешь чек на тысячу восемьсот фунтов, а я получу дом, сколько бы писем ни присылала твоя секретарша». Я возразил: «Не глупи. Ты взвинчена и можешь случайно нажать на спусковой крючок». Она отвечала мне развязно и дерзко. Я не предполагал, что мисс Чагфорд собиралась выстрелить в меня, услышав отказ, иначе подписал бы чек, а затем аннулировал в банке. Опасаясь все же случайного выстрела, я сделал вид, что подчинился, и внезапно набросился на нее. Крепко ухватив левой рукой ее запястье, я хотел направить револьвер в сторону, то есть влево от себя, но она вывернула кисть и, не выпуская оружия, выставила вперед правое плечо, так что поднятое вверх дуло уткнулось ей в грудь. В этот миг и раздался выстрел.

Коронер задал еще множество вопросов, но лишь для того, чтобы уточнить подробности. История Банстеда, подкрепленная заключениями экспертов, выглядела весьма убедительно. Один из присяжных попросил разрешения вмешаться.

– Мне хотелось бы уточнить, касалось ли дуло лица женщины, пока шла борьба, мистер Банстед. Дело в том, что на револьвере остались следы косметики… похоже на губную помаду, розовую.

– Этого я не помню, но не думаю, что такое возможно.

– Тут все ясно, сэр, – обратился к коронеру сержант полиции Гродбери. – Это не губная помада, а пудра. С коробочки соскочила крышка, и все в сумке оказалось засыпано пудрой. Мы нашли ее следы и на полу в холле.

– И в гостиной тоже, полагаю, – заметил коронер, а сержант полистал свой блокнот. – Не беспокойтесь, сержант: по этому вопросу от вас не требуется показаний под присягой. Насколько я понимаю, пудра к делу не относится.

Показания Эми Фентон также вошли в тщательно продуманную предысторию «несчастного случая». Покойная показала свидетельнице револьвер в понедельник вечером, заявив, что намерена припугнуть мистера Банстеда его же оружием, если тот откажется подписать чек.

Свидетельство Эми стало краеугольным камнем здания, возведенного Банстедом за долгие месяцы кропотливых исследовательских трудов, но не успел он мысленно поздравить себя с победой, как все тот же дотошный присяжный пожелал задать новый вопрос:

– А что происходило в четверг утром, мисс Фентон? Покойная упоминала, что собирается пригрозить мистеру Банстеду револьвером, когда от него пришло письмо с отказом?

– Нет, мне она этого не говорила. – Тон мисс Фентон стал враждебным. – Я не видела ее утром в четверг. У меня разболелась голова, и я поднялась только после полудня.

За отсутствием иных разумных объяснений присяжные вынесли решение, что смерть мисс Чагфорд наступила в результате несчастного случая, однако к Банстеду отнеслись с неприязнью: уж больно легко ему удалось выкрутиться. Столь явная, поистине возмутительная невиновность невольно вызывала смутные подозрения, что дело здесь нечисто. Жюри ограничилось тем, что вынесло частное определение, в котором высказало порицание Банстеду за небрежное обращение с огнестрельным оружием, ибо тот хранил заряженный револьвер в открытом ящике стола, пренебрегая необходимыми мерами безопасности.

На следующий день после дознания Банстед как раз собирался отправиться в контору, когда неожиданно пришла Мод.

– Я сожалею, что тебе пришлось пройти через такое ужасное испытание, Джеральд. Думаю, в случившемся есть доля и моей вины.

Это было самое чопорное извинение, какое только мог вообразить себе Банстед, но показалось ему райской музыкой. После краткого обмена вежливыми фразами, позволившего обоим сохранить лицо, Мод приняла предложение мужа вернуться домой и заметила:

– Будет лучше, если мы не станем продавать дом и переезжать, а то люди могут подумать, что ты бежишь от наказания.

Глава 6

К тому времени как летние каникулы Родерика подошли к концу, жизнь Банстеда вернулась в прежнее русло. Он больше не думал ни об убийстве, ни о женщине, пробудившей в нем те темные чувства, которые теперь перегорели.

Мод наняла новых слуг, и все пошло привычным заведенным порядком, так четко отлаженным, что Банстед следовал ему не задумываясь и едва ли подозревал о его существовании. На Рождество в доме собрались родственники Мод и школьные друзья Родерика, но через неделю после Пасхи прошлое напомнило о себе, и не Банстеду, а Мод.

Миссис Банстед никак не могла оправиться после простуды и вот уже несколько дней завтракала в постели. Разбирая утреннюю почту, она увидела письмо с почтовым штемпелем Паддингтона, полное чудовищных грамматических ошибок.

«Здравствуйте, сэр! Пишу вам, потому как та дама…»

Мод схватила конверт. Автор послания не воспользовался обращением «эсквайр», как обычно поступают слуги. Буквы с затейливыми завитушками сбили Мод с толку, и она вскрыла письмо, адресованное Джеральду, ошибочно приняв слово «мистер» за «миссис», но поняв ошибку, тем не менее прочитала письмо до конца.

«Пишу вам, потому как та дама, которую я принимала за миссис Реннет, оказалась на самом деле женщиной, случайно застреленной у вас в доме, о чем мистер Реннет сказал мне только на прошлой неделе. Притом сам не заплатил за комнату и оставил меня на бобах, хотя его вины в этом нет. Еще он сказал, что сложил все ее вещи в кованый сундук. Говорит, я могу продать их в счет платы за комнату. Но та дама задолжала мне всего три фунта двенадцать шиллингов, а я гляжу, что ее добро стоит куда больше. Вот я и подумала: может, по закону вещи на самом деле принадлежат мистеру Банстеду, если это он их купил. У меня сроду не было неприятностей с законом, так что я лучше отошлю тот сундук вам, сэр, наложенным платежом. Я ни о чем не прошу, сэр, но если б вы прислали мне три фунта двенадцать шиллингов, уж я была бы вам страсть как благодарна.

Примите мое уважение, миссис Марта Лейн».

Мод трижды перечитала письмо, прежде чем уяснила его смысл, и глубоко задумалась, оценивая положение зорким взглядом женщины с развитым чувством благопристойности. С одной стороны, речь шла о бедной квартирной хозяйке, нуждавшейся в деньгах, которые ей недоплатили. С другой – о чемодане с вещами погибшей девушки, которые, не представляя особой ценности для Джеральда, могли лишь вызвать у него мучительное ощущение неловкости.

«Я обещала ему забыть прошлые обиды. Что было, то быльем поросло. Он успокоился, остепенился, и наша жизнь наладилась. Не нужно ворошить старое».

У Мод слова никогда не расходились с делом, какие бы неудобства ни приходилось ей терпеть. Она отослала телеграфом миссис Лейн три фунта двенадцать шиллингов, а затем отправилась в полицейский участок и, показав суперинтенданту письмо, объяснила, почему вскрыла конверт.

– Моему мужу пришлось пережить тяжелое испытание, мистер Холл. Он дорого заплатил за свое недомыслие. Я не хочу, чтобы он узнал об этом письме, как и о злосчастном сундуке.

Двумя годами ранее Мод оказала услугу жене суперинтенданта, и сейчас была готова напомнить ему об этом, если потребуется.

– Дело в том, миссис Банстед, что теперь, когда вы показали мне письмо, я вынужден сообщить о сундуке в Скотленд-Ярд. Возможно, для проформы они захотят осмотреть вещи покойной.

– Я подозревала, что возникнут подобные осложнения, потому-то и отправилась прямо к вам, мистер Холл. Мне хотелось бы, чтобы этот сундук на станции забрали вы. Разумеется, издержки я оплачу. Делайте с ним все, что необходимо, а затем уничтожьте содержимое или продайте на какой-нибудь благотворительной ярмарке в помощь семьям погибших полицейских. Словом, распоряжайтесь этими вещами, как вам заблагорассудится; главное – не тревожьте моего несчастного мужа, он достаточно настрадался. Пожалуйста, я прошу вас, не нужно, чтобы этот сундук привезли в наш дом.

Неделю спустя сундук открыл инспектор Рейсон из департамента нераскрытых дел. Среди вещей покойной Пташки, помимо вороха одежды весьма приличного качества, он обнаружил большой запечатанный конверт с почтовым штемпелем Оксфорда, адресованный миссис Реннет. Внутри лежало три обычных конверта, также нераспечатанных, для мисс Чагфорд, с указанием адреса ее оксфордской квартиры. В одном из невскрытых конвертов оказалось письмо, написанное секретаршей Банстеда под его диктовку, то самое, о котором упоминалось в ходе следствия.

Прокатившись на такси к миссис Лейн, хозяйке квартиры в Паддингтоне, и совершив путешествие в Оксфорд, где он нагнал страху на Эми Фентон и заставил ее сказать правду, Рейсон явился в кабинет Карслейка с докладом.

– Чагфорд путалась и с другими мужчинами помимо Банстеда. Чаще всего она встречалась с полунищим художником по имени Реннет, снимавшим каморку в Паддингтоне. Когда Чагфорд уезжала к нему, ее подружка Фентон пересылала ей приходящие письма, складывая их в один большой конверт. Во вторник Чагфорд, узнав от Фентон о звонке Банстеда, взяла с собой револьвер, перед тем как отправиться к Реннету в Паддингтон. Она боялась, что Банстед явится на оксфордскую квартиру и заберет оружие. Фентон соврала на дознании, что пролежала все утро в постели: она поднялась в обычное время и, не зная, что Чагфорд собирается вернуться в тот же день, отослала ее корреспонденцию в Паддингтон в общем конверте, как обычно. Среди отправленных писем было и это.

Карслейк прочитал письмо, написанное под диктовку секретаршей Банстеда, и поинтересовался:

– Что-нибудь еще?

– А что еще вам нужно? – возмутился Рейсон. – Разве не видите, что козырь у нас в руках, сэр?!

– Нет, не вижу. Вы выяснили, что Чагфорд не получала письма Банстеда. И какое это имеет отношение к выстрелу?

– Выстрел значения не имеет. На дознании Банстед заявил, будто девушка упомянула о письме, написанном его секретаршей…

– Возможно, он сам рассказал ей о письме. Банстед мог спросить: «Ты получила письмо, написанное моей секретаршей?» В любом случае он будет утверждать, что сказал ей… хотя, разумеется, он ничего нам не скажет, поскольку мы не станем досаждать ему подобными вопросами! – Карслейк кашлянул и принял строгий вид старшего офицера. – Не хочу читать вам нотации, Рейсон, но вы тратите впустую массу времени, добросовестно и кропотливо выполняя совершенно бессмысленную работу потому лишь, что упрямо отказываетесь изучать нормы доказательственного права. Возьмем, к примеру, этот случай. Вам следует знать: какие бы горы лжи ни нагромоздил Банстед на дознании, они ни черта не стоят, пока вы не сможете доказать, что он лгал о том самом револьвере в той самой гостиной! А вы мне говорите, что выстрел значения не имеет!

– На полу в холле обнаружили следы пудры, – неуверенно отозвался Рейсон.

– Я читал об этом в протоколе. Вы хотите сообщить, что нашли такие же следы на крыше?

Рейсон вернулся к себе в кабинет и раздраженно подумал, что на сей раз Карслейк перешел все границы. В душе он неплохой малый, но уж больно твердолобый, сухой формалист, ревнивый как черт – прямо-таки панически боится, как бы его кто не переплюнул, у кого воображение побогаче, например, Рейсон…

Инспектор между тем считал воображение главным своим достоинством. Начав с письма Банстеда и следов пудры на полу в холле, он выстроил некую версию, которая самому ему показалась вполне убедительной, и отправился с ней в департамент научно-судебной экспертизы. Оттуда его тоже выпроводили, хотя и значительно вежливее, чем из кабинета Карслейка.

Неделю спустя он снова предстал перед старшим инспектором, но уже ухмыляясь во весь рот.

– Я насчет дела Банстеда… вернее, покойной Чагфорд. Вы когда-нибудь слыхали об осмокаолине?

– Похоже на тарабарщину. Так о чем речь?

– О случайном выстреле во время борьбы, сэр! – Ухмылка Рейсона стала шире. – Банстед у меня в кабинете, и я пришел попросить вас, сэр, уделить мне минутку, чтобы можно было наконец завершить это дело.

Округлая крышка бюро в кабинете Рейсона была опущена. Инспектор представил Карслейка Банстеду, который смотрел на полицейских спокойным, равнодушным взглядом. Карслейк не на шутку встревожился. Очередная выходка Рейсона грозила обернуться возмутительным скандалом.

– Мистер Банстед, я попросил старшего инспектора присутствовать, поскольку должен задать вам несколько очень важных вопросов. Как вам, наверное, известно, вы не обязаны отвечать. Вы можете пригласить своего адвоката или защищать себя сами.

Карслейк скривился: «защищать себя сами»! Даже новичок не допустил бы подобной ошибки. Разумеется, Банстед такого не спустит.

– Защищать себя? – эхом отозвался Карслейк, натянуто улыбаясь. – Ну, пока речь не идет о суде.

– Конечно, речь идет об убийстве той потаскушки! Все, что вы скажете, мистер Банстед, может быть использовано против вас в суде. Хотите в чем-нибудь признаться?

Банстед перевел взгляд на багрового от гнева Карслейка, готового вот-вот взорваться.

– Признаться? О да! Я глубоко возмущен вашим обращением со мной, но желаю внести ясность. Мне нечего добавить к моим показаниям, сделанным в ходе судебного следствия. Отказываться от своих слов я тоже не намерен.

– Вот и славно, – беззаботно пропел Рейсон. – На дознании вы заявили, что последовали за девушкой в гостиную, где она открыла сумочку, достала револьвер… и дальше началась передряга. Верно?

– Мне нечего добавить или опровергнуть, – отрезал Банстед.

– Зато я многое могу рассказать, – с удовольствием продолжил Рейсон. – Вот тут у меня пробы, взятые с вашего револьвера. То есть результаты анализа мелких частиц вещества, найденного на оружии. Их изучали под микроскопом и всякое такое. Пробы взяли с дула, рукояти и камор барабана. Научно подтвержденные результаты! Вы, случайно, не знаете, что это значит?

Вручив Банстеду какой-то листок и повернувшись к Карслейку, инспектор театральным шепотом объявил:

– Осмокаолин.

– Осмокаолин, барий, рисовый крахмал… ну да! – Банстед не удержался от смеха. – Или я жестоко ошибаюсь, или это химические компоненты обыкновенной пудры, которую продают в магазинах.

– Верно! – подтвердил Рейсон и зловеще добавил: – Пробы взяты с дула, с рукояти и с камор барабана, мистер Банстед.

– Этот вопрос поднимался на дознании, и я…

– На дознании речь шла о дуле револьвера. А как могла эта чертова пудра попасть в каморы барабана, не могли бы вы объяснить?

Банстед откинулся на спинку стула. Добрых полминуты в кабинете стояла тишина, потом Рейсон с грохотом поднял крышку своего бюро. Там лежал револьвер Банстеда и сумочка, в которой Пташка его принесла. Схватив револьвер, Рейсон нажал на рычаг и откинул вниз ствол, открыв барабан.

– Взгляните на эти каморы – все шесть сверкают чистотой, верно? Так и должно быть. Я собственноручно их протер. – Достав из кармана шесть холостых патронов, он вставил их в гнезда, потом закрыл барабан и протянул оружие Банстеду.

– Вот заряженный револьвер. А это сумка, в которой мисс Чагфорд принесла его. Вот вам баночка с пудрой. Она в пять раз больше той, что принадлежала покойной. Высыпьте всю пудру в сумочку, мистер Банстед, положите туда револьвер и хорошенько потрясите сумку. Если хоть одна частица пудры попадет в каморы барабана теперь, когда в них лежат патроны, то вы выйдете из этого кабинета свободным человеком, а мой начальник принесет вам свои извинения.

Банстед даже не попытался взять револьвер у Рейсона. Его взгляд не отрывался от сумочки. Перед ним с необычайной ясностью возникло лицо Пташки… А инспектор тем временем продолжал молоть языком:

– Это невозможно, мистер Банстед, сколько бы вы ни старались. Я сам пробовал и, поверьте, посвятил этому занятию не один час. Но взгляните сюда! – Рейсон вытряхнул на пол патроны из барабана. – Положите в сумочку револьвер с пустым барабаном, и глазом моргнуть не успеете, как получите следы старого доброго осмокаолина в четырех каморах. Мисс Чагфорд не получила ваше письмо с отказом финансировать покупку дома, поэтому пришла довольная и счастливая, с улыбкой на лице. Вы вынули револьвер из ее сумочки, как только она вошла в холл, и немного пудры просыпалось на пол. Она первой прошла в гостиную, поэтому не видела, как вы зарядили револьвер…

– Да, да! – раздраженно выкрикнул Банстед в наступившей тишине, поглаживая сумочку, будто лаская. – Мне следовало знать, что из ее когтей не вырвешься.

Убийство ценой девять фунтов

Глава 1

Некоторые предрассудки на редкость живучи. Многие верят в так называемый «гипнотический взгляд», способный подавлять волю другого человека, толкая его на самые опрометчивые поступки. Якобы мужчина, наделенный подобным даром, может подчинить себе любого, в особенности состоятельную женщину. Гипнотический взгляд приписывали Джозефу Смиту, утопившему в ванне не одну невесту. Из недавних примеров можно вспомнить Хита, который варварски лишил жизни двух женщин за один месяц.

В середине тридцатых годов такие же слухи ходили о Джеймсе Гледди, неотесанном развязном молодчике, который умело пользовался своей мужской привлекательностью. Нелепые россказни о мистическом даре были лишь попыткой объяснить, как такому проходимцу удалось жениться на девушке из почтенного и богатого семейства, которая, по всей видимости, верила, что жених принадлежит к ее кругу.

В медовый месяц молодоженам пришлось расстаться на полгода, пока новоиспеченный муж отбывал наказание – вскрылась его афера с фальшивым чеком. Однако не будем останавливаться на мелких мошенничествах Джеймса. Перенесемся лучше немного вперед и понаблюдаем за парой на третьем году супружества. Возьмем субботнее утро мая 1934 года в конторе благотворительного фонда защиты животных, где жена Гледди, Маргарет, работала секретарем директора. К тому времени Джеймс уже промотал все ее деньги, и ей пришлось содержать семью.

Учреждение занимало несколько комнат в цокольном этаже одного из лучших зданий недалеко от Парламент-сквер. По субботам персонал не работал, исключение составляли директор и его секретарша. Летом глава фонда обычно покидал контору в половине двенадцатого, чтобы провести выходные в своем загородном коттедже в Дорсете.

Маргарет задерживалась до часу пополудни, когда приходил швейцар и впускал уборщиц.

В ту субботу швейцар, войдя в контору, почувствовал запах хлороформа, а вбежав в приемную секретаря, нашел Маргарет лежащей на полу возле закрытого большого сейфа. Маленький стенной сейф оказался открыт, внутри было пусто. На распахнутой дверце висела тряпка. Лицо девушки покрывала другая тряпка, завязанная узлом на затылке. Швейцар сорвал ее и отбросил подальше вместе с комком ваты, пропитанной хлороформом. На подбородке девушки виднелся порез, из которого сочилась струйка крови, пачкая джемпер.

Швейцар позвал на помощь констебля, дежурившего на перекрестке. Маргарет погрузили на носилки и отнесли в Вестминстерскую больницу, находившуюся примерно в сотне ярдов от конторы. Через полчаса девушка пришла в себя и сквозь туман перед глазами заметила рядом с кроватью полицейского сержанта. Рану на ее подбородке обработали и перевязали, а синяки на руках и плечах не требовали внимания сестер.

Вскоре она уже могла говорить, хотя и немного бессвязно:

– Полиция! О, вы-то мне и нужны! Это я во всем виновата. Мне следовало знать, что такое может случиться. Я должна была остерегаться, особенно по субботам.

– Дело нешуточное, мисс! Вы помните, что произошло?

– Да, я отчетливо все помню, пока он не ударил меня лицом о спинку стула. Вот тогда я потеряла сознание. Чувствую себя ужасно. Вы не могли бы вызвать сестру?

Разговор возобновился минут десять спустя, и теперь девушка говорила намного тверже и увереннее:

– Это произошло чуть позже половины первого. Я совершила ошибку, пригрозив, что закричу, вместо того чтобы сразу позвать на помощь. Он напал на меня сзади, схватил за шею и зажал рот рукой. Он намного сильнее, чем кажется. Я укусила бы его за руку, если б смогла, но он сдавил мне подбородок. Я изловчилась и хорошенько лягнула его каблуком, он повалился вперед, ударив меня лицом о спинку стула. О, мне больно говорить. – Маргарет рассмеялась. – Явись он на полтора месяца раньше, нашел бы в сейфе сто пятьдесят фунтов, но сегодня утром сейф был пуст и я протирала его от пыли, когда он вошел.

– Маленький сейф? – эхом отозвался сержант. – А что насчет большого?

– Мы используем его как шкаф. В нем ничего нет, кроме фотографий и граммофонных пластинок, которые заказывают любители животных.

– Нам понадобится открыть его, чтобы провести полную проверку. – После долгой паузы сержант добавил: – Ключ хранится у вас, мисс?

– Он у меня в столе – там, где стоит пишущая машинка, – в правом верхнем ящике. Но вы лишь зря потратите время.

– Таков порядок, мисс. Мы всегда открываем все сейфы и шкафы после ограбления, чтобы убедиться, что ничего не пропало.

– На моем столе лежали девять фунтов в банкнотах, зажатые скрепкой, и квитанция почтового перевода на четыре шиллинга. Едва ли он сможет их получить! – Маргарет нахмурилась, с сомнением глядя на сержанта. – Вы ведь его поймали?

– Пока нет. Кто он, мисс? Вижу, вы знаете.

– О да, знаю! – Она устало вздохнула. – Это мой муж, Джеймс Гледди. Ему уже доводилось сидеть за решеткой. Я старалась всеми силами исправить его, но ничего не вышло. И теперь я даю показания, обвиняю его, предаю, или – кажется, так обычно выражаются мошенники? – крысятничаю.

– Назовите, пожалуйста, ваш домашний адрес.

Маргарет назвала и добавила:

– Если вы подождете до четырех, то найдете моего мужа в постели – к этому времени он обычно напивается и засыпает. О боже, я смертельно устала! Не сочтите меня грубой, сержант, но не могли бы вы уйти? Пожалуйста.

Вернувшись в контору фонда, сержант отчитался перед местным суперинтендантом, руководившим расследованием:

– Ключа от хранилища нет в ящике, где, по словам девушки, он должен быть, сэр.

– С этим можно не торопиться! – проворчал суперинтендант. – Какой спрос с одурманенной хлороформом машинистки. Кто там у них начальник?

Сержант вызвал швейцара, и тот дал лондонский адрес директора фонда.

– Кто-нибудь посторонний входил в здание около половины первого? – спросил суперинтендант.

– Нет. Я начал полировать медные таблички и пуговицы на мундире примерно в четверть первого – это занимает полчаса. Никто чужой не входил и не выходил. В субботу утром здесь мало народу. Э, погодите-ка! В боковой стене есть еще одна дверь, которая ведет в подвал.

Швейцар подвел суперинтенданта к окну. Тот перелез через подоконник и осмотрел боковую дверь, которой пользовались лишь для того, чтобы попасть в машинное помещение гидравлического лифта.

– Заперто изнутри! – воскликнул суперинтендант. – Грабитель не воспользовался этой дверью. Должно быть, вы не заметили, как он вошел и вышел.

– Ну нет, мимо меня не проскочишь! – уверенно возразил швейцар. – Я стоял прямо напротив крыльца с четверти первого до часу дня. Когда я заканчивал полировать пуговицы, какой-то прохожий заметил мои орденские планки – оказалось, что я служил под началом у его дяди. – Швейцар покачал головой. – Ни один посторонний не входил в это здание и не выходил с двенадцати пятнадцати до часу.

Сержант вернулся к Маргарет через полчаса после того, как покинул больницу, и сказал, что, должно быть, директора фонда нет в городе.

Девушка дала ему адрес и телефон загородного коттеджа своего начальника и предупредила:

– Но до четырех звонить бесполезно: он просто не успеет доехать до дома.

– Вернемся к вопросу о хранилище, – продолжил сержант. – Ключа в ящике нет. Мы взяли на себя смелость поискать в вашей сумочке, но там его тоже не оказалось. Дверь хранилища была открыта или закрыта, когда ваш… э… когда грабитель проник в приемную?

– Закрыта, – ответила Маргарет. – Я открывала ее, но заперла минут за двадцать до появления Джеймса. Ключ был у меня в руке, когда подходила к сейфу, и помню, что положила его обратно в ящик. Вы уже арестовали моего мужа?

– Мы послали пару полицейских к вам домой, но ваш муж до сих пор не вернулся. Кстати, как ему удалось попасть в комнату?

Маргарет недоуменно вздернула брови:

– Он прошел через вестибюль, как все.

Сержант, вернувшись в контору, подробно отчитался перед начальником.

– Что ж, выходит, швейцар не заметил грабителя, вот и все. А что до ключа, то, должно быть, этот молодчик, усыпив секретаршу, забрал его из ящика стола, а затем унес с собой, – заключил суперинтендант. – Фу! Этот мерзкий запах никак не выветрится!

– Довольно глупо, сэр, как по-вашему? Муж усыпляет жену хлороформом, понимая, что она его опознает.

– Не так глупо, как вам кажется, сержант. Я звонил в Скотленд-Ярд. Этот тип – мелкий мошенник, а жена, девушка из высших кругов, дочка судьи, влюблена в него без памяти. Если бы муженек не усыпил ее, она бы ему помешала. Он решил, что, очнувшись, она его не выдаст, но просчитался. Как бы там ни было, на такое дело не идут ради девяти фунтов. Если, конечно, речь и впрямь идет о девяти фунтах!

В четыре часа, связавшись по телефону с директором фонда, они получили подтверждение: в конторе действительно не было крупных денежных сумм.

Суперинтендант спросил о ключе от сейфа-хранилища.

– Ну, если вы во что бы то ни стало хотите проверить, позвоните в «Ренсонс». Они откроют хранилище, не нанеся ущерба. Я оплачу расходы, поскольку хочу покончить с этим делом, которое яйца выеденного не стоит. Если граммофонные пластинки пострадали, можете мне перезвонить.

Сержант позвонил в «Ренсонс», компанию по производству сейфов, и там сказали, что пришлют механика в течение часа.

Глава 2

Отец Маргарет Демстер, судья Высокого суда Лондона, нажил немалое состояние на ниве юриспруденции. Ему принадлежал солидный особняк в Кенсингтоне и загородный дом в Оксфордшире, где роль хозяйки играла его дочь.

Леди Демстер оставила свои деньги мужу, но завещала дочери небольшой подарок, три тысячи фунтов. В швейцарском отеле на берегу озера Джеймс Гледди случайно услышал, как один из друзей семьи Демстер упомянул об этом скромном наследстве. По трагической случайности он ослышался и три тысячи принял за тридцать тысяч. Свою ошибку он обнаружил лишь через несколько часов после свадебной церемонии. Таким образом, Маргарет горько его разочаровала, хотя в то время он был искренне ею увлечен.

Эта молодая женщина в самом деле отличалась редкой красотой, которую, однако, не передавали фотографии. Ее снимки изредка появлялись на страницах спортивных газет и в колонках светской хроники. На них она казалась серьезной и степенной, что вовсе не соответствовало действительности. Живая гибкая брюнетка с умными глазами и пухлыми алыми губками, она сочетала в себе лучезарную невинность и житейскую мудрость. К этому набору достоинств следует добавить и душевное благородство.

Почти во всем она поступала по-своему и добивалась своего, не пытаясь искать в жизни легких путей. За два года до злосчастного замужества Маргарет ее отец возглавил охотничье общество Оксфордшира, став Хозяином гончих[9]. Большую часть связанной с этим работы девушка взяла на себя и привела в восхищение ветеринарного хирурга, когда вызвалась ассистировать ему при экстренной операции и ловко усыпила хлороформом ценную охотничью собаку.

В двадцать три года она согласилась стать женой Джеральда Рамберна, судового маклера, чьи предки снарядили семь кораблей на битву с испанской Непобедимой армадой. Молодую пару связывали долгие годы дружбы. Маргарет сохранила нежную привязанность к Джеральду до конца своих дней, и хоть чувства к нему не изменились и после знакомства с Гледди, уберечь ее от чар проходимца не смогли.

Маргарет со своей тетей отдыхала в швейцарском отеле, пока ее отец охотился на оленей в горах Шотландии. Гледди не смутило, что никто не представил его девушке. Он сам заговорил с ней с наглостью, свойственной молодчикам подобного сорта, и в перерывах между танцами вскружил ей голову.

Неправда, будто Маргарет принимала Гледди за человека своего круга, однако считала, что его можно туда ввести. Вы скажете, это немыслимо, чтобы девушка вроде Маргарет Демстер могла влюбиться в такого жалкого прощелыгу, которого даже красавцем-то назвать нельзя, но если оставить в стороне знаменитую теорию о гипнотическом взгляде, остается лишь допустить, что подобные мужчины обладают подлинным талантом взывать к материнскому инстинкту женщины, скрытому за вуалью романтичности.

Бедняжка Маргарет угодила в наезженную колею и безнадежно в ней увязла, однако в известном смысле держалась мужественнее и достойнее большинства женщин, совершивших подобную ошибку. Маргарет вышла замуж за Гледди в Лондоне всего через три недели после знакомства, честно и прямо известив обо всем Джеральда Рамберна. Отец все еще охотился в Шотландии, когда получил телеграмму от дочери.

Она впервые обратилась к трем тысячам фунтам, завещанным ей матерью, во время медового месяца. Двое полицейских, изумившись при виде Маргарет, в которой мгновенно распознали девушку из высших кругов, позволили Гледди разыграть обычную сцену благородного негодования, что предъявленное ему обвинение – нелепая ошибка, однако забрали новобрачного с собой в Лондон.

Когда мировой судья отказался выпустить Гледди под поручительство, Маргарет бросилась домой умолять всесильного отца оказать помощь.

Она приехала ранним вечером. У дверей кабинета, где, кроме судьи, больше никого не было, ее охватили сомнения. Слепая вера Маргарет в Джеймса Гледди расцветала лишь в его присутствии.

– Входи, Маргарет, – ласково приветствовал ее отец. – Я очень, очень рад тебя видеть.

– Ах, папочка! – Она снова превратилась в ребенка, который привык искать утешение на коленях отца. – Ты думаешь, я поступила гадко?

– Не гадко, дорогая, но импульсивно. Такие вещи случаются. Мы с твоей матерью тоже поженились стремительно. Это было как удар молнии. – Немного помолчав, он спросил: – Твой муж здесь?

Маргарет отодвинулась.

– Произошло чудовищное недоразумение! – Она описала положение. – Я подумала, что ты мог бы как-то повлиять на того безмозглого судью, чтобы он выпустил Джеймса под поручительство.

Демстер покачал головой:

– Ты говоришь, что его обвиняют в мошенничестве и речь идет о семнадцати фунтах. Ты возместила ущерб и предложила залог в три тысячи, но полиция возражает против поручительства. Это означает, что у него уже есть по меньшей мере одна судимость.

– Должно быть, его ошибочно приняли за кого-то другого! Это какая-то бессмыслица! Джеймс сам барристер, но ему пришлось отказаться от карьеры юриста, потому что у него внезапно умер отец, оставив его без денег.

Судья с усилием поднялся, подошел к шкафу, достал справочник и принялся его листать.

– Боюсь, муж тебе солгал. – С сочувствием посмотрев на дочь, судья Демстер спросил: – Между нами, дорогая моя девочка, что он за человек?

– Не знаю, папочка. – Это признание давало Демстеру надежду, что как отец он сумел одержать победу. – Зато знаю, каким человеком он станет, – твердо заключила Маргарет. – Тебе не стыдно будет принимать его в этом доме.

Смелые слова благородной женщины, но храбрость и благородство не сумели спасти Джеймса Гледди. Как и саму Маргарет.

Глава 3

Маргарет никогда в жизни не видела пишущей машинки в действии. За время обучения в коммерческом колледже ей пришлось столкнуться со множеством неожиданностей и пережить одно-два потрясения, что лишь укрепило ее дух и обогатило житейский опыт.

Когда муж отбыл наказание, Маргарет привела его в маленький домик, купленный в кредит и обставленный ею с большим вкусом, хотя, возможно, с излишней расточительностью, принимая во внимание обстоятельства. Повседневные расходы и неизбежные траты уменьшили ее состояние примерно на шестьсот фунтов.

И все же супруги провели три дня в роскошном отеле Уэст-Энда, решив отпраздновать освобождение Джеймса. Маргарет хотелось его взбодрить. Впрочем, тот вовсе не казался угнетенным и подавленным, напротив: выглядел бодрым и цветущим, будто только что вернулся из успешной деловой поездки. Супруги танцевали в Лондоне, но не так, как в Швейцарии. Маргарет старалась развлечь мужа, это входило в ее «план исправления», однако Джеймс начал смутно сознавать, что утратил в ее глазах былой блеск. Ее привязанность и нежность служили ему слабым утешением.

Они долго ехали на метро до отдаленной окраины города, а затем минут десять шли пешком, прежде чем добрались до дома. Пока Джеймс тащил чемоданы, настроение у него заметно упало, однако ему хватило ума изобразить шумное одобрение, когда Маргарет показала ему «очаровательную квартиру из четырех комнат в спаренном доме с садом».

– Чудное местечко, чтобы залечь на дно, дорогая, – вынес он свой вердикт. – Но какой кошмарный район! Я хотел сказать, что мы будем делать по вечерам?

– Не думаю, что нам захочется часто развлекаться, даже когда мы сможем себе это позволить: будет не до того, – отозвалась Маргарет. – Еще целых два месяца зубрежки, прежде чем я получу диплом, а значит, мне придется корпеть над книгами по меньшей мере пять вечеров в неделю.

– Но, милая, к чему вся эта суета? Только не говори, что ты спустила все три тысячи, пока меня не было.

– Конечно, нет! Осталось около двух с половиной, но это все, что у нас есть. Мы не должны тратить ни пенни на излишества. Я подумала, что мне следует приобрести какую-то профессию, чтобы можно было зарабатывать на жизнь в случае необходимости.

– Уверен, в случае необходимости тебе поможет родня!

– Нет, к ним за помощью мы ни за что не обратимся!

Гледди ошеломленно застыл, а она с воодушевлением воскликнула:

– Вместе мы справимся, Джеймс, ты и я. Жить будем только своим трудом и обязательно добьемся успеха!

Сама того не замечая, Маргарет произнесла пламенную, хоть и короткую, речь, полную доброты, нежного сочувствия и уверенности. Гледди не мог оправиться от потрясения, несмотря на то что слушал жену вполуха.

– В понедельник ты должен заказать себе новую одежду. Это поможет нам оценить дальнейшие траты, необходимые, чтобы ты мог достойно начать.

– Достойно начать что?

– Вначале – зарабатывать на жизнь, а затем – строить карьеру.

Разводить такую канитель, когда у тебя две с половиной тысячи фунтов в банке? Джеймсу Гледди это казалось полнейшим безумием. Проблема, разумеется, заключалась в том, чтобы откусить от пирога кусок побольше. Он робко улыбнулся, а улыбка у него была чертовски приятная! Коротышка с большой головой и крупными чертами лица, он прибегал к улыбке, когда хотел показать, что попал в переделку не по своей вине, а по злосчастному стечению обстоятельств.

– Именно об этом я и мечтал всю свою жизнь, Марджи! Найти себе достойную работу. И еще встретить ту, что поверит в меня. Ты подарила мне все это. Видит Бог, я докажу, что ты не ошиблась во мне!

Маргарет заглотнула наживку и впервые со времени ареста Джеймса почувствовала себя счастливой. В первые же полгода Гледди прибрал к рукам шестьсот фунтов помимо расходов на его содержание.

Глава 4

Поначалу в колледже Маргарет считали безнадежной: обучение давалось ей с трудом, – однако вскоре уже называли одной из лучших на курсе. Получив диплом с отличием, она сразу же устроилась на работу. Ее скромное жалованье кое-как покрывало расходы на хозяйство и услуги уборщицы.

Через пару месяцев после выхода на работу, встретив на улице Джеральда Рамберна, она решила, что это случайность.

Рамберн обладал всеми достоинствами, которых недоставало Гледди, и умел обратить их себе на пользу. Высокий, худощавый, с фигурой атлета, он был умен и отличался широким кругом интересов.

– Ты можешь назвать хотя бы одну причину, почему тебе нельзя пообедать со мной? – спросил он Маргарет, а когда та не нашлась с ответом, пригласил в ресторан.

Приятной беседой он мягко увлек ее за собой в прошлое, к временам, предшествовавшим их официальной помолвке. Не задавая вопросов, Джеральд весело пересказывал новости об общих друзьях и рассуждал на отвлеченные темы.

При расставании он не заговорил о новой встрече, но через месяц появился на том же месте и снова пригласил Маргарет пообедать. Она рассказала обо всем мужу, однако Гледди не проявил ни малейшего интереса к приятелю жены. После того случая ее встречи с Джеральдом стали регулярными.

На первом этапе, вытягивая у жены деньги, Гледди ссылался на «редчайшую возможность наладить свое дело», которая впоследствии по роковому стечению обстоятельств внезапно оканчивалась крахом. В первый раз Маргарет поверила его россказням, а во второй – убедила себя дать мужу шанс, хотя кое-какие неувязки вызвали у нее сомнения. С тревогой замечая, как стремительно тают их средства, отложенные на черный день, она отказалась финансировать дальнейшие «выгодные предприятия». Тогда Гледди сменил тактику: выпрашивал у жены небольшие суммы, а все, что хотелось, брал в кредит. Маргарет внушали ужас непогашенные счета, поэтому она всегда добросовестно их оплачивала.

Однажды он явился к ней в контору, чтобы «одолжить» пару фунтов. Желая поскорее отделаться от него, жена тотчас дала ему деньги. Гледди повторил свою уловку, подняв выкуп до десяти фунтов, и специально основательно напился, перед тем как вломиться к ней в контору, зная, что она постесняется поднимать шум.

– Я ухожу из конторы, – сказала ему Маргарет вечером. – Похоже, пока тебе не везет в делах, а значит, мне придется искать другую работу.

Она не добавила ни слова упрека. В том, что попытка исправить мужа не удалась, Маргарет винила лишь себя. Работа отнимала у нее слишком много времени, Джеймс оставался один, вот и попал под дурное влияние. Мало-помалу она смирилась с мыслью, что все ее надежды напрасны.

От безысходности ее спасали обеды с Джеральдом Рамберном. Их отрывочные разговоры, словно кусочки мозаики, складывались в общую картину воображаемой жизни, той, которая могла бы у нее быть. Когда Маргарет рассказала Джеральду, что уволилась с работы под надуманным предлогом, тот недоверчиво покачал головой:

– Этот человек явился пьяным в контору, чтобы вынудить тебя откупиться, лишь бы его спровадить. Позволь мне заплатить ему отступные, разводись с ним и выходи замуж за меня.

Если бы Маргарет обиделась, Джеральд просто обернул бы все в шутку, но она ответила честно:

– Не думаю, что все выйдет так, как нам хотелось бы. Джеймс своего рода нравственный калека. Мы с тобой до конца дней будем помнить, что я оставила его на краю сточной канавы ради собственного счастья.

– Ты себя обманываешь, – возразил Джеральд. – Он уже давно в канаве и всегда там валялся. Ты не сдвинула его ни на дюйм. Все кончится тем, что он утащит тебя за собой. Подумай об этом. Кстати, если ты ищешь работу, тебя ждет место секретаря в благотворительном фонде защиты животных.

Маргарет не собиралась говорить ни о чем мужу, но неожиданно для себя спросила:

– Ты выглядишь несчастным, Джеймс. Может быть, ты разлюбил меня и решил развестись?

– Дорогая, как ты можешь говорить столь ужасные вещи?! Разводиться безнравственно. Это идет вразрез с моими принципами. И я счастлив с тобой, любимая. А вид у меня невеселый потому, что, похоже, мне снова придется отправиться в тюрьму. Не думаю, что смогу это выдержать. Я ничего не говорил раньше…

Маргарет пришла в ужас.

– Джеймс, что ты натворил?

– Ничего такого, просто согласился выступить поручителем по векселю, чтобы выручить друга, попавшего в беду. А друг меня подвел. Вексель оказался поддельным. Я даже теперь не понимаю, как это вышло. Нужно было расплатиться в ближайшие три дня, иначе нас загребут, но дружок дал деру.

– Сколько ты должен?

Гледди решил не мелочиться, а сразу сорвать куш пожирнее, понимая, что история с векселем и другом, попавшим в беду, дважды не сработает.

– Восемьсот фунтов! – Маргарет потрясенно ахнула, и Гледди торопливо выпалил: – Но что толку об этом говорить! Ты и без того слишком много для меня сделала. И работа отнимает у тебя все силы. Ты как раз отдохнешь от меня – на этот раз упекут лет на пять…

Восемьсот фунтов пробили солидную брешь в состоянии Маргарет: теперь на ее счету осталось меньше тысячи. Из-за расточительности Джеймса ее жалованья не хватало на домашние нужды. Желание Маргарет защитить мужа начало слабеть, и впервые она задумалась о себе.

Она чувствовала, что конец уже близок, но еще не представляла себе, что ее ждет, потому что думала лишь о том, как бы удержаться на новой работе, несмотря на неприятные ее стороны.

Фонд оказывал услуги владельцам всевозможной живности, какую только держат дома для развлечения. Здесь исполнялись пожелания самого разного толка – от оплаты разрешения на содержание собаки для какого-нибудь нищего до фотографирования ручной кобры. Сотрудники фонда делали граммофонные записи львиного рыка или птичьего чириканья. Директор, будучи опытным администратором, не отличался умом и обладал грубым вкусом и слащавыми манерами.

На работу он принял Маргарет не раздумывая и, потрепав по руке, подхватил под локоть и повел знакомить с персоналом. Через месяц от руки директор перешел к колену, а однажды утром, когда Маргарет вошла в большой сейф, чтобы убрать на полку запись, директор захлопнул дверь и несколько секунд продержал ее взаперти, а когда выпустил, заявил:

– Ну вот! Я спас вам жизнь, дорогая, за что, полагаю, заслужил поцелуй!

Маргарет позволила себя поцеловать, стараясь выглядеть равнодушной, хотя чувствовала себя крайне неловко.

– Думаю, вы понимаете, миссис Гледди, что своей маленькой шуткой я лишь хотел вас предостеречь. Надеюсь, теперь вы запомните, как опасно входить в это помещение, не нажав на педаль автоматического блокиратора. Дверь может случайно захлопнуться от любой мелочи – к примеру, зацепитесь за нее вашей великолепной юбкой, – и через час вы задохнетесь от недостатка воздуха. Помните об этом. Хоть вы и отпираете сейф ключом, дверь снабжена пружиной и закрывается сама.

Маргарет забыла об этом происшествии и ни разу не воспользовалась педалью блокиратора, но предупреждение директора отложилось у нее в подсознании.

К январю 1934 года от ее денег осталось четыреста фунтов, но Джеймсу она сказала, что на счету лишь сто. В последнее время ей постоянно приходилось лгать и изворачиваться. Поглаживания и дурашливые поцелуи директора, которые Маргарет приходилось безропотно терпеть, изменили ее. Она все меньше цеплялась за свои убеждения и временами отчетливо понимала, что «исправление» Джеймса давно превратилось в фарс.

Как-то вечером, в феврале, Гледди разразился длинной речью о превратностях судьбы, но внезапно прервал собственные разглагольствования и заявил:

– Мы не можем так дальше жить. Нам нужны деньги! А значит, придется продать акции, о которых я тебе говорил. – После небольшой паузы он добавил: – Может, твой приятель Рамберн захочет их купить?

– Я не стану просить его об одолжении, – возразила Маргарет.

– Об одолжении? Милая крошка, это мы ему окажем услугу. Через год акции будут стоить тысячу фунтов, так-то вот. Поскольку Рамберн твой друг, я уступлю их ему за ту же цену, по которой приобрел, то есть по два с половиной фунта за штуку. Я ничего не приобретаю от этой сделки. Для него это просто подарок. – Видя сомнения жены, Гледди усилил нажим, даже обнял и погладил по голове. – Послушай, дорогая, если завтра за обедом он не ухватится за столь выгодное предложение, то его с радостью примут другие – я знаю по меньшей мере десяток парней, которые хотели бы их приобрести. Да по такой смешной цене у меня эти акции с руками оторвут!

Он твердил одно и то же на разные лады, пока Маргарет не сдалась. Несмотря на бесконечную череду «уникальных возможностей» и «верных дел», ему все еще удавалось ее дурачить.

На следующий день они как раз встречались с Джеральдом, и акции лежали у нее в сумочке. Она слышала, что обычно мужчины говорят о делах за кофе, и решила подождать момента, когда его подадут, но за несколько минут в обществе Джеральда вдруг поняла, что намерена втянуть его в мошенническую сделку: выманить деньги, воспользовавшись его чувствами, зная, что ради нее он пойдет на любые жертвы.

После обеда, когда прощалась с Джеральдом в ресторане, Маргарет не оставляло ощущение, что ей чудом удалось удержаться на краю пропасти. Прежде чем вернуться в контору, она решила немного прогуляться по парку и во время прогулки – униженная, глубоко несчастная – с необычайной ясностью осознала, что, выйдя замуж за Джеймса Гледди, загубила свою жизнь.

Достав акции, Маргарет их порвала и выбросила в урну, потом пошла в банк и сняла со счета двести пятьдесят фунтов. Теперь деньги ее уже не заботили: близился конец.

Глава 5

– Быстро ты все обстряпала! – одобрительно воскликнул Гледди, когда Маргарет вручила ему деньги. – Ты умница. Чудная девочка.

– Да. Потрать на меня часть денег, Джеймс. Пожалуйста. Я хочу поужинать в ресторане и сходить в мюзик-холл.

– Дорогая, вижу, ты наконец очухалась! Мы повеселимся на славу.

Это краткое безумие – последний загул запойного пьяницы – немного отвлекло Маргарет. Почти каждый вечер Джеймс водил ее развлекаться и бурно радовался, когда она поощряла его безрассудную расточительность, но быстро скучнел и начинал ворчать, если жена вела себя как разумная хозяйка, взвалившая на свои плечи заботу о семье. «Это моя вина, что до сих пор Джеймс не потратил на меня ни пенни из моих денег», – говорила она себе.

К концу марта деньги начали иссякать. У Маргарет не оставалось средств на воображаемые сделки, а Джеймс, видимо, не мог раздобыть еще один пакет дутых акций.

Он все чаще заговаривал о пожертвованиях, которые поступали в Благотворительный фонд по защите животных по субботам и оставались в конторе, поскольку банки закрывались рано, и даже возмущался:

– Вся эта жалкая возня с животными – бессмысленная трата средств, которую следовало бы запретить законом. Зло берет, как подумаешь, какая прорва денег уходит на каких-то тварей, когда достойные люди вроде нас с тобой живут впроголодь.

Вскоре Джеймс поделился с женой своими планами проникнуть в контору фонда и похитить деньги, а ей надлежало замести следы, чтобы все решили, будто преступник совершил ограбление в воскресенье, когда кабинеты пустовали.

Маргарет слушала его с ужасом, хотя знала, что в конце концов Джеймс сумеет ее уговорить, внушив ей эту лживую чушь, будто они найдут лучшее применение деньгам, пожертвованным на содержание животных, и, возможно, даже поможет совершить ограбление.

После очередного поцелуя в приемной Маргарет обратилась к директору с просьбой:

– В прошлый раз, когда вы уехали на выходные, я испугалась, оставшись одна со всеми деньгами. Если в субботу я приду на час раньше, то успею до вашего ухода заполнить ведомость о пожертвованиях, а вы по пути на вокзал завезете деньги в банк.

Директор немного поломался, но в итоге согласился. После разговора у Маргарет остался неприятный осадок, и она снова совершила одинокую прогулку по парку, только на сей раз ей хотелось выть от безысходности. Внезапно ей открылась горькая правда: попросив директора отвезти деньги в банк, она прибегла к уловке, чтобы защитить себя от собственной слабости. Что это, как не нравственное падение? Маргарет с отвращением призналась себе, что не в силах противостоять Джеймсу Гледди, но не могла винить в этом его: запойный пьяница не обвиняет бутылку, хотя порой разбивает ее в припадке ненависти.

– Я все обдумала, Джеймс, – сказала она мужу вечером. – Боюсь, замести следы не удастся, но у меня есть более безопасный план. – Ее слова наконец-то привлекли внимание Джеймса, и она пояснила: – В подвале есть боковая дверь, которая ведет в переулок. Я оставлю ее незапертой, и ты сможешь пролезть в окно. Мы разыграем сцену, будто на меня напал вооруженный грабитель.

– Ничего не выйдет, дорогая! Полиция непременно докопается до истины – в подобных делах они доки: проверят, как завязаны узлы, и всякое такое…

– Нет, ты послушай. Меня найдут без сознания. Я кое-что знаю о хлороформе – научилась у ветеринара, так что смогу рассчитать дозу, чтобы потерять сознание без риска для жизни. Рецепт выписать, чтобы аптекарь продал тебе хлороформ, тоже сумею и скажу, где его можно достать.

В субботу, 6 мая 1934 года, в 12:20, Маргарет пролезла в окно и открыла дверь в переулок. Ровно в 12:40 Джеймс Гледди, надев резиновые перчатки, вошел в дверь и забрался в окно конторы.

– Отлично! – похвалила мужа Маргарет. – Ты точен как часы.

Придерживаясь плана, он достал из кармана бутылочку с хлороформом и отвертку, потом забрал со стола зажатые скрепкой девять фунтов и квитанцию почтового перевода на четыре шиллинга.

Маргарет подвела его к приоткрытой двери в сейф и предупредила:

– Смотри не урони пластинки, а то будет грохот. Деньги в одном из двух маленьких ящичков наверху. Не знаю, в котором именно, но обычно их держат в дальнем. Я постою здесь и посторожу.

– Сомневаюсь, что отверткой можно взломать ящик, – пробормотал Гледди. – Надо было захватить монтировку.

Услышав, как он возится с отверткой, Маргарет вынула пробку из бутылочки, осторожно вылила немного хлороформа на вату и, обернув ее тряпкой, бросила взгляд на дверь сейфа: автоматический блокиратор был отключен. Незаметно подкравшись ко входу, она неплотно прикрыла пробкой бутылочку и бросила внутрь, тут же захлопнув дверь. Это произошло за мгновение до того, как хлороформ разлился по полу хранилища. Она не испытывала ни отвращения, ни ужаса, ни чувства вины, ни страха перед разоблачением. Главное, чтобы дверь не открыли, пока Джеймс Гледди не будет мертв, – вот все, что занимало ее мысли. Ключ уже был внутри, лежал на полу – Маргарет оставила его там еще до появления мужа.

Снова проскользнув в окно, она заперла дверь, ведущую в переулок, потом подняла стул, спинкой ударила себя по лицу и повалилась вперед. Удар вышел таким сильным, что дерево рассекло кожу, и Маргарет несколько минут пролежала неподвижно.

После того как пришла в себя, она продолжила претворять в жизнь свой план: опрокинув стул набок, задержала дыхание и обвязала голову тряпкой с хлороформом, затем сняла перчатки, легла рядом со стулом и глубоко вдохнула. Возможно, она превысила дозу и это приведет к летальному исходу прежде, чем ее обнаружат, но Маргарет это не заботило.

Швейцар обнаружил ее в бессознательном состоянии. Стараясь оказать первую помощь, до того как приедет «Скорая» и девушку доставят в больницу, он уничтожил все улики, которые могли бы доказать виновность Маргарет.

Около пяти часов хирург в больнице сказал Маргарет, что ей больше не нужна врачебная помощь и можно вернуться домой.

А в ста ярдах от больницы, в конторе фонда, механик фирмы «Ренсонс» уже открывал дверь хранилища.

– Он мертв, ни к чему не прикасайтесь! – предупредил суперинтендант.

Запах хлороформа резко усилился, и механика попросили спешно удалиться.

– Уму непостижимо! Девушка из высшего общества замужем за мошенником! Затем этот казус и темная история с ключом от сейфа. Я собираюсь передать это дело в Скотленд-Ярд.

Глава 6

Медицинская экспертиза лишь подтвердила очевидное. Поняв, что дверь захлопнулась, покойный попытался позвать на помощь и принялся стучать в дверь отверткой. Все могло бы кончиться благополучно, даже если хлороформ пролился сразу, но, должно быть, бутылочка выпала у него из кармана, когда стучал в дверь, и это существенно ускорило финал.

Ключ нашли на полу хранилища. Исходя из всего увиденного, полиция пришла к выводу, что Гледди, усыпив жену, достал его из ящика, открыл дверь, а затем уронил, когда оказался в ловушке. Что до того, как закрылась дверь, ее могла задеть женщина при падении, а возможно, сам Гледди захлопнул по небрежности или чего-то испугавшись. Вердикт «несчастный случай» допускал все эти предположения разом и каждое в отдельности.

Вклад Скотленд-Ярда свелся к обнаружению неопознанных отпечатков пальцев на обеих сторонах запертой боковой двери, выходившей в переулок, однако на ключе, оставленном в скважине, отпечатки отсутствовали. Коронер не проявил интереса к двери, остановившись на версии, что Гледди проскользнул мимо швейцара, пока тот рассказывал о своей армейской службе случайному прохожему.

Маргарет ничего не добавила к своим первоначальным показаниям, которые давала сержанту в больнице. Последнее, что она запомнила, – это запах хлороформа. Она призналась, что за несколько месяцев до происшествия рассказывала мужу об обычном распорядке дня в конторе фонда. Свидетельство директора, что он отвез деньги в банк по настоянию Маргарет, отвело от нее подозрения в преступном сговоре с целью ограбления. Больничный хирург подтвердил, что девушку доставили в больницу в бессознательном состоянии.

– Вы сказали, что покойный появился в приемной со стороны вестибюля. И что, сразу же набросился на вас?

– Нет. Он сказал, что пришел нас «обчистить», то есть ограбить, и добавил, что меня не заподозрят, если я «замету следы». Сначала я подумала, что он шутит, но когда Джеймс забрал девять фунтов и квитанцию почтового перевода, пригрозила, что закричу, и тогда он напал на меня, но сказал: «Я позабочусь, чтобы ты не пострадала. Все, что от тебя требуется, – забыть, кто здесь был. Знаю, ты меня не выдашь». Я попыталась вырваться и лягнула его.

Хоть ее показания и звучали весьма правдиво, все же напрашивалось подозрение, что Маргарет сама захлопнула дверь хранилища за мужем, отравившим ей жизнь: любящая женщина не выдала бы близкого человека полиции. Но дальше догадок дело не продвинулось. Доказать, что дверь закрыла миссис Гледди, не представлялось возможным. Полицейское расследование показало, что покойный сам купил хлороформ и вату, а личность человека, оставившего следы пальцев на боковой двери, что выходила в переулок, установить так и не удалось.

После дознания Маргарет отказалась от предложения отца переехать в его дом и, оставив агенту распоряжение продать мебель и ее долю в жилом доме, уехала в Кент, где снимая комнату у мисс Принфолд, бывшей гувернантки ее матери, и провела там несколько недель.

Это время можно назвать периодом очищения, восстановления утраченных нравственных ориентиров. С наступлением лета, едва закончилась судебная сессия, отец повез Маргарет сначала в Норвегию, а затем в свое оксфордширское имение. Кошмар неудавшегося брака начал понемногу забываться. Маргарет не вспоминала об убийстве до начала сентября, когда в Оксфордшир приехал Джеральд Рамберн и пригласил ее прогуляться по лесу.

– Как скоро мы сможем пожениться?

Стоило ему заговорить, и Маргарет поняла, что за истекшие четыре месяца успела поверить, будто сказала правду на суде, хотя в действительности солгала.

– Не думаю, что это вообще возможно, как бы мне этого ни хотелось. Я уже не та, что прежде, хотя, может, ты и не заметил. Помнишь, ты как-то сказал, что Джеймс барахтается в сточной канаве? Увы, я тоже упала в канаву. И теперь у меня такое чувство, что, стоит нам пожениться, это станет слишком очевидно, если ты понимаешь, о чем я.

– Конечно, понимаю! Ты хочешь намекнуть, что прикончила того молодчика. Тебе не следовало рисковать: надо было просто позволить мне откупиться от него, – но все это теперь позади и не стоит копаться в прошлом. Так когда же мы поженимся?

Маргарет сжала его руку.

– Мы оба в здравом рассудке, дорогой? Ты вправду хочешь стать моим мужем, если считаешь меня способной на такое?

– Не волнуйся, ты не сошла с ума. Я заходил к тебе в ту субботу, хотел пригласить пообедать, и, прогуливаясь в ожидании возле дома, заметил Гледди. Тот повернул в переулок и вошел в боковую дверь. Я последовал за ним – решил выяснить, что он затевает. Дверь оказалась незаперта, и я проник в какой-то подвал. Услышал, как ты сказала: «Отлично! Ты точен как часы». Я обогнул здание и подошел к главному входу посмотреть, не выйдет ли кто-нибудь из вас, потом немного поболтал со швейцаром и смотался. – Джеральд пожал плечами и добавил: – Я читал о коронерском дознании.

– Ах, Джеральд, я впервые осознала, что виновна. Наверное, мне следует пойти в полицию и во всем признаться.

– Даже не думай! Разве ты мало натворила глупостей?! Ты могла бы сказать, что мой гражданский долг – обвинить тебя, но я и сам сделал бы то же самое, подвернись мне такая возможность. Лучше скажи, когда мы сможем пожениться.

Их не мучило ни чувство вины, ни ощущение, будто они хранят постыдный секрет. Грубое вторжение Джеймса Гледди в их жизнь казалось столь неуместным и диким, столь чуждым ровному течению мыслей, что со временем грязный след, оставленный им, стерся из памяти.

Они купили дом примерно в миле от имения судьи, где жили спокойно и счастливо, пока Маргарет не одержала победу в женских соревнованиях по стипль-чезу. Вернувшись в свою лондонскую квартиру в Блумсбери, они привезли с собой почетный кубок, а имя Маргарет пополнило списки победителей.

Однажды вечером, проводив Джеральда на вокзал (он уезжал в Манчестер, на деловую конференцию), Маргарет пришла домой и увидела, что квартира ограблена, а переходящий кубок исчез.

Она вызвала полицию. Ей задали обычные в подобных случаях вопросы, а также сняли отпечатки пальцев у нее и служанки, чтобы отделить их от следов рук, оставленных преступниками. В квартире обнаружился лишь один набор неопознанных отпечатков, которые, как выяснилось на следующий день, принадлежали Джеральду Рамберну. Вероятно, грабители орудовали в перчатках.

Полицейские не слишком рассчитывали на успех. Сама же Маргарет испытывала неловкость от того, что не сможет вернуть переходящий приз, и назначила награду в сто фунтов тому, кто его вернет, хотя сам кубок стоил не больше пяти.

Объявленная награда лишь спугнула вора. Два месяца спустя папку с собранными материалами передали в Департамент нераскрытых дел, а еще через месяц некий служащий железнодорожной компании, открыв чемодан, забытый в камере хранения, обнаружил в нем вещи, похищенные при ограблении квартиры Рамбернов.

Инспектор Рейсон внимательно осмотрел вещи, не надеясь, что по прошествии трех месяцев удастся получить видимые отпечатки, как вдруг заметил на золотой коробочке для бритвы превосходный след пальца, отчетливый, словно оттиск на пластилине, потому что отпечатался на мазке мыла для бритья.

– Ну надо же! Угораздило же его впечатать большой палец аккурат в засохшую мыльную пену! – воскликнул Рейсон. – Вот так удача!

Инспектор отправил футляр для бритвы на экспертизу, и вскоре ему доложили, что отпечаток совпал с одним из неопознанных следов пальцев, обнаруженных полтора года назад на двери в подвал здания благотворительного фонда защиты животных.

Эта новость мало чем помогла Рейсону, и, следуя обычной процедуре, он открыл папку с материалами по делу Гледди. Тот случай инспектор представлял себе в общих чертах и помнил лишь основные факты, но, перелистывая документы, обнаружил приписку:

«Маргарет Гледди вышла замуж вторично 15 октября 1934 года за Джеральда Рамберна».

– Похоже, этот жулик преследует девушку, – задумчиво пробормотал Рейсон. – Околачивался поблизости, когда погиб первый муженек, а потом обчистил второго. Вот так совпадение… Э-ге-ге, два удачных совпадения в одном деле!

Написав Джеральду Рамберну извещение с просьбой прийти и опознать похищенные вещи, Рейсон в поисках новых совпадений просмотрел отчеты по расследованию ограбления.

«Отпечатки, принадлежащие неустановленному лицу, найдены в гардеробной. Позднее идентифицированы как следы пальцев Джеральда Рамберна, владельца квартиры».

К протоколу осмотра были приложены фотографии отпечатков. Их не внесли в общий реестр, поскольку для полиции они интереса не представляли. Рейсону бросилось в глаза заключение:

«Обнаруженные отпечатки пальцев принадлежат лишь хозяину квартиры, его жене и служанке».

– Хотел бы я встретиться с этим субчиком. В первый раз он не надел перчатки – на двери в подвал остались следы рук, – а при ограблении квартиры осторожничал, не оставил никаких следов, зато потом вдруг пустился во все тяжкие, схватившись за футляр для бритвы, вымазанный мылом, будто хотел непременно сообщить мне, что он и есть тот самый малый, что открыл дверь в подвал. – Рейсон озадаченно поскреб в затылке. – Вот что хуже всего в логических рассуждениях: вечно приводят к какой-нибудь глупости. Выходит, мыльный отпечаток принадлежит не грабителю?

Взяв фотографию отпечатков, найденных в гардеробной и принадлежащих Джеральду Рамберну, он отправил их в лабораторию. Позднее ему доложили, что отпечаток большого пальца совпал со следом на футляре для бритвы. Идентичный отпечаток оставил неизвестный мужчина на боковой двери здания, где встретил свою смерть Гледди. Рейсон тотчас отправился побеседовать со швейцаром, который 6 мая 1934 года, около часу дня, рассказывал о своих медалях незнакомому прохожему.

Маргарет поехала в Скотленд-Ярд вместе с Джеральдом и с радостью вновь обрела украденный кубок. В коридоре, перед кабинетом Рейсона, швейцар опознал в Рамберне своего случайного собеседника.

– С ограблением мы разобрались, – затараторил Рейсон, – а теперь обсудим убийство. Сожалею, но мне придется напомнить вам о том дне, когда Джеймс Гледди расстался с жизнью.

Маргарет испуганно ахнула, а Джеральд и бровью не повел.

– В то время, когда Гледди стучался в дверь хранилища, вы, мистер Рамберн, разговаривали со швейцаром – о его наградах, полагаю, – поэтому он ничего и не слышал. Теперь поговорим о том, как Гледди попал в хранилище, как за ним захлопнулась дверь, о хлороформе и об остальном… – Рейсон выдержал паузу, и на лице Маргарет снова мелькнула тревога. – Дверь подвала выходит в переулок. Примерно в час пятнадцать она была заперта, что отражено в протоколе осмотра, составленном местной полицией, однако незадолго до четверти второго дверь оставалась открытой. Вы, мистер Рамберн, и вошли в подвал через эту дверь, и вышли через нее же в переулок…

– Я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть ваши слова, инспектор. В дальнейшем мы будем говорить только через адвоката, – отрезал Рамберн.

Одно дело – простить себе убийство Джеймса Гледди, и совсем другое – втянуть в него Джеральда Рамберна.

– Моему мужу нет надобности давать показания, – заявила Маргарет. – Дверь отперла я, о чем мы с Гледди условились заранее, и я ее заперла после того, как закрыла его в хранилище.

Дом на ладони

Глава 1

Нашумевшее дело об убийстве Альберта Хеншока, названное газетчиками «Загадкой дома на ладони», вошло в анналы криминалистики как пример отменной сыскной работы и воодушевило многих честолюбивых полицейских в штатском, мечтавших о повышении по службе. Его до сих пор вспоминают всякий раз, когда хотят подчеркнуть, что даже невинное замечание, оброненное убийцей – отзыв о рекламном макете например, – может стать важной зацепкой в расследовании.

Хеншок, занимавшийся предоставлением ссуд на покупку недвижимости, распространял рекламные проспекты с изображением живописного загородного коттеджа на вытянутой ладони. Красочный слоган гласил: «Один дом в руках стоит двух в облаках». Примечательно, что картинка на листке была фотографией макета. Модель целиком, включая вытянутую ладонь, уместилась бы на носовом платке. Ее держали в кабинете Хеншока под стеклянным колпаком. Рядом стояла бронзовая статуэтка, изображавшая его самого, – именно ею Хеншока ударили по голове. По горькой иронии судьбы, этот беззлобный тщеславный хвастун сам изготовил статуэтку, которая его убила.

Хеншок, пузатый толстощекий коротышка чуть старше сорока, наивно гордился собой и своим недюжинным художественным талантом и любил повторять в разговорах с деловыми знакомыми: «Замысловатая вещица этот макет! Требует кропотливой работы. Идея моя целиком и полностью».

Посетители принимались разглядывать крытый соломой домик семнадцатого века, ветвистые дубы, обилие домашней живности на дворе и отлогий лужок, спускавшийся к ручью, из которого пила корова. «И, заметьте, все вылеплено с натуры за исключением свиней и скота: их я воссоздал по эскизам. Пришлось немного потрудиться. Конечно, я всего лишь любитель, но, как вы можете видеть, это не студийная поделка».

После убийства Хеншока эти слова подтвердили многие авторитетные эксперты независимо друг от друга. Их мнения, пусть и сформулированные по-разному, сводились к одному: будь модель плодом воображения художника, в ней легко обнаружились бы неизбежные несоответствия и неточности. Архитекторы признали, что дом выполнен безупречно: автор не отступил от канонов строительства и не погрешил против исторической достоверности. Геодезисты также согласились, что рельеф земельного участка не вызывает нареканий.

Убийство произошло 16 февраля 1938 года, примерно без четверти семь, в кабинете Хеншока в Горли-Хаусе, в Вестминстере. Пообедав в ресторане «Редмун», Хеншок провел полдня в клубе, обсуждая дела с одним из руководителей крупного инвестиционного траста, с которым поддерживал тесные связи.

В начале седьмого, когда служащие его конторы уже разошлись по домам, он вошел к себе в кабинет через отдельную дверь, ведущую в коридор. Справа от нее располагалась другая дверь, что вела в приемную, она была приоткрыта, и Хеншок увидел, что его секретарша, мисс Бердридж, все еще на своем рабочем месте.

Та услышала, как повернулся ключ в замке, затем раздался голос Хеншока, который что-то сказал своему спутнику. Последнего мисс Бердридж видела только мельком, однако успела заметить, что это был мужчина лет сорока-пятидесяти, среднего роста, с правильными чертами лица и седеющими усами.

– Мне нужно сказать пару слов секретарше – это займет не больше минуты, – произнес Хеншок. – А ты пока осмотрись. Уверен: тебе понравится то, что увидишь. – Он вышел в приемную, оставив дверь открытой. – Мисс Бердридж, мне необходимо закончить доклад сегодня, поэтому прошу вас: прямо сейчас сходите поужинайте и к семи часам вернитесь. – Хеншок обладал громким раскатистым голосом, и посетитель его наверняка слышал. – Да, вот еще что: позвоните, пожалуйста, миссис Хеншок и предупредите, что я буду дома не раньше десяти. Перекушу в городе.

В этом не было ничего необычного. Мисс Бердридж, одинокая дама средних лет, никогда не упускала случая поужинать за счет фирмы и получить дополнительную плату за сверхурочную работу. Хеншок задержался в дверях, пока она докладывала ему о каких-то мелочах, но слушал рассеянно, то и дело поглядывая в сторону кабинета.

– О, ты наконец-то ее заметил, старина, – обратился он к своему гостю, оборвав секретаршу на полуслове. – Замысловатая вещица, верно? Сделана по рисунку, который висит вон там, на стене.

– Но, дружище, эта чертова корова портит весь вид! – послышался голос посетителя. – И почему дом со всей живностью на ладони у великана? Похоже на картинку из комикса.

– Ты почти угадал. Этот макет используется в рекламе. Я был уверен, что ты не станешь возражать. В конце концов…

На этом месте дверь в кабинет закрылась. Мисс Бердридж твердо настаивала, что передала разговор слово в слово, а дверь закрылась именно на этой фразе.

Секретарша отправилась ужинать и вернулась в контору, когда часы на башне парламента пробили семь. Дверь в кабинет оказалась приоткрыта. Пару минут спустя мисс Бердридж, полностью готовая к работе, вошла в кабинет и обнаружила Хеншока, лежавшего в кресле лицом вниз и, вне всяких сомнений, мертвого. Дама бросилась обратно в приемную и вызвала полицию.

К полуночи старший инспектор сыскной полиции Лондона Карслейк уже составил точную картину происшедшего. Около сорока минут посетитель просидел в кресле для гостей спиной к обеим дверям, успев выкурить за это время четыре сигареты Хеншока. Примерно в шесть сорок в дверь постучала жена Хеншока. Тот вышел в коридор, чтобы обменяться с ней несколькими фразами. По словам женщины, Хеншок объяснил, что занят с клиентом, задержится допоздна и не сможет отвезти ее домой.

Из-за плеча мужа миссис Хеншок видела мужчину, сидевшего в кресле для гостей спиной к двери. Она не обратила на него внимания, поскольку клиенты мужа ее не интересовали. Хеншок сам просил жену зайти к нему в контору, но, по-видимому, начисто об этом забыл, что ее изрядно раздосадовало.

Выпроводив жену, Хеншок, вероятно, снова опустился в кресло, но несколько минут спустя поднялся, повернувшись к гостю спиной. Воспользовавшись этим, посетитель ударил его по затылку статуэткой, отчего почти мгновенно бедняга скончался.

Пройдя в туалетную комнату, убийца смыл с рук кровь, но следы крови остались на мыле, ополоснуть которое он не потрудился. Статуэтку он бросил в раковину, наполненную водой.

Хотя ему следовало торопиться, поскольку секретарша могла вернуться в любую минуту, он задержался, чтобы вынуть из рамы картонный лист с рисунком, послужившим основой для создания макета «Дома на ладони». Это обстоятельство подчеркнуло важность обрывка разговора, подслушанного мисс Бердридж. По всей видимости, между покойным и коттеджем, изображенным на рисунке, существовала какая-то таинственная связь.

Без нескольких минут семь убийца вышел через приемную с листом картона, небрежно обернутым папиросной бумагой, и в холле попросил швейцара вызвать такси. Загадочный посетитель как раз садился в машину, когда в здание вошла мисс Бердридж, но она заметила только, что мужчина держал в руках что-то плоское, завернутое в бумагу. Он сказал шоферу отвезти его к станции метро «Вестминстер». На этом след его теряется.

– От швейцара никакого проку, сэр, – пожаловался юный Ролингс, помощник Карслейка. – «Мужчина среднего возраста, среднего роста, усатый, в неприметной одежде» – вот и все, что ему удалось вспомнить. Наверняка усы убийца уже сбрил.

– Не беда, усы значения не имеют. Убийца практически оставил нам свой адрес, верно? – фыркнул Карслейк.

За последнее время старший инспектор раскрыл несколько крупных дел и в разговорах с подчиненными теперь частенько принимал назидательный тон.

– Да, сэр, тот коттедж! – отозвался Ролингс, который по молодости лет еще не научился правильно держать себя с начальством.

– А то я не знаю! – рявкнул Карслейк. – Где этот коттедж? Нам известно его название?

Ролингс стремглав метнулся к двери и позвонил мисс Бердридж, забыв, что уже первый час ночи.

Секретарша сказала, что ничего о коттедже не знает и считала его плодом воображения художника, пока не услышала замечание убийцы. Тогда Ролингс позвонил миссис Хеншок, но та тоже не сказала ничего путного. Ее муж был весьма плодовитым художником-любителем, она же ничего не понимала в искусстве, поэтому покойный никогда не обсуждал с ней свои работы.

– Что ж, ладно. Мы узнаем о коттедже, поместив объявление в газетах, – решил Карслейк. – Репортеры ухватятся за эту историю и сопроводят ее фотографией. Разошлите циркуляр по всем полицейским участкам страны: пусть изучат фотографию в газетах и доложат нам, есть ли такой коттедж в их районе.

В рапорте комиссару Скотленд-Ярда Карслейк написал:

«Непредумышленное убийство (на что указывают выкуренные сигареты) совершено мужчиной, знакомым покойного. Убийца уговаривал Хеншока совершить нечто настолько важное, что тот забыл о своей договоренности с женой (к явной досаде последней). Появление миссис Хеншок изменило ход беседы. Хеншок отверг предложение, из-за чего посетитель вышел из себя и ударил его ближайшим предметом – возможно, без намерения убить. Убийца является владельцем коттеджа или каким-то образом связан с ним (кража рисунка; замечание, о котором сообщила мисс Бердридж: «Я был уверен, что ты не станешь возражать», – речь шла об использовании изображения коттеджа в рекламных целях). Найти коттедж не составит труда».

Карслейк держал под рукой протокол допроса мисс Бердридж, когда писал свой рапорт, однако на ключевую фразу – замечание о «чертовой корове» – внимания не обратил.

Глава 2

В юридическом смысле слова убийство действительно было непредумышленным. Однако, по всей вероятности, Гарольд Ледло безотчетно готовился к нему восемнадцать лет, даже не зная, что жертвой будет Хеншок.

Ледло прогуливался перед Горли-Хаусом, дожидаясь, когда Хеншок покинет здание в конце рабочего дня, и заметил, как у подъезда остановилось такси, доставившее Хеншока из клуба.

– Здравствуй, Альберт! Черт возьми, ты что, меня не помнишь?

– Конечно, помню… – Последовала пауза. – Гарольд Ледло, разумеется. – Хеншок пожал руку старому знакомому. – Ты здорово изменился, старина, но я бы тебя все равно узнал, не сомневайся. Похоже, мы теперь с тобой оба, что называется, «мужчины в годах». Ну надо же, глазам своим не верю! Нам надо потолковать и кое-что уладить. Ты надолго?

– В Канаду больше не вернусь – мне удалось кое-что скопить, вот решил обосноваться здесь. Судно прибыло на прошлой неделе, но я только сейчас пришел в себя после путешествия. Рассчитываю получить от тебя ответы на некоторые вопросы.

– У меня, правда, сейчас дел невпроворот, но пару минут поговорить найду. Давай зайдем ко мне в контору.

Не став дожидаться лифта, они поднялись пешком на второй этаж, перебрасываясь ничего не значащими фразами, обычными в подобных случаях, – последние восемнадцать лет Ледло провел в Канаде, и былые друзья не виделись со времени его отъезда.

У двери в кабинет Хеншока они остановились.

– Уиддон-коттедж! Я слышал, что часть леса вырубили. Тебе что-нибудь об этом известно? – спросил Ледло.

– Так уж вышло, что я многое могу тебе рассказать, хотя и не поддерживаю отношений с… э… ни с кем. – Хеншок отпер дверь, предупредил, что должен уделить несколько минут секретарше, и с дурашливой игривостью предложил гостю пока осмотреть кабинет.

Первое, что притягивало взгляд всякого, кто входил в комнату, – макет домика под стеклянным колпаком. Ледло замер, глядя на модель, и замешательство на его лице сменилось вначале изумлением, затем – узнаванием.

– Боже, какая возмутительная наглость! Но что это значит, черт возьми? – пробормотал он чуть слышно и тотчас напомнил себе, что должен сдерживать гнев: Альберт Хеншок о чем-то разглагольствовал, стоя в дверном проеме, и явно ожидал ответа. – Но, дружище, эта чертова корова портит весь вид!

У Ледло от возмущения даже голос изменился, но он постарался взять себя в руки и спросил, откуда взялась ладонь. Хеншок объяснил, что макет нужен ему для рекламы.

– Я был уверен, что ты не станешь возражать. В конце концов, подобные места принадлежат всей нации, по крайней мере в художественном отношении. Ты не согласен? Этот коттедж символизирует мечту английского горожанина о доме. А я теперь именно этим и занимаюсь: помогаю честным людям среднего достатка приобрести собственное жилье. Животных мне пришлось добавить потом по совету специалистов по рекламе. Знаешь, городские жители всегда воображают, что будут проводить свободное время на ферме, занимаясь разведением скота, который станет пастись сам по себе на радость хозяину.

Хеншок продолжал тараторить, но Ледло его не слушал, потому что уже решил, что не станет ничего «улаживать». Ему хотелось лишь добиться ответа, кое-что выяснить, а затем уйти и больше никогда не видеть Хеншока.

– Ты собирался рассказать мне о лесе, Альберт.

– А-а! Это дело запутанное! Я не видел… э… миссис Ледло, но в прошлом году слышал от одной общей знакомой, ты ее не знаешь, будто твоя дочь хочет стать врачом. Подумать только: сейчас ей, должно быть, почти восемнадцать, верно? Медицине учатся семь лет. Хм… моя… знакомая сказала, что миссис Ледло больше не намерена обращаться к тебе за помощью, поэтому и решила продать лес в Сваллоубат-Райз. Уверяю тебя, это не испортит вид, поскольку вырубать намеревались деревья по другую сторону холма. – Хеншок заерзал, явно испытывая неловкость. – Услышав эти новости, я подумал, что, возможно, миссис Ледло захочет продать всю усадьбу. Мне известно, что ты выкупил дом для нее. В прошлом году я поехал туда, чтобы увидеться с ней, но дом оказался закрыт – она уехала отдыхать. Тогда я и сделал несколько набросков дома, а ей отправил письмо, чтобы выяснить, продается ли усадьба, и получил отрицательный ответ от ее представителя. Не думаю, что она меня помнит: я не видел ее с тех пор, как… с тех самых пор.

Что ж, для начала неплохо, заключил Ледло. Он имел право позаботиться, чтобы его дочь получила достойное образование. Что до другого вопроса, тут приходилось действовать исподволь, окольными путями. Ледло взглянул на часы: двадцать минут седьмого. Ему следовало поспешить, чтобы не сорвать маленький спектакль, который он задумал, – если, конечно, представление состоится, в чем Ледло не был до конца уверен.

– Я должен еще кое о чем тебя спросить, Альберт. Возможно, ты помнишь: когда Рут подала на развод, я отказался защищать себя и признал, что изменял ей, а затем уехал в Канаду. Мне хочется знать, поверил ли ты словам Валери Кармейн, будто я был ее любовником.

– Послушай, Гарольд, после стольких лет… – Хеншок заметно смутился.

– Ты знал ее. Знал, что она мерзкая тварь, к которой я не прикоснулся бы, даже будь она последней женщиной на земле.

– Да-да! Ты совершенно прав.

– Значит, ты понимал, что она выдумала эту постельную сцену и что мое первоначальное заявление, которое я тебе показал, было правдивым?

– Конечно, само собой! Я и тогда сказал, что верю тебе! Меня удивило, когда ты отозвал свой встречный иск и признал вину.

– Я отказался от защиты, потому что Рут ясно дала мне понять: каким бы ни было решение суда, она не поверит в мою невиновность. Это разбило мне сердце. У нас с Рут все не так уж хорошо начиналось. Первые несколько месяцев были нелегкими, но постепенно жизнь наладилась. Нас ожидало счастливое будущее. И вдруг разразился этот скандал.

– Но с тех пор прошло больше восемнадцати лет, старина!

– А мне кажется, будто все случилось вчера. Знаю, это наваждение, безумие, нужно гнать от себя подобные мысли, но все эти годы, если работа не отвлекала меня, я чувствовал себя как прежде – униженным, опустошенным, сломленным.

Хеншок пробормотал что-то ободряющее. Его лицо выражало сочувствие, а не страх. Возможно, у него и нет причин бояться, подумал Ледло. Может, все, что ему рассказали о Хеншоке, неправда. Гарольд снова посмотрел на часы – через несколько минут он будет знать наверняка.

– Ты не знаешь, почему та женщина оболгала меня? Мне она не нравилась, но я никогда ее не оскорблял. У нее не было причин меня ненавидеть.

– Нет, разумеется, нет! Тебе не стоит ломать над этим голову, старина. Не хочешь проконсультироваться с хорошим психиатром? Я знаю одного.

– Она не испытывала ко мне ненависти. Валери просто грубо использовала меня, потому что хотела получить развод. – Ледло больше не думал о Хеншоке, а, одержимый навязчивой мыслью, повторял слова, которые твердил себе последние восемнадцать лет. – Она располагала деньгами и за десять фунтов могла нанять соответчика в бракоразводном процессе: ей не составило бы особого труда найти молодчика, желавшего заработать, – но предпочла унизить меня. Такие вещи хуже простой жестокости, в основе которой лежит злоба или испорченность. Для меня эта женщина низкая тварь, нравственный урод.

– Ты слишком расстроен, Гарольд. Не накручивай себя, это тебе не на пользу, да и мне тоже. Ах, извини!

В дверь кабинета постучали – Ледло этого ждал. Оба мужчины взглянули на часы: без двадцати двух минут семь.

Хеншок подошел к двери. Ледло остался сидеть в своем кресле, спиной к обеим дверям, как верно указал в своем рапорте старший инспектор Карслейк, в ожидании, когда женщина войдет в комнату, чтобы повернуться к ней лицом. И если бы жена Хеншока оказалась не той самой женщиной, Ледло просто извинился бы и ушел.

– У меня деловой разговор, – услышал он слова Хеншока.

Ледло обернулся слишком поздно: Хеншок вышел в коридор, чтобы поговорить с женой, – и ему ничего не удалось разглядеть. Он вскочил, намереваясь выбежать в коридор, но Хеншок уже вернулся и, закрыв за собой дверь, пояснил:

– Всего лишь беспокойный клиент. Послушай, Гарольд, я не хочу выпроваживать тебя, старина, но мне нужно кое-что подготовить для секретарши, которая вот-вот придет. Может, поужинаем вместе в клубе завтра вечером?

Ледло понял, что блеф поможет ему добиться ответа.

– «Беспокойный клиент» – так ты сказал, Альберт? Почему?

– Я не понимаю, о чем ты, старина.

– Это была твоя жена, Альберт? Я потому спрашиваю, что отправил миссис Хеншок телеграмму от твоего имени с просьбой прийти сюда в шесть тридцать, воспользовавшись телефоном в ресторане «Редмун», где ты обедал. Она немного опоздала. – Ледло выдержал паузу и добавил: – Я видел ее, поэтому приношу извинения за то, что назвал твою супругу нравственным уродом.

Ледло поднялся, намереваясь уйти. Все эти годы он жил воспоминаниями о прошлом, бесконечно растравляя свои раны и предаваясь самоистязанию, которое неизменно сопутствует одержимости. Визит к Хеншоку лишь подлил масла в огонь. Судьба обошлась с ним слишком жестоко, ведь Альберт был его другом еще со школьных времен.

Но Хеншок, самовлюбленный хвастун, восторгавшийся собственными статуэтками, пожелал сохранить лицо:

– Сожалею, что ты увидел Валери: это только усугубляет трагедию для нас троих, – но узнать все значит простить. Пожалуйста, присядь и позволь мне объясниться.

– Валяй! – Ледло тяжело рухнул в кресло. – С удовольствием выслушаю историю о том, как Валери разрушила мою жизнь, чтобы сэкономить десять фунтов. Возможно, это меня развлечет. Уверен, она могла попросить десятку у тебя. Да и ты мог бы избавить ее от хлопот, приняв удар на себя.

– Я не знал, что она задумала, пока не стало слишком поздно, – начал Хеншок, – как не знал и о том, что Валери выбрала соответчиком тебя, пока ты сам мне не сказал. Все началось, когда я отказался обманывать ее мужа: ты ведь меня знаешь, я человек прямой и терпеть не могу закулисные игры, – пошел к Кармейну и попросил дать ей развод, чтобы мы смогли пожениться. Тот отказался. Больше того: мерзавец дал ей понять, что охотно разведется с ней, если соответчиком будет кто угодно, только не я. В разговоре с Валери я упомянул, что рекомендовал тебе один отель в Фенсмуте, когда ты собирался туда на пару дней, и она тоже остановилась там, не сказав мне. Я не знал об этом.

– А когда я показал тебе поданный Валери иск о разводе и свое заявление о непричастности, ты тоже ничего не знал? Ты не поверил, что я был ее любовником?

– Нет. Конечно, нет! Я пробовал вразумить Валери, но она отказалась отозвать бумаги, заявив, что это ее личное дело, а я могу относиться к ее поступку как мне заблагорассудится. Что я мог поделать? Если бы даже рассказал тебе все, это все равно ничего бы не изменило.

– И все же ты женился на ней! Построил свой брак на руинах моего!

– Скажи еще – на костях твоей двоюродной бабки! Черта с два! – взорвался Хеншок, и бывшие друзья оказались по разные стороны стола, свирепо сверля друг друга глазами. – Ты сам себя обманываешь! Неужели не понимаешь? Ты когда-нибудь спрашивал себя, почему Рут тебе не поверила? Разумеется, она поверила! Твой брак давно развалился. Думаешь, я ни о чем не догадывался? Рут едва выносила тебя и с радостью воспользовалась возможностью, которую предоставила ей Валери.

Слова Хеншока подтвердили тайные подозрения Ледло, на мгновение ему приоткрылась невыносимая, мучительная правда. Когда друг отвернулся, Ледло схватил первое, что подвернулось под руку, и ударил. В этот миг он видел перед собой собственное лицо, лицо ничтожного труса, упивающегося жалостью к себе, слизняка, который вот уже восемнадцать лет принимает картинные позы и изображает скорбь, пытаясь скрыть от самого себя, что жена не любила его, с трудом терпела, а потому подло сбежала.

Ледло пытался прогнать отвратительное, пугающее видение, но вместо этого убил Альберта Хеншока.

Когда багровый туман ярости, застилавший ему глаза, рассеялся, Ледло почувствовал не угрызения совести, а новый наплыв жалости к себе: «Видно, такая уж у меня судьба! Всего на мгновение потерял голову, и теперь меня повесят».

Но не страх смерти, а ужас перед судом и тюремным заключением пробудили в нем инстинкт самосохранения. Ледло помнил, как опасно оставлять отпечатки пальцев, поэтому, вымыв руки, наполнил раковину и погрузил статуэтку в воду, потом вытер пепельницу и подлокотники кресла, воспользовавшись губкой Хеншока.

«Если секретарша слышала, как Хеншок болтал о коттедже, то меня повесят! А если нет? Спокойно! Попробую исходить из того, что она ничего не поняла и что Альберт никому не говорил, где находится дом».

Ледло постоял, глядя на макет и раздумывая, стоит ли уничтожить его ради безопасности.

«Чертова корова!» Внезапно напряжение отпустило его, он захихикал, как школьница, но тут же посерьезнел и повернулся к рисунку, висевшему на стене.

«Без ладони он выглядит реалистичнее, и чертова корова не так бросается в глаза». Поддавшись внезапному порыву, он подошел к раковине, погрузил руки в воду, а затем вынул рисунок из рамы, решив, что в приемной следы пальцев не так-то просто будет обнаружить – там многие держались за дверные ручки».

Дверь в приемную Ледло открыл мокрыми руками, а заметив рулон папиросной бумаги, наскоро обернул рисунок.

Внизу швейцар лениво слонялся по холлу. «Если попытаться незаметно проскользнуть мимо него, он решит, что я похитил рисунок. Нужно держаться естественно, не вызывая подозрений».

– Найдите мне такси, будьте любезны.

Уже в машине Ледло подавил первое побуждение оставить рисунок под ковриком: улику следовало сжечь – разорвать на мелкие клочки плотный картон невозможно, – и поплотнее завернул рисунок в бумагу.

Выйдя из такси в Вестминстере, Ледло доехал на метро до станции «Эрлс-Корт». Отель «Тенерифе», где он остановился, находился буквально в двух шагах. Гарольд поднялся к себе в номер, выложил все из портфеля и спрятал туда рисунок, решив, что завтра поедет за город и сожжет его. Ему казалось, что он забыл и о нависшей над ним опасности, и о Хеншоке. Мысли его рассеянно блуждали и расплывались. Поужинав в отеле, он отправился в Уэст-Энд, в мюзик-холл.

На следующее утро в лондонских газетах появились фотографии макета. Развернув свежий выпуск за завтраком, Ледло мгновенно понял, что потерпел поражение. С неожиданным спокойствием он признал, что арест неминуем, и разыграл в своем воображении ход дальнейших событий. Рут, увидев фотографию и обращение полицейских, как законопослушная гражданка напишет в Скотленд-Ярд. К ней придет детектив и узнает, что в этом доме Рут провела детство, что ее отца вынудили продать его, но несколько лет спустя коттедж купил ее муж и подарил ей на свадьбу. В Уиддоне супруги прожили недолго. Затем последовал развод и отъезд Ледло в Канаду. Полицейским даже не придется разыскивать его через банк. Достаточно будет просмотреть список пассажиров судов, чтобы выяснить, что Гарольд Ледло прибыл шесть дней назад и остановился в отеле «Тенерифе».

По его прикидкам, в запасе осталось часов сорок восемь, в худшем случае – двадцать четыре, если Рут решит не писать в полицию, а позвонить, что представлялось маловероятным.

Ледло мечтал перед смертью увидеть дочь, но еще больше ему хотелось узнать, не солгал ли Хеншок, выкрикивая свои издевательства, поэтому решил немедленно покинуть Лондон и встретиться с Рут, и не важно, захочет она его видеть или нет.

Среди его багажа было несколько вещей, которые он отписал жене в своем завещании: альбом с фотографиями, сделанными в первый год их совместной жизни, связка ее писем к нему, написанных до замужества, и редкое издание «Кентерберийских рассказов» Чосера, подаренное Гарольду тестем. Ледло отыскал их в сундуках и чемоданах за полчаса.

Все эти памятные вещи он положил в портфель вместе с рисунком, который больше не представлял важности. С тяжелым чувством обреченности Ледло подумал, что напрасно рисковал, похищая рисунок. Ему не пришло в голову, что Рут сразу же узнает дом по фотографии и вспомнит про Хеншока, поэтому, уже не заботясь об осторожности, Гарольд решил даже усы не сбривать.

Еще до полудня он сел в поезд до Халлери-он-Темза. На маленькой станции не нашлось ни такси, ни машины, которую можно было бы нанять, чтобы добраться до деревни, и Гарольду пришлось пройти пешком полмили вдоль реки, а затем вскарабкаться на крутой холм, прежде чем добрался до Уиддон-коттеджа.

Разгорячившись от ходьбы, он остановился отдохнуть в тени дубравы и с тоскливым равнодушием человека, чьи дни уже сочтены, обвел глазами дом. Отдышавшись, он вдруг поймал себя на мысли, что в действительности Уиддон еще прекраснее, чем ему помнилось. Коттедж стоял высоко на горе, откуда открывался великолепный вид на холмы Беркшир-Даунс, простиравшиеся вдаль словно морские волны. Позади коттеджа поросший травой склон длиной в полмили зеленой ковровой дорожкой спускался к Темзе. Настало время встретиться с Рут.

Дверь открыла она сама. Эта высокая статная женщина, само очарование в молодости, с годами не утратила ни красоты, ни величавой осанки, однако в чертах ее лица теперь проступала властность, что лишало его романтической прелести. Ледло показалось, что Рут испугалась, увидев его.

– Гарольд? Зачем ты здесь?

В ее голосе ему послышалась укоризна, но не враждебность.

– Я хочу видеть Эйлин. Думаю, ты не станешь возражать.

– Конечно, нет! Только ее нет – уехала на несколько дней с друзьями.

– Что же, мне нужно было увидеться и с тобой. Можно войти?

Его слова прозвучали до смешного официально – совсем не такой ему представлялась эта встреча. Скомканное начало свело разговор к пустой болтовне о пустяках. Рут предложила ему пообедать, но он отказался, солгав, что уже перекусил. Поговорили о Канаде, о Лондоне, Гарольд поздравил Рут с творческими успехами.

– Конечно, мои книги, да и то далеко не все, читают только студенты, но я получила хорошие отзывы… Гарольд, человек, которого убили, и есть тот самый Хеншок, твой знакомый?

– Да. Похоже, ты уже все знаешь из газет и, наверное, успела уведомить Скотленд-Ярд. Разумеется, ты узнала коттедж, несмотря на свиней, кур и эту нелепую корову.

– Гарольд?

– Да, Рут, его убил я.

Она догадалась об этом еще до того, как услышала признание.

– Ты знала, что Хеншок женился на Валери Кармейн?

Рут невольно вздрогнула при упоминании этого имени.

– Нет. Но ты ведь не за это его убил.

– Та женщина оклеветала меня в суде, и Хеншок об этом знал. Я обвинил его в том, что он построил свой брак на развалинах моего, и вышел из себя, когда он сказал, что и тебе об этом было известно и ты лишь воспользовалась удобным случаем, чтобы избавиться от меня. Это правда, Рут?

Она долго молчала, и напряженное волнение Ледло сменилось апатией. Казалось, ответ его больше не интересует.

– Тогда я верила, что та женщина говорит правду, – произнесла наконец Рут, – но несколько лет спустя начала сомневаться. Боюсь, я совершила ошибку. Теперь бессмысленно говорить о сожалениях. Когда мы были молодыми любовниками, у нас ничего не вышло, но теперь, когда достигли зрелости, я чувствую к тебе дружескую привязанность, а еще благодарность за щедрость и великодушие.

– Что ж, дорогая, вот и все. Здесь, – он поставил портфель рядом с большим камином, – несколько вещиц, которые ты, возможно, захочешь сохранить. Я оставляю их тебе. – Ледло поднялся, намереваясь уйти.

– Тебя схватят, Гарольд?

– Думаю, да. Кто-нибудь приведет сюда полицейских, и они тотчас выйдут на мой след. Жаль, что мне не удалось повидать Эйлин.

– Когда здесь появятся детективы, я сделаю все возможное, чтобы отделаться от них. Возможно, ты станешь меня отговаривать, уверять, будто я не должна идти на жертвы ради тебя, но я сейчас думаю об Эйлин и, откровенно говоря, о своих читателях, хоть это и мелочно. Если тебя отдадут под суд и ты объяснишь, почему пошел на убийство, скандал коснется нас обоих. Я приложу все силы, чтобы тебе удалось скрыться.

В трех четвертях мили от них деревенский сержант полиции уже докладывал в Скотленд-Ярд о доме семнадцатого века, известном как Уиддон-коттедж, с виду похожем на фотографии в газете.

Глава 3

В Англии куда больше коттеджей семнадцатого века, чем думает большинство англичан. К полудню полицейские на местах доложили о восьмидесяти подобных домах, тридцать три из которых «возможно, соответствуют» фотографии. К концу недели общее число «похожих» строений достигло ста семидесяти трех.

После тщательного отбора в Скотленд-Ярде выделили три важные приметы помимо внешнего облика самого дома: небольшую дубраву слева от коттеджа, пологий лужок и ручей, пригодный для водопоя домашних животных вроде коровы. Этим требованиям отвечали почти шестьдесят домов. В перечень вошли коттеджи подходящих размеров и времени постройки, включая и те, возле которых дубы срубили, лужайки застроили, а ручьи отвели.

В течение недели полиция проверила шестьдесят «вероятных» объектов, так и не добившись обнадеживающих результатов. Еще две недели ушло на проверку «сомнительных», но с тем же исходом. Старший инспектор Карслейк начал подозревать, что потерпел неудачу.

В последующие сутки опознание коттеджа отошло в расследовании на второй план. Полиция прочесала частым гребнем все деловые и дружеские связи Хеншока. Телеграмму миссис Хеншок отправили из телефонной кабины ресторана «Редмун». Следствие ухватилось за эту ниточку, но довольно скоро один из клиентов покойного сообщил, что обедал там с Хеншоком в день убийства и за несколько минут до обеда тот, извинившись, отлучился, чтобы позвонить.

В конце месяца газетчики неохотно согласились исполнить просьбу Скотленд-Ярда и вновь опубликовали фотографию дома с призывом полицейских о помощи. Оказав содействие властям, они не преминули подпустить шпильку и обвинить полицию в беспомощности. И действительно, казалось немыслимым, что никак не удается отыскать столь примечательный дом. За дело взялись карикатуристы, и на страницах газет появились весьма язвительные рисунки с изображением коровы, которая озадаченно разглядывала макет Скотленд-Ярда на вытянутой ладони.

Иными словами, дело забуксовало. Карслейк безнадежно увяз. В конце апреля папка с материалами перекочевала в департамент нераскрытых дел.

Департамент в силу особенностей своей работы не бросился проводить собственное расследование. Безнадежные дела, попадавшие в его ведение, обычно лежали на полке и ждали своего часа. Нередко случалось, что в ходе другого следствия неожиданно всплывали новые факты, способные пролить свет на обстоятельства «замороженного» дела.

Примерно через день после того, как статуэтку, которой убили Хеншока, макет под стеклянным колпаком и пустую раму от рисунка, оставленную убийцей, передали Рейсону, Карслейк пожелал выслушать мнение инспектора, и тот охотно поделился своими соображениями.

– Ну, раз уж вы спросили, сэр, я считаю, что, вместо того чтобы заниматься поисками коттеджа, нам стоило бы обратить внимание на ту корову, – затараторил инспектор, как всегда ступив на зыбкую почву: накануне в «Дейли рекорд» появилась скандальная карикатура с изображением коровы. – Я хочу сказать, в этом деле есть кое-что странное. Ответ следует искать в области психологии, если вы меня понимаете.

– Нет, не понимаю, – отрезал Карслейк.

– Секретарша сказала, что убийца обронил фразу «эта чертова корова». Почему «чертова корова»? И отчего она портит весь вид? Рядом с деревенским домом пасущаяся корова вовсе не нонсенс. Что может быть естественнее? А теперь предположим, что нашего преступника в детстве напугала корова. Он был слишком мал, чтобы запомнить это происшествие, но всю свою жизнь, сам не зная почему…

– Послушайте, Рейсон, – не выдержал старший инспектор, – если вы выложите газетчикам свою байку про убийцу, который боится коров, разразится скандал, и тогда вас ждут крупные неприятности.

– Я подумывал о больницах для душевнобольных…

– Я тоже, но, боюсь, мы с вами говорим не об одном и том же. Нам нужны факты, а не пустые догадки. И если вам посчастливится раздобыть хоть что-то, на досуге мы увяжем факты с версией.

«Посчастливится раздобыть хоть что-то»! Рейсону парадоксальным образом удавалось находить связь между разрозненными на первый взгляд событиями и видеть закономерность там, где большинство усматривали лишь слепой случай, но, невзирая на былые заслуги инспектора, если начальству и случалось его похвалить, то лишь за «удачливость». Даже когда выследил Гарольда Ледло, Карслейк бессовестно заявил, будто удача сама свалилась ему в руки потому только, что Рейсон по счастливой случайности заглянул вечером в кинотеатр со своей невесткой. Собственно, Рейсон пригласил в кино племянницу, которую после смерти брата опекал как родной отец, но вместо девушки пошла ее мать.

Они пришли в кинотеатр до начала сеанса, и им ничего не оставалось, как посмотреть «короткую» рекламу овсяных хлопьев, в которой призрачный голос нашептывал на ушко молодой жене, что муж не сможет самоотверженно трудиться весь день, если получит на завтрак лишь чай или кофе. Что же придаст ему сил? Изящная ручка, унизанная кольцами, высыпала в чашку чудодейственные хлопья, после чего, благодаря волшебству комбинированной съемки, огромный бык промчался по экрану и запрыгнул в чашку.

– Прости, Мег, – сказал Рейсон. – Мне надо идти.

– Но почему, Джордж? Что случилось?

– Эта чертова корова! – засмеялся инспектор, покидая зал.

Озарение Рейсона вовсе не объяснялось удачей, по крайней мере в том смысле, который вкладывал в это слово Карслейк. Любой другой служащий Скотленд-Ярда, просмотрев этот рекламный ролик, пришел бы в недоумение и лишь пожалел о зря потраченном времени. Впрочем, в одном Рейсону, несомненно, повезло: он застал Ледло в Уиддон-коттедже, когда привез туда Карслейка, – хотя убийцу все равно схватили бы, где бы тот ни был.

Глава 4

На следующий день после поездки в Уиддон Ледло встретился с дочерью. Они чувствовали себя неловко, как два незнакомца, но понравились друг другу. Прошел месяц, а полиция так и не вышла на след убийцы. Казалось, Гарольду удалось уйти от преследования, и миссис Ледло дала согласие на новую встречу.

Вторая кампания в прессе окончилась неудачей, и Ледло постепенно начал верить, что ему удалось замести следы. Рут придерживалась того же мнения. Гарольд рассудил, что, обнаружив коттедж, полиция неизбежно выйдет на него через миссис Ледло, а потому нет никакого риска в том, чтобы проводить дочь до дома, что он и сделал как-то вечером в июне. При виде уютной нарядной гостиной, где во всем чувствовалась заботливая рука хозяйки, в нем пробудилась старая тоска по семейной жизни.

– Я все думал, Рут, – сказал он в конце июня. – Если вдруг что-нибудь случится… не то чтобы нам стоило этого опасаться, но кто знает… ты окажешься в опасном положении, оттого что не выдала меня. Тебя непременно отправят в тюрьму. Но будь мы женаты, ты могла бы оправдаться тем, что действовала по принуждению. Понимаю, дорогая, это звучит нелепо, и все же…

Поставив условием, что брак станет лишь дружеским союзом, а Гарольд в скором будущем вернется к работе инженера, миссис Ледло дала согласие и 11 июля второй раз вышла замуж.

К тому времени Ледло окончательно утратил чувство опасности. Убийство стало казаться ему дурным сном, он все реже вспоминал о роковом дне, и подробности постепенно тускнели, стирались из его памяти.

В августе рабочие машиностроительного завода объявили забастовку, и инженеры оказались без работы. Ледло возился в саду, когда ближе к полудню к дому подъехала машина с полицейскими. Услышав шум приближающегося автомобиля, миссис Ледло вышла из коттеджа.

Рейсон выбрался из машины с большой сумкой в руках. Формально расследование вел он.

– Это не то место. Оно и выглядит совсем не так, если не считать самого коттеджа. У нас шестьдесят подобных домов, – раздраженно пробормотал Карслейк, выходя следом.

– Мистер Ледло? – осведомился Рейсон, который успел навести справки в местном полицейском участке. – Мы из Скотленд-Ярда. Насколько мне известно, вы были знакомы с Альбертом Хеншоком?

– С тем, которого убили? Возможно. Нам приходило это в голову. – Гарольд повернулся к жене. – Это миссис Ледло. Мы знали одного Альберта Хеншока без малого двадцать лет назад, но давно потеряли с ним связь. Вы хотите расспросить нас о нем?

– Я хочу знать, когда вы в последний раз видели Альберта Хеншока, мистер Ледло.

– Но вы не можете связать моего мужа с убийством лишь потому, что мы живем в коттедже семнадцатого века, – вмешалась миссис Ледло. – Сержант местной полиции сказал, что немедленно сообщил о доме, и его осмотрели представители Скотленд-Ярда.

– Он не слишком похож на дом, изображенный на фотографии, – примирительно добавил Ледло. – Разве что дубы такие же. Но остальное…

Карслейк угрюмо молчал, раздумывая, как бы выпутаться из неловкого положения, в которое завела их глупость взбалмошного инспектора. Рейсон открыл сумку, достал макет домика и, поставив на землю, признал:

– Согласен, дом нисколько не похож, но лишь потому, что чертова корова портит весь вид, мистер Ледло.

Ледло усмехнулся, но лицо его осталось бесстрастным, в то время как Карслейк еще больше нахмурился.

– Я вас не понимаю, – отозвалась миссис Ледло.

– Забавно. Вчера вечером я ходил в кино и видел рекламу, где огромная корова, а может, и бык, запрыгивает в чашку. Мастерски сделано – любопытная игра с масштабом и перспективой. Я невольно задумался об этой корове. И вот что мне пришло в голову. Смотрите!

Обернувшись к Карслейку, Рейсон оторвал от макета фигурку коровы.

– Боже праведный! – ахнул старший инспектор, переводя взгляд с модели на дом и обратно.

Без фигурки коровы лужайка превратилась в зеленый склон, сбегавший к реке, а ручей – в Темзу, что несла свои воды в полумиле внизу.

– Ловкость рук и никакого мошенничества, леди и джентльмены! – болтал Рейсон, прилаживая фигурку на место. Косогор тотчас превратился в лужок, а река в ручей, из которого пила корова. – Все дело в масштабе и перспективе! Я это понял, увидев, как бык запрыгивает в чашку! Вот что вы имели в виду, когда сказали Хеншоку, будто чертова корова портит весь вид, верно, мистер Ледло? Полагаю, вы расскажете нам, что делали вечером шестнадцатого февраля?

– Это вам скажу я, – решительно заявила миссис Ледло. – Мой муж был здесь, потому что именно в этот день сделал мне предложение.

– В прошлом феврале, мадам! – возразил Карслейк. – Нам известно, что у вас есть взрослая дочь, которая носит фамилию Ледло.

– Да, но этому есть простое объяснение: видите ли, много лет назад мы развелись, но потом передумали… Похоже, вы мне не верите.

– Сейчас это не важно, миссис Ледло…

– Но это очень важно для меня, – оборвала Карслейка Рут. – Я настаиваю, чтобы вы ознакомились с нашим брачным свидетельством. Это не займет у вас больше двух-трех минут.

Когда она скрылась в доме, Карслейк повернулся к Ледло:

– Если вы отрицаете, что встречались с Хеншоком в тот день, мистер Ледло, то не откажетесь отправиться с нами в Лондон? Посмотрим, опознают ли вас секретарша Хеншока и швейцар.

– Разумеется, нет. Вам нечего мне предъявить. Можете тащить ваших свидетелей сюда, если нет других дел.

Миссис Ледло вышла из дома с портфелем, который оставил ей муж, и Гарольд с ужасом вспомнил, что лежит в портфеле.

– Свидетельство не там, дорогая. Я убрал его на прошлой неделе. Разве ты не помнишь, Рут?

– Ах да, конечно. Как глупо с моей стороны!

В голосе Гарольда Ледло столь явственно звучала тревога, что Карслейк немедленно насторожился и шагнул вперед:

– Позвольте, я открою портфель, миссис Ледло.

– О, пожалуйста, как вам будет угодно!

Рут не поняла, почему муж произнес эту чепуху насчет свидетельства, которое он якобы вынул из портфеля. Едва ли было так уж важно, когда они поженились во второй раз.

В портфеле Карслейк обнаружил связку писем миссис Ледло, альбом с фотографиями, редкое издание «Кентерберийских рассказов», свидетельство о заключении брака, несколько мелочей и… рисунок Хеншока, небрежно обернутый в папиросную бумагу.

Примечания

1

В рассказе упоминается оперетта Ф. Легара «Веселая вдова». Главного героя Данило автор неоднократно называет князем, в то время как в оперетте он носит титул графа. Главная героиня рассказа – Соня, в то время как в оперетте – Ганна. Персонаж с именем Соня в списке действующих лиц отсутствует. Автор, разумеется, имеет право на собственное видение, но нам, читателям, все же не мешает помнить первоисточник. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Лили Элси (урожд. Элси Ходдер, 1886–1962) – популярная английская актриса и певица Эдвардианской эпохи, снискавшая популярность благодаря главной роли в оперетте Ф. Легара «Веселая вдова».

3

Гвин Нелл (1650–1687) – английская актриса, фаворитка короля Карла II.

4

Осуждение Эдит Томпсон вызвало в Англии значительный общественный резонанс, ее виновность стала предметом широкой полемики, а приговор инициировал широкую кампанию за отмену смертной казни; соответствующую петицию подписали около миллиона человек.

5

Приморский курорт с минеральными водами.

6

Строка песни из американского киномюзикла 1929 г. «Парад любви» (реж. Эрнст Любич).

7

«Где куры несутся яичницей в свежескошенном сене…» – строка из песни И. Берлина «Хочу в Дикси» (1912).

8

Так называлась Первая мировая война (1914–1918) до 1939 г.

9

Титул главы охотничьего общества и владельца своры гончих – как правило, представителя земельной аристократии.

Content

Рой Викерс
Департамент нераскрытых дел
Сборник

Департамент нераскрытых дел

Резиновая дудка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Смеющаяся леди

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Убийство на глазах у всех

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Сноб-убийца

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Ковбой с Оксфорд-стрит

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Улика – красные гвоздики

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Желтый джемпер

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Как трудно стать своим

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Убийца-подкаблучник

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Слепой мститель

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Убийство будет раскрыто

Загадка воображаемой пишущей машинки

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Шелковый шарф

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Хочешь убить меня – убей мою собаку

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Несессер из крокодиловой кожи

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Скупой убийца

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Жена игрока

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Убийство из лоскутков

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Убийство ценой девять фунтов

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Дом на ладони

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Примечания