Ирина Зарубина

Окончательный расчет

ГЛАВА 1

От стука в окно стекло задребезжало.

Клавдия вскинулась в постели. Сердце бухало в самом горле.

Уже светло, хотя на часах всего пять.

Клавдия смотрела еще мутными со сна глазами на окно и сама себя успокаивала — приснилось. Кто может постучать в окно на девятом этаже? Разве что птица. Нет, приснилось.

Но сердце все колотилось, и разумные слова не успокаивали.

Клавдия встала и подошла к окну — ну да, вот ласточки летают. Ничего страшного.

Приткнулась лбом к стеклу, никак не отдышаться.

Последние дни засыпала с трудом, а просыпалась от каждого шороха. Спала часа по три, не больше. И весь день в тупом оцепенении — ходила, сидела, смотрела в книги, даже разговаривала, но всё — будто это не она, а какой-то ее двойник-зомби.

Никогда не думала, что может вот так тихо сходить с ума. Думала, что сильная, что оптимизма хватит на десятерых, оказалось — слабая и нервная, пугливая до истерики и абсолютно бессильная.

В эту дикость никто не поверит: городской прокурор — преступник.

В тот самый момент, когда она поняла, с кем бок о бок проработала последние годы старшим следователем по особо важным делам, ее просто вышвырнули с работы.

Так что у Дежкиной теперь было время посокрушаться. И это ее убивало.

Клавдия хотела было снова лечь, но знала, что только намается, ворочаясь без сна, что страшные мысли будут подступать кошмаром, сердце снова будет колотиться, как птица о стекло, и не стала.

Поставила чайник, выпила размороженную воду, что делала каждое утро, но в эти дни безо всякого вкуса и скорее механически. Надо было пойти в душ. Вода помогала Клавдии, напряжение чуть-чуть ослабевало, казалось даже, что мир по-прежнему стоит, как стоял, а не проваливается в черную дыру. Что можно жить и можно что-то сделать для этого мира.

Но сегодня даже не хотелось лезть в ванну. Ею овладело тупое безразличие, чугунная усталость, и только слезы стояли близко — какая-нибудь мелочь, и она разревется.

Клавдия могла бы, конечно, уехать на дачу. Вся ее семья там — муж, сын, дочь. Но и этого она не делала, потому, во-первых, что надо было собираться, покупать какие-то продукты, тащиться на электричку, а сил не было даже на ванную. А во-вторых, так уж она была устроена, что со своими бедами справлялась сама, только радостями делилась. Хороша она будет, если покажется с бледной физиономией и трясущимися руками перед семьей. Нет, она сначала соберет себя по частям, аккуратно приладит все на свои места, скрутит накрепко, а потом видно будет.

Ласточки черными стрелками пронизывали небо. Какое-то броуновское движение счастья. Пикируют и взмывают без рева моторов, а так, словно небо им принадлежит. Кто в детстве не мечтал летать, как птица, кому не снились эти чудные сны, где нет страха, а есть только небо, которое тебе принадлежит. Видно, ласточки — это непроснувшиеся дети.

Клавдия открыла балкон и шагнула к перилам. Вот если полететь… Просто — перешагнуть через перила и каким-то чудом взмыть вверх, как ласточка. Земля далеко, ее почти что и нет, а небо — вот оно, рядом. Или воспаришь над этим страшным городом, или грохнешься о землю. И все. И ничего больше не будет…

Клавдия отшатнулась от перил.

Ноги подкосились, и она села на кафель пола.

Кричать самой себе сейчас: прекрати, ты с ума сошла, еще этого не хватало, было бессмысленно и глупо. Она и так это знала. Это как раз ее не остановило бы. А что бы остановило?

Страх?

Нет.

Инстинкт самосохранения?

Никогда такого не было.

Что-то другое, куда более важное — стыд. Вернее, несколько стыдов, если можно так выразиться. Первый и самый примитивный — как она будет выглядеть там, внизу, на асфальте. Ох, уж она повидала на своем следовательском веку! Смотреть страшно, от подробностей просто тошнит. А она все-таки женщина. Она не хочет никого пугать, она и после смерти хочет выглядеть красивой.

Второй стыд — перед родными. Ведь они всю вину возьмут на себя. А их вины нет, нет. За что им мучиться всю жизнь? За что быть вечной семьей самоубийцы? Спасибо, жена, спасибо, мамочка…

Но был еще и третий стыд, самый сильный и самый непонятный. Стыд перед жизнью, что ли. И даже шире, больше — перед вообще всем.

Наверное, Клавдия сама себе боялась признаться или не хотела называть даже мысленно громкие слова, но это был стыд перед Природой, перед Богом. Ей была дана жизнь, ей так повезло, что она пришла на эту землю — ведь тут сколько должно было сложиться, чтобы родилась именно она. Столько случайностей — почему ее родители встретились, почему встретились родители ее родителей и родители родителей родителей. И так до бесконечности, которая уже эти случайности превращает в чудо — чудо рождения человека. А она это чудо убьет? И из-за чего? Из-за какого-то подонка?! Из-за того, что навалилась на нее вселенская хандра, что она никак не соберется с силами, чтобы придавить гадину, уничтожить, стереть с лица земли?!

Клавдия захлопнула за собой дверь балкона. Нет, фигушки, не дождетесь!

Туман куда-то уходил, усталость таяла, а на их месте росло острое чувство злости.

Так, первым делом — в душ. Потом одеться, накраситься, причесаться и — в бой.

Ничего, ничего не потеряно. Она сейчас соберется с мыслями и все придумает. У нее еще есть козыри. Ирина Калашникова осталась в прокуратуре. А Ирина — ее подруга, она доведет дело до конца. Ей только надо дать время. Этот скользкий гад не оставляет никаких следов, свидетелей, зацепок, но оставит, обязательно где-нибудь наследит. Вот тогда Ирина и будет там. Ирина ее ученица, она уже даже переросла свою учительницу.

Выше нос, Дежкина, все только начинается.

Снова задребезжало пронзительно, но теперь уже не стекло, а дверной звонок.

Клавдия, которая уже взялась за ручку ванной, досадливо мотнула головой. Кто это в такую рань?

Клавдия посмотрела в глазок, теперь она смотрела в глазок, хотя раньше, вопреки собственным же советам, никогда этого не делала.

Ирина. Вот те на, легка на помине.

— Ириша, ты что в такую рань? — распахнула дверь.

И замерла. Четверо оперативников по углам коридора, потому она их и не увидела.

— Дежкина Клавдия Васильевна? — спросила Ирина.

Клавдия кивнула, она уже все поняла. Не хотела, отказывалась понимать, но не ребенок же — закрыл глаза и нет меня.

— Вы задержаны, вот постановление.

Клавдии сейчас бы как-то пошутить да просто улыбнуться, но не получалось, только жалко скривились губы.

— Оружие, наркотики имеются? Собирайтесь.

— Мы, помнится, перешли на «ты», — только и смогла выдавить Клавдия.

Оперативники вошли в квартиру. Уселись в прихожей. Клавдия пошла в спальню одеваться. Ей надо было хотя бы на секундочку оказаться с Ириной наедине. Просто посмотреть в глаза. И она закрыла дверь за собой.

Но Ирина не вошла следом, она только приказала:

— Дверь откройте.

— Но мне надо одеться.

— Одевайтесь, но дверь не запирать.

Сорвалось. Но ничего, еще не все потеряно. Еще будет такая секундочка. Ее не может не быть. Она только посмотрит Ирине в глаза, и та все ей скажет одним взглядом. Она ее успокоит. Она обязательно ее успокоит. А если нет… Ерунда, ерунда. Тогда бы мир перевернулся.

Клавдия остановилась перед шкафом, решая извечный женский вопрос: что надеть?

Если бы она отправлялась в гости или в ресторан, она бы надела вот это черное вечернее. Если бы она шла на работу — ну, тут костюмов и платьев пруд пруди. Если бы она собиралась на дачу — вот джинсовый костюм. Но что надеть в тюрьму?

У кого в шкафу висит костюм для тюрьмы? Да ни у кого. Хотя на каждом шагу твердят — от тюрьмы и от сумы…

Когда Клавдия сама арестовывала людей, она даже не задумывалась, что у тех тоже возникают такие вопросы, решать которые нет ни времени, ни сил. Лихорадочно передергиваешь вешалки, досадуя, что все такое нарядное и дорогое, маркое и мнущееся.

Клавдия натянула джинсы, какую-то мужнюю ковбойку, кроссовки…

— Я готова.

— Выходите.

— А что, обыск проводить не будете?

— Нет.

— Странно.

— Пошли, — сказала Ирина.

Клавдия поспешила следом. Вот сейчас был шанс. Ирина завернет за угол коридора, Клавдия окажется прямо у нее за спиной и просто тронет ее плечо.

Но Ирина, не доходя до угла, остановилась, подождала, пока оперативники опечатают дверь.

Была еще одна возможность — в лифте. Все шестеро они не влезут. Значит, по трое. И там оперативник на секундочку отвернется, вот это и будет тот самый момент.

Но Ирина вызвала грузовой лифт, в который влезли бы и двадцать человек.

И тогда Клавдия перестала выдумывать. Зачем, Ирина уже все выдумала сама. Она сама все устроит. Надо только подождать.

Тут до Клавдии дошло, что ей не нацепили наручники. А ведь положено. Ага, значит, Калашникова сделала это специально. Но зачем?

Все встало на свои места, когда они вышли во двор.

Получилось так, что первыми в микроавтобус садились оперативники, Ирина стояла за Клавдией. Дверь почему-то не открывалась, оперативники дергали ее, а она ни в какую. Клавдия оглянулась на Ирину, но та смотрела куда-то в сторону, за дом. Клавдия, впрочем, не стала прослеживать ее взгляд. Что-то вдруг брякнулось у ее ног об асфальт.

Клавдия взглянула и чуть не вскрикнула — пистолет. Он лежал прямо возле носка ее кроссовки. Очевидно, выпал у кого-то из оперативников.

Первым ее порывом было поднять пистолет и отдать растеряхе, она уже стала наклоняться к оружию, но именно в этот момент взглянула туда, куда смотрела Ирина, — за угол дома.

И замерла…

Все это происходило доли секунды. Раздумывать было некогда. Это потом Клавдия будет перекатывать случившееся и так и сяк, пытаясь разобраться, а в тот момент что-то извне, как бы со стороны заставило ее отшатнуться от пистолета.

Из-за угла выглядывал ствол снайперской винтовки.

— Вы уронили пистолет, — сипло произнесла Клавдия. И по тому, как наигранно удивился оперативник, как слишком суетливо поднял свой «Макаров», Клавдия поняла — она только что была на волосок от смерти.

Дверь «микрика» вдруг сразу же открылась, ее запихнули внутрь.

Глаз Ирины Клавдия так и не увидела. Та сидела к ней спиной.

— Куда меня? — спросила Дежкина.

— В Бутырку, — ответил оперативник.

Клавдия пожалела только об одном, что не успела сходить в душ. О том, что она потеряла подругу, она не жалела. Просто этой подруги у нее никогда и не было.

ГЛАВА 2

Прокурор Малютов вздрогнул, несколько страничек соскользнули со стола и, плавно спланировав, опустились на ковер.

— Ну, как все прошло? — спросил он, поднимая бумаги.

— Нормально, — ответила Калашникова.

Малютов снизу внимательно взглянул на Ирину.

— Нормально?

— Владимир Иванович, — сказала та, подходя и по-хозяйски устраиваясь в кресле. — Вы меня за дурочку держите?

— В смысле? — округлил глаза прокурор.

— Да в прямом, в прямом смысле! Знаете, я плохих артистов насмотрелась — из вас артист, как из меня мать Тереза.

— Ты этот тон… знаешь, ты брось этот тон.

— Та-ак, начинается! Сейчас реверансы будем делать?

Малютов наконец собрал бумаги. Положил их аккуратной стопочкой на стол, сел на начальственное место и сказал тихо, глядя в сторону:

— Не все сразу, Ириша, не все сразу.

— Сразу? Сразу?! Я тут корячусь, вашу задницу прикрываю, а вам все мало?! Да вы уже должны мне ноги мыть и воду пить из тазика. Вы меня что, тоже кончить хотели? Если бы ваш долбаный снайпер хоть на миллиметр промахнулся…

— Какой снайпер? — встрепенулся Малютов.

— Снайперский снайпер, — как неразумному дитяте сказала Ирина. — Меня-то хоть можно было предупредить? Если вы собирались Дежкину убирать, так не хрена было спектакли устраивать. Все можно было тише и спокойней сделать.

— Ты что, кого убирать? И что это за тон? Когда это ты мою задницу прикрывала?

— Все, надоело. — Ирина поднялась и пошла к двери.

— Ну погоди, стой, — засопел Малютов. — Что ты гонишь лошадей? Каких-то снайперов придумала… Я кто, по-твоему, убийца? Я прокурор, между прочим. Уже от Дежкиной нахваталась? Это она всюду преступников видит. Злодейства всякие. Понимаешь ты, целую интригу против меня затеяла! Она, случайно, не на мэрию работает?

Ирина нехотя вернулась к столу.

— Я буду это дело вести? — спросила она.

— Нет, не стоит. Чего тебе светиться? Вы же, как-никак, подружки, — он хихикнул, — и потом… — Малютов замялся.

— Ну-ну…

— Понимаешь, Ирина, нам в прокуратуре нужны люди проверенные. Ну, в которых я бы мог не сомневаться…

— Ага. А я не проверенная.

— Но ты ж действительно подруга Дежкиной. Кто тебя знает, вдруг ты очень хитрая. А? Ты хитрая, Ирина?

— Нет, я простушка, — серьезно ответила Калашникова. И даже как-то сокрушенно. — Я из-за вас подставлялась на каждом шагу. Кто вам сообщил, что Дежкина Сарычева нашла?

— Да этого негодяя мы и без тебя нашли бы… — и осекся. — Жаль вот, опоздали. Кто-то успел его убить. Только не надо так улыбаться.

— Как?

— Саркастически. С недоверием. Опять? Да что это происходит?! Прокурор города — убийца, по-твоему? Я сам хочу весь этот клубок распутать. Мне уже, знаешь, из Кремля звонят: что там у тебя происходит, Малютов?

— А знаете, что про вас Дежкина сказала?! Очень точно: перестраховщик, — вдруг перебила Ирина. — Вы же жуткий перестраховщик, Владимир Иванович.

— Поэтому и жив до сих пор. И все, и хватит обо мне. Давай делами заниматься. Надо найти Кожину.

— Оп-па! А я еще когда вам говорила — вы с этой Кожиной намучаетесь.

— Да я-то при чем?

— Но она же против вас свидетель.

— Подкупленная. Ее колонуть как следует, все выложит. Вот и найди ее. Найди живую или мертвую.

— А как предпочтительнее?

— Опять ты, Калашникова? Вот мне твой отец, царство ему небесное, говорил, хочешь приключений — возьми к себе мою дочь. Давай, ищи Кожину.

— А Дежкина?

— Пусть посидит немного, подумает.

Когда Ирина вышла из кабинета, Малютов поднял трубку:

— Люся, с Паратовым меня соедини… Михал Михалыч? Здравствуй, родной. Что там в твоем «ЦРУ»? Много шпионов изловили?.. Ха-ха-ха… Отлично… Чего звоню? Да вот поговорить надо. Когда сможешь принять?.. Без прессы… Срочно… На дачке? Заметано. Обнимаю тебя, родной.

ГЛАВА 3

Начальник Бутырской тюрьмы сам пришел в камеру к Клавдии. Ну как же — старый знакомый.

Сел на соседнюю шконку и сказал грустно:

— И ты, Брут?

Семен Васильевич Котляров был широко образованным человеком. Изо всех сил, которых у него было не так уж много, он пытался устроить из Бутырки хоть какое-то подобие пенитенциарного учреждения, а не пыточный дом. Он ухитрялся делать ремонт тюрьмы, которая уже разваливалась на глазах, силами заключенных, и не раз в десять лет, как положено, а чаще. Он латал и перелатывал заборы, стены, полы и потолки. Он изловчился даже подрядить местных талантов написать фреску на стене в столовой. Получился мрачноватый пейзаж, но аппетита не портил.

Клавдию Котляров знал давно, с тех самых пор, как она стала работать в прокуратуре и ходила сюда на допросы. Впрочем, знать-то знал, но вот дружба завязалась у них, когда Клавдия выручила родственника Семена Васильевича, попавшего в беду. Честно говоря, Клавдия сделала доброе дело без какого-то умысла, но добрая дружба с начальником тюрьмы очень скоро оказалась весьма полезной. Ей не приходилось по нескольку часов ждать свободной комнаты для допросов, а потом еще несколько часов, когда освободится выводной и приведет подследственного.

Но никогда она и предположить не могла, что сама окажется в этих стенах не гостем, а более или менее постоянным обитателем.

— Брут убил своего начальника, — сказала Клавдия. — А я, увы, не успела.

— А была попытка?

— Слушай, Семен Васильевич, давай не будем. Ты ж к рассказам зеков привык, они все у тебя невинные.

— Ну, твоему рассказу я бы поверил.

— Сомневаюсь, — сказала Клавдия.

— Пожелания?

— Душ бы принять.

— Сделаем.

— И из одиночки переселить.

— Уверена?

— Уверена.

— Ладно. Еще что?

— Пока все.

— Мы тебя из офицерской столовой кормить хотели, но если ты в одиночке не желаешь — извини.

— Я сейчас меньше всего хочу есть.

— Это пройдет, — весело пообещал Котляров. — И еще, в качестве исторической справки: отсюда еще никому не удалось бежать.

— Я что, похожа на подкопщицу?

— Так ты и на зека не похожа, — улыбнулся Котляров и ушел распорядиться, чтобы Клавдию отвели в душ.

Вот теперь у нее было время все спокойно обдумать.

Но спокойно не получалось. Мысли прыгали, как зайцы, разбегались, издевательски дергая короткими хвостиками. Обойти главное — я сижу в тюрьме! — Клавдии не удавалось.

Она посмотрела на стены — да, такие не пробьешь, не подкопаешь. «А ведь вот же психолог чертов, — подумала она про начальника тюрьмы. — Первая мысль действительно — бежать».

«А что он сделает в первую очередь? — подумала она о Малютове. — Наверное, попытается найти Инну Кожину. А той спрятаться не так уж легко — у нее больной мальчик на руках. Если он ее найдет — все. Он может даже меня из тюрьмы выпустить. Ему уже ничего не страшно будет».

Инна Кожина работала в «Импэксбанке» менеджером по рекламе. И проституткой по совместительству. Но не вокзальной, не уличной и даже не телефонной.

Она совместительствовала в борделе, которым владели следователи из одной московской районной прокуратуры. Следователи эти понатыкали в комнатах борделя всякой видеозаписывающей аппаратуры и собирали компромат на тех, кто пользовался сексуальными услугами прокурорского публичного дома. И все у них шло так ладно и так чудно, пока не оказалось, что официальный хозяин квартиры тоже собирал компромат, но уже на всех, включая и владельцев. Началась какая-то дикая охота за этим компроматом. Со стрельбой, взрывами, убийствами. Уже были мертвы и хозяин квартиры, и следователи той районной прокуратуры, уже лежал в реанимации следователь городской прокуратуры (где, собственно, работала и Клавдия), пытавшийся найти и убить Инну Кожину. Дежкина, к счастью, успела его арестовать. Но кровавый ком все катился.

Клавдия, которой приходилось разбираться со всеми этими жуткими делами, никак не могла поспеть, она всегда оказывалась на шаг позади. Спасти ей удалось только Инну Кожину. Та даже какое-то время жила у Клавдии на даче, но потом пропала. Она не поверила Клавдии, что главный негодяй, тот, кто так жестоко заметал следы своих «невинных шалостей», будет разоблачен и посажен.

Этим негодяем, хотя Клавдии это слово казалось чуть ли не ласкательным в применении к преступнику, оказался городской прокурор Малютов. И его в самом деле волновал не столько компромат, хотя и это тоже, сколько довольно крупная афера с мэрией и тем самым «Импэксбанком».

И теперь все замыкалось на Инне. Она, во-первых, была единственным оставшимся в живых свидетелем, а во-вторых, у нее были те самые видеозаписи, из которых следовало, что Малютов неосторожно пооткровенничал в постели о своих делишках.

Но Инну они найдут. И тогда все будет кончено.

Почему Клавдия так была в этом убеждена?

Потому что искать будет Калашникова. А та знает, как это делается. Слишком хорошая оказалась ученица.

«Да почему же я решила, что Ирина меня предала? — наконец задала себе самый главный вопрос Клавдия. — Мы были друзьями почти два года. Не просто коллегами, а друзьями. В прокуратуре, как и в политике, это явление из ряда вон выходящее и потому дорогого стоит. И только из-за того, что Ирина пришла меня арестовывать, я решила, что она предала?»

Клавдия посмотрела на умывальник. Чугунная раковина и два латунных крана. Почему-то ужасно захотелось вымыть руки. Даже без мыла, просто теплой водой. Она открыла левый кран — в нем вода была холодной, а в правом — кипяток. Вот такое удобство — чуть не ошпарилась. Это что-то новое в сантехнике.

Клавдия минуту посоображала, а потом сняла носок и натянула его на оба крана. Теперь горячая и холодная струя соединялись и с грехом пополам воду можно было отрегулировать до нужной температуры.

Это простое изобретение очень обрадовало Клавдию. Тут даже было чем гордиться. Просто и гениально. Она не знала, что таким же способом исправляют сантехнические причуды Бутырской тюрьмы во всех камерах. Но, в общем, она могла гордиться собой — изобрела она смеситель из собственного носка совершенно независимо.

«Да нет, не потому, что арестовала. А потому, что это вообще пришла не Ирина Калашникова, это пришел какой-то совсем незнакомый человек. Чужой, холодный, официальный, но не играющий все это в силу обстоятельств, а настоящий».

Клавдия вдруг с ужасом поняла, что прежняя Ирина как раз и была маской. Вот тогда она была неестественной, вот тогда не очень-то умело притворялась, но Клавдия почему-то принимала это за такой стиль поведения, что ли.

«Но даже если отбросить все эти психологизмы, а только пойти по фактам: Малютов меня из прокуратуры увольняет, а Ирину — нет. Хотя он прекрасно знал, что мы работаем вместе, что мы дружим. Все, что было известно мне, знала и она. Так ее он оставил, а меня — нет, меня даже арестовали. Неужели этот перестраховщик Малютов вот так просто взял и поверил, что Ирина будет к нему лояльна? Он себе-то не всегда верит, а тут такое благодушие?!»

Клавдия стала вспоминать о последнем деле, и картинка получилась страшная.

Малютов вдруг — сам! — предложил взять в помощницы Ирину. Хотя всегда был против.

Тогда в газетах опубликовали подслушанные телефонные разговоры между городским прокурором и чиновником мэрии. Клавдия нашла человека по фамилии Сарычев, который якобы поставил «жучок» в кабинете Малютова. Якобы — потому что никакого «жучка» Сарычев не ставил. А сделал это сам Малютов. Сарычев был только прикрытием. И вся та история затевалась лишь для того, чтобы припугнуть тех самых чиновников из мэрии, которые перестали отчислять липовой фирме самого Малютова деньги. У Малютова был на них компромат как раз из борделя, вот он и решил им напомнить, что они все у него «под колпаком».

А когда Клавдия нашла Сарычева и договорилась, что тот даст показания, несчастного убили.

А кто знал о том, что Сарычев найден? Только Ирина. Только ей она сказала, только ей.

От бессильной обиды Клавдия чуть не завыла. Нет, ей по-прежнему не жаль было, что она потеряла подругу. Дежкиной было жаль, что теперь она не сможет спасти Инну.

Дверь громыхнула, отворилась.

— Дежкина, с вещами.

Клавдия сняла носок с крана и вышла в коридор.

— Руки назад, не разговаривать. Вперед.

Ее долго вели по путаным коридорам (обратно она бы сама не добралась, заблудилась бы), потом приказали:

— Лицом к стене.

Снова громыхнула дверь.

Клавдия вошла в камеру.

Пять женщин смотрели на нее с интересом.

— Ну, будем знакомиться, — сказала одна из них, пожилая и красивая. — Вера Федоровна Красильникова.

Впрочем, та могла и не представляться. Клавдия и так знала эту знаменитую актрису.

ГЛАВА 4

Дверь в кабинет Дежкиной была приоткрыта. Ирина мимоходом заглянула, но увидела не уборщицу, а какого-то парня, который по-хозяйски раскладывал в столе бумаги.

Не смогла не остановиться.

— Здравствуйте, — заметил ее парень. — Заходите.

Ирина распахнула дверь, но входить не стала.

— Я новый ваш следователь, — почему-то смутился парень. — А вы ведь Калашникова, верно?

— Да.

— А я Вадим.

— И все?

— Старков Вадим. Игоревич.

— Очень приятно. — Калашникова уже повернулась, чтобы уйти, но парень перехватил ее у двери:

— На минуточку можно вас? По делу.

— Нет, в следующий раз, когда дело у нас будет общее.

— А оно уже общее.

— В смысле?

— А вас Владимир Иванович не предупредил? Я же буду вашим помощником.

Ирина развернулась в другую сторону и снова направилась в кабинет Малютова.

Старков побежал за ней.

Так, почти одновременно, они в кабинет прокурора и вошли.

— Владимир Иванович… — резко начала Ирина.

— А я как раз пытался… — виновато сказал Вадим.

— О, я забыл тебе представить, — довершил общий хор Малютов. — Это Вадим. Поработайте вместе. Он у нас новенький…

Ирина нахмурилась:

— Вот так, да?

— Да ты не подумай чего… Он просто новенький.

— Вы меня в курс дела введете, — подхватил Старков.

— Ни в какой курс я его вводить не буду. Пусть сам этим занимается. А если вы мне не доверяете…

— Ну, опять двадцать пять! Да с чего ты взяла?!

— Тогда я буду работать одна. Мне ваш протеже не нужен.

Малютов минуту молчал, сверля глазами Калашникову.

— Ты будешь работать с ним или ты не будешь работать вообще, — сказал он тихо, но очень твердо.

— Тогда я не буду работать вообще, — так же тихо сказала Ирина.

— Тпру! Господа, что такое?! Я кому-то перебежал дорогу? Виноват, — лучезарно заулыбался Вадим. — Владимир Иванович, если так, то я и сам не хочу.

— Детский сад какой-то! Хочу, не хочу.

— Нет-нет, правда, я так начинать не собираюсь. Вы уж как-то миром решите. А я выйду, чтобы вас не смущать.

И он взялся за ручку двери.

— Ладно, — сказала Ирина. — Но в следующий раз, Владимир Иванович, прежде спросите меня.

— Ну извини, извини. Виноват. Сама понимаешь…

— …РГУ? Российский гуманитарный?

— Да нет, это в Ростове. Ростовский универ.

— И как сюда попали?

— Переехал.

— Вот так просто?

— Ну, не так просто…

Ирина и Вадим сидели в кабинете Дежкиной и, просматривая дела, знакомились друг с другом.

Вадим оказался следователем со стажем, три года проработал в Кунцевской районной прокуратуре. А позавчера вот пригласил его Малютов для личной беседы и предложил место в городской.

— Я не хотел поначалу, — сказала Вадим, — у меня там все уже на мази. В смысле — людей знаю, дела, начальство, а тут… Что у вас тут?

— У нас тут все хорошо.

— Да не все, я так понял, — прищурился Вадим. — Вон уже двоих следователей посадили.

— Еще не посадили, только задержали.

— А по поводу?..

— А вот по этому поводу — читайте, — она передала Старкову папки с делами.

Тот открыл первую страницу и присвистнул:

— А ничего красотка!

— Да уж, — язвительно улыбнулась Ирина. — Еще та красотка. Всех тут на уши поставила. Какие-то все заговоры искала.

— Что, за это у нас сажают? — удивился Вадим.

— И за это. Вы читать-то умеете?

— По слогам.

Вадим стал перелистывать папку с делом. А Ирина незаметно изучала его лицо. Низкий лоб, глубоко посаженные маленькие глаза, жидкие волосы зачесаны назад, как это делали когда-то консервативные партийцы. Лицо, что и говорить, — туповатое. Нет, не зря Малютов его к ней приставил. Этот шею свернет, не задумается. Впрочем, опять перестраховался. Ох, он когда-нибудь на этом попадется.

— Она его что, била? — оторвался от дела Старков.

— Что? Кого? — не сразу поняла Ирина.

— Ну Шевкунова этого.

— А… Не знаю. Но так просто человек в реанимацию с тюремных нар не перекладывается.

— А с виду — милый человек.

— Внешность обманчива.

— Значит, этот Шевкунов тот самый следователь из вашей прокуратуры, который за Кожиной охотился.

— Это еще доказать надо.

— Так вот же его признание, — показал Ирине листок из другого дела Старков.

— Оно и странно, — хмыкнула Ирина. — Вы хоть прочитали, чего он там на себя повесил?

— Прочитал. Какой-то маньяк получается.

— Вот об этом и речь.

— Ясно. — Старков отодвинул папки и сладко потянулся. — Ну что? Так и будем бумажки перебирать?

— Скучно? Привыкайте. Это вам не в районке.

— А чего в районке? Районка основной воз и тянет.

— Да знаем мы, как тянет, потом мы за вас вытягиваем.

Вадим не обиделся.

— Бывает, — кивнул он. — Текучка. За всем не поспеваем.

— Ну да. Не умеешь работать головой — работай руками.

— Да ваша вон Дежкина тоже, видать, не очень головой старалась. Тоже, видно, ручонки прикладывала.

— Потому и сидит, — жестко отрубила Ирина.

Встала, сунула папки в сейф.

— Ну, если так уж надоело бумаги перебирать, пошли.

— Куда?

— Кожину искать.

— Знаете где?

— Догадываюсь.

ГЛАВА 5

Эмансипированный вариант — женщина за рулем, а мужчина время от времени просит жалко:

— Да не гоните вы так.

То, что Ирина обожала рискованную езду, Вадим узнал на собственном опыте. Она лихо обгоняла попутные машины, втиралась в самые узкие прогалы в пробках и со светофора давила на газ изо всех сил.

— И куда мы так торопимся? — находил новые варианты одной и той же просьбы Старков.

Ирина не удостаивала его ответом.

— И вообще — мы что, оперативники? Почему мы сами должны гоняться за преступниками?

Ирина припарковала машину у входа в мэрию, где арендовал помещение и «Импэксбанк», заглушила мотор и только после этого сказала:

— Мы с вами, уважаемый, сейчас будем не только оперативниками, но и постовыми милиционерами, если понадобится.

— С какой стати?

— С той стати, что это дело касается чести прокуратуры, а хороший хозяин, как известно, сор из избы не метет. И только не надо делать вид, что вы не в курсе.

Вадим пожал плечами.

— Да я не жалуюсь. Мы в районке…

— Воспоминания — потом, — прервала Ирина.

Они вошли в холл, быстро объяснили охранникам, кто они и откуда, и взлетели в лифте на нужный этаж.

— Вы думаете, она ходит на работу? — спросил Старков.

— Я вообще часто думаю, — туманно ответила Калашникова.

Она распахнула дверь в приемную и остановилась.

На месте прежней секретарши, которая была большой подругой Кожиной и даже какое-то время прятала ее у себя, сидел элегантный молодой человек и разговаривал по телефону.

Ирина бесцеремонно выхватила у него трубку и бросила на рычаг.

— Следователи городской прокуратуры, — махнула она перед носом элегантного корочкой. — Где секретарша?

От такого напора молодой человек не сразу понял, о чем идет речь, встревоженно повертел головой и только потом ответил:

— Она… уволилась. Теперь я секретарша… секретарь.

— Домашний адрес, быстро.

Секретарь бросился к шкафу, быстро нашел нужную папку и положил перед Ириной.

— Кожина в последние дни у вас не появлялась? — спросила та, проглядывая бумаги.

— Кожина? Да, приходила за зарплатой.

— Когда?

— Сегодня. Может, она еще здесь…

Ирина бросилась к выходу, но тут же метнулась обратно:

— Где? Где бухгалтерия? Где она может быть?

— Бухгалтерия — по коридору налево, третья дверь, а она может быть на своем рабочем…

Но Ирина не дослушала, она уже мчалась по коридору, отдавая распоряжения Вадиму:

— Вы в бухгалтерию, а я в ее кабинет.

Кабинет оказался заперт. Но Ирина на всякий случай постучала в дверь.

Никого.

Впрочем, она особенно и не надеялась, что застанет Кожину. Так просто не бывает.

— Кожина сюда заходила? — спросила она на всякий случай обитателя соседнего кабинета.

— Кожина в бухгалтерии, — ответил тот, не поднимая головы.

Ирина побежала по коридору, распахнула дверь бухгалтерии и чуть не налетела на Вадима.

Тот развел руками.

Ирина на всякий случай все же вошла — огромная комната со множеством столов, компьютеров и людей.

— Упустили. Ну ничего, еще не вечер, — оптимистично улыбнулась Ирина. — Поехали.

И она решительно зашагала к лифту.

Но не успела завернуть за угол коридора, как увидела Кожину. Та, заметно нервничая, стояла возле дверей лифта и нетерпеливо поглядывала на табло.

Ирине бы крикнуть, позвать, а она помчалась.

И, разумеется, в этот момент лифт остановился, Кожина вошла, и дверь закрылась.

Ирина с Вадимом подбежали, когда лифт уже спустился на два этажа.

Вторая кабина, как назло, была где-то в самом низу и только-только поднималась.

Они бросились к лестнице, летели вниз через три ступеньки, но, когда очутились в холле, Кожиной уже и след простыл.

— Откуда она вынырнула? — недоумевала Ирина. — Мы же все время были там.

Вадим виновато почесал затылок.

— Честно говоря, я ее видел.

— Где?

— В бухгалтерии. Я у нее как раз и спросил, где Кожина.

— Как? — опешила Ирина. — Вы что? Вы у нее спросили?

— Так я ж не знал, что это она.

Ирина подошла к Старкову вплотную и прошипела сквозь зубы:

— В деле ее фотография. Видели — анфас и в профиль?

— Видел, — опять виновато почесал затылок Вадим. — Но то фотография, а то живой человек…

Ирина хотела сказать этому напарнику несколько недобрых слов, но только махнула рукой:

— Поехали.

И снова Вадим скулил, что Ирина слишком быстро едет, а она на него — ноль внимания.

Бывшая секретарша «Импэксбанка» жила почти на окраине Москвы, но возле престижного Рублевского шоссе, которое гремело машинами, воняло выхлопными газами и вообще оправдывало свой престиж только тем, что по нему иногда с воем неслись правительственные автомобили.

Секретаршу звали Нинель. Она была длиннонога и близорука. Эти два качества придавали Нинель облик несколько иностранный, но, когда она открывала рот, все становилось на свои российские рельсы.

— А че? А че я должна знать? — щурилась она, глядя на Ирину, которая по-хозяйски расхаживала по квартире, бесцеремонно заглядывая в открытые шкафы.

— Ты должна знать, цыпочка, где прячется твоя подруга, — говорила она. — Неужели она с тобой не связалась ни разу?

— Ой, вы прям скажете. Че ей связываться? Она в бегах. Она куста шугается.

Ирину раздражала эта красотка, которая, несмотря на потерю работы, вовсе не унывала. Возможно, это чувство ей было вовсе не знакомо. Есть такие люди, для которых весь мир розовый и пахнет мятой, как жвачка «Love is…».

Кажется, именно эту жвачку и перекатывала во рту секретарша.

Вадим сидел в углу на шикарном кожаном диване и откровенно скучал.

— Ну так, — сказала Ирина. — Паспорт покажи.

— А че паспорт? У меня паспорт в конторе.

— Где в конторе?

— Ну где? А я знаю?

— Я знаю, — сказала Ирина и, подхватив со стола сумочку секретарши, вывалила ее содержимое на стол.

Среди женских мелочей, слишком обильных для маленькой сумки, был, разумеется, и паспорт.

Ирина открыла нужную страницу и злорадно улыбнулась:

— Прописка саратовская. Ясно. А где регистрация?

— Ой, ну вы скажете прям. Я ж не лицо кавказской национальности.

— Вадим, какой тут номер отделения милиции? — повернулась к скучающему напарнику Ирина.

Тот пожал плечами.

Но Ирина все равно взяла телефон и набрала «02».

— Вы че? — насторожилась секретарша. — Вы в милицию звоните?

— Ага.

— А зачем?

— Выселять тебя из Москвы будем.

— Ой, вы прям скажете…

— Алло, следователь городской прокуратуры Калашникова, — сказала Ирина в трубку. — Мне номер отделения милиции…

— Так Инка иногда заходит, — быстро поняла, что от нее требуется, секретарша. — Она и сегодня обещалась…

Ирина положила трубку.

— Когда?

— Так откуда мне знать? А может, и не сегодня вовсе…

Ирина отвесила ей звонкую оплеуху.

— Ну все, — сказала она. — Мое терпение лопнуло. Ты, сволочь, так просто у меня не отделаешься. Так, Старков, пакуй ее. В «обезьянник» ее отправим.

Даже это страшное сообщение не испугало секретаршу.

Она спокойно поднялась, все еще похихикивая, и картинно протянула руки, чтобы ей надели наручники.

Вадим отошел от окна, не обращая внимания на секретаршу.

— Это ж твой район, — сказала Ирина. — Где тут отделение?

— Да рядом.

— Пошли.

— Может, подождем маленько? — спросил Вадим.

— Чего ждать?

— А вдруг придет?

— Не придет! — весело заявила Нинель. — Теперь вы ее днем с огнем…

И в этот момент в дверь позвонили.

— Инка! Беги! — заорала секретарша что было сил. — Беги, Инка!

Вадим широкой ладонью закрыл ей рот, Ирина метнулась к двери, распахнула ее — на пороге стоял здоровенный парень и ошалело таращился на нее.

Ирина оттолкнула его, выбежала в коридор, проверила лифт — никого.

Парень шагнул в квартиру и, увидев, что там происходит, достал из кармана огромный пистолет.

— А ну, — сказал он, — отпусти. Или я тебе башку прострелю…

Больше ничего он сказать не успел. Ирина «выключила» его, ударив ребром ладони.

Откуда только в секретарше взялась такая сила?! Она отшвырнула Вадима и кинулась к парню.

— Скоты! Менты поганые! Что вы наделали?! Сволочи!

Вадим подхватил с пола пистолет — это был газовый.

— Ну влипли, — тихо сказал он Ирине.

Но та не слушала его, она уже снова набирала «02».

ГЛАВА 6

Лучше бы Клавдия не мечтала о душе. После него ощущения чистоты не появилось. А совсем-совсем наоборот. В гулком мрачноватом помещении, где с потолка капали холодные капли, а из душа хлестало, как плеткой (отрегулировать не было никакой возможности по той простой причине, что душ открывался и закрывался банщиком из другой комнаты), брезгливой Дежкиной показалось, что она попала в чистилище, где человеческие грехи и грязь нарастали на стенах веками и никакими силами их уже не смыть. Более того, они носятся в воздухе вместе с густым паром и облепляют тебя сами.

Впрочем, хоть какая-то польза от душа была. Она словно бы свыклась с тем фактом, что оказалась в тюрьме. С одной стороны, это был, конечно, шок, а с другой, брезгливость ее от вони, от грязи, от соседства настоящих преступников притупилась, и все стало не таким уж страшным.

Даже ее сокамерницы теперь не выглядели пугающе — просто несчастные женщины.

Тем не менее она после душа вымыла руки под краном, увидев, что ее изобретение вовсе не является эксклюзивным — только здесь кран холодной и горячей воды соединяла полоска марлевого бинта.

Ей даже удалось съесть несколько ложек густого горохового супа.

— Видно, наша кухня не пришлась вам по вкусу? — спросила актриса красивым голосом.

— Нет, — почему-то смутилась Клавдия, — просто не хочу есть.

— Тогда не соизволите ли передать мне вашу тарелку? Я, знаете ли, аппетита не потеряла.

Клавдия с радостью отдала остатки Красильниковой, и та, словно это было изысканное блюдо, а не объедки, элегантно отправила гороховый суп ложку за ложкой в свой красивый чувственный рот.

Клавдию так и подмывало спросить Веру Федоровну, за что же она-то здесь оказалась, но та сама догадалась.

— Вы знаете, что такое амплуа?

— Представляю, только очень смутно, — призналась Клавдия.

— Это, собственно говоря, характер. Если вы человек жизнерадостный — вам никогда не стать трагической актрисой, а если вы смелая и красивая — вам прямая дорога в героини. Это сейчас несут чушь, что амплуа, дескать, устарели. Ничего подобного. Вот я — самое убедительное тому подтверждение. Знаете, всю жизнь роли героинь играла. От Катерины в «Грозе» — плохонькая пьеса — до Электры Еврипида.

Клавдия давно не была в театре, а больше видела Красильникову в кино, где та, впрочем, тоже играла роли вполне героические.

— А ведь я простая девчонка с Трехгорки. В сорок девятом поступила в театральное училище по комсомольской путевке.

— Как? — не поверила своим ушам Клавдия.

— По распределению, — подтвердила Красильникова. — Вы, наверное, знаете, что в те годы очень сильная у нас борьба с космополитами была. Очень сильно тогда наука и искусство поредели. Особенно в театре и кино. Я-то что! Моя подруга на год старше — главным редактором «Мосфильма» стала. Это в восемнадцать лет. И ничего, до старости руководила.

Красильникова красиво прищурила глаза, отдаваясь воспоминаниям. Но паузу выдержала ровно такую, чтобы не потерять интереса слушателей.

— Так вот, простая же девчонка была, можно сказать, душевная, а меня — в героини. Знаете, ведь весь внутренний мир пришлось перестраивать.

— А с кем живет Меньшиков? — спросила молоденькая сокамерница, придвигаясь поближе к интересному разговору.

— Не знаю, — пожала плечами Красильникова.

— А правда, что Виктюк «голубой»?

Красильникова брезгливо поморщилась:

— Вот вам наглядный пример — театр продолжается в жизни.

— А сколько артист получает?

— Артист много получает, — мягко улыбнулась Красильникова. — Артист — настоящий артист — получает бессмертие. Но ближе к делу. Вас наверняка интересует, как я сюда попала?

Клавдии стыдно было признаться, что это ее действительно интересует больше всего, но она честно кивнула.

— Амплуа, — легко сказала Красильникова. — Трагическая героиня. Я мужа своего зарезала.

— Ой, — ахнула молоденькая, — изменял?

— Измена? Да, пожалуй, что так, — тонко улыбнулась Красильникова. — Но если вы имеете в виду физическое соитие вне семьи, то муж совершал это всю нашу жизнь, впрочем, я тоже. Но это была скорее духовная измена.

Клавдия невольно отодвинулась от трагической героини.

Красильникова посмотрела на нее чуть ли не сочувственно.

— Ах, моя милая, если бы я сама могла от себя отодвинуться. Убить человека на сцене оказалось куда проще, чем в жизни. Никакого высокого трагизма — одна кровь и физиология.

— А что он сделал?

— Он снялся в рекламе, — сказала Красильникова. — Вот такой позор.

Молоденькая сокамерница вытаращила глаза. Клавдия покачала головой:

— Что, правда?

— Он предал высокое искусство, — без патетики, даже как-то обыденно произнесла Красильникова.

И Клавдия в первый раз в жизни оправдала преступление.

«Если бы все убийства происходили по этой причине, — подумала она, — я бы подалась в адвокаты».

В этот день больше ничего примечательного не произошло.

Только после ужина, на прогулке по узкому зарешеченному дворику, Красильникова остановилась и подняла глаза к небу.

Клавдия поняла, что актриса не просто любуется летней голубизной, она что-то такое важное совершает.

— Молится, — шепотом подсказала Клавдии молоденькая сокамерница.

— Ничего подобного, — тут же отреагировала актриса. У нее оказался превосходный слух. — Я читаю стихи.

— А вы не могли бы почитать вслух? — попросила Клавдия.

— Могла бы, но это не имеет значения — вслух или про себя.

— Как это?

— Очень просто. Знаете, что такое ноосфера?

— Читала.

— Режиссер Васильев, например, считает, что спектакли надо играть вообще без зрителя. Энергия все равно попадет в ноосферу.

Клавдия невольно улыбнулась.

— А вы попробуйте. Правда-правда. Вот постарайтесь какое-то свое заветное желание передать в небо. Можете вслух, можете молча. Результат от этого не зависит.

— А от чего?

— От силы желания.

Клавдия пожала плечами. Но все оставшееся время прогулки незаметно поглядывала на небо и скандировала мысленно: «Инна, беги! Инна, спрячься!»

ГЛАВА 7

— Устал я, Миша, понимаешь, устал. Уже и годы, согласись, не комсомольские. А в этой политике я вообще старею не по дням, а по часам.

— Старость политика — это его капитал. Имидж, так сказать.

В ажурной тени разлапистого дуба сидели в плетеных креслах два милых человека.

Хозяин попыхивал трубкой с пахучим табаком, гость сосал леденец. Они смотрели на реку, на далекий лес, уходящий в гору, слушали пение птиц и говорили о жизни.

Гостя звали Владимир Иванович Малютов, а хозяина звали Михаил Михайлович Паратов.

На визитной карточке Пушкина было написано просто: «Александр Пушкин».

У Паратова визитных карточек не было вообще. Но не потому, что он не мог себе этого позволить, — просто не было необходимости. Его телефон и домашний адрес знали только самые приближенные. Остальные эти сведения получали только за очень выдающиеся заслуги перед Михаилом Михайловичем. Так вот, если бы такая визитная карточка была, на ней бы тоже можно было просто написать: «Паратов». Потому что это была и должность, и положение, и слава.

— Заботы — это хорошо, — сказал Паратов, выпуская голубое облако в прозрачный воздух. — Когда забот нет — это смерть.

Малютов при последнем слове нервно улыбнулся.

— Ну давай, выкладывай, что там у тебя стряслось, — сказал Паратов.

— Как у Деда дела? — вопросом на вопрос ответил Малютов.

— Дед еще ого-го. Дед еще сто лет продержится.

— А Батька?

— А Батька бежит впереди паровоза, — повторил известную фразу о мэре Паратов. — У тебя там, я слышал, с ним нелады.

— Да нет, так, пустяки.

— Так ты не по этому поводу?

— Стал бы я тебя, Миша, такими пустяками тревожить. Да, во-первых, за Старкова спасибо. Кажись, толковый парень.

Паратов кивнул, посасывая трубку.

— Погоды какие стоят, а? — сказал он весело.

— М-да… — нехотя отозвался Малютов.

— Давно у нас такой жары не было, а?

— Давно.

— В Америке, говорят, тоже жарко.

— В Америку я не хочу.

— В Европу?

— Лучше бы в Азию.

— Ну так о ком речь? — спросил после паузы Паратов. — Выше Деда я не властен.

— Ну ты не скромничай. Выше тебя только Бог.

— Не богохульствуй, — резко сказал Паратов, хотя комплимент ему понравился. — Если кто из толстосумов, тут, Вова, дерьма не оберешься.

— Да пусть себе живут, — улыбнулся Малютов.

— Ну ладно, не темни, с кем ты там чего не поделил?

— А смеяться не будешь?

— Буду, если смешно.

Малютов хрустнул леденцом, словно раздавил ампулу с цианистым калием.

— Мой следователь.

Паратов не засмеялся. Он внимательно посмотрел на Малютова. Покусал губу, почмокал.

— Не смешно, — сказал он.

— Да уж знаю.

— Крепкий мужик?

— Баба.

— Совсем грустно. И что? На чем она тебя поймала?

— Да на всем. Я у нее — вот где. — Малютов с силой сжал кулак.

— Так, я понимаю, ты эту болезнь запустил?

— Запустил.

— Просто так ее убрать уже нельзя?

— Вот, веришь, Миша, не знаю. Может, можно, а может, она как-то застраховалась.

— К-козел, — смачно выговорил Паратов.

Малютов виновато улыбнулся.

— Она где?

— В Бутырке.

— Она, значит, в Бутырке, а ты в Азию собрался.

— Помоги, Миша.

Паратов выпустил большое облако дыма и наблюдал, как оно тает.

— Поможешь?

— Помогу, конечно. Мы не для того поднялись с колен, чтоб нас теперь поставили раком.

— Спасибо.

— Одним «спасибо» не отделаешься. Кто еще в курсе?

— Никто.

— А жена?

— Нет. Никто. Я тут подстраховался.

— Да уж слышал — прямо шекспировская трагедия, труп на трупе.

— Ну ладно, — обиделся Малютов. — Я никого не убивал.

— Это все?

— Все. С остальным я сам разберусь.

— Ага, значит, остальное тоже есть?

— Да там девчонка одна. Но она, кажется, вовремя почуяла, куда ветер дует.

— Доверяешь?

— Что я — совсем дурак?!

— Нет, ты не дурак. Ты — козел, б…, — повторил Паратов. И выматерился так, что перестал быть похожим на благообразного старика.

Малютов успокоился — если Паратов кроет матом, значит, поможет.

ГЛАВА 8

Ирина притормозила у палатки и сказала, мечтательно глядя на Вадима:

— А вы, видать, законов не знаете.

— Каких законов?

— Неписаных.

— В смысле… — Вадим кивнул на палатку.

— В нем самом, — улыбнулась Ирина. — Как-никак — дебют.

— Не очень удачный, — виновато улыбнулся Вадим.

— Ничего, первый блин комом.

— А что будете?

— Коньяк.

— Странно, женщины обычно любят ликер.

— Я не женщина, я госпожа следователь.

— Значит, коньяк?

— Да.

— А какой?

— Хороший.

— Армянский?

Ирина вздохнула.

— Ну, армянский.

— Не ликер? — уточнил Вадим.

— Нет.

— Странно. Женщины любят сладкое. А вы нет?

— Нет. Может быть, вы любите ликер?

— Нет, но ликер дешевле. Хотя это неважно, потому что у меня все равно нет денег.

— Та-ак, — протянула Ирина, отворила дверцу машины и побежала к палатке.

— Э! Не надо! — крикнул Вадим вслед, но Ирина уже платила деньги, ей что-то подали в пакете, и она бежала обратно.

— С получки отдадите, — строго сказала она.

— Согласен. А стаканчики есть? Или из горла?

— Та-ак, — снова протянула Ирина. — Предстоит большая воспитательная работа. Во-первых, я за рулем не пью, во-вторых, это неприлично по определению. В-третьих, я так понимаю, что к себе вы меня не пригласите.

— У меня мама…

— Падаю стремительно, — про себя сказала Ирина. — Поехали ко мне.

— А это удобно?

— Вообще-то этот вопрос должна была задать я. Но поскольку эмансипация достигла апогея, отвечаю: я к вам приставать не буду.

Через пятнадцать минут они уже входили в квартиру. Вадим бросился снимать обувь, но Ирина остановила:

— Не надо, не в бане. И потом, это слишком интимно.

— Да, извините.

Она отвела его в комнату, усадила на диван, а сама ушла на кухню.

Вадим ошалело вертел головой, пытаясь разглядеть все сразу — книги, картины, статуэтки, гобелены.

— Ну, — вернулась Ирина, неся на подносе коньячные рюмки и черные маслины в плошке, — за знакомство!

Вадим бросился наливать, но Ирина его остановила:

— Вы, надеюсь, помните, что это не водка, что наливать надо всего на два пальца от дна?

— Правда? — опешил Вадим.

Но налил правильно.

Они чокнулись и выпили.

— Ну, рассказывайте, очаровывайте, — сказала Ирина.

— А чего рассказывать? — вдруг сразу заплетающимся языком спросил Вадим.

— Ну, про житье-бытье в районке.

— Да чего там — преступников ловили, ничего интересного.

— Не может быть. Следовательская работа — это же сплошные приключения. По себе знаю. Впрочем, сначала выпьем. Только теперь налью я. А вы пока протяните руку и вон, видите, выключатель. Слишком много света. Никакого интима.

Вадим громко сглотнул от этих слов и потянулся к выключателю. Осталось гореть только тусклое бра.

Ирина налила, протянула Вадиму бокал.

— Ну что, на брудершафт?

— Можно, — робко согласился Вадим.

— Тогда до дна.

Они переплели руки, как это положено при брудершафте. Вадим медленно высосал бокал и сделал губы бантиком.

— Ах да, целоваться, — вспомнила Ирина.

— Положено, — виновато сказал Вадим.

— Ну, раз положено.

Ирина поставила свой бокал и встала.

Вадим тоже поднялся, робко шагнул к ней.

— Какая вы смелая девушка, — сказал он не очень одобрительно.

— Я — смелая, — согласилась Ирина. — Ну, где там ваш страстный поцелуй?

Вадим шагнул к ней, тоже протянул руки, но обнять не успел. Так и осел на пол.

— Уже? — спросила Ирина.

Вадим не ответил. Он спал. Клофелин подействовал что-то слишком быстро.

Ирина похлопала Вадима по щекам, тот даже не поморщился.

Дальше она действовала быстро и четко. Накрепко связала Вадиму руки и ноги, рот залепила скотчем, оттащила его на диван, уложила и даже укрыла пледом.

Потом набрала номер телефона Малютова и, когда тот ответил, сказала:

— Владимир Иванович, есть разговор. Нет, не телефонный. Я сейчас к вам подъеду.

ГЛАВА 9

Красильникову увели на допрос, а Клавдия дождаться не могла, когда та вернется.

С Верой Федоровной было интересно и как-то спокойно. Клавдия то и дело уединялась с актрисой в пустом углу и говорила, говорила, говорила. Говорила обо всем. Даже сама не ожидала, что может быть так откровенна с незнакомой женщиной, да еще и с преступницей.

Она рассказала ей о семье, о муже и детях, о работе.

Только об Ирине не смогла. Нет, не потому, что это еще болело. Ей было стыдно. Она не могла признаться, что так ошиблась в человеке. Поэтому, когда в ее разговоре проскальзывало обобщающее «мы», она тут же поправлялась: с нашим сотрудником.

Красильниковой не было часа два. Клавдия просто извелась. Она пробовала говорить с другими сокамерницами, но это было то же самое, что после ключевой холодной воды пить из лужи.

И тогда Клавдия решила заняться благоустройством камеры. Во-первых, она начисто вымела пол, предварительно обрызгав его водой. Сокамерницам эта гигиена пришлась явно не по вкусу.

Потом она намочила собственный носовой платок и вытерла пыль. Платка было не жаль. Потом перестелила собственную постель, пытаясь придать набитым поролоном мешкам хоть отдаленный вид матраца и подушки.

— Харэ гоношиться, — сказала наконец молодая. — Не одна тут.

— А я вам мешаю? Извините.

— Мешаешь.

Клавдия смирилась, тем более что она уже переделала всю работу, какую можно было придумать в этом скорбном месте.

Почитала обрывок газеты недельной давности, но это было скучно, руки снова просили работы, потому что мозг уже устал от перемалывания одного и того же.

Из кранов капало.

Клавдия попробовала закрутить, но от этого вода потекла еще сильнее. Просто была сорвана резьба.

Марлечка, которая соединяла два крана, была уже совсем ржавая. Даже противно было руки мыть. И Клавдия, вспомнив собственное изобретение, решила пожертвовать носком.

Марлечка на кранах держалась чудом. Но как только Клавдия ее сняла, молодая вскинулась на своей койке и сказала угрожающе:

— Тебя кто просил? Ты чего лезешь?

— Да она же ржавая вся, — показала Клавдия. — Противно.

— Противно — не пользуйся.

— Ну я тогда хотя бы ее выстираю, — снова смирилась Клавдия.

Она расправила марлечку, выбросила какую-то мерзкую черную нитку, которая была замотана в марлевый жгут, и выстирала сантехническое приспособление.

Не успела приладить его на место, как дверь открылась и вошла Красильникова.

Клавдия дала актрисе время усесться на койку, посидеть молча, очевидно, вспоминая допрос, и только потом спросила:

— А какая прокуратура ведет?

— Генеральная, — сразу же ответила Красильникова, словно этого вопроса и ждала.

— Ого! А что так?

— Да вот уж так. Он у меня — муж, стало быть, — был народным, всяким там почетным членом, в Фонде культуры, в президентской команде экспертов…

— Так они вам политику шьют? — сама не заметила, как перешла на блатной жаргон, Клавдия.

— Ее, родимую.

— Идиотизм, — сказала Клавдия.

— Точно. — Красильникова помолчала, а потом пересела за стол, подальше от спящих сокамерниц. Вот здесь они и вели самые задушевные беседы.

Клавдия не замедлила присоединиться.

— А вы-то за что? — спросила актриса.

— Долгая история. И почти фантастическая.

— Заинтриговали. Ну, времени у нас море. Знаете, как сказал Бродский? Тюрьма — это ограничение пространства, компенсируемое безграничностью времени.

— Красиво, — согласилась Клавдия.

— Итак?..

Клавдия понизила голос до шепота и стала рассказывать. История выстраивалась четко и ясно. Клавдия вообще любила иногда рассказывать об обстоятельствах дела. Когда повторяешь вслух известное, вдруг находишь в нем что-то новое, на что раньше внимания не обращал. Поэтому рассказ ее имел множество ответвлений, казалось бы, незначительных остановок и лирических отступлений.

Красильникова слушала замечательно. Не перебивала, не переспрашивала, ловила суть с полуслова, а если вставляла реплики, то они были исключительно по делу.

— И вот теперь я тут, а он там.

— И, боюсь, такая мизансцена сохранится надолго, если не случится чуда, — грустно заметила Красильникова. — Ведь, по сути дела, у вас на него ничего нет.

— Ничего, — кивнула Клавдия. — А чудес не бывает.

— Чудеса бывают, — сказала Красильникова задумчиво, — но не у нас. Вернее, у нас они тоже случаются, но злые, очень злые чудеса.

Так и не заметили, что наступил вечер, а это автоматически означало, что пришло время ужина.

На этот раз Клавдия все съела подчистую.

— Прогресс, — улыбнулась Красильникова. — У других на адаптацию уходят недели. Но вы, вероятно, оптимистка.

— Жизнь продолжается, — сказала Клавдия. — Извините за банальность.

— А вы заметили, что самые главные мысли уже давно стали банальными?

В десять легли спать.

Клавдия думала, что мысли ее замучают. Что она будет ворочаться и вздыхать, что сон придет тонкий и нервный. Ничего подобного. Только легла на жесткую койку, как все куда-то поплыло, растаяло и обволокло теплотой.

Приснился Федор.

Почему-то они собирались в гости.

Федор за всю свою жизнь так и не научился повязывать галстук. Это было святой обязанностью Клавдии. Но обязанность эта была мучительной. Единственное украшение Федор выбирал придирчиво и даже капризно. Но и не в этом дело. Узел, который вязала Клавдия, не нравился Федору по определению. То он был слишком узок, то слишком широк, то кособокий, то невозможно симметричный. Удачно завязанные галстуки Клавдия умоляла Федора не развязывать. Но тот был в этом вопросе какой-то сноб. Он требовал, чтобы галстук был свежезавязанным.

Во сне он выбрал черный галстук, и начались Клавдины мучения. Он все бегал к зеркалу и кричал:

— Ты из меня урода хочешь сделать?!

Наконец ему это надоело, он приладил галстук Клавдии и подвел ее к зеркалу:

— Ну вот, посмотри, посмотри, нравится?

Галстук был холодный и скользкий. Клавдия почему-то хихикала. А Федор злился.

— Прекрати! Ты надо мной издеваешься?

И все теребил галстук у нее на шее.

А Клавдия хохотала все громче и громче, пока Федор не стал говорить:

— Тихо, тихо, тихо… — и стягивал галстук все туже и туже.

Только когда дышать уже было невозможно, Клавдия вскрикнула и открыла глаза.

— Тихо, тихо, тихо, — просила ее Красильникова шепотом.

Клавдия попыталась дернуться, но та коленями наступила на ее руки. И все стягивала и стягивала что-то холодное и скользкое на ее шее.

— Не дергайся, девочка, — просила она, — тихо.

Клавдия не могла закричать, она только била ногами по койке, чувствуя, что легкие сейчас взорвутся.

Уже черные и красные круги попеременно поплыли перед глазами, уже она захрипела, когда что-то громко щелкнуло, и захват на ее шее ослаб.

Клавдия хотела просто выдохнуть, а получилось, что выхаркнула из себя весь ужин прямо в лицо актрисе.

Та непроизвольно отшатнулась, и этого Клавдии было достаточно. Она головой ударила Красильникову в подбородок, та охнула и свалилась на пол.

Клавдия с трудом поднялась на ноги, колени противно дрожали, она не устояла, опустилась на четвереньки.

Так и доползла до двери, перевалившись через мычащую на полу актрису.

Она стучала недолго.

Когда выводной распахнул дверь, Клавдия выпала в коридор.

И дальше — темнота…

ГЛАВА 10

Малютов встретил Ирину возле подъезда.

— Здесь поговорим, дома неудобно, — сказал он, усаживаясь на скамейку. — Ну что у тебя там стряслось?

— Пока результатов никаких. Мы задержали подругу Кожиной, но она ничего не скажет.

— Даже если надавить?

— Да мы и надавили. Но, впрочем, еще попробуем.

— Ясно. Это дело, Ирочка, спешное. Это надо сделать еще вчера.

— Я по другому поводу.

— Да…

— Денщик мой, Старков, он кто, откуда?

— Он свой человек, — неохотно ответил Малютов.

— А подробнее можно?

— Зачем тебе подробнее?

— Владимир Иванович, я за него замуж не собираюсь, но я должна знать, с кем, так сказать, иду в разведку. Так откуда он приплыл?

— Это по моим каналам человек приплыл.

— Ну хватит уже, что вы как маленький. Если я спрашиваю, то это важно и для меня, и для вас.

— А что? Какие-то сомнения?

— Если и были сомнения, — сказала Ирина, — то теперь уже нет. Вы его давно знаете?

— Я его не знаю, но много о нем слышал. Верный человек, а главное — безотказный. Он в Кунцевской прокуратуре несколько лет отпахал, рекомендации самые лестные.

— Кто вам давал эти рекомендации?

— Был такой человек, — уклончиво ответил Малютов.

— Был?

— Погиб. Но не важно. Я знаю.

— И с чего это вы решили его именно сейчас позвать?

— Мне голос был, — почти продекламировал Малютов.

— Верный голос?

— Вернее не бывает.

Ирина зябко поежилась, хотя жара и ночью не спала.

— А казачок-то засланный, — сказала она.

— Как это?

— Он никогда не работал в Кунцевской прокуратуре, — сказала Ирина. — Я проверила.

— Зачем?

— Так уж вышло, почти случайно.

— Не может быть, — низко прохрипел Малютов. — Я сам звонил.

— И что?

— Работал у них Старков.

— Только не в прошедшем времени. Он и сейчас там работает. Говорят, отличный работник.

У Малютова дернулось лицо.

— Н-нет, — дрогнул голос.

— Д-да, — передразнила Ирина.

— Откуда тогда?

— Мало ли благотворительных организаций. Например, ФСБ.

— Ты с ума сошла!

— А вы у них спросите.

Малютов встал. Потом сел, потом снова вскочил.

— Ты с ума сошла!

— Тогда не заразитесь, а то вы на грани, — спокойно посоветовала Ирина. — Лучше подумайте, кому это надо было, вам на хвост наступать?

— Да всем! Все меня прижать хотят! Но Паратов!

— Кто? — не расслышала Ирина.

— Не важно. Хотя… Это тот самый верный человек, что мне Старкова прислал.

— Ну и что? Он мог и не знать, заменили по дороге, так сказать. Кино-то про шпионов смотрите иногда?

— Да-да, правильно, Паратов не мог. Ах ты, господи! Это что же делается? Где этот Старков сейчас?

— В надежном месте.

— Где?! — гаркнул Малютов.

— Лежит на моем диване и сладко спит. Я на всякий случай его спать уложила.

— А если проснется?

— До утра не проснется. А вот что делать утром?

— Не знаю, не знаю. Что творится, что творится!

— Ну хорош вам кудахтать, — резко одернула его Ирина.

— Убрать? — шепотом спросил Малютов.

— Нет, вы сошли с ума. Вот так преподнести им на блюдечке вашу голову?

— А что тогда?

— Он у меня может поспать несколько дней. Потом отпустим. Когда все кончено будет.

— Думаешь?

— Думаю. Что они нам могут предъявить? Что он несколько дней провел у бабы?

— Да-да, правильно.

— А я еще пару снимочков сделаю. В жанре ню.

Малютов потихоньку успокаивался.

— Да-да, правильно, верно. — Потом внимательно посмотрел на Ирину. — А знаешь, тебе можно доверять, — сказал удивленно.

— Давно пора, — как будто пропустила комплимент мимо ушей Калашникова.

— Но времени, времени в обрез. Это надо за два-три дня закончить.

— Думаю, управлюсь.

— Кожину, Кожину найди.

— Да есть кое-какие соображения.

— Какие?

— Она будет Дежкину искать.

— И что?

— На дачу к ней поедет.

— Думаешь?

— Уверена. Она уже там пряталась. Только я вас умоляю, Владимир Иванович, без вашей самодеятельности, ладно?

— Все-все, ты сама.

— Договорились. А с верным человеком вашим все-таки поговорите. Если он в курсе — беда, если его подставили — вместе что-нибудь решите.

— Поговорю, обязательно поговорю.

Ирина встала.

— Да, еще вот что. Вы, наверное, за границу намылились. Не советую пока. Если это ФСБ, а скорее всего так, то вам лучше не дергаться. Вот когда все успокоится, отвалите.

— Ну ты даешь, — восхищенно произнес Малютов. — Как догадалась?

— Тоже мне — бином Ньютона.

ГЛАВА 11

— Это тебя Бог поберег, — говорил Котляров, ложечкой скармливая Клавдии куриный бульон. — Красильникова эта сильно подсела, она теперь на многое пойдет. Если не остановим.

Клавдия глотала с трудом. В горле словно была наждачная бумага, причем повернутая внутрь, от малейшего прикосновения саднило и жгло нестерпимо.

Кроме этой боли было только одно чувство — удивление. Даже сильнее — шок.

Клавдия знала, что не Бог ее поберег, а хозяйственность. Она сама стирала марлечку, сама вынула из нее прочную капроновую нитку, Красильникова этого не знала. А так бы лежать сейчас Дежкиной с перекошенным лицом и высунутым синим языком где-нибудь в местном морге.

Но она все никак не могла поверить, что эта милая и задушевная женщина…

— Ведь актриса, — только и смогла прошептать Клавдия.

— Да брось ты, — сказал Котляров. — Она ж нам тоже пела, что трагическая актриса. Впрочем, думаю, это все фигня. Она злодейка. Завела себе молодого любовника. Вместе мужа убили. Вот и вся трагедия. А у тебя никакой трагедии, слава Богу, не случилось.

Клавдию теперь снова переселили в одиночку. И Котляров настрого приказал контролеру неотлучно быть возле ее камеры, той самой, знаменитой, в которой сидели Дзержинский и Солженицын.

Клавдия помотала головой, дескать, все, больше не могу.

— Ну еще одну ложечку, — уговаривал ее Котляров, словно ребенка.

Клавдия с трудом проглотила еще одну ложку. На глазах все время были слезы. Но не от боли или обиды. Видно, повредился какой-то нерв.

— И что ж ты, мать, такого наделала, что тебя непременно хотят со свету сжить?

— Да уж наделала, — прошептала Клавдия.

— С начальством что не поделила?

Клавдия кивнула.

— М-м-м… Круто они за тебя взялись.

Клавдия утерла слезу.

Теперь, задним умом, она все поняла и сложила.

Сама же все рассказала Красильниковой. Сама же разоткровенничалась, что у нее ничего существенного на Малютова нет. А раз нет — чего церемониться?

Впрочем, этот вывод упирался в другое. Если им непременно надо было знать, есть ли у нее что существенное, спросили бы Ирину. И потом — снайпер никак в эту схему не укладывался. Малютов не стал бы рисковать, он должен был все проверить.

— Тут тебя, Дежкина, никто не тронет, — успокоил ее Котляров. — А ты не скучай. Я буду заходить иногда. Чего-то мне не хочется, чтобы тебя так просто прикончили, да еще в моем учреждении.

Клавдия слабо улыбнулась.

Котляров заботливо собрал посуду и постучал в дверь.

«Хороший мужик, — подумала Клавдия, но тут же одернула себя. — Ой, не торопись. Тебе эта Красильникова тоже понравилась. Страшно как. Никому нельзя верить…»

Когда Котляров ушел, Клавдия попыталась уснуть, но ничего не получилось.

Она все-таки следовала совету актрисы и отдавала в ноосферу приказы, вот доходят ли они до адресата — не знала. Надеялась, что доходят.

Инна должна была укрыться и без ее молитв. Спрятаться, исчезнуть, раствориться. Нет, ее им так легко не найти.

Клавдия вдруг вскинулась.

«Нет, только не это! Ай-я-яй! Только не это! Макс вернется в Москву только к концу недели. Значит, есть еще три дня. Но он может и раньше — мало ли что ему в голову взбредет. Но не в этом дело. Им наверняка еще не сообщили. Они наверняка не в курсе. И они там спокойны и безмятежны. А Инна… Инна обязательно позвонит мне домой. Даже в прокуратуру позвонит. Что ей там ответят? А ничего не ответят, что-нибудь соврут. И тогда она решит, что я на даче. Боже, только не это! Она не удержится, она приедет!»

Клавдия даже забыла, что у нее до сих пор кружится голова, нестерпимо болит горло. Ей стало так душно, словно эту жаркую камеру еще и стали топить.

Вот о чем она должна молить ноосферу.

Клавдия постучала в дверь.

Открылся глазок.

— Будьте добры, — хриплым голосом попросила она, — пригласите Котлярова.

Контролер поморгал, закрыл глазок, потом снова открыл:

— Он уже уехал.

— А когда вернется?

— Завтра.

— Можно позвонить ему? Просто попросить, чтобы приехал.

— Это будет стоить отдельно, — ухмыльнулся контролер.

— Да-да, конечно.

— Попробую.

Клавдия снова легла, но уже ни о чем другом думать не могла. Она забыла про Красильникову, про Малютова, даже про Ирину, она представляла себе ужасные картины. Она до боли сжимала зубы, слезы уже катились не от поврежденного нерва, а от бессилия.

«Бегите, родные мои, все бегите куда глаза глядят! — умоляла она. — Я вас очень прошу — бегите!»

ГЛАВА 12

Инна все-таки приходила к подруге, когда там были Ирина и Вадим.

Ни о каких условных знаках они не договаривались, разумеется. Из банка, где она получила зарплату и даже отпускные — вот ведь гуманный начальник оказался, — Инна заехала к сыну, оставила продукты и позвонила Нинели.

Та тоже только что уволилась из банка, но совсем по другим причинам. Нинель собиралась замуж. И муж настоял, чтобы бросила свое секретарство, ему нужна была домохозяйка.

Инна вовсе не завидовала подруге. Никогда не считала себя домоседкой. Но делала вид, что очень рада за Нинель.

Последние дни у Инны были сумасшедшими. Она собиралась уехать из страны. Нашла телефоны всех своих старых подруг, которым уже давно светило израильское, американское или канадское солнышко, и стала обзванивать.

Из квартиры звонить не могла. Хозяйка, которая сдала ей комнату в Домодедове, поставила условие — никаких междугородних переговоров.

Поэтому приходилось тащиться на почту, оглядываясь по сторонам, словно она что-то украла.

Вообще каждый выход из квартиры был для Инны настоящим испытанием. Она все ждала, что подлетит машина, ее схватят или навалятся в темном подъезде. Если шел человек навстречу и смотрел на нее, она перебегала на другую сторону улицы, пряталась в подворотне, сдерживая бешено колотящееся сердце.

Но еще тяжелее было сидеть дома. От каждого шороха вздрагивала. У сына снова начались эпилептические припадки. И частые, и ужасные.

Инна мечтала об одном: убраться отсюда поскорее. Только напоследок она пошлет Клавдии Васильевне посылку. Все пленки, которые были сняты скрытыми камерами. Там и Малютов во всей красе. Пусть Дежкина ему хоть нервы потреплет.

О том, что Клавдии Васильевне удастся посадить негодяя, Инна даже не мечтала. Она знала — выкрутится, сделает еще пару трупов и выйдет сухим из воды.

Просто она панически боялась этого человека. До дрожи, до слез.

Она вспоминала — не специально, нет, просто эти воспоминания сами непрошенно лезли в голову, — как он приходил по ночам, как устраивал оргии, как пил, а потом блевал прямо на кровать, а если девушки не успевали отскочить, он обдавал их зловонной жижей.

К Инне он испытывал нечто вроде уважения. Странно, впрочем, это уважение выражалось. Ему именно ее особенно хотелось унизить. Иногда Инне казалось, что она так никогда в жизни и не отмоется от его лап, от его тела, от его запаха.

С тех пор как она убежала ночью с дачи Клавдии Васильевны, Инна старалась даже не вспоминать о доброй следовательнице. Было стыдно. Дежкина так на нее надеялась, а она не оправдала.

«И пусть, — твердила она себе, — мне плевать на их разборки, пусть оставят меня в покое. Я просто хочу жить и растить сына. Я не могу оставить его одного. Я должна его вылечить или хотя бы попытаться».

Собственно, тяжелая болезнь сына и заставила Инну согласиться на эту мерзость. Ей нужны были деньги, много денег. Курс лечения стоил пятьдесят тысяч долларов. И оказалось, что одного курса недостаточно. Она, по российским меркам, совсем неплохо получала в банке — двенадцать тысяч, — но накопить на лечение не удавалось. Так и решила: пока я могу хоть что-то делать, мой сын будет жить.

Она не понимала родителей, которые жаловались и плакались по телевизору или в газетах, что их детям государство не обеспечило должного ухода. Она не верила в государство. Она знала одно — никто, кроме нее, сыну не поможет.

А теперь она это государство просто ненавидела. Малютов — это было государство, как и те два подонка, следователи-сутенеры, которые держали бордель и смачно хохмили, просматривая снятые скрытой камерой пленки, на которых то же самое государство барахталось в постели с девочками.

Поэтому чувство стыда перед Дежкиной сильно притуплялось сознанием собственной правоты.

Нет, Дежкина не государство. Она такая же слабая и беззащитная его гражданка.

И поэтому каждый за себя.

Впрочем, иногда, очень редко, она признавалась сама себе, что это всего-навсего страх. Страх перед Малютовым, почти животный, мистический, обездвиживающий и убивающий. Казалось, стоит Малютову просто очень захотеть, и она сама умрет — от разрыва сердца, от ужаса, от одной только мысли. И она надеялась от этого страха избавиться, только далеко-далеко отсюда.

Нинель все время приглашала ее звонить к себе домой, но Инна поначалу отказывалась. Теперь наступило время длительных переговоров, которые с почты вести было неудобно, поэтому сегодня она как раз собиралась к Нинели именно по этому поводу.

Подъехала к дому, вышла из автобуса, опасливо огляделась. Увидела, как остановился джип, из него вышел жених Нинели и вошел в дом. Хотела окликнуть, но было слишком далеко.

Уже подходила к подъезду, как вдруг остановилась. Инна даже не поняла, что произошло. Но она как будто увидела дорожный знак «Проезд запрещен», что-то красное, как капля крови, промелькнуло в воздухе. Словом, что-то мелькнуло перед глазами или в сознании. И это было так явственно, что Инна опешенно стояла с минуту, пытаясь понять, что случилось.

Светило солнце, никаких дорожных знаков, вообще никого рядом. Наваждение. С ней это было впервые в жизни — такие грезы наяву.

Она медленно двинулась дальше, но снова остановилась. И так издерганное, почти истерическое ее сознание вдруг напряженно заработало.

«Нет, я не могу туда идти. Мне нельзя туда идти. Там очень опасно. Мне надо бежать, мне надо спрятаться. Я сейчас в миллиметре от смерти».

Это возникло само собой, как бы не связанное с только что произошедшим. Но это было единственное и самое верное. Ноги сами повернули от подъезда.

Она не побежала, она медленно пошла вдоль дома. Ей бы действительно уехать отсюда побыстрее, но она все равно хотела проверить себя.

Она остановилась за углом и стала смотреть.

И все произошло, как по заказу. Словно это она ставила спектакль, который теперь разыгрывался, словно она знала каждый следующий ход.

К дому вдруг подкатили с пронзительным воем милицейские машины, а еще через минуту вывели в наручниках Нинель и ее жениха.

Сзади шли мужчина и женщина.

Мужчину Инна откуда-то знала…

Как она добралась домой, Инна не помнила. Она обнимала сына, приговаривая почти безумно:

— Это ты меня спас, это ты, мой родной! Мамочка с тобой не пропадет! Мамочка не бросит тебя…

Потом, когда немного успокоилась, стала раскладывать по полкам.

Дежкиной там не было. Значит, это совсем другие люди, значит, это ее враги. Значит, ничего не кончилось, а все только начинается.

Или Дежкина послала этих людей, чтобы они привели Инну насильно? Нет, на Клавдию Васильевну это не похоже.

Тогда что выходит? Тогда выходит, что сама Дежкина в беде.

Инна несколько раз набирала домашний телефон Клавдии Васильевны, просто чтобы удостовериться, что с той все в порядке. Но трубку никто не брал ни днем, ни ночью.

В прокуратуру она позвонила только на следующий день. Но в кабинете Дежкиной телефон не отвечал.

Инна металась мыслями в пустом непонятном пространстве и не находила никакого хоть мало заметного ориентира.

Она твердо знала только одно: теперь она в еще большей беде.

Наконец с третьего раза телефон в кабинете Дежкиной подняли:

— Слушаю.

— Мне бы Клавдию Васильевну.

— Она в отпуске, — чуть помедлив, ответил мужской голос.

Так вот в чем дело!

Дежкину отправили в отпуск, а сами за ее спиной…

«Так, надо успокоиться и придумать, как быть дальше. Нинель не знает, где я сейчас живу. Хотя нет, я как-то проговорилась, что мне далеко до нее добираться из Домодедова. Все. Это проще некуда. Не такой уж большой поселок. Тут меня найти за час можно. Но тогда они бы приехали еще вчера. Значит, Нинель не проговорилась или не вспомнила. Но это все пока, пока. Сколько времени это «пока» будет длиться — не знаю. Куда, куда сейчас мне бежать? Далеко из Москвы нельзя, мне надо довести дело до конца, скоро будут визы, скоро я смогу уехать. Или не смогу? Вообще на вокзалах и в аэропортах лучше не появляться. Хотя бы эти дни. Потом они забудут. Или… Или я умру».

Успокоиться так и не получилось. Инна выкурила целую пачку, уже тошнило, но никакого выхода не нашла.

Впрочем, был один. Но о нем она старалась не думать.

Она все еще хотела справиться сама, но чем дальше, тем настойчивее стучалось в мозгу другое — Дежкина, только она поможет…

ГЛАВА 13

На этот раз Малютов приехал без приглашения.

Паратов был не очень доволен. Сердито пыхтел трубкой и долго усаживался в плетеное кресло под дубом.

— Что суетишься, Вова, — сказал он наконец. — Работа адова будет сделана, и делается уже.

— Миша, я по другому поводу. Ты помнишь такую фамилию — Старков?

— Старков? Смутно. А кто такой?

— Это следователь из районки, ты мне его присоветовал.

— Да, крепкий мужик. Мы с ним когда-то еще в Свердловске бок о бок…

— Когда?

— Давным-давно.

— Ему сколько лет?

— Да за пятьдесят уже… А ты что, его не видел? Ты ж сказал работает.

— Я его не видел, — опустошенным голосом произнес Малютов. — Ко мне пришел совсем другой человек.

— Какой другой? — не понял Паратов.

— По фамилии Старков. Вадим Игоревич. Из Кунцевской районной прокуратуры. Только этому лет двадцать пять.

— Ты что, в личное дело не смотрел?

— Посмотрел сегодня. Чистые документы. Не подкопаешься.

— Постой, — перестал пыхтеть трубкой Паратов. — Ты, как телевизор, тараторишь. Что произошло?

— А то произошло, Миша, что твоего Старкова подменили.

— … твою мать. А зачем?

— Вот это меня и мучает. Но уж, думаю, не шутки ради.

— Твой телефон прослушивается, — сказал Паратов.

И это только что дошло до Малютова.

Нет-нет, ничего опасного, он телефону вообще не доверял. Но это значило — обложили.

— Как думаешь, кто? — спросил Паратов.

— Думаю, ФСБ.

— Ух!

— Вот так, Миша. И что теперь делать?

— Да что делать? Работать. Честно работать.

— Надо, Миша, все остановить.

— Это запросто.

— И разузнай, пожалуйста, кому я дорогу перебежал.

— Узнаю, обязательно узнаю. Толку-то…

— Не скажи. У меня кое-что имеется.

— Твои порнографии?

— Да.

— Знаешь, если это серьезно — кино твое не поможет. Эти люди вообще немаркие, как черный костюм. Грязь есть, но ее никому не видно.

— Спасибо, утешил.

— Да я тебя, козел …баный, утешать не собирался, — тихо, но зло сказал Паратов. — Мне теперь твое дерьмо разгребать. Впрочем, ладно, чего там. И не в таких переделках бывали. Поможем, иди с богом.

Этот разговор был ранним утром, а после обеда Малютова вдруг вызвали в мэрию.

Малютов тут же собрал своих заместителей и потребовал результаты расследования самых громких дел. Результатов таких было мало, ибо до конца доводить громкие дела прокуратура не решалась: вдруг оказывалось, что в самом конце цепочки стоит какой-нибудь крупный чиновник.

Зато по мелким преступлениям — так называемой бытовухе — раскрытых дел было хоть отбавляй. Такие преступления раскрываются сразу. Пьяный муж трезвеет и идет в милицию заявлять, что прирезал собственную жену.

Малютов досадливо перебрал дела, выбрал из них наиболее анекдотичные — все чиновники любят посмеяться — и, сложив в портфель, отправился в мэрию.

Дела, впрочем, он взял на всякий случай. Догадывался, что разговор пойдет совсем о другом.

Они там обнаглели, почувствовали, что он сейчас в тяжелой ситуации. Конечно, напомнят ему о деньгах, которые перекачивали через «Импэксбанк» в его подставную фирму, занимающуюся якобы внедрением в производство космических технологий. Неужели позабыли о компромате, который на них имеется? Ничего, он напомнит. Они очень не любят, когда им об этом напоминают. Но он и не собирается их по шерстке гладить. Он собирается их бить наотмашь.

Деньги через «Импэксбанк» мэрия перестала отправлять уже два месяца назад.

Малютов попытался на них надавить, но тут началась эта история с пропавшими видеокассетами, ему было не до денег. И так кругленькая сумма лежит тихонько в швейцарском банке и ждет своего хозяина.

Но сейчас он понял, что сдаваться нельзя. Они рано списали его. Он еще повоюет.

Впрочем, и к этому бою Малютов готовился зря.

Шло совещание о подготовке к выборам. Его отчет никто не спросил, хотя Малютов был готов на все сто. Просто это заседание было одним их многих, он еще успеет выступить на других.

Переговорить с нужными людьми тоже не получилось. Все быстро кончилось, и все разбежались.

Малютов решил, что сегодня больше в прокуратуру не поедет. Устал. Доберется домой, поест и сядет к телевизору. Все. Никаких больше дел.

Жил прокурор на Кутузовском проспекте. Но что это за квартира — двести восемьдесят квадратных метров! Люди вон по тысяче имеют.

Правда, была и у него еще одна хорошая квартирка, но не в Москве. А в тихом городке Мангейм, который уютно расположился в низовьях Рейна.

С этими приятными мыслями он вышел из мэрии, сел в машину, буркнул водителю:

— Домой, — и стал смотреть на улицу.

Нет, до чего же у нас некультурный народ! На каждом шагу нищие. Проститутки вон спокойно разгуливают. Нам с этим народом еще мучиться и мучиться.

Водитель гнал по средней, специально для высоких чиновников приспособленной полосе.

«Ауди» плавно присаживалась на неровностях дороги. Вот ведь — самый центр Москвы, а дороги, как стиральная доска.

С моста свернули к гостинице «Украина», объехали ее и оказались в уютном зеленом дворе. Сталин приказал когда-то посадить здесь яблони. Теперь уже их не осталось — ну что за народ!

— Свободен, — сказал он водителю. — Завтра к девяти.

Но не успел открыть дверцу машины, как что-то громко щелкнуло по крыше.

— Вот сволочи, опять чем-то из окна бросили, — сказал он, повернувшись к водителю, и замер.

Сначала он услышал, что щелкнуло по крыше еще три раза, а потом увидел, что голова водителя запрокинулась, а из-за уха течет красная струйка.

Малютов сначала невольно пригнул голову, а потом свалился на пол.

По крыше все щелкало и щелкало, и от каждого такого щелчка в ней появлялась аккуратная круглая дырочка. И эти дырочки приближались к заднему сиденью, туда, где находился прокурор. Еще секунда — и его не станет. Убежище на полу его бы не спасло.

И тогда Малютов дико закричал, бросился в открытую дверь и помчался к своему подъезду. Но по дороге изменил решение.

Там, в подъезде, наверняка кто-то ждал его.

Поэтому, описав небольшую дугу, прокурор вылетел со двора и побежал к гостинице.

Сзади взвизгнули тормоза.

Малютов снова вскрикнул. До двери гостиницы было совсем недалеко. Там его не тронут, не посмеют.

Он оглянулся назад, но никто за ним не гнался. Просто машина сворачивала во двор.

Он толкнул тяжелую дверь и ввалился в холл.

— Спасите, — крикнул он.

— Что?! Что случилось?! — бросился к нему охранник.

И Малютов, только что готовый спрятаться под стол, в самый дальний угол, за спину любого, вдруг сказал:

— Умираю от жары. Где тут у вас бар?

ГЛАВА 14

Котляров так и не пришел.

Клавдия несколько раз стучала в дверь, но контролер отвечал, что начальника не может найти. Потом он сменился, и Клавдия уже упрашивала другого, который был куда строже и вообще отказался тревожить своего шефа в столь позднее время.

Ночью Клавдия не спала. Почему-то она не слишком доверяла крепким бутырским стенам. Она знала, как это делается, — самой приходилось расследовать такие преступления. Потом концов не найдешь. В этом строгом и наглухо запертом учреждении вдруг обнаруживалось много российских дыр. Контролеры в лучшем случае получали служебное взыскание. А убийц не находили. Вернее, чего их искать — тут каждый второй убийца.

Клавдия пила воду из-под крана, глотала лекарства, которые ей выписали в местном лазарете, сидела на койке, ходила в узком пространстве камеры, даже пыталась мычать какие-то песни, только бы не заснуть.

Сквозь «намордник» пробивался дневной свет. Ночь для нее длилась каких-то два часа от силы. Но спать все равно хотелось нестерпимо. Минутами Клавдия проваливалась в какую-то черную яму, но до дна не доставала, вздрагивала всем телом и открывала глаза.

«Надо было поспать днем, — ругала она себя. — Сколько ты так выдержишь? Сколько вообще это будет длиться?»

Под утро, часов в пять, она все-таки уснула. Только прислонилась к холодной стене, и все — мир пропал.

В этот раз ей ничего не снилось. Полная темнота и шаги. Она слышала сквозь сон, как по коридору ходил контролер. Этот, в отличие от предыдущего, не топтался все время у ее камеры, а надолго уходил в дальний конец, даже слышно было, как он там с кем-то разговаривает, потом медленно шел обратно, со скрежетом поднимая и опуская заглушки глазков.

Клавдии казалось, что она не спит, что она все это не только слышит, но и видит, словно она вышла в коридор и прогуливается вместе с контролером.

Вот он снова ушел в дальний конец. Снова стал с кем-то разговаривать — ах да, это женщина. В Бутырской тюрьме много контролеров-женщин. Тяжелая работенка, ничего не скажешь.

А вот к ним подошел еще кто-то, теперь беседуют на три голоса.

Снова шаги обратно. Но теперь контролер идет не один. С ним еще кто-то. Они идут быстро, не заглядывают по дороге в глазки. Все ближе, ближе…

Клавдия вскинулась.

Нет, не сон. Действительно шаги приближались, и действительно шли несколько человек. Трое по крайней мере. Разговаривают.

— В четыреста шестнадцатой, — говорит контролер.

Это ее камера.

Все, теперь ей никто не поможет.

Кричать, бить кулаком в дверь?! Да сам же контролер и придушит ее подушкой.

Но еще можно, можно же что-то сделать! Не сидеть же так и не ждать, пока войдут и убьют.

Клавдия скинула рубашку, моментально стащила майку и в нее, сделав подобие мешка, сунула алюминиевую тарелку. Слабое оружие, но хоть что-то.

Контролеры в тюрьмах — виртуозы дверей. Они умеют распахивать их с грохотом врат преисподней, а умеют открывать с шелестом любовной калитки.

По звуку открываемой двери можно сразу догадаться — ведут тебя на прогулку или на допрос, в суд или на волю.

На этот раз дверь открылась нейтрально.

Контролер даже не посмотрел в глазок, что стало для людей его профессии незыблемой привычкой.

А если бы посмотрел, то увидел бы, что Клавдия стоит, прижавшись к косяку двери, по пояс голая, сжав в руках свое оружие, готовая ударить первого, кто сунется.

— Дежкина Клавдия Васильевна, — сказал незнакомый голос.

Клавдия уже подняла свой снаряд, спрятанный в майке, но никто в камеру не входил.

— Да где она? — спросил тот же голос.

И только тут сунулась голова контролера.

Вот по ней и пришелся Клавдин удар. Правда, он не совсем удался. Клавдия не учла, что контролеры носят фуражки. Ее оружие только сбило ее с головы охранника.

— Ты че, о…ела?! — взвыл контролер.

А за дверью вдруг захохотали.

— Ну! Молоток, Дежкина! Я слышал, что молоток, но что такой железный… Ладно, прапорщик, забудьте.

Клавдия только сейчас стала узнавать голос, но не верила, не верила, что это именно тот, о ком она думает.

Теперь она сама робко высунулась из-за двери.

Точно.

— Ой, простите, — сказал пришедший. — Мы не хотели вас напугать.

И он отвернулся.

Только сейчас сама Клавдия поняла причину его смущения — она же полуголая.

Все страхи ускакали, уступив место нормальному женскому стыду. Клавдия бросилась вынимать из майки тарелку, та никак не вынималась, наконец натянула майку, но, как оказалось, шиворот-навыворот.

Словом, классическая сцена из комедийной мелодрамы.

Только бы эта оказалась со счастливым концом.

— Ну, оделись?

— Да.

— Тогда с вещами — на выход.

— Куда?

— Домой.

— Куда? — спросила Клавдия, не потому что не расслышала или не сразу поняла, а потому что не поверила.

— Домой, домой, Клавдия Васильевна. А вообще, давайте уже наконец познакомимся. Вы меня, конечно, знаете, но все же — Генеральный прокурор России, Паратов Михаил Михайлович…

ГЛАВА 15

Весь прошедший день Калашникова пыталась связаться с Малютовым, но секретарша отвечала, что он уехал в мэрию, а когда вернется — неизвестно.

В Кунцевском РОВД она часами трясла подругу Кожиной, даже ее кавалера, но никакого толку не добилась.

Нинель только вспомнила, что Кожина, кажется, живет где-то в Домодедове.

— Возле метро «Домодедовская»?

— По-моему.

— Или в поселке?

— Кажется.

В грязном милицейском «обезьяннике» Нинель провела почти сутки с проститутками и бомжихами, которых по ночам куда-то уводили, а потом приводили почему-то пьяными и веселыми.

Один раз попытались вывести и ее, но она так дико заорала, что милиционеры отступились.

Правда, досталось ее кавалеру. Тот был по соседству. Тоже не в лучшей компании. Когда служивые стали приставать к его невесте, он, весь день морщившийся от вони, грязи и мата, вдруг выдал такую витиеватую тираду, что милиционеры поначалу восхитились его познаниями в русском непечатном языке, а потом с особенным удовольствием били его часа два.

Нинель плакала, просила выпустить ее, утешала своего кавалера, которому выбили два зуба и сломали ребро.

Но милиционеры почему-то оставались к ее стенаниям глухи.

Вот после этого она и стала честно вспоминать, где живет Инна.

— Зачем она приходила?

— Она заграницу собирается. Какие-то переговоры ведет.

— Куда?

— В Норвегию, кажется.

— С кем она говорила?

— С какой-то Катей. Я ее не знаю.

— Когда она собиралась уезжать?

— Кажется, виза должна быть готова завтра или послезавтра.

— Она не передавала вам кассеты?

— Нет.

— Не врать мне!

— Я правду говорю. Пожалуйста, выпустите нас отсюда, мы ничего про нее не знаем. Она очень скрытная.

— Номера ее телефона вы не знаете?

— Нет, она всегда звонила сама.

— Давайте, давайте, вспоминайте. Я вас отсюда не выпущу, пока вы не вспомните все.

— Ну правда, мне нечего вспоминать.

— А вашему кавалеру?

— Он вообще про нее не знает ничего. Я же говорю — она скрытная.

— Если вы думаете, что этим все ваши неприятности ограничатся, вы сильно ошибаетесь.

— Честное слово, ну поверьте…

И так без толку все время.

Ирина допрашивала и кавалера, но тот только презрительно улыбался разбитым ртом.

— Погодите, вот я отсюда выйду, вы у меня попляшете, — говорил он. — Такого беспредела я еще не видел.

— Вы еще вообще ничего не видели. И потом, с чего вы решили, что вы отсюда выйдете?

Кавалер скрипел оставшимися зубами, но и от него Ирина ничего не добилась.

А Малютов все не отвечал.

Она звонила ему на мобильный, звонила домой — нет прокурора, пропал.

Но самый неприятный сюрприз ждал ее дома.

С утра она накачала Вадима снотворным, на всякий случай еще прикрутила его проволокой к батарее парового отопления и накрепко заперла все двери.

Но когда вернулась — квартира была пуста.

При этом дверь не взламывали, батарею не отрывали от стены. Весь ее, так сказать, перевязочный арсенал был аккуратно разрезан и сложен на столе.

Вадим пропал.

Ирина недолго билась над тем, как тому удалось повторить трюк Гарри Гудини.

Телефон. Она совсем не подумала, что фээсбэшник может просто позвонить своим.

Правда, как он набирал номер, осталось для нее загадкой. Может быть, носом?

Чего теперь ждать, она и представить не могла.

Но знала точно — все это надо побыстрее заканчивать.

Надо было сразу поехать на дачу Дежкиной, а не трясти несчастную секретаршу.

Впрочем, особой уверенности, что Кожина объявится на даче, у Ирины не было. Малютову она это сказала, скорее чтобы успокоить того. Но теперь получалось, что других вариантов у нее не осталось.

Брать с собой оперативников?

Нет, она справится сама.

Вдруг показалось, что она упустила время. Кожина запросто могла появиться на даче уже сегодня.

А потом поняла, что просто фантазирует — Кожина может вообще туда не сунуться.

До поздней ночи звонила Малютову, но жена отвечала, что он уехал по делам и, возможно, сегодня не вернется.

Это было совсем некстати. Ирина знала, что Малютов рано или поздно навострит лыжи. Но если он уже это сделал — слишком неразумно с его стороны.

Ночевала у матери, хотя это была плохая конспирация — если бы хотели найти, нашли бы.

Чуть свет она собралась и поехала в прокурорский дачный поселок.

Ехать было не больше часа.

Когда она ввязывалась в эту историю, то даже не предполагала, что столько вокруг наплетется ниточек.

Мотивы Малютова ясны, как солнечный день, — вот, кстати: по такой жаре ехать удовольствие, а стоять в пробках — сразу в парилку попадаешь.

Но кто напустил на него ФСБ? Мэрия? Или сами проявили инициативу? И зачем? Неужели прослышали о компромате? Наверняка. Значит, им этот лакомый кусочек тоже понадобился. Только что-то слишком уж грубо сработали. Неужели не думали, что Старкова можно элементарно проверить?

А может быть, специально дали знать: мы за вами следим. Но тогда они слишком похожи на добрых охотников из «Красной Шапочки». А таковыми они не были.

Значит, Малютова подставил кто-то из своих.

Ирина понимала, что у Малютова есть очень высокие покровители.

Человек, попадающий во власть, тащит за собой целый грузовой состав покровителей, а еще кто-то тянет этот состав.

В мэрии таких покровителей у Малютова не было, это явно. Более того, там были его враги. Мэрия враждует с Кремлем. Твой враг — мой друг. Выходит, судьбой Малютова интересуется вся президентская рать.

Это совсем некстати.

Эти люди еще жесточе, чем любое ФСБ-КГБ-НКВД-ГПУ.

Тут оглянуться не успеешь, как тебя уже и нет. Но с другой стороны, если попал в нужную колею, она тебя выведет на самый верх.

Ирина не знала, по какой колее сейчас идет. Но идти она должна была до конца.

Клавдия в это время уже подъезжала к даче.

Был тот редкий случай, когда она ехала на машине. Нет, она не взяла такси, машина была прокурорская.

— Знаете, кто такой Джеймс Бонд?

— Это вы про кино хотите поговорить? — спросила Клавдия.

— Не только.

Из камеры Клавдию действительно провели по тем же запутанным коридорам, через пропускной пункт, вывели на улицу и здесь усадили в «мерседес».

Паратов дымил трубкой, впрочем, дым Клавдию не раздражал.

— Известный всему миру агент «007» имеет одну невыдуманную привилегию.

— Какую?

Разговор о Джеймсе Бонде после всего пережитого, после бессонной ночи, в такую рань, казался Клавдии более чем абсурдным.

— Лицензию на убийство.

Паратов сидел на переднем сиденье, Клавдия на заднем. Он разговаривал с ней вполоборота.

— Он сам — и следствие, и суд, и палач.

— Это кино.

— Я же сказал, что деталь не выдумана. Такие люди действительно есть. Просто о них не принято говорить.

— Мне сейчас, честно говоря, вообще ни о чем говорить не хочется.

— Понимаю, Клавдия Васильевна. Но имейте терпение. Разговор о Джеймсе Бонде я завел не случайно.

— Да уж понятно.

— Честно говоря, даже не знал, как начать. Согласитесь, не очень ловко получилось.

— Соглашаюсь, хотя не очень понимаю суть.

— А суть проста. Таких людей тщательно и долго выбирают, проверяют, просвечивают. Это должны быть кристально чистые люди. Тут ошибиться — смерти подобно.

Клавдия все еще не понимала, к чему это заковыристое предисловие. Но отметила про себя, что Паратов говорит как-то слишком красиво. Так говорят, когда хотят предложить гадость.

— Так вот, лицензии на убийство я вам не даю, — наконец закончил долгое лирическое вступление Паратов. — Но карт-бланш вы имеете достаточно безграничный.

— Карт-бланш?

— Образное выражение, — пояснил Паратов.

— И куда эту белую карту я должна приложить?

— Арестуйте Малютова.

Ага. Наконец.

— Это что — приказ? Мне взять под козырек?

— А вы колючая.

— Я нормальная. А как быть с законом? У вас что, на Малютова есть материалы?

— Они у вас есть.

Клавдия промолчала. Красильниковой совсем недавно она призналась, что у нее как раз ничего и нет. Одни догадки, косвенные улики, подозрения, а этого мало, слишком мало. Но сейчас говорить не стала, помнила, чем это кончилось с Красильниковой.

— Вообще-то задержание производят оперативники. Хотя я могу и сама предъявить Владимиру Ивановичу постановление. Кстати, вы его подписали?

— Законница, — хмыкнул Паратов. — Будет вам постановление.

— Вот тогда и арестуем.

Паратов пыхнул трубкой. Лица его Клавдия почти не видела, но почему-то ей показалось, что он поморщился.

— Малютова еще найти надо, — сказал Паратов.

Ого! Многое же произошло, пока она прохлаждалась в тюрьме. Малютов, стало быть, в бегах. Значит, припекло. И с какой же стороны?

— Ну тогда это вообще не мое дело — есть сыскари, пустите их по следу.

— А слабо самой найти его?

— Я не амбициозна.

Паратов повернулся к ней:

— Я думал, после всего, что он сделал — с вами в том числе, — это будет делом вашей чести.

— И не мстительна, — сказала Клавдия. — Но чем могу, помогу. Надеюсь, вы не думаете, что я прямо сейчас начну его искать?

— Не сию секунду. Но даже до завтра откладывать не стоит.

— Сначала мне нужно поехать на дачу.

— Отдыхать, Клавдия Васильевна, будете потом. Отлично будете отдыхать, это я вам обещаю, а сейчас займитесь…

— Я не отдыхать еду, у меня там семья. Они ничего не знают.

— Ну, семья это святое. Вас отвезут. А после обеда — жду. Машина останется с вами.

Клавдия вспоминала этот разговор и не могла избавиться от гадливого чувства. Еще вчера она всей душой возненавидела свою недавнюю подругу, которая продалась городскому прокурору, а сейчас такую же ненависть испытывала к себе. Да, этот не городской, а генеральный. Ранг повыше, а гадко не меньше.

Но сейчас не стоит об этом думать. Сейчас надо собраться, снова запастись оптимизмом и безмятежностью — она ведь едет к своей семье.

ГЛАВА 16

В баре Малютов заказал себе водки. Сел в самый дальний угол, где не мешала музыка, куда не забредали проститутки, где можно было попытаться придумать выход.

Но сначала… Сначала он выпьет до дна вот этот стакан. Без закуски. Выпьет и занюхает рукавом. Хватит манерничать — началась охота на него. И ему в этой охоте надо убежать от красных флажков и метких двустволок.

А потом…

Малютов достал мобильник. И набрал номер Паратова.

На работе того не было. Секретарша ответила, что Михаил Михайлович уехал в Думу.

Малютов набрал сотовый телефон генерального, но механический голос сообщил, что телефон временно отключен.

Дома подошла горничная:

— Нет, Михаил Михайлович еще не приехал.

Это было уже плохо, очень плохо. В самые нужные моменты самые нужные телефоны почему-то не отвечают.

Впрочем, у Малютова был еще один телефон Паратова. Так сказать, экстренный. По этому номеру он не звонил ни разу, но теперь — теперь как раз время пришло.

— Да, — ответила трубка голосом Паратова.

— Миша…

— Да, Владимир Иванович, слушаю вас.

— Ты не один? Не можешь говорить?

— Я один. Но говорить не могу.

— Почему?

— Не хочу.

— Ах ты сука! — успел только крикнуть Малютов. Телефон отключился.

Ну вот теперь все стало на свои места.

Вот почему он не поднял на ноги милицию, почему вообще никому ничего не сказал.

Теперь его не спасет никакая милиция. Ему это было слишком хорошо известно. Теперь сама милиция будет за ним охотиться.

«Вот так, значит? Значит, все-таки списали Малютова в расход? А не рано ли? У меня еще для вас есть кое-что».

Водка не помогла. Малютов чувствовал злую трезвость. И пустоту, гулкую и враждебную пустоту вокруг.

Он просто боялся себе признаться. Он был против этих людей бессилен.

Паратов тогда верно сказал — они немаркие, грязь на них не видна, так что компромат не сработает. Поэтому в атаку он не пойдет, он теперь спрячется в самую узкую норку и переждет. Не может быть, чтобы этот ужас не кончился.

Потом позвонил жене.

Говорил быстро и четко:

— Для всех я уехал по делам, ты не знаешь куда. Сам с тобой свяжусь. А ты бери сына и дочь и уезжай из Москвы.

— Володя…

— Молчи, дура, слушай. Ничему не верь. Это все враги. Я сам тебя найду. Поняла?

— Поняла… Тут во дворе…

— Знаю. Это в меня стреляли.

— Володя!

— Все нормально, так пусть и знают — Малютова им не взять. Пока.

Этот звонок приободрил его, он заказал еще водки.

«Это все убытки, — размышлял он, — а где же прибыль? Неужели я в одном рванье?»

Он быстро перебрал в памяти многочисленных своих друзей и знакомых — пусто. Зацепился только за Калашникову, но тут же и понял: если она узнает, что он больше не в силе, тоже отвернется.

«Эх, дура-дура, такую подругу предала, — вспомнил он о дружбе Дежкиной и Ирины. — Клавдия никогда бы не отвернулась».

Он набрал телефон Калашниковой, но ни дома, ни на работе той не было.

Теперь надо было как-то выбираться отсюда, ехать на конспиративную квартиру и прятаться. Но сначала в тайничок.

Никакой конспиративной квартиры у Малютова не было. У него только были ключи от квартиры Шевкунова, который сейчас сидит в тюрьме. Квартира, конечно, опечатана, но это не проблема, а там искать его никто не будет.

Про эту квартиру он придумал давно, ключи всегда носил с собой.

Шевкунова арестовала та же самая Дежкина. Вот тогда он понял, что она слишком близко подобралась к нему. Правда, Шевкунов про их общие дела молчал, но это пока. Теперь-то уж наверняка расколется. А с поганой овцы хоть шерсти клок.

А тайничок был на Речном вокзале в камере хранения.

Там Малютов спрятал пистолет.

Ночью Инна придумала. Она не явится к Клавдии Васильевне на дачу вот так просто, а приедет тайком, понаблюдает. Если там все в порядке, она улучит минутку и отзовет Дежкину. Дежкина должна помочь. Дежкина просто обязана помочь.

И еще она мучительно пыталась вспомнить, где она раньше видела того парня, что выводил в наручниках Нинель и кавалера.

Лицо было знакомым, но ситуация мешала вспомнить. Наверняка тогда он никого не арестовывал. Вообще Кожина видела арест первый раз в жизни.

Где?

Она стала перебирать не такие уж многочисленные места ее встреч с людьми. Сначала показалось, что парень приходил в банк. В банке бывало много народу. И даже успокаивала себя — ну, конечно, дескать, где же я его еще могла видеть…

Но загадка не отставала, тревожила, а стало быть, память сохранила этого человека не в нейтральной, безразличной ячейке.

Тогда она стала вспоминать последние дни, когда скрывалась от всех. Но и здесь парень не проявлялся.

И только утром, включив для сына телевизор с его любимыми мультиками, вдруг ясно увидела — на квартире. На той самой, которая была видеоборделем.

Но он не был одним из посетителей. Тех она помнила наперечет. И вообще там бывало мало народу. Тогда кто же? Почему она зацепилась за телевизор?

Точно. Этот человек приходил ставить видеоаппаратуру. Он еще провозился дня два.

Инна, правда, тогда почти не обратила на него внимания. А вот теперь вспомнила.

Ну и что? Почему ее это тревожит?

Один из тех подонков. Все ясно.

Так и оставив эту мысль нерешенной, стала собираться.

Собственно, что там собираться, только подпоясаться.

Но Инна все тянула и тянула с отъездом. Она собирала не вещи, она собирала себя. Завтра, в крайнем случае послезавтра, у нее на руках будет виза. Значит, в субботу она сможет сесть в самолет и улететь.

Этот отъезд она представляла не просто как путешествие, пусть даже и дальнее. Она видела в нем освобождение, нет, даже сильнее — чудесное превращение. Ее тюрьмой стал страх, вот от него она и освободится, она перестанет быть мухой, пауком, тараканом, которого всякий считает за честь прихлопнуть, как у Кафки. Она станет свободным человеком. Это будет Кафка наоборот.

И Дежкина ей поможет, пусть делает, что хочет, пусть защищает ее собственным телом, но пусть будет этот самолет и это превращение.

Поцеловала сына, слишком крепко и слишком горячо, вдруг почувствовала, что словно бы прощается с ним навсегда. Сама же посмеялась над собственной мнительностью. Ничего опасного она делать не собирается. Она собирается только поговорить с Клавдией Васильевной.

Опасность, если она и будет, то только тогда, когда они с сыном поедут в Шереметьево. А сегодня — нет, сегодня, можно сказать, милая прогулка.

Дача Дежкиной нравилась Инне. Там было так уютно, как не бывает в давно обжитых городских квартирах. Три комнаты внизу, еще одна наверху, со скошенным стеклянным потолком. Там они с сыном и жили. По утрам их будило солнышко. Тогда с мальчиком произошло чудо безо всякого медицинского вмешательства — прекратились эпилептические припадки.

И вообще в этом доме было что-то очень притягательное. Там была простота и тепло человеческих отношений, там было, возможно, настоящее человеческое счастье.

Но Инна все не торопилась выходить из дома. Еще раз позвонила Клавдии Васильевне домой — никто не ответил, — и только тогда, глубоко и как-то обреченно вздохнув, вышла из дома.

ГЛАВА 17

Машина осталась у въезда на дачный участок.

Вся ее семья безмятежно завтракала на веранде. Федор был в чистой рубашке, значит, Ленка постирала. Макс читал книгу, никогда она его не отучит читать за едой!

Ленка, разумеется, питалась одной земляникой. И так худющая, как спичка.

— Ма! — закричала дочь, вскакивая из-за стола несколько более экзальтированно, чем подобает случаю. — Ура! Ма приперлась!

Клавдия уже почти смирилась с языком Ленки, но на этот раз не сдержалась.

— Не очень гостеприимный глагол.

— Пойди сюда, дай я тебя поцелую, — радостно поднялся муж.

Макс тоже чмокнул Клавдию в щеку.

Ну, все как всегда.

— Я, ребята, с дороги, сначала умоюсь, — взмолилась Клавдия, которую уже тащили за стол, где были свежие огурчики, помидорчики, скрипящий зеленый лучок, салатик, редисочка и разная прочая очень полезная зелень.

Федор наконец построил душ — огромную бадью поднял на столбы, а столбы обтянул непрозрачным полиэтиленом. Вода в этом душе нагревалась солнцем. Но по утрам была прохладной и здорово бодрила.

Вот теперь наконец она отмоется.

Федор послал детей в дом, а сам, нахал такой, заглянул за душевую занавеску.

— Ты куда?! — засмеялась Клавдия.

А Федор, только что настроенный на игривый лад, вдруг, что называется, с лица сошел.

— Это у тебя что? — пролепетал он, показывая на Клавдину шею.

Как же она забыла?

На шее красовался огромный синячище. Она поднимала воротник рубашки, поэтому синяк не сразу заметили. А сейчас она стояла перед мужем голая.

— Потом, Федя, — сказала она. — Потом все объясню.

Глаза Федора стали узкими и белыми.

— Что ты мне потом собираешься объяснять? — шипящим шепотом проговорил он. — Что ты мне рога наставила?

Клавдия чуть не выругалась — вот же дурак!

— Тьфу, — в сердцах плюнула она. — Федь, ты ж не мальчик, а я не девочка, какие рога?!

— А это что?

— Сказала — потом объясню.

Федор с силой задернул занавеску и ушел к столу, топая ногами, как Отелло.

Настроение было немного подпорчено.

Но Клавдия все-таки отмылась на совесть, запах тюрьмы больше не преследовал ее.

— Лен, — позвала она дочь. — Принеси мне халатик! Я забыла. Пожалуйста.

Дочь принесла ситцевое выгоревшее платье. Не очень презентабельная одежда, но, во-первых, для дачи сойдет, а во-вторых, платье не пахло тюрьмой — оно пахло чистотой и солнцем.

Полотенце Клавдия обмотала вокруг шеи, чтобы дети не заметили.

И вышла.

Федор зверем смотрел на нее.

— Ну и что ты мне хотела объяснить?

— Вот позавтракаем, я отдохну с дороги, тогда и поговорим.

— Да какой тут завтрак! — вспылил Федор и с шумом вышел из-за стола.

Клавдия уже стала получать от этого недоразумения удовольствие. Все-таки приятно, когда тебя ревнуют.

— Ма, на озеро колбаситься пойдем?

— Конечно, вы собирайтесь.

Дети бросились в дом, а Клавдия позвала Федора.

— Никто не приезжал?

— Никто, — угрюмо ответил тот.

— Инна не приезжала?

— Нет. Ты мне баки не забивай…

— Какие баки, Фетиша, — ласково проговорила она. — Это мне бы на тебя обижаться — загораешь тут на солнышке, отдыхаешь душой и телом, а даже не почувствовал, что жена твоя в тюрьме.

— Где?

— В тюрьме, Федя, в Бутырке.

Федор снова сошел с лица, но на этот раз глаза стали испуганными и растерянными.

— Ты была в тюрьме?

— Да. Двое суток вот изучала проблему изнутри. Даже слишком изнутри.

— Погоди, а синяк?

— Да не засос это. Успокойся, это меня задушить пытались.

Федор безмолвно открывал и закрывал рот.

— Только не переспрашивай. Да, задушить. Но не получилось, как видишь. И детям ничего не говори.

— Погоди, а Ирина? Она же могла хотя бы сообщить.

— Ирина… Забудем про нее, — тихо сказала Клавдия.

— Не-не, постой, огорошила просто. Что случилось?

— Да много чего случилось, Федя. Так много, что и не пересказать. Да и неохота сейчас. Давай лучше отправимся на озеро, а то мне после обеда снова уезжать.

— Я тебя никуда не отпущу.

— Надо, Федя, надо. А теперь пойдем собираться.

Они поднялись из-за стола. Клавдия живо, а Федор медленно, он никак не мог переварить информацию.

Клавдия открыла шкаф и достала купальник. Вот тут все ясно, что выбирать: на озеро идти — это вам не в тюрьму.

Ленка носилась по дому как оглашенная, все никак не могла найти свои очки.

Макс уже ныл, что солнце спрячется, хотя на небе не было ни облачка.

Федор сидел на табуретке и на обращения к нему отвечал невпопад.

Наконец собрались.

Но только вышли из калитки, как Клавдия вспомнила, что не захватила шлепанцы.

— Да без шлепанцев обойдешься, — сказал Федор. — Возвращаться не к добру.

Но Клавдия в приметы не верила.

Шлепанцы долго не находились. Оказалось, они забрели в самый дальний угол под кроватью.

— Ма, там тебя какой-то дядька спрашивает.

«Водитель, — подумала Клавдия. — Торопится».

— Ну пригласи.

Клавдия не хотела разговаривать при детях.

Ленка выбежала из дома.

Клавдия уложила шлепанцы в сумку, а когда подняла голову, подумала, что сошла с ума.

Перед ней стоял Малютов.

— В-владимир Иванович? — заикнулась Клавдия.

Тот мешком свалился на табуретку, губы у него задрожали, а на глазах появились настоящие слезы.

— Клавдия, Клавдия Васильевна, спасите, — прохныкал он.

— Ма, ты скоро? — влетела Ленка. — Ой, извините.

Клавдия вышла на крыльцо.

— Так, идите без меня. Я попозже приду, — скомандовала она.

Федор деловито кивнул и увел детей.

— Что случилось, Владимир Иванович? — вернулась Клавдия.

— Меня хотят убить.

— Кто?

— Неважно.

«И есть за что, — подумала Клавдия. — Сама бы тебя убила, сволочь».

— В мою машину стреляли. Меня преследуют, меня нашли даже на квартире Шевкунова. Клавдия, я, как заяц, как волк, — поправился Малютов. — Клавдия, помоги.

— Паратов?

— Откуда ты знаешь?

— Да уж знаю. Он меня тоже в охотники вербовал.

Малютов вскочил на ноги, сунул руку в карман и вынул пистолет.

— Я буду стрелять!

— В кого стрелять, Владимир Иванович? Я вас убивать не собираюсь. Это вот вы меня пытались, — она показала на синяк. — А я никого в жизни не убила, Бог миловал, думаю, и не придется. А пистолетик положите. Вот сюда, на стол.

Малютов послушно положил пистолет.

— И давайте сядем.

Они сели, Малютов подпер лоб руками.

— Единственным я могу вам помочь, Владимир Иванович, арестовать вас, — сказала Клавдия.

— Нет.

— Тогда — вот вам Бог, а вот порог — бегите.

— Я в тюрьму не пойду.

— Я это уже поняла. Больше ничем помочь не могу.

— Ты знаешь, что такое тюрьма? — вскричал Малютов и тут же осекся.

— Знаю, — Клавдия кивнула. — Жить можно. Я прослежу, чтобы вы жили.

— Ты не сможешь, они, знаешь, они везде, они…

— Они вас не тронут, если вы выложите все и сразу.

— Что все?

— Владимир Иванович, я хотела на озеро пойти, погода прекрасная. Мне сейчас неохота в прятки играть. Все — это все.

Малютов снова опустил голову на руки. Его поза сейчас красноречиво выражала тяжелое раздумье.

Вот странная штука. Еще десять минут назад Клавдия думала о Малютове, как о мерзкой твари, которую раздавить — только облагодетельствовать человечество. Но сейчас перед ней сидел жалкий и слабый человек, даже ударить которого нельзя было.

— Но ты гарантируешь? Ты меня не предашь?

Клавдия не ответила.

— Скажи мне, я буду жить?

— Не вечно, — констатировала Клавдия. — Но за ближайшее время я ручаюсь.

— Хорошо, я согласен. Я согласен, слышишь, Клавдия? Я все выложу, все. Они у меня попляшут.

— Вот и хорошо. Правда, давно вам собиралась сказать, люди пляшут от радости, а не от злости.

— Прекрати! — взвыл Малютов. — Ты хоть понимаешь, что сейчас происходит?!

— Явно не исторический момент в масштабах человечества, но для вас… Радоваться надо, Владимир Иванович. Чистота — это радость. Извините за сентенции. Сейчас посидите тут, а я вызову машину.

— У меня мобильник, — достал из кармана телефон Малютов.

— Не надо, машина на въезде.

— Паратова?

— Да. Но поедем мы не к нему, а к нам, в городскую. Посидите. Вот зелени поешьте, этого в тюрьме не дают.

— Ты еще можешь смеяться, — обиженно проговорил Малютов.

— Да уж наплакалась, — махнула рукой Клавдия и вышла из дома.

Машины не было.

Клавдия несколько раз оглядела короткую дорогу, где она оставила «мерседес», — нет машины.

«Может, поехал поесть. Неловко получилось. Надо было пригласить человека. Ну ничего, подождем. Или вызовем, действительно, свою машину».

Но ни того ни другого Клавдия не сделала.

Ирина видела, как Дежкина вышла из душа, как разговаривала с мужем, как потом всей семьей они стали собираться, очевидно, на озеро.

Она устроилась в садике напротив дома.

Сейчас выходить ей было вовсе не нужно. Она ждала.

Все разъяснения потом. Сейчас ждать.

А ждать пришлось совсем недолго.

Сначала семья вышла из дома, а потом, когда Клавдия вернулась, прямо из-за соседнего куста выскочил Малютов и побежал, пугливо озираясь, к калитке дачи Дежкиных.

Ирину он не заметил чудом.

А она чуть не вскрикнула. Не от испуга, а от неожиданности. Вот уж кого она здесь увидеть не ожидала.

Потом Клавдия отправила семью на озеро, а сама снова скрылась в доме.

Никого не было с полчаса.

Потом Ирина видела, как Клавдия побежала к дороге. Ну да, там ведь осталась машина.

Вернулась Клавдия ни с чем.

И Ирина уже собиралась выйти из укрытия, как сначала услышала шум мотора, но не «мерседеса», а нашего, российского автобуса, а потом увидела и сам автобус — окна в нем были забраны полосками железа.

Ирина слишком хорошо знала эти машины, чтобы ошибиться, — ОМОН.

Следом подъехал и «мерседес». А быстро они. Впрочем, за Малютовым, очевидно, следили от самой Москвы. А здесь решили брать.

Ой, а брать ли?

Может, собираются сразу все проблемы решить? Как удобно!

Автобус не доехал до дома Клавдии метров сто. Но омоновцы не выходили.

А из «мерседеса» вылез Паратов.

Малютов заметался по комнате, и Клавдии пришлось схватить его за плечи и хорошенько встряхнуть.

— Сидите спокойно. На людях они ничего с вами не сделают. Я сама поговорю с Паратовым.

И она вышла на порог.

— Ну, Джеймс Бонд, такого быстрого результата даже я не ожидал, — шел к крыльцу, улыбаясь, Паратов.

— Еще раз здравствуйте, Михаил Михайлович.

— Привет.

— Ну и охрана у вас.

— Это не охрана, Дежкина. Это за Малютовым.

— Можно было и армию позвать.

— Действительно, многовато народу.

— Хорошо, мы сейчас соберемся. Я поеду с вами.

— А вот это совсем не обязательно.

— А вот это обязательно, — сказала Клавдия. — Иначе вы Малютова не получите.

— Ты с ума сошла, Дежкина? Мы его получим, и на тебя не поглядим. Ты хоть подумала, что ты одна?

— Ну почему же, Михал Михалыч, Клавдия Васильевна совсем не одна.

Клавдия удивленно обернулась на мужской голос.

Из-за дома вышел парень. Встал рядом с Клавдией на крыльцо.

— Меня Андреем зовут, — представился он, — хотя ваша подруга знает меня как Вадима.

У Паратова перекосилось лицо.

— Вы что, в игры тут со мной играете? Я не посмотрю, что ты фээсбэшник. Да вас двоих сметут мои ребята…

— Нас трое! — закричала, перебегая дорогу, Ирина. — Трое нас! Как мушкетеров!

— Цирк, — криво ухмыльнулся Паратов. — Ну-ка, с дороги.

— А ты что подумала? — спросила Ирина, беря Клавдию за руку.

— Прости.

— Нет, я тебя ни за что не прощу, если ты решила…

— Я дура, — сказала Клавдия.

Они стояли на крыльце, закрывая вход в дом. А в этом доме сидел и трясся от страха преступник, которого они все последнее время пытались поймать за руку, которого, может быть, мечтали даже убить.

— Так, ребята! — обернулся к омоновцам Паратов. — За дело.

Из автобуса нехотя высыпали омоновцы. Автоматы на изготовку.

— Михаил Михайлович, мы не уйдем, — сказал бывший Вадим. — Остановите людей. Вы же не станете стрелять среди бела дня.

— Я не стану?

— Погоди, — шепнула Ирине Клавдия. — А как же снайпер?

— Снайпер — это наш человек. Он не в вас должен был стрелять, а в оперативников, если бы они, не дай Бог, вздумали чего, — пояснил фээсбэшник.

Паратов отошел от калитки, чтобы пропустить омоновцев.

Андрей, Клавдия и Ирина взялись почему-то за руки. Смешно и страшно.

— Пропустите их, — сказал Паратов, — последний раз прошу.

— Даже не просите, — почему-то игривым голосом ответила Ирина.

— Вперед.

Клавдия невольно зажмурилась. Убить их, конечно, не посмеют, но изобьют точно.

Но она ошиблась. Когда шаги омоновцев уже были совсем близко, раздался выстрел.

Клавдия невольно вздрогнула, открыла глаза — ничего не понятно.

Омоновцы тоже замерли.

И только тут Клавдия поняла, что стреляли в доме.

— Идиот! — закричала она, решив, что это Малютов начал стрельбу.

Она бросилась в дом и на бегу больно наткнулась на Инну.

У той было какое-то потустороннее лицо.

— Инна? Это ты? — задала самый глупый из возможных вопросов Клавдия.

И здесь увидела, что в руке Кожина держит пистолет.

— Вот и все, — сказала Инна тихо и вдруг улыбнулась. — Вот и свободна.

У Малютова была прострелена голова.

Он лежал на полу, под ним растекалась бурая лужа крови.

Паратов растолкал столпившихся в прихожей Андрея, Ирину, Клавдию и Инну, посмотрел на труп, развернулся на каблуках и, сказав: — Что и требовалось доказать, — вышел из дома.

Когда омоновцы уехали, а Клавдия по мобильнику мертвого Малютова вызвала милицию, Ирина произнесла:

— А что-то никакого катарсиса. Да просто даже не верится, что все уже кончилось.

— Это потому, — сказала Клавдия, — что все только начинается.

От речки к дому бежала ее семья…

— Мы еще вычистим землю от грязи и посадим сад, — сказал Андрей. — Фильм такой видели? «Мой друг Иван Лапшин». Об этом, кстати, тоже можно снять фильм. И назвать — «Мой друг Клавдия Дежкина».

— Нет, — сказала Клавдия. — Некрасиво. Лучше — «Госпожа следователь».

С ней никто не спорил.

Действительно, название что надо.

Простенько и со вкусом.

— И никому его не показывать.

— Как это?

— А так — просто отправить в ноосферу, — улыбнулась Клавдия.

Внимание! Представляем новые криминальные повести Ирины Зарубиной в серии «Госпожа следователь»

На нее натравили ОМОН.

Ее пытались посадить за решетку.

Она едва не стала жертвой убийцы.

Это уже серьезно — так, что серьезнее некуда. Но все-таки, что происходит?

Где «госпожа следователь» сделала неверный шаг? Или наоборот — верный? К раскрытию какого преступления подошла она слишком близко? Для кого стала помехой настолько опасной, что помеху эту решили устранить любой ценой?

Вопросов много — а ответы на них необходимо найти как можно скорее.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Ирина Зарубина
Окончательный расчет

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17