Морские КОТики. Крысобои не писают в тапки!

Роман Матроскин

Предисловие

14.04.2016

18:00

Москва

Библиотека имени Лермонтова

Мне кажется, этого момента я ждал всю свою жизнь. Да — это презентация моей книги, моей «нетленки», написанной кровью, потом и слезами.

Звучит немного пафосно, и вы, читая эти строки, наверняка улыбнётесь: какие могут быть слёзы, какая кровь, какой пот?! Да мы, когда на даче картошку копаем, больше потеем, чем ты со своими «нетленками»!

Тем не менее это всё правда. Я бы мог показать вам разбитые в кровь кулаки, когда я от отчаяния и творческой пустоты дубасил по кафельной стенке. Или капли пота, которые капали на мой блокнот с набросками, когда мысль упрямо не шла и не рождалась, а слёзы… Их вы можете увидеть в каждой строчке и каждой букве. Похоже, вся книга была написана слезами.

Ну да, опять звучит помпезно. Но я и вправду помню, как сидел один на подмосковной даче своей прекрасной дамы (она снова уехала закупать сырьё для своей фабрики куда-то в Азию), и мне казалось, что вся жизнь кончена. Тогда я снова вырывал листки из блокнота и швырял их в огонь.

Было понятно — никто в меня не верит и никогда не верил… Только мой кот, старый добрый Ричи, сидел у моих ног, тёрся об меня своим толстым пушистым пузом и мурлыкал, хотя я его даже не гладил.

Ричи, Ричи! Мой верный мистер Кот, ты своим присутствием помогал мне писать эти котективы, которые я никогда не считал настоящей литературой, но их почему-то любили, хотя я-то знал, что создан совсем для другого. Для великих книг, а не этих поделок…

Я уходил и возвращался, поднимался и падал, и наконец книга — главная цель моей жизни, да и вообще вся жизнь моя — была написана.

Издательство, в котором я публиковал свои котектитвы, мне сразу отказало: не продастся. А мой литературный агент сказала, что эта вещь может стать известной, но, скорее всего, её никто не поймет — настолько сильно она написана. «Нишевая», «фестивальная», «субкультурная» работа, — добавила она. — Но денег ты с неё не заработаешь, разве что Нобелевскую премию получишь». — «Деньги — грязь, — ответил я ей, — мы работаем только для того, чтобы изменить мир». Она улыбнулась, и мы подписали договор. 20 процентов от гонорара уходило ей, а поскольку гонорара не было, эти 20 процентов аванса мне пришлось платить из своего кармана. Впрочем, мой карман тоже давно был пуст. Эти деньги дала моя прекрасная дама, и глаза её при этом светились от счастья. А мне было стыдно, как никогда в жизни.

Так вот, презентация моей «нетленки» состоялась, конечно, не в книжном магазине «Москва» на Тверской и не в Доме книги на Новом Арбате, а в читальном зале Библиотеки имени Лермонтова.

И сейчас я сижу в раздевалке среди замызганных грязью курток, пью пакетированный чай из кружки с отбитым краем и жду своего выхода. Очень хочется добавить в чай пару капель коньяка, но это будет большой ошибкой. Потом, после выступления.

Библиотекарша сказала, что народу пришло больше, чем они ожидали. И пришёл настолько важный человек, что, когда я узнаю об этом, я просто буду прыгать от восторга. А триумфа, радости и восторга почему-то нет, есть бесконечная усталость и опустошённость. Ощущение, как будто я боксёр, который безнадёжно проиграл свой бой, но почему-то должен стоять на ногах, держать рефери за руку и смотреть, как объявят победителем другого, а не меня. Такие правила игры.

И Ричи сидит у меня в ногах, свернувшись на чьей-то растерзанной сумке, и не мигая смотрит мне в глаза, как будто всё понимает.

То есть он, конечно, в самом деле все понимает, просто не знает, каково это — быть писателем, который ровно через 2 минуты пойдёт на презентацию своей первой настоящей книги.

Всё, пора, спасибо, Рич, снова со мной только ты один, я иду…

«Триумф разорвавшейся тишины»

«Литературная газета»

14 апреля 2014 года

Презентации книг молодых писателей — мероприятие обычно унылое. Приходят на него репортёры заштатных малотиражек, блогеры-«десятитысячники» и потёртые тусовщики. Не было исключением и это мероприятие — презентация книги известного автора кошачьих детективов, который решил себя попробовать в фундаментальной современной прозе.

Никто не мог поверить, что автор текстов про хвостатых пушистиков способен написать что-то серьёзное, поэтому большинство литературных критиков проигнорировали это мероприятие. Однако в какой-то момент просочилась инсайдерская информация, что к изданию книги приложила руку знаменитый литературный агент, которая выковала многих на небосклоне современной литературы, и это заставило меня призадуматься. Когда я узнал, что на мероприятии будут присутствовать несколько известных мастодонтов литературной критики и даже знаменитый главный редактор одного зарубежного издательства, то понял, что должен быть там!

И знаете, нисколько не пожалел об этом. Тонкий, нервный писатель был похож на тех революционеров, которые меняют «лицо» жизни. Говорил он заикаясь и срываясь в голос так, что всем нам внезапно стало стыдно. Кто мы, что мы делаем и кого пришли судить? Прочитанные строчки из его полуавтобиографического произведения заставили нас сначала съёжиться, а потом раскрыться, как устричные раковины.

Прекрасная, точно сошедшая с картин Рафаэля, женщина, сидевшая на первом ряду, рыдала, не сдерживая слёз. После громовых оваций она подошла, обняла писателя и крепко его поцеловала. Я понял, что настоящая любовь существует. Затем откуда-то издалека выбежал толстый чёрный кот с белым пушком на груди и, подпрыгнув к писателю на руки, принялся лизать его прямо в лицо. После отзывов критиков мы поняли, что увидели зарождение новой звезды на литературном небосклоне.

Уже очевидно, что за этот небольшой текст, купленный одним небольшим издательством, будут бороться гиганты российского и, конечно, зарубежного книгоиздательства. Когда я увидел одного из владельцев международного концерна, базирующегося в Китае, то не поверил своим глазам — оказывается, даже титаны бизнеса заинтересовались нашим писателем!

Мы поздравляем не только автора, но и нас самих, всю Россию и весь мир с тем, что скоро мы увидим настоящего писателя, который изменит нашу скучную, серую и бессмысленную жизнь. Это был тихий и безмолвный эффект разорвавшейся бомбы. Бомбы, которая наконец-то исправит весь наш мир и создаст его чистым, новым и правильным.

Александр Боев, спец. корр.

Поздравляю, великий писатель!

Теперь я со всем основанием могу тебя так называть! Я всегда верила в тебя. Даже тогда, когда мы встретились в Праге и ты, смешно вспомнить, притворялся олигархом… Я сразу поняла, кто ты на самом деле — как только ты начинал читать мне стихи. Как ты тогда преображался и превращался в прекрасного рыцаря, в печального странника, в ослепительного воина… Видишь, ты сам научил меня говорить как поэт.

Знаешь, я всегда, с самого начала, знала, что всё у тебя получится. Что ты всего добьёшься и всем докажешь. Что ты выносишь, создашь, сотворишь свою «нетленку», как ты её называл. И ты это сделал. Да, отступал, падал, бежал и снова возвращался, и я, как могла, помогла тебе. Прости, если мало — в конце концов, я не гений, я всего лишь обыкновенная женщина.

Тебе будет тесно со мной, великий писатель. Я не могу тебя держать. Тебе надо идти дальше, творить, изменять мир своими «нетленками». Моя дача — в твоём распоряжении. Ты можешь делать там все, что хочешь (даже водить женщин, если это тебе понадобится для вдохновения), только, пожалуйста, осторожнее с камином. И с алкоголем тоже. Я знаю, что Джон Ячменное Зерно или Иванушка Пшеничкин — это твой верный друг и помощник, но, помнишь, я всегда говорила, что он может тебя предать.

А я тебя не предаю. Мне правда нужно уехать в Китай — по бизнесу. Надолго. Может быть, очень надолго. А господин Лю — это просто партнёр, ничего такого не думай.

И не думай обо мне.

Думай о своих «нетленках».

Я в тебя верю.

Удачи, великий писатель!

от: DG

дата: 21 апреля 2015 г., 13:24

тема: Re: по поводу работы

отправлено через: gmail.com

Здорово, писатель!

Наслышаны, наслышаны о твоих успехах. Поди зазнался на своем литературном олимпе, забываешь нас — старую гвардию, твоих олдовых дружбанов, с которыми выпил не одну бочку!

Я тут разбирал почту и нашёл твоё письмо двухгодичной давности, где ты просишь помочь с работой. Сорри, тогда не ответил, реально — был завал. Да и в любом случае никакой работы не было, меня тогда тоже выперли из рекламного агентства.

Дальше там была куча приключений, а вот сейчас открыл небольшую диджитальную компанию, и дело как-то пошло.

Занимаемся и креативом, и производством, и стратегией с аналитикой. С нами теперь Димка Ульянов (тоже из нашей бывшей команды, может, помнишь его) — так вот он притащил европейских клиентов. Потом завербовали Майка Гибсона, он тоже сидел на мели. Прикинь, сам Майк Гибсон с нами!

Именно Майк посоветовал нам перевезти всю команду на Кипр. Тут проще с налогами, ну, и дешевле, чем в Москве. Первая партия бойцов уже переехала, я пакую вещи.

Так вот, нам нужен спец по пиару. Я как-то сразу вспомнил про тебя. Если ты ещё не совсем чокнулся на почве литературы — буду рад видеть тебя в нашей команде.

Твой друг,

ДГ

Глава первая,

в которой пришло время разбросать собранные камни

Августовское солнце гоняло в саду жёлтых зайчиков по высохшей траве. Было душно, словно собиралась гроза. Ричи выглянул за дверь и вздохнул: погода была такая же давящая и мрачная, как и настроение дома.

А в доме было непривычно пусто и тихо. Никто больше не звал его, Ричи, чтобы пробежаться до соседского забора и посмотреть на забавных котят, никто не мурчал ему вечерами у камина, не сопровождал в ночных прогулках по крышам. А его «двуногий» и вовсе зачах без внимания.

Ричи прошёл в комнату. Теперь тут было довольно грязно и неуютно. На полках остались четкие следы: вот здесь что-то лежало, а теперь — пустое место, чистый квадратик на запылённой полке. В шкафу опустела часть полок, откуда-то выглядывал одинокий носок «двуногого». В углу, где привычно стояла переноска Маси, навалился на стену неуклюже приткнутый «двуногим» фикус.

Дача казалась чужой и нежилой. Ричи снова вздохнул и побрёл на кухню. Там было ещё тоскливее: сиротливо жалась в углу его собственная миска, а Масиной мисочки рядом не было.

Весь этот бардак продолжался уже третью неделю. Все произошло как в дурном сне: какие-то разговоры «двуногих» на повышенных тонах, частые одинокие поездки куда-то красавицы-«двуногой»… Мася не рассказывала, что происходит с её подопечной, но была невесёлой и непривычно молчаливой. Ричи никак не мог разговорить её и в конце концов оставил эти попытки. А потом однажды «двуногая» взялась собирать чемоданы. Она что-то говорила про то, что собирается куда-то по работе, но без всяких подробностей — просто долгая командировка.

Ричи мрачно поддел лапой кусок луковой шелухи на полу. Тот улетел под стол, но котективу не хотелось вытаскивать его оттуда. Если бы можно было что-то сделать с его воспоминаниями так, как с шелухой: запулить куда подальше, чтоб и не видеть, и не вспоминать, а потом на большой уборке вынести с остальным хламом куда-нибудь подальше!..

Когда «двуногая» собрала свои и Масины вещи, стало ясно, что это не временный кризис. Мася просто молчала. «Двуногая» даже не попросила довезти их до аэропорта: просто не надо, и всё.

Ричи и «двуногий» проводили кошку и её «двуногую» до такси и даже не поцеловались на прощание. Котектив кинул последний взгляд на Масю, но та отвернулась. Все, в общем, было понятно и без слов: где-то там «двуногую» наверняка встречает новый партнёр с новым котом.

Ричи не мог понять, что произошло. Лето так чудесно начиналось, дела шли замечательно, горизонт был ясен. Детективная работа шла как по маслу, все препятствия исчезали сами собой. У «двуногого» наконец сложилось с «нетленкой». И тут такое — ни с того ни с сего. «Двуногий» тоже, определённо, не ожидал такого развития событий — он был подавлён и мрачен. Несколько дней не появлялся дома, а затем пришёл в порванном пиджаке, снова со здоровенным фингалом под глазом и запахом перегара. И после этого ни словом не упоминал «двуногую», словно её и не было, и делал вид, что всё в порядке.

Ричи тоже старался не подавать виду, что у него на душе скребутся мыши. Как мог, он подбадривал «двуногого», а тот — котектива. Они почти не выходили из дома, не общались со знакомыми и соседями, а когда те заходили, сообщали сухо: Мася и «двуногая» уехали по работе. Без подробностей. Знакомые пожимали плечами, но особо проницательные догадывались о том, что что-то пошло не так, и старались помочь в холостяцкой жизни. Соседка изредка приносила «двуногому» домашние котлеты — мол, у неё слишком много получилось, она сама не съест. Пару раз забредал Лыжин, показывал своего котёнка, приносил пиво для «двуногого» и свежую рыбку для Ричи.

Соседские кошечки поглядывали из-за забора, но котектив был суров и на их заигрывания не реагировал. Зато пара старых знакомых иногда забегала рассказать о том, что творится в мире, у кого новая невоспитанная собака, где новые жильцы развели кроликов, а то и предлагали пройтись к обнаруженным у речки кустикам кошачьей мяты и валерьаны. Последнее, впрочем, Ричи отметал как недостойные котектива варианты расслабления.

Он развернулся и снова побрел в сад. «Двуногий» попался ему навстречу на ступеньках.

— Ну что, мистер Кот, грустишь? Да не стоит оно того, — почесал он котектива за ухом.

Ричи в ответ муркнул неразборчиво — мол, да не то чтобы грущу, просто настроения нет, и тряхнул лапкой.

— Погода противная, это да, — кивнул «двуногий». — Ничего, скоро дождик пройдёт и легче станет. У меня вот голова весь день болит. Пойдём, посидишь со мной?

Ричи развернулся и пошёл со своим компаньоном обратно в комнату. «Двуногий» уселся в кресло и вытянул ноги. Кот устроился на подлокотнике.

— Знаешь, я всё это время размышлял и понял, что всю жизнь занимаюсь не тем. Просто не тем. Вечно бьюсь головой об стену, которую пробить мне ни за что не удастся. У меня всегда отлично получалось именно то, чего я не хотел. Я не хотел ходить в офис, не хотел заниматься бизнесом, а любил искусство. Ну, и вот она, моя «нетленка», — взял он с тумбочки книжку, — а толку-то? — «Двуногий» помахал в воздухе томиком и, раздражённо бросив его обратно на стол, продолжил: — И вот судьба уже прямым текстом говорит, мол, прекращай этой дурью маяться. Куда уж яснее намёк, правда, Ричи? Пора менять всё и меняться самому. Вот-вот наступит осень, а я решил устроить себе новый учебный год. Понимаешь?

Ричи внимательно следил за «двуногим».

— Конечно, понимаешь… Так вот, пора начинать новую жизнь. Новый год. Кстати, наши далёкие предки праздновали Новый год именно осенью. Действительно, урожай уже собран, понятно, кто как поработал весной и летом, можно в прямом смысле пожинать плоды. Какие-то итоги получены, теперь — время обновления, переработки полученного опыта и запасов. Было время собирать камни, а теперь пришло время разбрасывать. Время обновляться, анализировать, понимать и вставать на новый путь.

«Двуногий», а так рассуждать научился, — отметил Ричи. — Что переживания с людьми делают…» Котектив перебрался к хозяину на колени, показывая, что он поддерживает его начинания.

— Так вот, мистер Кот, я решил вернуться к тому, что у меня всегда хорошо получалось. Удавалось легко и удачно. Я собираюсь вернуться в дело. В бизнес. К чёртовой бабушке всё это искусство! Искусство-фигуство. Чего оно мне стоило? Попорченные нервы, седина в голове, только беса в ребре что-то не чувствуется. Никакого самоудовлетворения, даже радости уже никакой. Бился головой в стену, разбил себе лоб — и всё. Уйду в пиар. С рекламой у меня всегда складывалось, она выстреливала, работала — значит, это моё настоящее призвание. Я могу и умею это делать, я знаю ходы, у меня ещё сохранились старые контакты. Займусь съёмками, продюсированием. Только не креативом — хватит с меня этой креативности, сыт по горло! — «Двуногий» снял Ричи с колен и возбуждённо вскочил с кресла. — Понимаешь, мистер Кот, я тратил своё время впустую. Всё это время потрачено на бессмысленный сизифов труд, который никому не был нужен и оказался не нужен никому. Даже мне. Тем более — мне! Столько времени улетело в трубу!.. Столько нервов потратил, столько эмоциональных метаний — всё попусту! Но теперь-то я не позволю так издеваться над собой.

«Интересно, о ком это он сейчас?» — подумал Ричи.

— Я буду чувствовать себя нормальным человеком, а не бесконечно упорным неудачником и бездарностью! Теперь, старик, начнётся новая жизнь! — «Двуногий» подхватил пакет с двумя десятками авторских экземпляров «нетленки» и швырнул его в камин. — Да гори оно всё синим пламенем! Пора менять жизнь, Ричи! Что мы забыли в этой дачной дыре?

Кот неопределённо махнул хвостом. Ему было безразлично, оставаться здесь или ехать куда-то еще: интересных дел в деревне не было, привычная обстановка давила пустотой, но и менять её не слишком хотелось. Но раз «двуногий» предлагает, почему бы и нет?

— Сегодня же едем, Ричи! Димон меня зовёт пиарщиком. На Кипр. Помнишь Димона?

Котектив помнил высокого симпатичного «двуногого» из тех старых-старых времён, когда все ещё были молодыми и счастливыми.

— Я почти собрал чемоданы. Соберись и ты — через пару часов укатим отсюда. Думаю, тебе нужно попрощаться с дачными друзьями, не правда ли?

Ричи утвердительно махнул хвостом и выбежал из комнаты. Надо бы кому-то сообщить, что он уезжает… На улице котектива внезапно захватила волна энтузиазма «двуногого». Действительно, почему бы и нет? Впереди столько интересного и неизведанного! Мир огромный, нет никакого смысла запирать себя в этом уголке, где все всех знают и событий происходит ровно два в неделю: когда приезжает почта и когда собирается ярмарка. Большой мир! Много новых котов, «двуногих» и прочих животных!

Он заглянул в садик соседки и вкратце объяснил кошечке, что сегодня уезжает. Та охнула:

— Но как же так? Так быстро?

— А чего время тянуть? — залихватски подмигнул Ричи. — Слишком мы тут влипли в болото. Пора развеяться.

— Да, понимаю, — вдруг кивнула соседка. — Мне тоже кажется, что тут всё так застоялось и заглохло. Люди начали разъезжаться, скука. Я бы тоже уехала, будь моя воля. Но пока… — Она не договорила, выразительно взглянув на Ричи.

«Ну и ну, — подумал котектив. — А я всё это время не замечал её. Может, надо будет попрощаться чуть дольше», — и продолжил рассказ о преимуществах большого мира.

Ровно через два часа, когда солнце в пыльной тёмно-серой дымке клонилось к закату, а на зенит наползали тёмные тучи, Ричи прибежал к дому. «Двуногий» уже собрался и курил на крыльце трубку.

— Вот и ты! Я уже заждался и начал бояться, что ты захочешь остаться.

Ричи успокаивающе потёрся о его ногу, давая понять, что на такое предательство он не способен.

— Ну и славно. Я собрал твою переноску и твои вещи, вышел всего-то один чемодан. Немного я нажил, — усмехнулся «двуногий». — Посмотри, не забыли ли мы чего, и поехали.

Ричи обошёл дачу в последний раз: ничего нигде не было оставлено, камин потушен, свет выключен. Он быстро выбежал из дома, который своей теперешней пустотой уже и вовсе пугал его.

— Поехали, Ричи! — крикнул из машины «двуногий».

Котектив запрыгнул на штурманское место. «Двуногий» выехал со двора, запер за собой ворота и неспешно выкатился на деревенскую дорогу, а дальше, всё ускоряясь, доехал до шоссе. Как только он вырулил на трассу, хлестанул ливень. Далёкая гроза загромыхала где-то в полях, в открытое окно ворвался прохладный ветер с каплями дождя.

— Ну что, Ричи, вперёд, на свежий воздух!

Глава вторая,

в которой на сцене появляются первые артисты

Вот только уехать сразу и насовсем получается только в фильмах. На практике же всегда выходит гораздо дольше. Никто пока не придумал, как сделать монтаж в реальной жизни, поэтому часто куда важнее сохранить настрой на какой-то период, чем единожды собраться с силами и принять решение.

Да, это было очень важно для них двоих — перечеркнуть прошлое. Решиться. Быстро собрать чемодан, быстро сесть в машину и выдавить педаль газа, дождём размыв за собой дороги к возврату. В хорошем сценарии дальше был бы самолёт, солнце, шум прибоя. В жизненном сценарии неизбежно появляются мелкие препятствия и проволочки, особенно у «двуногих».

Ричи никак не комментировал и старался не показывать «двуногому» своего скепсиса. Он правда любил этого бестолкового человека и не хотел его расстраивать. Тем более что момент был важный и для него самого. Он-то, наученный детективной жизнью, ожидал и закладывал небольшой коэффициент просрочки из-за непредвиденного развития событий. Всегда есть непредвиденное, и этот случай не стал исключением.

Получить работу в другой стране, как оказалось, не значит просто договориться со старым другом и отправить скан подписанного контракта по электронной почте. Совсем нет. «Двуногие» придумали себе кучу ограничений — границы, государства, законы. Ричи знал, что нет иного закона, кроме нравственного в нём самом. И с рождения, внутришкурно, это знал каждый кот, а сформулировал доступным языком известный котофилософ в прошлом веке. Нет иного закона и иных правил, кроме тех, что ведут кота по пути морали. «Двуногие» до этого ещё просто не доросли. Там, где можно быть совершенно свободным, они сами себя загнали в рамки правил. Поездка в другую страну требует кучи бумажек, бюрократических процедур — от разрешения на работу и оформленной визы до общения с консульским центром.

Слишком много проволочек, чтобы всё получилось и чтобы полностью ощутить лёгкость принятого решения. Ричи стал серьёзно волноваться, не сдуется ли его писатель, не дрогнет ли духом? Однако через пару дней Ричи с облегчением понял, что зря волновался. Слишком решительным был отказ от прошлого как для него самого, так и для его человека. Теперь остановиться и отступить просто невозможно.

Затем была поездка на скоростном поезде до аэропорта, досмотр, какие-то бумажки, разговоры с сотрудниками аэропорта. Ричи позволил писателю договориться о месте в салоне. Выяснилось, что в огромном салоне одновременно не могут находиться коты и собаки. Тут котектив мысленно похвалил «двуногих» — хоть немного, но соображают.

Зато маленьких собак, которые и не собаки вовсе, а по уровню интеллекта вообще еле подошли даже к черепахам или людям, позволялось везти в салоне. Вот это было явно лишнее. Однако глупость на этом не заканчивалась! Если место для полёта было зарезервировано котом, то собаке лететь нельзя. А вот если первым полёт забронировала собака, то в салон не пускали кота. Это было просто неслыханно! Ричи негодовал и не стеснялся в выражениях, пока не понял, что и его «двуногий» негодует, и нагнетать атмосферу — значит только откладывать решение вопроса.

Путешественникам повезло, на этом рейсе собак не было вообще, но сам факт подобного отношения возмущал.

За время полёта негатив сошел на нет. Все-таки летать — это здорово. Потому коты и любят высоту и великолепные прыжки. Для некоторых смельчаков эти прыжки бывают порой последними в жизни, но всё кошачье сообщество к таким экспериментаторам относится с восхищением. Кто знает, а вдруг какой-то самый храбрый кот, рванувшись за птичкой с балкона многоэтажки, расправит лапы, напряжёт хвост и взлетит в самые облака…

Взлёт, гул, маленькие домики внизу, облака и безграничная небесная синь. Ричи полёты нравились, хотя летел он всего третий раз в жизни, но мнение сложить уже успел.

Писатель же высоты не боялся, но всё равно, когда самолет закладывал крутой вираж, крестился и прикладывался к маленьким бутылочкам, которыми забил карманы своего пиджака.

Что дальше? Вот дальше могло быть страшно. Дело в том, что «двуногий» решил осуществить свою давнюю мечту и купил билет до Салоников, а дальше собирался отправиться в порт и доплыть до Кипра на пассажирском теплоходе.

Вода — это совсем не то, что воздух. Да и вообще под конец вдруг стало как-то грустно и тоскливо. Но пути назад уже не было да и быть не могло.

Путешественники гладко приземлились, получили нехитрый багаж — чемодан на колёсиках и большую спортивную сумку — и вышли из аэропорта под греческое солнце.

Ричи сохранял бесстрастный вид, но давалось ему это с трудом. Было жарко. А может быть, это была обжигающая новизна чужой страны. В своей переноске котектив не находил покоя. Вообще он любил переноску. Мягкая, удобная подстилка и тёмное замкнутое пространство отгораживали от внешнего мира и стимулировали мысли, позволяли сосредоточиться на деталях, которые обычно ускользают от поверхностного восприятия. Такое состояние кот очень любил, своего рода медитация без дополнительных усилий — эдакая маленькая камера самадхи, только для размышлений.

Но в этот раз размышления почему-то не шли, лежать в переноске было практически невыносимо — жарко, муторно, сложно. Сквозь тонкую матерчатую решётку Ричи рассматривал дорогу, людей, местность, подмечал детали, анализировал.

За границей он был лишь один раз — в Праге на выставке, где познакомился с Масей. Тогда, в той поездке, всё было понятно и естественно. Может быть, дело было в Масе и его чувствах к ней, затмивших все иные впечатления, а может, в том, что Прага понятна для жителя России. Она такая же, как Москва, только немного другая, и коты, и люди в ней понятны и чем-то даже близки по духу.

А вот в Греции всё было по-другому. Кошки и люди были другие, природа другая, даже воздух отличался от привычного.

Жаркое солнце хоть и сушило землю, деревья, стены домов, но оставляло при этом ощущение внутренней наполненности окружающего мира. Всё вокруг было какое-то яркое и сонное одновременно. Казалось, сама природа утомилась, но, скорее, довольной усталостью и негой.

Ричи размышлял над тем, что такая двойственность присуща котам. Под их пушистой шкуркой прячутся мускулы, под кажущейся сонностью скрываются мощный интеллект и работа мысли. Однако окружение, природа, даже «двуногие» тоже очень важны. Климат меняет естество, этому, кстати, подвержены и «двуногие», и совсем низшие существа. Проведя всю жизнь в России, Ричи привык и реагировать иначе, вести себя чуть более «северно». Здесь он чувствовал себя не вписывающимся в этот сонный, разомлевший ритм, а потому внимательно смотрел по сторонам.

На такси они с «двуногим» доехали до порта и стали ждать свой теплоход «Агиа Елени». Писатель, листая рекламные буклеты, открыл переноску, но Ричи предпочёл не выходить из своего мини-дома. Оставаясь практически невидимым, он рассматривал людей в порту, ведь часть из них станет их попутчиками в морском круизе до Лимассола.

— «Агиа Елени» — это Святая Елена! — начал лекцию писатель, прикладываясь к чашке кофе, куда он до этого вылил лошадиную порцию коньяка. — Смотри-ка, что пишут! Оказывается, на Кипре к началу четвертого века случилась страшная засуха, в результате которой развелось огромное количество змей, угрожавших человеческим жизням. В это самое время остров посетила святая царица Елена, мать императора Константина Великого. Она приказала доставить на остров из Египта и Малой Азии тысячу кошек для борьбы с опасными гадами. Когда-то первые кошки покинули пределы Египта именно на кораблях. Они были верными спутниками моряков, кот и одиночество разделит во время долгого морского путешествия, и выслушает, и посочувствует. — На этих словах писатель фыркнул и указал пальцем на морскую синеву: — Так что, Ричи, тоже будешь морским котиком! Так вот, кошки прекрасно справились с поставленной задачей. Они быстро размножились, и через несколько лет остров был очищен от змей. С тех пор кошки стали на Кипре почитаемыми животными.

Ричи слушал своего писателя вполуха, оглядываясь по сторонам. ещё неизвестно, какое их ждёт путешествие, и нужно быть готовым к любым неожиданностям. Вдруг он напрягся и замер — нечто прекрасное грациозно вышагивало по причалу, лениво ступая четырьмя лапками. Красивая эгейская кошка, сопровождаемая не менее красивой «двуногой», будто бы танцевала при каждом шаге. Раскосые зелёные глаза, аккуратные округлые ушки, поджарое тело и ножки, ах, какие ножки!

Ричи взволнованно заёрзал, стараясь проводить взглядом красотку, и вдруг понял, что его переноска движется. Похоже, «двуногий» решил не ограничиваться одним только разглядыванием, а действовать. И зря, ох, зря! После дня на жаре, как ни приглаживай волосы пятерней, свежее не станешь. Котектив видел, что они почти приблизились к привлекающей внимание парочке, но, немного подумав, его «двуногий» вдруг сделал пару шагов назад. И правильно.

«Все-таки он у меня молодец, — подумал котектив. — Нельзя к таким красавицам с наскока. И дело не в самооценке или робости, а просто в ситуации. Надо же оценивать!»

«Двуногая», особенно та, которой явно не раз говорили, что она красива, чаще всего осторожна и недоверчива. Подходить к ней стоит, точно зная, зачем. А для этого надо понаблюдать и подумать. Ричи подогнул лапки и погрузился в созерцание четвероногой красавицы и её достойной «двуногой» компаньонши. Как она смотрит вдаль, когда думает, что её никто не видит. Как нервно двигается кончик её хвоста, когда она притворяется заинтересованной. Ах, как много деталей можно увидеть, если не дать очаровать себя! Если не очароваться самому.

Глава третья,

в которой встречаются святая Елена и пушистая Афина

Сначала из такси показались неправдоподобно длинные и стройные ноги в дорогих туфлях на высоченных каблуках. А потом — потом уже невозможно сказать, что стало следующим. Может, это было потрясающее платье от модного кутюрье, может, огромные солнечные очки на миловидном личике или шляпа с широкими полями, которые могут носить только очень красивые люди и не выглядеть при этом смешно. А может, это была корзинка, в которой гордо восседала кошка платинового цвета с красиво очерченными чёрным голубыми глазами.

Афина смотрела на мир лениво и свысока. Фотини совсем на мир не смотрела. Но это только на людях так, только когда они покидают дом, в котором разбросанные там и сям мягкие игрушки, в котором повсюду пустые бутылки вина и обертки от шоколадных конфет. Это там, дома, Афина и Фотини простые и смешливые. Там узкие лодыжки Фотини закрыты тёплыми носками, а Афина носится как ненормальная за игрушечными мышками. Там они засыпают в гостиной на диване перед экраном, где чередуются цветные картинки под аккомпанемент простых мелодий.

Когда Афина впервые встретилась с Фотини, на мир она смотрела запуганными глазами. Смотрела снизу, из-под груды хлама, на какой-то помойке в Салониках.

Свою мать Афина почти не знала. Она помнила её нежный и тёплый запах, её шершавый язык, но ни разу толком не видела. Афина и ещё двое таких же нежных комочков, её братьев, целую неделю провели в обнимку со своей матерью. В то утро, когда у Афины правый глаз стал слегка приоткрываться, она увидела изящный, но очень размытый силуэт кошки, выпрыгнувшей из коробки. Этот дымчатый абрис был её матерью. Она убежала на пару минут утолить голод и больше не вернулась. На задворках крохотной таверны, где мать-одиночка хотела перехватить немного объедков, её задрали бойцовые собаки какого-то «двуногого», пожиравшего внутри огромные порции двуножьего корма.

Сначала Афина и её братцы боязливо молчали. Затем ужасно проголодались. Очень хотелось пить. Братья всё время плакали. Афина хотела их успокоить и начала повторять движения, которые помнила, — она обнимала братьев и вылизывала их шерсть. Это было мучительно. Жажда не давала слюне образовываться, язык резало, в рот попадала шерсть.

«Спите, спите! Сон прогонит голод», — шептала она фразу, которую запомнила от мамы. Когда у Афины полностью открылись глаза, она увидела, что один из котят утром не проснулся. Зато в углу коробки образовалась лужица дождевой воды. С жаждой проблем больше не было, но голод становился невыносимым. Котята начали громко мяукать, уже не надеясь на возвращение матери, они просто всё время кричали, чтобы хоть кто-то подошёл к ним, если в этом мире кто-то вообще есть.

Тогда котят чудом нашёл их отец. Он даже не знал об их существовании, а если бы и знал — это вряд ли бы что изменило.

Услышав писк на помойке, где накануне нализался валерьянки со своими случайными знакомцами сомнительной репутации, Памбос, не поняв даже зачем, заглянул в коробку. И увидел крошечную Афину. Истощённую, грязную, но ответственно закрывшую собой перед лицом неизвестности братика. Она была очень похожа на свою мать. На ту, которую сама ни разу ясно не видела. В углу коробки лежал ещё один котенок. Холодный. Неподвижный. У отъявленного одиночки, повесы и прожигателя кошачьих жизней сердце едва не остановилось.

Он вытащил мёртвого котенка, закопал его в клумбе на площади, а оставшимся в живых детям принёс мышь. Они ничего не смогли с ней сделать. Тогда он принёс им сосиску. Шпротину. Половинку шефталии. Свиные ушки. Кусочек сувлаки. Козий сыр. Результат был один — котята кричали, плакали и продолжали чахнуть. Писк их становился всё менее уверенным. Он стал спрашивать у своих друзей-забулдыг, что делать, а те только посмеялись над ним.

Эта история стала байкой на помойке. Пока о несчастье котят не прослышала недавно окотившаяся Плебса — простая крепкая кошка. Она стала наведываться к Афине и Ахиллу, её братику. Кормила их и убегала к своим родным деткам. Благодарный Памбос таскал Плебсе мышей и луканики, тайком оставлял их у её коробки или у коробки с собственными детьми. На своих детёнышей он смотрел издалека, понимая, что ничего другого сделать не может. Он любил их, но стыдился того, что они его не знают, боялся, что они не простят ему то, что он не заботился об их матери. Не знал, что и как им рассказать.

Как-то раз Плебса решила перетащить чужих котят к своим — к чему уже эти различия. Она приняла их за своих и не хотела упускать из виду ни одного из котят. Но однажды Плебсу и Памбоса отловили «двуногие» из какой-то службы по контролю за дикими и бездомными животными. Коробку с ними, котятами и слабеньким Ахиллом погрузили в синий грузовичок и увезли навсегда — в особый приют для кошек.

Афина не знала ничего этого. Она лишь поняла — кошка выбрала из них двоих её брата, а странный кот со слезливыми глазами, ранее наблюдавший за ними издалека, просто перестал приходить.

Малышка тосковала. Не решалась даже плакать. Боялась спать. Пока наконец не решилась выбраться наружу. Выбравшись из коробки, Афина нерешительными шагами побрела куда глаза глядят. Брела она долго. Крошечное сердечко сжималось от одиночества, боли, покинутости и отчаяния. Глаза почти перестали видеть из-за слёз, лапки совсем окоченели, решимость покидала Афину. И вдруг она уткнулась сухим горячим носом в простые тряпочные кеды.

Фотини вывозила мусор на старом «Фиате». Полная коробка всякой дряни — это всё, что осталось от подонка, который бросил её и ушёл к своей секретарше, крепкой и наглой девчонке из Восточной Европы. Счета за рестораны и цветы, пустые бутылки от дорогого виски, нераспакованные подарки, пепельница из макарон с кривыми, неправильно написанными буквами «папачке». Истерика затаилась где-то внутри этой тонкой, нежной, хрупкой «двуногой».

Молодая женщина скомкала рубашки, галстуки, ежедневники в одну кучу и пыталась облить её бензином из флакона для заправки зажигалок. Её колотила мелкая дрожь. Повезло девушке из Восточной Европы. Бойкая, смелая, но в то же время податливая, Фотини понимала своего бывшего мужа — легко ужиться с согласной на всё девчонкой, которая не видела жизни и следует любым установленным правилам.

Вдруг Фотини почувствовала, как через тонкую ткань дешёвых кед её словно ударило током — но так легко, так слабо, так беззащитно. Она опустила глаза и увидела крошечную Афину. Опустилась на колени и протянула к ней руки:

— Милая! Я считала себя самой слабой — но я достаточно сильна, чтобы помочь тебе. Ты хочешь пойти со мной и разделить огонь наших сердец? Наш кров и наши простые житейские трудности?

Афина мало что понимала. Других «двуногих» она прежде не видела, но сразу почувствовала любовь и отчаяние, исходящие от Фотини. Она просто упала к ней в протянутые ладони и ткнулась носом в подушечку большого пальца правой руки. Сил почти не оставалось.

Фотини сразу же забыла о том, что хотела делать. Девушка крепко прижала к груди крошечную, измождённую, исстрадавшуюся кошечку и побежала к машине. Уже дома она заливала в малышку тёплое детское питание через пипетку. Молочные кашки, овощные и мясные пюрешки.

Когда Фотини поняла, что дальше жить ей придётся одной, она долго не могла найти себе работу по душе. Внучке великого археолога Константиноса Христополуса, который оставил ей какой-никакой капитал, увы, пришлось становиться на биржу труда.

Эффектная молодая «двуногая» повсюду сталкивалась с недвусмысленными намёками «двуногих» самцов, пока наконец не наткнулась на интересное предложение — в детский театр требовался младший педагог. Туда и устроилась — работать с юными дарованиями. Ставить пьесы, постановки, разучивать песни с детьми было и интересно, и весело. Афину она брала с собой. Поначалу маленькая кошка побаивалась всех подряд, но вскоре привыкла к вечно визжащим «двуногим» детёнышам и даже полюбила их. А с ними и театр.

Однажды, перебирая груду всякой рухляди в одной из многочисленных кладовых, Фотини нашла дудочку дедушки — простую деревянную свирель — одноствольную сирингу, которая потерялась после его смерти. Старый Константинос очень дорожил этой находкой, которую обнаружил на раскопках одного древнего театра.

— Она такая древняя, — хохотал старик, — будто на ней играл старый бог Пан! Похоже, он её и настраивал: строй ни на что не похож!

Фотини играла и играла на свирели часами, но всё что-то никак не выходило создать что-то по-настоящему волшебное.

Афина следила за своей «двуногой» с любопытством и сочувствием. А потом начала дурачиться. Она комично изображала рождение мира в древнегреческой космогонии. Сначала Фотини не могла понять — импровизирует ли Афина, и сможет ли она повторить смешные кувырки, потягивания, закатывания глаз и энергичные прыжки — но оказалось, что Афина не просто может их повторить, но с каждым разом получается всё отточеннее, вывереннее, изящнее. Так у них родился номер, в котором красивая «двуногая» нежно играла на свирели, а восхитительная Афина показывала хронос, хаос, Зевса и тому подобное.

Дети в театре заливисто хохотали и неподдельно расстраивались на драматических моментах. А кто может быть искреннее?

Как-то «двуногой» позвонил её старый приятель Панайотис. Он однажды увидел репетицию и понял — есть что-то мистическое в постановке. Может быть, виной тому была трогательная коалиция женщины и кошки, а может — и дедушкина свирель.

Панайотис предложил Фотини выступить на Кипрском фестивале нестандартного театра, и она растерялась:

— Что ты! Никогда у нас выше нашей детской сцены подняться не получится!

— Послушай! Там всё, всё словно для вас приготовлено! — горячился Панайотис. — Фестиваль называется «Греция и Вселенная». Со всего мира съезжаются любительские коллективы самых разных жанров! Это же настоящий шанс засветиться вашему детскому театру! И главный приз — сертификат на открытие собственного театра! Полная субсидия от министерства! Полная!

— Может, ты и прав, — улыбалась в ответ «двуногая». — Может, и правда пора делать большой театр, а не детский клуб для десяти малышей.

— Поговаривают, что в жюри будет великий греческий режиссёр Сократис Теодолос. Он дал путёвку в жизнь тысячам любительских театров! — продолжал Панайотис. — Главное — его зацепить. А мне передали, что старик Сократис обожает свирель, он сам родом из деревни и от свирели начинает рыдать. А ещё он обожает кошек! Ваш номер просто безукоризненный! Настоящий греческий! Кто ещё может победить на этом конкурсе, кроме нас, греков?

В любом случае Греция и Вселенная ждали этого номера. И Афина так старательно повторяла перед зеркалом отточенные па, что Фотини откинула последние сомнения и решилась — вперёд, навстречу Греции, навстречу Вселенной.

Так они и отправились на теплоход — Фотини, волшебная свирель в багаже и Афина в корзинке. На трапе Фотини застряла из-за дурацкого «двуногого», который с чемоданом и переноской с ошарашенным беспородным чёрным котом встал так, что загородил весь проход. Пришлось выслушать непонятные «сорри!», «икскюзми!» и «господибожекакаянеловкость!», с одной стороны, и ехидные смешки и издёвки от тощего рыжего, на плече у которого спал жирнющий рыжий котище, — с другой.

Наконец «пробка» рассосалась, Афина торжественно вплыла на борт в корзине не менее торжественно взошедшей на борт Фотини, которая получила от стюарда рекламные проспекты и приглашение на участие в корабельном конкурсе самодеятельности — празднике Посейдона. Впереди их ждала новая прекрасная жизнь.

Глава четвёртая,

в которой Ричи знакомится с Посейдоном

Столько воды сразу Ричи не видел никогда. Вода шумела солью, плескалась рыбьими хвостами, билась о берег волнами, шуршала морскими камушками, звенела брызгами, смеялась каплями, и всё это в маленькой кошачьей голове звучало неясной угрозой. И хотя прежде кот ненавидел переноску, в которой сидел, сейчас он испытывал к ней благодарность — за сухость и какие-никакие стены. Они закрывали его от невообразимой широты моря, в которое его «двуногий» сдуру решил забросить их обоих на каком-то малонадёжном судёнышке.

Сам Посейдон, огромный, могучий, бесконечный, словно уже схватил своей мокрой лапищей котектива за шкирку.

Тут Ричард, конечно, немного перегибал палку, занижая размеры старенького теплохода, на который «двуногий» волок переноску и свой чемодан. Теплоход был многопалубный, уж четыре-то яруса он точно успел заметить, даже не высовывая нос из переносной сумки, а лишь прижавшись янтарным глазом к сетке, через которую к нему поступал воздух. Несмотря на то, что изначально судно было грузовым, верхняя палуба была отдана пассажирам, там же находился небольшой бассейн — будь они неладны вместе с этим мокрым-премокрым морем! «Двуногие», верно, совсем обезумели, если в огромной луже им нужны ещё и лужи поменьше! Наверняка в каждой из сотни комфортабельных и не очень кают тоже были ванная, раковина и даже какое-нибудь джакузи!

Море пугало Ричарда таинственным древним страхом. Вроде ни одной конкретной истории о том, как его знакомого кота сгубила бы солёная стихия, он не помнил. А вот суеверий — хоть отбавляй. Правда, у суеверий всегда были вполне обоснованные истоки.

Взять, к примеру, отвратительное свойство воды влиять на запах. Если от Ричи будет нести как от половой тряпки, он вряд ли сможет затаиться за углом незамеченным и раскрыть какое-то мало-мальски важное дело! Ведь мокрый кот воняет не хуже блохастой псины, будь он хоть трижды чистюля и франт, каких свет не видывал, стоит слегка подмочить шерсть — пиши пропало!

А это мерзкое ощущение промозглости? Когда любой ветерок пронизывает до костей, будто ты рыбий скелет, а не уважающий себя пушистый царь природы! Вымывая воздушные подушки в шерсти, вода заставляет в любую жару зябнуть даже самого морозостойкого кота!

Ричи вспоминал рациональные объяснения водобоязни своих знакомых котософов, готовых часами за миской валерьянки раскладывать по мисочкам свои мяумудрости, лишь бы побороть навязчиво колотивший его страх упасть за борт прямо в переноске. «Двуногий», словно назло, не торопился и застрял на этом зыбком трапе, перекидываясь со случайными беднягами ничего не значащими фразами.

Кот продолжал перебирать в голове воспоминания из бесед разных лет. На мокрую шерсть, например, очень быстро и очень много налипает грязи и бактерий! И если потом начать себя вылизывать и наесться пуд грязищи, так и кишечные колики можно подхватить! Кому потом икающий больной котяра будет нужен? Ни одна уважающая себя кошка даже не взглянет на облезлого оборванца!

Справедливости ради, Ричард вспомнил пару знакомцев, которые с водой были на «ты». Дальний Масин родственник — курильский бобтейл Йошикот и его подруга — бенгальская пловчиха Акира. Йошка ему тогда рассказывал, что ничего особо пугающего в воде нет. Мол, страшно только, что опоры нет — оттолкнуться не отчего и взобраться некуда. А если эти мысли отпустить — то и плывется легко, что твоей сельди. Акира и вовсе помешанная была. В пруд, в ручей, в ванную — всегда первая бежит. Не может поплавать — так лапой за струю воды цепляется, в лужи прыгает, с дачными поливалками играет. Странная кошка. Красивая — да, этого не отнять. Но, видимо, где красота — там и до сумасшествия лапой дотянуться!

Как хвостом ни крути, а сесть в лужу было самым большим страхом Ричи, сколько он себя помнил. Взять хотя бы тот случай, когда «двуногий» пытался его впервые искупать. И зачем, спрашивается? Чем заслужил крошечный пушистый няша Ричи такое хамское отношение? Ну, подумаешь — проткнул случайно крышку на банке сметаны. Ну, извозился весь в молочной продукции, ну уронил потом какую-то злосчастную герань, горшок расколотил да землёй слегка припорошился. Разве ж это повод живое существо в таз с водой окунать?

Ричи помнил этот жуткий звук рвущейся из крана воды, эхо отбитой от чугунной ванны струи и ругань «двуногого». Помнил, как забилось его крошечное сердечко, как каждый мяв заглушался хлюпающим звуком и огромными глотками водопроводной воды. Как исцарапал своему писателю руки в кровь и как потом дрожал, завёрнутый в полотенце, когда дыхания хватало только на прерывистые икающие вдохи.

А однажды, не приведи кошка-мать никому узнать про тот случай, подхватил Ричард где-то блох. Тогда, уже в отрочестве, к страху перед водой добавились ещё унизительные ощущения от вытравливания блох вонючим дустовым мылом. Долго его полоскали в тазу в тот раз, уже в четыре руки…

Был ещё один неприятный случай в его короткой кошачьей жизни. Жили они тогда счастливой семьёй на даче. «Двуногие» и его дражайшая Масенька. В тот раз он хотел изловить аквариумного сомика, блеснуть доблестью перед любимой подругой и угостить вкуснятиной. Только лапы подвели — скользнули когти по краю бортика, и свалился хвостатый герой прямо в стеклянную коробку с водой, водорослями, какими-то улитками, глиняными фигурками и сушёными тараканами. Раньше это воспоминание вызывало в душе Ричи немного стыда и много смеха. Теперь же добавились ещё грусть, тоска и внутренняя пустота. Такая огромная, как пустая бочка от океанской сельди. Неумолимо гнетущая и непримиримо беспощадная.

ОКЕАН!!! Ричард вдруг ощетинился от страха — а что, если они поплывут через океан? Всех девяти жизней не хватит, чтобы отделаться от этого страха.

Наконец «двуногий» добрался до своей каюты. Добрались вместе с ним чемодан, переноска, а в ней и сам съёжившийся котектив. Писатель открыл переноску, и Ричард осторожно из неё выбрался. Ноги подкашивались больше от страха, нежели от долгого сидения в переносной сумке и пошатывания на весу. Каюта, вопреки страхам, оказалась вполне сносной. Уж куда лучше сторожки, в которой они как-то жили при фабрике. Здесь была простая прочная койка, небольшой столик и стул, прикреплённые к полу. В стену было встроено что-то вроде шкафа, но без дверок. «Двуногий» затолкал под кровать чемодан, переноску оставил на кровати, а сам подошёл к круглому иллюминатору и что-то начал бормотать себе под нос.

«Опять творит», — понял Ричи.

«Двуногий» положил на столик приглашение на участие в конкурсе «Праздник Посейдона», спешно вытащил из кармана молескин и начал вписывать туда свои каракули привязанной к блокноту ручкой.

— И если уходить от бед, то семимильными шагами,

на корабле, в фуражке капитана,

на двадцать тысяч лье вперед и вглубь.

И если говорить не вслух, то непечатными словами,

а песни петь — всегда спонтанно!

Зачем же раньше был не смел я или… глуп?

Тут писатель вдруг опомнился, открыл иллюминатор и со злостью вышвырнул в него блокнот.

— Всё — значит всё! — крикнул он морю. Не для того он завязал со своими стишками, чтобы вновь их писать. От стишков пользы никакой — на них ни вина не купишь, ни кошачьего корма. На конкурс захотел? Вот и пойдёшь — как зритель. Довольно мечтаний — пора встать на твёрдую почву, пусть до этого сначала и придется какое-то время провести в плену морской болезни, когда из окна видно только бескрайнее море, а за ним — опять бескрайнее море! Решил возвращаться в свой бизнес — значит, надо возвращаться полностью, не оставляя возможности искать поддержки и утешения в творческой стороне своей личности. Уж сколько ему эта творческая сторона бед принесла, который раз на стенку лезть хочется от тоски и досады! PR так PR, точно просчитанные ходы, выверенная целевая аудитория, проверенные на фокус-группах тексты и никаких бесплатных вольных размышлений или отвлеченных фантазий! И новоиспечённый пиарщик решительно покинул каюту, не притворив за собой дверь.

Ричард побродил немного по каюте, посмотрел по сторонам, выглянул в иллюминатор — нового ничего не увидел, все то же бесконечное море, — и решил всё-таки проследить за своим писакой-горемыкой — тот вряд ли успел далеко уйти.

Ушел тот действительно недалеко. Стоял прямо напротив каюты у бортика, смотрел на ещё заметную линию берега. И вроде известные ранее узоры приобретали теперь причудливые очертания, выводя на горизонте понятную лишь этим двоим веху — старой жизни больше не будет, что было — то прошло. Разочарования сгладятся, обиды исчезнут, боль утихнет. Останется светлая грусть в дымке удаляющегося в закат города их прошлого. А впереди их ждёт только новое, только неизведанное, только практичное и настоящее — в городе их будущего.

Глава пятая,

в которой бога Мома снова изгоняют с Олимпа

Ах, если бы его спросили, сколько сарделек пройдёт в колбасное кольцо, если бы хоть кому-то стало интересно, о чём шепчет травинка в его зубах, или каков на вкус мёд поэзии, он бы рассказал… Но никому не нужны его рыжие мысли. И пусть. Ведь у каждого своя тропа к мышиной норке и каждого ждёт по ту сторону своя хвостатая истина — маленький серый комочек, поющий на разные голоса песню мира, или красноглазый монстр с острыми зубами.

Если бы теплоход отплывал с другой пристани, ему, солнечному Рыжику, было бы так же тепло и светло. И так же немного одиноко. Рыжик все так же смотрел бы на бурлящую воду за кормой, на белых горластых чаек, на удаляющийся берег… На «двуногого», смешно переставляющего длинные тонкие ноги в полосатых брюках. Брюки чуть-чуть широковаты, и полоски живут своей жизнью. Ноги стучат вправо, а брюки — ещё слева колышутся. Эта задержка едва заметна, но взгляд цепляется, и оторваться почти невозможно. Дьявольские полоски, способные заворожить не хуже лазерной указки.

И фамилия у «двуногого» смешная — Галкин. Птица городского полёта, мелкая юркая птаха. И одевается он смешно, даже по-«двуножьим» меркам, — смокинг, «бабочка» и черные брюки, с едва заметными, живущими своей жизнью полосками. Теплоход качается на волнах, но это не мешает Галкину отбивать чечётку. Довольно нелепо. «Двуногие» смотрят с неодобрением на его трость, отбивающую ритм, на его довольное лицо, на всю его неуместную фигуру.

— Чок-чок, шшшух! — бормочет Галкин себе под нос. — И вот так! И ещё вот этак! — Он запрокидывает голову, продолжая стучать каблуками. — А панойя му! — Это греческое восклицание, которому он совсем недавно научился, означает «Боже мой!». — Снова Рыжик му, ты мой маленький пушистый бог Мом, бог хохота и смеха, выходишь на подмостки Олимпа!

Рыжик знает, что будет сейчас. Если бы это был кто-то другой, он бы уже скрылся… сквозь колбасную петлю. Но это Галкин. «Двуногий», с которым… Не важно, не важно! Крыса-судьба снова поворачивается своим невнятным серым боком, а Галкин стучит всё ближе.

— Ну же, Рыжик! — протягивает он руку. — Составь мне компанию в этот чудный денёк! Скоро же праздник Посейдона!

Рыжий вразвалочку подходит к «двуногому», несколько секунд приноравливается, покачивая толстым задом, прыгает на него… Вот эта секунда! На миг выпустить когти и тут же разжать их, чтобы судьба сама распорядилась по своему усмотрению!

Кот, вопреки всем теориям, грузно шлёпается на спину у ног Галкина. Рыжий увалень, неловкий паяц! Все хохочут: хохочет небо, палуба, в хохочущем хороводе кружатся лица «двуногих». Пускай! Пусть смеются!

Галкин опускается перед Рыжим на колени. Вот он, этот момент, ради которого всё это!

— Ну что ты, рыжий мой волшебник! Вот это игра! Игра котобога! Ты превзошёл самого себя! Ушибся? Наверное, больно?

Больно? Рыжик улыбается. Хоровод смеющегося мира веселит его. Так всегда в жизни. Больно будет потом, а сейчас смешно. И потому, что потом обязательно будет больно, сейчас нужно впитать каждую секунду радости.

Лицо Галкина приближается, заслоняя вертящееся смешное небо. Он целует Рыжика старческими губами, подхватывает под живот и несет в каюту. Его руки подрагивают, а от сухой кожи пахнет старостью. Рыжик не против, Рыжик доволен.

— Я дам тебе валерьяночки. Потерпи, мой котобог!

Палуба резко уходит вниз, «двуногие» уже не смотрят на них.

«Что наша жизнь? Полевая мышь, на миг мелькнувшая и пропавшая в ворохе сухой листвы. Валерьяночка? — Рыжик блаженно закатывает глаза и продолжает размышлять. — Это зелье поможет, утешит. Но от чего? Рыжик, Рыжик, сумасшедший кот сумасшедшего «двуногого»! Раз за разом задаешься этим вопросом и понимаешь, что жизнь и есть зелье».

Рыжик свешивается через руку Галкина и корчит рожи окружающим. Мимо проплывает палуба, тощий «двуногий», ещё более тощий, чем Галкин, смотрит на них, как на придурков.

«А я и есть придурок! — лениво размышляет Рыжик и раздувает щёки, дразня жирного кота, сидящего возле тощего «двуногого». Воздушный поцелуй летит в сторону прекрасной эгейской кошки. Она презрительно морщится и отворачивается. — Ну и пусть. Лучше быть придурком у света, чем мудрецом у тьмы. Мадам, вы прекрасны, и, к вашему несчастью, нам по пути! Плавание обещает быть забавным. Рыжик, жирный и красотка! Весёлая компания! Стоп! А это что?»

Рыжик поднимает голову и замечает ещё четырёх котов. Это ещё кто? Коты наблюдают с разных точек палубы, и шерсть сама по себе приподнимается.

Но Галкин уносит его в каюту, бормочет про насмешливого бога смеха Мома, которого за его саркастические шоу даже изгнали с Олимпа, наливает валерьяночку и всё танцует, танцует…

Глава шестая,

в которой выясняется один странный факт

Ричи основательно уселся и задумчиво почесал за ухом. Он был всю жизнь честен с самим собой. Да, родословную вёл не от эрмитажных котов. И в семье не было расфуфыренных театральных любимчиков. Но всё же к искусству он тянулся. Конечно, от виктюков-шмиктюков зевал во всю ивановскую. Любил что попроще — произведения типа «Кот на воеводстве» или «Троица из Простоквашино». От сцены, виденной в детском театре — «ловись, рыбка, мала и велика», Ричи буквально катался по полу. Лиса вела себя, разумеется, стервозно. Но какая же бездна обаяния, влюбиться можно с первого взгляда! Короче говоря, он был любителем народных сказок и нисколько не страдал от заносчивости. Однако идиотская клоунада старого «двуногого» его порядком шокировала.

«Вот ведь подлец какой, — подумал Ричи, выкусывая между пальцами. — ещё и кота втянул в это позорище!» Впрочем, возмущение немного побурлило и улеглось. Котектив всегда отличался справедливостью. Рыжего мохнатого жирдяя никто не принуждал. Он добровольно валял дурака.

«Эти балбесы себя воображают великими артистами. А люди на самом-то деле хохотали от радости. Вот, нашёлся кто-то глупее, чем они сами! — пришёл к окончательному выводу Ричи. — Жажда славы ослепляет… Где-то я это слышал? Так подходит к случаю!»

Кот ещё немного поломал голову, пытаясь вспомнить. В памяти всплыл давний вечер, когда его «двуногий» и «двуногая» Маси обжимались на диване и смотрели заумный спектакль. Ричи тогда фыркнул и ушёл спать, но фразу запомнил. «Там тоже кривлялись в смешной одежде, но смысла было побольше», — подвёл он итог под выступлением самозваных артистов.

За спиной раздался звук знакомых шагов. Ричи обернулся — да, это шёл его «двуногий». «Ого! — удивился кот. — А мы снова форсим и пижоним!»

Писатель нарядился в одежду из прошлой жизни, о которой Ричи уже почти позабыл. Две недостаточно мохнатых — как и у всех «двуногих» — конечности торчали из белых шорт. Ступни прятались в замшевых мокасинах. Кот любил время от времени подремать на этой обуви. Его слегка расстроило посягательство на то, что он уже считал своей безраздельной собственностью. Но мимолётное недовольство испарилось, когда Ричи перевёл взгляд выше. «Двуногий» нацепил белую льняную рубаху — подарок той самки, что жила тогда в его жилище. Это было уже тревожным признаком! Так, на запястье небрежно болтаются часы. Ричи помнил, что это искусная подделка китайских ширпотребщиков. Настоящие такие стоят сто тысяч евро, говаривал «двуногий», а эти — всего-то тыщонку рублей. Но их не различит даже опытный часовщик, пока не снимет заднюю крышку. «Ага, это он во все тяжкие пустился, значит!» — пришёл к выводу кот. Лёгкая небритость, в волосах благородная проседь, скучающий взгляд. Был бы «двуногий» четырёхлапым, можно было бы сказать — под породистого «косит». А так он, стало быть, изображал миллиардера, вышедшего к ребяткам попроще. Ох, неспроста он хвост распушил и спину выгнул! Кошачья интуиция никогда не подводит…

И точно! Прогуливается такой, словно никого вокруг не замечает, а сам нацелился на ту «двуногую». С неё и так все самцы взглядов не сводят — кто украдкой посматривает, а кто внаглую пялится. Тёмной масти, поджарая. Была бы кошкой — отличная вышла бы охотница-мышеловка! «Двуногого», с одной стороны, понять-то можно. А с другой… Наелся ведь уже этой гирлянды дважды! Чуть ноги не протянул — так ему плохо было. И ничему так и не научился. Вот, уже начал разговор! Ленивые вкрадчивые интонации. Негромкий бархатный голос, идущий из самой груди. Как будто не беседует, а мурлыкает. Умеет зубы заговаривать, ничего не скажешь. Но зря родной «двуногий» охотником себя воображает, в данном конкретном случае дичь — именно он.

А черноволосая «двуногая» игнорирует попытки обольщения. Держит дистанцию, но не отталкивает. Заманивает! А «двуногий»… Дрянь дело! Похоже, он уже начал заводиться. Теперь будет тратить на охоту за неприступной самкой всё своё время, душевные силы и ресурсы. Сигналов о приближающейся опасности Ричи уже разглядел целую прорву. Пора предпринимать самые решительные меры! Иначе потом писателя будет уже не спасти — с головой окунётся в романтику.

Котектив целеустремлённо направился к «двуногому», заранее мысленно попросив у него прощения. «Ты должен понять — не шалости ради я совершаю это! — попытался телепатировать Ричи. — Я выполняю свой долг. Как кот. Как мужчина. Как друг!» Однако «двуногий» был настолько увлечён разговором, что даже ухом не повёл. Ричи тяжело вздохнул и наотмашь ударил передней лапой по открытой коже чуть выше мокасин.

«Двуногий» аж подскочил, зашипел, как заправский котяра, и метнул в Ричи испепеляющий взгляд. «Хочешь драться — дерись. А я сражаюсь за правое дело!» — послал ему кот спокойный ответный сигнал. Зато брюнетка откровенно развлекалась. Всю её неприступность как ветром сдуло. Глаза её искрились искренним восторгом, и она в голос хохотала, в упор рассматривая драчунов. С кислым выражением лица «двуногий» сказал, что вынужден удалиться, мол, не обработанные вовремя царапины при такой влажности обязательно воспалятся, и направился в каюту, горделиво задрав нос. Ричи с облегчением перевёл дух.

Где-то сбоку мелькнула быстрая тень. К «двуногой» красотке элегантно неслась её тонкая хвостатая подружка — красавица-эгейка. Дальнейшее произошло очень быстро. Кошка метнула мимолётный презрительный взгляд на котектива. Не успел тот даже огорчиться, как «двуногая» вдруг высоко подпрыгнула на месте, а потом взмахнула всеми своими голокожими конечностями — как птица! Как балерина! В тот же самый момент эгейка оттолкнулась от палубы и взлетела. Её прыжок был очень длинным и высоким. А ещё она умудрилась сделать идеальное сальто. В тот самый миг, когда «двуногая» приземлилась, у неё на руках оказалась изящная кошечка. «Ба!» — только и успел подумать Ричи и от удивления шмякнулся на свой мохнатый зад.

Вдруг тишина взорвалась криками восторга. Вся палуба бешено аплодировала внезапному и крайне впечатляющему трюку. И сквозь рёв «двуногих» до слуха обалдевшего Ричи донеслись неожиданные звуки. Громкий мяв нескольких глоток нельзя было перепутать ни с чем. «Что за ерунда? Откуда на корабле взяться другим котам?» — удивился он и взглянул наверх. На крыше одной из надстроек расположилась мохнатая четвёрка. Восемь зелёных и янтарных глаз смотрели прямо на него. Всем своим видом коты демонстрировали своё превосходство. «Ничего не понимаю! Их не было среди пассажиров. Откуда они взялись посреди этой солёной воды?» — замер в недоумении Ричи. Слишком много неожиданностей. Слишком много вопросов!

Глава седьмая,

где мы знакомимся с настоящими морскими котиками

Из динамиков, развешенных по внутренним помещениям корабля, внезапно раздался лёгкий треск и что-то, напоминающее урчание. «Двуногие» всегда принимали подобные звуки за помехи, но морские котики знали, что слышат сигнал «малый сбор», поданный вахтенным котофицером, и поспешили на развод в первый трюм, самую тёмную и укромную часть корабля.

Со стороны камбуза послышался сильный грохот, сопровождаемый рёвом явно недовольного «двуногого», и в коридор кубарем выкатился Элефант, который с довольной мордой потрусил в сторону ближайшей лестницы.

— Опять сбил с ног толстого кока, — с невольным восхищением муркнула Лучиана, — десять-ноль в пользу Элефанта!

— Ррребячество, — недовольно фыркнул Маршал. — Размером со слона, а ума, как у болонки, — и от раздражения немедленно облизал правую лапу.

Рон, дежурный по котовахте, заскочил в помещение трюма последним и обнаружил, что весь личный состав морских котиков уже светит ему навстречу глазами-фарами.

— Задерррживаешь! — недовольно прошипел Маршал и скомандовал построение. — Дежурррный Рон, доложите обстановку по вахте!

Рон флегматично выступил вперед, про себя удивляясь, что Маршал хоть и француз, однако же очень любит делать упор на букву «р», и так она у него звонко и хорошо выходит.

— Сэр, разрешите доложить. Сегодня в девять утра порядка двадцати мышей прорвали пробочно-поплавковые заграждения и совершили дерзкую вылазку из четвёртого трюма, закрепившись в районе полуюта. Потерь среди личного состава нет, однако продовольственному складу нанесён крупный ущерб — прогрызено и рассыпано около пяти мешков с крупами. Доклад окончен, сэр, — подвёл итог Рон и на всякий случай настороженно покосился в сторону Маршала, мало ли что придёт тому в голову, в ярости он был абсолютно непредсказуем и опасен даже для своих.

А Маршал сейчас пребывал в ярости, это было очевидно всему отряду, и даже благодушный увалень Элефант перестал трепать чайкино перо и затих, взобравшись на канатную бухту в углу.

— Неслыханная наглость! — прорычал Маршал, мечась из угла в угол. — Пора ррраз и навсегда показать этим ублюдкам, кто на корабле хозяин! Мы должны очистить от серой заразы весь четвёртый трррюм! Навсегда!

Поражённые масштабом замысла, остальные морские котики обеспокоенно переглянулись. Лучиана, как давний напарник по боевым операциям и любимица командования, попыталась урезонить кровожадный настрой французского маркиза:

— Маршал, у нас недостаточно сил для полной зачистки, и крысы имеют огромный численный перевес, это во-первых. — Она в задумчивости прикусила кончик хвоста. — Во-вторых, по классификации «двуногих», этот лайнер — «гражданское судно», и они не поймут, если мы устроим здесь вторую «резню в Галифаксе».

Ах, не надо было вспоминать Галифакс, сразу же подумала Лучиана, но было уже поздно. Маршалу напомнили о самой успешной и одновременно самой кровопролитной боевой операции в истории его отряда. В официальных кошачьих источниках спецоперация носила название «Тихая гавань», в неофициальных же кругах её окрестили «Резня в Галифаксе». Отряд Маршала, молодого, но амбициозного котандира с десятком опытных морских котиков, забросили на британский авианосец «Альбион», где они должны были произвести плановую зачистку верхней палубы и радиорубки от вредителей, но столкнулись с ожесточённым сопротивлением, причём обычных мышей в этот раз прикрывал отряд матёрых корабельных крыс. Маршал и его бойцы (в составе того отряда из нынешних была только Лучиана) вначале дрогнули под натиском и вынуждены были отступить в машинное отделение, однако быстро собрались с силами и благодаря хитроумной тактике, разработанной Маршалом, проникли по вентиляционным шахтам в тыл противника и буквально свалились крысам на голову, посеяв ужас и панику среди мышиного лагеря.

Дерзкая и молниеносная операция по зачистке закончилась полным разгромом вредителей, а удивлённым «двуногим» пришлось утром отмывать переборки от крысиной крови. Благо это были вышколенные матросы, которые не зеленели при виде разорванной напополам крысы. А на гражданском пассажирском судне совсем другая публика, и может подняться ненужный шум и ажиотаж, хотела напомнить Маршалу Лучиана, но, возвращаясь в памяти к своим первым операциям в отряде, она вдруг вспомнила, что предшествовало её карьере морского котика, и замолчала на полуслове.

Когда-то давно, когда она была маленьким и нескладным котёнком и бродила по закоулкам Порту, пугаясь ворон и обследуя ресторанные мусорные баки, Лучиана встретила «двуногого» в синей униформе. Это был пожилой румын, с широкой белозубой улыбкой, тихим голосом и тёплыми руками. Он почесал её за ухом и угостил сушеным кальмаром. Старик вполне приятно пах, поэтому маленькая кошка доверчиво последовала за незнакомцем и оказалась на корабле, который вскоре отчалил. «Двуногий» с восторгом принял дружбу котёнка, и на борту они практически не разлучались — вместе несли бесконечные ночные вахты, драили медные перила (конечно же, драил «двуногий», а котёнок путался под ногами), вместе ходили в увольнение на берег (эту часть службы «двуногого» Лучиана ценила больше всего). Прошло несколько месяцев, и Лучиана из нескладного котёнка превратилась в молодую кошку с дымчатой плотной шёрсткой и огромными голубыми глазами. Своё имя «Лучиана» она приняла всё от того же румына — он часто показывал ей чёрно-белую фотографию молодой «двуногой» с выразительными и красивыми чертами лица и мычал что-то похожее на «Лучи… Лучиана», и тогда кошка подумала, что это весьма неплохо звучит.

Жаль, что «двуногий» был слишком стар, чтобы продолжать работать в море, и он устроился обычным портовым сторожем. Маленькая Лучиана обожала море и морскую службу, однако и к «двуногому» своему привязалась, поэтому не решилась оставить его одного — румын и так чрезмерно грустил, без конца мусолил свою старую трубку-носогрейку и слишком часто прикладывался к бутылке с синеватой от высокого градуса ракией. Однажды зимним ненастным вечером, когда тёмные улицы хлестал мерзкий холодный дождь, Лучиана подошла к старику, сидящему в своём любимом скрипучем кресле, чтобы разбудить его на очередной обход, и обнаружила, что тот не спит. Глаза румына были открыты и невидяще смотрели на край стола, где стояла в рамке фотография загадочной незнакомки, губы его слегка улыбались, а руки были совершенно холодны и неподвижны.

Выбраться из его каморки было нельзя — старик закрыл дверь, а ключ положил в карман своих старых форменных брюк.

Что было потом? Голод, болезнь… Был порт, были корабли, был весёлый матрос Влад, так здорово игравший на дудочке… Порты, корабли… И снова одиночество…

Лучиана смутно припоминала, как бежала под дождём в порт и как, потеряв обычную осторожность, оказалась загнана в каменный тупик огромным портовым догом, её старым врагом. В отчаянии прижавшись спиной к кирпичам, кошка приготовилась дорого продать свою шкуру, как вдруг серая тень метнулась на спину грозной собаке, и через секунду та в ужасе бежала прочь, подвывая от боли.

А перед ней возник незнакомый кот, мускулистый, статный, с явно военной выправкой, и, делая упор на букву «р», представился: «Я — Маррршал. Что случилось, сестрёнка?» Его участливый тон и благородная морда немного успокоили Лучиану, и вскоре она, всхлипывая и вздрагивая, смогла рассказать о своём горе. Маршал про себя сильно удивился подобной сердечной привязанности к «двуногому», однако тактично промолчал и лишь участливо лизнул Лучиану в нос. И тут же предложил ей вступить в отряд морских котиков под его командованием. Молодую кошку больше ничего не связывало с этим унылым берегом, кроме её скорбных воспоминаний, поэтому она без колебаний согласилась. И получила интересную работу в любимом море, а также прекрасную команду, которая постепенно сколачивалась из таких же отчаянных морских бродяг, как она и Маршал. Сейчас в отряде «маусхантеров» теплохода «Агиа Елени» состояли: она, флегматичный, но надёжный и умный Рон, увалень Элефант — весьма внушительный и грозный на вид, однако по характеру ленивый добряк, и командир отряда Маршал, резкий, напористый, агрессивный, храбрый до безумия и благородный, как истинный французский мушкетёр.

Лучиана очнулась от воспоминаний и обнаружила, что в помещении разгорелся жаркий спор по поводу дальнейших действий.

— Я предлагаю подождать, — настойчиво бубнил Рон. — Лайнер через месяц отправится в сухие доки на ремонт, а значит, мы сможем спокойно, без спешки и ненужных свидетелей, покончить с нашими задачами.

— Через месяц? Месяц?! — взвился Маршал. — Да нас тут сожрут через месяц! Они плюнули нам в морду, а ты предлагаешь делать вид, что ничего не произошло, и игнорировать наши прямые обязанности ещё месяц?!

— Месяц — это слишком долго, — примиряюще начал Элефант, — мы не можем ждать месяц, однако вовсе не обязательно нападать в лоб, мы же можем обложить все выходы из четвёртого трюма и отлавливать их по одной, как на «Морском Драконе», помните?

Лучиана фыркнула про себя, сидеть в засаде — это было любимой тактикой лентяя Элефанта. Кошка понимала, что их командир слишком нетерпелив для подобного метода, да и мышей слишком много на этот раз. Он дал высказаться всем, но наверняка уже принял какое-то решение и поступит так, как ему диктуют его натура и богатый жизненный опыт.

— Так, заканчиваем дебаты! — металлическим голосом рявкнул Маршал. — Отделение, слушай мою команду!

Котики замолчали, подобрались и сели в одну линию, внимательно уставившись на него.

— Мы проведём немедленную и молниеносную зачистку четвёртого трюма. — Маршал начал чертить лапой на пыльном полу прямоугольники и стрелки и раздавать указания: — Начало операции — шестнадцать ноль-ноль. Рон и Лучиана бесшумно снимают караул и отходят к правому и левому иллюминаторам, перекрывая возможность отступления противника в соседние отсеки, Элефант врывается через главный люк и начинает зачистку, я поддерживаю его сзади, и в этот момент Ро и Лу начинают добивать с флангов. Задача ясна, отряд?

Отряд согласно заворчал, предвкушая нелёгкую, но интересную работёнку, но тут Лучиана поняла, что уже второй раз за последние пару минут слышит какие-то посторонние звуки из-за шпангоута. Гибкой серой молнией она бросилась на звук, вцепилась всеми когтями и зубами во что-то мягкое и тёплое и молниеносно вытащила это упирающееся существо на середину помещения. Все удивлённо смотрели на чёрного упитанного кота с белым пятном на груди. Кот с независимым видом пытался стряхнуть паутину с усов, однако Лучиана с шипением прижала его покрепче к полу.

— Шпионишь? — недобро осведомился Маршал, нервно подрагивая кончиком хвоста.

Глава восьмая,

в которой котектив попадает в лёгкий переплёт

Лучиана, словно пушистая гибкая тень, скользнула вокруг Ричи, прижатого к полу тремя парами крепких лап. После беглого осмотра хвостатого нарушителя она разочарованно мяукнула:

— Этот гражданский выглядит не опасней копчёной селёдки. Да слезьте вы уже с него!

«Маусхантеры» нехотя выпустили Ричи из своей хватки, но далеко не отошли, а расположились кружком, недовольно урча из темноты корабельного трюма. Котектив, не теряя ни секунды, принялся приводить в порядок шёрстку, пострадавшую во время неприятного инцидента. Маршал чуть подался вперед и, прищурив жёлтые глаза, презрительно оглядел задержанного:

— Ты что здесь ррразнюхивал на закрррытой террриторррии? Для вас, гррражданских, есть верхние палубы, вот и сидите там со своими «двуногими».

Такое пренебрежение обидело Ричи не на шутку, он даже почувствовал, как шерсть на загривке встаёт дыбом от недовольства. Что бы этот надутый котяра тут ни воображал, он, Ричи, не какой-нибудь одуревший от безделья отдыхающий, случайно залезший в трюм.

— Вообще-то, — он старался выглядеть максимально солидно и внушительно, — я занимаюсь расследованиями и в данный момент осматриваю корабль на предмет безопасности. Исследую помещения трюма.

Маршал пренебрежительно фыркнул и несколько раз резко махнул хвостом.

— На «Агиа Елени» работает команда прррофессиональных «маусхантеров». За безопасностью здесь следим мы, морррские котики, так что нечего тут исследовать. Мой тебе совет, гррражданский, беги в каюту к своему «двуногому» и исследуй там свою миску на предмет сухого корма. Ха-ха-ха!

Морской котик, довольный своей шуткой, даже несколько раз стукнул передней лапой по полу, мол, вот умора. Великан Элефант тоже потешался от души. Даже невозмутимый Рон хмыкнул пару раз. Но Ричи не привык просто так отступать перед всякими заносчивыми котами, даже если они котофицеры в группе отважных морских котиков. Да и ударить в грязь мордочкой перед загадочной поджарой кошкой, которая с интересом следила за разговором, гордость не позволяла. Он смело сделал шаг вперёд, навстречу Маршалу, и как ни в чем не бывало продолжил:

— Я тут услышал краем уха, что вы готовите боевую операцию, и решил, что могу пригодиться вам в этом опасном деле. Я не робкого десятка, и лишние лапы вам не помешают.

Но в ответ последовал лишь новый взрыв хохота, котики, к досаде Ричи, чуть не покатывались со смеху:

— Гррражданский, ты что-то перепутал, здесь проводится спецоперация, а не охота на воробышков. Это работа для прррофессионалов, и гррражданским здесь не место. Нам неохота возиться с тобой, беги скорее наверх, не то мышки хвостик отгрызут!

И Ричи оставалось только поплестись прочь, глухо урча от обиды. Ничего, он им ещё покажет, ещё посмотрим, кто мяукнет последним.

Элефант поглядел вслед странному незнакомцу и снова фыркнул со смеху:

— Вот ведь повезло нам с пассажирами, сплошные клоуны! Ха-ха!

Но в этот момент все кошки одновременно насторожились, Лучиана мгновенно запрыгнула на ящик с грузом и навострила уши — из соседнего отсека слышались возня и гадкий писк. Маршал взмахом хвоста отдал группе приказ собраться.

— Вперрред! Атакуем с разных сторон, согласно плану! — прошипел он командным голосом, и коты бесшумными тенями двинулись, каждый на свою позицию.

Ричи обернулся, привлечённый шумом, и замер, вглядываясь в темноту. Из отсека, куда направились котики, раздался дикий крысиный писк и визг, сопровождаемый грохотом падающих ящиков и победным кошачьим мяуканьем. Это здоровяк Элефант прорвался к тёмному иллюминатору и спихнул башню тяжёлых ящиков на копошившихся внизу крыс.

Остальные котики тоже не отставали, с трёх сторон отлавливая пытавшихся спастись бегством серых грызунов. Но вскоре у отважных котиков прибавилось противников. Ричи разглядел, как из-под поддона с мешками сплошным серым потоком полезли огромные боевые крысы, жившие в перекрытиях судна. Эти твари были каждая размером не меньше болонки и с длинными жёлтыми зубами. Рон и Маршал, опытные борцы с грызунами, чьи шкурки украшало множество шрамов, полученных в поединках с крысами и другими котами, смело выступили против грозного врага. Но численный перевес явно был на стороне серого войска. Осатанело пища, боевые крысы потеснили разрозненные силы «маусхантеров», и вскоре котектив услышал, как Маршал мяукает отступление.

Морские котики один за другим появились в отсеке и собрались кружком, тяжело дыша и вылизывая потрёпанные в передряге шкурки. Маршал отвлёкся от своей укушенной лапы и скомандовал:

— Перррегруппироваться! Мы сражались отважно, но пррротивник применил тяжёлую пехоту и вынудил нас совершить ммм… эээ…

— Бегство? — ехидно осведомилась Лучиана.

— Отставить! — возмутился Маршал. — Это было не бегство! Это было наступление назад! Нам просто нужно немного изменить тактику и снова идти на прорыв.

Лучиана хотела было возразить что-то, но в этот момент заметила Ричи, затаившегося между ящиков.

— А, гррражданский, снова вынюхиваешь что-то! Тебе же велели уносить лапы отсюда!

Маршал грозно сверкнул жёлтыми глазами и двинулся в сторону надоедливого чёрного кота. Но между ними неслышным мгновенным движением оказалась гибкая фигурка Лучианы. Кошка смерила замершего Ричи зелёным сияющим взглядом и неожиданно обратилась к нему, мелодично мурлыкая:

— Погоди уходить, гражданский. Может быть, от тебя и вправду будет толк. Хочешь показать, на что ты способен? Пошли с нами в следующий прорыв, или боишься, что хвост отгрызут?

Ричи, которого после такого вызова волна решимости захлестнула до самых кончиков ушей, стремительно выпрыгнул из темноты своего укрытия и грозно мяукнул:

— В прорыв… Что ж…

Морские котики за спиной у Лучианы возмущённо замяукали на разные лады, недовольные такой наглостью. В этот момент, привлечённые шумом, подали голос крысы. Они возмущённо пищали, лишившись возможности отомстить обидчикам, но покидать тёмную часть трюма не решались, скаля гадкие зубастые морды на границе света и тени. От этого жуткого зрелища вся решимость Ричи куда-то мигом испарилась. Он резко развернулся и, будто вспомнив о каком-то очень неотложном деле, резвой рысью поспешил к спасительному люку.

Лучиана смотрела ему вслед с таким видом, будто на неё вылили ведро холодной воды. Мордочка вытянулась, а в глазах читалось недоумение. Наконец она выдавила из себя:

— Куда же ты?!

— Я неожиданно вспомнил о своём расследовании, то есть исследовании, — мяукнул на бегу Ричи. — Я услышал странный звук, нужно срочно проверить.

Последние слова прозвучали уже из люка, в который он энергично запрыгнул. Лучиана, всё ещё растерянная, повернулась назад и увидела, что остальные морские котики валяются на полу от смеха.

— Странный звук он услышал! Наверное, это был звук, который он произвёл, делая под себя лужу! Ха-хах-хааа!

Элефант с трудом выдавливал из себя мяуканье в перерывах между судорогами хохота. Лучиана, опустив голову от досады, отошла в сторону. Мысли заставляли раздражённо морщиться нос. Как же так? Ведь этот чёрный кот внушал доверие, а в таких вещах она редко ошибается. И тут… Лучиана неожиданно услышала загадочный звук, очень нежный и печальный. Звук был похож на забытую песню кошки-матери или на тихий плач. Она обернулась назад и убедилась, что звук ей не почудился. Остальные котики тоже замерли, навострив уши.

Глава девятая,

в которой смеху противостоит танец

Рыжик дремал, досматривая яркие цветные сны. Шелест разноцветных кустов, залитых закатным красным и синим светом, клубок запахов, бликов и полутеней сворачивался перед ним в трубочку, и кот бежал ему навстречу, пока от клубка не остался один лучик света в пустоте. Через секунду мир опять развернулся перед ним в шуме моря, крике чаек, мерном покачивании корабля на волнах. Лёгкий бриз, бортовая качка, череда зелёных островков на горизонте.

Он ещё плыл круизом на Кипр, средиземноморское солнце всё так же неумолимо жарило, а эффект валерьянки начинал проходить. Рыжик моргнул сначала одним глазом, потом двумя, зажмурился, почувствовал неприятный кисловатый привкус во рту и снова открыл глаза. Он лежал на подоконнике каюты, его «двуногий», измученный качкой и красным креплёным, сопел, раскинувшись на кровати в неестественной позе. Его живот вздымался и опускался в такт качке.

Оценив обстановку, Рыжик пришёл к неутешительному выводу, а именно: он изнывает от невероятной скуки.

— А не прогуляться ли нам, мсье Рыжик? — промурчал он сам себе под нос и сам же ответил, глупо хихикая: — Давайте прогуляемся, мон шер…

После чего соскочил с подоконника, несколько неловко, то ли от качки, то ли от валерьяны и недавнего сна, пробрался на палубу, побрёл на корму и там занял наблюдательную позицию на полке с какими-то верёвками. Палубой ниже располагался бассейн, в котором плескались дети, вокруг на лежаках прожаривались взрослые и сновали официанты, умудрявшиеся не разливать разнообразные напитки, которые разносили пассажирам.

А за кормой бурлило рассекаемое кораблем море, и только где-то на горизонте зеленели маленькие греческие островки.

Этот праздник, с полуобнаженными на топчанах у бассейна, с шумом музыки и напитками, навеял рыжему образ греческой симпозии — древнегреческого пира. Его «двуногий» рассказывал об этом на каждой попойке: как древние греки собирались в трапезных и, возлежа, обменивались шутками и историями, юноши разбавляли густое ионийское вино и наполняли им чаши причудливых форм. Лилось вино, звучали и смех, и музыка, и песни в прохладных и загадочных средиземноморских сумерках. Гостей развлекали поэты с их звонкими лирами, танцоры и танцовщицы, вальяжные и высокомерные жрицы любви — гетеры в откровенных нарядах. И среди этой роскоши хитрые, остроумные, благородные, жадные, смелые, коварные, окосевшие, наивные бородатые греки плели бесконечную сеть интриг. Время от времени шум прерывался, когда кто-то, выпив лишнего, начинал буянить. Или когда поэту или музыканту удавалось привлечь внимание собравшихся. Или когда пара лицедеев, подобных Рыжику и его «двуногому», неожиданно откалывали смешной трюк, ну, или, что тоже случалось, надоедали достопочтенной публике неуместными шуточками настолько, что их вышвыривали вон, как нашкодивших котят. Впрочем, второе было Рыжику хорошо знакомо.

С тех пор как умерла жена «двуногого», в их жизни настала чёрная полоса, и дело не только в том, что в его рационе отварное мясо заменил сухой корм, а Галкин и вовсе перешёл на полуфабрикаты, «доширак» и портвейн. И не в том, что всё их скудное однокомнатное хозяйство приходило в состояние живописной разрухи и запустения. Чёрная полоса была, за редкими исключениями, тотальной. В творчестве дела обстояли не лучше. «Двуногий» просто помешался на народной комедии — теме кандидатской диссертации его покойной супруги. Галкин свято верил, что обязан воплотить её видение в реальность, и использовал для этого своего мурчащего спутника — Рыжика. А это значило, что не видеть ему больших ролей, как своих ушей. Прощай, Эсхил, да здравствует балаган, буффонада, травестия и прочий низкий жанр!

Но и это само по себе не проблема, кот может и потерпеть ради своего «двуногого». Но провал словно следовал за ними по пятам. Вместо смеха их номера вызывали непонимание и возмущение. Один раз на Арбате на них с «двуногим» накинулась толстая тётка, пытаясь сдать рыжего в питомник, а «двуногого» в полицию за жестокое обращение с животным.

— Это я-то животное? — хмыкнул про себя Рыжик. — Этот бегемот свою рожу-то видел?

В полиции они всё же побывали, но за то, что хвостатый артист чуть не выцарапал «защитнице» глаза.

В другой раз во время акробатических трюков на детском дне рождения Рыжик ненароком вцепился в люстру, а после сорвался с ней в обнимку в именинный торт, испортив праздник и реноме.

В цирк после нескольких просмотров их и вовсе перестали пускать: не зрелищно, говорят, не видно ничего, приходите с тиграми… И множество других, менее красочных провалов и провальчиков.

По правде сказать, приглашение на фестиваль в Греции было пока единственным светлым пятном в их безупречном списке поражений. Но он, уже немолодой кот, все же верил в успех, и именно сейчас впереди их ждал загадочный остов Кипр. И греки, потомки тех самых бородатых проходимцев из историй его «двуногого», которые любят смех, театр и вино, как, по правде сказать, и они с Галкиным. И тут, где между жарким солнцем и пьянящим вином, Дионисом и Аполлоном, трагичным и комичным, высоким и низким, тут, где смеялись и плакали сотни поколений греков, неужто не найдётся места одному в меру упитанному коту, с его в меру упитанным «двуногим», и их смешным и трогательным номером!

Рыжик настолько возбудился, что и сам не заметил, как соскочил на нижнюю палубу к бассейну и сразу оказался в центре внимания. «Двуногие» отвлеклись от своих дел, чтобы посмотреть на игривого толстого кота. «Это мой шанс!» — подумал он.

— Дамы и господа! — крикнул в толпу Рыжик. — Меня зовут Дионисий, и я — кот виноделия!

Толпа продолжала внимательно смотреть на прыгающего орущего кота.

— Я плыл к вам верхом на дельфине! Но дорога дальняя, и, проголодавшись, я его проглотил! — И, вытянувшись на самых кончиках лап, он завалился на спину, потрясая внушительным пузиком.

«Двуногие» залились гомерическим хохотом. «Наконец-то у меня получается!» — радовался кот, крутясь юлой, вытягиваясь и переворачиваясь, вызывая всё новые взрывы хохота. Как всё-таки жалко, что «двуногие» ни слова не понимают, думал он, продолжая рассказывать всем своим телом историю чудесных похождений.

Через некоторое время смех и аплодисменты всё же стали стихать, и Рыжик, потихоньку очнувшись от своего вакханального транса, мурлыкнул в знак благодарности, раскланялся и побрёл в тенёк под навес. Там он просидел какое-то время, отдыхая и осмысливая происходящее. Чем же отличалось его выступление тут от выступления где бы то ни было еще? Неужели публика здесь насколько другая? Или обстановка корабля всех меняет? Или волшебное греческое солнце? Рыжик не мог понять, но предвкушал нечто интригующее и захватывающее где-то там, за горизонтом.

И, словно вторя его мыслям, по палубе поплыла нежная мелодия. Кто-то затейливо играл на свирели. Эти переливчатые звуки трудно спутать с чем-то другим. Как заворожённый, Рыжик побежал на зов. Звуки доносились из каюты где-то на этой же палубе, но все двери были закрыты… Определить источник звука оказалось легко, но как же посмотреть, что там происходит? Коту-трюкачу нипочём препятствия! Он вспрыгнул на трубу, проходившую между иллюминатором и дверью, и, осторожно уцепившись за неё, взглянул в окошко.

Увиденное буквально ослепило его. В каюте под аккомпанемент «двуногой» танцевала эта прекрасная незнакомка, сведшая с ума всех представителей мужского пола на корабле, — Афина! Рыжик, не отрываясь, наблюдал за грациозными и изящными прыжками, взмахами лап, изгибами стройного поджарого кошачьего тела. Афина как будто взлетала, порхала, как птичка, по каюте, музыка словно подхватывала кошечку и несла её за собой по волнам, а корабельное покачивание добавляло ощущение полета. Воздушная, невесомая кошечка и такая же музыка! Рыжик не мог заставить себя отвести взгляд. Это был балет, настоящий кошачий балет, высокое искусство!

Рыжик буквально замер в неудобной позе у иллюминатора. На глазах выступили слёзы от восхищения и преклонения перед настоящим талантом. Он смахнул их лапой, но музыка уже затихла, а Афина грациозно вспрыгнула на койку своей «двуногой» и удобно устроилась там, отдыхая. Бросив на каюту прощальный взгляд, Рыжик слез со своего наблюдательного пункта. У него было такое ощущение, словно он увидел какое-то таинство, не предназначенное для таких простых котов, как он.

Глава десятая,

в которой Сиринга рождает Вселенную

В который раз Афина изогнулась, как связка сосисок, и многозначительно сверкнула глазами. В приоткрытой пасти сверкнули, как зубчики серебряной вилки, её резцы. На этот раз получилось идеально. Фотини закончила игру на свирели и убрала её в футляр.

Сегодня они репетировали особенно долго. Сначала «рождение хаоса» никак не удавалось передать сразу изящным и дерзким. И снова и снова извлекала упорная «двуногая» тонкие трели из драгоценной дудочки. Опять и опять Афина совершала скачки «лягушечкой», проползки «ужиком», кувырки «ёжиком», прыжки «заинькой» и стойки «петушком» — так её артистические движения прозвали мелкие детёныши «двуногих».

Пожалуй, с таким номером они в силах победить на фестивале. Там они изменят не только своё будущее, но и весь мир!

Волшебная всё-таки дудочка. Как её «двуногая» могла столько лет жить рядом с ней и не знать о том, какое сокровище лежит у неё на чердаке среди прочего хлама непонятного назначения, который, впрочем, следует тоже изучить повнимательнее — мало ли какие редкости таятся в застёгнутых чемоданах, коробках, сундучках и тубусах? Неужели она настолько была увлечена своей собственной печалью, что и думать забыла, кем был её дед — археолог с мировым именем, великий Константинос Христопулос, страстный исследователь греческих эпосов? Эту самую дудочку он нашёл на развалинах древнего театра, где выступал сам Еврипид. Ритуальная свирель, на которой — а всё указывает именно на это — играл сам Пан ещё до того, как его обманул Аполлон! Вот ведь потешный был чудак — вроде и «двуногий», а на лапах копыта! Настоящие, как у деревенских козликов. А ещё эти рожки! Но даже они не помешали Афине испытать к нему некоторое уважение и сочувствие. Мать Пана бросила его за то, что «двукопытец» родился, прямо скажем, не красавцем — одной бороды уже было достаточно для того, чтобы напугать кого угодно, а тут ещё эти ороговевшие пятки и рога! А отец Пана отнёс его в горы. Богов тех времён таким не удивишь, впрочем, полюбили они его не только за особенности внешнего вида, но и за душевное тепло и задор, с которыми крошка Пан развлекал всех жителей Олимпа. Однако, знатно повеселившись и развеяв всем и всякому тревоги праздностью, Пан очень сердился, если его тревожили во время отдыха, и мог наслать на неосторожного визитера панический страх или даже паралич. И будь ты нимфа или сатир, что вчера лихо отплясывали под дудку Пана «Яблочко» и «Джигу», — разбудив его, ты превращался в печёночную котлету с разумом застрявшего в мышеловке хомяка. Афина даже думала, что сиеста — отдых в жаркий знойный полдень — есть не что иное, как наследие Пана. Время, когда никто не выполняет шумных и тяжёлых работ, а просто позволяет себе отдохнуть. Когда спят леса, поля и города под палящим солнцем, а жители их укрываются в тени или у воды.

Так вот эту самую свирель — Афина была убеждена, что именно ее, — сделал сам Пан, что это — сама Сиринга. Так звали прекрасную нимфу, в которую влюбился такой неуклюжий, уродливый, неуравновешенный для многих Пан. Когда он после стольких дней терзаний и самобичевания решился к ней обратиться, она стремительно убежала от него. Глупая маленькая птичка! Добежав до реки, она попросила бога реки переправить её на другой берег, но тот отказал ей. Тогда она попросила превратить её в тростник, и бог реки согласился. Когда Пан, чувствующий свою вину за испуг прелестной Сиринги и проклиная себя за свою некрасивость, добрался до реки — сердце его словно оборвалось. Он бережно срезал тростник и сделал из него свирель, назвав её в честь своей любимой. Сиринга продолжила свою жизнь в нематериальной форме — она осталась навсегда прекраснейшими звуками, мелодиями и образами, трогавшими души тех, кто слышал пение свирели.

Именно эту красоту и услышала Афина, когда, обнюхивая пыльную дудочку, чихнула прямо в неё, и та издала очень слабый, но очень нежный звук. На этот звук отреагировала и «двуногая» — так свирель и нашлась…

Афина решила, что неплохо бы немного прогуляться, поэтому подала «двуногой» сигнал, торжественно прошествовала к корзинке и села в неё, высоко задрав нос. Фотини аккуратно убрала чехол со свирелью в чемодан на колесиках, подхватила корзинку и уверенным шагом вышла из каюты.

Конечно, обе они устали — репетировали слишком усердно и долго, но знать это никому не нужно. Когда «двуногая» устроилась в шезлонге у бассейна, Афина поводила головой по сторонам и заметила на палубе выше жирнющего рыжего кота. Интересно, а правда ли у рыжих нет души? Что такое душа? Интересно, а есть ли душа у другого субчика, который потоньше, сам чернее ночи, но с белой манишкой на груди? Зачем они оба на неё уставились? Афина неспешно отвела голову и наткнулась на ещё восемь горящих огоньков — целых четыре пары глаз уставились на неё из-под какой-то конструкции. Эти поклонники такие бесстыдные, подумала прекрасная Афина и покинула корзинку. Она решила немного подремать на коленях у своей утомлённой Фотини.

Глава одиннадцатая,

в которой солдат должен сражаться

Элефант частенько вспоминал свою прежнюю жизнь. Она была незамысловатой, но полной смысла. Чёткий распорядок. Несокрушимая надёжность. Честность и открытость. События текли плавно и неспешно. Как река Эльба, которая текла под самыми окнами его дома. Кот любил сидеть на балконе в предутренние часы. Вдыхать холодный влажный воздух. Слушать густые гудки пароходов. Разглядывать огни ночного города сквозь густой туман. А потом уходил к своему «двуногому». Тот к рассвету всегда скидывал одеяло и, замерзая, сворачивался брецелем. Элефант с тяжёлым вздохом ложился рядом и грел его.

Но такое случалось нечасто. Работа у «двуногого» была очень ответственной — начальник службы безопасности всего порта, самого большого во всей Германии и весьма беспокойного. То и дело затевали драки алкаши-англичане. Частенько ловили с поличным воров-румын. Немало бессонных ночей доставляли неулыбчивые контрабандисты-русские. Но самыми коварными и безжалостными были наркоторговцы из Албании и арабских стран. И только Большой Генрих мог управляться со всей этой «двуногой» сволочью, держать их в кулаке.

А львиную часть свободного времени «двуногий» отдавал тренировкам. Просто так ведь силачом не станешь, это великий труд. И Генрих, и Элефант себя не жалели. До седьмого пота, до дрожи в ногах. Конечно, все призы доставались «двуногому», ведь борьбы для котов пока ещё не придумали. Но Элефант и не думал сачковать. В настоящей мужской дружбе всего должно быть поровну, тяжёлой работы — тоже! И «двуногий» это ценил. Каждый раз, как становился чемпионом родного Гамбурга по грэпплингу, на подиум поднимался вместе с Элефантом.

В тот год они тренировались особенно рьяно. Генрих мечтал бросить вызов самому Фёдору Емельяненко. Ах, какая была бы схватка! Борьба двух гигантов! Элефант придумал для этого поединка особый приём и пару раз продемонстрировал его своему приятелю в схватке с другим котом, не менее огромным мэй-куном Шварцем: тейкдаун проходом в лапы, гард и удушение гильотиной! «Двуногий» был в восторге. «Теперь-то у меня появился шанс, — басом говорил он коту. — И всё благодаря тебе!» В большей похвале Элефант и не нуждался. Но великой мечте не суждено было сбыться.

Работы в один прекрасный момент навалилось невпроворот. «Двуногий» хмуро переговаривался по рации, чертил схемы, рвал нарисованное в мелкие клочья и чертил снова. И не расставался с большим чёрным пистолетом. На внезапный вызов он сорвался в третьем часу ночи. У Элефанта ёкнуло сердце. Он пушечным ядром вылетел с балкона и метнулся в прихожую. «Нет! Нет! Не уходи!» — орал кот в лицо глупому «двуногому». Он стоял на задних лапах, а передними обнимал две упрямые ноги, закрывая собою дверь: «Тебе нельзя сейчас идти! Я знаю! Послушай меня!» Но Генрих только мимолётно усмехнулся: «Эээ, старина, похоже, придётся тебя завтра отпустить на прогулку. Март на дворе. Я понимаю, чего ты хочешь». А затем поднял тяжёлого кота, как пушинку, отставил в сторону и вышел за порог.

В реанимацию Элефанта не пустили — септический, мол. И увидел кот своего «двуногого» только на похоронах. Друзья его выглядели жалко, женщины рыдали навзрыд, один лишь Элефант был подтянут — как на параде. Ушёл самый лучший «двуногий», его уже не вернёшь. Остаётся только быть достойным его памяти и продолжить его дело. Выцарапать глаза тем арабским мореходам. Гады! Ударили ножом в спину! Подлые трусы! Ни один наркоторговец отныне не пройдёт в Гамбург. Во имя Генриха!

Своё слово Элефант сдержал. Бывший заместитель Генриха стал начальником. Он пригласил кота своего друга на должность оперативника и не пожалел об этом. От зоркого глаза и чуткого носа бандиты ничего не могли спрятать. Сотни контейнеров с наркотой и взрывчаткой были найдены и уничтожены. В десятках задержаний Элефант принял личное участие. Его когтей и зубов отведали подонки со всего света. Тупые полицейские псы только недовольно ворчали: «Завели себе любимчика. Ишь, котяра наглый, все перспективные разработки захапал!» Но всё рано или поздно заканчивается. По выслуге лет Элефанта с почётом проводили на пенсию. Но тихо доживать свой век — это не по нему! Кот оставил старую квартиру с окнами на Эльбу и переселился на корабль. Работать «маусхантером».

Отставной служака пользовался бешеным спросом в торговом флоте. Стоило ему только ступить на борт, как крысы спешно сходили на берег. Кому не хватало ума, вскоре сталкивались с котом-силачом. В трюмах оглушительно гремел яростный мяв. Крысы одна за другой погибали. Когти. Зубы. Удушающие приёмы. Они — такие же контрабандисты-наркоторговцы. Враги. Во имя Генриха! Немало судов сменил Элефант, прежде чем оказался на «Агиа Елени».

Команда здесь подобралась — загляденье, «маусхантеры» до кончиков усов! Маршал — молодчина, для француза, естественно. Хороший стратег, грамотный тактик. У него нет боевого опыта, как у Элефанта, но это не беда, ещё наверстает. Рон — умница, к тому же быстрый и отважный. А Лучиана… На работе всякая романтика строго запрещена, иначе Элефант показал бы ей. Эта бешеная румынка не знает, как умеют ухаживать истинные немцы. Не устояла бы. Но эта тема закрыта. Профессионализм прежде всего, амуры подождут. Тем более сейчас. Первый провал за всю долгую карьеру! Позор на седины! Неужели это старость? Неужто сходить на берег? Как крысе. Нееет, врёшь! Мы ещё поборемся! Слишком много было побед, и они расслабились, дрогнули перед лицом сильного противника. Это не должно повториться. Да, крысы на редкость здоровенные, разжиревшие на обильной пассажирской кормёжке. Бесчестные воры! Эти серые свиньи здорово намяли бока тому пассажиру. То-то он удрал, поджав хвост. А ещё туда же — в «маусхантеры»!

Но отставить праздный трёп! Блестящей четвёрке пора планировать новую атаку. Маршал мудрствовал с различными схемами. Рон предлагал устроить засаду. А Элефант стоял за атаку в лоб, всесокрушающей лавиной, чтобы крысы своим правнукам рассказывали об этой битве с содроганием. Те, кто выживет. Элефант гремел стальным тевтонским мявом. Молодёжь в кои-то веки притихла. «Проняло вас, ребятки!» — удовлетворённо мурлыкнул про себя котище. Но долго наслаждаться своим ораторским мастерством ему не дали…

Прекрасные звуки плыли над морем. Нежные рулады, перещёлкивания и посвистывания, мелодичное мяуканье. Словно дюжина юных кошечек дружно воспевала красоту маленьких птичек, а пичуги вторили этому хору. Никто из четвёрки такого ранее не слышал, а старина Элефант даже рот распахнул, того и гляди ворона залетит! Рон сорвался с места и начал взбираться на смотровую вышку. За ним посыпались остальные. Необходимо было точно определить, откуда идут звуки. И-ден-ти-фи-ци-ро-вать!

Источник волшебства обнаружили быстро. Сквозь иллюминатор одной из кают видна была картина. Невероятная, чудесная. «Двуногая» играла на флейте, а рядом с ней кружилась эгейская кошка. На её платиновой шкурке вспыхивали пепельные пятна. Она без устали вращалась, подпрыгивала, кувыркалась. Это был бесконечный танец. Взлёты и падения. Смерть и воскрешение.

Элефант смотрел во все глаза. Перед его взором проносились сказочные картинки. Вот суровые волосатые боги создают мир. Вот возносится к небу исполинское древо. Вот мучается на нём один из богов. А после всем котам дарует мудрость. Вот среди елей и сосен колесница — то богиня Фрейя объезжает свои владения, свой Фолькванг. А мчат изящную повозку две огромные кошки. Как же они любят эту «двуногую»! А вот коварный и умный Локи бьётся со змеем. Ишь ты, морским! Ёрмунгандом его зовут. Он превращает здоровенного гада в кота! А здоровяк Тор силится поднять этого котика, да ничего не выходит. Эй, не надорвись смотри! А вот средь северных лесов рыщет гулон. Мать его была львица, а папаша — гиена вонючая. Зол зверь, рвёт всех в клочья. С таким лучше не сталкиваться. А вот татцельвурм — котодракон. Топочет мягкими лапками. Шипит и мяучит. Но с таким можно подружиться. Сердце чует, а оно врать не станет.

Одна за другой проносились легенды перед глазами Элефанта. Генрих много их читал и частенько вслух делился самыми лучшими местами со своим котом. Надо же, на какое волшебство способна память! Рассказать бы Генриху… Но тут мелькнули страшные картины последних дней мира. Рагнарёк, будь он неладен! Музыка стала тревожной. И вот уже плывут враги из загробного мира на корабле из ногтей мертвецов…

Элефант испуганно тряхнул головой, и наваждение мгновенно испарилось. Теперь он видел лишь то, что есть на самом деле. А была милая, очень милая кошечка. Настоящая красавица, полная изящества и грации. «Ей нужен защитник, — подумал вдруг Элефант. — Кто-то, кто сможет уберечь её от всех неприятностей этого мира. Кто не пожалеет ничего, даже собственной жизни. И кто сможет подарить ей ласку. От самого сердца! Афина… Божественное имя!» И тут же устыдился собственных мыслей. Здесь не то, что с Лучианой. Они не коллеги, нет, но всё равно нельзя! Нельзя лишаться разума! Нельзя забывать о долге! Солдат обязан воевать. До победного конца. Во имя Генриха!

Глава двенадцатая,

в которой размышления снова ни к чему не приводят

Если бы какому-нибудь «двуногому» был дарован талант читать кошачьи мысли, то, заглянув, хотя бы мельком, в мысли морского котика Рона, тот точно вспомнил бы расхожее у «двуногих» выражение про чертей и омут. А коты и кошки без всякой телепатии понимали, что к чему, просто заглянув в его глубокие изумрудные глаза и увидев на их дне пляшущие огненные искорки. Даже рваные в бесконечных боях уши, угрюмость и немногословность этого мрачного кота не могли испортить впечатление от его благородной осанки.

Обычно за его молчанием скрывались либо философские раздумья, либо воспоминания о его жизни до того, как он оказался на «Агиа Елени». Но воспоминания тоже наталкивали на нерешённые вопросы его кошачьего бытия.

«Кто я на самом деле? Когда вспоминаю прошлое, всё, что я вижу, это бесконечные поединки, оскаленные крысиные морды и кровь. Я — «маусхантер», от кончика носа до кончика моего прокусанного хвоста. Но ради чего? Ради «двуногих» с их глупой привычкой хранить еды во много раз больше, чем можно съесть? Ради того, чтобы защищать существа, которые глупее месячного котенка? Как можно служить таким? Как можно вообще кому-то служить? Получается, он не лучше какой-нибудь безмозглой собаки».

Хотя вот его «двуногий» служил другим всю жизнь, а он точно был поумнее любой собаки, да и многих «двуногих» тоже. И крыс не боялся. Он служил в военном сопровождении морских грузов. Частенько, когда заканчивалась вахта, Рон и «двуногий» вылезали на верхнюю палубу — нюхать свежий солёный ветер, морщить носы и жмурить глаза на заходящее солнце. Моряк курил свою трубку, осторожно гладил кота между ушей и задумчиво говорил:

— Вот всё моё богатство — солёное море да синее небо, и ты ещё, крысолов ушастый. Таким, как мы, ничего другого и не надо. На суше нас никто не ждёт. А пока не перевелись мыши в трюме и табачок у меня в кисете, лучшего дома, чем эта посудина, нам не сыскать.

Рон смотрел на «двуногого» и кошачьим своим чутьём безошибочно чувствовал тоску, которую тот прятал от всех и даже от самого себя. Это вызывало у него тяжёлые и сложные мысли, не свойственные котам:

«Вот моряк, очень умный, для «двуногого», конечно, а тоскует целыми днями, потому что не знает, что от своей «двуногой» жизни хочет получить. А я? Что у меня есть и что мне нужно? Кошки? Блестящий ошейник и миска, всегда полная корма, мягкая подстилка?» — Рон даже презрительно фыркнул от такой мысли. Нет, за это всё он не даст и селёдочного хвостика. Уж лучше самый мокрый шторм, чем такое унижение для свободного кота!

Вместе с «двуногим» они плавали по всему миру, охраняя различные грузы. Доводилось конвоировать и всякие военные железяки, пахнущие едким порохом и машинным маслом, и медикаменты, к которым лучше вообще близко не подходить, если не хочешь чихать весь вечер от сводящих с ума запахов.

Рон многое повидал, и ласковое солнышко Бразилии, под которым не раз грел пушистые бока, и промозглую сырость пропахших селёдкой северных морей. Так было, пока однажды около бесприютных берегов, которые «двуногие» называли между собой Сомали и боязливо переглядывались, они не получили сигнал бедствия. О помощи просило небольшое рыболовецкое судно, безжизненно замершее ближе к побережью. Сообщение гласило, что на судне тяжело больной, а двигатель вышел из строя.

Когда судно Рона отправило к рыболовам спасательную экспедицию на одной из шлюпок, моряки попали в ловушку. Их взяли в заложники затаившиеся на судне пираты, а с берега уже спешили другие пиратские лодки, набитые размахивающими оружием «двуногими». Уже через несколько минут худые темнокожие пираты лезли на корабль со всех сторон. Несмотря на отчаянное сопротивление команды (в котором Рон тоже поучаствовал, располосовав когтями лицо одному из морских разбойников, желтозубому и с красными воспалёнными глазами, вылитая корабельная крыса), оставшихся в живых защитников корабля вынудили отступить на капитанский мостик, после чего окружили и взяли в плен.

В числе пленников оказался и «двуногий» Рона. Начались долгие недели плена. В ожидании выкупа пираты заперли моряков в маленькой душной комнатушке в глубине трюма. Они частенько забывали приносить еду и воду заключённым. Так прошёл почти месяц, прежде чем у команды появился шанс бежать. В один из дней пленники подслушали разговор своих тюремщиков и выяснили, что основная часть пиратов отправилась на берег в лодках, нагруженных награбленным грузом, а от оставшихся сильно пахнет едким вонючим напитком, который так обожают «двуногие». Пленные матросы, договорившись, разыграли фальшивую драку, а когда пираты прибежали на шум, набросились на них и обезоружили, отправив за борт остальных охранников, которые по большей части плохо соображали, добравшись до капитанских запасов валерьянки. Моряки, ликуя, направили корабль прочь от недружелюбного берега, а Рон с наслаждением вновь жмурился на солнышко, расположившись на верхней палубе.

Но радость была недолгой. Пираты немедля пустились в погоню за уходящей добычей и, хотя их резиновые лодки не могли преследовать судно в открытом море, хорошенько обстреляли уходящий корабль. Один выстрел из гранатомёта попал точно в цель, прямо в бак с топливом. Судно охватил пожар. «Двуногий» Рона сражался с пламенем в первых рядах и пострадал от огня сильнее остальных. Кот мог лишь с отчаянием наблюдать, как его, обгоревшего, выносят из пожара товарищи, помочь он был не в состоянии — огонь и вода, особенно когда они вместе, стихии совсем не кошачьи.

«Двуногий» выжил, но после ужасного пожара потерял руку и в море ходить уже не мог. Большая часть кожи обгорела, так что он стал похож на печёный картофель. Жизнь свою без флота он не представлял, поэтому его перевели в морской архив, который находился в порту крупного города на Средиземном море. Там старый моряк перебирал пыльные манускрипты, копался в тесных картотеках и подолгу курил свою трубку, предаваясь воспоминаниям. А по ночам прогуливался по пустынному порту, с тоской разглядывая отбывающие корабли, на которых ему уже не суждено поплыть.

Как это ни странно, Рон, проявив удивительную для кота преданность «двуногому», отправился в архив вместе с ним. Кот был любимцем команды и мог остаться на борту судна по одному взмаху своего хвоста, но предпочёл сойти на берег вместе со старым моряком. Моряк удивился, и на лице его, впервые после пожара, мелькнуло нечто похожее на радость:

— Что ж, хоть и нет у меня больше ни моря, ни неба, зато ты со мной остался, крысолов ушастый, всё моё богатство, — и привычно погладил Рона между ушей.

В архиве Рон быстро нашёл себе занятие. Ещё на корабле он был грозой крыс и мышей, населявших трюм, а древние подвалы библиотеки в плане изобилия грызунов были ничуть не хуже. Там он и познакомился с командой «маусхантеров». Это была банда отчаянных забияк, которые бесстрашно спускались в катакомбы под зданием архива и вступали там в сражение с полчищами лютых портовых крыс. Узнав историю Рона и увидев в нём родственную отважную душу, «маусхантеры» пригласили его в команду обучаться профессии и овладевать опасным искусством охоты на грызунов.

Шли месяцы. Старые раны не давали покоя «двуногому», и всё чаще ему приходилось отправляться в дурманяще пахнувшую лекарствами больницу, пока однажды он не остался там навсегда. В библиотеке одинокому Рону стало совсем тоскливо, и даже книги, которые он читал, не радовали, а наоборот, душили, словно петля живодёра. Он стал мрачным и всё больше молчал, проводя время в самоубийственных рейдах в глубины портовых подземелий, или в одиночестве прогуливаясь по набережной, разглядывая корабли. В один из дней одинокого кота посетила странная мысль:

«Теперь я сам стал как «двуногий». Хожу, тоскую целыми днями и не знаю, что мне от жизни моей кошачьей надо. Какая чушь! По крайней мере, одно я знаю точно — я хочу вычистить всю книжную пыль из шёрстки и никогда больше не возвращаться в этот подвал!»

Он понял, что скучает по морской жизни. Размеренное движение палубы, запах рыбы, крики чаек, даже гадкая морская сырость, всё это напоминало ему о прежних деньках, будоража загадочную кошачью душу. В один из дней Рон вышел на пирс с твёрдой решимостью сесть на первый попавшийся ему корабль. На суше он чувствовал себя лишним, как рыбий хвостик в миске с молоком, а в море было привычней, да и мыши в трюмах авось не перевелись. Так Рон попал на «Агиа Елени» и стал одним из команды морских котиков.

Сейчас он, как и вся остальная команда, растопырив уши, смотрел вслед «двуногой» и той волшебной танцовщице. Той, которая дополнила волшебный звук волшебным движением, переворошила, будто шаловливой лапкой, осеннюю листву, души бывалых «маусхантеров» и теперь уходила, равнодушно поводя хвостом.

Рон знавал много разных кошек, но эта тронула его, подло царапнула коготком по уязвимому месту. Красивая кошка, но… Кого он обманывает! Кому нужен мрачный балбес с рваными ушами, который только и умеет, что душить крыс. Все воротят от него нос и отходят в сторону, стоит лишь познакомиться чуть поближе. Это странно. Чем он заслужил такое отношение? Хотя так ли это важно теперь?..

Глава тринадцатая,

в которой Маршал начинает марш

«Чарующий звук!» — что за чушь? Вот уж никогда не подумал бы, что вой дудки может внести такую смуту в кошачий отряд. Глупые напарники всё ещё сидят, как идиоты, блаженно прислушиваясь к давно затихшим звукам.

— Отделение, подъём! — Раз уж они, как слепые котята, сами не способны ни на что, надо их встряхнуть! Пора довести операцию до конца, а не пялиться на ужимки глупой эгейской пуховки! Певички, танцовщицы — всё это отвлекающие факторы! — Даю вам полчаса, чтобы привести в порядок головы! Ещё немного — и вы друг друга вместо крыс пожрете.

Команда наконец немного пришла в себя, три пары глаз внимательно смотрели на своего командира.

— Видимо, Элефант прав, — продолжал Маршал, — зря мы рассредоточили силы. Попробуем пойти единым фронтом. Нанесём мощный удар по укреплениям крыс и отступим. Затем подойдём с фланга и поступим так же. Удар — и отступление, удар — отступление. С разных флангов, но мощно и быстро. Это деморализует противника. А теперь — брысь! Сбор здесь через два часа.

«Маусхантеров» не надо было просить дважды — всё же элитное подразделение! Они разбежались кто куда, и Маршал остался в гордом одиночестве. Сначала он привёл в порядок шерсть, а потом бесцельно побрёл по кораблю. Скучно. Кругом плещется вода, игрушечные разгромы игрушечных крысиных армий… Всё это так нелепо, котячий сад какой-то!

Эх, Пуля, разве мог ты представить, что боевой товарищ, бесстрашно шедший с тобой на самые опасные дела, будет охотиться на крыс и мышей, будто он простой деревенский увалень.

Маршал запрыгнул на крышу рубки и сверху окинул взглядом палубу. «Двуногие» слонялись туда-сюда, говорили о ерунде, совершали глупые поступки. Тупицы! Как жаль, что нет рядом Жака.

Жак Касьон, по кличке Пуля, — самый лучший из «двуногих», по-настоящему бесстрашный и дерзкий грабитель, он был известен всей Франции. Когда его подставили сослуживцы из Группы вмешательства Национальной жандармерии — самого элитного антитеррористического подразделения Франции, он бежал из-под стражи и принялся мстить.

Сколько лет они вместе вскрывали сейфы и совершали налёты на банки и казино! Будучи умнее прочих «двуногих», Пуля успевал совершить свои нападения и скрыться прежде, чем кто-то что-то успевал понять. При этом он по-настоящему любил Маршала.

Кот опустил массивную голову на лапы и загрустил.

«Если бы я был собакой, я завыл бы на весь корабль, — думал он, — может, стало бы не так тоскливо среди всего этого сброда, и мыши, скребущие там, за широкой грудной клеткой, наконец-то сдохли бы».

Это было в Берне. Касьон сумел ограбить национальный банк, взломать «вечный» сейф и вынести очень много бумажек, которые так ценят «двуногие». На пустом полу хранилища остался лишь издевательский рисунок — лохматый оранжевый кот, выставивший вперед средний палец. Какая блоха укусила Жака и заставила так поиздеваться над полицией? Но именно после этой выходки его объявили врагом государства и назначили за его голову цену в миллион евро. Они вынуждены были бежать. Вместе. Маршал смутно помнил судорожные сборы, холодные воды Ла-Манша, куда его швырнул Жак, спасая от пуль полиции. Они чуть не погибли в той перестрелке, но всё же выкарабкались. Взломщик выдернул боевого друга из воды. Кот помнил ловкие пальцы, которые тормошили, гладили и щекотали, пока он не прочихался и не пришёл в себя. Они покинули Францию, унося в сердце запах лавандовых полей, больших денег и пороха.

— Храбрый кот помогал мне продумывать самые сложные операции и выручал в сложных ситуациях, — говаривал Жак своим сообщникам. — Как я уйду без него?

Они вместе устроились на корабль. «Двуногий» — младший матросом, а кот — «маусхантером». Это было довольно спокойное и сытное время. Небольшое грузовое судёнышко не привлекало внимания пиратов и неспешно двигалось по заданному маршруту: Алжир — Тунис — Триполи — Каир и обратно. Но однажды ночью прохладные воды Средиземного моря вновь приняли кота в свои объятия. Кто-то что-то сказал, кто-то кого-то узнал, и на палубе началась жуткая заваруха. Миллион евро — достаточная цена, чтобы лучшие друзья открыли охоту, что уж говорить о полунищих ливийских моряках. Спасла компаньонов банальная жадность. Пока матросы избавлялись от конкурентов, Пуля и Маршал уже плыли в темноте в неизвестность. Им снова повезло. Уже утром вдали показался берег Алжира. Там они поступили во французский легион. На войне, как известно, имён не спрашивают, поэтому страх преследования немного отошёл. Потянулись будни, наполненные по́том, чужой кровью, порохом и опасностью. Но это был чудесный запах! Маршал ни на что не променял бы эти дни. Жак Касьон словно заново родился, с какой-то радостной бесшабашностью бросался в бой и всегда возвращался невредимым.

Но однажды его принесли на носилках. Без головы. Мина, мышь её загрызи! Он подорвался на мине, и Маршал остался один.

Буквально в этот же страшный день на базе французского легиона взорвался фугас, выпущенный прямо из-под стен укрепления мусульманским смертником. Этот снаряд упал в пустующий на тот момент склад, и жертв удалось избежать. Но на следующий день атаку повторили, и дальше, как в дурацком, но совсем не смешном фильме, террористы лезли и лезли каждый день, преподнося новые сюрпризы, причём все более и более кровавые. Мусульмане будто обезумели — хорошо снаряжённые боевики устраивали засады и поливали минометным огнем отряды легиона, толпы грязно одетых людей штурмовали стены базы, практически каждую неделю гремели взрывы. Лазареты не справлялись с наплывом раненых, убитых не успевали хоронить. В этой кутерьме не было времени даже для того, чтобы оплакать «двуногого».

Во время очередного налёта все разбежались кто куда. Маршал едва успел унести ноги. Не одну кошачью жизнь оставил он в том огненном аду. База была стерта с лица земли.

Просто чудом он сумел попутным караваном добраться до порта и устроился там морским котиком на один из военных кораблей Франции.

Маршал зажмурился, вспоминая, как всего за несколько лет он сумел стремительно взлететь по военной карьерной лестнице. Как из непримечательного новобранца превратился в прожжённого морского кота, которому не страшны никакие задачи. Он бывал и в горячих точках, охранял от пиратских крыс особо секретные правительственные разработки, дрался в портовых кабаках с матерыми прибрежными псами. За несколько лет ему удалось завоевать невероятный авторитет. Он нигде не задерживался надолго. Менял корабли и искал интересные задания и проекты. Сейчас он должен был бороздить просторы Атлантики, но в управлении перепутали бумаги, а выяснилось это только перед самой отправкой.

Маршал аж зарычал, как от зубной боли. Сухопутные крысы, а не кошки составляли эти табели!

«И угораздило меня вляпаться в самый дурацкий рейс из всех, которые можно было сочинить!» — ворчал про себя кот. Во-первых, большинство гражданских, которых они вели, должны были участвовать в каком-то дурацком театральном фестивале, поэтому все они были немного чокнутыми, даже со скидкой на «двуногость».

И сам корабль… Ха-ха! Эти болваны называют его кораблем! Любой морской котёнок скажет, что кораблями называются только военные плавсредства. А эта «Агиа» — судно! Раньше было грузовым, но из-за кризиса его слегка переделали, и вот уже вместо блеющих четвероногих баранов, горластых куриц и мешков зерна по палубе бродили «двуногие» бараны, курицы, и везде, где только можно, стояли когтеточки, которые у «двуногих» назывались шезлонгами. Груз тоже был, но он хранился в трюмах. И вот эта раздвоенность миссии вносила ужасную неразбериху в спокойную службу Маршала. Что уж говорить о других морских котиках, с менее устойчивой психикой, не считая Луча… И ещё эта порхающая над палубой дымка… эгейская кошка… такие изгибы не снились даже редакторам «Катстлера» — журнала для настоящих котов. Если бы эта кошка возникла в те годы, когда он бродил по лавандовым полям Прованса…

Маршал аж поперхнулся, сообразив, что думает о кошке, танцевавшей под флейту. Он зашипел и ударил себя лапой по морде… Но необыкновенное видение осталось где-то там, глубоко внутри. Маршал тряхнул головой, отгоняя его от себя. Кажется, на этот раз удалось.

— Стареешь, бродяга, — печально усмехнулся он в усы и бесшумно нырнул в прохладу трюма.

Глава четырнадцатая,

в которой в очередной раз становится понятно, от кого исходят все несчастья

Корабельная жизнь нравилась Афине всё больше — свежий морской бриз, играющий с шёрсткой, прекрасные новые запахи, огромная неисследованная территория, незнакомые морды (некоторые из них весьма любопытно выглядели), да и Фотини, опять же, развлечётся новыми знакомствами. Не то чтобы они обе страдали от недостатка внимания на берегу, но ведь всегда полезно встряхнуться и сменить обстановку.

Такие ленивые мысли гоняла в голове кошка, пока они с «двуногой» вышагивали по верхней палубе, любуясь бирюзовыми просторами и слушая крики чаек. Попутно Афина то одним, то другим глазом посматривала по сторонам и наслаждалась явным фурором, который произвело их появление — вон того рыжего котяру сейчас инфаркт схватит, не иначе, а его хозяин так потешно округлил глаза, что они стали больше оправы очков, ха-ха! Кто тут ещё у нас?

М-м-м, а вот эти ребята будут поинтересней рыжего — какая стать, какие мышцы, сколько шрамов и какой внушительный вид! Афина невольно затрепетала, почувствовав опасность и силу, исходящую от группы корабельных «маусхантеров». Она уже слышала, что их командира с благородной осанкой и проседью в холке зовут Маршал и он француз, мелковатого, но тоже весьма неплохо сложенного красавчика с порванным ухом зовут Роном, а самого огромного среди них — Элефантом, и эта кличка ему весьма подходит: более гигантского кота вообще сложно представить, даже в мартовских фантазиях. Но быстро справилась со своей бурной фантазией и, приняв ещё более гордый и недоступный вид, поспешно отвернулась в другую сторону.

И тут же натолкнулась взглядом на чёрного упитанного крепыша с белым пятном на груди. Его звали Ричи, как она слышала от кого-то ранее, и он привлёк её внимание своими умными глазами, неожиданно проницательными и тёплыми для такого рыхлого тельца. К тому же, судя по слухам, он служил котективом и распутывал весьма запутанные дела кошачьих и «двуногих». Всё это придавало ему таинственный ореол и привлекательность в глазах Афины. Однако сейчас этот Ричи (вот наглец!) вообще не смотрел в их сторону, а сидел, демонстративно отвернувшись. Кошка тут же мысленно записала его в свои смертельные враги и в объект для соблазнения «номер один». В списке объектов для соблазнения этот чёрный негодяй даже потеснил с первого места огромного морского котика Элефанта. В отличие от своего непутёвого кота Ричин «двуногий» исправно пялился на Фотини, даже не скрывая свою заинтересованность солнечными очками, сигаретным дымом или газетой, что слегка остудило гнев вспыльчивой, но отходчивой Афины. У них всё получится, не может не получиться. Они вскружат всем голову, покажут своё волшебное шоу и исчезнут без следа, как летний шторм, налетевший на остров перед закатом.

Что касается правил поведения с «двуногими» самцами, то Афина приложила здесь немало труда к воспитанию и дрессировке Фотини и добилась нужного эффекта: «двуногая» наконец-то поняла, что самое правильное отношение к самцам — это обращаться с ними, как с новой плюшевой мышкой, и играть, пока не надоест, а после без сожаления выбрасывать. Ну, и полезно иметь парочку самцов-друзей поблизости, чтобы было кому помочь передвинуть переноску или шкаф, вытрясти ковер или подстилку и проучить соседского мейн-куна, обожравшегося валерьянки. Увы, ни на что другое самцы больше не годились. Семейная жизнь с котятами и прочей суетой совершенно не для них, считала Афина и с шипением и тумаками легко выставляла за дверь очередного полосатого ухажёра, а совершенно солидарная с ней в вопросе потомства Фотини переставала брать трубку телефона примерно на вторую неделю после знакомства.

Когда дамы надышались, проголодались и даже почувствовали некоторое головокружение от обилия свежего воздуха, то одновременно повернули в сторону своей уютной каюты. Фотини шла своей специальной походкой «я-королева-вашего-лайнера-поклоняйтесь-мне-но-только-издали», а Афина сопровождала её со своим коронным видом «я-принимаю-подношения-исключительно-мраморной-телятиной». По дороге Афина успела даже обнюхать и поприветствовать единственную самку из отряда «морских котиков» — та оказалась весьма общительной кошечкой, с лёгким португальским акцентом и странной кличкой «Лучиана». «Это из румынского», — пояснила новая приятельница в ответ на вопросительный взгляд Афины. Они легко обсудили погоду, толщину корабельного кока, качество и количество форели, подаваемой на ужин, и прочие такие вещи, которые приемлемо обсуждать двум хорошо воспитанным кошкам при первой встрече.

Афина даже почувствовала, что ещё чуть-чуть, и они могли бы перейти к обсуждению более интересных вещей, таких как гигант Элефант или симпатяга Рон, но решила всё же не форсировать события, всё равно они ещё обязательно встретятся здесь и обо всём поболтают. Кошки распрощались, и Афина, вся в мыслях о будущих приключениях, потрусила догонять свою подопечную. Фотини тем временем насмешливо принимала комплименты укладывающихся в штабеля «двуногих», начиная мечтать о вечернем какао, тёплом пледе и тёплой кошке на коленях и слегка раздражаясь на этих напыщенных болванов, распускающих свои павлиньи перья. Всё одно и то же, они всегда похожи и несут один и тот же вздор, какая скука! Фотини обнаружила, что кошка наконец-то догнала её, и прибавила ходу, не обращая внимания на поток прощальных любезностей и приглашений на ужин, которые неслись им вслед. Притворяться глухой, когда это удобно, она прекрасно научилась у своей кошки.

Пока Фотини возилась с ключом, который отчего-то никак не хотел отпирать дверь, Афина решила поточить когти о чудесную плотную портьеру. А когда наконец оставила портьеру в покое и вошла в каюту, то обнаружила «двуногую», сидевшую с огромными перепуганными глазами, полными слёз. «Это ещё что за новости?» — обеспокоенно подумала Афина и запрыгнула на колени Фотини. Потянулась по привычке лизнуть в нос, но «двуногая» увернулась, крепко обняла кошку и горестно прошептала в мохнатое ухо:

— Я нигде не могу найти свирель. Она пропала!

Глава пятнадцатая,

в которой спектакль начинается

Никак не выходил из мохнатой головы котектива завораживающий и утончённый танец, исполненный платиновой красавицей. В глазах словно отпечатались кошачьи движения, а хор крошечных канареек свистел в голове мелодию звенящего серебряными мисочками притяжения. Надо же, никогда бы не подумал, что огромные неуклюжие «двуногие» способны так органично вписаться в столь возвышенный и талантливый номер!

Поэтому, когда, по его подсчётам, из заветной каюты должна была снова зазвучать чудесная музыка, под которую несравненная красотка будет оттачивать ювелирные прыжки и легчайшие приземления, Ричи, словно случайно, стал прогуливаться мимо закрытой двери. Однако внутри было на удивление тихо. Он мог слышать даже колыхание своих собственных усов при каждом вдохе и выдохе. Такая пронзительная тишина обычно предшествовала гремящим событиям. Затишье перед штормом?

Так и оказалось. Из каюты вдруг раздался отчаянный крик «двуногой», и плачущим эхом ему отозвалось печальное мяуканье красавицы Афины. Гром и молнии! Котектив едва не подпрыгнул на месте — от судьбы не уйдёшь! Его помощь здесь явно пригодится. И если не придётся врываться в отчаянные и стремительные разборки с реальной угрозой, то, видимо, придётся опять становиться на путь дедукции, логики и проницательности — и кто, как не он, возьмёт в свои шерстяные лапы ситуацию, чтобы распутать запутанный клубок?

Он ещё и знать не знал, что случилось, но уже решился броситься на помощь. Правда, как? Каюта была закрыта, а иллюминатор находился слишком высоко. Наконец дверь заскрипела, и в щели показалась милейшая, но заплаканная мордочка эгейской красавицы, а через пару минут кошка и сама выбежала на палубу. Она едва успела переступить порог, а котектив уже был тут как тут. Он очень старался попасться ей на пути первым. К счастью, морские котики спустились в трюм, где собирались продолжить свою операцию, а рыжий толстяк кувыркался где-то вдалеке. На чёрных ресничках кошки сверкали слезинки, которые она спешно утёрла изящной лапкой.

— Добрый день. Могу ли я быть вам полезным? — очень уверенно и лаконично осведомился котектив, напустив на себя строгий, но сопереживательный вид.

Афина окинула кота отвлечённым взглядом, скользнула глазами по палубе, затем вновь перевела его на Ричарда и прошептала:

— Да, я думаю… Это ведь вы? Вы тогда на палубе говорили, что расследуете кошачьи преступления? Мне кажется, вы упоминали, будто являетесь котективом? Если не шутили, конечно, вы же не шутили? Вы действительно расследовали?

— Случалось… — скромно ответил Ричард.

— Дудочка! Похищена! У нас исчезла наша сиринга! — затараторила Афина, которой никогда прежде не была свойственна такая поспешность и несобранность. — Всё пропало, понимаете? Смысл исчез! Средство потеряно! Всё было совершенно напрасным!!!

— Давайте по порядку, переведите дух! — В таких обрывках сведений он пока не услышал ничего такого, за что можно зацепиться своим острым, как край консервной банки, умом.

— Сиринга! Флейта! Дудочка!

— Дудочка. Я так понимаю, у вас дудочка потерялась?

— Нет же! её украли! Вы же не думаете, о великая котомать, что мы могли её потерять?

— Я вовсе так не думаю, что вы! Дудочка ценная?

— Очень ценная. Она — наше всё! Это свирель! Драгоценнейшая древняя сиринга!

Ричард посерьёзнел. Дело принимало нешуточный оборот.

— Я понимаю. Давайте о ценности чуть позже. Когда и при каких обстоятельствах вы видели пропажу последний раз?

Афина сосредоточилась и стала говорить осмысленно, кратко и по делу:

— После выступления мы вернулись в номер. «Двуногая» достала чемодан из-под кровати и положила инструмент в футляр, а футляр — на самое дно, прикрыв сверху своими вещами. Она всегда так делает. Затем закрыла чемодан и вновь задвинула его глубоко под кровать.

— Вариант, что она положила свирель в другое место, исключён, я правильно понимаю?

— Совершенно исключен. Но даже если и так — прямо сейчас она всё переставляет и перекладывает, перетряхивает все свои вещи вновь и вновь. Я сама проверила каждый из её тряпочных заменителей шерсти, каждую обувку, шляпы, платья, блузки, косметички, прощупала наволочки и просмотрела все углы в каюте. Свирели нет!

— А какие-то посторонние детали ваше внимание не привлекли?

— К сожалению, прежде чем мы поняли, что дудочка исчезла, Фотини всё обыскала. Теперь там такой несусветный бардак, что я не уверена в целесообразности выискивать следы беспорядка. Хаос! Чистейший хаос!

Афина внимательно посмотрела на Ричарда, отчего он немного смутился. Ей негде больше искать поддержку, понял он и почувствовал, что это его кошачий долг — сделать всё, что в его сильных мужских лапах, но найти злодеев.

— Я убеждена, это кто-то из котов с этого проклятого Посейдоном судна! О, что же нам теперь делать?

— Позволите мне заглянуть в вашу каюту?

Афина застыла в нерешительности. Толстый кот и сам мог оказаться похитителем. Иначе как он так быстро оказался так близко к месту преступления? С другой стороны, помощи ждать больше неоткуда. Да и терять уже нечего — самое главное сокровище украдено, а странноватый, слегка неотёсанный, на её притязательный взгляд, кот был рядом. Пожалуй, ничего более страшного, чем уже произошло, сегодня вряд ли случится.

— Идёмте, я больше не знаю, на чью помощь могу сейчас рассчитывать. Если вы действительно тот, кем себя называете, почему бы и нет.

— Может быть, нам удастся найти ещё какие-то улики!

Коты стремительно вошли в каюту, а где-то вдалеке печально вздохнул рыжий толстяк. Надо же, такая неприступная эгейская красотка и так скоро сдалась этому не самому шикарному на судне «чернышу», уже впустила его к себе. Небось намурлыкает ему колыбельную…

В каюте действительно царил ужасный беспорядок. Если у Ричарда и была надежда найти какие-то следы пребывания злоумышленников, она рассеялась быстрее, чем аромат жареных на гриле колбасок в открытом море. Тут и там валялись вещи, обувь, какие-то шарфики, ноты, журналы. Отчаявшаяся «двуногая» тихо всхлипывала на матрасе, вдруг вскакивала с места и вновь начинала перебирать вещи.

Кот осторожно походил между разбросанных вещей, аккуратно подвигал их лапой, обнюхал дверной проём, осмотрел пространство под кроватью. Затем тщательно осмотрел чемодан. Сам по себе он вряд ли открылся, к тому же вокруг замочков котектив обнаружил глубокие царапины — по четыре уверенных рва от кошачьих когтей у каждого из закрывающих механизмов. Значит, лапа была очень сильной — такие отчётливые рвы не могла оставить какая-нибудь сопливая киска. Да и крышка у чемодана увесистая, поднять её даже ему удалось не с первого раза.

После тщательного осмотра чемодана Ричард направился к иллюминатору. На идеально чистом стекле окошка весьма отчётливо отпечаталось жирное сердечко с прорезями ноздрей. Кот оживился и осторожно тронул лапой стекло. Отпечаток не повредился, кошачья морда снаружи! Так вот как они проникли в каюту! Открыли иллюминатор и проскочили внутрь, похитили дудочку и тут же выскочили обратно. Ричи выбежал из каюты, осмотрел след снаружи и тут же вернулся обратно. Да! Бинго! На оконной ручке он увидел такие же царапины, как на чемодане. Глубокие, уверенные следы.

Вот это зацепка! Да ещё и такая жирная, как откормленная крыса. С этим уже можно работать. Улика была настолько наглой, что даже на какую-то долю секунды заставила Ричарда усомниться в её реальности. Что, если пятно было на стекле раньше? Вдруг это какой-то из многочисленных воздыхателей сногсшибательной красотки следил за ней снаружи ещё накануне? Может быть, этот влажный след не связан с преступлением? Котектив на всякий случай решил уточнить у кошки:

— Скажите, а вашу каюту давно убирали?

— Сегодня утром. И очень тщательно. Даже отмыли до блеска все зеркала и дверные ручки. Я осмотрела дверные ручки — хотела увидеть какие-то следы или шерсть, ведь как-то же они попали внутрь!

— А окно? Окно тоже мыли?

— И окно.

Ричард удовлетворённо хмыкнул. Значит, он не ошибся, след свежий. Наисвежайший! Даже океанская сельдь, которую каждое утро подавали только что выловленной на завтрак, не могла быть свежее.

— Афина, вы позволите подставить вам своё плечо для опоры? Могу я взяться за расследование этого вопиющего преступления?

Ричи во что бы то ни стало хотелось стать спасителем этой хрупкой талантливой эгейки. И, кажется, у него были реальные шансы не упасть мордой в лужу. Если он вернёт драгоценную её сердцу свирель, то сможет существенно вырасти в этих грустных, красиво очерченных глазах, и она тогда больше не будет смотреть на него невидящим взглядом, не выделяя из толпы. А для этого придётся постараться. Главное — не мешкать.

— Что вы можете понимать? Всё уже утратило всякий смысл. Эта свирель — все, ради чего я и моя «двуногая» жили в последнее время. Теперь абсолютно всё утрачено, ничего уже не исправишь. Разве вам под силу вернуть всё, как было? Как вы сможете бороться с несправедливостью Вселенной, которая решила отнять у меня цель, желание и средства существования? Впрочем, сделать ещё хуже вы вряд ли сможете, так что мне уже все равно.

— Не отчаивайтесь, прошу вас! Я думаю, что скоро ваша жизнь снова заиграет яркими красками!

Глава шестнадцатая,

в которой необходим «сын ошибок трудных»

Афина ещё раз взглянула на своего потенциального спасителя, и в этом взгляде промелькнула борьба надежды и сомнения. Столько раз в своей жизни она разочаровывалась и обманывалась, прыгала, будто наивный котёнок за солнечным зайчиком надежды, но каждый раз пятнышко света ускользало, будто им управлял злой «двуногий», решивший позабавиться над наивной кошечкой. Но было ли чем рисковать в этот раз? К тому же она уже впустила этого неотёсанного кота, который считает себя сыщиком, в каюту. Первый шаг сделан, чего уж теперь, нужно решиться и сделать следующий.

— Ну что же, пожалуй, я доверюсь вам, — значительно потеплевшим тоном продолжила кошка, плавной походкой обходя вокруг Ричи, сидевшего на полу с важным видом, будто проверяла, сгодится ли он для такой непростой и, возможно, опасной работы. — Надеюсь, вы окажетесь джентльменом и не подведёте доверившуюся вам беззащитную кошку.

Она перевела взгляд на свою «двуногую». Фотини прекратила свои отчаянные суматошные поиски и теперь сидела без движения на узкой корабельной койке, бессмысленно вперив взгляд в приоткрытый иллюминатор.

— Зря мы едем, Афина… Без музыки наш номер — это уже не номер. А я ведь музыкант не настоящий, больше ни на чём сыграть не смогу…

Нет, этот черношёрстный умник не должен их подвести, «двуногая» просто не переживёт, если дудочка не вернётся к ней до выступления, подумала Афина и бросила на Ричи один из своих самых сногсшибательных взглядов, в котором сочетались робкая уязвимость, загадочность и обольстительная искорка.

Ричи почувствовал, что в носу у него защекотало, а мягкие подушечки лап стали влажными. Кроме того, в каюте неожиданно стало жарко и душно. Чтобы скрыть смущение, он обратился к кошке самым серьёзным и деловитым тоном, на какой только был способен:

— Нам нельзя терять ни минуты, преступник может успеть замести следы. Нужно немедленно приступить к допросу потерпевшей, эээ… То есть вас. Лучше заняться этим на свежем воздухе, на палубе, где нас не смогут подслушать.

После этих слов котектив выскользнул из каюты, озираясь по сторонам в поисках злоумышленников и увлекая за собой очаровательную потерпевшую.

Над «Агиа Елени», стремительно скользившей по волнам по направлению к Лимассолу, медленно собирался закат. Солнце, приближаясь к горизонту, окрашивало редкие облака в нежнейший цвет свежего лосося. Море всё слабее шлепало о борт солёными волнами, и воздух наполнялся обещанием вечерней прохлады. В этот дивный час, когда праздные «двуногие» пассажиры лениво прогуливались по палубам, фотографировали акварельный закат и поглядывали на часы в ожидании скорого ужина, два четвероногих пассажира — гибкая, изящная эгейская кошечка в сопровождении деловитого «черныша» — разместились на брезенте одной из запасных шлюпок, там, где ветер расторопно уносил в море малейшее мяуканье. Осмотревшись ещё раз, Ричи приступил наконец к своей котективной работе:

— Итак, первым делом мне нужно подробно узнать, что это за дудочка и почему она так важна? Что в ней такого особенного? Возможно, это поможет понять, что привлекло к ней похитителя.

Афина поскребла передней лапкой брезент, зажмурилась, глядя на заходящее солнце, и начала:

— Это свирель. Точнее — сиринга. Старинный и очень редкий инструмент. Он имеет особенный строй, это значит, что звуки, которые умеют извлекать из неё «двуногие», тоже особенные. Они заставляют людей плакать и смеяться и действуют даже на нас.

Ричи вспомнил магические звуки, которые привлекли его внимание тогда, в трюме, звуки, скребущие изнутри будто нежными коготками, наполняя кошачье сердце светлой прозрачной тоской, и только покачал головой.

— Много лет назад её нашёл дедушка моей «двуногой», он был известным археологом и знал толк в таких вещах, — продолжала Афина. — Он нашёл её в месте, овеянном легендами и сказками, а «двуногие» очень любят различные сказки и верят в них. Вот и моя считает, что это не простая свирель, что она принадлежала древнему божку Пану, «двуногому» с копытами и рогами. Играя на этой дудочке, он мог заставить смеяться и плакать всё живое. Конечно, скорее всего, это просто очередная чушь, не достойная внимания кошек, но, может быть, именно благодаря вере в эту сказку «двуногая» начинает играть и танцевать как богиня, стоит дудочке издать первые ноты.

— В котективной практике это называется «самовнушение», — с важным видом успел вставить Ричи.

— Ах, может быть, — кивнула Афина. — «Двуногая» вбила себе в голову, что больше ни на одной дудочке она сыграть не сможет. Как бы там ни было, без этой свирели мы пропали. Уже завтра мы должны выступать на театральном фестивале, сразу же после прибытия! Мы так стремились на этот фестиваль, и если выступление не состоится, боюсь, это окончательно расстроит мою «двуногую», а я так привязана к ней. Да и сама я, признаться, влюблена в наш номер, в танце я начинаю жить по-настоящему, становлюсь чем-то большим, чем обычная серая кошка. Но теперь всё это украдено. Ах, как глупо! — тяжело вздохнула она.

— Не стоит так расстраиваться, — сказал Ричи, стараясь выглядеть как сама уверенность и надёжность, — теперь за дело взялся котектив, и мы непременно найдём какое-нибудь решение.

Он задумался. С одной стороны, дело не стоило и колбасной шкурки. Подумать только, какая-то дудочка! Были в его котективной практике дела и посерьёзней. Но с другой стороны… эта свирель была ключом к надёжно запертому сердцу Афины. Красота и изящество кошки были стимулом взяться за это дело серьёзно.

— Хм, мы ведь можем попытаться найти похожую дудочку на берегу, в порту, где остановимся, ещё есть время, — после недолгого раздумья предложил Ричи.

— Ах, ну я же говорила, у неё особый строй, старинный, возможно, ничего похожего и вовсе в мире нет! — с досадой промяукала кошка. — К тому же «двуногая» верит в волшебство именно этой дудочки и на любой другой играть вообще не сможет! А без музыки весь номер превратится просто в кошачьи прыжки! С таким выступлением стыдно показаться даже на сегодняшнем празднике Посейдона, на этом смотре самодеятельности, без свирели мы провалимся даже там!

Ричи прохаживался по брезенту спасательной шлюпки, размахивая чёрным пушистым хвостом. Он старался использовать свой пытливый ум на сто процентов.

— Тогда, быть может, удастся использовать запись? Ну, на таких блестящих дисках. Вы включите её и исполните свой танец, как задумано. Ведь на записи будет та самая дудочка!

— Конечно же, мы не делали записей! — раздражённо фыркнула Афина. — Каждое наше выступление — это стихия, это буря! Мы растворяемся в музыке и танце! Как такое можно записать? Чушь! В любом случае вся магия была в этом инструменте, без него «двуногая» не сможет выступать. Придётся отменить наш номер на фестивале, а мы так готовились к нему. Теперь она окончательно падёт духом, и что же тогда делать мне?

Она резко отвернулась к морю, чтобы кот не увидел, какие эмоции написаны на её прекрасной мордочке, и только бешено вилявший хвост выдавал её ярость. Ну ведь чувствовала же, что никакого толку не будет от этого неотёсанного остолопа! Похоже, что все его котективные способности оказались всего-навсего выдумкой, чтобы подлезть к ней поближе. Сколько времени потратила на пустую болтовню! Так и знала, что нельзя доверять этим котам! Все они одинаковые и хотят только одного!

Ричи потёр нос лапой и задумался. Настало время взяться за расследование всерьёз. Дудочку явно украл кто-то из кошачьих братьев, котектив прекрасно понял это из улик, щедро оставленных преступником в каюте у Фотини. Но зачем? Может, чтобы передать своему «двуногому»? И где бы потом этот «двуногий» на ней играл? На вечернем празднике Посейдона? Нет, глупость, слишком топорно. Здесь что-то другое.

— Что ж, тогда ничего не остаётся, кроме как искать похитителя, тем более что это будет проще, чем поймать мышку в тёмной комнате, — спокойно и уверенно заговорил он. — Дудочку украл не «двуногий», это явно работа нашего кошачьего собрата, причём хладнокровного и подготовленного. Итак, кошек на корабле всего семь, и новым взяться неоткуда, не приплыли же они с моря? Вас я, естественно, сразу же исключаю, значит, остаются шесть — четверо «маусхантеров», рыжий фигляр и ваш покорный слуга. Определённо, один из шестерых и украл дудочку. Но кто именно? И зачем эта дудочка коту?

Афина перестала дёргать хвостом и повернулась лицом к Ричи. Вот так поворот! Похоже, она всё-таки его недооценила. Может быть, у него всё же получится спасти их выступление?

Профессиональное чутьё подсказывало Ричи — скоро одной важной тайной станет меньше. С одной стороны, это его радовало. С другой, давало повод для лёгкой грусти. Ему всегда было мало просто найти ответ. Клубок надлежало распутать окончательно и бесповоротно — чтобы ни одного узелка не осталось! Конечно, по ходу расследования улики будут отпадать, но подлинный сыщик всегда идёт по следу до конца. И использует для установления истины все доступные средства и приёмы. Например, следственный эксперимент.

Можно ли открыть иллюминатор в прыжке? Этот вопрос крайне занимал Ричи, и он совершил с десяток попыток, но все до единой оказались безуспешными. Он не мог дотянуться ни носом, ни лапой, ни даже кончиком когтя. Шумно переводя дух, Ричи подвёл итог — Рыжику такой трюк точно не под силу, жалкий пьяница не одолел бы и вполовину меньшую высоту. Впрочем, иногда не обязательно быть чемпионом по прыжкам в высоту, смекалка помогает преодолевать и не такие препятствия.

Он обшарил взглядом палубу и все закоулки вокруг. Его взгляд зацепился за некий угловатый предмет в тени. Через минуту котектив приволок под самый иллюминатор большой дощатый ящик. Сердце бешено билось — ноша оказалась очень тяжёлой. Ричи примерился и с разбегу вскочил на ящик, а оттуда, оттолкнувшись всеми четырьмя лапами, взмыл ввысь. Пушистой грудью кот врезался в толстое стекло иллюминатора, тот распахнулся, и он приземлился вслепую.

«Чудом не расквасил нос и не переломал лапы. Мне ещё повезло, что иллюминатор оказался открыт, — пронеслось в голове. — Неее, Рыжик однозначно не справился бы в прыжке с закрытым иллюминатором. Следственный эксперимент, «сын ошибок трудных», можно считать завершённым!»

Глава семнадцатая,

в которой слон спешит на помощь сове

Приказ Маршала был прост и недвусмысленен. Отдыхать и набираться сил. Он именно так и сказал. А потом добавил: «Я особенно рассчитываю на тебя, Элефант». Что ж, не привыкать. Всю жизнь на широкие плечи и крепкую шею Элефанта ложился груз ответственности. И он не роптал, нет. Нёс тяжесть и не гнулся. Ему это было даже приятно. Никто, кроме нас, так, кажется, говорят о себе русские десантники. Однако этот приказ Элефант проигнорировал.

Предстоящий штурм был далеко не первым в его жизни. И сил у него было предостаточно — никто не мог ему противостоять, ни кот, ни крыса, да и большинство псов спасовало бы. Поэтому Элефант решил распорядиться свободным временем по своему усмотрению. Лапы сами принесли к знакомой каюте, и кот решил, что нечего противиться судьбе. Раз уж свела она его с Афиной, надо достойно принять вызов. Да и чего уж душой кривить! Это тебе не с крысами биться, не наркоторговцев выслеживать. От такой предопределённости легко можно воспарить! Вон даже какие слова-то на ум приходят.

Кот заступил на дежурство. Он патрулировал вдоль двери каюты. Чёткое количество шагов — дюжина направо и дюжина налево, разворот через левое плечо. Да, строевая подготовка тяжело даётся, зато потом постоянно выручает по жизни. Здорово она приводит мысли в порядок. Дисциплина! Орднунг!

Элефант прохаживался по палубе, невдалеке от каюты Афины. Такой приятный тёплый вечер всякого наводил на раздумья, думал о чем-то своём и великан-«маусхантер». Мысли эти были похожи на лапы самого Элефанта, не очень длинные, но крепкие и надёжные, как ножки чугунной ванны: «Хорошая кошка эта Афина. Гибкая, как пружинка или как сардинка. Убежала наверняка, а я тут все слоняюсь. Хотя как я могу слоняться? Слоняются слоны, а я — кот. Кот — Элефант. Стоп! Элефант — это же значит слон. Да, так «двуногий» говорил. Ха! Значит, я всё-таки слон! Тогда Афина — сова! Слон и сова. Сова и слон. Похожие слова». Элефанту настолько понравилась эта мысль, что он даже остановился, чтобы подумать её ещё раз. Перед глазами предстал образ стройной кошечки, прыгающей, как лёгкая пташка, и крутящейся волчком. Тут же рядом он представил себя, воображаемый Элефант получился почему-то со слоновьими ушами и хоботом, он стоял и неуклюже перебирал толстыми ногами. Элефант раздражённо потряс головой, отгоняя видение, и двинулся дальше, продолжая размышлять: «Слова-то похожи, а они — совсем не похожи. Хотя, может, это и правильно? Может, было бы здорово… Хотя нет, не было бы здорово. И зачем наступать себе на хвост? Лучше наступить на хвост кому-нибудь другому. Например… А это что ещё?»

На самом деле он на посту. Настоящий боец. Рыцарь без страха и упрёка. Кстати, боевые слоны тоже бывают. Бывали раньше, точнее. Ещё в той квартире на берегу Эльбы они вдвоём смотрели кино, несколько захватывающих серий про Ганнибала. Как он там этим заносчивым римлянам всыпал! А слоны какие бесстрашные были! И в шторм по морю ходили, и Альпы штурмовали. В атаку шли с бешеным рёвом…

Вот если бы карфагеняне объединились с надёжным союзником… Да римлянам пришла бы хана! Например, с греками можно было бы задружиться. Вот Афина — гречанка. И союз с ней был бы правильным. А кто был помощником богини Афины? Кажется, сова. Ещё одно совпадение. Ха-ха, совпадение! Совы — это ж прирождённые «маусхантеры», только воздушные. Славно идти в атаку под прикрытием авиации, да. Всесокрушающий слон и сова на бреющем полёте. Берегись, враг! Слон и сова, сова и слон…

И тут в паре метров от Элефанта спрыгнул на палубу «черныш», коротко мяукнул, подзывая кого-то, и сломя голову ринулся дальше, а за ним… Элефант даже рыкнул от досады. Вслед за ним с теплого брезента спасательной шлюпки спрыгнула Афина.

«Ах ты, шлейка! Придурок гражданский! Опять ты путаешься…» — подумал он, но в этот момент Ричи, бегущий не разбирая дороги, с размаху врезался в бок «маусхантера», надёжный и крепкий, как борт ракетного крейсера.

— Я приношу свои извинения! — мелодично мурлыкнула Афина. — Спешка порой заставляет забывать о приличиях. И если вы не возражаете, мы бы продолжили путь. Надеюсь, в более подходящей ситуации я смогу загладить этот неловкий момент…

— Секундочку! На самом деле эта встреча — настоящий подарок небес. Она нам ниспослана свыше! — неожиданно перебил Афину робкий «шлейка» и начал сбивчиво говорить, обращаясь к Элефанту.

Сначала он назвал себя котективом, и тот посмотрел на «шлейку» немного другим взглядом. Да, запутанные дела следователи разматывать умеют, на службе в порту он не раз пересекался с детективами и видел, каким авторитетом те пользуются. Но никогда, кстати, не видел кота такой профессии. Интересно!

Выяснилось, что Афине позарез необходима помощь. У неё похитили дудочку, и эта дудочка не так уж проста. И особое звучание, и предмет высокой художественной ценности, и достояние истории, чуть ли не магические свойства у этого инструмента. Пропажа произошла здесь — на корабле. И он, сухопутный сыщик, уже знает, кто вор. Элефант нахмурился, уверенный тон чужака начинал его раздражать. Но в этот момент котектив сделал неожиданное предложение:

— Не подумайте, что мы сами робеем свершить правосудие. Нет, я никому не побоюсь высказать правду в лицо: ни коту, ни «двуногому», ни псу! Но всё же нам не помешает поддержка. И нет никого, кто лучше вас справился бы с этой задачей.

Тут Афина стрельнула по Элефанту взглядом, и лучи её прекрасных глаз кольнули прямо в сердце. А котектив тем временем продолжал говорить лестные слова:

— Ведь вы настоящий профессионал! Если бы я открыл своё агентство расследований, то предложил бы вам должность начальника отдела силовой защиты. Без тени сомнений и размышлений! Одного вашего вида будет достаточно, чтобы злоумышленник вернул украденное добровольно и безо всякого принуждения. Да ещё и раскаялся! Я никогда не видел таких котов-здоровяков, простите…

Элефант слушал чёрного кота, пытаясь разобраться в суетливой трескотне этого гражданского. Дудочка? Пан? Номер? Он чётко понял только одно — Афина в беде, и ей нужна его, Элефанта, помощь, и он поможет ей, даже если придётся для этого раздавить легион самых свирепых портовых крыс!

— Послушайте, как единственный котектив на борту судна, я взялся за расследование этого дела, — постарался напустить на себя максимально официальный и важный вид Ричи, — и даже уже вычислил вероятного преступника. Осталось только настигнуть вора, задержать его, обезвредить и заставить выдать следствию краденое. И на этом этапе… эээ… я решил, что мне понадобится… ммм… силовая поддержка со стороны профессионала. Нет, я, конечно, мог бы и сам, но…

Наконец Афина опустила взгляд и произнесла короткую фразу:

— Вы знаете, вам так идёт это имя. Элефант. Удивительная гармония и формы, и содержания. Как в золотую эпоху античности.

После этих слов здоровяк окончательно поплыл, как от пропущенного крепкого удара на ринге. «Шлейка» что-то продолжал вещать. Элефант не слышал уже ни слова, но был готов на всё.

Черный кот в белой манишке неожиданно замялся, нервно переступил передними лапами и принялся высматривать что-то в море. «Что это с ним опять? — удивился «маусхантер». — Дёрганый какой-то кот. Может, съел что-то несвежее? Или валерьянки перепил?»

— Но, по моим данным, преступник прошёл спецподготовку и представляет опасность. Из-за деликатности дела мы не можем допустить, чтобы он причинил вред… эээ… дудочке. Нужно обезвредить преступника и изъять у него инструмент. Я думаю, эта задача по плечу такому здоровяку, как… эээ… — продолжал Ричи.

— Элефант. — Кот-великан сел в выставочную позу, демонстрируя, с некоторой долей тщеславия, свою могучую мускулатуру.

— Точно! Элефант! Знаете, вам очень подходит это имя, звучит весьма благородно. Так что мы с Афиной можем рассчитывать на вашу помощь?

— Конечно, сейчас в два счёта прихлопнем этого воришку. Мне не впервой иметь дело с преступниками. Где он? — Элефант вскочил на четыре лапы и продемонстрировал полную боевую готовность.

— Прекрасно! Следуйте за мной. Дело не терпит ни секунды! — отпрянув в сторону, проговорил котектив и, воодушевлённый таким серьёзным пополнением следственной команды, быстрой рысью пустился в сторону ряда пассажирских кают.

Глава восемнадцатая,

в которой размышления становятся выше драки

Оправдано ли убийство природой? Является ли то, что эволюция и жизнь задумала тебя убийцей, достаточным основанием убивать? Непростой вопрос. Вопрос вопросов, если вдуматься. Что сделало кошек разумными? Что позволило им выйти из бездны бессмысленного существования?

Разве не осознание себя частью священного целого? Принятие сакральности жизни как абсолюта. Ведь даже неразумные «двуногие» и те отказываются от поедания других животных, проповедуя принцип ненанесения вреда и неся вовне идею любви, которая доступна даже их примитивному пониманию.

Любовь и жизнь — величайшие дары, которые получает существо, распоряжаться ими вправе лишь дарующий. Да и вправе ли? Ведь подаренное перестаёт принадлежать кому-либо, кроме одариваемого. Значит, жизнью мыши распоряжается сама мышь, какой бы неразумной она ни была.

С другой стороны, труд облагораживает. Любое дело, что приносит пользу, возвышает трудящегося над бездной хаоса. Быть «маусхантером», «санитаром» доков, что в этом плохого? Ничего. Отчего же тогда так тошно? Так мерзко? Должен ли он жить тем, что убивает мышей? Есть ли в этом высшая цель? Может ли кот позволить себе разлагать свою душу, не зная даже, спасёт ли он её?

Быть может, убийство — это испытание, чтобы понять, достоин ли он благ жизни. Просто проверка, чтобы понять, положено ли ему счастье. Тот соблазн, который нужно преодолеть, а не оправдать. Что хорошего он приносит в жизнь своей работой — лишь только обеспечивает людям спокойную жизнь.

Выходит, он служит людям. Как это вообще возможно? Он что, собака? Служение неразумным опускает кота ещё ниже их. Впрочем, его «двуногий», а они уж точно получше собак, служил всю жизнь.

Много вопросов. И почти нет ответов. Как кружится голова от этого сумбурного потока! Покоя, покоя, покоя! Хочется покоя!

Рон судорожно затряс головой, стараясь освободиться от мыслей, что жужжали пчелиным ульем. Его спасло кошачье умение. То, чем мастерски владело тело, он применил для разума. Судорожно оглянувшись, он зацепился взглядом за первую же яркую картинку, будто когтем завяз в образе, и, как тонкую ниточку, стал распутывать клубок происходящего. Это помогало вернуться в «здесь и сейчас».

А здесь и сейчас было странно. Непонятно. По палубе шла красавица-кошка, за которой Рон наблюдал не первый день. Именно она сейчас помогла ему выбраться из вязкой мути мыслей. её походка, блеск шёрстки, изящные линии и грация движений — такое редкое и манящее сочетание всего почти совершённого. Рядом с ней вышагивал этот чёрный пузатый «шлейка», это здорово портило картину, даже слегка раздражало.

А вот что с ними был и Элефант, окончательно сбивало фокус. Вот так неожиданность! Что он делает в их компании? Любопытно. Нелогично. Тревожно. Какая смесь, какое эмоциональное переживание родилось внезапно! Это определённо стоило обдумать.

Если объяснить пару «шлейки» и артистки ещё можно было — оба гражданские, оба туристы, а женские вкусы вообще никому не понять, то третий тут явно выглядел лишним. Куда они втроём с таким с важным видом идут по палубе? На корабле не так много найдётся занятий для такой компании. Интересно. Лучше посмотреть издалека, ведь у такой завязки сюжет должен развиться быстро и бурно. Это закон жанра, закон жизни.

Рон почувствовал, что снова уплывает, но, к счастью, ему ничего не пришлось делать, чтоб справиться со своими эмоциями. Ситуация держала его крепко. Ведь он был прав! Он, как всегда, был прав. Есть вопросы, ответы на которые известны заранее.

И тут на палубе появился Маршал. В его шипении Рон слышал звуки настройки оркестровой ямы. Она обрамляла сцену реальности, дополняла его.

— Матрос, что за нарушение приказа?! Рабочее время, отчего я вижу неуставной променад? На носу боевая операция! Я дал десять минут, чтобы отдохнуть и подготовиться, а не точить лясы и кокетничать со штатскими!

— Это кто тут лясы точит?! — возмутился здоровяк. — Это кто кокетничает?! — Голос Элефанта звучал гулкой сиреной, шерсть мгновенно вздыбилась. Такая ярость была совершенно не свойственна ему.

— Ты. Ты, собственной персоной! Мало того что нарушаешь приказ, ещё и уходишь в отказ! Сутки гауптвахты явно не помешали бы тебе, матрос! — Последнее слово Маршал практически выплюнул, подчёркивая своё негодование от недостойного поведения подчинённого.

— Маршал, сэр, он не виноват, он помогает нам! — вступила в перепалку Афина.

— Ах, значит, вам виднее, виноват он или нет? И вы считаете нормальным, что он вам помогает, пренебрегая обязанностями?

— Но у нас же форс-мажор! Случилось несчастье! — Рон видел, красавица-кошка вот-вот заплачет.

— Форс-мажор у нас в четвёртом отсеке, мышь вас задери! А у вас что может случиться?!

— Дудочка! — с отчаянием мявкнула Афина.

— Как вы общаетесь с дамой! Кем бы вы ни были, потрудитесь соблюдать приличия! — раздался возмущённый возглас котектива.

Начался грандиозный мяв, котектив, Афина, Элефант и Маршал кричали, перебивая друг друга, а Рон наблюдал за ними, будто смотрел спектакль. Он слушал какофонию голосов, и в его голове она преобразовывалась, приобретала стройность. А дело между тем шло к драке. Рон знал: Элефант давно хочет померяться силами с Маршалом. В конце концов, власть всегда зиждется на каких-то двух элементах из четырёх необходимых. Недостижимый идеал — сила, знания, харизма, доброта. Что есть у Маршала? Знания и харизма. Что есть у Элефанта? Сила и… доброта? Может быть. Как легко порой принять доброту за слабость, слабость за глупость. Или наоборот. Причудливы игры восприятия.

Или вот Лучиана. Она точно добра. Но ведь и она бы вписалась в драку за Маршала против добродушного Элефанта. Как бы понять, что движет ею — нежное сердце или чувство благодарности. Кто знает, что творится мало того что в кошачьей, так ещё и женской душе? Все они загадочные. Неприступные, недостижимые. Чарующие загадки высшего творения.

Сам Рон далек от карьеризма. Все эти ненужные телодвижения, вся эта суета, нет в ней смысла. Безусловно, он мог бы быть лидером, но зачем? Разве обусловлены такие затраты энергии мизерным выхлопом сатисфакции? Конечно, нет. Усилия стоит прикладывать лишь для великого результата!

Но сейчас он не будет об этом думать, сейчас ему интересно, кто бы победил в этой драке.

Хотя, нет, неинтересно. Какая, в принципе, разница… Но какая же красивая эта эгейская кошка… Афина, да. Афинушка. А-ФИ-НА — лёгкий выдох, полустон, ветерок и мягкое касание шершавым языком зубов. Сладкое имя, божественное имя! Кстати, что там, интересно, у неё стряслось, что за форс-мажор? Она говорила о дудочке. Пропала? Неужто та самая дудочка, под которую она так танцевала? Так грациозно и одновременно величественно изгибалась, будто изображала в танце зарождение Вселенной. Ах, как сладко было бы принести ей эту дудочку! Подойти и положить к её ногам то, что ей так дорого. Чувствовать шкурой, чувствовать кончиками усов, как она рада. О, как сладко! Правда, у неё вон сколько помощников и поклонников, аж в драку лезут, так хотят выделиться. Не хватало ему ещё в эту позорную очередь становиться. Давно уже известно, к чему это может привести. Попросят — поможет. Хотя было бы здорово самому себя проявить, и всё-таки, и вдруг, о чудо! Принести ей… о нет, это всё глупые наивные мечты, лучше и не пытаться. Известно, чем всё это кончится. Вот это-то заранее известно и уж точно не стоит усилий.

Глава девятнадцатая,

в которой не кот оказывается в ведре, а ведро на коте

— Алле-ап! Прыгай, твою шерстяную душу, прямёхонько в ведро! Что же, гатос му, за наказание такое! Я его уже два часа держу, еле дышу! Рыжик-сан! С котопультой у нас ничего не вышло, высоты ты испугался. Но тут-то, тут-то! Два аршина всего! Ты что, хочешь на празднике Посейдона опозориться? Але-ап!

«Двуногий» потел, кряхтел и еле удерживал на голове ведро с водой.

«Да чтоб твое хвалёное крепленое в воду превратилось!» — ругнулся про себя Рыжик.

— Ай да Галкин, не Галкин, а просто Растудалкин какой-то! — пробормотал краснеющий от усилий и радости старик. — Какой же яркий номер я придумал! Рыжик, ну ты же любишь, когда все рукоплещут, плещись же и ты! Не номер, а вишенка на торте!

«Мышинка на корте», — передразнил его про себя Рыжик. Вот что его ждёт — он должен в это самое ведро с водищей бултыхнуться, да как можно унизительней, чтобы толпа восторженно взвизгнула, а к нему бы прилипло какое-нибудь неприличное прозвище, самой «мокрой киски» на шлюпке, например. Впрочем, кот и сам уже давно привык к своей роли клоуна в любом приличном и неприличном обществе. Придётся всё же жить по морским законам, съесть фунт лиха с морским чертом и с Галкиным.

Нельзя сказать, что номер с ведром был первым, который они сегодня репетировали. До этого была ещё и «гениальная» реприза со скотчем. Когда Галкин притащил рулон проклятой липучки, кот даже и не предполагал, что за фокусы он задумал.

Не успел Галкин приклеить скотч рыжему на правый бок, как что-то неведомое вдруг стало уносить кота влево, что-то словно неудержимо толкало его, и Рыжик думал, что больше не сможет по своей воле повернуть направо. Не тут-то было! Едва ему удалось избавиться от проклятой ерунды, как «двуногий», хохоча, приклеил следующую полосу липучки ему на левый бок. Рыжик тут же стал крениться вправо. Да что это такое!!! Он с яростью оторвал от себя скотч вместе с клоками шерсти. Тогда Галкин приклеил небольшой кусочек ему на лоб.

Пятясь назад, Рыжик думал — за что мать-кошка родила его в этот безумный, безумный, безумный мир? И тут новая напасть — скотч на спине! Теперь он пятился назад почти ползком, ощущая всю тяжесть прожитых лет на своей спине. А когда Галкин вновь поймал кота, Рыжик вспомнил и как ходить на цыпочках, поскольку проклятая всем мыслимым и немыслимым лента на этот раз была приклеена на его живот. Номер забраковали, никто даже не смеялся, и Галкина уволили из цирка. Странно, почему.

А последнее изобретение — «котопульта»? Оно было изготовлено неуёмным изобретателем из ведра с крышкой, вантуза и резинового жгута. Пару раз Рыжик действительно взлетал вверх на несколько метров, а потом придумал: если в момент выстрела держаться за крышку, то просто шлёпнешься на спину. Очень уж он высоты боялся. Так что и этот номер, хоть и любимый Галкиным, пришлось исключить из программы.

— Сейчас мы с тобой такое изобразим, ох, изобразим! Смехота! Хохотач! — кричал одухотворённый Галкин. — Дамы и господа, встречайте шедевр буффонады! Старик во фраке, ведро на старике, в ведре вода, запрыгивай туда! Прыг — и мокрый старик! Мокрый кот! Смейтесь все! Старые и глупые, мокрые и нелепые! Кидайте свои бутылки, почтенная публика, в бестолковых артистов! Свистите и улюлюкайте! Швыряйте гнилыми помидорами и тухлыми яйцами! Разве это не признание? Что может быть в жизни артиста триумфальнее? Взлетим с тобой, Рыжик, в самую высь, воспарим над плебсом, устремимся к самому Олимпу! Что может быть смешнее и гаже мокрого кота и мокрого старика во фраке? Разве что… Ты же кот, ты же молоко любишь, гатос му, вместо воды нальём в ведро молока. Фрак в молоке, это же просто вершина!

Старик весь дрожал от возбуждения. Просто гениально! Невиданно! Неслыханно! Шедеврально! Изумительно! Он побежал в гальюн, набрал в ведро воды. Рыжик вздохнул — не номер, а мышиный помёт. Всё же дудочка этой мокрохвостки в руках Галкина сотворила бы чудо из чудес. Добавила бы в перфомансы щемящей пронзительности и убрала бы оттенок низкопробной потехи. Определённо, у кого дудочка — у того и победа в конкурсе. Жаль, что всё так вышло…

«Двуногий» притащил наконец ведро, полное воды.

— Эге-гей, Рыжик, давай! — Он долил в ведро какой-то белой жидкости, отчего содержимое его окрасилось в молочный цвет. — Сейчас, сейчас, звезда всех палуб! Сейчас мы с тобой, mon ami!

И вдруг с палубы послышался адский мяв, прямо рядом с дверью!

Галкин пришёл в страшную ярость, весь его настрой куда-то мгновенно улетучился. Где теперь летящий артист? Толпа снова всё испортила! Ей, толпе, не понять, ей лишь бы портить! Чернь, орущая у артиста под дверью, пока он срывает кожу со своей души, мучительно рождая новый номер!

Не успел Рыжик опомниться, как его «двуногий» подскочил к двери, открыл её и облил орущих, готовых сцепиться друг с другом котов из подготовленного к полноценному прогону номера ведра.

От ушей и до хвоста — нет сухого у кота! Ни у одного! Задиры теперь жалкие и мокрые. Куда улетучилась их ярость? Галкин хохотал буквально взахлёб, как-то, пожалуй, немного даже инфернально!

— Финита ля комедия, господа коты!

Глава двадцатая,

в которой к котективу приходит помощь

Лучиана, услышав шум потасовки неподалеку, в несколько прыжков выскочила на палубу. В чём дело? Кого бьют? Кто кого? Кошачья драка на корабле с таким небольшим количеством котов просто обязана быть интересной.

Первое, что увидела кошка, — это прыжок Маршала на немца. Француз приземлился на загривок огромного котяры и с победным воплем укусил его за холку. Тот вывернулся и попытался придавить Маршала огромной лапой.

«Почему они сцепились? — недоумевала Лучиана. — Нашли время меряться силой! На этом корабле и так бардак, крысы чуть ли не по головам ходят, какие-то гражданские и прочие подозрительные чужаки ошиваются, а этим приспичило! К тому же осталось всего десять минут до атаки — Маршал же сам назначил».

Хоть она и разозлилась на коллег, но всё же невольно залюбовалась ими. Какой всё-таки мощный гигант Элефант! Такого здоровенного кота она ещё не встречала. Гора мышц, длинные массивные лапы, большая голова… А какие удары он наносит этими лапищами! А как сверкают его глаза!

Но и Маршал выглядит ничуть не хуже. Более поджарый по сравнению с тевтонцем, он кажется вёртким и ловким. Крепкое, жилистое, тренированное тело, очерченный рельеф мышц, грациозные прыжки и броски… Противники стоят друг друга, непонятно только, в чём же причина конфликта.

«Как котята, — фыркнула Лучиана. — А Маршал хорош! Назначить время операции, а самому пойти выяснять отношения с собственным матросом! Невероятно удачный план! Может, мне всё-таки стоит выступить на его стороне, наверное, он знает, что делает? Да ну, — тряхнула она лапкой, — ещё влезать в эти непонятные разборки самцов! Я никому ничего не должна».

А коты уже сцепились в клубок и катались по палубе с угрожающими воплями. Лучиана с каким-то холодным азартом наблюдала, кто же, в конце концов, победит. Если Маршал — порядок на корабле вернётся, а вот если Элефант — начнутся интересные дела. И вправду, лучше в эту драку не лезть, сами разберутся, а там поглядим.

Внезапно дверь ближайшей каюты открылась, и на котов вылилось целое ведро мутной белёсой воды. От неожиданности Маршал и Элефант подпрыгнули и разбежались в разные стороны.

Старик, обливший котов, демонически хохотал. «Фу, это старый сумасшедший, с которым зачем-то слоняется тот странный рыжий тип, — узнала старика Лучиана. — Кошмар, какой позор! Начали меряться хвостами среди бела дня, у всех на виду, да ещё и так позорно закончили. Облиты водой с запахом прокислого кефира! Ужас! Как хорошо, что я не вмешалась».

Теперь, судя по всему, был не только восстановлен статус-кво, но и позиции обоих котов в команде потерпели поражение. Командир спецотряда и самый грозный боец, как какие-то котята, мокрые и жалкие, ничего не выяснив, скрылись вылизываться, смывать следы позора. Ужас, ужас!

Лучиана снова дёрнула лапкой и огляделась по сторонам. Неподалёку, с точно таким же выражением брезгливости и недоумения, стояла Афина, а рядом с ней чёрный котяра. «Неужели всё из-за этой драной кошки? — подумала Лучиана. — Прыгает высоко под эту дурацкую дудку, зато ведет себя так, будто все ей должны. Я бы лучше посмотрела, как обольют её». Заметив взгляд Лучианы, Афина подошла к ней и тихо спросила:

— Привет, извини, я не мешаю?

— Да нет, все в порядке. Пока наши мокрые рыцари вылизываются, я абсолютно свободна, — смутившись, ответила кошка.

«Черныш» неуклюже подбежал к ним и затараторил:

— Уважаемая… простите! Вы же морской котик, да? Следите за порядком на корабле?

— Это моя работа, — кивнула Лучиана.

— Позвольте представиться, я — Ричард, котектив, и мне очень нужна ваша помощь в расследовании.

«Ничего себе, — удивлённо взглянула на него Лучиана. — Настоящий котектив! А на вид такой нескладный, и «двуногий» у него нескладный. Интересно!»

— И что же случилось? — сдержанно спросила она.

— Дело в том, — откашлялся Ричи, — что на корабле произошла кража, у пассажирки Афины пропала очень ценная вещь.

— Вот это неожиданность! — рассмеялась Лучиана. — Да эти «двуногие» то и дело что-нибудь тырят друг у друга, а ещё чаще теряют, а потом обвиняют всех подряд.

— Но в нашем случае вором является кот, — парировал Ричи и, выдержав многозначительную паузу, добавил: — А жертва — Афина, точнее, её сценический номер. Украли свирель, на которой ей аккомпанирует её «двуногая».

— И это точно не «двуногая» сама посеяла? — переспросила Лучиана. За всё время работы на корабле краж, совершённых котами, не было. Были драки, вредительство и даже одно покушение, но ни одной кошачьей кражи.

— Вор — однозначно из семейства кошачьих, — ответил Ричи. — Он оставил следы проникновения через иллюминатор и взлома чемодана. Кошачьи следы. Поэтому я предполагаю личный мотив.

— Я вхожу в круг подозреваемых? — фыркнула Лучиана.

— Нет, иначе я бы к вам не подошёл с такой просьбой, — улыбнулся котектив. — Следы принадлежат куда более крупному коту. — И он детально описал морской кошке найденные улики и круг подозреваемых: — Во-первых, на стекле иллюминатора с внешней стороны, что важно, остался отпечаток носа. Кошачьего. Это говорит о том, что в каюту влезли снаружи, толкнув окошко. Кроме того, отпечаток совсем свежий — Афина сообщила, что каюту мыли только сегодня утром, в том числе мыли и стекло иллюминатора, поэтому, с большой долей вероятности, отпечаток принадлежит нашему вору. Во-вторых, на чемодане я обнаружил следы когтей. Его пытались вскрыть довольно неумело, прикладывая недюжинную силу там, где это не нужно, поработала сильная лапа, не способная к мелким точным действиям. Исходя из всего этого, круг подозреваемых сокращается до всех котов корабля, за вычетом меня.

Лучиана понимающе кивнула. «Ну и дела, — подумала она. — На корабле завелись коты-воры! Это хуже крыс! И совпало же так, что тут же оказался путешествующий котектив!..»

— И первым делом мы хотим проверить Рыжика.

— Да этот нелепый выпивоха и сосиску из кухни провернуть не сможет, — фыркнула Лучиана.

— Это правда, но он мог завидовать таланту Афины и бояться конкуренции на конкурсе, — возразил Ричи, показывая взглядом на стоящую поодаль актрису, — а немощь этот старый лицедей мог изобразить для прикрытия.

— Ричард, да вы параноик! — рассмеялась Лучиана.

— Это профессиональное, — коротко и несколько смущённо ответил котектив. — Лучиана, мне нужна ваша помощь в расследовании, вы готовы мне помочь?

— Если вашего вора нужно обезвредить и локализировать до следующего порта, то можете на меня положиться. — Кошке несколько льстило, что котектив обратился именно к ней, а не к одному из её коллег.

— Тогда к делу. Вора нужно сначала обнаружить. Для допроса свидетелей и прочих следственных действий мне понадобится доступ в каюты пассажиров и, возможно, на другие палубы корабля.

— С каютами проблем не будет, но вот в технические помещения вход строго воспрещён. — Лучиана строго поджала губы и недовольно махнула хвостом.

— Всем, кроме экипажа, — подмигнул Ричи. — Похищена ценная вещь, и, скорее всего, её не выкинули за борт, а спрятали где-нибудь подальше от глаз.

«Вот прохвост, а изображал такого стесняшку, — подумала морская кошка. — С другой стороны, если он задумал что-то недоброе, мне лучше участвовать в этом расследовании, чтобы присмотреть за чёрным смутьяном».

— Ну, что же, я согласна, только всё должно проходить под моим бдительным присмотром.

Горделивый вид Лучианы ясно показывал, что спорить с профессиональным «маусхантером» бесполезно. Не только котективы имеют свою гордость, свои должностные обязанности и хитрые права, но и «маусхантеры» не лыком шиты. Они — основа безопасности корабля, и слово «маусхантера» важнее слов каких-то отдельных пассажиров.

— Договорились, — вздохнул Ричард.

— А каюта Рыжика — вот она, — указала Лучиана хвостом на дверь, из которой только что облили бойцов.

Глава двадцать вторая,

в которой кот поёт соловьём

Перед тем как юркнуть вслед за гладким хвостиком Лучианы в открытый иллюминатор, Ричи обернулся к Афине, изготовившейся последовать вслед за остальными в каюту, и мяукнул официальным тоном:

— Простите, но вам, как потерпевшей, лучше подождать снаружи.

Афина вопросительно подняла ушки, и на её мордочке появилось выражение обиды. Ещё бы! Дудочка принадлежит ей и её «двуногой», и нате вам — не пускают посмотреть самое интересное, а вместо неё берут эту крысоедку! Но Ричи, заметив недовольство, поспешно добавил, уже гораздо более мягко:

— Ну вы же понимаете, это вопрос котективной этики. Кроме того, допрос придётся проводить крайне аккуратно, чтобы не выдать себя раньше времени. Лучше доверить это профессионалам.

И, оставив недоумевающую кошку сидеть на палубе, он прыгнул в иллюминатор, не так, правда, грациозно, как Лучиана, но всё же сохранив достоинство.

Внутри маленькой каюты третьего класса стоял запах валерьянки и спиртного. Среди немногочисленных вещей пассажира везде был разбросан различный цирковой и театральный реквизит, а в углу разместилась небольшая армия пустых бутылок. Это, как прекрасно было известно Ричи, являлось у «двуногих» признаком длительного творческого поиска.

Около кресла копошился сам Галкин. С его фрака капала красная жидкость, и Ричи потянул носом — слабый запах шёл из бутылки, к которой «двуногий» без остановки прикладывался. Да, похоже, что шут предпочитает вливать вино в себя без остатка.

Горе-артист резко отшвырнул в сторону пустую бутыль. Та со звоном врезалась в ножку стола — Ричи аж подскочил от неожиданности. А Галкин, не открывая глаз, нащупал у кресла вторую бутылку, сноровисто вышиб из неё пробку и снова начал вливать в себя содержимое.

Рядом с ним возлежал на боку и его спутник. Рыжик меланхолично лакал валерьянку из блюдца, не отрывая голову от ковра. «Как два птенца из одного гнезда! — снисходительно подумал котектив. — Да он даже по лестнице не смог бы забраться в иллюминатор. Определённо, я порой бываю излишне дотошным!» Снова зазвенело стекло — это из руки Галкина вывалилась пустая бутылка. «Это ж сколько? Полтора литра вина за десять минут? Ого, да ему нужно состязаться не в изящных искусствах, а среди винопийц!»

Наконец «двуногий» подошёл к своему коту со злополучным ведром, из которого недавно облил Маршала и Элефанта, и ловко посадил в него рыжего, сопровождая свои манипуляции неразборчивым, но явно довольным бормотанием. Наконец повернулся, держа в руках странное приспособление — швабру, на кончике которой балансировало ведро. Это было нелепо уже само по себе, но, для ещё большей глупости в ведре, свернувшись, как кольцо краковской колбасы, лежал толстый рыжий кот! Лучиана и Ричи мгновенно спрятались за большим обшарпанным чемоданом, лежащим на полке, и продолжили наблюдать, удивлённо переглядываясь — что за ерундой занимается этот «двуногий»?

Странный пассажир тем временем медленно поставил швабру себе на лоб и, дрожа тонкими ногами, краснея лицом, выпрямился, поднимая ведро со спрятанным в нём котом, к самому потолку каюты. Он просиял довольной улыбкой и раскинул руки в цирковом жесте, при этом рукава его нелепо сидящего концертного фрака задрались, а слишком широкие полосатые штаны поползли вверх, открывая стоптанные ботинки, обутые на босу ногу.

Циркач выкрикнул что-то вроде «Оп-ля-ля!», но в ту же секунду его нога подскользнулась на грязном полу, и вся шаткая конструкция полетела кувырком, ведро несколько раз перевернулось в воздухе, являя свету выпучившего в ужасе глаза, отчаянно орущего рыжего кота, и с оглушительным звуком грохнулось об пол. Кот с диким протяжным мявом ринулся под кровать и замер там, ошалело сверкая глазами из темноты. Сам «двуногий» ударился костлявым задом об пол, да ещё и швабра, падая, подло стукнула его прямо по красному носу. Неудачливый трюкач тяжело поднялся на ноги и в ярости пнул ведро, выкрикивая те слова, которые все «двуногие» говорят в такие минуты. После этого он принялся ходить кругами по каюте, запустив пальцы в жидкие седые волосы, громогласно обращаясь, видимо, к коту:

— Ну почему, друг мой рыжий, так всегда получается?! Только тебя посещает гениальная идея, как всё сразу идет наперекосяк! Такая идея для номера — и опять фиаско! Нет, я не могу так! Я больше так не могу!

Произнося эту гневную речь, «двуногий» расхаживал по каюте, в беспорядочных поисках заглядывая то под подушку, то между страниц книги, валявшейся на полу. Ричи и Лучиана съёжились в своем укрытии, ожидая неизбежного обнаружения, но «двуногий» неожиданно издал победное «Ага!» и выудил из-за туалетного бачка несколько мятых купюр. После этого, всё ещё возбуждённо бормоча, быстрым шагом вышел из каюты, в спешке забыв закрыть дверь, и повернул в сторону бара. Напоследок в иллюминаторе мелькнула лысина, окружённая венчиком седеющих волос.

Лучиана выглянула из-за чемодана, осмотрелась и юркнула под кровать, где прятался рыжий толстяк, Ричи последовал за ней, стараясь не уступать в скорости и ловкости. Рыжий уже отошёл от шока, вызванного падением, и теперь, будто ничего не случилось, преспокойно вылизывал ушибленную лапу.

— Позвольте выразить искреннее восхищение вашим номером! — дипломатично начал Ричи. — Ваш дуэт показал самую смешную программу, какую я видел. Вы — подлинные короли юмора!

Рыжик лениво открыл глаз и самодовольно выдохнул:

— Я не сомневался в том, что самые преданные поклонники нашего таланта сумеют проникнуть в гримёрку. Вы здесь один?

— Меня делегировали все зрители, — не дрогнув усом, соврал Ричи. — Многие из них до сих пор не могут отойти от хохота. И выбрали меня, как самого деликатного и бесшумного. Ведь ваш партнёр, очевидно, совершенно вымотан выступлением.

Рыжик распахнул второй глаз и чуть более оживлённо ответил:

— Да, подлинное искусство безжалостно к артистам. Номер был по-настоящему смешным, но только по той причине, что мы оба вложили в него свою душу. Хотя, безусловно, есть и ещё один секрет…

Ричи вздрогнул. Неужели эти комедианты всё же причастны к преступлению? Сейчас, с пьяных глаз, Рыжик может выболтать лишнего. Он замер, как «маусхантер» перед мышиной норкой. А толстяк продолжал витийствовать:

— Видите ли, здесь срабатывает принцип кривого зеркала. Ничто так не затрагивает душу, как знакомое и привычное. Мы показали публике её саму. Со всеми пороками, недостатками и червоточинами. То, что «двуногие», как правило, не любят выставлять напоказ. Но именно это им никогда не удаётся надёжно спрятать — как то самое шило в мешке. Стоит лишь немного поскоблить — вуаля, вот он, гомо сапиенс, без прикрас и побрякушек! Только дионисическое искусство способно проникать так глубоко. Лишь то, что идёт от чресел, а не от ума, можно называть истинно народным!

Но Лучиана, не в силах больше сдерживаться, перебила его:

— Этот «двуногий»! Мне так хотелось вцепиться ему в лысину, когда он вытворял этот свой садистский номер! Да за такое морду расцарапать мало! — Она в гневе шипела и хлестала по полу хвостом, глаза её горели грозно и воинственно. Но рыжий кот лишь меланхолично покачал головой в ответ:

— Не спеши судить, такова судьба артиста — бывают взлёты, но чаще, конечно, падения. Мы с моим «двуногим» через всякое прошли, он старый стал, забывает все, путает, и с координацией у него проблемы, но меня он никогда не обижал. Иногда сам голодал, а меня всегда кормил.

— Ха! Конечно! — Лучиану просто распирало от возмущения. — Не обижал! Только шмякнул об пол в жестяном ведре, как банку со шпротами!

— Ну, это же было в процессе творческого эксперимента. Киса, признай, ты же понимаешь в искусстве не больше, чем я в свежей осетрине. А Галкин очень хорошо понимает. Он даже меня увлёк своими идеями площадного театра: иногда шмяк об пол — это не просто шмяк, а потрясающая буффонада, хохот в зале, восторг толпы. Ради такого и лапу ушибить не жалко.

— Что-то я не видел на ваших выступлениях особого восторга толпы, — скептически заметил Ричи, — да и хохота в зале не было слышно.

— Толпа! Что с них взять. Толпа глупа и невежественна в искусстве, — пренебрежительно отмахнулся здоровой лапой рыжий циркач.

— Глупа! — фыркнула Лучиана. — Но выступаете-то вы для нее. И оценивает ваше выступление в конечном итоге именно эта невежественная толпа. И вы, между прочим, у этой толпы сегодня получили не слишком хорошие оценки. А твой Галкин, если продолжит пить в том же темпе, на празднике Посейдона даже до сцены дойти не сможет, а если и сможет, то вас опять зашикают и выгонят пинками. А о Кипрском фестивале даже и говорить нечего!

— Что же поделать, таков удел любого, кто выбрал путь служения музам. Сперва толпа освистывает тебя, а потом плачет над твоим трагическим номером, сначала глумится, а потом осыпает розами. Учи толпу, полюби её, отдай ей свою жизнь без остатка, и она полюбит тебя в ответ. А если очень сильно полюбит, то, может быть, даже распнёт, как бога «двуногих», — насмешливо посмотрел на неё Рыжик.

Ричи и Лучиана переглянулись. «Да, этот рыжий кот такой же ненормальный, как и его «двуногий», — читалось во взгляде обоих. «Ладно, хватит разговоров об искусстве, пора заняться расследованием, пока старый пройдоха окончательно не запудрил им мозги своей клоунской философией, — решил Ричи. — Пора запустить лапку в аквариум и попробовать выловить рыбку».

— Но пока что приходится признать, что в вашей карьере наступила чёрная полоса. Вы не думали каким-то образом освежить ваше шоу? Может быть, нужно добавить пару новых музыкальных номеров? Чтобы «двуногий» пел или… может, играл на чём-то? — сказал он и замолчал, внимательно следя, как прореагирует Рыжик на его слова. Если это толстый паяц украл свирель у Афины и её «двуногой», то он точно должен выдать себя, хоть движением хвоста, хоть дрожанием уса. Но рыжий кот отреагировал совсем уж странно. Он выпучил глаза, будто подавился рыбьей косточкой, издал странный шипящий звук и захихикал:

— Хе-хе-хе, ой! Чтобы пел! Галкин! Ну, вы шутник, mon ami! Вот за это нас точно дохлыми мышами закидают. Даже на празднике Посейдона. По правде сказать, мой «двуногий» из-за своего пения в цирковое училище и попал. Он же сначала пытался в театральный поступить, да только голос у него — как будто когтями по стеклу кто-то водит, и это при полном отсутствии музыкального слуха. Так у него на экзамене всё хорошо шло, пока до музыкальных номеров не доходило, как только рот откроет… С губной гармошкой то же самое, однажды его даже с лестницы спускали. Девять раз пытался поступить, сколько у кошки жизней, да только не вышло ничего. Потом его старичок какой-то пожалел, взял на цирковое, так и занимаемся с тех пор низким жанром, но на высоком уровне. Галкин у самого Куклачева учился, номера свои готовил. Но интриги, интриги, все таланту завидуют. Эх!.. Съели Галкина, как колбасное колечко. С тех пор и скитаемся вдвоём.

Ричи разочарованно потряс головой. Его котективное чутьё подсказывало, что Рыжик не врёт. Повисла тишина. Рыжий кот вздохнул ещё раз, почесал ухо, пытаясь вытряхнуть из головы печальные мысли, и продолжил уже другим тоном:

— А песни петь… Он не то что петь, он и говорит, сами слышали, как — шепелявит, чмокает, прыскает. Ему ведь челюсть в трёх местах сломали. Спицу вставляли. Он меня, котёнка маленького, безмозглого, у живодёров отбил. Сам тощий, как велосипед, а в драку полез. Ну, ему санитар из НИИ физиологии и врезал дубинкой. Как мне злиться на него? Он ведь совсем сдал в последнее время, с тех пор, как его самка умерла. Пропадёт он без меня, пропадёт! — Рыжик подполз к блюдечку, опустил морду в валерьянку и забулькал, как соловей. Потом, поднявшись с осоловелыми глазами, добавил: — Дудочка, может, нам и не помешала бы, да только играть некому.

Налакавшийся валерьянки оратор был готов выступать ещё долго. Но Ричи не дал ему такой возможности, он ловко вклинился в монолог Рыжика и сместил акцент на другую тему:

— Тем не менее толпа приветствует и представителей того искусства, которое идёт от ума, как вы это классифицируете. Взять хотя бы Фотини и Афину. Вы ведь видели их выступление?

— Видеть не видел, но слышал, — нехотя ответил Рыжик. — Дело в том, что нас с Галкиным это всё давно не интересует. Поймите, мы навсегда отошли от театра. Эти рамки, уродующие личность, ломающие самовыражение — нам было тесно внутри них. По-настоящему творческим личностям нечего делать в театре. Я не устану утверждать это!

— Позвольте! — запротестовал Ричи. — Но публика, интересы которой я представляю в этой каюте, высоко ценит талант этого дамского дуэта. Возможно, вашими устами говорит артистическая ревность?

Вопреки его ожиданиям, это провокационное заявление не возмутило Рыжика. Потянув за вероятную ниточку мотива, котектив вытянул «пустышку». Рыжий лишь кисло поморщился и примирительным тоном забубнил:

— Как я уже говорил ранее, искусство делится на аполлоническое и дионисийское. Что есть аполлинарное? Это так называемое «возвышенное», то бишь театральное. Эту разновидность как раз исповедуют та симпатичная кошечка и её «двуногая». Мы же служим искусству дионисийскому. Такому, что плебс именует «грязным» и «порочным». Однако ж оно и только оно есть искусство толпы. И как бы критики, эти продажные мерзавцы, ни пытались нас унизить в своих пасквилях, публика не может без нас! Она скучает на высоколобых эстетских представлениях и ждёт, когда с нею заговорят на понятном языке! Ведь современное общество нацепляет оковы на конечности и натягивает на грудь шлейку. Попробуй сделать шаг в сторону — нет, шалишь! Ложный стыд не даёт нам быть самими собой. И только смех нас раскрепощает!

Глаза Рыжика сверкали, и в этот момент он был почти что прекрасен. Охватившее его вдохновение было настолько заразительным, что Ричи сидел, распахнув рот и совершенно забыв, насколько беспомощны выступления Галкина и Рыжика на самом деле. Перед ним сейчас был подлинный поэт и певец, верящий в своё дело до кончика хвоста. Но Рыжик сам всё испортил прозаическим финалом своего страстного диалога:

— Мы настолько разные с этой Афиной, что мне даже смешно говорить что-то осмысленное о её выступлении. Совсем, абсолютно разные. Как небо и земля. Как солнце и луна. Как валерьянка и… — Он выдохся и мучительно подыскивал сравнение.

— Но вы ведь в курсе, что у неё украли дудочку? — заполняя образовавшуюся брешь, осторожно спросил Ричи.

— Неужели? — вскинул брови Рыжик. — Какая низость! Мерзавцы! Кто же мог осмелиться на столь подлый поступок? Мне искренне жаль, что с дамами приключилось такое несчастье. Вы знаете, я не одобряю форму их искусства, но у них действительно получилось хорошее выступление. Буду объективен, они вполне могли бы занять первое место на этом фестивале. И я был бы рад этому. Ведь мы не конкуренты этой паре. Разумеется, мы не займём никакого места — это и так понятно. Однако мы отправились в путь не ради почестей, а ради того, чтобы изменить мир! Так что передайте Афине мои соболезнования. Мне жаль, что я ничем не могу ей помочь в этой ситуации.

Рыжик произносил эту тираду настолько прочувствованно, что Ричи решил отработать ещё одну версию. Нельзя исключать, что похитителем могли двигать романтические побуждения. Ну какие шансы у вечно полупьяного увальня покорить красотку-эгейку? А вот умело сыгранная партия на струнах её души… Хо-хо, это был бы весьма изящный план. Тем более что Рыжик уже доказал страстность своей натуры и живость ума.

— А почему я буду передавать твои слова? — доверительно перешёл на «ты» котектив, сокращая дистанцию. — Если тебе так нравится эта кошка, зачем посредник? Отдаю должное твоему вкусу. У истинного артиста он всегда безупречен!

— Ты заблуждаешься! — совершенно искренне улыбнулся Рыжик. — Я уже давно не интересуюсь кошками.

— Как так? — опешил Ричи. — Ты что, этот… кастрат? — Он с трудом выговорил это жуткое слово. — Твой Галкин такое сотворил, да?

— Нет, что ты! — поспешно ответил тот. — Не думай плохо о Галкине. Просто мы — истинные служители искусства и обязаны жертвовать соблазнами мира во имя высшей цели!

— Поясни, будь добр! — Ричи уже ровным счётом ничего не понимал.

— Мой «двуногий» принимает специальные таблетки. А поскольку я — его равноправный партнёр, он ими делится со мной. Мы работаем и живём вместе уже много лет. И я ценю его доверие и дружбу. Женщины коварны, они запросто могут заставить забыть о высокой цели, о нашем предназначении. Галкин убеждён, что без женщин мир намного осмысленнее и прекрасней, и я с ним полностью согласен. От этих самок одно зло. Вот взять, к примеру, монахов. Они ведь не кастраты, но блюдут непорочность во имя чистоты и возвышенности духа. Ты можешь и нас считать монахами от искусства!

— То есть ты вообще ничего не испытываешь к ней? — тупо переспросил Ричи.

Рыжик досадливо потоптался на месте и медленно, как нерадивому ученику, чуть ли не нараспев произнёс:

— Ну, вот, смотри. Есть Солнце, есть Земля. Они хороши и самодостаточны. Разве им есть какое-то дело друг до друга? Если Солнце и Земля сблизятся, произойдёт кото-строфа! Кото-клизм! Афина живёт в своём мире, а я в своём. Пойми, мне даже не хочется с ней общаться.

С чувством выполненного долга он окунул усы в остатки валерьянки, а Ричи задумчиво побрёл к выходу. «Ох, экспериментатор-дознаватель! — досадливо обругал он себя. — Нагородил версий-то! Шерлок, пульверизатором тебе в нос! Не разумный кот, а собака-подозревака какая-то. Усложнял, усложнял, а в итоге себе же хвост и подмочил. Неважнецкий я психолог. Как там, чужая личность должна быть словно раскрытая книга. Так ведь «двуногий» говорил, когда писательствовал. А я смотрю в эту книгу, да вижу фигу!» Он уже был на пороге каюты, когда Рыжик взметнул вверх толстую лапу с вялыми розовыми подушечками и проговорил нетрезвым голосом:

— Друг, не помню твоего имени! Скажи Афине, что я предлагаю ей свою помощь. Как член цеха лицедеев со стажем. Как коллега. Мои клыки ещё достаточно остры. А когти… Сам посмотри!

Он жеманно выпустил жёлтые, обломанные когти и изобразил грозный рык, пустив петуха на самой пронзительной ноте. Ричи, не выдержав, расхохотался и насмешливо бросил:

— Вам с «двуногим» стоит включить это в программу. Будет бешеный успех! Полный аншлаг! — С этими словами он степенно вышел из каюты.

Следом за ним легко выпрыгнула на палубу Лучиана.

Афина сидела на краю палубы и смотрела на воду. Шерстка её сияла под лучами солнца, и вся фигура излучала спокойствие. Но вот вибрисса дрогнула, улавливая движение сзади, точеная головка повернулась, и сразу стало ясно, что спокойствие это напускное.

— Почему так долго? — заглянула она в глаза котективу. — Расскажите скорее, я хочу знать все подробности! Как этот толстый рыжий кот смог украсть мою дудочку? У меня в голове не укладывается, не могу в это поверить! Он уже сознался? Ну, не тяните же, Ричи, рассказывайте скорее!

— Не все так быстро, Афина. Видишь ли, преступник обычно не сознаётся сразу в своём преступлении. Нам нужно провести следственное мероприятие. Я бы даже сказал — следственный эксперимент!

Кошечка глубоко вздохнула и отвела взгляд, покачав головой.

— Что мы можем сделать здесь, на палубе? Нет, всё бесполезно… — Казалось, даже её мелодичный голосок потускнел от грусти.

— Не падайте духом, мадам! — галантно склонил перед ней голову Ричи. — Нам очень повезло, и всё складывается наилучшим образом! Вы же знаете, что сегодня вечером состоится праздник Посейдона. Коты с двуногими будут представлять свои таланты и участвовать в разных конкурсах. Конечно же, Рыжик захочет восстановить своё реноме и реноме своего «двуногого». Оно и так упало ниже некуда после их дурацкого выступления, но если дудочка у них, есть шанс подправить ситуацию. Представь, Афина, как поступила бы ты в подобной ситуации, если бы была котом-неудачником, которому судьба дает в лапы волшебный инструмент?

На аристократической мордочке Афины промелькнула такая гамма чувств, что Лучиана чуть не фыркнула от смеха. Но Ричи продолжал:

— Подозрения есть, и обвиняемый, разумеется, в краже не сознался. Рыжик, хоть и выглядит глуповатым и даже немного сумасшедшим, далеко не дурак. Да и его «двуногий» тоже. Разумеется, если они и украли дудочку, то не будут на ней играть сразу же, ведь все догадаются, что это их лап дело… Нам остаётся только прийти на конкурс и смотреть в оба. Наверняка злоумышленник себя выдаст, кто бы он ни был.

В голове у него одна мысль налезала на другую, как мыши в банке.

Рыжий паяц после беседы предстал совсем в другом свете. Вряд ли он стал бы красть дудочку, ведь ему по сути не важен успех и признание толпы. У него своё представление об успехе, и он уже чувствует себя победителем перед лицом вечности и простых обывателей. Кроме того, толстый рыжий кот не мог бы прыгнуть и выше метра. А иллюминатор находился на уровне головы «двуногого». Кем бы ни был вор, он украл инструмент не для того, чтобы выступать с ним. Скорее всего, кто-то хочет отомстить красивой и талантливой кошке или её «двуногой»… А, возможно, им обеим. Кто-то явно жаждет их провала. На празднике Афина и «двуногая» не смогут хорошо выступить без дудочки. И тот, кто подстроил это, обязательно придёт посмотреть на их провал. А значит, оперативно-розыскные мероприятия сводятся к одному — нужно быть на празднике и внимательно наблюдать за посетителями. Кто-то придёт туда только для того, чтобы увидеть горе Афины, и его реакция укажет на преступника… И что-то подсказывает, что дудочку похитил кто-то из морских котиков.

Глава двадцать третья,

в которой на празднике Посейдона славят Диониса

Солнце наконец-то перестало безжалостно запекать на раскалённой палубе всё живое и окрасило горизонт всеми оттенками красного. Лайнер гудел, как потревоженный улей, в иллюминаторах тут и там мелькали прихорашивающиеся «двуногие» — день Посейдона, которого все так долго ждали, настал. Верхняя палуба уже давно была украшена гирляндами и флажками. Со стороны носа возвышалась просторная дощатая сцена, по краям которой красовались свежесрезанные цветы. Большую часть палубы занимали ряды скамеек и стульев, принесённых из кинотеатра и кают-компании. Для участвующих в выступлении артистов был приготовлен отдельный ряд стульев, чуть в стороне от основной публики.

Ричи, оказавшись на палубе первым из кошачьих, уверенно направился к самому высокому стулу в первом ряду и с некоторым трудом вскарабкался на него. Котектива немного обеспокоило, что его наблюдательный пост не только предоставляет великолепный обзор, но и выставляет на всеобщее обозрение самого наблюдателя. Однако он решил, что поздно соблюдать инкогнито и думать об осторожности, когда Афине и её подопечной грозит полный провал через пару-тройку часов, и начал с усердием вертеть головой, следя за происходящим.

Один за другим потянулись пассажиры лайнера, и среди них Ричи намётанным глазом отмечал то задранный пушистый хвост, то мелькнувшую в толпе лёгкую тень, то блеснувшие из-под скамьи глаза. «Ну что ж, все четвероногие в сборе. Это означает, что злодей здесь и непременно как-нибудь себя проявит, иначе бы зачем ему всё это проворачивать?»

Он решил ещё раз тщательно перебрать в уме все кандидатуры на роль похитителя дудки. «Итак, сама Афина? Так часто бывает, что якобы пострадавший и оказывается преступни…цей… Ей не надо было открывать иллюминатор носом, она обладала прямым доступом к свирели… но мотив? Нет, это бред! Афина явно привязана к своей «двуногой», да и сама не лишена самолюбия, поэтому не могла же она своими лапами лишить себя возможности блеснуть на фестивале? Нет, Афина точно отпадает.

Рыжик? Если пропустить мимо ушей все истории про больного «двуногого»… Предположим, Галкин в самом деле не будет играть на дудке. Но остаётся ещё один отличный мотив — устранение сильного соперника. Или просто месть более удачливому артисту. Но вот есть ли у толстого одышливого кота физическая возможность запрыгнуть до иллюминатора и открыть его носом? Нет, сам он не мог этого проделать. Только если с сообщником. Значит, Рыжик пока под вопросом.

Отряд морских котиков… Черт, каждый из них легко способен прыгнуть на полтора метра, открыть тяжелую створку иллюминатора мордой и тяжелую крышку кожаного чемодана».

Ричи раздраженно зашипел — снова и снова его лихорадочные размышления приводили к тому, что в списке подозреваемых оказывались практически все присутствующие на корабле коты. Несчастный Рыжик (с чьей-либо помощью), огромный Элефант, спокойный Рон, агрессивный Маршал, изящная Лучиана — все они могли приложить лапу к пропаже. Что ж, остаётся навострить уши и постараться не упустить ничего и никого.

Прямо перед стулом, на котором сидел Ричи, внезапно плюхнулся Галкин. Он выглядел помятым и измученным, с покрасневшими белками глаз. Рыжик выглядел едва ли не хуже — какой-то тоже взъерошенный, усы дыбом, когда-то роскошная рыжая шерсть свалялась неопрятными колтунами. Парочка вполголоса обсуждала что-то, и не замеченный ими котектив, напряженно прислушавшись, едва не рухнул со стула от удивления — Галкин, держа в одной руке помятое жестяное ведро, а в другой старую измочаленную швабру, снова горячо убеждал Рыжика, что их номер ждёт сногсшибательный успех и после сегодняшнего вечера их будут носить на руках любящие поклонники. Рыжик же явно не питал никаких иллюзий по поводу сегодняшнего выступления, однако терпеливо выслушивал горячечные бредни старого клоуна, и только нервные подрагивания рыжего хвоста выдавали его душевные переживания.

У трапа появилась Фотини, подопечная Афины, да не одна (тут котектив мысленно присвистнул и усмехнулся в усы), а в сопровождении Ричиного «двуногого». Фотини, даже заплаканная и уставшая, выглядела очень красивой, а горестная складка у губ и фиолетовые тени под глазами только подчёркивали тонкие черты лица и красивый разрез глаз. Писатель заботливо подвинул танцовщице стул, та благодарно кивнула, села и понуро уставилась в пол, на колени ей тут же вскочила Афина и принялась утешающе урчать, хотя любому внимательному наблюдателю стало бы понятно, что кошка едва не искрится то ли от ярости, то ли от каких-то других кошачьих переживаний.

Ричи решил подойти поближе к новоприбывшим, потому что, во-первых, нужно было поздороваться с Афиной и узнать, не всплыли ли какие-либо новые обстоятельства пропажи, а во-вторых — полюбопытствовать, о чём это там воркуют их «двуногие». В два скачка котектив оказался в соседнем ряду, присел на спинку кресла и навострил уши. К его удивлению, писатель активно утешал молодую женщину, тем самым расстраивая её всё больше с каждым словом.

— Вам не стоит так убиваться, это же всего лишь музыкальный инструмент, даже если он дорог вам как память… Я уверен, что он вообще скоро найдётся, это же корабль, куда он мог здесь пропасть? Скорее всего, свирель закатилась куда-нибудь, и стюарды найдут её при уборке каюты. В конце концов, можно всегда найти аудиозапись и выступить под неё, пропажа дудочки, конечно, неприятное происшествие, но вовсе не конец света.

— Вы не понимаете, о чём говорите, — раздраженно отмахнулась Фотини. — Эта дудочка имеет особый строй, это ручная, очень древняя работа, аналогов её нет и быть не может, а аудиозаписей мы никогда не делали. У нас всегда неожиданная, ошеломляющая импровизация, именно поэтому она и имеет успех… — На этих словах голос «двуногой» дрогнул, и она снова захлюпала носом. — Да и музыкант я, по правде сказать, никакой! Не умею я играть ни на чем! Вот на дедушкиной свиринге как-то научилась тыкать, может, потому, что он показывал…. А ни на чем больше! Никогда…

Солнце почти уже скрылось за горизонтом, когда наконец-то на сцену вышел старый, но импозантный «двуногий» в белой морской форме и по-английски обратился к собравшимся зрителям:

— Добрый вечер, дамы и господа. Я, Андреас Михалис, капитан «Агиа Елени», имею честь поприветствовать вас на празднике Посейдона. Этот праздник традиционно отмечают на корабле в день пересечения экватора. Сегодня мы пересекли экватор, поэтому давайте же отметим этот день как следует, чтобы морской владыка Посейдон был добр к нашему судну и послал нам спокойного моря. Греция — родина искусств, так усладим же взор морского божества разными искусствами.

Он галантно раскланялся и ушёл со сцены, куда тут же взобрался другой «двуногий», также в морской форме, но явно пониже рангом и помоложе. Он начал с выражением читать стихи, скорее всего, на древнегреческом, судя по тому, что одна часть публики заскучала и завозила ногами, а вторая одобрительно заворчала и закивала. Когда чтец закончил, все одинаково вежливо похлопали ему.

Следующий номер программы был за Галкиным и Рыжиком. Ричи подобрался и уставился на сцену. Тощий «двуногий» всё ещё держал в руках швабру и ведро и составлял забавный контраст толстенному рыжему коту, однако пока оставалось абсолютным секретом, как же они собираются завоевать публику. На чудовищно ломаном английском языке Галкин пояснил суть своего номера: «Уважаемая публика, мы покажем вам интерлюдию про то, как один древний грек славил бога виноделия Диониса».

После этого старик начал пантомиму, изображающую, как пьяница пьёт из ведра вино, начинает пьянеть, шатается по сцене, задевая кулисы и вазы с цветами, и в конце концов падает на своего кота, пугая того до полусмерти. Кот, в свою очередь, старательно изображал кота-сибарита и посапывал кверху брюхом, пока на него не рухнул его «двуногий». Тогда Рыжик буквально подлетел в воздух и начал с воплями носиться по сцене, переворачивая уцелевшие декорации. Через несколько секунд неразберихи и хаоса кот окончательно сбил с ног Галкина и опрокинул на них обоих злополучное ведро, окатив всю сцену, себя и «двуногого» непонятной жидкостью. Котектив принюхался и решил, что это была подкрашенная вода.

Выглядело всё это действо настолько нелепо и комично, что грубые матросы начали хохотать и издевательски свистеть, хлопая себя по ногам, но Ричи отчётливо понимал, что эта реакция далека от всеобщего признания, которого ждал Галкин. Однако мокрый и жалкий клоун спокойно поднялся на ноги, схватил в охапку мокрого и жалкого Рыжика, старательно раскланялся и ушёл со сцены с таким довольным видом, будто только что сорвал бурные овации.

Вслед им тыкали пальцами и выкрикивали беззлобные, но обидные реплики. Ричи широко зевнул, сверкнув великолепными белыми зубами: «Что ж, теперь попробуем поставить финальную точку — виноваты или нет данные подозреваемые!». Он поднялся, не спеша отряхнулся и поочерёдно вытянул передние и задние лапы. Балетные па были удостоены мимолётной похвалы молодой «двуногой», попивающей бледную шипучку из высокого бокала. Не теряя достоинства, котектив двинулся продолжать расследование. Кого же теперь следует допросить?

Глава двадцать четвёртая,

в которой послушать воспоминания пришёл сам Посейдон

Рон, на секунду прервав свою историю, безо всякого интереса смотрел, как на тесной сценке кают-компании матросы «Агиа Елени» исполняют медленный однообразный танец, положив руки друг другу на плечи. Музыка вдобавок звучала унылейшая. «Это и есть выступление-сюрприз от команды? Ну и скучища, стоило вообще уходить с палубы. Вот уж эти «двуногие», занимаются всякой ерундой, а ещё форму парадную надели!» Размышления Рона прервал его собеседник, толстоватый чёрный кот с белой манишкой на груди:

— Ну, а дальше-то что? Неужели прямо так и сел на первый попавшийся корабль?

Рон вздохнул, потёр лапой нос и продолжил рассказ:

— Да, бросил все манускрипты и нанялся на «Агиа Елени». Так я попал на эту посудину и стал корабельным «маусхантером». А по «двуногому» своему до сих пор тоскую. Он был на самом деле хорош, не в пример всем этим, — кивнул он в сторону сцены, на которой матросы усердно вытанцовывали cиртаки.

— Да ну их уже, этих «двуногих»! Пусть их блохи съедят! — махнул лапой Ричи. — Ты мне лучше другое расскажи — про твои отношения с самками. Я от них, чертовок глазастых, в своё время сильно пострадал. Вот теперь смотрю на тебя и вижу родственную душу. Признайся, тебе в прошлом тоже какая-то негодница пушистая коготками сердце исцарапала? К тому же я сразу заметил, как ты заглядываешься на эту красавицу, Афину. Я тоже на неё заглядываюсь, но… Ты ведь понимаешь, что от этой рыбки даже хвостик не светит ни тебе, ни мне? Правильно?

— Правильно… — неопределённо ответил Рон.

Но надоедливый чёрный кот всё не отставал:

— Я столько раз ошибался в кошках, столько раз плюхался в лужу, но, по-моему, до сих пор многого так и не понял. Поэтому мне твою историю послушать очень интересно. Ну давай, поделись опытом с товарищем по несчастью!

Рон раздражённо повернулся к Ричи, и глаза его на секунду блеснули таким огнём, что котектив даже слегка отпрянул назад.

— Боже мой, да какая там может быть история! — с неожиданным жаром заговорил морской котик. — Конечно, все истории звучат громко и красиво, если они написаны стихами. Некоторые даже делают из своих историй целые поэмы. Но из меня, видно, вышел слабый поэт. А если рассказывать историю просто так, то она сразу начинает выглядеть нелепо и глупо. Ну, да ладно, слушай. Это было ещё в то время, когда мы с моим «двуногим» работали в военном конвое. Мы охраняли большой груз медикаментов, который направлялся в Северную Африку. В Марокко. Так вот, на этом корабле была одна «двуногая» самочка, докторша из благотворительной миссии. Она в Африку плыла, чтобы местным вакцину колоть, от вируса Эбола вроде как. Мой «двуногий» увидел её, и всё, его будто подменили, смотрел на неё, как на богиню. Оно и понятно, утончённая, умная, да ещё и с добрым сердцем — раз в такую жарищу и грязь поехала благотворительностью заниматься. И кошка у неё была ей под стать. Ухоженная дымчатая красавица, с загадочными глазами. Вот я на эту кошку и запал, как котёнок в первую весну. Мой «двуногий» тогда в форме был, в прямом и переносном смысле. Военный мундир с иголочки, сам подтянутый, с благородной проседью на висках. Да и я был моложе, шёрстка блестела, уши ещё целые были, да и ум поострее. В общем, нам казалось, что все самки должны влюбляться в нас без памяти. Да только всё не так вышло. Оттаскали нас за хвост эти две, как помоечных котов. А ведь мой «двуногий» страдал, поверить смешно, даже стихи пытался читать этой фифе, но всё без толку. Сорвал пару поцелуев, только сердце растравил себе, а серьёзного ничего так и не получилось. Да и у меня успехов вышло не больше — покрутила передо мной эта дымчатая красавица хвостом да и оставила сидеть облизываться. И знаешь, чем вся эта история закончилась? Когда мы причалили в Марокко, на берегу их встречал «двуногий», какой-то представитель врачебной миссии. Гадкий обрюзгший тип с сальной лысиной, и кот у него такой же, как он сам, ленивый, толстый, сразу видно, за всю жизнь ни одной мышки сам не поймал. Так что ты думаешь? Эти самки бросились к ним в объятия, будто это принцы, которых они всю жизнь ждали! Мы с моим «двуногим» сначала рты пооткрывали, словно нас из ведра холодной водой окатили, а потом переглянулись и подумали одновременно, что этих самок даже и понимать не надо, никогда они не будут с тем, кто лучше них.

Рон снова отвернулся и принялся смотреть в сторону танцующих «двуногих», только теперь его глаза горели, словно два раскалённых уголька. Ричи, увидев, что всерьёз разворошил тлевшие в душе у морского котика переживания, решил поскорее переменить тему:

— А как называлась та посудина, на которой служили вы с твоим «двуногим»? Может, я тоже на ней плавал? Тьфу ты, то есть ходил.

— «Гарибальди», — ответил крепыш. — Небольшая старая галоша. Такая старая, что непонятно, как она вообще на воде держалась. Однажды она дала течь прямо в открытом море. Все сразу стали бегать, переживать, мяукали, как беспомощные котята. — Рон презрительно наморщил нос. — Но мой «двуногий», один из самых опытных на судне, сохранял спокойствие. Он чётко и уверенно отдавал команды и в итоге сумел успокоить и организовать это перепуганное визжащее стадо. Ты не поверишь, но нам удалось спасти тогда всех этих жалких гражданских.

«Маусхантер» сделал паузу, углубившись в какие-то тяжёлые воспоминания, потом невесело усмехнулся и продолжил с горькой иронией:

— И чем же они нам отплатили? Вышвырнули нас на берег, как ненужный хлам! Отправили в архив, дышать пылью в подвале! Впрочем, я был готов к чему-то подобному, поэтому сильно не удивился. Сколько их ни спасай — добра в ответ ждать не приходится. Ты посмотри, посмотри! — презрительно махнул он лапой в сторону сцены.

Праздник Посейдона тем временем постепенно переходил в ту фазу, когда глаза у девушек блестели всё сильнее, а льда в стаканчиках становилось всё меньше, на маленькой полукруглой эстраде кают-компании уже организовалась стихийная дискотека. Самки «двуногих» исполняли танец обольщения кто во что горазд. Они смеялись, подпрыгивали, вытягивали за руки на сцену упирающихся матросов, которые до последнего силились соблюдать должностную инструкцию. Из колонок кошачьим концертом в сто глоток грянули первые аккорды караоке, встреченные радостными криками.

— Ну что в них может быть хорошего?! — с жаром продолжал Рон, стараясь мяукать громче музыки. — Посмотри на них! Жалкое зрелище! Та эгейская кошка хотя бы показывала что-то стоящее под дудочку. Что-то, что трогает сердце. А это… Это просто отвратительно! Я знаю, что для неё породой не вышел, что у меня нет никаких шансов. Пусть достанется кому-нибудь другому…

В этот момент раздался истошный женский крик, наполненный неподдельным испугом:

— Тоонееем!!

И тут же, сбивая пластиковые стулья и праздничные декорации, через боковой проход в кают-компанию хлынул поток воды. Заискрили приборы, икнув напоследок, смолкла музыка, и тусклое аварийное освещение окрасило всё вокруг в зловещий красный цвет. Кают-компания напоминала теперь один из кругов преисподней в описании Данте. Пассажиры беспорядочно метались в поисках выхода, крича и причитая на всех языках Европы.

К основному потоку добавилось ещё несколько струй, что только усилило панику. Толпа сносила всё на своем пути, пассажиры переворачивали столы, путались в проводах и праздничных гирляндах. Капитан отдавал команды, пытаясь организовать эвакуацию, но его голос тонул во всеобщем визге, а матросов толпа вообще сбила с ног и чуть не затоптала. Внезапно обоих котов привлёк новый звук, едва слышный среди всеобщего гвалта, но совершенно отчётливо различимый для кошачьего уха — жалобное мяуканье!

В проходе рядом со сценой барахталась под струей воды Афина! Вода заливала её с ног до головы, не давая подняться и лишая ориентации. Было понятно, что если не вытащить её оттуда в ближайшие секунды, кошка захлебнется. Но прежде чем кто-либо из котов успел отреагировать, их обоих накрыло тяжёлой волной пыльного бархата. Какой-то «двуногий», в ужасе пытавшийся добраться до расположенного под потолком иллюминатора, сдёрнул со стены портьеру и поймал их в ловушку. Ричи с трудом выпутался из душившей его тряпки и сразу же ринулся к сцене, ища глазами эгейскую кошку, но Рон осадил его, прижав сильной лапой к полу, и мяукнул в самое ухо:

— Ну, смотри! Видишь? Все случилось, как я и говорил!

Ричи проследил, куда указывает Рон, и увидел, как крепкий желтоглазый кот, бережно прикусив за загривок, вытаскивает совершенно мокрую, кашляющую Афину на безопасное место в углу эстрады, подальше от воды и от ботинок «двуногих». Он уложил её на пол и начал мяукать что-то успокаивающее ей на ухо. Рон и Ричи переглянулись — спасителем Афины был командир «маусхантеров» Маршал.

Глава двадцать пятая,

в которой мы узнаём про Маршальскую любовь

Спустя час, когда взмыленным матросам удалось наконец откачать воду из помещений (на самом деле у страха глаза оказались велики, и воды набралось с десяток ведер) и кое-как восстановить порядок среди пассажиров, панические крики и истошные команды стихли, уступив место вздохам и стонам. Ущерб, нанесённый внезапным наводнением, оказался совсем не велик — была испорчена звуковая аппаратура, и кают-компания теперь нуждалась в косметическом ремонте.

Зато во время давки и беспорядочной эвакуации пострадали многие — тут были и прищемленные руки, и отдавленные ноги, пара легких сотрясений мозга. Некоторым пожилым пассажирам стало плохо с сердцем. Всего в импровизированном лазарете, организованном в зале кают-компании, оказалось полтора десятка пациентов, включая двух матросов, героически пытавшихся организовать спасение пассажиров. Судовой врач, маленький лысый грек с мифологическим именем Одиссей, суетился среди пассажиров с крайне озабоченным лицом. Обычно его пациенты страдали от солнечных ожогов или алкогольного отравления, а тут почти у всех «боевые» травмы — то трещина в ребре, то вывих лодыжки. Хотя было и несколько излишне впечатлительных дам, которым вполне помог бы и простой нашатырь.

Капитан прохаживался среди намокших декораций и перевернутых стульев, как полководец по полю после битвы. Вместе со старшим помощником удалось устранить источник течи, по счастью, это был всего лишь открытый пожарный гидрант. Но было и другое обстоятельство, которое теперь не давало ему покоя и заставляло погружаться в неприятные раздумья.

Это обстоятельство не ушло и от зорких глаз Ричи и Маршала. Как только они убедились, что потоки воды иссякли, а Афина отправилась к себе в каюту на руках у заплаканной Фотини пить тёплое молоко и сушить шерстку феном, котектив и командир «маусхантеров» оставили «двуногих» приходить в себя, а сами отправились взглянуть, что же стало причиной этой внезапной аварии. Увиденное заставило их настороженно переглянуться и хором нервно мяукнуть.

Противопожарная система состояла из нескольких шлангов, рукавов и гидрантов разной толщины. Так вот, кто-то размотал вдоль прохода пожарный шланг и повернул рычаг гидранта. В нескольких местах рукав был повреждён, из-за чего вода хлынула из нескольких проходов одновременно, вызвав такую панику. «Двуногому», который осматривал повреждённый шланг, наверняка показалось бы, что он разрезан острым предметом, но любому коту с первого взгляда всё было ясно — шланг кто-то перегрыз.

Теперь в кот-компании, небольшой подсобной каморке на нижней палубе, Маршал проводил развод своих морских котиков. Командир «маусхантеров» молча прохаживался перед строем, время от времени останавливаясь и заглядывая в глаза одному из своих четвероногих солдат. Элефант, Рон и Лучиана сидели по стойке «смирно» и, как подобает дисциплинированным военным котам, смотрели прямо перед собой. Ричи расположился чуть поодаль и наблюдал за происходящим, стараясь не показывать особого любопытства.

Наконец Маршал остановился, повернувшись лицом к строю, фыркнул и возмущенно зашипел:

— Котоотряд, слушай мою команду! С этого момента переходим на чрррезвычайное положение! Все самовольные поиски прррекратить! Морской пёс с ней, с этой дудкой! Разве мы служим ищейками у «двуногих»? Разве мы на этом корабле для того, чтобы находить всякий хлам пассажиров? Не слышу!

— Нет! — хором оглушительно мявкнули морские котики.

Маршал продолжил, слегка смягчившись:

— То-то же. Мы — «маусхантеры», и наша сила в дисциплине и суборррдинации! А если этому гррражданскому понадобится наша помощь в его расследовании, — кивнул он в сторону Ричи, который безучастно разглядывал узоры паутины в углах каморки, — мы, так и быть, будем оказывать ему содействие, но только по моему ррраспоряжению! Это ясно?

— Ясно! — снова дружно ответили котики.

— Теперь главное, — нахмурившись, продолжил Маршал. — Для вас не секрррет, что час назад нас, вместе с судном, пытались отправить на корм селёдкам. Пострадали пассажиры, более того, едва не погибла кошка. Мне лично пришлось производить оперррацию по спасению утопавшей, естественно, всё прошло успешно.

Рон едва заметно усмехнулся в ответ на эти слова, а Лучиана презрительно фыркнула, глядя в сторону.

— Также я лично осмотрел рррычаг, которым воспользовался злоумышленник. Без специальной подготовки его не сдвинуть с места, никому из гррражданских котов на судне это не под силу. — Командир «маусхантеров» сделал выразительную паузу и, обводя глазами строй, добавил: — Налицо мяутеж на судне!

Морские котики возмущённо замяукали и вскочили, переглядываясь. Маршал призвал всех к тишине повелительным взмахом лапы:

— Да-да! Мяутеж и подготовка теракта! И мне становится совершенно ясно, что в этом замешан кто-то из моих морских котиков. В нашем отряде предатель и преступник. Или пррреступница?

Все взгляды мгновенно обратились на Лучиану. Та пару секунд, выпучив глаза, молча смотрела на Маршала, стараясь осознать услышанное, а потом внезапно выгнула дугой спину и зашипела, срываясь на визг:

— Это я-то?! Это я преступница?! Это вы, как стая бродячих кобелей, ошалели от вида самки! Посмотрите на себя, у вас мозги в паштет превратились, прыгаете вокруг неё, как котята вокруг майского жука!

Шерсть на загривке у боевой кошки встала дыбом, хвост от гнева торчал трубой. Но на Маршала этот спектакль, казалось, не произвел ровно никакого впечатления. Он фыркнул и ответил мохнатой фурии презрительным тоном:

— Ох уж эта женская зависть! Зависть и ррревность! Ясно, почему ты так заеррршилась, вокруг тебя-то они не увивались! Это…

Его прервал визг атакующей Лучианы, которая, как спущенная пружина, метнулась вперёд, целясь выпущенными когтями в глаза обидчику. Но её лапа попала в пустоту, а противник, неожиданно оказавшись сбоку, навалился на неё и сбил с ног. А через мгновение в них обоих врезалось что-то похожее на большое мохнатое пушечное ядро, это Элефант, так и не сумев выбрать в драке ничью сторону, просто вломился в самую гущу. Рон помедлил пару секунд, напряжённо разбирая, кто берёт верх, но потом, не выдержав, с коротким мявом тоже ринулся в атаку. На полу кот-компании завертелся шипящий и визжащий комок, словно диковинный зверь с четырьмя хвостами. Мелькали лапы, оскаленные морды и бешеные глаза. В воздухе летали клочки шерсти.

Ричи с долгим печальным мяуканьем попятился в дальний угол. Этого ещё не хватало! Драка ополоумевших профессиональных крысобоев! Котектив внимательно следил за битвой расширенными глазами — противники сошлись не шуточные, котики царапали и грызли друг-друга с такой яростью, будто дрались с полчищем крыс. «Да, — подумал он, — эти морские мышеловы в сто раз хуже, чем поэты! Маршал был совершенно прав — украсть дудочку, подстроить аварию в кают-компании мог любой из них. Любой, включая самого Маршала. Как бы они ни различались между собой внешне, внутренне у них много общего. Все они одиноки, у каждого за спиной невесёлая история и череда потерь, все соскучились по любви. То, что они пережили в жизни, определённым образом сломало каждому из них психику, сделав странными и несчастными. И вот они здесь, четыре психа среди воды, на корабле, с которого некуда убежать. Итак, у нас есть четыре психа, но кто же из них самый ненормальный?»

Тем временем в драке наметился явный победитель. Маршал стремительными и сильными ударами разгонял остальных «маусхантеров» так, будто у него восемь лап, а не четыре. Сначала в сторону отлетел Рон, сильно ударился о переборку, встал и, поджимая ушибленную лапу, захромал в угол. Вслед за ним завертелся волчком Элефант, зажимая лапами прокушенный нос. Только Лучиане, благодаря гибкости и ловкости, удавалось ускользать от атак своего командира, но и её Маршал постепенно оттеснил и прижал к ящикам, стоявшим штабелем у выхода. Страх внутри Ричи боролся с благородством, и последнее в итоге одержало верх. Нет, он не будет трусливо отсиживаться в углу, как испуганный хомяк, когда при нём обижают кошку, обвинив её без суда и следствия! Не так он воспитан! С отчаянным мяуканьем Ричи бросился прямо в сцепившийся кошачий клубок. Естественно, в этой драке шансов у него не было, и, получив пару крепких тумаков сильными лапами, он упал на пол и замяукал: «Хватит! Хватит!» Но цель была достигнута — увидев гражданского, морские котики прекратили побоище и, тяжело дыша и недобро поглядывая на соперников, разошлись каждый в свой угол, зализывать раны.

Ричи, всё ещё пытаясь успокоить дыхание после пережитого стресса, вышел на середину кот-компании и, сдерживая дрожь в голосе, обратился к присутствующим:

— Очень хорошо, очень хорошо, что вы выпустили пар, и теперь мы можем пообщаться без лишних эмоций. Итак, вы все под подозрением!

Ответом ему было недовольное урчание, раздавшееся из полутьмы. Котектив выдохнул и, призвав на помощь все свои способности сыщика, продолжил:

— Но более всех под подозрением самый сильный и самый гибкий.

Урчание смолкло, теперь на Ричи смотрели с интересом, кошачьи глаза разноцветными светлячками виднелись из темноты.

— Только очень сильный и ловкий кот смог бы допрыгнуть до того иллюминатора в каюте Афины и открыть его в прыжке носом. И он не подставлял ящик, иначе бы на палубе остались следы. Кроме того, он размотал тяжёлый пожарный рукав и прогрыз дыры в толстенной брезентовой ткани, причём сделал это очень быстро, пока «двуногих» не было в коридоре. Мои котективные способности в области криминальной психологии также подсказывают мне, что преступник, он это был или она, пережил душевную травму, очевидно, пострадал от несчастной любви.

Ричи замолчал, с удивлением наблюдая, как из полумрака на середину кот-компании бесшумно выходит кот с выправкой, достойной бойца французского иностранного легиона. Маршал, гордо выпятив грудь, подошёл к Ричи вплотную и замяукал, чеканя слова:

— Если ты, «шлейка», ищешь самого сильного и ловкого кота на этом судне — то это я. Я сильнее и ловче любого из моего отряда, поэтому я и командиррр. Что скажете, морские котики, это так?

«Маусхантеры», вылизывавшие свои попорченные шкурки, нехотя ответили утвердительным урчанием. Маршал удовлетворенно кивнул и продолжил:

— Что же до несчастной любви… У меня была кошка, которую я любил и которая любила меня. Вы будете перррвыми, кому я расскажу эту историю. Историю, которую я так долго пытался забыть. — Боевой кот тяжело вздохнул, собрался с мыслями и начал рассказывать, глядя куда-то поверх голов, словно стараясь рассмотреть своё прошлое, уплывавшее вдаль, как пузыри за кормой корабля. — Это произошло сразу после окончания моей сухопутной военной карррьеры. Я тогда был ещё молод, очень горрряч и служил «маусхантером» на одной торговой галоше в Южной Атлантике. Она просто ходила со своим «двуногим» коком, отиралась на камбузе. Какой кот не любит камбуз, верррно? Целыми днями она лакала свежие сливки, ела лучшие кусочки рыбы, что подносил ей «двуногий», и грела на солнце свою шелковистую пятнистую шкурку. её звали Мурена. Мы болтали целые ночи напролёт. Я рассказывал про свою службу в арррмии, про жаркую мертвую пустыню, про огррромные военные корабли, про свою опасную работу «маусхантера». Она слушала и восхищалась моими подвигами. А что ещё нужно молодому коту, кроме восхищения прррекрасной кошки? И вот однажды она упросила меня взять её на охоту в трюм. В самый нижний. Я согласился, мне очень хотелось показать, как я хорош в деле. Неожиданно началась атака корабельных крыс, очень крупных и злых. Основным грррузом на судне была рыбная мука из Аргентины, поэтому крыс было очень много. Я сррражался за десятерых, но в какой-то момент упустил из виду мою Мурену… А потом… — Маршал сделал глубокий вдох и опустил глаза в пол. — Раны у неё оказались слишком глубокие. Я успел вынести её на палубу, там она и умерла от кровопотери, прямо на моих глазах. Похоронили её в море.

В кот-компании повисло тяжёлое молчание. Все взгляды были направлены на сурового «маусхантера» с разбитым сердцем.

— С тех пор я решил стать великим крысоловом, каждая серая голохвостая тварь стала моим личным врагом. Каждый раз на задании я мщу за свою любимую всем крысам мира! И кошку я сегодня вытащил из воды потому, что она напомнила мне мою Мурену. Когда я её потерял, у меня больше ничего не осталось — только море. Только море и война. Больше мне в жизни ничего не нужно! — Командир морских котиков с вызовом посмотрел на Ричи, взгляд его пылал огнём: — Ну что же, рррешай, сыщик!

Глава двадцать шестая,

в которой в первый раз звучит песня

В каюте Афины был полный бардак, её «двуногая», жалуясь и вздыхая, собирала разбросанные по полу вещи. В отчаянии и бессмысленной надежде, что флейта сама куда-то запропастилась и вот-вот найдётся, они с Афиной уже в сотый раз перекопали все свои вещи, но тщетно. Теперь Фотини складывала в чемодан и шкафчики платья, косметички, какие-то бумаги и вздыхала, а Афина и Ричи, сидя на койке, грустно наблюдали за её работой. Вся обстановка в каюте наводила на Ричи невыносимое уныние, которое «двуногая» только усугубляла.

— Бесполезные надежды… А так хотелось, чтобы флейта просто куда-то закатилась, правда, моя кисонька? И что нам теперь делать… С этим наводнением уже точно никаких следов никто не найдёт. И писатель этот… Поможет он, как же, — ворчала себе под нос Фотини. — Мужчинам у нас веры нет!

— И котам, — поддакнула Афина. Она сидела на койке, укутавшись в полотенце, и поеживалась от сквозняка. Ричи, заметив это, прыгнул на подоконник и аккуратно прикрыл окно. Афина благодарно кивнула.

— Да, котам тоже верить нельзя, — запоздало подтвердил котектив. — Кстати, а вы не замечали, как к вам относились окружающие коты?

— Не знаю, — отмахнулась Афина, глубже закопавшись в полотенце. — Нейтрально, никак, как обычно.

— Точно не было каких-то откровенно недобрых слов, взглядов? Вы не заметили, не затаил ли кто-то вражду или зависть? Может, какие-то случайно брошенные словечки, мелкие пакости?

— Да нет, не замечала, — покачала головой Афина.

— И ничего и никого подозрительного?

— Я не помню. Послушайте, Ричард, и мышу понятно, что после сегодняшнего шума и воды точно ничего не найдётся. Если кто-то хотел скрыть следы, то он их уже скрыл. Вы и так ничего до сих пор не придумали и не нашли, а после всего этого бардака тем более не найдёте.

Ричи смутился. Его впервые так прямо обвиняли в неэффективности и бесполезности, хотя именно в этом деле он старался изо всех сил.

— Афина, я понимаю, что вы очень расстроены, — сказал он.

— Расстроена! — фыркнула кошечка. — Все наши мечты и планы разрушены, а вы говорите — расстроена! Теперь мы не участники фестиваля, мы — всего лишь жалкие зрители. Просто так путешествуем, от нечего делать. Едем кататься по миру, как бродяжки. Приедем на конкурс, даже не станем ничего пробовать сделать, просто постоим в сторонке, поглядим, как выступают другие, и с позором вернёмся домой.

— Послушайте, Афина. Вы рассержены, вы устали, у вас был невероятно плохой и тяжелый день, — начал Ричи издалека. — Я всё это понимаю и хочу вам помочь. У меня денек получился не лучше, кстати говоря. Но всё же я — профессиональный котектив, поэтому хочу вам помочь и пытаюсь это сделать. А вы просто поверьте мне и помогите. Если расскажете всё, что вспомните о подозрительных котах и людях, мне будет легче работать и я перестану ползти, как слепой котёнок, непонятно куда.

— Я уже не верю, что из этого что-нибудь получится, — помолчав, ответила Афина. — Вы красиво говорите, но пока я не вижу реальных дел. Пока единственный, кто здесь смог сделать хоть что-то, был тот кот, что вытащил меня из воды. Этот морской котик с грустными глазами оказался единственным! Кстати, вы не знаете, как его зовут? — спросила вдруг Афина, оживившись. — Он так скромно себя повёл — сразу убежал, как только вынес меня на сухое место. Ни словечка не мяукнул.

— Его зовут Маршал. А вы раньше его не встречали? Сегодня впервые увидели?

— Нет, не впервые, — задумчиво протянула Афина, припоминая, и вдруг резко сменила тему: — Эти морские котики какие-то странные.

— В смысле? — переспросил Ричи.

— В прямом. Каждый день сталкиваюсь с ними на корабле, а они только смотрят, и всё. Ни подойти, ни поздороваться. Хуже котят, честное слово. Такое ощущение, что они общаться не умеют или не понимают нашего языка. Даже сейчас никто, никто не помог, только этот Маршал. Единственный стоящий кот на корабле оказался. А ведь до этого все они на меня пялились…

Ричи попытался воссоздать в голове до мельчайших деталей всю ситуацию с потопом. Трудно было преодолеть извечный кошачий страх воды, затмивший всё в тот момент. Он отчаянно напрягал свою зрительную память — вот рядом стоит Рон, вот Афина в воде, вот «двуногие» бегают туда-сюда… Матросы, капитан, его «двуногий». Но где другие коты? Откуда выпрыгнул Маршал? Кто ещё был в том же месте в то же время?

— И кто же на вас заглядывался? — в лоб спросил он.

— Все, я же говорю. Послушайте, Ричи, я знаю, что выгляжу привлекательно, поэтому внимание котов для меня не новость. Но когда они при этом даже не подходят, меня это удивляет.

— И никто из морских даже не познакомился с вами?

— Нет, — встряхнула ушком Афина. — Они все странные какие-то, все до единого. Кошка — та ещё стервозина. Хотя мы и познакомились так мило, она определённо имеет остренькие коготки. Огромный здоровяк вечно всего боится, стесняется, хотя при его-то размерах можно ничего не опасаться. Тот, который тощий, пытается хитрить, нарочно на меня не смотрит, типа благородный. Смехота — хвост его выдает с головой, так и ходит из стороны в сторону. ещё один — просто ни рыба ни мясо, сам не знает, чего хочет. То ли подойти, то ли не подойти, то ли познакомиться, то ли постесняться. Тьфу!

— А вы кого-то из них знаете по именам?

— Не всех. С Лучианой мы успели познакомиться, пару раз слышала в разговоре, что огромный кот из морских — это Элефант, и всё. Как зовут того задумчивого кота, что на меня периодически поглядывал, вы рядом с ним были во время наводнения, не знаю. — Афина решила добить котектива: — Да, и как вы смотрели, я тоже замечала.

Ричи смутился и потёр лапкой нос.

— По крайней мере, я могу вам пояснить, почему я не пытался с вами заигрывать, раз уж на то пошло, — расхрабрился он.

— И почему же? — заинтересованно взглянула на него Афина.

— Я воспитан в старых традициях, где приставать к неизвестным кошкам — неприлично, — с гордостью ответил Ричи.

— По вам это хотя бы было заметно. А эти корабельные… не могу их понять.

— А как они смотрели? Все по-разному? — снова начал допрос Ричи.

— Как котята. С интересом, удивлением, просто разглядывали, как диковинку. Это даже мне не льстит, понимаете? Кот должен быть котом — настоящим, с кошачьими эмоциями и порывами, страстью, а не непонятной пушистой штукой с яркими глазами, которая за всеми следит и ничего не делает. Поэтому и странно, что этот Маршал бросился мне на помощь. Хотя… — Афина задумалась и замолчала.

— Что «хотя»?

— Я теперь понимаю, что он спас меня как пассажирку, по долгу службы, а не как кошку, — разочарованно проговорила она. — На моём месте мог быть кто угодно — котёнок, кот, даже какое-то безмозглое животное вроде черепахи. Его всё равно бы вытащил этот Маршал, просто потому, что это его работа и так надо. А меня лично — нет. Я как кошка для него — просто объект наблюдения, как и для всех корабельных котов.

Афина замолкла. Ричи внимательно наблюдал за ней — кошке явно хотелось добавить что-то ещё, но она колебалась. Наконец, решившись, снова заговорила:

— А вообще… Когда я уже захлёбывалась… Тяжёлый такой, просто обжигающий, знаете, взгляд такой любви, которая способна убивать. Испепеляющей любви. Такой страшной страсти, которая бывает только одна и на всю жизнь. Ах, если бы меня на самом деле так любили! — вдруг мечтательно воскликнула она. — Я бы за таким пошла на край света, не важно, куда и как!.. Ах, если бы узнать, чей же взгляд это был! И в голове у меня прозвучала песня — мы же умеем читать мысли, особенно если они подогреты любовью…

— Какая песня?

— Прекрасная… Если в мире нет любви, то не должно быть такого мира… И голос такой невероятный…

— И чей же это был голос? — с замиранием сердца спросил Ричи. «Вот оно, вот оно!» — стучало у него в голове. Неужели разгадка может быть такой простой? Неужели вот-вот — и станет ясно, где же дальше искать?

— Я обернулась, и это были всего лишь звёзды и полная луна на небе, а в иллюминаторе выл ветер, — разочарованным тоном ответила Афина.

Ричи мысленно произнёс длинную ругательную тираду, в которой нехорошими словами вспомнил всех творческих личностей с их очень творческим неординарным мировосприятием.

— А может, и нет, — внезапно добавила кошка. — Я правда не знаю, что это было.

Глава двадцать седьмая,

в которой певец приходит и уходит, прячется и находится

На раскалённой палубе властвовало типичное средиземноморское полуденное оцепенение. В этой точке и на тысячу километров вокруг могучее солнце заливало всё своим светом и жаром. Непривычные к обильному теплу северяне, словно морские звёзды, распластались в шезлонгах. Их воспалённая красная кожа жирно лоснилась от десятков разновидностей молочка, кремов и тоников. Омерзительное зрелище! Впрочем, чего ещё ожидать от туристов! Солнце, вино и вкусная еда лишают их разума без остатка. Овцы на каменистых склонах Эллады и то большей сообразительностью отличаются. А эти даже презрения недостойны, глупцов следует игнорировать.

Каюта была наполнена прохладой — «двуногая» всегда ревностно следила за этим. У неё было немало хитростей, как сохранять ночную свежесть, не пользуясь кондиционером. Разумеется, Афина давно переняла от неё все секреты. Она следила за температурой и чистотой воздуха с помощью данных ей природой возможностей. Её нежный носик не уступал в точности наблюдений тяжёлым, с блестящими никелированными поверхностями, приборам. Сейчас в каюте была практически идеальная обстановка. Полумрак и тишина. Даже среди окружающей суеты и непотребства получилось создать настоящий уют.

Вдруг на палубе раздался шорох, и эгейка насторожилась и дёрнула кончиком хвоста. Затем послышался еле уловимый шёпот. Быстрый, взволнованный и на незнакомом языке. Странно. Определённо европейский язык, но почему же не удаётся не то что понять, а даже просто идентифицировать его? Кошка зло зыркнула глазом, словно её взор мог прошить обшивку и пронзить надоеду. И без того странностей и неприятностей предостаточно, а тут ещё одно назревает!

По ту сторону переборки кто-то громко мяукнул. Уловив еле скрываемое нетерпение и призыв поторопиться, Афина тяжело вздохнула: «Пожалуй, всё же стоило отправиться самолётом. Перетерпела бы несколько проклятых часов в переносной тюрьме среди чемоданов. Зато не обрушилась бы на наши головы лавина идиотских событий. Ну, что там на сей раз?» Она привстала и изящно потянулась, тщательно выполняя гимнастическую «ласточку». И в этот миг за иллюминатором раздался сильный, удивительно мелодичный и насыщенный до предела эмоциями голос. Он нежно выводил слова на всё том же незнакомом, но явно европейском языке. Фразы звучали быстро, как капель под апрельским солнышком. В них переливались лёгкость, веселье, беззаботность, готовность оградить от любых неприятностей, обещание чего-то невиданного, волшебного и волнительно-прекрасного. Певец то слегка подтрунивал над несмышлёным собеседником, то увлекал его за собой, то прижимал к тёплому животу и гладил мягкой ладонью между ушек. С каждой новой руладой Афина возносилась всё выше и выше по упругой радужной спирали и видела вокруг себя лишь мягкое жёлтое сияние…

Не выдержав, она сконцентрировалась и прыгнула, угодив головой аккурат в закрытый иллюминатор. После чего кулем свалилась на ковёр. Перед глазами всё плыло. «Голос… Так, соберись! Нужно срочно отыскать этого певца!» — подумала она, встряхнулась и в два лёгких прыжка очутилась на гардине над иллюминатором. Точным ударом открыла задвижку и просочилась в щель. Разумеется, на палубе уже никого не было. Афина лишь уловила смутный силуэт, скользнувший по трапу центрального поста. «А ты быстр! — мимолётно усмехнулась она. — Но всё же недостаточно», — и молнией метнулась с места в карьер. Внутри её кипела дикая ярость. Хитрый мерзавец умело околдовал её своим голосом, и она была напугана тем, как легко это ему удалось. Невероятная власть! Опаснейшая! Но вместе с тем кошку снедало любопытство. Какова природа этого голоса? Каких ещё высот можно достигнуть с ним? Ведь это же… величайший артист! Гениальный! Таких ей доселе видеть не доводилось. А потому нельзя упустить возможности познакомиться… и допросить его с пристрастием!

Эгейка порхнула по лестнице, ведущей в трюм, и тут же, упруго приземлившись, ударилась грудью обо что-то мягкое. Она оторопело проморгалась, пытаясь адаптироваться к темноте, и увидела, что над ней невозмутимо возвышается здоровенный котяра. Один из команды «маусхантеров». Немец, который так искусно притворялся глуповатым, как его… да, точно — Элефант! Он? Или не он… Этот здоровяк слишком огромный для такого нежного пения…

Афина мяукнула, откашлялась и трепетно мурлыкнула:

— Какая неожиданная встреча, господин Элефант! К сожалению, я сейчас очень тороплюсь. Вы позволите? — и попыталась змейкой просочиться мимо гиганта.

Однако котище неожиданно ловко перетёк в ту же самую сторону, и она снова упёрлась в его необъятную тушу.

— Эээ, простите? — недоумевающе взмахнула длинными ресницами Афина и приподняла усики.

— Гражданским не положено посещать служебные помещения. Уж извините… — выдавил из себя страж.

— Как? Даже мне? Лично знакомой с вами?

— Даже вам. Я не могу, не имею права делать никаких исключений. — Голос Элефанта окреп, стал твёрже и увереннее.

Афина умело подавила разочарованный вздох: «Как же ты не вовремя свалился на мою голову, служака стоеросовый!» Она очаровательно улыбнулась и соблазнительно провела язычком по кончику носа. Приходилось на ходу менять схему психологической обработки, импровизировать. На счету каждая секунда — промашки быть не должно!

— Вы не представляете, насколько очаровательна эта ваша мужественная непреклонность! — щедро плеснула мёдом эгейка в лопоухие уши.

— Да? — растерялся здоровяк.

— О, да! Конечно же! Ведь таких героев, как вы, уже почти не осталось. Рыцари без страха и упрёка живы только в легендах. И какое же счастье встретить такого во плоти! — Кошка скользнула шёлковым загривком по мощному плечу оторопевшего силача. Нет, не он. Разве эта слонятина могла бы додуматься до таких удивительных песен? И они звучали точно не на немецком….

— Эээ… Ааа… Что? — Гигант представлял собою жалкое зрелище.

— Вы — мой рыцарь. Неужели забыли об этом? — усилила давление Афина. — Должна же я как-то вознаградить вас за вашу преданность!

Кот затрясся мелкой дрожью, оттолкнул назойливую соблазнительницу, не глядя на неё, и она отлетела на несколько шагов. Чугунная лапа угодила по рёбрам, и у неё сбилось дыхание. Гатос ре, какой же он сильный…

— Вы… что это?

— Прошу меня извинить! Но… Такое недопустимо. Между нами. Нет, ни в коем случае!

— Но почему? Что мешает вам ответить на мою искренность?

Афина присела рядом с Элефантом и крепко вдохнула его запах. Сильный, уверенный, чистый… От него даже начинала кружиться голова… Или все-таки он? И голос у него низкий, глубокий, как печная труба.

Кот помялся и начал сбивчиво рассказывать. Эта история приключилась давно. Элефант тогда жил на севере, в городе Гамбурге — слышали про такой? Афина пробормотала про большой порт, и он оживлённо закивал крупной башкой, да, порт, именно там всё и происходило. Причалил большой паром, и на нём была очаровательная ангорка. Элефант уже тогда дал зарок — держать сердце на замке. Но она была так настойчива, так ластилась, так мурлыкала, что он не выдержал и всё-таки поддался. Даже начал строить планы… А они разлетелись вдребезги. Как? О, в один миг!

Эта ангорка была из чистопородных. С дипломами и медалями. В Гамбург приплыла завоёвывать очередные на выставке. А её «двуногий»… выследил парочку. Не стал этот тип вести разговоры или просто отпугивать кота. Нет, он оглушил Элефанта ударом по голове, а затем взял за шкирку и выбросил в канал. Тут бы и настал ему конец.

Но не все «двуногие» подлецы! «Двуногий» по имени Генрих кинулся в мутную воду. Она была холодной и опасной, но это был очень смелый «двуногий». Он вытащил Элефанта на берег, а затем догнал мерзавца и разодрал ему всю рожу в клочья! Тот тощий крысёныш только жалобно скулил и не смел сопротивляться. Вы спросите, при чём тут кошка?

А она спокойно взирала на происходящее. Сидела на бочке и вылизывала лапки. Даже не шевельнулась, когда топили Элефанта и когда Генрих выдирал шерсть из её «двуногого». И не подошла к нему, когда тот валялся в позорной луже, еле живой и нуждающийся в помощи. Вот тогда-то Элефант и понял, какова женская сущность. Ну, и потом у него тоже бывали случаи убедиться в этом.

— Бедняга, какая душераздирающая история! — тихонько мяукнула Афина. — Теперь-то я понимаю вас гораздо лучше.

— Правда? — с надеждой произнёс страж трюма.

— От чистого сердца, — прошептала кошка. — Ваша исповедь раскрыла вас таким, какой вы есть на самом деле.

— А какой я? — боясь дышать, спросил Элефант.

— Вы… — медленно протянула Афина и слегка коснулась его своей шёрсткой. — А тот «двуногий», Генрих, какую цену он заплатил за ваше спасение? Ему аукнулась та драка?

— Ещё бы! На самом деле его крепко наказали. Цена для него оказалась высокой — его уволили тогда с судна. Дрянь, конечно, команда там была, но из-за моего спасения он остался без работы и без еды. А он ведь меня к себе забрал. Последним куском делился. Рыбу ловил в реке. Так мы с ним три месяца кормились, пока его не взяли на хорошую работу в порт. Это был лучший «двуногий»!

Афина потёрлась о котиное плечо и выстрелила в упор самым убойным своим взглядом:

— Ты такой же, как Генрих. Самый лучший, самый честный и самый надёжный. Я искала тебя всю жизнь!

Элефант, похоже, был готов грохнуться в обморок. Он мялся, мычал и неловко переступал с лапы на лапу.

— Пойдём в трюм! — жарко прошептала она. — Нам там никто не помешает.

— Да, да, конечно… — Элефант совершенно потерял голову и был согласен на любое предложение.

Афина внутренне уже праздновала победу. Ещё несколько секунд, и она сможет продолжить поиски обладателя волшебного голоса. Если будет нужно, перевернёт трюм, но наглец не вывернется из её когтей.

И в этот самый миг снизу как будто ударил гигантский молот. Чудовищный грохот оглушил «романтическую» парочку. Афина завопила что есть мочи — ей показалось, что корабль раскололся пополам.

Глава двадцать восьмая,

в которой на Ричи выплёскивается румынская грусть

Ричи рассматривал Лучиану и ощущал в ней энергию и напряжение. Стоять рядом с ней казалось опасным, все равно что стоять рядом со сжатой пружиной, которая может рвануть в любой момент. Она вся искрила, и это явно было не статическое электричество шерстки. Сила, энергия, огонь! Вот только не тот огонь, от которого можно согреться. Ох, нет! В её глазах он видел обиду и боль, перекрученные между собой так, что уже и не отделить их от характера самой кошки.

Его опыт котектива подсказывал, что именно такое сочетание может быть весьма опасным. Нет ничего сильнее, чем любовь и обида. Кто-то скажет, что ненависть сильнее, но Ричи с этим не согласился бы. Что такое ненависть — лишь вывернутая наизнанку любовь. А вот обида… её глубины вряд ли кто-то возьмётся исследовать. Маньяки, психопаты, безумцы — все они так или иначе обижены. Ну, или влюблены, хотя давно уже никто не совершает преступлений из-за любви. Эпоха криминальных романтиков давным-давно прошла.

В своем мысленном органайзере Ричи пометил Лучиану основной подозреваемой. Поставил мышечку в особом квадратике (галочек он не любил). Гибкая и сильная кошка совершенно точно могла совершить кражу — он видел, как она ловко прыгнула в иллюминатор из каюты Галкина.

И, что куда более важно, могла иметь мотив. Ведь специфика преступления на корабле предполагала страсть, чувство, но никакого логически считываемого корыстного умысла или очевидной наживы. Месть, ревность, злоба — всё это было присуще страстной кошке. Распутывая клубок этого дела, явно стоит прислушиваться не к одному только разуму, здесь очень силен эмоциональный мотив, и только Лучиана обладала данными совершить это преступление.

Котектив специально опросил других подозреваемых перед ней и сейчас чувствовал, что не ошибся. На контрасте с остальными все достоинства румынки — а в случае расследования они превращались в подозрительные черты — становились видны более отчётливо. В ней не было раздражающей меланхолии и заторможенности Рона. Опрашивая его, Ричи не всегда понимал, здесь ли этот кот душой и мыслями, в здравом ли уме. Расхристанный, часто с блуждающим взглядом, он производил впечатление даже не слюнтяя, а какой-то размазни. Флегматичный Элефант и тот по сравнению с ним был живым и интересующимся, но никак не укладывался в подозреваемые — слишком был грузным для прыжка в иллюминатор.

Потенциально возможным преступником мог быть Маршал, холодный и расчётливый командир морских котиков. Для такого, как он, преступление было всего лишь очередной успешной операцией. Выверенный точный план, безупречное чёткое исполнение и удовлетворение не столько от обладания украденной вещью, сколько от проделанной работы.

Вот только нутром Ричи понимал, дудочка — не тот артефакт, для которого будет работать холодный разум. Что такое дудочка, для чего она нужна? Все выступление, связанное с этой недорогой свирелью, — танец и страсть, без двух артисток сама по себе она не имеет ценности. Она, скорее, может стать средством для какой-то более сложной махинации, а никак не целью хитроумной авантюры. Поэтому Ричи считал важным сосредоточиться именно на Лучиане. Завязать беседу, расслабить её, аккуратно найти ту черту, за которой она начнет говорить сама, но при этом не спугнуть излишней настойчивостью.

Он решил зайти с непривычной стороны, расспросить не о ней самой, а о других морских котиках. Ведь именно в суждениях о других мы часто открываемся яснее всего. Так он сможет узнать, какие качества она ценит, в том числе в себе самой, давая оценку сотоварищам, а какие презирает. Что для неё важно и под каким углом она смотрит на вещи.

— Не сложно с тремя напарниками-самцами работать? — начал он, сам понимая некоторую бестактность такого вопроса. Однако ответ последовал незамедлительно, будто Лучиана не раз отвечала на него:

— Ха… Самцами? Да брось! Никто не видит пола на войне и на службе. Мы все партнеры, сослуживцы, сотоварищи. Во время операции мы — команда, после неё — одиночки. Они не самцы, а я не самка. Мы — «маусхантеры».

Вибриссы у Ричи дернулись. Неужели вот так? С первого вопроса сразу попал в цель? В браваде Лучианы он отчётливо услышал настоящую обиду. Такая удача была подозрительна, и он решил не упускать возможности.

— Не может быть, — тактично возразил котектив, глядя на кошку. — Не поверю, что не складываются у военных отношения друг с другом. Служебные романы существуют столько же, сколько существуют сами службы. Кошки всегда образуют пары, профессия тут не преграда.

— Пары? Ах, не смеши меня, котектив! Пары — это туристы с туристочками, касающиеся хвостиками друг друга. Это кошечка-девочка, мягкая и пушистая, и котик-мальчик, сильный и заботливый. Это уют и романтика. Тут нет такого. Отношения — это что-то, что случается с другими, не с такими, как мы.

— Не с такими, как ты?

Вздох, который услышал Ричи, поразил его. Так могла вздыхать кошка, которой очень-очень грустно, а никак не боец морского спецподразделения.

— Да, именно. Не с такими, как я. С самого детства я не была кошкой ни для кого. Только товарищем, сослуживцем, рядовым — кем угодно, но не достойной внимания самкой. Слишком слабая, слишком болезненная, вечный котёнок-подросток, а не девушка. Сколько себя помню, я всегда была одна, во всех смыслах. У других котят было всё — сначала заботливая мама, тёплый пушистой бок родного существа, вдоволь еды. А мне доставались крошки, объедки, которые приносили мне «двуногие». Что со мной не так? Где, какой брак во мне, что выжить я смогла только из-за подачек существ, настолько более низких в развитии, что даже стыдно думать об этом? Как я ненавидела эту милость! И одновременно была ей благодарна. Я родилась и жила кошкой второго сорта. И так было всегда. Всегда! Конечно, мне хотелось, чтобы меня замечали, чтобы делали комплименты, ценили. Чтобы лапками мягко по палубе вышагивать и взгляды со всех сторон ловить, как артисточка эта наша! Что, разве плохие мои лапки? Чем мои хуже-то? А внимание обращают только на неё!

Вот оно, ревность! Ревность и зависть слышались в признаниях кошки-«маусхантера». Именно то, что Ричи и предполагал, — чувственный, эмоциональный мотив преступления.

— За что вообще их любить? — продолжала Лучиана. — Все как одна вертихвостки, уж я-то знаю. Единственного, кто увидел во мне кошку, а не жалкую неудачницу, увела именно такая. Тот волшебный раз, когда я была счастлива, — мои первые и последние отношения. Тоже «маусхантер» на корабле «Господар», мы там вместе служили. Ты знаешь, что такое счастье? Что такое любить, разделять с кем-то не только жизнь, но и работу, то, что умеешь лучше всего, и чувствовать при этом заботу и поддержку? Не знаешь, наверное.

Ричи промолчал, и она покачала головой, словно отгоняя мух.

— А я знаю и была уверена — это на всю жизнь. Вот только ошиблась. Отбила его у меня кошка-пассажирка. Да какое там отбила, там и отбивать-то было нечего. Поманила за собой, и он как одурманенный пошёл. Такая же актрисулька из театра Куклачёва. Сегодня тут, завтра там — гастролёрка! Прихоти ради, одним движением хвостика разрушила чью-то жизнь и наверняка даже не заметила. Я с тех пор зареклась смотреть на коллег. Смотреть хоть на кого-то. А как только увидела эту с рейса, сразу всё про неё поняла. Такого же племени — бесчувственная стерва, заботящаяся только о своём удовольствии. Ууу! Ненавидела и злилась на нее, пока танец не увидела, дудочку её не услышала… Это было как умереть и заново родиться. Будто бы всю душу из меня вынули, отряхнули и заново запихнули. Пока она танцевала, пока вместе с ней рождались и умирали звёзды, умирала и заново рождалась я. — Лучиана снова вздохнула так, что у Ричи защемило сердце. — Ты знаешь, что такое умереть? Вряд ли, откуда тебе. А я знаю. Я ведь умерла уже один раз. Да, я отчётливо помню, как это было. Когда умер мой старенький «двуногий», он закрыл меня в своей каморке на грязной улочке в Сулинском порту, и я тоже умерла. Корм быстро кончился, воды тоже не было. Я была совсем молодая, больная, ослабленная, не ела и не пила несколько суток. Как кусок грязной ветоши лежала у двери и ждала, когда последняя капелька жизни вытечет из меня. И она вытекла. Я точно помню, какое облегчение принесла мне внезапно пришедшая темнота. Не было больше жара, не было больно и не хотелось ни есть, ни пить, ничего больше не хотелось. А потом я пережила самое большое разочарование в жизни. Я открыла глаза. И снова почувствовала, как ломит тело, как болят все мышцы. Вот только желудок больше не сводило, и лежала я на чём-то мягком и чистом. А рядом со мной сидел «двуногий», и его огромная рука прикасалась ко мне так нежно, что я расплакалась. Его звали Влад, «двуногого», что спас меня. Он был матросом, другом моего старика, вернувшись из плавания, решил его навестить. Мы неплохо с ним поплавали. Уже потом, когда он выходил меня. Да, этот «двуногий» меня спас. Он мыл меня, кормил, лечил. Лишь много лет спустя я поняла, что единственный, кого я по-настоящему любила и в ком была уверена, это Влад. Мой «двуногий», которому я обязана всем. Я любила его больше себя, больше жизни! И тоже потеряла. Так нелепо, так несправедливо. В портовой драке не стало моего драгоценного существа. Какой-то пьяный приставал к девушке, Влад вступился и получил удар в кадык. Он упал и ударился затылком об асфальт. Зачинщик оказался известным каскадёром, постановщиком трюков, который отмечал последнюю смену на съёмках исторического кино. Его оправдали. Конечно же! По отчётам судмедэкспертов, смерть наступила в результате удара об асфальт. Вот так, снова лёгким движением чужой воли я лишилась самого ценного. Но в этот раз я была старше и не собиралась просто так смириться. Я жаждала отомстить! О, как я мечтала расцарапать его, покалечить, сделать инвалидом. В мыслях я практически чувствовала свои когти на его лице, ощущала, как проходят они сквозь его мягкую лысую кожу, как сдираю с него его мерзкое лицо, как мои когти скребут его скулы. И глаза, о да. Расцарапать ему глаза, впиться так, чтобы он визжал, чтобы остатки его примитивного разума вытекали с этим криком! Каждую ночь, закрывая глаза, я видела эту картину. Как он сгибается от боли, как воет и катается по асфальту, по тому самому асфальту, от удара об который якобы умер Влад. Как он захлёбывается криком и кровью, а я наблюдаю за этим… Я хотела смерти этого каскадёра, ждала его, караулила, но только потом узнала, что киношники уехали сразу после суда. И знаешь, ничего не почувствовала. Даже разочарования. Будто бы выгорела изнутри от этой ярости и боли. Так и жила, пустая-пустая, как баночка из-под консервов, все эти годы. Пока не услышала эту дудочку. Проклятая дудочка, как она напоминает мне о Владе! У него была такая же, я вспоминала, как он наигрывал посреди океана, и мне было очень больно. Но знаешь, Ричи, помнить всё-таки лучше, чем забыть… Как бы ни мучили меня воспоминания, пока слушала эту дудочку, я была живая. Поэтому я тоже ищу её. Не помочь Афине, а выразить благодарность за то, что она своим номером вернула меня к жизни….

Внезапно страшный грохот оглушил их. Корабль затрясся так, что Ричи присел на задние лапы и чуть не потерял равновесие. Казалось, прошла всего пара секунд, пока он приходил в себя, а Лучиана уже сообразила, что случилось.

— Быстрее, котектив! Кажется, в трюме что-то взорвалось! Шевели лапами!

На долю мгновения Ричи ощутил укол зависти. Жилистая «маусхантерша» не только удержала равновесие, спружинив на всех четырёх лапах, но и смогла сориентироваться гораздо быстрее него.

— Я и не медлю, очевидно, взрыв! Бежим в трюм! — выкрикнул котектив.

Глава двадцать девятая,

в которой котики растерялись, а потом собрались

Из-за неприметной двери, в той части «Агиа Елени», куда нечасто заходят «двуногие», раздавалось разноголосое мяуканье. Случайному слушателю, наверное, пришло бы в голову выражение «кошачий концерт». Но если бы «двуногие» могли понимать кошачий язык, у них не осталось бы сомнений, что за закрытой дверью подсобки происходит вовсе не культурно-массовое мероприятие, а секретный сбор подразделения морских котиков. Помимо четырех бойцов отряда в этот раз в кот-компании присутствовали котектив Ричи и эгейская красотка Афина.

Гвалт на собрании стоял нешуточный, все наперебой спрашивали что-то друг у друга, не дослушав, начинали говорить другое, обвиняли и оправдывались. Молчали только двое. Элефант и Афина сели в противоположных концах комнаты и старались не встречаться взглядами. Афине было досадно и стыдно за свой внезапный порыв, как было можно так себя повести! Накинулась, будто во время течки, и на кого! Да, это было совсем не похоже на её обычное поведение хладнокровной леди. И как нелепо все закончилось! Афина наморщила нос и стала хмуро разглядывать корабельную утварь, кучей сваленную в углу.

Наконец Ричи удалось привлечь внимание аудитории, для этого пришлось проскрежетать когтями по тёмно-зелёному боку пустой бочки. Ужасный звук заставил всех представителей семейства кошачьих, издревле славившихся своим чутким слухом, прижать уши и замолчать, но необходимый эффект был достигнут — теперь все смотрели на котектива, пусть и с большим недовольством. Ричи, довольный произведённым впечатлением, громко замяукал:

— Как вы все только что могли услышать, пустые внутри железяки могут производить неожиданно громкий звук. Наверняка каждый из вас ещё котёнком катал по двору пустую баночку из-под рыбного паштета, помните, как громко и страшно она грохотала? Нечто подобное только что произошло и на этом корабле.

Морские котики недоумённо переглянулись. Никто не понимал, к чему клонит этот пронырливый гражданский. Ричи поспешил всех успокоить:

— Вы все поймете, как только я посвящу вас в ход моего расследования. Итак, я осмотрел всю нижнюю палубу и наибольшее внимание проявил к трюмному помещению, где был проведён теракт. — Он важно, со значением поднял лапу. Котики слушали, затаив дыхание. — В ходе осмотра места происшествия следствием были обнаружены металлические листы, беспорядочно лежавшие на полу. Они и произвели этот ужасный грохот. С помощью дедукции я установил, что раньше эти листы стояли прислонёнными к стене, следы на полу это подтверждают. Видимо, рассеянные «двуногие» бросили их так во время погрузки, ну, да пес бродячий с ними. Гораздо интересней, почему эти листы вдруг рухнули на полую переборку отсека, наделав столько шума, напугавшего нас всех до кончиков хвостов. Тут явно снова приложил лапу наш таинственный котеррорист!

Все снова наперебой загалдели, возмущаясь котоковарством подлого преступника, который поставил на уши весь отряд «маусхантеров».

— Следственный эксперимент установил, — призвав всех к тишине, продолжил котектив, — что неизвестный преступник подкатил трубу, которая ударила по нижней части первого листа, а дальше всё посыпалось, как доминошные косточки, и бум-бабам! На трубе были обнаружены следы кошачьих когтей, так что случайности тут быть не может. Котективные способности подсказывают мне, как было совершено преступление, это просто, как мороженый хек. Но до сих пор не понятно, кто это сделал, и самое главное — зачем? Следствие запуталось, словно котенок в нитках, распутанных из клубка. Боюсь, я вынужден задать каждому из вас вопрос по поводу алиби.

В ответ повисло недоумённое молчание.

— Ну, это значит, что вы должны будете рассказать, где находились и что делали в тот момент, когда раздался грохот, и есть ли другие коты и кошки, способные это подтвердить. Все просто, как сосиска. Кто будет первым?

Афина слегка нервозно дёрнулась вперёд, ей хотелось поскорее вывести своё честное имя из-под подозрения.

— О, я ужасно напугалась, этот ужасный звук! Мне почудилось на секунду, что сейчас снова отовсюду потечёт вода. Бррр! Хорошо, что рядом со мной был надёжный Элефант. Мы… — Эгейская кошка внезапно потупилась и отвела взгляд. «Так-так-так, — насторожился Ричи. — Тут что-то интересное». Но Афина уже собралась с мыслями и поспешно продолжила: — Он объяснял мне, как правильно вести себя, если попал в воду. Их учили этому на службе.

Она с надеждой взглянула на Элефанта, ожидая от него подтверждения своих слов. Тот пару раз утвердительно муркнул в свои роскошные усы и вдруг сильно заинтересовался недавним крысиным укусом на своей задней лапе. Ричи в очередной раз подумал, что тут что-то нечисто. Знание котопсихологии подсказывало, что и Афина, и Элефант ему врали. Но зачем они покрывают друг друга? Может быть, Афина влюбилась-таки в статного тевтонца? Тут кроется какая-то зацепка для коготка сыщика.

— Сколько же вы общались? — спросил он.

— Пять минут! — хором ответили Элефант и Афина, старательно отводя друг от друга взгляд.

Следующим подал голос Маршал:

— Мы с Роном были далеко, в самой глубине трюма, следили за проклятыми серыми тварррями. Нам нужно заниматься своей работой, несмотря на всю эту собачью черрртовщину, которая здесь происходит. Мы разрабатывали новую тактику и стррратегию, чтобы поотрывать хвосты этим грррызунам.

Рон мяукнул в подтверждение слов своего командира. «Что ж, вроде тут всё чисто, — подумал Ричи, — хотя…»

— Вы всё время видели друг друга?

— Конечно, нет, — без запинки ответил Рон. — Нам надо было проверить каждому свой участок трюма.

— Это заняло минут двадцать, — кивнул Маршал.

Тренированный кот с лёгкостью успел бы добежать до грузового трюма из любого крысиного закоулка, так что их слова ничего не доказывают. А может, они просто сговорились обеспечить алиби друг другу? Нет, и этим доверять нельзя. Оставалась только Лучиана.

«Маусхантерша» с усмешкой вышла вперёд и уверенно заговорила, глядя всем в глаза:

— Ну, я точно тут ни при чём. В момент взрыва я как раз разговаривала с нашим чернявеньким котективом. Надеюсь, ко мне у Ричи нет вопросов?

Ричи призадумался, подёргивая усами и играя хвостом. Получается, что Лучиана не могла толкнуть трубу, в это момент она была рядом. Стоп! А что, если ей вовсе и не нужно было толкать эту трубу? Она могла просто установить её в нужном положении, и через некоторое время та сама покатилась от крена корабля и сшибла железные листы! А Лучиане в это время оставалось только сидеть и делать себе надёжнейшее алиби!

Он ещё раз обернулся на боевую кошку, та смотрела на Афину и морщила нос, будто понюхала апельсиновую корку, а взгляд у неё был такой, что, если бы Лучиана умела пускать лазерные лучи из глаз, как суперкот, то эгейская кошка уже превратилась бы в кучку пепла. Афина, в свою очередь, с сомнением разглядывала Элефанта, а великан, призвав на помощь всё мужество, старался не тушеваться под прицелом прекрасных кошачьих глаз. Да уж, понятнее ситуация не стала.

Маршал неожиданно издал протяжное разочарованное шипение и закрыл мордочку лапой, «маусхантеры» с интересом повернулись к своему командиру. Он пружинисто вскочил на четыре лапы и вышел на середину кот-компании, оглядывая своих солдат. Его жёлтые пронзительные глаза искрились от ярости, а хвост колотил по бокам, как у собаки.

— Коты и угодники! — грозно рыкнул он. — Вы только посмотрррите на себя, во что мы превррратились! Чем, крысиный король меня подери, мы занимаемся? Вместо того чтобы вести безжалостную войну с вредителями, вместо того чтобы душить подлых мышей в нижних трюмах, мы сидим здесь и плетём шашни, словно какие-нибудь сухопутные шлейки! Интриги, страсти, ррревность, самки, самцы… Х-х-тьфу!

Морские котики сидели, глядя в пол, и никто не решался поднять глаза на своего командира.

— Вот что, отррряд! Слушай мою команду! Кто хочет жить мирной жизнью, как гражданские, — пусть пррроваливает с моего корабля к морскому псу под хвост! Любитесь, женитесь, котитесь, делайте, что хотите, только не называйте больше себя «маусхантерами»! С меня хватит! Валите на верхнюю палубу плясать перед «двуногими», может, они почешут вам брюшко и нальют в мисочку молочка. А я пойду вниз, в восьмой трюм драться. Я давно ррразучился любить, но убивать крыс умею отлично, так что если никто из вас не пойдёт со мной — значит, я пойду один!

Маршал отошёл и сел рядом с дверью, демонстрируя образцовую военную выправку, усы боевито топорщились от гнева, а жёлтые глаза светились в темноте, словно фары какой-то грозной военной машины.

Ричи из своего угла внимательно следил, как отреагируют коты на брошенный им вызов. Неужели они оставят своего командира? Может быть, кто-нибудь выдаст себя и прольёт лучик света на это запутанное дело? Морские котики сидели беззвучно, обдумывая слова Маршала, не было слышно ни малейшего мява, никто даже не шевельнул коготком, чтобы прогнать приблудную блошку или поправить спутавшиеся усы. Но, наконец, рядом с ним возник гибкий силуэт кошки. Лучиана будто бы материализовалась из сумрака подсобки, неслышно проскользнув мимо обомлевшего Ричи. Легкий сквознячок создал бы больше шума, чем эта кошачья тень на мягких лапах. Спецкошка села рядом со своим командиром и принялась как ни в чем не бывало вылизывать переднюю лапу. Маршал едва заметно скосил на неё жёлтый глаз и с вызовом уставился на оставшихся морских котиков.

Через пару мгновений Рон, очнувшись от тяжёлых раздумий, тряхнул ушами и осторожно сделал первый шаг, словно пробовал лапой холодную воду, и неторопливой рысцой двинулся к ним. Элефанту ничего не оставалось, кроме как со вздохом присоединиться к остальным. Конечно, в широкой груди старого служаки были ещё свежи воспоминания о ласках очаровательной кошки, и прокушенный нос до сих пор ныл, напоминая, что нужно бы при случае проучить наконец галльского выскочку, но служба есть служба. Кошечек много, а служба одна, — кажется, так говорил его Генрих, или как-то очень похоже.

Подозреваемых нельзя было терять из виду, и Ричи, стараясь по-военному чётко вышагивать, подошёл к спецотряду крысобоев. Морские котики посмотрели на него с плохо скрытой насмешкой, но Маршал одобрительно кивнул котективу, и на мордочки котов снова вернулось серьёзное выражение, подобающее военным котам. Следовало немедленно приступить к обсуждению плана атаки, который разработали Маршал и Рон. План этот был вершиной крысоловного искусства тактики и стратегии. Отряду предстояло проникнуть в отсек номер восемь — там хранилась основная часть продуктов для кухни «Агиа Елени», и именно там ожидалась атака основных сил серых полчищ. Проникнуть в отсек, не привлекая внимания крыс и мышей, не составляло труда для опытных спецкотов, обоняние и слух кошачьих во много раз превосходили крысиные. После этого требовалось тайно занять свои позиции — двое по центру, двое по флангам, оставшийся должен координировать операцию сверху, притаившись на стальном насесте балки перекрытия. Когда крысы, взбудораженные недавним грохотом, наконец успокоятся и придут на кормление, потрошить упаковки сухого молока, рвать картофельные сетки и поганить всё своим помётом, уверенные в собственной безнаказанности, впередсмотрящий на балке должен подать сигнал для неожиданной атаки из засады.

Цель — нанести максимальный урон живой крысиной и мышиной силе противника и внести сумятицу в их ряды. После атаки — такой же стремительный отход на прежние позиции. Это должно деморализовать противника и заставить его поджать хвосты. Для ещё большей паники нужно внести боевой устрашающий мяв, который заставит грызунов впасть в ступор от ужаса, и одновременно опрокинуть сверху полку с жестяными консервами, устроив серым тварям ветчинно-фасолевую бомбардировку. Такая задача была по силам только здоровяку Элефанту. Ричи же, как непригодному для прямого контакта с врагом, досталась важная, но не слишком опасная позиция на балках под потолком, вне досягаемости крысиных зубов. Он принял назначение со всем достоинством, с трудом сдерживая радость и облегчение — стать ужином для корабельных вредителей, так и не закончив расследования, вовсе не входило в его планы.

Маршал закончил распределять роли в предстоящей операции и обернулся к Афине, всё это время сидевшей в отдалении с недовольным выражением на мордочке. В военных терминах она ничего не понимала и во время обсуждения плана атаки порядком заскучала. Про её пропавшую свирель все и думать позабыли, увлеченные стихийными бедствиями на борту. А тут ещё этот французский котофицер, который так галантно спас её во время потопа, неожиданно начал вести себя как страшный грубиян. Вот и теперь он смотрел, недобро щурясь жёлтыми глазами, до сих пор отражавшими пески африканской пустыни.

— Ну а вы тут что изобррражаете печаль Мельпомены? Быстррро марш к себе в каюту, репетировать танцульки! Тут зона военных действий, а не театральный буфет. Живо!

Глава тридцатая,

в которой сверху видно всё

Афина пошевелила усиками и сморщила нос так, будто унюхала мокрую псину:

— Что ж, иного я и не ожидала! Сразу было видно, что вы обычные солдафоны, не имеющие никакого понятия о том, как нужно вести себя с самочкой! Вам больше по нраву крысы! Наверняка тот загадочный красавчик, который дразнил меня своей песенкой, не из вашей гадкой шайки. Как можно было так ошибиться! Ну и ладно, отправляйтесь в свой тёмный вонючий трюм и возитесь там со своими мышами. Так и проведёте всю свою жизнь в потёмках, среди крысиного помёта и мешков с мукой, пока счастье и любовь проходят мимо. А я пойду наверх, туда, где свет, туда, где настоящая жизнь, полная красоты. Ну, пойдёт кто-нибудь со мной?

Она призывно махнула хвостом и замерла в ожидании, с надеждой заглядывая в глаза суровым военным котам. Ричи, чуть в стороне, внимательно наблюдал за этой сценой. Как хороша была актриса! Вся её фигура, блестящая шёрстка, плавность движений, звонкий мелодичный голос — все выражало самое волшебное и загадочное, что может быть в самке.

Было видно, что её слова проникли в покрытые шрамами сердца «маусхантеров» и разожгли там тлевшие угольки подлинных чувств. Каждый вспомнил свою потерянную любовь, нечто прекрасное, неуловимой пёстрой птичкой порхнувшее мимо, оставившее лишь несколько разноцветных пёрышек. Ричи поразился, какой тоской вдруг наполнились глаза Рона. Элефант не сводил взгляда с точёной кошачьей фигурки, будто находился под действием гипноза. Даже у Лучианы на мордочке появилось печальное и мечтательное выражение, словно она на секунду снова стала юной кошечкой в шумном порту, где все дороги были открыты.

Но через секунду чары, наложенные молодой самочкой, были рассеяны гневным окриком Маршала.

— Ну что, так и будете таррращиться, словно дохлые селёдки из банки? — рявкнул он, заставив всех обернуться. — Пришло вррремя доказать, что вы не безмозглые кобели, волочащиеся за сучкой, а настоящие спецкоты, элита крысобоев! Нужно спешить, крысы скоро выползут на кормёжку, мы должны опередить их.

Морские котики, один за другим, стараясь не оборачиваться, последовали за своим командиром в приоткрытую дверь. Ричи бросил прощальный взгляд на Афину — кошка выглядела совершенно подавленной, словно её снова окатили из пожарного шланга; не веря своим глазам, она смотрела на уходящих котиков. Котектив хотел было мяукнуть что-нибудь ободряющее, но осёкся и поспешно выскочил вслед за остальными.

Восьмой отсек мрачно темнел за дверным проёмом. Где-то там, за штабелями банок с оливковым маслом, среди мешков с мукой и коробок с консервами, затаились голохвостые твари. А в толстых корабельных переборках ползали самые здоровенные и злые особи, размером с небольшую болонку. При мысли об этом у Ричи нехорошо защекотало в желудке, словно он проглотил комочек шерсти. В одиночку он ни за какие сливки не сунул бы и кончик хвоста в эту пыльную западню. Но сейчас он был не один, а в компании четырёх самых отчаянных «маусхантеров», которые уже не единожды продемонстрировали ему свою профпригодность. Эта мысль придала котективу уверенности в себе, и он решительно прошмыгнул внутрь отсека.

За дверью царила темнота, воздух пах пылью, крупой и мышиным помётом. Глаза быстро привыкли к освещению, и постепенно стали чётко видны горы мешков с сахаром, башни консервированного горошка, утёсы из деревянных ящиков. В углу темнела громада холодильной камеры, издававшая глухое урчание, словно гигантский довольный котяра.

Котектив следовал за отрядом, подражая бесшумной походке «маусхантеров», стараясь при этом не сопеть и не топать. Внезапно Маршал лапой дал знак остановиться и короткими быстрыми жестами начал разводить котиков по их позициям. Лучиана отправилась на левый фланг. Элефант, с неожиданной для такого великана ловкостью, запрыгнул на консервные стеллажи, занимавшие правый фланг, и спрятался под куском брезента. Рон и сам Маршал готовились атаковать в центре; быстро кивнув друг другу, они растворились между ящиками. Ричи остался один, посреди тёмного отсека. Вздохнув и мысленно поблагодарив маму с папой за доставшуюся ему чёрную масть, он начал восхождение на свой наблюдательный пост под потолком.

Для начала нужно было короткими прыжками подняться на пирамиду из картонных коробок. Скачок, ещё один скачок. Главное — приземляться на подушечки лап, борясь с искушением выпустить коготки, так можно было наделать лишнего шума. Так, теперь перепрыгнуть на оцинкованную крышу рефрижератора — раз, два, три! Но при приземлении лапы неожиданно скользнули по гладкому металлу, и Ричи с размаху плюхнулся пузом, подняв облако пыли, и замер, с трудом сдерживая чих. Снизу из темноты недовольно блеснули жёлтые глаза Маршала.

Котектив мгновенно принял боевой вид и, прижимая мордочку, чтобы не отсвечивать белой манишкой, прокрался к потолочной балке. Оставалось только запрыгнуть на неё и прокрасться к центру комнаты, но и тут нельзя терять бдительности, не хотелось бы шлепнуться вниз, словно перезрелый мохнатый инжир, созывая оглушительным мявом всех крыс на «Агиа Елени». Однако последний этап прошёл гладко, и Ричи замер на своём насесте, стараясь слиться с окружающей чернотой.

Он не слишком-то боялся быть обнаруженным, перед операцией Маршал провел с ним подробный инструктаж, как в настоящей школе «маусхантеров», и много рассказал про повадки их желтозубых противников. Крысы, хотя и слывут своей способностью приспосабливаться к любым условиям жизни, разведчики никудышные. Видят они плохо, в очень ограниченном спектре, весь мир для них имеет сероватый цвет, а некоторые цвета — красный, например, — крысы и вовсе не видят. В результате видимый сектор пространства выходит очень узким, из-за чего голохвостые твари постоянно обеспокоенно крутят головой. Оно и понятно, зачем хорошее зрение тому, кто всю жизнь проводит в узкой тёмной норе.

Слух тоже с кошачьим не сравнить. Если у каждой кошки на голове располагаются два мохнатых локатора повышенной точности, то крысы различают только шумы и шорохи, а определить, откуда раздался шум, и накрыть его источник одним точным прыжком, как это с лёгкостью делает любой кот, они не способны. Конечно, крысы обладают прекрасным обонянием, но в таком большом помещении, где в воздухе стоит сбивающий с толку запах разнообразной еды, от обоняния толку немного. Грызунам ни за что не обнаружить спецкотиков, сидящих в своих укрытиях.

Ричи, надёжно угнездившись на своей балке, обозревал весь отсек с высоты, словно кошачья гаргулья. К его облегчению, сколько он ни прислушивался, никаких подозрительных шорохов расслышать не удалось, и среди мешков никакого шевеления не обнаружилось. Видимо, грохот от падения железных листов так перепугал вредителей, что они до сих пор не пришли в себя и не осмелели достаточно, чтобы заявиться на кормежку. Что же, сидя в засаде, воин должен уметь терпеливо ждать, это даже к лучшему, будет время спокойно всё обдумать. Может быть, удастся наконец ухватить ниточку, за которую распутается этот клубок. Что же получается? Первое преступление — кража дудочки, какое-то дурацкое дело. В этом Маршал был совершенно прав. Может быть, она действительно закатилась куда-нибудь, или «двуногая» уронила её в море, а всё остальное — это просто спектакль для привлечения внимания самцов. А вот то, что на судне орудует какой-то опасный лунатик, устраивающий странные акты устрашения, — это уже вполне серьёзная опасность. У преступника явно надломленная психика, и котопсихология подсказывает, что причиной является любовная травма, ведь чаще всего рвётся самая тонкая и нежная струнка. Так же, скорее всего, преступник одержим ненавистью к искусству, он похитил дудочку, сорвав выступление Афине и её «двуногой», провёл эти неуклюжие теракты… А что, если всё это была лишь проба сил, небольшая интермедия в фойе перед началом настоящего спектакля?!

Ричи отвлёкся от своих мыслей. Что это был за звук? Нет, послышалось, всего лишь скрипят перекрытия. Крыс по-прежнему видно не было. «Маусхантеры» дисциплинированно сидели в своих укрытиях, кошачий глаз ясно их различал.

Вот Лучиана замерла в позе сфинкса, всматривается в темноту. Рон слился с окружающей теменью, можно различить лишь, как слегка подёргивается рваное ухо. Элефант выглядывает из-под брезента, морда — словно корабельный таран на северном драккаре. Маршал нетерпеливо поглядывает по углам.

Может быть, все-таки Маршал? В конце концов, только у него было криминальное прошлое. Пусть он и искупил его сполна, посвятив жизнь военной службе, но преступные привычки всё же не забываются. Для опытного кота-«форточника» стащить дудочку из каюты — как за ухом почесать. К тому же он самый сильный и ловкий из всего отряда и уже не раз это доказал. И это его странное отношение к самкам и любви вообще, оно явно вызвано глубокой психической травмой, полученной им, когда на его глазах погибла возлюбленная. Редкий кот останется нормальным после такого. Маршал точно не остался. Ричи вспомнил пылающий взгляд жёлтых, цвета пылающей пустыни, глаз и поёжился на своем насесте.

Дедуктивный метод однозначно указывал на командира морских котиков, но котективное чутьё подсказывало — так просто в этом деле быть не может, есть ещё какой-то секрет, потайной замочек с хитрым ключиком. Да и остальных «маусхантеров» тоже нельзя было сбрасывать со счетов, уж больно они все подозрительно выглядели.

Например, Рон. Неприметный, молчаливый кот, но во время допроса проявил редкое красноречие. И судьба у него оказалась трагической. Пираты, взрывы, бесконечные битвы с крысами в мрачных портовых подвалах, всё это не могло пройти без следа для котопсихики. И главное — смерть «двуногого», к которому он был очень привязан. Ричи сразу отметил, с каким особенным выражением Рон вспоминал своего старого моряка. Да и от самочек он явно натерпелся, если так разочарован в любви и мирной жизни. Одинокий кот много времени прожил в порту, в архиве, а там всякого насмотришься. От такого можно ожидать чего угодно.

Хотя Лучиана тоже портовая кошка и тоже совсем не слабый «маусхантер». А как бесшумно она умеет двигаться! Словно обучалась не в темных трюмах грузовых кораблей, а в японской секретной школе, где обучают котов-ниндзя. И конечно! Лучиана — единственная, у кого был мотив похитить дудочку! Ей откровенно не нравилась Афина, и она вполне способна совершить преступление, просто чтобы нагадить конкурентке в миску с молоком. Лучиана — молодая кошка, однако для остальных котов она всегда была лишь боевым товарищем, таким же солдатом, и её это, естественно, не устраивало.

А тут появляется эгейская красотка, и все самцы в округе начинают таять от любви, словно сливочное масло на солнышке. Плюс та самая дудочка, на которой играл её «двуногий» Влад. Плюс — ого, сколько уже плюсов! — актриса, которую она ненавидит. Так, что дальше?

Конечно, Лучиана решила наказать гражданскую задаваку, проникла в её каюту, словно тень, выкрала дудочку и… Но зачем ей было устраивать всё остальное? Допустим, прорыв воды на корабле она устроила опять-таки, чтобы утопить Афину. Но что делать с падением листов? В этот момент она была рядом с Ричи, достаточно далеко от места преступления.

И следы, следы, которыми была усеяна вся нижняя палуба… Конечно, все они перепутались, и сложно сказать, принадлежали ли они злоумышленнику, но вот следы у тринадцатого склада… И восьмого… Они были идентичными… И в этих-то складах преступник вполне мог спрятать флейту. Там, как говорится, мышь с упряжкой пропадёт, не то что дудочка. Так, может, пока не поздно, провести дактилоскопирование?

Хотя нет, оно ничего не даст, следы ещё ничего не значат… так что пока — только логика… Лучиана была далеко от склада, но она ненавидит актеров, так…

А кое-кто был к месту преступления совсем близко! Элефант! Он в этот момент дежурил в трюме и легко мог подложить злосчастную трубу. И ловкости, чтобы похитить дудочку, у него хватило бы с лихвой — Ричи давно заметил, что немец лишь прикидывается простоватым увальнем, а при желании он может превращаться в настоящую тевтонскую молнию.

Да-да, и его алиби с Афиной выглядит весьма подозрительно. А где он, кстати, был во время потопа, когда «двуногие» ломились наружу, словно крысы с тонущего корабля?..

Неожиданно страшная догадка поразила Ричи, и он подпрыгнул, словно от удара электричеством.

Крысы!

Кража дудочки! Потоп! Потом жестяные листы!

А теперь!

Задние лапы соскользнули с узкой балки и засучили в воздухе, котектив нелепо повис под потолком, отчаянно цепляясь за опору и пронзительно мяуча. Морские котики повыпрыгивали из своих укрытий, как чертики из коробочки. Глаза горели, шерсть на загривках стояла дыбом, все были готовы к битве не на жизнь, а на смерть. Однако в отсеке было по-прежнему пусто и тихо, если не считать повисшего на балке и оглушительно орущего котектива.

Ричи наконец совладал со своим чувством равновесия, расцепил лапы и, помянув кошку-маму, прыгнул вниз. Тяжело приземлившись в середине отсека, он ещё какое-то время таращил глаза и прерывисто дышал. «Маусхантеры» в два прыжка оказались рядом и окружили его, вопросительно мяукая наперебой. Но к их часовому ещё не вернулось дыхание после такого акробатического прыжка, и он с трудом выдавливал из себя между вдохами:

— Срочно!.. Срочно!.. Уходим отсюда!.. Выбираемся!.. Срочно!..

Маршал, с трудом сдерживаясь, чтобы не отвесить неудачливому разведчику оплеуху, зарычал на него, словно разъярённый ротвейлер:

— Ты что, гррражданский, стекловаты объелся?! Решил мне спецоперацию сорррвать?! Снова струсил?! Да я тебя под трррибунал отдам! По суровым морским законам! Рыб кормить отпррравлю! Ты хоть понимаешь, что на твой крик крысы со всего судна сбегутся?!

Голос наконец вернулся к Ричи, и он завопил во всю силу легких, прямо Маршалу в мордочку:

— Да какие крысы?! Все крысы давно сбежали с корабля! Сейчас будет котастрофа! Надо спасаться! Мяуууу!!!

Глава тридцать первая,

в которой дудочка Пана наконец-то заиграла

Мяуканье мгновенно смолкло, и котики, совершенно сбитые с толку, удивлённо и настороженно смотрели на Ричи. А он, не дожидаясь новых вопросов, рванул к выходу из отсека. «Маусхантеры» переглянулись и последовали за ним. Котектив тем временем показывал неожиданную для толстоватого домашнего кота прыть. Рон первым из котиков настиг его возле выхода в центральный коридор трюма и, поравнявшись, вопросительно мяукнул:

— Куда?! Куда нам нужно бежать?!

— В другой конец корабля! В машинное отделение! — Ричи бежал так, как, наверное, никогда ещё не бегал в своей кошачьей жизни — когти яростно скребли по металлическому полу коридора, а зад здорово заносило на поворотах, тем не менее он пытался рассказать нечто очень важное, стараясь при этом не сбить дыхание. — Мы ещё можем предотвратить катастрофу! Спасём не только Афину, но и весь корабль с пассажирами!

Маршал и другие котики уже бежали рядом, внимательно прислушиваясь к каждому мяуканью котектива, им по-прежнему было невдомёк, что происходит, но профессиональное чутье подсказывало — творится что-то неладное.

— Если опять из шланга будут поливать, то я пас! — недовольно фыркнул Элефант. — Неужели кто-то решил затопить машинное отделение?

— Хуже! — отрывисто мяукнул Ричи между прыжками. — Его хотят поджечь!

Пока Элефант обдумывал его слова, он резко свернул в проход между отсеками и с разгону влетел в ноги дежурному матросу, занимавшемуся уборкой коридоров. Полетела в сторону швабра, матрос, получив под коленки увесистой котективной тушкой, исполнил несколько нелепых па и шлепнулся на пол, предварительно окатив себя водой из ведра. Вслед раздались отчаянные проклятия на всё кошачье племя, в особо острых моментах переходящие с греческого на русский, но котики уже мчались дальше, в сторону машинного отделения, причём так быстро, будто гончие ада преследовали их по пятам.

— Если этот план с поджогом корабля выдумал не «двуногий», если это дело кошачьего ума — то, похоже, наш злоумышленник черрртовски храбрый малый! — заметил на бегу Маршал.

— Из него бы вышел отличный «маусхантер», не будь он преступником! Ха-ха! Вот бы его нам в команду! — хохотнул Элефант.

Маршал с сожалением взглянул на своего подчинённого. Конечно, силы и ярости ему не занимать — на поле боя он был настоящим котоберсерком, боевой машиной кошачьего отряда. Но вот мозги — точно не самая сильная его сторона. Уже давно понятно, что чернявый проныра взял верный след, преступник — один из команды морских котиков. Новость, конечно, не фунт сметаны, но скрывать это дальше бессмысленно. Ричи, будто услышав мысли Маршала, сбавил скорость и, задыхаясь от бега, обратился к своим спутникам:

— Всё было элемяутарно с самого начала, но я не видел ничего у себя под носом, словно засунул голову в таз с молоком. — Он фыркнул и продолжил: — Рыжего клоуна я отмёл сразу, уж больно пройдоха не похож на суперзлодея, и сосредоточился на вас — морских котиках. Вы во многом похожи, каждый из вас перенёс серьёзную психическую травму, хвост которой тянется в прошлую жизнь. Каждый из вас многое пережил — смерть «двуногого», измену, предательство любви, одиночество. Поэтому все вы здесь, на забытой кошачьим богом посудине, сражаетесь с серыми полчищами. Но только на одного из вас дудочка Афины подействовала так, что кошачья психика не выдержала и дала сбой. Заставила старый пожар разгореться с новой, бешеной силой. Потоп в кают-компании, упавшие стальные листы — всё это была лишь небольшая прелюдия, а главные аккорды мы услышим сейчас.

Кошачья стая подошла к двери машинного отделения. Внутри, словно сердитый великан, глухо бормотал главный двигатель, перекрывая грохот компрессоров и турбин. Ричи запрыгнул на протянутую вдоль стены трубу и заглянул в иллюминатор. Через мгновение его усы встали дыбом, и кот яростными взмахами хвоста подозвал к себе «маусхантеров».

На первый взгляд в машинном отделении «Агиа Елени» не происходило ничего особенного. Тянулись унылые ряды приборов, вентилей и клапанов, всё вокруг шипело и рокотало. Убаюканный этими звуками механик, вытянув ноги на панель управления, блаженно похрапывал на своем стуле, только из-под надвинутого на лицо козырька шевелились чёрные, с лёгкой проседью, усы.

— Ну, и где тут котастрофа? — разочарованно протянула Лучиана. — «Двуногий» дрыхнет на посту, всё, как всегда, ничего особенного. Пойдёмте скорее отсюда, пока не оглохли.

Но Ричи уже тыкал лапой, указывая куда-то за стекло. Видимо, нерадивый киприот-механик оставил открытым защитный кожух, и коты могли свободно разглядеть, как под ним, в раскалённом нутре двигателя, с глухим металлическим лязгом огромные шестерёнки крутили тяжёлый вал. Между зубцами одной из шестеренок белел какой-то странный предмет.

— Задеррри меня терьер! — взволнованно мявкнул Маршал.

Умело вставленным в грозный механизм предметом была заветная дудочка Афины, и с каждым поворотом шестерёнки она неминуемо приближалась к валу! ещё немного, и она неизбежно будет раздавлена в щепки и сгорит внутри дышащего жаром двигателя!

Элефант одним прыжком повис на рычаге, открывая тяжёлую дверь машинного отделения, и морские котики немедля шмыгнули внутрь. Дудочка рывком продвинулась ещё ближе к своей погибели, ещё минута — и её уже не спасти. Тренированный кот мог бы допрыгнуть до хрупкого тростникового инструмента, но задача была опасная. Среди валов, ремней и раскалённых кожухов достаточно одного неверного движения, чтобы лишиться хвоста, а то и жизни. Лучиана скептически хмыкнула:

— При всем уважении к нашей дорогой пассажирке, её дурацкая дудочка не стоит и клочка «маусхантерской» шерсти. Я не думаю, что кто-нибудь из спецкотов захочет рисковать ради такой глу…

Её перебил отчаянный мяв. К удивлению морских котиков, Ричи, издав боевой клич, стремглав кинулся вперед, пытаясь в прыжке поддеть дудочку передней лапой. Даже если бы ему это удалось, он, скорее всего, упал бы в жернова главного двигателя, но котики вовремя перехватили его в воздухе и прижали лапами к полу. Ричи извивался, как мышонок в мышеловке, и дико вращал глазами.

— Ого, да он умом тронулся! — удивлённо заметил Элефант. — Я сразу сказал, что он странный какой-то. А-а-а! Может, это он и организовывал все эти преступления? Какому здоровому коту надо шланг прогрызать и листы жестяные ронять?

Ричи задёргался ещё сильнее, в свалке в рот ему попал хвост Маршала, с трудом избавившись от этой помехи, он замяукал во весь голос:

— Вы ничего не понимаете! Это не простая дудочка!

Лучиана сочувственно погладила его лапой по голове и промурлыкала тоном мамы-кошки:

— Конечно, конечно, мой чернявенький. Я знаю, знаю, это не простая дудочка, а волшебная.

Ричи досадливо сплюнул шерсть и заверещал что есть мочи:

— Да нет! Поймите вы, селёдочные головы! Тринадцатый отсек! Я видел там кошачьи следы!

— Хм… Что-то не видел, чтобы там водились мыши. Что у нас там, не припомню. Ах да, химикаты и взрррывоопасные вещества! То есть… — Жёлтые глаза Маршала округлились от ужаса — опытный солдат сразу понял: если в дудочке взрывчатка и если эта взрывчатка попадёт в раскалённый двигатель, то… Он бешено рванул к двери, но было поздно — дудочка с тихим хрустом исчезла в механизме, и через миг машинное отделение накрыла волна ужасного взрыва, в одно мгновение разорвавшего всё отделение ужасным грохотом. Судно дернулось и дало крен на один борт.

От взрывной волны коты разлетелись в разные стороны. Полыхнуло пламя. Всё заволокло дымом. Откуда-то сверху посыпались трубы, изрыгавшие пар, словно мифологические чудища. Заплясали языки пламени в лужах разлившегося дизельного топлива.

— Котики, ко мне! — крикнул Маршал, первым поднявшийся на ноги. — Пробиваемся к выходу!

— Бежим отсюда, пока не изжарились! — заверещала Лучиана.

— Куда? Мяу! — пробасил Элефант, безуспешно пытаясь открыть лбом высоченную дверь, заваленную тлеющими досками и трубами. Иллюминатор был закрыт на защёлку, а значит, даже если до него и допрыгнуть, то никак не открыть.

Коты с визгом и шипением носились в дыму и пламени, не находя выхода. Снаружи в заваленную дверь колотили «двуногие», тщетно пытаясь повернуть погнутый рычаг — похоже, его заклинило окончательно. Усатый машинист не мог ответить на крики — взрывом на него опрокинуло тяжелую трубу, и бедняга потерял сознание, даже не успев проснуться. В неразберихе Маршал поймал Ричи за загривок и промяукал ему прямо в мордочку, стараясь перекричать дикий шум, царивший в отсеке:

— Так кто же всё это сделал?! И зачем?! Отвечай, пёс морской тебя дери!

— Всё же было очевидно с самого начала! — Ричи закашлялся и потер нос лапкой. — У всех вас травмы после несчастной любви, у Лучианы — ненависть к актерам, и сначала я считал её основным подозреваемым. Но откуда тогда взялись стихи? И откуда эти безумные попытки утопить корабль? Я спросил у Афины про стихи, она сказала, что они ей не знакомы, но ритм и размер показались ей привычными, схожими с её любимыми греческими. Мой «двуногий» раньше увлекался поэзией, и я кое-что понимаю в стихотворных размерах, поэтому сразу догадался — это латинский гекзаметр!

— Что? Да какая разница! — нервно взвизгнул Элефант, в ужасе разглядывавший опалённую шерсть на собственном боку. — Какое дело сейчас до стишков, да ещё на каком-то игзаметре!

— Да это же самое важное! — взвился Ричи. — В истории уже был однажды случай, когда один «двуногий» сжёг Рим только для того, чтобы, глядя на пожарище, писать стихи в этом самом размере! А ведь этого и хотела Афина!

— Странный певец… — вдруг замер Элефант. — Вот про что она говорила… Уничтожить весь мир ради любви… А я…

— Но при чем тут Рим? — закашлялся Маршал.

— При том! Ты — француз, Элефант — немец, лучиана — из Румынии. А откуда Рон?

— Из Ирландии? — заморгала Лучиана.

— Британец! Глазго! — хором ответили Маршал и Элефант и тут же недоуменно переглянулись.

— То-то и оно, Рон это скрывал! Только промяукался мне насчет своего бывшего судна «Гарибальди», а про него я читал, что оно вышло из порта неподалеку от Рима!

— Зачем же это скрывать? — фыркнул Элефант. — Макаронники — не самая плохая нация…

— Это меня и насторожило, а потом всё сошлось! Отвергнутая, по его мнению, любовь артистки, которую можно вернуть только настоящей песней!

— Песней… — охнул здоровяк-немец.

— А настоящие песни можно писать, лишь когда рушится мир! Или Рим!

— Да, так она и говорила, — добавил Элефант.

— И вспомните, именно в Риме находилась та самая библиотека, в которой ловил мышей и попутно учил латинские стихи наш…

— Рон?!! — Маршал разжал когти, отпуская Ричи. Он словно окаменел, не в силах поверить в услышанное. — Где он, кстати? Только что был тут! НЕРОН! Его полное имя Нерон! Рон — это сокращение!

Словно в подтверждение его слов, сквозь шум пожара и истошные крики «двуногих» вдруг раздалось протяжное пение. Песня была одновременно гордой и строгой, но при этом наполненной какой-то величественной печалью. Коты подскочили к иллюминатору, чтобы взглянуть на поющего, и увидели знакомый силуэт с рваным ухом, чётко различимый на фоне зарева пожара.

Глава самая последняя,

в которой котики прощаются

На «Агиа Елени» снова царила паника. Оглушительный взрыв, прозвучавший в машинном отделении, поставил на уши всех на судне. Капитан, в чьих волосах за этот рейс уже прибавилось седых прядей, прыгая через ступеньки, суетился на верхней палубе, по пути отдавая приказы об эвакуации. Рисковать было нельзя, совершенно ясно, что на судне орудует какой-то маньяк-террорист, пассажиров нужно срочно удалить на безопасное расстояние, а самим попытаться спасти корабль.

Из машинного отделения валил чёрный дым, у входа толпилось с десяток матросов, безуспешно пытавшихся выбить крепко заклиненную металлическую дверь. Капитан в который раз за день подумал, чем же он так прогневил Посейдона, и, миновав расступившихся подчинённых, подошёл к небольшому, уже порядком закопчённому иллюминатору на двери.

Внутри царил первородный хаос огня, пара и дыма. Среди металлического бурелома, словно вывернутая после ужасного перелома кость, торчал сломанный вал. Одна из труб придавила собой дежурного механика, снаружи было плохо видно, удавалось разглядеть только ноги в синих форменных брюках, торчащие из-под завала. На полу разлилось огненное море солярки, весёлые и злые язычки пламени становились всё выше с каждой секундой.

Лицо капитана внезапно стало белее, чем его парадная форма, — среди клубов дыма он отчетливо различил, как пламя уверенно подбирается к топливным бакам. Увидев выражение его лица, матросы мигом прекратили галдёж и переглянулись с тоской во взглядах. Неожиданно среди рокота моторов всем послышалось протяжное кошачье мяуканье, и каждый почему-то сразу подумал, что это — недобрый знак.

В это время на палубе тоже раздавалось мяуканье. Мяукала поджарая ухоженная кошка в корзинке у такой же поджарой и ухоженной пассажирки, неловко спускавшейся по трапу к эвакуационному выходу. Ошеломительной высоты каблуки норовили застрять между ступеней, а пробегавшие мимо пассажиры, совершенно позабыв про приличия, беспардонно толкались чемоданами и раздражённо кричали. Подходы к спасательным шлюпкам были забиты людьми, словно консервные банки безголовыми шпротами. Вдобавок из трюма клубами повалил густой чёрный дым, послышался кашель.

Толпа многоголосо охнула и усилила напор на передние ряды. Матросы-киприоты, суетившиеся возле механизмов спуска на воду, увидев дым, удвоили усилия и принялись ругаться вдвое ожесточённей, но всё оказалось напрасным. Когда брезент был снят, выяснилось, что для использования пригодна только одна шлюпка из четырёх. Три остальные, по киприотской беспечности, видимо, не проходили проверку уже много лет и годились только для придания судну уставного экстерьера. Никто на «Агиа Елени» не верил, что с кораблём может случиться нечто на самом деле плохое, и теперь за это легкомыслие приходилось расплачиваться. Известие пробежало по толпе, как лесной пожар в ветреный день, и палуба мгновенно превратилась в сущий бедлам. Люди кричали, угрожали, умоляли и проклинали на различных языках, метались среди облаков дыма, теряя багаж. Возле единственного исправного плавсредства закипела драка. А на самом верху, на трубе теплохода, возвышаясь над пожарищем и метущейся толпой, печально и протяжно, словно волк на луну, мяучил свою песню кот. Этот вой, вплетаясь в панический гвалт, царивший внизу, добавлял происходящему странную демоническую нотку.

Фотини почти удалось миновать опасную лестницу, когда ей под ноги попался её знакомый писатель с пустой кошачьей переноской, и актриса, неловко споткнувшись, буквально упала ему в объятия. Однако вместо галантных извинений или предложения помощи, подобающих случаю, пассажир немедленно принялся выспрашивать, не видала ли она его пропавшего кота:

— Чёрный такой, толстоватый, с белой манишкой на груди, не помните? Чёрт знает куда он подевался!

Писатель дополнял неважное знание языка оживлённой жестикуляцией, чем вконец перепугал и сбил с толку Фотини:

— Ох, нет! Да не видела я вашего кота! Нужно скорее спасаться с этого ужасного корабля! А шлюпки уже переполнены! Пожалуйста, помогите мне, я страшно боюсь огня, и этот дым, я его совершенно не переношу, и он может быть вреден для моей Афины. Афина, детка, что ты там увидела?

Кошка, к недоумению своей хозяйки, полными обожания глазами зачарованно смотрела куда-то наверх, где на одной из труб виднелся различимый для острого кошачьего глаза силуэт. Фотини хотела спросить у писателя, не его ли это кот орет, сидя на трубе, но в этот момент их накрыло облаком едкого дыма, и она, тяжело закашлявшись, обмякла в его неловких объятиях. Писатель стоял с пустой переноской и бледнеющей, норовящей грохнуться в обморок Фотини на руках. Девушка определенно нуждалась в его помощи. Нежная кожа, теплеющая под тонкой материей летнего платьица, аромат духов, различимый даже сквозь резкий запах, все это побуждало его мужскую натуру к немедленным действиям по спасению, но Ричи… Куда же запропастился этот шалопай?! Конечно, кошачьего чутья у писателя не было, но что-то внутри явно подсказывало — уж если где-то произошло чрезвычайное происшествие, пожары, взрывы или стихийное бедствие, его кот не упустит возможности сунуть туда свой любопытный розовый нос.

Не только писатель искал своего кота в сумятице, царившей на корабле. Над головами пассажиров то тут, то там мелькала лысина Галкина, обрамлённая венчиком седеющих рыжих волос. Старый клоун метался в толпе и, размахивая руками и вращая головой, причитал:

— Рыжик! Ры-ы-ыжик! Ой, простите, гран пардон! Куда же ты запропастился, mon ami? Кис-кис-кис! У меня есть угощение для тебя! Где же оно? Эх, ты…

Галкин остановился, хлопая себя по карманам и досадливо крякая. От припасённой для Рыжика колбасы осталось только жирное пятно в кармане пиджака, но хуже всего было то, что заветная фляжка коньяка тоже выскользнула в суматохе. Внезапно внимание Галкина привлекло что-то на самом верху корабля — какой-то незнакомый кот с рваным ухом выл протяжную песню среди клубов дыма.

А откуда-то снизу гулким барабаном бахали в дверь матросы. Частой дробью колотил в неё кулаками капитан. Все орали по-гречески, так что вопли сливались в один протяжный гул.

— Бам-бам-бара-бам! Вот так номер! Вот так красота! — Галкин шлепнул себя по коленкам, похохатывая от восторга, и вдруг резво забил чечётку в ритм металлическому грохоту. Окружающие пассажиры брызнули в разные стороны от испуга (кто-то взвизгнул: «Псих! Псих!»). — А что, Рыжик, вот оно и клеилось! Чем не выход из творческого кризиса? Рыжик? Ах да… Рыжик… Ры-ы-ыжик! Кис-кис-кис! И кто растащил наш реквизит? Рыжик, мон ами! — И старый клоун отправился дальше на поиски, бормоча и хлопая себя по карманам.

В это время у входа в машинное отделение матросы безуспешно пытались выбить дверь в отсек. Коридор заволокло дымом, работая в поту и саже, команда корабля пыталась высадить упрямую дверь с помощью пожарных ломов и топоров, но всё напрасно. Один из матросов в сердцах швырнул бесполезный топор на пол:

— Так ничего не выйдет! Сэр, снаружи нам её не открыть! Если бы Никос помог нам изнутри и повернул этот чертов рычаг, возможно, из этого вышел бы толк!

Капитан снял фуражку, вытер рукавом пот со лба и покачал головой:

— Боюсь, что даже если механик жив, он нам уже не сможет помочь. Придётся пробиваться самим, и давайте подналяжем! Если мы не откроем эту дверь в ближайшие десять минут, огонь доберется до топливных баков, и тогда вся эта проклятая посудина взлетит на воздух. Если мы ещё хотим спасти себя и корабль, нужно удвоить усилия. Эй, бездельники! Чего расселись, селёдкины дети! Ну-ка, тащите газовый резак!

Он заглянул в закопчённое окошко и прислушался — мяуканье за дверью стихло. Наверное, и вправду почудилось.

В машинном отделении трое морских котиков и Ричи, прижавшись к самому полу, спасались от удушливого дыма. Дым слепил и лишал обоняния, от жара плавились кончики усов и норовил загореться хвост. Дверь была заклинена намертво, единственный иллюминатор, ведущий к свежему воздуху, надёжно закрыт на тугую задвижку. Последняя надежда на спасение — «двуногий», придавленный тяжёлой трубой, но он не подавал никаких признаков жизни. Маршал, сохраняя присутствие духа, обратился к ежесекундно чихающим и кашляющим товарищам по несчастью:

— Морские котики! Бойцы! Видимо, это конец. Вот и за нами пришла белая кошка в чёрном балахоне. Встррретим же свой последний час достойно «маусхантеров»! Вы были хорошими боевыми товарищами, за которых не стыдно умереть. И ты, гррражданский, тоже держался молодцом. Сначала я сомневался в тебе, но теперь я знаю, что у тебя настоящий котективный дар. Ты помог разоблачить предателя и террориста в нашем отряде. Жаль, что из-за нашего недоверия это произошло слишком поздно и Рон-Нерон успел осуществить свой преступный план. Но всё равно спасибо тебе! — И он по-военному отдал честь Ричи.

Великан Элефант подполз поближе и пробасил котективу прямо в ухо:

— Шлейка, сейчас мы отправимся в чертоги предков, где нас ждут мясо, рыбка, реки сливок и бесконечные битвы. Но перед этим знай, ты не такой уж трус, каким показался мне сначала. Ты вполне храбрый кот, для сухопутного, конечно.

Лучиана тоже хотела сказать что-то, но всеобщее внимание привлек странный звук, раздававшийся из вентиляции, будто бы там барахтался огромный спрут. Звук приближался, и вот решетка на вентиляционной трубе с грохотом вылетела на пол, а вслед за ней, подняв облако пыли, на пол грохнулось странное существо. Пришелец явно относился к семейству кошачьих, но сажа и пыль, покрывавшие его до кончика хвоста, скрывали всё остальное. В зубах он держал какой-то странный предмет. Но кто же это? Котики переглянулись, и у всех во взгляде читалось одно и то же: «Неужели это Рон? Неужели он раскаялся и вернулся спасти своих однополчан?» Внезапно пришелец начал сдавленно мяукать:

— Мрр-хмррр! Хфффф-ррр! Тьфу! Дайте это «двуногому», скорее!

На пол полетела красно-белая капсула с каким-то лекарственным препаратом, и машинное отделение, на секунду перекрыв даже зловоние горящего топлива, наполнил запах свежевыпитой валерьянки. Кот отряхнулся, местами очистив от сажи всклокоченную шерсть абрикосового оттенка.

— Рыжик!!? Как ты попал сюда?! — От изумления котики забыли обо всем остальном.

— Через вентиляцию, amigos, как же ещё! Подслушал, как главный «двуногий» сказал, мол, если какой-то там Никос не очнётся, через десять минут потонем все, к псам собачьим. А мой Галкин даже плавать не умеет, пойдёт на дно, как утюг. Ик! Вот я и решил — Рыжик, ты старый башмак, но спасти всех должен, это же твои будущие зрители! Кхе-кхе-кхе! Жарко тут у вас.

Старый кот неважно держался на лапах, но был полон решимости и задора. Ричи с недоверием посмотрел на него, потом на вентиляционную трубу, расположенную под самым потолком:

— Но как ты смог допрыгнуть до трубы? Ни одному коту это не под силу!

— Хе-хе! Волшебная сила искусства! Мы с моим «двуногим» номер готовили — «Котопульта, или Из пушки на Луну». Номер почему-то не пошел, а «котопульта» осталась. Ведро с вантузом на резиновом жгуте. В каюте стояла. Ну, я её на дырку вентиляционную направил, натянул резинку до отказа… Сначала страшно было, признаюсь, я всегда этот номер недолюбливал, уж больно травматичный. Но пара капель эликсира отваги, и трах-бабах! Вуаля! Взлетел, будто воробушек! Ну да ладно попусту мяукать, нужно разгрызть капсулу и высыпать тому «двуногому» в пасть.

— А это поможет? — Лучиана с сомнением посмотрела на машиниста, лежавшего без сознания — выглядел он неважно.

— Это «двуногого» моего лекарство, ему всегда помогало. Я так делал уже, когда он три бутылки портвейна перед детским утренником выпил. И ничего, всю программу отыграли, даже лучше обычного! Он говорил, что эти таблетки мертвого на ноги поднимут. А этот вроде даже дышит еще. Ну, скорее же! Или у вас есть какой-то другой план?

Другого плана ни у кого не было. Маршал бережно подобрал капсулу с пола, в два прыжка оказался на груди у «двуногого» и, бережно раскусив её пополам, высыпал содержимое в приоткрытый рот. Механик мгновенно открыл глаза, несколько раз сглотнул, закашлялся и глухо застонал. Потом, собравшись с силами, в несколько приемов спихнул с себя придавившую его тяжёлую трубу и мешком повалился на пол. Котики смотрели на него с надеждой, не сводя глаз, но «двуногий» лишь слабо ворочался на полу и тихо бормотал что-то по-гречески. Было ясно, что в ближайшее время на роль спасителя он не подходит. Элефант нетерпеливо переступил лапами:

— Ммррррр! Слишком медленно! Так мы ничего не успеем. Нужно срочно рвать когти отсюда, пока всё не разнесло на ошмётки!

— Но как? Куда? — не понял Ричи.

— Рыжик сам показал нам путь! Все что нужно — это допрыгнуть до вентиляционной трубы, а там мы сможем поддерживать друг друга и подтягивать по одному. Если этот старый толстяк смог, то нам это и подавно под силу. Странно, что мы раньше до этого не додумались!

Не теряя ни секунды, котики ринулись к трубе и стали обсуждать план спасения. Элефант предложил выстроить пирамиду, например, «Бременских музыкантов», с Лучианой наверху, когда Ричи обратил внимание, что Маршал не пошёл с ними, а остался рядом с «двуногим». Отбросив трубу, тот открыл проход к большому красному ящику в середине машинного отделения, и теперь командир «маусхантеров», запрыгнув на этот ящик, задумчиво ковырялся в его содержимом. Ричи с удивлением заметил, что красный ящик был доверху наполнен песком.

— Я морской котик, а не трррусливая крыса! — Маршал сделал задними лапами несколько движений, и несколько пригоршней песка полетело на пол. Элефант, Ричи и Лучиана смотрели на него, не понимая, к чему он клонит. — Если вы — трусливые крысы, можете бежать с судна вслед за своими собррратьями! А я — военный кот, и моя задача — защищать «двуногих» и это судно! Если будет надо, я пойду вместе с ним на дно, но я не побегу!

Маршал двигал задними лапами всё энергичней, песок сплошной струей летел на пол, покрывая его сплошным слоем. В тех местах, куда он падал, языки пламени съёживались и гасли. Ричи и Лучиана одновременно поняли, что к чему, и, не сговариваясь, присоединились к кошачьей пожарной команде. Дело пошло быстрее, и скоро от огня была свободна уже треть машинного отделения. «Двуногий», которому тоже порядком досталось песка в лицо, закашлялся, приподнялся на руках и ошалело уставился на котов. Не менее ошалело глядел на своих товарищей Элефант. Он по-прежнему переминался с лапы на лапу возле спасительной трубы и пытался криками вернуть «маусхантерам» здравый рассудок:

— Что вы делаете, сейчас взорвется всё! Маршал! Лучиана! Скорее же! Ахррр!!! Ладно же, пёс вас задери!

Наконец поняв, что с помощью одного только Рыжика, который уже решил прилечь и оглядывал происходящее из своего угла осоловелыми глазами, ему все равно не выбраться, Элефант кинулся на подмогу котикам. От мощных движений лап великана песок разлетался, будто его бросали лопатой, и вскоре большая часть пылающей дизельной лужи была засыпана, ещё небольшое усилие — и спасены.

Тем временем механик, постепенно обретая контроль над своим телом, поднялся с пола. Подволакивая ушибленную ногу, он медленно проковылял через машинное отделение, стараясь списать котов, деловито превращавших отсек в гигантскую песочницу, на отравление угарным газом. Возле внешнего иллюминатора он долго провозился с задвижкой, мешали приступы кашля и слёзы, застилавшие глаза. Но вот упрямая задвижка щёлкнула, и в помещение со свистом хлынул прохладный и свежий морской воздух. Механик высунул голову наружу и с наслаждением сделал несколько глубоких вдохов, не замечая стены пламени, подкормленного щедрой порцией кислорода, которая взметнулась за его спиной почти до потолка.

Огонь разгорелся с новой силой и энергией, словно в него плеснули ведро керосина. Теперь его языки доставали прямо до топливных баков, и до взрыва оставалась, в лучшем случае, пара минут. Котики попробовали снова закидать огонь песком, но куда там, к пламени было уже не подойти на необходимое расстояние, не рискуя превратиться в запеканку с кошатиной. Маршал и Ричи посмотрели друг на друга в отчаянии — ну, теперь точно конец. Рядом истошно орал Элефант, пытаясь допрыгнуть до выхода в вентиляцию, что-то кричали матросы из-за двери, гудел запоздавший газовый резак, и через все это чистой печальной нотой, будто погребальная песнь, звучал отдалённый мяв Нерона. Откуда-то сбоку раздался оглушительный треск и скрежет — видимо, лопалась обшивка баков, часть стены покосилась и начала заваливаться. Маршал успел коротко мяукнуть: «Прощайте, дрррузья!» — и всё накрыл страшный грохот. Ричи закрыл глаза лапами.

Однако ожидаемой волны всепожирающего пламени не последовало. Вместо неё послышалось странно знакомое гиканье, что-то вроде «Еть!» или «Мать!». Котектив приоткрыл один глаз и увидел, как из проломанной стены, сокрушив остатки хлипкой переборки, вылезает его, Ричи, «двуногий» писатель, размахивая тяжеленным пожарным топором. Представляя из себя не самый мелкий экземпляр «двуногого», он просто вышиб плечом сопротивлявшуюся стенную панель и, щурясь через дым, влетел в пылающий моторный отсек. Влекомый инерцией, сделал несколько размашистых шагов и, поскользнувшись на луже мазута, врезался прямо в пожарный ящик с песком. Топор отлетел в дальний угол, попутно чуть не разрубив пополам безучастного Рыжика, а сам ящик тяжело опрокинулся на пол, вывалив своё содержимое прямо в полыхающий пожар. Погребённый под грудой песка огонь теперь лишь слабо пробивался по краям редкими язычками. Сам писатель, в безвозвратно испорченной льняной рубашке, лежал на полу и улыбался ошарашенному котективу:

— О, Ричи, я так и знал, что ты здесь! Вот я тебя и нашел!

Ричи молча подошел к своему «двуногому» и лизнул его в нос шершавым языком.

Послесловие

20.05.2016

«Вестник Кипра»

«Греция и мир — обзор театрального фестиваля»

Здравствуйте, уважаемые читатели! В этом выпуске «Вестника Кипра» страница культуры будет посвящена финалу ставшего уже традиционным Кипрского фестиваля нестандартных театральных коллективов. Наш репортер, Костас Калликанзарос, оказался в самой гуще удивительных событий, ознаменовавших последний день театрального праздника:

«Уже в который раз нагретая ласковым солнцем Кипра сцена античного театра Курион принимала гостей из разных стран мира. За свою более чем двухтысячелетнюю историю этот театр видел великолепнейшие образцы трагического и комического искусства, пьесы Еврипида, Эсхила, Софокла и Аристофана. Теперь же на нашем замечательном фестивале это святилище Мельпомены дало приют артистам, работающим вне привычного театрального формата, различным экспериментальным и новаторским проектам. Поэтому стоит ли удивляться, что выступления, которые были представлены сегодня публике, отличались особой свежестью, смелостью и порой даже дерзостью исполнения. Уважаемому жюри, возглавляемому признанным корифеем театрального мира, знаменитым греческим режиссером Сократисом Теодолосом, были представлены перфомансы, привезённые артистами из множества стран мира, различных тем, стилей и направлений, которые объединяло одно — высочайший уровень исполнения, а также искренняя любовь к греческой театральной традиции. Тем приятнее мне задержаться на поистине невероятном выступлении безусловного победителя фестиваля, очаровательной гречанки Фотини Христофорос (да-да, внучки знаменитого археолога), под названием «Космогония».

Эта прекрасная, невероятно талантливая, несмотря на свой юный возраст, девушка, в компании своей потрясающе артистичной кошки, исполнила танец, который заставил весь зал аплодировать стоя и даже растопил сердца обычно пребывавшего в олимпийском спокойствии многоопытного жюри. На наших глазах будто бы возрождалась древняя магическая мистерия, искусство тех времен, когда человек и животное говорили на одном языке и на одном языке общались с природой и богами. Вся космогония нашей Вселенной, оживлённая огнём пылающего любовью сердца, предстала перед зрителями. В этом танце была и могучая сила древних эпосов, и гибкость оливковой ветви.

Безусловно, талант такой силы мог родиться только в Греции, вскормленный гениальными примерами мудрости, чувственности и гармонии. Прекрасная девушка и великолепная эгейская кошка рождались и умирали, падали, чтобы через мгновение воскреснуть, взлетев, как Феникс из пепла. И все это происходило под самый странный аккомпанемент, который когда-либо звучал в театре, — кошачье пение. Тёмный кот с загадочным взглядом тянул свою странную песню, сидя на колонне в глубине сцены. Сперва это вызвало недоумение зала — ещё бы, на первый взгляд это могло показаться обычным мартовским воем, песней любви и страсти, которую весенней порой исполняет каждый кот. Но потом, когда пение кота стало удивительным образом вплетаться в рисунок танца, стало его частью, тогда этот вой превратился в магическую песнь самой природы, сложился в торжественный гимн бытия, симфонию радости и печали.

Воистину мы стали свидетелями по-настоящему великого искусства, осенённого самим златокудрым покровителем талантов Аполлоном. Танец был выверен с потрясающей филигранностью, эмоциональность содержания сочеталась с бесстрастной точностью исполнения, но при этом если бы вы только могли увидеть, как поющий кот смотрел на танцующую кошку! И как она смотрела в ответ! Если это не любовь, значит, это актёрская игра небывалой силы. Зал рыдал и аплодировал без остановки, наконец, когда установилась тишина, председатель жюри, сам великий Сократис, поднялся со своего места в первом ряду. Теодолос недавно отпраздновал свой сто пятый день рождения, однако, несмотря на это, он вышел на сцену, чтобы лично поздравить артистов. Мало кто удостаивался такой чести. Древний, как сами камни театра, глава жюри расцеловал свою соотечественницу и приласкал четвероногих артистов.

Многим известно, что знаменитый режиссер является страстным кошатником. Сам родом из небольшой средиземноморской деревушки, Сократис с детства лечил и выхаживал больных и раненых котят, а теперь, на закате лет, превратил собственную виллу в кошачий питомник, куда собирает со всего Кипра кошек, нуждающихся в помощи и уходе. Было видно, какое колоссальное впечатление произвело на старого режиссёра выступление госпожи Христофорос и её кошки.

Этот замечательный человек, давший путёвку в жизнь десяткам, если не сотням, молодых авангардных театральных коллективов, после краткой поздравительной речи вручил молодой актрисе главный приз фестиваля — сертификат на открытие собственной театральной площадки, подписанный самим мэром! Госпожа Христофорос не могла скрыть слёз радости, овации продолжались до тех пор, пока она не покинула сцену в компании некоего интеллигентного джентльмена с чёрным котом, который вышел поздравить её и вручить роскошный букет красных роз.

Казалось бы, что на вручении главного приза основные события этого прекрасного театрального вечера на тёплых камнях Куриона, обдуваемых свежим морским ветром, должны были закончиться, но на самом деле всё самое странное и удивительное ещё оставалось впереди. В программе фестиваля оставалось ещё одно выступление, проходящее вне конкурса, и когда зрители, наконец успокоившись, утёрли слёзы, на сцену был приглашен последний участник. Одет он был, на редкость для фестиваля, обычно блещущего новаторскими и современными костюмами, в традиционные греческие одежды — красный плащ-гиматий был наброшен поверх белого хитона, лицо закрывала хохочущая бронзовая комическая маска, но на ногах были надеты котурны трагика. Несмотря на костюм и маску, было заметно, что артист не молод и находится не в лучшей физической форме. С трудом справляясь с котурнами, он вышел на сцену с амфорой в одной руке и тимпаном в другой. Возле ног артиста вился неуклюжий рыжий кот с опалённым хвостом.

По рядам немедленно прокатился рокот возмущения, подобный гневному рокоту морского прилива, — было очевидно, что артист пьян! Да он и сам не скрывал этого, щедрыми глотками пил вино из глиняной амфоры! Все взоры обратились на Сократиса Теодолоса, однако старый режиссёр хранил молчание, будто бы предвидя удивительное и странное представление, развернувшееся вслед за этим. Артист влил в улыбку своей бронзовой маске ещё одну добрую порцию вина, поставил амфору на камни перед носом у жюри и, ударив в тимпан, начал свой танец.

Вернее, танцем это было назвать очень сложно. Скорее это было похоже на брачные пляски животных или на ритуальные содрогания первобытных людей. В этом выступлении не было места рассудку, перед пещерным, туземным ритмом барабана, взывавшим к самым корням человеческого существа, отступали все правила. Нелепые движения этой пляски, исполняемой пьяным стариком на котурнах, нарушали все законы пластики и культуры танца.

Цивилизация отступила на второй план и исчезла, остался только человек, танцующий среди камней, на фоне бескрайнего моря, освещённый лишь солнцем. Больше не было никаких законов, одно лишь экстатическое единение с мирозданием, где всё кружилось в безумном танце: небо и земля, звери и люди, жизнь и смерть, боль и наслаждение. Наконец, когда недоумение зрителей достигло своего предела, артист неожиданно запел на древнегреческом, стараясь придавать своему треснутому дрожащему голосу глубину и мощь:

О, гряди, Дионис благой,

В храм Элеи,

В храм святой,

О, гряди в кругу хариты,

Бешено ярый,

С бычьей ногой,

Добрый бык,

Добрый бык!

Весь древний амфитеатр пришёл в волнение, зрители вскакивали со своих мест, громко переговаривались и призывали жюри остановить возмутительного шута. Послышался топот ног, свист, кто-то закричал: «Хватит! Уберите же его наконец со сцены! Это какая-то вакханалия!» Но мудрый Сократис, спокойный, как древние скалы, взяв микрофон, невозмутимо заявил:

— Да-да, вы совершенно правы, это и есть самые настоящие безумные пляски, посвящённые Вакху. Не бойтесь, лучше возрадуйтесь, потому что нас посетили великие Дионисии. И пожалуйста, позвольте артисту закончить выступление.

Зрители послушно смолкли до тихого ропота и уже с гораздо большим вниманием стали следить за безумной пляской. В какой-то момент весь зал будто бы вошёл в сумасшедший ритм, задаваемый барабаном, на задних рядах даже стали приплясывать в такт, свободно отдавшись этой оргии единения с окружающим миром. Тем временем возмутитель спокойствия, бесчинствующий на сцене, окончательно вошел в раж.

Он подхватил виноградную гроздь со столика жюри и принялся кидать ягоды в зал. Толстый рыжий кот, все выступление катающийся по сцене, весьма талантливо изображая, будто он напился валерьянки, принялся дико орать и кувыркаться, молотя по сцене подпаленным хвостом.

В конце концов неизвестный артист в маске споткнулся о своего кота и рухнул на камни сцены с высоты своих котурнов. Глиняная амфора полетела в сторону и разбилась, обдав возмущённое жюри брызгами красного вина. Тимпан вырвался из рук пьяного сатира, описал в воздухе широкую дугу и на глазах ахнувшего зала приземлился прямо на почтенную голову Теодолоса, увенчав именитого режиссёра подобием древнего шлема.

Наконец, когда смешанный шум ликования и негодования затих, на сцене остался лежать старый артист в маске, его впалая грудь тяжело вздымалась, а на его коленях сидел такой же старый рыжий кот. Повисла потрясающая тишина. В этом безмолвии великий Сократис спокойно встал, убрал с головы тимпан и, подойдя к поверженному артисту, снял с него маску. Под ней оказалось потное и красное от безумного танца лицо старого комика в обрамлении спутанных седых и рыжих волос. Сократис помог встать несчастному и, по кипрскому обычаю, дважды расцеловав артиста, обратился к собравшимся с речью:

— Сограждане! Последние годы в бесконечной погоне за ускользающим будущим мы стали забывать наше прошлое. Похоже, что и великие Дионисии, предтеча и основа нашего театра, тоже оказались нами забыты. Мы разучились веселиться и предаваться божественному безумию, и только лишь этот чужеземец сумел напомнить нам, как мы были свободны и радостны. Я благодарен ему за это. Конечно, главный приз фестиваля уже вручен нашей прекрасной соотечественнице, и менять это решение нет нужды. Мы найдем способ выразить малую толику благодарности за разбуженные воспоминания. Я от лица жюри принимаю решение наградить артиста специальным призом фестиваля — золотым венком!

На сцену внесли золотой венец. Это был воистину щедрый и, надо заметить, весьма дорогостоящий подарок от благодарного режиссёра. Сократис лично водрузил приз на голову вакхическому танцору. Артист, выглядевший совершенно помятым и подавленным, попросил микрофон и произнес несколько слов на русском языке, после чего произошло нечто на самом деле невероятное и неслыханное. Старик сорвал со своей головы золотой венок и могучим движением дискобола швырнул его далеко в находящийся за сценой обрыв.

Все зрители мгновенно обратились в каменные изваяния, а впереди этой скульптурной группы стоял Сократис с открытым ртом и воздетыми руками. Старый клоун, не обращая на них никакого внимания, взял под мышку своего кота и отправился восвояси. Толпа молча провожала взглядом его тщедушную фигуру. Хитон его промок от вина и пота, гиматий замотался вокруг шеи; устало сгорбившись, тощий и жалкий старик покидал сцену. Но с каким почтением во взгляде провожала его благоговейная толпа, поражённая истинным величием духа этого человека, оказавшегося самым настоящим из всех. Среди зрителей нашлись люди, знающие русский язык. Они помогли перевести то, что сказал артист, обращаясь к залу. Его прощальные слова означали: «Вы так ничего и не поняли».

Костас Калликанзарос, из театра Курион,

специально для «Вестника Кипра».

И ещё одно послесловие, последнее

Я су Фотини!

Я не любитель таких драматических поступков. Но ты — актриса и режиссер, значит, оценишь. Ты так сладко спала, и в ногах у тебя дремала твоя кошка, что будить тебя было преступлением. Думаю, когда ты прочитаешь это письмо, я и мой старый соратник Ричи будем уже далеко. Так далеко, что ты нас уже никогда не найдешь.

Спасибо за твое предложение, но я устал жить в чужих домах. В домах, в которых я не забил ни одного гвоздя. Я уверен, твой театр будет лучшим в Греции, а может, и в Европе. Ваша находка — этот самый поющий кот — просто замечательная, и ты правильно забрала его с корабля. Мне кажется, у него с Афиной скоро будут котята. Ты будешь их нянчить, и у вас будут новые прекрасные номера и много новых зрителей.

Но я устал жить там, где я сам не добился ничего. Ты смеялась над этим старым клоуном Галкиным. Над его фразой, что мы так ничего и не поняли.

А он оказался умнее всех нас.

Я не хочу больше писать, я устал. У меня ничего не получается.

И всех на корабле спас мой кот Ричи и этот толстяк Рыжик, глупый смешной кот, который оказался умнее всех.

То, что потушил этот пожар, всего лишь случайность. Я просто помогал другу. А то, что всех там немного распихал и передал тебя на шлюпку, так это ерунда. Так поступил бы любой.

Ты поймёшь.

Время разбрасывать камни.

Забавно, что по-гречески «здравствуй» и «до свидания» звучит одинаково.

Но я всё же все понял.

Я су Фотини.

Бывший писатель.

Content

Морские КОТики. Крысобои не писают в тапки!
Роман Матроскин

Предисловие

Глава первая,  в которой пришло время разбросать собранные камни

Глава вторая,  в которой на сцене появляются первые артисты

Глава третья,  в которой встречаются святая Елена и пушистая Афина

Глава четвёртая,  в которой Ричи знакомится с Посейдоном

Глава пятая,  в которой бога Мома снова изгоняют с Олимпа

Глава шестая,  в которой выясняется один странный факт

Глава седьмая,  где мы знакомимся с настоящими морскими котиками

Глава восьмая,  в которой котектив попадает в лёгкий переплёт

Глава девятая,  в которой смеху противостоит танец

Глава десятая,  в которой Сиринга рождает Вселенную

Глава одиннадцатая,  в которой солдат должен сражаться

Глава двенадцатая,  в которой размышления снова ни к чему не приводят

Глава тринадцатая,  в которой Маршал начинает марш

Глава четырнадцатая,  в которой в очередной раз становится понятно, от кого исходят все несчастья

Глава пятнадцатая,  в которой спектакль начинается

Глава шестнадцатая,  в которой необходим «сын ошибок трудных»

Глава семнадцатая,  в которой слон спешит на помощь сове

Глава восемнадцатая,  в которой размышления становятся выше драки

Глава девятнадцатая,  в которой не кот оказывается в ведре, а ведро на коте

Глава двадцатая,  в которой к котективу приходит помощь

Глава двадцать вторая,  в которой кот поёт соловьём

Глава двадцать третья,  в которой на празднике Посейдона славят Диониса

Глава двадцать четвёртая,  в которой послушать воспоминания пришёл сам Посейдон

Глава двадцать пятая,  в которой мы узнаём про Маршальскую любовь

Глава двадцать шестая,  в которой в первый раз звучит песня

Глава двадцать седьмая,  в которой певец приходит и уходит, прячется и находится

Глава двадцать восьмая,  в которой на Ричи выплёскивается румынская грусть

Глава двадцать девятая,  в которой котики растерялись, а потом собрались

Глава тридцатая,  в которой сверху видно всё

Глава тридцать первая,  в которой дудочка Пана наконец-то заиграла

Глава самая последняя,  в которой котики прощаются

Послесловие

И ещё одно послесловие, последнее